Шпион вышел вон

Владимир Лорченков

© Владимир Лорченков, 2014

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

ВСТУПЛЕНИЕ

Мы видим в кадре типичную картину типичного голландского живописца, если, конечно, он не Ван Дейк, не Рембрандт, и еще не десяток-другой известных фамилий. То есть, мы видим типичную голландскую картину в представлении человека, который не очень хорошо разбирается в голландской живописи. Это пейзаж. На нем изображен канал, с плывущей по нему лодкой, несколько прохожих на набережной, вдалеке – мельницы, и поля. Картинка – и без того размытая благодаря приближению камеры к изображению, вблизи она выглядит распавшейся на множество мазков, – становится еще чуть более размытой. Камера чуть дрожит, потом снова наводится резкость. Мы видим, что картинка «ожила». Она очень похожа на предыдущую, но в ней есть кое-какие отличия. Перед тем, как она станет совершенно отчетливой, по экрану бегут буквы – как в фильмах про разведчиков («Лэнгли, 2 июля, кабинет руководителя операции…» – В. Л.).

«Кишинев, 5 марта 2010 года…»

Буквы исчезают, мы видим только картинку.

Берега узкого канала – на картине он был чистым и широким, – густо поросли камышом.

Над каналом возвышается автомобильный мост. По нему проносятся очень дорогие автомобили, и очень старенькие автобусы. Из-за этой эклектики дорожный поток выглядит так же контрастно, как Млечный путь, в котором на фоне пролитого и скисшего молока изредка поблескивают особенно яркие звезды.

На экране, самых ярких звездах – речь идет об автомобилях, конечно, – наклеены Ордена Победы. Это несмотря на то, что на земле под мостом кое-где лежит снег, и до 9 мая еще довольно далеко. Мы видим на одном из притормозивших автомобилей надпись на заднем стекле. Вместе с автомобилем останавливается весь поток, камера поднимается над ним и мы можем прочитать надпись:

«Мулцумеск батрын пентру Викторие нна!» («Спасибо деду за победу на хер!!!»).

Камера опускается и мы видим причину импровизированной «пробки» : это старик на костылях, в кителе и с планками. Он пытается перебежать дорогу в совершенно неприспособленном для этого месте: здесь нет ни «зебры», ни светофора, ни перекрестка. Жужжание опустившегося стекла иномарки.

Еб твою мать, дед, – кричит деду владелец автомобиля.

Ну куда ты прешь, еб твою мать, – кричит водитель.

Здесь, на хуй, ни зебры, ни светофора… – кричит он.

…ни перекрестка! – кричит он.

Ну ты ваще старый ебанулся! – кричит он.

Еб тебя и твою маму! – кричит он.

Блеск перстня на пальце – перстень большой, круглый, мы успеваем увидеть вензель, это буквы Т и Р, – и блеск золотой цепочки на шее. Блеск золотых зубов. Каждый блеск со своим оттенком, потому что перстень – из белого золота, цепочка – красного, а зубы – традиционного, желтого.

Крик:

Ебаный твой рот, – кричит водитель.

…сидел бы лучше дома, бабку ебал! – кричит он.

Дед, бегло проковыляв до конца дороги – машины уже начинают двигаться, резкий звук моторов, дребезжание проводов из-за приближающегося троллейбуса, – оборачивается, и картинно подняв костыль, – из-за чего становится похож на красноармейца Кантарию, установившего флаг над Рейхстагом, – кричит:

Еби свою мамашу, дешевле будет! – кричит он храбро (мы понимаем, что свои ордена за отвагу человек, что называется, Заслужил – прим. сценариста).

Только в рот ее еби, – кричит он.

Не в пизду, – кричит он.

Чтобы еще одно такое же хуйло не родилось, – кричит он.

Усек, пидар?! – кричит он.

Что бля? – кричит владелец дорогого авто.

Что бля ты сказал?! – кричит он.

Владельцы других автомобилей начинают нетерпеливо сигналить, опускаются стекла, ругань. Обидчик ветерана, – который, без сомнения, Решил Бы Вопрос с каждым из автолюбителей по одиночке, – мерит взглядом дорогу, быстро оценивает ситуацию, и очень важно и неторопливо отъезжает.

Мы провожаем его автомобиль взглядом. Вдалеке он проносится на перекрестке, не притормозив перед «зеброй».

Мы видим, что на светофоре для пешеходов «горел» зеленый свет.

Камера дает общий план города.

На горизонте не видно ничего, кроме многоэтажных жилых зданий, о которых, – если бы они были испанскими грандами, – можно было бы сказать «пообносились».

На одном из зданий висит огромный щит, на котором написано «Демокрация, Патрия шы Памынт» («Демократия, Родина и Земля» на румынском – прим. Авт.). Снова канал.

Он как бы чуть уходит в землю, из-за чего все происходящее на его берегах видно только сверху, с моста.

А так как это мост без пешеходных дорожек, то происходящее внизу видно только нам.

У воды возятся два человека неопределенной и помятой, как бывает у сильно пьющих бомжей, наружности. На мужчинах – одинаковые поношенные шинели, но обуты они по-разному. На одном – резиновые сапоги, на другом – тоже сапоги, но, почему-то, женские. Это высокие ботфорты, в которых молдаванки фотографируются для сайтов знакомств с иностранцами, перед тем, как отправить туда свою анкету. Один сапог – розовый, другой – черный. Они потерты, но, в отличие от Кишинева, – общий план которого мы видели, – еще хранят остатки былого великолепия.

Мы даже видим несколько стразов, которыми украшен каблук.

Судя по тому, что стразы все еще на сапоге, они не были поменяны на алкоголь или проданы, и, стало быть, – понимаем мы, – они фальшивые.

У мужчин – слезящиеся из-за ветра и похмелья глаза. Они внимательно смотрят в воду. Мы видим за спинами мужчин табличку. На ней написано по-румынски «Река Бык, охраняется государством». Снова – лица мужчин. Общий план фигур. Они наклонятся над водой. Снова лица. Мы видим их снизу, как если бы смотрели из реки.

Мужчины говорят:

Еще чуть – чуть и всплывет, – говорит Первый (в резиновых сапогах).

Ну а если нет? говорит Второй (в женских сапогах).

Хули, еще три часа ждать, – говорит он.

Глаза у бомжей двигаются, как у призывников на медосмотре («смотри на палец, вправо, влево… да нет, не головой, а глазами, кретин!» – прим. сценариста.).

Не матерись, – говорит Первый.

По хуй, – говорит Второй.

Не надо, – говорит Первый.

Мы в жопе, да – говорит он.

Но… – говорит он.

Мне кажется, что Бог есть, – говорит он.

И что у нас еще есть Шанс, – говорит он.

Поднимает голову и смотрит вперед. Разворот камеры. Мы видим чуть поодаль, – на пригорке, – церковь. Возврат камеры к реке и бомжам.

Он еще простит нас, – говорит Первый.

Надо не сквернословить, не воровать… – говорит Первый.

Спиртного не пи… ну, пить поменьше, – говорит он.

Верить в Бога, – говорит он.

И все наладится, вот увидишь! – говорит он.

Я бля верю, я что не верю, – говорит Второй.

Оба размашисто крестятся, причем делают это неправильно – троеперстием, но слева направо.

Снова смотрят в воду.

Ну, а если заметит кто? – говорит Второй.

Никому этот Бык сраный на хуй не нужен, – говорит Первый.

Он, блядь, как моя залупа, – говорит он.

Его блядь не чистили и не трогали уже лет двадцать, – говорит он.

Тут даже бобры уже скоро заведутся, – говорит он.

В залупе?! – говорит Второй.

В реке!!! – говорит Первый.

Прямо блядь бобры? – говорит Второй.

А то блядь, – говорит Второй.

Нутрию я, по крайней мере, уже видел, – говорит он.

(Примечание сценариста: по ходу разговора мужчины двигают глазами – вправо, влево, вправо, влево. Но амплитуда – небольшая)

Она блядь плыла с таким на хуй видом, – говорит Первый.

Как будто блядь президент Молдовы, уссаться, – говорит он.

Такая же важная? – говорит Второй.

Такая же ебанутая, – говорит Первый.

Смеются.

А вдруг там ничего нет? – говорит Второй.

Ну, значит ничего и не будет, – говорит Первый.

Какой тогда смысл ждать? – говорит Второй.

Слушай, ты и мертвого заебешь, – говорит Первый.

Бля, хватит мне вспоминать это! – говорит Второй.

Это и было-то все один раз! – говорит Второй.

Первый отворачивается от воды и пристально смотрит на Второго. Тот несколько секунд выдерживает взгляд, потом виновато отводит его в сторону. Снова глядят в воду.

Если ты еще раз трахнешь покойни… – говорит Первый.

Я же не знал, что она мертвая… – хнычет Второй.

Лежала себе и лежала, как будто бомжиха пьяная, – говорит он.

В следующий раз проверяй пульс, – говорит Первый.

Ладно, – говорит Второй,

Закатывает рукав и сует руку в воду. Первый смотрит на него с презрением. Говорит:

Еб твою мать, тупица, – говорит он.

Что ты делаешь? – говорит он.

Проверяю пульс, – говорит Второй.

Поняв, что сплоховал, вынимает руку из воды. Разворот камеры. Мы видим, что перед мужчинами, на мелководье, колышется из-за течения – поэтому они и водили глазами туда-сюда, – труп. Это мужчина, худощавый, в хорошем костюме, у него красивое, продолговатое лицо, в руке он сжимает дипломат.

Если бы не слой воды, покрывающий лицо, он бы выглядел, как высокооплачиваемый банковский работник, который в рекламе пива прилег отдохнуть на траву, чтобы вспомнить Запах Земли и Настоящего Живого Пива.

Глаза мужчины широко раскрыты, они ярко-синие, но уже начинают блекнуть.

Мы слышим голос Первого:

Ну раз уж блядь замочил руки, давай, тяни, – говорит он.

Мы видим руки Второго на воротнике костюма мужчины. Бомж рывком – как медведь лосося в научно-популярных фильмах про Аляску, – вытаскивает утопленника. Тот сгибается, теряет торжественность, стройность… Начинает выглядеть, как и все мертвецы не в гробу, Неприлично. Коряга, за которую утопленник зацепился, рвет его пиджак, мы слышим треск одновременно с картинкой маленького водопада воды, хлынувшего с мертвеца на землю. Видимо, бомжи тоже не лишены склонности к метафорам. Они говорят:

Ниагара, блядь, – говорит Первый.

Тащим быстро, – командует он.

Мужчины тащат покойника в густые камыши под мост. Мы видим там шалаш, рваные одеяла, доски, пенопласт, и некоторое подобие кухни: старые кастрюли, пара кирпичей… («очаг»). Покойника раздевают буквально за минуту. Сначала снимают с него туфли. Потом носки. Пиджак, рубашку, штаны. Тщательно выжимают вещи. Стягивают майку. Под пристальным взглядом Первого смущенный Второй возвращает на место нижнее белье покойного, которое, было, приспустил. Переворачивают тело. Мы видим причину смерти – она выглядит маленьким пулевым отверстием на затылке мужчины, видно, что все произошло неожиданно, и жертва не успела ничего понять. Поэтому выглядит так… умиротворенно.

Бомжи пытаются открыть дипломат: показать напряженные руки, внимательные взгляды, мы слышим цокание, пыхтенье…

Наверное, ни хера там нет, – пыхтит Первый.

Хуй бы ему что оставили, – говорит он.

Зачем тогда закрыт? – говорит Второй.

Если бы ограбили, обязательно раскрыли бы, – говорит Второй.

Наверное, знали, что там пусто, – растерянно говорит Первый.

Зачем тогда грабили? – говорит Второй.

И почему дипломат тогда тяжелый? – говорит Второй.

Вода? – говорит Первый.

Как, он же закрыт! – говорит Второй.

Первый замолкает. Возятся с дипломатом еще, пытаются вскрыть отверткой, консервным ножом, какой-то железкой, ломиком… Бесполезно. Наконец, оба садятся и растерянно глядят друг на друга. Дипломат – закрытый, – лежит на камне между ними. Первый говорит:

Может, взорвем? – говорит он.

Чем? – говорит Второй.

Первый кивает беспомощно. Говорит:

Шифр нам никогда не подобрать… – говорит он.

Банкиры эти ебанные, – говорит он.

Вечно свои бумажки ебанные прячут так, что хуй пойме… – говорит он.

Может, ключ где-то есть? – говорит Второй.

Мы же одежду обшмонали, – говорит Первый.

Ну, в одежде он бы и не стал прятать, – говорит Второй.

Ты хочешь ска… – говорит Первый.

Смотрят друг на друга внимательно. Первый чуть кивает. Бросаются к телу, и разжимают покойнику челюсти. Наклоняются. Мы видим их как будто из горла убитого мужчины. Крупно – лица. Оба выглядят измученными, несмотря на холод (ранняя весна), по обоим течет пот – это одна из стадий похмелья. Мы буквально ощущаем запах перегара.

Отъезд камеры. Бомжи стоят над почти обнаженным мужчиной, смотрят на него Внимательно.

Во рту ничего нет, – говорит Второй.

Остается… – говорит Второй.

Ты хочешь ска… – говорит Первый.

… – молчит Первый, глядя на Второго.

А что делать?! – восклицает Второй.

Первый, вздохнув, присаживается на корточки. Второй спускает с покойника нижнее белье. Восклицает:

Да ты посмотри только!

Первый оборачивается, глядит в камеру.

Его лицо, потом – общий план. Затем – крупный – покойного. Мы видим, что у него одно яичко – абсолютно лысое, как у порно-актера. Но только одно. Другое выглядит обычно, на нем есть волосы… Выглядит это очень Странно.

Блядь, странно, – говорит Первый.

Ничего странного, – говорит Второй.

Может, у него был рак яйца, – говорит он.

Почему не отрезали? – говорит Первый.

Может, он пытался решить вопрос без ампутации, – говорит Второй.

Может, его облучали, – говорит он.

Но почему он тогда не лысый? – говорит Первый.

Я про яйцо, – говорит Второй.

Тогда оно радиоактивное! – говорит Первый.

Напряженно переглядываются. Отбегают. Общий план издалека. Вода, камыш, машины… Камера приближается. Мы видим Первого и Второго, которые держат перед собой – оба в намотанных на руки тряпках – что-то маленькое, блестящее… Рядом с трупом валяется топорик.

Теперь бросай в воду, – говорит Второй.

Первый замахивается и швыряет кусочек плоти в реку. Но яйцо ловит, буквально на лету, бродячая собака. Глотает, даже не пожевав. Виляет хвостом.

Пиздец, – говорит Второй.

Теперь она весь город облучит, на хуй, – говорит он.

Ладно, потом ее замочим… оворит он.

Займусь пока… ключом, – говорит он.

Становится к телу. Дальше мы видим только крупный план его лица. Оно Удовлетворенное. Несколько секунд молчания, сопение Второго.

Блядь! – слышим мы нервный голос Первого.

Ну что ты там КОПАЕШЬСЯ?! – кричит он (из-за шума машин наверху его голос еле слышен – прим. сценариста).

Тебе надо его обыскать, а не рукой в жопу трахнуть! – слышим мы его нервное восклицание.

Я бля стараюсь, как могу, – говорит Второй, не уточняя, что именно он старается сделать, обыскать, или…

Снова сопит, хмурится… Общий план. Очень издалека. Как ни странно, зрелище не очень отвратительное, и в чем-то даже Эллинистическое (хотя почему «в чем-то», это вполне в духе педерастических традиций греков – прим. сценариста). Покойный издалека похож на замерзшего Марсия в стильных «боксерах», кожу которого пытается содрать, – вывернув ее наизнанку, – грязный бородатый Аполлон в женских сапогах. Повозившись немного с жертвой, «Аполлон» идет к реке – правильнее сказать, к ручью, – и тщательно полощет в воде руку.

Торжествующе поднимает ее вверх.

Мы видим блеск ключа.

…камера берет общий план и мы видим, что ключ уже в замке дипломата. Поворот ключа. Дрожащие руки бомжей. Щелчок. Внезапно Второй отталкивает Первого. Валится на него. Тот протестующе говорит:

Ты заебал своими пидарскими замашками, – говорит он.

А вдруг там бомба?! – говорит Второй.

Смотрят друг на друга, потом на дипломат. Быстро отбегают в сторону, падают за бережок ручья, который служит им как бы естественным бруствером. Выглядывают. Сейчас они похожи на двух офицеров разбитой армии Наполеона, которые попали в дыру во времени и вынырнули в еще более худшее для себя время, – разгар Второй Мировой – и, лежа в окопе на Курской дуге, все пытаются понять, когда же появится конница. То есть, они выглядят как два растерянных идиота. Наконец, Первый говорит:

Но мы ведь все равно уже открыли… – говорит он.

Если бы была бомба, то при открытии бы ебнуло… – говорит он.

Ну не знаю… – говорит Второй.

Иди проверь, – говорит он.

А чего я? – говорит Первый.

А в жопе у него кто ковырялся? – говорит Второй.

Да тебе блядь только в кайф! – говорит Первый.

Это мои проблемы, – говорит Первый.

А бомба, получается, твои проблемы, – говорит он.

Первый, помолчав, встает и трусцой – бочком, и на полусогнутых ногах, – приближается к чемодану. Падает, как бейсболист, добежавший до базы, и, зажмурившись, рывком раскрывает чемодан. Ждет пару секунд, потом широко раскрывает глаза. Мы видим, что они меняют цвет с какого-то мутно-серого на ярко-зеленый. Шум дороги. За плечом Первого появляется лицо Второго. Он тоже застывает и его глаза тоже становятся ярко-зелеными.

Камера заезжает за бомжей и показывает раскрытый чемодан их глазами.

Мы видим дипломат, полный пачек с деньгами, это доллары США. На них лежат два пистолета. Между пистолетами – раскрытое удостоверение с фотографией убитого мужчины.

Рядом с ней мы видим надпись.

«Майкл Лунини. Специальный агент ЦРУ». Рядом – еще одна бумажка. Мы видим, что это документ с печатью, и надпись на нем. Надпись увеличивается на весь экран.

Мы видим название фильма.

ЛИЦЕНЗИЯ НА УБИЙСТВО

ХХХ

Большая надпись на удостоверении. Мы видим фотографию мужчины, найденного бомжами мертвым в кишиневской реке Бык. Несмотря на то, что фото было сделано – совершенно определенно – еще когда мужчина был жив, выглядит он на нем мертвым. Как, впрочем, все мы на официальных документах. Еще раз – надпись.

«Майкл Лунини, специальный агент ЦРУ».

Отъезд камеры. Мы видим, что удостоверение держит в руке сам агент ЦРУ, Майкл Лунини. Он жив, и одет в костюм, тот самый, в котором его найдут сутки спустя. Почему именно сутки, мы понимаем, когда видим надпись, возникшую в правом углу экрана. Она бежит, как змейка в электронной игре, и скрывается, но мы успеваем, конечно, ее заметить (потому что сценарист обращает на нее Ваше внимание, – куртуазное прим. сценариста). Она гласит:

«За сутки до…»

Камера показывает нам лицо Лунини. Он выглядит интеллигентным мужчиной лет 40, который мог бы преподавать в университете и воспитывать в свободное от профессорской деятельности время нескольких детей от разных браков. Но так как речь идет о североамериканце, Лунини вполне может оказаться профессиональным маньяком-душителем. Ведь США – страна открытых возможностей!

Общий план агента. Он сдержанно улыбается, держа перед собой раскрытое удостоверение, спокоен и смотрит прямо в камеру. Разворот.

Мы видим человека, который смотрел на Лунини нашими глазами. Это крепкий, смышленого вида мужчина лет 30—35. Он тоже одет в костюм, но ему эта форма одежды явно не идет. Вернее, даже так – ему бы шел костюм, чувствуй мужчина себя в нем более удобно и естественно. Сейчас же он время от времени крутит шеей, как собака, на которую впервые надели поводок, одергивает рукава пиджака, украдкой – как ему кажется, хотя мы, конечно, видим это, – потирает колени, посматривает на туфли. К тому же цвет костюма – цвета металлик – несколько не гармонирует с розовой рубашкой и желтым галстуком в горошек. В результате, общее впечатление, которое остается у нас от просмотра этого мужчины, довольно Странное.

Будь зритель эстетом, он бы решил, что мужчина выглядит как молдаванин, впервые заступивший на государственную должность.

(Будь зритель эстетом-молдаванином, конечно, – необходимая поправка-примечание сценариста).

Это ощущение усиливается, когда мужчина, краснея, говорит:

Майор министерства обороны Республики Молдова Михаил Вылку! – говорит он.

Тянет руку к голове, чтобы отдать честь, но спохватывается, и краснеет. Агент Лунини продолжает смотреть на него с улыбкой и ожиданием. Общий план пары. Мы видим их на фоне кишиневского аэропорта, мимо бегут люди с чемоданами и сумками, где-то кого-то встречают, провожают… Обычная суета аэропорта. Крупная надпись на здании, перед которым стоят Лунини и Вылку.

«Европейский союз – дело будущего и упорного труда всего народа Республики Молдова».

Ниже – подпись:

«Генеральный секретарь ЕС, Жозе Баррозу».

Снова Лунини и Вылку. Лунини явно чего-то ждет. Молдаванин-майор, краснея, говорит:

Вы знаете, – говорит он.

Новые «корки» еще не сделали, – говорит он.

Ксерокс в Министерстве третий день не работа… – говорит он.

Ламинируют только в порядке живой очере… – говорит он.

А визитки нам только… – говорит он.

За свой счет… – говорит он.

Ну, сами понимае… – говорит он.

Крупно – лицо Вылку, который растерян. Отъезд камеры. Мужчины уже идут, Лунини шагает широко, слегка улыбаясь, размахивает дипломатом, как школьник – ранцем в последний день учебы, после занятий. Еще чуть-чуть, и забросит на дерево от полноты чувств. Вылку, по ходу движения от дверей главного здания аэропорта к стоянке, оживает, становится более уверенным. Смеется на вопрос Лунини:

Машины в автопарке Минобороны тоже не заламинировали? – спрашивает по-русски Лунини с тяжеловесной грацией англосакса, знающего русский язык достаточно хорошо, чтобы говорить по-русски, но недостаточно хорошо, чтобы шутить по-русски (в общем, не знающего русский язык, потому что второе дно русского языка и есть он сам, – прим. сценариста).

Шутить изволите, – смеется Вылку

(Прим. сценариста: до этого обмена репликами майор Вылку говорил на ломанном английском языке)

Хорошо говорите по-русски? – говорит Вылку, открывая дверь автомобиля, это старый «джип», подаренный министерству обороны Молдавии коллегами из США.

Ваши подарили, от министерства обороны США министерству обороны Молдовы! – говорит Вылку.

ЦРУ-ушник, покачав головой, усаживается в «джип», на котором его соотечественники ездили еще во Вьетнаме, и кладет дипломат себе на колени. Говорит:

Вы бы еще вертолет с группой спецназа прислали, – говорит он.

Вылку снова смеется. Поймав взгляд Лунини, перестает. Заводит машину, выезжает со стоянки, выглянув в окно, пригибается, делает все движения профессионального шофера, он ожил, двигается естественно… Видно, что здесь он – на своем месте, а костюм, майор – это наносное, лишнее…

Работали шофером? – спрашивает агент Лунини.

Нет, – недоуменно говорит Вылку.

Я же говорил, – говорит он.

Майор Министерства Обороны США, – говорит он.

А по военной специальности сапер, – говорит он.

Вот, думал в Ирак поехать к вашим, – говорит он.

Но не взяли, – говорит он.

Трое детей, таким не положено, – говорит он.

Лунини смотрит на него искоса, но ничего не говорит. Крупно – зеркало заднего вида и все, что на нем висит. Это – чертик из резины, иконка божьей Матери, амулет от сглаза, маленький Мики-Маус, собачка, которая кивает головой от движения автомобиля… Агент Лунини изучает эту связку дикаря на зеркале. Крупно – пальцы, которыми он постукивает по крышке дипломата. Пейзаж за окном – поля и холмы, лес вдали… Снова дипломат и руки Лунини. Тонкие, артистичные пальцы.

Хорошие руки у вас, – говорит Вылку.

Как у скрипача, – говорит он.

Так я и есть скрипач, – говорит Лунини.

Эк вас занесло, – говорит Вылку.

Ничего особенного, – говорит Лунини.

Играл в юности, думал музыкантом стать, – говорит он.

А потом понял, что гениального скрипача из меня не выйдет, – говорит он.

Ну, и подался во флот, а там все равно в оркестр угодил, – смеется он.

Вылку тоже смеется. Снова – руки Лунини.

Ретроспектива.

Отъезд камеры. Мы видим руки Лунини на чьем-то горле. Общий план. Лунини душит часового, который стоит на коленях, и безуспешно пытается ударить своего убийцу штык штык-ножом. Он взмахивает рукой, пытаясь завести ее за спину, каждый раз при этом Лунини делает шаг в сторону, продолжая душить несчастного. Из-за этого они выглядят как очень странная пара, исполняющая очень странный танец. Наконец, часовой обмяк. Лунини тихонько свистит. Из темноты к забору, у которого стоял часовой, выходят несколько человек с автоматами. Один из них показывает Лунини большой палец руки. Агент кивает и уходит в ночь, его спину освещают вспышки разрывов гранат, мы слышим стрельбу, крики. Лунини, не оборачиваясь, поднимает руки и трясет пальцами, как ученик школы, делающий специальную гимнастику.

Крупно – невозмутимое лицо Лунини…

Отъезд камеры. Мы возвращаемся в автомобиль, где едут молдавской майор Вылку и агент ЦРУ. Майор, как и все молдаване, решивший, что собеседник уступает ему в жизненном опыте и статусе, начинает вести себя более… развязно, что ли.

В оркестре, значит, играл? – говорит он.

И сколько ты на судне ходил? – говорит он (уже обращается на «ты» – прим. В. Л.)

Да пару лет всего, – на хорошем русском, но с легким механическим акцентом, отвечает Лунини.

Иногда, конечно, кроссы бегали и строевую сдавали, – говорит он.

А вообще, как это вы говорите… – говорит он.

Лафа! – вспоминает он слово.

Снова смеются. Майор Вылку говорит:

Нет, брат, – говорит он.

У нас тут все жестче было, – говорит он, и рассказывает, хотя его и не спрашивали.

Сначала, значит, военный институт имени Александру чел Бун, – говорит он тоном ветерана ВОВ на встрече с телевизионной группой.

Потом несколько лет службы в приграничном районе, – говорит он.

Пункт Унгены, – говорит он (и название мирного сонного городка на молдо-румынской границе он произносит как «Панджшерское ущелье» или «Битва за Арденнский выступ» – прим. сценариста).

Командировка в Ирак, – говорит он.

Ну, несостоявшаяся, – говорит он.

Все ПО-МУЖСКИ, – говорит он сурово, как умеют говорить только никогда не воевавшие преподаватели военного дела в средних образовательных школах.

Слова Вылку идут под легкий музыкальный фон. Это песня «Ты сейчас в армии». Вылку глядит в камеру, и, улыбаясь, говорит:

Да, моя любимая, – говорит он.

Тянет руку к радиоприемнику и делает громче. В машине орет «Юр ин зе арми нау». Мы еще раз убеждаемся в том, что из Вылку получился бы великолепный водитель маршрутного такси: он обожает ставить в салоне громкую музыку, «тыкает» пассажирам, и нарушает правила (время от времени камера показывает, как он пересекает двойную сплошную, не уступает дорогу, и т. д. – в общем, ведет себя, как типичный молдавский водитель). Последний штрих – Вылку еще и закуривает. При этом у него вид человека, который вернулся с опасной спецоперации.

Так и живем, братан, – говорит он.

Это тебе не на скрипочке пиликать… – говорит он.

Лунини с легкой улыбкой кивает. Крупно – его руки. Отъезд камеры. Мы видим палец Лунини – длинный, тонкий, Прочный, – который упирается в стену. Разворот камеры. Мы видим, что Лунини делает отжимания, опираясь всего лишь на указательные пальцы рук, причем делает отжимания на бетонном покрытии. Пустыня, вертолеты, клуб пыли… ремя от времени мимо Лунини бегает инструктор, который, как и полагается американскому инструктору, кричит про «быть мужиками» и «кому не нравится, может выйти вон». Это, – а еще направленные в его сторону ненавидящие взгляды мужчин, которые отжимаются на плацу, – делает его неуловимо похожим на врача-проктолога.

Лунини, мать твою! – орет инструктор.

Да сэр! – орет инструктор.

Ебанный итальяшка! – кричит инструктор.

Нет, сэр! – кричит Лунини.

Что ты блядь сказал? – кричит инструктор.

Я сказал, сэр, мы не итальянцы, сэр! – кричит Лунини.

А кто же вы, блядь, – кричит инструктор.

Мы португальцы! – кричит Лунини.

Ты не сказал сэр, – кричит инструктор.

Мы португальцы, сэр, – кричит Лунини.

Покажи нам, на что ты способен! – кричит инструктор.

Ты, португалец ебанный, – кричит инструктор.

Вихри пыли над плацем. Снова кружатся вертолеты. Общий план местности, это Афганистан… Лунини вскакивает, – на лице ненависть, – отдает честь, подбегает к инструктору, который поднимает с бетона кусок доски толщиной сантиметров в десять. Без замаха тычет рукой в доску. Крупный план доски. Показано, что палец пробил ее. Молчание. Отъезд камеры. Мы видим, что это уже происходит в другом месте: Лунини в штатском костюме и белоснежной рубашке, стоит перед столом с лампой. За спиной Лунини – несколько военных в форме армии США.

Перед Лунини – бородач в оранжевой робе.

Лунини вынимает палец из толстой дубовой доски. Глядит в глаза бородачу. Говорит на каком-то восточном языке (внизу титры).

Лучше тебе сказать, где братья спрятали оружие, – говорит он.

И время, когда вы налетите на караван, тоже, – говорит он.

Не трать даром мое время, оно дорого стоит, – говорит он.

Последнего предупреждения не будет, – говорит он.

И не делай вид, что ты меня не понимаешь, – говорит он.

Я же тебе на фарси блядь на хуй все объясняю, – говорит он.

Ебаный твой рот, – говорит он.

Ты реально заебал, баран, колись давай, – говорит он.

Бородач смотрит на палец в доске… Поднимает голову, говорит на хорошем английском языке:

Я сотрудник британской разведки МИ-6– говорит он.

Я прошу вызвать представителя моей службы, – говорит он.

Не вздумайте, что у вас получится меня пытать, – говорит он.

Малейший след насилия на теле… – говорит он.

…и неприятностей не обернешься, – говорит он.

Дикари блядь ебанные, – говорит он.

Американцы сраные, – говорит он.

Не всех мы блядь добили, – говорит он.

Во время войны за эту вашу сраную блядь независимость, – говорит он.

Мы, британцы, – говорит он.

Вызывающе улыбается. Мы видим фиолетовые десны сотрудника МИ-6, несомненно, пакистанца или индуса по происхождению…

И еще, я бы попросил чаю, – говорит он.

Только настоящего английского чаю, а не этого вашего… – говорит он.

Говна со льдом, – говорит он.

Чай с молоком, твой мою понять? – говорит он, улыбаясь.

Настоящий вандерфул бритиш чай, – говорит он на стилизованном ломанном фарси.

Традиционный, – говорит он.

Закидывает ногу на ногу. Глаза бородача, отражение в них ламп, свет…

Общий план палатки, мы видим только тени. Несколько фигур хватают сидящую у стола, разворачивают, борьба, тени мечутся… Мы видим высокую тень, это худощавый Лунини, без сомнения, перед ним – тонкая длинная тень, похожая на копье. Мы понимаем, что это указательный палец Лунини. Она пронзает сзади тень бородача в палатке. Страшный вопль… Со стороны это похоже на гигантский театр теней-извращенцев (в общем, отличие от обычного театра всего лишь в слове «тень»… – прим. сценариста). Снова палатка. Лунини протирает руку влажной салфеткой, следы борьбы на песке, опрокинутый стул, тело бородача в углу. Кто-то из военных, на корточках над телом, проверяет пульс.

Говорит, обернувшись:

Мертвый, как Арлингтонское кладбище, – говорит он.

Смеются. Издеваясь, отдают честь, как в почетном карауле. Лунини кивает. Говорит:

Бросьте это говно, – говори он.

…на территорию английской базы, – говорит он.

А не… – говорит кто-то из военных.

Конечно, не заподозрят, – говорит Лунини.

У них каждый второй агент пидор, – говорит Лунини.

Смеются. Крупно – руки агента. Отъезд камеры. Мы видим, что Лунини постукивает пальцами по дипломату, это какая-то мелодия. Майор Вылку спрашивает:

А здесь, собственно, по какому делу..? – говорит он.

Будете с русскими нас делить? – говорит он с обычным самомнением эстонца, который считает, что главная ставка всей европейской гросс-политик последних 50 лет это Эстония.

Я понимаю, – поспешно оправдывает он Лунини, которому придумал занятие.

…Молдова, расположенная на перекрестке геополитических путей, – говорит он.

Это действительно узел переплетения интересов держав всего мира, – говорит он.

Своего рода маленький Западный Берлин, – говорит он.

Бросает машину вправо. Видно, что на заднем сидении с сидения на пол падает брошюра с мордой быка на щите, который держит орел (герб Молдавии – прим. сценариста). Она раскрывается. Крупный план. Мы видим страницу.

…Параграф второй.

Молдова, расположенная на перекрестке геополитических путей – действительно узел переплетения интересов держав всего мира…»

Общий план мужчин. Лунини смеется.

Ну у вас и сомнение, – говорит он.

Чисто эстонцы, – говорит он.

Ну, кому вы тут нужны? – говорит он.

Я в архивах работаю, – говорит он.

Ищем останки военных летчиков США, – говорит он.

…сбитых над территорией Кореи во время Той войны, – говорит он.

Достает из нагрудного кармана газетку, разворачивает. В этот момент он неуловимо похож на кляузника советской эпохи, которому чудом удалось пропихнуть в Прессу свою анонимку, и который пришел в поликлинику (милицию, школу… любое госучреждение) и намеревается потрясти перед носом заведующего печатным выступлением. Крупно – заголовок статьи.

«Как молдаване воевали в Северной Корее против США»

Подзаголовок.

«Советский зенитчик, уроженец Молдовы, Григорий Петрович Дынга, полтора года прослужил в Северной Корее, где сбивал самолеты американской армии…»

Вылку косит глазом на вырезку. Лицо у него становится более серьезным. Кивает. Говорит:

Ликвидировать будете? – говорит он.

Молчание. После паузы Лунини говорит:

Что? – говорит он.

Ну, ликвидировать? – говорит Вылку.

Зачем? – говорит Лунини.

Ну, как же… – говорит Вылку.

Ну я это… – говорит он, уже поняв, что сплоховал.

Нет, нет, – говорит снисходительно Лунини.

Мне для архива, – говорит он.

Узнать, где их батарея стояла, – говорит он.

Мы американских летчиков, пропавших без вести, ищем, – говорит он.

Вот страна! – восхищенно говорит Вылку.

Сто лет прошло! – говорит он.

А они все павших ищут! – говорит он.

Никогда своих не сдают! – говорит он.

Не то, что наши пидорасы! – говорит он.

Кости со Второй Мировой до сих пор везде валяются, – говорит он.

Суки блядь ебанные! – говорит он, не смущаясь двусмысленностью ситуации (все-таки майор Вылку представляет национальную Армию РМ, а не ВС СССР, участвовавшие во Второй Мировой Войне – прим. сценариста).

Лунини улыбается укоризненно, и машет указательным пальцем перед носом Вылку – даже прикасается иногда, можно сказать, постукивает, – и говорит:

Не ругай свою страну, – говорит он.

И не спрашивай, что она сделала для тебя, – говорит он.

А спроси, что ты сделал для нее! – говорит он.

Майор Вылку восхищенно смотрит на Лунини, а потом на его палец. Крупным планом, – другая рука Лунини, которая, почему-то, резко выкручивает руль в руках ничего не подозревающего Вылку. Крупным планом – лобовое стекло и стремительно приближающийся грузовик. Скрежет тормозов. Лобовое стекло – а вслед за ним и весь экран – мгновенно покрывается трещинками, из-за которых уже невозможно ничего увидеть.

Затемнение.

ХХХ

Мы видим просторную спальню.

Гигантская двухспальная кровать, огромное окно, занавески прикрывают его, но не захлопнуты наглухо, так что на стену падает щель света (замечательно, что Вы закончили филологический факультет, но луч это луч, а щель это щель, – примечание сценариста для тех, что хотел поправить «щель света» на «луч света»)… Камера плавно объезжает комнату, как в фильмах Хичкока, во время которых ждешь подвоха от вещей самых обыденных (сотрудник МИ-6 Хичкок знал, в чем состоит ужас обычного – прим. сценариста). Мы видим вещи, разбросанные по полу, большой круглый стол, несколько стульев, расставленных в беспорядке, гигантский плазменный телевизор на стене… Снова кровать. Поначалу она производила впечатление пустой, но сейчас мы видим, что под смятыми одеялами кто-то есть. Впечатление усиливается, когда из-под одеяла высовывается пятка. Она черно-розовая.

Мы видим, как на пятку падает солнечный «зайчик».

Разворот камеры. «Зайчик» запускает мужчина лет 40—45, худощавый афроамериканец, одетый в шелковую пижаму цветов флага США. Мужчина улыбается и держит в руке монетку, которой и запускает «зайчик». Тот мечется по пятке, та подергивается. Томный голос из-под одеяла:

Ну зая! – говорит голос.

Что зая?! – говорит весело мужчина.

Ну зая, ну хватит, – говорит голос.

Зая, что хватит?! – говорит мужчина неестественно игривым голосом мужчины, решившего снять постельные сцены со своей подругой на камеру (обычно это делают «для вечности», которая, как правило, оказывается сайтом «Май экс-герлфренд – факинг битч» – В. Л.)

Зая! – чуть более требовательно говорит голос.

Ну ладно, ладно, – говорит мужчина.

Ну вот и ладно, – говорит голос.

Ах ты моя… – говорит мужчина, бросив монетку на пол.

Сладенькая, – говорит он и подходит к постели, опускается на колени.

Шоколадочка, – говорит он, и берет в рот большой палец ноги, торчащей из-под одеяла.

М-м-м-м, – говорит голос.

Ты поосторожней давай с шоколадочками, – говорит голос.

Да ладно тебе, нигга, – говорит мужчина, высунув язык и облизывая пятку.

Мы же блядь одни, – говорит он.

Да? – игриво говорит голос из-под одеяла.

Угу, – говорит мужчина, бесстыже наяривая языком по пятке (именно несоответствие объекта страсти, с которой мужчина проделывает все эти манипуляции, должно выглядеть страшно сексуальным, – преисполненное отвращения прим. сценариста).

Совсем одни? – говорит голос.

Как Адам и Ева, – говорит мужчина.

А дети? – говорит голос.

Улетели с утра на экскурсию, – говорит мужчина.

Ну тогда, – говорит голос из-под одеяла.

…? – ждет мужчина.

Выеби меня, мой черный жеребец, – говорит голос.

Мужчина бросается на постель, заползает под одеяло, шум, смех, возня… Камера выезжает из кабинета, мы видим окно, потом – зеленую лужайку. Она идеально ухожена, такое впечатление, что газон искусственный, но камера снижается и даем крупный план травы, земли…

Мы видим, как по ярко-зеленым травинкам ползет божья коровка, и понимаем, что это 100-процентный натуральный, экологически чистый газон. В его углу мы видим кусок пластика, прикрепленный к дерну. На пластике написано.

«100-процентный натуральный, экологически чистый газон».

На краю газона мы видим довольно странное зрелище – несколько грядок. Это картошка, капуста, морковка, салат, помидоры и огурцы. Нет, они не плодоносят одновременно, просто каждая грядка помечена табличкой с надписью.

«Капуста», «морковка». «салат», «помидоры», «огурцы».

Трава… Снова божья коровка. Мы слышим голос, напевающий песенку.

Божья коровка, – поет голос.

Улети на небко, – поет голос.

Там твои детки, – поет он.

Ты молочкам им принеси, – поет он.

Хлебушка и масла, – поет он.

А дальше вообще на хуй забыл, – говорит он.

Общий план лужайки. Мы видим мужчину, который пел. Это невысокий молодой парень, лет 20—25, он черноволосый, у него блестящие, навыкате, глаза, и вид тореадора, который вот-вот наберется смелости одолжить у вас «двадцатку» до получки. Вообразите гигантское сомбреро у него за спиной, и вы поймете, что речь идет о латиноамериканце. Парень одет в комбинезон, как у садовника в порнофильмах, и в руках держит грабли, и садовые ножницы.

Карамба, – говорит он, глядя вниз.

Наклоняется, поднимает божью коровку – крупный план, – и разглядывает ее. Потом, воровато оглянувшись, медленно и тщательно обстригает садовыми ножницами – из-за несоответствия размеров инструмента и жертвы это выглядит так, как будто он щелкает ножницами в воздухе, – все ножки божьей коровки. Все шесть штук.

Щелк, – щелкает он первый раз.

Щелк, – щелкает он второй раз.

Щелк, щелк, щелк, – быстро щелкает он третий, четвертый и пятый разы.

Щелк! – победно щелкает он в шестой раз.

Крупно – божья коровка без ножек, заваливается набок, пытаясь двигаться. Садовник становится на колени, и осторожно кладет насекомое на травинку. Улыбается. Шепчет, глядя вниз:

Ну а вот поползай теперь, – шепчет он.

Поползай теперь пизда, а? – шепчет он.

Ну, хули же ты, – шепчет он.

Хули ж ты не ползаешь, а? – шепчет он.

Что это у нас там, а? – шепчет он.

А, бля, мистер Колорадо, – шепчет он.

Мы видим крупный план колорадского жука, который пытается уползти от нависшей тени, как толстый русский гаи-шник – от бригады по борьбе с коррупцией («покажите, что у вас в кармане… взгляните в камеру… вы можете объяснить происхождение этих денег?» – прим. сценариста голосом ведущего программы «Человек и закон»). Мы видим палец, который прижимает жука к траве.

Крупно – ноготь, под ним – земля. Она черная…

Отъезд камеры. Мы видим черную руку мужчины, которая лежит на черной руке женщины. Из-за этого понять, где чья рука представляется совершенно невозможным. Общий план. Мужчина и женщина сидят за столом, держатся за руки. У них вид ошалевших от счастья родителей, чьи дети, наконец-то, выросли, и уехали в лагерь для скаутов на все лето («давай вспомним, как это – трахаться, дорогая» – В. Л.). На столе – завтрак. Две чашки с кофе, тосты, несколько плошек с вареньем, яичница, бекон, овсянка. Англо-саксонский стиль. Если бы мужчина и женщина были белыми, мы бы решили, что это дворецкий с Ямайки и его подружка залезли в спальню Ее Величества и развлекаются в ее отсутствие. Но мужчина и женщина – черные.

Поэтому мы понимаем, что присутствуем в Белом Доме.

Сразу же внизу экрана появляется надпись, набранная тревожно мигающими буквами.

«Белый Дом, Вашингтон, 19 марта 2010 года».

Потом надпись пропадает. Мужчина пьет кофе, женщина берет газету, и читает. Несколько секунд молчания. Женщина улыбается.

Что-то интересное, дорогая? – говорит мужчина.

Интересная история, – говорит женщина.

Поделись, – говорит он.

Шалунишка, тебе даже из глянцевой прессы краткие обзоры нужны, – говорит она.

Ласково смеются, глядя друг другу в глаза. Атмосфера очень интимная, и даже не в сексуальном смысле этого слова. И это при том, что оба они – абсолютно голые (и для своего возраста в приличной форме). Женщина сидит, поджав одну ногу.

Мол, мы с тобой приехали в ресторан, – говорит она.

И пообедали. И кухня была просто супер, – говорит она.

Ну, а потом к нам выходит его владелец, – читает она.

Конечно, это же паблисити! – говорит она.

И оказывается, что владелец ресторана встречался со мной, – говорит она.

Ну, в смысле в молодости, – говорит она.

Я думал, мы все друг другу расска… – с пафосом мужчины, которого Конечно же (и Как Всегда – В. Л.) обманула женщина, говорит он.

Конечно, конечно, дорогой! – произносит она стандартную женскую фразу.

Это же Журнальная история, – говорит она.

Вот поэтому я и завидую Владу, – говорит ворчливо мужчина.

Закрыть бы их всех к ебени матери, – говорит он.

Милый, этот русский Влад, он тиран, – говорит женщина.

Да кто бы блядь спорил, – говорит мужчина.

Ты хочешь быть тираном? – говорит женщина с интонацией школьной учительницы.

Когда речь идет о том, чтобы закрыть «Космополитен», ДА, – говорит мужчина.

Ну ладно, что там дальше? – говорит он.

Значит, мы в ресторане, – говорит она.

Ну и, парень этот, который владелец ресторана, – читает она.

Берет у нас автограф, снимается на память, – говорит она.

Стал бы я сниматься с ебарем своей жены, пусть и бывшим! – говорит негодующе он.

Женщина опускает журнал и смотрит на мужчину Внимательно. Тот краснеет – ну, видимо, – и говорит:

Ну, давай дальше, дорогая, – говорит он.

И уходит, – говорит она.

А потом президент, ну, ты, говорит, – говорит она.

Своей жене, ну, мне, – говорит она.

«Дорогая, если бы ты осталась с этим парнем» – читает она.

«Ты была бы владелицей этого замечательного ресторана», – читает она.

А она, ну, в смысле я, ему отвечает, – говорит она.

«Нет, если бы я осталась с этим парнем», – говорит она.

«Он бы сейчас был президентом США», – говорит она.

Смотрят друг другу в глаза. Тишина. Вдруг раздается щелкание. «Щелк, щелк».

Что еще за дерьмо?! – вздрогнув, говорит мужчина.

Успокойся, дорогой, и не ругайся, – говорит женщина.

Это Родригес, наверное, опять колорадского жука поймал, – говорит она.

Садист ебанный, – говорит он.

Он мексиканец, и ему надо Дать Шанс, – говорит она.

Да я разве против, – говорит он.

Просто он блядь садист ебанный, – говорит он.

Ну так уж и садист… и потом, это же вредители, – говорит она.

Колорадский жук жрет наш картофель, – говорит она.

А нам очень нужно его здесь выращивать? – говорит он.

Милый, мы должны подавать людям пример, – говорит она.

Международные корпорации… ТНК эти, – говорит она.

Мы из-за них совсем забыли вкус нормальной еды, – говорит она.

Дорогая, не преувеличивай, – говорит он.

Уж кто-кто, а мы-то ничего не забыли, – говорит он.

Под словом «мы» я подразумеваю нас, все американское общество, – говорит она.

Наливает мужчине еще кофе, кладет себе на тарелку немного овощей, поливает их оливковым маслом, режет бекон…

Ну хорошо… ну а божьих коровок он почему… Обстригает, – говорит мужчина.

У него было трудное психо-эмоциональное детство, – говорит она.

Родригес наивен, как ребенок, – говорит она.

Не получив нормального образования, и воспитания, – говорит она.

Он изо всех сил пытается сделать нам приятно, – говорит она.

Ему кажется, что таким образом он демонстрирует нам свою Старательность, – говорит она.

И разве он не старается? – говорит она.

Опускает поджатую ногу на пол, а другую, наоборот, поджимает. Мы успеваем мельком увидеть кое-что, что сразу же отсылает нас к знаменитой сцене фильма «Основного инстинкта». Мужчина, тоже увидев Это, застывает.

Э-э-э, – говорит он.

Что? – говорит она.

М-м-м-м-м, – говорит он.

Забыл, – говорит он.

О чем мы вообще? – говорит он.

Я читала тебе историю из журнала, – говорит она.

Ага! – говорит он.

Ладно, – говорит мужчина.

Так значит, – говорит он.

Не ты была бы хозяйкой тошниловки… – говорит он.

…а твой ебарь был бы президентом США, – говорит он.

С добрым утром, мистер президент, – говорит он.

СПАСИБО, – говорит он.

Молчание. Звук щелкающих садовых ножниц.

Мужчина, рванув от стола – мы видим, как женщина морщится, – подбегает к окну, и распахивает занавески. Комната сразу становится ярко-освещенной. Мы видим, как распахивается окно, и мужчину, который, стоя совершенно голый, кричит:

Родригес, еб твою мать, – кричит он.

Можешь ты прекратить мучить этих блядь букашек?! – кричит он.

Si синьор! – слышим мы голос садовника.

Простите синьор! – говорит он.

Черт побери, Родригес! – кричит мужчина.

Что ты все все время блядь извиняешься?! – кричит он.

Я всего лишь хочу чтобы ты прекратил стричь лапы, – кричит он.

…этим блядь несчастным насекомым, – кричит он.

Вот и все, – кричит он.

Да синьор, прости… – говорит садовник.

Родригес, сегодня же выходной! – кричит мужчина.

Почему бы тебе не поехать в город, – спрашивает он.

Начос, пивос, тортильос, – говорит он.

Си сеньор, – говорит Родригес.

Ну вот и славно, – говорит мужчина.

Запахивает шторы. Поворачивается в кабинет. Снова звуки ножниц.

Щелк, – щелкают они.

Щелк…

… – молчит мужчина.

Милый, он же по-английски не говорит, – говорит женщина.

Только «да» и «простите», – говорит она.

Облизывает губы, и снова меняет под собой ноги. Мужчина, глядя в камеру, медленно идет на нас. Мы слышим смешки, шелест газет, слетающих на пол… Тишина. Общий план лужайки перед Белым Домом, садовник, ползающий на грядках раком… Знамя над зданием. Ветерок. Крупно – звездно-полосатый флаг.

Отъезд камеры. Мы видим, что флаг был на новостной заставке по телевизору. Он светится на всю стену.

Мужчина и женщина, лежа на полу, смотрят на экран. Показывают выступление президента России, Владимира Путина. Тот, стоя на трибуне в Государственной Думе, говорит:

В то время, когда наши партнеры по неведомым нам причинам, – говорит он.

Окружают Россию системой противоракетной обороны, направленной, – говорит он.

Вовсе не на перехват даже теоретически невозможных ударов Ирана и Северной Кореи, – говорит он.

А на противодействие российским вооруженным силам, – говорит он.

Даже в такой момент… мы не закрываемся от мира, – говорит он.

А протягиваем ему руку для пожатия, раскрытую руку, – говорит он.

Отвергая обвинения… – говорит он.

Не войны, но мира… – говорит он.

Демонстрируя нашу готовность… – говорит он.

В свете вышесказанного… – говорит он.

Звук тихий, иногда мы слышим слова президента РФ, иногда нет. Он выглядит как всегда – как девушка, которая вот-вот бросится из окна, и очень ждущая, когда же ее, наконец, перехватят. Афроамериканец, лежащий на полу, осторожно берет пульт – стараясь не пошевелить рукой, на которой лежит уснувшая жена, – и делает чуть погромче.

Россия берет на себя обязательство, – говорит Путин.

В течение года урегулировать конфликт, – говорит он.

Между Молдавией и Приднестровьем, – говорит он.

Мы покажем всему миру, – говорит он по-грузински.

Что умеем не только враждовать, – говорит он он по-грузински.

Но и дружить, – говорит он по-грузински.

Мы покажем всему миру, – снова переходит он на русский (бегут английские титры).

Что Россия – большой Миротворец, – говорит он.

Щелк! – говорит он.

Кадры репортажа. Снова выступление Путина. Вопрос журналиста из зала.

…нение господина Обамы? – говорит он, заканчивая вопрос.

Знаете, – говорит Путин.

Я тут недавно читал в одном журнале, – говорит он.

Вашем, американском журнале, – говорит он.

Историю про то, как мой друг Барак с его женой Мишель сходили в ресторан, – говорит он.

Ну и, вроде бы, владельцем был знакомый Мишель, – говорит он.

Старый знакомый, – говорит он.

Блядь, – говорит Обмама.

Поели они, значит, – говорит Путин.

И тут к ним подходит знакомый Мишель, просит фото на память, – говорит он.

Узнали, пообщались, – говорит он.

Едут в кортеже уже Мишель и Барак, и он спрашивает ее, – говорит Путин.

ЕБАНЫЙ В РОТ, – говорит Обама.

Дорогая, а что, вышла бы ты замуж за этого парня, была бы сейчас кто? – говорит Путин.

Да это же ебанные выдумки в бабском журнале! – говорит Обама.

Наверное, владелицей этого клевого ресторана? – говорит Путин.

Нет, дорогой, отвечает ему Мишель, – говорит Путин.

Я была бы сейчас женой президента США, говорит Мишель, – говорит Путин.

По любэ! – говорит он.

Смех в зале, вспышки фотокамер.

Ах ты гребанный гаденыш, – говорит Обама.

Короткая заставка с флагом, перед нами появляется диктор CNN, который на обычном для этого телеканала английском языке для дебилов и союзников США из стран третьего мира («ма-ма-мы-ла-рамы, я-по-нят-но-го-во-рю? ду ю андерстенд ми, ю, мазефакер?» – прим. сценариста) говорит:

Ду ю андерстенд ми мазе фа… – говорит она.

То есть, простите, – говорит, прыснув, она, после чего становится серьезней.

Россия, выступив с заявкой на звание главного миротворца планеты, – говорит ведущая.

Бросает вызов США, чья репутация последних лет в этом плане, – говорит она.

Омрачена конфликтами в Афганистане и Ираке, Сирии и Иране– говорит она.

Ловкий тактический ход Влада Ужасного, – говорит она.

После этого она говорит еще немного всякой чуши, и на экран выводят новости спорта. Мужчина протягивает свободную руку и экран гаснет.

Молдавия… – бормочет мужчина.

Что за хуйн… ормочет мужчина.

Где это бл… – бормочет он.

С лужайки раздается пощелкивание садовых ножниц…

ХХХ

Мы видим планету Земля из космоса.

Она прекрасна, как только может быть прекрасно одиночество. Мы видим океаны, материки… Время от времени, в кадре проплывают красные точки, это спутники… Мы видим звезды, черноту космоса. Все это время мы слышим музыку Моцарта, это «Полет шмеля». У нас создается впечатление, что сама Земля напевает мелодию.

Тра-та-татататат-та-та-та-тра-та-та, – поет планета.

Мы видим краешек Луны…

В общем, это самый обычный вид из космоса, если бы не одно «но».

Мы видим, что Луна начинает приближаться к Земле. Они намного ближе, чем обычно. Со стороны это выглядит так, как будто Земля и ее спутница прервали на время вечное движение, чтобы о чем-то посплетничать.

Картинка начинает слегка дрожать.

Мы видим в углу значок «НАСА, наблюдение со спутника, февраль 2010».

Внезапно мелодия Моцарта прекращается. Мы слышим тишину, а потом скрип небесных тел и гулкое эхо Вселенной. Как всегда в пустоте, нам становится страшно. Мы начинаем понимать, почему Земля издает звуки.

В тишине не страшно, когда напеваешь.

…Наконец, Земля и Луна начинают отдаляться друг от друга. Каждая занимает свою орбиту, и продолжает вращаться, как обычно. Мы слышим, что Земля снова начинает издавать звуки. Но теперь это не Моцарт.

Это Бах.

ХХХ

Мы видим ковер на всю стену. Ковер пестрый, у нас рябит в глазах. Камера, не задерживаясь, скользит по нему, мы видим всю гамму цветов – уже потускневших, но когда-то, без сомнения, очень ярких. Красный, синий, зеленый, золотой… Постепенно у зрителя начинает из-за этого кружиться голова, ведь камера еще и все время крутится. Мы слышим голоса. Смутные, издалека. Это очень напоминает штампованную сцену, в которой умирающий отправляется в свой последний путь, а над ним – словно издали, – разговаривают врачи («и тут я увидел человека в белом, который повел меня в конце тоннеля, бля буду» – прим. В. Л.). Голоса звучат, как будто их обладатели положили на лицо куски ваты. Очень глухо.

…чухался, пидор, – бубнит кто-то.

…ись да, но еще вертолеты ловит, – бубнит еще один голос.

.. ет ему, пидору, за Вьетнам, – бубнит голос.

.. нает, что такой наш, советский блядь вертолет, – бубнит голос.

.. осоле удара… ашей, советской блядь дубиной, – бубнит голос.

Постепенно картинка прекращает кружиться, калейдоскоп рассыпается, мы оказываемся в большой комнате, на полу. Глядим на происходящее глазами человека, который «ловил вертолеты», по мнению обсуждавших его людей. Итак, мы видим под нами серый, заплеванный ковер. Напротив нас старая, чешская стенка, с хрустальным – пыльным, показать слой пыли, и след от пальца, – сервизом, несколькими вымпелами. Мы видим надпись на одном из них.

«Победителю социалистических соревнований города Ижевска среди рабочих-металлургов режимного предприятия номер 16158-а в дисциплине „Эстафета 60 метров с метанием гранаты“ на соревнованиях в честь… 50-й годовщины Революции, 1967 год»

Под надписью на вымпеле – портрет Ленина.

Вождь дико щурится, выглядит совершенно ошалевшим от текста. Ленин словно не может прийти в себя от этой фразы, хотя висит на тряпице с момента вручения, и, казалось бы, уже мог бы и привыкнуть.

Камера берет общий план стенки. Кроме сервиза и вымпелов мы видим книги, расставленные по цветовой гамме обложек. Вырезки старых газет. Фарфоровые статуэтки немецких фрейлин в пышных юбках – девушки оголяют ноги, но в пределах Разумного. Графинчик с темной жидкостью, пачка папирос «Казбек». Общий план комнаты. На стене рядом со стенкой – ковер, который в начале сцены распадался на множество цветов.

Это рукотканный образ Генералиссимуса Иосифа Виссарионовича Сталина.

Внизу ковра – тоже вышита от руки – надпись.

«Рукотканный образ Генералиссимуса Иосифа Виссарионовича Сталина».

Сталин изображен в парадной форме, при всех орденах и медалях. В руках он держит, почему-то, икону. Над головой Сталина – правильнее сказать, над фуражкой, – нимб. Еще выше – самолеты со звездами (шести– и пятиконечными, красными, и бело-синими, причем шестиконечные – красные, а пятиконечные – бело-синие, вот такая эклектика – В. Л.). Над самолетами надпись:

«Восстань и Покарай Врага Рода Человеческого, Генералиссимус!!!»

Рядом с портретом стоят двое человек, очевидно, разговаривавших сейчас. Это очень старая женщина лет 85—90, довольно полная. Она стоит, опираясь на трость. Рядом – мужчина лет 55—60, в спортивных тренировочных штанах, модель которых так нравилась Хоннекеру и Брежневу, чей педерастический поцелуй запечатлел на остатках Берлинской стены педерастический художник Врубель. На нем (мужчине, не Врубеле) спортивная кофта – синяя, с двумя белыми полосками на рукавах, чуть расстегнутая на груди, – и тельняшка под ней. На голове мужчины – берет, почему-то, краповый.

Парочка выглядит, как двое статистов митинга «Анпилова» или солисты ансамбля «Голубые береты». Проще говоря, как парочка сумасшедших аферистов.

Мужчина поправляет берет. У него плохие зубы, что мы можем увидеть, когда он улыбается и говорит вниз, в камеру:

Очнулся, пидор? – говорит он.

Григорий, прекрати, – говорит старуха голосом удивительно бодрым, как у комиссарши в советских фильмах, («последний патрон басмачу, а сейчас кто хочет комиссарского тела»).

Классовый враг есть классовый враг, – говорит она.

Но мы, большевики, никогда не унижали врага! – говорит она.

Мама, я вас умоляю! – раздраженно говорит мужчина с неуловимой, но такой Знакомой интонацией Жванецкого (антагонизм звезд и цветов, которыми они раскрашены, становится чуть более понятен, к тому же, среди одесских юмористов, только которых автор, Конечно же, и имеет в виду, и правда очень много сталинистов – В. Л.).

А карикатура Вождя на гниду Бухарина?! – восклицает он.

Крупным планом – листочек с карикатурой Сталина на Бухарина, – это копия, но выполненная качественно, Бухарин подвешен за яйца и смешно болтает языком.

А острые высказывания товарища Вышинского в адрес антинародных блядей и сволочей на Процессах?! – говорит мужчина.

А слова Ильича про пидаров, гной и говно?! – говорит он.

Мы, большевики, никогда не стеснялись говорить Правду, – говорит он.

Гм… – говорит старуха.

Ты прав, Анатолий, – говорит старуха.

Мама, я же вам сто раз говорил, что вы назвали меня Григорий, – говорит мужчина раздраженно.

Все ваш старческий маразм, – говорит он.

Ты прав, Григорий, – говорит старуха решительно.

Перекладывает палку в другую руку, опирается на мужчину. Достает из зоны декольте пачку папирос, закуривает. Дует на спичку, бросает ее прямо на пол. Замедленный кадр. Камера медленно опускается с обгоревшей спичкой прямо на пол. Мы видим крупно ковер, очень грязный… окурки, спички, крошки.. пыль… мы видим – буквально как под микроскопом, как дерутся из-за кусочка пыли мелкие клещи… сейчас они выглядят, словно обитатели удивительного мира Чужих… вдали темнеет громада таракана…

Общий план комнаты.

Мы видим, что под ногами у парочки лежит американец, Майкл Лунини.

У него связаны руки, он лежит, уткнувшись лицом в пол, и старается держать голову прямо, чтобы видеть происходящее. Но время от времени силы оставляют его и тогда он снова утыкается лицом в ковер (тогда мы видим микросъемки организмов, живущих в ковре).

Лунини абсолютно голый, на нем нет даже носков. Рядом с ним лежит чемодан, тот самый дипломат. Снова – странная парочка. Старуха задумчиво затягивается и выпускает дым прямо в камеру.

Ну что, Вылку-Хуилку, ебаный твой рот? – говорит мужчина.

Лунини-хуини, – говорит он.

Будешь колоться, блядина? – говорит он.

Учти, хоть война и холодная, – говорит он.

А пленных мы ни хуя не берем, – говорит он.

Код замка дипломата, – говорит он.

Может, я тебя за это убью быстро, – говорит он.

Лунини слабо стонет. Говорит:

Наши державы не находятся в состоянии войны, – говорит он.

Я требую вызвать сюда американского консула, – говорит он.

Старуха улыбается. Слегка кивает. Мужчина в берете, без подготовки и предупреждения, подскакивает к Лунини, и с силой тянет что-то внизу. Американец дико кричит.

Не все, не все сразу, – говорит старуха.

По волоску! – говорит она.

По одному волоску! – говорит она.

А-а-а-а-а-а – кричит Лунини.

Старуха опускается на одно колено. Это дается ей с трудом, но она играет Павку Корчагина – Превозмогает Боль, ощущая себя при этом Настоящим Человеком.

Трудно мне опускаться на колено, – говорит она.

Но ведь и Маресьеву трудно было ползти, – говорит она.

Без ног, – говорит она.

Послушайте, Лунини, – говорит она.

Зря вы упрямитесь, – говорит она.

Мы все равно раскроем этот ваш кофр, – говорит она.

Не с вами, так сами, – говорит она.

И не думайте, что вы не скажете нам код, – говорит она.

Вообще, не думайте о себе слишком много, – говорит она.

Вы думали, вы шпион, – говорит она.

А вы лох, – говорит она.

Удостоверение свое в плаще забыли, – говорит она.

Детский прокол, – говорит она.

Но вернемся к главному, – говорит она.

Геннадий сейчас выщиплет вам яйца, – говорит она.

По одному волоску, – говорит она.

Правое и левое, – говорит она.

Он начнет с левого, – говорит она.

Левые уклонисты всегда действовали во вред партии, – говорит она.

Но и правых уклонистов Партия не забывала! – говорит она.

Так вот, яйца, – говорит она.

Поверьте, когда ваше левое яйцо будет ощипано, – говорит она.

Вы сами будете просить нас убить вас, – говорит она.

Ну так что, Лунини? – говорит она.

Номер кода… или скажите, где ключ, – говорит она.

… – молчит Лунини.

Что же, – говорит старуха.

Приступай, Анатолий, – говорит старуха.

Анатолий придавливает поясницу Лунини коленом, и с выражением лица настоящего советского десантника («а я умею прыгать через лужи» – В. Л.), кричит:

За Родину, – кричит он.

За Сталина! – кричит он.

Резко выдергивает что-то снизу. Лунини заходится криком. Камера заглядывает ему в рот, затемнение…

Ретроспектива.

Лунини стоит с дипломатом перед дверью, звонит. Мы слышим звонок. Он стилизован под музыку из мультипликационного фильма про Чебурашку.

Пусть бегут неуклюже… – звенит звонок дружным хором выпивших на День Советского Офицера жителей какого-нибудь гарнизона.

Пешеходы по лужам… – звенит он.

И вода по асфальту… рекой… – звенит он.

Лунини тепло улыбается, стучит в дверь. Глазок темнеет. Слышен голос старухи.

Кто там? – говорит она.

Добрый день, это майор Вылку, – говорит Лунини.

Я звонил вам… вчера… по поводу статьи, – говорит он.

Ваш муж воевал в Северной Корее, – говорит он.

Мы ищем ветеранов редких войн, чтобы вручить им памятные знаки… – говорит он.

Даже посмертно, – говорит он.

Предъявите ваши документы, – говорит старуха из-за двери.

Увы, – говорит смущенно Лунини.

Машинка для ламинирования в Минобороны давно не работает, – говорит он.

Так что удостоверений нам еще не сделали, – говорит он.

А на визитки денег не дают, – говорит он.

Глазок светлеет. Дверь открывается, чуть-чуть. Лунини протискивается в квартиру. В прихожей его встречают старуха и Анатолий, который еще не надел своего берета. Лунини, разувшись, проходит из темной прихожей в комнату. Мы видим общий план, стенку, грязный ковер на полу, ковер со Сталиным на стене.

Садитесь, – говорит старуха.

Евгений, принеси нам чаю, – говорит она.

Мама, Анатолий, – говорит Анатолий

Мама стала забывать, – говорит Анатолий.

Знаете, только имя, – говорит она.

А в остальном память, как у молодой, – говорит Анатолий.

Уходит, возвращается с подносом с тремя чашками чая. Лунини сидит в кресле-качалке, старом, неудобном, колени буквально под подбородком.

У вас ведь… улица Димо 8 дробь 2, квартира 34, – говорит он.

Да-да, – говорит Анатолий, совершенно пока еще не похожий на советского десантника (но оказалось, что, как и во всех советских людях, в нем таились Бездны, а не хотите верить, вспомните только, что случилось с певцом Б. Моисеевым, который в СССР был простым советским портным, а сейчас?… – В. Л.).

Совершенно верно, – говорит он.

Вы пейте, чаек травяной, вкусный, – говорит он.

На нашу пенсию на нагуляешься, – говорит старуха с произношением советской киноактрисы 40-хх («не нагуляешса, дожь» и т. п.).

Значит, вы по поводу моего покойного Александра? – говорит она.

Так точно! – говорит Лунини.

Достает вырезку со статьей. Говорит:

Мы бы хотели уточнить, все ли факты соответствуют действительности, – говорит он.

Министерство обороны Молдовы хотело бы издать сборник «Солдаты неизвестных войн», – говорит он.

Корея, Вьетнам, Ангола, – говорит он.

Вот, и отправили архивных червей вроде меня… в поля, – говорит он.

Первый источник информации, как водится, газеты, – говорит он с улыбкой.

Старуха кокетливо смеется. На вырезке – фото советского военного. Он выглядит очень… Нездешним. В принципе, старуха и Анатолий имеют к нему и его утонувшей цивилизации такое же отношение, что и продавец бубликов в Стамбуле – к последнему императору Византии, Константину Одиннадцатому.

То есть, никакого.

Лунини говорит:

Просмотрите пожалуйста, статью и отметьте ошибки, если есть, – говорит он.

А я… не могли бы вы показать мне, где я могу… – говорит он.

Вымыть руки, – говорит он.

Анатолий показывает в сторону коридора, сам склоняется над газетной вырезкой с матерью. Внимательно смотрят, шевелят губами. Они напоминают бойцов СА на политзанятии. Мы видим их проплешины, старческий палец с корявым ногтем на одной из строк… Лунини, положив дипломат на диван, идет в сторону туалет, заходит, закрывает двери, оглядывается.

Старая плитка, наклейка в виде фигурки Микки-Мауса, пожелтевший унитаз…

Лунини закрывает дверь изнутри, выражение его лица меняется. Оно становится из рассеянно-благодушного намного более Собранным. Он выглядит, как актер, которому надо изобразить бандита перед разбойным нападением. Нахмурился, сосредоточился… Лунини открывает воду в раковине – туалет, конечно же, совмещенный, – и прислоняет ухо к двери. Слышно бормотание Анатолия и матери-старухи, которые обсуждают статью.

…ворю тебе, что в том году папа выиграл не пятиборье, а скотоло… – говорит старуха.

Мама, да что вы такое говорите, ведь в том году он был зачислен на кур… оворит Анатолий.

…талинский сокол! – говорит старуха.

…ли бы и в рот! – соглашается сын.

Лунини, успокоенный, проверяет защелку еще раз, делает напор воды сильнее, и встает на унитаз. Быстро отвинчивает решетку вентиляционного люка… Достает из кармана что-то, очень напоминающее пульт управления от игрушечного самолета. Из другого кармана достает игрушечный самолет. Нажимает что-то на пульте. Маленький самолет взлетает, Лунини выводит его на уровень люка, и самолет влетает в вентиляционную трубу.

Темная шахта…

…постепенно картинка светлеет. Мы видим, что Лунини грызет ковер. Профиль старухи, чернеющий на фоне окна. Пыхтение Анатолия сзади.

Ну, что он там? – говорит старуха.

Как там его… тестикула? – говорит она.

Не яйцо, а голова члена союза писателей МССР! – смеется Анатолий.

Половину волосатая, а половина лысая, – говорит Анатолий.

Это хорошо, – меланхолично говорит старуха.

Будете колоться, Лунини? – говорит она.

Вы, психи, – хрипит Лунини.

Снова кричит, грызет ковер. Анатолий продолжает вырывать из Лунини волосы. Старуха, не глядя на них, говорит:

Думаешь, пидарок американский, весь мир обманули… – говорит она.

…так и нас обманешь? – говорит она.

Мне Саша покойный… как Союз развалили, – говорит она.

Сразу сказал, – говорит она.

Международный капитал и ебанные американские империалисты, – цитирует она по памяти.

Ни за что не простят советским людям, ставившим препоны на их блядском пути, – говорит она.

И будут мстить настоящим коммунистам… – говорит она.

Не сейчас, так через десять лет, – говорит она.

Не через десять, так через двадцать! – говорит она.

Что… что… бля.. что за хуйн… А-А-А-АА – срывается на крик Лунини.

Думаешь, мы не понимаем, что ты, уебок, убить нас приехал? – говорит Анатолий.

Я… не… по… – хрипит Лунини.

Да на хуй вы кому ну… А-А-А-А-А, – кричит он.

Вы нас всех…. по одному, как Сирию, как Ливию, как Ирак! – говорит Анатолий.

Но мы, последние советские люди… – говорит он.

И умрем, сражаясь, – говорит он.

Код дипломата, гнида! – говорит он.

Лунини плачет.

Ключ… – плачет он.

Где ключ? – спрашивает старуха с интонацией Фаины Раневской, играющей графиню (что уже само по себе комедия – В. Л.).

В ботинке, – плачет Лунини.

Анатолий – вернее его ноги, – пропадает из кадра. Возвращается. В руке – ключ. Подходит к дипломату… Лунини, собравшись, совершает бросок всем телом, и, вцепившись в руку Анатолия зубами, крутит головой. Анатолий, ругаясь, пинает американца несколько раз, после чего вырывает руку из его зубов. Показана пустая ладонь.

Еб твою мать, – говорит недоуменно Анатолий.

Лунини с усилием делает глотательное движение. Улыбается. Это улыбка парня, который совершил Последний Бросок, причем – в отличие от 99 Последних Бросков из ста, – совершил его не зря.

Еб твою мать, Анатолий, – говорит старуха.

Ну что, мама?! – говорит Анатолий, пиная Лунини.

Ни хуя сделать не можешь. – говорит старуха.

Анатолий выбегает на кухню, возвращается с большим консервным ножом.

Сейчас достанем.. ключик… – говорит он.

А следы на теле? – говорит буднично старуха и камера ловит панический взгляд Лунини, который Понял.

Нет, пусть уж вернет нам его… естественным путем, – говорит старуха.

Ведь и Ленин приветствовал эволюционное развитие революционной обстановки, – говорит она.

Встает и из-за ее грузной фигуры, закрывшей окно, в комнате темнеет… Потом мрак рассеивается. Мы видим Анатолия, который, разжав челюсти Лунини, силком вливает тому в рот пакет кефира… Затем – что-то, похожее на прокисший компот.

Это гриб чага, – говорит старуха.

Между прочим, рекомендует газета ЗОЖ, – говорит она.

Ну, Здоровый Образ Жизни, – расшифровывает она.

Лунини рвет на ковер, Анатолий тычет его лицом в блевотину, ругается. Снова заставляет пить настой гриба чага.

Ничего, – говорит он.

Ты у меня блядь просрешься, – говорит он.

Фонтаном на хуй, – говорит он.

Как мировые нефтяные месторождения, – говорит он.

Лунини дико косит взглядом. Закрывает глаза. Затемнение…

…отъезд камеры. Мы видим, что темное пятно – это шахта, из которой вылетает модель самолета. Она сделана очень точно, выглядит как самый настоящий беспилотник, только очень уменьшенный в размерах. Камера совершает разворот, и мы видим комнату, в которую залетела модель самолета. Это просторное помещение, очень светлое, на полу – медвежья шкура (причем это шкура белого медведя – В. Л.), рядом – огромная кровать, на которой возятся трое. Это две девушки и один мужчина лет 50, краснолицый, с животом, широкоскулый. Он абсолютно голый ниже пояса, но, почему-то, в кителе со знаками отличия и погонами ФСБ. На голове – фуражка.

Мужчина стоит за одной из девушек и активно ее содомирует.

Ну что, девчата, – говорит мужчина.

Вдарим нашу… фултонскую, – говорит он.

Вторая девушка становится за парой и старательно облизывает место той самой встречи, что изменить нельзя (ну, а вы думаете, что имела в виду советский режиссер Лианозова – В. Л.). Девушка, которую содомируют, начинает декламировать:

Соединенные Штаты находятся на вершине мировой силы, – говорит она.

Ага, кое с чем сзади! – ржет мужчина.

Это торжественный момент американской демократии… – говорит девушка.

От щас я поглубже и будет тебе момент, – говорит мужчина.

…но и крайне ответственное положение, – говорит девушка.

Уж ответственней некуда, – говорит мужчина.

…мы не можем закрыть глаза на то, то свободы, которые имеют граждане в США… не существуют в значительном числе стран, – говорит она, покряхтывая.

…некоторые из которых очень экх-ххх сильны – говорит она.

Экх-экх, – тоже кряхтит мужчина, его лицо, и без того красное, багровеет.

…единственным инструментом, способным в данный исторический момент предотвратить войну и оказать сопротивление тирании является «братская ассоциация англоговорящих народов, – говорит девушка.

Йе, мазафака! – восторженно ревет мужчина.

…это не просто укрепление дружбы и сотрудничества, но и соединение военных сил, арсеналов… одвывает девушка.

Аналов! – радостно говорит мужчина, настолько радостно, что мы понимаем, что эта ослепительная шутка пришла ему в голову только что.

Тень упала на сцену, еще недавно освещенную победой, – говорит девушка.

Я очень уважаю и восхищаюсь доблестными русскими людьми! – говорит девушка, повизгивая в промежутке между словами.

Еще бы с русским хуем-то в жопе! – говорит мужчина.

Мы понимаем, что России нужно обезопасить свои западные границы, – говорит она.

С хером-то в сраке все понимают, – кряхтит мужчина.

Мы приглашаем Россию с полным правом занять место… – говорит девушка.

Да я блядь уже здесь!!! – кричит мужчина, с него слетает фуражка, амплитуда движений все размашистей.

…среди ведущих наций мира, – говорит девушка.

…мы приветствуем или приветствовали бы постоянные, частые, растущие контакты между русскими людьми и нашими… – говорит девушка.

Сраками! – говорит мужчина.

…От Штеттина на Балтике до Триереста на Адриатике… – кряхтит девушка.

Триеста, – кряхтит, поправляя, мужчина.

…до Триеста на Адриатике… – поправляется девушка.

…через весь континент был опущен железный занавес, – кряхтит она.

А в жопе его у вас нету! – радостно гогочет мужчина.

Опасность коммунизма растет везде, за исключением Британского содружества и Соединенных Штатов, – говорит девушка.

…в большом числе стран… созданы русские «пятые колонны», – кряхтит девушка.

Колонну тебе в сраку! – гогочет мужчина.

Отъезд камеры. Мы видим всю эту картинку на огромном экране на всю стену в помещении, которые показывают в фильмах про специальные операции армии США. Много графиков, стенографистки, люди у компьютеров, суровые офицеры… надпись, бегущая через экран.

«Лэнгли, центр руководства специальными операциями особого значения».

В нескольких метрах от стены – ряд стульев. На них сидят представители высшей администрации США. Обама, Хиллари Клинтон, еще несколько деятелей.

Что еще за извращенец, – говорит Клинтон, не отводя глаз от экрана.

Выведите данные на экран, – говорит Обама.

Светящиеся буквы под совокупляющимся мужчиной.

«Генерал-полковник ФСБ, руководитель Особого отдела по борьбе с терроризмом, товарищ Альбац».

Второй человек в ФСБ… – говорит Обама.

И в этой гребанной дыре… в Молдавии.. – говорит он.

Похоже, ситуация впрямь серьезная, – говорит он.

На экране генерал с нечеловеческим хохотом начинает содомировать вторую девушку, которая тоже зачитывает ему отрывки речи, но уже не из не Черчилля, как первая, а из Мартина Лютера Кинга.

У меня есть мечт-т-т-т-тттттТЫ блядь осторожней, порвешь блядь на хуй…! – кричит девушка.

Генерал Альбац смеется.

Крупно – зрители в Лэнгли. На лицах у всех, кроме Клинтон, выражение крайнего отвращения. Госсекретарь поднесла руку ко рту, ее глаза очень расширены, она глядит на экран не без интереса.

Мы слышим шепот за камерой:

Сними… сними их… – шепчет кто-то.

А потом напишем, – шепчет кто-то.

…что они следят за тем, как убили бен Ладена, – шепчет голос.

Вспышка фотокамеры. Мы видим знаменитый снимок, известный всему миру, как «Администрация Белого Дома следит в прямом эфире за штурмом убежища Бен Ладена». Мы видим экран снова. Мужчина в кителе ускоряется, – глаза Клинтон все шире, – и кончает с ревом. Падает на девушку, – вторая валится рядом с ними – и начинает петь, вернее, кричать.

Летим над морем как-то раз, летит от шефа нам приказ, – кричит он.

Летите детки на Восток, бомбите русский городок, – поет он.

Первый снаряд попал в капот, раком встал старший пилот, – кричит он.

Второй снаряд попал в кабину, Джону яйца отрубило! – кричит он.

Девушки смеются…

Потрескивания. Тихий голос Лунини.

Центр, Центр, – говорит он.

Обама и Клинтон переглядываются. Женщина кивает. Обама говорит:

Ц-234, – говорит он.

Ц-234, Вас понял, – говорит Лунини.

И еще 765-Д, – говорит резко Клинтон.

Все смотрят на нее, но вид у Госсекретаря – непреклонный.

И еще 765-Д, – говорит Обама, чуть помедлив.

Крупно – картинка на экране в центре спецоперации, которая становится просто картинкой (то есть, мы возвращаемся в помещение, где резвился с дамами мужчина в кителе). Маленький самолет, взмыв под потолок, выпускает несколько тонких игл, они торчат, как ракеты. Крупно – напряженное лицо Лунини, капли пота, руки на пульте. Стук в дверь. Голос старухи.

Голубчик, все в порядке? – говорит она.

Али колбасу решил подавить? – спрашивает она игриво, хихикает.

Да-да, – сдавленным голосом отвечает Лунини.

Две минутки, – говорит он.

Камера в помещении мужчины с девушками взмывает вверх, а потом стремительно падает вниз, на кровать. Мы видим широко раскрытые глаза мужчины в кителе, на его лице – выражение животного ужаса. Он таращится в камеру, хрипит, изо рта течет кровь. Общий план кровати. Девушки, соскочив с нее, в ужасе смотрят на мужчину, в пах которому, – периодически отлетая, – вонзается модель самолета, утыканная иглами.

Лунини прячет пульт в карман.

Дикий женский визг.

Он становится глуше, потому что Лунини быстро возвращает на место решетку вентиляционной шахты. Выключает воду. Смывает. Смотрит на себя в зеркале. Поправляет галстук. Открывает дверь, выходит, возвращается в комнату – показать квартиру черно-белыми кадрами, как в «Десперадо», где раненый Бандерас тащится вдоль стены, оставляя кровавый след (в принципе, незримый кровавый след оставляет за собой и Лунини, так что эта кинематографическая цитата будет к месту – В. Л.) – садится в кресло-качалку. Отпивает глоток чая.

Ну что, – говорит он.

Прочитали? – говорит он.

Из-за тусклого освещения все выглядит скраденным, как всегда в сумерках, – пусть и искусственных, – хочется спать. Лунини зевает. Картинка начинает размываться, лица старухи и Анатолия плывут.

П-о-и-а-и, – звучит очень отдаленно.

Камера трясется – это Лунини встряхивает головой, – приподнимается, потом стремительно падает на пол, мы видим крупно тапочки старухи. Голос сверху:

Мы все прочитали, – говорит Анатолий.

…господин Лунини, – говорит он.

Затемнение.

ХХХ

…в кромешной тьме загорается один огонек… потом другой… третий… постепенно темное помещение, в котором мы находились, заполняется огнями… Блуждающими огоньками, напоминающими читателям более культурным и образованным блуждающие огни святого Витта, и ирландские эпосы Средневековья, сочиненные англичанами в начале 20 века, а быдлу и опрощенцам – просто свечи в церквях. Картинка становится отчетливой. Как всегда, опрощенцы оказываются ближе к правде.

Комната заполнена горящими свечами.

Они потрескивают, шипят, брызгают жиром… то есть, это не обычные восковые свечи, которые продают цыгане на Центральном рынке Кишинева, и которые сделаны из парафина. Это аутентичные свечи из животного жира. Нам остается лишь строить предположения относительно происхождения этого жира. Видимо, их строит кто-то еще, и выводы неутешительны. Так что мы слышим сдавленное паническое мычание.

А-х-а-ах-м, – мычит кто-то.

Разворот камеры, мы видим совершенно голого Лунини, который лежит на ковре, но уже не ничком, а на спине. Руки у него плотно привязаны к телу, ноги спутаны… Вдобавок ко всему, он еще перетянут со всех сторон – как японская любительница садо-мазо, – веревками, которые прикреплены к ножкам дивана и стенке. От этого агент ЦРУ становится похож еще на нелепого Гулливера с совершенно выщипанным левым яичком. Кстати, о нем. Лунини приподнимает голову, смотрит себе ниже пояса, и начинает мычать еще более… протестующе.

М-м-м-м-м-м! – с негодованием мычит он.

И-м-м-м-м-м! – добавляет он со значением.

Аа-а-ам-м-м-м! – угрожает он.

И-г-ам-м-м-м-м! – заключает он.

И-ф-м-м-м-м-ма-а-а-м! – завершает свою негодующую тираду он.

После чего роняет голову на ковер, ведь держать ее на весу все время очень тяжело. Огни свечей становятся все ярче. Мы видим, что вокруг портрета Сталина на ковре свечи выставлены так, что у головы генералиссимуса – огненный нимб. Из-за игры теней Сталин как будто порывается что-то сказать Лунини, да не может. Сталин как будто хочет сказать:

Беги отсюда, – хочет сказать он.

Смывайся, а я останусь, раз уж мне не повезло, – хочет сказать он.

Всю жизнь ковра на стене у этих психопатов вишу, – хочет сказать он.

Но Сталин – ковер, и не может ничего сказать, даже если и хочет, в чем, однако, есть очень большие сомнения. Это всего лишь игра теней… Показав нам ее, камера поворачивается к комнате. Мы видим, что у окна, чуть поодаль от несчастного Лунини, стоит Старуха и ее сын, Анатолий. Они одеты в парадную форму НКВД, впрочем, не совсем точную, а исполненную, скорее, по эскизам из кинофильма «Штрафбат» или любого другого псевдоисторического полотна Российской Федерации.

На лице Анатолия приклеены усики, как у Ягоды.

Он нервно теребит их, время от времени почесывая – той же рукой, – в паху.

Старуха держи в руках маузер. Она глядит на Лунини и вся, кажется, поглощена пленным. Тем не менее, она говорит:

Хватит срам теребить, Геннадий! – говорит она.

Это нервное, мама! – говорит Анатолий.

Вот женился бы, сразу бы стал спокойнее, – говорит он.

На ком? – говорит старуха саркастически.

Нынче что ни баба, так проститутка, – говорит она.

Только девственная комсомолка, отличница учебы и активистка, – говорит она.

…была бы тебе хорошей женой, Иннокентий, – говорит она.

Но где их таких теперь искать? – говорит она.

Мама, да вы же сами такой не были! – говорит Анатолий.

Вы же сами мне говорили, что.. – говорит он.

Цыц, блядина! – говорит спокойно старуха.

У меня были жизненные обстоятельства… – говорит она.

Я попала в застенки палачей, притворявшихся советскими следователями, – говорит она.

Там меня били, пытали, насиловали, – говорит она, почему-то, мечтательно.

Но товарищ Сталин разоблачил кодлу Ежова, издевавшуюся над людьми, – говорит она.

Они понесли заслуженное наказание, – говорит она.

Их всех расстреляли! – говорит она.

Мама, так я никогда не женюсь, – говорит Анатолий жалобно.

М-м-м-м-м, – мычит Лунини.

Раскрой ему рот, – говорит Старуха.

Анатолий подходит к Лунини, вытаскивает изо рта тряпку. Агент судорожно дышит, он выглядит, как человек, который понял, что все Очень серьезно. Как и все, кто находится на волосок от смерти, Лунини пытается вывернуться, неся чушь, делая незаинтересованный в своей жизни вид.

Конечно, можете убить меня, если хотите, – говорит он.

Но как вы, русские, – восклицает он.

Можете поклоняться этому тирану, этому усатому палачу, – говорит он.

Он ведь убил 30 миллионов русских, – говорит он голосом радиоведущего Шендеровича, который разговаривает с матрацем, думая, что его никто не видит (а товарищ майор в это время меняет кассету на скрытой камере наблюдения – В. Л.).

Вот за это и любим! – говорит старуха.

Ведь мы молдаване! – говорит она.

Точно-точно, – говорит Анатолий.

Садится на корточки и начинает натирать Лунини, почему-то, жиром. Он черпает его из огромной банки, на которой написано. «Смалец. Вытоплен 12.07. 2005». Мы видим, что у Лунини начинает дергаться правое веко.

Тогда тем более, развяжите меня! – говорит Лунини.

Развяжите меня, кретины! – нервно кричит он.

Я агент ЦРУ, гражданин США, – говорит он.

…я здесь, конечно, не из-за ваших газеток сраных! – говорит он.

У меня было спецзадание, я его выполнил, – говорит он.

Меня скоро эвакуируют, а вам обоим, психи сраные, конец! – говорит он.

Старуха закуривает папиросу, смеется.

Говорун, – говорит она.

Американец, – философски замечает Анатолий, покрывая тело Лунини густым слоем жира.

То ли дело японец, – говорит он.

Вот тот умер, как мужчина, как Враг! – говорит он.

Какой на хуй враг, какой на хуй япо… – говорит Лунини.

Думаешь, пидарок, мы эти фокусы ваши не знаем? – говорит Анатолий.

Каждого пидара, которого мы приносили в жертву Вождю, – говорит он.

Если верить его предсмертной болтовне, – говорит он.

Прислало в Молдавию правительство, совершать Спецоперацию, – смеется он, старуха тоже смеется, выпуская дым изо рта толчками, из-за чего становится похожа на старый, Проверенный еще большевистский паровоз (на таком хоронили Ленина, товарищи – прим. В. Л. голосом экскурсовода).

Все вы пиздите, как Троцкие! – с ненавистью говорит он.

Оно и понятно, жить-то охота, – говорит он.

Я и прав… – говорит Лунини.

Ой бля, я тебя умоляю, – говорит Анатолий.

Открывает стенку, разворот камеры. Мы видим спрятанные книги. «Пастернак» Елизарова, труды Кара-Мурзы, Маркс, «Санькя» Захара Прилепина… другая продукция книжного магазина «Фаланстер»… Несколько рядов банок, в которые закатывают варенье, соленья и тому подобные несъедобные штуки, которыми в стародавние времена разнообразили питание в советских семьях. Крупным планом – раскрытые от ужаса глаза Лунини. В банках плавают головы, кисти…

Вот этот, япошка… оворит Анатолий, показывая на банку, в которой даже уже мертвый японец по-прежнему смотрит на мир с типичным выражением превосходства («зелтый ласа победить церый мил, твоя все понять плаклрятая класналмейца?! увидить его и ласслерять!»).

Мы его, хуесосину, на Халхин-гол заманили, – говорит он.

Старуха показывает газету. Лунини щурится. Мы видим фотографию мужа Старухи, статью на всю полосу, и заголовок.

«Наш земляк разгромил японскую бригаду и сам сбил из винтовки три японских самолета»

Приехал, значит, искать, где самолеты-то сбили, – говорит Анатолий.

Отдать, так сказать, память воинам, – говорит он.

Что же в этом такого, – плачет Лунини, который начинает понимать, что дело вовсе не в его настоящей профессии, и его губит ложная, и совершенно безобидная, легенда.

Так война-то… еще не кончилась, – говорит Старуха.

Мы последние могикане Советской Цивилизации, – говорит она голосом российского публициста Проханова, удачно нашедшего себя в рыночной нише под названием «МыпоследниемогиканеСоветскойЦивилизации».

Мы будем сражаться до последнего патрона… вести партизанские действия… – говорит она.

Будем убивать вас всех, мстить за пущу… за Беловежскую, – говорит она.

За блядь Фултонскую речь… за Косово… за Багдад… а Сталина! – говорит она.

Я… я… я не… – пищит Лунини грустно.

Вот этот хуй… – говорит Анатолий и показывает на банку, в которой плавает что-то очень похожее на червячок из агавы, только очень большой (да это же… и правда хуй! – прим. сценариста).

Француз… – говорит Анатолий.

Его мы на статью «Наш земляк подружился с французским военнопленным в Индокитае» вытащили, – говорит Анатолий.

Кишка у него, конечно, оказалась не так толста, как у японца, – говорит Анатолий.

Хотя, вроде, толстая… – говорит она.

Задумчиво вертит в руках банку, в которой плавает что-то, очень похожее на толстую кишку. Свечи… Лунини напрягает мышцы, пытаясь ослабить веревки. Заметив это, старуха и Анатолий улыбаются.

Ну что же, приступим? – говорит старуха.

Анатолий уходит куда-то, возвращается с кухни с живым голубем. Лицо Лунини. Он пытается вертеть головой, но у него не очень получается. На лицо пленного льется что-то черное. Постепенно все лицо Лунини покрывается кровью зарезанной птицы, из-за чего агент становится похож на карикатурного «черномазого» – только глаза блестят. Анатолий вынимает из голенища сапога нож. Лунини приподнимает голову, и, жмуря один глаз – в другой попала кровь, – видит, что пол вокруг него разрисован пентаграммами, непонятными символами, знаками.

Подожди, Анатолий, – говорит старуха.

Надо выбрать речь, – говорит она.

Мама, давайте сегодня «Есть такие люди, есть такие деятели…», – говорит Анатолий.

Хм… мне кажется, что сейчас больше подошла бы… – говорит старуха.

…«Мы имеем теперь обширное, многонациональное государство… «, – говорит она.

Ладно, давайте… «Мы должны немедленно перестроить всю нашу работу на военный лад…»? – предлагает Анатолий.

Ты еще «Братья и сестры!» предложи! – отзывается возмущенно старуха.

Ну ладно, давайте ни мне, ни вам, – предлагает Анатолий.

Что именно ты имеешь в виду, товарищ? – говорит Старуха.

«Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники…»!!! – говорит Анатолий.

Пожалуй, да, – говорит старуха.

Глядит на Анатолия с ленинским прищуром и ленинским одобрением («так и быть, сегодня мы вас, батенька, не расстреляем» – В. Л.). Закуривает еще одну папиросу. Анатолий, высоко подняв нож – кривой, большой, сверкающий, – начинает произносить нараспев фразы. Каждый раз, когда он произносит очередную, старуха подпрыгивает, сначала слегка, потом все сильнее и сильнее…

Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, – говорит Анатолий.

…командиры и политработники, рабочие и работницы, – говорит он.

…колхозники и колхозницы, работники интеллигентского труда, – говорит он.

Ух! – говорит старуха, мелко подпрыгивая и потряхивая головой.

…братья и сестры в тылу нашего врага, временно попавшие под иго немецких разбойников, – говорит Анатолий.

Эх, – говорит старуха, которая напоминает молоденькую представительницу молодежной субкультуры «эмо», пришедшую впервые в жизни на рок-концерт («а теперь потрясем головами, ребята»).

…наши славные партизаны и партизанки, разрушающие тылы, – говорит Анатолий.

Немецких захватчиков! – добавляет старуха быстро, Анатолий бросает в ее сторону недовольный взгляд.

Немецких захватчиков, – поправляется, тем не менее, он.

От имени Советского правительства и нашей большевистской партии, – говорит старуха.

Мама! – говорит Анатолий.

Ну прости, – говорит старуха, и трясет головой, подпрыгивая уже чуть ли не на полметра.

От имени Советского правительства и нашей большевистской партии, – говорит Анатолий.

…приветствую вас и поздравляю с годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции, – говорит Анатолий.

Товарищи! – говорит он.

В тяжелых условиях приходится праздновать сегодня, – говорит он.

Вероломное нападение немецких разбойников, – говорит он.

…и навязанная нам война создали угрозу для нашей страны, – говорит он.

Мы потеряли временно ряд областей, враг очутился у ворот, – говорит он.

Лунини дико косит глазом, нож все ближе, старуха, выпрыгивая, как спринтер, гигантским и нелепым кенгуру приближается к углу, в котором на телевизоре стоит проигрыватель, ставит – продолжая прыгать, – пластинку и теперь слова Анатолия дублирует, сквозь шорох и потрескивание, речь самого Генералиссимуса.

Враг рассчитывал на то, что после первого же удара, – говорят Анатолий и Сталин.

…наша армия будет рассеяна, наша страна будет поставлена на колени, – говорят он.

Но враг жестоко просчитался, – говорит Ситалин с Анатолием.

Несмотря на временные неуспехи, – говорят он.

…наша армия и наш флот геройски отбивают атаки врага, – говорят они.

Наша страна – вся наша страна – организовалась в единый лагерь, – говорят они.

Помните 1918 год, когда мы праздновали первую годовщину Октябрьской революции? – говорят они.

Помним, помним! – бормочет старуха.

Но мы не унывали, не падали духом, – говорит Сталин.

Но мы не унывали, не падали духом, – вторит ему Анатолий.

Постепенно слова перестают быть различимы и мы слышим лишь неясный шум, видим измученное лицо Лунини, который с напряжением смотрит вверх, на острие ножа, занесенного Анатолием. Мы видим, как меняется Анатолий. На его губах появляется пена… Он трясется… Потом резко наклоняется – Лунини зажмуривается, но нож втыкается в ковер у его головы, – и сидит, согбенный, несколько мгновений.

Затем не спеша, с достоинством, выпрямляется.

Он изменился. Внешне, конечно, это все тот же самый человек, но в его осанке, манере себя держать… появляется что-то Нездешнее. Постепенно у нас складывается впечатление, что в теле Анатолия находится сам Сталин. Или Анатолий, войдя в транс, думает о себе, что он Сталин и очень удачно копирует Вождя…

Добрый вечер товарищ, – говорит Анатолий изменившимся голосом.

Вождь, вождь, – ползет к нему на коленях старуха.

Ты давно.. давно не был, давно не снисходи… – говорит она, судорожно целуя руку Анатолия-Генералиссимуса.

Наставь, укажи… что дела… – говорит она.

Сирия, Иран… обстановка очень сложная… – говорит она.

Энергетическую защиту держать все труднее, – говорит она.

Духовное сталинское ПРО… центр защиты советской Атлантиды… – говорит она.

Трудно… не отчаяться… все очень напряже… – говорит она.

Общий план комнаты. Сталин-Анатолий кладет руку на голову старухи. Говорит, чуть подумав.

Слушай Проханова, – говорит он.

Читай Прилепина, – говорит он.

Смотри новости, утренний и вечерний выпуски, – говорит он.

В обед выпуск на ОРТ не смотри, там говно, – говорит он.

Хорошо, хорошо, вождь, да, – говорит старуха.

С этим, с этим что… – говорит она, стоя на коленях перед Анатолием-Сталиным.

С американцем… – говорит она.

Американца зарезать, часы его и костюм отдать товарищу Анатолию, – говорит Анатолий.

Тело сжечь, челюсть и пальцы предварительно вырезать, – говорит Анатолий.

Чтоб опознать не могли, – говорит он.

Сделаем, сделаем, Вождь, – бормочет Старуха.

И.. вот еще что… – говорит после своей коронной паузы Сталин-Анатолий.

Да, да, конечно, мы слушаем Вождь, – говорит Старуха.

Пусть Анатолий трахнет его в жопу! – говорит Анатолий голосом Сталина.

После того, как вырежем челюсть и отрубим пальцы? – говорит ошеломленно старуха.

Нет, – говорит задумчиво Анатолий.

Сначала – в жопу, а потом можно резать пальцы и челюсть! – говорит он.

Но потом – уехать! – говорит он, подняв вверх указательный палец.

Взять все деньги из чемодана и уехать в США, – говорит он.

Организовать подпольную ячейку под прикрытием семьи миллионеров, – говорит он.

Вести разнузданный образ жизни, – говорит он.

Снимать блядей, пить шампанское, жениться на модели! – говорит он.

Вам все понятно, товарищ? – говорит он.

Будет сделано, товарищ Сталин! – говорит старуха.

Анатолий, постояв немножко, закатывает глаза и падает прямо на Лунини. Американец хрипит. Старуха, ругаясь, оттаскивает Анатолия, бьет его по щекам. Когда тот открывает глаза с видом человека, вернувшегося из долгого путешествия, старуха злобно шипит:

Ну, чего ждешь, слышал, что велел товарищ Сталин?! – говорит она.

А ты, блядина, чего ждешь?! – говорит она Лунини.

Анатолий расстегивается, Старуха обрезает веревки в нижней части Лунини, пытается развернуть его. Агент ЦРА отчаянно сопротивляется.

Товарищ, дай я, – говорит Анатолий.

Рывком поднимает нижнюю часть тела Лунини, фиксирует ее, снова связывая ноги. Бьет американца по спине. Становится за ним на колени, поглаживает себя, глаза лихорадочно блестят.

Вихри враждебные веют над нами, – напевает он негромко.

Мы-ы-ы к торжеству коммунизма веде… – мурлычет он.

Товарищ, – плачет Лунини.

Мой любимый писатель это Стейнбек, – плачет он.

Он был коммунист, как ты, товарищ, – плачет он.

Сквозняк распахивает двери в комнату. Анатолий, улыбнувшись, плюет на ладонь, после чего вдруг очень медленно ложится лицом Аккуратно в ложбинку между ягодицами Лунини.

М-м-м-м, товарищ?! – удивленно говорит Лунини (в кадре только его лицо).

Так вот что ты, оказывается, имел в виду, – говорит он.

За головой Лунини в комнате появляется несколько фигур в униформе, на их головах шлемы с фонариками, в руках оружие, фигур все больше, кто-то с видеокамерой… Камера объезжает Лунини, стоящего на четвереньках и затылок Анатолия, уткнувшегося лицом в зад американца. На затылке – маленькое пулевое отверстие, оттуда толчками бьет кровь.

…де старуха? – слышен голос из-под шлема.

…де дипломат? – говорит голос.

…анной спряталась, – говорит кто-то.

Звук выбиваемой двери. Визг старухи.

Пидарасы, – кричит она.

Товарищ Сталин сказал, в Америку! – кричит она.

Блядей и шампанское, – кричит она.

Хуй вам а не денег! – кричит она.

Я под Курской дугой кровь блядь пролива… – кричит она.

Убить без суда и след… – кричит она.

Как товарища бен Ладен… – кричит она.

Несколько хлопков. Молчание. По помещению мечутся огоньки фонариков, кто-то срывает занавеску, сразу становится светло. Пол в крови, свечи из-за сквозняка гаснут… Лунини говорит

Блядь, ребята, – говорит он.

Чистая работа, – говорит он.

Такое только в фильмах бывает, – говорит он.

Я уж думал, все, – говорит он.

Кто-то подходит к нему сзади, слышен голос:

Так и правда всё, – говорит голос.

Лунини дергается, раздается хлопок, тело агента обмякло, упало на пол. Камера поднимается под потолок. Мы видим всю комнату сверху: перья и пух принесенного в жертву голубя, голый Лунини с пулевым отверстием в затылке… уткнувшийся ему в зад лицом мертвый Анатолий с пулевым отверстием в затылке… мертвая старуха, чья рука лежит на пороге комнаты… свечи… кровь… телевизор в углу и проигрыватель, который снова начинает крутиться и в комнате звучит речь Сталина.

Бойцы спецназа от неожиданности застывают и картинка постепенно затемняется. Мы слышим напоследок лишь:

Братья и сестры, – говорит Сталин.

Дорогие товарищи, – говорит он.

Кружащийся черный диск пластинки…

ХХХ

Мы видим несколько черных точек на белом фоне.

Картинка становится четче, и мы понимаем, что перед нами поле, огромное поле. Вероятнее всего, это русское поле, потому что оно заснежено. Гигантская равнина покрыта толстым слоем снега, о толщине которого мы можем судить благодаря людям – это и были черные точки, – которые бегут по этому полю. На людях – белые маскировочные халаты, но из-за того, что это старые, поношенные халаты, они все равно на фоне чистого снега выглядят серыми, даже черными. Камера резко разворачивается вправо и мы видим, что издали к людям, бегущим цепочкой, приближается – стремительно, – несколько точек, которые оказываются волками.

Замыкающий цепь бегунов человек резко оборачивается, хватает пистолет, – он был на бедре, – и делает четыре прицельных выстрела. Волки кубарем катятся по снегу, оставляя кровавый след. Человек улыбается, мы видим его лицо, и узнаем в нем – но отдаленно, это времена молодости, – генерала ФСБ РФ, ликвидированного агентом ЦРУ в кишиневской явочной квартире. Внизу экрана бежит надпись.

«Тренировочный центр спецназа ФСБ, Карелия»

Генерал Альбац, оглянувшись еще раз, сует пистолет в кобуру, и продолжает бег. Скрип снега под ногами, звук особо резких порывов ветра. Внезапно Албац начинает петь:

Идет охота на волков, идет охота, – поет он.

На серых хищников, матерых и щенков, – поет он.

Идет охота на волков, идет охота, – поет он.

Кричат загонщики и лают псы до рвоты, – поет он.

Кровь на снегу и пятна блядь флажков, – поет он.

Мы видим отражение картинки перевернутым. Отъезд камеры. Это рысь, огромная рысь из лесочка по соседству, наблюдает за мужчинами, лежа на толстой ветке дерева, и свесив одну лапу. Рысь мигает. Она похожа на рано поседевшую, погрузневшую и разочаровавшуюся в жизни и мужчинах пантеру Багиру. Камера стремительно несется от рыси к бегунам, которые приближаются к лесу. Генерал Альбац все поет. Мужчины, которые бегут впереди, оглядываются, их суровые лица, покрытые инеем, оживают. Они начинают подпевать, камера поднимается над полем, и мы слышим в чистом, морозном воздухе Карелии мужской хор:

Не на равных играют с волками, – поют мужчины.

Егеря, но не дрогнет рука, – поют они.

Оградив нам свободу флажками, – поют они.

Бьют уверенно блядь, наверняка! – поют они.

Фон тускнеет, камера опускается, мы видим, что мужчины поют песню Володи Высоцкого про волков, сидя вокруг костра, в руках они держат фляжки, сам генерал Альбац сидит на шкуре рыси, она явно свежесодранная – кое-где шерсть спеклась от крови, но рысь выглядит все такой же недовольной, – и задумчиво глядят на искры костра… Фоном – черный лес. Все мужчины – молоды, среди них единственный в возрасте – какой-то Чин лет 60, огромный пузатый, в комбинезоне танкиста, но без знаков отличия. Он говорит, глядя на искры.

Так и мы, ребята, – говорит он.

Мелькнем в космосе огоньком, – говорит он.

И исчезнем, – говорит он.

А как, куда, что и почему… – говорит он.

Хуй его знает, – говорит он, и разводит руками.

Мужчины сдержанно кивают. Гигант в комбинезоне улыбается.

Вот вы, лейтехи, думаете, товарищ генерал вам Селигер разводит? – говорит он.

Как бы не так, Селигер… – задумчиво говорит он.

Я, ребята, вам жизнь раскладываю, – говорит он.

Всю, как она есть, – говорит он.

И мелькнете вы в ней, как и я, на миг, – говорит он.

Так что же теперь, нет смысла в ней, в жизни? – говорит он.

Как думаете, ребята, – говорит он.

Глядит внимательно на всех лейтенантов, щурится.

Слушатели напрягаются, до них доходит, что речь идет не об отдыхе у костра, а об экзамене, пусть и не таком простом, как пробежаться по заснеженной равнине с волками и убить рысь голыми руками… Один из лейтенантов – мы узнаем молодого Альбаца, – говорит:

Разрешите высказаться, товарищ генерал? – говорит он.

Товарищи блядь на хуй в Совке пидарском остались, – говорит генерал.

Господин генерал, – говорит он.

Так точно, виноват, – говорит лейтенант.

Саечка за испуг! – хохочет генерал, щелкает лейтенанта по подбородку.

Товарищ, товарищ… ведь все мы товарищи здесь, ребята, – говорит генерал.

Значит, мысль такая, что… – говорит лейтенант.

Стой, Вася, – говорит генерал.

Выпей сначала, – говорит он.

Разведчик должен четко формулировать мысль даже после принятия алкоголя, – говорит он, произнося «алкоголь» с ударением на первую «а».

Все выпивают из фляжек, лейтенант Альбац делает особенно большой глоток под одобрительным взглядом генерала. Оглядывает внимательно коллег. Игра света, отблески пламени, тающий снег в маленьком рву, которым окаймили костер, ветви деревьев, похожие на лапы рыси из-за налипшего на них света… камера чуть поднимается, потом начинает кружить вокруг костра, как искра… гаснущая на ветру искра, символизирующая жизнь простого лейтенанта ФСБ… Мы слышим голос лейтенанта Альбац, который звучит уже сверху. Он говорит:

Я думаю, товарищ генерал… – – говорит он.

Камера поднимается все выше, мы уже не слышим отчетливо, что говорит лейтенант. Слышны только обрывки фраз, слова.

«Поскольку… девятнадцать по сорок… еще Айвазовский… очереди за луком… в рот его и в ноги… а расстрел парламента? что касается утки… отчего бы не добить… ребята еще в прошлом финансовом отчете… касаемо Карзая… доблестные молодогвардейцы… хотят ли русские войны… блядь, а если сапогом по пизде?!.. то-то и оно, что хуем в щи не лапти… теорема Ферма как доказатель…»

Камера показывает с высоты птичьего полета лес, костер с окружившими его мужчинами выглядит сверху маленькой искоркой (что, несомненно, тоже Символизирует – В. Л.). Постепенно, камера начинает опускаться, медленно, – как и поднималась, – кружа. Общий план костра, людей, докладчика. Он как раз заканчивает. Он говорит:

И если жизнь простого лейтенанта ФСБ, – говорит он.

Как совершенно верно отметил товарищ генерал, – говорит он.

Можно сравнить с искоркой костра, – говорит он.

То, говоря о таких уважаемых людях, как например, – говорит он.

Генерал ФСБ, – говорит он.

Мы не можем не признать, что речь идет пусть и о быстротечности бытия, – говорит он.

Но в совершенно очевидно бОльших масштабах, – говорит он.

Вроде вот этого полена, – говорит он, показывая на большой тлеющий сук в костре.

Который еще многие часы будет дарить тепло нам, людям, – говорит он.

И давать путевку в жизнь сотням… нет, тысячам маленьких искорок-лейтенантиков! – говорит он.

Садится (говорил стоя, вытянувшись по швам). Коллеги смотрят на лейтенанта с плохо скрываемой ненавистью, как днем – догонявшие группу диверсантов волки. Это нормальное чувство любого коллектива в адрес чересчур выдающегося, в самом плохом смысле этого слова, индивидуума.

Соснул хуйца, пидар, – шелестит кто-то сзади.

Генерал, отпив немного спирта из фляжки, говорит:

Хорошо загибаешь, Петя, – говорит он.

На СМИ тебя, что ли, поставить, – говорит он.

У нас как раз шарага новая открылась, – говорит он.

«Нью-таймс» называется, – говорит он.

Как прикажете, товарищ генерал! – говорит, волнуясь и радуясь, лейтенант.

Снова черный лес за спинами мужчин. Затемнение…

…на темном фоне брезжит что-то красное. Оно становится ярче, мы видим огонек. Слышим шепот.

Альбац, Альбац, вставай, – говорит голос.

Вставай, лейтеха, – говорит он.

Свет фонарика – мы уже видим, что это фонарик, различаем даже лампочку в нем, – падает на говорящего. Это человек с лицом министра чрезвычайных ситуаций РФ, Шойгу. Он даже картавит, как Шойгу.

Пгосыпайся, чегт тебя деги, – говорит человек.

А… что.. кто… – говорит Альбац, барахтаясь в спальном мешке со сна.

Общий план. Лейтенанта спят вокруг костра. Человек с лицом и голосом министра Шойгу зажимает рукой рот Альбацу, чтобы тот не шумел спросонья. Говорит:

Дурачок, это же я, товарищ генерал, – говорит он.

Да но.. почему… – говорит лейтенант.

Выгляжу по-другому? – говорит товарищ генерал.

Эх, новички, новички, – говорит он.

Если мы, разведчики, – говорит генерал.

…не будем каждые пару месяцев выглядеть По-Другому, – говорит товарищ генерал.

То нас любая сявка раскусит, и опознает, – говорит он.

Вот так-то, ебаный в гот, – говорит он.

Лейтенант садится, и глядит на товарища генерала с восторгом и восхищением.

А я…? – говорит он.

Конечно, – шепотом говорит генерал.

И тебе придется сразу по-другому выглядеть, – говорит он.

Где ты блядь, видел стройного, подтянутого чина ФСБ, – говорит он.

Да еще и с умными глазами, – говорит он.

Но это потом, Серега, – говорит он.

Товарищ генерал, а почему вы все время… – шепчет лейтенант.

Почему разными именами меня называете? – шепчет он.

Так, ебана в рот, по тем же причинам, – шепчет генерал.

Чтобы сбить с толку прослушку, – шепчет он.

А она есть? – шепчет Альбац.

Вова, блядь, не разочаровывай меня, – шепчет генерал.

Она всегда есть, мы же разведчики, – шепчет он.

И фамилию, кстати, тебе поменять придется, – шепчет он.

И не раз, – шепчет он.

Первую твою отдадим пизде какой-нибудь… – шепчет он.

Ну, пусть будет та, что в «Нью Таймс» – шепчет он.

Понял, Пиздокрылов? – шепчет он.

Так точно, товарищ генерал, – шепчет бывший лейтенант Альбац.

Хорошо, – шепчет генерал.

Запомни, никто твою настоящую фамилию знать не будет, – шепчет он.

Потому что ее у тебя и не будет, – шепчет он.

Ну, кроме американцев, – шепчет он.

А почему они? – шепчет лейтенант.

А им положено, – шепчет генерал.

Американцы все знают, – шепчет генерал.

Все вопросы у тебя… или еще будут? – шепчет он.

Лейтенант виновато замолкает, оглядывается. Его коллеги лежат вокруг костра, – ногами к огню, – образуя что-то вроде звезды, у которой они – в роли лучей. Слышен треск сучьев в огне, храп чей-то…

Поздравляю тебя, Альбац, – говорит генерал.

Ребята, значит, конкурс ни хуя не прошли, – шепчет генерал.

Кто на матчасти срезался, кто обоссался с пристрастием допрашивать, – шепчет он.

А кто блядь вообще был подослан к нам вражескими разведками, – шепчет он.

Один ты, лейтеха, проходишь дальше, – шепчет он.

Служу Российской Федерации, – шепчет лейтенант.

Это ты брось, – шепчет генерал.

Служить надо Фирме, – шепчет он.

Какой? – шепчет лейтенант.

Генерал снова смотрит на него, как на недомерка. Лейтенант краснеет.

Последнее задание по вступительным тебе, – шепчет генерал.

Последний, так сказать, тур, – шепчет он.

Ликвидировать не прошедших экзамен, – говорит он, и протягивает лейтенанту нож.

Да ты не ссы, мы тела в закрытых гробах домой отправим, – шепчет он.

С сопроводиловкой, мол, так и так, погибли, исполняя долг на Северном Кавказе, – шепчет он.

Товарищ генерал, это провокация? – шепчет бывший лейтенант Альбац.

Это жизнь, сынок, – шепчет генерал.

Многие знания, многие печали, – шепчет он.

Ты давай не выебывайся, а вали лохов, – шепчет он.

Нам к утру надо в пункт « Б» к вертолету, – говорит он.

Пятьдесят километров идти, – произносит он километры с ударением на «о».

Не парься ты, думаешь, кто-то из них бы сомневался, – шепчет он.

Да ты бы мог быть на месте любого из них, – произносит он сакральную фразу.

Я даже не… – шепчет лейтенант.

Генерал делает вид, что встает, чтобы уйти. Лейтенант быстро выбирается из мешка, и по-пластунски подползает к первому (всего их двенадцать) товарищу. Шепчет:

Прости, Генка, – шепчет он.

Зажимает нос Генке, – тот вскидывается, мы успеваем увидеть его вытаращенные глаза с отблесками костра в них, – и быстрым, решительным движением прочерчивает ножом под подбородком. Геннадий несколько раз изгибается в руках бывшего лейтенанта Альбац, после чего затихает. Лейтенант тупо глядит на тело, и расплывающуюся из-под него на снегу лужу крови (черное скрадывает белое, это выглядит, как наступление моря на сушу в прилив – В. Л.).

Ну, хули ждем? – говорит генерал шепотом.

Между первой и второй перерывчик, хе-хе, – говорит он.

Лейтенант переходит ко второму коллеге, и ликвидирует его таким же способом, что и первого. Это выглядит отвратительно и страшно. Камера, словно отвратившись, разворачивается, и мы видим только костер, искры… улетающие вверх искры, которые уносят сейчас в ночное небо Карелии жизни двенадцати незадачливых лейтенантов ФСБ.

О происходящем вокруг костра мы можем догадываться лишь по хриплому дыханию убийцы, и легкому шуму, который издают жертвы перед смертью.

Камера словно ложится в костер, и мы видим столп огненных искр, поднимающихся в небо. Они распыляются по нему… Мы видим просто – звездное небо. Чарующая картинка несколько секунд не меняется. Потом – грубый голос генерала, который уже не шепчет.

Молоток, Максимка! – говорит он.

Общий план поляны. Двенадцать трупов, ритуально разложенных вокруг костра, в спальных мешках. Опрокинутые фляжки. Консервы… Лейтенант бывший Альбац, во весь рост, с перекошенным от ужаса лицом, пустыми глазами, и ножом, с которого стекает кровь. Руки в крови крупно. Форма в крови. Общий план фигуры. Его трясет.

П-пп-п-п-охоже, – говорит он.

На жж-ж-жертвоп-п-п-п-ринош-ш-ше-нни-е, – стучит он зубами.

Так это блядь и есть жертвоприношение, Егорка, – говорит товарищ генерал.

Залезает в свой спальный мешок, – лейтенант напрягается, становится боком, как если бы генерал решил вдруг его пристрелить, это движение не ускользает от генерала, тот усмехается, и разворачивает свой мешок Демонстративно (показать все в доли секунды – В. Л.), – и достает оттуда бубен и маску.

Шаманская, с Тувы пгивез, – говорит он.

Надевает маску и начинает бить в бубен.

Крупно – вытаращенные глаза лейтенанта. В них мы впервые видим сомнение в том, стоила ли возможность крышевать киоски, – а по мере карьерного роста и заводы, – таких ужасов и страданий.

Отъезд камеры. Мы видим, что лейтенант сидит в вертолете, у него вид новобранца, который попал во Вьетнам, – в самый разгар боев, – и чудом уцелел (да, как главный герой фильма «Взвод», молодец возьми с полки пирожок, придурок – прим. сценариста для особо въедливого читателя-киноманов). Стрекот лопастей. Проносящийся под вертолетом лес, озеро, поле… Снова бегут волки… В другом углу вертолете спит генерал ФСБ с лицом и голосом министра Шойгу. В кадре возникает лицо одного из летчиков. Он кричит:

Чего притих, лейтеха?! – кричит он.

Лейтенант молча смотрит на летчика и переводит взгляд на стену.

Чего, напугал товарищ генерал? – кричит летчик.

Обряды, небось, были? – кричит он.

Лейтенант слабо кивает. Летчик смеется.

Ты не сцы, – кричит он.

Пошутил он, – кричит он.

Он бубном вертолет вызывает, – кричит он.

А маска эта… тувинская? – говорит лейтенант.

Так для конспирации! – кричит летчик.

Хлопает по плечу, смеясь, отходит.

Крупно – лицо генерала-шамана, который спит с открытыми глазами.

ХХХ

Отъезд камеры. Мы видим, что генерал-шаман сидит у радиоприемника. Он одет, как советский генерал на пенсии. Спортивные штаны, тапочки, свитер грубой вязки… Из носа генерала торчат волоски, плешина на голове тщательно прикрыта волосами, зачесанными с боков. Радиоприемник – новый, но стилизован под старинный, ламповый. Размером он примерно с маленький чемодан или большой советский магнитофон (из тех, что поколение дворников и сторожей – еще более педерастического, чем поколение хипстеров и пидарасов, – таскало на одном плече, прогуливаясь во дворах – прим. Сценариста).

На одной из сторон приемника надпись.

«Сделано в Китае».

Генерал бормочет.

Ишь, черти, чего удумали, – бормочет он.

Ну, послушаем вражеские бля голоса, – шепчет он.

Ишь пидарасы, Свобода у них не затиха… – бормочет он.

На полвтулку и мега-короткой волне и пидарас сможет, – бормочет он.

Общий план помещения. Это просторная комната с евроремонтом, много, что называется, «девайсов», – вроде плазменного телевизора на всю стену, тостера, ноутбука, айфона… так что китайский приемник выглядит, скорее, старорежимной блажью генерала. Но слишком уж Показно ведет себя генерал, слишком Нарочито. Это понятно всем (и сценаристу и читателю, благодаря подсказке сценариста – В. Л.), кроме женщины лет 40, статной, красивой, ухоженной, одетой в красивое платье и шубу – из меха рыси, – и дорогие, качественные туфли.

Она появляется в проеме двери и говорит:

Вася, опять ты радио свое слушаешь, – говорит она.

Снова давление поднимется, солнышко, – говорит она.

А что делать, Нинок, – говорит, показно сокрушаясь, генерал.

Работа не ждет, – говорит он.

И-и-и-и, трудяга ты мой, – говорит женщина с интонацией актрисы дневных сериалов ОРТ («Семеновна спасет Кузьмича от пьянки и они строят в деревне город-солнца, смотрите 1235-ю серию «Березового Спаса» для тех, кто в обед дома – В. Л.)

Шел бы со мной на фитнес, – говорит она.

Мне, Нинка, на полигонах, такой фитнес устраивают, – говорит генерал ворчливо.

Что аж жопа болит, – говорит он.

Женщина ласково ерошит волосы супруга, целует его, уходит. Звук закрывшейся двери. Генерал, оглянувшись, несколько секунд ждет. Потом наклоняется над радиоприемником и говорит:

Л и Цы, Ли Цы, прием, – говорит он.

Прием, Ли Ци, – говорит он.

Л и Ци… – говорит он.

Ну что же ты, малыш… – говорит он горько.

Прием… – говорит он.

Ну я прошу тебя… я умоляю… – говорит он.

Прием, прием, Ли Ци… – говорит он.

Мы слышим шумы, шорох… Из радиоприемника раздается, наконец, голос.

Моя заебаться ждать когда твой уйти от эта сука, – говорит голос.

Сколько можно ждать?! – говорит голос.

Нинок сюда, Нинок туда… Нинок заебать мой мозг! – говорит голос.

Если твой любить Нинок, пусть твой хуй сосать Нинок! – говорит голос.

Ебать меня, а женить Нинок! – говорит голос.

Голос очень жесткий, сварливый… При каждой фразе генерал съеживается, как от удара. Но – как ни парадоксально, – постепенно его взгляд теплеет (ведь как и все госслужащие, он мазохист и поклонник ролевого садо-мазо – В. Л.), и генерал, можно сказать, Течет.

Солнышко… ну потерпи, – говорит генерал в приемник.

Мой терпений как хуй у жид, – говорит голос из радиоприемника.

Совсем в обрез, – говорит он.

Ну сколько раз я говорил… еще годик, до пенсии, – говорит генерал.

А потом развод и домик… в Карелии… только ты и я… – говорит он.

А, Ли Ци? Как собирались?! – говорит он.

Ну пожалуйста… – говорит он.

Ладно, не ныть, старый мудак, – говорит голос.

Твоя принести мне хоть что-то сегодня? – говорит он.

Да, да, солнышко, – говорит генерал.

Надевает очки как у Вуди Алена (такие же нелепые, не смешные и идиотские, как сам Вуди Ален, который только за счет сисек Йохансон и выезжает – В. Л.) и трясущимися руками берет со стола какие-то бумаги.

Значит, тут по центру космическому, – говорит он.

И по железной дороге, что к Амуру… – говорит он.

Есть еще по той шахте, что наши для урана приберегли, – говорит он.

А потом значит, боеголовку туда, – говорит он.

Спрятать? – говорит голос из шахты.

Ну конечно, – говорит генерал-шаман.

Хорошо… – говорит голос после небольшой паузы.

За каждый новость про боеголовка, – говорит он.

Моя делать хорошо твоя головка, ха-ха, – говорит голос.

Да, солнышко, спасибо, – говорит генерал.

Ну и еще по мелочи, целлюлоза, тигры, химвойска, – говорит генерал.

Просматривает листки, стучит ими по столу (собирает), и сует в щель в приемник. Говорит умоляющим тоном.

Можно заглянуть? – говорит он.

Можно, – ворчливо отвечает голос.

Генерал приоткрывает крышку. Мы видим в приемнике не радистку-карлика, как мог вообразить читатель-фантазер (я понимаю, почему, но мне это совершенно безразлично – В. Л.). В радиоприемнике мы видим настоящий маленький кабинет, абсолютная – пусть и миниатюрная – копия того центра командования спецоперациями, что находится в Лэнгли. Маленькие экраны, микрофоны, огромный стол, вокруг него – люди в военной форме… Они что-то увлеченно обсуждают, бегают посыльные с бумагами… В углу помещения сидит девушка в белой рубашке и юбке до колена, у нее в руке микрофон. Судя по нежному взгляду, который на нее бросает генерал, это с ней он разговаривал, когда приемник был закрыт. Все, в общем, настоящее. За одним исключением.

Люди в приемнике по 2– 2, 5 сантиметра ростом

(крупно – рука генерала на краю приемника, чтобы мы видели пропорции).

И все эти маленькие люди – китайцы.

То есть, как мы понимаем, схожесть их центра с тем, что в Лэнгли, не случайна – и тут не обошлось без легендарного китайского контрафакта.

Генерал тактично покашливает. Говорит:

Ну, здравствуйте, – говорит генерал.

…мои гарантийные китайские человечки, – говорит он.

Один из участников совещания поднимает голову. Глядит на огромное лицо генерала (камера показывает его из приемника) с презрением и гортанно говорит:

Гхань хгунь гунь гвань! – гавкает он.

А? Чего? – говорит генерал.

Пошел на хуй отсюда – говорит девушка-переводчица.

…и шлюху свою забирай, – переводит, покраснев, девушка.

Встает, потупив голову, и ждет, пока генерал не вынет ее из приемника. Остальные обитатели центра, демонстративно не глядя на девушку и генерала, продолжают заниматься своими делами: маленькие генералы обсуждают что-то, радисты стучат машинками, офицеры – работают у компьютеров, уборщица в синем костюме моет пол…

Генерал прикрывает приемник крышкой.

Раздавить бы тебя, гнида, – с ненавистью цедит он.

А деньга твой получать от кто станет? – говорит девушка горько.

Поздно, снявши целка по пизде не плакать, – говорит она.

Видно, что девушка расстроена. Генерал ставит ее на стол, и кладет подбородок сюда же, чтобы хорошо видеть радистку.

Л и Ци, да не парься ты, – говорит он.

Год еще до пенсии, а потом Карелия, озеро, рыбалка, – говорит он.

Женюсь на тебе… вот увидишь, – говорит он.

На такой аномалий как я? – говорит девушка.

Нас никто не любить, – говорит она.

Даже компалтия Китай… – говорит она.

…слава КПК!!! – кричит она.

Даже компалтия Китай ссылать нас… – говорит она.

…с глаз долой из селца на хуй, – говорит она.

Мы, русские, любим сердцем, – говорит генерал с внешностью тувинца Шойгу.

Ну, и еще кое чем, – игриво говорит он.

А, Ли Ци? – говорит он.

Л и Ци смущенно улыбается, снимает с себя рубашку. Мы видим, что она без лифчика, и у нее большая, красивая грудь. Генерал кончиком дрожащего пальца прикасается к ней, девушка томно тянется и стонет.

Твой знать что мой заводиться от сиська, – говорит она, прерывисто дыша.

Заводиться сразу давай еще грязная старикашка ебать твой хуй, – говорит она.

Начинает онанировать (да, под юбкой у нее тоже ничего не было). Мы видим, что у нее небритые подмышки и промежность. Говорит:

ДавайдавайдавайДАВАЙ, – говорит она.

Ебать мой матка, ДАВАЙ, – говорит она.

Генерал слюнявит палец и легонько трогает им соски девушки. Та идет пятнами – буквально, то есть, о симуляции не может быть и речи, – и стонет.

Русская ебанашка варвар борода уметь сделать Ли Ци хорошо, – стонет она.

Давать внутрь, – стонет она.

Генерал трясущимися руками, – рассыпав, – раскрывает коробок спичек, хватает одну, слюнявит и вводит в Ли Ци. Та начинает кончать, извиваясь, и колошматя кулачками по столу.

Да-да-да, ебать и грабить! – кричит она.

Ебаить копать, ебать колотить! – кричит она.

У, ух, ух, у, ах на-нах!!! – кричит она.

Кончив несколько раз, сползает со спички, отдувается. Крупно – вся комната со стола, как бы глазами Ли Ци. Генерал заискивающе говорит в камеру:

Малыш, а я? – говорит он.

Обслужишь папочку? – говорит он.

В это время из приемника раздается тявкание.

Л и гхы гунь кхунь нань! – слышно из приемника.

Л и Ци виновато говорит:

Моя не обслужить папочка, – говорит она.

…пока твоя не сказать кое-что, – говорит она.

Ну? – говорит генерал, расстегиваясь.

Что твоя будет делать в Молдавия? – говорит она.

У генерала лицо человека, получившего удар под дых. Но девушка улыбается и облизывает губы. Картинка начинает как будто пульсировать, мы слышим тяжелое дыхание… в общем, видим все глазами человека под 60, который очень возбужден и у которого повысилось давление.

Ну хорошо, хорошо, скажу, – бормочет он, возится в ширинке.

Опять подслушали, черти узкоглазые, – бормочет генерал, расстегиваясь.

Да ерунда, Ли, поскакушечка ты моя, – бормочет он, выкладывая на стол хозяйство (мы успеваем заметить татуировку якоря и надпись «Североморск 1978—1982»).

Не стоило бы и шантажировать, я бы и так ска… ДАДАДАБЛЯДЬ, ДА! – говорит он.

Мы видим, как девушка, поплевав на руки, разбегается и прыгает на головку члена генерала.

Обхватив его руками и ногами, она пытается залезть на него, как (примечание голосом голосом журналиста провинциального бюро центрального ТВ) «на столб намазанный маслом, на котором осетинские богатыри проверяют свои силы, и умение добраться до самой верхушки, к которой привязана настоящая живая овца, в дни праздника весеннего сева!».

Генерал мелко трясется.

И что дарьше? – говорит девушка.

А? – говорит генерал.

Дальше лезь в уздеч.. – хрипит он.

Дарьше пло Мордавия сталичок! – говорит девушка.

А, бля, да какой-то там чемоданчик с ура… – говорит генерал.

Застывает. Крупно – его вытаращенные глаза. Постояв чуть-чуть, медленно падает ничком. Крупно – пулевое отверстие в затылке. За генералом стоит бывший лейтенант Альбац. Он уже выглядит так, каким мы его увидели с двумя проститутками в Кишиневе. Он старый, грузный, у него большой живот, прожилки на лице… То есть, он и правда очень изменился, несмотря на то, что экзамены сдал всего несколько недель назад.

Лейтенант смотрит в камеру, и держит перед собой пистолет с глушителем.

Значит… на Пекин, – говорит он холодно.

Девушка, едва успевшая соскочить с члена, поворачивается к приемнику и кричит:

Бунь дань ху! – кричит она.

Хань дзу ца! – кричит она.

Полундра на хуй! – кричит она.

Крышка приемника слетает и мы видим, как оттуда врассыпную бросаются по столу десятки, даже сотни, человечков. Сверху они неотличимы от тараканов. Лейтенант Альбац одним прыжком оказывается на столе и начинает прыгать на нем. Кровь, крики, вопли, стоны… Камера поднимается вверх по фигуре лейтенанта, мы видим его сведенное ненавистью лицо, он танцует на столе, выбивает чечетку, вытаптывает каждый сантиметр. Он приговаривает:

Ах вы ебанные бляди… – говорит он.

Пекин значит, КПК, – говорит он.

И хуесосы на живца пойма… – говорит он.

Ну блядь, прогресс, – говорит он.

Постепенно умолкает. Сгорбился. Слезает со стола – он одет в костюм, так что ему не очень удобно, приходится опереться рукой, она вся в крови… Говорит в рукав.

Двенадцать, сто, пять шесть два, – говорит он.

Отличная работа, Кац, – говорит голос.

Что делать с заданием? – говорит лейтенант.

Его выполните вы, – говорит голос.

Езжайте в Кишинев, развеетесь, – говорит голос.

Там самые дешевые бляди, – говорит голос.

Вас понял, – говорит лейтенант.

Окинув взглядом стол – передавленные мертвые тела, настоящее побоище, – берет спичку, чиркает о коробок, и поджигает занавеску. Общий план дома снаружи.

Из окна вырываются языки пламени.

Дым…

…отъезд камеры. Мы видим, что дым шел от курительных палочек, которые китайцы в фильмах про кун-фу жгут перед портретами покойных предков. Китаец на коленях. Бесстрастное лицо, традиционный халат, но на нем – значок. «Член высшего бюро КПК». Портрет девушки из радиоприемника. Коробок спичек. Китаец раскрывает его, мы видим в коробке две крошечные ручки. На коробке – надпись на языке «мандарин», причем с ошибками.

Чурки узкоглазые, – написано на коробке.

Две руки… вот и все, что осталось от вашей пизды, – написано на коробке.

Разве жизнь не мимолетна? – написано там.

Ебанные русские дикари, – шепчет китаец.

Три ошибки и несоблюдение ритма, – говорит он.

И при чем здесь хокку? – шепчет он.

Хокку это же блядь японцы, а мы китайцы, – шепчет он.

Это же СОВЕРШЕННО разные люди, – шепчет он.

А не то, что эти ебанные белые дикари, на одно лицо, – шепчет он.

Да еще и ошибки.. – повторяет он.

Легче обезьяну научить ебать собаку, – говорит он.

Чем русского – писать на правильном китайском, – говорит он.

Тяжело вздыхает, смотрит на надпись с отвращением (теперь мы примерно представляем, почему Конфуций не любил двоечников – В. Л.).

Но мы отомстим за тебя Ли, – говорит он.

Ты думала, мы ненавидим тебя и таких как ты, за ваше уродство, – шепчет он.

Что КПК предало вас, маленький народ хань, – говорит он.

Ты ошибалась, маленький человечек, – шепчет он.

Мы, народ и Коммунистическая Партия Китая, – говорит он.

…высоко оценили твой вклад в развитие обороны Китайской Народной республики, – говорит он.

И мы хотим наградить тебя высшей честью… – говорит он.

Снимает с себя значок.

Прикрепляет его к портрету Ли Ци.

Снова дым от ритуальных палочек. Он становится все гуще.

Затемнение…

ХХХ

Золотое сияние, ослепляющее зрителя.

Музыкальная заставка. Мы слышим голос «певца» «Газманова»

Москва, златые купола! – поет он.

Москва, шалала-ала-ла, – поет он.

Москва, трата-та-та-та-та, – поет он.

Тра-та, тра-та-та-та Москва! – поет он.

Песня стихает.

Несколько секунд мы не видим ничего, кроме этого сияния, и слышим звук, напоминающий скрип пера. Несколько раз – негромкое покашливание. Постепенно сияние становится менее концентрированным… слабеет. Мы уже можем видеть. Перед нами – огромная палата (не из тех, что в сумасшедших домах), с золотой лепниной, колоннами, окном на всю стену. В окно мы видим вид Москвы, один из самых знакомых всем нам (башни, звезды, толпы туристов, которые ищут Царь-пушку). Посреди палаты стоит большой стол – но на фоне помещения даже он, несмотря на свои размеры, – теряется, выглядит маленьким черным пятнышком (камера показывает кабинет сверху). На фоне черного пятнышка серым пятнышком выделяет мужчина лет пятидесяти, он отлично выглядит, одет в костюм цвета металлик (самый популярный цвет у бандитов Кишинева в середине 90-хх, а марка была – БМВ – прим. младшего участника уличной организованной группировки В. Лорченкова; надеюсь, срок давности по мелким преступлениям типа разбоя, давно прошел? – прим. его же). У него редкие волосы цвета пшеничной полны («мы видим русское поле русской ржи, по которому бегут волны» – реклама пива, или сухарей). Он задумчиво глядит на лист бумаги, на котором пишет, используя не шариковую ручку, а самое настоящее гусиное перо. Изредка мужчина обмакивает его в чернила, старательно выводит буквы, высовывает язык, задерживает дыхание… Видно, что орудовать пером ему не очень удается, нет практики, но мужчина старается. Зритель замечает, что он очень похож на премьер-министра Российской Федерации, Владимира Путина. Чего уж там. Это он и есть. И мы не исключаем возможности снять его в фильме по этому сценарию.

(озвучил же бывший хозяин 1/6 суши Михаил Горбачев дурацкий мультик про Петю и Волка, а?! – В. Л.)

Путин, закончив писать, откладывает перо, откидывается на стуле (мы все еще видим его сверху, камера, поплавав по палате, вновь поднялась наверх). Начинает делать гимнастику для глаз. Вздыхает. Говорит.

Конни, пшла, – говорит он.

Пшла вон, – говорит он.

Грустное поскуливание из-под стола. Камера спускается вниз, к столу, и мы видим, что под ним находится вовсе не собака, как мы могли бы подумать. Под ногами премьера лежит связанный (мы вновь вспоминаем японских извращенцев) мужчина, очень дородный, рослый, Красивый (он ростом почти со стол, а ведь тот огромен). Он одет в дорогой костюм, мы видим его ослепительно дорогие часы в бриллиантах, запонки… То есть, понимаем мы, целью поместить мужчину под стол был вовсе не банальный грабеж. Мы видим расширенные глаза мужчины. Разворот камеры.

Метрах в тридцати-пятидесяти – у дверей палаты – стоит собака Конни.

Конни, пшла вон, – говорит голос сверху.

Лицо мужчины. Два ботинка – дорогих, лакированных, – над ним. Мы видим их глазами мужчины. Подошвы опускаются прямо на камеру – ему на лицо – мы едва успеваем заметить кусочек жевательной резинки, прилипшей к правой подошве, окурок, застрявший в узорах левой…

Затемнение.

…брезжит свет. Разворот камеры – мы видим, что мужчина, лежавший под столом премьер-министра Путина, открыл глаза. У него ошарашенный (неудивительно) вид. Сейчас он сидит посреди палаты, привязанный к креслу, в котором сидел раньше премьер. Руки привязаны к подлокотникам. В рту – кляп. Мужчина открывает то правый глаз, то левый, видно, что ему тяжело… Он периодически отключается, роняет голову на грудь. Мы слышим голоса.

…ешь, прикольно, вот так, – говорит тихий, и такой знакомый всем нам голос.

Под столом? – говорит другой.

Ага, – говорит голос премьера.

А я тебе говорил, Володя, – говорит второй голос.

Сам в Википедии читал, – говорит он.

Тамерлан, когда разбил турок, – говорит он.

Султана ихнего за собой в клетке возил, – говорит он.

И каждый раз, когда ему надо было из носилок выйти, – говорит Второй голос.

Ну, поссать там, покушать, разведать обстановку, – говорит он.

Турка этого ему под ноги, как ступеньку, клали, – говорит он.

И так тридцать лет, – говорит он (безбожно перевирая достоверные исторические факты, что, в общем, в РФ в тренде со времен псевдоисторического фильма паяца Парфенова про Крымскую войну, – В. Л.).

Тридцать лет этот турок блядь ступенькой работал, – говорит он.

Как раб, на галерах, – говорит он.

А Тамерлан, узбек этот… – говорит голос.

Ты понимаешь, насколько он свою карму поднял? – говорит Второй голос.

Могу представить, – говорит голос премьера.

Этот упиздыш у меня полдня всего в ногах, – говорит он.

А настроение мое – улучшается! – говорит он голосом плаксивого псевдо-писателя Гришковца.

Смеются. Золотые искры, искривленные стены, стол (картинка глазами обморочного пленника – В. Л.) …

Может, Эрдогана…? – говорит голос премьера.

А почему его? – говорит Второй голос.

Ну, тоже турок, – говорит голос премьера.

Нет, за турка сейчас американцы обидятся, – говорит Второй голос.

А нам не по хуй? – говорит голос премьера.

Мы же под англичанами все равно, – говорит он.

Опасно, могут ебнуть, – говорит опасливо Второй голос.

Это верно, – соглашается, со вздохом, голос премьера.

Сопение. Картинка становится темнее, в ней появляются две фигуры, потом исчезают. По камере течет вода. Картинка становится яснее. Мы видим, как в камеру заглядывают премьер и еще один мужчина в костюме, – как мы можем предположить, советник. Он черноволос, у него вид провинциального демона (как пишут в некрологах, «заслуженный артист пятигорского театра драмы Иван Сулейманович Нижнепопцов, сын горянки и инженера, за тридцать лет славной службы Мельпомене сумел поразить сердца искушенных знатоков» – прим. В. Л.). Он держит в руках стакан воды, который, по всей видимости, вылили на лицо жертве. Говорит:

Очнулся, бобик? – говорит он.

М-да… – медленно говорит мужчина в кресле.

Общий план. Премьер-министр и его советник садятся на корточки, становятся удивительно похожи на двух обитателей Чертаново, района, так хорошо знакомым всей РФ по дебильным «юмористическим сериалам» на развлекательных каналах, и в котором почти никто из этой РФ и вообще мира (включая автора сценария) не бывал.

Здорово, Телик, – говорит советник.

Каково тебе… под столом? – говорит он.

Ну как сказать… – говорит мужчина.

Анекдот хотите, – говорит премьер.

Да, – говорят его советник и пленник.

Премьер быстро рассказывает очень похабный анекдот про секретаршу под столом.

Смеются все, даже мужчина, привязанный к стулу.

Где уран, Телик? – говорит премьер, утирая слезу.

Я бля… ой, не знаю, – говорит сквозь смех, мужчина.

Лучше скажи, – смеясь, говорит советник.

Бля буду, не знаю, – говорит пленник.

Проотвечаешься, – говорит, все еще улыбаясь, премьер.

Дверь в залу распахивается – массивная, золотая дверь, – но, вопреки ожиданиям зрителей, там оказывается не почетный караул в форме гвардейцев, и не человек в костюме золотого шиться («сейчас в залу войдет премьер-министр Ра-а-а-а-а-аа-ссийской Фдере-а-а-а-а-а…»). Мы видим скромно одетую, миловидную женщину, одетую в халат и тапочки. У нее мокрые волосы, она держит в руках полотенце. Заходит в залу с отсутствующим видом. Говорит:

Володя, а куда мы дели фен? – говорит она.

Откуда мне знать? – раздраженно говорит премьер.

Как странно, помню же, вчера… – говорит женщина.

Малыш, ты что, не видишь, я занят? – говорит премьер.

Советник из вежливости делает вид, что его нет – изучает лепнину на потолке.

Две минутки найти фен у тебя найдутся, – говорит женщина.

И минутки не будет, ты что, не видишь.. – говорит мужчина.

Женщина, бродившая по помещению с отсутствующим взглядом, останавливается, смотрит на кресло с привязанным человеком, как будто видит его в первый раз. Говорит:

Здравствуйте, Тельман Исмаилович, – говорит она.

Добрый, добрый день, уважаемая, драгоценная Людмила Николаевна, – говорит мужчина.

По его легкому акценту, а также имени, мы понимаем, что речь идет об уроженце Кавказа (а природную смуглость легко было принять за автозагар или солярий, так популярные в среде московских небожителей – В. Л.).

Володя, что же вы ноги ему не прикроете? – говорит женщина.

Сквозит же по полу, – говорит она.

Уходит, заглядывая то под стол, то за колонну. Двери закрываются. Крупным планом – ноги пленника. Он без ботинок, в одних носках.

Ну, вернемся к нашим баранам, – говорит премьер.

Где уран, ебаный твой рот? – говорит он.

Скажи, где уран, и отправим в Лондон, – говорит он.

На пенсию, – говорит он.

А иначе мы тебе яйца выщипаем, – говорит он.

По одному волоску, – говорит он.

Потом будешь, сука, варежки шить, – говорит он.

Владимир Владимирович, – говорит пленник.

Анатолий Джохарович, – говорит он.

Я и правда ни сном ни духом… – говорит он.

Премьер и его советник переглядываются. Советник пожимает плечами. Затемнение.

…картинка светлеет. Дикий вопль. Общий план. Мы видим, что ноги пленника – в тазике с водой. Рядом стоит советник и время от времени бросает в воду кипятильник, подключенный к розетке через удлинитель. Шнур на весь пол… Мы видим лица премьера и советника, они оживленные, веселые, особенно – премьера. Очень разительная перемена произошла с ним, мы видим, насколько он Разный, работая с документами, и, так сказать, в поле.

Холодец из ножек, – говорит премьер и смеется.

…угодливо смеется советник.

Пожалуйста, не на… лачет пленный.

Где уран, пизда ты этакая, – говорит премьер.

Заебали, чурки, – говорит он.

В ментальном смысле, конечно! – быстро поправляется он (советник Джохарович не успевает даже нахмуриться).

С ними блядь как с людьми… – говорит он.

Ромычу яхту в сто метров, ходи, блядь, тряси мудями, – говорит он.

Потанычу скутер заебатый в стразах весь, – говорит он.

Всем по региону блядь на хуй, – говорит он.

Казалось бы, живи, трудись, работай на благо, – говорит он.

Так нет блядь, каждый второй предатель, – говорит он.

Что ни хуй, то пизда, – говорит он.

Говори, где уран, – говорит он.

Где уран, ебаный твой рот? – говорит советник.

Какой на хуй уран?! – плачет олигарх.

Я культурный человек, у меня издательство! – кричит он.

И вещевой рынок, – кричит он.

Я требую адвоката и консула США! – кричит он.

Мучители смеются. Внезапно раздается бодрая музыка. Это музыкальная заставка программы «Время». На гигантском экране, который спускается из-под потолка к столу, мы видим и видео-заставку этой программы. На экране появляется ведущая Екатерина Андреева. Она говорит:

Добрый день, уважаемые телезрители, – говорит она.

После этого мы полчаса (ровно столько, сколько длится программа «Время» – В. Л.) смотрим программу «Время», обычный выпуск новостей (вот такой вот перфоманс по ходу действия, это же не просто дешевый сценарий, это Постмодернизм – В. Л.). Последняя новость – буквально парой фраз, – про беспредел полиции.

…ылкой из-под шампанского изнасиловали двое оборотней в погонах задержанного, – говорит Екатерина Андреева.

Премьер и советник переглядываются. Вид олигарха сзади. Мы видим, как он начинается мотать головой.

Нет, нет, нет, нетнетнетнет!!!! – кричит он.

…пар, поднимающийся от тазика. Олигарх, жалкий, помятый, плачет. Крупно – его распаренные ноги.

Ну, как тебе ингаляцию, Телик? – говорит советник.

Олигарх поднимает голову и говорит с ненавистью.

Шайтан дибидан карлабтан манлатнта бухнатан! – говорит он с ненавистью страшное ругательство на одном из языков Северного Кавказа.

А, – отмахивается советник.

Ибихтан мудраган бабалтан мантанбан рутраган! – отвечает он не менее страшным ругательством.

А-кхм, – говорит премьер-министр.

Про меня не забыли? – говорит он.

Давай, Телик, дальше, – говорит он.

Олигарх, вздохнув, продолжает рассказывать.

…ит, склады военные, – говорит он.

С вооружениями всякими, снаряды там… – говорит он.

Ебанись?! – говорит пермьер-министр.

Вроде ж давно все продали! – говорит он.

Не, там есть, со времен войны еще, – говорит олигарх.

Великой Отечественной? – говорит премьер.

Да нет, Приднестровской, – говорит олигарх.

… – с ничего не значащим видим, продолжают слушать премьер и его советник (то есть, мы понимаем, что они совершенно не в теме случившегося – В. Л.).

Ну блядь, война там была! – раздраженно говорит олигарх, собрав последние силы.

Вторая Мировая? – говорит советник.

А, еб вашу мать, – безнадежно говорит олигарх.

Что за хуйня, – говорит премьер.

Что ты нам втираешь, узбек ебанный, – говорит он.

Приднестровье, Шмудростровье… Молдавия, хукяия… – говорит он.

На хуй, – говорит он.

Это что еще за ХУЙНЯ, это ГДЕ? – говорит он яростно.

Крупно – кипятильник, пузыри, дикий крик.

…адо, не… адо, я вс… все скажу!!! – кричит олигарх.

Правда, правда, хоть на карту взгляните! – кричит он.

Есть такое место! – кричит он.

Правда есть! – кричит он.

Там еще склады военные, потому и приметил! – кричит он.

Прям за городом! – кричит он.

Складов куча, снаряды ржавые, – говорит он торопливо.

Я, значит, как прослышал, так сразу решил там спрятать, – говорит он.

Места хорошие, заповедные, – говорит он.

Там на них молдаване в 92 прыгали, ну, они отбились, – говорит он.

Мы… вы там своего царька посадили, – говорит он.

Он, правда, совсем охуел и от рук отбился, – говорит он.

Э-э-э, точно не в Грозном? – говорит советник.

Ничего не путаешь? – говорит советник.

Нет, нет, – плачет олигарх.

Тирасполь, Приднестровье, бывшая Молдавия, – говорит он.

Дыра, глухое место, людей нет почти, – плачет он.

Я там завод купил, по производству… – говорит он.

Да хуй его знает, по производству чего! – говорит он.

По производству-хуй-знает-чего! – говорит он.

Съездил, сделал вид, что открыл там что-то… ленту перерезал, – плачет он.

Они там от счастья чуть не обосрались, – говорит он.

Решили, что вся Россия теперь инвестировать в них будет, – говорит он.

Ну, я поддакивал, – говорит он.

А сам с банкета съебался, на склады заехал, и чемоданчик спрятал, – говорит он.

Чмо ебаное, тебе этот уран кто-то разрешил брать? – говорит советник.

Я думал, он ничейный, – плачет олигарх.

Ебаный твой рот, вся Россия им ничейная! – говорит возмущенно премьер.

А чтобы поделить все, и честно? – говорит он.

Я не специально, – плачет олигарх.

Ты, пидар, тебе для того дали завод это ебанный на Урале купить, – говорит премьер.

Чтобы ты сука, оттуда уран пиздил? – говорит премьер.

Я не… я не знал, что там уран… я все скопом спизидил… о привычке просто! – кричит олигарх.

Ты гнида ебанная, под угрозу ставишь обороноспособность страны, – говорит премьер.

Ты сам… сам ее поставил… – кричит отчаявшийся олигарх.

Раком ты ее поставил! – кричит он.

Кто базу на Кубе сдал? – кричит он.

А во Вьетнаме?! – кричит он.

Ты мне, пидор, передовицы газеты «Завтра» не зачитывай! – говорит премьер.

Тем более, что они у меня там давно уже на подсосе, – говорит он.

Не тебе, чурка ебанный, о делах государства думать, – говорит он.

Сдавать будем что надо, куда надо, и кому надо, – говорит он.

Ты лучше скажи, куда ты уран спиженный спрятал, гнида, – говорит он.

Говорю же, на складе, в Тира-а-а-а-а-споле, – плачет олигарх.

Куда конкретно? – говорит премьер.

Склад номер 12, отсек 5, снаряд инвентарный номер 67845543-о/р, – говорит олигарх.

Премьер записывает цифры на лист бумаги – чернила, несколько клякс, ровный, аккуратный почерк крупно, – и машет листочком в воздухе. Внезапно дверь распахивается и порыв сквозняка вырывает листок из рук премьера. Собака, лежавшая под окном, вскакивает и радостно бросается за бумажкой, думая, что с ней играют.

Крупно – женщина на пороге. У нее уже сухие волосы, они распущены, женщина одета по-прежнему в халат. Говорит:

Володя, ты не видел расческу? – говорит она.

Откуда я могу знать, где ТВОЯ расческа? – говорит премьер.

Странно, – говорит женщина.

Бродит по помещению, заглядывает под стол, гладит мимоходом собаку, заглядывает под стул, на котором сидит пленный олигарх. Становится перед ним – скользит взглядом, как по обстановке в кабинете, – и замирает.

Крупно – расческа в нагрудном кармане пиджака (и тут малейшие сомнения в происхождении мужчины отпадают, он, как и все уроженцы Кавказа, щеголь и очень следит за собой и своей Пиричёской-да– В. Л.). Говорит:

Можно мне… вашу? – говорит она.

Вам ведь все равно уже… не…? – говорит она.

Ну, если я правильно понимаю… – говорит она.

Оглядывается на мужа. Тот вынимает бумажку из пасти собаки. Олигарх плачет, как ребенок, уронив голову на грудь. Женщина аккуратно приподнимает его за подбородок правой рукой, а левой вытаскивает из кармана расческу. Говорит.

Спасибо, – говорит она голосом главной героини фильма «Рэгтайм» («милый, можно я оставлю у нас дома эту негритянку?» – В. Л.)

Отворачивается. Потеряв интерес, уходит. Дверь закрывается.

Тишина. Мы видим половину помещения (глазами привязанного к стулу олигарха). Нервный голос олигарха, который не знает, что происходит за его спиной. Мы видим лицо олигарха. Он судорожно сглатывает.

А вы знаете… – говорит он.

Туда ведь русским теперь хуй попадешь! – кричит он.

Ну, в Тирасполь этот, – кричит он он.

Вы ведь, дураки, чего-то там не то спизданули, – говорит он громко.

И они теперь на вас обиделись, – говорит он громко.

Ну, сепаратисты эти, – говорит он чуть тише.

На Москву! – говорит он громко.

Так что они теперь не с вами дружат, – говорит он спокойно.

Они теперь ЕС сраку подставляют, – говорит он чуть тише.

И к ним теперь от вас хуй попадешь! – говорит он еще тише.

Значит, я вам понадоблюсь, – говорит он негромко.

Значит, без меня вам никак, – говорит он тише.

Там я в почете большом, – говорит он тихо.

В уважении, – говорит он совсем тихо.

Я вам еще пригожусь, – говорит он тихо-претихо.

Слышите, вы? – говорит он шепотом.

Ребята, мы ведь должны… вместе… – шепчет он.

Одна команд… емьер своих не сдает… – шепчет он.

Поодиночке, переломают как прути… – шепчет он.

Вместе мы едины, вместе мы сил… – шепчет он.

Не надо… – шепчет он.

Я вам пригожу… – говорит он почти одними губами.

Пожалуйста, не убива… – говорит он беззвучно.

Беззвучно плачет. Из-за спины появляется рука в перчатке, она берет олигарха за подбородок. Тот вздрагивает. Всхлипывает. Зажмуривается.

Поднимает высоко голову. Говорит:

Не Бога, кроме…

Появляется вторая рука с ножом, которая делает разрез на горле олигарха. Из-за этого олигарх становится похож на урода с двумя улыбками. Выпученные глаза. Мычание (рука в перчатке зажимает рот). Затемнение. Помещение темнеет, мы видим только окно, в котором тоже – ночь. Мы видим яркое ночное освещение Москвы. Огни, фонарики, река света на дороге…

(«многое, многое изменилось в первопрестольной в сравнении с лихими девяностыми, с их отсутствием уличного освещения, подпольными казино и другими свинцовыми мерзостями так называемого «переходного» капитализма – примечание сценариста голосом «историка» «Радзинского»).

Камера, словно вор, возвращается в палату Кремля нехотя, осторожно, показывает нам окно, потом подоконник. Мы привыкаем к темноте, и если поначалу ничего не видим внутри, то постепенно начинаем различать картинку.

Мы видим стул, с привязанным к нему телом, прямо в центре палаты.

Полу-лежащее тело, безвольно опущенная почти до пола рука. Вытянутые ноги. Тазик неподалеку. Кипятильник на полу. Черная лужа, которая начинается от руки олигарха. Мы видим, как из угла встает какая-то тень. Мы не успеваем испугаться, и в свете звезды Кремля видим, что это Конни. Собака подходит к луже крови и начинает лакать из нее. Мы видим светящиеся глаза собаки, ее фосфоресцирующие во тьме зубы… Она выглядит как собака Баскервилей (что лишний раз подтверждает глубокую вторичность всех политических и властных институтов современной Российской Федерации – прим. В. Л.).

Слышно чавкание, морда собаки в крови…

Начинается полуночный бой кремлевских курантов.

ХХХ

Мы видим Молдавию с высоты птичьего полета.

Как всегда издали, Молдавия прекрасна. Зеленеют вдали поля и огороды, блестит синей полоской Днестр, а чуть поодаль от него, полоской поуже, Прут. Синеет в дымке горизонт. Легкие облачка время от времени набегают на камеру, и тогда ее начинает трясти. Мы понимаем, что наблюдаем за Молдавией из иллюминатора самолета. Звучное отрыгивание. Камера показывает нам человека, сидящего у окна. Это генерал ФСБ, бывший лейтенант Альбац. Он допивает банку пива «Холстен» и снова звучно рыгает. Девушка, которая сидит рядом с ним – брюнетка, тонкие черты лица, намек на усики, типичный молдавский тип, – морщится, и демонстративно раскрывает перед лицом газету.

Генерал весело глядит на соседку и качает головой.

Он одет, как типичный русский полупенсионер (еще держусь когтями и зубами за место, но коллеги уже заготовили вазу и прощальное стихотворение – В. Л.), уроженец Молдавии, приехавший на свою так называемую «родину» в погоне за ностальгией и сказками про дешевое вино и копеечные цены. Одет он соответствующе. Джинсы-бананы, пакистанская рубашка, из тех, что меняли на патроны и валютные чеки бойцы ограниченного контингента советских войск в Афганистане, кроссовки с аляповатой надписью «Адидас» (слишком большой, чтобы это было правдой, – В. Л.), кожаная сумка а-ля почтальон на плече. И, конечно, – аплодисменты! – джинсовая безрукавка. Дополняет совершенно аутентичный наряд красный цвет лица, три банки из-под пива и четыре пластиковых стаканчика, в которые стюардессы «Молдова Айрлайн» наливают по 100 граммов вина (а могли бы и 200, и это в Молдавии!!! – негодующее примечание сценариста).

Генерал весело качает головой снова, и рыгает уже безо всякого пива.

Мы не видим лица девушки, лишь ее руки и газету. Крупно заголовок. «Где Комсомолочка, там победа!». Под заголовком – фотография какой-то старой советской певицы и ее альфонса. Они с показным интересом смотрят в развернутую на их столике газету. Внизу, синими буквами. «… сим и Алла читают статью нашего обозревателя, как зачать в самоле..». Даже газета выглядит…. негодующей.

Генерал отворачивается от соседки и глядит в окно. Потом – на часы. Голос пилота:

Дамы и господа, – говорит он.

До посадки в аэропорту Кишинева осталось сорок минут, – говорит он.

Скоро мы пойдем на снижение, – говорит он.

А пока мы находимся в зоне турбулентности, – говорит он.

Поэтому нас трясет, – говорит он.

Но мы делаем все, чтобы полет прошел нормально, – говорит он.

Оставайтесь на своих местах, пожалуйста, – говорит он.

И пристегните ремни, – говорит он.

Камера показывает, как проход между рядами наполняется пассажирами. Они устраивают настоящую давку у туалета. Женщины одеты в спортивные штаны и туфли, некоторые – моложе – одеты, как обитательницы Рублевки. На мужчинах – кожаные куртки. Это гастарбайтеры, которые возвращаются домой на побывку. Девушка, негодующе глядя на гастарбайтеров, говорит с легким акцентом:

Дикари! – возмущенно говорит она.

Во-во, доча, и я говорю! – говорит оживленно генерал.

Думаешь, мне поссать не охота? – говорит он.

Да ведь я старый солдат, – говорит он.

Наш танк стоял под Даманским, – говорит он.

Экипаж трое суток находился в боевой готовности, – говорит он.

И что ты думаешь? – говорит он.

Поступил приказ всем экипажам, – говорит он.

Лично от главнокомандующего Вооруженными силами Советского Союза, – говорит он.

Не ссать! – шепотом передает он приказ.

Наклонился чуть к девушке, та даже от интереса чуть приспустила газету. Край лица и глаз – веселый, безумный, – чекиста, мы смотрим на него из-за газеты глазами девушки. Газета опускается еще. Лицо генерала крупно.

А что вы там делали? – говорит девушка.

Ну, на Даманском? – говорит она.

Как что, доча, – говорит он с улыбкой.

Воевал, – говорит он.

Позвольте представиться, – говорит он.

Генерал танковых войск Николай Гудерианов, – говорит он.

Протягивает визитку. На ней нарисован танк, надпись. «Генерал танковых войск в отставке, Н. П. Гудерианов».

Ух ты, – говорит девушка.

А как же, доча, – говорит генерал.

Где я только не бывал, – говорит он.

Каких только песков не пропустил через себя затвор моей танковой пушки, – говорит он.

Какие только почвы не топтала ее верная гусеница, – говорит он.

Полуостров Даманский, Вьетнам, Корея, – говорит он.

Алжир, Египет, ЮАР, Афганистан, – говорит он.

Ну и три чеченские компании, – говорит он.

Ну то есть, две, – говорит он, потому что в глазах девушки появляется сомнение.

Там где пехота не пройдет, – напевает он.

И где машина не промчится, – поет он.

И грозный танк, не проползет, – напевает он.

Там пролетит стальная птица! – поет он.

Девушка смеется. Белоснежные зубы. Генерал поднимает руку. Появляется стюардесса. Генерал интимно шепчет ей, наклонившись вперед, и заглянув в зону декольте как соседки, так и стюардессы (пожалуй, единственный двойной удар, который удавался советским военным – В. Л.) :

Доча, сообрази шампусика, – говорит он.

Дом Периньон, – говорит он под восхищенным взглядом девушки.

Отдыхаю, – говорит он, обращаясь уже к соседке.

Прилетел в Кишинев, рос здесь когда-то, – говорит он.

Детство, юность, – говорит он.

Сейчас вот вина попить, здоровье поправить, – говорит он.

Устал я от своих заводов, – говорит он.

Запарили меня это Норильский комбинат, да Магнитогорский завод, – говорит он.

Вы там работаете? – говорит девушка.

Я там хозяйничаю, – говорит он.

Собственник я, – говорит он.

Олигарх, – говорит он.

Утомило все, вот и лечу в Молдавию, – говорит он.

Здесь я для пацанов, со двора моего кишиневского, – говорит он маразматическим тоном старпера, уехавшего из Молдавии 50 лет назад, и воображающего о ней черт знает что.

Не Николай Петрович Гудерианов, олигарх и позиция 90 в списке Форбс, – говорит он.

А Колька с Рышкановки, Колька-футболист, – говорит он.

А ты, доча? – говорит он.

Я журналист, – говорит девушка.

Ну, будущий, – говорит он.

В МГУ учусь, а стажируюсь в газете одной, – говорит она.

Ой, даже не говори названия, – говорит генерал Гудерианов.

Я старый совсем, газет не читаю, – говорит он.

Не читайте перед обедом советских газет, – цитирует он Булгакова, и девушка, как и всякая студентка филологического факультета, запоздавшая расстаться с девственностью, начинает смотреть на него с восхищением.

И вовсе вы не старый, – говорит она, берет в руку стаканчик с шампанским, которое по ходу разговора принесла стюардесса, а сосед разлил… хлопок, приглушенные голоса, обычный шум салона самолета…

Да ты что, кадришь дедушку, что ли?! – говорит, смеясь, генерал Гудерианов с обычным лицемерным паясничанием пожилого человека, который думает затащить в постель 20-летку.

… – ха! – чуть громче, чем следовало бы, смеется девушка (как и положено студентке филфака, запоздавшей расстаться с девственностью, пить она не умеет, иначе давно бы рассталась – В. Л.).

Говоришь, «Советские Известия», – говорит генерал, чокаясь пластиковым стаканчиком.

Нет, у нас не советская газета, – смеется девушка.

«Нью – Таймс» называется, – говорит она.

Ну что же, недурно для Москвы, – говорит генерал на чистом английском.

Говорите по-английски?! – восторженно говорит девушка с американским акцентом (программа «Ворк энд Тревел» создана для того, чтобы сотни тысяч людей со всего мира приобщались к культурным ценностям свободного мира – примечание сценариста голосом Барака Обамы на выступлении перед Конгрессом – В. Л.)

Было дело, готовили нас к третьей мировой, – говорит на английском генерал.

Тогда и учить заставляли, – говорит он.

Дальнейшее общение происходит на английском, как это обожают делать аборигены азиатских пост-деспотий на обломках СССР, чтобы подчеркнуть свое превосходство над низшими социальными классами.

Здорово, что можно говорит с вами, чтобы не слышали… эти, – брезгливо кивает девушка на соотечественников, стоящих в очередь в туалет.

Конечно, такой девушке как вы… не место в общем салоне самолета, – говорит генерал.

Наташа, – говорит раскрасневшаяся девушка.

Протягивает визитку. Мы видим надпись. «Нью Таймс. Наташа Мора…»

Еще шампанского, Наташа? – говорит генерал, интимно подвигав бровями.

Ой, что вы, офицер, – говорит с улыбочкой Наталья (показана утылка опустошенная всего на треть).

Я так опьянела, что в такси-то не залезу, – говорит она.

Какие проблемы, Наташа, – говорит генерал.

Вы поедете на моем лимузине, – говорит он.

Нет, я настаиваю, – говорит он.

Наташа расцветает. Сбывается вековая мечта молдаванки, – написано на ее лице, – я проеду по улице, полной нечистот, в золотом экипаже, и смогу смотреть на соотечественников сверху вниз. Глядит на тех гастарбайтеров, что стоят в очередь в туалет. И хотя она сидит, а они стоят, получается у нее все равно сверху вниз. Говорит:

Право, я и не зна… – говорит она.

Донт кэр ит, бэби, – говорит генерал.

Я даю слово офицера, что не нападу на вас, – говорит он.

К тому же, офицер танковых войск никогда не нападет, – говорит он.

На сильного противника, – говорит он.

А вы считаете меня сильной? – томно говорит Наташа.

Это написано на броне вашего танка! – парирует генерал Гудерианов.

Глядя на него, мы понимаем, почему ФСБ-КГБ, при всех его недостатках и недостатках его служащих, смог завербовать и развести 1/ 6 часть суши. Просто потому, что те, кого они разводили и вербовали, были еще глупее них самих.

У меня такое странное чувство… – говорит Наташа заплетающимся языком.

Что вы… генерал, не такой простой воин, как хотите казаться, – говорит она.

Мне кажется, – говорит она.

Вы сотрудник спецслужб, – говорит она.

Британских, – шепотом говорит она.

Почему спецслужб и почему британских, – улыбаясь, шепотом спрашивает генерал.

Вы олигарх и вы говорите по-английски, – говорит она.

Ну так я и по-китайски еще говорю, – говорит шепотом генерал.

Восхищенный вздох девушки. Лица их совсем близки. Наташино – горит.

Я нашла счастье в полете, – говорят ее глаза.

Мммм, мур-няу, – говорят глаза генерала.

О, я вся горю, – говорят ее глаза.

Ну так почему бы нам не… – говорят глаза генерала.

Я никогда еще не… – говорят ее глаза.

Ну так давай сделаем эт… – говорят его глаза.

Дамы и господа, – говорит кто-то.

Что, что за хуйня, – говорят глаза генерала.

…пристегните ремни, – говорит пилот.

А-а-а, – разочарованно говорят глаза Наташи.

Генерал, улыбнувшись, наливает еще вина в стаканчик девушки.

Чокаются, глядя друг другу в глаза. Крупно – пузырьки в стаканчиках…

…отъезд камеры. Мы видим, что шампанское пузырится, но уже в хрустальных бокалах, которые держат в руках Наташа и ее попутчик, товарищ генерал Гудерианов. Они сидят в белом лимузине, общий план автомобиля на фоне аэропорта Кишинева, лимузин трогается, окно закрывается. Салон. Генерал и девушка сидят друг напротив друга.

Я сразу поняла, что вы особенный, – говорит девушка.

Этот простоватый прикид… эти нарочито простые манеры… – говорит девушка.

…все это создавало впечатление чего-то Иного, – говорит девушка.

О, да, я куда больше привык к дорогим костюмам, – говорит генерал.

Чем к таким вот нарядам, – говорит он.

Но так не хочется обижать друзей детства, – говорит он.

Которых я увижу тут, – говорит он.

Ведь не все они стали тем, кем стал я, – говорит он.

Генералом, владельцем крупной компании, – говорит он.

Миллионером, не нашедшим своего личного счастья, – говорит он.

Наташа выглядит как человек, сорвавший банк в казино.

Дадите мне м-м-м-м, – говорит она.

Дам, Наташа, – говорит генерал.

Дадите мне интервью, Николай? – говорит она.

Я бы с удовольствием сделала цикл передач, – говорит она.

Солдаты неизвестной войны, – говорит она.

Наши земляки в Алжире, Афгане, Намибии, – говорит она.

Еще в ЮАР! – говорит генерал.

И в ЮАР! – говорит девушка.

Мы видим, что она одета в костюм, юбка до колена, жакет, рубашка с большим воротником, расширенные рукава – в общем, вариация на тему «Бешеных псов», Тарантино. Для провинции и общежития МГУ вполне модно. Генерал говорит:

Мне нравится, как вы одеты, – говорит он.

У вас есть вкус, – говорит он.

О, и не только, – говорит Наташа.

У меня есть и вкус к авантюрам, – говорит она.

Смотрит на генерала многозначительно. Чокаются шампанским, генерал говорит:

На брудершафт! – говорит он.

На брудершафт, – повторяет девушка.

Тянут бокалы к губам друг друга, пьют. Потом – целуются. Камера скользит по ним, опускается ниже, вместе с рукой генерала, который лапает Наташу за бедро, потом за ляжку, потом лезет под юбку… Крупно – чулки в сеточку на Наташе (хоть одна деталь, да испортит наряд провинциалки – В. Л.). Крупно – обшивка сидений лимузина. Затемнение.

Отъезд камеры. Мы видим чулки, лежащие на сидении. Одежда, разбросанная по салону. Абсолютно голая Наташа. Она сидит, поджав под себя ноги, и держит в руках телефонную трубку. Раскрытая дверь лимузина. Тоже совершенно голый генерал Гудерианов-Альбац. Он стоит спиной к зрителю, мы видим его мясистые ягодицы, спину, мускулистые волосатые ноги. Судя по характерному звуку, и положению рук, генерал мочится. Он напевает.

Шаланды полные кефали, – поет он.

В трусах, – перебивает он сам себя.

В Одессу Костя приводил, – поет он.

Без трусов, – перебивает он себя.

И все биндюжники вставали, – поет он.

В трусах, – резко говорит он.

Когда в пивную он входил, – поет он.

Без трусов, – говорит он.

Смеется. Мы видим поле, солнце, проступающее через облака. Видим бабочку, божью коровку, кузнечика. Стебли кукурузы, ласково кланяющиеся издали генералу. Крупно – его лицо, он блаженно жмурится. Общий план лимузина с невозмутимым шофером за рулем. Шофер смотрит перед собой. Голая Наташа с трубкой. Девушка говорит по-румынски.

Мама, это любовь, – говорит она.

Мама, вы не понимаете, это любовь подкралась ко мне, – говорит она.

Как убийца, с ножом в руке, – говорит она с надрывом.

И пронзила меня всю, – говорит она.

Все мое сердце, – говорит она, глянув, почему-то, себе в пах.

Я приведу завтра его знакомиться с вами, – говорит она.

Он такой… – говорит она.

Мама, он сильный, успешный и миллионер, – говорит она.

Мы познакомились в самолете, – говорит она.

Мама, поговори с папой, я хочу свадьбу в Органном Зале, – говорит она.

Знаю, что только концерты Баха, а мне СРАТЬ, – говорит она.

Я хочу свадьбу в Органном Зале, – повторяет она жестко.

Скажи папе, пусть не бухает сегодня сильно, – говорит она.

Пусть будет в форме завтра, – говорит она.

Ты обмолвись случайно, ну, во дворе, – говорит она.

Что, мол, Наташа завтра с женихом-миллионером приедет, – говорит она.

Знакомиться, – говорит она.

Мы приедем на лимузине, – говорит она.

Пусть обосрутся все от зависти! – говорит она.

Шы пунктум! – («и точка» на румынском – прим. В. Л.), говорит она.

Кладет трубку. Глядит в раскрытое окно лимузина с любовью. Мы видим генерала спереди (до пояса, естественно – В. Л.). На его мускулистой груди появляются две руки с искусственными ногтями – это Наташины – и ласково гладят.

Коля, а Коля, – говорит она.

Чего, Наташка, – говорит генерал.

Давай завтра к маме с папой съездим, – говорит она.

А то они волнуются… – говорит она.

Не вопрос, Наташ, – говорит товарищ генерал.

Завтра и съездим, – говорит он, улыбаясь (как советский комбайнер из совхоза «Ленинский Путь», который (комбайнер) сумел не засыпать трое суток и успел убрать не 678, а 789 га свежей ржи, и утереть таки нос этим задавакам из конкурирующего совхоза «Путь Ильича», и благодаря которому вымпел «Победителям соцсоревнований» будет теперь висеть не в их доме культуры, а в нашем!)

М-мммр, – мурлычет сзади Наташа.

Вид сверху. Блаженное, счастливое лицо Наташи, которая прижалась к спине своего мужчины. Генерал, поднявший руки за голову, наслаждается свежим воздухом. На обочине – лимузин. Мимо стремительно проносится что-то невероятно грязное, старое, захламленное. Камера опускается до уровня лиц, мы видим боковое стекло маршрутного такси – мельком, – в нем – завистливые лица соотечественников Натальи. Мы слышим выкрик какой-то женщины:

Ши мей курва ешть, – успевает выкрикнуть она в окно. («Какая вы все-таки курва» – перевод с румынского)

Проституткэ мэй ешть, оае, – кричит она. («А еще Вы овца и проститутка» – перевод с румынского).

Чего, чего они? – доброжелательно говорит генерал.

А, это на румынском, – говорит Наташа.

Доброго пути желают, – говорит она.

Прижимается еще крепче, рука скользит вниз. Генерал хмыкает, девушка хихикает. Снова вид сверху. Над парой появляется бабочка и кружит. Подлетает к экрану и заслоняет его.

Крупно – орнамент золотистых крыльев (сценарист, как и все уроженцы Молдавии, питает страсть к показной роскоши и позолоте – прим. сценариста)

Золотое сияние…

ХХХ

Яркое, золотое сияние.

До того, как зритель решает, что он вновь видит внутренние палаты Кремля или бабочку, камера ловко отъезжает назад, и мы видим перед собой колорадского жука. Очень упитанного… солидного. Он ползет вроде бы неторопливо, но вся его фигура как бы свидетельствует о том, что при необходимости он засеменит лапками так быстро, как только возможно. От этого он выглядит, как представитель молдавских неправительственных организаций или молодой политик Российской Федерации. Еще он похож на зебру, будь зебра маленькой, шестиногой, и насекомым. Мы слышим хриплое дыхание. Голос:

Ну, чем не зебра, – говорит он.

Только маленькая, с шестью ножками, – говорит она.

И насекомое, – говорит она.

Отъезд камеры. Мы видим, что жук полз по травинке на лужайке. Это огород четы, очень похожей на чету президента США, Барака Обамы. Женщина, похожая на Мишель Обама, стоит над жуком на четвереньках, глядит на насекомое внимательно, во взгляде мы не видим ни брезгливости, ни отвращения, ни ненависти… Она лишь изучает жука, как Америка – весь остальной мир. Мишель одета в комбинезон, состоящий из шортов и фартука, из-за этого она – благодаря фигуре – напоминает трогательную долговязую девочку-подростка. Сходство усиливает прядь волос – конечно же, Непокорная, – которую Мишель то и дело сдувает, потому что прядь падает ей на лицо. Снова – жук, он почти уже скрылся в траве. Мишель улыбается.

Фу ты, ну ты, – шепчет она.

Протягивает руку – из нее получилась бы хорошая баскетболистка, думаем мы, – и подставляет жуку свой блестящий, красный, очень длинный ноготь. Жук не идиот, он застывает, потом разворачивается и пытается бежать в другую сторону. Так могло бы продолжаться очень долго (например, Вы так мучили в детстве муравьев и жуков-пожарных – не так ли? – прим. сценариста). Но женщине, похожей на Мишель Обама, эта игра надоедает (мы попадаем на лужайку в самый ее разгар), так что она, вместо того, чтобы вновь подставить ноготь жуку и посмотреть, захочет ли он на него забраться, просто аккуратно берет насекомое, зажимает в кулаке. Встает и идет к Белому Дому.

Камера берет ее снизу, мы видим босые ноги, траву, белое здание, заходящее солнце… Общая картина очень напоминает девочку-негритянку, которая возвращается домой после изнурительной работы на хлопковой плантации (ведь комбинезон у женщины джинсовый, спохватившись, примечает сценарист – В. Л.). В лучах закатного солнца, красивая, стройная, босоногая… Не хватает лишь Магического Чернокожего Спиричуэлса, на который дрочат продвинутые московские любители Запада (этим изящным словосочетанием автор сценария стал заменять, после замечаний критиков, стандартных «пидаросов и любителей журнала «Афиша») в упор не замечающие ни «Бурановских бабушек», ни того, что Адель и Эми Вайнхаус, певшие лучше черных, вовсе ими – черными, – не были (ну хорошо, насчет бабушек я согласен – В. Л.).

Словно подслушав это потаенное желание зрителя, Мишель, медленно идя в дом, запевает.

Разумеется, она поет в стиле Магический Черный Спиричуэлс.

Мы слышим ее чарующий, низкий, грудной голос.

Причем поет она, почему-то, на румынском языке

(вот такая дань такого уважения вот такой вот родине – прим. сценариста).

Чине а фост ла армата, – поет она («тот, кто хоть раз был в армии на хлопковых полях/в армии/в тюрьме – здесь и далее перевод с румынского автора сценария).

Ел ну а уита ничьодатэ! – поет она («тот никогда, никогда не сможет забыть» – поет она).

Кум не сунт храни-и-и-и-и-те, – поет она («как нас кормили там палачи» – поет она).

Саре ку пэне… – поет она («хлебом с водой/кукурузой с джином/баландой с капустой – говорит она).

Шы ун пахар де апА, – поет она с легким акцентом («И давали запить стаканом прогорклой воды» – поет она, а что с акцентом, то, все же, не родной язык, как и для автора сценария – В. Л.).

Солнце опускается еще ниже, Мишель подходит к дому совсем близко, начинает пританцовывать в такт своей песне. Мы слышим, как за кадром начинает играть целый ансамбль, мы буквально видим синтезатор и женщин, похожих на Вупи Голдберг, которую осмелился трахнуть Вуди Аллен (или она его – смотря кто вы по гендерному признаку, – В. Л.), которые одеты в костюмы негритянок-певиц религиозного хора. Мишель пританцовывает все сильнее. Она поет уже во весь голос, задрав голову к небу – быстрая ретроспектива неба, бегущие облака, завихрения, тучи, солнце, громы, молнии, туманы и дожди (тут я кажется сбиваюсь на какую-то поп-песню – прим. В. Л.) – и мы видим ее счастливое лицо.

Я пою что-то красивое, – поет она уже на английском языке.

Невероятное красиво, про Бога и его черный народ, – поет она.

Про то, как нам было тяжело, но Он вывел нас, – поет она.

Вывел в страну, ставшую Жандармом мира, – поет она.

И мы, черный народ, стали его верными слугами, – поет она.

Не изошли в свои Палестины, но остались в Египте, – поет она.

И стали верными сынами фараона, давшего нам все, – поет она.

Давшего нам и власть и пособия по безработице, – поет она.

Возможности и беды, права и обязанности, – поет она.

Подпрыгивает, хлопает в ладоши – она уже на пороге своего дома, бросает взгляд назад, камеры быстро показывает вид Вашингтона со стороны Белого дома, – и закрывает дверь. Темнота. Мы слышим лишь пение и какую-то возню.

Мы считаем очевидным следующие истины, – поет Мишель.

Все люди сотворены равными и все они одарены своим создателем, – поет она.

…некоторыми неотчуждаемыми правами, – поет она.

…к числу которых принадлежат, – поет она.

…жизнь, свобода и стремление к счастью, – поет она.

На каждой стадии… притеснений мы подавали королю петиции – поет она.

…и просили правосудия; но единственным ответом на все наши, – поет она.

…петиции, – поет она.

…были только новые оскорбления, – поет она.

Оу, Государь, характер которого заключает, – поет она.

…в себе черты тирана, – поет она.

Оу, нет, он не способен управлять свободным народов, – поет она.

Внезапно посреди экрана вспыхивает огонек. Это свеча. Мы моргаем несколько раз, привыкая к столь скудному освещению. Но зритель оказывается вознагражден за труды. Женщина, похожая на Мишель Обаму, стоит совершенно обнаженная посреди зала приемов Белого Дома, перед ней стоит стол, на нем – пирамида, копирующая ту, что изображена на валюте США. На пирамиде нарисован глаз. Различие между этой пирамидой и «долларовой» в том, что эта – намного более острая, у нее на вершине настоящий шпиль.

В результате пирамида выглядит, как сумасшедшая иллюстрация сумасшедшей идеи сумасшедших академиков Носовского и Фоменко о том, что все древние цивилизации были созданы казаками в 17 веке.

Адмиралтейский шпиль Санкт-Петербурга на пирамиде Хеопса в Египте.

Отъезд камеры, снова – стол, пирамида, и женщина со свечой.

На голове женщины – что-то вроде короны, а на теле нарисован – аляповато и чисто схематически, – фартук.

В руке Мишель (будем называть ее так из-за удобства читателя, которому прискучит читать каждый раз «женщина похожая на супругу президента США, Мишель Обаму – В. Л.) держит что-то, очень похожее на мастерок. Крупный план.

Это лопатка для выпалывания сорняков.

На вершине пирамиды, как уже увидел зритель, который смотрит фильм, снятый по этому сценарию (и вот-вот догадается читатель), стоит, с несколько даже смущенным видом, колорадский жук. Разумеется, он не покраснел, просто он перетаптывается как-то… нерешительно, неловко. А может, все дело в том, что пирамида выполнена из стекла, и очень скользкая. У несчастного жучка – всего несколько сантиметром для маневра. Потоптавшись, жучок застывает на месте, и, хоть мы не видим его головы (только сверху), он как бы всем своим видом выражает полную и безоговорочную капитуляцию.

Мишель, словно дождавшись этого, улыбается и хлопает в ладоши.

Несколько мгновений картинка не меняется, потом из тени появляется фигура. Она становится за Мишель, и, страстно дыша, несколько раз шлепает ее по заду (мы слышим лишь шлепки).

О, мучос задниц, – говорит голос по-испански.

Дьяболо задниц!!! – говорит голос.

Вот это сракос! – говорит голос.

Т-с-с-с, – говорит Мишель, тоже по-испански.

Крупный план. Мы видим, что за ней стоит садовник, Родригес. Он похож на героя кинофильмов режиссера Алехандро Гонсалеса Иньярриту (и если Вам знакомо его имя, то мы уже знаем, приверженцем какого модного российского журнала вы являетесь – В. Л.). Ну, из тех, что нелегально пересекают границы, грабят детей, убивают стариков и насилуют женщин – (существительные и глаголы в перечне можно легко перетасовать – прим. В. Л.) – только потому, что иммиграционная служба США (ЕС) не дала им права на въезд в страну Честно Торговать Колготками.

Садовник Белого Дома тоже совершенно обнажен, если не считать золоченого гульфика и татуировки на груди.

Она изображает ацтекского орла, сидящего на кактусе. В когтях орла, вместо традиционной змеи, мы видим гигантского колорадского жука.

Блядь я в предвушеньос – говорит садовник.

Моя твой разъебать, как твоя нас за война в Техас, – говорит он.

Трахать до усрачка-с, – говорит он.

Мучос, мучос сексос, – говорит садовник.

Эль готова-с? – говорит он.

Минутку, сладкий, – говорит холодно Мишель по-испански.

Твоя так хорошо говорит испански, – говорит садовник (причем именно так он говорит и по-испански – прим. В. Л.).

Моя хотеть чтобы твоя говорить когда ебать, – говорит садовник.

Как мой есть грандо, огромно… – говорит он.

Как он доставать твой потроха, – говорит он.

Моя это заводить, как движок от машин, – говорит он.

Мой движок совсем заводить, чуять? – говорит он.

Давай скорей моя твоя ебать, – говорит садовник.

Еще минутку, сладкий, – говорит Мишель, глядя на огонек свечи.

Садовник пыхтит, мнет зад женщины, не смотрит в камеру – только вниз, на лбу – капельки пота, – говорит:

Моя родина говорить, – говорит он.

Ты моя зерна какао, мой твоя перья попугай, – говорит она.

Уговор дороже песо, – говорит он.

Моя твоя извращать как твой просить, – говорит он.

Пора твоя моя отсосать, – говорит он.

Моя намалевать эта хуйня, – говорит он, кивая подбородком себе на грудь.

Стоять целый час возле эта ебанный жук, – говорит он.

Слушать твой глупый песня-хуесня, – говорит он.

Весь день ебаться в огород, – говорит он.

Наловить для тебя целый ведерко, – говорит он.

Кивает в угол, короткая ретроспектива – как вспышка – зной, жара, полдень, садовник ползает, весь в поту, задыхаясь, собирает что-то на картофельных кустах, табличка «Экологический огород семьи Оба…» – и мы видим крупный план ведра в углу помещения. На него из-за портьеры падает луч уходящего солнца. Падает прямо в ведерко.

Луч высвечивает отвратительную картину.

Мы как бы окунаем лицо в ведро, полное колорадских жуков.

Мерзкие, жирные, противные, блестящие… Они выделяют желтую секрецию, – камера несется и показывает, что она въелась в руки идиота-садовника, который, конечно же, не надел перчатки перед сбором жуков, – и Копошатся. Разница между одним колорадским жуком, вызывающим даже некоторую симпатию, и целым их скопищем – огромна (примерно как между одиночкой-участником слета «Селигер-2018» с Северного Кавказа, и ротой призывников оттуда же, и не факт, что кто-то из призывников не участвовал в слете «Селигер-2018» – В. Л.).

Прежде, чем зрителя успевает стошнить, камера резко вылетает из ведерка – пара жуков ползают по краям экрана, потом слетают, – и мы возвращаемся к столу.

Женщина, наклонившись к столу, опирается на него обеими руками.

Уже мой твой ебать?! – говорит садовник настойчиво.

Еще тридцать секунд терпеть, – говорит спокойно женщина.

Огонек свечи – небольшой. – все слабее, он начинает чадить, колебаться.

Твой настоящий извращенка, – говорит садовник.

Никогда не знать баба, – говорит он.

…течь который от жук, пирамид и свеч, – говорит он.

Причем свеч не в жопа! – говорит он.

Моя рассказать деревня, не поверить, – говорит он.

Вся Мексика будет шок, – говорит он.

Как после сериал «Колибри», ебана! – говорит он, сверкая ослепительно белыми зубами пеона из к/ф «Колибри».

Десять, – говорит он.

Девять, – говорит он.

Восемь, – говорит женщина, тон которой с холодного меняется на очень Томный.

Семь, – говорит, выпучив глаза садовник.

Шесть, – говорит женщина, наклоняясь все ниже, она буквально Ерзает, как делает кошка, устраиваясь под котом, поднимает одну ногу на стол, камера смазано быстро показывает нам междуножье, мы Возбуждаемся.

Пять! – кричит садовник, открывает рот, на спину женщины – крупно показан замедленный полет, – капает слюна; мужчина начинает, схватив женщину за волосы, буквально залезать на нее.

Четыре, – мурлычет женщина, поворачивается и призывно смотрит прямо в камеру.

Тры, – хрипит садовник, прилаживаясь.

Два, – шипит женщина.

Адын! – кричит садовник.

А-а-аль-дьябо-грачомучо – ревет он.

Элькапульпутобляебатьнахуйвроколоти…!!! – взвизгивает он.

Мощным рывком бросается вперед.

Очень медленно мы видим следующую сцену, которая, конечно же, происходит быстро

(на таких сценах специализируется молодой китайский кинематограф, представителей которого эта гениальная догадка Внезапно озарила после появления на широком экране американского к/ф «Матрица» – прим. сценариста).

С глухим замедленным рыком Родригес поворачивает к себе голову Мишель, которая, – хотя секса еще не было, – глядит сытым взглядом Наевшейся женщины… мужчина бросает вперед буквально все тело, он словно хочет припечатать, расплющить женщину, он придвигает к себе ее голову и впивается в губы, крупно – только лица, – широко раскрытые глаза садовника, его жертвы… Отъезд камеры. Мы видим, что настоящая жертва в этой паре – несчастный садовник, под которым Мишель извернулась, и несчастный, вместо того, чтобы покрыть самку, напоролся грудью на шпиль пирамиды. При этом он продолжает держать Мишель за волосы, как если бы все еще собирался оседлать ее.

Гибкая и рослая женщина, лежа на столе рядом с жертвой, глядит ему в глаза.

Садовник открывает рот, льется чуть-чуть крови (без фанатизма, несколько капель – В. Л.). Мишель шепчет, все еще глядя ему в глаза.

Эти песни-хуесни, – шепчет она по-испански.

Декларация Независимости Наших Отцов, – шепчет она.

Ебаный твой мексиканский рот, – шепчет она.

Грязный сраный блядь пожиратель сраных и грязных тортильяс, – шепчет она.

Хуеплет мексиканский, – шепчет она.

Я-э… к-х… арх.. – шепчет садовник.

Поникает, как не сдавший экзамен водитель. Вид сверху. Мы видим, что шпиль, хоть и вонзился в сердце мужчине, не прошел его насквозь. Мишель, отведя руки назад и разжав кулак Родригеса на своих волосах, становится за мужчиной, обхватывает его сзади и рывком переворачивает. Камера поднимается и показывает вид стола сверху.

Мишель, перевернув Родригеса, рывком вынимает из его груди шпиль пирамиды.

Она все еще обнажена, уже в крови, и выглядит, как и всякая женщина в момент мистерии, очень соблазнительно и опасно.

Проще говоря, как женщина.

Коротко – крупный план век жертвы. Те, трепыхнувшись, – как бабочки под сачком любознательного энтомолога Володи Набокова, – замирают. Мишель улыбается, гладит садовника по щеке. Внезапно, с размаху, вонзает пирамиду в грудь Родригеса снова и наносит несколько колющих ран. Потом – мы убеждаемся, что грани у пирамиды режущие, – проводит между ранами разрезы, как скальпелем.

Идет в угол помещения, возвращается с ведерком. Подняв его над головой, начинает громко говорить, глядя вверх (мы все еще видим их – ее и жертву – сверху). Постепенно входит в транс, мы слышим лишь гул голоса, слышим его издалека, пока камера медленно скользит по кабинету, показывая нам – освещение все еще плохое, но мы уже свыклись с ним (а на самом деле мы использовали пленку с другим эффектом – В. Л.). Пока голос Мишель звучит фоном, мы видим черно-белые фотографии, прикрепленные к мебели, стенам…

Жаклин и Джон Кеннеди на яхте, Тедди Рузвельт с теннисной ракеткой, Линкольн на стуле, Рейган с собакой и бейсбольной перчаткой, Буш-старший с книгой, Буш-младший с женой и девочками… Каждая фотография подписана, почерки разные, судя по всему, принадлежат тем, кто на них сфотографирован. Камера возвращается к фото Джона и Джекки. Замирает. Потом – нехотя, – переползает на соседнее фото. Крупно – фотография Линдона Джонсона – единственная официальная здесь, Президент в костюме, в полный рост. Подпись:

«Я не делал этого, чтобы вы об этом не думали, еб вашу мать!»

Камера, под укоризненным взглядом Джонсона, разворачивается.

Мы видим Мишель и мы различаем все, что она говорит,

…илу всего этого, мы, представители Соединенных Штатов Америки, – говорит она.

Собравшись на общий Конгресс, призывая Верховного судью мира, – говорит она.

Объявляем от имени и по уполномочию народа, – говорит она.

Что, Отец, – говорит она.

Вся власть мира должна принадлежать, – говорит она.

Свободных и независимых Сестрам, – говорит она.

И их полосатому Отцу, – говорит она.

О ты, Отец, давший нам власть над миром, – говорит она.

Ты, подорвавший продовольственную безопасность Тираний, – говорит она.

Тот, кого породили горы Колорадо, – говорит она нараспев.

И кто породил эти горы сам, – говорит она.

Наш Отец… полосатый Отец… – говорит она и плачет.

Ты, кто ценой своего тела выкупил наш народ, – говорит она.

Кого сжигают в банках с керосином и рвут на части, – говорит она.

Травят ядом и ломают тело ногами, – говорит она.

Но кто возвеличил свой Народ на весь мир, – говорит она.

Отец, наш Отец, – говорит она.

Ты, Отец, я надеюсь, – говорит она.

Остался доволен жертвой, – говорит она.

Хоть она, жертва, и воняла, как козел, – говорит она.

Ебливый козел, – говорит она.

И ужасно говорила по-испански, – говорит она.

Ты ушел блуждать во внутренности жертвенного козла, – говорит она (ретроспектива – колорадский жук крутит усиками, в то время, как на шпиль падает грудью незадачливый садовник Родригес).

Но ты оставил нам свой маленький полосатый народ, – говорит она.

Ешьте же, братья Отца, – говорит она.

Опустив ведерко, ссыпает колорадских жуков прямо в раскрытую грудную клетку несчастного Родригеса. Крупно – кишащие в крови и мясе жуки, – глаза Мишель, свеча, стол, лицо Родригеса…

Кровь, стекающая на пол.

ХХХ

Общий план города сверху.

Мы видим чуть поодаль узкую – практически неразличимую – ниточку городской речушки, поросшей камышами. Видим фигурки двух мужчин, – очень маленькие, – которые возятся возле третьего мужчины, почему-то голого и с дипломатом в руке. Поодаль стоит, выжидающе глядя, бездомная собака.

Камера теряет реку из виду, мы видим мост, несущиеся по нему автомобили, старика, который, несмотря на костыли, довольно ловко справляется с трафиком, и перебегает таки на другую сторону – правда, перед ним резко тормозит машина с нарисованным на всю крышу орденом Победы.

Камера плавно уходит от моста, дороги, автомобилей, показывает нам другую сторону дороги и выше от моста – мы видим церковь на холме, она в сине-белых цветах, купола золотые, но это потускневшая позолота, которая не очень блестит, несмотря на то, что этот эпизод отснят солнечным днем. Мы слышим колокольный звон. Кроме него, мы слышим голос.

Киристись, киристись давай, гарила ебаный! – говорит он с сильным армянским акцентом (в дальнейшем он так и звучит, а транскрипция, для удобства читателя, будет грамотной – В. Л.).

Давай билядь крестись, – говорит он (но «билядь» для колорита оставим).

Крестись, ебаный твой рот, – говорит он.

Ты что хуй, как не родной, – говорит он.

А ну давай, гандон, – говорит он.

Слева направо, справа налево, – говорит он.

Туды сюды обратно, и как мине приятно, – говорит он.

Ха-ха, – говорит он.

Да крестись, горилла! – говорит он.

Ебаный твой рот, с автамат бегать научился за двадцыть лет, – говорит он.

И кириститься ебаный твой рот научишься! – говорит он.

Звук удара, повизгивание, жалобный скулеж.

Мы слышим, что колокола звонят все громче. Снова общий план дороги. Автомобили останавливаются, из них выходят люди, с Просветленными лицами становятся лицом в сторону церкви, крестятся… Видно остановившийся троллейбус, из него выходят пассажиры – как бывает, когда штанга навернулась и надо пересесть в другой троллейбус, – и тоже крестятся, многие кланяются. Откланявшись и открестившись, садятся в троллейбус, тот едет, за ним – многие автомобилисты… Когда останавливается очередная машина, шоферу которой охота перекреститься, все терпеливо ждут, ни одного звукового сигнала (эту сцену снимать не нужно, возьмите любой документальный кадр городской хроники Кишинева последнее время – прим. сценариста). Камера разворачивается, и мы видим, что в нескольких стах метров от моста через реку – купол огромного (по меркам Кишинева, конечно) здания.

Оно напоминает яйцо, забытое после пасхи где-то в углу кухни: поставленное на тупой конец, и слегка завалившееся набок.

Сходство с яйцом усиливают паутины трещин, разбегающиеся по всему зданию.

Мы видим в самом его низу провалы без окон. Камера приближается к зданию, мы видим, что его когда-то украшала лепнина, которая местами отвалилась, видим разобранную перед зданием мостовую, местами просто асфальт, местами плитка, местами – земля… Надпись выцветшими буквами на фасаде здания.

«ЦИРК КИШИНЕВА ПРИВЕТСТВУЕТ ВАС!!!»

Буквы «в» в слове «Кишинев» нет, но мы видим, что, несмотря на разруху, здание находится в руках рачительного хозяина, который подобрал эту самую букву «в» и водрузил ее на место. Правда, не на то. Поэтому на самом деле надпись выглядит так:

«ЦИРК КИШИНЕА ПРИВЕТСТВУЕТ В ВАС!!!»

Камера показывает овраг рядом. Над ним – на колонне – гигантский футбольный мяч. На нем на румынском языке написано:

«На этом месте будет построен в 2019 году олимпийский стадион»

Надпись выполнена по кругу, – мяч же круглый! – и ее невозможно прочитать.

Камера разворачивается и плавно опускается от мяча к заколоченным дверям здания цирка, в трещинах на асфальте поросла трава, мы видим стайку кур, забежавших сюда из частного сектора, расположенного по соседству. Они клюют по зернышку, кудахчут. Крупно – безумный, мечущийся глаз курицы. Шум, гомон. Отъезд камеры. Мы видим, что курица – в руках невысокого, щетинистого мужчины в, почему-то, гимнастерке и галифе. У него большой нос, он похож на актера из кинофильма «Мимино» (как там его самая знаменитая реплика, которую Повторял Весь Союз… «я твой мама ибаль, да?!», ну или что-то в этом роде – прим. Сценариста).У него седые волосы на голове (ну, откуда мы знаем, что там внизу – прим. Сценариста), и добрый взгляд дядюшки-сказочника из мультипликационного фильма «Ереван-студия фильм».

Ай, еб твою мать, – говорит он, обращаясь к кому-то за собой.

Помню, снимали мультфильм на «Ереван-студия фильм», – говорит он.

Сколько этих курей-шмурей озвучивал, – говорит он.

Тетушка Мино, иди к дядюшке Дидо, – говорит он голосом Сказочной Курицы.

Принеси ему водицы, напиться, – говорит он все тем же голосом.

Пять рублей в сутки, плюс обед и профсоюзные, – говорит он.

Потом – путь нормального биля интеллигента, – говорит он.

Дороги, БАМ, билядь, дожди, – говорит он.

Труд в сфере культуры, Кишинев-фильм, – говорит он.

А там и Цирк, – говорит он.

И вот, полюбуйся, Эрнестик, – говорит он.

Что билядь за хуйня с нами случилась, – говорит он.

Все время, что мужчина говорит, время от времени поворачивая лицо к нам в профиль (как бывает, когда обращаются к собеседнику за спиной – В. Л.), он проворно сворачивает курице голову, вертит ее, с усилием отрывает. Идет за цирк, оглядываясь, с таким видом, как будто это Не Его курица. Завернув за одну из колонн, – которые опоясывают брошенное здание, словно лишай, – быстро садится на корточки и начинает с бешеной скоростью ощипывать несчастную птицу. Мы буквально видим взрыв перьев и пуха на месту мужчины. Их кружит ветер… Одна пушинка улетает, медленно кружась, чтобы осесть где-нибудь в США, попасть в кадр камеры «Ворнер бразерс» и стать началом отличной американской мелодрамы про любовь.

Камера, проводив взглядом пушинку, возвращаемся.

Перья поулеглись, мы снова видим мужчину, который, сидя на корточках, заканчивает ощипывать птицу. Все время, что мужчина ловил ее, отрывал голову и шел за угол, мы видели лишь какую-то тень… что-то, очень быстро перемещающееся, неразличимое. То, к чему обращался мужчина. И вот, он, обернувшись, глядит перед собой – прямо в камеру, – и говорит:

Эрнест, билядь, – говорит он.

Ты жрать будешь или нет? – говорит он.

Что за хуйня? – говорит он.

Кто не работает, тот хуй ест, – говорит он.

Разворот камеры. Мы видим перед мужчиной небольшого, очень задумчивого, и довольно тощего шимпанзе. Видимо, все дело в тренде, заданном владельцем обезьяны, но мы, почему-то, находим некоторое сходство шимпанзе с молодым кавказским интеллектуалом, изрядно отощавшим в горах. А может быть, все дело в бурке и горском кинжале, которые прикреплены к поясу – золотому, – шимпанзе. Глядя на нас, обезьяна задумчиво сует палец в ухо, прислушавшись к чему-то, трясет очень сильно пальцем, потом вынимает его, тщательно рассматривает…

В общем, выглядит, как типичный водитель междугородного рейса в Молдавии.

Хоть бы ты, сука, водить машину умел, – говорит мужчина.

Устроили бы представление, срубили бы бабок, – говорит.

А так… – говорит он.

Объедаешь ты меня, Эрнест, ебаный твой рот, – говорит он.

Объедаешь и обпиваешь, – говорит он.

Обезьяна, закончив рассматривать палец, сует его себе в рот. Мужчина с сомнением глядит на шимпанзе, потом, нехотя, отрывает от курицы ножку, протягивает – сырую – со словами:

На, сука, подавись, – говорит он.

Шимпанзе берет ножку, проглатывает (буквально, как алкоголик рюмку водки – словно слизал). Смотрит на мужчину. Снова раздается колокольный звон. Мужчина говорит обезьяне:

Крестись, ебать тебя в ухо, – говорит он.

Крестись, вошь подзалупная, – говорит он.

Брынза перхотная, – говорит он.

Шимпанзе неуклюже – видно, что дрессировкой его научили делать движения, но смысла их он не понимает, не получается Истово, – крестится. Мужчина кивает, бросает обезьяне голову. Говорит:

Летом у Кафедрального собора, – говорит он.

Кучу денег с тобой заработаем, – говорит он.

Веришь ли ты мне Эрнестик? – говорит он.

Обезьяна почесывает живот. Мужчина ласково треплет шимпанзе по голове, в этот момент обезьяна стремительно впивается в оставшуюся в руках человека курицу и двумя-тремя заглатываниями, – словно питон, – справляется с птицей. Камера поднимается вверх и мы видим бегущие по нему облака. Мы слышим дикую ругань. Картинка становится мутной… Бликует… Появляются огоньки… Шум становится громче… Отъезд камеры.

Ретроспектива

Мы видим советский цирк – праздничный, в иллюминации, совершенно новый, – дети галдят, взрослые смотрят вместе с ними на арену (только взрослые – на трусики той тетки, что выходила в короткой юбке объявлять номера – В. Л.), играет музыка.

Советский цирк, – играет музыка.

Тра-та-та-та-тара-та-та, – играет она.

Советский на… – поет она.

Раздается треск барабанов. На арену выходит мужчина в гимнастерке, – только он сейчас моложе лет на 15, – и шум стихает.

Цирк как искусство, – говорит голос.

Заездом в МССР из братской республики, – говорит голос.

Номер артиста Армянской СССР, – говорит торжественно голос.

Заслуженного артиста РФСФСР, – говорит он.

Магистра искусств Ереванской Школы Цирка, – говорит он.

Почетного работника Армянского Гостелерадио, – говорит он.

Ибрагима Варданяна, – говорит он.

К 57-летию переправы на Малой Земле… – говорит он.

Аплодисменты (советским людям все равно было, кому хлопать в конце 70-хх годов: хорошее питание, избыток сил и эмоций, легкая истерика из-за предчувствия того, что этот небывалый для совка продовольственный рай вот-вот навернется… – В. Л.).

Мужчина вздыхает вместе с гармонью и говорит:

Переправа, переправа, – говорит он прочувствованно.

Переправа, переправа, – говорит он.

Весь зал, с лицами Остро Интересующихся Происходящим Советских Людей (горящие щеки, блестящие глаза, полураскрытые рты… да они все блядь под кетамином! – прим. В. Л.), смотрит на циркача. Многие даже привстали с мест. Мы видим мужчину, который искоса поглядывает на зад своей привставшей соседки. Зад хорош, он округлый, мягкий, большой… мы словно чувствуем исходящее от него тепло… Зад-печка… мы буквально течем взглядом по тому намеку на впадине – юбка натянута – который расположен между двумя великолепными полужо…

Женщина поворачивается и укоризненно смотрит на нас.

Покраснев, мы, вместе с камерой переводим взгляд на арену. Там мужчина в форме красноармейца, разведя гармонь, которую держал на груди, говорит:

Переправа, переправа, – говорит он.

Берег левый, берег правый, – говорит он.

Где тропинка, где лучинка, – говорит он.

Где изба, где самовар, – говорит он.

Садится на край арены, Пригорюнивается, становится похож на актера Леонова, который изображал старого грустного еврея по пьесе очередного Шалом Алейхома из Союза Писателей СССР («сделай мне вселенскую грусть, Миша» – В. Л.), играет на гармошке.

На весь цирк раздается мелодия «Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам»

Общий план цирка. Люди постарше пригорюнились тоже, кто-то подпирает щеку рукой. На глаза одной женщине набегает слеза, медленно капает, падает на макушку зрителя, сидящего в следующем ряду… Снова арена. Мужчина в кителе играет что-то задумчивое, мы, почему-то, слышим музыку инструмента типа дудук, хоть это по-прежнему, гармонь.

Переправа, вах нанай, – поет мужчина.

Весь в крови, весь в золе, – поет он.

Весь в огне, весь билядь, полыхает, – поет он.

Никто в зале не возмущается, потому что мужчина поет по-армянски.

Ебаный твой рот, горила, – поет мужчина.

Где ты на хуй там застряла, – поет он.

Я те я рот блядь дзы и в уши, – поет он.

Ебать в сраку, – произносит он кодовую, очевидно, фразу.

Общий план арены сверху. Внезапно из-за кулис (да, я как и вы, забыл, как называется та хуйня, из-за которой выбегают в цирке – прим. Сценариста) стремительно выбегает что-то черное! Шум в зале. Черный комок останавливается, распрямляется.

Гомерический хохот.

Крупный план – шимпанзе Эрнест, в форме бойца СС, с фуражкой – почему-то офицера люфтваффе, – и автоматом «Шмайсер» на боку. На ногах шимпанзе – начищенные до блеска сапоги. Обезьяна скалится и совершает круговой разворот. Мы видим цирк его глазами: огни, хохот, раскрытые рты, вытянутые пальчики детишек («мама, мама, смотри!»). Мужчина в галифе встает, растянув гармонь – снова хрип инструмента, и, дождавшись, когда зал стихнет, – говорит:

Гуттен морген, дранг нахт остен! – говорит он.

… – вскидывает руку в нацистском приветствии шимпанзе.

… – умирает от счастья зал.

Битте дриттте, айн цвайн митте! – говорит с армянским акцентом человек в галифе.

Только быть вам фрицы битым! – говорит он.

Ихтен шмихтен дринге бюст, – говорит он.

Баты шматы дирли дюст, – говорит он.

… – кивает шимпанзе под рев счастливого зала.

Как вас звать, величать? – говорит мужчина.

… – ждет обезьяна.

Может, Ганс? – спрашивает циркач.

… – молчит шимпанзе.

Адольф?! – говорит циркач, зал снова грохочет.

…мотает головой шимпанзе.

Эрнест?! – говорит циркач.

Шимпанзе яростно кивает. Циркач, разведя гармошку, играет что-то вроде марша Мендельсона, после чего говорит:

Небось, в честь штурмовика Эрнеста Рема назвали? – говорит он.

Шимпанзе кивает, выкидывает лапу в нацистском приветствии. Гогот зала. Мужчина начинает играть на гармошке что-то бравурно-патетическое, из-за чего становится похож на клоуна Карандаша, развлекающего советских солдат на передовой. Поет поганым голосом старшего Райкина, но по-прежнему с сильно выраженным армянским акцентом:

Вы уж будьте так любезны милый фриц, – поет он.

Вы при виде наших танков лягте ниц, – поет он.

Как дойдет наша пехота до Берлина, – поет он.

Вы поймите сдаться вам необходимо, – поет он.

Обезьяна мотает головой, пытается убежать от циркача, который, уподобившись Цезарю, делает три дела одновременно: скачет вокруг животного, танцуя гопака и играя и напевая одновременно («пусть цветут сто цветов» как сказал товарищ Мао – В. Л.). В общем, перед нами обычная третьесортная поделка, которыми потчуют солдат на передовой во всех странах. Кружась, постепенно шимпанзе теряет автомат, каску, начинает выглядеть очень растерянно – примерно как А. Шикльгрубер в 1944 году, – и становится на колени. Зал смеется и аплодирует в такт песне.

…от и так, ебать вас в сраку! – заканчивает петь циркач.

Обезьяна убегает за кулисы (нет, не вспомнил – В. Л.), роняя по пути штаны, и показывая голый зад. Экстаз зала. Камера стремительно возвращается на какой-то из рядов – и мы снова видим тот Зад, что привлек наше внимание. Его обладательница вновь поворачивается и смотрит на нас уже несколько иначе, с поволокой… Мы видим в ее взгляде обещание, она Раскраснелась… перед нами – стандартное начало советского романа (а еще они начинались в библиотеке, в колхозе и на стройке – В. Л.)

Огни, шум.

Фокусировка кадра. Мы видим артиста в галифе, который пересчитывает рублевые купюры. В углу помещения – заставленного кассовыми аппаратами, афишами, реквизитом, – резвится с бананом шимпанзе (да-да, именно то, о чем вы подумали – В. Л.). Мы видим директора цирка. Он выглядит, как настоящий коммунист из эпопей «Вечный зов» и щурится так же придурковато. На нем – серый советский костюм. Он (директор, хотя мог бы и костюм) говорит:

Браво, товарищ Варданян, – говорит он.

Еще полгодика и поднимем Вам ставку! – говорит он.

А, ара, спасибо, – говорит он.

Эрнестика моего не забудь, – – говорит он.

Он мине как сын билядь, – говорит он.

Эрнест Варданян! – говорит он.

Шимпанзе подпрыгивает, скалится. Циркач ладит скотину, натешившуюся с бананом, по голове. Уходит, взяв обезьяну за ру… лапу. Мы глядим им вслед глазами директора. Раскрытая дверь, свет, шум. Камера выглядывает из-за двери и мы оказываемся в следующей ретроспективе.

Ретроспектива-2

Все тот же зал, те же лица, только штукатурка кое-где потрескалась и ковер уже потертый. Красные цифры под куполом. «В 1989 год!!!».

Мужчина– циркач одет в галифе и гимнастерку, но знаки отличия и звезды на ней спороты. Мужчина снова поет по-армянски.

Ебаный твой рот, горила, – поет мужчина.

Где ты на хуй там застряла, – поет он.

Я те я рот блядь дзы и в уши, – поет он.

Ебать в сраку, – говорит он фразу, на которой шимпанзе приучен выбегать на арену.

Снова выбегает шимпанзе.

Гомерический хохот.

Крупный план – шимпанзе Эрнест, в форме бойца НКВД, с фуражкой – почему-то офицера танковых войск, – и автоматом «ППШ» на боку. На ногах шимпанзе – начищенные до блеска сапоги. Шум, смех, крики «браво». Мужчина играет на гармони и говорит:

Добрый день товарищ вертухай! – говорит он.

… – отдает честь по-советски шимпанзе.

… – умирает от счастья зал.

Что, братишка, норму поднял?! – говорит с армянским акцентом человек в галифе.

Снова пайку у нас отнял?! – говорит он.

На лесоповал послал, – говорит он.

И посылку отобрал, – говорит он.

… – кивает шимпанзе под рев счастливого зала.

Как вас звать, величать? – говорит мужчина.

… – ждет обезьяна.

Может, Никита? – спрашивает циркач.

… – молчит шимпанзе.

Иосиф?! – говорит циркач, зал снова грохочет.

…мотает головой шимпанзе.

Эрнест?! – говорит циркач.

Шимпанзе яростно кивает. Циркач, разведя гармошку, играет что-то вроде марша Мендельсона, после чего говорит:

Небось, в честь коммуняки Эрнеста Тельмана назвали? – говорит он.

Шимпанзе кивает.

Зал ревет, люди размахивают газетами, мы видим мельком заголовки.».. ласность и перестро…», «Ускорени… и хозрасче..», «… ожектор перестрой…».

Снова кабинет директора, это уже другой человек, он больше смахивает на продюсера Айзеншписа. Небрежно бросает пачку купюр артисту. Тот говорит:

Спасибо, товарищ Айзеншпис, – говорит он.

Тебе спасибо, зема, – говорит директор цирка.

И твоему Эрнестику, – говорит он.

Эрнестику Варданяну! – говорит он.

Шимпанзе, заслышав свое имя, скалит зубы, начинает дрочить. Владелец шимпанзе, подхватив обезьяну на руки, уходит. Открытая дверь, свет… В нее снова выглядывает камера, и мы оказываемся в…

Ретроспективе-3

Совершенно облупившаяся штукатурка, зрителей от силы половина, многие кресла – без спинок и вообще без сидений, просто рама приварена к полу… Окурки, мусор… Плохое освещение. Цифры «1993», намалеванный краской прямо на стене… Косо намалеванные…

Арена освещается всего одним прожектором. На арене наш старый знакомый, в форме офицера румынской армии времен Второй Мировой Войны, играет, уже, почему-то, на скрипке.

Это государственный гимн Молдавии, «Вставай румын».

Следует обычная прелюдия, на сцену выбегает шимпанзе. Люди в зале смеются. На шимпанзе – форма офицера армии Российской Федерации. На плече болтается автомат «Калашников». Бутылка водки в сумке. Стилизованный топор на поясе.

Господин русский, – поет мужчина.

Весь в жопе узкий, – поет он (оргазм в зале – прим. Сценариста).

Ты пришел на нашу землю с сапогом, – говорит он.

Потоптать ее вонючим сапогом, – говорит он.

Ты пришел насрать на нашу землю, оккупант, – говорит он.

Остановит тебя молдавский комбатант! – поет он.

Аплодисменты, затем овация… Шимпанзе убегает, привычно показав зад, и растеряв всю свою амуницию. Камера показывает свет в цирке… Отъезд. Снова кабинет директора. Теперь это лысый мужчина в ужасном – хуже советского (казалось, советских невозможно превзойти, но молдаване побили рекорд – прим. Сценариста) – костюме. Мужчина выглядит, как граф Дракула, которого заставляли дать показания «Сигуранце» и после 20 лет Сотрудничества выгнали на улицу без выходного пособия.

Спасибо, господин Варданяну, – говорит он.

Номер великолепный… – говорит он.

Бля буду, – грустно говорит он.

И Эрнест ваш… – говорит он.

Обезьяна обезьяной а блядь лучше русского соображает, – говорит он.

По крайней мере, гимн Молдовы выучила! – говорит он.

Э, ара, не за что, – говорит грустно циркач.

Он мине как сын, биля буду, – говорит он

В руке артиста – две купюры… На них капает вода, мы поднимаем голову вместе с камерой, видим протекающую крышу… Крупно – дыры, потекшая штукатурка… Отъезд камеры. Это течет крыша цирка. На арену практически льет, артист в гимнастерке стоит на ней в резиновых сапогах, у него в руках флаг Евросоюза. Крупно – фанерка в углу с цифрами.

«2003 навстречу!!!»

В зале – буквально на краю, – несколько мужчин с внешностью европейских функционеров. Они одеты в хорошие костюмы, держат над собой качественные зонты. Сидят на скамье, принесенной, очевидно, специально для них.

Мужчина под дырявым зонтом, уже безо всяких музыкальных инструментов, поет:

Пусть бегут неуклюже, – поет он по-армянски.

Пешеходы по лужа… – поет он.

Ебать в сраку, – произносит он пароль.

На арену выбегает шимпанзе, которого прекрасно было видно, потому что никаких перегородок в цирке уже не было. Шум дождя, выбитые окна, ветер… На обезьяне – плохо подогнанный костюм и на груди табличка «Гомофоб».

Наше вам с кисточкой господин гомофоб! – говорит циркач.

… – вскидывает руку в нацистском приветствии шимпанзе.

… – сдержанно улыбаются мужчины.

Хотите любовь между мужчинами запретить?! – говорит с армянским акцентом человек в галифе.

Весь мир в средневековую дикость воротить?! – говорит он.

Запретить мужчинам красивым и смелым ласкаться, – говорит он.

В губы и не только блядь целоваться? – говорит он.

… – кивает шимпанзе, мужчины переглядываются, улыбаются.

Как вас звать, величать? – говорит мужчина.

… – ждет обезьяна.

Может, тиран Влад Путин? – спрашивает циркач.

… – молчит шимпанзе.

Саддам?! – говорит циркач.

…мотает головой шимпанзе.

Тогда… – говорит циркач.

Муаммар! – говорит он.

Мужчины переглядываются снова, мы видим на их лицах неподдельный интерес. На бейджике одного из них мы успеваем заметить надпись. «… ивная группа ОБС и…… ейского Союза по соблюдению прав сексу…… ств…»

Шимпанзе молчит.

Муаммар, – с угрозой говорит циркач.

… – молчит шимпанзе.

Ара, ебаный твой рот, – говорит циркач буднично по-армянски.

Я все понимаю, 20 лет служению искусству, – говорит он.

Но еб твою мать, я не нашел ни одного злодея под именем Эрнест, – говорит он.

Который бы был против ебли-шмебли в срака, шмака, – говорит он.

Шимпанзе, заслышав слово «Эрнест», яростно кивает.

Муамар, Муамар? – ласково говорит циркач.

… – угрюмо молчит обезьяна.

… – начинают терять интерес к представлению гости.

…Эрнест, может уйдем? – тихо говорит один мужчина другому.

А, Эрнест? – говорит он.

В гостинице такая шикарная двуспальная крова… – шепчет он.

Пожимает ему руку, у него многозначительный взгляд… Эрнест улыбается. Внезапно шимпанзе бросается на гостей, хватает гостя, произнесшего «Эрнест» за лацканы пиджака, трясет, скалится. Переполох, крики.

Что.. что… что за хуйня?! – кричит жертва.

Помогит… – хрипит он.

Эрнест, о, Эрнест, – рыдает, заламывая руки, его Партнер.

Ара, ара, ебаный твой рот не говори это им… – кричит циркач, вцепившись в обезьяну.

Что… за… про… еба… – пыхтит жертва.

… – в шуме и возне пытаются отцепить от мужчины обезьяну остальные гости представления.

Эрнест, о, Эрнест!!! – вопит жалобно возлюбленный Эрнеста.

Ара, ара! – кричит циркач.

ЭРНЕСТ!!! – вопит высокопоставленный евро-гей.

От этих криков шимпанзе словно безумеет, стучит себя в грудь, всем видом пытаясь показать, что это ее зовут Эрнест. Начинает кусаться, драться, крики, кровь, повизгивания…

Камера оставляет группу, поднимается под купол, показывает весь цирк изнутри – состояние ПОЛНОЙ разрухи, кучи говна по углам, – и опускается. Внизу уже никого нет, светит солнце через дыры в куполе, на арене растет трава (то есть, вы вернулись из ретроспективы). Камера выглядывает на улицу. Мы видим, что на разбитых ступенях черного входа плачет мужчина в гимнастерке. Рядом с ним порыгивает, поглаживая себя по животу, шимпанзе. Глядит на дрессировщика с сожалением. Почесывает под мышкой. Встает. Начинает прогуливаться взад и вперед. Он очень напоминает сейчас первобытного человека на стадии становления – он ищет корм на бескрайних полях плейстоцена… (примечание сценариста голосом ведущего БиБиСи, переозвученного голосом полуфиналиста шоу-передачи «Последний герой», Н. Дроздова).

Внезапно резко бросается вперед, быстро поднимает что-то, приносит к хозяину. Показывает, ухая и ахая. Циркач поднимает голову.

Мы видим окровавленное удостоверение.

Фотография мужчины лет сорока, худощавый, черноволосый. Похож на Пьера Ришара, только, в отличие от Ришара, мужчина красивый и у него умные глаза. Фотография тоже запачкана кровью.

Надпись внизу. Piere Loti. Еще ниже – l agent secret (секретный агент – фр.). Еще ниже – DGSE (Direction Generale de la Securite Exterieure – разведывательная служба Франции). Надписи все на французском, – который циркач и его шимпанзе (Особенно шимпанзе – В. Л.), конечно, не понимают, но выражение лица мужчины на фото не оставляет сомнений в том, чем он занимается.

Это или чекист или мошенник (что, в принципе, одно и то же).

Присвистнув, циркач встает.

Шимпанзе берет его за руку, тычет лапой в сторону оврага, у которого нашел «корочку».

Вместе осторожно спускаются в овраг, в лучах солнца они выглядят как символ смены поколений приматов.

Снова крупно – удостоверение.

Лицо мужчины на фотографии…

ХХХ

Мы видим парчовую занавеску на окне. Мы слышим дикие крики, не составляющие сомнений в их природе. Причем кричат люди, говорящие на французском языке.

А-а-а-а-а, – кричит женский голос («аа-а-а-а» – фр.).

А-а-а-а-а, – кричит мужской голос («а-а-а-а» – фр.).

А-а-а-а, – кричат они оба («а-а-а-а» – фр.).

Замолкают. Штора отдергивается и прямо в камеру смотрит невысокий, кучерявый мужчина с эрегированным членом (смех, аплодисменты в кинотеатре – В. Л.). Мужчина отдувается, утирает пот со лба. Мы видим лицо человека, чья фотография была на окровавленном удостоверении, найденном шимпанзе Эрнестом.

Мы видим, что за портьерой – огромный кабинет, портреты с золотыми рамами, стол, кресла…

Кроме мужчины в кабинете – девушка, так что мы сразу оставляем мысль о том, что это мужчина кричал на два голоса. Девушка сидит на кресле. Мужчина очень похож на французского писателя Бегбедера, только ниже, стройнее и у него меньше нос. Еще он похож на президента Франции, Саркози (не согласится сниматься он, тогда наймем Бегбедера – В. Л.).

Девушка в углу кабинета, – прикрывшись лишь гитарой, – проводит по струнам ладонью.

Бреньк, – делает она гитарой.

Хочешь, я почитаю тебе свои стихи? – говорит мужчина.

Бреньк, – делает девушка равнодушно.

Утомленно прикрывает глаза, слабо кивает. Снова проводит ладонью по струнам.

Бреньк, – говорит гитара.

Мужчина, вскочив, бежит через весь зал, распахивает занавески, становится к окну, – сейчас он очень похож на античного атлета, – и декламирует:

Стою один, никем не понят, – говорит он.

Вокруг дебилы и говно, – говорит он.

А тут гляжу, раскрыты двери, и распахнУтое окно, – говорит он.

Я настежь отодвинул занавески, гляжу на Елисейские поля, – говорит он.

И пусть вдали одни каштаны, пред моим взором тополя, – говорит он.

Вокруг дебилы и придурки, одних блядь пидарасов тьма, – говорит он.

Кружат, и рвут мою печенку, погаными своими ртами, – говорит он.

Как будто вместо ртов у них блядь клювы, – говорит он.

Они кружат и кружат надо мной, словно вороны в стихотворении, – говорит он.

Нашего великого поэта Вийона, – говорит он.

В том, где болтаются на виселице повешенные и вороны над ними, – говорит он.

А еще я похож на Прометей, – говорит он.

Прикованного к скале, своей скале на Елисейских полях, – говорит он.

И печень которого клюют пидарасы, леваки и ебанный придурок Франсуа, – говорит он.

Но не наш великий поэт Франсуа Вийон, – говорит он.

А долбоеб и чмо Франсуа Холланд, – говорит он.

Бреньк, – проводил ладонью по струнам девушка, возведя очи к шикарной золотой люстре.

Заткнись, сука, – говорит, не оборачиваясь, мужчина.

Не хватало мне еще чтобы и ты блядь печень клевала, – говорит он.

Мою бедную печень титана, – говорит он.

Положившего себя на алтарь Франции, – говорит он.

Милой Франции, – говорит он.

Которая почернела из-за налетевших на нее черных птиц, – говорит он.

Рвущих, терзающих ее своими ебанными популистскими обещаниями, – говорит он.

И лишь я, только я, один я, – говорит он.

Лишь я, как Прометей и Декарт, стою над схваткой, о-ла-ла, – говорит он.

(Примечание сценариста – разумеется, все это произносится на французском и в рифму).

Мужчина говорит:

А вот еще про любовь, хочешь? – говорит он.

… – не проводит ладонью по струнам девушка.

Ну и хуй с тобой, – обиженно говорит мужчина.

Откашливается, произносит вновь нараспев и в рифму.

Прощай, алкоголь, прощай, сигарета, – говорит он.

Прощай, футбол, прощайте, друзья, – говорит он.

Прощай, сыр на хлебе и ты, шампанское утром, – говорит он.

Прощай, одиночество, и ты, грусть-тоска, – говорит он.

Никогда, никогда больше вы, – говорит он.

Не зайдете в мой дом, не коснетесь моего лица, – говорит он.

Ведь его уже трогает, гладит своими руками, – говорит он.

Девушка, прекрасная девушка с волосами нежнее пуха, – говорит он.

Она играет на гитаре во дворце, пока я читаю стихи, – говорит он.

Бреньк, бреньк, бреньк, – три раза проводит по струнам довольная девушка.

Улыбается. Встает – мы видим, что у нее фигура модели, – и подходит к мужчине. Целует его в макушку (она значительно выше). Обнимает сзади. Из-за этого – камера показывает окно дворца, мы видим пару через стекло, – мужчина становится похож на Шиву-инвалида, который потерял где-то третью пару рук, а вторая досталась от какого-то женского божества. Девушка говорит:

Попустило, папенька? – говорит она.

Нет, – говорит мужчина.

26 против 27, – говорит он.

Причем 27 у меня, – говорит он.

Ебанный Холланд, ебанная «Фигаро», ебанные.. – говорит он.

Ну так превосходно, – говорит девушка.

Да, но тогда второй тур, – говорит он.

И что? – говорит она.

Неужели неясно? – говорит он.

Накинутся на меня, порвут блядь… опрокинут… – говорит он.

Папенька, будь мужиком, – говорит девушка.

Не истери блядь, – говорит она.

Придумай что-нибудь… – говорит она.

Спаси Францию, – говорит она.

Я же не девственница, – говорит мужчина.

Думаешь, Жанна была целкой? – говорит девушка.

Я тебе скажу, вряд ли, – говорит она.

Там, по деревне их сраной, кто только не пробежал, – говорит она.

А ведь времена были суровые, – говорит она.

Думаешь? – говорит мужчина.

Уверенна, – говорит девушка.

Значит, чтобы спасти Францию, не обязательно быть..? – говорит он.

Ну, конечно, – говорит она.

Отлично, – говорит он.

Только хули мне с того за три месяца до выборов? – говорит он.

Папенька, ну я не знаю, – говорит она.

Вступи в Иностранный легион, накрасься, – говорит он.

То есть, Жанна еще и пидараска была?! – говорит он.

Да нет, как они там, зелеными красками по роже, – говорит девушка.

Коммандос-хуяндос, – говорит она.

А, – говорит он.

Возьми автомат, парашютистов, – говорит она.

Поезжай в Африку, подстрели там какого-нибудь черножопого, развейся, – говорит она.

Ну, конечно, диктатора и врага свободы, – говорит она.

Освободи заложников… хуй знает, что еще, – говорит она.

А знаешь, мысль, – говорит мужчина.

Мы видим, что у него вновь начинается эрекция. Член мужчины медленно поднимается, девушка превосходно видит это сверху, улыбается, мурлычет.

Мур-мур, – говорит она.

Да, но страшно, – говорит мужчина (эрекция слабеет)

Мур, – негодующе говорит девушка.

Хотя знаешь, – говорит мужчина (эрекция восстанавливается).

Мур? – говорит девушка.

Съебусь-ка я на недельку из Франции, – говорит он.

Возьму бля отпуск, а? – говорит он.

И чтоб не стремно было, куда-нибудь… в Европу, – говорит он.

В Восточную, перекантуюсь, объявлюсь, – говорит он.

Так мол и так, спецоперация, лицо номер один, – говорит он.

Выполнил, рискуя… – говорит он.

Скажу, мол, ядерное оружие там нашел, – говорит он.

А почему ядерное? – говорит девушка.

Так блядь тренд такой, – говорит мужчина.

Все блядь с ума сошли на хуй с этим Ираном, – говорит мужчина.

Так поезжай в Иран, – говорит девушка.

Карлуша, там на строительном кране повесят, – говорит мужчина.

И блядь не посмотрят что не пидар, – говорит он.

Лучше куда-нибудь… в Румынию блядь, Чехию, – говорит он.

Вроде и Европа, и рядом… а на деле ни хуя не Европа, – говорит он.

Главное, фотик взять, – говорит он.

Предъявлю блядь как доказательство, – говорит он.

Ебанный «Фигаро» на коленях просить станет, – говорит он.

Рейтинг поднимется, – говорит он.

Вот как хуй мой сейчас, – говорит он.

Мы видим, что он совсем уже не похож на Шиву, потому что руки девушки опустились вниз и, что называется, Основательно Взялись За Дело. Лицо мужчины становится Томным.

А сам недельку в отеле посижу, – говорит он.

У-у-у-у, – говорит он.

Телок местных будешь жарить? – говорит, ласкаясь, девушка.

Знаю я тебя, папик, – говорит она.

Похотливый блядь старикммммммм, – говорит она откуда-то снизу.

Гааазззыый паааиивыый стаааииааашааа, – говорит она снизу.

Да-да-да-да!!! – говорит мужчина.

В смысле нет-нет-нет-нет! – говорит он (так как девушка остановилась).

В смысле да продолжай! – говорит он.

В смысле телок нет, – говорит он.

А-а-а-а, – говорит мужчина.

Ну, что ты, солнце, – говорит мужчина.

Ы-ы-ы-ы-х! – говорит он.

В моем-то возрасте, – говорит он кокетливо.

Э-э-э-э-х, – говорит он.

Фрхххххх! – говорит он.

Крупно – вытаращенные глаза мужчины, краснеющее лицо. Отъезд камеры. Мы видим, что девушка по прежнему перед ним на коленях, но у нее волосы другого цвета. Зритель делает вывод, что она или успела покрасить их за короткое время – не отрываясь от своего мужчины, – или… Правильно! Это совсем другая девушка. Камера дает нам пару общим планом – причем мужчина очень похож на известного порнодельца Пьера Вудмана сейчас (скорее, дебильным выражением лица), – а потом сам номер. Он потрепанный, пошарпанный, в углу – старый телевизор, скатерть на столе в пятнах… Камера покидает номер – через окно – и мы видим серую гостиницу в пять этажей, она окружена частными домами, стройками, заборами… Надпись крупно на гостинице.

«Интурист молдавенеск» («молдавский интурист» – прим. Сценариста).

Ниже еще одна надпись.

«Бине аць венит ын Кишинеу» («Добро пожаловать в Кишинев»).

Это самая убитая, самая поганая, самая дрянная гостиница города Кишинева, в которой селятся самые жадные иностранцы.

…мая хуевая гостиница города! – слышим мы голос.

Только самые ебнутые и жадные иностранцы и селятся! – говорит он.

Мы видим двух прохожих, один из которых бросил другому эту реплику, и их спины. Камера поднимается на уровень четвертого этажа, мы снова видим выпученные глаза мужчины в номере, перед ним на коленях по прежнему девушка. Мужчина, схватив ее за уши, начинает кричать:

Са ира! – кричит он («так победим!» – фр.)

Нина, – говорит невнятно девушка снизу.

Са Ира, са Ира! – говорит мужчина.

Нина, на хуй, какая Ира, – говорит девушка.

ИрА ирА, – говорит мужчина.

Ускоряется, с криком «о-ла-ла» заканчивает. Отдувается. Говорит:

С эте манифик! – говорит он («было охуенно» – фр.).

Тут ете бьен, – говорит он. («охуительно просто» – фр.)

Жё тё ремерси, – говорит он («спасибо тебе большое» – фр.)

Жё преферерэ мэнтёнан ке тю сорт ла пиес, – говорит он («собрала вещи и съеблась теперь, живо – фр.)

Жё вудрэ суа муа сёль, – говорит он («мне бы передохнуть, подумать…» – фр.).

Спасибо тебе малышка, – говорит он.

Было славно.. я даже сумел на время забыть пидарасов этих, – говорит он.

Холланд и компания, – говорит он.

Девушка встает, вытирает рот. Смотрит на мужчину выжидающе.

А, ну да, деньги, – говорит мужчина, морщась.

Малышка, конечно, ты заслужила… – говорит он.

Сейчас… сколько там… – говорит он, встав боком, и ковыряясь в бумажнике.

Ван хандрид доларс! – говорит девушка.

Сан долар пур эн мине фэбль?! – говорит мужчина («сотню за херовый минет» – фр.).

Ель а дю кюло! – восклицает он («да она вообще охуела» – фр.).

Еле э фу! – говорит он («совсем охуела» – фр.).

Ван хандрид долларс! – говорит девушка упрямо.

Ель вё мё дир кё са кут труа фуа рьен! – говорит мужчина («она хочет сказать, что это дешево!» – фр.).

Ж ан э ра лё боль! – говорит он («заебало блядь» – фр.).

Хандрид, – говорит девушка.

Долларс, – говорит она.

Ор ай кол ту полис, – говорит она.

Фффффф, – говорит мужчина.

Вытаскивает из кошелька купюру – и камера стремительно приближается к кошельку, мы видим, что он полон денег, – и бросает девушке. Та, глядя перед собой, неудачно ловит купюру, наклоняется, чтобы ее взять. Крупно зад девушки. Глаза мужчины. Они блестят. Снова – зад.

М-м-м-м, – говорит мужчина.

Ту хандрид долларс, – говорит с пола девушка.

Один хуй командировочные, – говорит мужчина.

Затемнение.

Дверь гостиничного номера, крики. Потом тишина. Потом снова крики. Там – примерно полчаса. Наконец, дверь открывается, уставшая, измочаленная, девушка в юбке, с чулками в руках и приспущенной на одно плечо кофте, уходит. Красная узкая дорожка, какие расстилали у трапов друзей Брежнева из ГДР. Темный коридор. Темнота. Потом свет. Свет все ярче. Это фонарик. Его держит в правой руке крепкий мужчина в спортивном костюме. Он лысый, у него шрам на лице, золотая цепь на шее. За ним – несколько крепких молодых людей. Вместе с ними – проститутка. Она показывает на дверь номера, и уходит. До того, как зритель успевает решить, что в гостинице поселилась какая-то сборная, молодые люди становятся по обеим сторонам двери и вытаскивают из карманов ножи и пистолеты. Главарь – без оружия, – стучит в дверь. Говорит:

Мусье, уборка, – говорит он.

Клинингрум, – говорит он.

Дверь прикрывается слегка… Группа захвата, толпясь, наваливается на дверь, и все исчезают в номере. Закрытая дверь. Мы видим крупно номер из золоченых цифр (единственное, на что не жалели денег в советских гостиницах, так это позолота – прим. Сценариста).

666

…отъезд камеры. Мы видим мертвого мужчину, обнаженного, с выпученным правым глазом. Он лежит на постели на спине, руками держится за багровую шею. В левом глазу мужчины торчит бутылочное горлышко. Рядом – паяльник, от которого еще поднимается дымок. Вместе с ним камера поднимается под потолок, и снова вылетает через окно из номера, показана машина, резво отъезжающая от гостиницы. На мосту – мы видим уже с высоты птичьего полета, – окно машины раскрывается и рука с золотыми перстнями выбрасывает что-то. Порыв сильного ветра поднимает это, и несет к оврагу у цирка.

Мы слышим звук гитары.

Бреньк…

ХХХ

Мы видим зеркало заднего вида.

На нем болтается большой плюшевый мишка, на котором розовыми буквами вышита надпись.

«Ай лав ю мэри кристмас», написано на мишке по-английски, с ошибками.

Несмотря на то, что надпись выполнена, разумеется, в латинской графике, в ней есть некоторые неуловимые восточные черты, дающие основания предположить, что и мишка и «ай лаю ю мэри кристмэс» сделаны в Китае.

И верно!

Камера, обернувшись вокруг игрушки, показывает нам маленькую надпись – «Сделано в Китае».

Еще рядом с мишкой на зеркальце болтается огромный золоченый крест, икона Божьей Матери и турецкий амулет с «глазом Фатимы». Крупно – надпись на всех них.

«Сделано в Китае».

Мы видим салон автомобиля, на зеркале заднего вида которого болтается стандартный набор молдавского водителя. Это лимузин генерала ФСБ, Альбаца. Мы видим шофера, который с равнодушным видом – крупно руки в перчатках на руле, – смотрит перед собой. Автомобиль не двигается, он стоит на обочине. В салоне полуголый генерал, без трусов и штанов, но в кителе и фуражке, пьет шампанское. Крупно – его лицо, и весь процесс. Генерал смакует напиток, он не глотает его, как грязная, невоспитанная советская свинья, а наслаждается. Крупно – лицо генерала.

Он отпивает глоточек шампанского, и полощет рот.

Потом – задрав голову, – горло. Мы слышим клекот, доносящийся из горла генерала. Мы видим его кадык, щетину на шее. Несмотря на то, что генерал каких-то пару месяцев назад был молодым лейтенантом, сейчас он уже выглядит, как нормальный советский генерал (чудеса маскировки, если они умеют омолаживаться ботексом, значит, и старить так же научились? – В. Л.).

Прополоскав горло, генерал вновь полощет шампанским рот, после чего глотает.

Блаженная улыбка.

Генерал говорит:

Вот как надо, молодая, – говорит он.

Чтоб блядь весь алкоголь впитать до капельки, – говорит он.

Чтоб, сука, каждый винный блядь пар в поры пошел, – говорит он.

КПД потребления спиртного, – говорит он.

А вы говорите, культура трезвости, культура трезвости, – говорит он.

Несмотря на то, что генерал говорит «вы говорите», в салоне никто, кроме него, не разговаривает. Камера разворачивается, и мы видим, к кому обращается генерал. Это его молодая попутчица по самолету, девушка по имени Наталья. Она по-прежнему обнажена, но выглядит уже не такой воодушевленной, как в прошлой сцене. Она выглядит так, как будто ей сообщили пренеприятнейшее известие (и куда там несчастному ревизору – В. Л.) вроде того, что ее партнер инфицирован каким-нибудь неприятным заболеванием. У нее дрожат губы, она в смятении. Крупно – папка рядом с ней. Надпись на папке.

«Договор о сотрудничестве».

Девушка говорит:

Это грязный шанта… – говорит она.

Генерал смеется, как любитель порно, которого уличили в том, что он смотрит порно.

Ясен хуй, молодая, – говорит он.

Да ты не сцы, молодая, – говорит он.

Подписывай скорее, пойдем дальше, – говорит он.

В гостиницу махнем, закроемся… – говорит он.

Вы… вы… вы отвратительны мне! – говорит девушка.

Начинает плакать. Как всегда, когда это делают женщины – даже искренне – в этом есть некоторый налет неискренности (а может, все дело в том, что она время от времени исподтишка поглядывает глазком на реакцию генерала, что он, конечно, прекрасно видит? – В. Л.). Вздохнув, генерал кладет себе на ляжки ноут-бук. Говорит:

Горячий, блядь, – говорит он.

Заебали пылесборники в центре подсовывать, – говорит он.

Смотри, молодая, – говорит он.

По экрану бегут титры. «Дубль номер 29475, материалы вербовочного дела номер 56575-а, Кишинев, Молдавия». Появляется картинка. Это, в некотором смысле, прямая трансляция того, что происходило в лимузине несколько часов назад, и что мы, конечно, видим впервые. Слышны характерные стоны, возня, шлепки. Картинка увеличивается, мы смотрим уже как бы и не кино, а запись чекистов (ну, позволил же себе фон Триер порносцену в «Идиотах» – В. Л.). Мы видим Наташу и генерала, которые бешено совокупляются, причем генерал старательно прячет лицо. Девушка, сидя на генерале, и перебирая его планки (китель по-прежнему на мужчине, даже во время этой сцены – В. Л.) говорит:

О боже, да, – говорит она.

Да-да-да-да, – говорит она.

Блядь, да, – говорит она.

Что ты блядь на хуй сделал со Своим?! – говорит она.

Парафин… – тяжело дыша, говорит генерал.

Парафин закачал, три блядь шарика, – говорит он.

ВДВ, Тамань, 1976—1988, – говорит он.

Три укола и хуй больше, чем атомная бомба, – говорит он (бомба произносит как «бонба», на манер Хрущева, он вообще, чем дальше, тем больше становится похожим на этого гауляйтера Украины – В. Л.)

Матросы в болт плексиглас сували, – говорит он.

А мы, на Даманском, значит, парафин, – говорит он.

Одной медсестре, значь, присунул, чуть не померла, – говорит он.

Ах ты ж еб твою мать грязный старикашка, – говорит девушка.

Как же ж ты блядь меня ебешь своим парафиновым хуем, – говорит она.

КАК ТЫ ЕБЕШЬ, – говорит она.

Возится с ручкой двери, продолжая ожесточенно двигать бедрами.

Чего, поссать охота? – говорит генерал.

Ссы так… прямо на меня… – говорит он.

Да не ссы ты, давай, ссы, мне нравится, – говорит он.

Девушка, стеная и охая, кончает, мелко трясется. Говорит:

Окно… окно блядь открой, – говорит она.

Генерал стучит в дверь, кричит:

Окно, окно блядь открой.

Открывается окно. Девушка сует в него голову – мы видим лишь ее тело, генерала, салон (все еще черно-белое, это все еще запись скрытой камерой), – и мы слышим дикие крики на румынском языке. Генерал, покачиваясь из-за чрезмерной амплитуды движений девушки, смотрит прямо в экране, и протягивает руку вперед. Появляются красные буквы, видна надпись. «Дополнительная запись, Кишинев, район Аэропорт,… – го мая, 17. 54».

Крупно – только буквы.

Отъезд камеры. Мы видим салон машины, уже в цвете. Девушка Наташа лежит на сидении лимузина, и крутит в руке три шарика, похожие на теннисные, телесного цвета, которые – как и ее голова, – лежат на коленях генерала. Когда до нас доходит, что это те самые места инъекций парафина, Наташа перестает крутить шарики, и ложится на спину. Запрокидывает руки за голову. Вид сверху. Девушка мечтательно говорит:

Милый, а где мы будем жить летом…? – говорит она.

Гхм, – говорит генерал.

Понимаешь, молодая, – говорит он.

Есть у меня домик в Карелии, – говорит он.

Ну, это ты только так говоришь, домик, – говорит девушка.

Небось, трехэтажный дворец (других в Молдавии не бывает – прим. Сценариста), — говорит она.

Нет, один этаж всего… – говорит генерал.

Сруб, банька… – говорит он.

Я там с одной девушкой должен был… – говорит он.

Дело прошлое, – говорит он.

Ничего, я прощаю тебе твое прошлое, – говорит задумчиво Наташа.

А почему одноэтажный? – говорит она.

Причуда такая? – говорит она.

Да нет… товарищ один… в наследство оставил, – говорит он.

Сам-то я дачу бы хуй поднял, – говорит он.

На лейтенантские-то особо хуй построишь, – говорит он.

Кстати, о деньгах, молодая, – говорит он.

Да? – говорит Наташа оживленно.

Ты уж извини, по соточке в месяц сможем подкидывать, – говорит он.

Само собой, придется отчет писать, – говорит он.

То, се, хуе, мое, – говорит он.

В смысле, чеки из магазина? – говорит девушка.

Не, по всей форме, – говорит слегка виновато генерал.

Во, глянь, – говорит он.

Протягивает бумагу с гербом РФ, ФСБ РФ, и, почему-то, британской короной. Надпись крупно. «Доклад агента ИМЯ АГЕНТА». Говорит, уловив непонимающий взгляд:

Свои-то давно кончились, – говорит он.

Те, что с английского посольства выбрасывают, подбираем, – говорит он.

Ну и на обратной стороне, – говорит он.

В смыс…. я… что… не… – говорит, непонимающе хмуря брови, Наталья.

Садится, подобрав под себя ноги (а теперь сделай мне «беззащитный комочек» – прим. Сценариста голосом режиссера).

Да хули тут понимать, – говорит генерал, отводя взгляд в сторону, как купец Паратов отводил его от бесприданницы, в одноименном кинофильме Э. Рязанова, засравшем и это классическое произведение русской литературы.

Завербована ты… – говорит он.

Крупно – глаза Натальи.

Отъезд камеры. Наталья все еще сидит, она очень Взволнована, как и всякая жертва спецоперации разведывательной службы (но, в отличие от многих из них, – Ш. Басаева, например, или О. Бен Ладена – она еще жива). На экране ноутбука она и генерал с лицом, почему-то, бин Ладена. Электронный бен Ладен выглядит, как старик Хоттабыч, попавший не к пионеру Вольке в 50-ее годы («два стакана газировки, товарищ продавец» трах-ти-би-дох), а в московский стрптизклуб начала 90-хх (и увидавший порно в квадрате).

Генерал говорит девушке назидательно:

Ты не смотри, что наложили хуево, – говорит он.

Мастера наш так отфотошопят, что мама не горюй, – говорит он.

Ты же сама понимешь, ты же продвинутая, – говорит он.

Молодежь, молодежь, – говорит он отечески.

И не ссы ты молодая, – говорит он.

Думаешь нам нужно чтоб ты клеветала или шпионила? – говорит он,

Да на хуй ты нам всралась, – говорит он.

Ну так отпусти… – лепечет девушка.

Но ты пойми, – доверительно говорит лейтенант-генерал.

Мир, на хуй, на грани, – говорит он.

Ты думаешь, ты блядь в Москве по клубам побегала, – говорит он.

В лимузине в рот поеблась, – говорит он.

Дома стаканчик вина дернула и обратно? – говорит он.

В Москву, по клубам? – говорит он.

Ты блядь в золотой клетке живешь, – говорит он.

А мир, он блядь небезопасен! – говорит он.

Везде заговоры, идет Большая Игра!!! – говорит он голосом еще не отключившегося на пьянке (перед тем, как его сфотографирует сотрудник «Экспресс-газеты») ведущего Леонтьева.

Биологическое оружие по миру расходится волнами, – говорит он.

Амеры, думаешь, случайно колорадского жука завели? – говорит он.

Да они его, блядь, в душу, СПЕЦИАЛЬНО создали, – говорит он.

Разрушили продовольственную безопасность СССР! – говорит он.

А сейчас и Росси… – говорит он.

Я убежденная антикоммунистк… – лепечет Наташа.

У нас весь вуз тако… – лепечет она.

Европейская ориентация Молдо… – говорит она.

Так и мы такие! – говорит напористо генерал.

Я блядь сказал СССР? – говорит он.

Да ебись он в рот, СССР твой!!! – говорит он с энтузиазмом.

Амеры с жуком их ебанным подрывают продовольственную безопасность ЕС! – говорит он.

Ты вспомни Югославию, только евро появился, амеры сразу на хуй бомбить Европу! – говорит он.

Конкурентов почуяли! – говорит он.

Защити Европу! – говорит он.

Я… не… от… – лепечет Наташа.

А СПИД? – говорит генерал.

Думаешь, к примеру, он случайно блядь появился? – говорит он.

В результате Эволюции? – говорит он издевательски.

Наташа глядит пустым взглядом на член генерала. На нем нет презерватива. На лице девушки отражается паника человека, окончательно протрезвевшего после случайного совокупления в пути.

Эх, молодая, чтоб ты видела все что я видел блядь, – говорит генерал.

СПИД прислали из США! – шепчет он, наклоняясь к девушке.

Пиндосы ебанные, хуесосы, блядь, – говорит он.

Заражают журавлиные яйца СПИДОМ, – говорит он.

А несчастные птицы… жертвы милитаризма и империализма… мигрируя, – говорит он.

Разносят чуму 20 века, – говорит он.

На территорию ССС… то есть, Европы блядь, – говорит он.

Закуривает сигару. Жирный дым. Безумные глаза Наташи.

Пойми, молодая, – говорит генерал.

Идет большая игра, – говорит он.

Нет, не так, – говорит он.

БОЛЬШАЯ ИГРА, – говорит он.

В мире осталось две цивилизации, – говорит он.

Европейская и североамериканская, – говорит он.

Мы, ФСБ РФ, – говорит он.

После крушения советской империи, отринув все эти большевистские штучки шмучки, – говорит он.

Служим Европе, – говорит он.

… – молчит, широко раскрыв глаза, Наталья (как и все, кого шантажируют весомыми вещами, она с удовольствием позволяет себя уговорить – В. Л.).

Решается судьба мира, – говорит генерал.

Евроатлантическое сотрудничество – миф, – говорит он.

Два кинжала в одних ножнах не помещаются, – говорит он.

С устранением конкурента в лице СССР, – говорит он.

ЕС и США претендуют на гегемонию в мире, – говорит он.

В этой тайной войне в ход идут все средства – говорит он (с ударением на «а», средствА – прим. В. Л.)

И Схватка уже началась, – говорит он тоном опытного акушера, увещевающего молодого папашу не суетиться под стенами роддома.

И так получилось, молодая, – говорит он, роняя пепел на ляжки.

Что местом нового столкновения цивилизаций, – говорит он.

Местом новой холодной войны, – говорит он.

Новым Западным Берлином 21 века, – говорит он.

Полигоном разведслужб и тайных сил мира, – говорит он.

Стала твоя родина, молодая, – говорит он.

Маленькая, затерянная страна в центре блядь Европы, – говорит он.

Молдавия… – говорит он.

Тычет сигарой в сторону Наташи, и говорит:

И ты, – говорит он.

Никому не известная, – говорит он.

Скромная девчонка с озорной улыбкой первого космонавта, – говорит он (Наташа смущенно улыбается, и мы видим, что генерал, конечно же, безбожно льстит – В. Л.).

Можешь стать той самой маленькой капелькой, – говорит он.

Которая, упав на чашу весов, – говорит он.

Решит исход сражения сил Зла и Добра, – говорит он.

Тьмы и Света, – говорит он.

(играет музыка из к/ф «Властелин Колец», или другой подобной саги, что-то бравурное, берущее за душу похлеще, чем компромат ФСБ – прим. В. Л.)

Готова ли ты? – говорит генерал, взяв за подбородок Наташу.

Стать этой капелькой? – говорит он.

А, малыш? – говорит он.

Крупно – глаза Наташи. В них слезинки. Камера опускается вниз. Мы видим напарфиненный член генерала ФСБ, завербовавшего девушку. Он (член, не генерал) полуэрегирован.

На его конце – капелька…

ХХХ

Черно-белые кадры.

Мы видим Наташу, которая, вся расхристанная (прилагательное, обозначающее девушку, которая после секса не успела собраться как следует, а ей уже дает пинка соблазнитель: прическа растрепана, чулки сползают, одна туфля-лодочка не надета, на другой поломался каблук, трусики в кармане кофты… не ищите это слово в словаре Ожегова, положитесь на мое небывалое филологическое чутье – В. Л.) стоит возле Лимузина (в Молдавии это слово даже произносят с большой буквы, так что пусть будет так – прим. Сценариста). Всхлипывает, глядя в камеру. Говорит:

Я думала… – говорит она.

А я-то думала, это любовь, – говорит она.

На слове «любовь» не справляется со своими эмоциями, и начинает – на букве «о», – плакать. Получается так.

Я думала это любол-о-о-о-о-о-о-о, – плачет она.

Малыш, ну что же ты, – слышим мы скупой мужской голос.

Разворот камеры. Мы видим генерала ФСБ Альбац, он уже в гражданском, выглядит как средней руки турецкий бизнесмен, приехавший в Кишинев поесть вишен и попялить девушек легкого поведения. То есть, как средней руки турецкий бизнесмен, приехавший в Кишинев. Или нет, даже не так. Просто как средней руки турецкий бизнесмен.

Малыш, конечно, я тоже люблю тебя, – говорит он.

Заря чувств озарила мое сердце, – говорит он.

Знал ли я, на склоне лет, что встречу такую, как як ты, – говорит он.

Як? – недоуменно говорит Наташа.

Маскировка, – говорит, туманно и многозначительно кивнув куда-то в сторону, генерал.

А-а-а-а, – говорит Наташа и снова начинает реветь, как дура.

Ну не реви, дуреха ты моя… – говорит генерал.

Прижимает Наташу к себе. Шепчет. Мы слышим отрывочные слова, куски фраз. «… нация… касса национального медицинского страхова… вели вишни в саду у дяди Вани… шаланда полная кефа… тобус на третьей остановке, и пятый дом спра… ерявые, как у негритян… едь модно теперь наголо писюн забрива…». Наташа краснеет – на черно-белой пленке это выглядит так, как будто она темнеет, – и хихикает.

Хи-хи, – говорит она.

А то ж, – говорит генерал.

Не ссы, молодая, контора солидная, – говорит он.

В беде не оставим, – говорит он.

Поддержим, поможем, поруководим, – говорит он.

И потом, Наташка, – говорит он.

Вот выполним задание центра, – говорит он, произнося «центр» быстро, словно случайно, (поэтому и с маленькой).

Так я тебя в охапку, и айда домой, – говорит он.

Поженимся, детишек… – говорит он.

Дворец тебе справлю, в Карелии, – говорит он.

Молдаван закажешь, какой хочешь ремонт тебе сделают, – говорит он.

Будем жить поживать да добра наживать, – произносит он ритуальную фразу из русских народных сказок, которой начинается всякая галлюциногенная афера вроде погони за невестой на волке.

Думаешь, я не люблю? – говорит он.

Думаешь, мне не хочется бросить все и айда в Карелию? – говорит он.

Эх, Наташа, Наташа, – говорит он.

Берет Наташу нежно за плечи, еще раз обнимает. Крупно – джинсы генерала в области ширинки. Она чуть расстегнута, мы видим силуэт члена генерала, похожий (член, если бы речь шла о генерале, то здесь стояло бы прилагательное «похожего» – прим. Сценариста для тех, кто усомнился в его великолепном филологическом чутье) на неудачно сделанную чурчхелу. Камера взмывает над генералом и Наташей. Мы видим двор кишиневской пятиэтажки, окруженной такими же пятиэтажками, видим родителей девушки, выглядывающих из окна с любопытством и жадностью, беседку, молодежь в ней (завистливые взгляды, много люрекса, гипюра, позолоты и обязательно кофта кислотной расцветки и очки а-ля вуди Ален). Генерал начинает тихонечко напевать.

Натали… – поет он (у него, разумеется, не поставлен голос, но он напевает очень тепло и душевно, совсем как сетевая писательница Матра Кетро, когда пишет книги про летающих такс, – В. Л.)

Натали, в разлуке, – напевает он ласково, как женщина для ребенка в колыбели.

Начинает звучать музыка песни отца мужа теннисистки Анны Курниковой, певца Игнасио Иглесиаса, певца Хулио Иглесиаса (почувствуйте себя собеседником молдаванина – прим. сценариста), «Натали». Начинают звучать еще два голоса. Это, почему-то, не отец мужа теннисистки Курниковой, Иглеаса-младшего, Хулио Иглесиаса, а молодого певца марка Тишмана и актрисы Нонны Гришаевой. Причем они поют по-испански, в то время, как генерал Альбац – на русском. Причем мы слышим и голос генерала тоже.

Натали, – поет он.

Память о тебе живет во мне, – поет он.

Во мне, кого ты любила всей душо-о-о-й, – поет он.

И кто наполнил твою жизнь, – поет он.

Что будет с тобой? – поет он.

Где ты сейчас? – поет он.

Ретроспектива. Салон автомобиля. Наташа, смеясь, расчесывает волосы, она уже в трусиках, хотя рубашка еще валяется на сидении. На ногах – носки. Генерал поглядывает на часы, очень куртуазно, только когда девушка отворачивается. Снова – лимузин и двор дома Натальи. Генерал поет:

Уже настал вечер, – поет он.

А ты до сих пор не возвратилась, – поет он.

Кто будет о тебе заботиться, жить ради тебя? – поет он.

Кто будет ждать тебя, Натали? – поет он.

Звук музыки усиливается. Отчасти это напоминает сцену в кинофильма «Отчаянный», где обольстительная Сальма Хаек поет песню для Бандераса, который только что трахнул ее героиню (и был бы идиотом, если бы не трахнул и исполнительницу – В. Л.). Но поскольку автор сценария уже подвергся нападкам интеллектуальных педерастов и хипстеров за обилие киноцитат, мы предпочтем сказать, что это также напоминает атмосферу стихотворений А. С. Пушкина, посвященных его няне Арине и ее сказкам, напевным рассказам, звучащим в ночи у печи в избушке…

Натали, вчера ты успокаивала меня, – жарко шепчет генерал.

Сегодня я устал жить, – говорит он.

Жить без надежды, – поет он.

На твое возвращение ко мне, – поет он.

Ретроспектива. Наташа, закусив губу, смотрит внимательно в пах генералу – никаких деталей, – после чего медленно спускается вниз. Мы – сквозь музыку и песню (сейчас сильнее звучит дуэт Тишман-Гришаева), – слышим мычание и голос.

М-м-м-м, – говорит Наташа.

На чурчхелу похоже, – говорит она.

Улыбка на лице генерала. Его Мудрые глаза. Отъезд камеры. Генерал стоит, обняв Наташу, и поет:

Что будет с тобой? Где ты сейчас? – поет он.

Уже утро, а я не слышу твоей песни, – поет он.

Что будет, ведь тебе уже неважно, – поет он.

Как я страда-а-а-а-а-ю, – поет он.

Натали, – поет он.

Внизу экрана бегут титры. Это китайские иероглифы, читать которые не имеет никакого смысла, и которые подобраны по фонетическому признаку, – чтобы передать звучание песни на русском языке. Primerno vot tak tolko ne latinitsei a kitaiskimi ieroglifami – primechanie tsenarista dlea samih ndedalekih. Получается этакое караоке по-китайcки. Мы слышим нестройный хор, это зрители в кинозале подпевают генералу. Тот поет:

(пока он поет последний куплет, мы видим ретроспективы сцен бурного секса: разбросанные вещи, ногти, вонзенные в спину, широко раскрытые глаза, широко раскинутые ляжки, зубы, слюна, губы, рты, руки, мешанина тел…)

Кто будет о тебе заботиться, жить ради тебя? – поет генерал.

Кто будет ждать тебя, Натали? – поет он.

Что будет, ведь тебе, – поет он.

Уже неважно, как я страдаю, – поет он.

Натали, Натали, Натали, – поет он.

Последние аккорды. Наташа, трепеща, прижимается к генералу. Молча целует его в губы. Говорит:

Я сделаю все, любимый, – говорит она.

Вот и хорошо, малыш, – говорит генерал.

И помни, малыш, – говорит он.

Когда ты увидишь меня, – говорит он.

Ну, в городе, – говорит он.

Мы незнакомы, – говорит он.

Это ничего, – говорит Наташа.

Я и взглядом тысячу слов скажу, – говорит она.

… – смотрит она на генерала с любовью.

А ты правда миллионер? – говорит она.

Малыш, ну конечно, – говорит он.

Ласково треплет Наташу по макушке, открывает багажник, вынимает три тяжелые сумки девушки, бережно кладет их на бордюр тротуара. Садится в машину, и глядя на девушку, велит водителю трогаться. Лимузин отъезжает. Девушка, – проводив взглядом машину, – берет три сумки, с усилием поднимает их (несет еле-еле) и тащится к подъезду. Мы слышим стук ее каблучков. Видим каблуки. Асфальт.

Дверь подъезда.

ХХХ

Мы видим перед собой китайскую пагоду.

У нее крыша красного цвета с ярко-красными драконами, извергающими клубы дыма и пламени, что, почему-то, не делает их, драконов, угрожающими, а напротив, придает им какое-то сходство с неудачными моделями китайского автопрома («автомобиль «Деу» плинисет сцастье в вац дом в год китайскава дирикона фр бр бр фр ой бида отвалилься тлуба ахахаха – прим. Сценариста голосом из рекламы китайских автомобилей).

Мы слышим демонический смех китайского Учителя Кунфу, знакомый всем нам по кинофильмам про Учителей Кунфу – искусным подделкам под кинофильмы Квентина Тарантино, сами по себе являющиеся подделками кинофильмом про кунфу 50-хх годов.

Проще говоря, мы слышим эхо эха эха.

Именно поэтому смех звучит так, как будто отдается эхом.

Мы видим вход в пагоду, над ним висит небольшой плакат, на котором написано.

«Добро жалуем ресторан китайска кухня «Утка в Пекин!».

Рядом – щит с меню и ценами. Из-за полной неразберихи изображений и цифр понять, что, почем и почему, совершенно невозможно (что кстати, аутентично отображает эклектичность китайской кухни, где какого только говна в мисочках не подадут – В. Л.). разбитая тротуарная плитка у входа. Пузыри краски на плакате. Потертая ручка двери. Печальный колокольчик, позвякивающий от порывов ветра. Мы видим также небольшой участок асфальта, весь покрытый мусором, с тремя полосками известки. Рядом – воткнутая в землю палка с надписью.

«Автастаянка ристаран китайска кухня «Утка Пекин в».

Судя по тому, что на стоянке нет автомобилей, а грустный невысокий человек с узкими глазами и в костюме, почему-то, актера Пекинской Оперы, что делает его похожим на обанкротившегося Джеки Чана, стоит, зевая, мы предполагаем, что ресторан не пользуется популярностью. Порыв ветра распахивает дверь – то есть, она даже не на замке, и ручка так себе, – и камера попадает внутрь, как будто заброшенная против своей воли (а до того она с сомнением кружила у двери, как случайный посетитель, который понял, что в поганое место уже не зайдет, но которому неудобно уйти сразу – В. Л.).

Внутреннее убранство ресторана – причудливая смесь советской столовой с представлениями советских людей о китайской роскоши.

Тяжелые парчовые скатерти на круглых столах, щиты с золотыми надписями, – что-то наподобие из кинофильмов евразийца Доброва-старшего про Чингиз-хана, который конечно Ничего Такого в виду не имел, и вообще был большой добряк… Почему-то хрустальная посуда, вилки и ложки на столах. Но в углу, у инструмента, похожего на славянские гусли или молдавские цимбалы, сидит девушка, это китаянка в парчовом же халате. Девушка скучает, время от времени берет палочки – для еды (это единственные палочки для еды в ресторане) – и играет ими на музыкальном инструменте.

Мелодия звучит раз, два, три – каждый раз не до конца. Лишь на пятый шестой раз девушка доигрывает мелодию настолько, что мы можем ее различить.

Это «Три кусочечка колбаски» группы «Комбинация и Алены Апиной.

Три кусочечка колбаски, – наигрывает девушка на цитре (мы видим надпись на наклейке сбоку инструмента «Цитра» и «Сделано в Китае»).

У тебя… лежали на столе… – наигрывает она.

Ты рассказывал мне сказки… – играет она.

Прерывает игру, резко хватает что-то палочками в воздухе. Крупный план. Это муха. Большая, жужжащая черная муха.

Девушка, не меняясь в лице, пристально смотрит на муху. Широко открывает рот. Сует палочки туда, и, сжав губы, медленно вытаскивает палочки изо рта. Уже без мухи. Но глотательных движений не делает. Замирает. Мы слышим глухое жужжание.

Общий план помещения. Каждый столик окружен тем, что при воображении сценариста и режиссера порнофильмов (то есть, при очень большом воображении) можно считать классической китайской ширмой. Одну из них камера огибает, и мы видим, что в ресторане все же есть посетитель.

Это черноволосый, средних лет, мужчина в дорогом костюме и лаковых туфлях, как у артиста из кинофильма «Сокровища пролетариата» или «Золото для мирового пролетариата», название никакого значения не имеет, важно лишь, что туфли полностью соответствуют советскому образу «туфель буржуя» : лаковые, полосатые, с внушительными каблуками и острым носком. В таких артисты отбивали чечетку во временных кабаре и передвижных борделях Белой Армии.

Мы слышим легкое постукивание. Мы видим, что мужчина слегка отбивает чечетку.

Спину он держит очень прямо. У него глубоко посаженные глаза, густая шевелюра. Чем-то он очень напоминает премьер-министра Молдавии Владимира Филата (ну уж если сам Путин согласился на съемки, что нам и этого уломать? – В. Л.). Мужчина отбивает чечетку и мы постепенно начинаем различать мелодию, которую он настукивает. Это «Три кусочечка колбаски» Алены Апиной и группы «Комбинация».

Три кусочечка колбаски, – настукивает мужчина.

У тебя лежали на столе, – настукивает он.

Ты рассказывал мне сказки, – настукивает он.

Только я… – прекращает настукивать он.

К столу приближается официант, молчаливый представитель народности хань. Он одет в монгольскую куртку и шаровары (то ли украинские, то ли монгольские). У него на лбу повязка с надписями, как у «боксера» из одноименного восстания кретинов, которые верили, что демонически хохочущие учителя ушу защитят их от пуль и пушек. Мы видим перевод надписи, появившийся в низу экрана. Это надпись:

«Повязка, которая защищает от пуль и пушек. Раритет. Предположительно 1897 год. Ручная работа».

Потом появляется перевод подписи под повязкой.

«Сделана и заговорена Учителем Ушу, слишком великим, чтобы называет его имя» – видим мы перевод одного-единственного иероглифа.

Официант ставит на скатерть тарелочку с чем-то дымящимся, пару плошек (очевидно, соусы), чайничек, чашечки, в общем, основательно Разгружается. С легким поклоном уходит. Мужчина не отвечает на поклон и вообще ничем не показывает, что заметил официанта. Сидит прямо, к еде не притрагивается. Начинает вновь постукивать каблуком по полу. Крупно – скатерть. Сальные пятна… Отъезд камеры. Мы видим, что напротив мужчины в костюме сидит еще один китаец, материализовавшийся как будто внезапно, из ниоткуда. Он одет в трудовой костюм, как у Великого Кормчего, Мао Цзэдуна. Беспристрастное выражение лица. Китаец говорит:

Добрый день товарищ Влад, – говорит он.

Нам непонятна активность иностранных разведок на вашей территории, – говорит он.

Товарищи беспокоятся, – говорит он.

Какие товарищи? – говорит мужчина-европеец.

Все три миллиарда китайцев, что ли? – говорит с улыбкой мужчина-европеец.

А ну хуйло забил пасть быстро, – говорит мужчина-китаец.

Берегов не видишь, падла, – говорит он, не меняя тона.

Я тебя гнида на одну страницу цитатника Мао положу, – говорит он.

А второй прихлопну, ты, залупа, – говорит он.

Забыл, с чьей руки ешь, обсос, – говорит он.

Так я напомню, – говорит он.

Мы блядь весь ваш ебаный бюджет в прошлом году оплатили, – говорит он.

Хуесосы, – добавляет он.

Молчание. Легкое жужжание мухи откуда-то издалека. Мужчина в костюме говорит:

Очень многое изменилось за последние несколько месяцев, – говорит он.

Как вы правильно заметили, – говорит он.

Произошел всплеск интереса к нашей державе, – говорит он.

Последнее время мы очутились, – говорит он.

В самой гуще геополитических интересов, – говорит он.

США, ЕС, Россия, – говорит он.

Да и Китай не отстает, – говорит он.

Это вызывает, – говорит он.

Вопросы, – говорит он.

Сколько там того бюджета… – говорит он.

Прибавить бы надо, – говорит он.

Нас сейчас все хотят, – говорит он.

Китаец, помолчав, говорит:

Сколько? – говорит он.

Пять лярдов, – говорит мужчина-европеец.

А что, что за хуйня? – говорит китаец.

Ну хорошо, четыре, – быстро говорит европеец.

Ладно, четыре, а что такое лярд? – говорит китаец.

Миллиард, – говорит европеец.

Как интересно, – говорит китаец.

С по-прежнему бесстрастным видом лезет в нагрудный карман и вынимает оттуда маленькую записную книжку. Она в красном переплете, на нем – золотистый оттиск портрета Кормчего Мао. Раскрывает блокнотик, старательно вписывает ручкой иероглиф. Надпись внизу экрана.

«Лярд» у белых сволочей – 1/5 населения нашей Могущественной Поднебесной»

Прячет книжечку в карман. Говорит – не меняясь в лице, словно статуя:

Как интересно, – говорит он.

Люблю выражения, слова, арго, – говорит он.

Красота языка… – говорит он.

Четыре лярда, а иначе никак, – говорит мужчина, разведя руками.

У него одновременно и виноватое и хитрое выражение лица, как у молдаванина, который хочет продать подороже какую-нибудь ненужную херню. Проще говоря, он выглядит как премьер-министр Молдавии, вознамерься тот продать кому-то военную тайну Молдавии.

Так получилось, уважаемый, – говорит он.

Что местом нового столкновения цивилизаций, – говорит он.

Местом новой холодной войны, – говорит он.

Новым Западным Берлином 21 века, – говорит он.

Полигоном разведслужб и тайных сил мира, – говорит он.

Стала наша родина, – говорит он.

Маленькая, затерянная страна в центр Европы, – говорит он.

Молдавия… – говорит он.

И мы, патриоты этой страны, ее правительство, – говорит он.

Обязаны извлечь выгоду для нашей молодой республики, – говорит он.

Из ее нового геостратегического положения, – говорит он.

Четыре лярда и чтобы три – на мой счет, – говорит он.

Бесстрастное лицо китайца.

Всплеск интереса заметен, – говорит он.

Правда, он не только в официальной сфере проявился, – говорит китаец.

Последнее время у вас активизировались разведки, – говорит он.

Американская, русская, французская, – говорит он.

Ну, все кроме китайской конечно, – говорит он.

Мы не работаем на чужой территории, – говорит он ритуальную фразу любого современного лидера.

И несколько дней назад у нас была тут разгромлена явка, – говорит он, словно не замечая логической неувязки в своих словах.

Весь персонал явки погиб, – говорит он.

Сто семнадцать отборных представителей народности «маленький хань», – говорит он.

… – молчит мужчина-европеец с имитацией вежливого интереса на лице.

Вы не в курсе? – говорит китаец.

Мужчина разводит руками. Говорит:

У нас не спецслужбы, а так, хуйня одна, – говорит он.

Вы уж между собой разбирайтесь, а нас не трожьте, – говорит он.

А правда, что в Тирасполе на военных складах есть уран? – говорит китайский генерал.

Нас это очень беспокоит, ведь рядом Индия, да и арабы… – говорит он.

… – искренне смеется мужчина.

Да они там давно все спиздили и продали, как мы, – говорит он.

Какой на хуй уран, – говорит он.

Если бы там был уран, я бы давно уже был в доле, – говорит он.

Хотелось бы мне, недостойному, верить вам, – говорит китайский генерал.

Но обстановка показывает что все серьезнее, чем вам видится, – говорит он.

Может и так, – говорит мужчина в костюме.

Да ведь разведка у нас и правда хуевая, – говорит он.

И все же я бы хотел проверить, – говорит китаец.

Как? Эти пидарасы нас ни в хуй не ставят! – говорит европеец.

И все же я настаиваю… – говорит китайский товарищ генерал.

Я подумаю, – говорит европеец, обрадованный переходом от роли просителя к тому, у кого просят.

Надеюсь Вы не забыли, что я говорил? – говорил он.

Четыре лярда, – говорит он.

Вместо прежних двух, – говорит он.

На два лярда можно было бы и разведку сколотить, – говорит китаец.

Да я блядь одних долгов три лярда отдал, – говорит мужчина-европеец.

Сам блядь пообносился, как бомж ебаный, – говорит мужчина.

На приемах жру, чтобы дома экономить, – говорит он.

Туфли блядь на распродаже купил, – говорит он.

Пятьсот евро пара всего, – говорит он.

Ну ни хуя себе, – говорит китаец.

За пятьсот евро товарищ я тебе продам нашу маленькую фабрику, – говорит он

Ну так ваше говно за сутки и развалится, – говорит европеец.

Вы кстати почему не кушаете, товарищ? – спрашивает китаец.

Да я с утра пожрал, грамоты от послов получал, – говорит мужчина-европеец.

Не станете возражать, если доем? – говорит мужчина-китаец.

Да кушайте на здоровье, – говорит-мужчина-европеец.

Премного благодарен Вам, – говорит китаец церемонно.

Снимает с себя френч. Аккуратно снимает крышечки со всех тарелочек. Приступает к еде.

В мгновение превращается из не лишенной изящества коммунистической подделки статуи Будды в какое-то исчадие ада. Набрасывается на еду, как дикарь, оглушительно чавкает, жует с открытым ртом, хлюпает, урчит, рычит, рыгает, хлюпает носом из-за чересчур горячей пищи, утирает нос рукой, – в общем, демонстрирует все то, что в китайской традиции считается признаками хорошего аппетита.

…облизав тарелку – показать, как он это делает, кружа головой по часовой стрелке и держа тарелку перед лицом, – китаец ставит ее на стол и вновь превращается в степенного функционера. Икает. Выпрямляет спину, надевает френч, застывает. Крупный план стола.

Куча грязной посуды, пролитая на скатерть еда… Крупно – бесстрастное лицо мужчины европейца, который ничем не выдает себя мимикой, но, в то же время, его глаза полны гадливости и отвращения.

Ебанная азиатская свинья, – написано в его глазах.

Бесстрастное лицо китайца, его оловянные глаза.

Мне по хуй, что ты обо мне думаешь, – написано в глазах китайца.

Грязный вонючий блядь волосатый дикарь, – написано там.

Поднебесная покорит весь мир, чтобы вы об этом не думали, – написано там.

Общий план столика, огороженного от зала ширмой.

Китаец говорит, не меняя тона, по-китайски.

Линь Фунь, – говорит он.

Мы видим лицо певички, она отвечает, не разжимая зубов.

Да, товарищ гвардии генерал, – говорит Ли Фунь.

Давай нашу, красноармейскую, – говорит китаец.

Есть, товарищ гвардии генерал, – отвечает певичка.

Начинает играть на цитре, и напевать что-то на китайском. Мелодия похожа одновременно и на Интернационал, и на песню дешевой заводной куклы (да и вообще любой китайской игрушки).

Разрешите рассказать вам китайскую притчу, – говорит китаец.

А я… ну да ясен хуй, конечно, – говорит мужчина-европеец, растерянно поглядывая на часы.

В деревне у подножия большой горы, – говорит китаец, мелодия становится похожа на, почему-то, «Миллион алых роз».

Жила прекрасная как хризантема девушка, – говорит он.

Такая красивая что все женихи Поднебесной хотели, – говорит он.

Чтобы она стала их женой, – говорит он.

А девушка была капризна и упряма, – говорит он.

Скучающие глаза европейца. Постепенно мы перестаем слышать отчетливо, что говорит китаец, его слова звучат ровным гулом. Мы слышим его и музыку цитры издалека. Постепенно и картинка размывается, мы не видим ничего, кроме ярких красных, желтых, зеленых пятен… Фокусировка изображения. Мы видим халат певички, которая продолжает играть на струнном инструменте. Возврат камеры к столу. Скучающий европеец не может подавить зевок, и сконфуженно улыбается. Китаец невозмутимо заканчивает. Перед ними, в глубоком поклоне, суетится официант, который собирает со стола. Товарищ китайский генерал, не обращая на прислуживающий персонал никакого внимания, – (сцена отдает дань направлению «символизм», символизируя отношение правящей верхушки КПК к широким слоям населения страны – В. Л.) – заканчивает свою невероятно скучную, нудную, и тупую, как все народные притчи, историю.

.. ак она и залетела, – говорит он.

С тех пор жила в доме родителей мужа, – говорит он.

…и не выебывалась, – говорит он.

Мужчина в костюме кивает, встает. Внезапно официант, с диким криком, втыкает ему в затылок длинную иголку. Мужчина, покачнувшись, застывает. Начинает сильно дрожать, потом замирает.

У него испуганное лицо, широко раскрытые глаза. Он не моргает.

Прошу покорно простить, – говорит китайский товарищ генерал.

Пришлось применить тайное кун-фу, – говорит он.

Не сможете двигаться два часа, – говорит он.

Пы Зунь разберется с Вами, – говорит он.

А мы с Линь Фунь пока передохнем, – говорит он.

Хлопает в ладоши. Дальнейшее происходит без слов.

Слуга подходит к европейцу, сгибает его руку – та застывает, как если бы мужчина был из металла, – и берет под нее. Легким движением своей руки приподнимает, и – неся над полом, – идет к выходу. Со стороны это выглядит так, как будто два друга-арабских студента Медицинского университета Кишинева, выходят на вечерний променад, взявшись за руки («покадрим телок, а если не получится, у меня есть ты, сладкий!»). Они же на улице. Они же – у лимузина, который подъезжает, дверца распахивается. Дикие глаза молдаванина. Невозмутимое лицо молодого китайца. Снова – дикие, вытаращенные глаза молдаванина.

Отъезжающий лимузин.

Ветер играет на пустыре бумажным фонариком. Приоткрытая дверь. Мы видим, как к товарищу генералу, севшему прямо на стол, подходит певичка Линь Фунь. Открывает рот и закрывает – стремительно, – но из-за замедленного кадра мы успеваем увидеть, как муха пытается рвануть на свободу, но безуспешно, – улыбается. Товарищ генерал, невозмутимо, расстегивает ширинку.

Линь Фунь становится перед ним на колени.

Крупно – только лицо генерала. Звук снизу. «Хап», слышим мы. Генерал блаженно улыбается – может и жмурится, но мы не в состоянии это понять, потому что он узкоглазый, – и говорит:

В следующий раз поймай жука, – говорит он.

Майского жука, – говорит он.

У них на лапках маленькие цепкие присосочки, – говорит он.

Слава Коммунистической Партии Китая, – говорит он.

Линь Фунь кивает – мы видим лишь силуэты, – совмещая, что называется, полезное с приятным.

…мужчина в костюме и туфлях за 500 евро, с вытаращенными глазами, сидит за столом, рядом с ним – молодой слуга, переодетый в костюм. Вспышки фотографов. Китаец расписывается в папке, дает ее европейцу, улыбается. План сзади, из-под стола. Китаец, двигает локоть мужчины, отчего кисть с ручкой движется по бумаге. Крупно – подпись под соглашением. Вспышки фотокамер. Блеск золотых люстр. Блеск…

…отъезд камеры. Блеск золотого профиля Кормчего Мао на блокнотике товарища генерала. Товарищ китайский генерал, раскрасневшийся и весь зеленый (желтое+ красное = зеленое – прим. В. Л.). Товарищ певичка Линь Фунь, стоя на коленях, не движется и активно мычит. Мы прислушиваемся, чтобы разобрать, что именно исполняет девушка.

Это мелодия песни «Катюша».

М-м-м-м-м-мыы-мымымы-мы-мы, – мычит певичка.

На высокий, на берег звала, – мычит она.

Выходила, песню заводила, – поет она.

Про седого, сизого орла! – мычит она.

Мы слышим слабое жужжание отчаявшейся вырваться мухи. Генерал, вцепившись в прическу девушки, начинает выкрикивать на китайском. С каждым вскриком сила голоса повышается, одновременно и камера поднимается над парочкой.

Д-д-д-ДА! – кричит он.

От-так-от!!! – кричит он.

…урная революци… – вопит он.

…битесь в рот, ретрогра… – кричит он.

…ука, за Гимоньдан, за Тайва… – кричит он.

…лядь спуска… – вопит он.

…робей и доменная печь в каждой хижи… – ревет он.

…номпень и Хано… – рычит он.

…от Байкала до Балтийских море… – кричит он.

.. елтая армия всех сильне… – вопит он.

Крупно – рот, зубы, золотая коронка, просто сияние. Отъезд. Это уже сияние люстр, большое помещение, фотографы, видеокамеры. Товарищ представитель КНР, поглядывая на часы, фотографируется с премьер-министром Молдавии. Постепенно представители СМИ покидают зал, высокопоставленные лица остаются одни. Китаец, вежливо взяв под руку молдаванина, сопровождает того к столу. Усаживает. Крупным планом – иголка в затылке молдаванина. Китаец, глядя несчастному в глаза, заводит руку за голову, и вытаскивает иголку. Говорит:

Твоя шевелиться минута, – говорит он.

Сначала мизинца потом кисть, – говорит он.

Потом рука… локоть… а хуйня, забыл… а, плецевая сустав, – говорит он.

Потом ключица… нет моя пиздеть, – говорит он.

Клюцица не двигаться хаха, – говорит он.

Короци, самый вазный, – говорит он.

Хуй двигаца только после обед, – говорит он.

Ходить к вецер, – говорит он.

Моя инспектировать склад лично, – говорит он, помахивая договором.

Не пускать склад, снова иголка, – говорит он.

В левый яйцо, – говорит он.

Будет тогда хромой утка, ха-ха – говорит он.

Яйца отрезать, закопать земля, – говорит он.

Откопать полгода, есть как деликатес, – говорит он.

Протухшая деликатес, – говорит он.

Деньги перечислять в срок, – говорит он.

Наша не жалеть лярд США, – говорит он.

Все равно скоро мир стать жолтая, – говорит он.

Все платить мало-мал юань, в рот ебать ваш доллар, – говорит он.

И еще, – говорит он.

Ты бы купить себе хотя бы охрана, – говорит он.

Совсем все несерьезная тут ваша Молдавия-гоу– говорит он.

Даже карикатурная государства японский милитариста, – говорит он.

Маньжоу-гоу, ну, ты в курсе, – говорит он с апломбом представителя большой нации, который уверен, что весь мир учит именно его «Историю румын».

Даже этот карикатур на псевдо-государств, – говорит он.

…. иметь не только флаг и гимн, – говорит он.

Но еще и хоть какой-то структура, – говорит он.

Хоть какой-то блядь влияний, – говорит он.

А твоя совсем ебать копать никакой, – говорит он.

Как тело, шевелить? – говорит он.

Полегчать? – спрашивает он.

Премьер-министр Молдавии с усилием моргает два раза. Китаец удовлетворенно кивает, выходит. Закрывшаяся за ним массивная дверь. Надменные лица гвардейцев из караула. Они одеты, как солдаты Преображенского полка при Екатерине, картинки которых есть в учебниках истории за 5 класс (видимо, эскизы и были перерисованы из учебника истории для 5-го класса). Лицо премьера. Он бледный, появляется испарина. Крупно – рука на столе, ладонью вверх. Внезапно кончик мизинца начинает слегка подрагивать. Мелко дрожит.

Чуть приподымается.

Мобильный телефон на столе начинает вибрировать, и от этого переворачивается. Мы видим экран. Крупно – бегущая строка. Мужчина скашивает на телефон глаза, они бегают вправо-влево. Строка словно бы негодует. Она говорит нам с сильным акцентом:

«Володя, что мы нюхаем, чтобы чимозам склады открывать? Перезвони, как отойдешь и проспишься»

В строке «отправитель» — US Embassy

Мужчина, глядя на свой дрожащий мизинец, начинает плакать.

ХХХ

Двери подъезда.

Отъезд камеры. Мы видим, что старая, пошарпанная (синоним «расхристанной» – прим. В. Л.) дверь, установлена на террасе модного кафе. Это модный в Кишиневе – стало быть, давно уже вышедший из моды во всем мире, – ретро-стайл. Надпись корявыми буквами над заведением.

«Старыйъ чердакофф»

(то есть, авторы «креатива» постарались вместить в него все известные им на тот момент провинциальные тренды, от «ять» до «офф» на конце).

Столики, столы, смеющаяся молодежь. Люди выглядят, как участники вечеринки военной хунты в Намибии за полчаса до прихода войск миротворческого контингента Африканского союза: слегка напряженными, но тщательно блюдущими «ноблес-облидж». Девушки одеты так, как уже не модно в Москве, но еще модно – в Киеве. Причем так одеты только самые модные девушки.

Остальные смотрят на них с завистью и восхищением.

Молодые люди – приглядевшись, мы видим, что они не так уж и молоды, всем за тридцать, – тщательно пытаются вести себя Непринужденно. Они смеются чуть громче, чем следовало бы, и часто фотографируются, обнявшись. Почти у каждого молодого человека на шее – фотоаппарат за 2—3 тысячи евро, хотя, совершенно очевидно, это примерно полугодовой доход владельца дорогого «гаджета».

Периодически кто-то с радостным возгласом приветствия бросается от одной компании к другой. Девушки всегда целуются, хотя – что совершенно очевидно при взгляде на них, – ни одной так и не хватило смелости попробовать переспать с себе подобной.

Мы видим, как на террасу заходит генерал Альбац. На нем красивый костюм, качественного кроя, цвета электрик, он буквально электризует женскую аудиторию. Генерал, небрежно кивнув официанту и бросив ему пару слов, – понятно, что это разговор завсегдатая, – усаживается в углу столика.

Звучит музыка из кинофильма «Старые песни о главном» (песня «Я прошу, хоть ненадолго» – исполняет певец Агутин).

На террасу входит Наташа.

Она выглядит чуть иначе, чем во время поездки в лимузине. Она выглядит Повзрослевшей. Быстрый крупный план лица. Складки у губ. Холодный взгляд. Очки, как у Опры Уинфри, будь у нее очки. Общий план фигуры, которую заслоняют бросившиеся к Наташе девушки – с приветствиями, поцелуями, объятиями. Мельком глянув на генерала Альбац, Наташа проходит в другой угол террасы и садится за столик, уже окруженный молодой и веселой компанией. Время от времени девушка бросает взгляд на генерала, он смотрит на нее в ответ. Мы не слышим, о чем идет разговор за столиком Наташи, но видно, что она, – хоть все стараются этого не показывать, – в центре внимания. Мы видим взгляды, улыбки, слышим хохот:

Наташа, со скучающим видом, достает мобильный.

Крупно – надпись на экране (это sms). Там написано:

Pohoroshela, – написано там.

Улыбнувшись, Наташа начинает набирать ответ.

Postarela, – пишет она кокетливо.

Povzroslela – появляется текст полученного sms

Ohuitelno vigledish – появляется текст еще одного смс.

Starauis papochka, – пишет Наташа.

По контрасту с пылающими буквами смс (они в буквальном смысле пылают, так как экран с подсветкой, и буквы издают свечение), – холодное, беспристрастное лицо генерала, и скучающее, якобы незаинтересованное ни в чем лицо Наташи. Общий фоном – кафе, гул разговоров, силуэты фигур, изредка рука официанта, поправляющая скатерть, чашка с кофе, нож, тарелка… Обычная суета популярного кафе. Крупно – смс, которые появляются на экране с дурацким пиканием, или фразы, которые набирает Наташа.

Ne spal vsiu noch mechtaia o vstreche, – пишет он.

Ya toje, – пишет она.

Ti tak izmenilas… Takaia strogaia v etoi iubke i bluze.., – пишет он.

Tebe mojno ee zadrat jerebets, – пишет она.

Mojesh menea pozdravit, – пишет он.

Ya 8-ia v spiske Liberalnoi partii na viborah, – пишет она.

I eshe moya peredacha soglasno reitingu TNS – most popularity in Moldova! – пишет она.

Govoril je chto Kontora pomojet – пишет он.

Poverit ne mogu chto laskal takuiu krutuiu devuchku.., – пишет он.

Hi-hi. Bilo delo. Mne ponravilos.., – пишет она.

Tvoia uzkaia norka m-m-m-m.., – пишет он.

Mne stitsea tvoi hui.., – пишет она.

Nravitsea kogda govoreat preamo suchka, – пишет он.

Da blead! – пишет она.

Obojaiu ebat tebea… pihat tebe v piz… (появляется надпись «из-за ограничения по количеству символов ваш смс получен не полностью»), – пишет он.

O da ia hochu chtobi ti vdul mne praemo v.., – пишет она.

Hochu konchit na tvoe eblivoe lichiko.., – пишет он.

Na kotoroe smotrit vsea Moldavia.., – пишет он.

Takaia nepristupnaia…, – пишет он.

Ne dlea tebe moi sex-gigant.., – пишет она.

Vau…, – пишет он.

Poslednii raz – kogda na dache – potom den hodit ne mogla.., – пишет она.

Mne priatno…, – пишет он.

Hi-hi.., – пишет она.

Eto vse parafin:-) – пишет он.

On takoi mmmmm ogromnii… Pohoj na church-helu:), – пишет она.

Church hello – пишет он.

Hahaha – пишет она.

Nravitsea? – пишет он.

O da! Vkusnaia…)) Ya bi ESHE poprobovala.., – пишет она.

Nu tak ya dam tebe:) I eshe.., – пишет он.

Da? – пишет она.

Davai v sleduiushii raz poprobuem propihnut tebe ego v jo… (появляется надпись «из-за ограничения по количеству символов ваш смс получен не полностью»), – пишет он.

Hi-hi ya bouus.., – пишет она.

Nu pojaluista! – пишет он.

Ne ladno poprobuem.., – пишет она.

mmmmm suchka… takai pokornaia…, – пишет он.

ti menea zavodish.., – пишет она.

Vsea teku.. kak deficitnii biudjet hahaha, – пишет она.

Nu tak konchai pobleadushka eblivaia!, – пишет он.

Ti hochesh chtobi ya zavtra prishla na yavochnuiu kv-ru c pobritoi piz… (появляется надпись «из-за ограничения по количеству символов ваш смс получен не полностью»), – пишет она.

o… blead da!!!, – пишет он.

Hi-hi… mne hochetsea chtob ti kohcil na siski a potom oblizat mmmmm chercchhelu:) – пишет она.

I mne toje! Kstati… Zavtra v 18/00 ok? – пишет он.

Ok… Na efire chto-to skazat? – пишет она.

Da skaji chto amerika stavit blok na puti ES k prosvetaniu, – пишет он.

I vse? – пишет она.

Obroni frazu «Samie vkusnie mandarini – iz Tunisa», – пишет он.

Hi-hi beliberda kakaia-to…)) – пишет она.

Eto kodovaia fraza shpionochka ti moia)) – пишет он.

Mmmmmm.., – пишет она.

Blead skorei bi zavtra VLOMIT Tebe… Trahnut! – пишет он.

Da!!! BLEAD YA KONCHILA!!!! OT ODNIH SLOV I CHUT PIZDI KOSNULASI!!!

DA!!! – пишет она.

BLEAD ESLIB U MENEA HUI BIL U MENEA B POLNIE TRUSI SPERMI BILI!!! – пишет она.

DA BLEAD PROSTITUTKA EBANNAYA! – пишет он.

Все это время песня «Я прошу, хоть ненадолго», звучит очень громко и грустно.

Где-то далеко, очень далеко, – поет Леонид Агутин.

Идут грибные дожди, – поет он голосом еврея из советского ВИА, которому не дали выезд на ПМЖ, который грустит именно поэтому, и лишь примерно представляет себе грибной лес, поэтому пытается выразить тоску по нему плачем по разрушенному Иерусалимскому храму.

Созрели вишни, – поет он, причмокивая (а больше я ничего не скажу, потому что и так часто бываю обвинен в антисемитизме, а ведь у меня даже друзья евреи есть! – В. Л.)

Слова песни становятся неразборчивыми. Фокусировка кадра на кафе и на девушке, которая держала телефон под столом, и поглядывала туда (как часто бывает, когда мы не хотим, чтобы экран видели друзья из компании). Мы видим, как Наташа вынимает руку из-под стола. Ее указательный палец, почему-то, мокрый и блестит. На щеках у девушки – румянец. Она улыбается, у нее томный и сытый вид, как бывает у женщины, которая кончила.

Столиц Альбаца. Генерал допивает кофе, встает. Уходит.

Поблескивающий костюм. Крупно – телефон, на экране смс.

«LIUBLIU SELUIU»

ХХХ

Мы видим кадры, снятые любительской кинокамерой.

Она дрожит, как в актуальных лентах продвинутых режиссеров югославской и иранской волны, которым, на самом деле, никогда не хватало денег на приличные штативы, камеры, и качественную кинопленку. Точно та же проблема с освещением, так что мы видим все очень плохо освещенным. Мы видим кадры, снятые в церкви. Приближение камеры.

Мы видим икону Божье Матери, у которой три руки.

Икона вся увешана украшениями: золотыми цепочками, крестиками, серьгами – мы видим, что две пары сережек прикреплены даже к ушам лика, – браслетами… В целом все это должно оставлять впечатление дематериализовавшейся цыганской свадьбы или молдавских крестин (оп, и все пропали, а золотишко осталось – В. Л.).

Мы видим, как по иконе течет что-то вроде слезы. Мы слышим шепот.

Окстилась-то матушка, – шепчет кто-то.

Как посподобилася, так и узрела, – шепчет кто-то.

Слезыньки ея отлилыся, – говорит кто-то.

Опросталися покровом над реченькою, – говорит кто-то.

Словно понадкрывалися-то ейный челы бо уяше, – шепчет кто-то.

Инда и окрылися паче тоя шыя, – шепчет он.

Шепот достаточно Нарочитый, человек за кадром явно старается произвести впечатление. Мы видим мигающую красную точку, которая предупреждает нас о том, что пленка – даже говенная – заканчивается. Из этого мы можем сделать вывод о том, что кинематограф в данном случае даже еще более нищий и убогий, чем иранский и югославский.

То есть, речь идет о кинематографе молдавском.

Снова – крупно слезинка, текущая по лику иконы. Украшения. Мерцание золота, свечи, сцена становится чуть менее тусклой, видимо, у нас за спиной зажигаются свечи. Камера начинает делать резкие наклоны, словно мы смотрим на икона глазами человека, который бьет Богородице челом.

Матышка троеручица, – шепчет голос.

Чалом бьет тябе машутка… – шепчет он.

Недостойныя ибо в неудаси кото… – шепчет он.

Мы видим слезы на лике Богородицы. Мы видим, как постепенно светлеет ее лик. Голос за кадром говорит жарким шепотом, более приличествующим для, например, постельных сцен. Он говорит:

Лета 2012-го от Рождества господа Нашего Иисуса, – говорит он.

Иисуса Христа батюшки, – говорит он голосом сына лейтенанта Шмидта от современной РПЦ.

Спасителя нашего, – говорит он.

Икона Троеручицы Богородицы заплакала, – говорит он.

Показав нам, своим ликом скорбящим, – шепчет он.

Свое крайнее неодобрение и осуждение, – говорит он.

Крахом устоев государства Молдавского, – шепчет он.

Ибо восстал брат на брата, – шепчет он.

Сын на отца, и пидарасам разрешили, – говорит он.

Блудодеям, – шепотом поправляет кто-то другой.

Блудодеяем, – поправляет себя голос за кадром.

И блудодеям разрешили проводить ихния жопнические парады, – шепчет он.

В центре православного города Кишинева, – шепчет он.

В обмен на членство в ЕС, где пидара… блудодеи, – шепчет он.

Открыто поклоняются блуднице ебаной, педерастии, – шепчет он.

А еще дома опустели и земли разорены, – шепчет он,

Церкви пусты и вера утрачена, – шепчет он.

Всем блядь выдали по паспорту с Числом Зверя, – шепчет он.

Плачь, плачь, люд молдавский – шепчет он.

И потому Богородица плачет, – шепчет он.

Что устала молитвами своими голосовать за нас у Бога, – говорит он.

И потому беды великия ждут нас, – шепчет он.

Молчание, пауза, дрожащая икона, картинка становится все размытее, видно, что запас батареи камеры заканчивается. Поэтому голос владельца камеры ускоряется, он произносит быстро, глотая слова, как диктор после рекламы медицинского препарата.

(«лекартствосертифицированосучетомпротивопоказанийвслучаевозникновениякоторыхвамследуетбыстрообратитьсякврачуиникакойотвественностизаэтомыненесем – прим. сценариста быстрым голосом из рекламы лекарств)

Он произносит:

И потому посещайте церковь святой Матрены Кишиневской, – говорит он.

Исповедуйтесь у настоятеля батюшки Иоанна Васлуйко, – говорит он.

И жертвуйте на строительство еще одного храма, – говорит он.

А на грядущих парламентских выборах, – говорит он.

Голосуйте за партию «Соборность и Православие Молдова наша», – говорит он.

Чтобы не попасть в жертвы дьявольских пидарасов, – говорит он.

Которые ебу… в жо… – говорит он.

Экран гаснет. Вспыхивает надпись. «Батареи сели».

После этого мы видим церковь так, как если бы ее снимали в нормальном кино – яркая картинка, мелкие детали. Свечи, дымок от них иконы, нефы, алтарь, в углу – большой бак из нержавеющей стали с бумажной афишкой.

«Святая вода».

Разворот камеры. Мы видим, что в церкви нет никого, кроме двух священников. Один из них держит в руках камеры, смотрит на нее раздраженно. Говорит:

Вот хуйня, – говорит он.

Новую купим, – успокаивает его второй.

Подходит к иконе, начинает снимать цепочки, крестики… Слышно бормотание.

…ый ваш рот, опять паленка…

…дый блядь раз когда хуятина на обсо…

…ему бы и не брать по десятке с ры…

…ня опять с конкуриру…

…дями трясти, по ебеням поскрести…

…чану по кочерыжке…

…а хуй…

Одновременно с бормотанием камера поднимается под купол церкви, мы перестаем различать даже слова отдельные священника, и, как ни странно, его монотонный бубнеж начинает звучать как-то по особенному, очень Величественно. Это лишний раз доказывает нам, что церковь, вопреки распространенному заблуждению, действительно сакральное место. В котором, какую хуйню не скажи, – звучать она будет величественно и грозно. Камера, показав нам церковь глазами Бога, опускается вниз. Один священник – помоложе, постройнее, – говорит другому (более грузный, седой, борода растрепаннее, гуще).

На развод бы оставили, – говорит он.

И то верно, – говорит второй.

Вешает обратно на икону несколько украшений. Теперь лик Богородицы выглядит как блюдце нищего попрошайки. Немного мелочи, чтобы вы не чувствовали себя полным кретином, который единственный подает нищим, но и не так много, чтобы вы почувствовали себя полным кретином, подающим подпольному миллионеру. Причем, как ни крути, вы кретин и хапуга. Крупно – лицо Богородицы.

Она смотрит на вас, как на кретина или хапугу.

Причем она продолжает плакать. Священник, – старший, – заметив это, чертыхается, и обходит икону. Разворот. Мы видим, что за ликом пластырями, обычными пластырями от мозолей, прикреплены – с обратной стороны глаз лика, – две ватки, пропитанные чем-то маслянистым. Почувствовав запах елея (по завещанию Сценариста, экранизация текста произойдет не раньше появления сенсорных эффектов в современном кинематографе – прим. Сценариста), мы догадываемся, чем именно пропитана ватка. Священник аккуратно отлепляет пластырь, снимает ватки, но мы видим, что икона уже пропитана елеем.

На две недели хватит, – говорит старший священник.

А больше и не надо, – говорит второй.

Будет плакать все две недели, – говорит он.

Всем блядь журналистам повод… – говорит он.

И нам утешение, – говорит он.

Идет к боковой нише. Становится возле пюпитра (да, я не знаю, как это называется, но ведь и вы тоже, не так ли, так стоило ли выебываться? – В. Л.), и водружает на него ноут-бук. Он – розовый. Крупно – логотип на компьютере (нет, не так, лучше – «на гаджете» – примечание сценариста голосом обозревателя «Афиши»).

«Сони-Вайо».

Священник – молодой, старый в это время крутится вокруг иконы, цокает языком, присматривается, – раскрывает ноут-бук, мы видим заставку на экране. Это актеры Брюс Ли, Ван Дамм и Сильвестр Сталлоне, вернее, их профили, которые выстроены примерно так же, как профили американских президентов, вырубленные в скале. Подпись на румынском языке.

«Пацаны – сила!!! Ебическая…»

Привычно хохотнув, – стандартная реакция обывателя на стандартную и им же придуманную шутку– молодой священник присоединяет к гаджету (да, теперь все верно, – примечание сценариста голосом все того же обозревателя «Афиши») шнур, скачивает с видеокамеры снятые слезы иконы. Возится. Мы видим логотип «Ютуба», благодаря которому каждое говно в современном говенном мире может получить свои говенные 5 минут своей говенной славы. Мы видим название ролика.

«Икона плачет!!!»

Другие названия.

«Пидарасы хотят захватить мир. Богородица плачет». «Слезы Матушки – жиды лоббируют пидарасов», «Жиды и пидарасы!!! Богородица плачет». «Кощунство в Молдавии, парад пидарасов!!! Икона против!». «Богородица Дева горюй, пидарасы атакуют». Мы видим, что к тому моменту, когда священник скидывает уже десятый ролик, возле первого появляется красная надпись.

«1675 человек любят ваш ролик».

Ниже – зеленая.

«123 не любят ваш ролик».

Пидарасы, – шепчет молодой священник.

Да нет, – говорит, не оборачиваясь, священник постарше.

Если кто не лайкает, тоже польза, – говорит он.

Срач начинается, – говорит он.

А в маркетинге главное, внимание, – говорит он.

Как сказать, – говорит молодой, открывая попутно «окно» с порнографическими фотографиями.

Вот к примеру, «Кока-кола» тратит в год 1 млрд USD, – говорит он (причем так и произносит «млрд юэсдэ»).

А профиту блядь 1 млрд USD 200 тысяч, – говорит он.

Маркетинг, сука, как змея Мебиуса, – говорит он.

Лента, – говорит старший священник, поправляя колечко на иконе.

По хуй, – говорит младший священник.

Так или иначе, – говорит он.

А маркетинг сука начинает жрать сам себя, – говорит он.

Примечание сценариста: слово «маркетинг» произносят оба правильно, с ударением на первую «а», видно, что люди образованные, при Понятиях (настоящих, а не ерундовых, блатных).

Да, есть блядь доля истины в этом, – говорит старший священник.

Чтобы отбить, надо вложиться, – говорит он задумчиво.

А вложить-то все больше и больше, – говорит он.

Оба выглядят по-настоящему озабоченными, видно, что тема их Волнует. Порыв ветра распахивает двери, свечи гаснут. Во всей церкви светится лишь экран ноут-бука. Мы видим за порогом какие-то неясные фигуры, что-то туманное, с намеком на угрозу для слабонервного современного человека, но не представителя церковной конфессии. Старший священник спокойно подходит к воротам, мы видим, что тени – нищие, безногие, безрукие, изъеденные язвами калеки, мы чувствуем буквально запах мочи и немытых тел, они шевелятся, как колорадские жуки, перед тем, как тех начнут давить… Еще это похоже на лежбище морских млекопитающих – котиком или моржей – и неясный шум Луны лишь усиливает замеченное нами сходство.

Мы видим чью-то культю крупным планом…

Лицо старшего священника. Оно ничего не выражает. Священник говорит:

Матренка, а, Матренка, – говорит он.

Над полуспящими нищими, которые копошатся во сне и прижимаются друг к другу, чтобы согреться, приподнимается нищенка лет 50, а может и 70– но может и 30, – ведь спившиеся бомжи одинаковы. На ней спортивные штаны и халат, она освещена Луной, мы видим, что у нее нет глаз. Пустые глазницы. Нищенка слегка дрожит.

Матренушка, а матушка-то заплакала, – говорит поп.

Нищенка умильно мычит. Священник слегка касается ее плеча, и берет за руку, стараясь не брать за открытый участок кожи. Ведет за собой. Младший священник в это время скачивает какой-то фильм. Крупно – экран. «Три дня в Париже». Это романтическая комедия Вуди Аллена (и нужно быть Вупи Голдберг, с которой он спал, чтобы Вам нравился этот режиссер). Мы видим умильное лицо молодого священника.

Танюшке понравится, – шепчет он.

Старший священник доводит нищенку до иконы. Пальцы бродяжки на лике. Капли елея. Матренушка ощупывает лик так, как если бы была сиротой, которая потеряла надежду найти родителей, а те возьми, да и появись (программа «Найди меня», вместе с вами плачут актер Кваша и дочь писателя Шукшина, Мария – В. Л.). Она мычит, мы можем разобрать слова.

Маааушка, мауушка, – мычит она.

Крестится, падает на колени. Старший священник улыбается. Младший говорит:

Матренушка, помолишься? – говорит он.

За нас, грешных… – говорит он.

Нищенка мычит, распростершись на полу. Младший священник закрывает ноут-бук, вынимает шнур, складывает все в сумку для переноски гаджета (да-да). Уходят со старшим, не оглядываясь, запирают дверь, идет к машинам, – у каждого своя, – переступая через нищих. Садятся, уезжают, мигнув фарами.

Мы видим силуэт церкви, это храм на горе над Кишиневом, который мы видели в начале фильма. Несмотря на плохое освещение города, силуэт храма все-таки различим. Потом Луну закрывает облако и мы ничего не видим. Абсолютная темнота. Снова лунный свет. Мы уже в церкви, и мы видим икону. Мы слышим тяжелое дыхание и всхлипывания нищенки. Постепенно они становятся все громче, громче… При этом мы видим теперь только нищенку – и она не содрогается, как бывает, когда человек очень громко плачет. Но звук рыданий – ужасающий, как плачет несправедливо обиженный ребенок, – становится оглушительным.

Камера поднимается от нищенки к лику.

Мы видим, что икона Богоматери плачет навзрыд.

…пуховая перина, несколько подушек, облокотившись на них, на кровати полулежит молодая женщина, красивая, дородная, в ее лице есть что-то от старшего священника в предыдущей сцене. Комната, большая кровать, ноут-бук на ней. Заходит младший священник, он в майке и семейных трусах. Зевает, крестит рот. Мы видим, что у него хорошая фигура, мускулистые руки, ноги, и набитые костяшки пальцев. На груди надпись.

«Афган, Баграм, 1987—1989»

То есть, батюшка – как и многие священники РПЦ, – отдал увлечению боевым искусствам и службе в ограниченном контингенте миротворческих сил СССР (а еще, что не показано, но молчаливо подразумевается – рэкету и участию в криминальных войнах 90-хх, куда «афганцы» передислоцировались прямиком из Демократической Республики Афганистан). Он почесывает грудь. Женщина – пышная, кустодиевская (может, удастся найти кого-то из потомков тех, что позировали самому Кустодиеву? Если да, дайте телефончик – В. Л.) – смотрит на него с восхищением. Говорит:

Побалуемся, Коленька? – говорит она.

А то, молодая, – говорит батюшка.

Вот ужо отдеру тебя, коза блядь, – говорит он.

И отдери, Коленька, – говорит молодая матушка.

Как басмача! – говорит она.

Эх ты, молодая, – говорит батюшка.

Ни хуя вы уже не знаете, – говорит он тоном героя к/ф «О чем говорят мужчины» («я хожу на кислотные дискотеки, а там телки не знают, кто такая Роза Рымбаева, куда катится мир!»).

Не басмача, а душмана! – говорит он.

Истории не знаете, – говорит он.

Высоцкого не слушаете, – говорит он.

Кто такой Галич, не слыхали, – говорит он.

«Дети Арбата» не читали, – говорит он.

Ну Коля, – говорит молодая жена.

Не заводись, – говорит она.

А то всю ночь про операцию в Пянджском ущелье болтать будешь, – говорит она.

Ты мне лучше задвинь, – говорит она томно.

Давно пора маленького Коленьку-то сбацать, – говорит она.

А то папенька засиделся на приходе-то, – говорит она.

А залечу, и церковь нам оставит, и икону, – говорит она.

Будет с чего маленькому Колюнечке дом справить, – говорит она.

Николай Николаичу, – говорит она.

И то правда, – говорит ворчливо батюшка Николай.

Включает магнитофон. Это кассетник. Мы слышим громкую песню. Это Окуджава. Подпевая ему, батюшка снимает с себя майку и семейки, игриво поглядывая на супругу. Та краснеет.

Антон Палыч Чехов однажды заметил, – поет Окуджава.

Что умный любит учиться, а дурак учить, – поет он.

Скольких дураков в своей жизни я встретил,

Мне давно пора уже орден получить, – поет он.

Голый, батюшка Николай игриво покачивается, и тянет руки к супруге. Та взвизгивает, хихикает, прикрывается подушкой (а ведь только что звала!.. впрочем все они, сучки, одинаковы – прим. Сценариста). Продолжает петь с кассетника Окуджава, – мы видим на стенке его портрет, бард прищурился, будто не верит своим глазам, – а еще фото отца Николая в форме и с «калашниковым» на фоне пустыни. Молодой воин-интернационалист и Окуджава ласково смотрят друг на друга, как два советских дебила.

Дураки обожают собираться в стаю, – подпевает Окуджаве батюшка.

Впереди главный – во всей красе, – подпевает он.

В детстве я думал, что однажды встану, – поет он.

…. а дураков нету, улетели все! – поет он.

Матушка снимает с себя сорочку и у зрителей захватывает дух. Единственный, кому не хватает мозгов заткнуться и просто полюбоваться этим совершенством – бард Окуджава. Его голос, хриплый, чудаковатый и хитрый одновременно – будто лицо В. Ленина или молдавского торговца чилийским виноградом на Центральном рынке Кишинева (бля буду, конечно наш, молдавский, ну и что, что февраль! – В. Л.), – продолжает гнусавить с ленты кассеты.

Ах, детские сны мои, какая ошибка, – поет он.

В каких облаках я по глупости витал! – поет он.

У природы на устах коварная улыбка, – поет он.

Видимо, чего-то я не рассчитал, – поет он.

После того, как раздраженный зритель думает, наконец «да заткнись ты, придурок», бард умолкает. Мы слышим скрип постели. Никакой эротики, мы все-таки во владениях РПЦ. Только детали. Рука, нога, прядь волос на лбу.

Крупно – подушки, одеяло.

…белое свечение. Отъезд камеры.

Мы видим церковь и нищенку, вставшую на колени. Если бы у нее были глаза, она бы жмурилась.

Маааушка? – мычит она.

Тишина. Потом – шум. Вернее, легкий гул.

Икона издает шум такой же, как и Луна, и атмосфера земли.

В негромком потрескивании, пощелкивании и шуме сливаются все звуки планеты: крики трахающихся тайком любовников, стоны рожающей женщины, плач вдовца, нытье детей, что клянчат подарок у папы с мамой, звон упавшего стакана, шум прибоя, сигналы китов, шорох крыльев давно умершей и засохшей бабочки, хруст челюсти боксера, сопение спящего человека, сигнала машин, крик новорожденного, гудение проводов электростанции…

Все звуки мира слились в один.

И он очень напоминает гудение земли перед землетрясением.

Нищенка встает и прислоняет ухо к иконе. Из-за ровного свечения, которое издает лик, вокруг головы Матренушки появляется нимб.

Нищенка кивает, становится на колени и прижимается лбом к земле.

Внезапно все начинает страшно трястись. Несколько секунд камера как будто пляшет, падают со стен иконы, сыпется штукатурка. Потом – тишина, раскачивающиеся люстры. И второй удар, как обычно бывает при землетрясениях в Молдавии. Звук лопнувшей струны.

Мы видим, как на полу церкви появляется трещина.

Она светится.

ХХХ

Мы видим большой правительственный кабинет.

Флаг на всю стену. Это флаг Молдавии – то есть, трехцветное знамя Румынии, на котором молдавский орел держит щит с головой быка, причем выглядит птица так же стыдливо, как молдаванин, предъявляющий румынский паспорт на границе ЕС («вроде как и мое, но не мое…» – В. Л.)

Громадный стол красного дерева. На концах – метрах десяти друг от друга, двое.

Это человек в костюме премьер-министра Молдавии и человек в костюме Митрополита Молдавии (для удобства мы станем называть их «премьер-министр» и «Митрополит»). Смотрят друг на друга.

Митрополит, постучав по столу пальцем, говорит:

Давай, давай, подписывай! – говорит он.

Заебал бля резину тянуть – говорит он.

Вы блядь священнослужители, – говорит премьер-министр.

…представители гражданского общества, – говорит он

А ведете себя как чекисты ебанные, – говорит премьер-министр.

Как блядь КГБ, – говорит он.

А вы ведь священство, – говорит он.

Это одна хуйня, – говорит священник.

Поп, представитель гражданского общества и старший лейтенант ФСБ, – перечисляет он.

Это всё – одно блядь звание в табели о рангах, – говорит он.

И если бы Кое кто знал Кое что об истории Молдовы, – говорит он.

Ее богатого наследия, ее культурных традиций, – говорит он.

То знал бы, что и попы, и представители гражданского общества, – говорит он.

Ну и, конечно, старшие лейтенанты КГБ, – говорит он.

Формируют матрицу общественного сознания, – говорит он.

Православие и народ, духовность и КГБ, – говорит он.

Вот кто стал железной стеной у границ княжества Штефана! – говорит он (полумифическое государственное образование, благодаря ВЕЛИКОЙ ИСТОРИИ которого даже молдаване иногда чувствуют себя хоть чуть-чуть значительными – В. Л.)

Вот кто остановил полчища турок на пути в Европу, – говорит он.

КГБ, православие, народ, – говорит он.

Конечно, – говорит он.

В то время контора называлась по-другому, – говорит он.

Как? – спрашивает премьер-министр.

Забей хлебало, – говорит священник.

Встает. Мы видим, что на ручке кресла, на котором он сидел, стоит маленькая барсетка. Она раскрыта, выглядит, как женская сумочка. Так же, как в женской сумочке, там много вещей – можно даже сказать, вещиц, – мелкие предметы, купюры, ключи, пачка сигарет, позолоченный мобильный телефон. Мы видим визитку, наполовину высунутую из барсетки. На ней написано.

«Владимир Владимиро…», написано на визитке золотыми буквами.

До того, как зритель успеет испугаться или напрячься, камера разворачивается вокруг визитки. Мы видим золоченые буквы на обратной стороне.

«Митрополи… ея Молдо…».

Визитка тоже вся позолочена, просто надпись сделана червленым золотом. Из окна внезапно в кабинет падает луч солнца. Он случайно попадает на визитку, и слепит нас «зайчиком». Яркий свет, голос премьер-министра.

Что это там у вас? – говорит он.

Визитка… золото, пластинка, – говорит Митрополит.

А надпись – червленым, – говорит он.

Ух ты, – впервые оживляется По-Настоящему премьер-министр(то есть, как мы понимаем, деньги для премьер-министра Молдавии – такая же страсть, как для российского коллеги – пытки олигархов – В. Л.)

Не перевелись еще левши православные, – говорит он.

Да уж блядь, – говорит Митрополит.

В Турции блядь, – говорит он.

На фабрике золотых украшений города Смирна, – говорит он.

Молчание. Солнце в окне. Премьер вертит в руках визитку, рассматривает… Молчание. Митрополит кашляет. Премьер вздыхает, расстегивает верхнюю пуговицу рубашки, ерошит себе волосы и становится удивительно похож на комсомольского активиста, которого старший товарищ-коммунист Пропесочивает за то, что план выполнен на 156 процентов, а не на 187, как обещали (а на самом деле ничего не выполнено, но все на это хер ложили – брюзгливое примечание В. Л.). Говорит:

Не трави ты мне душу, Владимир Владимирович! – говорит он.

Ну не могу, не могу я дать «добро»! – говорит он.

И так запара, – говорит он.

Думаешь, нам с ребятами не хочется, – говорит он.

Думаешь нам с ребятами не обидно? – говорит он.

Попали мы блядь с ребятами на вилы, – говорит он (все бывшие комсомольцы называют своих подельников «ребятами», кроме них так обожают делать еще представили течения «новый реализм» в современной литературе Российской Федерации – прим. В. Л.).

Влево пернешь, ЕС пидарасит, – говорит он.

Вправо пернешь, русские чмырят, – говорит он.

Штаты просто так поебывают, профилактики для, – говорит он.

За людей блядь никто не считает, – говорит он.

Ну не могу, не могу я, – говорит он.

Смотрит открытым, честным, наивным взглядом комсомольца из советских к/ф (то есть, нагло врет, скотина – В. Л.). Митрополит, во время дискурса премьера, сидит спокойно, глядит на него, слушает дружелюбно, у него на лице – внимание и легкое сочувствие. Не меняя выражения лица, Митрополит говорит:

Под себя перди, – говорит он.

Ишь, расперделся, – говорит он.

Больно умный, хуйло? – говорит он.

Ты мне Ваньку на партсобрании то не строй, – говорит он.

Я блядь тертый, я полсраки отсидел на собраниях этих, – говорит он.

Еще когда вы, пидарасы, под стол ходили, – говорит он.

Ты блядь думаешь, я тебя ебать не буду? – говорит он.

Буду, – говорит он.

У меня ЦА, – говорит он.

Я блядь не формирую дискурс, я его возглавляю, – говорит он.

ЦА пидарасов не любит, – говорит он.

Значит, мы блядь заявляем, что начнем блядь вас бойкотировать, – говорит он.

Власть пидарскую и дьявольскую, – говорит он.

Европа тебя в рот, Москва тебя в зад, – говорит он.

А мы тебя – в уши, – говорит он.

Премьер вздыхает. Говорит:

Не могу, не могу, батюшка, – говорит он.

Митрополит тоже вздыхает. Говорит, тоже очень Тепло и Открыто:

Ты пойми, – говорит он.

Нет нам дела до жопников, – говорит он.

По мне так, хоть в уши, – говорит он.

Но народ… народ нас не поймет, – говорит он.

Эх, – говорит премьер-министр.

Мне посол ЕС, когда приезжал, тоже так говорил, – говорит он.

Что мол, и Европа не за пидаров, – говорит он.

Просто у них ЦА теперь такая… – говорит он.

Пидарская, – говорит он.

И вот приходится корячиться, – говорит он.

Нешто я не понимаю, – говорит Митрополит.

Но не могу, не могу, не могу, – плаксивым голосом певца Лагутенко говорит премьер-министр Молдавии.

Встает, включает приемник – старый, советский еще (ретростиль моден не только на канале ОРТ – прим. В. Л.). Оттуда льется песня.

Но не могу, не могу, извини, не могу, – поет певец Лагутенко.

«Мумики»? – говорит Митрополит.

Ага, – говорит премьер.

Дослушивают песню. Премьер министр, под взглядом Митрополита, разводит руками.

Примечание: Митрополит одет в парадный костюм, у него зеленая ряса, много золота, головной убор, как у Тутанхамона, в общем, все как полагается. Причем ведет он себя активно и напористо, как современный московский переговорщик по бизнес-вопросам. Диссонанс поведения и костюма должен подчеркиваться актером, хотя Митрополит выглядит в своем одеянии совершенно естественно и свободно (и раз уж мы убедим сниматься самого В. В. Путина, то что нам стоит и нижестоящего в табели о рангах КБГ Митрополита уболтать? – В. Л.)

Премьер снова ерошит себе волосы жестом производственника, столкнувшегося с халатностью и беспутством коллег по заводу («Анатолий вчера снова пил, вместо того, чтобы подумать над улучшением, хозрасчетом и ускорением… как я встревожен!!!» – прим. Сценариста голосом ведущего программы «Прожектор Перестройки»).

Ты смотри блядь аккуратнее, – говорит Митрополит.

Я слышал, они у тебя не свои, – говорит он.

С жопы пересадили? – говорит он.

Смеется. Премьер-министр кисло морщится, что, впрочем, ничуть не меняет его выражения обычного молдавского плаксы (подмосковная мантра – «эй да, я ведь говорил товарищ начальник что вскопать этот огород и поставить забор будет стоит тебе 100 тысяч рублей!» – В. Л.). Крупно – его глаза. Они по-настоящему показывают премьер-министра, это глаза Пифии, которая всех вас видела, видит, и будет видеть (в гробу, конечно – прим. В. Л). Глаза человека, которому на самом деле глубоко безразличны и вы, и вообще все.

Проще говоря, это глаза политика.

Разворот камеры. Мы видим, что Митрополит встал. Крупным планом – лицо.

Мы видим, что глаза Митрополита такие же, как у премьер-министра.

Ты думаешь, твои пидарасы ебанные кому-нибудь нужны? – говорит Митрополит

Ты думаешь, твои склады ебанные кому-нибудь нужны? – говорит Митрополит.

А что тогда? – говорит премьер-министр.

Начинают разговаривать сухо, коротко, По Делу, как два человека, переставших ломать комедию. Митрополит достает из барсетки пачку долларов, слюнявит палец, вытаскивает банкноту. Показывает. Купюра крупно. Масонская пирамида на долларе.

Видал, миндал? – говорит Митрополит.

Старая хуйня, – говорит премьер-министр.

А это ты видал? – говорит Митрополит.

Достает из под стола сумку, вынимает оттуда ноутбук – золотистый (мы понимаем, что это не позолота) «Сони Вайо», – и раскрывает его. Заставка – множество золотых крестов, на их фоне – портрет Митрополита. Тот возится со шнуром, говорит:

Куда сунуть-то? – говорит он.

Да у меня вай-фай, – говорит премьер.

Да нет, мне блок питания, – говорит Митрополит.

Не держит ни хуй больше часа, а я с совещания, – говорит он.

Премьер молча показывает розетку, смотрит. Митрополит, подключив блок питания к ноутбуку, открывает интернет. Время от времени поглядывает на премьера. Говорит:

Ага, вот, – говорит он.

Всплывает окно. Мы видим постер фильма из тех, что снимают самопально и выкладывают в Ютуб самодельные режиссеры-любители, йоги, духовные учителя, и просто педофилы. Крупно – огромная пирамида, доллар США. Надпись красными буквами, стилизованными под иврит:

«СГОВОР МАСОНОВ ПРОТИВ НАС»

Ниже – буквами, стилизованными под иероглифы:

«Вся правда о пришествии Антихриста, которое подготавливают масоны, правительство США, и желтые расы. Документальный фильм с доказательствами из источников спецслужб. Осталось намного». Мы видим, что ролик вот-вот начнется.

Мы видим ролик на весь экран (то есть, он и становится кинофильмом).

Горы черепов. Человек с мечом, прихрамывая, бегает вокруг них. Он очень похож на Тамерлана из научно-популярного фильма BBC из цикла «Средние века: тираны и деспоты». Внизу экрана бежит надпись. «При съемках кинофильма из научно-популярного фильма BBC из цикла «Средние века: тираны и деспоты». Мужчина щерится, кричит, плюет в черепа. Потом – хроники концентрационных лагерей, ребра, черепа, колючая проволока. Парад нацистов. В общем, стандартный набор угроз. Гнусавый голос диктора-самоучки говорит:

По сей день остается зага…, – говорит он.

Затемнение. Отъезд камеры. Это уже черный, погасший экран ноутбука. То есть, кино кончилось. Премьер-министр и Митрополит. Премьер-министр выглядит очень Серьезным. На лбу пот. Руки слегка дрожат. Мы как раз слышим фразу, которую договаривает Митрополит.

…ается, что трех бычков зараз с причала вытаскивал!!! – говорит он.

И у одного еще камбала на хуе вертелась! – добавляет он.

Премьер-министр утирает пот бумагой с гербовой печатью. Комкает лист. Говорит:

Батюшка… отец, – говорит он.

Что же вы сразу не сказали, – говорит он.

…что… тавляете Контор…, – говорит он.

Как не порадеть, – говорит он.

За ЕС, за Молд.., за… тегра… оворит он.

Мы слышим звуки так, как если бы были помехи (так и хочется повернуть антенну, не так ли – В. Л.). Картинка при этом становится черно-белой. Мы снова видим всю администрацию Белого Дома. Надпись, бегущая по экрану.

«Ленгли, 18.76, командный зал операций ЦРУ»

Напряженное лицо Обамы, Клинтон снова с раскрытым ртом и кулаков под подбородком, нахмуренное лицо Чейни…

Что за хуйня? – говорит Обама.

Кто-то глушит, – говорит голос.

Молдаване??? – говорит Обама.

Все смеются.

Снова картинка черно-белая. Премьер-министр Молдавии говорит Митрополиты, мы слышим изредка слова, обрывки фраз, треск…

Обслужить… ясен хуй… да как бы и не… – говорит премьер смущенно.

…естный ход, так крест… хо, – говорит он.

А пидарасы… пидарасы… – говорит он.

Да в жопу пидарасов! – говорит он.

То есть, в жопу пидарасам, – говорит он, увидев слегка приподнятые брови Митрополита.

(прим. Сценариста – эти три фразы мы, почему-то, слышим очень отчетливо, потом начинаются снова помехи).

Ну во… сраз… бы.. ак, – говорит Митрополит.

Учти, колон… вят опытн… професфшфшфшфш… – говорит он.

Впереддддцццц сапёёёры,.. мкнут автоматчи… – говорит он.

Будет воздушное прикрытие, – говорит он.

…со сторо… е… то буд… но, как крестный хо… – говорит он.

…амо собо.., ико… сы, крест… – говорит он.

Сумасшедшие, богомолки… – говорит он.

О, богомоххххххх ок… перед пого… фхффхфхф, на случай минныхххх пол…, – говорит он.

А… ы… – говорит он.

…ое дело не пизд… и… ать мусссссфффххххцццц… муссцццороввв… в… ровожденииии – говорит он.

….. ууууюшка,… а я… не… ы… – говорит премьер-министр.

…ооооолько вот в……. иднестровье не знаю как… – говорит он.

…аком, – говорит Митрополит.

…шние ментццццццыыы… ас,… ак тв… ссссслужат, – говорит он.

…аасссс.. едь мно… единяе… оворит он.

Поооославиеееее уууховввооосць, – говорит он.

…. ааааачит, верси… циальна…. така… – говорит он.

…итрополия прооооооив жооооопниооов пошшшцццссслаааа… рестны… ход…, – говорит он.

…ак приблизиммммммууу… склада…,…. еата проведу…… ацию, – говорит он.

…том со святын…., – говорит он.

…ратно в Кишинё…, – говорит он.

Молчание.

Крупно – кисть Митрополита. Татуировка – якорь, солнце, надпись по кругу вокруг Солнца.

«Черноморский краснознаменный эсминец „Потаранько“, 1965—1968».

Затемнение.

ХХХ

Мы видим перед собой лицо китаянки.

Мы узнаем сотрудницу разведки Коммунистической Партии Китая, которая (сотрудница) с мухой во рту делала минет своему шефу, товарищу китайскому генералу.

Мы еще раз убеждаемся в том, что девушка очень красива, чем-то похожа на главную героиню кинофильма «Герой», и у зрителя, при виде ее глаз, – каждый раз, когда она взмахивает ресницами, камера замедляет движение и веки девушки становятся похожи на маленькие опахала, еще вот-вот и мы увидим руки египетских рабов, которые держатся за них (но это всего лишь красивая метафора сценариста – прим. Сценариста), – пересыхает в горле. Мы слышим, как кто-то сдавленно сглатывает (это зритель, у которого пересохло в горле – В. Л.). Китаянка обольстительно улыбается, вытягивает губы в трубочку, и делает из них колечко. Маленькое, тесное, сжатое… М-м-м-м, неприличные ассоциации усиливаются, когда девушка-китаянка поднимает помадку – цилиндрик, мы видим его, как и девушку, в зеркале, – и начинает, пристально глядя в нас, подносить ее к округленным губам. Эротический подтекст сцены так силен, что мы даже слышим кряхтение чрезмерно возбудившегося зрительного зала. Девушка красит губы, потом раскрывает рот и начинает делать языком волнообразные движения.

Потом сворачивает его в трубочку.

Потом сворачивает его края. В общем, девушка демонстрирует все возможности человеческого рта (я рекомендую исполнительнице к просмотру ролик с «Ютуба» «Уроки минета»).

Затем улыбается.

Поднимает руки, вынимает из сложной прически заколку. Волосы падают на плечи безоговорочно, как сдавшаяся женщина (это для тех, кто еще не кончил – прим. В. Л.). Вторая вынутая заколка. Время от времени китаянка перестает двигаться и просто смотрит в нас – в зеркало – и улыбается. После прически она кладет себе руку на щеку, и на ощупь, словно волос, не видимый, но который чувствуется, – снимает что-то с щеки. Потом со второй. Потом то же самое – на скулах.

Мы видим, что она держит в руках кусочки прозрачной клейкой ленты.

Раскосость глаз девушки пропадает. Улыбнувшись еще раз, она проводит по зубам пальцем, и снимает что-то, похожее на мастику. Мы видим, что ее зубы, из крупных и не совсем ровных, – как бывает у китаянок, – стали аккуратными и ровными. Девушка встает – мы видим ее в полный рост в зеркале, – и снимает с себя халат. Подняв руки, смотрит на себя. Черные кусты под мышками и в паху. Девушка берет их по очереди – сначала в подмышках, – и отрывает без особых усилий. Мы видим, что волосы держались благодаря той же бесцветной клейкой ленте, что придавала глазам девушки вид китаянки.

Девушка, с бритым лобком и гладко выбритыми подмышками, потягивается.

Приближает лицо к нам. Снимает с бровей пластыри цвета тела, мы видим, что у девушки есть пусть тонкие, но брови.

В общем, мы видим перед собой обыкновенную европейскую женщину.

Общий план комнаты. «Китаянка» стоит, голая, перед зеркалом. На диване, стоящего у окна, лежит мужчина в семейных трусах, тельняшке и с наколкой на груди. Мы присматриваемся к нему, и видим, что это священник, отец Николай. Мы видим на спинке стула в другом углу его одежды. Это ряса, окаймленная золотым шитьем. Мужчина, лежа на спине, с удовольствием смотрит на девушку, поглаживая пол-уэрегированный – как раз чтобы еще не вылез из трусов и мы не схлопотали штраф за порнографию, – член. Говорит:

Эх, Зойка, как же ты хороша, – говорит он.

… – хмыкает с недоверием Зоя (так мы узнаем имя девушки).

Бля буду, – говорит искренне отец Николай.

Да? Как эта твоя… – говорит Зоя.

Эта моя – моя жена, – говорит отец Николай.

Законная, – говорит он.

У меня в каждом порту… по законной, – говорит он.

Настоящий разведчик всегда моряк! – говорит он.

Смеется. С гордостью похлопывает по колену. Мы видим на ноге татуировку. «Она устала идти по пыльным полям Афгана… Тебе в Афган, а ей в публичный дом, в/ч 6789олдрат-фбд FGHR-009» написано на его ноге. Рядом – маленькая татуировка – потрет молодого отца Николая с беретом десантника и автоматом «Калашников». Девушка, бросив на него взгляд, улыбается, говорит ревниво:

Ну так на мне бы и женился! – говорит она.

В оперативных целях, – говорит она.

Не могу, не могу, Зой, – говорит искреннее священник.

Прикрытие… разработка… оворит он.

Ебаный в рот, наконец! – говорит он.

Идеально же ложится, – говорит он.

Женился на попадье, получи приход, – говорит он.

А ты… – говорит он.

КТО ПРОСТИТУТКА Я ПРОСТИТУТКА?! – говорит девушка.

Десантник-священник вздыхает. Говорит:

Ну Зой, ну Солнышко, ну конечно нет, – говорит он.

Я тебя люблю, уважаю, – говорит он.

Не ревную ничуть к твоей опасной работе, – говорит он.

На грани, – говорит он.

Китаезы, если что, пощады не дадут, – говорит он.

Но как прикрытие…. – говорит он.

Ты сама посуди, как священник может жениться на китаянке-официантке? – говорит он.

Смог же этот ваш… – говорит девушка, возвращаясь к созерцанию себя в зеркале.

Хрестус? – говорит она не очень уверенно (то есть видно, что это совсем молоденькая девушка).

На проститутке жениться, – говорит он.

Зой, Зой, – говорит укоризненно отец Николай.

И не Хрестус, а Христос, – говорит он.

Не на проститутке, а на грешнице, – говорит он.

И не жениться, а простить, – говорит он.

Я понимаю, что ты в разработках с 9 класса, – говорит он.

Но надо же и книжки читать, – говорит он.

А то раскроют китаезы сеть, помрешь, и не узнаешь, – говорит он.

Кто Каштанку утопил, – говорит он.

Девушка улыбается, поворачивается к священнику – к нам, камера показывает как бы с его дивана, – и идет на четвереньках, виляя задом. Мурлычет. Остановившись внизу, и глядя на нас, облизывает губы, после чего проделывает все то, что и перед зеркалом (гимнастика с языком). Говорит.

Ну что, батюшка… – говорит она.

Мы слышим сопение отца Николая. Правый носок, попавший в кадр. Девушка кончиком мизинца оттягивает резинку трусов, мы не успеваем ничего увидеть, снова лицо девушки крупно, заинтересованное.

М-м-м-м, какой… – говорит она.

…бугристый, – говорит она.

Парафин в армии, что ли, – говорит девушка, улыбаясь.

А ты откуда знаешь? – недовольно спрашивает батюшка.

Да слышала, подруга рассказывала, – говорит Зоя.

А-а-а-а, – успокоенно говорит отец Николай.

Но нет, это уже в клинике ФСБ, ботокс – говорит батюшка за кадром.

Служи духан как дед служил, – говорит он.

А дед служил и не тужил, – говорит он.

И на службу хуй ложил, – говорит он.

Эх, молодая, чего мы только в Афгане не повидали! – говорит он.

Но что мы все обо мне, – говорит он.

Кладет руки – мы видим только их (и правый носок – напоминание сценариста – В. Л.) на голову девушки. Зоя непокорно стряхивает их. Сразу видно, что она девушка, что называется, С Характером (отсосет, но сохранит чувство глубокого человеческого достоинства – прим. В. Л.). Говорит:

А такое ты в своем Афгане видал? – говорит она.

Крупный план – раскрытый рот, язык… быстрое, стремительное движение, мы не успеваем ничего увидеть – только уже видим крупно лицо Зои, которая, держа Что-то во рту, и упираясь губами в пах отца Николая, глядит на нас. Никакой порнографии, ведь мы так и не увидели эрегированный член (это новое слово в легальном кинематографе! – прим. В. Л.).

Мы слышим стон отца Николая.

Мы слышим голос Зои, которая говорит так отчетливо, как если бы у нее во рту ничего не было (при этом ее губы не двигаются, она смотрит на нас, мы видим всю сцену только ее лицо, никакой мимики… Зоя выглядит как посмертная маска с какой-нибудь порноактрисы, умри та на трудовом посту).

Пятнадцать-два, начинаю прием, – говорит Зоя.

Мы слышим писк, щелкание… в общем, типичный шум, который издает компьютерная техника, собранная в большом количестве в каком-нибудь одном месте (обычно в туалете частного особняка, сданного «под офисы» – там за унитазом находится «серверная» и тот идиот, который ее обслуживает – В. Л.). Мы видим общий план двух фигур. Мы видим зеленые цифры в правом нижнем углу, это таймер. Появляется надпись:

«Прием и передача данных».

Мы видим, как по силуэту отца Николая бежит зеленый огонек, он мечется по его грудной клетке, потом опускается ниже. Мы видим лишь два силуэта. Мы видим, как во рту Зои загорается что-то продолговатое, светящееся. Мы понимаем, что это антенна. Отец Николая, кряхтя и поскуливая, достает с пола – просто протягивает руку, он же лежит на диване, – маленький ноутбук, и начинает набирать что-то. Голос Зои:

Как слышно, Афган, Афган, – говорит она.

Охуенно… охуенно слышно, – говорит жалобно отец Николай.

Афган, Афган, спецоперация 670-а, срочно, – говорит отец Николай.

Записываю, – говорит, слегка охая, священник.

Запомнить, – велит Зоя чужим голосом.

Ясно, – говорит отец Николай.

Шепчет, чуть нагнувшись:

Пососи, молодая, – шепчет он.

Один же хуй за щеку взяла, – шепчет он.

Зоя, держа во рту член-антенну, умудряется негодующе хмыкнуть, пожать плечами, дернуть носом.

Ну давай, а – шепчет отец Николай.

А я как Таньку брошу, так женюсь, – шепчет он.

Слово разведчика РП… – шепчет он.

Девушка начинает слегка двигать головой. Говорит чужим голосом:

Митрополит Молдавский, педрилка, отколоться вздумал, – говорит Зоя голосом ведущего телевизионной передачи на ОРТ «Наставление пастыря».

Шныряет, мечется, убо крыса, – говорит голос.

Проблемы мне блядь создает, – говорит голос.

Мало нам ебучек этих из Бессарабской митрополии, – говорит он (раскольники, которые ушли из подчинения Московского Патриархата – В. Л.).

Еще и этот хуила быкует, – говорит голос нараспев, как увещевание.

В подробности тебя посвящать не стану, – говорит голос.

Что дольше жил да крепче спал, хе-хе, – говорит голос.

Задача твоя, пойти с крестным ходом, – говорит он.

Это который против пидарасов и ради дождя? – говорит скрипучим голосом священник.

Что, Зойка сосать уже начала? – говорит голос насмешливо.

Крупно – красное от натуги и стыда лицо разведчицы.

Мой тебе совет, Коля, – говорит голос.

Любовь любовью, а крепкий якорь среди житейских бурь… он другой, – говорит он.

Держись Таньки, – говорит он.

Семья блядь это святое, – говорит он.

Крупно – негодующие глаза Зои. Тяжелое дыхание отца Николая.

Ну ладно, распальцуешь, – говорит голос.

Короче, идешь с ходом, мы прикроем, ксива, пролоббируем, – говорит голос.

А у Тирасполя, там где менты ваши в рясах склад штурмовать начнут, – говорит он.

Тихонечко отойдешь от процессии, и айда в бункер, – говорит он.

Какой? – говорит отец Николай.

Противоракетной обороны, – говорит голос.

Там где центр управления ПВО был, – говорит голос.

Крупнейший в СССР, – говорит он голосом старого дебильного кишиневца, который травит хуйню про достижения передовой МССР.

А сейчас блядь просто заброшенный бункер… – говорит он.

А щас там одни бомжи срут да собаки ебутся, – говорит он.

Сик транзит глория мунди, – говорит он.

Митрополит, лошара, думает всех наебать, – говорит голос.

Уран ему блядь нужен, – говорит он.

Так они… за ураном? – кряхтит отец Николай.

Подбавь жарку, Зойка! – смеется голос.

Снова негодующие глаза Зои. Общий план. Девушка движется очень быстро.

Догадливый ты, – говорит голос.

Но тебе уран тот на хуй не сдался, – говорит он.

Это молдаванчик наш… козырную игру сыграть вздумал, – говорит голос с ненавистью.

Шантажировать гандон хочет все мировые правительства, – говорит он.

Чтобы получить пост Патриарха, – говорит голос из утробы Зои.

А если блядь не получится, говорит – говорит голос.

Дайте мне блядь хоть тиару Папы, говорит – говорит голос.

На худой конец, далай-ламой, но чтоб с чимозами помирили, – говорит он.

Вот хуй беспринципный, а?! – говорит голос.

Уф, уф, – говорит отец Николай.

Только промахнулся он… лох, – говорит голос.

Уран этот ебанный обманка, – говорит он.

На самом-то деле весь мир Другое ищет… – говорит он.

Чемодан с Другим не открывай, – говорит голос.

Иначе мы тебе голову отрежем и туда положим, – говорит он.

В бункере, Коля, твоя задача включить радар, – говорит голос.

Уф, фуф, – говорит отец Николай.

И спустя 4 минуты после 12.00, ровно в 12.04 по Москве, – говорит голос.

Фых-хыф, – говорит отец Николай.

Когда на радаре появится зеленая точка, – говорит голос.

Фах-хаф, – говорит отец Николай.

Нажать красный рычажок в левом нижнем углу пульта, – говорит голос.

После этого спуститься в бункер под этим бункером, – говорит голос.

И найти там дипломат, взять его, и выйти, – говорит голос.

И двигаться по направлению Кишинева, – говорит голос.

Не обращая внимания на горящие обломки разбившегося самолета президента РФ, прибывающего в Молдавию с официальным визитом, – говорит голос.

Здесь выходишь на Зойку, – говорит голос.

Входишь в контакт, – говорит он.

Докладываешься и как три сестры, – говорит голос.

Вишневый ебана блядь сад, – говорит голос.

В Москву, в Москву, – говорит голос.

Все ясно, Коль? – говорит голос.

А ты Зойка, – говорит голос из Зои, обращаясь к Зое.

Кончай блядь с чимозой… рисоедом своим ебаным, – говорит он.

Товарищ генерал твой китайский раскусил тебя, – говорит он.

Мне источник из синтоистов слил, – говорит голос.

Чумозы их в провинции Ли Мы Ца прессуют, – говорит он.

…как расово чуждую религию, – говорит он.

Вот шаман блядь мне и нажаловался, – говорит он.

Ну что, – говорит он.

Задачи ясны, цели поставлены, удачи, ребята, – говорит голос.

Так победим? – говорит он.

БЛЯ, – говорит отец Николай.

Ебать мой лысый черап, – говорит он.

Блядь ДА!!!! – говорит он.

Содрогается, схватив Зою за голову. Тишина. Утробный голос из девушки.

Что, Танька твоя не умеет так, поди? – спрашивает она.

Общий план двух силуэтов. Зеленая антенна, соединяющая фигуры, гаснет. Крупным планом – лицо Зои…

…отъезд камеры. Мы видим Зою, стоящей на коленях перед товарищем генералом из Китая. Тот, застыв, держит руки на голове девушки. Зоя, отстранившись, встает с колен. Она выглядит, как китаянка. Товарищ генерал, не шевелясь, смотрит перед собой. Зоя слегка толкает его локтем, и он падает набок, со снятыми штанами.

Зоя, подойдя к зеркалу – разворот камеры, она смотрит в нас, – и широко раскрывает рот. Сует туда руку (всю кисть!) и что-то достает.

Мы видим на ее ладони скорпиона.

ХХХ

Некоторое время мы не видим ничего, кроме белого света.

В то же время, мы слышим голоса, которые принадлежат различным людям, и они (голоса) очень Экспрессивные, можно сказать даже, что у каждого из них свой характер.

По счету, получается, восьмой, а если каждый в рот по осьмушки присуне…? – говорит один.

Да ебись оно в рот, чтоб я в следующем году на себя эту хуету бумажну… – говорит второй.

…им и говорю, если вы, хуесосы, без нас можете, то с хуя ли я на спецпайке трети… – говорит третий.

Стал бы платить за каждый, если в восьмом заезде ставки снизились на поту… – говорит четвертый.

Так и сказал, сколько волосне на манде не виться, все одно хуй под машинку, – говорит пятый.

Ну, не скажи, на каждый отдел если по отдельному ПиСи (так и произносит – В. Л.), – говорит с сомнением второй.

Так и отчислит, с хуя ли ему жопу рвать, если он на пятом окладе третий хуй без соли дое… – говорит с завистью первый.

Постепенно белый свет пропадает, мы видим просторное помещение с белыми стенами (отсюда и свет), оно очень напоминает лабораторию из рекламы стирального порошка («здесь специалисты нашей компании день и ночь не спят, чтобы у вас была возможность вдохнуть запах свежего луга из трусов вашего Любимого», видеоролик на сайте журнала «Elle» – прим. В. Л). Она слишком чистая и ухоженная для того, чтобы быть лабораторией, ведь ученые – всем извечные свиньи, которые никогда не убирают за собой и даже задницу себе подтереть баз лаборантов не могут, только и делают, что грязную посуду разбрасывают (думаете, как у них появился пенициллин? – прим. Сценариста). Мы видим колбочки, реторты, все дымится, из какой-то пробирки слышен шум, как будто там происходит маленькое цунами… Все это, опять же, чересчур стилизованно для того, чтобы помещение было настоящей научной лабораторией. Мы видим большой стол посреди помещения.

На столе, – на штырях, – торчат шесть отрезанных человеческих голов.

Они разговаривают между собой, хихикают, перемигиваются, в общем, ведут себя, как нормальные человеческие головы, будь те прикреплены к нормальным же человеческим телам.

От каждой головы к включателю тянется шнур. Стол оплетен проводками, на нем много кнопочек, колбочки с физиологическим раствором, в которые (колбочки) воткнуты соломинки, и головы время от времени, подвигав губами, и поработав языками, умудряются всосать в себя эту трубочку, чтобы подкрепиться. Еще до того, как пронырливый и надоедливый читатель педераст и любитель Стругацких успеет подумать, что все это очень напоминает ему сцену из какой-то советской фантастики, облюбованной этими господами, как кусок дерьма – мухами, мы видим крупный кадр книги, небрежно брошенной на стул у стола. На ней нарисована голова на столе. Мы видим название.

«Голова профессора Доуэля».

Камера возвращается к столу, и мы видим головы снова. Камера показывает их по очереди, как футболистов сборной, которые, не зная слов национального гимна, делают вид, что очень напряжены и взволнованы (хотя на самом деле всю ночь перед матчем курили кальян и бухали, а поступили бы вы иначе на месте людей, ставших долларовыми миллионерами просто за то, что пинают на виду тысяч кретинов кожаный мяч? – В. Л.). Они все замолкли. Смотрят сейчас внимательно перед собой. Головы, при жизни, совершенно очевидно, принадлежали каким-то фрикам. Бородатые, волосатые… Внезапно в третьей по счету голове мы узнаем директора радиостанции «Эхо Москвы», Бенедикта Ерофеева. Камера возвращается ко второй голове, это – голова сатирика В. Шендеровича. Еще одна голова – лидера народных протестов Навального. Еще одна – телеведущей Ксении Собчак. Две бородатые головы – медиа-персонажей Пархоменко и Шамиля Басаева. Замыкает шеренгу голова актера Садальского.

Мы видим таблички под каждой головой.

…ович….. едиктов…» написано на них.

Внезапно головы начинают водить глазами, как делают пациенты по просьбе врача офтальмолога и невропатолога («смотрим на кончик карандаша… а почему вы вертите головой, а не глазами? Наверное были травмы головы?» – В. Л.). Вверх, вниз, влево, вправо…

Внезапно замирают.

Камера резко разворачивается.

Мы видим перед собой человека, пытавшего олигарха в одной из палат Кремля. Он невысокий, русоволосый, начал лысеть. У него внешность типичного советского разведчика из книг Юлиана Семенова и кинофильмов, поставленных по книгам Юлиана Семенова. Мужчина одет в костюм, смотрит на часы – почему-то на правой руке, – и говорит:

Кхм, кхм, – говорит он.

Добрый гмм день, – говорит он.

А что читаем, интеллигенция, – говорит он.

Наклоняется к стулу. Берет книгу. Говорит:

Голова кхм профессора кхм Доуэля, – говорит он.

Смешно, – говорит он.

Улыбается, очень корректно, и опускает руку с книгой. Потом вдруг стремительным движением выбрасывает руку в сторону стола. Показана замедленно рука, книга. Показаны расширенные от ужаса глаза головы, в сторону которой направлен удар. Остановившаяся в миллиметре от головы рука. Молчание. Одна из голов сглатывает.

Саечку за испуг, – говорит мужчина довольно.

Бросает книгу на пол и дает саечку (щелчок по лбу) одной из голов. Та начинает плакать.

Я… – плачет она.

Тиран, мучи… – плачет она.

.. сам блядь… – плачет она.

Да когда же это кончи… – плачет она.

Я же… оппозицио… – плачет она.

Союз несогласны… и.. сам Сахаро… в гроб сходя благо… – плачет она.

…режа,… рхоменко, не сдавайся, так и сказал, – плачет она.

Крупно – слезы и кусочки еды в бороде. Мужчина в костюме, вынув из нагрудного кармана платок, вытирает слезы голове. Та испуганно жмурится.

Не плачь, не надо, – говорит мужчина.

А то щелк, и все, – говорит он.

Наигрывает пальцами на кнопке с надписью «Системы жизнеобеспечения». Бледные лица голов.

Ну что, хуесосы, – говорит мужчина в костюме.

Работать-то когда будем? – говорит он.

Вы блядь аналитики или хуй знает кто? – говорит он.

Мы, Родина, Россия, – говорит он.

Российская Федерация, – быстро поправляется он под внимательным взглядом бородатой головы, которая смахивает… (да это же Шамиль Басаев! – прим сценариста).

Простили вам все ваши грехи… все вины, – говорит он.

Обеспечили вам все условия, – говорит он.

Дали новую жизнь, – говорит он.

Можно сказать, вечность, – говорит он.

Выплаты, гонорары, питание, жилплощадь, – обводит он рукой помещение.

Даже телок вам подгоняем по уик-ендам, – говорит он.

Для так сказать пир духа, – говорит он.

И с хуя ли? – говорит он.

Аналитические разработки… анализ ситуации, – говорит он.

Где все это? – говорит он.

Думаете, одним радийным пиздежом отделаетесь? – говорит он.

Что… что за хуйня вообще происходит? – спрашивает он.

Это что, пятая колонна в подвале ФСБ? – говорит он.

Зажимает рот и ноздри кучерявой голове, похожей на ведущего Листьева. Та бледнеет, потом краснеет, хлопает ресницами. Мужчина убирает руки, голова тяжело дышит, кашляет. Говорит:

Мы… я… Владими… Владимиро… – говорит он, капает слюна.

Мужчина в костюме брезгливо смотрит на голову, перебивает бесцеремонно. Говорит:

Вы, хуесосы, охуели, что ль? – говорит он.

Я вас русским языком спрашиваю, твари, – говорит он.

Что блядь на хуй пендосы там делают? – показывает он рукой в сторону карты, висящей на стене напротив голов (красные и синие флажки, стрелки, в общем «когда будем брать Берлин, товарищ Жуков» – прим. В. Л.)

Блядь, хули им там надо? – говорит он, тычет рукой в карту.

Приближение. Мы видим, что мужчина тычет рукой в Молдавию (прикрывая ладонью заодно и кусок Одесской области – В. Л.).

Я…. не… – пищит голова.

Ну так уран же! – говорит она.

Да ебитесь вы в рот с вашим ураном, – говорит мужчина.

Пендосы нам сами его дают, когда побузить охота, – говорит он.

Два куска радиоактивной пыли им на хуй не нужны, – говорит он.

Это для меня чемоданчик с ураном блядь пенсия и счет на Сейшелах, – говорит он.

А для Обамы, пидара, это на полногтя, – говорит он.

США же, авангард человечества, – говорит он с завистью.

И что, я должен поверить, что им уран этот ебучий нужен? – говорит он.

Ну, кто знает, колитесь, твари? – говорит он.

… – напряженно моргают головы.

Внезапно из-за спины премьер-министр выходит женщина, которую мы видели, когда премьер пытал олигарха. Она снова в халате, у нее растерянный взгляд.

…рый вечер Людмила Никола.. – хором здороваются головы.

Здрасте, мальчики, – роняет женщина тоном учительницы, которая встретила учеников в городе.

… – молчит премьер.

Володя, я не здесь расческу свою оставляла? – говорит женщина, растерянно кружа по помещению.

… – молчит, не глядя на нее, премьер-министр.

Ну хорошо, хорошо, ухожу, – говорит женщина.

Покружив еще немного, уходит. Головы провожают ее изглядами. Премьер возвращается к поднятой им теме:

Ну, кто знает, на хуй уран амерам, колитесь, твари? – говорит он.

… – напряженно моргают головы.

Да вы блядь хуесосы все же у них на зарплате были! – говорит мужчина.

Кто на полставки, кто на полную, – говорит он.

И что вы блядь не в курсе, что им на хуй надо? – говорит он.

Нет, как хотите, а я отказываюсь это понимать, – говорит он.

Идет в угол помещения, к большому переключателю, к которому тянутся шнуры от всех голов. Бормочет:

…шачишь тут как раб на галера… – бормочет он.

…ите вы все на ху… – бормочет он.

Тянет руку к выключателю. Внезапно одна из голов хрипло, на чеченском языке, говорит:

Стой, шайтан, – говорит она.

Второй секим-башка мой не пережить, – говорит он.

Иди сюда, на ухо сказать, – говорит он.

Мужчина в костюме, улыбнувшись, возвращается к столу. Склоняет голову к голове бородача с Кавказа, та что-то шепчет. Остальные головы Демонстративно стараются не смотреть в их сторону. Но мы видим, как подрагивает ухо у соседской головы, та явно пытается чо-то подслушать.

…чхза носца вца… ютуб ила шца мца првца – заканчивает говорить бородач.

Че бля серьезно, – говорит мужчина.

Ну ни хера же себе, – говорит он.

Кивает, задумчиво вертит на руке кольцо с драгоценным камнем. Рассматривает, гладит. Бросает, не поднимая глаз.

Хватит блядь вражескими голосами работать, – говорит он.

Пора отдать долг родине, ребята, – говорит он.

С сегодняшнего дня будете мне еще сайт новый делать, – говорит он.

…. – недовольное ворчание осмелевших голов.

Не пиздеть, – бросает мужчина.

Назовем… ну пусть будет «Грани», – говорит мужчина, оглаживая грани камня.

Одна из голов, прокашлявшись – мы снова узнаем ведущего Бенедикта Ерофеева, – говорит:

Но позвольте… это же не наш домен… – говорит он.

Я в том смысле что радио это да, но… – говорит он.

Там-то озвучишь, а тут не поско… – говорит он.

Человек похожий на Путина, достав из кармана фланелевую тряпочку, начинает полировать камень. Говорит, не отрываясь от перстня:

Об этом мы уже подумали, – говорит он.

Капитан из спецобслуги вам по джойстику принесет, – говорит он.

Специальному, дистанционному, – говорит он.

Но позвольте… – говорит терпеливо и снисходительно голова ведущего Ерофеева.

Не позволю, – еще более снисходительно говорит премьер Путин.

Но ведь руки-то для джо… – говорит снова бородатая голова.

У нас попросту нет рук! – говорит она.

Руки не понадобятся, – говорит премьер-министр.

Джойстик особенный… орально-сенсорный… – говорит он.

Суешь в рот и работаешь, – говорит он.

Тишина. Головы напряженно моргают.

– Капитан Медведев! – говорит негромко, но четко премьер.

В помещение строевым шагом заходит маленький мужчина в парадной форме ФСБ. В руках держит подставку с джойстиком.

К демонстрации орально-сенсорного джойстика приступить, – негромким, очень Волевым голосом командует премьер.

Без паузы капитан ФСБ Медведев сует в рот джойстик и начинает всячески его обрабатывать языком. При этом он умудряется давать комментарии.

Суууужу Раааиииаай Фееееаацыыыыи, – для начала говорит он.

Если значит глотнешь под коэээень, буиит сааглаааассааая, – мычит он.

На стене появляется проекция экрана, и мы видим, как на ней появляются буквы. Это согласные. Р, П, Д, Ж, – ну и, как говорится, – т. д.

Если ближе к голов… верхушке, и короткими быстрыми ударами языка, – говорит, показывая капитан.

То гласные, – говорит он.

На экране появляются буквы А, Е, У, снова А. Потом, почему-то, «А-а-а-а-а-а-а-аааааа!!!!!»

Чувствительный, сука, – с усмешкой одобрения (как советский механизатор про свой старенький ЗИЛ. – прим. В. Л) говорит про свой джойстик капитан ФСБ.

Система значит понятна? – говорит он.

Слог образуем очень просто, – говорит он.

Один заглот, потом скользим по корню к головке, – говорит он.

И пара коротких ударов языком, – говорит он.

Демонстрирует. На экране появляется «МА».

Теперь завершаем слог, – говорит товарищ капитан.

Снова загооооот, – мычит он, заглотив джойстик по самую рукоятку.

Скооозим ввеееех, – скользит он вверх.

И пара коротких ударов языком! – говорит он.

Дальше работает молча. На экране появляется надпись.

«МА – МА МЫ – ЛА РА – МУ».

Вынимает джойстик изо рта. Вытягивается по стойке смирно. Мужчина в костюме кивает, говорит:

Дай им, Медведев, – говорит он.

И пусть тренируются, – говорит он.

Уходит. Крупно – лицо Медведева, холодное, бессмысленное, как у всякого чиновника при исполнении. Недовольные лица голов. Одна из них говорит:

А можно хотя бы протереть… – говорит она.

Не положено, – говорит товарищ капитан.

Глотай давай сука, – говорит он.

Враг народа на хуй, – говорит он.

Пригрелись, пидарасы в шарашке, – говорит он.

Солженицыны хуевы, – говорит он.

Премьер-министр довольно улыбается. Уходит. Спина крупно. Недовольное брюзжание голов, сливающееся в ровный шум.

…ись оно в рот, чтоб я в следующем году на себя эту хуету бумажну… – говорит один

…им и говорю, если вы, хуесосы, без нас можете, то с хуя ли я на спецпайке трети… – говорит другой.

…ал бы платить за каждый, если в восьмом заезде ставки снизились на поту… – говорит еще один.

Ровный гул, светящиеся приборы. Отъезд камеры. Мы видим, что головы спят. Спит и капитан Медведев, положивший руки на голову (сидит на стуле у стола). Перед головами – джойстик, который густо блестит из-за слюны. На стене – проекция экрана.

На экране мы видим тренировочный текст, написанный, – если можно так сказать, – разными почерками:

«эх, Упанишада, упомянь поману не помянут будь к помянутым переменам. саша шла по шоссе и сосала хуй да сушку. грека ехал через реку видит грека в реке рак встал грека раком и оттрахал рака в сраку. рака сраку попердяксаол и поехал наебяку. мышка норушка пизде не подружка. клар у карлы украл кораллы клара у карла хуй отсосарла. гебня путинги антинародный режим, режим антинародный в народный в наротный в рот те. режим полежим. постоим покрякаем попердим пожмякаем. рукопожатный непожатный атный батный шел солдатный в рот ебатный в рот тебя я вождь ебешь отчего ж ты не поймешь. фсб и кгб как бе говорят тебе. сука сука не балуй не то в рот получишь путинг. гречка сечка абырлаг ебанный советский флаг русское быдло побыдлилось и обрыдло намыло мыло сколотило да и забило. русская свинья русской свиньей русской свинье русскому свинью русский свин. оторвали мишке на хуй и пустили по доске – ты мишанечка не плачь а по досочке хуячь – не дойдешь твои проблемы вот тебе мифологема. шаг блядь право шаг блядь влево не считается побегом мы десяточку навесим будешь ты сидеть с довеском на приварок двести грамм да чернушки пам парам. нам пора валить из рашки трахни в ухо чебурашку как у крокодила гены были русские блядь гены – мне банкир авен сказал что нас всех в рот блядь ебал я ему блядь не поверил глядь залупа изо рта вот бы сразу мне поверить ведь авен блядь не спроста мне сказал что всех ебал будущее предсказал. рынок рынок нбп ковыряй в своей пизде околоноля свободы за железным за забором на серебряной подкове остро я критиковал глядь а изо рта торчит и авен мне говорит ехал грека в сраку реку через кряком абырлаг. вон из профессии на хуй. алоха на ха!!!»

Мы видим, как на экран падает тень. Камера показывает человека, который ее отбрасывает. Это еще живой агент ЦРУ Майкл Лунини. Он одет как джентльмен, то есть, соответственно обстоятельствам. В костюме ниндзя, но без капюшона, закрывающего лицо. Лунини молча, сразу же, попав в кадр, втыкает в спину товарища капитана ФСБ Медведева нож, и задрав жертве голову, перерезает горло легким и элегантным движением руки.

(таким кумир советских женщин, склонный к полноте актер Ж. Миронов пытался расстегнуть брюки-шорты в советском фильме «Бриллиантовая рука», предвосхитив тем самым эпоху конверсии, когда делались пароварки-зенитные установки, такие же нелепые и никому на хуй ненужные, как его брюки-шорты, да и вообще он сам – прим. Сценариста).

Кровь брызжет на спящие головы, отчего те просыпаются и в панике моргают. Кто-то уже не может разлепить глаза.

Ну что, хуесосы, распизделись? – говорит Лунини.

А я вам подарочков принес, – говорит он.

Под негодующий гомон голов, – мы слышим «нет, да я не… ни слов… бля буду мамой кляну…» – он достает из мешка семь полиэтиленовых пакетов. Они прозрачные, чтобы зрители могли насладиться красотой сцены. Головам становится все понятно, отчего они начинают вести себя очень нервно. Только голове бывшего ведущего Ерофеева, пытаясь сохранить лицо, говорит:

В ЦРУ нам обещали полную защи… – говорит он.

А я не от ЦРУ, – говорит Лунини.

В этот раз не от них, – говорит он.

Вы еще скажите, что мне уран нужен, – смеется он.

По очереди надевает пакет на головы, завязывает. Третья по счету голова отважно выдыхает весь воздух перед этим, желая мучиться меньше. Завязывая пакет под ней, Лунини одобрительно кивает. Крупно – языки, рты, головы, пленка кульков, которая ходит взад-вперед.

Лунини доходит до головы кавказца.

Перед тем, как надеть на него импровизированный мешок для удушения, говорит:

А тебе, болтунишка, привет от девчонок, – говорит он.

Аккуратно ставит ему на нос колорадского жука. Расширенные глаза бородача. Все это скрывает кулек, он прозрачный, но в считанные секунды мутнеет, из-за дыхания. Кулек шевелится с минуту, потом затихает.

Мы видим семь голов в целлофане.

Огоньки приборов, мензурки, пробирки… Пикает электронограмма… Она дрожит, потом, пискнув напоследок, становится из прерывистой – ровной тонкой линией. Отъезд камеры. Мы видим ролик на «Ютубе».

На нем мужчина, похожий на президента Обаму, – в халате и защитных перчатках, – втыкает шприцы в птичьи яйца. Бежит строка на английском языке.

«Американское правительство заражает СПИДОМ журавлиные яйца… больные птицы, мигрируя… разносят болезнь… свыше пятисот тысяс инфеци… вспышка заболева…».

Ролик слишком плохо сделан для того, чтобы быть подделкой. Мы видим человека, который это смотрит. Это премьер-министр России, его лицо освещено от экрана. Играющие желваки.

Суки, – шепчет он.

И ладно бы как всегда, – шепчет он.

Через жопу… через пидаров, – шепчет он.

Так ведь нет, – шепчет он.

На святое, на святое руку подня… – шепчет он.

Журавли летят над нашей зон… – шепчет он.

Баллада о солда… – шепчет он.

Во поле березка стоя… – шепчет он.

Или нет, то другая хуйня, – шепчет он.

Но впрочем какая разниц… – шепчет он.

Журавль, журавель, журавлик, – шепчет он.

Колодезь, колодец, – шепчет он.

Учкудук три колодца, – шепчет он.

Защити, защити нас от солнца, – шепчет он.

От ядерного взрыва, – шепчет он.

Ядерному миру нет не нет, – шепчет он.

Солнечному свету дадада, – шепчет он.

Колодец, колодец, дай воды напиться, – шепчет он.

Матушка воды принесет напиться… – шепчет он.

Молча подотрет ебло, принесет ведро, – шепчет он.

Бумажный журавлик Нагасаки, – шепчет он.

Ну примерно такая хуйня, – шепчет он.

На святыни… на святое просрались, – шепчет он.

В душу плюнули, – шепчет он.

Снова ролик «Ютуба». Гигантская фабрика. Конвейер, по которому текут яйца. Люди в белых халатах с надписью «ЦРУ», шприцы… Птенцы, падающие из гнезд… Журавли с гноящимися клювами…

Мы слышим музыкальное сопровождение. Это песня «Ватерлоо», группы «Шокинг Блю».

Снова экран, потом опять – лицо премьера России.

Он до дрожи сжимает кулаки.

Из под них по столу растекается кровь.

ХХХ

Мы видим перед собой совершенно черный экран.

Спустя несколько секунд в правом верхнем углу появляется светящаяся точка. Еще несколько секунд, и подобная точка появляется в левом верхнем углу. В дальнейшем точки показываются хаотично, и постепенно мы видим перед собой карту звездного неба. Светящиеся буквы внизу экрана. Там написано:

«Карта звездного неба, телескоп НАСА, плато Наска, 2010, 17 июля, 23 часа 56 минут».

Надпись пропадает и несколько секунд мы любуемся ярким звездным небом. Потом в правом нижнем углу появляется свечение. Сначала слабое, потом все ярче, она покрывает собой почти половину экрана. Вслед за свечением мы видим край чего-то круглого, изогнутую линию. Мы видим, что перед нами возникает край планеты Земля. Это классическая картинка, известная всем нам по научно-документальным фильмам про космос (так что на съемки этой сцены тратиться не придется – прим. Сценариста). Мы видим, как Земля плавно вращается в пустоте. Мы видим Землю, окруженную сиянием. Мы прислушиваемся.

Мы слышим звуки, которые издает атмосфера Земли.

Мы слышим неровный гул, напоминающий звучание, издающее радио во время настройки. Мы слышим потрескивания, щелчки, всплески, шумы… Мы слышим ровный звук Земли, в который слились все звуки, которые издает все живое, что есть на этой Земле. Мы слышим, как Земля говорит, и это завораживает. В каком-то смысле, мы слышим звуковой перегной, все то, чем стали наши вздохи и всхлипы, наши слова и шум, который издают наши движения, наши машины, шелест страниц наших книг, наши глотки, наши шаги, наши самолеты, наши клавиатуры, наши телевизоры, наши разговоры, наши… Все это смешалось, и стало землей, почвой. Мы слышим звуки Земли.

Постепенно они начинают звучать более… четко, выравнено.

Мы улавливаем какой-то мотив. Как если бы Земля пыталась что-то нам сказать, или больше того, спеть, но стеснялась из-за отсутствия слуха и голоса. Мы прислушиваемся. Постепенно мы и правда замечаем мелодию. Это песня группы «Эвермайнд», «Блек Джисус».

Вайт энджел, – напевает планета.

Блек джисус, – напевает она.

После этого замолкает и мелодия сменяется на трески, щелчки и шумы. Если закрыть глаза, то можно представить, что мы находимся на берегу моря, и смотрим, как играют киты или дельфины. Мы в гуле Земли слышим неровный и очень глубокий вздох, то ли цунами, а то ли и правда кит. Потрещав, пошумев, попищав еще немножко, Земля снова начинает напевать.

Та-та-ра-ра-рам, пам, трам-та-та-тарарам, – напевает она.

Пам-пам-парам-пам, пам-пам-парам-пам, – напевает она.

Пам-парарара-а-а-а-а-а-ра-а-аааа, та-рам! – напевает она.

Тра-та-тарара-там та-та-ра-тарарам, – поет она.

Та-тара-рарам, – поет она.

Та-тарарарам, – поет она.

Постепенно мы узнаем мелодию, начинающую звучать еще сильнее и яснее. Это «Времена года», Вивальди.

Наконец, гул планеты, звучащий мелодией «Времен года», уходит, вытесненный музыкой.

Это все те же «Времена года», только исполняет их симфонический оркестр. Мы наслаждаемся потрясающей музыкой Вивальди, глядя на Землю, окруженную звездным небом, Землю, которая крутится, как сумасшедший заводной апельсин, мы видим ее сияние и мы слышим ее шум. Планета Земля, торжествуя, исполняет «Времена года» Вивальди так, как если бы эта музыка и была шумом ее атмосферы. Мы видим, что за сиянием земли различим и бледный пока кружок Луны. Но это нас не обманывает. Мы знаем, что она вот-вот появится перед нами во всей красе, огромная, сияющая, – младшая сестра Земли, ее вечный сон, и спутница, и проклятие, – и на радость всем мировым фотографам-бездельникам станет сиять над головой гигантской статуи Христа Спасителя в Бразилии.

Мы видим, что как раз пролетаем в космосе над Бразилией.

После кульминации музыка, прогремев, стихает. Планета Земля вновь начинает издавать обычный атмосферный шум. Сначала звук общего гула распадается на трески, щелчки, писк… отом – каждый из них в отдельности, – тоже на составляющие. Наконец, мы начинаем слышать множество шумов, которые в отдельности и образовывали гул Земли.

Визг тормозов, стук ложки о тарелку, свист чайника, шум дождя, пение птиц, шаги пешехода, выстрел, рев сирены на заводе, крик…

Крик акцентируется, становится еще более громким.

Постепенно крик вытесняет все другие звуки, и мы – все еще видя Землю, – слышим только его.

Наконец, мы слышим только дикий, отчаянный, животный вопль. Камера стремительно опускается из космоса – через атмосферу, сначала мы не видим ничего, потом мы видим внизу самолет, летящий над облаками, спускаемся через них, горы, Земля с высоты птичьего полета, потом уже крыши домов, кварталы, дома, – и мы слышим, как крик становится все громче.

В самую кульминацию крика камера через окно врывается в квартиру.

Мы видим раскрытый рот.

Общий план. Мы видим Татьяну, жену священника. Та сидит, привязанная к стулу, вся в крови, а за ней стоит разведчица Зоя. Подняв над головой ножницы, она с ледяной улыбкой тычет их в затылок Тани. Несчастная снова вопит. Поморщившись, Зоя отходит в угол, и наклоняется. Крупно – стопка пластинок. Зоя качает головой – мы видим, как покачиваются ножницы, воткнутые в плечо Тани, – и шепчет.

Коля, Коля, – шепчет она.

Старый шестидесятник, – шепчет она.

Выбирает что-то из пластинок, открывает проигрыватель. Крупно – фотографии четырех мушкетеров, надпись «Мюзикл по мотивам к/ф «Три мушкетера и Д Артаньян», мы видим счастливое лицо певца Боярского, который носил шляпу еще лишь потому, что так нужно было по сценарию, – и пластинка, которая крутится. Резкий звук песни.

Когда твой друг, в крови, – поют советские мушкетеры.

Ала гера ком а ла гера, – поют они (хотя правильно «а ля герр комм а ля герр», но французский язык, как и фехтование, не входил в категорию обязательных для советских мушкетеров дисциплин – прим. Сценариста).

Ты другом не зови, – поют они.

Ни труса, ни лжеца! – поют они (крупным планом – хитрые глаза советских актеров, в свободное от партийных собраний и исполнения ролей нобилитета время устраивавших пьянки и дебоши в санаториях города Одесса).

А-а-а-а, – вопит Таня.

Камера медленно, как если бы ей было страшно, поворачивается. Мы видим, как Зоя, пританцовывая, выстригает из пухлых плеч Тани куски мяса. Это выглядит ужасно, течет кровь, стул раскачивается, несчастная жертва вопит.

Ну что кричишь кричишь… сука, – бормочет Зоя.

Ты пизда блядь это МОЙ мужчина… – бормочет она.

Чтоб ты сдохла, – бормочет она.

Мы видим на лице Зои удовольствие, это первый раз, когда мы видим хоть какие-то эмоции на ее лице (то есть, она сейчас не работает, а делает что-то от души – прим. В. Л.). Мы видим безумные глаза Тани. Это глаза женщины, которая спокойно варила борщ и пошла открывать дверь «Свидетелям Иеговы», а встретила персонажа Энтони Хопкинса из к/ф «Молчание ягнят». Она мычит, как ягненок.

Не пизди, не пизди, сука, – шепчет Зоя.

Снова бьет ножницами в плечи Тани. Та вопит. Зоя придирчиво рассматривает жертву, как художник – полотно, которое уже начал грунтовать, наносить на него ударами кисти всякого рода мазки (чтобы это ни значило – В. Л.). Крупно – фигура Зои. Она великолепно выглядит. Крупно – Таня. Та выглядит не менее великолепно. Просто это два разных типа красоты. Зоя – худощавая, стройная, подтянутая. Таня – чуть полная, женственная, с большим бюстом.

Смотрят друг на друга с ненавистью.

Мы понимаем, что присутствуем при хтоническом соперничестве Второго и Четвертого размеров бюста.

Ты пизда блядь, – говорит Зоя.

Это мой мужик, поняла ты, сука, – говорит она.

Попадья ебучая, – говорит она.

… – тяжело дышит Таня.

Думаешь, сука, сиськи отрастила, – говорит Зоя.

И Коля твой? – говорит она.

Ты пизда, – говорит она.

Снова начинает громко звучать музыка из кинофильма про мушкетеров. Теперь это песня безутешного Д Артяньяна, который плачет по утерянной навсегда Констанции.

Ты, прошмандовка ебанная, – говорит, отдышавшись, Таня.

Ты проститутка ебаная, присунул тебе мужик разок, – говорит она.

Думаешь теперь, сильно важная, – говорит она.

Да ты блядь дырка обычная, – говорит она.

А я Жена, – говорит она.

Ни сисек у тебя… ни ляжек… – говорит она.

Сосешь, что ли, как пылесос, блядина, – говорит она.

Чем еще мужика такой взять, – говорит она.

…анция, Констанция, – надрывается актер Боярский.

Позлить думаешь, сука, – говорит Зоя.

Умереть быстро хочешь, пизда, – говорит она.

Ничего, сейчас я тебе… в пизде пошурудю… – говорит Зоя.

Улыбается. Щелкает ножницами. Приподымает подол ночной рубашки Тани. Та говорит:

Ну лезь, хуесоска, – говорит она.

Коля, как узнает, на куски тебя порвет, пизда, – говорит она.

Ни хуя Коля не узнает, – говорит Зоя, улыбаясь.

Узнает, сама знаешь, тварь, – говорит Таня.

Он разведчик ФСБ, он караваны в Пенджаб водил, – говорит она.

Он как Лоуренс Австралийский, пять лет с аборигенами жил, – говорит она.

В Афганистане, в черном тюльпане, – поет она.

На-на-на-на-на, – поет она.

Та-ра-ра-ра-ра, – напевает она, крупный план слез на глазах (несомненно Таня поняла, что пощады ждать нечего, и решила умереть, как мужчина – прим. В. Л.)

Коля все знает, сука ты ебаная, – говорит она.

И что я ребеночка от него ждала, тоже узнает, – говорит она.

Я ведь не тварь абортированная как ты, – говорит она.

Сто сорок семь раз тебя скребли ты, хуесоска, – говорит она.

Небось пусто там у тебя, как в тазу медном, – говорит она.

А меня матка в порядке, не гниет, – говорит она.

Третий месяц, – говорит она.

Коленька очень хотел, даже ноги мне все задирал после, – говорит она.

Вот и получилось, – говорит она.

Как узнает Коля, пиздец тебе, – говорит она.

И вот тогда ты, овца, на моем месте быть захочешь, – говорит она.

Да только поздно будет, – говорит она.

И вот еще что, – говорит она.

Даже если и не узнает ничего Коленька, – говорит она.

Один хуй на тебе не женится, – говорит он.

Потому что есть бабы которым суют, – говорит она.

А есть те, на которых женятся, – говорит она.

Женился на мне, – говорит она.

…значит, из каких ты будешь? – говорит она.

Аха-ха, – говорит она, крупно показана кровь на губах.

Эта вспышка стойкости отбирает у нее последние силы. Таня начинает плакать, опустив голову. Видно, что ей страшно, и она не хочет смотреть на свою смерть. Сейчас она похожа на китайского «боксера», который покорно ждет пули в затылок, сидя в яме на корточках, и склонив голову.

…Зоя становится на колени перед Таней, поднимает ей голову, – пальцы на подбородке – и внимательно смотрит в глаза.

Говорит:

Пол, – говорит она.

Таня, не понимая, плачет. Зоя ласково вытирает ей слезы пальцем, – размазывая кровь по лицу, и терпеливо повторяет вопрос:

Пол, – говорит она.

Пол ребенка, – говорит она.

Таня всхлипывает. Говорит, кривя губы (мы видим десны, блестит слюна, это кривящийся рот плачущей женщины, самое печальное, что можно увидеть на свете)

Мальчик, – говорит она.

Как Коля хот… – говорит она и сотрясается в рыданиях.

Точно? – спрашивает Зоя.

УЗИ, сама виде… – говорит Таня.

Снова плачет. Зоя, не меняясь в лице, встает, – все еще глядя на Таню, – и вытирает руку о джинсы (она одета, как девочка-гот из порно-клипа про педофилов: джинсы в обтяг, розовая кофта, вызывающий маникюр, кеды, браслеты). Говорит знаменитую фразу Гиммлера, которому приглянулся голубоглазый беловолосый з/к – еврей в Дахау, но у которого не нашлось ни одного родственника-немца.

Ничем не могу помочь, – говорит она.

Камера берет план потолка, потом скользит к двери на кухню, мы видим обычную мебель, плохо подогнанную, солонку, перечницу, салфеточки, полотенца, сковородку… Тишина. Крупный план проигрывателя. Пластинка молча кружится на проигрывателе, крупно – иголка, она уже соскользнула. Потом мы видим окровавленную руку, остановившую пластинку. Рука дрожит, снимает пластинку. Потом рука вновь появляется в кадре. Показано, что она держит пластинку группы «Машина времени». Руки ставят пластинку, исчезают из кадра. Пластинка начинает крутиться.

…то за глупый скорец, что за глупый скворец, – гнусавит певец Макаревич, который так и не вырезал себе гланды.

Мелодия песни, отвратительная, как и все, что записывали в студии граммзаписи «Мелодия». Чмокание Макаревича. Занавески, которые колышутся из-за ветра. Мы видим, что по ним начинает бежать пламя. Оно разгорается, становится все сильнее. Дым.

Темнота.

ХХХ

Мы видим прозрачное море.

Крупно – пузырьки пены. Отъезд камеры. Мы видим, что это буруны пены, которые выходят из-под большого круизного лайнера. Общий план судна. Отдыхающие у бассейнов, группа жалких, никому не интересных аниматоров, которые показной наглостью пытаются компенсировать чувство собственной неполноценности, флаг. Это знамя Италии. Крупно надпись на борту судна.

«Коста Конкордия».

Камера показывает капитанскую рубку. Мы видим импозантного человека в белой фуражке. Он широко улыбается, держит руки на штурвале. Подмигивает в камеру. Та, помедлив, покидает рубку, перед окончательным уходом разворачивается. Мы видим, что под штурвалом сидит на корточках женщина в ярко-розовом платье, золотистых сандалиях и с сиреневой сумочкой, которую женщина держит на локте, несмотря на то, что делает капитану минет.

Девушка глядит в камеру, потом возвращается взглядом к капитану.

Хлюп-хлюп, – чмокает она.

Чмок-чмок, – хлюпает она.

Камера, показав нам эту сцену, покидает рубку, потом палубу, мы снова видим судно, оно несется стремительно, что мы можем судить по бурунам, после чего мы теряем «Конкордию» из виду (и никогда больше ее не увидим, ведь она затонула, да-да, всего 2 минуты в кадре, вот такой вот каприз сценариста – В. Л.).

Снова – чистое море.

Потом на его поверхности появляются дельфины. Резвясь, они выпрыгивают из воды. Солнце, брызги, ветер. Зритель должен в полной мере ощутить всю ту степень свободы, которую дарит живому существу Море, и понять, что эволюция – совершенная глупость. Развивайся мы по законам природы, мы бы никогда не покинули море, понимает зритель, глядя на дельфинов, резвящихся в водах моря, в порывах ветра, в лучах солнца, в соленой памяти Земли. Только зловредное, завистливое, и вздорное существо вроде Бога могло бы выкинуть нас на сушу, понимает зритель, уверовав. Морская идиллия, между тем, продолжается.

К дельфинам подплывают киты.

Мы понимаем, что это не Средиземное море, а Атлантика. Несколько гигантских китов, фыркая, выпуская фонтаны, тоже затевают игру. Они становятся почти вертикально, после чего падают, шлепая хвостом по поверхности воды. Громкие шлепки, грохот, брызги.

Несколько минут мы наблюдаем за игрой китов, вокруг которых резвятся дельфины.

После этого киты вдруг замирают, и мы слышим сигналы, которыми они обмениваются друг с другом.

К китам подплывают дельфины, и мы видим, что млекопитающие каким-то образом обмениваются сигналами и между собой, хотя принадлежат к разным видам. Мы слышим треск, пощелкивание, сигналы… Это чем-то напоминает шум, издаваемый атмосферой Земли. Мы слышим в сигналах китов и дельфинов тревожные нотки. Мы видим, как на небе появляются тучи, рябь от ветра, буквально в считанные секунды горизонт становится темным, потом черным. Дельфины тревожно посвистывают. Киты что-то передают им, мы слышим трубную музыку их сенсорных органов.

Мы буквально ощущаем Тревогу.

Звуки стихают, мы слышим лишь вой ветра, который становится сильнее. Мы видим как дельфины и киты покидают место. Первые – стремительно уплывают, вторые – уходят на глубину. Мы видим начало шторма. Камера стремительно поднимается и показывает планету из космоса.

Мы видим, что половина Земли скрыта темным вихрем.

Он разрастается.

ХХХ

Мы видим оштукатуренную белую стену.

Общий план. Это стена маленького домика, так называемой «мазанки». Он стоит посреди аккуратного сада, очень небольшого, озерцо, несколько фруктовых деревьев. Пара грядок картофельных. Крупно – колорадский жук на одном из растений. Снова общий план. Мы видим, как идут гуськом несколько гусей. Они шипят и тянут шеи в сторону чего-то, что находится за кадром. Потом – красный след на стене, которая только что была былой. Он тянется, камера медленно идет за ним, как за Бандерасом в фильме «Отчаянный». Мы видим, что по стене дома идет, – буквально подпираемый стеной, – отец Николай.

Он ранен в плечо, и оставляет за собой кровавый след.

Дойдя до крыльца дома, отец Николая падает на колени. Безвольно опускает голову. Крупно – несколько муравьев, пыль, окурки. Потом отец Николай поднимает голову, и мы смотрим снизу вверх на табличку у дома. Надпись золочеными буквами на металлической табличке.

«ДОМИК ПУШКИНА»

Ниже – серебряными буквами.

«В этом доме во время своей ссылки в Бессарабию жил и творил великий русский писатель и поэт, Александр Сергеевич Пушкин».

Под этим нацарапана надпись на румынском языке.

«Ебитесь в рот со своей негритянской ебанной обезьяной Пушкиным русские свиньи!!!!»

Рядом с этим написано «лайк». И цифра – 56799. Причем видно, что цифры наслаивались друг на друга, каждый, кто присоединялся в своем пожелании русским свиньям ебаться в рот с их негритянской обезьяной Пушкиным, выцарапывал свою цифру поверх другой. Камера разворачивается и мы видим перед прудом – бюст поэта Пушкина.

Он выкрашен в цвета флага Молдавии.

От этого Александр Сергеевич похож на болельщика (что оскорбительно) молдавской сборной по футболу (что вдвойне оскорбительно), который, увидев как его любимцы выиграли Чемпионат Мира, онемел и окаменел от счастья.

Снова крупный план крыльца и памятной таблички.

Мы слышим голос, он идет из глубины здания.

Хуесосы блядь, – говорит голос.

Заебали блядь, румыноиды хуевы, – говорит голос.

Твари блядь, засранцы ебанные, – говорит он.

Засрали все, – говорит он.

Крупно – лицо отца Николая, который вот – вот потеряет сознание. Он ползет по ступенькам, и отключается прямо у приоткрытой двери. Мы видим, что в руке отца Николая – чемоданчик. Мы слышим, как включается телевизор. Шумы, потрескивания.

Инцидент с трагическими последствиями произошел в непризнанном Приднестровье, – говорит голос Кати Андреевой.

Колонна священников и прихожан православной церкви, – говорит она.

…протестующих против принятия закона о свободе проведения гей-парадов в Молдавии, – говорит она.

Прошла торжественным ходом от Кишинева до Тирасполя, – говорит она.

У оружейных складов в местечке Колбасна подвергшись вооруженному нападению, – говорит она.

Не опознанных людей, – говорит она.

В ходе инцидента выяснилось, что колонне крестного хода содействие оказывали, – говорит она.

Сотрудники специального православного агентства безопасности «Невский», – говорит она.

Саперы, шедшие впереди колонны и минометчики, замыкавшие ее, – говорит она.

Дали достойный отпор предполагаемым сторонникам проведения гей-парадов в Молдавии, – говорит она.

В ходе короткого боя оказалось также, – говорит она.

Что крестному ходу было придано воздушное прикрытие, – говорит она.

В то же время, есть жертвы, – говорит она.

Несколько десятков богомолок убиты, – говорит она.

Пропал также без вести представитель РПЦ в Митрополии Молдавской, – говорит она.

Отец Николай, в миру Николай Трофименков, – говорит она.

Ветеран войны в Афганистане и двух чеченских компаний, – говорит она.

Мы смотрим на поникшего отца Николая, после чего начинаем видеть ретроспективы событий, под аккомпанемент бубнежа Кати Андреевой. Мы видим колонну, идущую крестным ходом по пыльной летней дороге. Мост через Днестр, вдалеке – силуэты военных складов. Кресты, золотые хоругви, священнослужители… Внезапно один из них падает, из головы течет кровь. Фонтанчики пуль на дороге. Участники крестного хода выхватывают пулеметы, автоматы, начинают окапываться. Дальний план – пост миротворческих войск на мосту через Днестр. Разворачивается бронетранспортер, начинает хаотично стрелять как в колонну, так и в тех, кто на нее напал. Крупно – напряженное лицо отца Николая. Бубнеж Кати Андреевой.

…со сторо… е… то буд… но, как крестный хо… – говорит она.

…амо собо.., ико… сы, крест… – говорит она.

Сумасшедшие, богомолки… – говорит она.

О, богомоххххххх ок… перед пого… фхффхфхф, на случай минныхххх пол…, – говорит она.

А… ы… – говорит она.

Ретроспектива продолжается. Отец Николай, покрутив головой, бочком-бочком отстает от колонны, которая собирается идти на прорыв, и скатывается в канаву у дороги. Оттуда бежит к лесу. Поглядывает на часы, потом – на листочек, который держит в руке. Тяжелое дыхание. Мелькают деревья, трава, цветы. Синее небо Молдавии, облака, нависшие над Днестром, словно раздумывают – искупаться ли в зной…

Бегущая фигура отца Анатолия. Он сбрасывает с себя рясу и с разбега форсирует Днестр, что не так уж и трудно, здесь течение реки достаточно узкое. Перебравшись через реку, отец Анатолий – он плыл, держа в одной руке автомат, – бежит к лесочку на другом берегу. Скрывается там. Камера разворачивается. Мы видим ожесточенный бой колонны крестного хода и нападающих. Те установили на холме над дорогой пулемет и активно обстреливают богомольцев. Внезапно один из священнослужителей вскакивает и с криком бежит на холм.

Ебана в рот!!! – кричит он.

Ловко, как обезьяна, забирается на холм и закрывает собой пулемет. Фонтанчики крови из тела героя. Искаженные страхом лица нападающих. Камера разворачивается. Мы видим вдалеке фигурку отца Анатолия, бегущего рысцой. Камера нагоняет его, как дух злого монстра, или оператор к/ф «Властелин колец» (что в принципе одно и то же, – прим. Сценариста). Дрожащая картинка (мы видим все как бы глазами отца Анатолия) – план, нарисованный ручкой на бумажке. Вдалеке – какие-то каменные плиты. Это напоминает вход в разрушенное оборонное сооружение Советской Армии. Табличка. На ней написано.

«Оборонное сооружение Советской армии, вход воспрещен!»

Становится громче и отчетливее бубнеж Кати Андреевой.

…ое дело не пизд… и… ать мусссссфффххххцццц… муссцццороввв… в… ровожденииии – говорит она.

….. ууууюшка,… а я… не… ы… – говорит она.

…ооооолько вот в……. иднестровье не знаю как… – говорит она

…аком, – говорит она.

…шние ментццццццыыы… ас,… ак тв… ссссслужат, – говорит она.

…аасссс.. едь мно… единяе… оворит она.

Поооославиеееее уууховввооосць, – говорит она.

…. ааааачит, верси… циальна…. така… – говорит она.

…итрополия прооооооив жооооопниооов пошшшцццссслаааа… рестны… ход…, – говорит она.

…ак приблизиммммммууу… склада…,…. еата проведу…… ацию, – говорит она.

…том со святын…., – говорит она.

…ратно в Кишинё…, – говорит она.

.. цидент, способный спровоцировать войну, – говорит она.

…нгтон потребовал от Москвы объяснений касательно серии взрывов на военных склада… – говорит она.

…темы ПРО ЕС приведены в состояние боевой готовности, – говорит она.

На что Кремль уже объявил о полной боеготовности систем доставки ракет средней даль… – говорит она.

…риарх Кирилл благословил воинство на смертный бо… – говорит она.

Мы видим все так, как если бы играли в компьютерную игру.

Вход в заброшенную базу ПВО, двери, болтающиеся на велосипедном замочке… Дверь с грохотом слетает, мы видим узкий тускло освещенный коридор, все это очень напоминает советский военкомат – мишень в виде воина НАТО, расписание дежурств, покрашенные во что-то отвратительно зеленое стены… Портрет воина отличника на плакате, знаки отличия у него на груди… Несколько гильз и, почему-то, черное пятно на полу. Провода, куски штукатурки… Это напоминает пейзаж из «стрелялки», декорации фильма кумира советских Непростых Интеллигентов Тарковского, или обычного советского учреждения, в котором деньги украли, и ремонт не сделали.

Общий план фигуры отца Николая.

Он разворачивается к двери, протягивает там что-то – подкованный сериалами «Братаны», «Братаны-2» и «Братаны-3» зритель понимает, что речь идет о растяжке, – и бежит внутрь помещения. За спиной взрыв, мы понимаем, что растяжка была установлена не зря. Мы видим, как в левом верхнем углу экрана медленно пролетает что-то оторванное… Это человеческая кисть… Преследователю не повезло… Крутой спуск по винтовой железной лестнице… Промышленный подземный пейзаж… Снова дверь на велосипедном замке… (то есть, все как в Советском Союзе – вроде бы и внушительно, и помпезно, а на самом деле – через жопу и на соплях – В. Л.). Нога выбивает ее…. Время от времени камера разворачивается и показывает нам растяжки, которые ставит отец Николай… Взрывы… Помещение, куда ворвался священник. Это заброшенный пульт управления ПВО. Почему-то, все приборы в исправности, все горит, мы видим, как на экране. Крупно – листок с записанным заданием Патриарха.

«Увидеть горящую точку и нажать кнопку».

Мы видим, что на экране… две точки. Зеленая и красная. На пульте – две кнопки. Зеленая и красная. Отец Николай смотрит на них в замешательстве. Вдалеке слышен грохот сапог. Отец Николай бормочет.

Ебаный в рот, ебаный в рот… – бормочет он.

Зеленую или красную? – говорит он.

Ебаный ваш рот, все блядь через жо… – говорит он.

Зеленую или красную? – говорит он.

Он же с меня шкуру с живого… – говорит он.

Так еб вашу мать! – кричит он.

ЗЕЛЕНУЮ ИЛИ КРАСНУЮ? – кричит он.

Слышны крики, стрельба, грохот все ближе. Отец Николай мечется возле радара. Оглядывается несколько раз. Плачет. Кричит:

А-а-а-а-а-а-!!!! – кричит он.

Ссссуууукааааа!!!! – кричит он.

Да хуй с вами блядь суки, – кричит он.

С силой жмет сразу на обе кнопки. Огоньки, поморгав, пропадают. Отец Николай смотрит на экран, как человек, который уже поставил родительской наследство в казино, и выиграет он или нет, значения не имеет, ведь самое худшее, что можно было сделать, уже сделано.

Это взгляд человека, потерявшего себя.

Внезапно фигура священника резко дергается, он падает на экран.

Общий план помещения. Это преследователи, ворвавшись в помещение, стреляют в отца Николая. Почему-то, они все говорят по-английски. Мы видим надписи на спинах людей в форме. На них написано.

«Специальный антитеррористический отряд ЦРУ номер 76-pz»

Отец Николай, перевернувшись на здоровый бок, стреляет в дверь, несколько фигурок падают, раздается взрыв мины. Николай ползет в закуток, где под креслом – оно старое, дерматиновое, мы буквально видим на нем маршала Шапошникова («Товарищ капитан, почему вы вчера пьяный наехали на танке на дом жительницы Петушки гражданки Сидоровой? – Какая страна, такая и армия, товарищ маршал» – прим. В. Л.), – и, прикрываясь им, поднимает с пола дипломат. Под ним он видит еще одну кнопку. Нажимает, не раздумывая.

Раздается грохот, экран застилает дым.

…дым рассеивается, мы видим отца Николая, лежащего неподалеку от домика-музея Пушкина. Надпись внизу экрана. Там написано:

«Дом-музей Пушкина, Молдавия, граница с Приднестровьем».

Отец Николая, ошарашенный, оглядывается. Он сидит в том самом кресле из дерматина. Очевидно, после нажатия кнопки кресло сработало, как катапульта. Отец Николай шепчет:

Ебана в рот, ну нихуя себе… – шепчет он.

Катапуль.. – шепчет он.

Освобождается от ремней кресла, ползет к усадьбе… Крупно – лицо. Отъезд камеры. Священник уже лежит на пороге дома-музея Пушкина. Приходит в себя, переползает через порог. Крупно – телевизор. Катя Андреева. Говорит:

Но беда, как говорится, не приходит одна, – говорит она.

Этим же утром в результате невыясненных пока инцидентов, – говорит она.

Потерпел крушение борт с делегацией правительства Польши, – говорит она.

Летевшего в Катынь почтить память погибших в результате… – говорит она.

Одновременно с этим пропала, не подавая сигналы вот уже… – говорит она.

Делегация франко-немецкого союза, возглавляемого Ангелой Ме… – говорит она.

Речь, предположительно, также идет о воздушной катастрофе… – говорит она.

Вдобавок, осведомленные источники на Елисейских полях сообщают, – говрит она.

Об исчезновении президента Франции Николая Сарко… – говорит она.

Пиздец блядь что происходит, – говорят нам глаза Кати Андреевой, чья мимика не выдает этого ни единым движением.

Мы видим затылок человека, который смотрит новости. После падения отца Николая мужчина поворачивается. Мы видим, что он очень полный, у него усики, он одет в шорты и жилет.. На груди – бейджик.

«Дима Быков, смотритель дома-музея Пушкина»

Приподнявшись в кресле, мужчина смотрит на отца Николая безо всякого выражения. Говорит:

Это еще что за хуйня? – говорит он по-русски.

Я… ранен… помоги… – говорит отец Николай по-румынски.

Что… что… для чего вы тут? – говорит смотритель.

Помоги… ранен… – говорит отец Николай.

Смотрит на смотрителя с надеждой сверху вниз. Потом обводит глазами помещение. Портреты Пушкина и смотрителя Быкова перемежают друг друга. Книжные полки. Корешки с фамилиями Пушкина и смотрителя, – как и портреты, – также перемешаны. У зрителя создается впечатление, что смотрителю музея хотелось бы создать впечатление о каком-то своем духовном родстве с великим поэтом.

Бля, ты по-человечески говорить можешь? – говорит смотритель Быков

Блядь, уебки, хоть бы слово по-румынски выучили, – говорит, слабея, отец Николай.

Извините, я вас не понимаю, – говорит злорадно смотритель.

Город, город, мне нужно в город, – шепчет отец Николай.

Кишинеу, – говорит он слабо (Кишинев по румынски – прим. Сценариста).

Как-как? – говорит смотритель, склонившись к раненному.

Кишинеу… – бормочет слабо отец Николай.

Кишинев? – переспрашивает злорадно Быков («Кишинев» – название города Кишинев по-русски – прим. Сценариста).

Кишинеу… – шепчет отец Николай.

Блядь, не знаю… Может, Кишинев? – говорит смотритель.

Хуй с тобой, – шепчет отец Николай по-румынски.

Кишинев, – шепчет он название города по-русски.

Смотритель торжествующе улыбается. Говорит:

Можете же, когда захотите!!! – говорит он.

Снисходительно глядя на священника, говорит:

А что случилось-то? – говорит он по-русски.

Да какая тебе на хуй разница, – шепчет отец Николай по-румынски.

Ты же все равно блядь по-румынски не понимаешь, – говорит он.

Впрочем, какая на хуй разница, – говорит смотритель музея.

Один хуй я по-вашему не понимаю, – говорит он.

И Пушкин не понимал, – говорит он.

Видишь, сколько у нас общего, – говорит он.

Скорую.. скорую… пиздобол, врача скорее сука, – шепчет отец Николай.

SOS – шепчет он международную аббревиатуру, отчаявшись что-то объяснить.

В больничку тебе надо… – говорит смотритель Быков, наклонившись над рукой отца Николая.

Сейчас, скорую вызову… – говорит он.

Берет мобильный. Набирает, подносит к уху. Слушает недовольно. Мы слышим механический голос.

Абонент вне зо… – говорит он.

Ебанная мазанка, – говорит недовольно смотритель.

Только снаружи ловит, – говорит он.

Отец Николай, шевеля губами, как полудохлая рыба, активно и беззвучно призывает смотрителя выйти на улицу, набрать номер «Скорой» и спасти его, наконец. Отчаявшись, начинает плакать, достает из нагрудного кармана фотографию – две карточки, Зоя и Таня, – рвет немеющими пальцами, жует… Всем телом наваливается на секретный дипломат, из-за которого началась вся заваруха…

Смотритель, брезгливо глядя на священника, выходит на порог домика. Не торопится.

Крупно – раскрашенный Пушкин. Недовольное лицо смотрителя.

В рот вас тупицы, – шепчет он, качая головой.

Дикари на хуй, – шепчет он.

Набирает номер «Скорой». Огонек мобильного. Отъезд камеры. Это уже знакомое нам помещение, из которого руководят самыми важными операциями армии и разведки США первые лица страны. Мы видим напряженное лицо президента Обамы. Он смотрит на экран. Мы видим карту Восточной Европы, там горят несколько точек. Увеличение кадра. Молдавия с высоты птичьего полета. Увеличение еще. Усадьба.

Сказал он ему что-то или нет… – говорит он.

Если он уже зна… – говорит Обама.

А вдруг нет, – говорит кто-то.

Известно ли ему что-то об участии америка… – говорит он.

Напряженное молчание, все смотрят на президента, в зале операций никто не шевелится даже. Чернокожий человек в мундире со знаками отличия бригадного генерала говорит:

Если мы ударим, то это будет озна… – говорит он.

Молчание. Щелчок пальцев. Голос – «Выдайте нам его на экран». Увеличение кадра. Мы видим музей и домик Пушкина в прямом эфире, переданном беспилотным самолетом. Картинка черно-белая. Прижима плечом телефон к уху, смотритель музея Пушкина Дима Быков (вы видели? видели? они вместе, ВМЕСТЕ!!! – прим. сценариста) расстегивается, и начинает мочиться прямо с крыльца. Бормочет.

Дикари, сука,.. засрали вс… – бормочет он.

Что же не отвечают, – говорит он.

Ебанная связь, – говорит он.

Крупный план лица. Блаженное выражение смотрителя. Слегка обернувшись, он говорит:

Еще и пидор этот… животное бля румынское… – говорит он.

Крупно – напряженные лица руководства США. Черно-белая картинка из Молдавии. Картофельный куст. Полосатый колорадский жук на нем. Смотритель, застегиваясь, и дожидаясь ответа скорой, смотрит на жука, и говорит по привычке каждого уважающего себя жителя пост-советского пространства ритуальную фразу, все чаще заменяющую «бля» :

Еще и эти ебанные пиндосы с их блядь заговоро… – говорит он.

Быстрая ретроспектива, вскинутый большой палец Обамы при слове «заговор». Снова лицо смотрителя. Задирает голову. Слезы на глазах от облегчения. Облака… Дрожащий от зноя воздух… Красная точка – совсем маленькая, – которая стремительно разрастается. Полные ужаса глаза смотрителя.

Вспышка.

ХХХ

Красный экран.

Постепенно в разных местах экрана красное начинает приобретать различные оттенки. Бордовый, пурпурный, светло-розовый. Каждый оттенок начинает словно кружиться, создает свой особенный водоворот на этом море красного. Красный калейдоскоп. Для кинозрителей с солидным культурным багажом это не оставит ни малейших сомнений в культурном цитировании. Разумеется, речь идет о «Красном Колесе» писателя Солженицына, которого «шестидесятники» любовно кличут «Солж». Мы слышим тяжелое дыхание. Мы слышим шепот.

Да это же… Солж, чистый Солж, – шепчет голос.

Красное колесо, ебана в рот, – шепчет голос.

Жизнь прожил, не поле перешел, и вот, – шепчет голос.

Сподобился, – шепчет он.

Ну ни хуя себе, – шепчет он.

Таня, Танюша, что же ты, подружка, – шепчет он.

Камера показывает, как сквозь красное проступает что-то белое. Это записка. Мы видим, что на ней написано:

«НЕ ЖДИ ОСТАНУСЬ У ПАПЫ». Подпись – «Таня».

Отъезд камеры. Мы видим, что это записка. На ней, под подписью, мы видим также отпечаток пальца, сделанный при помощи крови. Разворот камеры. Пустые, ничего не понимающие, глаза отца Николая. Общий план квартиры и священника. В доме все залито кровь. Мы видим стул, на котором сидела убитая Зоей Таня. Почему-то, в кресле – Зоя. Она тоже залита кровью, и слабо что-то шепчет. Отец Николай выглядит ошарашенным, он покачивается, в его правой руке автомат «Калашникова», со сдвоенным, почему-то, рожком. Священник сглатывает. Это явно не та ситуация, в которой каждый из нас будет рад увидеть

Зоя снова слабо шевелит губами.

…что, малыш? – говорит ей отец Николай

…то случилось? – шепчет он.

…я им ничего не ска… – шепчет Зоя.

Я им ничего не сказала, – шепчет она.

Это настолько наглое пародирование знаменитой фразы из фантастического советского фильма про юношей и девушек, которые, вместо того, чтобы трахаться, Искали Миелофон (который давно придумали в застенках НКВД 30-хх годов) что у зрителя захватывает дух от наглости Зои. Один только отец Николай, как и положено влюбленному олуху, ничего не понимает.

Малыш, – заботливо говорит он.

Малыш… ебана в рот, – шепчет он.

Что же ты, солнышко, – бормочет он.

Как же ты так Зойка… – бормочет он.

Кто они.. – шепчет он.

Заботливо снимает Зою с кресла – симулянтка, не зажмурившись до конца, подглядывает сквозь свои прекрасные, слипшиеся от крови ресницы, – и кладет на диван. Пятна крови на стене. Куски мяса на полу. Зоя так густо вымазана кровью, что можно предположить, будто это ее пытали. Хотя, конечно, это не так, и Зоя, как и все женщины (о лживые суки, будьте вы прокляты! – прим. подавшего на развод сценариста) – просто напросто притворяется, как у женщин принято. Ну, за исключением мертвых. Вроде Тани.

А где… Танюша? – спрашивает отец Николай.

Она… – шепчет Зоя.

Она была с ними… – шепчет она.

С кем? – говорит отец Николай.

Я не… не знаю… – шепчет Зоя.

Много людей, форма, оружи… – шепчет она.

Ты выдала им Центр? – говорит отец Николай.

Что ты малыш… – говорит Зоя.

Точно? – говорит подозрительно отец Николай.

Нам же все равно не говорят где Ставка, – говорит Зоя.

И то верно, – говорит отец Николай.

Как она могла… – говорит он.

Что они искали? – говорит он.

Не знаю, чемо… чемодан какой-то… – говорит Зоя, прерывисто, словно от боли, дыша.

Какой-то дипло… ох, больно! – говорит она,

А что они еще говорили? – говорит отец Николай.

Даже сейчас он сжимает в левой руке дипломат и не выпускает его.

Говорили, что убьют всех кро… – говорит она.

Ох, ах, – говорит она.

Таня била меня… унижала, – плачет она.

Втыкала в меня ножницы! – говорит она.

Куда?! – говорит отец Николай.

Слава Богу не Туда! – говорит Зоя.

Отец Николай облегченно вздыхает. Говорит:

В такой день и такое предатель… – говорит он.

Короткая ретроспектива.

Дом-музей Пушкина. Смотритель музея Пушкина, научный сотрудник Быков, грязно ругаясь, стоит на крыльце своего дома. Расстегивается. В это время сверху в дом – точно в крыльцо, – буквально вонзается ракета среднего радиуса действия. Взрыв, грохот, обломки, пламя… Дым рассеивается, мы видим отца Николая, который чудом уцелел, он в обгоревшей рясе, но сжимает крепко автомат и чемоданчик… Дальше несколько картинок. Отец Николай, бредущий по дороге… Отец Николай тормозит машину…. Отец Николай выбрасывает из салона девушку в свадебном платье и молодого человека в костюме. Надпись на авто сзади.

«Джаст мэрриед»

Причем надпись сделана на кириллице.

Мы видим машину, которая резко трогается, звон жестяных банок.

Злой крик невесты:

Ши есть небун ку традичиеле астай небуне магар ту ешть!

(«Из-за твоей идиотской страсти копировать чужеземные обычай из иностранных кинофильмов, мы попали в ужасно неприятную ситуацию, говорила же я тебе справить свадьбу как следует, в ресторане на 500 персон… ты блядь неправ!!!» – перевод с румынского В. Л.).

Лицо отца Николая. Отъезд камеры. Мы видим, что это священник у квартиры. Он жмет на звонок несколько раз, потом наклоняет голову и видит лужу крови, вытекающую из-под двери. Отец Николай резко толкает дверь плечом, вваливается в квартиру, слышит жалобное мычание из комнаты, и, поскальзываясь и падая на одно колено из-за крови, покрывшей пол густым слоем, забегает в комнату.

Жалобные глаза Зои крупно.

Отъезд камеры. Это уже Зоя на диване, она плачет и рассказывает отцу Николаю вымышленную историю.

…и говорю ей, как ты можешь оставить Колень… – плачет она.

А она мне, я мол нашла Другого, – говорит она.

Я говорю, прости ты нас ради бога… – плачет она.

А она мне, за что мне вас прощать, – плачет она.

Тут я дура и ляпнула, думала, она из-за этого… – плачет она.

А сука… гадюкой подколодной оказалась… – плачет она.

Щелкнула пальцами, сразу группа захвата набежа… – плачет она.

Стали бить меня, колотить, – плачет она.

Таня твоя… ножницами… – рыдает она.

Отец Николай протирает лицо девушки, говорит нежно:

Малыш, все позади, – говорит он.

Мы будем счастливы… – говорит он.

Я тебе обещаю пересмотреть свои позиции относительно тебя… – говорит он.

У нас будет домик… в Карелии… – говорит он.

Сначала только решим тут пару вопросов… – говорит он.

И разберемся с сукой этой…

Значит, Таньку мне подсунули, – говорит он.

Лихорадочно крутит глазами, Соображая. Сразу видно, что его взяли в разведку не из шахматистов, а из десантников и ГРУ (армейская разведка СССР, просравшая все на свете, из-за чего ее представители считают себя самой элитной частью ВС СССР, что, в каком-то смысле, правда, ведь остальные были еще хуже – В. Л.).

Смотрит, торжествуя, в стену. Разворот камеры.

Это тесть отца Николая.

Крупно – его лицо.

ХХХ

Отъезд камеры, лицо отца Григория (тестя) оживает. Он поднимает ко рту сигару, затягивается, и выпускает струйку дыма прямо в камеру. Говорит:

Колоться будем, пидары? – говорит он.

Или в отказ пойдем? – говорит он.

Батя… батя… батюшка! – мычит кто-то за камерой.

Разворот камеры. Мы видим в кадре двух бомжей, нашедших в самом начале фильма чемодан в деньгами и удостоверением агента ЦРУ, Майкла Лунини. Мы видим, что они привязаны к креслам, ноги каждого в крови. В руках отца Григория, который облачен в одежду священника, мы видим хоккейную клюшку. Все участники этого своеобразного перфоманса находятся в маленькой комнатушке с приоткрытой дверью, в которую мы видим помещение храма.

Хуй собачий тебе батюшка, – говорит отец Григорий.

Где остальные бабки? – говорит он.

Мы же… мы же… – говорит один из бомжей.

Отец Григорий, не размахиваясь, бьет клюшкой по большому пальцу ноги жертвы. Бомж кричит. Крупный план раздробленного пальца. Косточки, кровь… Нелепо и грустно торчит из окровавленного месива чудом сохранившийся ноготь, он выглядит так… трогательно… слово имажинист на слете пролетарских писателей в 20-ее годы (или автор сценария В. Лорченков на вечере вручения советской литературной премии «Нацбест», в окружении советских литераторов, производящих силос – прим. В. Л.).

Мы же хуи же, – говорит священник.

Где деньги, парни, – говорит он.

Бомжи переглядываются. Отец Григорий, не предупреждая, разбивает вдребезги больной палец второго бомжа. Тот вопит. Крупно – разинутый рот.

Ретроспектива

Отъезд камеры. Мы видим, что у бомжа широко раскрыт рот, но это из-за того, что он храпит. Легкий толчок (мы не видим, кто, а лишь видим, что его толкнули – недовольное во сне выражение лица, храп замолкает). Потом еще один. Еще. Жаркий шепот:

Папочка, – шепчет голос.

М-м-м-м, – мычит во сне бомж.

Если я тебе отсосу, – говорит голос.

Пятерочку дашь? – говорит голос.

М-м-м-м, – одобрительно мычит бомж.

М-м-м-м-м, – с долей легкого удивления говорит он.

М-м-м-мм-м, – с энтузиазмом говорит он.

М-м-м-м-м, – с наслаждением говорит он.

М! М! МММ!!!! – говорит он.

М-м-м-м-м-м-м, – опустошенно говорит он.

Крупный план. Мы видим нечто, напоминающее палатку вождя племен бедуинов Каддафи, который со свойственной всем ближневосточным марксистам и потомственным шейхам скромностью, жил в хижине из атласа, парчи и шелка, украшенной безделушками из алмазов и бриллиантов. Мы видим шикарные картины, прикрепленные к палатке. Видим новенький компьютер, несколько планшетов. Посуду из золота. Дорогой ковер на полу. Шатер палатки уходит далеко ввысь, в самом верху оставлено отверстие, в которое видно звездное небо. Камера вылетает в небо, и разворачивается, мы видим шатер с высоты птичьего полета.

Палатка, освещенная огнями со всех сторон, разбита в самом центре парка отдыха «Молдэкспо» (одно из престижнейших мест города, которое из-за забора и колючек акации в живой изгороди горожане не сумели засрать, как следует – прим. В. Л.)

Камера снижается, мы слышим восточную музыку, видим дымок. Это кальян. Снова палатка. Два бомжа, как шейхи, валяются на горах мехов. Рядом с ними – по бокам, и в ногах, – ползают красивые молодые женщины лет 20—25. Они стройные, грудастые, с очень тонкими талиями, ухоженными лицами. Мы предполагаем, что видим целую команду проституток, дорогих валютных путан. Одна из них, отвалившись от паха бомжа, – это происходит буквально в момент, когда камера возвращается в шатер, – и говорит:

Папочка, пятерочку… – говорит она.

Бомж, не раскрывая глаз, достает из-под подушки купюру в 5 тысяч долларов США, и лепит ее на лоб девушке. Завистливые вздохи… Это выглядит, как комната вампиров в замке графа Дракулы из к/ф Френсиса Форда Копполы – та сцена, где девушки-вампиры жаждут крови главного героя, но Дракула не дает им этого делать, и они лишь стонут и облизываются…

Другой бомж достает из под подушки еще одну купюру. Начинает ее облизывать. Девушки завороженно следят за его движениями. Бомж старается лизать купюру эротично… Крупно – бутылки из-под дорогого спиртного, рассыпанные по полу. Маленький столик с едой. Это классическая закуска алкоголиков.

Маслинки, паштетик, копченая рыбка, икорка…

В общем, ничего, что можно было бы пожрать, а лишь множество закусок, которыми можно перебить вкус спиртного (но не чересчур! поэтому не вздумайте ставить на стол овсянку! – прим. давно и успешно пьющего сценариста). Протянув руку, бомж зачерпывает кусочек сливочного масла, и крутит его в той же руке, что и скомканную купюру.

Затем, приподнявшись, запускает руку себе за спину и возится.

Кряхтит, сопит… Напряженные лица девушек.

…ликинг девчонки… – нарушает напряженную тишину чей-то шепот.

(прим. Сценариста – т. н. ликинг – извращение слишком омерзительное, чтобы я Вам о нем здесь рассказывал, да Вы и сами все сейчас увидите).

Шеф, добавить бы надо, – говорит сурово одна из девушек.

Бомж, вздохнув, достает еще одну купюру, проделывает с ней ту же процедуру – комкает, обмазывает масло, засовывает комок себе Куда-то (интересно, куда?!) сзади, – и затихает. Глядит на девушек опухшими глазами татаро-монгола. Крупно – лицо-маска практически спившегося человека, сохранившего, тем не менее, остатки интеллекта (то есть, желания сесть на грудь ближнему, чтобы его опустить и унизить – В. Л.). Говорит:

Ну это… ебана… кто? – говорит он.

На лицах девушек жадность борется с отвращением. Они похожи на электорат КПРФ, вынужденный за авоську с крупой, подсолнечным маслом, мылом и спичками, голосовать за партию Чубайса. Наконец, одна из девушек – крупный план, мы видим, что это настоящая старуха, ей уже лет 25—27, пора подумать о пенсии и будущем, – решительно выдыхает. Хватает бутылку водки, – «Финляндия», замедленный кадр, по красивому рельефному стеклу стекает капля воды… – долго пьет под уважительно-сочувственными взглядами напарниц, после чего снова выдыхает. Утирает рот по-мужски, глядя исподлобья, залезает на меха…

Бомж говорит с довольной улыбкой бывшего активиста комсомола, который открыл Малый Бизнес и заставил свою несчастную секретаршу – отличницу, выгнавшую его из комсомола за взятки и рвачество, – себя Обслуживать. Он говорит:

Ну ничего на хуй святого нет, – говорит он.

За десятку в жопу языком залезут, – говорит он.

И что за поколение на хуй выросло? – говорит он тоном человека, чья молодость пришлась на 80ее годы (джинсовые куртки, перестройка и гласность, первые дискотеки, полное отсутствие принципов, ДДТ и Воздух Свободы, Кинчев и «Кино, журнал «Ровесник» и куча говна в голове – прим. В. Л.).

Поколение уебков продажных!!! – говорит он (напоминаю, речь идет о представителе поколения, которое пыталось весь мир поиметь своими глупыми молодежными кооперативами, и очень обиделось, когда те, что помоложе, послали их на хуй и вообще оказались хищниками куда круче – прим. Сценариста, представителя поколения девяностых).

Ничего на хуй святого! – говорит он.

Про Володю даже не слышали! – говорит он.

Для них Володя это Путин, – говорит он.

А для нас Семеныч, – говорит он.

Семен Семеныч… – говорит он прочувствованно (то есть, тут он спутал легендарного персонажа к/ф Гайдая и шансонье Высоцкого – прим. В. Л.)

От волнения и злости бомж начинает потрескивать. Брезгливые лица девушек, сморщенные носики… Бомж снова копошится за собой, бормочет – «… анный… еморрой», слышим мы, – – засовывает скомканную купюру поглубже (мы не видим, только копошение под одеялом – В. Л.).

Пьянеющая на глазах проститутка ныряет под одеяло, бомж поворачивается набок, приподымает ногу… Снова – копошение под одеялом. По контрасту с дорогими мехами, на которых лежат бомжи и проститутки, это – старое солдатское одеяло, из тех, что очень колючие. Со стороны это выглядит отвратительно. Еще бы.

Мы присутствуем при полном торжестве товарно-денежных отношений над природой.

…Другой бомж хлопает в ладони, девушки начинают танцевать. Вдруг на плазме, – гигантской, практически на всю стену палатки (метров 7 в диагонали) – прекращается показ музыкальных клипов. Идет заставка информационно– аналитической передачи. Крупно название.

«ДОБРЫЙ ВЕЧЕР С НАТАШЕЙ»

О бля, дзы, дзы, – говорит второй бомж первому.

Дзы, нас ща бля покажу…. – говорит он.

Мы видим экран, потом рамки его исчезают – мы оказываемся в студии, – и высокий стул, на котором сидит уже знакомая нам Наталья, завербованная генералом ФСБ Альбац. Она говорит:

Добрый вечер! – говорит она.

В Эфире «Добрый вечер с Наташей» – говорит она.

Мы были с вами вчера, будем сегодня, – говорит она.

Мы были с Вами 7 апреля, когда в Молдавии случилась народная революция, – говорит она.

Мы были с Вами позавчера, когда в Приднестровье произошел кровавый инцидент, – говорит она.

Крестный ход, в ходе которого произошли военные столкновения, – говорит она (как выпускница журфака МГУ даже не замечая, как отвратительно и неправильно говорит по-русски – В. Л.).

Мы с Вами сегодня, когда Молдова стала причиной небывалого международного кризи… – говорит она

Картинка из зала заседаний ООН. Люди в костюмах сверлят друг друга взглядами. Крики, ругань. Президенты держав, по очереди говорящие речи с трибун перед лужайками своих Белых Домов, Кремлей, Елисейских Полей и прочих Мест Силы. Марширующие военные. Вздымающиеся ракеты. Дым от взрывов. Ядерный гриб… Снова студия.

Именно в этот день… – говорит Наташа с обычным видом женщины, которая полагает, что весь мир подождет, если ей охота поболтать О Своем О Женском.

Мы решили быть оригинальными и плюнуть на все… – говорит она.

И поговорить… о простой жизненной истории! – говорит она.

Двое новоявленных олигархов разбили шатер в центре города, – говорит она.

История успеха, – говорит она.

Вот о чем мы поговорим этим вечером, – говорит она.

Общий план наших бомжей. Они все так же отвратительно выглядят, но одеты в приличные костюмы. Глядят тупо в камеру.

Два наших соотечественника, ставших… – говорит Наташа.

Небывалый случай, наследство из Евр… – говорит она.

Каким образом Вам удало… – говорит она.

Мы видим скучающие глаза девушки, она выглядит Томной, Уставшей. Мы видим картинку, звук постепенно сливается в бубнеж, как собственно, бывает в ходе любой передачи любого молдавского телеканала (прим. Сценариста глухим голосом бывшего репортера молдавского телеканала). Внезапно Наташа говорит:

Самые лучшие апельсины в Марокко! – говорит она.

Бомжи замолкают, тупо глядят на Наташу. Та говорит:

Продолжайте, продолжайте, друзья, – говорит она.

Бомжи продолжают нести какую-то чушь. Крупно – Наташа, утомленное лицо. За ее спиной – логотип программы. Сияющие золотом буквы. «Сама популярная ТВ-программа в Молдове! Узнай все из первых уст, которые не говорят по-русски!». Внезапно Наташ вскидывает глаза и говорит:

А теперь перерыв на новости! – говорит она.

Снова бубнеж, на этот раз – репортеров новостей. Потом вдруг крупно картинка и отчетливо голос:

Высокопоставленный сотрудник ФСБ РФ – говорит голос.

…найден мертвым в квартире на окраине города Кишинева, – говорит голос.

Мы видим тело генерала Альбац, в мундире генерала ФСБ, и без штанов. На его лице застыла гримаса ужаса. Пах генерала окровавлен. Рядом с ним валяются две окровавленные мертвые проститутки. Голос репортера с традиционным молдавским акцентом (мягкие звуки вместо твердых и наоборот, а в Москве они просто притворяются – прим. сценариста) :

МИД РФ хотель бы польючить обиэснения, – говорит он.

В связи с инцидентом вызванным крестным ходом, – говорит он.

Боестолькновеньями в Тирасполье и гибелью генеральа, – говорит он.

РФ выдвинульа свои вооруженные сильы к границе и привельа в полную боевую гото… – говорит он.

Реакция США и без того нервная, обострильась в польо… – говорит он.

Снова ракеты. Молдавский парламент. Лица молдаван-политиков. Они мрачны (конечно им бы хотелось быть в центре внимания мира, но не До Такой Же Степени – В. Л.). Полные ужаса глаза Натальи.

…етеся под усиленным контролем службы контрра… – говорит голос.

…еподлагается, что генерал находился здесь нелегально и был связа… – говорит голос.

…е имя не разглашается в интересах следствия, но извес… – говорит он.

…лярная ведущая одной попу… ой телепередач… – говорит она.

…орая по данным службы разведки, передавала, или на языке шпионаж сливала, – говорит он.

…всю информацию о молдавской внутриполитической жизни агентам ФСБ, – говорит он.

.. ямом эфире, используя зашифрованные послания, – говорит она.

…жайшее время будет арестова… – говорит он.

…я дачи показа… – говорит он.

…жное заключени… – говорит он.

Заставка новостей. Возобновление эфира. Пауза. Наташа вздрагивает, руки начинают трястись. Начинает что-то говорить, но видно, что девушка сейчас «на автомате», она говорит машинально, не соображая, что именно, а раз так – зачем ее слушать? Звук становится глухим, мы не различаем слов. Крупно – глаза Наташи.

Они полны слез…

Отъезд камеры. Мы видим, что это глаза бомжей, полные слез. Общий план фигур. Бомжи истерзаны, с них свисают клочья мяса. Над ними стоит священник, отец Григорий. Говорит:

.. начит, под цирком? – говорит он.

…ууу да, – говорит бомж, плача.

Там еще клетка… – говорит он.

Обезьяна там живет… – говорит он.

Там еще обезьяна живет… – говорит он.

Какая еще на хуй обезьяна, – говорит священник.

Че, совсем охуели, твари пьяные? – говорит он.

С размаху разбивает голову второму бомжу. Тот замолкает, мы видим, что половины черепа как не бывало (отец Григорий или играл в хоккей на профессиональном уровне, или ему просто повезло с центром тяжести клюшки – прим. В. Л.).

Правда обезьяна… – говорит бомж.

Там армянин какой-то… в цирке служил… – говорит бомж.

Он сука обезьяну показывает как йети, – говорит он.

Белым выкрасил и показывает, – говорит он.

Ну мы под клеткой прям и зарыли чтоб… – говорит он.

Ясно, – говорит священник.

Качает головой. Говорит:

И вы, пидарасы, хотели – говорит он.

…от святой матери-церкви соткой отделаться? – говорит он.

Коротко ретроспектива.

Коробка для пожертвований с надписью «Коробка для пожертвований». Прорезь. Пустая церковь (все – черно-белое). Два бомжа пытаются протиснуть в коробку для пожертвований пачку долларов. Возня, роняют. Ругаются. Появляется священник, подходит, рассматривает деньги. Говорит что-то ласковым, умиротворяющим тоном – мы не слышим, только предполагаем, гладя на благостное лицо, – уходит. Возвращается с чашей – он не идет, а словно плывет, будто павушка, – и вдруг коротко, очень сильно, оглушает бомжей. Одного, и второго, в доли секунды. Подбирает доллары.

Утаскивает тела в подсобку…

Все та же черно-белая картинка, но уже что-то изменилось. Священник вытаскивает тела из подсобки, – то есть, это уже не ретроспектива, и, по мере того, как к картинке возвращается свет, оттаскивает гигантскую плиту посреди церкви. Крупно – надпись на ней.

«Здесь покоятся жертвователи, семья Чуфля, на день коей в 18 веке был выстроен сей хра…»

Мельком – мумии в мини-склепе. Священник сбрасывает бомжей в склеп, задвигает плиту. Уходит в подсобку, возвращается с тряпкой и ведром. Моет пол. Уходит с ведром. Появляется с автоматом. Задувает все свечи. Дым. Священник уходит. Спина. Иконы. Дверь. Тишина…

После минутной на косяке появляется рука. Потом мы видим фигуру в рясе.

В храм вваливается священник отец Николай.

Покружив, он уходит.

ХХХ

Абсолютная темнота.

Мы слышим музыку из песни выдающегося молдавского певца Дана Балана (который наравне с автором сценария составляет сокровищницу фонда культуры Республики Молдова – прим. Сценариста).

Это хит «Деспре тине кынт» (пою для тебя – рум.), очень печальный, романтический, и красивый.

Мы видим тьму, в которой загорается один огонек, потом другой, третий… Наконец, мы видим, что это ванная комната, в которой совершенно обнаженная Наташа, ведущая телепередачи, зажигает свечи. Много свечей. От ее движений и дыхания язычки пламени колеблются. Мы видим, что ванная полна воды, горячей – поднимается пар, – почти до краев. Наташа зажигает пятидесятую по счету свечу, из-за чего ванная комната становится очень красивой, аутентичной, словно номер для новобрачных в недорогом турецком отеле в сезон («а воск отдирать будете сами» – прим. В. Л. голосом сотрудницы на рецепции).

Наташа наклоняется – прямо так, чтобы ее зад крупным планом был показан в кадре, – и мы почтительно замолкаем. Наташа распрямляется. Она держит в руках охапку красных роз. Бросает их в воду. Выходит из комнаты.

Общий план дома. Мы видим, как в окне появляется обнаженная фигура Наташи. Отдернув занавеску, она смотрит задумчиво в небо. Она как будто прощается с ним. Постояв так минуты три, Наташа задергивает занавеску навсегда. Разворот камеры.

Мы видим, что дом оцеплен автоматчиками, которые прячутся за деревьями и кустами.

Снова квартира Натальи, уже комната.

Девушка, усевшись в кресло и укрыв ноги теплым клетчатым пледом, достает ноут-бук. Раскрывает. Начинает печатать. Мы видим светящиеся буквы на экране, и закадровый текст, который читает голос Натальи. Потом – на заднем плане – возникает лицо Наташи, которая читает написанное ей вслух.

Все – под аккомпанемент мелодии «Деспре тине кынт» (вряд ли вы запомнили, так что еще раз, – «пою для тебя» – перевод с румынского В. Л.).

Наташа говорит:

…здравствуй мой любимый мужчина. Смотрю сейчас на твою фотографию, зажгла свечи, купила розы – помнишь маленькие, такие пахучие – ты любил бросать их мне на живот… колючки царапали кожу и ты слизывал капельки крови с моего лобка… ммм я чувствовала все неровности все шершавости твоего языка. Пусть звучит шершаво пусть звучит неровно я так хочу. Ведь тебя нет нет нетнетнетНЕТ со мной и теперь и отныне и присно. Разлучены навек. Я твоя Элоиза а ты мой Абеляр. Старший абеляр особого отдела службы безопасности разведуправления ФСБ. товарищ старший абеляр. А я твоя элоиза, заслуженная элоиза, обладательница хрустального яблока лучшей элоизы независимой Молдовы. Я твоя и я твоя элоиза. Ты мой и ты мой абеляр. Сколько раз мне еще сказать это, прежде чем ты восстанешь из могилы – чтобы обнять меня снова и снова присунуть мне, протиснуть в меня все три шара твоего гигантского болта, в который ты так удачно накачал парафина, когда служил в вдв мой герой. господи я так любила называть твой хуй своей чурчхелой. чурчхела чурчхела чурчхела.

гигантская Длиннющая как змея

чурчхелачурчхелачурчхелачурчхелачурчхелачурчхелачурчхелачурчхелачурчхелачурчхелачур…

Помню как исходили на говно мои русские друзья, когда я произносила при них это слово. В свете событий августа 2008 это и правда звучало несколько вызывающе. О знали бы они, что у меня связь с генералом ФСБ, они бы мне всю жопу вылизали – да и не только. Да я бы не дала. Ведь единственный, кто бы вылизал ее как следует был бы ты, мой мужчина, мое ебанное животное, моя мразь моя страсть. Мон амур. Розы. Я засыпала их лепестками всю ванную и она окрасилась бордовыми оттенками, она стала как ванная, в которой девственница моет свою нетронутую пизду в фильме про красоту по-американски. Ах как жаль, что я не сохранила девственность для тебя, потеряла где-то на глупой пьянке с аборигенами в общежитии института патриса лумумбы для стран снг – ну в смысле в общаге журкака мгу. Но тебе грех жаловаться. я приберегла для тебя свои остальные отверстия. Они расцвели розами лишь к ним прикоснулся твой гигантский и великолепный, твой умо по мра чи те ль ны й ХУЙ. я люблю тебя, господи, я пишу и плачу и мои слезы… ни капают на бумагу влагой прошедших над землей дождей. как ты думаешь планета слышит? Планета видит? Планета поет? мне часто снится что земля живая и мы на ней не больше, чем колонии каких-то странных паразитов – ну, как на теле гигантского кита. Не мешаем Земле, но и не даем ничего. Кит мог бы обойтись без нас, и когда нибудь, проплывая над гейзером горячих фонтанов, бьющих из подземных вулканов какой-нибудь земли Му, какой-нибудь затонувшей Атлантиды – которая все еще живет под водой, – какого-нибудь странного сумасшедшего везувия… кит избавится от нас, и нас сдерет с его поверхности горячий пар, и кожа его заблистает своей девственной чистотой.

Я все говорю и говорю какие-то глупости а хотела ведь начать с главного. Как ты ебешь. О господи. Как ты ебешь. эта твоя чурчхела – когда она входит в меня всеми своими составами, словно товарный поезд в туннель.. я смотрю и смотрю на это. ты говоришь что любишь любоваться моим лицом в этот момент. Могу себе представить. А я лишь обожаю приподыматься на локтях, чтобы смотреть, как уходит в мой туннель первый вагон – первый пошел, красный огонь у путей загорелся ту-ту-ту-ту!!! – а вот и второй пошел, помедлил немного… и вот и он скрылся, ворвался! – черед третьего… Он стремительно исчезает в тоннеле и вот уже входит закрыт… Лишь два больших грозных яйца, – с вытатуированным на каждом щитом, мечом и фразой «охраняя, защищаем» – болтаются у моей пизды двумя Прометями, двумя Атлантами, двумя строгими церберами и цензорами любви. А моя пизда, она забита, забита мясом до отказа и ты кормишь ее своим хуем, толстым бугристым напарафиненным… той сладкой пресладкой чурчхелой, плюющейся дымом, плюющейся ядом, плюющейся чистым блаженством – что сводит меня с ума. Как жаль, что я никогда больше не смогу почувствовать это в себе. я напишу сейчас еще несколько строчек а потом пойду в ванную и проверю воду. Не хочу тянуть, но мне не нравится лежать в кипятке. Это будет не слишком эстетично – от чересчур горячей воды кровь начнет бить фонтаном, будет некрасиво, не эстетично, я так не люблю – мне бы хотелось уйти достойно чтобы меня последний раз показали в кадре и сказали. Добрый вечер с наташей, именно что добрый, милый, а не – утонувший в крови, или – заблеванный и черный от располосованных вен.

Так что разрез будет аккуратным и воду я, когда пойму что все вот-вот случится, спущу, вернее, вытащу затычку и буду глядеть как кружится красный водоворот моей силы моей жизни моей любви кружиться у моих ног и в эту воронку буду утекать я, вся я, все мое прошлое все мои вздохи все мои всхлипы все мои стоны. Ах, почему я должна уйти, но я влюбилась в тебя как девчонка! я не могла не могла не могла…. вчера возвращаясь домой я брела слепо спотыкаясь по разбитому асфальту и лишь одна мысль сверлила меня – провал провал провал… мне казалось что у каждого дерева где бы я остановилась передохнуть выросли уши десятки ушей, мне казалось что у каждой скамьи руки сотни рук. Мне казалось что я дикий зверь и меня травят травят… любимый, ах как мне было страшно без тебя, о, если бы ты был рядом, если бы взял меня своей уверенной рукой и прижал меня к своей набухшей ширинке! Я бы сразу забыла все свои беды, саму себя забыла, но едва я начинала тешить себя надеждой, что среди сотен враждебных рук будет твоя, и среди сотен враждебных глаз зажгутся твои, карие, глубокие, умные, что среди сотен тысяч сморщенных омерзительных членов которыми казалось тычет в меня враждебный мир, появится твой гигантский ствол, прекрасный, обрезанный

ве ли ко ле п ный…

о, едва я начинала тешить себя всем этим, как провалившаяся на экзамене старшеклассница, что дрочит, чтобы развеяться… как я вспоминала, что тебя нет…. тебя нет, тебя нет, нет тебя, я бя нет енет ебя ета бя ент… пустота. Черная дыра, в которую затянуло пространство, затянуло время, затянуло нашу с тобой любовь. Ты никогда не говорил мне как опасна и трудна твоя служба в ФСБ. Только пел. Помнишь, ты сажал меня себе на колени и пел – «наша служба и опасна и трудна и как будто бы наверное не видна но взгляните пидарасы на свой мир, и поймите это мы его храним». А дальше был припев, но его я уже не помню. Потому что мои уши к тому времени были сжаты твоими прекрасными мускулистыми ногами, твоими полными волосатыми ляжками ты сжимал их, а я сосала, ты баловался и то сжимал ноги то разжимал так что я то слышала какие-то звуки то не слышала. Так что из припева я помню только «… а.. ся в ро… на пиз… потом… не наро…». Но я уверена что это прекрасная песня милый. Да что там, ты бы мог мне телефонную книгу прочитать, любую, даже города калараш, – и для меня бы все равно это звучало музыкой, божественной муызкой музыкой мозукый мокызай музы зы зы дзы дзынь. Это звонок сбежал кофе я пойду налью себе чашечку милый ты же не против…. спасибо вот и я.. ароматный кофе пахнет, как твое тело – сильное тело сильного мужчины, оно пахло мускусом, варванью, морем. Оно пахло корабельными канатами и ты и сам был гигантским кораблем. Дик китобой вот кто ты был и твой дик был гигантским гарпуном с которым ты выходил на промысел в самые грозные воды самых ужасных атлантик моей бушующей пизды. А я, я… я была твоя моби пуси. Моби гигантский дик и моби мокрая пуси. Ты шел на запах. Я уходила – о не всерьез – лишь только подразнить тебя пробудить в тебе охотника но этого можно было и не делать ты сам весь охотник – красивый мужественный коренастый, в своем кителе генерала – абеляра фсб, ебеляра фсб, хи-хи, – ты стоял на палубе своей шхуны, широко расставив ноги и болтая, словно медными корабельными колоколами, своими шикарными мудями. Если бы я не знала, что их место там, у тебя в штанах, между твоих ног и под твои гигантским хуем – о, они украшали его словно корабельные статуи нос судна, – я бы одолжила их у тебя я бы их отрезала чтобы повесить себе в уши как самые изысканные серьги, миллионы женщин завидовали бы мне. Я облизывала их я брала их в рот по одному, я бережно несла их словно крокодилиха своих не вылупившихся еще крокодилят. И ты, омываемый морями баренца, овеваемый ветрами всей планеты ты ты ты мой капитан мой моби дик ты глядел на пены вод оставленных тушей твоей нерасторопной усатенькой – мммм как они тебе нравились мои усики а-ля чепрага – возлюбленной, твоей китихи, ты командовал – бром баксель на стеньгу, рома бочку на мостик, сушить весла поднять парус отдать блядь швартовы приготовить оружие к бою и твои блестящий вытянутый толстенный хуй смотрел на меня гарпуном сквозь прицел пушки китобоя.

И я сладко замирала хотя знала что вот-вот и гарпун доберется до меня и нанижет как шашлычок и я буду биться вздымая гигантские волны вокруг себя, но ты, укутанный в старый рыбацкий свитер писателя хэмингуэя кумира моей не закончившейся еще юности – будешь лишь посмеиваться да крепко держаться на ногах в то время как твой хуй как гарпун будет нырять со мной на глубине сотен километров выскакивать из воды, вертеть меня как сраную курицу на гриле!!! о блядь ддда, я кончила, это невероятно Я КОНЧИЛА ХОТЯ ТЫ МЕРТВЫЙ, милый ты творишь чудеса даже когда ты труп и когда тебя нет со мной. Неважно что случилось с твоим сильным красивым телом, мне все равно что они сделают и с моим это всего лишь горстка праха ведь главное то в тебе и в твоем хуе и во мне и в моей пизде – это пол, это страсть, это секс, это запах, это мысли. Я так распалена, что вздрочну прямо сейчас еще разок милый, а ю рили донт вонт ту си ит? Я нажму пальчиком левой руки клавишу «д», а правой вздрочну, ладушки, мой сладкий герой.

…. ддддддддддддддддддддддддддддддддддддДДДААААААБЛЯДЬ….

Ну вот, снова кончила. а потом все. Ну вот, прошлась в ванную взглянула на свечи воду и лепестки роз и взгрустнула. Всплакнулось. Было бы у меня больше времени я бы обязательно написала какие-нибудь записки у изголовья. Но изголовье пусто что толку утирать рукавом халата напрасные слезы. Тебя нет со мной мой герой. Слава яйцам что ты был абеляр наоборот, что никто так и не сумел отрезать твой хуй при твоей жизни. Ах если бы я знала кто они кто те ублюдки что забрали тебя у меня я бы наслала на них порчу я бы наслала на них ветер я бы прокляла их матерей я бы нашла молот ведьм и прочла все заклинания за которые женщин вздымали на дыбу. Но час близок и волки воют под моими окнами и я вижу вооруженную охрану вокруг дома.

Ах милый мне не с кем поделиться, разве что ты. Я пришла домой, я шла еле сдерживая рыдания потому что все, казалось, уже знали, что случилось и что я разоблачена а ты убит. И вот – как бывает в дурных снах, – когда я уже совсем было почти добралась до дома, и когда решила, что у меня есть еще ночь, ночь сомнений, тревог, страха и боли, все закончилось и все Свершилось. Из тени подъезда мне навстречу выдвинулся маленький человек с внешностью гомосексуалиста, – такого, которому смелости даже на то, чтобы гомосексуалистом стать не хватило. Молдавский разведчик поняла я. Так и случилось. Он представился главой секретной службы – я узнала его по фотографиям в интернете, помнишь, те, на которых он с тремя проститутками делает вид что ему весело и интересно, – и взял меня под локоть. Он сказал, что мы разоблачены. Он сказал, что все кончено, и что у меня есть выбор. Или уйти самой и в таком случае имущество моей семьи не будет конфисковано и информация о моем предательстве не будет разоблачена, или… не хочу даже вспоминать все то чем он пригрозил мне в случае отказа.

Ах милый! Женщина слаба. Я предложила ему чтобы он сначала он дал мне в рот а потом взял меня в зад, но он лишь посмеялся. Тогда я спросила его, что же мне делать. А он сказал что на моем месте выбрал бы первое. Ведь в таком случае я уйду не опозоренной и для СМИ будет представлена версия согласно которой у меня были сильные головные боли и депрессия, сказал он. репутация самой выдающейся румынской журналистки Молдовы не должна пострадать сказал он. Мое представительство родины бросает тень на весь телеканал на всю страну на всех нормальных европейски ориентированных людей, сказал он мне. Чего я хочу, сказал он мне. Сохранить свое доброе имя и уйти легендой, как основательница первого честного политического ток-шоу, ставшего препоной на пути идеологической экспансии тупорылой рашки на пути страны в европейский союз, лучшая ведущая телеканала «Публика. ком» или… попасть в анналы – хихи, – истории как прошмандовка, предавшая интересы своей нации своего народа своих бабушки и дедушки ради уебков из враждебной нам службы фсб.

Ох не злись милый я просто-напросто цитирую его слова. Много еще чего он говорил. Я была как в тумане, окурки в подъезде на полу – мы беседовали на первом этаже у перил, – устроили кавардак у меня в глазах… они танцевали хору… ох прости все забываю что ты русский, это танец такой молдавский, что-то вроде хоровода… окурки дымились, как моя неспокойная совесть. И хоть я до сих пор уверена что влюбленная женщина имеет право поступать так как велит ей сердце, ну, пизда, я все же в некотором замешательстве, и, возможно, этот главный контрразведчик-педераст меня убедил. Милый, не совершила ли я представительства своей родины? Не помню точно его речи. Помню смутно что-то про клещи, каленое железо, гвозди в жопе и кандалы на ноги. Ах, в любом случае это не имеет никакого значения, главное лишь, что я люблю тебя, люблю люблю люблюбллюблюблюбл блюлюлюлюб лююбляюлбяюлбя, сто мильёнов раз любимый. И я решила сделать так как он мне посоветовал.

А еще он сказал что у меня есть время до утра и что дом окружен автоматчиками и что это большая честь для меня и что именно так Гитлер и Сталин расправились с выдающимся немецким генералом Гудерианом который хотел предать их и выдать в руки американско-британско-французского правосудия во время войны большевиков и фашистов с одной стороны с объединенной европой с другой. И знаешь милый когда он сказал про этого гудериана у меня в мозгу словно молния сверкнула. Как-как спросила я. Ебана в рот что на хуй блядь не ясно спросил он, но я уже привыкла к суровому немногословному языку разведчиков так что ничуть не обиделась а еще раз переспросила его. Как-как – переспросила я. Каком раком ответил но и я снова не обиделась а попросила лишь повторить имя выдающегося немецкого героя сопротивления который хотел противопоставить ордам большевистской русни и очумелым русским фашистам Гитлера наши европейские ценности наши европейские идеалы. Гудериан сказал он. И тут я все поняла. В мозгу у меня возникла горящая красным надпись. Вроде текел мене перес из книги про буртатино ну, или если предпочесть более продвинутые аллюзии, крекс-пекс-фекс со стены навуходоносора, этого сирийского тирана, про которого ты мне рассказывал в промежутках между нашей страстью и нашей любовь. Я поняла что он лжет, этот ебанный контрразведчик. ОН МЕНЯ ОБМАНЫВАЕТ. Потому что Гудерианов ведь это твоя настоящая фамилия и значит никакого героя никакого немецкого никакого сопротивления по фамилии Гудериан не существует.

Значит он пытаются меня обмануть, поняла я, и подняла гордо голову, хоть слезы и текли по моему лицу ручьем. Я сказала ему чтобы он убирался и что они найдут мой хладный труп в ванной. А он сказал что это строки пушкина и что это был такой великий поэт, но я ему уже конечно не поверила кто знает что это за хуй такой пушкин и не фамилия ли это одного из его знакомых, которую он приплел чтобы меня морально – орально, хи-хи, – подавить. Ах сладкий, капли текут по моему лицу и это не твоя малафья. Доммаж, как говорят французы, доммаж. Я так любила размазывать ее по себе, глядя, как ты, широко расставив ноги, сидишь на диване и курить толстенную сигару, спорить с которой по толщине мог бы лишь твой огромный хуй. Ах, диван ах кожа… диван выделанный кожей… хуй обтянутый кожей – мне иногда кажется, что природа спрятала наши мышцы под кожу, чтобы сделать тело соблазнительным, чтобы увеличить привлекательность притягательность всяческую манительность того мгновения, когда из-под кожи покажется – розовые мышцы, еще до того, как наплывет кровь, – покажется головка, блестящая, с капелькой мммм БЛЯДЬ ДА еще раз да!!!! – знаешь, ты сделал меня озабоченной и я нисколько этого не стыжусь. Мне кажется что человеческое тело это хуй, а кожа… это кожа. И что когда мы освобождаемся от кожи, то просто показываем свою эрегированную сущность, господи, это действительно озарение, эта охуенная мысль меня заводит, знаешь, мне уже не терпится надрезать эту кожу у себя на запястье, чтобы увидеть, как из-под нее показываюсь я-хуй.

Хотя конечно хуй это ты а я твоя дыра, твоя покорная раба, твоя анти-материя, твоя всасывающая воронка, ах почему ты ушел от меня так рано так быстро, по-английски, немножечко горько, немножечко соли. Прости сладкий я путаюсь и мысли у меня путаются, я так не хочу не видеть тебя, а буду я жить или нет – не так важно, хотя, конечно, минуты мои сочтены. Пойду проверю воду. Надо же, все еще +38, горячевато, все чугунная совковая ванная – они бляди долго нагреваются зато долго и стынут. Ну и что же, ну и что же, ну и пусть нас зовут вельможи, как поется в какой-то дебильной песенке, мотив которой засел у меня в мозгу похлеще занозы в руке столяра, и которая – ебанные маршрутные такси с их ебанными радиоточками, срущими нам в головы, – не идет у меня из головы вот уже второй день. Кстати, водитель маршрутки, в которой я ехала, тоже смотрел на меня по меньшей мере Странно. Я поняла в чем дело, только когда подошла к подъезду и узнала что приговорена. Наверняка это был соглядатай, сотрудник спецслужб, и вообще, как я поняла, они тут повсюду.

Сладкий, это пиздец, меня накрыло. Да это же что-то всемирного заговора, о отором ты мне столько говорил и в который я совершенно не верила. Кстати, я тут написала вчера стихотворение, еще думая, что мы увидимся с тобой, это было за два часа до того, как я узнала что ты все – кончился, изошел, что нет тебя, как римской империи больше. И я пою тебя как вергилий, как овидий – правда ли что его сослали в молдавию и он здесь сочинил элегии про метафоры, о том как надо пахать землю раскидывать навоз… теплый пропахший коровьими потрохами навоз… ох сладкий вся эта сельскохозяйственная эстетика сводит меня с ума – она говорит мне, что я твое поле, а ты мой плуг, я твоя корова а ты мой бык я твоя соска, а ты мой телок.. блядь да-да-да. Но время идет и свечи гаснут и вода вот-вот остынет, иль э л ёр д аллер о мерт – как говорят французы – настал час идти в смерть, – да, как и все выпускники румынских лицеев я учила французский язык… язык любви, любовного тела, язык помидоров и томатов – знаешь ли ты что значит помидор? по ми д ор – малыш это томат, это фрукт любви, это яблоко страсти, вот почему я любила высасывать из них сок бесстыже развалившись враскоряку у тебя на глазах, вот почему мне так хотелось помидорчиков с солью, а когда они кончались я присасывалась к твоим помидорчикам, к твоим мужественным яйцам шалтая болтая всей русской ментальности, всей загадочной русской души – вы, русские, такие жестокие и такие по меньшей мере Странные, – и болталась у тебя в паху, подвешенная, словно иранская распутница, которую казнили за еблю в кустах, повесили за шею на строительном кране и вздернули на потеху толпе, ты был моя толпа а я была твоя казненная девка я был твоя потеха я твоя пизда да-да-да пизда-да-да пиз-да пи з д а аааа… так послушай песню своей пизды, прощальную песню своей сладкой дырки мон амур. жё т эм (люблю тебя)

когда на улицы черные спускается тьма

я подымаю очи и вижу свет звезд – они светят в меня

в тебя из меня на меня про меня про нас всех,

и говорят что что свет далекой звезды манит меня.

эта звезда не звезда эта звезда не пизда эта звезда не по имени Солнце

и эта звезда говорит человеческим го-ло-сом

глухим как будто одновременно глотает с от-со-сом

как я, когда стою на коленях перед тобой словно в ногах у Мадонны

одетой в балахон русской поп-певицы по прозвищу примадонна

эта звезда говорит: – и ты знаешь что так было всегда и ты знаешь что ты будешь любим,

и ебешь по законам другим и ебешь совсем молодым… и ты знаешь, что я в рот не беру,

и ты знаешь что беру кой-куда, и ты знаешь что я все блядь твоя

и что я – твоя блядь звезда…

звезда – по имени небо!..

и я ждала тебя сто тыщ лет

и я ждала тебя милльон сигарет

и я ждала чтобы сделать минет

и вот я наконец дождалась

и мне светит в лицо твой хуй

и он светит мне блядь звездой

и он светит мне молодой

твоим хуем и моею пиздой

по имени Коля…

и еще я чего хочу тебе сказать

и еще чего хочу я рассказать

я хочу тебе сказать что люблю

и я очень тебя боготворю

я что это как будто любовь

и что это совсем не морковь

и что это серьезно вполне

и что нам с тобой хорошо…

я хочу тебе еще рассказать,

что я чувствую когда тебя рядом нет

что я словно малыш без конфет

что я будто без лет и без бед

и согрета теплом твоих

огромных яичек

тра-та-та-та-тата-тата-та-та-та

тра-та-та-та-тата-тата-та-та-та

ну вот и все малыш пора прощаться. ночь спустилась на ершалаим как написал великий писатель булгаков в книге про мастера и маргариту которую я читала сто сорок три раза в хорошем румынском переводе… устрицы захлопнули свои створки рыбки заснули в пруду глазки потухли в аду спи мой амур баю бай сладко в гробу засыпай. я ни о чем не желаю это была страсть это была любовь за этот год я прожила больше чем кто-то за сто лет и надеюсь тебе понравилось мое стихотворение просто за ошибки русский же не мой родной язык надеюсь тебе понравилось быть со мной и если есть другой мир то ты уже ждешь меня там я знаю покачивая своим огромным… температура воды +36, это температура тела сладкий она идеальная и я иду к тебе иду к тебе иду я люблю тебя ялюблюблюблюблююбюблююлбюбюбюбюб…… твоя джульета. она же наташка. или просто твой безумный экзистенциальный ебливый сумасшедший фонтанирующий чувствами малышок-наташок…

…Отъезд камеры. Мы видим ноут-бук на кресле, плед на полу… Закрытая дверь в ванную. Из-под нее вытекает кровь. Слабое дыхание…

Мы слышим всплеск.

Тишина.

ХХХ

Мы видим Кишинев в черно-белых тонах.

Общий план панорамы. Время от времени над районами города вздымаются столбы дыма. Так как о полном развале промышленности этого государства известно даже тем, кто не в курсе существования Молдавии, мы можем предположить, что это взрывы. Мы слышим звуки разрывов. Мы видим тонкие черные ленточки, которые тянутся вдоль разбитых дороги магистралей. Так как сейчас город бомбят, он выглядит очень достойно – разруху можно списать на боевые действия. Разворот камеры.

Мы видим ошалевшее лицо отца Николая, стоящего у церкви на холме над Кишиневом.

Блики солнца на куполах. Фигура священника, в руке он держит автомат. Другую подносит к уху. Говорит ошарашенно в мобильный (крупный план) :

Зойка, тут такое… – говорит он.

Сиди дома и жди меня, – говорит он.

С чемодана глаз не своди, – говорит он.

Без него я покойник, – говорит он.

А без меня покойница ты, – говорит он.

Держись Зоя, – говорит он с глупым самомнением мужчины, жена которого уже подготовила все детали бракоразводного контракта и выбрала для себя и своего нового молодого друга шикарные апартаменты.

Мы слышим успокаивающий голос в трубке. Священник кивает, глядя перед собой, и опускает руку. Следуют несколько крупных планов города, находящегося под бомбежкой. Мы видим людей, бредущих с вещами по улицам. У них совершенно ошарашенные, Дикие лица.

Начало 21 века, – написано на лицах.

Примерно такое же выражение лиц было у беженцев второй мировой войны («это же 20 век, мать вашу, середина даже!» – прим. В. Л. плаксивым тоном беженца). Мы видим детей на руках у матерей. Мы видим машины, которые пытаются разъехаться на слишком тесных улицах. Дорожное движение Кишинева, и так отвратительное, абсолютно стагнировало. Многие водители бросают автомобили, выходят из них и уходят. Вдалеке гремят взрывы, время от времени сильная воздушная волна вздымает одежду людей, пыль, кружит мусор…

Ошарашенное лицо отца Николая, идущего по улице.

Мы видим дерущихся у магазина с разбитой витриной людей. Группа мародеров что-то вытаскивает из магазина. Мы видим среди них человека в полицейской форме. Вид города с высоты птичьего полета. Колонны уползают в направлении лесопосадок за границами Кишинева. Крупно – лица. Женщины, дети. Здания парламента, президентского дворца. Там тоже неразбериха. Особенно растерянными выглядят мужчины в костюмах. Крупные золотые перстни на пальцах, барсетки. На лицах многих из них написано:

Мы конечно хотели быть в центре мировой геополитики, – написано на их лицах.

Но блядь не таким же образом, – написано на них.

Снова улицы. Мы видим странного мужчину. Он хорошо выглядит, и вполне прилично одет, но у него безумные глаза. Невысокий, плотный, с серьгой в левом ухе, обритый налысо. Он разговаривает сам с собой, смеется. Время от времени подбегает к колоннам и кричит:

Ну что блядь?! – кричит он.

Оказались блядь в центре мировой политики? – кричит он.

Понравилось блядь?! – кричит он.

Почувствовали себя блядь пупом на хуй? – кричит он.

Мужчина грязно матерится, время от времени начинает плакать, потом смеется, бросается от одного здания к другому, в руке у него мешок, вроде армейского, только из джинсовой ткани. Мужчина вытаскивает из него книгу, лихорадочно листает, бормочет:

А я… – бормочет он.

Я же блядь… предупреждал, – бормочет он.

Я блядь предупреждал на хуй, уебки, – бормочет он.

Апокалипсис гряде… – бормочет он.

Мельком обложка книги. Мы успеваем различить часть названия и фамилии автора. «… абор уходит, Владимир Лорченко…». Снова крупно – руки мужчины в гари и крови. Они дрожат, он листает страницы, одну надрывает случайно. Вскакивает на перевернутую мусорную урну, кричит:

Говорил же я говорилжеяГОВОРИЛжея! – кричит он.

Внезапно экран становится черным. Клубы дыма, грохот, картинка дрожит. Дым рассеивается, пыль оседает, мы видим покореженные автомобили, кровь, части тел, слышны истошные женские крики… Воронка – прямо на месте тумбы, с которой выступал городской сумасшедший. Суматоха, крики, носилки, все импровизированное, видно полное отсутствие организации, никакой власти – люди в форме показаны очень редко, и всегда за неблаговидным занятием. Мародерство, избиения, воровство…

В общем, силовые ведомства РМ, – МВД, прокуратура, и другие, – продолжают работать в обычном круглосуточном режиме (прим. сценариста голосом генерального прокурора РМ на ежегодной отчетной пресс-конференции).

Снова – городской рельеф в черно-белых тонах. Город выглядит бесцветным и потому красивым. Время от времени кадры бомбежки перебиваются хроникой 2 мировой войны, центральная улица Кишинева осыпается бомбами, советские и немецкие самолеты. Люди времен 40-хх, женщины в платках, оборванные дети, бомбы, воронки, раскрытые рты, слезы, неподвижное тело женщины, рядом возятся двое малышей, колонны беженцев уходят, люди отворачиваются, и стараются не смотреть, пока кто-то совестливый, не берет детей на руки, отчего те начинают биться в истерике… Котелки, ноги, автоматы, винтовки, красные звезды, свастики…

Современный Кишинев. Мы видим, что, по существу, мало что изменилось.

Пораженное лицо отца Николая.

Он бредет, спотыкаясь. Звук айфона. Священник прикладывает руку с девайсом к уху, говорит:

Слушаю, товарищ старший патриарх, – говорит он.

Здорово, Коля, – говорит голос.

(мы слышим весь разговор, так как отец Николай случайно включает громкую связь, но на него никто не обращает внимания, разве что парочка мародеров-полицейских завистливо провожает взглядом крутой айфон… но в другой руке у батюшки, напоминаем, автомат «Калашникова», пусть не такой престижный, но вполне надежный и проверенный временем дивайс, который в трудные моменты бывает не менее полезен чем «айпод» или «айфон», особенно, если вы позаботились о патронах заранее – прим. Сценариста голосом торговца оружием В. Бута, который КОНЕЧНО ЖЕ ни в чем не виноват).

Значит так, – говорит мужчина на том конце провода голосом ведущего передачи «Слово пастыря».

Чемодан на хуй где? – говорит он.

Все в порядке, товарищ старший патриарх, – говорит отец Николай.

Ебаный в рот, я спросил за порядок? – говорит товарищ старший патрирарх.

ЧЕМОДАН, – говорит он.

Добыт, – говорит отец Николай.

Облегченный вздох собеседника.

Он с тобой? – говорит голос.

Так точно, – не задерживаясь, врет отец Николай.

Значит так, быстро к посольству пробиваешься, – говорит голос.

И эвакуируешься, – говорит он.

Я за тобой группу пришлю, – говорит он.

Не захвата, хе-хе, – говорит он.

Так точно, – говорит отец Николай.

Сколько времени уйдет? – говорит собеседник.

Три часа, – говорит отец Николай.

Блядь, ни минутой на хуй позже, – говорит товарищ Патриарх.

Я с тебя кожу с живого сдеру, – говорит он.

Зубами… своими… – говорит он.

И чтоб не заглядывал мне туда… – говорит он.

Тогда еще хуже будет, – говорит он.

Куда уж хуже, – говорит отец Николай.

Так точно, буду, через три часа у российского посольства, – говорит отец Николай,

Ты что с дуба ебнулся?! – говорит собеседник.

У английского посольства, – говорит он.

Так точно, – говорит отец Николай.

Товарищ патриарх, я чего спросить хотел, – говорит отец Николай.

А что происходит? – говорит он.

Так, ерунда, – говорит собеседник.

Третья Мировая Война, – говорит он.

Допрыгались молдавашки… обезьяны ебучие! – говорит он с ненавистью.

Все хотели попасть в перекрестный прицел блядь мировой политики, – говорит он.

Вот и попали, – говорит он.

Амеры с русней сраной блядь сцепились, – говорит голос.

Обама ебанулся, с чего-то решил что русские его наебать хотят, – говорит он.

Опять ракету замутить супер-пупер, будто бы уран здесь спрятали, – говорит он.

А русские ебанько решили, что пендосы кольцо сжимают, ПРО, – говорит он.

И вот-вот ебнут по Сибири этой сраной ракетами, – говорит он.

А французы вообще с хуев каких-то сюда Саркози отправили, – говорит он.

Ну вот дебил и пропал, – говорит он.

Читал бы носатый лягушатник книги, знал бы, – говорит голос.

…что еще великий восточноевропейский философ Чоран, – говорит он.

Предостерегал, что Молдавия мол типа пизды и черной дыры, – говорит он.

В общем, напряг был страшный, а тут бац, самолет Медведева сбили, – говорит голос.

И пошло-поехало, – говорит голос.

Как всегда, полетели ракеты, – говорит голос.

А тут как с собаками, одна пошла на еблю, другие понимаешь, подхватили, – говорит голос.

Разрядиться-то всем давно пора, все блядь унижены, – говорит голос.

Армяне под шумок решили турок отъебенить, – говорит голос.

За геноцид, заодно курортов урвать, – говорит голос.

Поляки на чехов, австралийцы на овцеебов новозеландских, – говорит он.

Мексикосы в штыковую за Техас пошли, – говорит он.

Тут и немцы проснулись, тем же блядь как всегда больше всех надо, – говорит голос.

Ебут всех подряд, чтобы, значит, навести мировой порядок, – говорит голос.

Одни румыны, как всегда, в жопу умные, – говорит голос.

Ждут, когда определится победитель, чтобы, значит, тоже выиграть, – говорит голос.

Идет Третья Мировая и как всегда в начале смутных времен, – говорит голос.

Можно круто подняться, Коля, – говорит голос.

Привези мне чемодан и мы тебя не забудем, – говорит голос.

Речь товарища старшего патриарха сопровождается картинками беженцев, покидающих Кишинев, разрывами ракет в районах города… Телевизионные картинки с буквами CNN, BBC, ОРТ, И. ТД. Сваленная Эйфелева башня, пылающий Монмартр… Разрывы снарядом на статуе Свободы… Тауэр и башня Биг-Бен – почему-то в неприкосновенности… разрушенный мост через Влтаву в Праге… Разрушенная Великая Китайская Стена… Реки, вышедшие из берегов… Тонущий Лос-Анджелес… Взлетевший на воздух Кремль… Отъезд камеры. Это все наблюдает на своем айфоне отец Николай, пробиваясь к зданию кишиневского цирка среди потока автомобилей и беженцев. Дым. Отец Николай кашляет. Говорит:

Кремль… – говорит он растерянно.

Суки блядь, как же так товарищ патриа… – говорит он.

Да, пендосам и русне больше всех досталось! – говорит собеседник.

Товарищ патриарх, а почему вы их русне… ы разве не…? – говорит отец Николай.

Нет, сынок, мы византийцы, мы не русские, – говорит собеседник.

Они нам заместо среды обитания нужны были… – говорит он.

Так что третий Рим с нашей стороны был оммаж, – говорит он.

Конт дё фе, сказка, си ву компрене сё кё жё вё ву дир, – говорит он, гнусавя, как граф Лев Толстой («чудесные предания, если вы понимаете, что я хочу сказать» – прим. сценариста голосом подстрочного переводчика французских пассажей Л. Толстого в романе «Война и мир».)

Москва-то Москва, да впереди еще Петушки, – говорит он.

Москва была транзит, – говорит он.

Так сказать, не конечный пункт маршрута, – говорит он.

А вот Петушки, которые мы всем блядь устроим, – говорит он.

Запетушим на хуй пидаров, – говорит он.

Пиздец котятам, – говорит он.

Папа, сука, с муллой будут пятки мне чесать, – говорит он.

Прямо посреди иерусалимского храма, – говорит он.

Как интеллигенты ебанные, когда я по 78-й мотал, – говорит он.

Вот такой блядь код да винчи сынок, – говорит он.

Главное ЧЕМОДАН, сынок, – говорит он.

Отец Николай, шатаясь, переступает через трупы, толкает кого-то, пробивается к цирку. Пустырь, дым. Кто-то падает, сраженный осколком, фонтан крови орошает лицо отца Николая. Он становится на четвереньки и его долго и страшно – потому что нечем, – рвет. Он тупо глядит на пол, утирает рот и каждый раз, когда замечает свою слюну на рукаве, снова начинает блевать.

Айфон снова говорит:

Да и хуй с ней с Третьей мировой, сынок, – говорит голос.

Дело-то сынок не в войне, – говорит он.

Политика шмалитика, заговор правительств-хуительств, – говорит он.

Это все первый уровень доступа для всех лохов, – говорит он.

Низшая блядь масонская ложа, – говорит он.

А мы, ведущие представители трех мировых религий, – говорит он.

Мы – следующий круг, для Более посвященных, – говорит он.

А пидарасы все эти…. – говорит голос с отвращением.

Болтуны ебучие… – говорит он.

…саркози-шмакази путины-муютины обамы-шмабамы… – говорит он.

Это все сынок Круги На Воде, – говорит он.

А вот мы… – говорит он.

Мы уже не крепость, но цитадель, – говорит он.

Не скорлупа, но яйцо, не белок, но желток, – говорит он.

Так сказать, не белый, но красный пояс по карате, – говорит он.

И их руками мы и боремся и кажется… – говорит голос.

Мы всех упиздячили, малыш, с чемоданчиком, – говорит голос.

Завтра выступаем, так что уже можно и просветить тебя, – говорит он.

Раз уж стараешься… – говорит он.

Стараешься? – говорит он.

Рад стараться!!! – говорит отец Николай.

Ну, конец связи, малыш, – говорит голос.

Спустя два с половиной часа ждем тебя у посольства, – говорит голос.

Ты кстати где шаришься? – говорит голос.

У цирка я, пробиваюсь… – говорит отец Николай.

Хорошо, – удовлетворенно говорит голос.

Отец Николай отключает связь, глядит внимательно на айфон… бходит кругом цирк, моргает, экран то и дело застилает дым. Видит клетку, в которой сидит шимпанзе. Рядом сидит грустный старик в гимнастерке, перед ним костер, котелок.

Все бегут Вардик, – говорит обезьяне старик.

А мы сидим, – говорит он.

Все умрут, – говорит он.

А я останусь, – говорит он.

Обезьяна, оскалив зубы, трясет клетку. Старик не обращает на нее ни малейшего внимания, говорит:

Сиди сиди примат ебанный, – говорит он.

Вся моя жизнь сломал, – говорит он.

Курица украл, – говорит он.

Хуила волосатая, – говорит он.

Оскал обезьяны. Взвизг осколка. Старик, не обращая внимания, наклоняется над котелком, смотрит. Крупно – пара картофелин на дне. На кипящую воду падает тень. Старик поднимает голову, и видит перед собой отца Григория с автоматом. Смотрит на священника, моргая.

Клетка, – говорит отец Григорий.

Старик-армянин смотрит, не понимая.

Проще застрелить, чем объяснить, – говорит отец Григорий.

Вай ара, что я тебе такой сде… – говорит старик.

Падает лицом в бурлящий котелок, на лопатках расползается красное пятно. Сучит ногами несколько секунд, потом затихает. Обезьяна смотрит внимательно на священника. Они оба в черном, но отец Григорий, безусловно, более продвинулся по лестнице эволюции. Поэтому молчание нарушает первым именно он.

Вот так, горилла, – говорит он.

Сдвигает клетку, опрокинув ее набок – шимпанзе негодующе верещит, стучит по решетке – и разбрасывает ветки на месте небольшой ямки. Торжествующе поднимает чемодан. Потом, недоуменно глядя в небо, падает, половина головы снесена выстрелом…

Мы видим, что за ним стоит отец Николай.

Общий план цирка. На его фоне фигурка человека, двух трупов, и перевернутой клетки с шимпанзе выглядят такими, какие они есть в самом деле. Ничтожно малыми.

Колонны беженцев, взрывы, дым.

Никто не обращает на происходящее у цирка внимание.

Снова отец Николай. У него в руках автомат и чемодан с деньгами. Уходит было… потом вдруг резко останавливается. Стреляет в замок клетки. Тот падает, сломанный. Отец Николай бросает в шимпанзе айфон, животное радостно, – как хипстер, прождавший ночь на открытии магазина с новыми моделями, – хватает устройство, удовлетворенно ухает.

Спина отца Николая.

Несколько долларовых купюр из чемодана, их кружит ветер, словно метафора быстротечности бытия они порхают над трупами, а потом, унесенные ударной волной взрыва поблизости, поднимаются в небо, как птицы.

Мы жадно провожаем их взглядом (ну и на хер они вам во время конца света, идиоты – прим. В. Л.).

Камера опускается, мы видим, что отец Николай уже растворился в толпе. Мы видим людей издалека… Потом мы видим, что среди них снует шимпанзе. Обезьяна оживлена, ухает, показывает айфон. Беженцы обходят животное, не обращая на него внимания. Айфон тренькает. Шимпанзе говорит:

У-у, – говорит он.

Коля, так что? – раздраженно говорит голос собеседника отца Николая.

У-у, – говорит шимпанзе.

Еб твою мать ты чего так блядь язык в жопу сунул? – говорит голос.

У-у, – говорит шимпанзе.

Нажимает что-то случайно, тренькает фотоаппарат в айфоне, мы видим снимок, который отправляется по айфону товарищу старшему патриарху.

Это яйца шимпанзе.

… – страшно молчит собеседник отца Николая.

Может ты не в курсе, – говорит голос.

Но в тренде бритьё, Коля, – говорит, наконец, он.

Коля, еще час, – говорит голос сухо.

Время на айфоне. 16.00

Снова картинка. Солнце заходит над Кишиневом, но светло, как в разгар дня – город уже горит, почти весь. Беженцев почти нет, улицы пустые, только мародеры, трупы, все стекла разбиты, кучи мусора, дерьма…

В общем, Кишинев выглядит почти как всегда.

Мы видим обезьяну на центральной улице. Она сидит за столиков террасы МакДональдса. У нее на голове красная кепка, она одета в куртку с надписью. «Версаче» на румынском языке, и вся увешана золотыми цепочками, снятыми, по всей видимости, с убитых. В общем, шимпанзе выглядит как обычный посетитель кишиневского «МакДональдс».

Панорама террасы.

Пустые столы, опрокинутые пепельницы, мертвая уборщица, раскинув руки, лежит на полу, в углу чья-то нога, стулья… Рекламные проспекты… Снова обезьяна. Шимпанзе, почесав подмышку, оглядывается. Пробует айфон на вкус. Задирает голову, мы видим его морду сверху.

Белки, ноздри, крупно – зубы, глаза.

Мы видим в них отражение наконечника управляемой ракеты.

Темнота.

Потом справа возникает узкая полоска света. Она становится шире и мы видим, что это дверь открывается в квартиру. На нас бросается Зоя, разворот камеры, мы видим что девушка на шее у отца Николая. Снимает с него рясу, помогает добраться до дивана. Говорит:

Слава Богу Любимый, – говорит она.

Бросает чемодан с деньгами на чемодан, который священник оставил раньше.

Тихо ты, – морщась, говорит отец Николай.

Там артефакт какой-то, – говорит он.

Может Грааль какой… может код блядь да винчи, – говорит он.

А то и книга священная, – говорит он.

Но, может, тоже бабло, – говорит он.

Отдохну, замки сломаем, – говорит он.

Сутки тут отлежимся… город один хуй пустой… – говорит он.

Потом вниз по Днестру пойдем, в плавни, – говорит он.

Пока я там блядь шатался по заданию товарища старшего патриарха, – говорит он.

Третья мировая началась, – говорит он.

Новый каменный век настает, молодая, – говорит он.

Тем и спасемся, молодая, – говорит он.

Сейчас нас хуй найдут, – говорит он.

Не до на.., – говорит он, засыпая.

Окна-то зашто…, – говорит он, засыпая.

Да Любимый, – говорит Зоя.

Гладит отца Николая по голове. Зашторивает окна. Мы ничего не видим, слышим только храм отца Николая, который дико устал и моментально отключился.

Хрр-р-р-р-р, – храпит он.

Хр-р-р-р-р-рр-, – храпит он.

Потом храп смолкает.

Страшная тишина.

ХХХ

Мы видим кастрюлю, над ней поднимается дымок.

На кухне квартиры хлопочет шпионка Зоя. Она одета в ситцевый халатик, На столе – ноут-бук, розовый «Сони-Вайо». Заставка на экране, три котика, белых, пушистых. Розовый шарик над ними. Надпись на шарике.

«Какая разница, бывает ли женская дружба, мужская дружба или дружба между мужчиной и женщиной? Бывает так, что без человека никак. И неважно какого вы оба пола или роста. Близость душ, вот что бывает. Остальное не имеет значения»

Над этим шариком еще один – синий. На нем написано:

«Лучшие друзья девушек – это бриллианты. А ещё – мужчины нетрадиционной сексуальной ориентации»

Еще один шарик, – красный – на котором написано:

«Женская дружба хороша тем… что подруга никогда не скажет, что ты не права, а в очередной раз убедит тебя, что парень мудак…»

Наконец, фиолетовый шарик. На нем написано:

«Настоящая женская дружба – это когда в ваших комодах нет ни одной похожей вещи, а еще настоящая женская дружба встречается только в детском саду, пока не приходит время делить помаду и парней…»

Зоя хлопочет на кухне в тапочках и халатике, вся такая… домашняя. Мы видим, что на стуле в кухне лежат два чемодана. Один полуоткрыт, мы видим деньги, пачки долларов. Другой закрыт. Зоя болтает по телефону, квартира выглядит очень Обыденно. На фоне пейзажа из окна – шторы отдернуты, – это выглядит страшным диссонансом. За окном практически разрушенный бомбежками (несколько планов крупных из окна) Кишинев, в городе не осталось ни одного здания выше, чем в два этажа, – кроме, очевидно, того, где находится девушка, – все горит, все дымит. Зоя, не обращая на это ни малейшего внимания, носится по кухне и весело щебечет по телефону, прижав его плечом (руки заняты ложкой, солью… все как полагается Хозяюшке). Она говорит:

Да, товарищ генерал, – говорит она.

Значит, селитру? – говорит она.

А если не отстанет, – говорит она.

… – бубнит что-то недовольно телефон.

Да я просто спросила, – говорит Зоя.

Озорно улыбается, откидывает со лба челку (как все-таки сексуально выглядит женщина у плиты! там ей и место – В. Л). Приоткрывает крышку.

Крупно – голова отца Николая.

Раскромсанное горло. Вытаращенные глаза, которые начинают белеть из-за кипящей воды…

Общий план кухни, мы замечаем ведро на полу, крупный план – кости, – еще пару кастрюль.

Значит, кости потом селитрой…? – говорит Зоя.

…мясо я вывариваю, ни следа не останется, товарищ генерал, – говорит она.

Служу Кому Надо! – говорит она.

Щедро сыпет селитру в кастрюлю с головой отца Николая правой рукой. Левой отключает связь. Размешивает селитру. Общий план кухни. Снова экран ноут-бука. Шарики со статусами «В Контакте». Крупно – фиолетовый. Камера как будто проваливается в него, мы совершаем легкий практически не наркотический трип по матрице, или как она там называется, и выныриваем в командном бункере операций ЦРУ и Пентагона. Высшая администрация США на стульях, ко-то спит на диване, экраны по периметру помещения, пылающие штаты, обрушившийся Золотой Мост, воронка на месте Детройта, ушедшая под воду Флорида, беженцы… сваленные башни-близне… (пардон, запамятовал – прим. автора сценария), разруха, смерчи…

Мы видим рядом с президентом Обамой его супругу.

Она, несмотря на катастрофичность положения, достаточно спокойна. Главный экран. Мы видим Зою, кастрюли… Съемка черно-белая, ведется устройством из ноут-бука, понимаем мы. Бежит строка. Там написано:

«Съемка ведется устройством, вмонтированным в ноут-бук», дата, время, место».

Обама внимательно смотрит на экран, он напряжен. Абсолютная тишина.

Хуй с ней с Калифорнией, – говорит он.

Но только НЕ ЭТО, – говорит он.

Зоя подходит к чемодану с деньгами, и, присвистнув, смеется. Снимает его. Обама привстает. Зоя начинает открывать второй чемодан. Мы видим слабое свечение. Обама поднимает руку, и, почему-то, падает. Мы слышим дикий крик:

Иншалла! – кричит кто-то, но без энтузиазма (явно для маскировки).

Мы видим афроамериканку, которая кружит на месте, расстреливая всех присутствующих из автоматического оружия. Кровь, крики, кто-то стреляет в ответ, лопаются экраны, фонтаны крови, детали разбитых компьютеров… Наконец, тишина. Мы видим трупы… Почему-то, некоторые из них лежат на животе, и у них в спинах пулевые отверстия… Крупный план помещения.

Супруга мертвого президента встает, и холодно смотрит на место бойни.

В руках у нее – по пистолету. Она говорит:

Хватит валяться, – говорит она.

Несколько человек из упавших встают. Это госсекретарь Хиллари Клинтон, стрелявшая во всех афроамериканка, и еще какая-то девушка. Они сразу начинают суетиться около какого-то компьютера. Мишель Обама кивает им, и подходит к экрану, с которого Зоя внимательно смотрит прямо на нас. В руках она держит чемодан.

Она говорит:

Привет, сучка, – говорит она.

Ну что, как дела? – говорит она.

Опять латиносов на кол сажаешь, – говорит она.

А у меня ЕСТЬ, – говорит она.

Мишель Обама говорит ей:

Ну что, оно там? – говорит она.

Вместо ответа Зоя раскрывает чемодан и показывает его в камеру, но мы видим в этот момент лишь ее лицо. Улыбка на лице Мишель. Черно-белый экран с Зоей, она уже закрыла чемодан. Снова помещение бункера. Трупы на полу. Обама, который слабо шевелит губами, мы видим, что у него разворочена выстрелами грудная клетка. Мишель Обама подходит к нему, становится на одно колено. Наклоняется. Мы слышим предсмертный шепот умирающего президента.

… – шепчет он.

Мишель склоняется еще ниже, мы различаем уже какие-то звуки.

…у… я… – шепчет умирающий президент.

Мишель наклоняется вплотную ухом к губам мужа, который стремительно становится бывшим.

.. с чего все начало… – шепчет он.

…и на кой хуй нам нужна была… – шепчет он.

…эта молдав… – шепчет он.

.. се таки… – шепчет он.

Тяжело дышит. Собирается с силами (терпеливый взгляд Мишель).

…почему молдавия… – шепчет он.

Мы видим в глазах мольбу. Мишель улыбается, поворачивает голову, и сама что-то шепчет на ухо президенту. Тот делает последний вздох, и застывает. Крупно – его глаза.

Теперь мы видим в них животный ужас.

ХХХ

Мы видим планету Земля.

Она такая, какой ее уже не увидит ни один космонавт.

Она висит в космосе, не испуская привычного сияния. Мы не видим атмосферы, не видим голубого цвета. Только черные и красные пятна, причем черные стремительно разрастаются. Мы видим, что вокруг Земли вращаются несколько тел, похожих на стероиды, они кружатся все стремительнее.

Камера разворачивается и мы видим красоту Вселенной. Она прекрасна.

Мы слышим музыку космоса, жасающей пустоты, оборачивающейся вокруг себя, мы слышим скрип рычага безумного Архимеда, мы слышим ровный и все возрастающий гул Большого Взрыва, который, может быть, сейчас произойдет или уже произошел, или вот-вот произойдет, или происходит прямо сейчас… – что не имеет вовсе никакого значения, потому что время придумано нами.

А в космосе его нет.

Любуясь холодными, неприступными, высокомерными, – как женщина, которую ты любишь, а она тебя нет, – звездами, мы вспоминаем, насколько, в сущности, неважна Земля, на которую мы только что смотрели. Мы слышим пение вечности. Мы вспоминаем о Земле и камера разворачивается. Мы видим что-то ослепительно белое, стремительно несущееся к умирающей Земле. Мы слышим мелодию, сначала тихую, которая становится все громче.

Это «Вагончик тронется перрон останется» в исполнении советской актрисы Ахиджаковой.

Тошнотворная, страшная, пугающая, она будет в нас панику, как наряд клоуна – в зрителях к/ф ужасов США 50-хх годов.

Под мотивчик песенки звездный смерч сталкивается с Землей. Вспышка. Темнота. В отблеске Луны мы видим Землю. Мы видим, что планета вся Черная. Она умерла.

И только в маленькой щели между Румынией и Украиной, полыхает что-то красное.

Это Молдавия.

Она похожа на куст Моисея, на горящую мохнатку, пылающую пизду.

…отъезд камеры.

Мы видим, что это изображение экрана, перед которым стоят Мишель Обама, актриса Скарлетт Йохансон и шпионка Зоя. Они смотрят на экран с тревогой.

Как будто пизда горит, – говорит Мишель.

Да, пылающая мохнатка, – говорит Зоя.

Куст Моисея, – укоризненно говорит интеллектуалка Скарлетт (недаром ее трахал сам зануда Вуди Аллен! – завистливое примечание сценариста).

Мишель и Зоя смотрят на Скарлетт, и не сговариваясь, фыркают.

Это тебя Вуди подковал? – говорит Зоя.

Смеются. Короткая черно-белая ретроспектива – Вуди Аллен, в крови, ползет к дверям дома, а за ним с клюшкой для гольфа идет Скарлетт Иохансон. Догоняет, размахнувшись, разбивает старику висок. Вуди сучит ногами, хрипит. Скарлетт добивает его, кровь на стенах.

Матч-пойнт, – удовлетворенно говорит красавица, отбрасывая клюшку.

Горящий Нью-Йорк за окном…

…снова бункер, экран.

Что-то не так… – говорит Мишель, глядя на единственное пылающее пятно на черном радаре.

Давай еще подбавим, – говорит Зоя.

Все трое, не сговариваясь, жмут на красные кнопки с надписью «Пуск»…

ХХХ

…гигантское пепелище, посреди которого торчит – прямо на земле – один из куполов собора Василия Блаженного. Из-за этого пейзаж напоминает подгоревший торт, который не удался восьмикласснице, решившей поразить маму и маму (и из-за чего сучка не станет печь торты всю свою жизнь – В. Л.).

Панорамный вид Москвы. Город практически на двое сократился, видны черные гигантские проплешины на месте районов.

Снова пепелище в центре города… Рядом с куполом сидит взъерошенный мужчина, в обгоревшей одежде… левая штанина почти полностью сгорела, правая порвана… пиджак сохранился местами (он такой же обрывочный, как, примерно, воспоминания о бурно проведенной ночи у выпускника – В. Л.). Лицо мужчины в крови. Он раскачивается. У него безумное лицо. Он смотрит то на пепел, то на город, то в небо. Он встает, покачиваясь, говорит:

Пиздец, – говорит он.

Ну ни хуя себе, – говорит он.

С 98-го года так не попадали, – говорит он.

Блядь, – говорит он.

Кто развел, непонятно, – говорит он монотонно.

С чего все началось, – говорит он.

И на кой хуй нам нужна была эта… – говорит он.

Молдавия, – говорит он.

С чего все началось, – говорит он.

И на кой хуй нам нужна была эта Молдавия, – говорит он.

С чего все началось и на кой хуй нам нужна была эта Молдавия, – говорит он.

СчеговсеначалосьинакойхуйнамнужнабылаэтаМолдавия, – говорит он.

А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!! – кричит он.

А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!! – кричит он.

С ЧЕГО ВСЕ НАЧАЛОСЬ И НА КОЙ ХУЙ НАМ НУЖНА БЫЛА ЭТА МОЛДАВИЯ – кричит он.

СЧЕГОВСЕНАЧАЛОСЬИНАКОЙХУЙНАМНУЖНАБЫЛАЭТАМОЛДАВИЯ, – кричит он.

Пошатываясь, молчит. Гулкий шум мертвого города. Тихие шаги за спиной. Мы видим женщины, которая ходила по Кремлю, спрашивая про фен, полотенца, и тому подобные Важные Вещи. Она тоже растрепана, но, в отличие от мужа, совершенно спокойна. Она говорит:

Володя, ты не видел, где я оставила ключи, – говорит он.

Завывание ветра. Мужчина оборачивается к ней недоуменно, словно видит в первый раз. Смотрит на нее пустыми глазами.

Ключи… – говорит она.

Куда только запропа… – говорит она.

Молча смотрят друг на друга, каждый видя что-то свое. Камера начинает подниматься над ними, фигуры постепенно удаляются. Оба поворачиваются к нам смотрят в камеру, словно прощаясь. Общий план.

Мы видим за спинами пары черную воронку гигантского смерча.

Он стремительно приближается.

Темнота…

…черный экран вспыхивает. Мы видим на нем электронную карту Земли, которая усеяна красными точками. Их становится все меньше, они сокращаются буквально у нас на глазах. Мы слышим удовлетворенный женский голос:

Ну вот, – говорит он.

Уже всего четыреста тысяч, – говорит он.

…триста семьдесят… – говорит он после небольшой паузы.

Массово накрыло! – восклицает он радостно.

Двести пятьдесят! – говорит он торжествующе (черное пятно закрывает множество мелких красных точек, те гаснут).

К показателям неолита приблизились, – говорит он.

Верхнего палеолита, – говорит другой голос.

Не скажи… скорее, мезолит, – говорит голос.

Сойдемся на верхнем пороге раннего неолита, – говорит голос.

… – смеются.

Разворот камеры. Мы видим нескольких женщин, снующих по бункеру ЦРУ, они, как и положено женщинам даже в самые ужасные катаклизмы, решили вдруг Прибраться… разговаривая, убирают трупы, моют пол от крови… Чашка с кофе на столе. Снова экран. Перед ним стоят трое. Это шпионка Зоя, супруга президента Мишель, и актриса Скарлет Йохансон, которая, как и ее подруги, играет саму себя. Заинтересованные лица, блестящие глаза… Снова экран. Надпись «Москва». Мы видим на нем три красные точки – две в центре, одну – чуть поодаль. Черное пятно, стремительно приближающееся к двум пятнышкам. Тонкий сигнал. Улыбающиеся девушки. Экран. Надпись «Москва»..

На нем одно красное пятнышко.

…отъезд камеры. Мы видим что это горящая лампочка девайса типа «айфон» («айпод»? – автор не следит за педерастической молодой хипстеров). Мы слышим бормотание:

…блядь, это ж… – говорит он.

это ж пиздец, я ж блядь… – говорит он.

все мое… – говорит он.

…сация сука на ху… – говорит он.

…и банки и сейф… и тачки – говорит он.

…и блядь мех… – говорит он.

…ебаный мой ве… – говорит он.

…ерсант, и квартиры и… – говорит он.

.. ребре есть буду… – говорит он.

Мы начинаем видеть картинку. Все показано так, как будто и снимается на айфон/айпод (нет-нет, не нужно объяснять разницу между двумя этими никому не нужными вещами – прим. Сценариста). Мы видим СОВЕРШЕННО пустую улицу Москвы. Дорогие бутики, рестораны, магазины… Все более-менее сохранилось, хоть и не без разрушения, – а на заднем фоне дым и абсолютное пепелище, – и все абсолютно пустое, ни души. Мы видим дрожащую картинку. Мы слышим бормотание человека, который ее снимает.

Мы видим трупы, мертвых детей, двух собак, которые грызутся у оторванной руки… лужи крови, которая застыла и почернела… Перевернутые столы, стулья… несколько разбитых витрин…

Мы слышим закадровый комментарий оператора-любителя.

е… же получается… Рашке пизде… – говорит он.

…раися вперде… – говорит он.

…охуенные кадры, – говорит он.

…мое, щас блядь в жж-шечку, – говорит он.

…и в фб-шечку, – говорит он.

…в контактик, – говорит он.

.. се блядь обосрутся от зависти, – говорит он.

…ак и на стажировку в Лё Мон… – говорит он.

…ери выше, в Ньй-Йорк Тайм… – бормочет он.

Разворот камеры – как будто человек снимает себя сам (т. н. «самострел», которым грешат девушки в социальных сетях, но их хотя бы трахнуть можно, в отличие от человека, который сейчас себя снимает – прим. сценариста).

Это некрасивый, рыжий, полный молодой человек.

У него такое лицо, как будто он съел говна, и еще не решил, сохранить ли ему хорошую мину, или все-таки признаться, что это было чертовски невкусно. Поэтому на его губах играет дебильная улыбочка, в любой момент готовая стать гримасой обиженного человека. Под мышкой у него газета. Мы видим часть названия. Там написано:

…ерсантЪ».

На мужчине кожаная курточка, в свободной руке тросточка. Мы видим под дорогим пиджаком тельняшку. Перед собой он толкает тележку из супермаркета, нагруженную колбасой, банками с икрой, айфонами/айподами, ананасами… Он свистит собаке, говорит:

Дзы, – говорит он.

…во пиздатый кад… – говорит он.

…сь рунет взбеситс… – говорит он.

Снимает, как собака возится у трупа. Мы снова видим все через экран мобильного. Затем мы слышим ровный и мощный гул. Экран резко – сильно дрожа – разворачивается. Мы видим мощнейшую грозу, какие показывают в научно-фантастических фильмах про сотворение Земли. Это гроза, расколовшая пополам атмосферу.

Она пожрала собой половину Москвы и идет прямо на нас. Мы видим ее дрожащей.

Прямо в экран летит гигантская молния.

ХХХ

…трещина в виде молнии на весь экран. Она увеличивается. Мы видим, что это потолок бункера, с которого осыпается штукатурка. Внимательный взгляд Мишель.

…йня, 500 метров под землей да еще три ската брони… – говорит Зоя.

.. ое выдержит еще, – говорит она.

Расступаются. Мы видим на столе для совещаний совершенного голого мужчину. Он привязан к столу, лежит на спине, у него эрекция, и Скарлетт Йохансон делает ему минет. Сцена показано подробно, как в порнофильмах. Камера показывает мужчины сверху и мы видим, что у него завязаны глаза, но в нем есть что-то такое знаком… ба, да это же Джонни Депп!

Скарлетт, доведя мужчину до предела, раздувает щеки, держа член во рту, и Лукаво глядя на нас.

Отходит, сплевывает в чашку. Облизывается.

Ну ни хуя себе, – негромко говорит актер Депп.

К столу подходит Мишель. Наклоняется и начинает делать минет.

Нет, нет, – слабо протестует мужчина.

Прям вот так блядь сра… – говорит он.

Сцена второго минета дана так же подробно, как и первого. Это обычная порноработа, Мишель делает ее, глядя на нас, как полагается в этом жанре (конечно, я не видел а лишь Слышал, что так надо, я ведь Конечно не смотрю порнофильмов – прим. Сценариста). Доводит мужчину до кульминации, сплевывает семя в ту же емкость, что и Скарлетт. Шпионка Зоя проделывает с Деппом то же самое. Крупно – стеклянный сосуд.

Это обычный стакан для виски.

Примерно на четверть он заполнен. Молчание. Склонившиеся к нему женщины. Сначала смотрят на сперму, потом друг на друга. Голый Депп. Крупно – член на весь экран. Он подвязан у основания нитками. Он торчит, он подрагивает, он очень большой (тут, разумеется, без автора сценария не обойтись, он будет дублером в этой сцене – горделивое примечание автора сценария). Он в слюне и блестит. Он весь… багровый. От напряжения член подрагивает.

Потом еще. Еще.

Отъезд камеры. Мы видим, что член продолжает, что называется Жить Своей Жизнью на уже мертвом теле. Оно обезглавлено. Мы видим, что Мишель, Скарлетт и шпионка Зоя обнажены. Они стоят вокруг маленькой стеклянной пирамидки, – на которую насажена голова мужчины, – и держатся за руки. Мы слышим страшный треск и видим, как буквально расходится бетонная плита на потолке бункеры. Мы видим девушек сверху. Мишель поднимает голову, и смотрит на нас.

Она говорит:

Добро пожа… – говорит она и замолкает.

На ее лице отражаются, по очереди, сначала удивление, потом – абсолютная паника.

Мы видим в ее глазах отражение пламени.

ХХХ

На нас укоризненно смотрит Богородица.

Мы видим на иконе отблеск пожара. Несмотря на то, что доска с ликом вся увешана золотыми цепочками, она не создает у нас впечатления чем-то фальшивого. Мы еще раз убеждаемся, что вопрос веры – вопрос обстоятельств («найди атеиста в день Апокалипсиса, и выиграй миллион» – прим. В. Л.). Мы слышим истеричный шепот.

…сучки ебанные, – шепчет голос.

.. едьмы сраные, – шепчет он.

Прошмандовки ебаные, – говорит он.

Аа-а-а-а, – в бессильной боли говорит он.

Разворот камеры. Мы видим горящую церковь, и юродивую Матренушку, которая стоит на коленях перед иконой. Мы видим пустые глазницы Матрены. Мы видим, что она в спортивных штанах, тапочках, белых носках, и в халате.

Ну хорошо, хорошо, матушка, – говорит она.

Как повелишь, – говорит она.

(Примечание сценариста – в тоне юродивой нет никакого сюсюкания. Это грозный разговор боярыни Морозовой с царем, а не сериал «Березы и священство», ОРТ, каждые пятница и вторник. Матрена говорит с иконой, как с первым среди равных).

Ладно, матушка, ладно, – говорит она.

На живца, матушка, на живца, – говорит она.

Кланяется несколько раз – с большим достоинством – и вынимает из кармана спортивных штанов что-то, напяливает себе на голову.

Мы видим, что это чулок.

Постояв немного и нелепо подпрыгнув, Матрена начинает кричать, словно бесноватая.

Приди, да приди, – поет она.

Приходи, батюшка исполатушку, – поет она.

Напои силушкою, – кричит она.

Накорми горынушкою, – поет она.

Приди да владей батюшко, – кричит она.

Мы с матушкой ужо тебя… – кричит она.

Повстречемо да привечаемо, – кричит она.

Белы рученьки возьмем, – кричит она.

Да и в баньку приведем, – кричит она.

В баньку купаньку с блядьми да попадьянки, – кричит она.

Распотешишься ты любо, – кричит она.

Словно батюшка наш Йосав, – поет она.

На пиру хмельном молока обпиваишьси, – поет она.

На трапезе сытной ягнятнки объедаишься, – поет она.

Бегает по церкви, наталкиваясь на стены, и кричит. Становится на колени в центре. Задирает голову, мы видим ее из-под купола церкви. Огонь, чернеющая на глазах штукатурка… Крупно – голова Матрены сверху.

Мы различаем, как из-под чулка на нас смотрят два больших ярких глаза.

Они смотрят на нас внимательно. Мы не видим в них угрозы. Но мы не видим в них и любопытства. Мы не вызываем в них никакого интереса, хотя эти глаза смотрят прямо на нас. Это глаза Чужого, глаза другого существа. И они просто нас не видят.

Тогда нам становится страшно.

Глаза несколько раз моргают… После этого на Матренушку, стоящую на коленях посреди церкви, рушатся стены. Мы видим пылающий собор, ставший погребальной ладьей. Она словно плывет над землей Молдавии, а Молдавия словно плывет над Землей.

И все они плывут в космосе…

– Послесловие-

Место, бывшее центром Кишинева. Это пепелище, лишь кое-где торчат из земли арматура, трубы… Покореженное железо, густой слой золы. Посреди этого на стуле, – совершенно ошарашенный, – сидит шимпанзе.

У, у, – говорит он ошалело.

(смех, аплодисменты в зале – прим. сценариста).

У животного совершенно дикий вид, он выглядит, как будто Многое Пережил. И мы знаем, что так оно и есть. Морда животного в крови, никакой мимики, жестикуляции, животное шокировано. Шимпанзе смотрит на нас безумными глазами, пока камера внимательно рассматривает его. Рубашка «гавайка», разорванная на спине, на левой нижней лапе – кед с развязанным шнурком… золотая цепочка на шее…

Наконец, обезьяна оглядывается.

Поняв, наконец, что все кончилось, и бить его точно никто не станет, шимпанзе смелеет. Слезает со стула, отворачивается от пепла, который порыв сильного ветра бросает ему в морду. Идет вперед, навстречу камере, потом она объезжает его и показывает уходящим. Наклоняется, подбирает что-то с земли. Отчасти это похоже на подгоревшую икону, но быть уверенными мы не можем, шимпанзе слишком далеко. Оглядываясь на камеру, он уходит с видом боксера, пропустившего прямой в челюсть…

Скрывается из вида.

Мертвый пейзаж… Завывает ветер. Он метет черную пыль на Земле.

Сначала общий вид мертвой Земли сверху, потом камера снижается.

Мы видим, что кое-где под золой – трава.

Она зеленеет.

КОНЕЦ

Content

Шпион вышел вон
Владимир Лорченков