Владимир Гуркин

Любовь и голуби (сборник)

© Владимир Гуркин, наследники, 2014

© «Время», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Пьесы

«Зажигаю днем свечу…»

Андрюша. Его история в трех частях

Действующие лица

Танов Павел

Люба

Долин Андрей

Байков Александр

Катя

Себаков Виктор

Людмила

Барасенко Геннадий

Вика

Ширяев

Сергей

Галя

Доктор

Старуха

Борода

Муля

Парень

Девушка

Человек из сна, два работника телестудии, два санитара, мужчины, играющие в шахматы, прохожие

Часть первая

Картина первая

Эпизод первый

На сцене оригинально сооруженное из коряги кресло. Слышен шум леса, пение птиц, совсем близкий гудок парохода.

Байков и Долин. Байков несет рюкзак.

Байков (кричит). Эй, медведи!

Долин. Кажется, никого.

Байков. Медведи!

Долин (сел в кресло). Придумает же. Саш, глянь.

Байков. Может, на рыбалке?

Долин. Уверен. (Показав на рюкзак.) Дай глотнуть.

Байков (снял рюкзак). Черт, куда их унесло?..

Долин (достает из рюкзака бутылку пива). Посмотри в бане.

Байков. Не пей, я сейчас. (Уходит.)

Долин, посвистывая, осматривается. Возвращается Байков, несет две сушеные рыбы.

Байков (подавая рыбу). Удочки на месте.

Долин. В магазин?

Байков. Никуда не денутся. (Тоже достает пиво.) Придут. (Кивнув на кресло.) Хорошо. Попробую выцыганить. (Пьют пиво. Молчат.) Собаку ему, что ли, сюда привезти… А?

Долин. Не было печали, купила баба…

Байков. А что? Лес кругом. Будет сторожить, охотиться.

Долин. Не люблю собак.

Байков. Это плохо.

Долин. Собак, кошек, голубей… Брезгую.

Байков. Нарушаешь связь. (Показывает вокруг.)

Долин. Потребности нет. (Оглядывается.)

Байков. Совсем плохо. Город, что называется, изуродовал. (Не сразу.) Не надо нервничать. Любка его любит, кстати, как собака. И давай в гостях вести себя прилично.

Пауза.

Долин. Баню топить будем?

Байков. Собственноручно. Лучше Пашиной бани нет на всем острове. Пойдем сосны нарубим.

Долин. Зачем?

Байков. Веток. Такой дух тебе организую – век помнить будешь. Я за топором.

Байков уходит. Появляется Танов с лопатой в одной руке и трехлитровой банкой, заполненной землей, в другой. Следом идет Люба.

Танов. Андрей Зиновьевич, как вам в моем имении?

Долин. Напугал.

Танов. Здорово.

Долин (пожимая руку). Мы с Саней. Здравствуй, Люба.

Люба. Привет.

Танов. Ну, молодцы.

Люба. Надолго?

Долин. На два дня. А что, много?

Люба. Конечно, мало. Я уже вою от тоски.

Танов. В тайге, как и на корабле, бабам не место.

Люба. Зачем тянул?

Танов. Грешен.

Люба. Как город?

Долин. Жара, пыль – задыхаемся.

Танов. Самоубийца. Давно надо было приехать. (Увидев Байкова с топором.) Ну вот, сразу за топоры. Емельян Тимофеевич, вы не в курсе Хельсинкского соглашения?

Байков (входя). Мать вашу… Вы где шатаетесь? Здорово. Здравствуй, Любка.

Люба. Здравствуй, Сашка.

Байков (открыв рюкзак с пивом). Видел?

Люба. У-у! Откройте мне.

Долин открывает бутылку.

Танов (показал банку Байкову). Видел?

Байков. Опарыши! Родные!

Танов. Вот так.

Долин. Что это?

Люба. Фу, мерзость. Убери.

Байков. А где взял? Развел?

Люба. Да уберите вы их – смотреть противно.

Танов (Долину). Клев на них как в сказке.

Байков. Лодка на ходу?

Танов. На ходу.

Байков. Завтра плывем чуть свет.

Танов. Плывем. Пойду спрячу. Андрей, ты как к рыбалке?

Долин. Спокоен.

Танов (уходя). Жаль.

Байков. Я за ветками. (Поднимает топор и уходит в сторону, откуда появились Танов и Люба.)

Люба. Сто лет пива не пила.

Долин. Нравится здесь?

Люба. Когда в меру. Пашке хоть год проживи – ничего, а я не могу. Вы голодные?

Долин. Да нет.

Люба. Я сейчас. (Хитро.) У меня энзе есть, а он не знает. Костер разведем, выпьем. Хорошо?

Долин. Очень хорошо.

Появляется Танов.

Люба (Танову). Я с ребятами домой поеду.

Танов. Мотай, надоела.

Люба. Вот как он с женой разговаривает. (Уходит.)

Танов. Где Шура?

Долин. За сосной пошел для бани.

Танов. А-а, сделаем. (Берет бутылку пива.) Мне бы для полного счастья еще научиться пиво варить и можно остаток дней суровых острову отдать. (Пьет.) Заскучал?

Долин. Дышу.

Танов. Как там в конторе?

Долин. По-старому. Главный тебя отзывать собирается.

Танов. Я ему отзову. До конца отпуска у меня еще неделя, так что поиграем в прятки. Пусть для начала меня найдет.

Долин. Уже нашел. Держи. (Подает письмо.)

Танов (распечатывает письмо, читает). Павел Григорьевич! Надеюсь, вы меня поймете и поступите так, как подскажет Вам совесть честного, любящего свое дело журналиста и патриота нашей газеты, в чем я не сомневаюсь. Подробнее о деле поговорим на месте. (Долину.) Древних гонцов с худой вестью убивали. Сидит. Так… (Читает.) Материал почти готов… Пуск десятого… В отделе информации никого. (Себе.) А я тут каким боком? (Читает.) Девятого придется вылететь… Могу обрадовать: книга ваша уже в типографии. (Себе.) Ну хоть это. (Читает.) Ждем. (Складывает письмо.)

Входит Люба с пустыми ведрами.

Люба. За водой сходите.

Танов. Поставь.

Люба ставит ведра, уходит.

Долин. Что будешь делать?

Танов. Ружье чистить.

Долин (кивнув на письмо). Живым или мертвым, но он тебя достанет.

Танов. Я умру в крещенские морозы. Я умру, когда трещат березы. (Хлопнув Долина по плечу.) До морозов еще далеко. Используем это время на расстрел типа, который сделал нам мат.

Долин. К вашим услугам.

Танов. На мокрые дела хожу в одиночку. Охо-хо. Разогнать бы ваш отдел к чертовой матери, собрать новый, и…

Долин. И?

Танов. Тебя назначить шефом. Ты бы такого не допустил. Кто уволился?

Долин. Я.

Пауза.

Танов. Тоже мне, любитель сенсаций. Чего молчал?

Долин (не сразу). Уволился.

Танов. Хорошее слово. Увольте – такова моя воля. У-хожу волею…

Долин. На волю.

Танов. Галлюцинируешь? Плохо дело.

Долин. Пойду к Сашке.

Танов. Уже договорились?

Долин. Ну что ты! Их главный от радости чуть кабинет не спалил. Сигарету мимо пепельницы сунул. Он ведь шахматист заядлый, а я для их компании – просто клад.

Танов. Плакало наше первенство. Знаешь, Андрей, если ты думаешь, что телевидение более живая работа, ты ошибаешься. В какой отдел?

Долин. Трепачей.

Танов. Как?

Долин. Диктором.

Танов. Мыло на шило?

Долин. Еще не знаю. Параллельно буду передачи кропать как внештатник, договорились.

Пауза.

У тебя уже книги пошли, Сашка скоро из замов в главные грозит прыгнуть, а что я? Сидеть в отделе информации можно и еще сто лет. Так уж лучше буду сидеть перед микрофоном, где и зарплата, и времени свободного поболее. По крайней мере, не носиться по области, а отработать положенное время и заниматься своим делом; не бояться, что завтра тебя сунут куда-нибудь к черту на рога узнавать, сколько эта гениальная несушка снесла за квартал яиц.

Пауза.

Танов. Тебе видней.

Долин. В редакции советовали не попадаться тебе на глаза.

Входит Байков, несет охапку сосновых веток.

Танов. К камикадзе отношусь с уважением.

Байков. Камикадзе это он?

Танов. Он. (Долину.) Старина, ты недооценил моей любви к острову, а посему кладу на тебя ярмо вечного должника.

Долин. Хватит и Вечного Жида.

Байков. Нет, почему? Сочетание может быть очень забавным.

Долин (взяв ведра). Черносотенцы, из чего вы хлебаете воду?

Танов. Идем.

Долин ушел.

Танов (Байкову). Шура, ветки в бочку.

Байков (перебирая ветки). Только не надо меня учить, как делают баню.

Танов. Не буду.

Байков. Не надо.

Танов. Не буду.

Байков. Оскорбительно. Поедешь?

Танов (кричит вслед Долину). Андрей! Направо! (Байкову.) А что делать?

Байков. Почему он уволился, знаешь?

Танов. Причина всегда есть, просто до поры до времени не колет глаза.

Байков. Про утку сказал?

Танов. Про несушку.

Люба. Понятно. Поехал на лесопромышленный, два дня протолкался в управлении, потом встретил какую-то шишку из Москвы. Три дня поил его коньяком, на объекты не успел. Видимо, на что-то рассчитывал. После просил у Соломатина продлить командировку, тот на дыбы. Скандал.

Танов. А шишка?

Байков. Ей коньяк нужен был, а не Андрей.

Танов. Теперь про утку.

Байков. Если бы Андрей не сказал, что у него хоть какой-то материал собран, Соломатин мог шлепнуть статью. Да так оно и будет.

Входит Люба.

Люба. Ну, где вода?

Танов (Байкову). Хорошо, потом. (Уходит за Долиным.)

Люба присела около Байкова.

Байков. Что, Любка?

Люба. Цё, Саска? (Подает ему на вилке кусочек мяса.) На, попробуй.

Байков (жует). У?!

Люба. Поджарка из свинины.

Байков. Эх-х. Простыни есть?

Люба. Опять тускуанские беседы?

Байков. Коран учит ценить и наслаждаться каждым мгновением в отпущенном тебе пространстве времени.

Люба. Ты больше доверяешь Корану, чем Библии.

Байков. Лапуня, я татарин. (Смеясь.) Правда, с дефектом. (Возвращает вилку.)

Люба. Ой, как интересно! С каким? Тебе не делали обрезание?

Байков. Все делали. Но если бы моя бабушка узнала, что я ем свинину, она бы меня прокляла.

Входят Долин и Танов. У каждого по полному ведру воды.

Люба. Наконец-то.

Байков. Ну-ка. (Пьет из ведра.)

Люба. Андрюша, бери воду, а вы занимайтесь своей баней.

Долин (Байкову). Работа, как я погляжу, у тебя спорится.

Байков. Иди, милый, ковыряй глазки.

Долин, Люба уходят.

Байков. Так вот, наш мальчик растерялся, позвонил мне на студию, мы встретились, он мне все выложил и спросил, как тебя найти. По собственному желанию он сможет уйти, если найдет себе замену.

Входит Долин. Байков и Танов его не замечают.

Танов. Меня?

Байков. Да. И если действительно хоть какой-то материал собран. Тебя я помог найти, но твой приезд для него – смерть. Ведь ничего нет и быть не может. Сказать все сам он не мог. Пока плыли на катере, упросил меня.

Пауза.

Долин (Танову). Я могу вернуться.

Танов. Куда?

Долин. Что, ты не понимаешь?

Байков. Андрей, спокойно.

Пауза.

Танов (встал). Пора топить.

Входит Люба.

Люба. Хватить слоняться. Успеете, наговоритесь.

Байков. Уже идем.

Байков, Танов уходят.

Люба. Андрюша, ты куда сбежал?

Долин молчит.

Что с тобой? (Посмотрела вслед ушедшим.) Что с тобой? (Гладит Долина по щеке.) Что?

Долин. Нормально.

Люба (шепотом). Скажи мне. А? (Целует Долина.) А?

Долин (удивлен). Любаша…

Люба (снова целует). А?

Долин. Не надо.

Люба (делово). Помоги мне. (Уходит.)

Долин, постояв, идет за ней.

Эпизод второй

У костра сидят: Танов, Долин, Байков. Люба чуть в стороне в кресле. Ночь. Звездное небо. Все молчат. Пауза возникла во время неприятного и нелегкого для всех разговора. Долин сидит, низко опустив голову.

Люба (Долину). Андрюша, застегни рубаху. Холодно ведь!

Долин. После такой бани?

Молчание.

Долин. Что придумать, я не знаю. Но уходить с клеймом… Мне дурно становится. Раньше мог бы и плюнуть.

Байков. А теперь и плюнуть некуда – везде плевки.

Долин. Ну давай-давай.

Люба. Сашка, ты не прав. У каждого может сложиться так.

Байков. Здесь закономерность.

Долин (насторожившись). Не понял.

Танов. Подождите. (Не сразу.) Андрей… Поганый у нас разговор.

Долин. Да нет, ты говори, я слушаю.

Танов. Я не доверяю тебе.

Пауза.

Ты любишь говорить, что существуешь биологически. Так? Так.

Байков. Или интуицией…

Люба (перебив). Прекратите! Пашка, перестань сейчас же. И ты, Байков, молчи. Мясники какие-то, ей-богу. Человек за помощью приехал, а они, вместо того чтобы найти выход, хлестать его.

Байков. Пока хлещут из любви – есть на кого надеяться.

Люба. В университете, по-моему, обходились и без этого, и надежды не теряли.

Байков. Время…

Люба (перебив). Семь лет не такой уже большой срок.

Танов (Любе, негромко). Тебя заносит.

Байков. И не такой уж маленький. Его прожить надо.

Долин. Я прожил плохо.

Люба. Вот Танов зря времени не терял.

Танов. Ты о чем?

Люба (с иронией). Да так.

Пауза.

(Встала.) Я вам на веранде постелю.

Танов. Мне тоже.

Люба (с насмешкой). Разумеется. (Ушла.)

Танов (Долину). Самая дальняя площадка от Братска?

Долин. Сто двадцать километров. Остальные по трассе к городку с разрывом в двадцать пять – тридцать.

Танов. Четыре объекта.

Долин. Да, четыре.

Танов. В редакцию не поеду, сразу на место, выиграю два, а то и три дня. (Долину.) Материал я у тебя забрал на острове, прилечу одиннадцатого после пуска. Или десятого ночью. Пусть Соломатин спит спокойно и расстаньтесь по-братски.

Долин (не сразу). Спасибо.

Танов. Пошли спать.

Все сидят.

Танов. Где сигареты?

Байков. Держи. Завтра встаем?

Танов. До петухов. Снасти готовы.

Байков. Отлично. Желтое удилище – мое. Помнишь, какого короля я им хапнул?

Долин. Давайте закончим со мной. (С трудом.) Для меня то, что вы начали говорить – серьезно. Кроме вас у меня… Саня, ты прав: хлестать некому. (Прокашлявшись.) В общем, мне важно знать… (Танову.) Почему мне нельзя верить? Если вы меня вычеркнули, давно вычеркнули… Я ведь не знал. Могли бы сказать. Как-то не совсем честно. Кроме вас, действительно… Почему?.. (Оборвал себя.)

Пауза.

Танов. Ну что же, вперед, Франция?

Долин (настороженно глядя на Танова). Вперед.

Танов. Меня всегда сбивала с толку твоя агрессивная искренность, нежность, Андрей. В университете, да и потом какое-то время невольно чувствовал за тебя ответственность. И не я один. Уж какой был людоед Сахненко, но и он твои кости берег. Мне казалось, что ты этого просто не замечаешь, и я сбрасывал все на твою распахнутость, непосредственность, что ли. Но однажды я увидел, что качества перестали быть качествами и превратились в доспехи.

Короткая пауза.

Долин. Слушаю-слушаю.

Танов. Вспомни день, когда мы отмечали юбилей газеты. Еще до снятия Сахненко. Вспомнил?

Долин. Два года назад, весной.

Танов. В марте. Банкет был в «Аквариуме». Ты еще тогда сказал, что все больше похоже на юбилей главного, а к нему пристегнули газету. Потом прошелся по его небезгрешной натуре: что, в принципе, он хам, что девочкам из машбюро угрожает перспектива гарема… Много чего было. Разговор был между нами и все было нормально. Дело шло к финишу, все разбрелись по группам, а мы с тобой оказались в компании с женой Сахненко. После появился и он. Я не знаю, что за муха тебя укусила, но вдруг один за другим полетели тосты в честь Сахненко. Чего ты только не наговорил: и дай Бог, что у нас такой шеф, и ума у него палата, и сердце доброе, и как жаль, что редакторство не дает ему возможность сильнее развернуться как публицисту…

В общем – дурь. Сначала я так и подумал: пьяная дурь. Захотелось дать тебе в лоб и отвести домой, чтобы проспался. Потом стало стыдно. Говорил ты с душой, с комком в горле, со слезой во взоре. Когда стали расходиться и Сахненко предложил тебе переночевать у него, согласился сразу. Сначала я пытался тебе объяснить, что разумнее пойти ко мне, тем более что мой дом как раз напротив его дома. Ты делал вид, что не слышишь меня, опять стал объясняться ему в любви, восторгаться чудесной супругой. Мерзость – одним словом.

Долин. Я был пьян. Нет, все помню… Понимал. Да, правильно – понимал.

Танов. Затем со всей искренностью и непосредственностью начал кушать людей.

Долин. Кого?

Танов. Оленьку из машбюро. Сначала пудришь ей мозги, не без твоей помощи она исчезла на три дня; естественно, бюллетеней та организация не дает…

Долин (перебив). Я понял. Кстати, все дают…

Танов. Сахненко ей не простил, и ты, как профсоюзный босс…

Долин. Я понял.

Танов. Даешь санкцию на увольнение.

Долин встал, собираясь уйти. Байков резко вскочил и рывком швырнул Долина на место.

Долин. Ладно, давайте. (Бросается на Байкова. Возня.) Давай.

Байков. Я тебе шею сверну.

Танов (разнимая). Кончайте.

Долин. Пусти. Вот как ты?

Байков. Я т-тебе шею сверну.

Танов. Озверели. (Оттолкнув Байкова, держит Долина.) Все! Подыши.

Пауза.

Долин. Отпусти! (Рванувшись.) Отпусти, я сказал!

Танов. Старик, я против кровопусканий, даже для разрядки.

Долин (спокойнее). Отпусти.

Танов отпускает Долина. Все трое тяжело дышат.

Танов. Есть повод еще разок сделать баню.

Байков. Ольгу… (Смеясь.) Ох, гад! Долин, ты жуткий мальчик.

Танов (Байкову). Подожди.

Долин. Правильно, Паша. (Байкову.) Дослушай, наберись терпения. Есть еще повод, и не один (усмехнувшись) разгневаться. Паш, глянь какие выразительные, сверкающие глаза. На студии я буду для тебя глицерином. Или альбуцидом? (Танову.) Что там в глаза закапывают кинозвезды, чтобы не тускнели? (Байкову.) Если ты, конечно, не откажешь мне в благодетельстве.

Байков (Танову). Давай его утопим?

Долин. Лучше опарышам на съедение. Братцы, какие у вас опарыши будут! Что там короля, владыку моря хапнете… на желтую удочку. (Преувеличенно успокаивая Байкова.) Не пойду-у я на студию. Не пойду-у. И не надо не-ервничать. (Танову.) Соломатину скажу, не наше-ел я вас. Словом – отдыхайте. (Направляется к выходу.)

Танов. Куда?

Долин (остановившись, Байкову). Я не просто гад, а гад «в законе». Смежная специальность. Не пропаду, выгадаю. (Танову.) Во сколько первый катер?

Танов. Утром. В пять тридцать.

Долин смотрит на часы.

Еще не скоро.

Долин уходит.

Танов (кричит). Маэстро!

Долин вернулся.

Держите тон! Вы интеллигентный человек.

Долин. А? Ну да-а. Мое последнее слово.

Танов. Нет, так у нас ничего не получится.

Долин. Когда говорили вы, я вас слушал. Нервно, но слушал. Вы же, как всегда, предпочитаете только судить.

Танов, Байков ждут.

Ффу. (Со слезами в голосе, смеясь.) Довели. Спасибо, Паша. Надо же… Думаешь я не замечал, как ты стал избегать меня? Сегодня немного прояснилось, в связи с чем, но раньше, клянусь, понять было трудно. А почему? Обидеть, оскорбить боялся? Или у самого рыльце… Берег камешек для лучших дней? Как удобно дать в лоб, ничем не рискуя, когда от тебя и не ждут, да еще попутно в праведности своей укрепиться. А пока нет случая – ходи, молчи, никуда не ввязывайся?

Танов. Интересно.

Долин (яростно, вот-вот заплачет). Вспомни, кто начал хлестаться с нашими зубрами, как только пришли из университета? Кто вступился за Пикуляса, когда отдел образования на него петицию в обком состряпал? Парня чуть ли не с дисквалификацией вышвырнули из редакции за статью о девятой школе. Знаешь, что Сахненко мне сказал? Если я не брошу это дело, я буду догонять Пикуляса. Ты меня поддержал, когда я тебе все выложил? Сказал: да, дела – и все. Опять отмолчался. Молчать ты, Паша, умеешь, честное слово. А это, как я, в конце концов, заметил, выгодней. Сейчас я, по сравнению с вами, мелкая сошка и, в общем-то, несостоявшийся ни в чем! Ни в карьере, ни в литературе. (Кричит.) Что я, бездарнее всех или глупее?!

Небольшая пауза. Выходит Люба.

Люба. Вы до утра решили просидеть?

Все молчат.

О господи, все разбираетесь. (Села в кресло.) Пошли ты их, Андрюша, подальше. Нашел, кому довериться.

Байков. Люба, что с тобой?

Люба. Знаю я вашу братию. Пока водку глушете да по бабам шляетесь – друзья, а коснись до дела…

Долин быстро уходит.

Люба. Андрей, ты куда? А вы чего сидите? Что случилось, Байков?!

Байков. Что, Люба? Не вовремя ты влезла и неумно.

Люба. Да?

Байков. Да.

Пауза.

Танов. Саня, посмотри, куда он.

Байков ушел.

Танов. Иногда мне хочется задрать тебе юбку, снять штаны и выдрать, как рыбаки дерут на пирсе изменивших жен.

Люба. Не обольщайся. То же самое и с большим правом я могла бы проделать с тобой.

Танов. У тебя нет желания перебраться к матери?

Люба. Нет. Квартира у меня есть… Переезжай ты.

Танов. Куда?

Люба. Твоей голове болеть. Можешь хоть всю жизнь здесь проторчать. Любуйся природой, пока не налюбуешься.

Танов. Глупее, чем привезти тебя сюда, я придумать не мог.

Люба. Да уж. Спасибо, отдохнула.

Танов. Теперь молчи и слушай, моя ненаглядная. В город я сейчас не поеду, лечу в Братск. Дома буду одиннадцатого. Ключ у меня есть. Пока ты будешь на работе, соберу свои вещи. Ума у тебя, надеюсь, хватит не бегать по начальству?

Люба молчит.

Настене ничего не говори, сам объяснюсь.

Люба (показав фигу, сразу). Вот ты ее увидишь.

Пауза.

Всю жизнь мне перековеркал, а теперь улизнуть хочешь?

Танов молчит.

Я не для того замуж выходила, чтобы смотреть, как ты со своими охламонами в загулы ходишь да гонорары пропиваешь. (Передразнивая.) Хорошие ребята, не везет, духовные ценности… Дура, уши развесила. Лучше бы подумал, как жене твоей живется, чем эту пьянь кормить да поить.

Танов. Мадам, мои представления о жене не совпадают с вашими.

Люба. Правильно, жена плохая. Тебе собачку надо, чтоб от радости визжала, Пашеньку увидев.

Танов. Все, уймись.

Люба. Чтоб кроме горшков и работы ничего не знала… Вот тогда хорошей будешь. А муж пусть на гитаре бренчит, нервные напряжения сбрасывает, соплюшек покоряет.

Танов. Завидуешь, что ли?

Люба. Ты меня еще не знаешь.

Танов. Да, девочка нам себя еще покажет.

Люба. Посмотрим, будут ли тебя читать года через три?

Танов. Оставь эту заботу мне. Полторы сотни в месяц тебя устроит?

Пауза. Люба заплакала.

Люба. Ты не должен так делать. Не должен. У меня совсем нет сил. Не жизнь, а каторга. За что? Поверь, не такое уж удовольствие быть твоей женой.

Танов. Есть перспектива пожить в довольстве.

Люба. Ну зачем ты так говоришь? С тобой правда очень трудно. Очень. То со своей компанией шатаешься, то неделю как сыч дома сидишь молчком… И есть ты и нет тебя. Так ведь тоже нельзя. Все на меня свалил: дом на мне, с Настеной замоталась, на работу иду как на голгофу…. Чем я хуже других? Мне тоже пожить хочется, благо не старуха.

Танов. Живи.

Люба. Я не дам развода. Если надо будет – скандал подниму. Насте осенью уже в школу. Через этот ад я одна не пойду.

Пауза. Танов подошел к Любе, присел на корточки и внимательно стал ее разглядывать.

Танов. Удивительно.

Люба склонила голову ему на плечо.

Танов (отстраняясь). Иди-ка спать.

Люба. Ну перестань, Паша, ну не сердись. Ну, дурра я, гусыня, баба – все что хочешь. (Пытаясь обнять.) Посмотри на меня. Нет, ты посмотри. Я все равно люблю тебя…

Танов (высвобождаясь из объятий, смеясь). Люба, не подличай.

Люба. Я не подличаю. Я правда. Как мы без тебя будем? Настенька тебя так любит, и я не смогу. Пашенька, ну не убегай, подожди. Я больше ни во что не буду вмешиваться. Честное слово. Прости, пожалуйста. Поцелуй меня, не отворачивайся. Пашенька, родной мой. Мы ведь родные люди. Разве можно нам быть отдельно? Ну подожди, ну прости.

Танов. Остынь, Люба.

Люба. Нет. Нет. Приходи ко мне спать. Скорее только, ладно? Придешь? Пусть они на веранде, а мы с тобой. Хорошо? Ну скажи, хорошо!

Танов. Плохо.

Люба. Хулиган мой. (Шепотом.) Я правда больше не буду. Придешь?

Танов молчит.

А? (Целует Танова.) Приходи, пожалуйста. (Уходит в дом.)

Вбегает Байков.

Байков. Я не знаю, где он. Как в воду провалился.

Танов. А на пристани?

Байков. Нигде нет.

Танов. Фонарь возьму. (Убегает в дом.)

Байков (один). Ох, чучело, ну чучело.

Возвращается Танов.

Это надо же быть таким чучелом.

Танов. Все мы с одного огорода. Идем скорее. (Убегает.)

Байков. Куда?

Танов. К обрыву!

Затемнение

Картина вторая

Эпизод первый

Телестудия. На сцене друг против друга кресла. В центре на высокой подставке пепельница. Чуть глубже стол. В одном из кресел сидит Людмила, в другом Ширяев.

Ширяев (помечая что-то в бумагах). Так… Ясненько… Вот здесь сократить. На седьмой.

Людмила. У меня там помечено.

Ширяев. В общем, пойдет. (Расписывается.) Ну, как жизнь?

Людмила. Лучше не придумаешь.

Ширяев. А думала?

Людмила. Голова болит.

Ширяев. Стой, это воскресный? Тю-тю-тю-тю… (Решив.) Пойдет. Значит, голова. Хочешь средство?

Людмила (смеясь). Не поможет, Роман Дмитриевич.

Ширяев. Ты ведь не знаешь?

Людмила. Знаю, не поможет.

Ширяев. Ну а вдруг? Обаятельной, симпатичной, о-дино-кой женщине…

Людмила. Что вы говорите, Роман Дмитриевич? Я старуха, какой из меня толк.

Ширяев. У, лиса. Уволю.

Людмила. Старая лиса, ста-ра-я.

Ширяев. Я тоже лис, но не такой старый, как ты думаешь. Все вижу.

Людмила. Я и не думаю.

Ширяев (склонившись к Людмиле). Ну что, будем лечиться?

Людмила (смеясь через силу). Не надо, Роман Дмитриевич, не надо.

Ширяев. Люда, подумай.

Людмила (уткнувшись в бумаги). А где вставка?

Ширяев. Вставка?

Людмила. Нет, действительно. Ах, вот. Склеилась.

Ширяев. Видишь, склеилась.

Входит Себаков.

Себаков. Здравствуй.

Людмила. Витя, есть сигарета?

Себаков. Минуточку. (Достает сигареты.)

Пауза.

Людмила (показывая листы). Андрюшина передача прошла.

Себаков (потирая руки). Попался. Роман Дмитриевич, вас директор спрашивал.

Ширяев. Где он?

Себаков. Сейчас у себя.

Ширяев. Ему нужен я, вот пусть и приходит ко мне.

Пауза.

(Людмиле.) Значит, это воскресный?

Людмила. Да.

Ширяев (встал). Понятно. (Уходит.)

Людмила. Ой, Витька, спасибо.

Себаков. Подожди. (Идет к столу, набирает номер телефона.) Виталий Семенович? Себаков. Я по поводу машины на первое октября. Дело в том, что ее заказал Роман Дмитриевич… Да, тоже на первое, я вам говорил. Он пошел к вам. Я сказал ему, что он вам нужен. Да вот… Вы обещали поговорить с ним. В Селезневку. Японский. Нам хватит, но можно упустить. Спасибо. На первое. Спасибо. (Кладет трубку.) Сейчас сцепятся.

Людмила. Я было пятый угол начала искать. Его не поймешь, где он шутит, а где нет.

Себаков. Пошутить мы любим.

Людмила. Спасибо, выручил.

Себаков. Теперь ты моя должница.

Входит Долин.

Людмила. Андрюша, поздравь.

Долин. Прошла?

Людмила. Разумеется.

Долин. За мной долг.

Людмила. Боже мой! Все в долгах, как в шелках.

Долин. Видимо, без этого не проживешь, а хочется.

Людмила. Ох, хочется.

Себаков (Людмиле). Не крутить.

Людмила (Долину). Но я тебе прощаю. Для хорошего человека ничего не жалко.

Себаков. Андрюша, ты явно пользуешься спросом у женщин. Что поделаешь, сейчас мода на толстых и лысых.

Людмила. Брось ты. Мода проходит…

Себаков. Значит, я могу надеяться?

Людмила. Пижон. Срочно женись, не то свихнешься на бабах.

Себаков. После свадьбы я себя чувствовал точно так же, как в школе, когда остался на второй год. Было-было. Ощущение какой-то неполноценности. Зачем? И тогда юный муж Виктор сказал: «Не хотел учиться, не хочу жениться». И знаешь, дышать стало легче, клянусь.

Людмила. Смотри, не лопни.

Долин. Люд, жени его на себе и отомсти за всех брошенных им женщин.

Людмила. Кастрировать, как кабанчика.

Себаков. Ну, вы скажете. Если бы не мой принцип: женщины для мужчины… (наставительно) мужчины. Секете? Я бы не сопротивлялся. Но кругом столько нашего брата шляется.

Людмила. Да… Да…

Себаков. Вахлаки! Куда они смотрят?

Людмила. А вот по сторонам и не видят. И хочется, чтоб заметили, а не видят, Витя.

Себаков. Ну, идиоты. Что на это скажешь?

Людмила. Бери ты.

Себаков (вздохнув). Людочка, у меня принцип…

Людмила. То-то же. И идиоту бы рада, да нет его.

Звонит телефон. Долин берет трубку.

Долин. Слушаю. Нет. Долин. Здесь. (Себакову.) Директор.

Себаков (взяв трубку). Я, Виталий Семенович. На пульт, ваш кабинет, немного на холл – все пластик. А как же? В смету? Конечно уложимся, я ведь по дешевке достал. Хорошо. Сейчас зайду. Хорошо, прямо сейчас. (Положил трубку.) Моцакевич без меня жить не может. (Людмиле.) А все ты. Благослови хоть.

Людмила. С Богом.

Себаков. Тики-так. (Уходит.)

Людмила. Как все надоело.

Долин. Может, и в самом деле выйти замуж?

Людмила. Андрюшенька, ведь и в самом деле не берут.

Долин. Время терпит. Возьмут.

Людмила. Где оно – время? В том то и дело, что чем дальше, тем хуже, хуже и хуже. С вашим братом надо уметь обращаться, а я, как молодая дура, все верю, надеюсь, а потом как вляпаюсь, и снова одна. И ничего не меняется, все по-прежнему, только вчера тебе было двадцать, а сегодня уже сорок. Какая…

Входит Байков.

Байков. Андрей, вечером ты дежуришь.

Долин. Почему?

Байков. Дядю Колю на «скорой» увезли.

Людмила. Снова кровь?

Байков. Да. Из носа, из горла.

Людмила. Бедный старик. Пошла. До свидания.

Байков, Долин (вместе). До свидания.

Байков. Дневник искусств на конец октября твой. Сделаешь?

Долин. Руки не поднимаются.

Байков. Перестань.

Долин. Правда. Сил нет.

Байков (сел в кресло). Дай-ка ноги вытяну.

Долин. Устал?

Байков. Мягко сказано.

Долин. Любопытную штуку вычитал. Оказывается, вакуум никакая не разряженность, а наоборот – сверхплотность… Представляешь?

Байков. Забавно.

Долин. Прихожу к выводу, что естественное состояние человеческой жизни не работа, а…

Байков. Отдых?

Долин. Совершенно верно.

Байков. Блудливая мысль. (Показывая шею сзади.) Андрей, посмотри.

Долин. Где это ты?

Байков. Что там?

Долин. Ссадина.

Байков. Черт, горит.

Долин. Хомут был слишком нов.

Байков. Но все-таки я его одолел.

Долин. Кого?

Байков (уточняя). Что. Контейнер.

Долин. Кому-то помогал?

Байков. Себе.

Долин. Уезжаешь?

Байков. Стариков к себе забрал. Отца трудно было сорвать. Почти не видит, воды в дом принести не может, а все хорохорится.

Долин. Разместились?

Байков. Проживем. Хоть на глазах будут, и на душе спокойнее. Анька умница. Ходит за ними, как за детьми малыми. Дети малые и есть. Твои пишут?

Пауза.

Долин (улыбаясь, со скрытой издевкой). Саня, ты меня опекаешь, да?

Байков (не сразу). Повтори.

Долин молчит.

Когда на острове ты сиганул с обрыва, а мы с Пашей рыскали по лесу, я кое-что понял про себя. Бога молил, чтобы с тобой ничего не случилось. Понимаешь? Бо-га.

Долин. Сняли тему.

Байков. Оли я тебя никогда не прощу. Там вы были свиньей, мой мальчик, но у меня к тебе все в порядке. Запомни это.

Долин. Как вы меня нашли?

Байков. Не иголка. (Встал.) Дневник делаешь, договорились?

Звонит телефон.

Долин (взял трубку). Долин. Что-о?! (Пауза.) Кто?! (Пауза.) Кто, когда? (Слушает, затем кладет трубку.)

Байков. Что такое? Андрей…

Долин. Саш… Они говорят… Пашу убили. На набережной.

Пауза.

Входят Себаков, Людмила, работники студии.

Людмила. Андрей, из газеты звонили… Знаете, что ли?

Байков отходит к столу, садится.

Первый работник. Мерзавцы, мерзавцы.

Себаков. Поймали хоть?

Второй работник. О чем вы говорите? Разве у нас ловят?

Первый работник. Собственными руками придушил бы мерзавцев.

Себаков. Сколько их было?

Второй работник. Говорят, двое. Пять ножевых ран.

Людмила. Дежурная с дебаркадера видела их. Пока в милицию звонила, убежали. Высокие, один, заметила, черный, оба в плащах.

Входит Ширяев.

Ширяев (второму работнику). Илья Григорьевич, организуйте телеграммы о соболезновании в редакцию, жене… Куда там еще? Сообразите.

Илья Григорьевич. Обязательно, обязательно.

Все негромко говорят, перебивая друг друга. Байков сильно, с размаху, бьет кулаком по столу и уходит. Все замерли. Долин проходит и садится на место Байкова. Закрыл голову руками.

Затемнение

Эпизод второй

Прошло несколько месяцев. Зима. Квартира Долина. Стол, телевизор, тахта, небольшой стеллаж, несколько стульев. На полу у тахты телефон. В комнате порядок, чистота, почти уютно. Входит Люба. Следом идет Барасенко, неся чемодан.

Барасенко. Смелее. Я думаю, Андрей меня не осудит.

Люба. Спасибо. Большое спасибо.

Барасенко. Минус двадцать восемь! В таком легком пальто. Вы с ума сошли. Никогда не видел подобной ткани.

Люба. Я и сама не знаю. Подарили.

Барасенко. Ключ вам оставить?

Люба. Нет, не надо. Я никуда не пойду, окоченела как бобик.

Барасенко. Давайте снимем пальто, быстрее согреетесь. Андрей придет, спускайтесь ко мне, я живу тремя этажами ниже, покажу вам ключ от городских ворот. Уникальная вещь, одиннадцатый век.

Люба. Коллекционируете?

Барасенко. Именно это обстоятельство вас спасло от холодной смерти.

Люба. Спасибо.

Барасенко. Вы не против познакомиться?

Люба. Танова Люба.

Барасенко. Геннадий Барасенко. Бактериолог.

Люба. Как это?

Барасенко. Занимаюсь чумой.

Люба. Фу, как страшно.

Барасенко. Как раз наоборот. Весной уезжаешь в поля, леса – и до самой осени. Что может быть полезней? Простите, а к Танову писателю какое-нибудь имеете отношение?

Люба. Жена.

Барасенко. Что вы говорите? Очень приятно. (Горестно.) Бог мой, как все несуразно. В такие минуты острее ощущаешь все несовершенство мира. Какая досада. (Небольшая пауза.) Я вас, кстати, познакомлю со своей женой. Ее зовут Вика, но я ее в шутку прозвал Никой. Поразительный человечек. Ничего, что я так вот расхваливаю…

Люба. Глупости. Очень славно.

Барасенко. Сами виноваты. Быть такой красавицей и так расположить к себе…

Люба. Спасибо.

Барасенко. Уверен, что вы друг другу понравитесь. Ну, отдыхайте, а то я разболтался…

Входит Долин.

Хозяин пришел. Здравствуй, Андрей.

Долин. Здравствуй.

Барасенко. Представь себе, еще немного и твоя гостья превратилась бы в экспонат музея императрицы Анны.

Долин и Люба, не отрываясь, смотрят друг на друга.

Полтора часа ждала у дома.

Люба. Гена меня спас.

Долин. За мной орден.

Барасенко. Ключ.

Долин. Будет тебе ключ.

Барасенко. Я Любе предложил коллекцию, так что спускайтесь ко мне. (Посмеявшись.) Заодно обмоем ключ.

Долин. Спасибо, рыцарь.

Барасенко. Ну, я пошел. Жду. (Уходит.)

Люба (посмотрев в окно). Очень холодно.

Долин. Крещенские морозы.

Пауза.

Люба (подавая руку). Здравствуй, Андрюша.

Долин. Здравствуй, удивительная. О-о, какие руки холодные. Подожди. (Снимает дубленку, уходит в прихожую.)

Люба. Ты сегодня работаешь?

Голос Долина. На перерыв заскочил. Здесь рядом, минут пятнадцать ходьбы. Не пугайся. Позвоню – пусть без меня.

Люба. А что вы делаете?

Голос Долина. Раскадровку. Ничего, обойдутся. (Входит.) Чай поставил. Сейчас мы тебя вернем к жизни. Садись.

Люба села на тахту.

Плед дать?

Люба (пытается снять сапоги). Помоги, пожалуйста.

Долин. Вот правильно. (Помогает Любе.)

Люба. Андрюш…

Долин. Ага.

Люба. Вот мой чемодан.

Пауза. Долин обнимает ее ноги, уткнувшись лбом в колени.

(Полушепотом.) Почему я должна ждать? И сколько им надо, чтобы я ждала? Год, пять, десять лет, вечный траур! Андрюшенька, мне плевать, что будут думать, говорить другие. Взяла и приехала.

Пауза.

Долин. Чайник.

Пауза.

Что мне с тобой делать?

Люба. Что хочешь.

Долин. Бандитка…

Люба. Не говори так. Пожалуйста.

Долин начинает целовать ей руки, затем долгий поцелуй.

Долин. Плед возьму.

Люба. Подожди. Закрой дверь.

Пауза.

Долин идет закрывать дверь, возвращается.

Затемнение

Эпизод третий

Долин и Люба на тахте. Они долго лежат молча.

Люба. Сколько времени?

Долин. Не знаю. Сейчас.

Люба (быстро). Не ходи. Сколько есть, столько и есть.

Долин (шепотом). Я тебя очень люблю. Я люблю тебя очень.

Люба (подхватив). Очень люблю тебя я.

Долин. Не врешь?

Люба. Это правда. Какой заба-авный без очков.

Долин. Я надену.

Люба. Не надо.

Долин. Буду лучше видеть тебя.

Люба. А я не хочу.

Долин. А почему?

Люба. А мне еще стыдно.

Пауза.

Мне немножко стыдно. Ну совсем немножко. Не сердись.

Долин. Я не сержусь. (Целует Любу в ухо.)

Люба. Никогда не сердись на меня.

Долин. Никогда.

Звонят в прихожей.

Люба. Кто это?

Долин. Не знаю.

Люба. Откроем?

Долин (в сторону двери, шепотом). Все ушли на фронт.

Люба. Может быть, Байков?

Долин. Может, но вряд ли. (Слушает.) Все, уходят. Слышишь?

Люба. Почему вряд ли?

Долин. Он теперь большой начальник, а мы серые мышки.

Люба. Ты не серая мышка, ты замечательный, удивительный, ты мой добрый Карлсон. А Байков – обыкновенный танк.

Долин. Как?

Люба. Танк. Вы с ним поссорились?

Долин. Не ссорились, не мирились… Так, как-то… постепенно отошли.

Люба. Ну плевать. Я буду тебя вдохновлять, и ты напишешь роман века.

Долин. Не напишу.

Люба. Я тебя не вдохновлю?

Долин. Ты меня расслабляешь… и я готов захлебнуться тобой.

Люба. Захлебнемся оба, и что будет?

Долин. Что-нибудь да будет.

Пауза.

Люба. Я знаю. Это звонили Рыцарь и Ника.

Долин. Возможно.

Люба. А мы лежебоки. Андрюша, где она работает?

Долин. В больнице. Врач, а что?

Люба. У них есть дети?

Долин. Нет. (Улыбнувшись.) Хотят сначала «встать на ноги». Рыцарь принципиально против ребенка.

Люба. Почему?

Долин. Считают, что в наш век рожать детей – преступление.

Люба. А Танов считал, что в этом-то и есть настоящий смысл.

Долин. Заберем Настену и будем втроем жить-поживать да добра наживать.

Люба. Они мне понравились. Рыцарь и Ника. Никогда не думала, что так могут относиться друг к другу муж и жена. А он правда похож на рыцаря. Но ты – мой самый главный рыцарь.

Долин. Предпочитаю быть и впредь оруженосцем у моей прекрасной дамы.

Люба. Ты был моим оруженосцем?

Долин. Еще в университете вы покорили мое сердце. Разве это тайна?

Люба. Я знала.

Долин. И нас не смутит несовместимость сословий, когда ваш покорный слуга поведет свою госпожу к алтарю?

Пауза.

Люба (вдруг холодно). Посмотри, сколько времени.

Долин. Что с тобой?

Люба. Пора вставать. Сколь…

Долин (перебив). Люба.

Люба. Ну хорошо. Нам нельзя идти в ЗАГС.

Долин. Отчего?

Люба. Я очень вымоталась, Андрей, я хочу отдохнуть. (Не сразу.) Насте всего лишь восемь лет.

Долин. Ничего не понимаю.

Люба (решившись). Если я сменю фамилию, то лишаюсь права на гонорар с Пашиных изданий.

Пауза.

Люба нежно целует Долина в плечо и в затылок… Общий поцелуй.

Затемнение

Часть вторая

Картина первая

Эпизод первый

Прошло около года. Квартира Долина. Полумрак. На столе горят свечи, сверкает серебром бутылка шампанского. В углу елка. Тихо. За столом сидит Долин. Опустив голову на руки, спит. Слышно, как хлопнули дверью, возня, смех. В комнату входят Сергей, Галя, Катя.

Все трое (на ходу). С новым го…

Долин поднял голову.

Сергей (растерянно). С новым годом. Здоровья вам, счастья!

Долин. Спасибо. Взаимно.

Пауза.

Галя. Простите, мы ошиблись.

Долин. Бывает.

Сергей. Не серчайте.

Галя. Это двадцать девятая квартира?

Долин. Двадцать восьмая.

Сергей. А где же…

Долин. Выше.

Катя. Спасибо. Извините.

Галя (Сергею). Эх ты, кулема. Идем. До свидания.

Сергей, Катя (вместе). До свидания.

Долин. Счастливо.

Ребята уходят.

Счастливо. Ну, за встречу. (Берет шампанское, раскупоривает. Хлопает пробка.)

Входит Катя.

Катя. Извините, можно?

Долин. Да.

Катя. А дальше лифт не идет.

Долин. А вы пешком.

Катя. А разве там не чердак?

Долин. Нет.

Катя. Правда?

Долин. А что вас смущает?

Катя. Темнота.

Долин (пожав плечами). Перегорела лампа.

Катя (уходя). Спасибо.

Долин. Я не шучу, девушка. Та квартира – своеобразный аппендицит в доме, понимаете?

Катя. Понимаю. Спасибо.

Долин. Девушка!

Катя. Что?

Долин. Давайте выпьем?

Катя. Я не могу, меня ждут. До свидания.

Долин. До свидания.

Катя уходит. Долин выпивает шампанское. Звонит телефон. Долин быстро берет трубку.

Да. Привет. Вас тоже. Я? Да вот… только пришел… приехал. В аэропорт. Нет, не прилетела. Не знаю, наверное. Да, не дай Бог. Угу, понятно. Как Ника? Упарилась? Давай. Привет, солнышко. (Слышно, как наверху заиграла веселая музыка.) Спасибо. Поднимайтесь лучше ко мне. Тем более если гостям уже не до вас, а я один. Ничего не надо, все есть. Да, как в лучших… Жду.

Положив трубку, уходит на кухню. Входит Катя. Она уже без пальто. Робко проходит вглубь комнаты. Из кухни возвращается Долин, держа в руках два бокала и рюмки.

Катя (кивнув на бокалы). А я подумала, вы и впрямь совсем один.

Долин. Десять минут назад все обстояло именно так.

Катя. Тогда я пойду.

Долин. Не выдумывайте.

Катя. Пошла, правда…

Долин. Вероните бинте доля?

Катя. Как?

Долин. Не уходите. Клянусь, с вашей головы не упадет ни один волосок. Я существо миролюбивое… Девушка…

Катя (показав наверх). Меня потеряют.

Долин. Но ведь вы пришли…

Катя. Сделаю глупость, а потом казню себя.

Долин. Не так уж и это глупо.

Катя. Правда?

Долин. Убейте меня.

Катя. Никогда бы не подумала, что там может быть квартира.

Долин. И не такое бывает. Друзья ваши веселятся на полную мощь, слышите? Почему мы не можем себе этого позволить? (Разливая в бокалы шампанское.) Как вас звать?

Катя. Катя.

Долин. Удивительно хорошо. (Подавая бокал Кате.) Есть поверье, что незваный гость в новогоднюю ночь приносит счастье.

Катя. Я не знала.

Долин. Теперь знаете, и, надеюсь, уйти вам будет не так просто.

Катя. Ух, какой вы хитрый.

Долин. Берите конфеты.

Катя. Спасибо.

Долин. С новым годом?

Катя. С новым годом.

Пьют. В прихожей шум, смех. Входит Барасенко, на руках он несет Вику, в руках у Вики бутылка вина и блок сигарет.

Вика, Барасенко (вместе). С новым годом!

Вика (смеясь). Он меня, представляешь, все три этажа на руках нес. Рыцарь, отпускай, уронишь!

Барасенко. Нет! Этот груз нам сладок и приятен. Старик, поздравляю!

Вика. Андрюша, скажи ему. (Кате.) Здравствуйте.

Катя (улыбаясь). Здравствуйте.

Барасенко (Кате). Здравствуйте. Вы меня одобряете?

Катя. Мне нравится.

Барасенко (Вике). Тебе завидуют, дурочка! (Начинает танцевать с Викой на руках по комнате.)

Вика. Ой, уронишь! Падаю! Рыцарь!

Барасенко. Не бойсь! Лям-пам-парам!

Вика. Упадешь! А-а, падаю!

Оба заваливаются на пол. Хохочут.

Барасенко. …ничего не значит… Давай лапу.

Вика (хохоча). Под… подними… по… поднимите!..

Барасенко. Ника, дай руку.

Вика. …меня.

Барасенко и Долин поднимают Вику с пола.

(Обнимая и целуя Долина, продолжает хохотать). Поздравляю, Андрюша!

Барасенко (Долину). Старик, представь.

Долин. Знакомьтесь, Катя. (Барасенко.) По-моему, очень славный человечек.

Барасенко. Рад, очень рад, от всего сердца.

Вика. Вика. (Обнимает Катю, целует.) С новым годом, Катюша. Господи! Какая молоденькая и какая прелесть…

Барасенко. Сейчас заревет.

Вика (плачет и смеется). Как хорошо, ребята, как хорошо!

Барасенко. Я говорил!

Долин (обняв Вику). Ты чего ревешь, дурочка?

Барасенко. Ника, кончай, Ника, кончай.

Вика. Катенька, давай выпьем! Мне так хорошо! Катюша, выпьем?

Катя. Выпьем.

Вика. Они мужчины, они не понимают. Рыцарь, мы будем пить вино. Налей! (Поднимает с пола блок сигарет.) Андрюша, тебе подарок.

Долин. Спасибо. (Включает телевизор.)

Вика (снимая с шеи кулон). Катенька…

Катя. Нет-нет.

Вика. Рыцарь, ты не против?

Барасенко (целует Вику). Гм-мм! Моя заразка!

Катя. Он очень дорогой, я не могу.

Барасенко. Сегодня можно все.

Вика. Что за дела, Катя? Я обижусь. (Силой надев Кате кулон.) Попробуй сними.

Катя. Мне неловко.

Вика. Все ловко. Где наше вино?

Долин. Давно ждет. Садитесь.

Вика. Чур, мой тост первый.

Долин. Минуту.

Вика (нетерпеливо). Куда ты? Андрей, сядь.

Долин. Я… Ну да ладно. (Садится за стол.)

Вика. Милые! В год лошади я желаю вам всем… Чего я желаю?

Барасенко. Не забывать, что мы люди.

Вика. Нет-нет. Всем лошадиного счастья! Ой!

Барасенко. За что же нас так?

Вика. Я сбилась. Рыцарь, это ты меня запутал. Молчи. Вот как: лошадиного здоровья и счастья по целой лошади каждому!

Все пьют. Катя, недопив, поставила бокал.

Барасенко (Кате). Нечестно.

Катя. Я потом, можно?

Вика. Танцевать!

Долин увеличивает звук телевизора.

Барасенко. И потом, и сейчас.

Вика. Танцевать! Рыцарь, приглашай Катюшу.

Все танцуют.

Вика (взвизгнув). А-а!

Барасенко. Вика, что ты?

Долин. Ушиблась?

Вика. Нет. (Прижав руку к груди. Сквозь смех.) Нет.

Барасенко. Вика, ну ты что?

Вика. У меня авария.

Барасенко. Тьфу ты!

Вика. Катя, помоги скорей. Не здесь, в ванной.

Катя и Вика убегают.

Барасенко. Чумичка. (Наливает вина. Долину.) Держи.

Долин. Угу.

Пьют. Пауза.

Барасенко. Как настроение?

Долин. Ничего.

Барасенко (поглядев в сторону, куда ушла Катя). Я думаю. Кто такая?

Долин. Пока не знаю.

Барасенко (опешив). То есть?

Долин (смеясь). Да нет, действительно не знаю. Ошиблась квартирой, я предложил выпить, а тут вы…

Барасенко. Черт возьми!

Долин. Что?

Барасенко. Ника же ей янтарь отдала.

Долин. Ну.

Барасенко. Вот те и ну. Шикарней камня в городе нет.

Долин. Отбери.

Барасенко. Андрей, теперь она обязана быть твоей. Я не могу допустить, чтобы мой камень улетел в неизвестность за так. Понял?

Долин. Постараюсь.

Барасенко. Но ты не забудь, что я тоже внес свою лепту! Ладно, Бог с ней, что упало, то пропало.

Долин. Да…

Барасенко. Выпьем?

Долин кивнул.

Не хандри. Погода нелетная, да мало ли…

Долин (перебивая). Уже полгода нелетная. Надоело. (Звонит телефон. Долин быстро берет трубку.) Але! А-а. Спасибо. Тебя тоже.

Барасенко. Кто?

Долин. Себаков. (В трубку.) Рыцарь спрашивает кто. (Барасенко.) Поздравляет.

Барасенко знаками поздравляет в ответ.

(В трубку.) Тебя тоже. Да, в общем-то, один. Ника с Рыцарем забежали. Ну. Когда? А ты где? Я ее знаю? Витя, тут у меня еще девочка… Да нет, только познакомились. (Негромко.) Кобель несчастный, тебе бы только… Она – ангел. Нет, не прилетела. Не выгонять же мне…

Входят Вика и Катя.

Вика. Закрутите кран, у нас сил не хватает.

Долин (в трубку). Ладно, иди. Не твоя забота. Соображу. Я сказал, иди. Ну вот, теперь ты поломайся. Витя… Все. Договорились. (Кладет трубку.)

Барасенко. Дела-а. (Вике.) Мать, нас не хватились?

Вика. Ой, да, надо идти.

Катя. И мне пора.

Долин. Да вы что меня бросаете?

Вика. Пошли к нам, ребята?

Долин. Катюша, идем?

Катя. Нет-нет. Сейчас возьму пальто и домой.

Барасенко. Катя, подумайте.

Катя. Уже поздно.

Вика. Только половина второго.

Барасенко. Хорошо. (Вике.) Идем. (Долину.) Если передумаете, ждем.

Вика. Да ну вас, в самом деле. (Уходя.) Приходите.

Барасенко и Вика ушли.

Долин. Я сейчас. Кран закручу. (Уходит.)

Когда Долин вышел из комнаты, в прихожей послышались голоса.

Голос Себакова. Смелее, разбойница.

Женский голос. Я не разбойница. (Смеясь.) Ты куда меня привел? (Возня.) Не могу…

Голос Себакова. Давай расстегну.

Женский голос (смеясь). Куда ты…

Голос Себакова. Все-все. Иди сюда.

Первой выходит женщина, сзади, слегка ее подталкивая, Себаков.

Себаков. Здравствуйте.

Женщина. Это кто такая?

Себаков. Марина, подожди. Сядь.

Женщина. Зовите меня – Марианна.

Себаков. Ну разбойница. (Кате.) А где…

Женщина. Поцелуй мне руку.

Себаков быстро целует.

Себаков (Кате). Андрей мне говорил…

Женщина. Кто такой Андрей? Я – Марианна, а он Андрей. Кто такой Андрей? (Капризно и лукаво.) Скажите мне?

Долин (входя). Я Андрей.

Женщина. Где?

Себаков (Долину). Привет.

Женщина. Какой славненький. Ты не Андрей, а Карлсон.

Катя (Долину). Я пойду.

Долин. Катя, я вас провожу.

Катя уходит.

Долин (Себакову). Где ты ее подцепил?

Женщина. Где ты меня подцепил?

Себаков. Марина, уймись.

Женщина. Ну почему ты меня не хочешь назвать Марианной? Ну почему?

Себаков. Хорошо, Марианна.

Долин. Витя, я ключ взял. Будешь уходить, хлопни дверью.

Себаков. Старик, извини…

Долин. Все в порядке.

Себаков. Завтра встретимся.

Долин. Хорошо. Пока. (Уходит.)

Себаков налил себе вина.

Женщина (по-детски). Мне тоже, мне тоже.

Себаков. Маленькая еще. (Выпил.) Кстати, а сколько тебе лет?

Женщина. Не фкаву. Я маинькая.

Себаков. Тридцать пять – тридцать шесть, не меньше.

Женщина (грустно). Мой папка называл меня Пузиком. Назови меня Пузиком.

Себаков. Дура ты… а не Пузик.

Женщина (встала). Отдай мне пальто.

Себаков. Иди, бери.

Пауза.

Женщина. Сначала я выпью. (Сама наливает вино, пьет.)

Себаков. Сколько ты можешь выпить?

Женщина. Много. Ну назови меня Пузиком.

Себаков. Пузик ты, Пузик.

Он выключает свет. Комната освещается работающим телевизором.

Себаков (зовет). Пузик.

Женщина (плюхнувшись на тахту, кокетливо). Да.

Себаков (холодно). Раздевайся.

Женщина начинает раздеваться. В комнате становится темно, слышен шорох платья. Затем абсолютно трезвый женский голос: «Помогите мне».

Картина вторая

Эпизод первый

Прошло еще несколько месяцев. Телестудия. Начинает мерцать резкий голубой свет. В его сиянии появляется очертание фигуры, затем лица. Свет продолжает мерцать сильнее, и мы видим его источник – работающий телевизор. Долин, присев на край стола, смотрит на экран. Музыка.

Долин (обернувшись назад к микрофону на столе). Коля! Что у тебя со звуком?

Голос (из динамика). А? Не понял.

Долин. Звук плывет, говорю.

Входит Себаков.

Голос. А-а… Сейчас… Я чуть отмотаю.

Долин. Давай.

Пауза.

Долин (Себакову). Закон: чем быстрее пишешь, тем лучше. За час тридцать управились. Что я говорю? Час восемнадцать. Отлично. (Включил верхний свет.)

Себаков. Ты бы Байкову-то показался…

Долин. Зачем?

Себаков. Икру мечет.

Долин (кивнув на экран). Посмотри, что с ней весна делает.

Голос Людмилы. Спасибо большое, дорогие товарищи, наша передача подошла к концу. Мы надеемся, что круг вопросов, который был сегодня поднят, не оставит вас равнодушными. Пишите нам, что бы вы хотели увидеть и услышать в следующей нашей передаче. Свои письма направляйте по адресу: улица Красных партизан, семнадцать, студия телевидения, редакция «Творчество молодых». А теперь позвольте мне поблагодарить наших гостей за интересный рассказ об их жизни, труде… И пожелать им больших творческих радостей, удач… До новых встреч. (Звучит студенческая песня.)

Себаков. Людка? Н-ну!!!

Долин. Приятная женщина.

Себаков (задумчиво). Может, хватит ее жалеть?..

Долин (посмотрев на часы). Витя, пора.

Себаков (просительно). Позвоним чуть позже? Все разойдутся, чтоб разговоров не было.

Долин. Да, конечно. (Набирает номер телефона.)

Себаков. Сейчас кому?

Долин. Катюше.

Себаков. Эта девочка еще тебя не бросила?

Долин. Не говори. Чем дальше в лес, тем больше дров.

Себаков. Андрюша, почему тебя так молоденькие любят? Лысый, толстый…

Долин. Умный.

Себаков. Слепой.

Долин. Добрый.

Себаков. Старый. Тьфу.

Долин. Все относительно, старина.

Себаков. Везет же людям. И ведь знает, что женатый…

Долин. Не знает.

Себаков. Тебе не стыдно?

Долин. Стыдно, старик. Тихо. (В трубку.) Здравствуй, моя хорошая. Ну а кто же? Я на телевидении. В субботу смотри мою передачу. Молодежная программа. Милая, в нашем заведении до сорока все молодежь, а мне всего лишь тридцать два. В восемь вечера. Почему такой грустный голосок? Что значит нет, я же слышу. Не сметь.

Себаков (подсаживаясь к Долину). Боже мой…

Долин (грозит Себакову). Один. (Показав Себакову кулак.) Телевизор работает. Уже свободен. Да вроде ничего. В субботу увидишь. Сегодня жду. Почему? Ну давай в десять. А что случилось? Алло! Катя! (Кладет трубку.)

Себаков. Что такое?

Долин. Понятия не имею.

Входит Людмила.

Людмила (Долину). Поздравляю. Все получилось очень славно. Андрюша, распишись. (Подает ведомости.)

Входит Байков.

Байков (Людмиле). Опять ты с ведомостью бегаешь?

Людмила. Александр Назильевич…

Байков. Люда! Это дело помрежа!

Людмила. Ей плохо.

Байков. Что с ней?

Людмила. Какая разница? Плохо и все.

Байков (в сердцах). Что ты будешь делать! Пусть в больницу идет, а не шатается по студии. Развели контору «Рога и копыта».

Людмила. Не надо на меня орать.

Байков. Люда! Распустили мы их! Сами! Редактор, а бегаешь как девочка…

Людмила. С меня не убудет, а для Андрюши мне просто приятно.

Байков (Долину). Андрюша, вы зайдите ко мне… на пару минут. (Уходит.)

Пауза.

Долин. Людочка, ты так проникновенно комментировала сейчас (показал на телевизор), я заслушался. Честное слово. Можно я тебя поцелую? (Целует.) Спасибо.

Людмила (смеясь). Да?

Долин. Вполне серьезно. Витя, скажи.

Людмила. Дайте сигарету с фильтром.

Себаков (угощая Людмилу сигаретой). Маньковского за пьянку уволили.

Людмила. Теперь злые, как черти, бегают. И так работать некому.

Долин. Не пожалели мужика. Сколько ему до пенсии?

Себаков. Два, кажется.

Людмила (Долину). Моцакевич у Байкова о тебе спрашивал.

Долин. Интересуется? О чем?

Людмила. Думаешь ты работать или нет.

Долин (вздохнув). Куда мы денемся. Я прочитал, что истинная сверхплотность материи, как ни парадоксально, есть вакуум. В общем, что-то в этом роде. Так вот… Я пришел к выводу, что естественное состояние человека не работа, а отдых.

Себаков (развел руками). Голова.

Людмила. Что же тогда работа?

Долин. Иллюзия, не больше. Иллюзия жизни.

Людмила. Больно реальны твои иллюзии. Еле ноги после работы волочишь.

Долин. Разве это жизнь?

Себаков (Людмиле). Более энергичной и цветущей женщины, чем ты, я не знаю.

Людмила. Вот где начинаются иллюзии.

Себаков. Андрей, ты не против?

Долин. За ради Бога.

Себаков. Людочка, есть предложение отдохнуть. Кроме нас троих никого не будет.

Долин. У меня соберемся…

Себаков. В тихой домашней обстановке. Посидим, языки почешем, споем. А?

Людмила. Андрюш, я не знаю, где ты живешь.

Себаков. Я за тобой заскочу, и вместе придем. Делов-то!

Людмила. Тогда побежала. Да, а во сколько?

Долин. Ну, часов в девять. Идет?

Людмила. Понятно. Витя, значит, я тебя жду.

Себаков (развел руками). Делай со мной, что хочешь.

Людмила. Ну пока.

Долин. Счастливо.

Себаков. До вечера.

Людмила, забрав ведомости, уходит.

Ничего, что я так?

Долин. Прошла жалость? (Кивнул в сторону Людмилы.)

Себаков (взглянув на часы). Звоним. (Берет трубку, набирает номер. Говорит так, чтобы не слышали за дверью.) Мне Москву по шифру. Двадцать два, сто тридцать шесть. Парус. Триста двенадцать, сорок восемь, семьдесят четыре. Московский. Парус. А-а. Двести сорок три, двести пятьдесят пять. Моцакевич. Да, Моцакевич. Срочно. Спасибо. Жду. (Долину.) Порядок.

Долин. Спасибо.

Себаков. Глупости. Делов-то. (Озорно.) Андрюша, раскрутимся?

Долин (тяжело вздохнув). О-ой!

Себаков. Тяжко?

Долин (положив руку на грудь). Пакостно.

Себаков. Люба когда приедет?

Долин. Сейчас узнаю точно. Надоела мне вся эта канитель. Жить, так жить. Если, в общей сложности, мы прожили с ней вместе два месяца за полтора года – хорошо. В Новосибирск собирается.

Себаков. Зачем?

Долин. Двухтомник Пашин издают.

Себаков. А ей-то…

Долин (махнув рукой). Когда он жив был, ее не слышно и не видно было. В руках держал.

Небольшая пауза.

Сумасбродка. Иногда такое… А. Я скажу ей. Не мальчик же, в конце концов.

Звонит телефон.

Себаков. На реплику. Ну давай. Я жду внизу. (Уходит.)

Долин. Алло! Москва? Кто это? Елена Михайловна. Андрей Долин звонит. Здравствуйте. Люба у вас? Можно ее? Все в порядке, спасибо. Любаня, ты? Случилось. Как что? Соскучился. Да нет, все в норме. (Неловко посмеиваясь.) Жена ты мне или не жена. В две недели один звонок – разве часто? На день ангела-то прилетишь? Чей, мой. Любонька! Что ты! Хорошо. Целую тебя от кончиков волос…

На том конце положили трубку.

Затемнение

Эпизод второй

Долин выходит из глубины сцены. Медленно идет на первый план, к рампе. Он в плаще, в руке сетка с бутылкой коньяка и плиткой шоколада. Долго стоит, уставившись в одну точку, словно загипнотизированный. Сзади подходит Байков.

Байков. Долин, почему бегаем от меня? Просил зайти – не зашли… Не понимаю.

Долин. Привет.

Байков. Сколько лет, сколько зим.

Долин. Выскочило. Замотался.

Байков. А вчера?

Долин. А разве я вчера был нужен?

Байков. Вчера нет, но ты и в понедельник не вышел на работу. Почему?

Долин (помедлив). Я не пойму… Мне как с тобой сейчас разговаривать: как с начальством или…

Байков. Если думаешь, мне приятно крутиться перед директором, сочинять небылицы о тебе – ошибаешься.

Молчание.

Хотя бы предупреждал.

Пауза.

Долин. Дай закурить.

Байков. Куда сейчас?

Долин. Дело одно есть.

Закуривают.

Байков. Секрет?

Долин. Нет. В одно место… Так, ерунда.

Пауза.

Байков. Ну так что с понедельником-то? Не болел?

Долин (подхватив). Саша, не поверишь, но действительно прихватило.

Байков. Что?

Долин. Сердце. Второго такого раза не дай бог, конечно. У меня бюллетень, ты не волнуйся. С Моцакевичем объяснюсь.

Байков. Не помешает.

Долин. А ты что ему сказал?

Байков. Сказал, что болеешь. Догадался.

Долин. Да ты что? Не веришь?

Байков. Почему? Верю.

Долин. Нет, действительно!.. Ну все, старик, мне пора. До завтра.

Байков молчит. Долин мнется, готовый вот-вот уйти.

Байков. У тебя все ладно?

Долин. Где? В общем, да.

Байков. Люба приехала?

Долин. Знаешь, Саша, мне на эту тему не хочется даже говорить.

Байков. Тебе, наверное, было бы приятно вообще меня не видеть.

Долин (сразу). Ну, ты эти глупости брось.

Байков. Не слепой, вижу.

Пауза.

Долин. Смех… Я вру, ты это видишь и не пытаешься скрыть, понимая, что я не могу этого не видеть… И тем не менее говоришь, верю. Потом переходишь на дружеский тон и обижаешься, что я хочу сбежать от тебя.

Байков. Унижать тебя я не хотел.

Долин. Ни в коем случае.

Байков. Понял иначе – бог с тобой.

Долин. Система взаимоотношений заставляет понимать иначе.

Байков. Наших?

Долин. И наших.

Байков. Интересно.

Долин. Ну что, мы сейчас разбираться будем?

Байков. Не знаю, как с тобой говорить. Только и думаешь, как бы не обидеть, да как бы тебя правильно поняли, да не дай бог показаться невнимательным. Занимаешься ловлей блох… Не знаю.

Долин. По-человечески.

Байков. Что?

Долин. Жить надо по-человечески, а не кататься на костях других.

Байков. Не понял. Я что ли катаюсь?

Долин. Лихие вы люди. Маньковский двадцать лет отдал… Мало он доброго сделал? Вспомни, было время, когда только за счет него и выезжали.

Байков. Увольняем не мы, а директор – это раз.

Долин. Но по нашим докладным – это два. Перебрасываетесь людьми, как мячиками. Устроители. Человека уволили, и неважно, что он там может выкинуть… Если повесится – ну дурак, вот и все. Зато дело не будет страдать. Постоянно чувствуешь себя каким-то нежизнеспособным, виноватым. Почему? Мне тридцать два года, а обращаетесь со мной, как с ребенком. И не потому, что боитесь, как ты говоришь, обидеть. Нет. Просто вам выгодно иметь взрослых детей. У детей прав нет, тем более у сукиных детей. Такое отношение. Не спорь, такое.

Байков. Твоя жизнь – это твоя жизнь, и ни в чьем ведомстве она не находится. Сам определяешь себе место и, соответственно, права.

Долин (перебивая). Мои права начинаются и кончаются подачей заявления об уходе.

Пауза.

В общем-то, что я тебе? Вроде бы друзья, по инерции… Мне даже кажется, что не будь мы с тобой связаны Пашей, ты б давно от этого бельма в моем образе избавился.

Байков. Не дай бог оказаться на твоем месте сейчас кому-нибудь другому.

Долин. Убил бы?

Пауза.

Байков. Будь здоров. (Уходит.)

Долин. Саша! Сань!

Байков остановился.

Иди сюда.

Байков подошел.

Беда со мной? Беда.

Большая пауза. У Долина дрожат губы, ему очень трудно начать говорить.

(Сдавленным голосом.) Саня, я боюсь. И чем дальше, тем сильнее боюсь. Я с ума скоро сойду, Саня. (Оглядывается.) Черт, сесть негде.

Байков. Пойдем ко мне.

Долин (глубоко вздохнув). Наболтал… Не обижайся. Не бери в голову. Сейчас успокоюсь. Во вторник не вышел… Были и другие прогулы, не о них речь. Я об этом скажу. Били меня… в понедельник. И весь следующий день – как в шоке, какая работа… От Любы писем нет, не мог уснуть долго. Думаю, пройдусь, подышу – поможет. Саша, опомниться успел, вернее, что напали и бьют, понял, а вот как вести себя, сообразил не сразу. Попытался защищаться, куда там. Закрыл лицо руками, чтоб нос, глаза поберечь… Хорошо, очки не надел. Вдруг слышу: «Попробуй скользящий. Скользящий». Это один другому. Оказывается, они отрабатывали на мне удары. Никакой злости, ни сведения счетов, ни ошибки. Потом втолкнули в подъезд, я докарабкался до своего этажа, зашел в квартиру и полез в ванну. Так захотелось в ванну… Лежу и смотрю, как кровь из носа капает в воду. На ртуть похожа… а может, и не похожа, но подумалось про ртуть. И заплакал. Так горько стало. Лежу голый, в синяках и плачу. И жалко себя. За столько лет я впервые пожалел себя. (Помотав головой.) Гм-ммм.

Молчание.

Байков. Ты их не за…

Долин (возбужденно). Да нет. А теперь сопоставь с принципом существования вообще на свете белом. То же самое! Только в одном случае платишь жизнью, а в другом судьбой!

Байков. Жизнь ты, допустим…

Долин. Правильно, можно и калекой жить. Вот когда я подумал об этом в ванне голый, мне стало жутко.

Байков. А что, жизнь – это и есть…

Долин. Борьба, драка?

Байков. Угу.

Долин (нервно смеясь). В ванне и голому все представляется иначе: мрачнее.

Байков. Недостаточность интеллекта тех типов…

Долин. Они от своей недостаточности, избивая, получают удовольствие, а я, несмотря на вроде бы и достаточность, страдаю. И мой интеллект меня не спасает, поскольку сводится к нулю.

Байков. Да дай ты мне сказать!

Долин. Извини. Просто мы быстро понимаем друг друга. Говори.

Байков. Представь, что ты получаешь удовольствие, когда тебя бьют.

Долин. Не смеши.

Байков. Не бывает?

Долин. Патология.

Байков. Как и со стороны тех, кто бьет? Чего молчишь?

Долин. Допустим.

Байков. Какого же черта ты строишь свои выводы на патологии?

Долин (соглашаясь). Принимай все как есть и жди своего часа.

Байков. А живешь ты зачем?

Долин. В самом деле.

Байков. Ладно, если б хоть в чем-то был ущербен или не везло. Ведь все нормально.

Долин. Что?

Байков. Ты что, бездарь? Не ценят тебя?

Долин. Кому это надо?

Байков. То есть?

Долин. То, чем мы занимаемся, считаешь действительно серьезным? Что это кому-то интересно, жить без этого не смогут?

Байков. Ну-у, старик… Ты же не маленький. Я не отрицаю, есть периоды подъема, есть падения.

Долин. Для истории – период, а для меня – вся жизнь. Разница. Не претендую на свою историческую значимость, но упадок меня тоже не утешает.

Байков. Пошли ко мне.

Долин. Саша, меня ждут.

Байков. Я б тебе возразил.

Долин. Понятно.

Пауза.

Байков. Забегай.

Долин. Приду обязательно. Я думаю, все образуется. Мне ужасно перед тобой неловко…

Байков. Вот-вот! За связи свои человеческие должно быть ответственным. Завтра вместо дяди Коли, помнишь?

Долин. Да, дежурю. Как часы.

Байков. Не договорили. Жаль. Бывай.

Долин. Буду.

Рукопожатие. Байков уходит.

Затемнение

Картина третья

Эпизод первый

Из темноты медленно выступает квартира Долина. Полностью не освещается, оставаясь в полумраке. В световом пятне по комнате ходит высокая, худая старуха. Прикасается ко всему, что есть в комнате, словно проверяя добротность вещи, прицениваясь.

Старуха. Вот так да! Попался?! Что это! Вот это что?! В глаза бы тебе своей иголкой. Ну иди, иди. Прямо в глаз, чтобы все мозги просверлить… (Сердечно.) Иди сюда, я не больно. (Тревожно.) Платить не хочешь? Ты че, посадят. Счетчик ведь, знаешь как? Люди не простят. (Показывая иголку.) Я ее унесу. (Наставляя.) Больше не втыкай. Пусть крутит. А если б все в счетчики иголки понатыкали? (Делово и официально.) Совесть у вас есть или нет? Все платят за свет, а вы че, особый? Вон, вся стена в книжках, а со счетчиком мухлюете. (Уходит, покачивая головой, к шкафу.) Ая-яя-яй. (Залезает в шкаф.) Расчетную книжку в домоуправление принесите.

Долин (из темноты). Это шкаф!

Старуха. Ничего, я выйду. (Исчезает в шкафу.)

На другом конце сцены в световом пятне сидит Танов с гитарой в руках, перебирая струны.

Танов. За свет надо платить, старик.

Долин. Все делают – ничего, сегодня в первый раз попробовал и вот… (Появляется из темноты.)

Они сходятся в центре сцены. Танов перебирает струны. Оба внимательно следят за игрой.

Долин. Я так и не научился. Пальцы болят.

Танов. Потом появляются мозоли, подушечки твердеют. (Глядя на подушечки пальцев, улыбаясь.) Главное – терпение.

Долин. У меня не хватает. Очень нервничаю. Что это за аккорд?

Танов. Его никто не знает.

Долин. Красивый.

Танов. Угу. Его никто не знает. (Вдруг.) Здравствуй, Люба.

Появилась Люба. Долин ведет себя с Любой так, словно они одни. Танов трансформируется в сознании Долина как бы в самого себя, но со стороны. Такое часто бывает в снах.

Долин. Наконец-то.

Люба (Танову). Соскучился?

Долин. Сил нет.

Люба (Танову). Ну и целуй.

Танов целует Любу.

Долин. Можно я потрогаю твои глаза?

Люба. Зачем?

Долин. Красивые… как аккорд.

Люба. Потрогай.

Танов прикасается к Любиным глазам.

Долин. Не больно?

Люба. Нет.

Долин. Ты их не закрыла…

Люба. Дай мне руку. (Берет левую руку Танова, целует каждый палец.) Какие твердые подушечки.

Долин. От гитары. Появляются мозоли, подушечки твердеют… (Улыбаясь.) Главное – терпение.

Танов (поет под гитару).

В горнице моей светло,

Это от ночной звезды.

Матушка возьмет ведро,

Молча принесет воды.

Красные цветы мои

В садике увяли все.

Лодка на речной мели

Скоро догниет совсем.

Долин, пока Танов поет, становится более отчужденным. Он уже осознает поведение Любы и Танова.

Люба (поет).

Ивы кружевная тень

Дремлет на стене моей,

Завтра у меня под ней

Будет хлопотливый день.

Танов (подпевает).

Буду поливать цветы,

Думать о своей судьбе,

Буду до ночной звезды

Лодку мастерить себе.

Долин (глухо). Где ты была?

Люба (глядя на Долина). Я? Где я была?.. Гуляла.

Долин. А спала?

Люба. Сегодня в порту. (Пожала плечами.)

Долин (лихорадочно). Я не знаю… Я не знаю, что с тобой делать.

Танов. Ничего. Девочка восполняет пропущенный этап.

Долин. Какой этап?

Танов (громко, уходя в глубину сцены, не оборачиваясь). Школу московских ресторанов. (Исчезает.)

Долин (кричит вслед Танову). Ты никогда ей не верил! А я верю! Слышишь, Паша, я верю! (Торопливо Любе, но не глядя на нее.) Не думай… Ни о чем не думай. Я тебе доверяю. Он нет, а я да. И я умею прощать, что бы ни случилось.

Люба (насторожившись). Умеешь что?

Долин (глядя на Любу, восторженно, полушепотом). Господи, какие глаза… (Протягивает к Любе руки.) Мука моя…

Люба. Пошел ты в ж…

Люба уходит. Долин бежит за ней и падает. Лежит. Раннее утро. В комнате становится светлее. На тахте, укрывшись простыней, спят Людмила и Себаков. Людмила спит, положив голову на плечо Себакову. Долин медленно поднимается с пола, стоит покачиваясь. Затем переводит взгляд на спящих.

Долин. Эй.

Ответа нет.

Эй!

Подходит к Себакову, толкает его в плечо.

Себаков. У?

Долин. Вставай.

Себаков. Что?

Долин. Вставай.

Говорят хриплыми с перепоя и еще сонными голосами.

Себаков. Сколько часов?

Долин (смотрит на свои часы). Не вижу. Смотри. (Протягивает руку Себакову.)

Себаков. Ближе. (Поднял голову.)

Долин. Сколько?

Себаков. Сдурел. Половина седьмого! Ложись давай.

Долин. Вставай, выпьем.

Себаков. Андрюш, ты выспишься, а мне к восьми.

Долин. Я не буду спать.

Себаков. Не выдумывай.

Долин. Из солидарности. Вставай.

Себаков (сел). Садист. (Одевается.)

Долин. Где мои очки? (Находит на полу.) Надо же, не раздавил.

Себаков. Баламут.

Долин подходит к столу, разливает водку.

Себаков. О-о-о.

Долин. Держи. Поехали.

Пьют.

Долин (глядя на Людмилу). Кто это?

Себаков. Приехали.

Долин. Кто это?

Себаков. Людка. Ты что?

Долин. Кака… (Вспомнил.) А-а.

Себаков (тихо смеясь). А как целовал ее, помнишь?

Долин. Да? Погу-ля-ли. Ничего не помню. (Берет бутылку.)

Себаков. Нет-нет, все.

Долин. Перестань.

Себаков. Андрей, я – пас.

Долин (упорствуя). Витя…

Себаков. Мне на службу… Нет-нет.

Долин. Всем на службу.

Себаков. Значит, тоже не пей.

Долин (наливая себе). Я для себя вывел, что естественное состояние человека – отдых. Поверь, но вы этого недооцениваете. (Пьет.)

Себаков. Андрюша, ты говоришь о невозможном.

Долин. Да?

Себаков. В наших условиях? Бриться есть чем?

Долин. Безопасная.

Себаков. В самый раз.

Долин. Почему невозможно?

Себаков. Разве что уподобиться староверам и в какую-нибудь глушь лесную. Бритва где?

Долин. Хотя бы… В ванной. И лезвия там.

Себаков (уходя). Посадят за тунеядство.

Долин (один). И ведь посадят. А, казалось бы, кому от этого плохо… (Опять налил себе.)

Людмила. Не пей, Андрей.

Долин. О! Привет!

Людмила (улыбнувшись). Привет.

Долин. Разбудили?

Людмила. Разве это сон.

Долин. Ты не спала?

Людмила. И сама не пойму. (Садится на тахте, кутаясь в простыню.)

Долин. Как голова? Шумит?

Людмила (мотая головой). Дура старая. Шумит.

Долин. Выпьешь?

Людмила. Что ты! Молчи! И сам не пей. Зачем тебе неприятности.

Долин. А, никуда я не пойду.

Людмила. На работу не пойдешь?

Долин. Ну какой из меня сегодня работник?

Людмила. Как же… без уважительной…

Долин. Это не проблема.

Пауза.

Люда, сны умеешь разгадывать?

Людмила. Почти нет. А что тебе приснилось?

Долин. Жена, муж ее покойный… Еще старуха какая-то из домоуправления.

Людмила. А ты веришь в сны?

Долин. В общем-то нет… Просто любопытно.

Людмила. Покойник звал тебя к себе?

Долин (смеется). Боже сохрани.

Людмила. Не звал?

Долин. Нет.

Людмила. Говорят, когда покойник зовет – к смерти. А жена как?

Долин. Как снилась?

Людмила. Да.

Долин. Ну как…

Людмила. Если целовались – плохо.

Долин. Скорее наоборот.

Людмила. Дрались?

Долин (смеется). До драки не дошло, но что-то близкое к ссоре.

Людмила. Прибивается, значит, к тебе. Может, скучает, а может, к известию.

Долин. Может быть…

Входит Себаков. Он умыт, выбрит, выглядит свежо.

Долин. Ладно, к черту сны.

Себаков (улыбаясь). Доброе утро, Людок.

Людмила. Доброе утро.

Пауза.

Долин. Побрился?

Себаков. Раз-два, делов-то. Лезвия отличные. Ну что, братцы? Начинается трудовой день.

Долин. Витя, у меня к тебе просьба: позвони дежурному и скажи, что я заболел.

Себаков. Может, лучше…

Долин (перебивая). Нет, нет, нет. Я совсем не бэ гэ. Бюллетень Вика сделает, все будет в порядке. Позвонишь?

Себаков. А как мне представляться?

Долин. Скажешь, что врач, что у меня с сердцем плохо, и все. Я тебя очень прошу.

Себаков. Где аппарат? (Берет телефон на колени.)

Долин. Четыре, пятнадцать, тридцать шесть.

Себаков (набирая номер). Андрей, подумай. Алло! Дежурный? Передайте завотделом молодежной редакции, что Долин на работу не выйдет. Сердечный приступ. Что? Дежурный врач скорой помощи. Это не обязательно. (Кладет трубку. Долину.) Все, наплели.

Долин. Угу, спасибо.

Себаков. Хорошие мои, я исчезаю. Людок, ты идешь? Или попозже? По-моему, тебе к десяти?

Людмила. К десяти.

Себаков. Прекрасно. (Спохватившись.) То есть прекрасно, что есть возможность отдохнуть, прийти в себя…

Людмила (не глядя на Себакова). Я поняла.

Себаков (натянуто улыбаясь). Я хочу, чтобы меня поняли правильно.

Людмила (смеясь и успокаивая). Я поняла правильно.

Себаков (развел руками). Дельфины. Целую. (Быстро уходит.)

Пауза.

Людмила, склонив голову, о чем-то сосредоточенно думает.

Долин (осторожно). Люд…

Людмила (тяжело вздохнув). Отвернись, я оденусь.

Долин. Сварю кофе. Хочешь кофе?

Людмила. Очень.

Долин. Овентура куробата сите вина моля пусс!

Людмила. Ой!

Долин. В переводе – один момент. (Уходит на кухню.)

Людмила какое-то время сидит на тахте спиной к зрителям. Спустив ноги на пол и закрыв лицо руками, чуть склонилась вперед. Затем начинает одеваться. Судорожно пытается застегнуть замок-молнию на юбке. Входит Катя.

Людмила (почти беззвучно). Простите…

Из кухни голос Долина: «Калапуса гоп! Черный, как дьявол, горячий, как огонь, и крепкий, как любовь, кофе ждет вас!»

Пауза.

Людмила. Вот, кофе…

Катя. Нет, спасибо.

С двумя полными кофе чашками на блюдечках, осторожно, чтобы не расплескать, входит Долин.

Долин. На кухне, правда, почище… (Поднял голову и оглянулся на взгляд Людмилы.) Катя? Ты как вошла, я не слышал?

Катя. Было открыто.

Людмила. До свидания. (Направляется к выходу.)

Долин (резко). Подожди, Люда!

Людмила, словно испугавшись, сразу вернулась. Стоят.

Пауза.

Людмила. Андрей, я пойду. До свидания. (Убегает.)

Пауза.

Долин. Ну что?

Катя (сорвавшимся на верха, но тихим голосом). Ничего.

Пауза.

Долин (усмехнувшись). Что ты подумала?

Катя. Ничего.

Долин. Заладила. На кофейной гуще гадала?

Катя. Гадала… дома.

Долин. Веришь?

Катя. Нет.

Долин. Вот и не верь.

Катя. Я и не верю.

Долин поставил чашки на стол, прошел по комнате, взглянув на Катю.

Долин. А раз не веришь, не смотри так!

Катя. Как?

Долин. Вот беда-то!.. Да не было у меня с ней ничего. Не бы-ло. Садись.

Катя села.

Пришла она с Себаковым вчера, выпили. Ночевали у меня. Сейчас Витя ушел на ра… (Вспомнив.) Минуту. (Берет телефон, набирает номер.) Соседка, здравствуй. Андрей. Почему вы дома? Везет же людям. На авось. (Хохотнув чуть преувеличенно.) Значит, и я везучий. (Словно выиграл по лотерее.) Никочка, я заболел. Сердце. (Горестно вздохнув.) Да, опять. Милая, кланяюсь тебе в самые ножки. (Стучит по столу.) Слышишь? Это я лысиной об пол. Спасибо, хорошая. Как Рыцарь? Что же вы, гадины такие, меня забыли? Понятно. Дня на три для убедительности. Согласен, тебе видней. Постараюсь. Забегайте. Подняться на три этажа, ох как много времени требуется. Не выдумывай. Понял. Еще раз спасибо и до самой земли. Привет Рыцарю. И я об этом. Было бы желание. Больше ничего. Счастливо. (Положил трубку. Кате.) Пей кофе.

Катя. Не люблю.

Долин. Пора полюбить. Деревне – чай с молоком, городу – кофе с коньяком.

Катя. Не хочу.

Долин. Я тебя прошу, не смотри так.

Катя опустила голову.

А что случилось? Почему ты не в институте?

Катя. Зачем?

Долин. Она меня спрашивает.

Катя. Вчера была защита.

Пауза.

Долин. Да? Ну и как?

Катя. Все хорошо.

Пауза.

Долин. Поздравляю.

Пауза.

Разве четверг не сегодня? (Катя не отвечает. Долин становится на колени, берет ее руки в свои и прячет в них свое лицо.) Бога ради, прости. Подлее меня нет на свете.

В комнату быстро входит Байков. Долин медленно поднимается с пола.

Байков. Извини, тебя волновать нельзя… Сердце? Бедное сердце.

Долин. Может, не сейчас?

Байков. Когда вам удобно?

Долин (пытаясь снять напряжение). Саша, кончай. Лучше познакомься.

Байков. Ты за кого меня принимаешь?

Долин (соглашаясь, преувеличивая обреченность). Ладно, поговорим.

Байков. Да с тобой нельзя говорить. Тебя убить надо. Взять и просто убить.

Долин. Попробуй! Может, легче станет.

Байков. Такой скотины я еще не встречал.

Долин. Осторожнее, здесь девушка.

Байков (Кате). Дева, выйди на пару минут.

Катя стоит.

(Долину.) Скажи ей, чтоб вышла.

Долин, закусив губу, внимательно смотрит на Байкова. Затем поворачивается к Кате.

Долин. Катя… (Байкову.) Пусть послушает.

Байков. Я бить тебя буду, а не разговаривать. Бить, как самую последнюю суку.

Оба готовы вот-вот броситься в драку.

Чтобы из-за такой падали люди носились по городу, ища замену, потому что у него голова… с похмелья… Тратили свои нервы, здоровье… Чтобы я сгорал от стыда… за эту паскуду!

Долин становится спокойнее. Смотрит мимо Байкова, думая о чем-то своем. Байков замечает это и, не выдержав, хватает Долина за подбородок.

Байков. Смотри в глаза… В глаза.

Застывают оба. Пауза.

Вот так. А теперь слушай. Перед дядей Колей, как перед ней, на коленях будешь просить прощения. Старик, кровью харкая, но выручил. Это раз. Заберешь трудовую и можешь быть свободен. Это два. И боже упаси с этого дня попадаться мне на глаза. Три.

Долин (высвобождая руку). Отдай руку.

Байков отпустил.

Размялись немного.

Байков идет к выходу.

Долин. Байков! (Догоняет его, хватает за руку.) На минуту.

Байков остановился.

Два слова… На посошок.

Байков было снова пошел.

Да подожди ты!

Байков резко вернулся. Ждет.

Совесть теперь твоя страдать не будет. Если я правильно понял, мы больше не увидимся. Надеюсь, честолюбие твое тоже не пострадает из-за минуты… общения со мной.

Байков. Мне некогда.

Долин. Ничего. Две минуты… Саша, что бы я сейчас ни сказал… Одним словом, если можешь сделать так, чтобы меня не увольняли…

Байков (перебивая). Нет.

Долин (с трудом). А если я тебя очень попрошу?

Байков. Я сказал нет!

Долин. Почему?

Байков молчит.

Пауза.

(Его колотит). Меня нельзя выгонять… Помоги мне.

Байков. Я тебе не верю.

Долин. Ну… в последний раз… Я брошу пить, все. Клянусь, никогда ты за меня краснеть не будешь.

Байков (отвернувшись). Детсад.

Долин. Если бы мне было наплевать… Я постарался бы выглядеть приличней. Неужели ты не понимаешь?!

Байков. Уезжай.

Долин. Куда?

Байков. Где тебя не знают.

Долин. Значит, не поможешь? (С едва приметным пафосом.) Никогда мне твоя дружба не была так нужна, как сейчас.

Байков. Вот! Все что тебя заботит!.. (Пародируя Долина.) На кой хрен вы мне нужны? Меня любите, заботьтесь обо мне, понимайте, а я вам буду исповедоваться: вот какой я несчастный, ранимый… Давай мы тебе за это зарплату платить будем?

Долин. Не надо.

Байков. Правильно. Платить должен ты.

Долин (вздрогнув). Как?

Байков (собираясь уйти). Вот и плати.

Долин. Нет, постой! Хочешь уйти? Сделал дело и хочешь уйти! (Пытается смеяться.) Зачем же так?.. Так нельзя. Давай сядем… Садись-садись. (Тянет Байкова на стул.)

Байков. Убери…

Долин (не дав сказать). Садись, не бойся. Так кричал сейчас, а сесть боишься… Что же вы так-то?

Байков сел.

Вот и хорошо. Очень хорошо. Саша, может я не прав…

Байков поморщился, хотел встать.

Долин (быстро). Ладно, не буду. Все, не буду. Сиди. Катя, скажи ему что-нибудь, а то они не понимают… Зарылись и ничего не понимают… Кричать, вот это они понимают. А я умираю! Чуть не умер… Вот она мне «скорую» вызывала. Катя, скажи им…

Катя стоит, не шелохнувшись.

Ну молчи, правильно. Они никому не верят. Труп увидят, тогда поверят. Ишь какие… На человека, с человеком так. Не смейте! Никогда не смейте так обращаться… Я вам не мальчик.

Байкова поведение Долина забавляет. С интересом наблюдает, не скрывая иронии.

(Взорвавшись.) Уходи! Чтоб духу вашего здесь не было! У себя там можете делать все, что угодно. (Кричит.) А здесь мой дом! Уходи! Выгнали, а я вас… Не доверяй таким людям, Катя! Никогда не доверяй! (Байкову.) Все, до свидания. Я не хочу вас видеть. Уходи! (Показывает на дверь.)

Пауза.

Байков. Вот это цирк.

Долин (махнув на Байкова). Ладно, не надо.

Байков. Как же я тебя раньше не понял?

Долин. Вот так… очень просто.

Байков. Помнишь, я назвал тебя гадом? Потом подумал: а в ком из нас его нет… Оказывается, ты еще и гаденький. (Наклонившись к Кате.) Катя, бегите из этого дома! И чем дальше…

Долин (загородив Катю). Не трогай ее!

Байков (пристально глядя на Долина, улыбнувшись). Камикадзе. (Уходит.)

Молчание.

Катя медленно начинает собирать со стола бутылки, грязную посуду.

Долин (грубо). Поставь на место!

Катя продолжает.

Я кому сказал?

Катя (устало). Что ты кричишь? Я слышу.

Долин берет со стола недопитую бутылку.

Подожди. Все приготовлю и выпьем вместе.

Долин смотрит на Катю.

Отметим диплом.

Долин. Ну вот, теперь ты… Хык!

Долин уходит. Катя обессилено опускается на стул, как после большой тяжелой работы. Сидит долго, недвижно.

Затемнение

Часть третья

Картина первая

Эпизод первый

Празднично накрытый стол в квартире Долина. В комнате никого. Входит Себаков с большим тяжелым свертком. Смотрит, куда его положить. За дверью кричит Вика: «Открой, Катя!». Себаков кладет сверток на пол, идет открывать. Вика вносит две салатницы.

Вика. А где Катюшка? Привет.

Себаков. Привет. Дай помогу.

Вика. Не урони. Селедку «под шубой» любишь?

Себаков. Больше «шубу». А что это?

Вика. Тертая редька с чесноком, с сыром и майонезом. Не ел?

Себаков. Нет.

Вика. На, попробуй. У?

Себаков. Ну-ка, ну-ка.

Вика. Лимит. Когда сядем за стол.

Себаков. Пожа-ле-ла-а.

Вика. Ладно, еще одну ложечку.

Себаков прихватил ложку зубами. Вика пытается ее вырвать, но Себаков не отпускает. Вика же вырвала, и Себаков прижал ладонь ко рту.

Вика. Ой. Поцарапала? Десну? Покажи.

Себаков ловко обнимает ее. Долгий поцелуй.

Себаков. Хороша.

Вика поправляет приборы на столе.

Как будто выпил… (Пытается обнять Вику сзади.)

Вика. Ну перестань, Витя. Подожди… Увидят.

Себаков. Никого нет. Услышим.

Вика. Платье не пом…

Поцелуй.

Себаков (в поцелуе). Угу.

Входит Катя. В руках у нее сетка с хлебом.

Вика. Мы ошалели.

Себаков (не отпуская). Есть от чего.

Вика. А где…

Себаков. Да никого нет. Мужа напоим?

Вика. Ой, ходок! Ну, ходок!

Они целуются. Катя проходит на кухню.

(Испуганно.) Пусти.

Себаков. Вот шальная. Кого испугалась? Слышишь, тихо.

Вика (прислушиваясь). Сердце в пятки ушло.

Себаков. Не верю. (Кладет руку ей на грудь.) Здесь.

Вика. Здесь? Ой-е-ей. Ну вот, платье помял. (Уходит на кухню.)

Себаков (поет, пританцовывая).

Буду землю носом рыть,

Гнуться в три погибели.

Я хочу тебя любить,

Чтобы люди видели.

Входит Вика, маячит Себакову, за ней идет Катя. Она несет булку хлеба и нож.

Катя (Себакову). Порежьте хлеб, пожалуйста.

Себаков берет хлеб и нож. Катя, снимая пальто, уходит в прихожую.

Пауза.

Вика. Ну, что теперь?

Катя возвращается.

Себаков. Катюша, можно с тобой поговорить?

Катя, помедлив, села.

Я люблю эту женщину. Очень люблю. Но все так непросто…

Катя молчит.

Ты не веришь? Почему? Вика, на минуту… (Знаком показывает, чтобы Вика вышла.)

Вика нерешительно уходит.

Может быть, тебе думается, что проще все выложить Геннадию как есть?

Катя не отвечает.

Иногда мне кажется, что это единственный выход, но стоит только шевельнуть мозгами, и ты на лопатках.

Катя (вставая). Скоро придут.

Себаков (перебивая). Что уж так-то? Я ведь с вами не в шашки играю. Если человек в моем возрасте заговорил на такую тему, а я вас постарше лет на десять, потрудитесь выслушать и понять.

Катя. Я не понимаю, чего вы хотите от меня?

Себаков. Прежде всего, не надо вот таких взглядов. Немых, что называется, укоров. Я к ним еще пятнадцать лет назад выработал иммунитет.

Короткая пауза.

Я рассчитываю не на моральный кодекс, вбитый вам за партой, а на вашу разумность и пусть пока небольшой, но все же личный опыт. Перекиньте мою ситуацию на себя. Кстати, и перебрасывать нечего: у Вики – муж, у Андрея – жена. Так что уж лучше нам протянуть друг другу руки, как товарищам по несчастью, и каждому потихоньку, как сможем, выбираться из этой связки. Лады?

Катя. Какая жена?

Себаков (не сразу). Вот видите. Нитка белая, нитка черная, а фон серый. Немного правды, немного лжи и жизнь. А что поделаешь? И как с этим не считаться, Катя?

Входят Долин, Барасенко, Вика.

Долин. О, Витек! Приветствую!

Себаков. Дай, облобызаю. (Целуются.)

Долин. Спасибо.

Себаков. Главное, не болей. (Подает пакет.) Держи.

Долин. Никак бомба. Такой тяжелый. (Развернув сверток.) Что это?

Себаков. Теперь, прежде чем что-либо – взвесь. Весы, глухомань.

Долин. Катя, смотри. Действительно.

Барасенко (Себакову). Где ты достал? Братцы, это ведь жуткий дефицит. (Встает на весы.) Ника, срочно дари своему Рыцарю такую штуковину.

Долин. Катюша, ты чего такая бледная?

Себаков. Катя, где нож? Хлеб порезать.

Барасенко. Контролировать свой вес – великая вещь. (Себакову.) Где ты умудрился?

Катя (подавая Себакову нож). Вот.

Себаков. Спасибо. (Режет хлеб.)

Долин (Кате). Устала? Отдыхай, я все сделаю сам. (Раскупоривает бутылки с вином.)

Катя. Принесу хлебницу. (Уходит на кухню.)

Барасенко. Семьдесят восемь. Я думал больше. Вика, встань, я тебя взвешу. Туфли сними.

Вика (вставая на весы). Ой, жуть. Сколько?

Долин (Себакову). Решил поиздеваться?

Себаков. Андрюша, скинешь излишек, спросишь у меня, как отбиваться от женщин.

Барасенко (Вике). Пятьдесят шесть. Бараний вес.

Вика (обиженно). Бараний меньше.

Себаков (обняв Долина, негромко). Но Катюша, это фирма.

Долин. Не пошли.

Барасенко. Интересно… в бараний вес входит курдюк?

Долин. Вероятно, в зависимости от пола.

Барасенко (Вике). С курдюком как раз бараний. Не расстраивайся.

Входит Катя.

Катя (Себакову). Хлебница.

Себаков. Прекрасно.

Барасенко. А чего мы ждем? (Себакову.) А ну, убирай свои весы – отвлекают.

Себаков. Теперь все претензии к Долину.

Долин. Просьба за стол и налить себе вина.

Вика (Кате). Катя, уберу. (Сметает крошки со стола, уходит на кухню.)

Долин. Катюша, садись. Вика!

Вика. Иду!

Все рассаживаются. Себаков наливает всем вина.

Долин. Прежде чем мы начнем пить за мое здоровье, я хочу нарушить традицию.

Барасенко. Андрюша, с традициями не шутят.

Вика. Рыцарь, подожди.

Катя опрокинула рюмку.

Ой, на платье?

Себаков (Кате). Вино белое, не страшно.

Вика. Надо соли.

Катя. Нет, только на скатерть.

Барасенко. Мой дед в тридцать седьмом шутканул в Киеве, а смеялись на Сахалине.

Вика. Дайте вы сказать.

Долин (Кате). Ничего?

Катя. Ничего.

Долин. Я предлагаю первый тост поднять не за себя… Подождите, не перебивайте. Нас здесь немного, и это очень хорошо. Люди сегодня собрались те, кому не безразличен я, я в этом уверен… Мне не хотелось никому напоминать о своем дне рождения, и я этого не делал, рассчитывая на тех, кто искренне меня помнит и любит. Кого-то из моих близких людей нет за этим столом, у кого-то другая география, а кто-то уже успел стать далеким…

Вика. Ну и черт с ними.

Долин. Да. Спасибо вам, что вы пришли. Я вас всех очень люблю и хочу, чтобы в жизни вашей было как можно меньше огорчений, а больше радостных и приятных минут.

Себаков. Часов.

Долин. Недель.

Вика. Месяцев.

Себаков. Лет.

Долин. Да.

Пьют.

Затемнение

Эпизод второй

Место действия прежнее. Прошло около двух часов. Звучит первый концерт Чайковского в эстрадной обработке. Себаков, Барасенко и Вика танцуют, подражая балетным танцорам. Долин и Катя в затемненном углу о чем-то негромко разговаривают. Долин иногда посматривает на группу танцующих, смеется. Отзвучала музыка.

Себаков. Что там Большой театр! Вика, ты заткнешь за пояс десять Плисецких!

Вика. А ты как думал? Могем!

Барасенко. Но самый эффектный был момент поддержки. До такого, по-моему, еще никто не додумался.

Себаков (громко поет).

Разлюбившие уста

Медом, ядом точатся.

В сердце звон и пустота,

А любить все хочется.

Долин, Барасенко, Вика подхватывают.

Что поделаешь ты тут,

Как обманешь долю?

Шея просится в хомут,

А душа на волю.

Катя собирает грязную посуду. Долин отговаривает ее. Из-за песни их диалог не слышен. Катя уносит посуду на кухню, Долин присоединяется к поющим.

Зажигаю днем свечу,

Чтобы не отчаяться.

Я любить тебя хочу,

А не получается.

Вика. Ребята, давайте гитару возьмем!

Себаков и Долин (поют). Возьми гитару! Возьми гитару!

Вика (Барасенко). Рыцарь, принеси, пожалуйста.

Барасенко. Пощадите! Ноги поднять не могу.

Себаков. Гена, не по-рыцарски.

Барасенко. Расстреляйте меня…

Долин. Вика, пойдем принесем. Плясуны, поскучайте – мы сейчас.

Себаков (быстро). Гена, не отпускай их вдвоем.

Барасенко. Не жалко.

Вика. Ой, смотри! Андрюша, за мной.

Долин, Вика уходят.

Барасенко. А куда Катюша подевалась?

Голос Долина (из прихожей). Сейчас придет!

Себаков. Покурим?

Барасенко. Покурим.

Закуривают. Небольшая пауза.

Себаков. Когда уезжаешь?

Барасенко. В поле?

Себаков кивнул.

Через неделю. Мои суслики по мне плачут.

Себаков. Интересная работа?

Барасенко. Когда как. Девочки в группе интересные попадаются. Да все порядочность не позволяет…

Себаков. Чья?

Барасенко. Моя, чья же еще?

Себаков (кивнув на дверь). А ты вот у кого учись.

Барасенко. У Андрея?

Себаков. Конечно. Пока жена в разъездах, чего теряться.

Из кухни появилась Катя, вытирая полотенцем руки.

Барасенко (оживленно). Слушай, Катюша ведь не дура, а вот на что рассчитывает, мне абсолютно непонятно.

Себаков. Может и ни на что. Редкий экземпляр – девочка на валюту.

Барасенко. Как думаешь, спит она с ним или не спит?

Себаков. Черт его знает. Он ведь с идеей.

Барасенко. На однолюба не похож.

Себаков. Не распространяйся только… Тут на днях пикничок организовали. Мы с Андреем и бабенка одна.

Барасенко. Кто?

Себаков. Из нашей конторы. (Смеясь.) Ты представляешь, он ведь чуть не женился. Ну да. Всех к черту: Любку, Катьку… Один свет в окошке – она. Плакал, донимал ее, где она была раньше. Ну, чтоб угомонился, пришлось накачать его. А утром не мог понять – кто такая.

Барасенко. Я, по-моему, сегодня тоже перебрал.

Себаков. Интересно, как он с Любкой расхлебываться станет?

Барасенко. Э-э. Люба тоже времени зря терять не будет. (Оба смеются.) Ей-богу, нельзя же быть такой тряпкой. Как хочет, так и вертит им.

Себаков. Когда к нам на студию пришел, я думаю: «Этот своего не упустит». Да еще с таким толкачом – Байковым. В газете, слышал, он умел разворачиваться. Ну, думаю, спрятался за ширмочку. Знаешь, как бывает: ни во что не вмешиваюсь, со всеми добренький, интеллигентный. А потом смотрю – нет. Такой уж есть. Но вот тоже… Что лучше: или быть такой амебой или, все-таки, хоть как-то устраиваться? Хорошо, до сих пор мама с папой деньги шлют, ну а дальше?

Барасенко. Кстати, своеобразный вид паразитизма. Работать не устраивается, занял у нас пятьдесят рублей, а из каких фондов отдавать будет – непонятно.

Себаков. Книги может продать.

Барасенко. Тридцать рублей предлагал за Пастернака – не отдает.

Себаков. Хочешь, устрою?

Барасенко. Серьезно?

Себаков. Хочешь?

Барасенко. Сколько?

Себаков. Ну не дороже тридцати.

Барасенко. Договорились. Спасибо, Витя.

Себаков. Обмоем это дело. (Наливает вина.)

Барасенко. Мне много…

Себаков. Давай-давай, не умрем.

Барасенко. Я думаю. (Пьют.) Может быть, это не совсем хорошо, но знаешь, Витя… Он меня раздражает.

Барасенко явно пьянее Себакова.

Себаков. Понятно. Долин?

Барасенко (кивнув). Говорил он о своей штуке?

Себаков. О какой?

Барасенко. Что сверхплотность – это вакуум, что естественное состояние – отдых, а не работа…

Себаков (поморщившись). А-а.

Барасенко. Я, что ли, за него буду работать? А он ведь так и живет, и хорошо ему. Ты тоже мог бы так жить, правильно? Я, да все. Такой девочкой, как Катюша, и я с удовольствием покормился бы. Правильно? И плевать нам на верность… Да?

Себаков. Какой разговор.

Барасенко. С какой стати я должен выслушивать его философские измышления, соглашаться?..

Себаков. Зачем соглашаться?

Барасенко. Обижается.

Себаков. Ох, эти обиды. Било его мало. Даст бог, Люба его обучит жизни.

Барасенко. Не-ет, таким клоуном я не хотел бы быть. Как он не видит? Она же изменяет ему по-страшному.

Себаков (улыбаясь). Вы мне рассказываете?

Барасенко. Серьезно?!

Себаков (ухмыльнувшись). Гм-м. Причем инициатива, поверь, была не моя.

Барасенко (поднимая бокал). За клоуна с рогами.

Себаков. Пусть живет.

Пьют.

Входят Долин и Вика. Они несут гитару.

Поют:

Мы едем, едем, едем

В далекие края,

Хорошие соседи,

Счастливые друзья.

Тра-та-та, тра-та-та,

Вышла кошка за кота и т. д.

Долин (подавая гитару Барасенко). Рыцарь, ударь по струнам.

Барасенко берет гитару, Долин лихо запевает, все подхватывают. Себаков и Барасенко пританцовывают.

Приморили, братцы, приморили!

Загубили молодость мою.

Золотые кудри поредели,

Знать, на краю пропасти стою!

Ю-ю-ю!

Катя, повесив полотенце на спинку стула, уходит. Долин, заметив это, идет за ней. Освещается прихожая.

Катя. Андрей, где моя сумочка?

Долин. Катюша, милая…

Катя. Мне надо идти.

Долин. Ну-ка подожди. Что случилось?

Катя. Не надо. Пусти, я пойду.

Долин. Да что с тобой?

Появляется Себаков.

Себаков. Катенька! Вы куда?

Молчание. Долин пытается снять с Кати пальто.

Катя. Не надо! До свидания.

Долин (схватив ее за руку). Может, объяснишься все-таки.

Себаков. В самом деле, Катюша, что же уж так-то? Ну вот, слезы. (Долину.) В чем дело?

Долин (растерянно). Ничего не понимаю.

Себаков (пытаясь обратить все в шутку, обнимает Катю за плечи и тянет в комнату). Да наплюйте вы на все. Андрей, бери нашу строптюшу и за стол.

Катя. Ну что вы делаете! Зачем?..

Долин. Не делай глупости.

Силой втаскивает ее в комнату.

Катя (голос ее срывается). Как вам… Как вам не стыдно?.. Почему вы…

Она не в силах продолжать. Неловкая пауза. Катя поворачивается, но на дороге стоит Долин.

Долин. Тебя обидели? Кто?

Катя. Ты! (Вике.) Вам удалось напоить мужа?

Вика. Что ты, девочка?

Катя (Барасенко). Рыцарь, вы о нем говорили (кивая на Долина) ему? (Показывает на Себакова.) Что вы говорили? Ну, скажите! Скажите!

Барасенко (Себакову). Что я говорил?

Себаков. Ка-тя, милая…

Катя. Не говорите мне так! (Глядя на Вику.) Другой милой это может не понравиться.

Вика. Что за наглость такая?!

Катя. Можете не кричать. Я все равно скажу.

Вика (решительно). Гена, идем.

Долин. Катя…

Катя (Долину). Не трогай. (Отталкивает Вику.) Подождите!

Вика. Андрей, в чем дело? Убери ее.

Катя. Андрей – тряпка, амеба, клоун с рогами. (Барасенко.) Так вы, кажется, сказали? Ника, у вашего Рыцаря рога давно или только сегодня…

Вика бросается на Катю, но Долин перехватывает ее, держит.

Себаков (с тревогой). Наша Катя нализалась, нашей Кате пора спать. А ну, пошли баиньки!

Катя (кричит). Не подходи!

Себаков замер.

Вы не люди, вы чудовища… Я боюсь вас… (С ней истерика.)

Себаков и Долин бросаются к ней, усаживают на диван. Долин наливает в стакан напиток, дает Кате. Катя не видит стакана, ее колотит, и только слышны прерывающиеся из-за плача обрывки фраз.

Я боюсь… Обманывают, продают… друг друга… Разве можно… потом целуются. Ничего!.. Ничего настоящего… Почему вы такие?.. Страшные… Пустите меня! Мамочка! Мамо-о-чка!..

Долгое молчание.

Долин. Катя, родная…

Катя. Они не любят тебя, Андрюша, они обманывают… Мамочка… Ты такой же. Все врешь… Не хочу пить, убери… (Затихая.) Не хочу, пожалуйста.

Пауза.

Барасенко встает из-за стола, неожиданно с размаху бьет Вику, та падает. Долин не смотрит в их сторону.

Себаков. Охо-хо.

Барасенко (Вике). Пошла домой.

Вика уходит. Он направляется к Себакову с явным намерением драки.

Что?

Долин (яростно). Уходите! (Взвизгнув.) Уходите!

Барасенко уходит.

Себаков. Его бы на пинках вынести…

Долин. А ты чего ждешь?

Себаков. Так круто?

Долин. Уйди от греха.

Себаков. Ой, как страшно!

Долин. Убью!

Себаков. Не шутишь?

Долин бросается на Себакова. Тот спокойно заваливает Долина на стул, заломив руку.

Успокойся. Спокойно.

Катя (оттаскивая Себакова). Пусти… (Колотит его.) Пусти его.

Себаков (отпустив Долина). А ну вас! (Быстро уходит.)

Большая пауза. Долин берет бутылку водки, наливает в стакан.

Катя (равнодушно). Не пей.

Долин, не задержавшись ни на мгновение, выпивает.

(Отстраненно и устало.) Найди мою сумочку.

Долин. Останься у меня.

Катя. Найди, пожалуйста.

Пауза.

Долин нашел сумочку.

Долин. Что они говорили?

Катя. Говорили… Какая разница? Ничего нового.

Долин. Не скажешь?

Катя. Ха. Мне двадцать два… И ничего не хочется… Совсем. Ты меня заразил.

Долин. Чем?

Катя. Старостью. Ты нездоров, и я нездорова, а мне только двадцать два года.

Долин. Не вижу взаимосвязи.

Катя. А зачем?

Долин. Что зачем?

Катя. Видеть. Так есть и все.

Долин наклонился к Кате, хотел взять ее руку.

Катя. Не лезь!

Долин. Почему?

Катя. Андрюш, ты умер… Мне абсолютно все равно, есть ты или нет. Можешь думать, что я тебя… обманула, но так нельзя. Нельзя. Носишься со своими болячками, как клуша… взваливаешь на плечи мне, другим… И все смеются…

Пауза.

Долин. Кто?

Катя. Рыцарь. Себаков… Все. А ты – мужчина.

Долин закрывает лицо руками.

Ни во что не веришь, заврался и другим, и себе. Вымаливаешь справки о болезни… Звонишь на работу, что болит сердце, а сам пьешь. Это стыдно, Андрюша!

Долин. Мне нет. (Задумавшись.) Видишь ли, считается, что естественное состояние человека…

Катя (перебивая). Ну вот, зачем? (Отвернувшись.) Как попка, повторяешь на каждом углу… И счастливый ходишь, что слушают, раскрыв рот.

Долин (огрызнувшись). Хоть рот раскрывают.

Катя. Чтоб самолюбие твое утешить, не больше. Кому нужны твои теории, господи…

Долин. А я и не претендую.

Катя. Нет, претендуешь! Потому что любишь себя, очень любишь! А на других тоже плюешь.

Долин. И на тебя?

Катя. И на меня.

Долин. Если бы ты меня действительно любила, ты бы не сказала это так… спокойно.

Катя. Я тебя уже не люблю.

Пауза.

Долин. Прошла любовь, по ней звонят колокола. Умерла, значит?

Катя. Правильно, умерла.

Долин. Интересно, давно?

Катя. Час назад. (Встала.) Теперь я знаю, как это происходит…

Долин. Подожди…

Катя. Я одна пойду.

Долин. Катя, ты нужна мне… это серьезно.

Катя. Я – серьезно, жена – серьезно. Женщина, которую вы на днях с Себаковым любили, тоже серьезно!

Долин молчит.

Да?

Долин. Уходи.

Катя уходит. Долин сидит, опустив голову.

Затемнение

Картина вторая

Эпизод первый

Квартира Барасенко. Вика, лежа на огромном красивом ковре, делает гимнастические упражнения. Звонок в прихожей. Накинув халат, идет открывать.

Голос Любы. Здравствуйте.

Голос Вики. Любок! Проходи.

Они входят. Люба одета модно, немного крикливо, но со вкусом.

Люба. Представляешь, лифт не работает, как дура, тащилась с чемоданом на шестой этаж, а Долина дома нет, и я ключ посеяла.

Вика. Ну раздевайся. Слушай, какая ты шикарная!

Люба (плюхнувшись в кресло). Фу. Дай попить.

Вика уходит на кухню.

Голос Вики. Ты из аэропорта?

Люба. Откуда же еще. Скотина такая, должен был встретить и не встретил.

Голос Вики. А он знал?

Люба. Я телеграмму давала, должен знать. Фу, сердце колотится – сил нет.

Вика приносит стакан морса.

Спасибо. (Пьет.)

Вика. Как Москва?

Люба (допив). Хорошо. Москва? Живут, чего им. Это клюквенный?

Вика. Хочешь еще?

Люба. Ой, хочу!

Вика убежала на кухню. Люба снимает сапоги.

Люба. А где Рыцарь?

Вика (из кухни). На работе. Через три дня уезжает в поле с сусликами драться.

Люба. О господи.

Вика приносит еще стакан морса.

Вика. Препараты готовят, оборудование. На обед прибежит. Пей.

Люба (выпив). Спасибочки.

Вика (взяв в руки сапог). Италия?

Люба. Италия. Жмут немного.

Вика. А какой размер?

Люба. Тридцать шесть. Померь.

Вика меряет.

Ну как?

Вика. Как в сказке.

Люба. Покупай.

Вика. Сколько?

Люба. Сто восемьдесят. Я их на продажу и взяла, а себе еще купила. Только бордовые.

Вика (надевая второй сапог). Всё! Беру! Как удобно. Покажи свои.

Люба. Далеко в чемодан лезть. Потом.

Вика (подавая Любе тапочки). Не ходи босая. (Осматривая сапоги.) Как хоро-шоо!

Люба. Витька, милая, подай мою сумочку. В прихожей.

Вика приносит сумочку.

Ну, как вы тут?

Вика. Да все так же.

Люба. Держи. (Подает коробочку.)

Вика. Мамочка! Пудра компактная, помада, тени! (Целует Любу.) Спасибо, Любашка! Не жалко!

Люба. У меня еще есть.

Вика. Спаси-и-ибо! Сколько с меня?

Люба. Ты что, сдурела? Тебе в подарок.

Вика. Дорогой?

Люба (не сразу). Десятка.

Вика. Ну, это еще по-божески.

Люба. У себя в больнице спроси, может, кому надо.

Вика. Что ты! С руками оторвут.

Люба. Вика, может быть, мы сами ключ подберем?

Вика. Бесполезно. Они у него по группам распределены, и каждая группа в своем футляре, а ключ от футляров Рыцарь прячет. Пока будем искать…

Звонок в прихожей.

Наверное, он. (Идет открывать и возвращается с Барасенко.)

Барасенко. С приездом.

Люба. Спасибо, Рыцарь.

Барасенко. Выглядишь прекрасно. Позволь прикоснуться?

Люба. Позволяю.

Барасенко целует Любу.

Барасенко (вздохнув). Ну что?

Люба. Что. Домой не могу попасть – вот что.

Барасенко. Ключа нет?

Люба. Нет.

Барасенко. Андрей где?

Люба. На работе, вероятно.

Барасенко. На какой работе?

Люба. На студии, на какой же еще?

Барасенко. Да? Ника, ты думаешь меня кормить? (Идет доставать из футляра ключ.)

Вика. Иду. (Уходя на кухню.) Люба, есть будешь?

Люба. Не может же он так крепко спать. Я минут пять звонила.

Барасенко. А что ему остается делать? Только спать и осталось. С работы выгнали, с любовницей, насколько мне известно, поссорился… Вот ключ.

Входит Вика.

Вика. Гена, иди ешь. Прости, Люба, я не знала, как тебе сказать. Она такое здесь натворила… Нас с Рыцарем чуть не поссорила.

Люба. Кто?

Вика. Ну она. (Барасенко.) Ей сколько?

Барасенко. Двадцать один – двадцать два. (Уходит на кухню.)

Вика. Наглая-я девка – до невероятности. На мордочку ничего, темненькая, но наглая-я. (Негромко.) Ты помнишь мой кулон с янтарем, который Генка подарил? Попросила поносить, и с концами. Рыцарю не говори, а то обидится.

Люба. Так она что, любовница Долина?

Вика. По-моему, да.

Люба. Откуда ее занесло?

Вика. Из пединститута. То ли еще учится, то ли уже закончила… Ну и чему такая может научить? Набирают разную шпану…

Люба. Подожди-подожди.

Пауза.

А с работой что у него?

Вика. Как неприятно. Не хотела я тебе ничего рассказывать, но вот как не сказать. Мы, Люба, Андрея очень любили. Сколько я ему добра сделала… Бюллетени, справки – все, что ему было надо – доставала… И вот – дождались. Связался с этой молодой да ранней, запил, на работу перестал ходить – вот и уволили. Кошмар.

Небольшая пауза.

На нас наорал. Мы теперь с ним и не общаемся.

Пауза.

Люба. Дай сигарету.

Вика (кричит в кухню). Рыцарь, у тебя есть сигареты?

Входит Барасенко.

Барасенко (дожевывая). Вкусно. Курить? (Подает сигареты.) Пожалуйста. (Вике.) Рассказала?

Вика. Ой, рассказала.

Пауза.

Люба. Ген, вы мне поможете дверь открыть?

Барасенко. Конечно же.

Люба, положив сигарету в пепельницу, уходит в прихожую. Барасенко берет сигарету, докуривает. Дальнейшее происходит на медленном затемнении.

Вика. Ко скольким пойдешь?

Барасенко. К четырем. Машина ждет.

Вика. Приезжай пораньше. (Обняла Барасенко за талию.)

Барасенко. Убери лапы.

Полное затемнение

Эпизод второй

Квартира Долина. Сам он, не сняв плащ, сидит на тахте. В прихожей голос Любы: «Заходите. Нет-нет! Вика, Рыцарь… как маленькие. Посидим, я вам такой коктейль приготовлю – стакан проглотите». В комнату входят Барасенко, Вика, Люба.

Долин. Любушка! (Целует Любу.) Ты не своим рейсом прилетела?

Люба. Чуть раньше.

Долин. А я жду-жду, жду-жду. Ну, думаю – все.

Люба (Долину). Поставь чемодан на стул. Ребята, садитесь.

Долин попытался обнять Любу.

Ой, да ладно. Принеси стаканы.

Долин убегает на кухню.

(Люба достает из чемодана вино, коньяк, лимон. Кричит Долину.) Достань из холодильника лед! (Негромко.) Сейчас я ему устрою. Не уходите. О-о, держите-ка. (Подает Вике и Барасенко жевательную резинку.)

Барасенко (разворачивая пакетик). Умеют же делать, капиталисты проклятые.

Люба. Ягодная паста… (Достает из чемодана тюбик. Вике.) Смотри.

Вика. Для коктейля? Рыцарь… (Протягивает ему тюбик.)

Барасенко. Додумаются же.

Все жуют. Входит Долин, несет стаканы, лед.

Люба (Барасенко). Рыцарь, открой бутылки. (Долину.) Принеси нож лимон разрезать.

Долин ушел за ножом.

Вика. Люба, мне неловко. Рыцарь, лучше пойдем.

Люба. Сидите.

Входит Долин.

Долин. Давай я порежу.

Люба. Сама. (Готовит коктейль.)

Все смотрят.

Долин. Любаша, ты на такси приехала?

Люба. На такси. Вика, Гена… (Подает коктейль.)

Барасенко. Спасибо.

Долин. В автобусе так душно. Я, по глупости, плащ надел… Взмок.

Люба. Денег на такси нет?

Долин. Как нет? Есть, да…

Люба. Покажи.

Долин (снимает со стеллажа коробку из-под сигар). Вот.

Люба (раскрыв коробку). Как же ты их не пропил?

Долин (улыбаясь). Почему я должен их пропить?

Люба. Откуда у тебя столько?

Долин. Я ведь работаю.

Люба. Работаешь?

Долин. Работаю.

Пауза.

Люба. Вика, значит, договорились: сколько продашь, столько продашь. Ребята, как с билетами на Новосибирск, вы не знаете?

Барасенко. По-моему, нормально.

Вика. Основной наплыв с июня. В крайнем случае, я позвоню Лидке в диспетчерскую – достанет.

Барасенко. Какой Лидке?

Вика. Здравствуйте.

Барасенко (вспомнив). А-а.

Люба. Может быть, ей тоже комплект продать?

Вика. Вот дура, не догадалась! Конечно.

Барасенко. Какой комплект?

Вика. Тени, помада, пудра.

Барасенко. Тогда хоть до Лондона достанет. Люба, но сапоги ты моей бабе оторвала знатные.

Люба. Сейчас свои покажу. (Достает из чемодана сапоги.)

Барасенко. Какие легкие.

Вика. Смотри, каблук резной.

Долин. Чья фирма?

Люба. Настене джинсовый костюмчик…

Долин. Люба…

Люба. Маме хотела шаль привезти. Как они там без меня? Не успела.

Долин. Настя очень выросла. Я был у них. Красивая деваха.

Барасенко. Сколько ей?

Долин. Восемь, девятый. Уже во второй класс…

Люба (перебивая). Так! (Долину.) Положи костюмчик. Положи, я сказала.

Долин. А… Любаша, я…

Люба. Подойди-ка. Ближе. Испугался?

Долин. Любаша, что с тобой?

Люба. Иди сюда.

Долин подошел. Люба хлещет его по лицу.

Пауза.

Долин. Ничего не понимаю.

Люба (бьет снова). Еще?

Вика. Люба, перестань. Ну что ты делаешь?

Люба (раскрасневшись). Червяк… Ты кому изменяешь? Ты мне изменяешь? Тановой изменяешь?!

Долин. Кто изменяет? Люба!..

Люба начинает колотить Долина, швыряет в него книгами.

(Улыбаясь.) Подожди. Я объясню… Ну подожди, Любаша.

Люба. Я тебе объясню… Вот тебе! Чтобы имя мое трепали… Вот!

Вика. Люба, не надо!

Барасенко. Мне пора!

Долин (кричит). Прекрати!

Люба. А громче можешь?

Долин. Прекрати, я сказал!

Пауза.

Барасенко. До свидания.

Люба. Пока. Я еще заскочу к вам.

Барасенко и Вика уходят.

Пауза.

Люба закуривает, берет стакан с коктейлем и, прикрывшись пледом, ложится на кровать. Набирает полный рот дыма, учится пускать кольца.

Эй, пепельницу.

Долин. Я тебя так ждал.

Люба. Расскажи-ка про свою девочку.

Долин. Напрасно ты начала скандал. У меня с ней товарищеские отношения. Или тебе этого уже не понять?

Уходит из комнаты. Через паузу возвращается, вытирая лицо полотенцем. Молчание. Садится у Любы в ногах.

Люба. Пусти.

Долин привстал, Люба подтянула ноги и плед.

Долин. Форточку открыть?

Люба. Лысая башка, дай пирожка.

Долин с надеждой обернулся. Люба цыкнула струей коктейля ему в лицо.

Долин (утираясь, отвернулся). Ты… Зачем ты так? Все может быть… Даже если я тебе неприятен, так нельзя. Не сердись, Люба, но я устал. (Помолчав.) Я не сравниваю себя с Пашей…

Люба (затягиваясь сигаретой). Пашу не трожь.

Долин. Ты знала, сколько я вынес, женившись на тебе. От меня отвернулись друзья, считая, что я на этом грею руки… Считают, что я предал Пашу, а я только полюбил тебя. Вот моя беда. Если я тебе не нужен, скажи мне. Давай решим что-нибудь.

Молчание.

(С дрожью в голосе.) Ты для меня была единственной радостью. Пока ты мотаешься по городам, просаживая наследство… Я не упрекаю тебя. Ты, если можно так сказать, вырвалась на свободу от кастрюль, стирок… А по натуре ты хулиганиста. Я понимаю. Мы плюнули на всех – поженились. Зачем? Чтобы ненавидеть?.. Неправда. Из-за чего нам злиться друг на друга? Я на тебя не злюсь, ты недовольна мной. (Негромко.) Я живой человек… И мне тоже может быть больно. Ты знала, за кого выходила замуж, почему же теперь тебя задевает, что я не… Возможно ведь, что у меня есть свои достоинства…

Люба (хохотнув). Импотент.

Долин. Я говорю серьезно.

Люба. Ничего себе, шуточки. (Стряхивает пепел за ворот рубахи Долина.)

Почувствовав горячее, Долин вскочил. Он бледен, губы его дрожат.

Ну заплачь, заплачь. Господи! Искривился-то… Придержи губы, а то так и останется.

Долин (сдавленным голосом). Кто ты такая?.. Кто ты… Знаешь, кто ты такая? Тебя надо убить!

Люба поднимает с пола телефон, кладет его себе на живот, набирает номер.

Кем ты себя вообразила? Ты не человек… Ты… Рептилия!.. Иезуитка!

Люба небрежно швырнула в него стаканом. Промахнулась.

Так… Твое счастье. Твое счастье…

Люба (в телефон). Чем занимаемся?

Долин (захохотав, подходит к стеллажу и бьет по нему кулаками). Ее надо убить! Убить!

Люба (в телефон). Нахал, стыдно признаться, но…

Долин (уже спокойнее). Просто убить.

Люба. Шумит. А-а. Телевизор. Глупость какая-то.

Долин затих и очень внимательно слушает.

(Смеясь.) Трубку не проглоти. Ко мне? (Взглянув на Долина.) Не стоит. Угу. Я его еще спрашивать буду. (Засмеялась.) Потерпи. Прекрати, я уже вся красная. Хорошо, бери такси, я сейчас. Где? Ладно, выхожу. Да хватит тебе! Иду!

Положив трубку, встала с постели, начала переодеваться. Долин долго смотрит на нее.

Долин (прошел, сел на постели у телефона). Люба, Люба, слышишь?

Люба. Чего?

Долин. А я подумал, ты в милицию.

Люба. Подай сигареты.

Долин (подавая пачку). Даже это было бы пристойнее.

Он встает, выдергивает телефонный шнур из розетки, обрывает от аппарата.

Люба. Ты что, вешаться собрался?

Справа высвечивается туалет. Долин входит, делая петлю и поглядывая на крюк под потолком. Люба идет следом.

Ну давай, давай.

Долин прикрепляет шнур к крюку, стоя на унитазе.

Не выдержит.

Долин. Выдержит.

Люба. Такую тушу.

Долин. Я его давно приглядел.

Люба. Откуда он здесь?

Долин. Издержки строительства. Но вот, пригодился.

Люба. Может, пойдешь в комнату?

Долин. Зачем?

Люба. Попристойнее.

Долин. Мне здесь нравится. И потом… (Глядя на крюк.) Надо же его использовать. (Он уже прицепил провод. Стоит, держась за него.)

Люба (спохватившись). Э-э! Подожди! Я уйду сначала. Интересно бы посмотреть, но… Представляешь, пойдут сплетни: «Танова замешана…» Ну, пока!

Люба выходит, хлопает входной дверью и тихо возвращается, наблюдая за Долиным. Долин медленно сползает по стене, держась за шнур. Петля стягивает его ладонь. Он сидит на унитазе, прислонившись лбом к стене. Беззвучно плачет. Затем встает и тяжелой, шаркающей походкой возвращается в комнату. Подходит к столу, наливает в стакан коньяк, выпил. Люба незаметно уходит.

Затемнение

Эпизод третий

Та же обстановка. Долин сидит на стуле, положив голову на стол. Работает телевизор. Голос диктора: «Такова наша программа передач на завтра. На этом наша студия работу заканчивает. Спокойной ночи, товарищи!». Музыка. Когда музыка смолкает, с нарастающим свистом телевизора освещение приобретает неестественный, зеленовато-синий оттенок. Одновременно Долин поднимает голову. Из затемненного пространства выходит человек и негромко, чуть встревоженно бросает Долину: «Человек живую собаку ест».

Долин (сразу). Где?

Человек. На улице. (Исчезает.)

Пауза.

Долин. Кто здесь? (Резко оглянулся.) Зачем вы прячетесь? Я все видел. (Встал, прошел по комнате.) Кто здесь? (Вернулся к столу и резко его опрокинул.) Эй. (Увидел на полу бутылку с коньяком. Быстро поднял ее.) Хотите выпить? Не хотите? Ах, вот вы где. Я вас нашел. Ботинки, ботинки видать из-под шторы. Уберите их! Хорошо, я сам. (Обрывает штору.) Здесь нет. (Нервно смеясь.) Вы хорошо укрылись, приятель… Забрался под кровать? Гад. Сейчас я тебя достану. Швабру… (Ставит бутылку на пол.) Не перепрятываться, чтоб все честно. (Убегает на кухню. Возвращается со шваброй.) Сейчас проверю везде, а потом под кроватью. (Бьет шваброй по стенам, по стеллажу, по полу.) Пошел отсюда! Уходи! Съел собаку, а хочешь на меня свалить?.. Вот тебе! Чтобы имя мое трепали?.. Вот!

Пауза.

Бедная собака. (Подошел к кровати.) Вылезай. Я слышу, как ты дышишь. Попробуй укуси! (Отбежал к стене.) Что делать? Мамочка, он убьет меня. Где спрятаться?.. (Застонав.) Помогите мне, кто-нибудь, помогите. Вот здесь, в углу, он меня не найдет. (Садится в угол на пол, сжавшись в комок.) Как хорошо в углу, в темном уютном углу. Что же он не выходит? Догадался! Пойду на вокзал. Нет, сначала в домоуправление. Все расскажу. Старуха мне поможет. Потом быстро-быстро на вокзал, и в ящик… Как он называется? Тяжелая железная крышка. Старуха его поймает, а потом на вокзал к вагонам. (Смеясь.) Никто и не догадается, что я в буксе. Он маленький, лучше угла. Скорее. (Осторожно пробирается к шкафу.) Скорее, скорее. (Исчезает в шкафу.) Скорее.

Обыкновенный комнатный свет. Три человека в белых халатах. Долин и Барасенко. Двое уводят Долина. Барасенко поднимает опрокинутый стол. Доктор берет с пола бутылку с коньяком.

Доктор. Кажется, французский. (Барасенко.) Пили?

Барасенко. Куда нам… Надолго теперь его?

Осторожно входит Вика. В халате, волосы растрепаны, из-под халата видна ночная рубашка.

Вика. Можно?

Доктор. Кто с ним живет?

Барасенко. Жена, но она, вроде, уехала… Или должна была уехать.

Доктор. Не знаете?

Барасенко. Их сам черт не разберет.

Доктор. Хорошо. Вы можете закрыть квартиру и дать знать жене?

Вика. Конечно. Обязательно, доктор.

Доктор. До свидания. Спокойной ночи.

Вика, Барасенко (вместе). До свидания.

Доктор ушел. Барасенко направился к стеллажу. Освещение постепенно опять переходит в зеленовато-синий цвет.

Вика (шепотом). Куда ты?

Барасенко достает со стеллажа книгу и сует ее за пазуху.

Ахматову еще. (Достает сама.) Вот… и Булгакова.

Барасенко. Хватит.

Вика хотела поставить книги на место.

Ладно.

Вика спрятала обе книги в халат.

Барасенко налил в стакан коньяк. Вика взяла со стеллажа коробку из-под сигар, раскрыла, быстро что-то достала и прижала к животу, хитро глядя на Барасенко.

(Заметив.) Что?

Вика (заговорчески). Деньги…

Барасенко (выпив, озорно). Бери. Идем.

Оба уходят.

Барасенко (задержавшись). Возьми коньяк.

Вика подхватила бутылку, выключила свет.

Затемнение

Картина третья

Эпизод первый

Скамейка в больничном саду. На скамье, освещенный лучом, сидит Долин. На нем длинный серый халат. Он спит. Справа в луче появляется Катя, слева выходит Доктор. Загородив Долина, громко и длинно свистит. Его свист как бы рождает другой свист – свист работающего телевизора. Услышав его, Доктор прекращает свистеть. Дальнейшее происходит в преувеличенно-мелодраматическом тоне.

Доктор (Кате). А вы все ходите, ходите.

Катя. Я жду. Я жду его.

Доктор. Он не придет.

Катя. Он не хочет меня видеть?

Долин (подняв голову). Доктор, я хочу ее видеть!

Доктор (Долину). В этом не вижу смысла я.

Катя. Вы меня не пустите?

Долин. Катенька, он не имеет права!

Доктор. Что вы ему скажете?

Катя. Я не знаю.

Долин. Катя, скажи, что это не его дело. Мы будем очень долго говорить! Правда, Катя?

Доктор. Увидите из-за решетки сада, когда он выйдет на прогулку.

Катя. Я боюсь.

Долин. Я тоже боюсь! Забери меня, Катенька.

Доктор. Чего вы боитесь?

Катя. Я боюсь увидеть его по ту сторону решетки.

Долин. Мы оба боимся. Зачем вы нас мучаете, доктор?

Доктор. Никто не собирается держать его здесь вечность.

Катя. Прошу вас, пустите меня к нему.

Долин. Видите! Она любит меня! Разве вы не видите?!

Доктор. Я понимаю, когда влюбляются в героев, я понимаю, когда влюбляются в молодых красивых жеребцов; я могу понять любовь к старику, задурившему такую девушку, как вы, ложным равенством сверстника; я даже готов поверить в любовь к черту – здесь тайна может завлечь, – но я не понимаю любви к уроду. К уроду, который не способен ни летать, ни ползать.

Катя. Он очень болен?

Доктор (отдышавшись). Мы его отпустим.

Катя. Значит, он здоров?

Доктор. Здоровых мы лечим.

Катя. Я ничего не понимаю.

Доктор. Вы хотите его видеть?

Катя. Да.

Доктор. Зачем?

Катя. Я сделала ему больно.

Доктор. Именно это привело вас к нему?

Катя. Не только.

Доктор. Что же еще?

Катя. Не знаю.

Доктор. Любовь?

Катя молчит.

Сострадание? Совесть?

Катя. Я не знаю.

Доктор (патетически). Родившийся лишь для того, чтобы съесть свой кусок хлеба, утешить свое тщеславие и с разжиревшим мозгом вылакать как можно больше водки, дабы не жалеть за гробом о недопитом (вдруг тихо и просто), достоин такого равенства?

Катя (тоже тихо и просто). Вы не должны так говорить о человеке.

Доктор, пожав плечами, исчезает.

Катя. Почему ты не бреешься?

Долин молчит.

Ты, наверное, хочешь курить? Хотела по дороге купить и забыла.

Долин. Ничего.

Катя. В халате смешной.

Долин. Да.

Катя. Что тебе принести? Вас хорошо кормят?

Долин. Ничего.

Катя. Не улыбайся так.

Долин. Да.

Пауза.

Катя, Долин (вместе). Ты…

Катя. Что?

Долин. Ты молодец, что пришла… Ты… Я Бога молил, чтобы ты пришла. Они меня здесь замотали. Каждый день доктор вызывает, все спрашивает.

Катя. Я его видела.

Долин. О-о. У него и как родился вспомнишь. Потом пилюли, уколы… Как-то устал… Ты молодец, что пришла. Я Бога молил… Несуразно тогда получилось. Я страшно по тебе тосковал. Страшно. (Со слезами на глазах.) Это у меня все от болезни, наверное, Катя. Да? Или нет, как-то еще хуже. (Тихо плачет.) Я страшно по тебе тосковал.

Катя (тоже тихо плачет). Я ведь пришла.

Долин. Я страшно по тебе тосковал.

Катя. Да что ж мы плачем-то? (Улыбнувшись.) Пока никто не видит. Андрюшенька, миленький мой, успокойся.

Долин. Как странно, как это… я, в самом деле, как ребенок.

Катя. Тебе надо отдохнуть…

Долин. Катенька, что творится?

Катя. Дай мне руку. Успокойся. Знаешь, что я решила?

Долин. Вот опять. Ты что-то решаешь, все кругом что-то решают, а…

Из глубины сцены раздался крик: «Долин!». Все быстро погружается в темноту, и тут же сцена заливается ярким солнечным светом летнего утра. На скамье сидит один Долин, сзади подходит Доктор.

Доктор. Долин! Долин, проснитесь. Пойдемте.

Долин. Куда?

Доктор. В палату. Приехал профессор. Вероятно, вас выпишут.

Долин. Одну минуту… Голова кружится. Сейчас.

Доктор. Не спали ночью?

Долин. Разморило немного.

Доктор. Что же вы на самом солнцепеке сели?

Пауза.

Ишь, раскричались.

Долин. А?

Доктор. Воробьи.

Долин. Да, хорошо.

Доктор. Может, еще месяц у нас поживете?

Долин. Не пугайте.

Доктор. Ну пошли.

Входит Катя. Она видит, как уходят Долин и Доктор. Долин обернулся.

Долин (на ходу). Катя, я сейчас! Подожди!

Катя. Я здесь!

Долин. Меня отпускают! Катюша…

Катя. Я жду.

Долин. Приехал профессор! Я быстро!

Катя. Иди-иди, я подожду!

Долин и Доктор уходят. Катя садится на скамью. Через некоторое время возвращается Доктор.

Доктор. Здравствуйте.

Катя. Здравствуйте.

Доктор. Дождались?

Катя. Дождалась.

Молчание. Доктор закуривает.

Доктор. Хорошо бы сейчас подальше от цивилизации, чтобы соблазнов не было.

Катя. Я не могу, у меня работа.

Доктор. Постарайтесь, чтоб не пил как можно дольше.

Катя. А разве вы…

Доктор. Ну что вы. Какие могут быть гарантии. От него зависит, от вас.

Катя. Я понимаю.

Доктор. Может, и обойдется.

Пауза.

Так ни одной партии я у него и не выиграл.

Катя. В шахматы?

Доктор. В шахматы. Хорошо играет. Пойду. До свидания.

Катя. Спасибо вам.

Доктор (махнув рукой). Ну…

В глубине сцены он сталкивается с Долиным. О чем-то недолго говорят, и Доктор уходит.

Долин (целуя Катю). Мамушка моя.

Катя. Наконец-то. Давай щетку, бритву. (Достает из сумки газету и, сев на скамейку, аккуратно заворачивает зубную щетку и электробритву.)

Долин внимательно смотрит.

Долин. Я сделаю все, чтобы ты была счастлива, чтоб тебе было хорошо. Катя, если ты меня не бросишь… Не оборачивайся. На твоем месте я бы и в сторону мою не посмотрел. Меня обманули. Крепко обманули. С самого рождения… А потом стал обманывать я… И себя, и других. И никакой я не талантливый, и не умный, и не умеющий. И все, что давало мне право судить других, требовать к себе участия, любви, был самый страшный обман. Я, Катя, ничтожность. Я даже ничтожность неинтересная. Я только запутывал, обманывал всех, что я человек. Я – фикция, Катя.

Пауза.

Когда я это понял, вот здесь, на этом месте, мне расхотелось жить, Катя. Ты меня удержала… Только ты. Если не ошибаюсь, я тебе нужен… хотя бы пока. Когда стану не нужен, узнаю, пойму и уйду. (Глядя на Катину сумку.) Я даже вещью согласен быть, любой твоей вещью, пока она нужна. Уж лучше полезной вещью, чем фикцией.

Пауза.

Катя. Поедем завтра на озеро?

Долин. На озеро?

Катя. А потом катером поплывем на остров. Возьмем с собой палатки, разведем большой костер…

Долин. Палатки?

Катя. С нами будут ребята.

Долин. Какие ребята?

Катя. Мои ученики. Если ты не хочешь, мы можем не ехать, Андрей. Я успею предупредить, что… В общем, озеро может и подождать.

Долин. Я не испорчу настроение юному поколению своей невеселой фигурой?

Катя. Не испортишь.

Долин (смеясь). Какое ему до нас дело? Видишь, какой я противный.

Катя. Тебе надо отдохнуть.

Долин (с болью). Катенька, что творится?

Катя. Дай мне руку, успокойся. Знаешь, что я решила?

Долин. Вот опять. Ты что-то решаешь, все вокруг что-то решают, а… (Быстро встал. Он бледен.) Что ты сказала?

Катя. Андрей…

Долин (повторяя). …все вокруг что-то решают, а… Что было дальше.

Катя. Ничего. Ты крикнул…

Долин. Нет! Не здесь, а там?

Катя. Где?

Долин. Что я должен сделать, чтобы получилось как там? Там был какой-то выход, а я забыл. Я всегда хотел поймать источник этого странного совпадения, и не мог. Я смотрел через решетку сада в переулок, откуда всегда приходишь ты. Когда за мной пришел доктор, я почувствовал на губах соленый привкус.

Катя. Ты плакал?

Долин. Наверное, во сне. Пекло солнце, а я заснул. Да, там был доктор и ты. Там, в моем сне. Как странно.

Катя. Совсем забыла. Ты хочешь курить?

Долин (отстраненно). По дороге купила?

Катя. Да.

Долин. Покажи.

Катя достает пачку сигарет.

Что-то где-то напутано. Или во сне, или здесь… Ты их должна была забыть. А может, мы и сейчас спим? А? И вся жизнь – это запутанный, повторяющийся сон? А проснуться сил нет или не умеем проснуться? А, Катя? Может, самое главное для человека – это проснуться? Жизнь положить, но… увидеть утро. (Помолчав.) Знаешь что? Я буду работать. Я могу быть водителем автобусов. У нас будет дом. У меня никогда не было дома. Квартира моя – это скорее дом свиданий, кабак, место, где кому-то можно переждать свой семейный конфликт, но не мой дом.

Катя. У нас будет дом.

Долин. Утро… Осенью пахнет. Чуешь?

Катя. Вот видишь?

Долин. Что?

Катя. Я не могу тебе объяснить, не хватает слов, но жить – хорошо, поверь. Мне кажется, отчаяться гораздо легче, чем продолжать верить и любить жизнь.

Долин (улыбаясь). Маленькая моя!

Катя. Послушай, Андрей! Послушай!

Долин. Идем.

Они медленно уходят из сада.

Катя. Просто ты что-то перестал видеть. Или не так стал видеть.

Долин. Я понимаю. Ты мне поможешь.

Катя (перебивая). Конечно, помогу!

Долин. А правда, водителем хорошо? (Не дав ответить.) Иногда бежишь за автобусом… Ну что бы, казалось, водителю ждать? Захлопнул дверцу и уехал. А ты остался. И оставляют, но вот когда ждут… И задохнулся, пока бежал, и сердце колотится, а так приятно сознавать, что не зная, куда ты спешишь, кто ты, ничего не требуя, ждут. Ждут, потому что ты просто человек. Один человек помогает другому человеку. Хорошо. Правда, Катя?

Затемнение

Финал

Городской парк. Часов семь вечера. За столиками, а где и прямо на скамейках сидят мужчины, играют в шахматы. Есть просто шатающиеся наблюдатели. На одной из скамеек сидят Борода с Мулей. Оба высокого роста, в плащах. Пьют вино. Делают все это не спеша, со скукой поглядывая по сторонам. Курят. Сверху из репродуктора несется: «Солнце на небе – это очень хорошо…». Когда песня кончается, ее повторяют еще раз, еще, еще… В глубине от одного из столиков отходит Долин. На нем мятые пиджак и брюки, вместо рубахи майка-футболка. Небрит, глаза воспалены.

Борода (Долину). Пустой?

Долин (махнув рукой). А, боятся. Пьете?

Муля. Сухарь. Налить?

Долин. Давай.

Муля наливает вино в стаканчик из-под мороженого.

Борода. Мастер был?

Долин отрицательно помотал головой.

Долин. Не стоило с ним садиться.

Борода (Муле, протягивающему стакан вина Долину). Подожди. (Долину.) Ты же выиграл?

Муля. Скока?

Долин. Тридцать. По червонцу за партию… Три партии. (Протянул руку к стакану.) Ну, примем.

Борода. Стой. Хочешь выпить?

Долин (заискивающе засмеялся). Что за вопрос?

Пауза.

Борода (Муле). Дай.

Муля подает стакан Долину, тот пьет.

Муля (Долину). А че ты говоришь, не стоило?

Борода. Клиентуру распугал.

Долин. Теперь он вряд ли придет, а остальные боятся.

Муля (Бороде, глядя в аллею парка). Борода, голуби.

Долин возвращает стакан Муле.

(Долину). Еще хочешь? Счас будет.

Слева появляется парочка. Она ест мороженое. Муля встал у них на дороге.

(Парню.) Прикурить. (Положил руку девушке на плечо, как бы опираясь.)

Парень. В чем дело?

Муля (не отпуская девушку). Че ты? Ну, дай прикурить?

Парень достает зажигалку. Муля свободной рукой забирает ее, прикуривает.

Парень. Убери руку. (Опасливо поглядывает на Бороду и Долина.)

Муля. Займи трояк.

Парень. Убери руку.

Муля. У тебя же есть. (Положив зажигалку к себе в карман, лезет в карман к парню.)

Девушка (слабо, белая как стена). Пусти-те.

Парень толкнул от себя Мулю и тот сразу схватил парня за мошонку. Парень застонал, за спиной у него уже стоит Борода.

Девушка. Саша, дай. (Она вот-вот упадет.)

Муля (парню). Че ты?

Девушка. Саша…

Парень. Пусти-те.

Муля (отпуская). Цок-цок-цок.

Борода дружески обнял сзади парня. Тот начинает рыться в карманах, вытаскивает десятку.

(Сразу взяв деньги.) Чух-чух-чух. (Его рука скользит с плеча девушки к ее груди.)

Девушка стоит, не шелохнувшись.

Пауза.

Борода (Муле). Верни зажигалку.

Муля. А?

Борода. Мухтар…

Муля достает зажигалку и кладет парню в карман.

(Муле). Иди.

Муля уходит. Борода садится на скамейку.

(Долину.) Гроссмейстер, сейчас выпьем.

Парень и девушка стоят на месте.

Долин. Да.

Борода (парню). Эй, свободны.

Парень уводит пошатывающуюся девушку. Из репродуктора: «Солнце на небе – это очень хорошо…» и т. д.

Чего заскучал?

Долин. Нет.

Молчание.

Борода. Не понравилось.

Долин. Что?

Борода. Под дурака не молоти, не надо.

Долин (не сразу). Меня за всю жизнь били два раза. Сильно били. А, ладно.

Молчание.

Борода. Говори.

Долин. Ладно, не стоит.

Борода. Повторять? Встань.

Долин. Брось.

Борода (положив руку на шею Долина). Цок-цок-цок.

Долин (тихо). Мне все равно… Хуже, чем есть – не будет. Больно. Пусти. (Хрипя.) Я расскажу.

Борода (отпустив). Шпана.

Долин. Когда поступил в университет и… когда женился. В первый раз мне было семнадцать, я провожал одну девицу с нашего курса. Ну что… Ночь, мокрый асфальт, фонари отражаются… Красиво. На улице тихо, идем, целуемся. Заметил я их в общем-то поздно. Хотя можно еще было перейти на другую сторону. Такая мысль мелькнула, но сам понимаешь: мужское достоинство. А потом, почему, думаю, обязательно должно что-то случиться?.. Идут себе, поют, смеются – может, плевать им на нас. (Посмеявшись.) А им оказалось не плевать. Первый раз в жизни мне стало жутко, когда нас обступили и… просто молчали. Еще курили. Потом стали договариваться об очереди: кому идти с ней первому, кому последнему. А уж потом ко мне, как Муля сейчас трояк занимал: «Одолжи на часик». Я говорю: «Идем, Таня». Таня ни с места, окаменела. Короче, зацепились. Не тебе рассказывать, как это делается.

Борода. Топтали?

Долин. Да. В основном, ногами… Ее, слава богу, не тронули, а я в больнице с месяц отлеживался. (Равнодушно, почти с иронией.) Вы не понимаете. Не понимаете, что после такого жить не хочется. Если тебя в любой момент могут вот так, то какой смысл что-то делать: строить планы, любить, рожать детей? А я не понимаю вас. Зачем? Вот объясни, зачем? Ты не дурак. Ведь вы скотинеете… Не понимаю…

Борода. Кто сейчас из нас двоих более человекоподобен? Посмотри на себя. Коснись до милиции, ведь тебя первого поведут. За один только вид.

Долин. Дело не в этом. Я никому не мешаю жить. Этого уже достаточно, и совесть моя спокойна.

Борода (гнусавя). Де дадо. Никому не мешаешь. Тебя нет, поэтому и не мешаешь. Я представляю угрозу человекам, я – реалка. А ты? Выпить хочешь?

Долин. Хочу.

Борода. И я хочу, и выпью. Могу тебя угостить, а могу не угостить. Угостить?

Долин. Да.

Борода (передразнивая). Да-а. Ты зависим от моего хочу – не хочу, значит, я есть. А от тебя кто-нибудь зависим? Можешь ты кому-нибудь сделать каку?

Долин. Это не для меня.

Борода. Сделай наоборот. Тоже не можешь? А теперь скажи, где живет твоя совесть, если тебя нет? Говоришь, я скот… Вот сейчас с Мухтаром голубей потрошили. Думаешь, для развлечения? Нет. Кусать хочется. Да ты по сравнению со мной рвач и морда кулацкая. Обдираешь в шахматы всех без зазрения совести. Жена дала мужу на пиво рубчишко – ты его за доску. И правильно, что боятся с тобой играть. С тобой не играют – вот уже и выпить не на что. Сидишь кукуешь. А я за рубчишкой не погонюсь и мужичка не трону. Какой же я скот? А если скот, то кто же ты?

Долин. Не знаю.

Борода (зло). Су-ки. Ведь уже и не пищите. Я б за свою бабу глотку перегрыз, и она стоит, чуть в штаны не сделала.

Долин. Убиваете ведь.

Борода. Волк – санитар леса, я – санитар общества.

Долин. Я про другое. Человеческое убиваете.

Борода. Значит, грош ему цена. Стукнули б тебя посильней, тогда, может, и не мучился бы сейчас.

Долин. Стукали…

Борода. Сильней надо было, чтоб совсем.

Долин. Да, наверное… Еще не поздно.

Борода. Кому ты нужен?

Входит Муля. Вытаскивает из-за пазухи водку, раскладывает на скамейке закуску.

Муля. Живем. Где стакан?

С другой стороны входит девушка. В руках у нее мороженое. Она направляется к сидящим. Следом, пытаясь вернуть ее, бежит парень: «Галя, не надо. Уйдем, Галя». Галя уже стоит перед Мулей и пристально смотрит на него.

Че, влюбилась?

Девушка залепляет ему мороженым глаза, размазывает по лицу. Борода быстро хватает Мулю и бросает его на скамейку.

Борода (Муле). Мухтар, сидеть. (Парню.) Подите сюда! На минуту!

Парень подошел.

Мухтар, налей. Уши прочистить?

Муля налил.

Саша, выпейте с нами. (Подает стакан парню.) За знакомство.

Парень пьет.

(Долину). И не подавился.

Парень. Ребята, зачем вы так?..

Девушка уходит.

Борода. Заткнись. Свободен.

Парень. Да нет, я…

Муля поднимается.

Борода. Мухтар, сидеть. (Парню.) Свободен. (Быстро хватает его за плечо и бьет ногой под зад.)

Парень уходит.

(Долину.) А ты говоришь. Я выполняю благородную миссию, очищаю атмосферу от подобных ему, тебе.

Долин (Бороде). Коля, налей.

Борода. Мухтар.

Муля разливает.

Долин. Считаешь, я не имею права на существование?

Борода. Сомневаешься?

Долин. Почти нет. Убедили.

Муля. Борода, я ее запомнил.

Долин. Муля, не трогай… Если можешь – не трогай.

Муля (протягивая Долину стакан). Глотай и глохни.

Борода смеется. Долин пьет. В глубине сцены появляется Катя. Она в темном строгом костюме, гладко причесанная. Выглядит уставшей, постаревшей.

(Долину.) Фишер, жена. Счас тебе опять мат будет ставить.

Борода (Кате). Добрый вечер.

Катя молчит.

Мульян Егорыч, не будем мешать.

Борода и Муля уходят к играющим. Катя села на скамейку. Долин сначала встал, потом сел. Мучительная пауза.

Долин (хрипло). Катя…

Катя (перебивая). Кто это?

Долин (не сразу). Это так. Теперь так… Король.

Катя (помолчав). Какой король?

Долин. Брода. Король брода.

Пауза.

Катя. Бутылки еще не собираешь?

Долин. Какие бутылки? Зачем? (Посмеявшись.) Нет. Еще нет.

Катя (со слезами на глазах). Где ты был три дня? Где?

Долин. Не плачь. Ну вот. Катя…

Молчание.

Тут бы… мастер спорта, шахматист. Я выиграл.

Катя. Где ты был?

Долин. Я? Где я был? Пил.

Катя. А спал?

Долин (пожав плечами). Сегодня в порту. Уже осень, Катя, я домой не пойду. Так будет лучше. Правильнее.

Катя (чуть слышно простонала). О господи!

Долин. Я измотал тебя. (В дальнейшем у него чувствуется опьянение.) Я скотина. Я жуткая скотина. Зачем я тебе такой? Катюша, милая…

Молчание.

(С преувеличенной серьезностью.) У тебя все нормально?

Катя вскочила и быстро уходит, затем резко вернулась и села на место.

Катя. Я не знаю… Я не знаю, что с тобой делать. Три ночи, я три ночи…

Пауза.

Долин. Ничего со мной делать не надо.

Катя. Думаю, может, загнулся где-нибудь, убили или…

Долин. Кому я нужен.

Катя. Что делать? Что делать, Андрюша?

Долин. Не плачь. Все в порядке. Иди домой, а? Не возись со мной. Наплюй. Не стою я твоих слез, нервов.

Катя. Ты ел?

Долин. Я без кокетства. Действительно.

Катя. Ты ел?

Долин. Конечно…

Катя. Пойдем.

Долин. Куда?

Катя. Идем, я тебя покормлю.

Долин (помолчав). Нет. Ты же видишь… Мне стыдно.

Пауза.

Если хочешь, дай денег.

Катя. Андрей, тебе надо лечиться.

Долин (вспылив). Не смей! Никогда не смей говорить об этом! Выбрось из головы и не смей! Новости… Я тебе дам лечиться! Придет же в голову.

Катя. Что же будет тогда?

Долин. Будет… что-нибудь. Я взрослый человек, и если я так живу, значит, мне нравится… жить так. С ума сошла. В дурдом меня еще упрячь. Отделайся. С тебя хватит. Я вам не мешаю, и вы не лезьте, куда не просят.

Катя (внимательно глядя на Долина, но не видя его). Вот и все!

Долин. Что, вот и все?

Катя. Я больше не буду.

Долин. Вот так. Сообразила, называется… Живого человека…

Появляется Муля.

Муля. Фишер, мастер пришел.

Долин (вздрогнув). Кто?

Муля. Мастер. Тебя ищет. Червонец ставит.

Долин. А.

Муля. Будешь играть?

Долин. Да, иду, конечно.

Муля уходит.

(Кате нервно.) Я не приду больше. Уходи. Все. Ну что ты сидишь? Уходи. Я пошел, уходи.

Катя. Иди.

Долин. Уходи. (Убегает.)

Слышен возбужденный гул у столиков. Все собираются к одному столу. Из репродуктора: «Солнце на небе – это очень хорошо…». Катя одна. По щекам ее текут слезы. Вбегает Долин.

Ты еще здесь? Чего ты высиживаешь?

Катя. Я уезжаю, Андрей.

Долин (сразу). Вот и прекрасно. Очень хорошо.

Катя встала.

Счастливо тебе. (Уходит.)

Катя долго стоит, глядя куда-то в сторону. Мимо проходят люди, осторожно обходя ее и оглядываясь. Уже зажигаются фонари. Наконец-то сменили пластинку. Вдруг раздался шум рассыпавшихся шахмат и падающей доски. Затем возбужденные мужские голоса и выбегает Долин. Он сталкивается с Катей.

Долин. Катенька! Катенька! Родная. (Через паузу.) Ты уезжаешь?

Катя. Да.

Долин. Солнышко мое… Прости меня. (Заплакал.) Куда? Куда ты едешь? Далеко?

Катя. Да.

Долин. Я желаю тебе счастья, Катя. Видишь, как все получилось. Прости меня…

Долин долго и внимательно смотрит на Катю, то кивая, словно соглашаясь с чем-то, то словно что-то отрицая. Он как бы ведет безмолвный разговор.

Катя (достав из сумочки деньги). Возьми.

Долин. Нет. Я опять выиграл. Спасибо. Лучше вот. (Разжимает кулак и протягивает ей шахматную фигуру.) На память… Это ладья. Далеко на ней не уплывешь, но так, на память, можно.

Катя целует Долина в щеку.

Катя. Колючий.

Долин (схватив ее за руки, быстрым шепотом). Прости меня! Прости меня! (Пытается стать на колени, но Катя его удерживает.) Прости меня! Я стану… Не держи.

Катя. Что ты делаешь?!

Долин. Прости… Девочка моя…

Катя (с отчаянием). Перестань, Андрюша!

Долин. Прости.

Катя. Не плачь. Андрюша, милый… Давай сядем, слышишь?

Долин. Не хочу сидеть. Катюша, прости…

Катя. Я не поеду.

Пауза.

Успокойся. Никуда не поеду. Все.

Она бессильно опускается на скамью. Долин стоит, глядя в землю, как бы обдумывая что-то.

Долин. Сегодня я спал здесь, на скамейке… в парке… под открытым небом… впервые. Проснулся от сырости и холода, потом сел. Вся скамейка была влажной от росы и только планки, на которых лежало мое тело, были сухие. Я поднял голову. Угадываемые очертания вершин деревьев и… много-много звезд. Ну просто очень много. Иногда люди выбирают себе звезду. Пошарят по небу и говорят: «Вот моя звезда. Я ее выбрал». И неважно, что ее уже выбрал другой. Ведь тот, другой, не возьмет и не положит ее в карман, а я буду считать ее своей… Можно, конечно, и обойтись, считая, что это самообман, глупо этим увлекаться, но… Все-таки приятно сознавать, что я тоже, мол, не без звезды. Смотрю на нее, на мою загаданную, и ощущение какое-то иное, странное. Лет пятнадцать назад я тоже выбрал себе звезду. А потом прошло время, и забыл. Забыл какую, и вообще – выбирал ли. Пришлось загадать второй раз. Вот эту, крохотную, чуть различимую, где-то там, на отшибе – я помню. Казалось даже, что наш земной ветер сносит ее в сторону, такая она была маленькая. На следующий вечер я ее не нашел. Потом еще искал и бросил.

Долин продолжает что-то говорить, все энергичней жестикулировать, но мы его уже не слышим.

Занавес

Омск, 1979

Любовь и голуби

Забавная история в двух частях

Действующие лица

Вася Кузякин, 50 лет

Надя, жена его, 50 лет

Их дети:

Люда, 23 года

Ленька, 18 лет

Ольга, 13 лет

Митя Вислухин, сосед Кузякиных, 68 лет

Шура, его жена, 65 лет

Раиса Захаровна, полюбовница Васи, 50 лет

Часть первая

Картина первая

Справа дом, напротив сарай с пристроенной голубятней, в глубине двора банька, за банькой огород. Майское утро. Воркуют, шелестят в голубятне голуби. С ними Вася ведет беседу.

Голос Васи. Оть, тюр, люр-люр… Иди сюда. Глянь, как царевна. У, у. Не бойся… Че я ей сделаю? Хоро-ошая, хорошая. А ты – на руку. Ну-ка. Хоп! Эх, ешкин кот, вот людям бы так. Махонька-то кака. Фу-ты ну-ты, надулся… Прямо аж директор. Шугани-ка кавалера своего. Не хочешь. Ну и правильно. Вот так и живите…

Пауза.

Из дома вышла Надя. Она встревожена.

Надя (кричит в сторону огорода). Людк! Людк!

Голос Люды. А-а!

Надя. Иди-ка сюда, че скажу!

Из огорода появилась Люда с вязаньем в руках. Надя что-то спрашивает у Люды, а мы вновь слышим голос Васи.

Голос Васи (тяжело вздохнув). Надюха щас, поди, хватилась, а денежки бабай унес… ешкин кот. Отвинтить бы вашему Юсупу «дом советов» да резьбу сорвать, чтоб не чинились.

Надя и Люда спешат в дом.

Ты че клюесся? (Смеется.) Не хошь, чтоб я ругался? Дак ить он барыга – Юсуп ваш. Ну ладно, не буду. Не буду. Хорошие.

Из дома выбежала Ольга. Она в парадной форме, с портфелем в руках. Стучит в дверь сарайчика.

Ольга. Пап! Пап!

Вася (высунувшись из сарайчика). Че ты?

Ольга. Ты деньги брал?

Вася. А?

Ольга. Из шкафа…

Вася. А-а. Ну?

Ольга. Сейчас мама тебе даст взбучку.

Вася. Да?

Ольга. Знаешь, какая злая?

Вася. Ешкин кот…

Ольга. Ты спрячься там и закройся.

На крыльцо быстро выскочила Надя. Вася едва успел захлопнуть дверь.

Надя (стучит в дверь). Василий! (Взволнованно и ласково.) Слышь, Василий! Ну ты че молчишь? Я же знаю – ты тут. Слышь, Василий?

Вася (из-за двери). Че-о?

Надя (едва сдерживаясь). Это… давай-ка воды натаскай. Слышь?

Вася. Да вон в бане полна кадушка.

Надя. Да где?

Вася. Да с Лехой вчерась натаскали.

Надя. Да я стирать буду.

Вася. Да ты ишо эту используй.

Надя (кричит, не сдержавшись). Я счас тебя использую! Так использую! (Рвет за ручку дверь.) Открывай, паразит!

На крыльцо вышла Люда.

Людка, помоги!

Люда. Че я сделаю-то?

Надя (мечется по двору). Ах ты скотина… (Схватила полено и бьет им по двери.) Откроешь… Все равно откроешь, голубятник паршивый!..

Вася. Надюха, кончай давай. Дверь сломашь!

Надя. Я тебе счас ребра переломаю!

Вася. Ниче себе.

Надя. Дверь он пожалел.

Вася. Дак мне чинить-то.

Надя. Ты куда, паразит, тридцатку дел? А? Ты почему такой бессовестный-то? А? (Вот-вот заплачет.) Ну, если голубей купил – захлестну. Вместе с голубями захлестну паразита. Купил или нет?

Молчание.

Я кого спрашиваю? Олька, батя покупал голубей? (Ударив поленом в дверь.) Покупал или нет?

Ольга (тихо). Ну…

Надя (показав Ольге фигу). Ну и вот тебе на кино, на платья. (Людмиле.) А тебе, Людка, на сапоги, на помаду. Будем голодом сидеть.

Вася. Че-то ты размахнулась на двадцать пять рублей…

Надя. А он пусть целуется там со своими голубями. (Плачет.) Обдирай, обдирай нас как липок… Пусть потом люди посмотрят в твои глаза бесстыжие, а я посмотрю, че ты им скажешь. (Села на крыльцо.)

Пауза.

Ольга. Мам, они красивые.

Надя (Ольге). Вот знала ведь, а матери ни полслова.

Вася. Надь, чупатые.

Надя. Че?

Ольга. Чупчики у них такие на затылке… Значит, чупатые.

Надя. Как это?

Вася. Хошь поглядеть?

Надя. Токо выйди! Ну вот че теперь делать? Людка!

Люда. У?

Надя. Гну! Деньги-то последние были.

Вася (осторожно выходя из сарая). С книжки сыми.

Надя (грозя поленом). Счас как пульну! Ты много положил, чтобы снимать?

Вася. Дак не я – ты клала-то.

Надя. Ух, так бы и убила чем-нибудь. Людка, принеси паспорт и книжку.

Люда (уходя в дом). Где?

Надя. На трюмо, в шкатулке. (Ольге.) В школу не опоздала еще?

Ольга. Нет еще.

Надя (Васе). На рынок сбегаю, а ты давай плитку почини. За каждым разом печку топить уж надоело. (Строго.) Слышь?

Вася. Ага, счас. (Идет в баню.)

Надя. Куда пошел-то?

Вася. Дак она где-то здесь была.

Надя. Сказала бы я тебе… (Ольге.) Ну че ты уши растопырила? Беги давай в школу.

Ольга. Мне еще рано.

Надя. Зачем форму напялила?

Ольга обнимает мать.

(Теплее.) Выпендрилась… Затаскашь вот.

Ольга. Он этих голубей целый месяц ждал.

Вышла Люда, подала Наде паспорт и сберкнижку.

Надя (постучав по сберкнижке). Думаешь, они легко достаются? Добро бы – на дело, а то – голуби.

Люда. Зато не пьет.

Надя (махнув рукой). Правда что, хоть не пьет. Ладно, пошла. (Сняла с гвоздя у двери сумку.) Людка, Ленька из техникума прибежит – покорми.

Люда. Сам не поест, что ли?

Надя. Вот с мужем так поговоришь – враз сбежит.

Люда. От тебя не сбежал…

Надя (чтоб не слышал Вася). Ой, а я что? Он же знает, что я отходчивая.

Люда. Ну и я отходчивая.

Ольга. И я отходчивая.

Надя. А тебе еще и отходить не от чего. Выдумала. Людка, покорми.

Люда. Ладно.

Надя ушла.

Вася (выходя из бани). Ушла?

Ольга. Ушла.

Вася. Людк, а куда плитка подевалась?

Люда ушла в дом.

Эхе-хе-хе-хе. (Ольге.) Че, последний день сегодня?

Ольга. Ага. А завтра на практику.

Вася. Пошлют куда-нить?

Ольга. Не-ет. В зеленхоз поедем.

Вася. Хорошо.

Люда вынесла плитку, подала отцу и опять вернулась в дом.

Зря она так. Я же не на водку брал. Кому от этого плохо сделалось? Нет ли? (Передразнивая.) Ва-ва-ва! Ва-ва-ва!

Ольга. Она больше не сердится.

Вася. Ну а че ж тогда? Голуби, они знаешь какие умные? Э-э. Вот я когда пацаном был, у нас в Алехино Володя-дурачок жил.

Ольга. Как Гриша?

Вася. Не-е. Володя красивше был. (Задумчиво.) Красивше. Дай-ка историю твою сюда.

Ольга. Зачем?

Вася. А там похожий есть.

Ольга достала из портфеля учебник.

От! От такой он был. Вишь, тело како богатое: в буграх все. Да белое. Красивый парень был.

Ольга. И лицо такое же?

Вася. Токо рыжий. Нет, лица не помню… Помню – рыжий. А тело точь-в-точь, как у…

Ольга. У Давида.

Вася. У Давыда.

Ольга. Не у Давыда, а у Давида.

Вася (приглядываясь). У Давида. Срубил кто его?

Ольга. Микеланджело.

Вася. Ну вот, значит. А ходил он всегда в красной рубахе.

Ольга. Володя-дурачок?

Вася (кивнув). Любили его шибко мы. Вся деревня любила. Кто че попросит по хозяйству помочь – безотказный был. Да работает, упирается пуще хозяев. Сила знашь какая у него была неимоверная. Ума Бог не дал, а души и силы бери сколько хошь – и края не видать.

Ольга. Гриша тоже добрый.

Вася. Ну че, хорошо. Не обижали б токо.

Ольга. Его мальчишки буцкают, и он плачет. Жалко.

Вася. Конечно, жалко.

Ольга. А Володю били?

Вася. С силой-то такой кто сладит? Не били. А опосля взяли и убили.

Ольга молчит.

Да… Шоферюг из города понагнали да к нам в деревню и поселили. Раньше, ешкин кот, вроде не селили, а тут че-то поселили. Не знаю че. Ну и давай буянить – пить да драться. Вот Володя раз на драку-то таку наскочил и стал пальцем грозить, как детишки грозят: вроде нехорошо драться, вы че… безобразники. А те че, разбираться будут? Взяли и пырнули ножом.

Молчание.

Дак когда хоронили его… Нет, погоди. Значит, вот так деревня (чертит на земле), речка, а туто-ка, на пригорке, – церковь. Сначала в ей клуб сделали, потом стали туда зерно ссыпать, а когда элеватор построили – нерешенной, ну, гольной, так и оставили. И вот в церкви-то этой жили голуби, много голубей…

Ольга. Больше, чем у нас?

Вася. Раз в сто. Дак от, Володя их подкармливать стал. Придет, скормит им буханку… Они облепят его со всех сторон – по голове, по спине… полощут по чем ни попадя. А он смеется, аж заходится от смеха. Ну че, забавно. Главное, не боятся его. Его токо одного и не боялись. Ну. Ишо помню: рубаха его красная вся-а в дырках была от коготков. В ей и хоронили. И вот кода за ворота вышли… А кладбище прям у деревни стояло. Мужики гроб так на руках и донесли. За ворота вышли, токо тронулись – с церкви как посыпят голуби… И кругами, кругами над головой. До самого кладбища проводили. Пока закапывали, они все кружили… Когда токо люди разошлись – улетели. Умные они, ешкин кот.

Люда (кричит из дому). Ольга, опоздаешь!

Ольга (поцеловав отца). Мама правда не сердится. (Убежала.)

Вася (помолчав). Людк! А ты в этом… была?

Вышла Люда.

Люда. Где?!

Вася. Ну в Иркутске, в этом… где закладывают: пьют!

Люда. В ресторане?!

Вася. Да не-е. Стульчаки там такие… карусельные.

Люда. А-а, в баре, наверное?!

Вася. Да шут его знает. Была?

Люда. А что?!

Вася. Красиво, поди, там?!

Люда. Музыка… Обсчитывают сильно.

Вася. Да?

Люда. После экзамена с девчонками бегали. Да ну.

Вася. И продавец – мужик?

Люда. Не мужик, а парень. А называется бармен.

Вася. Ка… как?

Люда. Бар-мен.

Вася. А-а. А че они там из трубочки сосут?

Люда. Коктейль пьют. Через соломинку.

Вася. Че?

Люда. Ну, все смешивают – водку, вина разные и пьют.

Вася. Ерш?

Люда. Вот пристал!

Вася. Не, интересно же.

Люда. Ну коктейль.

Вася. Дорогой поди?

Люда. Они разные. Три рубля, четыре… Есть и по пять. Я охнула, когда услышала.

Вася. Ого, ешкин кот. Лучше уж бутылочку самому взять. Да… (Засмеялся.) Ниче себе, водку через солому тянуть.

Люда. Не солома, а соломка. Она такая… из капрона. Да ну их к черту.

Вася. Не-е. Интересно.

Люда ушла в дом.

Я б щас в городе пожил. (Взял метлу, стал подметать двор.)

Осторожно входит Митя, он навеселе, в руках гармонь.

Митя. Эй, Василий.

Вася. Здоров.

Митя. Санька была?

Вася. Нет. Потерял?

Митя. Здорово. (Поет.)

Восемь девок – один я.

Куды девки – туды я:

Девки в баню – я на баню

И ногами тарабаню.

Выходной седни?

Вася. Выходной.

Митя. А че квасишься? (Достал из кармана початую бутылку вина.) С Надькой поцапался?

Вася. Черт его знает…

Митя. Я со своей тоже в контрах. Она щас – туда, а я – туда. Она щас – там, а я щас – тут. Пусть помарафонит. Дома кто есть?

Вася. Людка.

Митя. Скажи ей, чтобы закусить вынесла.

Вася. Я сам. Еще Надюхе расскажет. Айда в стайку.

Митя. Режьте меня – ниче не понимаю. Я от своей кикиморы партизанюсь, ты ходишь виноватисся… Это че такое?

Вася. Дядя Митя, айда.

Митя. Скидай якорь! Хочу с соседом моим, голубой моей, вот тут выпить. (Ставит гармонь на крыльцо.) И не бойся. (Грозно.) Че она на тебя рыпается?

Вася. Голубей купил. Да она уж не сердится. Для страховки.

Митя (рубанул воздух кулаком). Стебанешь ее разок – все! Шелковая станет, человеком сделается. (Возмущенно.) Об-наг-ле-ли…

Хлопнула калитка. Митя быстро спрятал бутылку. Вася схватил метлу. Вошел Ленька.

Ленька. Здрасьте.

Митя. Здоров, Алеха! Иди-ка сюда. Ты отца своего любишь? А?

Ленька. Нормально.

Митя. А соседа своего уважаешь?

Ленька. Ну.

Митя. Тащи закуску. Выпить хочешь?

Ленька (отмахнувшись). Да ладно, сейчас.

Вася. Леньк, стаканчики.

Ленька. Угу. (Ушел в дом.)

Митя. Во парень! Свез бы его в мореходку. Чем в лесной этот.

Вася. Он сам.

Митя. Ниче вы в красивой морской жизни не петрите.

Выглянул Ленька.

Ленька (Мите). Вас баба Шура ищет.

Митя. Где?

Люда из дома: Куда пошел? Иди ешь!

Ленька. У хлебного. К нам идет с мамкой.

Митя. Василь, срочно дислоцируемся.

Ленька. Стаканы нести – нет?

Митя. Не, не надо.

Ленька ушел.

Айда к Филиппову. (Прячет вино.)

Вася. Баню буду топить.

Митя. Токо не выдавайте меня.

С улицы слышен смех Нади.

Вася. Через огород, дядь Митя.

Митя. Все, скрываюсь. (Подхватив гармонь, быстро уходит.)

Входит Шура, за ней, смеясь до слез, Надя.

Шура (продолжая рассказ). Я, мол, че ему надо… А он давай да давай. Обезумел.

Надя. Ой, погоди…

Шура. Че делать. Ну, не дал Бог-Господь детей. Так ить другу родилку не купишь, не сошьешь, у соседки не займешь.

Надя (в смехе). Теть Шура, погоди… (Васе.) Батя, беги на лесной скорей.

Вася. Зачем?

Надя. Николая видели, Филиппова… Ой! Просил тебя. Порожняк пришел, а лебедка сломалась. Иди давай.

Вася (кричит). Леньк! Баню затопи! (Наде.) Вы че рассмешились?

Шура. Кавалер мой недоделанный не заплыл, Василий?

Вася. Нет, не видал. (Убежал.)

Шура. Добро бы трезвый, а то пьяный ведь. Прет буром, и все. Ка-ак разозлюсь я вся из себя…

Надя (закашлявшись от смеха). Ой, зашлась – не к добру.

Шура. Слушай-слушай. Давай, говорю, накуплю тебе ящик водки, садись, говорю, и пей. До усрачки напейся, чтоб на всю жизнь и чтоб больше в сторону-то ее не гляделось. Дак он ведь, гадина такая, покупай, говорит. Меня ажно затрясло всю. Ну, что под руку попало, тем и хлобыстнула паразита.

Надя. Чем?

Шура. Со страху сама чуть сердца не лишилась. Совок наш помнишь? Большо-ой, тяже-олый, ручка кована. Ну!

Надя. Дак ить так убить могла, теть Шура?

Шура. Ниче не знаю. Стою: руки отнялись, коленки ходуном ходят, и он молчит. Ну, думаю, щас упадет, может, ишо разок дрыгнется перед смертью, и – все.

Надя. Почему дрыгаться-то он будет?

Шура. В кино-то погляди. Там все артисты перед смертью дрыгаются. Как-то так… (Показывает.) Р-раз! А потом уж вроде мертвый. Ну кто так, кто эдак.

Надя. У нас бабушка вроде тихо умерла. Я видела.

Шура. Дак ить и я не замечала, чтоб дергались. Холера их поймет. Тут – так, в кино – так, кому верить? Мой-то дурак такой артист, что перед смертью «барыню» отчубучит – и не удивляйся. Ну вот че я? А-а. Стоим мы. Я его тихонько туркнула. Че молчишь, говорю. Он голову опустил и аж до самого сердца достал. Я у его такого голоса ишо ни разу не слыхала. Такой голос… Тихий такой… Я заплакала. Ну.

Надя. Че сказал-то?

Шура (торжественным шепотом). Обидела, говорит. И все. Обидела. Сказал, постоял и как выйдет. Вот кака у нас, подружка, история приключилась.

Надя. Уж под семьдесят скоро – все не навоюетесь.

Шура. Ага. Вот так. А мне с утра на картошку ехать… Филипповы подсобить просили. Как ехать – не знаю.

Надя. Придет, никуда не денется.

Шура. Ой, Надя, дай мне вашу лопату, а то наши тупые. Скоко уж не копали. Митька б наточил, дак его счас найдешь. Ищи-свищи.

Надя (кричит в дом). Люда! Возьми сумку! (Идет к сараю.) Вот учудили, вот учудили. (Зашла в сарай.)

Вышла Люда.

Люда. Здравствуйте, баба Шура. (Взяла сумку.)

Шура. Здравствуй, Людонька, здравствуй. Никак не наглядюсь на тебя. Надя! Слышь, Надя!

Надя (выходя из сарая с лопатой). А-а?

Шура. На Людоньку вашу не могу наглядеться. Никак не могу, никак. Прямо красавица получилась. Вон кака удалая красавица (Люде.) Че ты не заходишь, не проведаешь нас? (Берет у Нади лопату.) А то заходи, чайку пошвыркаем с брусничкой. Кака ладная брусничка у меня-а.

Люда. Зайду, баба Шура.

Вышел Ленька.

Ленька. Здрасьте.

Шура. Здравствуй, Ленечка, здравствуй.

Люда. Баба Шура, Леня баню топить будет, оставайтесь.

Надя (Леньке). Поел, нет?

Ленька. Поел. (Уходит в баню.)

Люда (Шуре). Попаритесь.

Шура. Старика не могу словить, Людонька. Искать пойду, а то еще че-нибудь над собой сделает.

Надя. Ну прямо! Разобиделся.

Люда. Он к Филиппову пошел. (Уходит в дом.)

Шура. Да? Ой, побегу до них.

Надя (Шуре). Мы ж Николая сейчас видели.

Шура. Ага.

Надя. В смене он. Василия-то позвал.

Шура. Так че теперь? На склад лесной бежать? Он любит туда шастать – мужиков веселить.

Хлопнула калитка, и во двор ввалился Митя. Тяжело дышит, видно, бежал бегом.

Явился – не запылился. Ты куда побег, чертяка?

Митя. Уйди, фашистка. (Деловито и строго.) Надюха, где ребятишки? Собирай всех сюда.

Надя. Что такое?

Митя. Страшную весть принес в твой дом, Надежда. Зови детей.

Надя. Ой… Не пугай, дядя Митя. Ленька! Люд…

Шура. Э-э, Емеля…

Вышли Люда, Ленька.

Митя. Я пошел к Николаю, а тот на работе…

Шура. Вот че резину тянет? Говори скорей.

Митя. Я кикимор не понимаю. (Рассердившись.) Убери ее, Надюха, убери!

Надя. Да говори, дядь Митя. Ты, правда, почему тянешь-то?

Шура. Дурак старый, доводит людей до белого каления…

Митя. Василий токо пришел, токо закурил… А я Николая-то не застал и на лесной двинул. Он у вагона стоял.

Шура. Кто? Василий?

Митя. Ну! Бревно с вагона соскользнуло… Кувырк на землю. Да одним концом Ваську по голове… Шибануло вашего отца, Ленька. Все.

Надя. Оой!

Надя кинулась из двери. За ней Ленька, Люда.

Митя. Все. Теперь так и останется.

Шура. Че останется?

Митя. Косоглазия.

Шура. Дак он живой?

Митя. Ты че, дура, каркашь? Конечно, живой. А глаз как у этого… у комика… у артиста: один – сюда, другой – сюда.

Шура. Ты охренел, че ли? Ты зачем Надю до смерти напугал? Ну, даст она тебе… Ох даст…

Митя. Вы че подумали?

Шура. У Нади-то рука покрепше. И не совком, а ломом опояшет пару раз, вот узнаешь тогда, кто про че думал. (Убегает.)

Митя. А вот… Иди ты-ы! (Пытается покосить глазами, сводит указательные пальцы друг с другом.)

Затемнение

Картина вторая

Прошло два дня. Надя, помешав варево в чугунке, уносит его в сарай. Захрюкал, зачавкал поросенок. Во двор тихо вошел Митя. Надя вышла из сарая, вытирая о передник руки.

Надя. Че приперся?

Митя молчит.

Уйди с дороги, хрыч старый. Василий из больницы выйдет – я ему расскажу. Че стал посередь двора? Иди давай…

Митя. Прости, Надежда.

Надя. Обрыбишься. Чуть не умерла со страху. Еще ходит! Счас как попру метелкой.

Митя. Не надо.

Надя. Не надо?

Митя. Надь, у тебя бражка есть?

Надя. Есть, да не про твою честь.

Митя. Плохо мне, Надежда.

Надя. Иди проспись – враз полегчает. Или тетю Шуру попроси. Пусть еще разок тебя совком полечит.

Митя. Где она? Ох, как плохо мне… (Сел на крыльцо, обхватил голову руками.) Как жить мне, Надя, как?

Надя. О, о! Совсем задурел. Нечего тут загибаться. Иди да плачься дома. Вы смотрите на него – бедный какой, плохо ему, не допил. Счас пойду расскажу жене, как ты по дворам шляешься, попрошайничаешь.

Митя (кричит). Да нету ее, Санечки моей! Нету! Все! Нету!.. (Плачет.)

Надя. Куда ж она у тебя подевалась?

Митя. Я ей сразу говорил… давай вызову… давай. Зеленая вся. «Нет, говорит, счас отпустит». Потом… Смотрю, уж пятнеть начала. Не послушался ее, побежал… Санечка моя!

Надя. Куда побежал? Ты че?

Митя. Да за «скорой». Меня с ей и повезли. Сижу в покоях, караулю… Потом врач вышел. С час ишо жила. Говорит: «Умерла, дедушко, твоя бабушка».

Надя. Ой!

Митя. Умерла, говорит. (Плачет навзрыд.) Не могу… Дай че-нить попить.

Пауза.

Надя. Дядь Митя… Дядь Митя… Ой! Я же ее позавчерась видела. Ой!

Митя. Ну. А вчера с Филипповыми на картошку хотела ехать. Помочь просили.

Надя. Говорила она мне. (Заплакала.)

Митя. Утром за ней зашли, а ей захудало. Нагнуться, говорит, не могу: сердце че-то колет. Без меня, говорит, езжайте, посажайте… Чуть одыбаю – так на попутке доберусь. А к обеду все хужее и хужее…

Надя. Че ж к нам-то не пришел сразу?

Митя. Да токо счас отошел маленько. Лежал все. Шаг сделаю – и не держусь. Ноги как вата… Вон, все еще дрожат… руки.

Надя с плачем уходит в баню.

Санечка ты моя! Ты че ж наделала? Я как теперича без тебя буду-то?

Вернулась Надя. Она несет бутылку водки, стакан, закуску. Плачет.

Надя. Давай, дядь Митя, выпей. Бедный ты, бедный. Че у нее было-то, сказали хоть?

Митя. Ты, Надюша, не говори мне «бедный», а то сердце заходится, и плачу токо.

Надя. Ну и поплачь, зато не надсадишься. Ой-е-е-ей… (Плача, наливает Мите водку.)

Митя. Инфаркт микарда. Рубец вот такой. С ладошку. (Горько мотнув головой, пьет.)

Надя. Ое-е-ей… Закуси.

Митя. Не, не надо. Завтра привезут. Вообще-то три дня положено держать, а в моргу местов нет.

Надя наливает снова.

Поможете, как че делать-то?

Надя. Ой, поможем, конечно.

Митя пьет, входит Люда.

Людк, теть Шура-то умерла.

Люда. Как?

Надя. Вот так. Вчера дядь Митя повез в больницу – и умерла.

Люда. Да вы что?

Надя. Сердце. Ой-е-е-ей!..

Митя. Инфаркт, Людка, инфаркт. Не старая ведь ишо, пожила б маленько.

Надя. Скоко ей?

Митя. А мне скоко? Шесят восемь? Вот считай. На три года моложе.

Надя. Шесят пять.

Люда. Да вы что?

Входит Ленька, несет транзистор. Митя сам наливает водку, пьет.

Люда (Леньке). Баба Шура умерла.

Ленька. Когда?

Люда. Вчера.

Ленька. Ого, точно, что ли?

Люда. Ты че, дурак?

Митя. Почти сорок лет с ей жили. Всяко было, а жили. Прелесть ты моя, Александра Степановна, ушла от любимого своего мужа. Зачем! Куда? (Плачет.)

Надя. Да ты не надрывай себя, дядь Митя.

Митя. Нет. Выговорюсь. Мне так легче.

Надя. Ой говори, говори.

Митя. Всю жизнь нашу совместную вижу как на ладошке… Вот такой рубец, Ленька. Врач сказал.

Входит Шура с лопатой в руках. Митя ее не замечает.

Что характерно – любили друг дружку. Вот как она меня звала? Знаете? Никто не знает. Я ее – Санюшка, а она меня – Митюнюшка. Я ей: «Санюшка!», а она: «Эй, Митюнюшка!». А голос у ее какой был: скажи, Надь. Как запоет… (Поет.)

За окошком свету мало:

Белый снег валит, валит,

А мне мама, а мне ма…

(Заметил Шуру.)

Пауза.

Шура. Иди-ка сюда. Че это ты про меня как про покойницу?

Митя. Мы это… Сон рассказываю. Приснится же, зараза.

Шура. «Приснится». Лопатой вот как поцелую, и без всякого веления.

Митя. Надя тут бутылочку… Маленько. А вы че, уже насадились?

Шура. Насадились – не надсадились. Нечего его было поить, Надя. Чуть за ворота, а он уже нарисовался и по-ли-ва-ет. Вот какие мы хорошие.

Надя метнулась по двору. Люда и Ленька начинают хохотать.

Надя. Ах ты паразит! Тетя Шура, он же тебя похоронил… Из морга, говорит, завтра. Вот паразит-то! (Схватила метлу.)

Ленька. Беги, дядь Митя!

Он на полную мощь включил транзистор… и полетел по двору хоровод: Надя с метлой, за ней Шура, гремя лопатой, хохочущая Люда и Митя во главе всей этой кутерьмы.

Затемнение

Картина третья

Комната в доме Кузякиных. На столе чемодан. Вася не спеша добривается, с наслаждением одеколонится. Он слегка взволнован. Входит Надя. В руках у нее трусы мужа.

Надя. Вась, деньги в трусы прячь. Вишь – карманчик. Сюда положишь и на булавку застегнешь.

Вася. А расстегнется?

Надя. Ой, правда! Уколешься. На живульку тогда, что ли?

Вася. В карман бы положил, и все.

Надя. Ага, в карман. Знаешь, какие ловкачи есть – и не заметишь. Одевай давай.

Вася уходит в другую комнату.

(Укладывая чемодан.) А где карта?

Вася (из другой комнаты). А?

Надя. Карта курортная и направление…

Вася. Под клеенкой.

Надя достает карту.

Надя. Я ее сверху положу, чтоб не рыться. Не узнал, кому вторую путевку дали?

Вася. Кому-то из управления.

Надя. С лесного, что ли?

Вася. Ага. А че?

Надя. Взяли бы да и договорились вместе ехать: все безопаснее. За вещами друг у друга поглядывали бы.

Вася вернулся. На нем новая белая рубаха, отутюженные брюки.

Вася (осторожно). Надюх… это…

Надя. Ну че?

Вася. Галстук у нас есть?

Надя. Какой галстук?

Вася. Ну такой… (Показывает.)

Надя. Не надо тебе никакого галстука. Вот так расстегнешь пуговку, и все.

Вася. Да ну. Пуговку… Че я?

Надя. Че ты?

Вася. Это ж курорт.

Надя. Ну?

Вася. Все в галстуках будут.

Надя. Прямо!

Вася. Точно. Мало ли. Вдруг куда пригласят, вдруг куда пойду.

Надя. А ты не шатайся, где не надо.

Вася. Ну Надь…

Надя. Где я его тебе возьму?

Вася. В промтоварный сбегай.

Надя. Да на черта он тебе?

Вася. Там же культура! По телику посмотри… Где чуть приличней общество – все в галстуках, в бабочках.

Надя. Во-во. Смотри там с бабочками.

Вася. Ну Надь…

Надя. Порассказали мне, как они на шею вешаются на курортах этих.

Вася. Я-то лечиться буду, ты че?

Надя. Вот и лечись.

Вася. На-адь…

Надя. Че? Ну ладно-ладно. Помодничать ты уж любишь. Дай волю…

Вася. Ну правда…

Надя. Да иду-иду. (Уходит.)

Вася (кричит в окно). Ольга, поди сюда!

Ольга (вбежав). А?

Вася. Леха с Людкой пришли?

Ольга. Пришли. Позвать?

Вася. Нет, погоди. Лешка в тайгу уйдет, дак ты за голубями присматривай… Ладно?

Ольга. Ладно.

Вася. У новеньких скоро птенцы будут… Смотри, чтоб крыса не утащила. Я бордюрчик сделал железный… Однако не закарабкаться ей. На. (Дает дочери деньги.)

Ольга. Зачем?

Вася. На базар сбегаешь, пшеницы прикупишь. Пока есть… А кончится, мамке не говори. Накричит еще… Вот. (Сел.) Вот, доча… Пиши мне туда. Ага?

Ольга. Ага. (Подошла к отцу, слегка подтолкнула его.)

Вася. О-о! Ты че?

Ольга. А ты че?

Вася. Я ниче.

Пауза.

Ольга. Пап, ты море увидишь!

Вася. А куда денешься? Увижу. (Пауза.) Все увижу. Как люди живут, как че. В бар схожу, в театре посижу. Тебе еще сколько, а в Иркутск в театр уже съездила.

Ольга. Я не одна, я с классом.

Вася. Ну, с классом. А меня кто-нить повезет? Нет, конечно. А сам… Когда? Вон работы сколько. Всю жизнь. Хоть маленько пожить покрасивше.

Пауза.

Ольга. Ракушек мне привези и пальму.

Вася. А как ее? На себе переть?

Ольга. Веточку.

Вася (кивнув). Че-нить привезу. (Пауза.) Интересно, че они там видят?

Ольга. Кто?

Вася. Голуби. На самолете буду лететь – погляжу.

Входит Митя. Как всегда, навеселе. Ольга ушла.

Митя. Ну че, летишь?

Вася. Дак от. Счас на электричке – в Иркутск, а там – самолетом.

Митя. Надюха где?

Вася (смеясь). Галстук покупать побежала.

Митя. Чего?

Вася. Ну этот…

Митя. Галстук?

Вася. Ну.

Митя. Да у меня их вон – полный шкаф… висят. Взял бы да и взял.

Вася. Да на кой черт он мне сдался? Говорю ей – не надо…

Митя. Стой, стой. Тут все правильно. Культура.

Вася. Дак и я ей, то есть она мне. Не отвяжешься.

Митя (достав чекушку). Ну-ка, давай стаканы.

Вася. Не-не, я не буду.

Митя. А че?

Вася. Унюхает еще – не оберешься.

Митя. Держи.

Вася. А?

Митя. Лаврушка. (Подает лист.) Зажуем.

Вася. Ты, дядь Митя, провокатор какой-то.

Выпили.

Счас, закусить.

Митя. Как то место-то называется?

Вася. Какое место?

Митя. Куда направляешься…

Вася. В Баку. Курорт органов движения, ешкин кот.

Митя. Ты че сказал? В Баку?

Вася. Ну.

Митя (возмущенно). Я ж там был! Мы ж туда из Средиземки ходили! Из Средиземного моря! Ты глянь – в Баку!

Вася. О, загнул!

Митя. Не веришь?! Шурку мою спроси, не даст соврать.

Вася. Оно где находится-то?

Митя. Кто?

Вася. Средиземное.

Митя. Ну?

Вася. А Каспий? Во-он!

Митя. А пролив?! На что пролив-то?!

Вася. Да нет там никакого пролива.

Митя. Да мы через него четыре ночи перли.

Вася. Да как он называется?

Митя. Да номерной он, номерной! Это какой дурак секретным проливам будет названия вывешивать?! Ты че?! Ну!

Вася. Пролив секретный?

Митя. А то! Не по рельсам же на… эсминце в Каспий шли. Он мне будет рассказывать. Ну даешь!

Вася. Ладно, посмотрим.

Митя. Эх, фотографироваться нам на нем не разрешили… Я б тебя носом ткнул.

Вася. Да я там погляжу.

Митя. Во-во, погляди. Из лимана выйдешь, сразу влево от маяка. Кажись, шестой градус по курсу. Не, седьмой. В общем, где-то шестой-седьмой.

Вася (смеется). Сороковой лучше.

Митя. Чего? А-а. Давай по последней.

Пьют.

С бабами осторожней. Понял, да?

Вася. Че мне они?

Митя. Э-э! Меня одна пришвартовала – чуть не зарезали. Точно говорю. Вон Шурка не даст соврать, я ей рассказывал. Баку – это Азербайджан?

Вася. Азербайджан.

Митя. Ну точно. Я ж говорю – был. Они-то наших баб очень любят, а с ихней попробуй пошухари. Я шухарнул, дурак, – чуть не прирезали. Братва выручила. Как дали им, а меня в кубрик – и чтоб на берег ни ногой.

Вася. А че?

Митя. Скараулят – и все, че! Горняки-и. То есть эти… Ну как? Тьфу ты… В общем, люди с гор. Они ж по-нашему не понимают, пырнут – и все.

Входят Надя, Шура, Люда, Ленька, Ольга.

Шура. О! И мой вдовец-молодец тутока.

Надя (подавая галстук Васе). На, завязывай. Весь магазин завязывал – никто не знает как.

Вася. А как?

Надя. Почем я знаю?

Вася. И я не знаю.

Подходит Люда и начинает завязывать отцу галстук.

Люда. Не вертись.

Все внимательно наблюдают.

Шура (Наде). На вокзал провожать пойдете?

Надя. Вроде нет. Николай обещал на мотоцикле подвезти. (Васе.) Он заедет, нет?

Вася. Обещал.

Шура. А как не заедет?

Надя. Опоздаешь.

Вася. Утром видел его. Заедет.

Митя (Шуре). Я, однако, Василия провожу. Че? Никто не едет… Он в коляске, я взади. Ну че?

Люда. Не жмет?

Вася. Кажись, нет.

Шура (Мите). Тряхнет где на обочине – и рассыпешься, а я потом собирай. Сиди, не егози.

Затарахтел и смолк у дома мотоцикл.

Вася. Все, приехал.

Ленька застегивает чемодан и уходит.

Надя. Одевай пиджак.

Вася надел.

Че-нить напиши.

Вася. Че-нить напишу.

Надя. Люда, Ольга! Давайте с батей прощайтесь.

Вася. Целоваться будем, нет ли?

Надя. Вот, целоваться вздумал.

Первая неловко целует Васю, за ней Люда, Ольга, Шура, Митя.

Картина четвертая

Когда все вышли из дома, вновь затарахтел мотоцикл. Его грохот постепенно перешел в барабанный, вернее, в соло на барабане, которое подхватил джаз-оркестр. И мы уже на берегу Каспийского моря. Пальмы, музыка, вечер. На скамейке в аллее Вася, Раиса Захаровна.

Раиса Захаровна. А я думала, вы совсем не пьете.

Вася. Но, я маленько. Процедуры все ж. Вроде нельзя.

Раиса Захаровна (кокетливо). А другие процедуры можно?

Вася. Какие?

Раиса Захаровна. Удивительные звезды в здешнем небе. Правда?

Вася (задрав голову). Светят…

Раиса Захаровна. И луна качается…

Вася. Да… Ешкин кот.

Раиса Захаровна. Василий Петрович, я не очень пьяная?

Вася. Да ну. Че там… (Показывая, сколько выпили.) По чуть-чуть.

Раиса Захаровна. Спасибо вам. Вы очень добрый человек. И все у вас хорошо… Дом, дети. Вы дружно живете?

Вася. Всяко бывает.

Раиса Захаровна. Вы не похожи на скандалиста.

Вася (пожав плечами). Да я-то нет.

Раиса Захаровна. Жена?

Вася. Из-за голубей да так, по мелочам.

Раиса Захаровна. Это грустно. (Задумчиво.) Вы любите голубей… Какая прелесть.

Вася. Я не на продажу, я для души.

Раиса Захаровна. Я понимаю. Вы знаете, в детстве я была безумным сорванцом. Все с мальчишками, с мальчишками. Папа очень хотел мальчика, а родилась я. Поэтому он воспитывал меня как мальчишку. Мой папа… Знаете, он кем был?

Вася. Нет.

Раиса Захаровна. Офицером кавалерии. Я вас не утомила?

Вася. Нет.

Раиса Захаровна. И мы тоже гоняли голубей! Но меня всегда удивляло другое… Как эти глупые птахи способны к нежности! Почему у людей все иначе? Почему? Почему? Почему?

Пауза.

Вася. Точно. Я давеча сычей парочку купил. Голуби такие – черные. Дак вот, запустишь его со стаей под облака – махонький сделается, со спичечную головку, а ее в руке держишь, голубку. Потом руку вытянешь, помаячишь.

Раиса Захаровна. Как?

Вася. Ну вот так. Берешь ее и маячишь. Камнем кидается! На руку – хоп и гур-гур-гур-гур, гур-гур-гур. Вот че это такое?

Раиса Захаровна. Вероятно, инстинкт.

Вася. Не-е… Любовь… вероятно.

Пауза.

Раиса Захаровна. Какой вы красивый человек, Вася.

Вася. Ага. Черт его знает.

Раиса Захаровна. И вы не можете быть одиноким. Ибо вы красивы душой.

Вася. Да ну.

Раиса Захаровна. Помолчите, прошу вас. И как произошло, что вы и я, бывший маленький бесенок, а теперь одинокая уставшая женщина, оказались здесь, под южным небом, в краю экзотики и легенд? Как?

Вася. По путевкам. Одна организация…

Раиса Захаровна. Я не о том. Почему в управлении именно вам и мне дали путевки? Разве это не странно?

Вася (неуверенно). Маленько есть.

Раиса Захаровна. Поцелуйте меня, Василий, если вам это не неприятно.

Пауза.

Вася. Да нет… Я нормально.

Они уже готовы были слиться в поцелуе, как вдруг…

Ой!

Раиса Захаровна. Что?

Вася. С-су…

Раиса Захаровна. Что?!

Вася. Булавка расстегнулась… Говорил же ей! Я счас! (Убегает.)

Картина пятая

В доме у Васи. В комнате Надя, Люда, Ленька. Надя читает письмо.

Надя. «Добрый день или вечер. Здравствуй, Надя, мои дети: Леша, Люда, Оля. У нас сейчас утро. Напарник мой, Владимир, еще спит, хотя на улице уже прыгают и летают воробьи и разные птицы юга. Окно наше выходит не на море, а во двор. Жалко, конечно, что не на море, но тут тоже интересно. Воруют, однако, много. Даже с нашего десятого этажа видно. Но кормят хорошо, что странно. Мы с Владимиром каждый раз наблюдаем, как и че они делают внизу. Но оказалось – это они не воруют. У них здесь такой минимум жизни. Все мне объяснил наш лечащий банщик Мамед. Он сначала меня в ванну не пускал, а отправлял в очередь, и я стоял. Я так всю неделю стоял. Потом он подошел ко мне и сказал: “Хочешь в ванну?”. Я сказал: “А че?”. Он сказал: “Давай пятьдесят копеек и иди лежи”. И все мне объяснил. Ему все дают пятьдесят копеек и лечатся, а я не знал. Так что одна неделя у меня пропала даром. Я сначала хотел Мамеда треснуть, но он как-то складно все обсказал, и я дал ему мелочь. Теперь я принимаю грязь регулярно. А кто не сориентировался, те еще стоят. В основном – новенькие, и все наши, из Сибири. Я бы подсказал, да неловко. Чувствую себя, наверное, хорошо. Еще не понял. Оле набрал ракушек полную тумбочку. А ветку пальмы срежу перед отъездом домой, а то засохнет. Накупил батареек для Леши, для транзистора. В общем, все, что просили и заказывали, я выполнил. Дорогая Надя! (Читает с трудом.) Извините, что я вмешиваюсь, но Василий…» (Людмиле.) Не пойму ниче… Вроде теперь не он пишет. Люда, почерк че-то быстрый пошел, не разберу.

Люда взяла письмо, читает.

Люда. «Дорогая Надя! Извините, что я вмешиваюсь, но Василий очень робкий и деликатный человек, поэтому ему трудно решиться. На берегах этого удивительного моря мы с Василием обрели друг друга. Это случилось внезапно, как наваждение».

Надя. Че-че?

Люда. «Мы с Василием обрели друг друга. Это случилось внезапно, как наваждение. Мы и до сих пор несколько растерянны, но пути Господни неисповедимы, и кто знает, на какие испытания он нас еще пошлет. Безусловно, жить теперь мы друг без друга не сможем…»

Надя. Ниче не пойму. Кто пишет-то?

Люда. Я откуда знаю. Женщина.

Надя. А. Ну-ну…

Люда. «Безусловно, жить теперь мы друг без друга не сможем, но не пугайтесь, я не против его общения с детьми. То, что дорого любимому мне человеку, то должно быть дорого и мне. Они, наверное, очень славные – ваши Леша, Оля, Люда. Не сердитесь и не гневайтесь на меня за Василия. Слишком много страданий и горя выпало на его да и на мою долю, чтобы люди могли осудить нас за этот лучик счастья на темном небосклоне жизни. Простите нас… С уважением…»

Надя забрала у Люды письмо.

Надя. Вот. (Продолжает читать.) «С уважением, Раиса… Раиса…»

Люда. Раиса.

Надя. Раиса. Захаровна. Пс… пс… Ой! «Спасибо вам за Васю». (Люде.) А «пс» – это че?

Люда. Пост скриптум… Послесловие. Спасибо тебе за Васю.

Надя. Кому?

Люда. «Спасибо вам за Васю»… Тебе… тебе спасибо за Васю.

Надя. А-а.

Люда. Смотри, опять его почерк. (Берет у матери письмо, читает.) «Надя, ты сюда не пиши. Мы четвертого вылетаем».

Надя. А сегодня какое?

Люда. Одиннадцатое.

Надя. Прилетели уже, наверное?

Люда (продолжает чтение). «Я бы сам не сказал, письмом как-то лучше. Раиса Захаровна женщина хорошая. Она даже подарки помогала искать. До свидания. Василий».

Конец первой части

Часть вторая

Картина шестая

Время и место то же, что и в конце первой части.

Надя. Ой, горе мне! Ох, како горе-то! Он че же, Лешка?! Да как ему не совестно, поросенку?! Кобель… Тридцать лет с им проишачила, а он… От ить какой кобель батя ваш…

Люда. Ну и чего реветь?

Надя. Ой, че делать, не знаю. Горе-то како! Ой-ее-ее-ей! Лешка, поросятам дал?

Ленька. Дал.

Надя. Счас я его голубям все бошки начисто поотрубаю. Людка, где топор? Начисто, кобелюга чертов…

Ленька. Голуби-то тут при чем?

Надя. А над мамкой издеваться можно? Вас вырастили… Думаешь, легко было?

Ленька. Встречу – убью. Голуби ни при чем.

Пауза.

Надя. Как убьешь?

Ленька. Почем я знаю. Как-нибудь.

Люда. О дурак!

Надя (сквозь слезы). Да ты че? За шкирку потрясти, и хватит. Слышь?

Ленька молчит.

Лешка, я тебе говорю: не вздумай давай. Слышь?

Ленька подошел к двери.

Куда ты? Ну-ка сядь. Сядь, я тебе говорю.

Ленька. Дай на двор схожу.

Надя. Ага, на двор… Я с тобой.

Ленька. В уборную, что ли?

Надя (суетясь). Я покараулю.

Ленька. Ты че, сдурела?

Надя. Вдруг удумаешь. Потом в тюрьму посадят – и не выровняешься. Ему че: подженился себе и знать ниче не знает. Может, ишо вернется.

Входит Раиса Захаровна. Она взволнована, но приветлива.

Раиса Захаровна. Здравствуйте.

Люда. Здравствуйте.

Надя. Здрасьте.

Раиса Захаровна. Вы Надя?

Надя. Ой, я-а.

Раиса Захаровна. Я к вам.

Надя. Откуда вы?

Раиса Захаровна. Вообще-то я с работы…

Надя. Не с лесного? Я вроде вас знаю?

Раиса Захаровна. Из управления.

Надя. Проходите, проходите, пожалуйста. Ленька, дай стул… У нас тут тако горе, тако горе…

Ленька. Мать, кончай. (Подает стул.)

Надя. Садитесь, пожалуйста. А вы кем в управлении?

Раиса Захаровна. Я работаю в отделе кадров.

Надя. Вот че ж вы так плохо за кадрами смотрите? Бегают куда хотят, а вам и дела нет.

Люда фыркнула.

Ой, простите.

Раиса Захаровна. Вообще-то у нас текучки нет.

Надя. Зато у нас вот какая страшная текучка. Кто бы раньше сказал, что так будет… И не поверила бы. Вы его пропесочьте там как следует, сымите стружку с его, дурачка такого.

Люда. Мама! Может, совсем не по этому вопросу и пришли.

Раиса Захаровна. Именно по этому вопросу.

Люда. Делать, что ли, больше нечего?

Люда вышла из комнаты. Ленька тоже направился к выходу.

Надя. Леньк, ты куда?

Ленька (огрызнувшись). Поросятам дам. (Вышел.)

Надя (кричит вслед). Не вздумай! Слышь?! (Раисе Захаровне.) Убью, говорит, и все.

Раиса Захаровна. Кого?

Надя. Отца. Спокойный-спокойный, а как втемяшит себе че-нибудь в голову, а ты бойся.

Раиса Захаровна. Я не думаю, что это выход из положения.

Надя. Да разве ж можно так думать. (Заплакала.) Отец все-таки. Вы уж сделайте там как-нибудь… Говорили мне, чем они на курортах занимаются, говорили. Не послушала, дура, вот и получила. А честно сказать, душа болела. Они че ж так дуреют-то на этих курортах? Почему не смотрят-то за ними там?

Раиса Захаровна. Надя, мы обе – женщины, и я хочу, чтобы мы поняли друг друга.

Надя. Да-да.

Раиса Захаровна. Вы успокойтесь. Все это не так страшно.

Надя (вздохнув). Да как же не страшно? Страшно.

Раиса Захаровна. Я прошу вас, успокойтесь.

Надя кивнула.

(Выждав.) Вы любите его?

Надя. Че?

Раиса Захаровна. Любите вы этого человека?

Надя. Да вот какой это человек? Был бы человек, разве б поступил так? Ой! А вдруг она заразная какая-нибудь? А че? Она же не скажет. Он мужик симпатичный… Ну и что ж, что дурной. Она-то, поди, не на ум его позарилась. Взяла да и обманула.

Раиса Захаровна (вспыхнув). Зачем вы так говорите? Вы же ее не знаете.

Надя. Добрая женщина такое бы не учинила. Потаскуха какая-нибудь, а его облапошить-то – дважды два.

Раиса Захаровна. Почему вы решили, что его кто-то обманывает, а не он сам?

Надя. Ой, что вы! Вы ж его не знаете! Он схитрить-то… вот на столечко не может. Чуть что нашкодит – я уж вижу. Ну. В глаза заглядывает, все, че ни попросишь, как ракета исполняет да тихий сделается. Ну прямо… Вот я даже не знаю какой тихий. Так-то он хороший. (Заплакала.) Ну че вы говорите? Новых голубей купил. Так я еще утром все поняла. По нему поняла. Сунулась в шкаф, а двадцати пяти рублей нет. Все поняла, на месте.

Раиса Захаровна. Не знаю, не знаю… Какие-то голуби. Разве можно равнять?

Надя. А вот увидите, все-о ей отольется. Бог не Тимошка – видит немножко… Еще сто раз закается, змея подколодная, как мужиков от семей отрывать.

Раиса Захаровна. Вы так говорите, будто у нее их…

Надя. А че? Он, поди, не первый у нее.

Раиса Захаровна. Откуда вы знаете?

Надя. Ну не шешнадцать же ей?

Раиса Захаровна. Не шестнадцать, но так огульно наговаривать на человека… Разве можно, Надя? А вдруг у него любовь?

Надя. Кака любовь?

Раиса Захаровна. Вот о чем вы сначала должны были подумать.

Надя. Не воевали ж мы с ним тридцать лет… Вроде хорошо было.

Раиса Захаровна. А привычка?

Надя. Как?

Раиса Захаровна. Элементарно – привычка. Поэтому я и спросила: любите ли вы этого человека?

Надя (помолчав). Вы вот слова какие-то говорите… Какая тут любовь, когда вон воздуху не хватает, надышаться не могу. (Положив руку на грудь.) И жгет, и жгет, будто жар из печи сглотнула.

Обе плачут.

Раиса Захаровна. Конечно, конечно, он человек не простой. Но у него хорошее сердце и душа… Душа, разумеется, важнее. Не держите на Василия зла. Если вы его любите – вы не причините ему боли. Я понимаю, что трудно такое сразу принять сердцем, но мы люди, и у нас есть разум.

Плачут.

Что? Что вы? (Пауза.) Что вы так смотрите?

Надя (медленно). Дак ты ли, че ли?

Раиса Захаровна. Да, Надежда. Как ваше отчество?

Надя. А я сижу, душу перед ей выворачиваю. Людка! Люд, слышь?!

Вошла Люда.

Раиса Захаровна. Надя, не теряйте головы.

Надя. Ты гляди, че делается?

Раиса Захаровна. Вы намерены скандалить? Я пришла к вам как к взрослой, умной женщине…

Надя. Ах ты… Ах ты… (Негромко.) Сучка крашеная…

Раиса Захаровна (очень напугана, но пытается держаться спокойно, даже иронично). Что поделаешь. (Встала.) Нет в мире совершенства.

Надя налетает на Раису Захаровну.

Надя. На вот тебе совершенство! Тебе это надо? На! Получай!

Раиса Захаровна. Как вы смеете?! (Люде.) Девушка, уймите вашу мать!

На шум и визг выбежал Ленька. Раиса Захаровна, вырвавшись, пулей вылетела из дому.

Надя. Люда! Леня! Че ж это?! Че это такое? (Пауза.) Ой, устала. (Встала, медленно пошла из комнаты. Обернулась.) Если узнаю, кто из вас с отцом видится, – прокляну. (Уходит.)

Картина седьмая

Квартира Раисы Захаровны. Вася сидит на стуле у дверей, курит. Пепельница на колене Васи полна окурков. Входит Раиса Захаровна.

Раиса Захаровна. Добрый день.

Вася. Че?

Раиса Захаровна. Боже мой… (Уходит в ванную. Слышен плеск воды.)

Вася. Ешкин кот…

Раиса Захаровна вышла из ванной.

Раиса Захаровна. Дорогой, вы слишком много курите. Если вы не бережете себя, поберегли бы потолок.

Вася. А че ему сделается?

Раиса Захаровна. Не че, а что… Из белого он превратился уже в черный.

Вася погасил папиросу, вышел и вернулся с пустой пепельницей.

(Заплакав.) Прости, милый. Мне сделали сегодня больно… Никто никогда не причинял мне такой боли. (Помолчав.) Дасена…

Вася. А?..

Раиса Захаровна. Поставь, пожалуйста, Дасена.

Вася ставит пластинку.

Как грустно… Сядь рядом, любимый.

Вася. Рай…

Раиса Захаровна. Сядь, пожалуйста. Дай мне руку, и помолчим. Вот так. Почему люди такие жестокие?

Вася. Кто?

Раиса Захаровна. Нет, почему?

Вася. Люди разные, Рай.

Раиса Захаровна. Что я ей сделала плохого? Что?

Вася. Рай, я сказать хотел…

Раиса Захаровна. Я теперь понимаю тебя… Она слишком грубый, жестокий человек.

Вася. Кто?

Раиса Захаровна. Твоя бывшая жена. И дети твои совсем не такие, какими я их себе представляла. (Скорбно.) Барьер непреодолим.

Вася. Ты что, у Нади была?

Раиса Захаровна. Была – и натолкнулась на стену ненависти, эгоизма и не-по-ни-ма-ния. (Пауза.) Да, Василий, она не поняла нашей любви, более того… Она хотела убить меня!.. И… И… Люди стояли смотрели… Твои дети! Боже мой, твои дети! Какое равнодушие!..

Вася. Ты зачем пошла-то?

Раиса Захаровна (грустно усмехнувшись). Хотела найти контакт.

Вася. Че?

Раиса Захаровна. Ты слишком робкий человек. Я не хотела ставить тебя в неловкое положение. Но, по-видимому, тебе придется сделать все самому.

Пауза.

Вася. Ну-ка, Дасен, помолчи. (Выключает проигрыватель.)

Раиса Захаровна. Вася, ты так испортишь и иголку, и пластинку. Сколько раз говорить…

Вася. Значит… ухожу я.

Раиса Захаровна. Подожди, сначала решим.

Вася. Не-не, ничего не решай, я пошел.

Раиса Захаровна. Куда?

Вася. Куда-нибудь. Я уж собрался.

Раиса Захаровна (замерев с пластинкой в руках). Ты намерен вернуться в семью?

Вася (кивнув). Угу.

Раиса Захаровна. А как же я?

Вася. Рай, че я тебе? Вон… ноги пахнут, говорила… Носки, рубахи стирать не умею…

Раиса Захаровна. Но теперь-то умеешь.

Вася. Матерюсь.

Раиса Захаровна. Василий, если бы это было для меня существенно…

Вася. Рая… Не могу я больше. Тянет и все.

Раиса Захаровна. Не понимаю. К кому тянет-то?

Вася. К Наде, к детям.

Раиса Захаровна. А меня ты… на произвол судьбы? Идешь к этой… этой Горгоне?

Вася. Не, я к Наде.

Раиса Захаровна. Я и говорю – к Горгоне.

Вася. Рая.

Раиса Захаровна. Горгона.

Вася. Причем тут Горгона? Она жена моя…

Раиса Захаровна. Плебейка?

Вася. Говорю же – жена.

Молчание.

Раиса Захаровна. Я не пущу тебя. Ты любовь моя, ты счастье мое, ты судьба моя.

Вася. Ну че ты… Прямо как в кино.

Раиса Захаровна. Вы не верите мне?

Вася. Пустите, Раиса Захаровна.

Раиса Захаровна. Василий, не убивайте меня, прошу вас!

Вася. Ты, вы… Не по-людски все, Раиса Захаровна. Не могу я так. (Кивнув на кровать.) Вроде уже натыкались… Чуть че – опять «вы».

Раиса Захаровна. Не спорю, мы из разных социальных пластов, но судьба свела нас…

Вася. Кака судьба? Закрутилось – и не выберешься.

Пауза.

Раиса Захаровна. Как ты… Как ты…

Вася. Ну вот…

Раиса Захаровна. Ах ты… Вот дура! Связалась… с кем?! Ненавижу! В театр его водила, книжки ему читала… Кому? Господи! Ничего не умеет, ничего не понимает. Иди! Иди. Размножайся! Я тебе еще на работе устрою… Коров пойдешь пасти, вспомнишь меня. Человека из него хотела сделать, культуру прививала… Иди!

Вася. Вот это правильно, за жизнь мою красивую. (Передразнивая.) Пожить покрасивше…

Раиса Захаровна. Васенька-а, не бросай ты меня-а-а! (Опускается на пол, вместе с ней Вася. Раиса Захаровна горько плачет.) Не уходи! Пожалуйста! Если ты… Я убью тебя! Васенька!

Вася (взволнованно). Ну ты… Ты, Рая… Какая ты…

Раиса Захаровна. Какая? Скажи, какую хочешь? Я буду, честное слово! Ну правда. Не как в кино… Носки, трусики – все буду стирать тебе, Вася.

Постепенно плач Раисы Захаровны переходит в тихий, укромный. Пауза.

Вася (вздохнув). Ешкин кот.

Раиса Захаровна. Че это?

Вася. А?

Раиса Захаровна. Ёшкин кот.

Вася. Кот, Ёшкин.

Раиса Захаровна. Чей?

Вася. Ну этой… Яги, кажись. Бабы-Яги, Ёшки.

Раиса Захаровна. Ты хороший… Вон какой хороший.

Вася. Да ниче. (Опять пытается уйти.)

Раиса Захаровна. Ну-ка сядь!

Вася. Да я сяду. (Сел.)

Раиса Захаровна. Вот ты, вот такой вот ты, зачем ты мне нужен-то был?

Вася (встает). Одна да одна – тоже, поди, не сахар.

Раиса Захаровна начинает хлестать Васю по лицу. Хлещет долго. Вася принимает как должное, стоит не шелохнувшись, словно на примерке у портного.

Затемнение

Картина восьмая

В доме Кузякиных. Надя, одетая, ничком лежит на кровати. Рядом сидят Люда, Оля. Шура за столом, в дверях покуривает Митя. Шура гадает на картах.

Шура. Значитца, так, сердешница моя… Куда же ноженьки наши топчут?.. А топчут они по короткой дорожке к бубновому королику. А у королика че-то не то на уме. И будет тебе, сердешница моя, тяжелый разговор. Да че-то шибко тяжелый, глянь не надсадись. И злость через крестовую любовь. Охошеньки.

Митя (решительно). Придет Василий. Точно придет.

Шура. Но, однако, Надя куда-то пойдет. Ей дорога выпала, не ему. Правда, короткая-а-а… Злость вот…

Митя. А че радоваться? Скажешь тоже.

Шура. Уйди отсюда, не сбивай меня.

Надя (тихо). Все?

Шура. Все, ага, все.

Люда. Мама, может, встанешь?

Шура. Правда, Надь, расходилась бы. Там че-нить посуетишься, тут че-нить поделаешь. Перекинь, перекинь думки свои куда-нить на хозяйство.

Надя. Еще маленько полежу.

Люда. Мам, ну два дня уже… Еще маленько. Ну вставай. Нельзя так.

Надя. Уедешь в Иркутск, Леню в армию заберут… (Тихо плачет.) Помру, дак ты Олю-то к себе уж возьми, не бросай.

Люда. Здравствуйте, договорились.

Шура (собирая карты). Ох, городские…

Митя. Санька, ты связь-то держи. Причем тут город?

Шура. Кто нам Ангару запомоил? Ты хариуса когда последний раз поймал?

Митя. Вспомнила!

Шура. А с поселком че делают? Раньше идешь себе по улице и никаку холеру не боишься, а счас токо и глядишь… как бы под колеса не забуреть. Куриц за ворота не выгонишь: как сумасшедшие носятся, пыль до облаков поднимают.

Митя. Курицы?

Шура. Грузовики, самосвалы разные… Это че такое, Люда? (Мите.) А Василия кто с ума свел? Тоже город. Полюбовница его городская ведь? Принес же черт. С бабами вчерась бегали, глядели на ее… Ни кожи ни рожи! Надо же, позарился на кого. Не бойся, Надя, воротится как миленький.

Надя (Люде). Куда он все хотел, ты говоришь?

Люда. О господи… Ну в бар, в бар.

Надя. Где я ему возьму бар этот?

Шура. Вот побарствует еще маленько и притопает. И вставай, и не расстраивайся, а то залежишься – и вправду еще умрешь.

Надя. Плохого я ему ничего не делала…

Шура (тянет Надю за руку). Подымайся, Надя.

Люда (помогая Шуре). Мама, ты как маленькая.

Надя (сев на кровати). Ох, паразит, во-от паразит… Видишь, Оля… Защищала все папку, а он видишь какой…

Ольга заплакала.

Шура. Не трави девчонку, перестань.

Надя. Убить его – мало будет… Хоть бы загнулся где-нибудь.

Ольга плачет сильнее.

Шура. Совсем сдурела. Надя, ты зачем сдурела-то?

Люда. Мама!

Надя (Ольге). Прятались с отцом, шушукались, а теперь вот народит себе других… узнаешь… Мама плохая, да тут, дома, а папа твой хороший… другую маму себе… заимел. Дак иди к ей. Она, наверно, ласковая, не ругается. О-о-ой!

Ольга. Мама! Мамочка!

Надя. Ой!

Люда. Перестань! С ума посходили! (Обняла Ольгу.)

Надя. Кричи на мать, сильнее кричи… Мало ей.

Люда. Да как же, мама, на тебя не… Перестань, Ольга!.. На тебя не кричать? Что ты делаешь-то с собой?

Надя. Я же и делаю… Правильно… Правильно, мать плохая.

Люда. Кто тебе сказал, что ты плохая?

Надя. Никто-никто. Сама на себя ругаюсь… Че, я не вижу? Вы же считаете… из-за меня отец… Че, я не вижу?

Люда. В самом деле сдурела.

Шура. Людонька, не надо на мать-то так.

Надя. Ниче, ниче. Мать дура, мать плохая, а как в Иркутске прижало хвост – куда прилетела? А-а. Ниче не надо стало: и муж не нужен, и город не нужен…

Люда. Да если б я знала, что…

Надя. К маме примчалась, к маме… Забыла, как плакала мне в коленки, какие слова говорила? А теперь мать дура, плохая сделалась. Батя бросил меня, и вы бросайте. Давайте бегите кто куда. Вот чемодан, под койкой.

Пауза. Люда быстро достает чемодан, начинает собираться.

Шура. Людонька… Надя…

Надя. Пускай, пускай.

Люда. Спасибо, мама. (Сквозь слезы.) Могла бы сразу сказать… Сижу, не работаю, глаза измозолила… Кому понравится?.. Пожила, отдохнула, хватит.

Шура. Вот заполошные. Охолодись, Люда.

Люда. Баба Шура. Я ж молилась на них… Думала, у меня дом есть, мой дом… Приехала, на жизнь свою дырявую поплакалась. А вот… Это, оказывается, мне просто хвост прижало. Вот ведь как.

Шура. В сердцах-то чего не наговоришь, Люда.

Люда. Ну, я тоже не деревянная. Как жить, баба Шура, ничего не знаю. Я от мужа убежала, здесь отец в бегах.

Шура. А-а.

Люда. Да, да. Полгода пожила, в синяках находилась… Ну его, думаю, к черту, поеду домой. Отец у меня золото, мама поймет все, а они видите, что устроили. Скучно им стало жить. Вроде всё…

Надя. Лю…

Ольга (кинулась к сестре). Люда, не уходи! Люда!

Надя (тоже бросилась к дочери). Ой, Люда, ой, подожди. Лю-у-да!

Все три плачут. Умильно подвывает баба Шура. Пауза.

Митя. Однако, счас потоп будет.

Шура (кричит). А ты из меня скоко крови выпил?! Мало, думаешь? Я ж дни спокойные на пальцах могу показать.

Митя. Ладно, не прыгай. Я тебя не бросал.

Шура. А к Доре Усвятской кто через огород шастал?!

Митя. Говорил же, огурчиков набрать.

Шура. Не пронесло тебя, оглоеда, с огурчиков тех! А на Машку Зыкову не заглядывался? Скажешь, нет?

Надя (заталкивая чемодан под кровать). Все вы на одну колодку, дядь Митя.

Митя. Че-то вы разъерепенились, погляжу я.

Шура. Надя, где у тебя кочерга? Счас я ему взъерепенюсь…

Надя. А пьешь ты сколько, дядь Митя?

Шура. Я из-за его не знаю уже, куда пенсию прятать… Вон каку нюхалу отрастил, везде найдет.

Люда. Лучше молчите, дядь Митя.

Шура. Надя, давай кочергу!

Митя (показывая на окно). Василий!

Все застыли, глядя в окно.

Пауза.

Время действия то же. Ленька во дворе перевязывает метлу, топором заостряет новый черенок. Входит Вася. Он при параде.

Вася (бодро). Леха, здоров!

Ленька молчит.

Тю ты, ешкин кот… Че делаешь? (Радостно.) Пришел я!

Ленька. Пришел… Иди откуда пришел.

Молчание.

Вася. Дак я с работы. Слышь, Леньк!

Ленька. В галстуке?

Вася (помявшись). Переоделся, поди.

Ленька. Вот и иди.

Вася. Куда?

Ленька. Где переодевался.

На крыльце столпились Надя, Люда, Ольга, Шура, Митя.

Пауза.

Надя. Это откуда к нам такого красивого дяденьку замело? Или че вспомнил? Сказать пришел?

Вася (Мите). Здоров.

Надя. Не глядит на нас. Наверно, двойку получил, в глаза смотреть не хочет. Расскажи нам, как живешь, как молодуха? Наша… Я ей тут космы повыдирала, ты, поди, расстроился… Или ниче? Ниче-о. Че молчишь-то, дядя Вася? Ну молчи-молчи.

Пауза.

Вася достал папиросы.

Вася. Дядь Митя, спичка есть?

Митя дает прикурить.

Митя. Василий, ты совсем или как?

Вася (глянув на Надю). Н-не знаю… Вроде…

Надя. Люда, принеси ему сберкнижку, а вещи завтра заберет. Я ему у ворот свалю все, пусть таскается.

Шура. Василий, хороший же мужик… Тебе не совестно такое делать? А-я-яяяяй.

Вася (тянется прикурить к Мите). Дай еще.

Надя. Полюбовница на спички денег не дает? Хорошо-о живешь.

Вася. Не цепляй меня, Надь… Я нормально пришел… Обговорить, а ты…

Надя. Я цепляю? Я-а тебя цепляю?! Я?! (Смеясь.) Ниче понять не могу – ноги не держут, ни про че думать не хочу, а он… (Вдруг.) Ты знаешь, что я твоим голубям бошки начисто поотрубала? Знаешь, нет?

Вася (побледнев). Как? (Двинулся к сараю.)

Надя. Леня, не пускай его в стайку.

Вася. Пусти, Ленька.

Надя. Не командуй тут… Ишь какой! Леня, держи дверь!

Вася (прислушавшись, облегченно вздохнул). Эх, Леня!

Надя. Все одно поотрубаю, ниче не сделаешь.

Вася. Ленька, ты взаправду меня не пустил бы?

Ленька. А кто ты такой?

Вася. Поговори мне так с отцом.

Вася хотел дать Леньке подзатыльник, но Ленька толкнул отца, и тот, больше от неожиданности, чем от удара, завалился на спину.

Ленька! Я ж отец твой! Ты… Ленька! (Лихорадочно вытаскивает из брюк ремешок.) Скидывай штаны!

Ленька (медленно отходит от Васи). Счас, разбежался.

Вася (ходит за Ленькой). Я тебя за всю жизнь хоть раз… хоть пальцем… А? Леньк! Глянь сюда! Посмотри на меня… Я тебе хоть раз, хоть че отказал? А?

Он схватил Леньку за рукав, Ленька резко отдернул руку. Вася несильно бьет Леньку ремнем. Ленька сразу бросается на отца. У обоих дрожат губы.

На отца…

Ленька. Ты… Ты… Ты че с мамкой сделал?

Вася. Я сделал… Я скажу.

Ленька. Ты зачем пришел?

Шура, Митя, Люда кинулись разнимать.

Люда. Леня, не надо!

Шура. Василий… Василий, покорись!

Митя. Вась, Вась…

Ленька. Ты че с мамкой сделал?! Ты видел, как она тут?!

Достал-таки Васю и толкнул. Вася тотчас залепил Леньке пощечину.

Вася. Не трожь отца, сынок! А то я тебе… Леня, я ведь могу… Я ж могу…

Ленька кинулся к топору. Все с криком и визгом бросились на дерущихся.

Надя. Ле-неч-ка! Не надо! Сыночка!

Вася. На отца! (Плачет.) На, руби! Руби, сынок!

Ольга. Пап! Уходи! Па-па!

Вася. Уйди, доченька! Виноват, значит… Руби, сынок!

Ленька (кричит). Я никогда тебе!.. Я не забуду!.. Пустите!

Шура. Леня, нельзя! Леня! Отец он!

Ленька. Пусть он!..

Вася. Не отец я, да?!

Надя. Ле-неч-ка! (Повисла у сына на шее.)

Люда. Отдай топор! (Выхватила у Леньки топор и забросила в огород.)

Небольшая пауза.

Вася. Теть Шура… Оля, я тебе при… Ну вы че? Я шел… Я знал… Ты меня ударил, Ленька! Да? А я про вас все ночи…

Надя. Ой, не могу! Жить не хочу! Ой, уйди отсюда!

Вася. Надь, ты… Не плачь так. Я счас… Леньк, Люда… Оля, ты не смотри, не пугайся. Да не рвите ж вы меня! Надя!

Надя. Ты зачем пришел?!

Вася. Я пришел… Я ж не мог…

Люда. Леня, иди в дом. Леня, иди.

Ленька уходит в огород.

Вася. Надюха, не плачь! Прости ты меня!

Люда (тянет Ольгу за руку). Пойдем со мной. (Уводит Ольгу в дом.)

Вася. Люда! Теть Шура. Ну я… Все уже я… Я тихо. Куда вы? Ухожу.

Шура. Уходи покуда, Василий. Потом уж…

Вася. Ухожу, ага. Надя, прости ты меня! Дядь Митя, теть Шура, я по-хорошему ведь… Кто их растил? А они? Нет, правильно, виноват, но… Че же он так, с топором? А? Надь… Уйду я. Все.

Надя. Наделал делов – еще плачет. Не подходи ко мне!

Вася. Ага, ладно, все. Надь, у меня деньги вот… Может…

Надя. Подавись ты ими!

Вася. Пошел… (Продолжая бормотать, уходит.)

Шура незаметно выталкивает со двора Митю. Пауза.

Шура (шепотом). На-дя.

Надя. А?

Шура. Когда Леня топор схватил, я малеха не родила. Ага. Где он?

Надя. Кто?

Шура. Топор.

Надя. В огород Люда кинула.

Шура. Пойду запрячу.

Надя. Теть Шура, иди к ему. К Василию.

Шура. А че?

Надя. У парома… у старого… Подожду его.

Шура. Как так? (Догадавшись.) И-и! Ты видала, какой он? Белый, потом пятнами пошел… Он же тоже переживает. Наказал себя – лучше не надо. А когда? Когда ждать-то его будешь?

Надя. На послезавтра, скажи. После работы.

Шура. Побегу. Сиди здесь, жди. Я быстро обернусь. (Убегает.)

Пауза.

Надя долго сидит одна. Встала. Улыбнулась. Тихой дробью прошла по двору. Замерла. Выглянула Люда, посмотрела на мать и вновь ушла в дом. Вернулась Шура.

Шура (запыхавшись). На-дя! Поймала его. Стоит, губы трясутся. Когда сказала ему, закивал, закивал головой, закивал, но молчит. У старого парома, как ты сказала, так и ждать будет.

Надя. Не пойду. Ну его на…

Шура. Ты че?

Надя. Не пойду.

Пауза.

Шура. От те раз. Задохлась вся, пока его догнала. Ты че?

Надя. А ниче. Вишь, после курорта какой ходок стал. Я сначала, дура, пожалела, а вот пусть… Еще теперь себе найдет, раз научился.

Шура. Ое-е-е-ей. Так и будете сидеть в контрах? Хороший же он мужик, Надя! Непьющий, работящий… Найдешь такого еще, нет?

Надя. На черта они мне?

Шура. Ой, не знаю. Митя вон когда приставать начнет, дак и то кое-как держусь: жалко его. Повоюем, и все. А че ж вам страдать, молодым таким?

Надя. Не пойду.

Пауза.

Шура. Ну и сиди. Тоже знай, что и я с тобой с теперешнего дня тоже в контрах. (Заплакала.) Детей не жалеешь, его не жалеешь, себя не жалеешь… Помру, Васю на поминки позову, а тебя, охламонку, не пущу. (Уходя.) Чтоб заросла твоя… Господи, прости. Чтоб мхом заросла, раз бездушевная такая… (Уходит.)

Надя подошла к сарайчику, прислонившись, послушала, как воркуют голуби. Улыбнулась.

Картина десятая

Берег реки. Вася и Надя стоят друг против друга. Им неловко, поэтому чуть официальны. На Наде нарядный платок.

Вася. Здоров.

Надя. Здравствуй, Вася.

Пауза.

Вася. Ну че?

Надя. Че?

Вася. Лешка как?

Надя. Ниче. Убьет, говорит.

Вася. Говорит ишо?

Надя. Думает. Я за ним углядываю… Люда на коммутатор поступила.

Вася. Ну и че?

Надя. Ниче. Работает. А че?

Вася. Да ниче… Так…

Надя. А-а. (Пауза.) Вот, Вася…

Вася. Ага.

Надя. Пришла я…

Вася. Ага.

Надя. И вот… Че ты теперь мне скажешь?

Вася. Не знаю. Живу…

Надя. Где?

Вася. У наших… с лесного. В этом… в общежитии.

Надя. А-а.

Вася. Че, Надь? Сядем? Погоди. Вот, газетка есть. (Расстилает газету, сели.) Вообще-то холодает.

Надя заплакала. Плачет долго, тихо.

Надя (вдруг). Водки бы ли че принес.

Вася (обрадовавшись). Дак принес.

Достал из внутреннего кармана пиджака бутылку водки, из одного кармана брюк небольшой сверток с закуской, из другого – стопку.

Надя. Гляди, вооружился.

Вася. Не, если…

Надя. Ну, наливай. Любоваться на ее теперь?

Вася налил. Надя махом выпила.

Вася. Закуси.

Надя. Ой…

Вася. Закуси…

Надя. Ой… (Закусила из Васиных рук.) Много-то не пей.

Вася. Я малень… Ешкин кот.

Надя. Че?

Вася. Мне, Надюха, без тебя шибко тошно… Я как этот… Как дурной… Не нужны тебе голуби, ну и черт с имя. Разгоню, ешкин кот, а то, как медведь, из угла в угол. Ни про че думать не могу: голова не слушается. Вот зараза… (Смахнул слезу.)

Надя. Ну.

Вася. Жизнь мне такая осто…

Надя. Не ругайся.

Вася. Да я так… Не буду. Хошь, я теперь ни разу не сматерюсь? Хошь?

Надя молчит.

Я че с голубями-то вошкался, знаешь? (Поучая.) А-а.

Надя. Желта вода в голову ударила, вот и вошкался.

Вася. Ну че ты говоришь?

Надя. Стыдобушка. Все мужики как мужики, а ты с пацанами связался и давай: фьить да фьить! Людям в глаза смотреть совестно.

Вася. Ага, в карты лучше штаны протирать… Шубы эти, костюмы, ешкин кот…

Надя. Я про карты ниче и не говорю. Те после работы как очумелые в шесят шесть хлещутся, ты по крышам прыгаешь… Кака разница? Что то – зараза, что то – зараза… Никакого интереса.

Вася. Тю ты, мама родная.

Надя. Че?

Вася. Че ты болтаешь-то, когда не понимаешь?

Надя. Значит, ты много понимаешь: ум из ушей лезет – девать некуда. Иди к курортной своей да и учи ее.

Вася. Ее опять суешь…

Надя. Органы движения они лечили… Поотрубать вам эти органы, чтоб дурью не маялись. От как славно-то было бы. (Пауза. Заплакав.) За че ни возьмусь – все из рук валится. Ноги какие-то неходячие сделались. Натворил делов… И сам весь избился. Я ж вижу. С магазина или с базара иду домой, к воротам подойду и трясусь. Думаю, нет тебя, а мне тогда че там делать? Зажмешься и идешь, вид показываешь, что не расстроенная. Оля вон вся захолодела. Уйдет за баню и плачет, на саму себя непохожая, прямо лунатичкой стала. Задразнили, поди, в пионерском – вот и сбежала. Как заходит, заходит по дому… Все сердце оборвала мне.

Вася (плачет, сжав зубы). Надя… Я… я… Я не думал раньше… Я умру, Надь. Слышь? Не сам. Я умру за вас, Надь. Я не знал раньше. Как-то не думалось про это. Пусть режут, пусть че хотят со мной делают, только чтобы вы были… Жили… Обидел вас, а теперь как хошь расплачусь. Хошь смертью своей…

Надя припала к Васе. Плачут оба взахлеб, счастливо.

Прости меня, Наденька… Прости.

Надя. Васенька…

Вася. Наденька…

Надя. Васенька…

Вася. Наденька…

Надя. Васенька…

Вася. Наденька…

Надя. Васень…

Вася. Наденька…

Надя. Ва… Ой… Прям счас?

Вася. Надень…

Надя. Васенька… Уви…

Вася. Доченька моя…

Надя. Васенька… А… А…

Вася. Любовь моя…

Надя. Ой, ты моя… Любовь моя.

И стало на земле темно и тихо. И сыпанули поверху звезды, и проплыл из конца в конец месяц… Один, другой.

Картина одиннадцатая

Надя и Вася стоят друг против друга на прежнем месте. На Васе уже телогрейка, сапоги. Надя тоже в пальто. Они бросаются друг к другу. Целуются.

Вася. Ну как?

Надя. Все разбежались. Оля в школу, Люда на работу, Леня в техникум.

Вася. Все ж таки, по-моему, Алеха нас тогда припутал.

Надя. Ага… Подошел бы да как дал бы тебе.

Вася. А если не один? С кралей…

Надя. Болтаешь какую-то ерунду. На вот. (Достала из сумки сверток. Развернула.) Раненько встала, пока ребята спали, напекла. По столовкам-то не шибко разгуляешься. Ешь.

Вася ест. Пауза.

Вася. Вкусно.

Надя. Ой, че вспомнила! Позавчерась тетя Шура зашла! И как ни в чем не бывало. Надя – то, Надя – се. На меня зырк, зырк и улыбается. Я говорю: «Вы че, теть Шура?». А она: «Ниче. Тебе весело, и мне весело». Может, узнала, что мы с тобой встречаемся?

Вася. Как?

Надя. Может, сказал кто?

Вася. А кто скажет, кто знает? Запартизанились, ешкин кот.

Надя. Ладно тебе.

Вася. Может, по лицу твоему поняла?

Надя. А как? Я уж на людях хмурюсь стараюсь.

Вася. Старайся не старайся – глаза-то не замажешь. Вон как светятся, аж слепят. (Хочет поцеловать Надю.)

Надя. Васька, дожуй сначала.

Вася. Я все… Я съел.

Надя. Уйди, бешеный…

Вася. Не увернешься…

Надя. Счас закричу…

Вася. Ага. Давай рассекречивайся.

Надя. Вась… (Тихо.) Погоди-ка. (Пауза. Задумчиво.) А и пусть будет, что она была…

Вася. Кто?

Надя. Разлучница наша. Раиса твоя…

Вася. Ты че это?

Надя. Работали, жили, жили, работали… А беда, как собака, у дома ходила…

Вася. Ну.

Надя. Токо не беда это, если вон как мне все показала.

Вася. Че показала?

Надя. Как тебя люблю, как ты меня любишь, какие дети у нас хорошие.

Вася (обнял Надю). Дети у нас всегда хорошие были… Токо ты не плачь, Надя, не надо.

Надя. Правда. Я че, разве думала, что ты вот так: раз – и куда-то денешься? Не думала. А щас про все думается.

Вася. Про че?

Надя. Про все. Про войну, про капиталистов этих. Вась, че они на нас рыпаются?

Вася. У тебя че, других забот нет? Про войну ишо думать…

Надя. Тоже разлучница.

Вася. Кто?

Надя. Война. Детей не знаешь как рожать: че за жизнь им достанется, как ими распорядится, в каку огонь-воду сунут…

Вася. Да ладно, Надь. Ну че разревелась? Ишь… рожать как – не знает. Отрожались уж.

Надя. Ага, отрожались.

Пауза.

Вася. Ого…

Надя. Ого.

Вася. А?

Надя. Заакал? Правда. Сначала подумала, че такое, потом испугалась, а счас про что и думать – не знаю.

Вася (медленно). Тю ты, мама родная. Ну ты даешь…

Надя. Ты, однако, даешь – не я.

Вася. Да не, оба. Вот это да. Надюха-а…

Надя. У?

Вася. Надюха-а… Коровушка моя…

Надя. Сам ты…

Вася. Яблочко мое… Дай я тебя поцелую. (Целует Надю ласково, тихо.) Ах ты… голубка моя.

Надя обняла Васю. Застыли. Пауза.

Вот ведь она… Че делает…

Надя. Кто?

Вася. Любовь, кто! В писят лет… ешкин кот.

Надя. Вася, все одно, боязно как-то.

Вася. Зачем боязно? Не надо.

Надя. Скажут: старая такая, она че, сдурела?

Вася. Да ты у меня молодей молодых. Пусть сами попробуют, черта с два че у них получится.

Надя. Два месяца уж.

Вася. Откуда?

Надя. Да. Два ж месяца с тобой тут… Прячемся.

Вася. Ну и хватит! Давай… выходим из… этого… из подполья. Мы че, не люди, издеваться так над нами? Все! Каждый день дом снится, детей скоко не вижу. Все, идем домой.

Надя. Ой, Вась, не надо. Засмеют ведь.

Вася. Не засмеют. У меня вон жена беременная. Хватит тебе на свиданки бегать. Застудишься, че я тогда делать буду? Не лето уж, а речка – не печка… Айда, давай.

Надя. Ты прямо как с ума сошел.

Вася. Не сошел, Надя, не сошел.

Надя. Никуда я не пойду. Ты пойдешь, а я не пойду. (Пауза.) Все считают, что мы с тобой враги, а мы раз – и нарисовались. Очень красиво. Потом (задрожал голос)... Думаешь, легко мне смотреть, как сын на отца кидается?

Вася (сник). Может, простил уж?

Надя. Иди спроси. Как про все это подумаешь – жить не хочется, а он… (передразнивая) «из подполья».

Вася. Да ладно. (Помолчав.) Надь, а Надь…

Надя. У?

Вася. Счас-то дома никого нет?

Надя. Нет.

Вася. Пойдем, а? Потихоньку. Я погляжу токо и назад. Истосковался – сил нет. На минутку, а?

Надя. Ой, правда. Оля после обеда, а Люда с Леней еще позже приходят.

Вася. На минутку.

Надя. Дак тогда не на минутку, больше можно.

Вася. Надюха…

Надя. Вася… Дома уж теперь, не здесь. Погоди маленько: я вперед пойду, а ты за мной. На глаза-то шибко не показывайся… Ну, пошла…

Вася. Ну давай.

Надя. Ну иди.

Вася. Ну ты ж первая.

Надя. Ну иду.

Вася. Ну давай.

Надя, осторожно оглядываясь, уходит. Следом Вася.

Картина двенадцатая

Двор дома Кузякиных. Входит Надя. Она заглядывает в огород, в дом, затем убегает и возвращается с Васей. Быстро и крадучись они скрываются в доме. Длинная пауза. Поскрипывает дверь сарайчика, вновь загурковали голуби в голубятне. Слышно, как где-то прогрохотал грузовик, и опять наступила тишина. На крыльцо в трусах, в майке, в сапогах на голые ноги вышел Вася. Стоит, улыбается. Достал из-под притолоки папиросы, спички, закурил и присел на ступеньки. Появилась Надя и присела рядом.

Надя. Замерзнешь.

Вася. Потеплело. Ниче, дым не мешает?

Надя. Кури в сторонку. (Пауза.) Не терпится? Заглядываешь. Беги уж, поворкуй с имя.

Вася. Счас, докурю.

Надя. Давай подержу.

Вася. Все уже.

Надя. А заме-орз! Кожа – как у гусака общипанного.

Вася. Подожди тут.

Убегает в сарайчик и выносит голубя. Подсаживается к Наде. Оба смотрят на голубя. Молчат.

Странно вообще-то. Че хошь с ним, то и делай.

Надя. Гладкий какой. Вась, а зачем они клювом друг за дружку цепляются? Смотрю я как-то, думаю, че они такое делают?..

Вася (смеясь). Целуются!

Надя. Прямо.

Вася. Не верит.

Надя. Ну на-адо же! Отпусти его. Полетит, нет?

Вася. Не-а. Гляди. (Раскрыл ладони, голубь не улетает.) Дай воды, скорей.

Надя. Зачем?

Вася. Фокус покажу.

Надя быстро принесла в ковше воды.

Угу.

Вася набрал воды в рот и потянулся к голубю. Голубь ткнулся в Васины губы и замер. Вася доволен.

Попил. Все помнит.

Надя. А у меня будет?

Вася. Набирай воды в рот. Иди сюда… Токо не смейся.

Надя прыснула.

На-адь.

Надя. Зачем сказал, чтоб не смеялась? Вот и засмеялась.

Вася. Ну, бери воду. Во-от… Голову к ему поближе… Помычи маленько…

Надя. У-у.

Вася. Еще.

Надя. У-у, у-у.

Голубь припал к Надиным губам.

Вася. Воду ему на клюв толкай. Ага.

Надя. Фу!.. Задохнулась… Ну на-адо же! Птица, а не боится…

Вася. Ты Володю-дурачка помнишь?

Надя. В Алехино?

Вася. Ну. Он их по пять штук с одного глотка поил. Рассядутся на ем и горя не знают.

Пауза. Надя отвернулась, зашмыгала носом.

О, Надь, ты че?

Надя (отмахнувшись). Ай.

Вася. Ну Надь… Ну На-адь…

Надя. Да ладно тебе. Погляжу за воротами. (Ушла со двора.)

Вася (голубю). А ты говоришь. Понимать надо.

Вбежала Надя.

Надя. Леня… Леня идет. Ой, куда же… Ну че ты стоишь?

Вася. А куда?

Надя. Через огород… Скорее!

Вася побежал в огород.

Вася (остановившись). Надь, а как?

Надя. Ты че, не знаешь как?! Беги скорей!

Вася. Я ж без штанов!

Надя. Ой, не знаю, ой, счас войдет…

Вася. Может, в стайку?

Надя открыла дверь сарайчика. Вася быстро проскользнул внутрь.

Надя. Тихонько сиди. (Захлопнула дверь.)

Вася (высунувшись). Брюки мне, Надь.

Надя. Да принесу. (Захлопнула дверь.)

Вася (высунувшись). Токо быстрей, а то замерз. И рубашку…

Надя. Говорила, оденься. (Передразнивая.) «Потеплело-потеплело»…

Вася. Правда, Надь.

Надя. Да ладно…

Вошел Ленька. Вася спрятался.

Леня, пришел, что ли? Это… давай-ка… воды натаскай.

Ленька. Да вон в бане полна кадушка.

Надя. Да где? (Бежит в баню.)

Ленька. Мам!

Надя выглянула из бани.

Ты давай папку веди. Че прятаться-то?

Надя. Ой, кто прячется, кто прячется? Да ему, оглоеду…

Ленька. Мам, я ж видел… Шушукались ходили.

Надя. Ну?

Ленька. Че ну? На Ангаре были? Как эти… еще целуются.

Надя. Ты много че напридумаешь.

Ленька. Ой, да ладно, не надо. В армию меня забирают.

Надя. Кто?

Ленька. Дед Пихто.

Надя. Когда?

Ленька. К семи завтра.

Надя. Куда?

Ленька. Я почем знаю? Куда повезут.

Надя. Ой… Ой…

Ленька. Токо не реви. Нормально отслужу. Подумаешь, два года.

Дверь сарайчика распахнулась, на пороге стоит Вася.

Вася. А… эта… как ее? Ешкин кот… медкомиссия?

Ленька. Все прошел.

Надя. И не сказал…

Ленька. А когда? Вы тут со своей любовью не разберетесь. Думаю, пройду – скажу. А так че болтать?

Надя. И завтра?

Ленька. Ну. Угу.

Вася. В какие войска, сын?

Ленька. На границу.

Надя. А-а! (Бросилась к Леньке.)

Ленька. Ну пап, ну скажи ты ей…

Вася. А че я скажу?

Ленька. Чтоб не ревела.

Вася. Надюха, не реви. На стол лучше собери че-нить.

Надя. Ленечка… (Плача уходит в дом.)

Вася. Пусть маленько отойдет.

Пауза.

Ленька. Митю с баб Шурой надо позвать, наверно?

Вася. Ага, счас.

Ленька. Пап! Штаны-то одень.

Вася. У, ешкин кот… Ага. (Кричит.) Надюха, кинь там брюки! (Помолчав.) Из парней наших кто еще идет?

Ленька. Санька Булдаков, Мишка Ройзен. Венька…

Вася. Филимонов?

Ленька (кивнув). В одной группе.

Вася. Ну че, хорошо. Не скучно. Помогайте там друг дружке.

Ленька. Конечно.

Вася. Может, позовешь их? Вместе посидели б.

Ленька. Да они тоже провожаются. Вечером если?

Вася. Конечно.

Надя высунулась из окна, подала Васе брюки, рубаху.

Надя. Батя, на.

Вася (одеваясь). Я хотел… баню истопить… Перед дорогой попаришься? И я с тобой.

Ленька. Вчера с Олей свежих веников навязали.

Вышла Надя.

Надя (подавая Лене сумку). Сына, сбегай в бакалейку, купи водки. (Подает деньги.) Бутылки три хватит? Не хватит – так еще сбегаете. И хлеба, сына!

Ленька (уходя). Пап, веники за баней, на стене. (Ушел.)

Вася (Наде). А ты боялась. Понимать надо.

Затемнение

Конец истории

День уже перешел на вторую половину. В доме поют. Из сарайчика с большой банкой помидоров выскочила возбужденная Ольга и пулей улетела в дом. Через паузу опять выскочила с чашкой в руках и скрылась в сарайчике. В доме перестали петь, зазвучала современная музыка, послышался топот, вскрики. Пляшут. Ольга с полной чашкой квашеной капусты унеслась к застолью. Вдруг раздался взрыв хохота, и во двор выскочила Надя, за ней Вася.

Надя. Ты виноват, ты!

Вася. Честное слово, нет.

Надя. Мужикам в общежитии, поди, трепанулся. Мы с Надей…

Вася. Ниче не говорил!

Надя. А вот откуда они знают, что мы встречались? Сказал, конечно… И что беременная…

Вася. Сам же токо седни узнал.

Надя. А как тогда?

Из дому шумно вышли Митя, Шура, Люда, Ленька, Ольга. У Мити баян.

Шура (поет).

Ой, подруженька моя,

Кто вчера любил тебя?

Ходит запинается,

Глазки закрываются.

Надюха, ты расстроилась ли че ли?

Надя. Обрадуешься с вами! Весь поселок, наверно, счас смеется.

Митя. Санька! А подем тоже состругаем себе снегурочку! Во жизнь!

Люда (смеясь). Мама, да как это вы…

Шура (шлепнув Митю). Пойдем, стругальщик! (Поет.)

Не ходите нонче к речке,

Сом с сомихою дерутся.

Как под кажным под кусточком

Парни с девками…

(Зажала себе рот.)

Митя (громко, перебивая). Надя с Васей там сидят.

Надя. Понесло! Хватит вам! Оля, не слушай их.

Ольга. А я тоже знала! Мне Славка Кокорин сказал. Он вечерами на старый паром рыбачить ходил, а из-за вас перестал.

Вася. Доча, иди ко мне.

Ольга подбежала к отцу.

Братка в армию уходит… Леньк! Но ниче. Мы тебе еще одного родим.

Надя (безнадежно махнув рукой). Все-о! Теперь не остановишь.

Вася. Леньк!

Ленька подошел.

Смотри там, чтоб ни одна холера на нашу землю…

Ленька. Голубей запущу напоследок?

Вася. Запускай. Я счас тоже.

Ленька ушел в сарайчик.

Надя. Куда вы хмельные? Расшибетесь.

Вася. Не расшибемся.

Шура (довольная). Василий, ну-ка давай голубей своих погоняй, а я вам посвистаю. Я седни боевая.

Митя. Ух, Шурка! Люблю я тебя! (Лезет целоваться.)

Надя. Вася, а покажи фокус свой.

Вася. Шумно сильно.

Надя. Голубь у бати изо рта пьет.

Вася. Это от учебы. Вот когда он сам чуть не из космоса к голубке летит… Вот это да!

Шура. Правда, че ли, летит?

Вася. Камнем.

Люда. Пап, покажи.

Ольга. Папа! Папа! Давай им покажем!

Вася (кричит). Леньк! Погоди, не выпускай! Айдате все на крышу.

Все идут в сарайчик. Через люк выходят на крышу.

(Держит в руках голубку.) Леня, давай.

Ленька открыл дверцу голубятни, и из нее посыпались голуби. Вася лихо засвистел, кто закричал, кто захлопал в ладоши. Ленька сорвал с себя рубаху и закружил ею над головой. Все медленно поворачиваются, следя за полетом. Пауза.

Шура. Я уж их не вижу. Где они, Оля?

Вася. Над головой. Прямо ввысь глядите.

Шура. Ниче не вижу.

Ольга. Да во-он. Точечки темные.

Надя. Вижу, вижу! Теть Шура, над головой смотрите.

Люда. Как же он оттуда?.. Разве увидит?

Надя (Васе). Ты показывай ее-то ему. А то и правда не увидит.

Вася. Еще маленько пусть поднимутся.

Митя. А их самолетом не сшибет там?

Надя. Э-э. Потеряли они нас. (Васе.) Дотянул.

Вася. Он же понимает, что она тут. Куда он без ее?

Пауза. Вася вытянул руку с голубкой.

Шура. Не могу больше. Шею заломило.

Митя. Кончай, Василий. Пойдем хлопнем.

Ольга (кричит). Лети-ит! Лети-ит! Смотрите!

Надя. Где?!

Ольга. Летит, мама!

Надя. Ой, камнем! Гляньте-ка… Камнем!

Люда. Боже мой…

Вася (улыбаясь). Все… Все… Все… Все…

Занавес

Омск, 1980

Музыканты, или Легенда о Праведном Перевозчике в двух действиях

Действующие лица

Старик

Ксенин

Маэстро

Тесданов – один актер – Майор

Наташа, жена Ксенина

Марат Маратович – один актер – Бириш

Коста, сын Бириша

Колков – один актер – Стерк

Алла Филипповна – одна актриса – Горожанка

Семен,

муж Аллы Филипповны – один актер – Горожанин

Кленова – одна актриса – Доя

Юн

Гростен

Дикто

Лена

Лиля

Горожане, музыканты

Действие первое

Берег лесной реки. На берегу небольшая группа Музыкантов во главе с Маэстро. Они с тревогой и вниманием смотрят на реку. Слышен плеск весел.

Гростен. Он никого не пускает на весла.

Дикто. Да, старик чудит или надеется содрать за перевоз побольше монет.

Маэстро. Какие-нибудь деньги у нас еще есть, Гростен? Надо было с ним условиться на том берегу.

Гростен. Я не думал, что он так заупрямится. На один заплыв пара монет у меня бы нашлась, но на пять… Когда мы предлагали сменить его на веслах, у него не было сил даже ответить: хрипит что-то да головой машет.

Дикто. Перевезти на маленькой лодке пятнадцать человек через такую широкую реку… Любой из нас мог бы запариться.

Гростен. Маэстро…

Маэстро. Да…

Гростен. Может, ему нужна помощь по хозяйству?

Дикто. Вряд ли он обменяет деньги на помощь. Видишь, как старается.

Маэстро. Неловко. Придется предложить что-нибудь из инструментов.

Гростен. На кой они ему?

Маэстро. Пусть продаст, а это уже неплохие деньги.

Дикто. А он согласится ждать?

Маэстро. Посмотрим.

Подошли еще музыканты. Собрались около Маэстро, смотрят в сторону, откуда пришли. Появляется Старик. На нем выгоревшие на солнце, почти белые штаны поверх сапог, серый в дырках свитер, шляпа. Он останавливается перед музыкантами.

Пауза.

Гростен. Отец…

Старик снял шляпу, смахнул со лба пот. Остается с непокрытой головой.

Гростен. Мы должны расплатиться, но те деньги…

Старик. Сколько вас человек?

Гростен. Двадцать.

Старик. Хорошо.

Гростен. Вряд ли они тебя устроят.

Старик. А?

Гростен. Денег, говорю, у нас мало. Мы их тебе отдадим, но вряд ли они тебя устроят.

Старик (кивнув). А-а.

Гростен. Мы можем поработать у тебя в доме.

Старик. Не-ет. Не надо.

Маэстро. Отец, мы дадим тебе что-нибудь из инструментов. Ты сможешь продать его. Или мы продадим сами, но тогда придется подождать.

Старик. Что?

Маэстро. Юн, принесите тарелки.

Юн уходит и возвращается с тарелками.

Гростен (берет у него тарелки). Послушай. (Бьет в тарелки.) Ну, как?

Старик. Еще.

Гростен (повторяет). Хорошо?

Старик. Хорошо.

Гростен. Значит, договорились?

Старик. Не-ет. Я не беру плату.

Пауза.

Маэстро. Чего же ты хочешь?

Старик. Ваши парни, они все здесь?

Маэстро. Да. Отец, поверь, нам больше нечем платить.

Старик. Не-ет. Я не беру плату.

Пауза.

Я… Если можно… Вы у Него (показывает пальцем вверх) смерти мне легкой… попросите. Я ни у кого тридцать лет не просил платы. Давали… Я не брал. Только смерти у Него легкой для меня чтоб попросили. Это не трудно. «Дай, Бог, перевозчику легкой смерти», – вот и все. Денег я не беру. (К Маэстро.) Если в них (показывает на тарелки) ударить там, на том берегу, здесь будет слышно?

Маэстро. Разумеется.

Старик. Лучше, чем крик?

Маэстро. Конечно. Возьми их.

Старик. Я стал плохо слышать. Их можно привязать там к дереву.

Маэстро. И тогда не надо будет кричать.

Старик. Но я не беру плату за перевоз…

Маэстро. Считай, что мы тебе их подарили.

Старик. Нет, так нельзя. Это нечестно.

Маэстро. Тогда мы сами привяжем их на том берегу.

Старик. А как вы туда попадете?

Маэстро. Мы попросим тебя отвезти кого-нибудь из нас.

Старик. Значит, вам опять придется попросить у Него за меня?

Маэстро. Мы попросим.

Старик (не сразу). Но это уже получится пустая молитва.

Маэстро. Дай нам лодку, и мы все сделаем сами.

Старик (подумав). Нет. Все равно это нечестно.

Гростен. Старик, сначала ты положил глаз на эти тарелки, а теперь начинаешь крутить…

Старик. Я не положил глаз. Я подумал, что стал плохо слышать, и хорошо было бы, если бы они были там. Вот и все. (Уходит.)

Юн. Отец!

Старик останавливается.

Может случиться так, что завтра кто-нибудь позовет с того берега, а ты не услышишь?

Старик. Не знаю.

Юн. А если дождь, гроза?

Старик. Да, наверное.

Юн. Мы просим перевезти того человека, который будет звать вас в непогоду.

Пауза.

Старик молча берет тарелки, уходит.

Гростен (постучав по лбу). Дедушка со слабинкой.

Маэстро (строго). Вы помните его просьбу?

Музыканты. Да, Маэстро.

Маэстро. Осталось идти около двух миль. Сейчас всем отдыхать, привести себя в порядок. Когда спадет жара, пойдем в город.

Все расходятся.

Маэстро. Гростен! Вы очень устали?

Гростен. Хотите, я спляшу вам сарабанду?

Маэстро. Еще две мили…

Гростен. Хоть две по пять, если меня там ждет симпатяга.

Маэстро. Узнайте, могут ли нас принять власти. Если все будет в порядке, можете сказать, что концерты мы проведем на поляне у Восточной стены.

Гростен. Вы знаете город?

Маэстро. Да.

Гростен. В городе где мы встретимся?

Маэстро. На площади. Она там одна.

Гростен. Я исчезаю.

Маэстро кивнул. Гростен ушел.

Пауза.

Слышен плеск воды, смех и голоса Музыкантов. За спиной у Маэстро на возвышение выбегает Юн. В руках у него труба. Быстрый перебор звуков, как сигнал.

Юн (кричит). Ваша звезда, Маэстро?!

Маэстро (весело). Венера!

Входят Музыканты. Озорно поглядывая на Маэстро, громко и торопливо настраивают инструменты.

Юн (Музыкантам). Цикл – звезды! Венера! (Вновь перебор звуков на трубе.) Гармония!

Музыканты. Есть!

Юн. Начали!

И пронзил сердце Маэстро, и вывел в образовавшийся круг, полный боли и радости, дитя далекого юга, древний танец. Музыка продолжает звучать, а мы видим маленькую комнату, разделенную стеллажом с книгами. Высокое окно, за которым мерцают звезды. Стол. Слева дверь и прямо на двери прибита вешалка. Через комнату протянута бельевая веревка. В центре, на табурете, стоит ванна, в которой Ксенин полощет детское белье и развешивает на веревке. Сейчас он замер. Взволнован и сосредоточен. Чем громче он говорит, тем громче звучит музыка.

Ксенин. И пронзил сердце Маэстро, и вывел в образовавшийся круг, полный боли и радости, дитя далекого юга, древний танец. Возникший внезапно здесь, в стране северных морей, у лесной реки, он был как отдохновение после долгого пути, как долгожданное возвращение… (музыка оборвалась) как надежда.

Прополоскал и выжал колготки. Повесил на веревку. Берет ванну и выносит из комнаты. В раскрытую дверь слышен громкий занудный плач ребенка. Ксенин идет с ванной уже по авансцене. Справа лязгнула дверная пружина. Крик: «Чтоб тебя!». Навстречу Ксенину идет Алла Филипповна, хромает. В руках у нее мусорное ведро.

Алла Филипповна. Едрит твою… Ф-ф-ф.

Ксенин. Что случилось?

Алла Филипповна (кричит в сторону плача). Ленка, паразитка! Хватит выть! (Ксенину.) Да пружина эта дурная. Наладить некому. Сорвалось опять… ф-ф-ф.

Ксенин. По колену?

Алла Филипповна. Ну! Дверью. Дергаю-дергаю, не открывается. Как дерну, сорвалось… и дверью. В глазах потемнело. (Кричит.) Ленка, прибью сейчас! (Плач стал тише.) Курить есть?

Ксенин поставил ванну, дал закурить.

Алла Филипповна. Ты знаешь, че у нее было?

Ксенин. У кого?

Алла Филипповна (показав на плач). У Ленки. Да ну, гнусавила-то целый год. Я все думаю насморк, да насморк. А сегодня утром как нос ей отрезали. (Гнусавя.) Ма-ма, ма-ма, ма-ма, ма-ма. Потом запух.

Ксенин. Нос?

Алла Филипповна. Ну. Потартала к врачу, и че ты думаешь? Косточку от вишни, сука такая, затолкала себе прямо сюда, уже гноем заволокло… Вот. И целый год молчала. Ну не падла, скажи ты мне? Вытащили, прочистили, и вот болит. Орет. Хорошо, не проросла хоть, обошлось.

Ксенин. Вишню б собирали.

Алла Филипповна. Не говори. (Помолчав.) А ты че, стираешься?

Ксенин. Сашкино. В детсад завтра.

Алла Филипповна (кивнув). Нова недель – нова канитель. Наташка куда, за ним поехала?

Ксенин. Да, к матери.

Алла Филипповна. Не знаю, тащить мне свою в садик, нет… Ой. Вчера чудило мой появился. (Передразнивая.) «Аля, я за библиотекой». Я ему: «На, бери». (Смеясь.) Он глянул, а полки пустые, а шкаф книжный пустой. Затрясся, побелел – и на меня, стыдить кинулся. Я ему быстро шрифт рассыпала… Ах ты дрянь! Книги тебе нужны, а на дочь свою ты положил?! С тебя алиментов с гулькин нос, так че нам теперь с ней? Загибаться из-за этого? Ну правильно же?

Ксенин. Он где сейчас, Семен?

Алла Филипповна. Живет?

Ксенин. Работает.

Алла Филипповна. Где, у себя в клубе этом, шахматном. Шиш на ровном месте… Сто тридцать получает… и какие с их алименты, сам скажи! Директор ты, говорю, зачуханный. У тебя крыша съехала, да я не дура. Как пометелила его. Бежит, плачет – умора. Пробкой вылетел.

Ксенин. Все продали? (Ищет, куда бросить сигарету.)

Алла Филипповна. Все. Бросай в ведро. Бросай-бросай.

Ксенин загасил сигарету в ведре.

На две тысячи. Ниче?

Ксенин. Да.

Алла Филипповна (тоже гасит сигарету). Пойду. (Кричит.) Иду-у, доча моя! Иду, моя ягодка! (Крик стал сильнее.) Вот ведь поганка… Кто там холосенький такой плацет? Зопоцька мо-я! (Уходит.)

Ксенин, подхватив ванну, уходит в сторону, откуда пришла Алла Филипповна. Справа высветилась лестница. На лестнице Доя и Коста. Доя пришивает пуговицу к курточке Косты. Тихий вой ветра.

Доя. Даже взрослые боятся в одиночку поздно вечером ходить по городу.

Коста. Собаки убили его?

Доя. Пришью пуговицу, и ты пойдешь спать.

Коста. Доя…

Слышен отдаленный собачий лай.

Доя. Джери Пристон, его мать, забыла запереть входную дверь. И пока развешивала белье на чердаке, ее четырехлетний сын вышел на улицу. Он стал играть с обрывком бумаги, который ветер гнал по дороге. Стая собак бросилась на него… у самой площади.

Оглушительный лай дерущейся своры. Доя прикрывает глаза рукой. Лай резко прекратился.

Ты не должен больше так поздно возвращаться, Коста!

Коста. Прости, пожалуйста. Я ведь взял с собой прут…

Доя (обняв Косту). Прут… Джери сошла с ума, и теперь она единственная, кто не боится собак, но собаки боятся ее. Она ходит от стаи к стае и просит вернуть сына.

Возвращается Ксенин. Отряхиваясь от снега, он идет с пустой ванной по авансцене в свою комнату.

Ксенин (на ходу). Говорят… Майорат… решил изолировать Джери, поскольку своими воплями по ночам она смущает покой бюргеров. Снег в мае! Вот вам! Что хотите, то и думайте.

Доя (накинув куртку на мальчика). Тебе пора спать.

Коста. Я не хочу спать.

Доя. Уже поздно.

Коста. Еще чуть-чуть.

Доя. Господин Бириш рассердится на нас.

Коста. Папы нет дома.

Доя (прислушивается). Слышишь?

Коста. Это собаки воют?

Доя. Это ветер. Не пугайся.

Коста. Я не боюсь.

Доя. Сейчас вернется господин Бириш, увидит, что ты не спишь…

Коста. Доя! Смотри, какой снег!

Ветер умолк. Молчание.

Доя. Как тихо.

Коста. Сейчас весна?

Доя. Весна.

Коста. Тогда почему снег?

Доя (тихо, переходя в пение).

То белые цветы,

Срываясь с поднебесья,

Летят, летят, летят

И кружат над землей.

Коста. Пой, Доя! Пой!

Доя. А ты пойдешь спать?

Коста. Пойду.

Доя (поет).

Быть может, это кто-то

С неведомой нам вестью

Спешит, спешит, спешит

И тает под ногой.

А-а-а-а… (Вокализ.)

Лестница с Доей и Костой погружается в темноту, но вокализ продолжает звучать. Ксенин сидит в центре комнаты на табурете. В руках чайник.

Ксенин (улыбаясь).

Что помню я в последний миг!

Я помню слякоть, ветер быстрый.

Носы упрятав в воротник,

За мною люди шли. Вдруг искры,

Неся с собою тишину,

Вскружились медленно и плавно.

Откинув с лика пелену,

Сверкнуло солнце! Ах, забавно

Смотреть мне было, не боясь,

Что в искрах снега станет явной

Моя невидимая связь

С земной порой, уже не главной.

Отошел в глубину комнаты, включил плитку, оглянулся, и справа вновь высветилась лестница, по которой, держа свечу в руке, стараясь пройти бесшумно, осторожно, чтоб не скрипнула ступенька, поднимался человек в ночном колпаке, в тапочках на босу ногу и длинной ночной рубахе. Внезапно поскользнувшись, он с шумом рухнул, однако удержал свечу. Скривившись от боли, усевшись на ступеньку, стал собирать какие-то кусочки. В недоумении понюхал.

Ксенин (смеясь). Мыло… мыло…

Человек, зло отбросив в сторону кусочек мыла, не вставая, стал спускаться вниз. Лестница погрузилась в темноту.

Господин Бириш, хозяин кафе… (Сочиняя, словно угадывая.) Покотовать с молоденькой, э-э-э, служанкой… (Смеется.) Не получилось? Браво, Доя.

Стук в дверь. Ксенин открыл. В дверях, со спящим сыном на руках стоит жена.

Наташа (тихо). Возьми скорей. (Осторожно передала сына.)

Ксенин. Как добралась?

Наташа (раздеваясь). Плохо – как. На остановке у меня уснул. Автобус как сквозь землю… Раздевай быстрей, мокрый весь. Минут сорок ждала. (На руках у мужа раздевает спящего сына.) Постирал? Молодец. Ну ты посмотри, весь мокрый. Сил никаких, думала, не донесу. Осторожно, вот так. (Складывает одежду на стол.) Теперь штаны.

Ксенин. Чего так поздно?

Наташа. Вам деньги дадут завтра?

Ксенин. Должны.

Наташа. Все, неси.

Ксенин уносит сына за стеллаж. Наташа убирает со стола одежду. Начинает снимать сапоги. Возвращается Ксенин.

Наташа. Каблук шатается.

Ксенин. О-о.

Наташа. Новые нужны.

Ксенин. Сапоги?

Наташа. Да уж не тапочки. Ох, где они?

Ксенин (подает тапочки). Мать, завтра идем за сапогами.

Наташа. Кирзовыми?

Ксенин. Сапог в магазине, что ли, нет?

Наташа. Месяц проносишь и выбросишь: все отлетает. А импортных нет.

Ксенин. Как же другие?

Наташа. Достают. На барахолке, по блату.

Ксенин. Ну и мы давай на барахолке.

Наташа. У тебя сто пятьдесят рублей есть? Иди, покупай.

Ксенин. Кошмар.

Наташа. Как ребенок, ей-богу. (Помолчав.) Студенты придут на экскурсию, все в замше да коже. У девчонок сережки золотые, и я перед ними… как Золушка. В глаза стыдно смотреть. Да, представь себе.

Ксенин. Так серьезно?

Наташа. А почему нет?

Пауза.

Ксенин. Тата…

Наташа (перебив). Слепые они у вас там, что ли? Один работаешь за троих, как не видят. Правильно – руки золотые. Дак что, с золотыми руками противопоказано быть старшим? Про квартиру я уже молчу.

Ксенин. Что делать? Прийти к директору… Давай квартиру, должность давай?

Наташа. А почему нет-то?

Ксенин. Таша, вдумайся…

Наташа. Пошел ты знаешь куда? (Взяла полотенце, мыло. Вышла.)

Ксенин. К маме съездила, все правильно. (Говорит в дверь.) Ты кого посылаешь? Мужа своего?! Человек, который. Не люблю я тебя сейчас. Не кохаю. (Помолчав, изображает плач.) Я постирал, чай тебе, а ты… (Просто.) Да разве я против? И хорошо бы квартиру… (В дверь.) Но ведь я же просил, Таша! Скажи ей, Марат Маратович!

Появляется Марат Маратович.

Марат Маратович (проходя через комнату, нервно). Не надо меня ловить в коридоре! Манеру придумали. Не надо! Что вам?

Ксенин. Здравствуйте.

Марат Маратович. Рожай, рожай быстрее. Ну.

Ксенин. Насчет квартиры.

Марат Маратович (взорвавшись). Вы что сегодня все?!

Пауза.

Ксенин. Так смотрите…

Марат Маратович. Как?

Ксенин. Странно.

Марат Маратович. На Михайловском живешь?

Ксенин. Да.

Марат Маратович. В коммунальной… м-м-м… в этом, в общежитии?

Ксенин. Да.

Марат Маратович. Я это знаю?

Ксенин. Раз говорите…

Марат Маратович. Я об этом думаю?

Ксенин в недоумении.

С этим вопросом ко мне не приходить! Когда будет возможность, сам вызову, потому что помню и думаю. Как дети, честное слово.

Ксенин (в дверь). Таша, я не ребенок! Я совестливый и деликатный человек. Хамить, вымаливать?

Марат Маратович (бегая вокруг Ксенина). Не моли и не хами! Даже если закричишь, все равно получишь шиш! Хи-хи-хи-хи-хи-хи-хи.

Ксенин (гордо). Пошел вон.

Марат Маратович исчезает.

Вот так. Сына мне разбудишь. (Достает чашки, наливает чай.) Думает он… Шесть лет. Паразит.

Хлопает входная дверь. Справа выходят Тесданов и Колков. Идут по авансцене.

Тесданов (оглядываясь). Толя, а что здесь?

Колков. Общежитие. Прямо, потом направо. Подожди. Давай перекурим, а то у них ребенок.

Закуривая, Тесданов дает сигарету Колкову.

Тесданов. Не поздно мы?

Колков. Сколько?

Тесданов (посмотрев на часы). Двенадцать, без четверти.

Колков (успокаивая). Нормально. К ним из нашей конторы многие бегают. Смотришь, в окне свет горит, значит, порядок. Днем чайку попить, вечером… сам понимаешь. (Затянувшись.) Кайф-кайф-кайф.

Тесданов (подает Колкову пачку сигарет). Дарю. Бери, я тебе говорю.

Колков. Эх, добрый я человек, за что и страдаю. (Прячет пачку в карман.)

Тесданов. А жена нас не прогонит?

Колков. Слушайся дяденьку. Говорю же, хорошие ребята.

Тесданов (треплет Колкова за шею). Ах ты, дяденька.

Колков. Здоровый стал, собака. Нет, серьезно, я так рад, что ты приехал. Она в художественном, экскурсовод.

Тесданов. Кто?

Колков. Наташка. К кому идем-то.

Тесданов. А-а.

Колков. Красивая девка, увидишь. Сергей довольно серенький парень, но она… Не, парень он хороший. Да, отличные ребята. Сейчас сядем… (Вспомнив.) О! А где Глазков?

Тесданов (припоминая). Глазков?.. Глазков! Член Союза художников, собственная мастерская на Мойке. Уже две персональные выставки.

Колков. Иди ты!

Тесданов. Сам видел.

Колков. Хорошо?

Тесданов. Ты знаешь, хорошо.

Колков (подумав). А мы его в архитектурном за человека не считали.

Тесданов. Вот так. Идем?

Колков. Пошли. Здесь баночка есть.

Находят баночку, гасят в ней сигареты. Появилась Алла Филипповна.

Алла Филипповна. Вы чего здесь раскурились? А ну мотайте отсюда!

Колков. Сейчас ка-ак… поцелую! (Бросается на Аллу Филипповну.)

Алла Филипповна. Э-э! Чтоб тебя! Толька, козел чертов! Ты, что ли?

Колков. Вы мне не рады?

Алла Филипповна. Холера, уйди, напугал! Я-то думаю, опять пьянь какая-нибудь к нам зашла. Слышу, шебуршится кто-то.

Колков. Ксенин дома?

Алла Филипповна. Дома. Вон Наталья из душа… (Кричит.) Наталья! Ксенина! К вам! А вы че, на ночь глядя?

Колков. Товарищ наш из Питера… Учились вместе.

Алла Филипповна. Работать сюда?

Тесданов. Может и поработаю.

Колков (Алле Филипповне). Сигарету?

Алла Филипповна. Давай. А че делать?

Колков. Дом декабристов восстанавливать.

Алла Филипповна. Нам бы тоже кто бы че восстановил. Живем, как в забегаловке, кому не лень, все прутся, только бутылки по утрам сшибаем.

Вошла Наташа.

Наташа. Толя? Здравствуйте.

Тесданов. Здравствуйте.

Колков. Натали, мы по ваши души.

Наташа. Входите. (Тесданову.) Проходите, пожалуйста.

Тесданов. Спасибо.

Колков. Алла Филипповна, звиняйте дяденьку.

Алла Филипповна. Идите уж. (Уходит.)

Тесданов (в сторону Аллы Филипповны). Кто это?

Колков. Курьерша. У нас работает.

Наташа. Не ругалась?

Колков (укоризненно). Наталья… (Демонстрируя Тесданова.) Рост, волосы, глаза, нос… Нос какой!

Тесданов. Толя, перестань.

Колков. Подбородок, плечи, грудь, талия… э-э. Прости. На такого красавца разве рявкнешь?

Тесданов. Я уйду.

Колков. Врубеля на тебя нет. Все, молчу.

Тесданов (Наташе). Здесь много народу живет?

Наташа. Хватает… В правом крыле семь комнат…

Тесданов. Где это?

Колков. С улицы, когда входили, направо дверь, а мы налево свернули.

Тесданов. Ах, там живут?

Колков. А ты как думал?

Наташа. И в нашем четыре.

Тесданов. И все архитекторы?

Наташа. В основном.

Тесданов. Сапожники без сапог?

Наташа. Да.

Тесданов. Узнаю тебя, Россия…

Колков. До революции внизу висел красный фонарик, после – общежитие для повышающих квалификацию партработников, а теперь…

Наташа. Теперь – мы.

Тесданов. Да, жизнь идет.

Наташа. А мы стоим. Проходите.

Колков, Тесданов идут за Наташей. Входят в комнату.

Колков (громко). Привет!

Ксенин. Тс-с.

Колков (зажал себе руками рот). Ох, прости. Сашка спит?

Тесданов (подавая руку Ксенину). Гера.

Наташа. Говорите вы нормально.

Ксенин. Сергей. Так-то он крепко спит, можно в голос.

Колков. Крретин.

Ксенин. Чего ты?

Колков. Да, разорался.

Наташа. Толя, перестань, ей-богу. (Тесданову.) Куртку сюда, на дверь. Садитесь.

Колков. О! Я вас-то не обзнакомил.

Тесданов. Я понял, что вы Наташа.

Наташа. А вы…

Тесданов. Гера. Просто Гера.

Наташа. Словом, мы друг друга…

Тесданов (вместе с Наташей). Поняли.

Тесданов и Колков садятся.

Наташа. Сережа, стул принеси. Погоди, я сама, там одежда.

Наташа приносит из-за стеллажа стул. Тесданов ставит на стол бутылку коньяка.

Тесданов. Хозяйка не против?

Наташа (смеясь). Хозяйка не возражает.

Ксенин достал рюмки.

Тесданов. Замечательно. Знаете, мужики, я так соскучился по добрым женам.

Колков. А у тебя их что, как у султана: раз-два-три-четыре-пять?

Тесданов. По-моему, Наташа очень добрый человек.

Наташа. О, вы меня не знаете.

Тесданов. Уже знаю, и немало.

Наташа. Да откуда?

Колков. Я, я рассказал.

Тесданов. По реакции. Коньяк ставлю, а сам думаю: как вы отреагируете. Импульс какой? Но вы так чудно рассмеялись, и ни тени осуждения. Это же черт знает как прелестно.

Наташа. А вдруг я пьяница?

Колков. Кто, ты? (Тесданову.) Сейчас смотри, как и сколько эти алкаши будут пить.

Ксенин. Таша, а что… (Показывает на стол.)

Тесданов. Ребята, ничего не выдумывайте. (Достает из сумки коробку конфет.) У меня тут коробочка…

Наташа (Ксенину). Возьми печенье в тумбочке. (Берет коробку.) Красивая.

Ксенин ставит вазу с печеньем на стол.

Тесданов (Наташе). За шнур золотой тяните.

Наташа (открывает коробку). Сережа, посмотри.

Ксенин. Да-а.

Колков. А мне и похвастаться нечем.

Наташа (Колкову). Сиди. (Читает.) Петер…

Тесданов. Петергоф.

Колков (бьет себя по лбу). Братцы, все же я дубина.

Наташа. Что опять?

Тесданов. Маленькая склонность к мазохизму. Да?

Колков. Все сели. Гера, можно?

Тесданов. А? Ну.

Колков (разливая коньяк). Друзья мои, наш гость – не просто гость, а человек, с которым мы вместе учились в Ленинграде; не просто в Ленинграде, а на одном курсе. Р-раз! После окончания института, как лучший из лучших… Гера, отбросим ложную скромность…

Тесданов. Но не стыд.

Колков. Кругом свои люди. Словом, дело не в родовом гнезде, которое имеет счастье находиться тоже на берегах Невы, не в значке мастера спорта по фехтованию, который из скромности… скромняга! Не носит! Дело в выдающихся способностях нашего гостя, обеспечивающих ему работу в родном вузе. Два!

Тесданов (поднимая рюмку). За знакомство.

Колков. Я не сказал о самом главном.

Тесданов. Да-да-да.

Колков. Не перебивай дяденьку. Посмотрите на него, на этого атланта, и скажите мне… что, скажите, есть общего между этим сыном белых ночей и нашим М. М.?

Ксенин. По-моему, ничего.

Колков. Так. Наташа.

Наташа. С вашим Маратом?

Колков. Да, Марат Маратычем.

Наташа (Тесданову). Если б вы знали, с кем вас пытаются сравнивать…

Тесданов. Мне его побить?

Наташа. И вправду, Толя. Что-то ты здесь…

Колков. Прошу любить и жаловать – Герасим Алексеевич Тесданов. Племянник нашего М. М.

Тесданов. Двоюродный.

Колков. Да, двоюродный.

Молчание.

Ксенин. Хорошо.

Колков (Тесданову). Я думаю, комментарии излишни? Отношение к нашему дяде – более чем.

Тесданов. Безобразие. Ну все, хватит. Ребята, без предубеждений. Если мое родство с М. М. и не недостаток, то и не самое большое достоинство. Родственных чувств – ноль, привязанностей никаких, словом, что хотите, то и думайте о нем. Я совсем другой Тесданов.

Колков. Серега, в лагере администрации теперь у нас свой человек.

Тесданов. Кстати, да. Чем смогу – помогу.

Колков. Живем.

Ксенин. Будем жить. Ну что?

Тесданов. За знакомство.

Пьют.

Тесданов. Наташа, вас смутило, что я Тесданов?

Наташа. Смутило. Нет-нет, все в порядке.

Тесданов. Не верю.

Наташа. Правда.

Тесданов. Тогда выпейте до конца.

Колков. Бесполезно.

Тесданов. Что уж так?

Наташа. Боюсь.

Тесданов. Сережа, надеюсь твоя жена не дебоширка?

Ксенин. Дай волю.

Тесданов (Наташе). Не побьете же нас? Ну а побьете, ничего страшного. Даже приятно.

Наташа. Вот удовольствие. Правда, я совсем не пью. Да и вам больше достанется.

Тесданов (Ксенину). Удивительно. Если в Сибири все такие, вернусь домой женатым. Толя, наливай.

Ксенин. Вы надолго к нам?

Колков (разливая). Братцы, может, хватит великосветский салон устраивать?

Тесданов. В самом деле, Сережа?

Ксенин. Конечно.

Наташа. Как-то… Ну, я уже пьяная.

Тесданов. Вы меня убиваете.

Наташа. Ты.

Тесданов. Тьфу! Ты, Наташ, прелесть. Сергей, извини.

Ксенин. Ничего-ничего. В общих чертах я согласен.

Тесданов. Какие вы славные. Из дому улетел… Дождь, слякоть, ветер. Прилетел к вам – снег идет. И тишина. Чудо? Чудо. (Кивнув на Колкова.) В аэропорту встречает… вдруг! Глазам не поверил.

Наташа. Чудо?

Тесданов. И какое! Дальше слушайте. Повел меня в…

Колков. В «Снежинку».

Тесданов (ласково). В «Снежинку». Уютно, чисто, никакой музыки. Коньяк, шампанское и тишина. Чудо?

Все. Чудо! (Рассмеялись.)

Наташа. Тс-с!

Тесданов. У меня уши заложило от тишины, честное слово. Сколько мы просидели в кафе?

Колков. Часа три.

Тесданов. Три часа! Ну да, в восемь пришли и вот… Я забыл, когда просто, не спеша, говорил с человеком… Сидел и говорил с человеком. Можете себе представить? Для вас это привычное дело, для меня… праздник души какой-то.

Колков. Может, выпьем?

Тесданов. Да-да, сейчас. Э-э… Ну вот, сбил. Да! Я очень благодарен (показал на Колкова) этому типу за то, что привел меня к вам.

Колков. Места знаем.

Тесданов. Вам благодарен за ваше радушие, сердечность. Судьбе благодарен, что оказался в этом городе… (Колкову.) Вот сейчас охмелел.

Колков. Чувствуется.

Тесданов. Серьезно?

Колков. Такая тирада.

Тесданов. Одним словом, за хороших людей. За всех вас. Как говорят, нас – хороших людей – так мало.

Наташа. Это правда.

Тесданов. Сергей улыбается – не верит.

Ксенин. Может, не так уж мало?

Тесданов. Мало, старик, мало. Все, пьем. А если мой дядька не очень достойно здесь ведет себя, мы ему хвост прижмем. Пьем. А прижать есть чем. Пьем.

Пьют.

Ксенин. Гера, а что ты…

Тесданов (сразу). Дом декабристов буду работать. Это?

Ксенин. Да.

Тесданов. Коля мне говорил, что ты классный макетчик… Макет будет нужен. Обязательно.

Ксенин. Сделаем.

Колков. Братцы, дяденька курить хочет.

Тесданов (достает из сумки сигареты). Пойдемте, я моими угощу.

Наташа. Можете и здесь покурить, только в форточку.

Тесданов. Зачем же? Здесь ребенок, не надо. Пусть спит.

Наташа. Да ничего, у форточки можно. Сейчас открою.

Тесданов. Перестань, Наташа. Что нам, трудно в коридор выйти?

Наташа. Ну идите.

Тесданов. А ты?

Наташа. Я не курю.

Тесданов. Сергей, завтра же покажешь, кто и где делает таких женщин. Понял?

Ксенин. Таких нет.

Наташа. Почему же? Если в общих чертах…

Тесданов. Найдется?

Колков. Мы идем или нет?

Наташа. Кто ищет…

Тесданов. Ясно. Пошли.

Затемнение

Очередь у торговой палатки. Продают женские сапоги. Подбежал Ксенин.

Ксенин. Кто последний?

Женщина (вздохнув, она явно не надеется на удачу). Я.

Голоса: «Мужчина, вы же здесь не стояли!» – «Отойдите за прилавок! Я не буду торговать». – «Мужчина, вы же здесь не стояли!» – «Вы можете не орать?? Ничего не слышно! Какие?!» – «Коричневые». – «Мужчина… Вот ведь какой хам. Взял все-таки». – «Ходи в кедах, бабуся!»

Ксенин (женщине). Простите, а чьи сапоги?

Женщина. Австрия.

Ксенин. Вена?

Женщина. Австрия.

Подошла еще женщина. Лукаво взглянув на первую, как бы спрятавшись, встала за Ксениным. Затем из-за Ксенина протянула руку и слегка ущипнула первую женщину. Та оглянулась, в недоумении посмотрела на Ксенина.

Ксенин. Тридцать шестой есть, вы не знаете?

Женщина. Все есть. (Отвернулась.)

Вторая вновь ущипнула первую. Та вновь оглянулась.

Ксенин (улыбнулся). Не хватит нам?

Женщина. Может, хватит? (Отвернулась.)

Вторая опять ущипнула, уже за ягодицу. Первая с размаха ударила Ксенина по голове сумкой. Потом еще и еще.

Женщина. Вот! Вот! Вот тебе!

Ксенин. Да вы что?! Вы что?!

Вторая женщина. Лиля! Не надо! Перестань, Лиля!

Лиля (продолжая бить). Ах ты! Быдло! Лена, представляешь, он меня за… Пристроился и щиплет прямо за… Представляешь? (Опять бросается на Ксенина.)

Лена. Лиля! Лиля, подожди!

Очередь замешкалась, смотрит на происходящее. Появляется Тесданов.

Тесданов (Ксенину). Взял?

Ксенин. Гера, я стою…

Лиля. Я все глаза сейчас тебе…

Лена. Лиля, это не он.

Лиля. Не хватит ему… И улыбается… Я тебе покажу, не хватит! Где милиция?

Голоса в очереди: «Что такое?» – «Деньги муж потерял». – «Какой муж? Заигрывал, щипал ее». – «Кто?» – «Да парень». – «Ни стыда, ни совести». – «Ну не удержался мужик, подумаешь?»

Тесданов, воспользовавшись замешательством, уже оказался у прилавка.

Тесданов (кричит). Какой размер?

Ксенин. Тридцать шестой!

Очередь тут же рванулась к прилавку.

«Куда без очереди?!» – «Девушка, не отпускайте!» – «Что за хамство такое?» – «Мужчина, вы же здесь не стояли?»

Лиля (задерживая Ксенина). Куда пошел? Лена, вызови быстрее милицию. Пусть попробует уйдет. Скотина…

Лена (Лиле). Ты за кем стоишь?

Лиля. Да вон.

Лена. Ну и вставай.

Лиля. Я его не отпущу. Черт с ними, с сапогами… (Ксенину.) Но ты у меня получишь.

Появляется Тесданов с покупкой.

Тесданов. А теперь в чем дело? (Ксенину.) Держи.

Ксенин (взяв коробку). Спасибо. Семьдесят?

Тесданов (Лиле). Что случилось?

Лена. Ничего-ничего. Лиля, иди сюда.

Лиля. Никуда я не пойду. (Ксенину.) А ты стой! Стой!

Ксенин. Я стою.

Лена (постепенно начинает плакать и смеяться. Тесданову). Понимаете, я шла… (Лиле.) Смотрю – ты. (Тесданову.) Лиля. Я стала за этим молодым человеком, чтоб она меня не видела, и… щипнула. (Ксенину.) Вы меня простите. Пожалуйста, простите.

Лиля. Ле-на!

Лена. Я не подумала, что ты… Лилечка, ты понимаешь…

Лиля. Лена!

Лена. Ой, какая я дура!

Лиля. Лена, ты, действительно, дура. (Повернулась и резко пошла прочь.)

Лена (убегая за Лилей, Ксенину). Пожалуйста, простите. Лиля! Лиля!

Тесданов начинает хохотать, за ним Ксенин. Очередь с прилавком тем временем исчезают, а Ксенин и Тесданов уже в макетной. Они продолжают хохотать, закатываясь от смеха. Больше жестами, чем словами, Ксенин повторяет ситуацию в очереди, отчего оба еще больше покатываются. От смеха уже болят скулы, но каждый раз, взглянув друг на друга… Остановиться они не в силах.

Тесданов. Се… Сереж… По… По…

Ксенин. Я… Не хватит… Нам…

Тесданов. Подожди. Пощади…

Ксенин. Ду… думаю: она чего?... (Передразнивая.) «Может, хватит?»

Хохочут. Входит Марат Маратович.

Марат Маратович (Тесданову). О, вот ты где. Что у нас?

Тесданов. Дядька, тут у нас… (Продолжать не может.)

Ксенин. Простите… (Тесданову.) Я во-оды… (Взял графин и, продолжая смеяться, вышел.)

Тесданов. Сей-час. (Хохочет.)

Марат Маратович ждет. Постепенно и сам начинает смеяться, глядя на племянника. Сначала изредка, потом все чаще и громче.

Марат Маратович. Все. Гера. Ну. Ну. Ге… Ты не забыл? Уймись, говорю.

Тесданов. Не забыл. Сейчас. (Постепенно успокаивается.) Все. Все.

Марат Маратович. Над чем это вы так?

Тесданов. Не спрашивай, а то опять…. Дома рас…

Марат Маратович (предупреждая очередной приступ). Ладно-ладно. С нами Кленова из сметного бюро поедет. Не возражаешь?

Тесданов. Не помню.

Марат Маратович. У окна сидит. Тоня.

Тесданов. Дай соображу. То-онечка! Дядька, ты ас!

Марат Маратович. Не возражаешь?

Тесданов. Я тобой горжусь, дядь Марат.

Марат Маратович. Тетке, смотри…

Тесданов. Обижаешь.

Марат Маратович. И не проспи. Хотя… ты ночуешь сегодня дома? (Посмотрев в сторону, куда ушел Ксенин.) Он куда?

Тесданов. За водой.

Марат Маратович. Гера, а ты с его женой… У?

Тесданов (отрицая). У-у.

Марат Маратович. У?

Тесданов. У-у. Скала. А с чего ты взял?

Марат Маратович. Скала… Кто ее не взрывал? Спроси? И Колков твой тоже.

Тесданов. Толька? Не может быть. Он у них днюет и ночует.

Марат Маратович. Правильно. Ладно, ваше дело. Баба она красивая. Одобряю.

Тесданов. Я Колкова раскручу.

Марат Маратович. А мне удивительно, что ты с Ксениным связался. Что такое, думаю? Нашел себе пару.

Тесданов. Он хороший парень.

Марат Маратович. Э-э, недоучка. Руки хорошие, не спорю. И жена…

Вернулся Ксенин.

Ксенин (Марату Маратовичу). Хотите воды?

Марат Маратович. Нет, спасибо. (Тесданову.) Насчет припасов сообрази. Пошел. (Уходит.)

Тесданов. Сереж, больше не смеемся. Показывай.

Ксенин. Помоги, пожалуйста. Поближе к свету.

Ставит в центре стола макет.

Тесданов. Флюгер придумал? Отлично! А чего вдруг петух?

Ксенин. Петух. На крыле год.

Тесданов (читает). 1799… Сережа, год постройки мы не знаем.

Ксенин. Знаем. Когда разбирали пол, под камином нашли клюку, а на ней отлит год. Тысяча семьсот девяносто девятый. Год рождения кого?

Тесданов. Кого?

Ксенин. Пушкина.

Тесданов. А ты ее видел?

Ксенин. Клюку? Я ее нашел.

Тесданов. Она могла быть сделана и раньше дома.

Ксенин. В том-то и дело, что не могла. Для этого камина все отливали по заказу.

Тесданов. Гениально. Краба? (Пожимает руку Ксенину.) Тебе цены нет.

Ксенин. Есть. Сто тридцать.

Тесданов. Кошмар… Что я могу сказать?

Ксенин (глядя на Тесданова). Скажи, чтоб добавили.

Тесданов. Твои бы речи да богу в ушко.

Ксенин. Зачем богу! Марату.

Тесданов. Так. Дай подумать.

Ксенин. Нас ведь здесь должно быть трое, а я один. Шесть лет.

Тесданов. Какая ставка у старшего макетчика?

Ксенин. Сто семьдесят.

Тесданов. На нее кто-нибудь оформлен? Не знаешь?

Ксенин пожал плечами.

Сорок рублей, конечно, деньги. А они чего, сволочи?

Ксенин. Давай уберем.

Убирают макет.

Тесданов. Сейчас домой?

Ксенин. Надо сапоги занести… Потом за Сашкой в детский сад и к теще его повезу.

Тесданов. Понятно. Сережа, есть идея. Завтра едем на рыбалку. Я, ты и Марат. Не перебивай, слушай дальше. С нами будет Тонечка из сметного. Пусть дядька потешится. Влюблен, как молодой лось во время гона, что я могу сделать?.. Мы отлично проводим время, и с рыбалки ты возвращаешься уже старшим макетчиком. Гарантирую. Не волнуйся, подхалимничать, просить не придется. Все организуется само собой. Забудь, что Марат твой шеф, спокойно лови рыбу, пей водку, ешь уху… То есть проведи два дня демократично и свободно. Можем мы позволить себе такую роскошь после трудового месяца?

Ксенин. Он старше ее лет на тридцать?

Тесданов. Где-то, как-то… Так?..

Ксенин. Женат.

Тесданов. Сережа, если им так хочется, почему бы и нет?

Ксенин. Не противно?

Тесданов. Им? Вряд ли. Тебе? Надеюсь, подглядывать за ними не будешь? Ну что ты раздумываешь?

Ксенин. Зачем я вам там?.. Только мешать.

Тесданов. Когда тебе так покажется, пойдешь проверить переметы. Дальше. Выезжаем в пять утра. На углу Либкнехта и Цеткин будет ждать газик. Прямо у дома Марата. Все понял?

Ксенин. Он мне не обрадуется.

Тесданов. Подходим с тобой ровно к пяти, и он нас встречает, как своих детей. Уверяю тебя. В конце концов, чего ты боишься. Он не Калигула, а простой советский человек. Наташка хоть отдохнет от вас: от тебя, от Саньки. Вы его на субботу и воскресенье к теще?

Ксенин. Да, сейчас.

Тесданов. Ну вот видишь. Есть возможность рыбку съесть и… в кресло сесть. Надо-надо, старик. Как мне в голову раньше не пришло?

Ксенин. Гера, я, кажется, не поеду.

Тесданов. Почему? Можно откровенно? Пару пуль тебе отолью, не обидишься?

Ксенин. Может, не надо?

Тесданов. Надо, старик, надо. У тебя совесть есть? Нет у тебя совести. У Сашки вашего пирке положительное… Так?

Ксенин. Так.

Тесданов. Еще поживешь в своих хоромах столько же, сколько прожил, он у вас вообще тубиком станет. Тьфу-тьфу-тьфу. (Постучал по столу.) Далее. Что ты с женой своей делаешь?

Ксенин. Что?

Тесданов. В чухонку ее превратил, в замотаную комплексующую бабу… И кого? Красавицу! Умницу! Другой бы ей ноги мыл и воду пил, а ты…

Ксенин. А я?

Тесданов. А ты, Сережа, эгоист. Возможно, лентяй. Макеты у тебя – чудо, но, согласись, работа, которую мы любим, для нас не работа. Понимаешь, о чем я говорю?

Ксенин. Не понимаю.

Тесданов. Брось ты. С твоими руками можно по четыре сотни в месяц иметь, за год кооператив купить, но ведь это же надо покрутиться, по-ра-бо-тать. Вот где работа.

Ксенин. Это что-то другое.

Тесданов. Это работа. Никто тебя не заставляет халтурить, «подмазывать», но вертеться ты обязан. Не дают квартиру – приди еще раз, еще, и требуй, ругайся, подавай на местком, судись, в конце концов, но делай хоть что-то. Сергей, дорогой мой, случись несчастье: под машину, там, завтра попадешь, – не дай бог, конечно, – и что? Наталья твоя с Сашкой до скончания века со своими ста рублями, в коммуналке. Да, как матери-одиночке двадцатку ей кинут. Ну вот и будут с сыном на сто двадцать шиковать. Это тебя не волнует? Я специально сгущаю краски… Может, зашевелишься?

Ксенин молчит.

Сережа… Я тебя старше на девять лет, и здесь (постучал себя пальцем по лбу), в смысле опыта, что-то есть.

Пауза.

Ксенин. Зашевелился.

Тесданов. То есть?

Ксенин. Еду.

Тесданов. Куда?

Ксенин. На рыбалку.

Тесданов. А-а. Не обиделся, что я так?

Ксенин. Нет. Все довольно… убедительно.

Тесданов. Слава богу, хоть одно доброе дело сделал… Два! А сапоги? Значит день прошел не зря.

Ксенин. Ох, совсем забыл. Гера, возьми деньги.

Вытащил из кармана деньги, считает. Тесданов наблюдает.

Тесданов. Всю зарплату бухнул?

Ксенин. Ты знаешь, нет. Еще двадцать осталось. На сигаретах сэкономил… Сколько тут? Ага, тридцать… Вот. А уходило по двенадцать рублей в месяц. Теперь курить бросил. Видишь, нет худа без добра. И на буфет по рублю… сорок пять… это еще плюс двадцать три. Отлично! Ташка от радости на ушах стоять будет: я ей сюрпризом… Семьдесят. Держи.

Тесданов. А сейчас занимать придется?

Ксенин. Выкрутимся. С голоду не помрем.

Тесданов молча собрал деньги и положил в карман Ксенину.

Ксенин. Зачем?

Тесданов. Когда сможешь – отдашь. Пойдем.

Ксенин. Гера! Забери. (Сует Тесданову деньги.)

Тесданов не берет, отступая от Ксенина по комнате.

Тесданов. Я сказал: когда сможешь… Серега, не глупи.

Ксенин. Если не возьмешь… я выкину. Честное слово, выкину.

Тесданов. Тебе семью кормить! Убери их!

Ксенин. Не возьмешь? (Вот-вот брызнут слезы.)

Тесданов. Ну ты и тип. Что с тобой? Сережа!

Ксенин бросает деньги на пол. Тесданов догоняет его, схватив, тащит назад.

Ксенин. Пусти!.. Пусти!..

Тесданов. Эй, мальчик!

Ксенин. Я ударю.

Тесданов (швырнув Ксенина на пол). Дурак.

Ксенин вскочил и бросился на Тесданова. Они стоят, схватив друг друга за грудки.

Слушай внимательно. Твой макет оформляем как спецзаказ, заключаем договор и через две недели ты получаешь двести рублей. Получаешь и возвращаешь долг, слышишь, бешеный?

Ксенин отпускает Тесданова.

Пауза.

Тесданов. Костюм помял, идиот.

Ксенин. А разве это можно?

Тесданов. С бухгалтерией и дирекцией уже согласовано. Не такой уж Марат и зверь, как вы о нем думаете.

Ксенин. Ты пробил?

Тесданов. Неважно. Дружок, мы ведь на деньгах топчемся.

Тесданов собирает деньги. Ксенин присоединяется.

Тесданов. Не мог на крупные поменять? Зарядку я сегодня, между прочим, делал. (Подает Ксенину деньги.) Считай, аванс тобой получен. Спрячь и не мозоль мне глаза. (Одобряюще хлопнул Ксенина по плечу.) Ну!

Ксенин. Гера…

Тесданов. Ну!

Ксенин (с трудом). Я понимаю… Теперь понимаю – ты не хотел унизить. Я… видимо, не очень хороший человек… раз так подумал…

Тесданов (перебивая Ксенина, весело). Да люблю я тебя, вот и вся стать.

Ксенин. А за что?

Тесданов. Люблю?

Ксенин. Да.

Тесданов. Сам как считаешь?

Ксенин. Не знаю. Талантов особых, образования там… ума какого-то оригинального…. высказываться толком не могу – ничего этого нет. Даже другие удивляются: почему ты со мной… ну… общаешься, в гости ходишь.

Тесданов. Тебе не стыдно?

Ксенин (серьезно). Я не вру.

Молчание.

Тесданов. Вижу в тебе то, чего не видят другие.

Ксенин. Правда?

Тесданов. Зачем мне врать?

Ксенин. Спасибо.

Макетная погружается в темноту.

Тесданов (обняв Ксенина, выводит его на авансцену). Серж, никогда не думал, что ты какой-то… как бы это? В себя опрокинутый, что ли. Зачем? Все гораздо проще.

Ксенин. И сложнее.

Тесданов. Что сложнее?

Ксенин (помолчав). Тебя бы она не ударила.

Тесданов. Кто?

Ксенин. Женщина. Лиля.

Тесданов. А-а. В очереди?

Ксенин. Да.

Тесданов. Почему?

Ксенин. Она бы не поверила. Понимаешь… Она бы посмотрела… и нашла ту, свою подругу.

Тесданов. Да почему?

Ксенин. Потому что не быдло. Не похож на быдло, а я… Нет, я тоже не быдло, но…

Тесданов. Чушь какая-то.

Ксенин. Вы послушайте. Сейчас все поймете.

Теперь мы видим, что дело происходит на лесной поляне. Марат Маратович сидит с Тоней Кленовой. С одного шампура они едят шашлык. Глядя на изрядно подвыпившего Ксенина, смеются.

Ксенин (весело). Я не быдло!

Кленова. Сережа, ты не быдло. Ой, хохмач!

Марат Маратович. Никто не быдло.

Ксенин. А кто?

Кленова. Те. (Махнула рукой.) Все те.

Ксенин (радостно). Вот! Понимаете? Их же много! Как я… макеты маракуют, работают… просто. Их сразу видно… не выдающихся.

Тесданов. Скорее наоборот, Сережа.

Марат Маратович. Действительно.

Ксенин. Простите, неправильно сказал. Узнают – вот как. И меня узнают… тоже сразу. Как чуют, что ты – так себе… (Марату Маратовичу.) Спасибо вам, конечно, за должность, за старшего, но если бы не Гера… Марат Маратович, положа руку на сердце…

Марат Маратович. Какую-то, конечно, роль сыграло…

Ксенин (с азартом). Не назначили бы! Потому что быдло! В том смысле, что таких, как я… На всех не напасешься. Правильно? И сразу можно сумкой по голове.

Кленова. Какой сумкой?

Ксенин. А какая под руку попадет. Хамство, неуважение… Есть ты, нет тебя – неважно. Не ты, так другой… Разве можно? Между прочим, вы, Марат Маратович, с подчиненными не здороваетесь (весело и ласково погрозив Марату Маратовичу пальцем). Я знаю почему. Сказать? А вроде вы не в духе, не до этого. Правильно, потому что – быдло. Я вас не осуждаю, так мир устроен… почему-то. А это больно. Вы меня понимаете? Гера, Марат Маратович…

Марат Маратович. Понимать-то понимаю…

Ксенин. Я вам, честное слово, говорю, не обижайтесь. Где шофер? Сейчас покажу. Гена! Гена!

Тесданов. Спит он.

Марат Маратович. Да. Ты его не трогай.

Ксенин. Спит? Он спит и видит сны. Вот! Свои гениальные сны! Скажите, он может видеть гениальные сны?

Марат Маратович. Кто знает. Мало ли что…

Ксенин. Правильно! А вы его даже поесть не пригласили, потому что он…

Марат Маратович. Ну все, хватит. Ты, знаешь ли, тоже слова выбирай.

Ксенин. Я умоляю, не обижайтесь. Мы же откровенно… я впервые с вами так.

Марат Маратович. Ради бога, конечно…

Ксенин (удивленно и радостно). Вы, оказывается, живой человек, Марат Маратович. Не знал, честное слово. Я рад, что мы говорим с вами… И мы должны, наконец, понять, про что жизнь наша, мы в ней. Правильно?

Марат Маратович. И понимай. Шофера зачем совать?

Ксенин. Он видит гениальные сны? Решили?

Марат Маратович. Опять за рыбу-мясо.

Ксенин. Он их написать не может! Ни ручкой, ни кистью… А сын сможет! Не сын, так внук или правнук, потомок какой-нибудь.

Кленова. Вообще-то через гены передается.

Марат Маратович. Ну, это может быть.

Ксенин. Значит, беречь его, думать о нем надо. А мы не думаем.

Марат Маратович. Все думаем, палку тут перегибать не следует.

Ксенин. Не думаем!

Марат Маратович. Почему не думаем-то, когда думаем?

Ксенин. Думаете?

Марат Маратович. Думаем.

Ксенин. Как?

Марат Маратович. Обыкновенно, как.

Ксенин. А надо по-человечески, не обыкновенно.

Марат Маратович. А обыкновенно – это по-какому? По-звериному?

Ксенин. Почему? Нет.

Марат Маратович (психуя). Ну как? Как тогда? Как? Толком сказать можешь? Запутал уже к черту и меня и себя. Как?

Ксенин. По-обыкновенному?

Марат Маратович. Да!

Ксенин (сосредоточенно, четко выговаривая каждое слово). Это значит, по структуре. По сложившейся, негласно указанной структуре социальных взаимоотношений данного общества.

Пауза.

Марат Маратович (Тесданову). Ты что-нибудь понял?

Ксенин (втолковывая по-дружески Марату Маратовичу). Вы начальник Гены, вы приказали нас везти, и он поехал. А у него выходной! Но он поехал, потому что боится испортить с вами отношения, потерять работу…

Марат Маратович. Э-э, брось ты. Думаешь, я ему мало доброго делаю? Нужно ему куда съездить – пожалуйста.

Ксенин. Правильно! И тем самым лишаете его права отказать вам. Вот вам и структура.

Марат Маратович. Теперь про человеческое. Дуй уж до конца.

Ксенин. Вы его просите, он, сохраняя достоинство, отказывает безо всяких для него последствий: не попадает под сокращение штатов, никто к нему не придирается, не мстит. И ничего в человеке не ломаем, и он сознает себя, свою ценность.

Марат Маратович. Договорились. Уже, оказывается, людей ломаем.

Ксенин (весело). И не замечаем этого, вот что страшно, Марат Маратович. Мы в них, в себе, самое сокровенное ломаем. Самое-пресамое… А у них сны… дети…

Марат Маратович. Никому я ничего не ломал. (Кленовой.) Я тебе сломал что-нибудь?

Кленова. А?

Тесданов смеется.

Ксенин (вновь радостно подхватывая). Конечно! Вы на тридцать лет старше Тони! Кто знает, может, по страстям, красоте душевной в тебе Джульетта росла, Тоня. Но вы со своей структурой отношений убили ее в ней… И Джульетты уже не будет никогда. Не успела, сломали. А что? Подумаешь, какая-то там… из сметного… мартышка у машинки… (Обнимая Марата Маратовича.) Жестокие мы, Марат Маратович.

Марат Маратович (Тесданову). Убери его куда-нибудь. (Кленовой.) Тоня, идем к машине.

Кленова, оглядываясь на Ксенина, уходит с Маратом Маратовичем.

Тесданов. Старик, вот и кончилась твоя карьера!

Ксенин (ему плохо). Конечно. Структура… Не надо было мне ехать.

Тесданов. Да уж, вижу.

Ксенин. Как с другой планеты… Понимаешь… Мне нельзя пить.

Тесданов. Много ли ты выпил?

Ксенин. Нет, Гера. Понимаешь, у меня спазмы… Я из университета…

Тесданов. Сядь. Успокойся. (Усаживает Ксенина под деревом.) Вот так.

Ксенин. Я из университета…

Тесданов. Ясно. Ты студент.

Ксенин. Нет. Мне нельзя. В университете…

Тесданов. Сережа, я понял.

Ксенин. Подожди.

Тесданов. Ну.

Ксенин. Из университета ушел, от нагрузки спазмы сосудов… мозга… головного. Потом прошло. Понял? А было больно.

Тесданов. Понял. Тебе легче?

Ксенин. И пить нельзя. Я совсем не пью. Очень редко. Чуть-чуть, потому что больно.

Тесданов. И правильно делаешь.

Ксенин. Как хорошо. Ветерок.

Тесданов. Эй, дружок, никак спать надумал?

Ксенин. Сейчас… Немножко… Ветеро-ок. Я люблю, когда…

Тесданов. Когда что?

Ксенин. Люблю… (Спит.)

Тесданов снял с себя куртку, укрыл ею Ксенина и пошел в сторону, противоположную той, куда ушли Марат Маратович с Кленовой. Потом остановился, посмотрел на Ксенина.

Тесданов. Сергей! Сергей! Ксенин!

Ксенин спит. Тесданов быстро уходит.

Комната Ксенина. Стук в дверь. Из-за стеллажа в ночной рубашке вышла Наташа. Подошла к двери.

Наташа. Кто там?

Голос Тесданова. Наташа.

Наташа (открыв дверь). Подожди, я оденусь.

Тесданов вошел сразу. Наташа быстро надела халат.

Наташа. А где Ксенин?

Тесданов. На рыбалке.

Наташа. Ничего не понимаю.

Тесданов. Я к тебе.

Наташа. Зачем?

Тесданов подошел к Наташе и склонил ей голову на плечо.

Наташа. Ты что? Ты что? Гера!

Тесданов. Стой. Ничего.

Наташа (не сразу). Гера… не надо. Иди, попей воды…

Тесданов (подняв голову, внимательно глядя на Наташу). Не поможет. (Стал гладить ее по голове.) Я сволочь?

Наташа. Мы Сашку разбудим… Иди домой.

Тесданов. Не надо врать. Он у матери. (Целует ей руку.)

Наташа. Гера… перестань… Гера…

Тесданов (прижав Наташины ладони к своему лицу). Я сволочь. Правильно. Я уйду. Наташа. Но… (Со слезами на глазах.) Боже, как я тебя… Ты… Подожди. Вот, черт. (Засмеялся.) Уже было.

Наташа. Что было?

Тесданов. Все было. Ты заметила, что в жизни иногда бывают моменты… как будто это уже знал раньше? Аберрация памяти… Я к тому, что все у нас с тобой уже было… Правда?

Наташа пожала плечами.

Идиот, дело не в этом. Знаешь в чем?

Наташа. В чем?

Тесданов. Страшновато… Мне кажется, я умру без тебя.

Наташа. Кажется.

Тесданов (обняв Наташу). Глупенькая… Посмотри на меня.

Наташа посмотрела на Тесданова. Тот хотел поцеловать ее в губы.

Наташа (отвернувшись, с отчаяньем). Где Ксенин?!

Ксенин в сверкающей белой рубахе, за спиной, скрепленный на груди серебряной пряжкой, словно знамя, бился и вспыхивал в лунном свете голубой плащ. Босой, он стоял на вершине скалы, с глазами, полными от восторга слез и звезд. Кричали чайки, внизу тяжело и густо вздыхало море. Вдруг издалека послышался тревожный гул. Он приближался с невероятной скоростью. Ксенин не выдержал и вскинул руки над головой. И тут же громада волн мощным аккордом музыки обрушилась на Ксенина.

Ксенин. А-а-а! Я прише-е-е-е-ел! О-о-о! Я при-шел! Птицы! Небо! Море мое!

А-а-а!

Из глубины,

теплой и мягкой,

теплой и мягкой

Я пришел! А-а-а! Лететь рядом с волной,

С криком птиц взлетать в поднебесье

и в бездну!

В мягкую

теплую

бездну.

Бесшумно прощаясь…

Прощая-а-а-! А-а-а!..

И вновь с волной,

и вновь в поднебесье!

И в черную глыбу пространства!

Скорее!

Туда,

в вышину,

где легкие, корчась от боли,

и тело сгорают.

А ветер земли

отстает и звуки погасли…

Лишь звезды и ночь,

лишь звезды и ночь,

И голого сердца полет! А-а-а!..

Голого… Сердца… Полет…

Я счастлив, Маэстро.

И стало темно. Когда появился свет, мы видим Ксенина, лежащего лицом вниз, на поляне. В отдалении полукругом стоят музыканты, медленно опуская инструменты. Ксенин поднял голову. Улыбаясь, к нему шел Маэстро, и вновь все погрузилось во тьму. Ксенин встал…

Ксенин. Эй. Эй. Гера. Эй! Где они? Гера! Не понимаю. Гера-а-а-а! Э-э-э-э-эй! Уехали? Да нет… Эй! Эй!

Уходит в глубину леса. Тревожно шумят деревья. Далеко-далеко слышны тихие раскаты грома.

Действие второе

Кафе Бириша. Доя и Бириш.

Бириш. Славная ты девушка, Доя, и я бы не хотел, чтобы ты всю жизнь проторчала в официантках. Надеюсь, у тебя нет оснований считать меня неблагодарным? Помнишь, как ты пришла к нам, вернее, как привела тебя моя покойная жена? Ты была такая худенькая… почти прозрачная. Я еще шутил: «Закройте скорее дверь, а то нашу Дою сквозняком вышвырнет в форточку». (Смеется.) Помнишь?

Доя. Да, господин Бириш.

Бириш. Конечно… Конечно, я – господин Бириш… но мне… мне не хочется быть твоим хозяином, Доя.

Доя. Вы хотите меня уволить?

Бириш. Да нет же! Нет. Работай на здоровье. У тебя прекрасный голос, руки… сама… Ты меня очень устраиваешь, Доя. А где Коста?

Доя. Делает уроки.

Бириш. И за сыном моим ты хорошо смотришь. Он очень привязался к тебе.

Доя. Он хороший мальчик.

Бириш. Гхм. Подойди поближе.

Доя подходит. Бириш вытаскивает из кармана небольшой футляр, поднимает крышку.

Пауза.

Доя. Очень красиво.

Бириш. И не очень дешево. Семь тысяч. Тут. В этом колье. А теперь спроси меня: зачем мне оно? Ну, спроси-спроси.

Доя. Зачем вам оно?

Бириш. Подержи.

Доя взяла колье.

Оно твое! Можешь делать с ним все, что хочешь. Можешь носить, как простые бусы, ходить в нем на рынок, убирать в доме… стирать, парить, жарить – все! Оно твое!

Звенит дверной колокольчик.

Ты рада?

Доя. Да, господин Бириш…

Бириш. Рада или нет? (Подошел вплотную к Дое. Опять звенит колокольчик.) Э-э, чтоб их… И мы не будем больше разбрасывать мыло на ступеньках? У?

Доя. Вы ушиблись?

Бириш. Ах ты, плутовка. Я до сих пор хромаю. (Колокольчик звенит все требовательнее.) Доя, лапушка… (Обнял Дою за талию.) Не хочешь меня поблагодарить?

Доя. Как я это должна сделать?

Бириш (мурлыча). Не разбрасывать на лестнице кусочки мыла, не запираться в своей комнате… У?

Вновь звенит колокольчик. Слева по лестнице спускается Коста.

Коста. Доя, почему ты не открываешь дверь?

Бириш (отскочив от Дои). Уже сделал уроки, малыш?

Коста. Да, папа.

Доя, положив футляр на стол, быстро бежит и открывает дверь. Бириш спрятал футляр в карман. Входят горожане.

Горожанка. Господин Бириш, что происходит в нашем городе? Объясните.

Бириш. Слушаю вас, почтеннейшая.

Горожанка. Вы всегда открывали кафе вовремя.

Бириш. Я рад, если сегодняшняя задержка с открытием – единственная для вас неприятность.

Горожанка. В том-то и дело, что нет.

Бириш. Я весь внимание.

Горожанин. Вы ничего не знаете?

Бириш.?

Горожанка. Друг мой, позволь, я закончу свою мысль.

Бириш. Сюда. Пожалуйста.

Пара садится за столик, Бириш подсаживается к ним. Доя обслуживает остальных горожан.

Коста. Папа, разреши мне немного погулять?

Бириш. Конечно же, сынок. (Посетителям.) Извините. (Сыну.) Но к ужину чтоб был без опозданий.

Коста. Хорошо, папа.

Бириш. Иди, милый.

Коста уходит.

Извините.

Горожанин. Славный мальчуган.

Горожанка. Есть что-то общее с нашим Жефом.

Горожанин. А я думаю: кого он мне напоминает?…

Горожанка. Жеф, вылитый Жеф. К нам в город идет какая-то банда.

Бириш. Банда?

Горожанин. Причем не просто банда…

Горожанка. Друг мой, ты нетерпелив. Нехорошо.

Горожанин. Прости, пожалуйста.

Горожанка. Ходят слухи, что эти музыканты…

Горожанин. Их видели у реки с инструментами…

Горожанка. Ты не находишь, что твое поведение начинает граничить с наглостью?

Горожанин. Уточнить… только уточнить.

Горожанка. Прости, пожалуйста. (Биришу.) Но это, конечно, для отмазки глаз: инструменты и все прочее. Вы бы видели, как они одеты.

Горожанин. В хламидах:…ко… ко…

Горожанка. Да, верно. У всех косы. Ясно одно: они идут к нам неспроста. Я вся дрожу. Мне страшно за наших детей.

Горожанин. Кто знает, что у них на уме?

Бириш. Может быть, действительно музыканты?

Горожанка. Тогда почему у них нет паспортов? Одного задержали: всех поразил его вид. Подошел полицейский, потребовал паспорт…

Горожанин. А паспорта нет.

Горожанка. Его, конечно, арестовали и увели в Майорат.

Бириш. Он был один? А где остальные?

Горожанка. Вероятно, уже входят в город. А тот, первый, был как бы шпионом. То у Майората крутился, то на площади у старого собора.

Бириш. Любопытно.

Горожанка. Все только об этом и говорят. (Показывает на других посетителей.) Вы послушайте.

Бириш. Доя!

Подошла Доя.

Я вас покину, извините.

Горожанин. Господин Бириш, избавьте нас от кривотолков. Вы как член Майората можете все узнать подробней.

Бириш. Что я сейчас и сделаю.

Горожанка. У меня душа не на месте… Я прошу вас…

Бириш. Бегу.

Горожанка. Мы вас ждем. Успокойте меня.

Бириш. Уверен, все будет хорошо. Доя, прими заказ. Не волнуйтесь, я быстро. (Уходит.)

Горожанка (Дое). Два пива, сыр.

Горожанин. Ты думаешь, этого достаточно?

Горожанка. Я думаю, вполне.

Горожанин. Наверное, ты права. Два пива и сыр.

Майорат. В кабинете Майор и Гростен.

Майор. Ваше имя.

Гростен. Гростен Жиго.

Майор. Цель вашего приезда?

Гростен. Мы не пользуемся транспортом.

Майор. Вы не один?

Гростен. Что вы имеете в виду?

Майор (помолчав). Я похож на дурака?

Гростен. Простите, господин Майор, но я действительно не понимаю.

Майор. Кто прибыл с вами в наш город?

Гростен. Пока я один.

Майор. Вы говорите: «Мы не пользуемся транспортом». Кого вы имели в виду?

Гростен. Своих друзей.

Майор. Чем вы занимаетесь?

Гростен. Игрой на волынке.

Появился стражник. В руках у него бич.

Гростен. Постойте! (Достает из-за спины волынку.) Я не обманываю вас.

Майор. Играйте.

Гростен. Хотите сарабанду?

Майор (остановил жестом). Значит, музыкант?..

Гростен. Да, господин Майор.

Майор. Артист? Выпороть артиста гораздо легче, чем объясниться с ним? А?

Гростен. Будьте великодушны, господин Майор. И потом…

Майор. Что?

Гростен. Мои товарищи считают меня самым покладистым и удачливым.

Майор. Почему же?

Гростен. Мне всегда везет. Поэтому они и послали меня к вам.

Майор. Ага. Значит, ко мне?

Гростен. Почти. То, что у меня нет паспорта, и мой арест – счастливое совпадение. Иначе как бы я к вам попал?

Майор. Да, это сложно.

Гростен. Путь к правосудию всегда нелегок.

Майор. Я не судья.

Гростен. Но страж, а это одна статья.

Майор (стражнику). Стерк!

Стражник расправляет бич.

Гростен (быстро). Господин Майор, мы просим вас дать нам разрешение…

Удар бичом.

…на гастроли в вашем городе.

Удар бичом.

(Бегая по кабинету, пытается уклониться.) Если вы не против…

Удар бичом.

Мы можем заключить выгодный для обеих сторон контракт.

Удар.

Бога ради, не бейте!

Стражник хлещет парня.

Нам не нужно помещение, мы не берем плату за представления. За городской стеной есть поляна…

Удар бичом.

…Там мы и проведем…

Удар.

…устроим…

Вновь удар.

Господин Майор, мне больно!

Майор. Стерк!

Стражник остановился.

И все же платить придется?

Гростен (тяжело дыша). Да.

Майор. Смелее, смелее.

Гростен. Мы вольные люди и хотим жить вольно.

Майор. Не подчиняться законам города?

Гростен. И не нарушать их. Мы не причиним зла, клянусь вам.

Майор. Не берете денег… Так богаты?

Гростен. У нас есть кувшин… Кто сколько может. Если нет… На нет и суда нет.

Майор. Хватает?

Гростен. Вполне. Правда, иногда путают монету с дохлой крысой, но это редко.

Майор. Стерк, пусть секретарь составит договор.

Стражник выходит.

Гростен. Спасибо.

Майор. Желаю успехов.

Парень подошел к двери, вдруг остановился.

Майор. Что-то вспомнили?

Гростен. Бить слабых нехорошо.

Майор. А вы никогда никого не били?

Гростен. Я не умею драться.

Майор. Я не умею играть на волынке.

Гростен (задумчиво). Значит, мы квиты.

Майор. Да, каждому свое.

Пауза.

Гростен. До свидания.

Майор. Всяких благ.

Гростен. И все-таки, было больно.

Майор. Видно, вы не так удачливы, как думали до сих пор.

Гростен, кивнув, ушел.

Кафе Бириша. Никого. Отдаленный лай собак. Он все ближе и ближе. В кафе вбегает Юн, быстро закрывает за собой дверь. В руках у него футляр с трубой. Справа по лестнице спускается Доя, слева — Коста.

Доя. Вам кого?

Юн. Здравствуйте. Я, кажется, порезал ногу. Они сюда не ворвутся?

Доя. Кто?

Юн. Собаки.

Доя. За вами гнались собаки?

Юн. О! Целая стая. Я действительно порезал ногу.

Доя. Садитесь на стул. Коста, помоги мне. (Уходит.)

Юн. Умеешь играть на трубе?

Коста. Нет.

Юн. Хочешь послушать?

Коста. Да.

Голос Дои. Коста!

Коста. Мы сейчас. (Убегает.)

Юн (один). Даже Гростен не смог бы меня обогнать. Если бы не стекло…

Входят Доя и Коста. Коста несет таз с водой, Доя – йод и бинт.

Юн. Я говорю: даже Гростен не смог бы меня обогнать.

Доя. Кто такой Гростен?

Юн. Наш приятель. А бегает он, словно гепард.

Коста ставит таз у ног Юна.

Простите… Сколько хлопот из-за меня… Я сам.

Доя. Коста, держи йод и бинт. (Юну.) Вам неудобно, подождите. (Обматывает раненую ногу.)

Юн. Черт возьми, как неловко.

Доя. Больно? Ничего, заживет.

Юн. Как на собаке. Все еще лают. Ух и разозлил я их.

Доя. Не дергайтесь.

Юн. Простите.

Коста. Я их тоже не боюсь.

Доя. Хвастунишка, дай бинт. (Перевязывает Юну ногу.)

Юн. Молодец, Коста.

Коста. Вы музыкант?

Юн. Приходите на концерты. Я приглашаю вас.

Коста. Доя, пойдем!

Юн (открывая футляр). Меня зовут Юн. Мы здесь всего лишь неделю и уходим на восток в Елисион.

Коста. Это город?

Юн. Это страна, Коста.

Доя. Далеко?

Юн. Очень. Рассказать вам о ней? (Достает трубу. Дое.) Единственное, чем я могу отплатить за вашу помощь.

Доя (закончив перевязку). Башмаки бы вам сейчас не помешали.

Юн. Маэстро считает иначе. Спасибо.

Доя. Кто?

Юн. Наш учитель. Тот, с кем мы уходим. (Приготовившись играть.) Можно?

Доя. Да.

Коста. Да.

Юн. Итак, Елисион…

Юн заиграл. И звуки трубы, тихие и нежные, поплыли, раздвигая пространство.

Музыка смолкла. Ксенин, закрыв лицо руками, сидит у проигрывателя. В комнате Алла Филипповна, Семен. Из проигрывателя слышны потрескивание и шип пластинки.

Пауза.

Семен. Все. Кончилось.

Пауза.

Сергей… (Алле Филипповне.) Надо выключить? Шипит…

Ксенин (сняв пластинку). Вам понравилось? (Поднял голову. Лицо небрито, глаза воспалены.)

Алла Филипповна. Выходите в коридор. Полы, что ли, вымою тебе.

Ксенин. Семен?..

Семен. Согласен, Сережа. Замысел грандиозный.

Ксенин. О-о!

Алла Филипповна (Семену). Ты-то… Понимал бы чего. Приперся…

Семен. Я пришел к Сергею, Аля, не к тебе.

Ксенин (о своем). Очень хорошо… вижу…

Алла Филипповна (Семену). А глаза кому мозолишь? Не мне?

Ксенин. Оркестр в тысячу человек…

Семен. Не затевай скандал, Аля, пожалуйста.

Ксенин. Больше. Две, три… пять тысяч музыкантов! Послушайте.

Семен. Да-да. Замечательная идея.

Ксенин. Паломники… как в Мекку… Со всего мира. Громадный шатер. Какой шатер? Не надо шатра! Под открытым небом, в цветущей долине! Звучит музыка… и преображение! Забыты ненависть, зависть, рабство! Музыка и полное преображение, и восторг.

Алла Филипповна. По поводу чего восторг-то?

Ксенин. Жизни, человека. И те, кто вчера ненавидел друг друга, поймут, как это глупо. Как глупо и стыдно унижать, посвящать жизнь карьере, деньгам. А войны? Разве это не стыдно и не глупо?

Семен. Совершенно с тобой согласен.

Алла Филипповна. Сам-то в директорах ходишь. Королем ведь шахматным прискакал сюда.

Семен. Эх, Аля.

Алла Филипповна. Счас как эхну. Нет, чтобы дочь попроведывать, платьице там какое-нибудь ей купить… Идет, нос воротит. (Передразнивая.) Я к Сереже. Нужен ты ему.

Семен. Парадокс, но я действительно думал зайти.

Алла Филипповна. Что-о?

Семен. Думал, но ведь ты же…

Алла Филипповна. Только сунься, огрею по кумполу чем-нибудь, будешь знать.

Пауза.

Деньги нужны, что ли?

Семен. Какие деньги?

Алла Филипповна. За книги.

Семен. Разумеется, нет. Книги я простил тебе, Аля.

Алла Филипповна. Ну спасибо, счас заплачу… от восторга.

Ксенин (улыбнувшись). Да-а.

Алла Филипповна. Конечно! Погляди на него. Вырядился. Рубашка новая, галстучек, наутюжился и одеколоном – за версту, не пьет будто.

Ксенин. Алла Филипповна, Семен действительно бросил пить.

Алла Филипповна. Ага, так я и поверила.

Ксенин. Это правда. Семен, скажите.

Семен молчит.

Алла Филипповна. Что он скажет, алкоголик несчастный.

Семен (с достоинством). Алевтина, я не пью.

Алла Филипповна. Не пьешь, так запьешь. И никакая музыка не поможет.

Ксенин (закрыв лицо руками). Что вы говорите? Взрослые люди! (Вскочил, ходит по комнате, говорит жестко, но со слезами в голосе.) У вас дочь! Никто другой ни вам, ни вам не нужен! И дочери вашей не нужен…

Алла Филипповна (махнув в сторону Семена). И он мне не нужен. Книги продала…

Ксенин. Подождите! Ничего вы… (Семену.) Книги в кладовке, в правом крыле. Простите меня… но время уходит. Мне двадцать семь лет, а кажется… Боже мой, взрослые люди! Пожалейте вы друг друга… Что же мы так… Несерьезно!

Алла Филипповна. Сережа, ты чего? Да если б не пил он…

Ксенин. Он не будет пить! Семен!

Семен. Не буду! Как долг… священный. Честное слово.

Ксенин. Несерьезно…

Семен. Нет, серьезно.

Алла Филипповна. Гвоздя в стену вбить не может, хоть специалиста приглашай. Ни в больницу с Ленкой, ни в магазин, ни по хозяйству что – ничего толком сделать не может. Кому нужен такой? Я тоже не перпетум. Еще и пил.

Ксенин. Он… читает. Он…

Алла Филипповна. Ну давайте и я залягу и буду читать, и гори оно все огнем.

Пауза.

Ксенин (улыбнувшись). Гвоздь вбить? А я?

Алла Филипповна. Что?

Ксенин. Могу гвоздь вбить?

Алла Филипповна. Сравнил. У тебя-то руки – дай бог каждому.

Ксенин. А жена ушла.

Алла Филипповна. Ну и что?

Ксенин. Как – что?

Алла Филипповна. Да она-то… из-за Тесданова. Вот кобель, всех баб перебаламутил.

Ксенин. Да. Я предлагаю сесть и выпить…

Семен. Сергей, категорически.

Ксенин. Чаю. Давайте попьем чаю?

Алла Филипповна. Побрился бы.

Ксенин. Обязательно. (Отошел к окну. Плачет.)

Пауза.

Алла Филипповна (Семену). Давай-ка закурить.

Семен торопливо достал сигареты.

Ксенин (через легкий смех, пытаясь остановить слезы). Извините… Извините…

Алла Филипповна. Да ладно тебе.

Ксенин. Сейчас… Не могу. Простите. (Роется в пластинках.) Верди… Нет. Скрябин… Слушали. Григ.

Семен. Много у тебя пластинок, Сережа.

Ксенин. Да, много… люблю… Да что же это?

Алла Филипповна. Поплачь, ничего страшного.

Ксенин. Идиотизм. Вот Малер. Удивительный… Сейчас поставлю. Не уходите, пожалуйста.

Алла Филипповна. Куда мы пойдем?

Семен. Мы здесь, Сережа. Конечно.

Ксенин ставит пластинку.

Пауза.

Ксенин. Слушайте, будет переход… Так… А теперь подъем… Вот. Тихо… тихо…

Появляются Доя и Юн.

Свидания в шесть утра! Можете себе представить?

Юн. Я бросал в твое окно камешки, а тебя все нет.

Доя. Я думала, это голуби. Они всегда стучат в окно.

Ксенин. Если не придет… Мне казалось – умру.

Юн. Тебе холодно?

Ксенин. Конечно же, было прохладно. Еще замерзали по утрам лужи, не было на деревьях листвы. Дымка была. Светло-зеленая дымка в аллеях уже была. И солнце. Много, много, много солнца и тоже прохладное, но… тихое, нежное… и прохладное. Мы ходили, хрустели лужами, целовались.

Доя. Сначала боялась, теперь нет. Хочешь туда пойти?

Юн. В собор?

Доя. Сердце: тук-тук-тук-тук-тук. А с тобой не боюсь.

Поцелуй.

Ксенин. Однажды в заброшенной церкви я показал ей фреску… Спас Нерукотворный. До сих пор помню ее глаза… Она смотрела вверх, дыхание замерло, ладонью зажала рот, словно боялась, что не выдержит и крикнет… на ресницах слезы – вот-вот упадут.

Доя. Что это?

Ксенин. Я понимал, что объяснять ничего не надо, потому что сейчас она знала, видела, чувствовала нечто такое, отчего мне стало не по себе. Словно умер кто-то… и перешел здесь, рядом… Его не видишь, а знание есть. Что это?

Юн. Чистый звук.

Ксенин. Что?

Семен, Алла Филипповна (вместе). Что?

Ксенин. Чистый звук. Слышите?

Семен, Алла Филипповна (повернув головы к проигрывателю). А-а.

Ксенин. Когда вышли из церкви, на паперти сидел старик. На коленях у него лежали ветки вербы, большущая охапка. Он протянул нам несколько веток, и мы взяли. Я хотел расплатиться, а он вместо денег стал просить легкой смерти. Чтобы мы у Бога попросили для него легкой смерти, даже если мы в Бога не верим. И, вы знаете, мы попросили, хотя и не верили.

Алла Филипповна (вздохнув). Чего только в жизни нет.

Семен. Боли человек боялся, видишь?

Алла Филипповна. Да уж не с бухты-барахты… видишь…

Ксенин. Потом поссорились… Из-за чего? Не помню. А-а! Сколько было веток?

Юн (показывая Дое вербные ветки). Четыре.

Доя. Брось их.

Юн. Я не суеверный.

Доя. Отдай. Я прошу тебя, Юн.

Юн. Догоняй. (Убегает.)

Доя (бежит за Юном). Юн! Подожди!

Она остановилась. Юн стоит чуть в стороне, держа над головой пылающий серебром вербный факел.

Ксенин. Поздно.

Доя и Юн исчезают в темноте.

Алла Филипповна. Теперь считай не считай. Кого-кого, а от Наташки не ожидала.

Ксенин. Я просто не успел. Если бы… Она сказки очень любила. И я рассказывал. Спрячемся где-нибудь, она прижмется ко мне, и рассказывай ей новую сказку. Действительно любила сказки, не кокетничала. Когда запас иссяк, я их стал сочинять.

Алла Филипповна (всплеснув руками). И по сию пору сказками кормил?

Ксенин. Нет. Теперь нет.

Алла Филипповна. Семка, может, правда сбегаешь? (Выключила проигрыватель.)

Семен. Куда, Аля?

Алла Филипповна. А то не понял? Вот сказка так сказка.

Семен. За бутылкой, что ли?

Ксенин. Не надо.

Алла Филипповна. Сергей, может, легче станет. Заговариваешься уже…

Ксенин. Теперь нужна одна. Самая важная и на всю жизнь.

Алла Филипповна. Смотри, что творится. Кто нужен?

Семен. Сказка. (Ксенину.) Сережа, я правильно понял?

Ксенин. Вот ее-то я сейчас и думаю.

Семен. Что-то пишешь?

Ксенин. Нет, думаю. И не успел. Опоздал.

Сквер. На скамейке сидит Юн. Появляются Бириш и Коста. Бириш слегка пьян.

Бириш. Дальше.

Коста. Я беру металлическую ложку…

Бириш. В какую руку?

Коста. В правую.

Бириш. Ты меня сведешь с ума, малыш.

Коста. В левую.

Бириш. Продолжай.

Коста. Потом беру кость и бью.

Бириш. По голове бы твоей… Бью. Я чуть со стыда не сгорел: не можешь жижку из кости достать.

Коста. Но я не люблю жижку, папа.

Бириш. Не говори глупости! Я люблю, господин Майор любит… да все любят. А ты – нет? Кстати, когда пели гимн, ты смотрел опять в пол. Все мальчики смотрели на господина Майора, кроме тебя. Твой отец – почетный член Майората, и ты должен для остальных быть примером. А не заставлять краснеть отца. (Увидел Юна.) Или хочешь стать таким же оболтусом, как эти?

Коста. Идем, папа.

Бириш. Сидит… Как у себя дома.

Коста. Папа, не надо.

Бириш. Чем они вас так приворожили? Шляются по городу, как бездомные собаки, ничего их не волнует, ничего им не надо… Ленточки на себя понацепили… Выродки.

Коста. Они скоро уйдут, папа.

Бириш. Нечего им у нас делать. Две ночи бегали, грохотали своими свистульками, спать не давали.

Коста. Они прогнали собак из города.

Бириш. Кто их об этом просил? Сидели раньше по вечерам дома тихо, спокойно, а не шатались по улицам, как сейчас. И шатания эти до добра не доведут, и чтоб я тебя больше на их концертах не видел. Я еще в Майорате вопрос поставлю: как они молодежь развращают. Сидит… (Юну.) А по-человечески ты сидеть не можешь?

Юн внимательно посмотрел на Бириша.

Не пяль глаза, а сядь, как положено, когда с тобой разговаривает старший.

Юн отвернулся.

Бириш. Ах, наглец! Он со мной даже говорить не хочет! Коста, это не тот парень, который с нашей Доей…

Юн резко обернулся.

Он! Точно он! Видишь, как дернулся! Наверное, ее ждет.

Коста. Пойдем, папа. Пожалуйста.

Бириш. Не-ет, погоди. (Достал из кармана садовый нож.) Этим ножом я срезаю больные ветки в саду… Будешь крутиться около моего кафе, приставать к Дое – отрежу нос и уши и еще кое-что. Ты у меня таким красавцем станешь…

Юн встал со скамейки. Бириш, испугавшись, отскочил.

Бириш. Попробуй, тронь! Ишь, вскочил.

Юн, засмеявшись, сел на прежнее место.

Посмейся мне… Посмейся… Ублюдок несчастный…

Коста. Папочка, пойдем домой. Я прошу тебя… Папочка…

Бириш (задыхаясь от бешенства). Смотри, сынок… он смеется надо мной! (Юну.) Эй! Ты! Сопляк…

Коста. Папочка!

Бириш. Шпана неумытая! Я приведу тебя в божеский вид! Доухмыляешься у меня… (Сыну.) Погоди, сынок. Он не верит… Дай-ка я ему…

Коста. Папа!

Бириш. Подстригу его, мерзавца.

Бириш потянулся к голове Юна, но Юн, схватив Бириша за руки, резко оттолкнул от себя. Бириш упал. Юн, взглянув на Косту, пошел прочь. Бириш вскочил, догнал Юна и ударил в спину ножом.

Коста. Па-па-а!

Бириш (отбросив нож). Пойдем, сынок… Не кричи… Ты видел, он сам… Он нехороший человек, Коста… Где мой… Ладно, бог с ним… Не плачь, сынок… Тихо. Пойдем. Он встанет… Не бойся. Не кричи. Ну что ты?.. Что ты?

Силой уводит Косту.

Квартира Наташиной матери. В комнате Ксенин и Наташа. Им очень трудно говорить друг с другом.

Пауза.

Ксенин. Где Людмила Ивановна?

Наташа. За Сашкой, в детский сад.

Пауза.

Ксенин. Как он?

Наташа пожала плечами, отвернулась. Молчание.

Ксенин. Наташ…

Наташа. Что?

Ксенин. Мне не верится. Не понимаю.

Наташа. Что?

Пауза.

Ксенин. Есть зеркало?

Наташа. Что?

Ксенин. Дай, пожалуйста, зеркало.

Наташа принесла зеркало. Ксенин долго смотрит на себя.

Наташа. Бороду отпускаешь?

Ксенин. Себя не узнаю. Странно.

Наташа. Что?

Ксенин. Ты ушла… В общем, один живу, а кажется, что кто-то рядом… Все время. Наблюдает.

Наташа. Кто?

Ксенин (кивнув на зеркало). Он. (Поднимая зеркало выше, потом опуская.)

В руках моих

зеркало.

Забавляюсь,

держу на весу себя.

Но жутко вдруг стало:

Глаза мои —

окна,

В которые смотрит

Непознанный мною я.

(С размаху бьет зеркало об пол.)

Пауза.

Что должен сделать человек, когда ему изменила жена? Убить ее? Любовника? Выгнать из дому? Ты и так ушла. Значит… Не изменила? Любишь его? Не верю. Не укладывается. Как дальше жить?

Наташа. Зря ты пришел.

Ксенин. Не знаю – как. Если бы у вас серьезно… У вас серьезно? Я не могу понять. Красивый, умный… Если серьезно, то хоть что-то определенное… От этого не легче, но определенней. Понимаешь?

Наташа. Понимаю.

Ксенин. Разбил тут…

Пауза.

Наташа. С тобой после этого… уже жить не смогла бы. Обманывать тебя не хочу.

Ксенин. Я… противен стал?

Наташа. Сама себе противна. И ты бы не смог. Можешь считать, что я просто… Как хочешь, так и считай, если тебе от этого легче.

Ксенин. А тебе?

Наташа. Мне уже все равно.

Возник Тесданов. Одну руку положил на плечо Ксенина, вторую на Наташино.

Тесданов (мягко). Друзья мои, перестаньте. История не очень приятная, но сколько их… Не счесть. Уеду, постарайтесь забыть. У вас сын растет, ребята вы славные – помиритесь. Зла-то я вам не хотел, уж поверьте. Вы молоды, а впереди еще столько… Сережа, через десять лет ты меня поймешь. Ну улыбнись, черт!

Ксенин (вспомнив). Деньги. Я заплатил! Деньги!

Тесданов (уходя). И без нервов, Сережа. Ты славный парнишка, но мрачновато смотришь на жизнь. Не в той сейчас фазе… существуешь. Понять можно, но не до такой же степени. Не признайся Наталья, все было бы по-прежнему. Таша, поди сюда.

Наташа подошла к Тесданову.

Что ты, глупенькая? Проболталась? Больше так не делай. Хорошо? Дай я тебя поцелую. Не так. Как я люблю?

Наташа повернулась к Тесданову, склонив голову. Тесданов целует ее в шею. Оба оглянулись и, замерев, смотрят на Ксенина.

Ксенин. А! (Бросается на Тесданова, но тот исчез.) Гадость! (Бледный, с трясущимися руками, он быстро и нервно пытается достать из пачки сигарету.) Гадость! (Закурил.) Испугалась? Еще бы. (Зловещим шепотом, на грани ерничества и серьеза.) Когда убили их товарища, город замер. Бюргеры спрятались по домам, боясь даже высунуть нос на улицу. Город ожидал расправы за смерть музыканта. Все правильно, Натали! Молодые, смелые… Двадцать сильных, смелых парней, сами того не подозревая, держали в страхе… Это прекрасно! Как считаешь? Стоп! Но музыканты…

Наташа (дергая Ксенина за рукав). Сергей! Сергей! Слышишь! Посмотри на меня! Сергей!

Ксенин (улыбаясь, лихорадочно). Но музыканты никого не тронули! Похоронили Юна на поляне у Восточной стены, засыпали могилу белыми цветами…

Наташа. Сергей! Перестань!

Ксенин (смеясь). Я ищу, Таша. Слово ищу.

Наташа. Какое слово? Не надо.

Ксенин. Огромный холм из белых цветов…

Наташа (повернув голову Ксенина к себе). Посмотри, Сереженька! Это я! Ты меня видишь?

Ксенин. И каждый вечер, в тот час, когда убили Юна, на скамейке… Вижу тебя! На скамейке сидел один из музыкантов.

Пауза.

Ксенин. Опоздал.

Наташа. Куда?

Ксенин. Наверное, хорошо, когда достаток, даже роскошь, когда «ноги мыть и воду пить»… Врал он. Ведь не это главное, правда? Ты устала со мной жить?

Наташа отвернулась, плачет. Ксенин смотрит на нее.

Наташа. Что?

Ксенин. Схожу с ума потихоньку. Как Джери Пристон.

Наташа. Какая Джери?

Ксенин. Э-э, нет. Тут я не успел. Теперь буду ходить от стаи к стае… но никто нам ее не вернет.

Наташа. Уходи, Ксенин! Пожалуйста, уйди!

Ксенин (подбирая с пола осколки). Не знаю, что надо делать. (В зеркало.) Эй! Ты!.. Понял! Но сначала деньги! Где сигареты? Вот. (Остановился перед Наташей.) Наташа… твой ключ я оставлю у Аллы Филипповны. Я их, кстати, с Семеном помирил нечаянно. Они теперь душа в душу… Ну, это ладно. Ключ возьмешь. И просьба: верни в библиотеку книги. Я брал «Вокруг Пушкина», еще пластинки. Пластинки в фонотеку. Фонотека в том же здании, только на втором этаже. Из читалки направо и по лестнице. Увидишь. Я все на стол положу, чтоб не искать. Не пугайся. Просто уезжаю. Надо… уехать. Сашка… (У Ксенина задрожали губы, лицо побледнело.) Сашку… Ты Сашку поцелуй… Что еще? Поцелуй, значит…

Наташа встала перед Ксениным. Ее бьет мелкая дрожь. Она согласно кивает головой.

Наташа. Сережа, я не люблю его.

Ксенин. Кого?

Наташа. Мне показалось, что серьезно…

Ксенин. Ну понятно…

Наташа. Ага. А ничего серьезного… Ошарашил как-то. Всем нравится… Все: Тесданов, Тесданов. Знаешь, как гипноз?

Ксенин. Угу. Книги, пластинки…

Наташа. Пристают… Тяжело ведь, Сережа.

Ксенин. Про ключ не забудь.

Наташа. А я ни с кем, никогда. В университете, помнишь?

Ксенин. Конечно, помню.

Наташа. Уж как приставали… И тебе доставалось из-за меня. Теперь вот опять Колков письмо прислал…

Ксенин. А он чего?

Наташа. В Новый год вы на улицу пошли, я отдохнуть легла, и Колков пришел. Дверь на крючок закрыл и полез. Дралась с ним.

Ксенин. Сказала б мне.

Наташа. Отстал он. Обещал припомнить. Посидел, в себя пришел, на коленях прощения просить стал.

Ксенин. Надо сказать было.

Наташа. Плакал он. Умолял, чтобы ты, жена его не узнали. В музей ко мне приходил… несколько раз. Опять плакал. Я простила, а он припомнил. Видишь, Тесданова к нам привел зачем-то. А сейчас письмо прислал, и все сошлось.

Ксенин. Угу. А где письмо?

Наташа (махнув рукой). Порвала.

Ксенин. Что он там?.. Как?..

Наташа. Ой, сейчас вспомню. Ну, что все женщины… ну понимаешь. Что я проститутка… потом не просто проститутка, а для элиты, что зря ломалась перед ним; двести рублей и он мог бы… про деньги я, правда, не поняла… В целом, сейчас он как бы и прав, кроме денег…

Ксенин убегает.

Наташа. Мама… Мама… Мама… Мамочка!

В макетной Тесданов и Колков. Достав макет, упаковывают его в большую коробку.

Тесданов. Туже затягивай.

Колков. Не учи дяденьку. Приподними. Опускай. Тьфу, где конец?

Тесданов (подавая упавший конец веревки). Держи.

Колков. В багаж, надеюсь, сдавать не будешь?

Тесданов. Толя, я похож на идиота?

Колков. Готово. Попробуй. Не тяжело?

Тесданов. Все в порядке. Только самолеты бы летали. Адрес записал?

Колков. А как же.

Тесданов. Запиши-ка, на всякий случай, еще один. Вдруг на дачу уеду.

Колков. Диктуй.

В дверях стоит Ксенин.

Тесданов. Одиннадцать… (Увидел Ксенина. Кивнул.) Девятнадцать, восемьдесят четыре.

Пауза.

Ксенин подошел к Тесданову, протянул деньги.

Тесданов. Угу. (Спрятал деньги.)

Ксенин схватил Тесданова за пиджак. Крепко держит, опустив голову. Он вообще старается не смотреть ни на Тесданова, ни на Колкова.

Колков. Серега, макет твой Гера к себе в институт…

Пауза.

Тесданов (Ксенину). Что дальше?

Ксенин молчит.

Отпусти.

Пытается вырваться. Ксенин ухватил еще крепче.

Тесданов (Колкову). Толя…

Колков. Серега, кончай.

Тесданов вновь пытается вырваться, но Ксенин не отпускает.

Тесданов (засмеявшись). Да отпусти ты! (Вырвался.)

Колков (сразу заслонил Тесданова, Ксенину). Парни, тихо… Тихо.

Ксенин толкает в грудь Колкова. Тот отступает. Ксенин продолжает толкать Колкова.

Колков (растерянно, Тесданову). Полный… (Ксенину.) Ну, хватит?

Тесданов (Колкову). Колков… Толя. Я такси ловить… (Взял коробку, пошел к выходу.)

Ксенин, бросив Колкова, догнал и схватил Тесданова. Держит.

Тесданов (тянет за собой Ксенина). Дружок, у меня самолет. (Остановился.)

Пауза.

Ладно, Толя. Иди. Возьми коробку, я сейчас.

Колков взял коробку, хотел пройти к выходу, но Ксенин, одной рукой продолжая держать Тесданова, другой схватил Колкова.

Пауза.

Колков. И правда – цирк.

Тесданов (Колкову). Курить будешь? (Закуривает.)

Колков. Опоздаем же. (Попытался вырваться.) Вцепился… Прямо мертвой… Ну, что делать?

Тесданов. Подождем.

Пауза.

Колков. Гроза будет. Ну, дай сигарету.

Вдруг резко, двумя руками, отбил от себя руку Ксенина и, подхватив коробку, побежал к выходу.

Гера, давай скорее! (Скрылся.)

Тесданов, загасив сигарету ногой, стал отрывать от себя Ксенина. Ксенин, мотаясь от рывков, молча, опустив голову, продолжает держать Тесданова. Оба покраснели от напряжения, тяжело дышат. И Тесданов не выдержал. Сначала стал хватать Ксенина за лицо, но и тут Ксенин не отпустил. Тогда, прижав Ксенина к стене, Тесданов захватив одной рукой его затылок, второй зажал рот и нос.

Тесданов (в бешенстве). Давай же… ну, давай драться… Шпана… неумытая… Ты будешь драться? Будешь… Плебей… Дерись, я тебе говорю! Дер-рись.

Ксенин, задыхаясь, схватил Тесданова за руки, и тот, воспользовавшись моментом, с силой швырнул Ксенина на пол. Ксенин, ударившись головой, не встал. Тесданов подошел.

Тесданов. Живой?

Ксенин сел.

Живой.

Не в силах встать, продолжая сидеть, Ксенин ухватил Тесданова за штанину, но тот уже легко отдернул ногу.

Живой. (Быстро ушел.)

Ксенин лег. Слева на лестнице появился Майор, справа внизу Стерк.

Майор. Живой?

Стерк. Живой.

Майор. Что музыканты?

Стерк. Все тихо. Ждут, когда выпустим.

Майор. Бириша отправили?

Стерк. Да, господин Майор.

Майор. Кто остался с сыном?

Стерк. Прислуга. Была там у него одна.

Майор (показав на Ксенина). Спит?

Ксенин. Нет. (Встал на ноги.)

Майор (Ксенину). Может быть, хватит перекатывать во рту два камешка, облизанные и обсосанные поколениями мыслителей?

Ксенин (невидящим взглядом смотрит в вышину, как заклинание). Пусть воображение ваше…

Майор. Пора понять, что в наше время найти некую тайну в существовании Добра и Зла – мероприятие, прямо скажем, наивное. Остановитесь.

Ксенин. Вольной… Свободной птицей…

Майор. Боже вас сохрани записывать меня в клан скептиков, циников и прочей братии… Выше себя не прыгнешь – вот истина. Я не знаю, где ее начало, но прицел ее – очевиден.

Ксенин. Вольной, свободной птицей в просторах мирозданья! И нет ей места, где могла бы прервать полет, остановиться, гнездо свить и успокоиться.

Пауза.

Ксенин медленно уходит в глубину сцены.

Майор. Стерк, ничего не поделаешь, вы свободны.

Уходит Стерк, и мы видим, что за спиной у него, прислонившись к темной сырой кладке башни, полулежит Маэстро.

Майор (опускаясь вниз). А все-таки есть своя прелесть… Маэстро, где вы? (Увидев.) А-а. Вы не находите, что во всем этом (показал вокруг) есть свое очарование. В черных подтеках, кое-где покрытых мхом, стены старой башни, шелест крыс… (прислушался) и капля. Клеп, клеп… Слышите? Солома, ваша хламида, борода, сверкающие белки глаз… Чудно. Ей-богу, чудно. Немного претенциозно, но…

Маэстро. Мне бы еще романы писать…

Майор. Вам бы еще романы писать… Что-что? (Смеется.) Да-да-да! Как тому испанцу! (Кричит.) Эй! Дайте свет!

Над головой Маэстро и Майора тусклым светом вспыхнула лампочка.

О-о, да вас били… Ничего не сломали?

Маэстро. Нет. Сделано настолько, насколько вы хотели.

Майор (отрицая, помахал рукой). Инициатива снизу. Извините.

Быстро вернулся Ксенин и, смахнув свет с Майора, встал на колени перед Маэстро.

Ксенин. Я не выдержу, Маэстро! Через сто, через двести лет… Неужели никогда никому не понадобится?! И никто не узнает? Зачем это во мне?! (Бормоча, словно молитву.) Помогите мне, Маэстро… Я не боюсь боли, если не зря… Маэстро… Помогите!.. Пожалуйста, помогите!

Печальная, негромкая мелодия подняла Маэстро на ноги. От легких порывов ветра могильный холм из белых цветов, казалось, вздрагивал от испуга и успокаивался, когда лепестки не трогал ветер. Молча, недвижно стояли у могилы Доя, Коста, музыканты.

Маэстро. Не день, не месяц, а может, и целая жизнь, проведенная в радости и счастье, не сравнится с силой и беспощадностью даже одного страшного дня, часа, мгновения, когда горе приходит в дом твой, в сердце твое. И пусть человек ждет его, и знает, как больно станет ему, но все равно ничего не знает он, ибо думает он: когда это еще все будет, а пока порадуюсь, поживу всласть, и чем больше, тем лучше, словно не рассыплются в прах и не уйдут из сердца и тела наслаждений и довольства минуты, а уравновесят страдания его. Не будет этого. Придет срок – исчезнет день вчерашний, и неведом день будущий. Остановится река жизни разума твоего, и пребудешь в бездне отчаянья пустоты и одиночества.

Вновь тускло мерцает лампочка. В башне Майор и Маэстро.

Майор. Маэстро, если с Биришем что-то случится… Я вряд ли нашел бы виноватых.

Пауза.

Маэстро. Вы предлагаете…

Майор. Я ничего не предлагаю.

Пауза.

Разве возмездие не акт справедливости?

Маэстро. Акт справедливости, после которого все музыканты окажутся в ваших подвалах?

Майор. Насколько я понимаю, вы не бежите страданий… А преподать урок, показать, что вы, люди искусства, не так уж безобидны и постоять за себя сможете… Маэстро, подумайте, у вас долгий путь.

Пауза.

Маэстро. Когда на могиле мальчика завянет последняя роза, мы уйдем из города.

Майор. Бог с вами, с вашими символами. Двое суток вам посидеть еще придется. Требование членов Майората. Пока вы здесь, ваши ребята будут вести себя спокойно.

Маэстро. Они не сделают ничего дурного.

Майор. И все-таки будет спокойнее.

Маэстро. Мы живем по другим законам.

Майор. Именно поэтому. Горожанам ваш стиль непонятен, раздражает, настораживает.

Маэстро. А вас?

Майор. Не знаю, не знаю. Мне пятьдесят. Пора убедиться, что я прожил верно. Открытия у гроба меня вряд ли обрадуют.

Майор ушел.

Ксенин сидит у себя в комнате за столом, что-то пишет. На нем серый свитер, штаны заправлены в сапоги. У стола рюкзак. За окном черно, изредка безмолвно вспыхивает синим: где-то далеко идет гроза. Справа хлопнула дверь и лязгнула дверная пружина. Алла Филипповна тащит за собой упирающуюся Наташу. За ними идет Семен.

Алла Филипповна (кричит). Ксенин! Ксенин! (Семену.) Держи ее. (Бежит к Ксенину.) Ксенин, ты дома?

Семен (Наташе). Наташа, зря вы. Ой, зря.

Наташа стоит, прислонившись к стене. Вся правая сторона плаща у нее в грязи. Колготки на правом колене порваны. Мокрые, слипшиеся волосы, на лбу ссадина.

Алла Филипповна (Ксенину). Сережка… Там Наталья… Скорее!

Ксенин выскочил из комнаты. Алла Филипповна за ним.

Алла Филипповна. Думала, умру… В кино с Семеном… Ленку уложили… Смотри, что делается.

Все смотрят на Наташу.

Семен. А я сначала и не понял, в чем дело. (Алле Филипповне.) Ты закричала… Я: что такое?

Алла Филипповна (Ксенину). Ласточкой нырнула… Дайте, сяду где-нибудь…

Семен. Здесь. Негде.

Алла Филипповна. Шофер хоть попался опытный. Машину аж задом наперед… повернул.

Семен. Да, почти на сто восемьдесят градусов.

Алла Филипповна. А эта в луже, прямо под бампером. Народ из кино идет… Смотрят. Таксист выскочил… тоже на нее.

Семен. Алла отбила.

Алла Филипповна. Хорошо, возле нашего дома. Бродила, наверное, бродила и – пожалуйста. Наталья, у тебя сын!.. Ты что своей башкой думаешь?

Наташа, оттолкнувшись от стены, сделала шаг к выходу, но Семен и Ксенин перехватили ее.

Ксенин (Семену). Не надо. (Тащит Наташу в комнату.)

Алла Филипповна. Сережа, может, помочь?

Ксенин. Нет. Нет. Спасибо.

Алла Филипповна. Скажешь тоже.

Алла Филипповна и Семен уходят к себе. Ксенин вводит Наташу в комнату. Усадив ее подальше от двери, достал таз, поставил его на табурет, налил из чайника воды. Подошел к Наташе, силой подвел к тазу. Наташа потянула Ксенина к двери.

Наташа. Пусти! Я убью тебя! Убью!.. Убью!..

На мгновение ослепительный белый свет залил комнату, и тут же раздался невероятный удар грома. Затем еще, еще, еще… Ксенин силой начинает умывать жену.

Наташа. Отпусти! Что ты делаешь?

Ксенин (сжав зубы, со слезами на глазах). Нет! Мы будем чистыми! Будем! Вот так! Глазки… щечки…

Наташа. Уйди! У… уйди! Не-на-ви-жу!

Ксенин, вытерев лицо Наташе свитером, замер. Оба со страхом и ожиданием, сдерживая рыдания, смотрят друг на друга. Вновь полыхнула гроза, и на землю шквалом и рокотом обрушился дождь.

На берегу реки, запрокинув голову, стоял Старик. Сквозь шум бури слышен отдаленный звон литавр.

Старик. Помоги мне, Господи! Пусть человек… Пусть человек уйдет с того берега! Пусть он уйдет и придет, когда вода упокоится!

Вспышка молнии выхватила из темноты крепко обнявшихся Ксенина и Наташу.

Тридцать лет! Тридцать лет я не видел такого шторма! Что Ты делаешь со мной, Господи!

Опять молния осветила Ксениных. Они целуют друг другу руки, глаза, плечи…

Посмотри, как дрожат мои руки! Ноги мои бьет дрожь! Я не доплыву, Господи! Опять… Слышишь?.. Он зовет…

И Старик заплакал. Гроза поспешно уходила все дальше и дальше.

Наташа. Сереженька-а…

Ксенин. Я люблю тебя.

Наташа. Сережа-а-а…

Ксенин. Я люблю тебя.

Наташа. Ты… убить себя хотел?

Ксенин. Родная моя… Я люблю тебя.

Наташа. Я знаю… Хотел…

Обняв друг друга, плачут взахлеб, счастливо.

Старик. Я иду! Я найду его!.. Я помогу этому человеку!..

Наступила тишина и стало темно. За окном вспыхивали звезды: одна, другая, третья… Пошел снег, и на его светлом, искрящемся в лунном свете фоне обозначились две фигуры. Ксенин и Наташа сидели на подоконнике, друг против друга. В руках у Наташи лист бумаги.

Наташа (читает). Пространство и звонкая тишина зала собора.

Пауза.

Появился Юн. В руках у него труба.

Ксенин. Это Юн.

Наташа. Которого убили?

Ксенин. Да.

Наташа. Тихий, едва слышный звон заструился по залу. Постепенно набрав мощь и высоту, он уже готов был сорваться вниз, как вдруг резкий, еще более высокий звук трубы подхватил и понес его туда…

Юн заиграл.

…где прощаются с одиночеством, где существует полет, где свобода и любовь, забыв разделы, забыв себя, слились в едином зените Отчаянья и Счастья.

Пауза.

Звучит только музыка.

Наташа. Сережа… Почему ты никогда… Сережа…

Ксенин. Не успел.

Наташа. Сережа…

Ксенин. Что хотите, то и думайте. Снег в августе. Вот вам. Таша, мне плохо.

Наташа. Сережа… Что? Успокойся. Так… Что, Сережа? Душно? Подожди. (Соскочила с подоконника.) Сережа… Облокотись. Здесь высоко, не падай. Сейчас. Не волнуйся. Ты хорошо сидишь? Так. Не падай. Иди… Иди ко мне… (Осторожно стаскивает Ксенина вниз.) Ну ложись, ничего… (Быстро включила свет.) Вот валидол… Где он? (На стеллаже нашла валидол.) Открой рот, Сережа. Открой. Ну пожалуйста, открой рот. (Сама силой открывает Ксенину рот, всовывает таблетку.) Молодец… хорошо, пошли на кровать? А?

Руку… сюда. Не бойся… Все хорошо… Не хочешь на кровать? Ну и ладно. Лежи… (Подтащила рюкзак.) Вот так… голову… (Расстегивает ему брюки.) Ты дыши, Сереженька. Расслабься. Все… Я пойду позвоню. Сережа, я быстро, я бегом. (Бежит к двери, вернулась.) Это гроза… Пе-пе-перепад… Снег видишь какой… перепад давления… Сейчас пройдет. Я быстро. (Убежала.)

Какое-то время Ксенин лежит один. Пробежал к выходу в домашних тапочках, тренировочных штанах и в плаще на голое тело Семен. Алла Филипповна и Наташа, вбежав в комнату, захлопотали вокруг Ксенина: мочили полотенце, клали его то на грудь, то на голову. Подняли Ксенина с пола и перенесли за стеллаж на кровать. Голоса, хлопанье дверей – все звуки перекрывает звук трубы Юна.

Старик сделал несколько шагов, ноги его подогнулись, обессиленный, он тяжело упал на землю лицом вниз. Подошел Юн.

Юн. Спасибо, отец.

Старик не ответил.

Юн. Что мне сделать для тебя?

Старик (хрипло). Ничего. Смерти легкой. Нет. Ничего.

Юн (тихо). Молитва твоя услышана, перевозчик. Иди за мной.

Старик медленно встал. Труден и тяжел был его первый шаг, второй немного легче. В третьем уже чувствовалась твердость, четвертый – легок и свободен. Перевозчик оглянулся и… увидел себя лежащим на земле. Затем… протянул над телом руку. Вместо Перевозчика с земли поднялся… Ксенин. Улыбаясь, он перекинул через плечо сверкающий серебром плащ. Обнявшись, они стали подниматься вверх, где уже стояли и с нетерпением ждали — Музыканты. Они о чем-то весело говорили. Трудно было понять: то ли это по-прежнему персонажи, то ли актеры, готовящиеся к поклону. Маэстро взмахнул рукой… И пронзил сердце Ксенина, и вывел в образовавшийся круг полный боли и радости, дитя далекого юга, древний танец. Возникший внезапно здесь, он был как отдохновение после долгого пути, как долгожданное возвращение, как надежда.

А на авансцене плачет, курит, смотрит в белый кружащийся ворох снега Алла Филипповна.

Занавес

Москва, 1984

Шел медведь по лесу…

Драма в трех действиях

Действующие лица

Домашева Ксения Алексеевна

Собежников Георгий

Нина, его жена

Витька, их сын

Восоркова Лала

Пасюкина Галина

Стоков Геннадий

Ерготун Борис

ЦерЁшко Дмитрий

Штапов

Действие первое

Картина первая

Квартира Собежникова. Перед нами самая большая комната. Прямо в центре раскрыта дверь в коридор. Слева дверь в кабинет Собежникова, справа – в комнату сына. На полу громадный персидский ковер, под потолком великолепная фарфоровая люстра с хрустальными подвесками. Между дверью в комнату сына и центральной – белая с позолотой стенка, где покоятся сервизы, бокалы, телевизор, а вместо книг – коллекция вин. На противоположной стене висит огромная фотография, на которой изображена кинодива со слепящей улыбкой. Под фотографией широкая тахта. Рядом три кресла, белый и тоже с позолотой столик. В комнате Собежников – сорокалетний, ладно сложенный мужчина с открытым лицом, Стоков, ровесник Собежникова, но выглядит моложе, и лоб у него блестит, как у манекена. Две женщины: Восоркова Лала и Пасюкина Галина. Восоркова того же возраста, что и мужчины; внешне очень походит на Собежникова: их можно было бы принять за брата и сестру, но это не так. Пасюкина невысокого росточка, полненькая, бойкая женщина. Кажется, что она вот-вот что-то скажет, но это только кажется: скорость восприятия и ответная реакция у нее несколько замедленны. По накрытому столику можно понять, что идет вечеринка. Собежников говорит по телефону. Все слушают.

Собежников (в трубку). Собежников… Да, отец. Вы уж простите за поздний звонок, но дело в том, что моего охламона до сих пор нет дома… Дома? Понятно, ваш дома. Вот я и хотел… А давно он пришел? Не мать, я. Мать у нас в командировке… Не говорите… Только что? Спросите у него, он не с Витькой был, не с моим?.. Жду-жду.

Восоркова (Собежникову). Теще звонил?

Стоков. А если Витьки там нет? Старики с ума сойдут.

Пасюкина. Рехнутся запростяк.

Собежников. Сколько сейчас?

Стоков. Десять минут первого.

Собежников. Паразит. (В трубку.) Да-да… Делать нечего, только ждать… Надеюсь. Спасибо. Еще раз извините. До свидания. (Положил трубку.) Говорит, были вместе, а может и врет из солидарности.

Стоков. Дружненько встанем, и на поиски. А что?

Восоркова. И где ты его будешь искать?

Стоков. Где? Подвалы, чердаки…

Восоркова. Не сходите с ума. Взрослый парень. Скажите мне, куда Церёшко пропал? Я больше не могу.

Стоков. Димыча хорошо за смертью посылать: долго жить будешь.

Пасюкина. Эй-эй, а у нас че было! Прихватили в подвале… Жорик, помнишь? По пятнадцать-шестнадцать лет соплюшкам. Да кого! И четырнадцатилетки были, а с ними парни.

Восоркова. Жор, давай в ведре пошарим?

Стоков. Лалка, ты с ума сошла.

Восоркова. Ну не могу! Хоть малюсенький какой… Масенький бычочек. Жор, давай?

Собежников. Вынес только. Пусто. Как я промахнулся?..

Пасюкина. Эй-эй, Витюшка в каком?

Собежников. Ладно, Галя… в девятом.

Пасюкина. Ага, сидят себе в подвальчике: винишко, сигареты…

Восоркова. А-а, умираю. Не напоминайте.

Звонит телефон. Собежников берет трубку.

Собежников. Я! Да, я! (Гостям.) Братцы, тихо. (В трубку.) Нина?! Привет! Жена, где ты?! А что такое?! Надолго?! Понятно. Здесь. Сидим, ждем. Вот проклятие. (Гостям.) В порту сидит.

Пасюкина. Где?

Собежников. В Новосибирске, где… (В трубку.) И сильная?! Метель, говорю, сильная?! Нинон, пиши телефон: 24-63-77. Записала?! Спроси Юзефа Аркадьевича… Он в гостиничном хозяйстве… Нет, это домашний. Летом приезжал коронки менять. Все нормально, не сделает – приеду, зубы сниму. Сделает, не волнуйся.

Пасюкина. Дай мне. Дай мне.

Собежников. Галка рвется, Пасюкина. Па-сю-ки-на! Даю. (Передает трубку Пасюкиной.) Метель в Новосибирске.

Пасюкина. Нинок! У нас тоже метель. Ну ты че, обалдела? Ждали-ждали тебя…

Стоков (Собежникову). Надолго?

Собежников. Двое-трое суток.

Пасюкина. Нинка, поздравляю с пятнадцатилетием супружеской!.. Ага! Что кто?! А-а… Генка Стоков, этот, как его… поэт ваш… Точно. Его за сигаретами на вокзал послали, а его все нет. С ума тут сходят. Еще? Ой, (Восорковой) как тебя? С Жоркой в зубном работает… (Восорковой.) Ой, ну как тебя? (В трубку.) Как?! Восоркова?! Точняк, Лала!

Восоркова. Жора, это еще что такое?

Собежников. Лала, спокойно.

Восоркова. Все, Церёшко буду убивать. Я к ведру. (Уходит на кухню.)

Собежников. Лала, не дури! Сейчас придет!

Пасюкина. Нинка… Зая… Бедненькая моя, ты че?! (Обернулась ко всем.) Она плачет.

Собежников. Дай сюда.

Пасюкина. Подожди. (В трубку.) Нин, кончай! Нинк! Нинк, я у тебя палас свистнула!.. А который вместо ковра был. Ага, в большой. Мы счас на нем топчемся, а палас свистнула… Жорке денег не дала… Ага, с тобой посчитаемся.

Собежников. Дай трубку.

Пасюкина. Ну все, Нинк! Давай прилетай!

Собежников (в трубку). Алле, я!.. Как что? Поздравить пришли… И она. Не дури. Что ты несешь? Ну поздравляю… Не надо глупости пороть… Витька у матери… Не у моей же… Сказал, у матери!.. Пожалуйста, звони… Спят, наверное… Не знаю. Тон был нормальный. Нор… Хорошо. Не сержусь. Я тоже. Здесь люди. Целую. Крепко. Очень… Без шуток. Телефон Юзефа мне прочти. Не напутала там?.. Все правильно. Прямо сейчас и звони. Обнимаю. (Положил трубку.) Дайте закурить.

Восоркова (входит, затягиваясь окурком). На, только оставь.

Стоков. Нашла-таки?

Восоркова. А что? Молодость вспомнила. Жор, помнишь в общаге? Курить хочется – уши пухнут. Все ведра мусорные перевернешь, обасиков насшибаешь, и жить можно… Думать. И ведь думали.

Пасюкина. Ого, я всю жизнь не курю, а думаю.

Восоркова. Ты, тетка, думаешь.

Пасюкина. Че-че?

Восоркова (Собежникову). Не увлекайся. (Забрала окурок.)

Собежников. Прости.

Восоркова. Уже простила.

В комнату заглядывает Ерготун. На нем осеннее пальто, в каких ходят чиновники средней руки. Из рукавов торчат пустые напальчники перчаток, потому что пальцы всегда сжаты в кулак. Уши у шапки распущены и завязаны под подбородком. В кармане пучок багульника.

Ерготун. Здхаствуйте. Пховетхиваете? Двехь нахаспашку…

Восоркова. Сокол ясный, ты откуда?

Ерготун (шмыгнув носом). Из лесу.

Собежников. Борька!

Ерготун. А чего двехь нахаспашку?

Собежников. Борька!

Ерготун. Нина где? Хочу поздхавить.

Стоков. Да не прилетела. Метель в Новосибирске.

Ерготун. Ясно. Застхяла? Лала, поставь, пожалуйста. Багульничка нахвал, а не пхилетела… Надо же.

Собежников. Борька! Ерготун, ты живой?

Ерготун. Не говори, замехз как цуцик.

Восоркова (берет у Ерготуна ветки багульника). Голодный?

Ерготун. Не говохи. В лесу-то холодней, чем в гоходе. Думал, уже не уеду. Воскхесенье, машин нет. (Собежникову.) Опять кто-то стекла выбил, надо ставни ставить.

Собежников. Раздевайся, потом расскажешь. Лала борщ сварила…

Ерготун. Отлично, Жоха, идейка есть.

Стоков (поднося Ерготуну полстакана коньяку). Боря, прими.

Ерготун. Отлично. Пальцы не гнутся: замехз. (Выпивает.) Хохошо.

Восоркова. Борька, раздевайся. Я тебе сюда принесу. (Уходит).

Стоков и Собежников помогают Ерготуну раздеться.

Собежников. Проходи.

Ерготун. Сейчас, обувь…

Собежников. Проходи так.

Ерготун. Зачем? Ковех новый, кхасивый… Во, отлично. (Проходит в комнату.) Жоха, идея такая…

Собежников. Давай по второй, быстрее согреешься.

Ерготун. Давай, отлично.

Стоков наливает, Ерготун пьет.

Восоркова (вносит большую миску борща). Садись, бедолага. Собежников, я бы за подобные мытарства платила вдвойне.

Собежников. Разберемся.

Ерготун (ест борщ, жмурясь от наслаждения). Изхасцы ставить не стал, сначала навесим тебе ставни. Идея такая: спхава от печки угол тоже зашить плиткой. Я пхикинул, плитки хватит. На пол с этой же стохоны кинем железный лист. Если вдхуг уголек вывалится, от пожаха гахантихован. Лалочка, вкусно, аж щекотно. Все детдомовцы в сбохе, а где Цехёшко?

Восоркова. На вокзал за сигаретами… У тебя есть?

Ерготун. По дохоге выкухил. Гхелся. Нет кухить?

Входит Витька. Вялый и уставший, он пытается выглядеть бодрым.

Витька. Здрасьте.

Ерготун. Здохово, Витюха.

Пауза.

Витька. Па, а че, мамы нет?

Собежников. Времени сколько, сынок?

Витька. Ну что ты, па?

Собежников. Я спрашиваю: сколько времени?

Молчание.

Восоркова. Витя, разве можно так? Отец волнуется…

Витька. А че я?

Собежников. Где ты, что с тобой? Черт-те что передумали.

Витька. На дискотеке я.

Собежников. До часу ночи?

Витька. Потом внизу был.

Собежников. В каком низу? Что ты мне лапшу на уши…

Витька. Во дворе у нас, внизу. Лапшу какую-то…

Восоркова. Позвонить ума не хватило?

Витька. Там трубку срезали. Я хотел.

Собежников. Мыть ноги и спать. Завтра с тобой… побеседуем…

Витька. Мама не прилетела?

Стоков. Метель в Новосибирске. Рейс задержали.

Витька. Ничего себе.

Собежников. Я кому сказал. Мыть ноги и спать.

Витька идет в свою комнату. Переодевается, уходит в ванную, возвращается. Все это происходит во время разговора взрослых.

Восоркова. Жорка, успокойся.

Собежников. Паразит.

Стоков. Обошлось и ладно. Ничего, Жорик, успокойся.

Собежников. Как будто так и надо… Стоит. (Передразнивая сына.) А че? Дочекается у меня. (Проходящему мимо сыну.) Чтоб носки выстирал! И зубы! Слышишь?!

Витька. Слышу. (Уходит в ванную.)

Ерготун. Стахина, ты с ним как укхотитель с полосатиками.

Собежников. Шприц исчез.

Стоков. Что-что?

Собежников. Вы думаете, я чего шизую?

Пауза.

Ерготун. Вот это бхось.

Собежников. Хоть брось, хоть подними.

Пасюкина. Я не поняла.

Звонок в прихожей.

Восоркова. Наконец-то.

Стоков. Жора, не дай бог.

Появляется Церёшко. Проходит в комнату. На нем затертый тулуп военного образца, на ногах стоптанные с залысинами унты. Одной рукой вытаскивает из карманов тулупа сигареты, другой сбивает с взлохмаченной шевелюры тающий снег.

Церёшко. Здорово, Барборис.

Ерготун. Пхивет.

В дверях маячит Домашева, за ней Восоркова.

Церёшко. Георгий, катастрофа. (Домашевой.) Бабуля, заходите.

Домашева. Сынок, я уж тут потопчусь. Ниче-ниче, разговаривай с товарищами, я тут.

Церёшко (затягивая Домашеву в комнату). Бабуля, проходите, садитесь. Здесь все свои. Замечательные люди, никто вас не обидит.

Домашева (проходя в комнату). Да уж куда боле?.. Вот ить че наделали, хулиганы. Все глаза об их поистерла, а смотрите, не угодила.

Церёшко. Ревет и ревет.

Домашева. Прямо в три ручья. Ложись да помирай.

Церёшко. Ты, бабуль, успокойся и… давай. Я толком ничего не понял. Понял, что вроде бросили.

Стоков. Как бросили?

Домашева (плаксивым тонким голосом). Дак от… никого не боятся. Че я им плохого сделала? За ребятишками глядела, дом караулила, а все одно кинул… Взял и кинул. Ой, детушки мои-и… Народу тьма-тьмущая, на вокзале на этом, а кому сказать – не поверят. Как поверить? Счас бы попался мне, дак изматерила бы его, поди. Правда, изматерила… Ёо-о-оо…

Восоркова. Да что у вас, бабушка?

Домашева. Дак вот ничего, доча. Еще вчерась думала есть, а теперь, как родили да в поле кинули… Такие, черти. Не люди, правда, не люди.

Стоков. Вы уж не плачьте, успокойтесь.

Домашева (Восорковой). Страшно, доча, мне. Куда деваться – не знаю. Слава те господи, товарищ ваш подскочил… А то ложись да помирай… Однако лучше всего.

Восоркова (закуривая). Вы как на вокзал попали? Приехали с кем-нибудь?

Собежников и Стоков закуривают.

Домашева. Разбойники… прямо хуже слова нет… Я уж хоть бы раньше заподозревала, так че-то, меры бы какие-то приняла. А они, видишь как, втихушку меня завезли. Лизавету на веранду увел и зашушукал ей. Почему я не догадалась? Мне другой голос-то говорил: не к добру они там шушукаются. Но он же не пустил, Иван. Я сунулась, а он дверь ногой задержал и не пустил.

Собежников. Давно вы на вокзале?

Церёшко. Двое суток, старик… едет. (Домашевой.) Да?

Домашева. Ага, еду, вторую ночь еду тут, сынок. Не ем, не пью – все еду.

Восоркова. У вас документы хоть какие-нибудь есть?

Домашева. Че-то совал Иван мне в кофту. Погляди, доча. Не сладить мне с пуговкой…

Восоркова расстегивает у Домашевой пальто, достает из кармана кофты паспорт.

Пасюкина. Что там?

Восоркова (раскрыв паспорт). Деньги… Пятьдесят рублей.

Домашева. Че говоришь?

Пасюкина. Деньги в паспорте у тебя. Пятьдесят рублей.

Домашева (Восорковой). Дак ты уж, доча, давай их сюда. Зачем чужие брать?

Восоркова. Не потеряйте. (Отдает деньги.)

Домашева (заворачивает деньги в носовой платок). Сижу, думаю, голая… А тут… глянь-ка, клад.

Восоркова (читает в паспорте). Ксения Алексеевна Домашева.

Домашева. Я это, я.

Стоков. Бабушка, это ж сколько вам лет?

Домашева. Написано было. Поищи там.

Стоков (заглядывая в паспорт). Восемьдесят семь?!

Пасюкина. Никак не скажешь.

Ерготун. Пхописку посмотхите.

Восоркова (читает). Иркутская область, город Свирск…

Домашева. Свирск. Свирск был. А после Пасхи Николай, внук мой, в эти края меня и закинул. Езжай, говорит, бабушка, к дочке моей, к Лизавете. Я, говорит, сгорю тут на фабрике от пьянства своего, а че тебе переживать? Езжай. У Лизаветы тебе хорошо будет. А они… как знать не знают.

Пасюкина. Она что, дочь твоя?

Домашева. Николая, внучека дочь. Отец его, Павел, на войне остался, сынок мой, а я Кольку за него и подымала. Внук Николай, а Лизавета – дочь Николаева. Почитай, как выходит?

Восоркова. Ну-ка, бабушка, я еще у вас в карманах посмотрю.

Домашева. А погляди…

Восоркова. Вы где сейчас жили-то?

С вокзала слышен отдаленный гудок.

Домашева (показав в сторону гудка). Тут… Тут вот… В зале ожидания.

Собежников. На вокзал откуда приехали?

Домашева. Иван откуда привез?

Пасюкина. Иван, Иван.

Домашева. Ой, я эти их названия никак не упомню.

Восоркова находит у Домашевой в кармане кофты сложенный вчетверо лист бумаги, вырванный из школьной тетради. Читает. Все ждут. Пасюкина заглядывает через плечо Восорковой и тоже пытается прочесть.

Пасюкина. Смотрите, что делается… Правда, бабку бросили.

Восоркова (читает вслух). «Женщина эта старая – брошенная. Я из-за ее дурости старческой страдать не намерен. Она мне дом чуть не сожгла».

Домашева. Ты зачем так говоришь? Ты про меня так говоришь?

Пасюкина. Так про тебя пишут-то.

Домашева (кивая). Я, я… Печку истопила… Иван коршуном на меня. Испугался. Сожгу, думал.

Церёшко (Восорковой). Ну-ну.

Восоркова (продолжает читать). «И как она нам нервы мотала, писать не буду. А пусть эту женщину постороннюю воспитывает и доводит до конца советская власть. Жена моя ее совсем и не помнит. Оставляю ей на первое время на пропитание пятьдесят рублей. Если у нее их своруют, то я не виноват, честное слово. У нее еще внук живет в Свирске, тесть мой. Но он совсем спился, и еще неизвестно, где он. Предполагаю, окочурился под забором. А работал на фарфоровом заводе. Я запрос делал – никаких ответов. Я бы этих пьянчуг давил прямо. Сам я ничего не пью и почти что всегда трезвый. Поэтому бабку маленько жалко, конечно. Говорит, что муж и сын ее на войне погибли. Может, ей что и полагается, если, конечно, не заливает. Она это любит. Попрошу выяснить. Как следует. Роспись свою ставить не буду, а то разные собаки есть: нагавкают че не попади».

Пауза.

Церёшко. Все?

Восоркова. Все.

Пауза.

Домашева. Правду Иван про Кольку выписал… Ой, правду. В писят шестом Катерина его хвостом вильнула, и пропал мужик. Ей-то че сделается?.. Мотанула с новым ухажером… Куда же это она направилась? Во Владисток, кажись? Ну дак во Владисток. А ему без ее жизни не стало. Без мужа, считай, без головы, а без жены, как без ума. Еще и дите на руках оставила. (Приободрилась. Похоже, что разговор доставляет ей удовольствие.)

Собежников. Какое дите?

Домашева. А Лизавету. Лизочку.

Пасюкина. В записке, что ль, которая?

Ерготун. Ксения Алексеевна, садитесь.

Церёшко. Бабуль, сюда, в кресло. (Усаживает.) Во-от.

Домашева. Глянь-ка, утонула в ем.

Церёшко снял унты, поставил их в коридоре. Тулуп кинул на пол и уселся на него.

Церёшко. Я потом к милиции кинулся. Так и так… Вот, мол, бабка. Делать надо что-то. (Передразнивая.) А что мы сделаем? К себе, говорю, заберите. Определить же надо куда-то. (Опять передразнивает.) У нас ремонт. Ремонт у них… Поцапался, чуть самого не загребли.

Стоков. И переночевать не взяли?

Церёшко. Ремонт, Генаша. Ре-монт.

Восоркова. Их там пачками каждый день.

Ерготун. Фу, кошмах. Лала, не пугай.

Восоркова. Дежурила, знаю. Больные, спившиеся, и вот… брошенные. Ну, не пачками, а один-двое у меня в медпункте всегда ночевали.

Домашева (к Церёшко). Дмитрий, шибко неудобно в ем. На стульчик бы какой.

Церёшко (приоткрыв дверь, пересаживает старуху на стул, стоявший за дверью). Так хорошо?

Домашева. От и ладно. Спасибочки. Это ж кто в эдакой красоте проживает?

Церёшко. А вон хозяин, самый высокий. У вас как с зубами?

Домашева. Есть, есть.

Церёшко. Ну, не будет, Георгий вставит. Жора, вставишь?

Домашева. Не-е, они у меня здоровые. (Собежникову.) Зубник вы, значит?

Собежников. Зубник, бабуля, зубник.

Из ванной к себе проходит Витька.

Витька (Домашевой). Здрасте-е.

Домашева. Здравствуй, сладкий мой.

Восоркова (к Церёшко). Покормить-то догадался?

Церёшко. Где? На вокзале?

Восоркова (Собежникову). Жор, я похозяйничаю?

Собежников. Давай, конечно. (Витьке.) Долго здесь маячить будешь?

Витька (кивнул на Домашеву). Па, а че это?

Собежников выразительно смотрит на сына, тот уходит в свою комнату.

Восоркова. Ксения Алексеевна, пойдемте со мной. Покормлю вас.

Домашева. Пойдем, доча, пойдем, сладкая. Дай Бог тебе здоровья.

Восоркова уводит Домашеву.

Ерготун. Истохия… Интехесно, а что дальше?

Пасюкина. Куда ее девать-то теперь?

Ерготун. Понятно, конечно. Не знаю. Все мозги набекхень.

Пауза.

Стоков. Ну, дал дрозда. О чем ты, Димыч, думаешь?

Церёшко. Вы что? О людях, Гена! О людях! Иногда, знаешь, осеняет.

Вошла и остановилась в дверях Восоркова.

Восоркова. Ест.

Церёшко. Слышите, человек ест! Замечательно.

Восоркова. Что дальше?

Церёшко. Устрою в дом престарелых, а пока… у меня поживет.

Пауза.

Восоркова. В коммуналке? Я бы не додумалась.

Стоков. Димыч, милый, за ней же присмотр нужен!

Церёшко. Присмотрим.

Восоркова. С голоду у тебя там не помрет?

Церёшко. Лалочка, в трудную минуту ты мне поможешь, я знаю.

Восоркова. Своих забот полно.

Церёшко. Буду в диетической обеды брать.

Пасюкина. Много ли ей надо.

Стоков (вдруг с запалом). Старик, тебя сутками не бывает дома, ты богемный человек… Ты соображаешь, что ты делаешь?

Церёшко. Понял. (Засобирался.) Сейчас мы ее опять на вокзал, нехай пропадает моя бабуля.

Стоков. Зачем цирк-то устраивать?

Церёшко (взорвавшись). Да затем, что… Люди мы или не люди?! Забыл, как тебя от теток в детдоме Жорка оттаскивал? Посмотрит ласково, мамой готов назвать. Старая не старая, а все думалось: вдруг она. (Ерготуну.) Борька, тебя мать нашла, когда уже на заводе пахал вовсю… Зачем взял к себе? Ведь чужой, если разобраться, человек. И вина есть. Есть вина. А все равно, пусть, хоть какая!.. И правильно! Ноги бы мыл. Лалка, Генка, вы представьте, что эта бабка ваша мать! Вдруг! (Сквозь слезы.) Да неужели… я когда представил… Все прощу! Глупо? Пусть. Не надо нам? Ей надо… Муж, он на войне, сын… Ладно. Черт. (Стиснув зубы, через комок в горле.) Я бабку эту… сдохну, но устрою.

Пауза.

Собежников (к Церёшко). Старик, кончай бушевать. Все нормально.

Ерготун. Жоху в детдоме папой звали… Жоха, помнишь?

Стоков. Точно. Даже Лала. А, Лала?

Церёшко. Братцы… Вы поймите, не красивый жест… Вы поймите. Я просто представил: вот сидит мать моя…

Пауза.

Восоркова (обняв Церёшко). Жесты мы, положим, любим.

Церёшко. Не жест, клянусь, Лала. Не жест.

Восоркова (Собежникову). Папа, я разрыдаюсь и заберу его… вместе с бабкой. Можно?

Церёшко. Ну тебя.

Пасюкина. Димка, а купать ты ее тоже сам будешь?

Стоков. А как же? Как в армии, раз в десять дней.

Церёшко. Будь спок. Через неделю я ее устрою.

Восоркова. Месяц, не меньше. И то если повезет.

Собежников (Стокову). Гена, когда будет Штапов?

Стоков. Папа, уже договорено.

Собежников. Делай быстрее. Он и с бабкой может помочь. Кстати.

Восоркова. Что за Штапов?

Ерготун. С моего завода. Генехальный.

Восоркова. Зачем он вам?

Собежников. Нам, Лала. Всем нам.

Стоков. Не понимаешь, что ли? У-ровень. Жоре нужен уровень – раз, престиж, поддержка – два, помочь с материалом…

Собежников. Генаша, остановись. Этот человек нам нужен, Лала.

Восоркова. Галь, спать не хочешь?

Пасюкина. А?

Восоркова. По-моему, вы зарываетесь, мальчики.

Ерготун. Там ситуация. Под Жохкин дом опять копают. В пхошлое воскхесенье печку доводил, пхишли. Кто, что, откуда? Заводу нашу базу отдыха наметил, и дом попадает в зону.

Собежников. Гена, шевелись.

Стоков. Жора, все. Вчера в театре был. Я ему: Георгий Николаевич, в обкомовскую ложу пожалуйте. Все нормально.

Восоркова (Стокову). И где ты с ним схлестнулся?

Стоков. На рыбалке. Смотрю, мужик рядом пристраивается. Хотел бортануть, а у него пешня сломалась. Делаю вид, что не узнаю, развел тары-бары с ним. У него термосок, у меня (щелкнул себя по горлу) термосок… И знаете, хороший дядька. Я, правда, стараюсь не надоедать. В театр его пригласил. Видите, пришел.

Собежников. Короче, в любое время.

Стоков. Заметано.

В дверях стоит Домашева.

Восоркова. Поела, бабушка?

Домашева. Поела, доча. Поела. Кому спасибо говорить, кому кланяться?.. А и всем и спасибо.

Пауза.

Ерготун. Лалочка, бохщ отличный. Спасибо. Вхемени сколько? О-о, половина втохого… Поха… Завтха к восьми к станочку. Жоха, смотхи. (Достал из-за пазухи чертеж.) Вот в этом пхостенке. Одобхяешь?

Собежников. Деньги нужны?

Ерготун пожал плечами.

Ставни за эту неделю сделаешь? (Подает деньги.)

Ерготун (взяв деньги). Закажу. Хазмехы взял. Сделаю.

Домашева (Восорковой). Доча, однако, ты его жена? (Показывает на Собежникова.)

Восоркова (смеясь). Что? Была когда-то.

Домашева. Нет?

Восоркова. Нет.

Домашева (Пасюкиной). Ты тогда?

Пасюкина. Да ну. Я соседка.

Домашева. Это с кем же мне пошептаться?

Восоркова. А что вы хотели? (Догадалась.) Тьфу ты, господи. Пойдемте. (Уводит старуху.)

Стоков. Боря, я с тобой. (Прощаясь с Церёшко.) Димыч, если что, звони.

Собежников. Про Штапова не забудь.

Стоков. Папа, обижаешь.

Ерготун (пожимая руку Собежникову). Жохик…

Собежников. Спасибо, Боря.

Ерготун. Не говохи.

Вошла Восоркова.

Восоркова. Уходите?

Ерготун. Поха. Дима… (Прощается с Церёшко.)

Стоков. Лала…

Ерготун. Лалочка, хучку. (Целует Восорковой руку.)

Восоркова. О боже!

Стоков и Ерготун уходят, на ходу бросая Пасюкиной «До свидания».

Пасюкина. Все уже?

Восоркова. Все, Галочка. Можешь идти спать.

Пасюкина. Совсем не хочу. Бабка не уснула там?

Восоркова. Иди посмотри.

Пасюкина с готовностью направляется в коридор.

Жора, когда эта дура перестанет к вам ходить?

Собежников. Спроси у нее.

Восоркова. Зенки выпучит свои: туда-сюда, туда-сюда. Как дала бы. Зла не хватает. Гони ты ее.

Церёшко. Продуктами снабжает.

Восоркова. Продавец?

Собежников. В гастрономе под нами. Да бог с ней.

Восоркова. Повеситься можно. Сейчас я ее выведу.

Вернулась Пасюкина.

Пасюкина. Эй, на кухне бабка. Носом клюет.

Восоркова. Пусть клюет. Галюнь, ты идешь домой?

Пасюкина. Мне идти-то… два шага.

Восоркова. Да ты что?

Пасюкина. Вон дверь, напротив.

Восоркова. Отлично. Ты мне нужна. Пойдем.

Пасюкина. Куда?

Восоркова. К тебе. Дело одно… Чисто бабское. Муж, дети, – кто там у тебя – спят?

Пасюкина. Муж спит, детей нет.

Восоркова. Очень хорошо. И не рожай.

Пасюкина. Почему?

Восоркова. Детка, у тебя же клиника. Ты не знала?

Пасюкина. Нет, а что?

Восоркова. Хочешь, объясню?

Пасюкина. Ты врач?

Восоркова. А то. Объясню, дам рецепт. Жить будешь – во!

Пасюкина. Здесь нельзя?

Восоркова. При мужиках?

Пасюкина. На кухне.

Восоркова. Там бабка.

Пасюкина (подумав). Пошли.

Уходят.

Собежников. Пасюкиной конец. Засмурял?

Церёшко. В горисполкоме связи есть?

Собежников. Будет Штапов – все будет. Веди ее сюда, что ли. Димыч, что с тобой?

Церёшко. Я мать свою на плечи посадил,

Но так она была легка,

Что я от слез и двух шагов не смог пройти…

Пауза.

Собежников. Что с книжкой? Когда выходит?

Церёшко. Что книжка… Разве в ней дело?..

Собежников. Приехали. Я с тебя не слезу, пока она вот здесь (постучал по столу) не будет лежать. Понял?

Церёшко. Жора, ты так обо мне беспокоишься… Я взрослый человек…

Собежников. Кто же еще о вас побеспокоится? Сказал, мы будем жить хорошо? Уже начинаем, и в люди я вас… мы выйдем. Генка устроен: администратор театра – неплохо. Поднажмем, будет директором. Борька с Лалой тоже в порядке. Димыч, главное – первая книга, дальше пойдет. (Взъерошил Церёшко волосы.) Ух! Поэт ты наш! Не кисни. (Разливает коньяк.) Держи.

Церёшко. Спасибо… па-па.

Собежников. Четверть века!.. Елки зеленые… Время летит… Даже страшно. Почему наши редко выходят в начальники?

Церёшко. Кто такие наши? Ты о ком?

Собежников. Наши. Детдомовские.

Церёшко. Почему? Выходят.

Собежников. Редко. В крупные – редко.

Церёшко. А ты хотел бы быть крупным начальником?

Собежников. Если бы хотел, был бы. Мне тон твой не нравится. Женить тебя, что ли?

Церёшко. Скорее бы навигация.

Собежников. Опять на баржу?

Церёшко. Подташнивает что-то меня от ваших забот…

Собежников. Старина, у тебя не клеится, я понимаю, но хамить-то зачем?

Церёшко (как бы себе). Вот она живая, никому не нужная… Ну и что ж, что чужая! Да какая там чужая?! Наша… Протяните руку, помогите… Бросьте вы ваши дома, уровни. Жить хорошо хотим… Давайте поможем дожить по-человечески хотя бы одной старухе. Не можем: некогда…

Собежников. Разве мы отказываемся?

Церёшко. Не отказываетесь… Кинулись со всех ног… А может быть, это самое… Кто купать будет? Я буду купать!

Пауза.

Собежников. Дима, выпить хочешь?

Церёшко. А у тебя склеилось? Ты твердо, основательно… Стабильность… Серьезно живешь?

Собежников. Выпить хочешь?

Церёшко. Барахло это (показал вокруг), клиентура…

Собежников. Не плюй в колодец. Или забыл, почему я этим занялся?

Церёшко. Не забыл. Спасибо. Мог бы стать бо-ольшим начальником. Мыслишка-то покоя не дает… Но не стал. Пошел в протезисты… Пожертвовал ради нас. «Вывел в люди», а теперь не спеша будем организовывать маленький коммунизмик. Но! Только для нас! Правильно?

Собежников. Правильно. На всех денег не хватает.

Церёшко (не сразу). Жор, завтра новый день, месяцы, годы… Куда, как?

Собежников. Спокойно. Я спокоен.

Церёшко. Жора, землетрясение, пожар, болезни… война, кирпич на голову?..

Собежников. Все?

Церёшко. Достаточно.

Собежников. Возможно. Но в остальном, что касается меня…

Церёшко. Что касается тебя…

Собежников. Все, что касается меня… За себя я спокоен.

Церёшко. Ну-ну. А я нет. Налей стопарь.

Собежников наливает в хрустальный бокал коньяк, подает Церёшко. Себе налил рюмку.

Черт его знает… (Выпил.) Где там моя приемная? Тачку сейчас вряд ли поймаешь. Придется пешком.

Собежников (выпив). Оставляй у меня. Куда ты ее, на ночь глядя?

Церёшко. Ничего, дотопаем.

Собежников. Не дури, оставляй. На кушетке ей постелю… в кабинете. Завтра заберешь.

Церёшко. Не-не-нет. Моя бабулька.

Собежников. Лучше Восоркову проводи.

Церёшко. То есть?

Собежников. Просто проводи, без «то есть».

Церёшко. А я обрадовался. По уму-то, тебе бы на ней жениться… Где ее столько лет носило? Год есть, как приехала?

Собежников. Полтора. Ты можешь совместить Лалку с семьей? Все, решили. Пошел стелить.

Церёшко. Жор, подожди. Неудобно. Будешь возиться…

Собежников. Лалу не обижай. (Уходит в кабинет.)

Пауза.

Вбегает Восоркова.

Восоркова (смеясь). Представляешь… А где Жорка?

Церёшко. Лала, ты меня лю?

Восоркова (закуривая). Для вас я слишком молода. Где он?

Церёшко. Выходи за меня замуж.

Восоркова. Сейчас, докурю. Ну хватит, где он?

Церёшко. Стелет бабульке.

Восоркова. Сбагрил, подлец.

Церёшко. Я сопротивлялся. Уговорил до завтра.

Входит Собежников.

Собежников. Постелили. (Восорковой). Ну как? Управилась?

Восоркова. Слушайте. Приходим. Сидим на кухне. (Смеется.) Я начинаю пороть чушь: не трать энергию на соседей, сберегай на секс – вот где твое спасение. Иначе… Короче, запугала девушку. И что вы думаете? Эта святая простота будит мужа и ко мне его.

Церёшко. Зачем?

Восоркова. Я опомниться не успела… Стоит передо мной в подштанниках вот такой лоб, естественно, ничего не понимает, щурится от света… (Собежникову.) А твоя любимая соседка заставляет меня повторить ему все, что я ей нагородила. Прокручиваю пластинку заново, и она ему костяшками пальцев вот так, в лоб, методично: «Слушай, дурак. Слушай, дурак». Тот: «Я слушаю». Я закончила. Галюня его спрашивает: «Понял хоть что-нибудь?». Он: «Понял. А ну, пойдем». Мне: «Подожди, мы сейчас». Сижу, жду. Колюсь, не могу. Мне бы, дуре, сразу уйти… Но, ребята, ей-богу, я от простоты такой опешила, да и не поняла сразу, куда они кинулись.

Церёшко и Собежников смеются.

Пройти на кухню можно только через комнату, иначе никак. Идти боюсь. С ними же все ясно: дети леса… Жди чего угодно. И вдруг из комнаты… Господи ты боже мой… Как вам сказать? Вдруг возглас дичайшего разочарования. Низким голосом, с безумной обидой. Нет, у меня не получится.

Церёшко. Получится-получится. Что?

Восоркова (набрав побольше воздуха, басом). «Да ты не понял!»

Все трое хохочут.

Здесь я не выдержала. (Прикрыв ладонью глаза.) Закрылась и как дуну. То ли она ему на свой лад пересказала, то ли…

Церёшко. Да ты не поняла!

Собежников. Какие мы, мужики, тугодумы.

Церёшко. Ох, братцы… В самом деле, даже боязно.

Собежников. Дима, не комплексуй. Поэты – народ сообразительный.

Восоркова (Собежникову). Есть возможность проверить, поэт он или нет. Проверить?

Собежников. Ты меня спрашиваешь?

Восоркова. Тебя.

Неловкая пауза.

Язык мой… Бабку спать думаете укладывать?

Собежников. Да, пора.

Восоркова. Давно пора. (Уходит на кухню.)

Церёшко. Жора, подумай. Может, все-таки…

Собежников. Сняли тему. Завтра заберешь. Как у тебя с деньгами?

Церёшко вздохнул.

Сколько?

Церёшко. Рублей сто.

Собежников достает из шкафа деньги, дает Церёшко.

Как только книга выйдет, верну все, скопом.

Собежников. Вернешь, вернешь. Идем.

Уходят на кухню.

Картина вторая

Половина шестого утра, в квартире еще темно. По комнате в темноте бродит звездочка горящей сигареты. Это не спит Собежников. Вспыхнула люстра. Собежников стоит у двери, держа руку на выключателе. Жадно докуривает сигарету, гасит, быстро идет в комнату Витьки. Небольшая пауза, после которой слышны голоса.

Собежников. Вставай!

Витька. Куда? Еще маленько.

Собежников (зло и нетерпеливо). Вставай!

Витька. А сколько сейчас? Па, ну холодно же. Дай одеяло.

Что-то стукнуло об пол. Возня.

Собежников. Разговаривать с тобой… (Крепко держа сына за руку, выводит его в большую комнату. Встал под люстру, разглядывает его руку на сгибе. Молчание.) Убить тебя? Убить, спрашиваю?

Молчание.

Было? Ты меня слышишь? Было? Слышишь или нет?

Витька. Слышу…

Пауза.

Собежников. Где шприц?

Витька. Попросили.

Собежников. Кто? Кто?!

Витька. Ребята.

Собежников. Какие ребята?

Витька (не сразу). Я заберу.

Собежников. Что?

Витька. Шприц заберу у них.

Собежников. Значит так: кто, чем и где достаете? Быстренько.

Витька молчит. Собежников хлещет его по лицу. Витька, укрываясь, ходит по комнате, но не убегает.

Скажешь… Все расскажешь… Д-дурь п-повыбью… Кто?! Кто?! Говори!

Витька от удара заваливается за кресло. Отец, глубоко и часто вздыхая, пытается унять дрожь. Ходит по комнате, не зная, что предпринять.

Ну, Витька… Витенька… Спасибо. Спасибо, сынок. (Бежит в Витькину комнату, приносит одежду.) Одевайся, там все расскажешь. (Сквозь зубы.) Одевайся, говорю.

Витька. Куда? (Побледнел, потом лицо пошло пятнами.)

Собежников. Сейчас увидишь. (Одевается.) Дожили… Скотина… Витенька того хочет, Витенька этого… Ах, ты… паразит. Что хотят пусть с тобой делают… Расскажешь, голубок…

Витька. Я больше не буду… Па… Не надо, папочка. (Медленно подходит к отцу.) Не надо. (Заплакал.) Не надо.

Собежников. Уйди.

Витька. Не надо…

Собежников. Надо.

Витька. Не надо.

Собежников. Пару годков посидишь, может, поумнеешь.

Витька вдруг замер и мягко, неслышно завалился на пол.

Ну-ну… (Кинул на сына принесенную одежду.) Не оденешься – на пинках поведу. (Уходит в коридор, возвращается, застегивая на ногах сапоги.) Ну что ж, голым побежишь… Трусцой. (Кинулся к Витьке.) Витька! (Разбрасывает одежду.) Витька… (Хлопает по щекам.) Витя! (Прислонился ухом к груди, потом схватил руку, слушает пульс.) Ви… (Взял сына на руки, перенес на тахту.) Витюша… (Раздеваясь на ходу, убегает из комнаты. Возвращается с мокрым полотенцем. Вытирает Витьке лицо, грудь.) Ничего, сейчас. Сейчас мы… Витюш…

Витька (открыл глаза). Пить.

Собежников (с облегчением). Ви-тя… Ви-тя…

Витька. Па, пить.

Собежников. Лежи, не двигайся. Сейчас. (Убегает.)

Из кабинета робко выглянула Домашева. Вышла, прикрыла за собой дверь, вытянув шею, смотрит на Витьку. Вернулся Собежников.

Пей, сынок. (Бросился в кабинет, едва не сбив старуху. Вернулся с таблетками. Дает сыну. Затем поднес стакан ко рту.) Пей. Хорошо. Лежи, лежи. О господи…

Пауза.

(Домашевой). Разбудил?

Домашева. Чего говорите?

Собежников. Обморок. Ничего.

Домашева. Вода осталась, нет ли?

Собежников только показал рукой.

Стаканок мне дай-ка.

Собежников подал старухе стакан. Домашева встала у Витькиного изголовья на колени, набрала в рот воды, перекрестила ее девять раз, и, троекратно плеснув изо рта в ладонь, обмыла лицо Витьки. Собежников, ничего не понимая, наблюдает.

(Бормочет.) От дурного глаза чужого, ветра черного… (Дальше разобрать трудно.)

За окном отчетливей стали слышны звуки близкого вокзала. Звякнул первый трамвай, на кухне по радио зазвучал гимн. Собежников вышел на кухню. Гимн смолк. Собежников вернулся.

Пущай спит теперь.

Собежников. Спит? (Наклонился над Витькой.)

Домашева. А куда денешься? Хороший заговор… Я его уж скоко лет знаю – ни разу не просчитывалась. Ишь, како дыхание чистое? Ишь? Одежду, однако, собрать надо.

Собежников. Ладно, иди, бабка, спи.

Домашева. Радиво проснулось, а мне куды спать? Не-е, все. Пойду фотокарточку вымою да и… Че-нить по дому помогу те.

Собежников. Вряд ли…

Домашева. Сам-то прикорнул бы.

Собежников. Пойдем, полотенце покажу.

Действие второе

Картина третья

Полдень следующего дня. У двери на стуле сидит Домашева. Собежников говорит по телефону.

Собежников. Здравствуйте. Регистратура? Мне бы Восоркову Лалу Тарасовну. Облздрав спрашивает.

Из своей комнаты вышел Витька. Собежников поманил его пальцем к себе. Витька подошел.

(В трубку.) Жду, жду. (Витьке.) Выспался?

Витька. Угу.

Собежников. В школу не пошел… Ничего?

Витька. Ничего. Сегодня понедельник… УПК.

Собежников. Может, справку сделать?

Витька. Да не надо.

Собежников (в трубку). Лала? Я. (Витьке.) Иди, мойся.

Витька уходит в ванную.

Как добрались вчера?.. На чай не просился? Смотри мне. (Оглянулся, посмотрел на Домашеву.) Сидит, что делает… А Димыча нет. Пропал… Откуда я знаю?.. Звонил несколько раз. Соседи уже на стену лезут. Лала, если объявится, сделай вливание, и пусть поторопится. Не могу: к двум в поликлинику… До шести, а что?.. Хорошо, если получится… Хоть и полставки, отрабатывать приходится, куда денешься. Главный и так косится. Заскочу, хорошая.

Звонок в прихожей.

Лала, кто-то пришел. Целую. (С укоризной.) Лал-ка-а… (Положил трубку, уходит в коридор.)

Из ванной пришел Витька. Включил телевизор, гоняет через приставку по экрану шар.

Домашева (Витьке). Она током не бьется?

Витька. Хм.

Домашева. Глянь-ка, как сполошничает у тебя шар-то. Ишо выпрыгнет да куда закатится.

Витька. Че он выпрыгнет-то?

Входят Стоков и Собежников. Невольно прикрывают бабку дверью.

Па, слышь. Шар, говорит, выпрыгнет. (Стокову.) Здрасьте.

Стоков. Привет, Витек. Сражанемся?

Витька. Давайте.

Стоков. Шучу, некогда. Жорик, значит так: в четыре мы со Штаповым у тебя.

Собежников. В четыре… Ах, черт…

Стоков. Что такое? Сам сказал: в любое время.

Собежников. Работаю до шести.

Стоков. О-о-о.

Собежников. Погоди-погоди. Ты когда успел с ним?..

Стоков. Позвонил ему, предложил пообедать вместе… У тебя.

Собежников. Сейчас что-нибудь придумаем.

Стоков. Скорее, старик, а то мне еще в типографию.

Собежников. Зачем?

Стоков. Программки, афиши…

Собежников. Ты на машине?

Стоков. На пикапе, а что?

Собежников (пишет записку). Заскочи в клинику, передай Лале. Пусть за меня отдежурит, потом сочтемся.

Стоков. Побёг. (Замявшись.) Жор…

Собежников. Тридцати хватит?

Стоков. Полтинник.

Собежников (подает деньги). Времени… Два часа. Кто там?

Стоков. Где?

Собежников. Тихо.

Все притихли. Слушают.

Я же захлопнул дверь. (Бросается в коридор. В дверях сталкивается с Пасюкиной.) Приве-ет. Ты откуда?

Пасюкина. С работы. Не видишь? (Приподняла полупальто, показала халат.) Чай индийский нужен? Вам и себе по пять пачек взяла. На кухне, на столе… (Увидев в щель между дверью и косяком Домашеву.) А что это, бабка у вас?

Стоков (заглянув в дверь). Я и не заметил. Оставил Церёшко?

Собежников. Не оставил: сам предложил. Куда ее тащить на ночь глядя? Подожди, Генаша. Галюнь, я не понял: ты как вошла?

Пасюкина (лукаво). Как к себе домой. За чай Нинка отдаст. Все, обед кончился, побежала. Жорка, а эта… Восоркова ваша, точно чеканушка. Такой фигни нам со Степкой наговорила, чуть не прибил меня. Вот поганка… Чай на кухне. Слышь? (Убежала.)

Стоков. Жор, я тоже. В четыре. (Уходит.)

Пауза.

Собежников. Витька, твой ключ на месте?

Витька. Вроде.

Собежников. Покажи.

Витька уходит в коридор, возвращается, показывает ключи.

Витька. Вот. Па, я пойду… погуляю.

Собежников. Поговорить не хочешь?

Витька молчит.

Скажи мне одно, но честно: кололся?

Витька. Нет, конечно. Я че, дурак?

Собежников. А шприц? Кому-то брал?

Витька. Да никто не колется. Хотели попробовать… Парень должен был принести – не принес.

Собежников. Не попробовали, значит?

Витька. Че, пустым шприцем, что ли?

Собежников (помолчав). Витька, ты умный?

Витька не отвечает.

Где ты, с кем ты – ничего я про тебя, Витенька, не знаю… Чего ты хочешь, о чем думаешь?.. А?

Витька (пожав плечами). Как все.

Собежников (кивнув). И то, что школу пропустил, не нервничаешь, душа не болит?

Витька. УПК?

Собежников. Ну УПК. Догонять придется, что-то не поймешь.

Витька. Че там понимать: маши себе топором.

Собежников. Каким топором?

Витька. Обыкновенным. Я ведь рубщик. Ну, мясо рублю.

Собежников. Где?

Витька. В торговом центре.

Собежников. Ничего не понимаю. Я про УПК.

Витька. И я. Полкласса у нас в механики пошли, а полкласса в рубщики.

Собежников. И ты в рубщики?

Витька. Ну че ты – как вчера родился. Уже три месяца.

Пауза.

Собежников. Платят?

Витька. В конце года… заплатят. (Пауза.) Па, ну, я пойду?

Собежников (уходя в свой кабинет). Бабку с собой возьми.

Витька. Да ну-у.

Собежников. Не «да ну». У меня прием сегодня. Одеться ей помоги.

Витька (Домашевой). Пошли.

Собежников. Не пошли, а пошлите! Школу пропустил, так хоть отцу… Помочь можешь, нет?

Витька (Домашевой). Пошлите.

Домашева. Сына, выведи меня, выведи, сладкий. А там я на лавочку как приспособлюсь, и гуляй себе.

Витька и Домашева уходят в коридор.

Собежников (кричит вслед). Ключ не забудь! (Уходит к себе.)

Хлопнула входная дверь. Из кабинета послышалось жужжание. Работает невыключенный телевизор.

(Выскочив из кабинета.) А телевизор я за тебя?.. (Увидев, что сын с бабкой уже ушли, подошел к телевизору, переключил на другой канал. Смотрит, думая о чем-то своем. В руках вертит зубную коронку.)

В коридоре хлопнула дверь. Голос Нины: «Почему никто не встречает?! Ку-ку!».

(Положив коронку на телевизор, быстро идет в коридор.) Кто там приехал?! (Возвращается с чемоданом и огромной хозяйственной сумкой на колесиках.)

Входит Нина. Миловидная, энергичная, легкая в движениях. По тому, как она оглядывает квартиру, что-то поправляет, видна хорошая хозяйка.

Нина. Чисто. (Увидев на телевизоре зубную коронку.) Опять свою гадость разбросал?

Собежников (прячет коронку в карман). Выступили?

Нина. Не загулял тут без меня?

Собежников. Есть хочешь?

Нина. В Москве – шаром покати. Не как у нас, конечно.

Собежников. Сумку в кухню?

Нина. Что-то я хотела… Ку-ку… (Убегает.)

Собежников (распаковывая сумку). Юзефу дозвонилась?

Молчание.

Нин!

Нина (кричит). Что?

Собежников. Юзефу дозвонилась?!

Нина (не сразу). Он такой хохмач! Я умирала! Дозвонилась! (Возвращается в комнату, расправляя рукава свитера.) Не он, так еще неизвестно, когда бы вырвалась. У него блат в порту: начальник отдела перевозок. Представляешь? Один-единственный самолет выпустили, даже по радио не объявляли. Меня по тихой – и ку-ку. Что ты все расшвырял?

Собежников. Где расшвырял? Я аккуратно.

Нина. Кое-как доперла. Неприятный тип, но деловой, с ума сойти. Глазки хитренькие, смеется, аж рот до ушей, только фиксы твои сверкают.

Собежников. Не жалуется?

Нина. Ку-ку! Он, наверное, их нарочно вставил, чтоб хвастать. Эти банки в холодильник, это тоже.

Собежников. Штифы привезла?

Нина. Чемодан открой. А че они такие дорогие?

Собежников. Серебро.

Нина. Апельсины в Москве на каждом углу. Юзеку, правда, немного отсыпала.

Собежников. Кому?

Нина. Юзефу твоему. Открыл? (Подает банки, колбасу.) На, неси.

Собежников выходит на кухню.

(Бьет себя по губам, как бы наказывая за то, что чуть-чуть не проболталась. Поет.)

Ла-лала, лай-лала, лай-лалала.

Мой светофор зеленый!

Дун-дуду, дун-дуду, дун-ду-ду-ду,

Дун-дуду в жизнь влюбленный!

Жорка, смотри, что я тебе купила! И Витюшке!

Звонит телефон.

Аллеу! Я, что ли!.. Помог там один. Расскажу. Тебе моего? Как он тут без меня? Проверяла?.. Тебе расскажу: ты у него для души… Я? Я для хозяйства. Лалка, не обижайся, шучу. Ну вы тут без меня совсем юмор потеряли. Приходи сегодня… А после работы?.. Зову. (Кричит.) Собежников!

Вошел Собежников.

На, Восоркова… душевная твоя. (В трубку.) Алле, даю. Давай, если сможешь.

Собежников (взял трубку). Да. Поняла? Не в этом дело. Штапова жду. Лала, выручай. Не ожидал, что Стоков так быстро… Угу… Записка как-то весомее… Ну прости. Выручишь?.. Сама видишь, не получается. Как-нибудь на днях… Все, договорились. Может, ты забежишь?.. Спасибо, Лалочка. Прямо и не знаю… У тебя до гроба буду в должниках сидеть. (Нине.) Нин, поклон. (В трубку.) Тебе тоже. Пока. (Положил трубку.) Лалка все-таки человек. Эй, Нинон, ты чего? Нинон…

Нина (бьет себя по щекам). Вот тебе, вот тебе, вот тебе… Все отличненько. Кроссовочки примерь.

Собежников. Я не понял…

Нина (агрессивно). Все отлично. Все в порядке. Примерь.

Собежников. Нина…

Нина (почти сквозь слезы). Ты можешь померить или нет? Елки зеленые, я прошу тебя!

Пауза.

Собежников (надевая кроссовки). У меня сегодня должен быть прием в поликлинике. И сегодня Стоков приводит к нам Штапова. О чем я тебе говорил. Пришлось попросить Восоркову подменить.

Нина. Я-то тут при чем? Как? Не жмет?

Собежников. Отлично. (Целует Нину.) Еще.

Целуются.

Нина. Все на фиг. Потом разберемся. На пол пока смахни. Я в ванну. Ку-ку. (Убегает.)

Собежников, сложив разбросанные вещи с тахты в кресло, начинает расстегивать рубаху. Хлопает входная дверь.

Собежников (выглядывая в дверь). Кто там?

Голос Витьки. Мы!

Собежников. Что так быстро?

Витька (входя). Мама приехала?

Собежников. Приехала. Не топчи пол.

Витька. А где?

Собежников (показав на Домашеву). Видишь, пальто не может снять.

Витька. Па, мы нанялись, что ли?

Собежников. Не твое дело.

Витька. Выгуливать так мое, а как…

Собежников. Поговори, поговори.

Витька. Нет, что ли? (Уходит и возвращается с Домашевой.)

Домашева. Хозяюшка вернулась?

Собежников. Вернулась.

Домашева. Она у вас ласковая или сердитая?

Собежников. Нормальная.

Домашева. Ну и хорошо, ну и ладно. (Села на стул у двери.)

Витька (выходя в коридор, невольно прикрыл бабку дверью). Ма! Ма, привет!

Голос Нины. Витенька, ты?!

Голос Витьки. Ну! (Вернулся в комнату.) Ма, че привезла? (Увидев на ногах отца кроссовки.) Ух ты… Ништяк. Чьи? Давай посмотрим.

Собежников (снял с ноги кроссовку). ФРГ. Тебе тоже. В чемодане.

Витька (доставая из чемодана свою пару). Шикозно. (Примеряет.)

Вошла Нина. На ней длинный махровый халат.

Нина. Нашли? Да ну вас. Хотела сюрпризом.

Витька. Шикозно, ма. А че еще?

Нина (выкладывает на тахту покупки). Отцу штифы его. Плавок вам сирийских набрала… (Смеется). С дырочкой… (Показывает.) Мое… (Откладывает несколько пакетов в сторону). Вить, календарь в министерстве подарили… Японский. Какие девочки: тц-тц-тц. Над тахтой повесим.

Витька садится в кресло, рассматривает календарь.

Отчеты наши не приняли. (Достала две пухлые папки.) У них запарка, перенесли на март.

Собежников. Зря съездили?

Нина. Ку-ку, ты даешь… Смотри сколько всего… С Раздроковым договорились: в марте опять меня возьмет. Мужику проще: вот таких два чемодана добра… Вы дверь закрыли? По ногам дует. (Прикрыв дверь, увидела старуху.) А-а! Кто это?!

Домашева. Доча…

Нина. А-а! (Прячется за мужа.)

Собежников. Не бойся… Это… Как вас там? Ксения Андреевна…

Домашева. Лексеевна. Да кака там Лексеевна?.. Баба Ксюша и баба Ксюша, по-другому никак не звали.

Витька. Ну, ма, ты рявкнула.

Собежников. Церёшко вчера привел. Сегодня заберет.

Витька. Ну, ма, чуть не помер.

НИНА. О-о-о. Никого же не было.

Витька. Гулять ходили.

Собежников. Пришли, ты мылась.

Витька. Сразу сказать не мог? О-о.

Домашева. Не сказал хозяин? А я сижу, печалюсь: че это хозяюшка на меня внимания не обращает. А она вона че. Сладкая ты моя… И не так еще напугаешься, конечно.

В прихожей звонят.

Собежников (взглянул на часы). Рановато… Хотя… Нинон, на всякий случай, убери. (Показал на вещи.) Вдруг Штапов. Витька, в темпе.

Нина и Витька собирают вещи.

Нина (Домашевой). А за дверью чего прятаться, не понимаю?

Домашева. Я уж тутока приспособилась, мне и ладненько.

Собежников. Быстрее… Открываю.

Нина. Мне переодеться?

Собежников. И стол накрой. (Уходит.)

Нина. Витя, тащи чемодан.

Скрываются в Витькиной комнате. Домашева остается на своем месте. Входят Штапов, Собежников, Стоков. Штапов – высокий, со спортивной, слегка оплывшей фигурой и небольшим пристойным брюшком. Ему около шестидесяти. Лицо серьезное, даже суровое, отвергающее любые попытки кого-либо пойти на контакт, если ему этого не хочется. Но при определенных обстоятельствах, а сейчас они именно таковы, на лице обаятельнейшая улыбка, насмешливые, лучащиеся глаза «своего» парня. Цену улыбки он знает и пользуется ею виртуозно.

Штапов (громко). Здравствуйте всем. Что, никого?

Домашева (из-за двери). Здрасьте, здрасьте. Затесалась тут вот… сидю…

Штапов (пожимая руку Домашевой). Здравствуйте, бабушка.

Собежников (из-за спины Штапова). Проходите, располагайтесь, располагайтесь.

Штапов. Жора, интересную шутку про тебя, про всех вас мне Генка рассказывает.

Собежников. Уже? Ему в детстве язык некому было подрезать.

Штапов. Курить можно?

Собежников. Пожалуйста, пожалуйста.

Штапов. Не-ет, интересно. (Закурил.) И что, вся ваша компания вот так (показывает вокруг) примерно живет?

Стоков (игриво). Георгий Николаевич, жи-вем хо-ро-шо.

Собежников. Как на улице? Холодно?

Штапов. Прилично. Мы, правда, на машине. Интере-есно…

Собежников. По маленькой не возражаете? Пока жена накрывает…

Стоков. Прилетела?

Собежников. Один рейс выпустили. Подфартило.

Вошла Нина.

Нина. Здравствуйте.

Штапов. Здравствуйте. (Встал, подал руку.) Георгий Николаевич.

Нина (пожимая руку Штапова). Ой, как Жорка.

Штапов (смеясь). А почему так испуганно?

Нина. Ну… И отчество же.

Штапов (Собежникову). Ты тоже Николаевич?

Собежников. Игра случая.

Штапов (Нине). А вас? Вас-то как звать-величать?

Нина. Меня. Ниной.

Штапов. Просто Ниной?

Нина. Просто Ниной.

Штапов. Красивые, ребята, у вас жены. Рискуете.

Стоков. Кто не рискует, тот не ест.

Собежников (достав из бара коньяк). Нина, ты пока…

Нина. Все поняла. Привет, Генаша. (Обняла Стокова.)

Стоков. Нинон…

Нина. Генаша, поможешь?

Стоков. Спрашиваешь. (Взяв рюмку.) Наливаем… Георгий Николаевич…

Штапов. Нина, с нами?

Нина. Не обращайте на меня внимания. Ген…

Стоков. Иду.

Мужчины пьют.

(Нине). Хозяйка, командуй.

Стоков и Нина уходят на кухню.

Штапов (показав на коллекцию вин). Хобби?

Собежников. Собираю при случае.

Штапов. Жора, просвети: что у вас за коммуна?

Собежников. Какая коммуна? Просто из одного детдома. Жизнь вместе держит… много лет. Все.

Штапов. Хорошо держит. Дом строите… Молодцы.

Собежников. Сейчас Нина (показал на стол) накроет. Это быстро.

Штапов. Ах, ты!.. Водителя не отпустил… Надо бы… Слушай, меня ведь Стоков допек: Собежников-Собежников, Собежников-Собежников. И руки-то у него не руки – золото, и голова-то у него золотая, и дом-то у него замечательный: приходи кто хочешь, делай все что хочешь… Действительно, принцип открытого дома?

Собежников. Н-ну, н-не совсем так.

Заглянула Пасюкина.

Пасюкина. Жорик… (Штапову.) Здрасте. (Собежникову.) Нинка, что ль, приехала?

Собежников. На кухне.

Пасюкина. Сдохнуть можно: уже на кухне. (Штапову.) Повезло мужику с бабой?! Нинон! (Уходит на кухню.)

Штапов. Кто это?

Собежников. Соседка.

Штапов. Не опасаешься?

Собежников. Чего?

Штапов. Как чего? Стоматолог-протезист, частная практика, вы народ – как слух по земле идет, – народ жуликоватый… Только не обижайся.

Собежников. Не буду. Мне скрывать нечего. Как на духу.

Штапов. А-а, ну да. Теперь вам, деловым, индивидуальным, спокойнее. Время работает на вас. Не на нас, государственников. Так?

Собежников. Отчасти.

Штапов (оглядывая квартиру). Куда уж там отчасти. Ладно, показывай мне свою зубодробильню. Один зуб у меня для тебя найдется, но посмотрим.

Собежников (открыв дверь в кабинет). Сюда.

Штапов (проходя в кабинет). Не обижаешься?

Собежников. Не обижаюсь.

Собежников и Штапов скрываются в кабинете, а в комнату быстро входит Витька, подходит к телефону, звонит.

Витька. Теть Тома, Лешу позовите, пожалуйста. Сидор, ты что делаешь?.. Через плечо… Шприц волоки, отец хватился. Дура ты. Ночью знаешь что мне устроил?.. Хорошо, сам приду… Десятка есть… Можно. А к кому пойдем? Соседи там бухтеть не будут?.. Девчонок? Кого? Не слышу… Таньку можно. Ее Кирьян боится, не полезет. Покупай, я скоро… Отпустят, не до меня: Штапов у нас… Такой. Да. Зубы, наверное, вставлять… Я откуда знаю?

Вошла Нина, стелет на стол скатерть.

Ну все. (Кладет трубку.)

Нина. Деточка, разложи приборы.

Витька. Сколько?

Нина. Так… Стоков, я, Георгий Николаевич, представляешь, как у отца: и имя, и отчество. С нами сядешь?

Витька. Я ел.

Нина (отогнув ворот рубахи у Витьки). Не голодали тут без меня? Чистая. Молодец.

Витька. Стирали же.

Нина. Сами стирали, с ума сойти.

Витька. Теть Лала стирала. И варила каждый день.

Нина (вздрогнув). Ку-ку. (Не сразу.) Может, она еще и ночевала здесь?

Витька. Че ей тут ночевать-то?

Нина (как бы шутя). А чтоб уж до конца… как у французов. Гадость с тобой какую-то болтаем. Четыре. Четыре прибора. (Показав на дверь кабинета.) Они там? (Услышав голоса.) Там. Побежала.

Витька достает приборы, раскладывает на столе.

Домашева (выглядывая из-за двери). Витя, пособить тебе?

Витька (кричит). Ма! А, ма!

Вбегает Нина, за ней Пасюкина с салатницей и Стоков с вазой, полной апельсинов.

Нина. Ты чего орешь?.. Отец же… (Увидев Домашеву, вскрикивает от испуга.) А! (Помолчав.) Меня точно кондрат хватит.

Витька. Я и позвал.

Нина. Забыла, как вас?

Домашева. А баб Ксюшей зови. Как хочешь, так и зови.

Нина. С нами сядете?

Домашева. Да я уж поклевала. Желудок не просит, бог с ним.

Стоков. А Германа все нет? (Нине.) Ты в курсе?

Нина. Про что?

Стоков. Про бабульку.

Нина. Родственница Димкина?

Пасюкина. На вокзале подобрал. Родственница…

Нина. Час от часу не легче. Давай, рассказывай. (Стокову.) Гена, можешь отдохнуть.

Нина и Пасюкина уходят на кухню.

Витька. Ма! Все?

Голос Нины. Все!

Витька уходит в свою комнату.

Стоков. Баб Ксюша, выпьешь с нами?

Домашева. Милый, на дух не надо, ты чё-о.

Стоков. А мы приложимся. Не возражаешь?

Домашева. А коли не пьяницы, то и приложитесь. Внучек-то мой сгорел: совсем меры не знал. И, вишь, меня осиротил. Теперь по чужим людям мыкайся и не знай как быть.

Стоков (выпив). Здесь живи. Народ богатый, прокормят.

Домашева. Так ить меня вроде другой товарищ зафруктовал.

Стоков. Он зафруктует… фрукт.

Домашева. Имячко его забыла. Выпало из головы, глянь-ка.

Стоков. Дмитрий имячко.

Домашева. Туда, подале кака память у меня быстрая была: че ни спросишь – все скажу. А ноне положу что-нить, токо в руках держала – и не знаю где взять.

Стоков (вновь налил себе коньяку). У нас не лучше. (Быстро выпил.)

Домашева. Ага, ага, беда прямо. Лизавета моя тоже ниче не помнит. Меня не помнит, ты посмотри… Кровь у людей испортили, вот че я тебе скажу. И дышут чем ни попадя, и пьют че ни попадя. Вот она память-то и потеряла, кровь-то.

Из коридора входят, вновь прикрыв бабку дверью, Нина и Пасюкина, из кабинета — Собежников и Штапов.

Нина. У нас все готово…

Штапов (Собежникову). Я тебя понял, будем думать. О-о, не стол – роскошь.

Нина. Господи, на скорую руку.

Штапов (глядя на часы). День, чувствую, пропал. (Нине.) Золотые у вас у всех здесь ручки, как я посмотрю.

Нина. А вы против?

Штапов. Кто может быть против такой красоты? (Поднял руки вверх.) Обеими – за! Гена, Жора, надо бы водителя отпустить, чего парню маяться?..

Собежников. Я сына пошлю. Ви-ить!

Из коридора выглянул Витька. Он уже в пальто и шапке.

Нина. Ви… Ой. Ты когда успел одеться?

Собежников. Подожди.

Витька. Па, я погуляю.

Нина. Правда, не заметила. (Витьке.) Ты как? По воздуху?

Собежников. На улице…

Стоков. Витюша, внизу черная «Волга», передай водителю, что Георгий Николаевич его отпустил. Понял?

Штапов (Витьке). Сколько лет?

Витька. Шестнадцать.

Штапов. Ну и куда тебя несет?

Витька. Куда?

Штапов. Куда так вымахал? Жениться пора, а он – шестнадцать. Ладно, беги.

Витька (поняв). А-а.

Стоков. Бе. Беги.

Витька уходит.

Нина. Прошу всех садиться.

Штапов. Хозяйка, мне бы руки… умыть. (Смеется.)

Нина. Пойдемте.

Штапов и Нина выходят.

Стоков. Ну, как мой Штапов?

Собежников. Кажется, ничего.

Стоков. Хороший мужик. Любит иногда барина покорчить, но мужик хороший.

Пасюкина. Это че, заводской Штапов? С завода?

Собежников. Галюня, по-моему, у тебя есть ключ от нашей квартиры…

Пасюкина. Сю, какой квартиры?

Стоков (хохотнув). А где деньги лежат.

Вернулись Штапов и Нина.

Штапов. Жора, сам ванную оборудовал?

Нина. Борька немного помог, но в основном сам. Садитесь.

Штапов (усаживаясь). Воистину, талант талантлив во всем. Пусть не во всем, но во многом. Да, тезка?

Стоков. Жорка мастер, что там говорить…

Штапов. Мастер, зуб мне, значит, поставишь?

Собежников. Поставим, Георгий Николаевич.

Штапов. Но такой, чтоб не дай Бог кому на него попасть. Договорились?

Нина. Да куда он денется? Гена, разлил? Молодец. Вздрогнули?

Штапов. Жора, есть соображение… Тут все свои?

Нина. В доску.

Штапов. Юмористка у тебя жена?

Собежников. Проскальзывает… иногда.

Нина (Собежникову). Счас как дам.

Штапов. Ни в коем случае. Он мне нужен.

Нина. Юмор-юмор.

Штапов. Мастеров надо беречь. А он, судя по всему, мастер…

Стоков. Мастер-мастер.

Нина. Мы когда-нибудь выпьем или нет?

Домашева (тихонько выползая из-за двери). Вы про мастеров заговорили…

Нина. Ой!..

Домашева. Сладкая моя, все терпение кончилось, сказать хочу.

Нина. Хватит вам за дверью… (Подает стул.) Садитесь.

Домашева (посмеявшись). Сиделку, милая, уж отсидела.

Нина. Ну и садись. (Махнув рукой.) Как хотите.

Домашева. Так от че про мастера одного хочу, чтоб вы знали. Чтоб, пока не выпили… Я ишо в России тогда жила, под Псковом.

Нина. Как будто сейчас в Америке.

Штапов. Старые люди Сибирь отделяют. За хребтом Россия, здесь Сибирь. Правильно, мамаша?

Домашева. Но, но. А война-то от нас уже туда, подале отодвинулась. Правда, токо-токо. И понаделал Лареонов Мишка, умелец наш деревенский, понастрогал ружей деревянных от бандов разных.

Нина. От банд.

Домашева. Эти ишо хужее немцев. Прямо натуральные звери. И при немцах бандитствовали, и при наших. Кругом овражились. Смотри, какие бедовые. Понастрогал Мишка ружьев, по всей деревне раздал. Ходите, говорит, все с ружьями, пусть бандюгские лазутчики видят, каки мы защищенные. Нас и не трогали. Он их так изладил: не отличишь от настоящих. Потом-то даже военный из города приезжал удивлялся. Вот. А тут прибегает с хутора Варька, тоже Лареонова, – у нас полдеревни Лареоновы – мамку, говорит, убили, а я убежала вот. А бандюги в их дому расположились, однако, че-то пьяное пьют. Тогда Мишка и говорит: «А давайте их, ребята, напугаем да и в плен зацапаем. Их там всего пять человек, а мы дедов да кто из пацанов порослее пошлем туда. Пусть они покричат имя, чтоб сдавались, ружьями помаячут… Те увидят, что нас поболе да с ружьями, – и сдадутся. А начнут пулять по ним, я им сюприз приготовил». Так и сделали. Взяли хутор в круг, предложение им сдаваться поступает, а те ни в какую. Но выйти тоже опасаются: все ж таки нас поболе, против их, как целая армия. Тут ишо бабы подвывают, страх наводят, и токо бандюги застрочили по народу-то, вытаскивает из лощины Мишка с мальчишками пушку: «Ах, вы мать-перемать! Заряжай, ребята, раз выходить не хочут! Всех их счас в домовину загоним, раз не слушаются». И голос у его громовой сделался от волнения. Че вы думаете? Руки задрали, ружья побросали: вот мы, нате нас. Уж били их били… Двух насмерть прямо, в болото закинули, а других до города всей деревней спровадили. А когда буча кончилась, кинулись пушку глядеть. Так в ей только ствол всамделишный, где-то он его нашел. Все други детали деревянны и дегтем закрыты. А Мишка рядом сидит, воздух глотает, ниче сказать не может, и запах от его-о… Обделался мужичок со страху. А никто не засмеялся. Мы уж потом думали: как можно было на таку дурость пойти?

Собежников. Молодой он был?

Домашева. Годов я тебе уж и не скажу… А сын Мишкин с мужем моим однолетки, а Павел, сынок мой, с Мишкиным внуком вместе учился. Вместе и воевать пошли, и полегли, однако, вместе. Взрослый уж был мужичок. Начальство потом приехало, спрашивают: «Нам че же, всю деревню за бандюг этих награждать? Медалев не напасешься». А на пушку с ружьями все удивляются. Ну, мы Михаила и выдвинули. Дак когда награждали его, начальник один и говорит: «Мастер ты, Лареонов, замечательный, и ум у тебя тоже мастерский, как ты этих ворюг-бандитов объегорил. Молодец». (Штапову.) Вот вы тоже, говорите, мастеров любите… Тоже, поди, награждаете?

Штапов. Случается.

Домашева. Дай Бог вам здоровья. Вы сказали, а мне в уму проклюнулось. Вспомнила.

Пауза.

Штапов (Собежникову). А, Жора?

Собежников (пожав плечами). Вы о чем?

Стоков. Вроде не пила, баб Ксюша?

Домашева. Я, милый, на ее тыщу лет глядеть не могу. Не знаю, куда прятаться от ее. (Уходя на свое место.) Сяду тут, зажмурюсь и… Ниче мне не надо. (Прикрыла себя дверью.)

Пасюкина. Ишь ты, еще психует. Ух, бабка.

Штапов. Серьезная у вас мамаша.

Нина. Ну-ка, все скисло. (Подняв рюмку, Штапову.) Сейчас скажу. Ваше здоровье.

Стоков. Чтоб все у нас было хорошо.

Пьют.

Нина (Штапову). Эта… (Показав на дверь.) Бабушка брошенная. На вокзале наш приятель нашел. Представляете? Куда мы с ней теперь? Ой, Жорка, что-нибудь придумывай. Я не знаю…

Штапов. Что значит – брошенная?

Стоков. Приятель у нас есть, поэт. Пошел на вокзал за сигаретами, а там старуха сидит, плачет. Вот привел, сам исчез.

Штапов. Как ее звать?

Собежников. Ксения Алексеевна.

Штапов. Ксения Алексеевна! Гена, пусть выйдет. Ксения…

Стоков (выводит Домашеву из-за двери). Ксения Алексеевна, вас требуют.

Домашева. Ой, опять беда на меня…. Оё-оё-оё…

Стоков. Никакой беды нет…

Штапов. Вы как на вокзал попали?

Домашева. Дак Иван, муж Лизаветин, привез.

Штапов (достав записную книжку). Кто они вам?

Домашева. Иван?

Штапов. Иван, Лизавета… Головы поотрывать. Где живут, работают?

Домашева. Внучка… Внученька. Ей, однако, тоже деваться некуда… Вот и запамятовала. Ох ты… Ох, господи.

Штапов. Где они живут? В поселке? В городе?

Домашева. Вы пошто на меня так грозно? Ли хулиганка какая, ли пьяница?

Нина. При чем тут пьяница?

Пасюкина. Спрашивают, отвечай.

Домашева. Оё-оё-оё… (Засеменила быстрыми шажками в кабинет Собежникова, вернулась и, так же семеня, кинулась к двери в комнату Витьки, но и оттуда убежала. Мечется по квартире.)

Пасюкина. Она что, сдурела?

Стоков. Э-э, баб Ксюша, погоди.

Нина (встав). Что с ней, господи?

Собежников и Стоков ловят бабку, усаживают за стол.

Собежников. Напугали, что… Подожди, бабка.

Нина. Чего так пугаться?

Пасюкина. Бежит, главное.

Стоков. Баб Ксюша, тихо. Тихо. Все нормально.

Пасюкина. Не бойся, не зарежут.

Собежников. Хватит вам! (Нине.) Валерианку принеси.

Нина. Да подожди ты. (Домашевой, терпеливо.) Ну чего вы забегали?

Домашева. Начальники тут у вас каки великие… Сунут куда-нибудь еще… Я пошто такая несчастливая бабушка получилась? О-ё-о…

Штапов. Я напугал… Ксения Алексеевна… (Подошел к Домашевой.) Что ж вы так боитесь?

Домашева. Правда, сынок, правда… Боюсь вас пуще смертушки, всю жись боюсь.

Штапов. Меня-то чего бояться? Подумаем, как быть…

Домашева. Ага, ага… Вы ить че надумаете, и не своротишь вас. Сунешь меня в каталажку каку или еще куда… Я по глазам-то вижу – зарешал ты че-то. А я уж этих решений ваших нагляделась на всю жись.

Стоков. Никто и никуда тебя не сунет, уймись.

Домашева (став перед Собежниковым на колени). Христом Богом прошу: не отдавай меня, хозяин! И пяточки, и спинку тебе почешу…

Собежников (поднимая Домашеву с пола). С ума сошла, бабка!

Стоков (помогая Собежникову). Баб Ксюш, баб Ксюш…

Собежников. Успокойся. Сиди и успокойся.

Домашева. Чую я, хошь и неласковый ты, а сердце… Однако хорошее у тебя сердце… (Мелко-мелко кивает головой, утирая слезы.)

Пауза.

Нина. Жор, по-моему, она влюбилась в тебя. (Штапову.) Ничего себе, влипли?

Стоков. Влюбишься тут. Ну, Димыч…

Штапов. Поэт?

Стоков (усмехнувшись). Поэт… Грузы на барже сопровождает. Навигация начинается, и пошел наш Димыч на все лето вверх по течению. До Дудинки, потом обратно. Зашибет деньгу и всю зиму шляется.

Домашева. Дом скараулю, за дитенком догляжу… Без глаза он у вас.

Пасюкина. Скорее, он за тобой.

Домашева. Не-не-не… Дите есть дите. Прикипела сердцем-то, видела. Хозяюшка, доченька, не гони ты меня! Я че ж на морозе да в городу таком страшном делать буду?

Нина. Я гоню вас, что ли? (Подошла к Домашевой, обняла ее.) Жор?

Домашева. Вишь ты, ласкова кака да пригожая. Хошь че приказывай, раба твоя буду… Поотдохни-ка, сладкая моя, посудку приберу грязну. (Начала прибирать на столе.)

Нина. Баб Ксюш, перестань.

Домашева. Ниче-ниче, доча. Я мигом. Я мигом. Я боевая бабка-то.

Нина. Послал бог артистку. Не надо, я сказала.

Домашева (сев). Ага, знашь какая хороводница была? Я тебе стоко песен напою, у-у. Перва девка на гулянках будешь… И муж не нужен станет. А то, вишь, загордился… Како-ой! (Собежникову.) Ты, сына, не слушай, че я тут балаболю. Хозяюшка приласкала, и я хорохорюсь. Петь прямо готова.

Собежников. Действительно. Частушки…

Штапов. Знаем частушки, Ксения Алексеевна?

Домашева. Кто ж их не знает? Хотите про любовь, хотите… Каки хотите могу. И горестны могу, и веселые.

Стоков. Горестные?

Пасюкина. Никогда не слышала.

Штапов. Ксения Алексеевна, а ну-ка спой нам.

Домашева. И впрямь, что ли, петь?

Нина. Деваться некуда. Давай, пой, баб Ксюша.

Домашева. Однако не остановите меня, дак и до утра буду голосить. Каки знакомые попадутся – поддержите.

Стоков (потер руки). А ну, бабулька, тряхнем стариной!

Все оживились в предвкушении развлечения.

Домашева. Без инструмента тяжельше, конечно… Но ладно.

Собежников. Подожди. (Уходит в Витькину комнату, возвращается с баяном.)

Домашева. Вот хозяин так хозяин!

Собежников. Нин, дай тряпку. Лет пять в руки не брал.

Нина убегает за тряпкой.

(Пробует голоса.) Пальцы вроде помнят.

Вернулась Нина. Протирает баян.

Нина. И забыла про него. Получается?

Стоков. Жора, я в отпаде.

Штапов. Тезка, а ты в протезисты… Тьфу! Это дело.

Собежников. Поехали, бабка. Начинай, я за тобой! (Играет).

Стоков. Горестную, бабуля!

Домашева (поет).

Меня дома-то ругают,

Что помногу хлеба ем.

Сшейте белую котомочку,

Уйду, не надоем.

Не туман ложится на горы,

Не белая роса —

От печали помутились

Мои серые глаза.

(Замахала руками, как бы отказываясь от грустных слов.)

Меня милый не целует,

Говорит: губастая.

Как же я его целую,

Филина глазастого?

Собежников (поет).

Ты любила молотить,

Любила подмолачивать.

Любила головы крутить,

Карманы выворачивать.

Стоков, Нина, Штапов начинают подхлопывать в ладоши.

Домашева.

Юбка черна, хоть бы че,

И не черна, хоть бы че.

Хоть бы че – ребята любят,

И не любят – хоть бы че.

Собежников.

Ох и что это за месяц —

Когда светит, когда нет?

Ох и что это за девки —

Когда любят, когда нет?

Стоков. Жорка, молодец!

Домашева (Собежникову). Сына, вот давай-ка их распотешим.

Сидит заяц на заборе,

Топором рубаху шьет.

Подбежал к нему теленок

И черемуху клюет.

Собежников.

На трубе сидит ворона,

Громким голосом ревет:

За воротами телегу

Никто замуж не берет.

Стоков вскочил с места, подхватил Нину, и началась пляска.

Штапов. Жора, давай! (Поет.)

Тритатушки, тритаты —

Ничего, что мы толсты.

Как плясать пойдем,

Только пыль столбом!

Домашева вышла к танцующим, слегка приседает в такт и даже притоптывает ножкой. Склонив голову к баяну, закрыв глаза, рвет меха Собежников.

Действие третье

Картина четвертая

Место действия и обстановка те же, но предметы потускнели и как бы посторонились, уступая место чему-то более существенному и значительному. В комнату заглянула и на цыпочках подошла к двери кабинета Пасюкина. Послушала. Затем, также на цыпочках, прошла к комнате Витьки и тоже прислушалась. Быстро перешла к шкафу, на ходу схватив со стола и сунув в карман горсть конфет. Открыла шкаф, примериваясь, оглядывает полки. Быстро закрыла шкаф и села в кресло. Вошла Нина.

Нина. Галка, ты как тут?

Пасюкина. Здрасьте. Ключ принесла.

Нина. Ку-ку, я и забыла про него. Давай. (Берет у Пасюкиной ключ.)

Пасюкина. Ни разу не застала…

Нина. Тише. Она здесь.

Пасюкина. Кто?

Нина. Восоркова. Ну.

Пасюкина. А Жорка?

Нина. За спиртом ушел.

Пасюкина. Малость отольешь?

Нина. Отолью-отолью. Ну.

Пасюкина. Не застала, но шуры-муры есть, точно. И стирала тут, и варила. Пойдет провожать ее, и до ночи. Скажи, какая сучка! Тебе ветчина нужна?

Нина. Что?

Пасюкина. Сегодня не работаю, но сбегаю. Брать будешь – давай деньги. Не опоздать бы: в воскресенье у нас до семи. Знаешь, не надо денег. За палас тебе должна, из них и возьму. Сойдет?

Нина. Бери.

Пасюкина. А где она?

Нина. Бабку купаем.

Пасюкина. Метель ее отсюда… Чего ждешь? Хочешь, я ей скажу?

Нина. Гульнуть, что ли?

Пасюкина. В каком смысле? Побежала, счас приду. (Уходит.)

Нина. Лай-лала, лай-ла… Светофор зеленый…

Вошла Восоркова.

Восоркова (вытирая руки полотенцем). Нинка, ты все же чокнулась.

Нина (весело). Ага. Знаешь, как трясусь? Что бу-удет… Клюкнем по маленькой. (Берет из коллекции бутылку, наливает себе и Восорковой.) Не продавай. Я девка еще молодая: даже тридцати никто не дает… Ваше здоровье. (Пьет.)

Восоркова. Пятнадцать лет коту под хвост? Идиотка!

Нина. Высокий, мускулы – во! Не то, что у моего: костями бряк, бряк.

Восоркова. Спала с ним?

Нина. Как?

Восоркова. До тебя, что до жирафы.

Нина. А-а, в этом смысле… (Неопределенно, но лукаво.) Гм, гм, гм.

Восоркова. Ну ты и стервочка.

Нина. Не говори.

Восоркова. Нинка, ты меня разыгрываешь. Ну тебя к черту.

Нина (смеясь). Я разыгрываю? Он когда меня первый раз поцеловал… Юзеф-то. Сказать, что со мной было? Не поверишь. Ку-ку! Полетела! Поджилочки затряслись, а взглядец у него… Умираю. Падаю и умираю.

Восоркова. Смотри не расшибись.

Нина. Ай, будь что будет. Могу я, как ты… для себя пожить? Хоть чуть-чуть… Дай сигарету, что-то я разволновалась. (Неумело закуривает.) Витьке через два года в армию… Совсем взрослый. Не так уж мы ему будем нужны. (Гасит сигарету.) Не могу. Раньше думала: измена, боже мой, со стыда сгорю. Ничего страшного, даже интересно. А он такой юморной. Юзеф-то. Всю ночь хохотала, до самого самолета. Лалка, представляешь: у Собежникова рога!.. Сдохнуть можно. Но я его теперь понимаю. Нужна форточка, отдушина… Тем более мужику. А то они от тоски… увядают. Заметила: как на сторонке в грязи побарахтается – я всегда замечаю, – сразу оживает, такой предупредительный…

Восоркова. Бабка у нас там не захлебнулась?

Нина. Все время про нее забываю. Надоела хуже горькой редьки. И не выгонишь, правда же? Пусть сидит… отмокает.

Восоркова. Устраивать ее куда-то надо. На Церёшко надежды мало.

Нина. Когда мне? Что у меня, время казенное? Пусть Жорка занимается, раз дурак такой. Ты когда?.. В прошлом году вернулась?

Восоркова. Уже второй…

Нина. И еще не поняла? Не тот Жорик, совсем не тот. Сколько тебя не было? Пятнадцать? Ну да. Витька родился, ты тут же упорхнула. (Помолчав.) Не тот, совсем не тот. То зубы свои пораскидает по всей квартире, то бабку подсунут…

Восоркова. Зубы, положим, не свои – чужие.

Нина. Я ими так брезгую, ты бы знала. Полы, старуху вымыла, рубахи постирала… Что еще? За бабку – спасибо, одна бы я не справилась.

Восоркова. Каким полотенцем ее вытирать?

Нина. Счас дам. (Достает из шкафа полотенце.) Может быть, я и дура, но… дуракам тоже жить хочется. (Подает Восорковой полотенце.)

Восоркова. Кто сказал, что ты дура?

Нина. Никто. Ясно без слов. Картиночки бывают… Юмор, а внизу: без слов. Так и у меня: сплошной Нино-он… Без слов, понимаешь?

Звонок в прихожей.

Восоркова (прислушиваясь). Кажется, кричит? (Убегает.)

Нина. Лай-лала, лай-лала, лай-лала. Мой светофор зеленый… Тьфу, привязалась. (Идет в коридор.)

Входят Стоков и Собежников. Нина остановилась в дверях.

Принес?

Собежников. Принес.

Нина. Пасюкиной отолью. Просила.

Собежников. Подозреваю, что у нее есть ключ от нашей квартиры.

Нина. Был.

Собежников. То есть?

Нина. Я давала.

Собежников. Зачем?

Нина. Приглядеть. Мало ли… Могли газ открытым оставить, воду.

Собежников (взяв бутылку со стола). Кто взял?

Нина (шутливо прячась за Стокова). Гена, спаси.

Собежников. Делать, что ли, нечего?

Нина. С Лалкой малость клюкнули. Жора, не убивай!

Стоков. Старик, пощади.

Собежников. Шпана. Понравилось хоть?

Нина (показав большой палец). Во!

Собежников. Гена, будешь?

Стоков. А как же?.. С морозца… самое то.

Нина. Ладно, мы бабку купаем. (Уходит.)

Собежников. Ерготун должен в доме ставни навесить… Слетать туда, что ли, завтра?.. Будь.

Пьют.

Стоков. Норма-альная хатка получилась.

Собежников. Хатка… Дом! Генаша, дом!

Стоков. С печками ты, по-моему, переборщил: русская, голландка… Куда столько?

Собежников. Будем хлеб выпекать. Че-ерт!.. Ты вдумайся: свой дом. (Показывая.) Утром выйду, только-только светать начинает. По росе босиком – шарк, шарк… Тишина… Рыба плещется, и никого. Ели черные, косматые… У этого… Иван-царевич на сером волке… Ну же.

Стоков. Васенцов?

Собежников. Да. Васнецов. Они там такие же. Солнце начинает потихоньку выползать, горы синеют… Наколю дров, печь растоплю… А дрова смолой пахнут и трх-трх под огнем… Вот и все, что мне нужно, Генаша.

Стоков. У бабки насчет хлеба проконсультируйся, вдруг знает.

Собежников. Зубы не болят?

Стоков. А?

Собежников. Скукоженный какой-то. Случилось что-нибудь?

Стоков (выглянул в коридор, подошел к Собежникову). Жор… Гх… Я по делу к тебе.

Собежников, почуяв неладное, сел в кресло.

(Мнется, не зная как начать.) Жор… С долгом можешь еще подождать?

Собежников (не сразу). Сколько?

Стоков (пожав плечами). Понимаешь, как получилось…

Собежников. Когда?

Стоков. Я оформлял кресла… В партере у нас. На списание…

Собежников. Когда вернешь? Называй срок реальный.

Стоков. Все через меня шло, а тут директор…

Собежников. Стоп-стоп-стоп! Гена, меня в свои дела не путай. Называй срок.

Стоков. Может… после гастролей? В августе.

Собежников. Не получается… Надо дом доводить, обставлять… А времени – ноль. Хочу успеть до распутицы. Не получается. Через месяц, и то с натягом.

Стоков. Жо-ор…

Собежников. Гена, не наглей. Когда ты должен был отдать? Сколько раз мы меняли срок? Тысяча не десятка, даже не сотня… Так что постарайся. (Пауза.) Может, ты вообще решил не отдавать?

Стоков. Почему?

Собежников. Да потому… (Себе.) Чуял же, что кончать надо с этим. Ношусь, как нянька…

Стоков. При чем тут нянька? Сразу нянька…

Собежников. Не сразу, Гена! Не сразу! Если у тебя ума не хватает, что вернуть деньги прежде всего в твоих интересах, для тебя это важнее…

Стоков. Я понимаю.

Собежников. Черта с два ты понимаешь. Давай возвращай. А-а. Надо же как-то крутиться, соображать, взрослеть, в конце-то концов. Сколько за ручку можно водить? Сорок лет мужику… Свой сын растет… Тюню из него хочешь сделать?

Стоков (махнув рукой). В одну кучу все валишь. Зачем, Жора?

Собежников. Мы без отцов выросли, нам не у кого было учиться. Кусок хлеба лишний ухватить где – праздник. Мне тебе рассказывать? А теперь посмотри на себя. Здоровый, красивый, и голова вроде на плечах есть, и должность, работа – ешь не хочу. Другой бы на твоем месте… Стоишь, как этот… Короче: февраль, март – и все. Где хочешь, там и бери.

Входит Восоркова, ведет Домашеву. Голова у Домашевой закутана полотенцем.

Вот, пожалуйста. (Стокову.) Не объявлялся поэт наш?

Стоков. Нет.

Собежников. Тоже дитя природы. Вы что, мальчики, совсем оборзели? (Домашевой.) С легким паром. (Восорковой.) Свободна ванная?

Домашева. Дак и где он, пар-то? Я его и не видала. Как в супе посидела. Душик разве что, но тоже че-то маленький.

Собежников. Не понравилось?

Домашева. Да че ж тут за радость: сидишь, в собственноручной грязи хлюпаешься. С банькой рази сравнишь?

Собежников. Вот и шла бы в баню.

Восоркова. Ох, какие мы сердитые. Ох.

Собежников уходит в ванную.

Восоркова. Баб Ксюша…

Домашева. Не в духе совсем Георгий.

Восоркова. Баб Ксюша, может, ляжешь?

Домашева. Не, я посижу, посохну маленько. (Села на свой стул.)

Пауза. Восоркова хотела закурить, но пачка оказалась пуста.

Стоков. Не работаешь сегодня?

Восоркова. Что я, лошадь? Дежурила в ночь.

Стоков. Больно много на себя брать стали… Ничего не спроси: сразу гав-гав. Вот чего ты на меня так… зло? Я тебе отдавил что-нибудь или… Чего?

Восоркова. Больно участливо спрашиваешь: работаю, не работаю… Можно подумать, тебе это интересно.

Стоков. А вдруг интересно.

Восоркова. Вот именно: вдруг. Спроси еще про самочувствие… Сигарету лучше дай, больше толку будет.

Стоков. Что? Да ты что?

Из коридора в Витькину комнату быстро прошла Нина, за ней Собежников.

Собежников (на ходу). Нинка, подожди! Я тебя не понял! (Скрывается в комнате Витьки.)

Восоркова. Сигарету, быстренько.

Стоков. Не дам.

Восоркова. Отчего, милый? Жалко?

Стоков. Голова заболит. Она у тебя и так, по-моему, бо-бо. (Встал, возмущенно хмыкая, ходит по комнате.)

Восоркова. Обидела мальчика… (Как с маленьким.) Ну прости. Прости, Генашечка, больше не буду.

Из комнаты с глобусом в руках вышел Витька.

Витька. Здрасьте.

Стоков. Здоров, старичок.

Восоркова. Мать с отцом ссорятся?

Витька. Выясняют чего-то.

Вышли Нина и Собежников.

Нина (Витьке). Иди-иди, Витя. Занимайся.

Витька. То туда, то сюда. (Уходит к себе.)

Звонок в передней.

Нина. Жорик, все отлично, не тушуйся. Клиент пришел? Клиента примем. (Уходит в коридор.)

Собежников (Стокову). Штапов дома, не знаешь?

Стоков (с готовностью). Воскресенье… Должен быть дома. А что?

Собежников (взяв телефон). Позвоню. (Идет в кабинет.) Лал, если кофе хотите, варите. Я сейчас. (Уходит.)

Стоков. Надо бы тоже позвонить…

Восоркова. Домой?

Стоков. Да, домой.

Восоркова. Жене?

Стоков. Да, жене.

Восоркова. Любишь жену?

Стоков. Да, люблю.

Восоркова. Дай, пожалуйста, сигарету.

Стоков, помявшись, дает сигарету. Восоркова закуривает.

Стоков. Почему ты спросила?

Восоркова. А вдруг?

Стоков. Что?

Восоркова. Любишь жену, а на гастроли в Севастополь везешь Люсеньку. (Напоминая.) Литягину Люсеньку, медсестру нашу. О-о, забыл?! Так быстро? Не дорого она тебе стала?

Стоков. Я не жадный.

Восоркова. Да уж… За месяц тысячу грохнуть… Не скупо…

Стоков. Она рассказала?

Восоркова. Всю ночь мне про вашу милость… И какой вы славный, и какая у вас жена нехорошая, и как вы с ней мучаетесь, с блямбочкой. Помнит девочка тебя, а ты… Жену любишь. Нехорошо.

Стоков (не спеша, с намеком). Вроде… не один я… такой.

Восоркова. Скоты вы, Генаша.

Стоков. А вы?

Восоркова (подойдя к Стокову, не сразу). И… мы. Ух. (Взъерошила Стокову волосы.)

Стоков. Лалка, если ты Рае хоть слово….

Восоркова (захохотала). Непременно!

Вошли Нина и Пасюкина.

Нина. Ген, двадцать пять рублей можешь разменять? Генаш, отомри.

Стоков. У?

Нина. Двадцать пять рублей можешь разменять?

Стоков достал бумажник, разменял деньги.

(Пасюкиной.) Держи, Галчонок. Спасибо.

Пасюкина. С меня полтинник.

Нина. Да брось ты.

Пасюкина. У вас посижу. Че делаете?

Нина. Садись. (Заглянула к сыну.) Витюшка, ку-ку. (Восорковой.) Собежников у себя? Может, стол накроем?

Восоркова (весело). Деточка, стоит ли? Мы ведь куда-то собрались. Юзики-пузики…

Нина (весело). Молчок, зубы на крючок. Момента нет. Галка ветчины венгерской принесла.

Пасюкина. Югославской.

Нина. Белград, что ли? А я думала, Бухарест.

Восоркова. Будапешт. Будапешт ты думала. Столица Венгрии – Будапешт. Буда на одном берегу, Пешт – на другом… Ясно? И плевать мне на вашу ветчину. Водка есть?

Нина (озорно). Выпить хочешь?

Восоркова. Мечтаю.

Нина. Водки нет, спирт возьмем у Жорки.

Восоркова (энергично потерев руки). Ух! Пошли готовить!

Нина. Идем. Как ты говоришь? На одном берегу… А на другом…

Восоркова. И на другом берегу.

Нина. Лалочка! (Поет.) «Мы с тобой два берега…»

Восоркова (со смехом подхватила). «…у одной реки…»

Хохоча уходят на кухню. Смех их слышен довольно долго.

Пасюкина (Стокову). Генк, чего у вас тут?

Стоков. По-моему, климакс.

Пасюкина. Ой. Тьфу-тьфу-тьфу… Вот дурные.

Стоков прикрыл дверь и увидел Домашеву, сидящую на стуле.

Стоков. Бабка, не уснула там?

Домашева. То ли баталия у вас идет, то ли потешничаете друг с дружкой – никак не соображу.

Стоков. Дело ясное, что дело темное.

Домашева (с удовольствием вступая в разговор). Опять не поняла. Ты мне прямо говори, я ить старая, ниче в намеках не понимаю. А сейчас токо все и намекают, намекают.

Стоков. Точно, одни намеки. Жизнь не в жизнь – сплошной намек. Да, Галчонок?

Пасюкина. А?

Стоков. Приду к тебе в магазин, намекну: книжку, мол, почитать.

Пасюкина. Я в гастрике работаю.

Стоков. Да и я не про книжку. Охо-хо.

Звонок в передней.

Пасюкина. Кто там? Пойду открою. (Убегает.)

Домашева (покачав головой). А-а, вылитая Шушара. Ты погляди-ка. Может, че и тягает потихоньку.

Вошел Собежников.

Стоков. Слышь, Жора, что бабка говорит. Про Пасюкину.

Домашева (шепотом заговорщицы). Георгий, говорю, может, че соседка твоя и потягивает у вас.

Собежников. Что потягивает?

Домашева. А кто его знает. Это у меня душа да слезы. Че с меня утянешь? А у тебя-то дом – чаша полная: тут им самое место заводиться, шушарам-то.

Собежников. Не дозвонился.

Стоков. Выходной, отдыхает. Пашет как конь, я знаю.

Собежников. Где бабы?

Стоков. На кухне. (Щелкнул себя по горлу.) На стол собирают.

Входят Штапов и Ерготун. Старуху прикрыли дверью.

Штапов. Гостей незваных принимаете? (Протянул руку Стокову.)

Стоков. Георгий Николаич, рад видеть.

Штапов (подходит к Собежникову). Жора, полный дом людей… На кухне жизнь кипит. Что-то отмечаем?

Собежников. Воскресенье. Здравствуйте.

Штапов. Ах, да! По законам открытого дома. Я и забыл. (В рукопожатии.) Смотри. (Показывает зуб.) Стоит. Как влитой.

Собежников. Свою работу не хвалят, но зуб приличный.

Ерготун (Стокову). Пхивет. (Собежникову.) Пхивет, Жоха.

Собежников. Проходи, Боря.

Штапов. Да, поденщика твоего привез из леса…

Ерготун (шмыгнув носом, спокойно). Я хабочий человек, Геохгий Николаевич, не поденщик.

Штапов. У меня на заводе ты рабочий, а у него (показал на Собежникова) поденщик. И Генка тоже.

Стоков (переводя в шутку). Ну вы даете, Георгий Николаевич. Нормальный затюканный администратор: сто семьдесят оклад…

Штапов. Совсем затюканный?

Стоков. Смотрите: не могу в администраторской лампу заменить. Лампа настольная сломалась, а новую купить – не положено, видите ли. Срок не вышел.

Штапов. Ох, говорун. Уболтал. За поставку клиентов (кивнул на Собежникова) хозяин прилично платит?

Стоков. Каких клиентов?

Штапов. Не юли. Я, к примеру, сколько стоил?

Стоков. Разговор у нас какой-то странный. А, Жор? (Штапову.) Все по дружбе. Я, кстати, еще и должен.

Штапов (развел руками). По-олная кабала, Гена. Пора стреляться.

Ерготун. Жоха, я навешивал ставни сегодня, смотхю, идут…

Штапов. Не шутя хоромы ставишь: серьезно, крепко. На века. Место неловким, действительно, оказалось.

Собежников. Вы были там?

Ерготун. Жоха, я же говохю…

Штапов. Он же говорит. В ноябре сруб ставил?

Собежников. В ноябре.

Штапов. Быстро управился. (Покачав головой.) И отделка почти готова… (Кивнув на Ерготуна.) Все он делал? Молодец. Вот бы так в цехе.

Ерготун. В цехе тоже все в похядке.

Штапов (кивнув). Печью ты меня убил. Классная печь. Но, Жора, объясни: для чего? Помню, в детстве мать в такой хлеб пекла…

Собежников. Была печь в детстве?

Штапов. А как же? В родительском доме. Я ведь деревенский.

Собежников. А у меня не было. (Усмехнувшись.) Я не знаю, деревенский я или городской. И хлеба домашнего никогда не ел. Хочу попробовать. Плохо?

Пауза.

Штапов. Жора… извини, конечно, но… Надо же знать, как его выпекают. Жизнь разная, часто не справедливая, но…

Домашева (выглядывая из-за двери). Знает, как же, знает. Скоко меня пытал… И как тесто завести, и чего туда полагается, и когда ставить, и когда вынимать. И как готовку проверить, знает.

Штапов (с интересом). В самом деле, как?

Домашева (выходя из-за двери). А коли ладошку жгет, значит, назад ставь, а ежели не кусается, поцелуй да на стол: пожалуйте кушать.

Вдалеке пропел гудок тепловоза. Домашева вздрогнула.

Петух голосит… Надо бы Зорьку подоить, застоялась уж. (Собежникову.) Ты, Павлик, сбегай на лужки… Погляди, стожок наш не стибрили?

Собежников. Какой стожок?

Домашева (всем). Уродит же Бог таких бедовых. Они, Слепаковы, до войны ишо тут на большаке шурудили. Обоз какой идет, удавку на шею да в болото: век не найдешь. Деревню вином напоят: гуляют, никого не боятся. Погляди, сына, погляди.

Собежников (вздохнув). Началось… Бабка, перекрестись.

Домашева (через паузу, внимательно глядя на Собежникова). Кажись, не туда головой упала… Ты кто?

Собежников (отворачиваясь). Дед Пихто.

Домашева. Я почему подумала, что ты Павлик, сынок мой?

Пасюкина. А сама говорила, на войне погиб.

Домашева. Погиб, погиб. (Собежникову.) Гляди, че делается: петух закричал, я и вернулась туда. (Прошла и села на свой стул.)

Пауза.

Штапов (подошел к Домашевой). Мамаша, все будет в порядке. Определим тебя, не волнуйся.

Домашева (не понимая). Чтоб дети ваши были здоровы.

Штапов (Собежникову). Со старушкой твоей скоро выяснится, а вот с домом дело сложнее: придется заводу у тебя его выкупать. Идея с хлебом мне понравилась. Учтем. Не надо из города возить, прямо с пылу с жару. Ешь, рабочий человек, радуйся.

Входят женщины, несут салаты и прочую снедь.

Нина. Жорк, (помаячив графинчиком со спиртом) сделала нашу фирменную. Оказывается, Восоркова вас обстирывала, обштопывала в детдоме. Всю вашу троицу. И, оказывается, это было ее любимое занятие.

Стоков. Вспомнили…

Нина. К слову пришлось. Да, Лала? Прошу всех садиться.

Восоркова села за стол. Остальные стоят.

Георгий Николаевич, Гена, Борька… Собежников, рассаживай.

Присела Пасюкина. Окаменев, стоит бледный Собежников.

У нас никто не умер?

Домашева (робко выходя из-за двери). Сладкие мои, в ум никак не вложу… (Штапову.) Куда, вы сказали, я определяюся?

Собежников. Бабка, отдохни.

Домашева. Он ить с покою меня сбил. Говорит, не волнуйся, мамаша, я и заволновалась, че с меня возьмешь…

Штапов. Дом ветеранов, бабушка. Устраивает?

Домашева. Какой, говоришь, дом?

Штапов. Ветеранов.

Стоков. Дом ветеранов. Но это еще пробить надо, повоевать. Иди сядь, бабка.

Домашева. На оборону, никак, работать? Я уж и так на ее всю жись отломала, куда еще?.. (Ушла за дверь.)

Нина (взяв под руку Штапова). Георгий Николаевич, на свое место… Лал, пересядь, пожалуйста.

Восоркова. С какой стати? Мне здесь нравится.

Нина. Тогда возле меня.

Штапов (сел, Восорковой). Вы не в духе?

Восоркова. Более чем.

Штапов. Почему нас не познакомили?

Восоркова. Не сочли нужным.

Нина. Георгий Николаевич, осторожнее: могут укусить.

Стоков (представляя Восоркову). Лалочка Восоркова, вторая медсанчасть, тоже наша. Вот вернулась из краев даль…

Восоркова (перебивая). У меня свой язык есть, без комментариев, пожалуйста. (Штапову.) Лала Тарасовна.

Штапов. Георгий Николаевич.

Восоркова (взглянула на Собежникова). Везет мне. (Штапову.) Не замужем.

Штапов (машинально). Очень приятно.

Восоркова. Мне не очень. Голод зверский. Вам положить?

Штапов. С удовольствием.

Восоркова. Ладно врать-то. (Накладывает Штапову в тарелку салаты.)

Пауза.

Собежников (с трудом). Георгий Николаевич… я с домом… Я не понял.

Штапов. Весной строим профилакторий, твой дом оказывается в зоне. Проще пареной репы.

Собежников. Но… вы обещали…

Штапов (уточняя). Подумать.

Собежников. Значит, пока я вам делал зуб, вы думали… и надумали?

Штапов. А ты что, надеялся…

Собежников. Надеялся.

Штапов. Купить за зуб? Не дорого? Или по твоему прейскуранту – копейки?

Собежников. Я не отдам дом.

Штапов (Восорковой). Нехороший разговор получается, вы уж извините.

Восоркова (наливая себе из графинчика). Ничего, ничего. То ли еще будет. Ваше здоровье. (Пьет.)

Пасюкина. Очень красиво.

Восоркова (наливая еще). Ты опять здесь, детка? А ну помолчи, в угол поставлю. (Штапову.) В свете последних решений вы как к алкоголю?

Штапов. Я консерватор.

Восоркова. Я тоже. (Смеясь.) Однолюбка.

Нина (как бы капризничая). Лалка, я обижусь.

Восоркова. Налить? Пожалуйста! (Наливает Нине.)

Пасюкина. Обидься, Нина. Обидься. Строят тут из себя… (Восорковой.) Скажи спасибо – мужа удержала. Он бы тебя… Будет мне мужика с панталыку сбивать. Обидься, Нина, точно тебе говорю.

Восоркова (передразнивая). Обидься, Нина, точно тебе говорю. (Штапову.) Вам налить?

Штапов (улыбаясь). Я за рулем.

Восоркова. Что вы, мальчики, невеселы, что вы головы повесили? (Наливает Собежникову, Стокову, Ерготуну.) Дожили: баба мужикам разливает.

Пасюкина. Будто просят ее…

Восоркова. Галюня, тебе налить? Не то лопнешь от напряжения. Застегни кофточку.

Пасюкина (схватилась за пуговицу на кофте, увидела, что все в порядке, возмущенно Нине). Ни стыда, ни совести.

Восоркова пьет.

Нина (Восорковой). Хорошо пошла?

Восоркова. Отлично.

Нина (Пасюкиной). Ты, Галя, не обижай одиноких женщин, нехорошо. Им и так несладко живется.

Восоркова. Точно.

Нина (вздохнула). Не будем жадничать, будем щедрыми: пусть разок-другой и погреются у чужого бочка, не обеднеем. Правда, Жорик?

Восоркова. Ах, ты, оказывается, от большой щедрости в Новосибирске Юзефа грела? Теперь поняла. Или горчинки захотелось? (Пауза.) Мне кажется, она меня сейчас укусит. Вцепится в затылок и укусит.

Ерготун. Кто?

Восоркова. Образина эта… Скалит зубы за спиной… Простите. (Срывает со стены фотографию кинодивы.) Фу, сразу легче стало.

Мучительная пауза. Собежников подошел к Нине, взял ее за руку.

Собежников. Пойдем-ка.

Нина (выпив). Дорогие гости, меня сейчас бить будут. Жорик, почему никто не пьет?

Собежников силой уводит Нину к себе в кабинет. Нина прощально машет гостям, повторяя: «Ку-ку, ку-ку…».

Пасюкина (кричит). Нина, Степана позвать?! Парни, вы чего сидите? Не видите?!

Восоркова встала, пошла к кабинету. Дверь оказалась запертой. Все наблюдают. Восоркова, сначала кулаком, потом ногой бьет в дверь.

Нина, Степана позвать?!

Восоркова (сквозь слезы). Жора!.. Не надо! Не надо! Помогите мне.

В кабинете раздается грохот. Все бросились к двери.

Пасюкина (визжит). Нина, зову Степана!!!

Стоков. Уймись ты со своим Степаном! Жора!

Ерготун. Это он зхя… Это лишнее…

Штапов. Отойдите, я попробую…

В это время из своей комнаты вышел Витька. Подошел к столу, выпил из рюмки, закусил. Жует, глядя на происходящее, думая о своем. Спокойно закурил, медленно ушел к себе. На него никто не обратил внимания. Когда крики и шум достигли наивысшей точки, дверь вдруг распахнулась, из кабинета энергично, почти по-деловому вышла Нина. Она ни на кого не смотрит, ходит по комнате, беря то рюмку, то стакан из серванта и бросая их в стену. В дверях появился Собежников, присел на корточки, внимательно слушая Нину.

Нина. Благодетель чертов… Для меня? Вот тебе! Для меня… Не-ет… Ку-ку, хватит. Восоркова, принимай… гнездышко. Парь, жарь, стирай… Ты это дело любишь. Та-ак. (Огляделась, подошла к шкафу, достала чемодан. Чемодан тяжелый, собран загодя.) Будешь клиентов принимать… Поить, кормить… С разговорами к нему не лезь: не любит. У него для этого на сторонке заводится. Простите, гости… дорогие, катаклизмец у нас. (Увидев Домашеву, вздрогнула.) Старух подкинутых обихаживать… Может, кто еще чего из дружков подбросит, но упираться будешь ты, учти. Нет, он хороший, не подумай… за счет других. (Ушла в коридор и сразу вернулась с шубой, сапогами. Остановилась перед Собежниковым, одевается.) Георгий Николаевич, вы не надейтесь, что все вам останется. Квартиру я разменяю, ну и… все остальное, как положено. (Штапову). Георгий Николаевич, вы когда за его дом компенсацию?..

Собежников тут же схватил Нину за ногу. Нина, чтобы не упасть, вынуждена слегка подпрыгивать.

Собежников. Оп…Оп… Оп… На волюшку потянуло? Оп…

Нина. Вам все можно, а мне ничего… нельзя?

Собежников. Нинон, у тебя же семья.

Нина. У тебя тоже. Мне больно.

Собежников. А мне?

Нина. Но тебе-то плевать на меня… (Ей уже тяжело стоять на одной ноге, она запыхалась.) Отпусти.

К Нине подскочила Пасюкина.

Пасюкина. Нина, че делать? Степана звать?

Стоков. Жора, отпусти. Возьми в руки…

Собежников. Взял, не видишь?

Стоков. Себя возьми… в эти… в руки… Ну не надо.

Штапов (втиснулся между Ниной и Собежниковым, пытается оторвать его руку от Нининой ноги). Хозяин, так дело не пойдет.

Собежников. Руки! Убери руки!

Штапов. Парень, у нас разный уровень… (справился с Собежниковым) неприятностей. Иначе плевал я на тебя.

Собежников. Беспокоишься?

Штапов. За тебя.

Собежников. Не суетись, жили до, проживем и после.

Ерготун. Жоха, остановись. Зхя…

Штапов. Не понял ты меня. Я ничего не оставляю на потом.

Собежников. Считай, что на мне споткнулся.

Штапов. И покруче орлов проходили.

Собежников. Не пу… (Увидев, что Нина уходит.) Вернись! (Взбешен.) Нинка, вернись!

Собежников кинулся было за женой, но его тут же перехватили Штапов и Стоков. Им помогает Ерготун.

(Пытаясь вырваться.) Пустите!

Стоков. Убьешь же, Жора. Ну не надо.

Собежников. Пустите меня!

Ерготун. Стахичок, потом… Завтха, Жоха…

Нина уже ушла, за ней проскочила и Пасюкина.

Штапов. Здор-ров… Силушку эту… да в дело…

Собежников (борясь). За державу…

Штапов. Валите на пол.

Собежников. …он печется…

Штапов. Если ты не хочешь… Генка, подними ему ноги…

Собежников (лягнул ногой Стокова). По-шел, поденщик… С персоналками, пайками… Хорошо… ус… ус-троились…

Штапов. Сядешь на мое место – посмот…

Собежников. Ты пустишь… Я честно… своим хребтом…

Штапов. Оторвите ноги от земли!

Ерготун вдруг оставил борьбу, оторопело смотрит на происходящее.

Стоков. Борька! Подсекай его!

Ерготун хватает Стокова и резко отшвыривает его в сторону. Собежников и Штапов какое-то время борются друг с другом. Ерготун бросается между ними, откинув Собежникова от Штапова.

Пауза.

Ерготун (Штапову). Уходите, Геохгий Николаевич.

Штапов. С тезкой не договорили…

Ерготун. Не надо договахивать.

Штапов (тяжело дыша, улыбаясь). Не в мою пользу?

Ерготун. Ни в чью.

Восоркова (Штапову). Я вижу, вам все это очень нравится, даже увлекает?

Штапов. Очень. Ничего неожиданного. Возможно, в начале и была у вас коммуна или что-то в этом духе, но люди есть люди… Появился лидер… Жор, я про тебя. Уклад, иерархия, у каждого свои лимиты… Ничего нового, даже грехи, а я сначала купился. Слышь, Георгий? (Сел рядом с Собежниковым.)

Собежников. Из интереса, значит, ко мне ходили?

Штапов. А ты думал? Я человек любознательный. Таких, как я, Жора, на дому лечат, бреют, обшивают… На кнопочку нажал: а подать мне!.. И тэ дэ. Лала Тарасовна, вас подвезти?

Восоркова. Подвозите.

Собежников встал, смотрит на Восоркову.

Да, Жора. Да. (Штапову.) Я сейчас… спущусь.

Штапов (кивнул). Жду. (Ушел.)

Восоркова (помолчав). Пусто… Ничего нет. (Поправила грудь.) Здесь есть. (Хлопнула себя по бедрам.) Здесь. (Постучав по лбу.) Не дура, кажется, а пусто. И стирать и жарить, и парить… и детей… Все хочу, а… пусто. Крепко ты меня зажал.

Собежников. Я виноват?

Восоркова (отмахнулась). Что ты, что ты…

Задрав руки вверх, быстро входит Церёшко, падает перед Собежниковым на колени, бьет поклоны.

Церёшко. Барин, не вели казнить, вели помиловать! Раб твой, Церёшко Димитрий, великие муки претерпел, но не дал супостату погубить себя, не дал надругаться над достоинством своим, но приумножил его, поелику возможно, и славу новую, громкозвучную, в дом твой принес. От холопа твоего. (Достал из-за пазухи тоненькую книжицу.) На долгую память с любовью и верой, что не зря.

Молчание.

Восоркова (Собежникову). Я не виню тебя. Промахнули… Профукали жизнь, друг друга… Надо было жить хорошо, а мы богато… То ли мы что-то напутали, то ли научить было некому… Да и не было, и некому – сплошной обман.

Церёшко. Я куда влетел?

Собежников (спокойно). Заткнись.

Восоркова (взяв Собежникова за руку). Как быстро… мы постарели. Мы старые. Ох, слезки побежали. Жалко себя, старушку. (Обняла Собежникова.) Прости меня, пожалуйста. (Сдерживая плач.) Она вернется, я поговорю…

Собежников. Иди…

Восоркова. Все наладится.

Собежников. Уверена?

Восоркова. Не знаю. Нет, не знаю. (Поцеловала Собежникова, уходит.)

Церёшко (пройдя по комнате). Что случилось, хлопцы? Стекло битое… Нино-он! (Заглянув в кабинет.) Батюшки, что за погром?

Домашева (боком выходя из-за двери, как бы успокаивая). И-и, мужики ране тоже так. Живут, горбатятся, потом в празднество како большое напьются, и пошла душа в рай: все топорами поизрубают, повыкидывают… Бабы с ребятишками спрячутся (хихикнула), ожидают: когда хозяин натешится вволюшку. А потом опять жись идет. И уж такой сделается работящий, скромный – куда тебе с добром.

Стоков (взяв книжку у Церёшко, читает). «Дмитрий Церёшко. Настой из подорожника».

Домашева. Простудное, правильно. (Заглянула в книгу.) Хорошо помогает… Однако рецепты у тебя прописаны.

Церёшко (смеясь). В яблочко, бабка.

Стоков. «Молодая поэзия Сибири».

Церёшко (сел за стол). Лепота-а. Занимаюсь чревоугодием, слушаю внимательно. Какие тайфуны, цунами пронеслись под крышей сего дома? (Ест.)

Стоков. «Тираж – три тысячи».

Ерготун. Хохошо бы, Димыч, послушать… тебя.

Стоков. «Цена – тридцать копеек».

Церёшко. Плебс! На качество смотри, не на цену! (Налил из графина.) Кто со мной? Замерззз… (Пьет, продолжает с аппетитом есть.)

Собежников (взяв у Стокова книжку, сел напротив Церёшко). Вкусно?

Церёшко. У-у! Прихожу домой, телеграмма: срочно вылетай, книжка выходит. Сразу в аэропорт на посадку. Если везет, то везет до конца. Улетел. В Новосибирске ребята… Кутнули, разумеется, по этому поводу.

Собежников. Весь гонорар пропил?

Церёшко. Не в деньгах счастье. Жизнь почувствовал! Дух – вот основа.

Собежников. И ничего нам, небожителям, больше не надо: ни денег, ни комфорта, ни карьеры. И вот… собрание сочинений… В сорок лет. Следующая, стало быть, в восемьдесят? А что? Нормально. Друзья накормят, напоят, поддержат благородные забавы. Им, плебсам, это даже полезно…

Церёшко (не принимая всерьез). Если мы друзья, вполне закономерно. На кого мне еще надеяться?

Стоков. Поинтересовался бы хоть, как она, что, бабка твоя.

Церёшко. Интересуюсь. (Оглядывая бабку.) Жива вроде, здорова. Ну, каюсь. Ка-юсь! Увидел телеграмму: за окном ночь, а у меня, в хибаре моей, утро в грудь хлещет, жизнь начинается. Я сам не ожидал… Взял и рванул. Первая все-таки. Хотел позвонить, не успел.

Пауза.

Собежников. Почему игра, Димыч, всегда идет в мои ворота. Всегда. Почему?

Стоков (к Церёшко). Че ты, Димыч, лыбишься? Че ты лыбишься? Дом, можно сказать, рушится, а он… Блин, легкомыслие… фантастическое.

Собежников. Не усердствуй, Генаша. Платить все равно будешь.

Стоков (сникнув). Я не к тому.

Собежников. К тому. Все вы об одном. (К Церёшко.) Сколько ты мне должен, Дима? Не пора рассчитываться?

Церёшко медленно достает из разных карманов рубли, трешки, бросает их на стол.

Все? Я не записывал, но сотая часть, как я понимаю.

Церёшко. Прости, я верну.

Собежников. Не вернешь, никогда. Бабка, спаситель твой пришел. Собирайся.

Домашева (встала, дрожа от страха). Ой, куда же это, на ночь глядя?

Собежников. На кудыкину гору. Он из тех мест.

Церёшко. Жорик…

Собежников. Ну.

Церёшко. Жорик…

Собежников. Ну же, ну.

Церёшко. В Байкал много лет сливали помои, крупный омуль исчез, измельчал, а я надеялся.

Собежников. Мы из другого озера.

Церёшко. Не утешай себя.

Собежников ушел в прихожую, вернулся с одеждой Церёшко и Стокова. Кинул пальто одному, другому.

Собежников. Кончили. Я даю вам расчет, мальчики: вы мне ничего не должны. Но и ко мне чтоб ни ногой. (Подошел к столу, пьет.)

Церёшко и Стоков уходят.

(Ерготуну). Ушли?

Ерготун. Ушли.

Собежников (составляет с полок бутылки, нервно смеясь). А бабку-то! (Кричит.) Бабку-то не забрали!

Из своей комнаты вышел Витька, идет в коридор.

(Подталкивая Витьку в коридор.) Догони их. Верни. Зачем ты с сумкой? Скажи, зову.

Витька. Че толкаешь?

Собежников. Догони, говорю. Витька, ты что? Церёшко там… Ты куда? (Попытался открыть сумку.)

Витька (пряча сумку). Все, па, ухожу.

Собежников. Куда ты уходишь? Я тебе…

Витька (перебив довольно грубо). Ухожу, я же сказал.

Собежников. Да? Витька… Да?

Витька. Пусти.

Пауза.

Собежников. К теще?.. К бабке?.. Э-э, к бабушке?

Витька. Ага. К бабе. Вот такая девочка.

Ерготун. Тихо-тихо. Витя, не лезь в бутылку. Нехохошо.

Витька. А че он не пускает?

Ерготун. Это отец, Витя. Нельзя так.

Витька (усмехнувшись). Отец… Ну и что? Я тоже сын…

Собежников попытался схватить Витьку, но тот довольно ловко и уверенно отскочил.

Витька. Ладно… Ладно…

Собежников (остановившись). Сядь, поговорим. Сядь.

Витька. Не хочу. Дай пройти.

Собежников. Витя… Милый… На колени встать? Хочешь? Сынок, родной мой… послушай. (Сдерживая крик.) Эх… эх…

Ерготун. Витек, пхошу тебя, сядь.

Собежников. Уйди, Боря.

Ерготун. Витя, ты подожди. (Собежникову.) Жоха, мне живется гохаздо тяжелее… Витя, послушай, не гохячись.

Собежников. Ты мужик хороший, но ты лучше уйди. Я с сыном поговорю.

Ерготун. Не поговохить, убить готов! Его, себя… Думай… Откхой глаза. Витек, ты отца любишь? Ну и пхекхасно. Он тебя…

Витька. Нет.

Ерготун. Что?

Витька. Нет.

Ерготун. Пехестань. Сейчас ты из чувства пхотеста…

Витька. Как хотите.

Собежников. Я тебя не люблю?

Витька. И я.

Пауза.

Ерготун. Витя, бывает, что люди и ссорятся. Даже самые близкие.

Витька. Они, что ли, близкие?

Пауза.

Ерготун. Стахик, у меня полгода умихает мать. И мне, сохокалетнему мужику, стхашно. Давно болеет, шесть лет. Два года пластом, даже не говохит… Два года. Бывали моменты, когда я… не ее, а все, что с ней связано в последние годы, ненавидел. Нехохошо так говохить, но, повехь, моя мама тхудный человек и… Говохю, чтоб ты понял. И бед она мне пхинесла больше, чем… Не женился, у меня нет детей. В сохок лет глотать пустоту… Знаешь, пхямо отчаяние охватывает. Сейчас закончу. Я к чему… Спхашиваю себя: люблю мать или нет? Люблю – вот там (постучал себя в грудь) не говохилось. Ну чего себе вхать? Пхавильно? А тепехь умихает, и мне стхашнее в сто хаз. Обидно до слез, но поздно. Ты молодой, Витя… Послушай, послушай. У него (показал на Собежникова) никогда никого не было из ходных. Это у меня, когда выхос, мать нашлась, а у него… Ни бхатьев, ни сестех, ни отца, ни матехи. Но мне кажется, вдумайся, стахичок, бхосать своих ходителей, отхекаться… гохаздо больший гхех, непхостительный.

Витька. А если они бросили тебя?

Ерготун. Даже если они бхосили тебя.

Витька. Ничего себе.

Собежников. Ерготун…

Ерготун. Ухожу, Жоха. Витя, ты знаешь что? Ты книжки читай. У отца на полках… (Махнул рукой.) А ты поставь книжки. Много-много книжек. Если их любить, они помогают. Жить будешь плохо, бедно…

Собежников. А я для кого все это?..

Ерготун. Ухожу. Жоха, а он пхав, Штапов. Мы немножко захолуелись. Кто больше, кто чуть меньше. Вообще, мы тхусы. Поколение тхусливенькое… Спхятаться ноховим… (Витьке.) Нас тхудно любить, но у него, кхоме тебя, нико-го! Я ушел. (Уходит.)

Пауза.

Собежников. Останься, Витька.

Витька молчит.

Денег дать?

Витька. У меня есть. Пока хватит.

Собежников. А потом?

Витька. Подработаю.

Собежников. Где?

Витька. На мясе. Меня зовут. Там клево.

Собежников. Мясником.

Витька. Плохо, что ли? (Пауза.) С матерью мириться будете?

Собежников молчит.

Я у бабки пока поживу.

Собежников. Витя, ты шприц брал… Для себя?

Витька. Один раз попробовали с парнями. Из любопытства. Не понравилось. И потом, топориком махать сила нужна. Я пойду?

Собежников закрыл лицо руками, молчит.

Отец, вообще-то не знаю… Может, и люблю. (Помолчав.) Не запей только. (Заглянув за дверь.) Бабуля, пока.

Собежников. Здесь?

Витька. А куда ей деваться. Ну ладно. (Уходит.)

Собежников (вытаскивая бабку из-за двери). Бабка, сюда… Садись.

Домашева. Ага, ага. Вот тут сидю.

Собежников. Значит так, бабка…

Домашева. Ага, ага…

Собежников. Хорошо сидишь?

Домашева. Хорошо сидю, сладкий мой. Хорошо, сына…

Собежников. Мы идем в райсовет, я тебя там посажу…

Домашева (заговорщицки). Ты, сына, меня в чреждение како-нить. У них стульчаков много.

Домашева быстро и почти делово соглашается с Собежниковым, а по лицу быстро-быстро текут слезы.

Собежников (все больше нервничая). Ты ведь кто такая?..

Домашева. Дура кака-то набитая. Все сидю, встрею, куда не просят.

Собежников. Бабка! Не реви… Я тебя отведу. Ты сядешь и будешь сидеть.

Домашева. Они мне скока еще говорили, а я ж ниче не понимаю, в свою дуду бухаю, никакой на меня управы.

Звонит телефон. Собежников схватил трубку.

Собежников. Да? Кто?!

Домашева (у нее тихой дрожью бьется рука.) Плетешь-плетешь, плетешь-плетешь – оно и заплетается. Ни в каку совесть не попадают.

Собежников (в телефон). Идите в клинику. Его нет. Помер. (Бросил трубку.)

Домашева (продолжает бормотать). Думаю: она почему мне такую сдачу дает? Тут два гривенника и пятачок… Маленько черный… Теперь его выкидывать?

Собежников подошел к кабинету, пнув ногой, раскрыл дверь. Смотрит. Подошел к Витькиной комнате, посмотрел и вошел.

Как закричит на его, ногами затопает, а сам в окошко стреляет – думает, я не вижу. Одно коварство на уме. Ростишь-ростишь, поишь, кормишь их, они все на чужу сторону заворачивают.

Из комнаты Витьки раздался звук баяна.

Собежников (запел).

За фабричной заставой,

Где закаты в дыму,

Жил парнишка кудрявый,

Лет семнадцать ему.

О весенних рассветах

Тот парнишка мечтал,

Мало видел он света,

Добрых слов…

Песня оборвалась. Собежников вышел. Остановился в дверях.

Домашева. А у него тетерева во рту.

Собежников. У кого?

Домашева. У медведя. Шел медведь по лесу, а в зубах тетерева. Тут лиса его и спрашивает: «Ты, Миша, откуда путь держишь?» Ему бы тут зубы сцепить да и сказать: мол, с севера. Вот эдак. Сс севера. А он заместо этого раззявил пасть-то: «С за-пада». С запада, говорит. Тетерева и улетели. (Замолчала. Сидит тихо, неподвижно.)

Собежников (бродит по комнате, еле сдерживая рыдания). Ох… Ох… Как же я?.. О-ох! Мать… Никого!.. Опять?! Я же хотел… Жизнь прошла, ма-ать! Ох, мать! (Сел на тахту, горько плачет.)

Молчание.

Домашева. Че уж теперь… Убили Павлика… Рази воротишь? Не убили бы, все по-другому пошло бы. Че уж теперь-то…

Собежников поднял голову, прислушался. Еще текут слезы, но напряжение уже оставило его. Встал, подошел к Домашевой.

Собежников. Пойдем… На улицу пойдем. Хочешь погулять? Погуляем. Ничего. А, мать?

Домашева сразу встала и, семеня, заспешила в коридор. Собежников пошел за ней. Вернулся, ведя Домашеву за руку. В другой руке у него бабкина одежда, валенки. Кинув одежду на тахту, начал одевать Домашеву. Сначала валенки, потом пальто. Одевает ее осторожно, как собирают детей на прогулку. И Домашева безропотно послушна перед Собежниковым, как малый ребенок.

Занавес

Москва, 1988

Золотой человек

Сказка в двух действиях

Действующие лица

Золотой человек

Иван-царевич

Игнашка

Царь

Царица

Министр

Стражники:

Василий

Егор

Катерина-царевна

Кока – крестная царевны

Зверь-страшилище

Действие первое

Картина первая

В самой середке царского сада растет яблоня с золотыми яблоками. Под яблоней сидят два стражника: Василий да Егор. Посидят немножко, встанут, обойдут дозором, опять сядут, опять про разное поговорят.

Василий. Мы когда вора поймаем, забивать его не будем.

Егор. Не бу-удем. Так, маленько попинаем.

Василий. За то, что спать не давал.

Егор. Конечно. Царь гневается, а нам печаль.

Василий. Мало печаль – горе! Скрадут опять яблоко, и голов нам не видать.

Егор. Как своих ушей.

Василий (подумав). Не, уши будет видать.

Егор. А как?

Василий. Ну как… Голова ж с плеч долой. Так?

Егор. Так.

Василий. Во-от. А куда она подевается?

Егор. Куда?.. Покатится куда-нибудь… по дорожке.

Василий. Правильно. Она покатится, а я подбегу да на уши и погляжу!

Егор. Тьфу ты! Точно! Она же вон (показал, словно перед ним катится голова), а я – вот. Умный ты, Васька.

Василий (гордо). Я и считать умею.

Егор. Ну-у?!

Василий. Гляди. Сколько золотых яблок на яблоне было?

Егор. Три.

Василий. А ныне сколько?

Егор. Ныне два.

Василий. Почему, ответь на задумчивый вопрос?

Егор. Потому что вор убежал! Споймать-увидеть его не можем.

Василий (смеется). Горе-Егоре. Вор убежал… Это само собой.

Егор. А как?

Василий. А так. Учись, пока живой да добрый. От цифири три оттянем цифирь раз…

Егор (радостно). Прямо в глаз!

Василий зыркнул на Егора недовольный, тот смутился даже.

Василий. От цифири три оттянем цифирь раз…

Егор. Ну.

Василий. Что получим?

Егор. Ну.

Василий. Прямо в глаз. Тьфу, леший! Смутил мою ученость! Не буду я тебе считать.

Егор. Василий…

Василий (обиженно). Ай!

Егор. Осерчал?

Василий. Ага. Ай.

Егор. А чего?

Василий (подумав). А я уж и не помню. Айда дозором пройдем. Поглядим, не прячется где вор?

Егор. Поглядим.

Обошли они вокруг яблони.

Не видно?

Василий. Не видно.

Егор. Значит, не прячется.

Василий (соглашаясь). Ну раз не видно… Садись. Какие мы, все ж таки, с тобой воины хорошие. Прямо исключительные.

Егор. Да?

Василий. А чего? Не спим. (Оглянулся.) Не боимся.

Егор. А все на нас ругаются.

Василий. Да ну их.

Егор. Да ну.

Тут вдалеке свирель запела.

Василий. На свирельке кто-то играет…

Егор (зевая). Проказничает…

Василий (зевая). Скоморо-охи… Никакого от них поко-оя…

Егор (зевая). На войну бы их всех…

Василий. Чтоб знали…

Стражники уснули, а свирелька все ближе и ближе поет. Звезды по небушку просыпались, а по саду – по деревьям, по траве – солнечные зайчики забегали. Только это были и не зайчики вовсе, а просто из глубинки садовой к яблоне с золотыми яблоками шел да играл на свирели Золотой человек! Роста высокого, весь золотой: сапоги золотые, кафтан золотой, шапка золотая, и даже руки, лицо, борода, усы были золотыми. Подошел он к яблоне, сорвал золотое яблоко, спрятал его за кушак. Заворочались было стражники, опять заиграл на свирели Золотой человек, крепче прежнего уснула охрана. Пошел прочь Золотой человек. Тише и тише играет свирель, темнее и темнее становится в саду. Но вот закукарекали по царству-государству петухи, заголубело небо, засверкали под солнышком утрешним звезды-росинки, птицы запели. Особо сильно сполошничали воробьи. Они-то и разбудили уснувших воинов.

Эй! Эй, горе-Егоре! Никак уснули мы?

Егор. А? А?

Василий. Никто не узрел нас, на посту задремавших?

Егор. Никого не видел.

Василий. Да ты ж спал!

Егор. А ты?

Василий. И я.

Егор. И тоже никого не видел?

Василий. Тоже никого.

Егор. Ф-фу-у. Слава богу…

Оба. Обошлось.

А по дорожке садовой спешили к яблоне Царь с Царицей. С Царем рядышком медальками брякает Министр его военный.

Василий, Егор (вместе). Здра! Жла! Ваше! Ство!

Царь (Министру). Что ж так орать-то?

Министр (стражникам). Не орать!

Василий, Егор (шепотом). Здра. Жла. Ваше. Ство.

Царь (Министру). По-людски они могут доложить?

Министр. Докладывать, будто вы есть обыкновенные люди!

Василий. За время охраны означенного драгоценного дерева приключений и происшествий замечено не было.

Царь (довольный). Кто таков?

Министр (Василию). Кто таков?

Василий. Воин охранной стражи Василий, сын Васильев.

Министр (Царю). Внутреннее войско.

Царь. Молодец. Расступись, сынки, погляжу-полюбуюсь на золотые мои, на наливные мои, на драгоценные ябло… яб… (С изумлением.) Яблоко?!

В большом гневе пошел Царь вон из сада. Но вдруг вернулся, сорвал медальки и погоны с Министра, закричал страшным голосом.

В каторгу их! В кандалы заковать! Медведям разодрать! (Министру.) А тебе… тебя… Из столицы вон! (Ехидно.) И без почестей! Лес корчевать, землю пахать, а потом… Потом… Может, и голову срублю. Тут надо поглядеть.

Упали в ноги Царю Министр и стражники. Прощения, милости просят, слезами уливаются.

Василий, Егор. Прости нас, царь-государь, родимый батюшка!

Министр. Поймаю я вора! Не губи, государь!

Василий, Егор. Глаз с яблочка не сведем!!! И вора приведем!

Царь. И яблоки вернете?

Министр. Коли не съел их вор проклятый, возвернем яблочки!

Царь. Как съел? Не может такого быть.

Министр (горько вздыхая). Ох, может, государь: какой спрос с лихого человека…

Царь (недоверчиво). Да не-ет. Зубы поломает. Они ж золотые. Да не-ет.

Министр. Помилуй, государь! Я ли тебе верой-правдой…

Царь (перебивая). Ну, ладно-ладно. Будешь мне сейчас: я ли, тебе ли… Царица, что делать будем? Что-то жалко мне их стало.

Министр. Царь-государь! Вели поймать вора-негодяя!

Василий. На мелкие кусочки порубаем!

Царь. Царица, что такое со мной? Начнет галдеть народ, сразу жалость проходит.

Замерли в страхе Министр и стражники.

Царица. Отпусти ты их, царь-батюшка. Одно яблоко у тебя осталось…

Царь. Жена, не надрывай сердце. Не то меч схвачу да иссеку их… прямо у себя на глазах.

Царица. Пригодятся они еще тебе.

Министр. Пригодимся, государь!

Царица. Научу вас, как вора изловить.

Царь. Да? (Министру и стражникам.) Подымайтесь, последний раз вам льгота выпадает. (Наблюдая, как Министр и стража поднимаются с колен.) Ишь, обрадовались. Везет же людям. Тут крутишься, царствуешь, понимаешь, – никаких радостей. Слушаем тебя, матушка.

Царица. Прикажи, царь, привязать к ветке, где яблоко последнее, колокольчик звонкий.

Министр. Так-так-так. Понима-аю…

Царь. Помолчи.

Царица. Ночью, среди листьев утаенный… Не заметит его вор-лиходей. Сорвет яблоко, колокольчик и зазвенит.

Министр. Тэк-тэк-тэк… Вон оно куда-а! А я думаю: ну и что?

Царь. Ну и то. Звон же на всю ивановскую. Ты знаешь, давай без раскачки: приступай к обязанностям, соображай.

Министр. Да-да-да-да-да! Еще какие дополнения, наказы?

Царь. Как, матушка?

Царица. Сеть приготовьте.

Царь (Министру). Сеть.

Министр. Понял.

Царица. С сетью той пусть стража в кустах затаится.

Царь (Министру). В кустах.

Министр. Понял.

Царица. А чтоб не уснул никто, вора ожидаючи, вели голодными караул держать, да за дворцом пусть девки кашу варят с духом крепким, сытным. Никто не уснет.

Царь (грозно). А кто уснет!..

Министр. Лучше всего тому на свет не родиться!

Царь. Верно. Министру в первую очередь, как ответственному за ход придуманного действа.

Министр. Ваше величество…

Царь. Дуди в свою дудку. Приступай к операции.

Задудел Министр в дудку, загудел царский двор, засуматошничал.

Картина вторая

Во дворце, в покоях, два молодых человека: Иван-царевич и слуга его Игнашка. Иван-царевич на табуретке сидит, книжечку читает. Игнашка от безделья мается.

Игнашка. Царевич, а царевич, айда украдкой поглядим, как вора ловят?

Иван-царевич. Батюшка не велел… Ты в окно, Игнашка, погляди.

Игнашка. Темно. Не видно. С дальнего двора полбой пахнет, кишки заворачиваются. Айда, царевич, полбы натрескаемся? Девок погоняем!

Иван-царевич. Не хочу.

Игнашка. Откуда я такой несчастный человек взялся?! Того он не хочет, этого не хочет!..

Иван-царевич. Что с тобой, Игнашка?

Игнашка. У других царевичи как царевичи, а ты… Ни пошкодить с тобой, ни девок покручинить.

Иван-царевич. Скучно мне это.

Игнашка. Я уже смотреть не могу, как ты себя из жизни выключаешь! То в книжки упрется, то сидит всю ночь – звезды считает… Разве такая царска жизнь должна быть? Э-эх!

Иван-царевич. Игнаха, расскажи, а как бы ты жил?

Игнашка. Если по-царски?

Иван-царевич. Да.

Игнашка. Я бы… Я бы… Я бы… Я бы наелся, аж… Все бы съел и выпил!

Иван-царевич. А еще?

Игнашка. Я бы… Я бы полный амбар заморской одеждой набил и каждый день разное надевал.

Иван-царевич. И все?

Игнашка. Куда все-о?! Токо разохотился! Я бы всех девок в своем царстве-государстве переглядел и с самыми прекрасными свадьбы учинял. Раз сто бы женился!

Иван-царевич. Все?

Игнашка. А что еще-то?

Иван-царевич (вздохнув). Так царство развалится, и погонят тебя…

Игнашка (гордо). Скоко-то там поживу-у. Зато что вспомнить будет. А книжками себе сухотку наживать – тоже ничего радостного. Не-е! Если б я царевичем, а потом царем, я бы все книжки на растопку пустил, оставил бы только с картинками. Вообще бы одни картинки оставил.

Иван-царевич. А какие картинки?

Игнашка. Самые страшные и самые смешные. А так, как ты живешь, царевич, не жизнь – тоска. Все вора ловят, он в буквы свои уткнулся. Айда, царевич, в сад, поймаем лихого, намнем ему бока.

Иван-царевич. Ну хорошо… Дочитаю, немного осталось. Да и свирель еще не пела.

Игнашка. Какая свирель?

Иван-царевич. Знаешь, что я приметил? Ночью, когда уснут все, в полях кто-то на свирели начинает играть. А утром опять золотого яблока нет…

Игнашка. Ну и что?

Иван-царевич. Мне отчего-то кажется, что непростой то вор, какой-то особенный…

Игнашка. Вот поймают, попляшем на ем, на особенном.

Иван-царевич. Тихо! (Прислушался.) Свирель поет!

Игнашка. Бежим скорее!

Иван-царевич. Что батюшка скажет? Рассердится.

Игнашка. Ну хоть раз в жизни схитри, царевич! Ослушайся!

Иван-царевич. Тебя накажут…

Игнашка. Скажи, что это ты мне приказал с собой в сад идти!

Иван-царевич. И правда, из окна ничего не видно.

Игнашка. Опоздаем! Самое интересное пропустим!

Иван-царевич. Игнашка, а зачем кашу варят?

Игнашка. Чтоб стража не уснула! От голода у них брюхо сводит, от запаха сердце колотит. Смотри, царевич! В саду светло стало.

Вдруг умолкла свирель за окном, да как зашумит дворовый люд. Кинулись к окну Иван-царевич с Игнашкой.

Иван-царевич. Поймали…

Игнашка. Сюда волокут! Чего-то он и впрямь необычный: блестит весь…

И вносят в помещение клетку, а в клетке той сидит Золотой человек. За клеткой бегут Царь с Министром, с ними Царица, Ивана-царевича матушка.

Царь. Иван-царевич! Погляди, понимаешь, какую чуду-юду мы поймали!

Министр. Царь-государь, он какой-то без голоса. Может, больной?

Царица. Не больной то человек, а гордый.

Царь. Ишь ты… Гордый. Ну а как же? Золотой! С головы до пят!

Министр. Государь, сначала допрос снимем или сразу пилить начнем?

Иван-царевич. Как пилить?

Министр. Напилим из него брусочков для золотого запаса… Мечи поизносились-потупились, надо прикупить-пополнить…

Царь. Тих-тих-тих. С ходу, понимаешь, базар устраивать. «Напилим, поизносились…» Пусть пока посидит, оглядимся. Спасибо, женушка, за смекалку. Нам бы еще яблоки от него вытребовать, если не съел.

Министр. Царь-государь, зубы сломает!

Царь. Да? (Подумав.) Да не-ет. Он же золотой.

Министр (не понимая). Так-так-так.

Царь. Соображай. Ты мясо ешь? А сам ты какой?

Министр. Мясистый.

Царь. Мясной! А он золотой! (Царице.) Вот тебе, матушка, ключи от клетки. Храни, как знак моего величайшего к тебе доверия. Все. На сегодня завершаем. Двор устал, да и я притомился. (Золотому человеку.) Молчишь? Эй! Молчит.

Министр. Молчи-ит.

Царь. Ежели завтра не заговорит, на монетный двор отправлю. Рассержусь и отправлю. (Министру.) Стражу у дверей поставь, не забудь.

Министр. Уж как полагается, государь.

Иван-царевич. Батюшка, позволь мне с Золотым человеком остаться?

Царь. Зачем? Толку с него никакого: истукан истуканом.

Иван-царевич. Авось заговорит со мной.

Царица. Позволь, царь-государь. У Вани ум быстрый, сердце доброе, глядишь, и тот, кто из золота, отзовется.

Царь. Да? В самом деле, привыкли, понимаешь, к одним средствам: ругани да пыткам. Оставайся, Ваня. Потолкуй с ним. Может, и вправду заговорит. А мы спать-почивать… Пойдем, матушка.

Ушли Царь с Царицей, за ними Министр вдогонку. Стала стража за дверью. А из-под лавки вылез Игнашка. Он там прятался, пока разговор шел. Исхитрился, значит, остаться, чтоб на Золотого человека поглазеть.

Иван-царевич. Здравствуйте, Золотой человек.

Посмотрел Золотой человек на Ивана-царевича и, гляди-ка, кивнул.

Игнашка. Царевич! Мотает головой-то! Мотает!

Иван-царевич. Кто вы? Откуда?

Игнашка (Золотому человеку). Воды в рот набрал?! Царевич, надо его кочергой пошурудить!

Иван-царевич (Золотому человеку). Скажите, это вы на свирели играли?

Показал Золотой человек тут Ивану-царевичу свирель свою золотую.

Вы… Никогда такой не слышал.

Заиграл на свирельке своей Золотой человек. Обрадовался Царевич, припал к клетке, слушает с удовольствием сердечным, с грустью-печалью молодой. А Игнашка раззевался, закачался и упал, где стоял, захрапел.

Что с ним?

Золотой человек. Тело уснуло его, а сердцем он и раньше спал. Выпусти меня, Иван-царевич.

Иван-царевич. Как же я вас выпущу? Замок большой, кованый… Ключи у матушки.

Золотой человек. Спит крепко матушка твоя. Ключи в ларце лежат. Отпусти, Иван-царевич. Никто не увидит, никто не услышит.

Иван-царевич. Стража у дверей…

Золотой человек. Свирель запоет – никто не проснется.

Иван-царевич. Странно: все спят, я – нет…

Золотой человек. Пора твоя пришла, Иван-царевич. У иного и сон из глаз бежит, а душа годами дремлет. А твоей душе настал черед забыть про покой, про отдых.

Иван-царевич. Не могу отпустить вас, Золотой человек. Не ходили бы в царский сад, не брали бы золотых яблок… Сыграйте, пожалуйста, еще на свирели.

Замолчал Золотой человек, не хочет отвечать.

Хорошо! Отпущу я вас на волю! А там… Будь что будет!

Грянул тут гром великий, засверкал свет небывалый. Отвалилась одна сторона у клетки, и вышел Золотой человек на волю. Решетка опять на свое место вернулась. Никого в царстве гром не разбудил, свет не всполошил. Все спали по-старому, Игнашка тоже. Видно, сила здесь сказалась какая-то чудодейственная.

Золотой человек. Спасибо тебе, Иван-царевич.

Иван-царевич. Сами вышли, без ключей.

Золотой человек. За ключи сердечные спасибо.

Положил он руки свои Царевичу на голову и сказал:

От золотого – золотое!

Золотыми стали волосы у Царевича.

Надень шапку, никому с головой простой не показывайся. Придет срок – увидят. Будешь в горе-несчастии, позови меня.

Опять гром грянул, и свет опять засверкал. Человека Золотого и след простыл. Кинулся Царевич к окну, потом и вовсе в сад убежал. Тем временем Игнашка одыбал, увидел, что нет в клетке Золотого человека, забегал, закричал: «Ловите! Нет его! Сбежал! Ловите!». Всех на ноги поднял. За окном дождь ливмя льет, по дворцу людской гам разливается. Набежали наконец-то к клетке Царь с Царицей, Министр со стражей да Игнашка. Одного Царевича нету. А Царь распалился, бегает вокруг клетки, себя по бокам, по ногам наяривает.

Царь. Всех сказню! Не помилую! Ах ты! Ох ты! Смерти моей пожелали?!

Министр. Царь-государь! Не говори так! Помру сейчас!

Царь. Не сметь самому! Всех указом! К ликвидации! Ротозеи! Где Золотой человек?! Вот-вот-вот где он должен быть! А он где?!

Министр. Цел. Цел замок, батюшка! Не мог он сам освободиться!

Царь. Как же тогда?! Как?! Поучите государя… Не хватает у него разумения… Объясните дураку!

Царица. Батюшка, а может, он через чудо на волю вырвался?

Министр. Или кто ключами отпер, а потом опять замок повесил.

Царь. Матушка-царица, вынь ключи да положь мне в ладошку.

Подала Царю Царица ключи.

А теперь отвечай: зачем пленника выпустила, какой у тебя в этом интерес?

Тут как раз Иван-царевич вошел.

Царица. Батюшка, помилуй, хоть и жалко его мне было, а не выпускала его на волю.

Царь. Жалко, значит, было? А тайком сюда не пробиралась?

Царица. Не пробиралась.

Царь. И вора не выпускала?

Царица. Не выпускала.

Царь. Золотого запаса отечества не лишала? А как же он вырвался? Мышью?! Голубем обернулся?!

Царица. Не видела, не знаю.

Царь. Нечего мне тут чудеса подбрасывать! Чуть что – сразу на чудо, понимаешь, кивать. Давайте принимать решение. Ключи были у царицы?

Министр. У царицы.

Царь. Чудес мы там разных не принимаем. Шибко легкий выход из положения получается: вроде и спрашивать не с кого.

Министр. Не принимаем.

Царь. Слушайте мой неотменяемый указ. Министр!

Министр. Здесь!

Царь. Царицу арестовать, приготовить к смертельному наказанию.

Министр. Есть! Вид наказания какой, царь-батюшка?

Царь. Вид какой… Нет, не пойдет. А если… Нет. Не разбойница все ж из леса, на веревке болтаться.

Министр. Через отруб?

Царь. Как?

Министр. Предлагаю через отруб. Отсекновение главы царствующей особы.

Царь. Звучит, вообще-то. И быстро…

Министр. Тюк, и нету.

Царь. И, поди, не больно?

Министр. И подумать не успеет: больно там или нет.

Царь. А казнить, наказать кого-то надо.

Министр. Надо, государь, ничего не поделаешь.

Царь. Дело государственное… Межличностные отношения…

Министр. Да-а…

Царь. Неуместны.

Министр. Не играют роли.

Царь. И это правильно. Так и решили. Записывай.

Министр. Записываю.

Царь. Министру отрубить голову предложенным им способом.

Задумался Министр маленько над словами царскими и брякнулся в обморок. Напугался.

Все же таки не умеем мы разделять ответственность. Никак не научимся. Стража, поглядите, как он там себя чувствует?

Василий. Дышит, царь-государь.

Царь. И как дышит?

Василий. В соответствии с указом, царь-государь!

Царь. Ишь, какой языкастый.

Егор. Он и считать умеет, царь-государь.

Царь. Всё вы умеете, да службы не разумеете. А посему приказываю вам лишить друг друга голов.

Егор. Это как?

Царь. В порядке очереди. Сначала ты ему голову срубишь, потом он тебе.

Помолчали немножко стражники, как Министр, в бессознание упали.

По сю пору сильно царское слово! А все судачат: не сработает, не сработает. Пусть нарисуют их для наглядности, народу покажут, как убедительный факт нашего указа. Ступай, матушка, в темницу наказание испытывать, посиди там некоторое время. Надумаешь правду доложить – выпущу.

Иван-царевич. Отец, не виноваты эти люди! Прости им!

Царь. И матушка не виновата?

Иван-царевич. И матушка без вины.

Царь. Назовешь, за кем причина происшествия, – помилую.

Иван-царевич. Чудо чудное, батюшка, здесь было.

Царь. И он про чудо!.. (Топнул.) Не желаю никаких чудес! Все, понимаешь, как с ума посходили. Перед государем стоишь, Ваня, а шапку не скидываешь. Куда такое воспитание годится?! Развал в государстве. Золото из царства исчезает, сыновья про почтение забыли!..

Иван-царевич. Прости, пожалуйста. Не могу я шапку снять, батюшка.

Царь. Шапку не можешь, а указы царевы за так хочешь отмести? Дак то ж не шапка, не снял-надел. Пока преступник не отыщется, всем проживающим и ответственным головы поснимать! Найдется тот, кто пленника выпустил, – назад повернем.

Иван-царевич. Я выпустил Золотого человека.

Сильно удивился Царь, Царица в удивлении. Даже Министр со своими воинами от удивления с пола на ноги повскакали.

Царь. Матушка… Матушка… Да сын ли то наш, коли такое сотворил?!

Царица. Ванюша, сними шапку, покайся за оговор свой. Не мог он этого сделать. У меня, батюшка, ключи были, ни у кого боле.

Царь. В самом деле. Промахнулся ты тут, Ваня.

Иван-царевич. Спала матушка крепко, не слышала, как я ключи из спаленки вынес.

Царь. И стража ничего не видела?

Иван-царевич. Не видела.

Василий, Егор. Не видели!

Иван-царевич. Спать я им приказал.

Василий, Егор. Приказал!

Иван-царевич. Не смели ослушаться приказа, уснули.

Василий, Егор. Не смели! Уснули!

Царь. Ладно-ладно, обрадовались.

Василий, Егор. Так точно!

Царь. Ну, Ваня… Коли в такую неожиданность все дело повернул… Прочь с глаз моих! Иди-ка!.. Пошляйся!.. По белу свету. Наберись ума-разума.

Царица. Как же он пойдет, батюшка? Один-то? Слабый он для походов, задумчивый. Погубит себя.

Царь. Сумел богатства нас лишить, сумей назад вернуть. Хватит ему книжки читать да звезды считать. Пусть к жизни приспособится! Вон, Игнашку тебе с собой даю, и больше никаких условий!

Игнашка (пал на колени). Царь-государь! Не пройдем мы леса дремучие, болоты ядовитые! Помрем в пути-дороге! Пощади, царь-батюшка!

Царь. Твердо на своем стоишь, Ваня?

Иван-царевич. Куда прикажешь, туда я и пойду, батюшка.

Царь. И шапку передо мною не скинешь на прощание?

Иван-царевич. Не могу, батюшка.

Царица. Ты ли это, Ванюшка?! Тихий был, покорный, слова не вытянешь, вдруг на тебе…

Царь (Министру). Вывесть их обоих за ворота! Немедленно! Пойдем, царица, в спаленку, поплачем из-за сына неблагодарного. Помыкает по белу свету, посмотрит, почем фунт лиха. Может, так из него царь получится… Даже схитрить не может. Пойдем.

Увел Царь Царицу, которая перед этим поцеловала сынка на прощание, поплакала. Потом Министр со стражей проводили Царевича с Игнашкой.

Картина третья

Стоят Иван-царевич с Игнашкой посередь дремучего леса. То там, то сям в ветвях страшные глаза посверкивают. Наверное, филины да совы на путешественников лупятся.

Игнашка. Царевич, однако запутался ты в звездах своих. В эдакую страсть нас завел.

Иван-царевич. Скоро должен кончиться лес. По всем приметам. Через день придем в царство соседнее.

Игнашка. Все болота, все трущобы прошли?

Иван-царевич. Прошли. По расчетам, последний лес остался.

Игнашка. У других царевичи как царевичи: по домам сидят, разные развлечения себе устраивают, слуг своих тешат наградами да винцом. Один я с тобой, непутевым, мыкаюсь.

Иван-царевич. Не хочешь идти – возвращайся. Я теперь хоть сто болот, сто лесов пройду. А ты возвращайся.

Игнашка. Ага. Чтоб царь с меня три шкуры спустил? Почто, закричит, сына моего неприспособленного оставил?!

Иван-царевич. Приспособленный я, Игнашка! А я и не знал! Могу хоть сейчас без отдыха дальше идти! Пойдем!

Игнашка (хмуро). И дальше для меня радости никакой. Ты куда ни заявишься, везде тебе почет и благость, как сыну цареву, а мне из-за твоего характера так и жить без куражу, без веселья.

Иван-царевич. Не сердись, Игнашка. Придем к людям – повеселишься.

Игнашка. Все ноги сбил… Тут кровянка выступила… И тут…

Иван-царевич. Хорошо. Давай веток нарежем, костер разведем, а утром в путь-дорогу.

Начал Царевич хворост собирать, ветки рубить, а Игнашка за ним следом с ножом крадется: решил зарезать Царевича. Потом как кинется сзади, как повалит на землю!

Игнашка. Чего хочу, спрашивал?! А ну сымай кафтан! И сапоги сымай!

Иван-царевич. Что ты?! Игнашка! Убери нож! Пожалуйста!

Игнашка. А не хочешь, можешь и не сымать. Так и так тебя зарежу.

Иван-царевич. За что? Ничего худого тебе не делал…

Игнашка. Прощайся со своей жизнью, царевич! Надоело мне под тобой ходить. Без тебя в чужое царство-государство сыном царевым приду. Я еще на ихней дочери там женюсь, и будет мне полная благость.

Замахнулся Игнашка на Ивана-царевича.

Иван-царевич. Погоди, Игнашка! Погоди, послушай!

Игнашка. Быстрее говори, а то у меня уже терпения нет.

Иван-царевич. Все отдам тебе, но…

Игнашка. Ну че но-то, че но?

Иван-царевич. Кафтан сменишь, сапоги, но…

Игнашка. Ну че но-то?

Иван-царевич. Судьбу как переменишь? Разве виноват я, что царевичем родился?

Игнашка. Это я разберусь. Склоняй голову, не хочу кафтан кровью пачкать.

Иван-царевич. Не убивай меня, Игнашка! Все, что хочешь, для тебя сделаю.

Игнашка. На что ты мне сдался? Мешаешься только под ногами…

Иван-царевич. Игнашка, вдруг живой я больше пригожусь, чем мертвый?

Игнашка. Возиться с тобой… Постой-посто-ой! О! Слово крепкое мне дашь?

Иван-царевич. Слово? В чем?

Игнашка. Слугой моим быть! Чтоб любое мое приказание по первому слову!

Иван-царевич. Как ты мое?

Игнашка. Не-е! Без лентяйства и хитрости. Без пререканий, сразу и в точности. Давай такое слово – помилую.

Иван-царевич. Хорошо. Даю тебе такое слово, только не убивай.

Игнашка. И чтоб не объявляться никому царским сыном!

Иван-царевич. И это слово тебе даю.

Игнашка (хохочет). Вишь! Переменилась судьба-то! Слышь, царевич?! Не, с седняшней минуты ты Ивашка! А я… Я Игнат-царевич! Повтори.

Иван-царевич. Ты – Игнат-царевич….

Игнашка. Помни! Начинаем перемену.

Снимает Игнашка свою одежду, рвет, топчет ее. А сам, негодник, чужое на себя натягивает да приговаривает:

Будешь меня учить разным моментам царским, подсказывать, куда поскладней говорить… Я парень толковый. Мне токо перво время… Шапку тоже давай.

Иван-царевич. Игнашка… Игнат-царевич, разреши, я плат вместо шапки на голову повяжу?

Игнашка. Вот чтоб там просьбы всякие мне – в последний раз. Надевай, даже еще лучше: понеприглядней будешь. Куда пошел?

Иван-царевич. За деревом повяжу. Можно?

Игнашка. Не сбежи там!

Иван-царевич. Слово дал – не сбегу.

Игнашка. Вот эта дурость ваша мне не нравится. Я, что ж, тоже теперь слово держать должен?

Иван-царевич. Если решил сыном царским зваться – должен.

Игнашка. Беги, надевай свой плат.

Спрятался за деревом Иван-царевич.

Пережуе-ом. С умом да с оглядочкой… Дал слово царское, все ему верят, а ты: р-раз! Вкруг себя обернулся: ниче не знаю, ниче не говорил. Вы что-о! Большую выгоду можно получить. Эх, поглядеться не во что. Ивашка! Погляди на меня!

Вышел Царевич с платом на голове.

Как я, хорошо?

Иван-царевич. Хорош.

Игнашка (смеется). Ты тоже. Еще лицо грязью замажь.

Испачкал Игнашка Царевича, тот совсем какой-то чухонец стал.

Не поймешь: мужик ты или баба, и ничего царского в тебе не осталось.

Иван-царевич. Осталось.

Игнашка. Что?

Иван-царевич. Слово данное.

Игнашка. Смотри не откажись от него. Да болтай поменьше.

Иван-царевич. Знаешь сам: крепко слово мое.

Игнашка (довольный). Зна-аю. Потому и я в царевичи накрепко записался. Вольность тебе маленькую дам: сымай плат с головы, не позорься.

Иван-царевич. Не могу, Игнаш… Игнат-царевич.

Игнашка. Почему не можешь? Как-то мне подозрительно кажется… За дерево спрятался… Ты там, в голове, может, что хранишь? Может, записку какую-нибудь?

Иван-царевич. Ничего не храню. Не трогай плат мой.

Игнашка. Зачем за дерево уходил? Не штаны надевал, не от девки прятался…

Сдернул Игнашка плат с Царевича, обмер от изумления.

Е-о мое-о! Царе-евич… Это ка-ак? Это отку-уда?

Иван-царевич. Не говори никому. Прошу тебя.

Игнашка. Э-э!.. Золотой человек, однако, вызолотил… За волю свою. А мне чего делать? В какую хочешь чуду-юду тебя одевай, все меченый будешь. Поглянешь на тебя, сразу видно – не слуга.

Иван-царевич. Плат буду носить, никто не узнает.

Игнашка. Ты тогда его покрепче завязывай. И находись всегда там, где я тебе велю.

Завязал опять Царевич плат на голове.

Иван-царевич (беспокойно). Слышишь?

Игнашка. А?

Иван-царевич. Слышишь?

Игнашка. Топочет кто-то?

Иван-царевич. Кусты трещат…

Игнашка. А дышит-то как… Ох, матушки мои…

Иван-царевич. На человека не похоже…

Игнашка. Пропал я… Господи… Сюда бежит!

Иван-царевич. Лезем на дерево. Скорее!

Игнашка. На дерево… На дерево… Куда?! Я первый!

Влезли Царевич с Игнашкой на дерево. Совсем близко кусты затрещали, совсем близко затопало. А дыхание густое слышится, с рыком звериным. И выскакивает на поляну зверь – не зверь, человек – не человек: голова кабанья, черная, тело вроде человеческое, росту высоченного, шерстью заросшее, а без хвоста, ноги – копытами. И тащит то страшилище на загривке девушку в рубашонке белой и в беспамятстве. Остановилось страшилище, принюхалось да как заорет! Листья с дерев посыпались. Еще какое-то время постояло да как топанет, как грохнет ногой: из-под копыт дым повалил, и провалилось страшилище с девушкой в бездну непонятную. Переждали Царевич с Игнашкой, когда дым развеется, слезли кое-как с елки ни живы ни мертвы.

Игнашка. Бе… Бе… Бе…

Иван-царевич. Бежим!.. Подальше от этого места…

Игнашка. Не могу. Ноги не слушаются…

Иван-царевич. Садись ко мне на спину. Бежим скорее.

Присел Царевич перед Игнашкой, ухватился тот за шею, и поволок его скоренько Иван-царевич от места проклятого. Тут я советую отдых зрителям устроить: пирожну съесть, кофе-соком страх залить.

Действие второе

Картина четвертая

Теперь мы будем в соседнем царстве-государстве, в другом дворце, в других покоях. Вот вбегает в покои красавица бойкая Катерина-царевна, за ней Кока, мать ее крестная. Катерина шнырь за колонну, Кока туда-сюда – найти не может.

Кока. Катюшка! Куда подевалась? Загоняла крестную. Подай голосок! Катю-уша-а! Выходи, головку приберу. Растрепалась, наверное. Войдет царевич, увидит, запереживает: это она, что ли, невеста моя? Это мне на такую лахудру всю жизнь любоваться? Пойду-у. Где-нибудь себе другую присмотрю: гладенькую, спокойную.

Вышла Катерина, рассердилась маленько.

Катерина. Ну и пусть. Может, он совсем и не тот царевич.

Кока. То-от! Как не тот?! С той стороны, с нагаданной, из-за тех лесов, из-за тех болот.

Заплетает Царевне косу, приговаривает:

Ты очень не привередничай с ним, шибко не гордись, но и себя соблюдай, честь царскую, девическую помни. Сейчас какие-то царевны непутевые пошли: глаз как следует в дружка не положила, румянец на щеку еще не взошел, она уже по углам с ним шебуршится. Чмок да чмок… Разве это дело?

Катерина. Могу вообще на него не смотреть.

Кока. Как бриллиант будь: свети, да не грей. Гость – неудобно. Вдруг от него помощь нашему несчастному царству-государству сподобится. Не вороти нос, не вороти.

Катерина. Крестная, мне шестнадцать лет… Все учишь и учишь.

Кока. Кто ж тебя, царевну мою, поучит? Ни батюшки, ни матушки. Кроме крестной и поласкать-поругать некому. Слава богу, успели косу уложить. Вон царевич со слугой уже до тебя бегут. Растопырь бровки, улыбнись.

Катерина. Не хочу улыбаться!

И входят к ним Игнашка с Царевичем. Игнашка, дурачок, по привычке сразу бух на коленки.

Кока. Что с тобой, батюшка?

Игнашка. Здрасьте.

Иван-царевич. Запнулся, Игнат-царевич? Вставай.

Игнашка. А? Хо! Забыл! Ага, запнулся.

Кока. А я, грешным делом, удивилась: почто это у гостя звания царского ухватки холопские.

Игнашка. Да не-е. Запнулся. Это вот он мой холоп. Хочите, спросите у него.

Катерина. Игнат-царевич, почему у вашего холопа на голове плат повязан?

Игнашка. Да как вам сказать, царевна?.. Плешивый он у меня. Совестно без волос на люди показываться. Разрешил, видите, ему плат носить. А что, я добрый.

Кока. Вели ему умыться, Игнат-царевич. Негоже слугам царским грязными ходить.

Игнашка. Точно. Скоко раз ему наказывал… Везде грязь найдет. Ты где ее находишь? Неразговорчивый он у меня и глупый малость. Бог с ним. Ивашка, ступай в сад, шалашик себе сооруди и сиди там. Нечего хозяев из-за слуги мне в беспокойство вводить. И дел наших не положено тебе слушать. Иди.

Царевич ушел, один остался Игнашка, грудь колесом.

Кока. С каким делом или просто в гости к нам пожаловал, Игнат-царевич?

Игнашка. Да оно как получилось… Сел я с царем, с батюшкой своим, говорю ему: папа… Надоело мне под крылом твоим сидеть, пора на ноги становиться. Пойду обженюсь где-нибудь. А вчера по вашему царству прошли с плешивым, кругом объявления: мол, Катерина-царевна замуж отдается, токо какие-то условия есть и все. А сейчас поглядел – хороша у вас Катерина-царевна. Приглядной такой в нашем царстве не встречал. А я что? Парень тоже хороший, и девушки на меня заглядываются…

Кока. Условия больно непростые у нас.

Игнашка. Не управлюсь, думаете?

Кока. Нагадала нам ворожея, что только тот управится, кто из-за болот, лесов пеший к нам пожалует, да с той стороны, откуда солнышко встает.

Игнашка. О! Мы как раз оттудова!

Кока. Много женихов себя пытали через условия наши…

Игнашка. Ну и как?

Катерина. Бежали без оглядки.

Кока. А кто и голову сложил.

Игнашка. Ух ты… Что ж вы такие условия тяжелые?

Катерина. Боишься, Игнат-царевич?

Кока. Правильно молодой человек спрашивает. От дурости сломя голову на все соглашаются. А он, вишь, причину понять хочет. А причина вот в чем: как помер наш царь-батюшка, так валун-камень в нашем царстве объявился!

Игнашка. Ну и что?

Кока. Дак он бешеный!

Игнашка. Как это?

Кока. Новый месяц народится, камень с места срывается, и давай кататься где попало. Грохоту от него-о!.. Это-то бы ладно…

Игнашка. А что?

Кока. Давит всех, кто на дороге попадется. Прямо насмерть. Тыщу людей задавил, никто сладить с ним не может. Сегодня ночью опять срок ему буянить. Ты уж, царевич, для начала обезопась нас от него.

Игнашка. А как?

Кока. Коли Катерину-царевну решил замуж взять, выполняй условие без всяких разговоров, коли нет – вот Бог, а вот порог. Другой претендент найдется. Все царями мечтают стать.

Катерина. Что молчишь, царевич? Берешься камень повоевать?

Игнашка. А куда деваться? Ладно… Пойду… к этому… к плешивому своему. Посоветуюсь.

Катерина. Говорил, глупый твой слуга.

Игнашка. Не, ну он не кажный день глупый. Х-хэ! Мечом ткну, враз поумнеет.

Убежал Игнашка, а Кока с Катериной друг на друга смотрят, вроде как удивляются простодырости Игнашкиной. Правильно: не знают, что он поддельный царевич. В общем, не показался он им.

Картина пятая

Иван-царевич тем временем изладил себе шалашик в саду, сидит возле него, об Катеринке думает. Очень она ему по сердцу пришлась. Прибегает Игнашка. Пыхтит, вокруг Царевича ходит-ходит.

Иван-царевич. Что с тобой… Игнат-царевич?

Игнашка. С кем разговариваешь?! Встань передо мной с готовностью служебной! Встал?

Иван-царевич. Стою.

Игнашка. Приказ слушай. Тут у них какой-то валун-камень сумасшедший завелся, давит всех без разбору. Ты камень этот как-нибудь расшиби. Нынче ночью покатится по дороге, и ты должен его повоевать. Понял?

Иван-царевич. Он, наверное, волшебный?

Игнашка. Просто так, что ли? Бешеный валун-камень! Громадный! Понял?

Иван-царевич. Как же я его повоюю?

Игнашка. Я откуда знаю?! Жизнь сохранил, оборотился слугою – принимай страдания! Без разговоров! Не исполнишь приказ – объявлю тебя преступником и казню. Меня, как сына царского, здесь все слушаются, в большом доверии у них оказался. Что-то кто-то нагадал им про нас…

Тут Катерина сбоку подошла к ним.

Катерина. Игнат-царевич…

Игнашка. О! Здравствуй, царевна.

Катерина (смеется). Здравствуй.

Игнашка. Смеешься чему-то… Или что не так на мне сидит?

Катерина. Все так.

Игнашка. Ну, я вроде парень справный. А в чем дело?

Катерина. Виделись с тобой. Забыл?

Игнашка. А-а… Э-э… С тобой, Катерина, каждую минуту согласен здороваться. Очень заволновала ты меня.

Катерина. Часто ты от девушек волнуешься?

Игнашка. Можешь считать, что в первый раз. Я не такой.

Катерина. А какой?

Игнашка. Значит… Не то, что другие. За девками гоняться, вино пить, разные потешки устраивать – нет. Я все больше в библиотеке. От книжек волнуюсь.

Катерина. Правда? Молодец.

Игнашка. Си-ильно волнуюсь. Когда читаю, даже ладошки потеют от удовольствия.

Катерина. А какие ты книжки любишь?

Игнашка. Я все книжки на свете люблю. Особенно где картинок мало. Бумагу только зря на эти картинки переводят. Царем стану, надо какой-нибудь указ про это придумать: чтоб без всяких картинок. Поженимся с тобой, первым делом все картинки ликвидирую, потом… Вино в реки посливаю. Пусть одну воду пьют. Себе сколько-то там оставим для гостей. И все.

Катерина слушает, от смеха заходится. Она-то девка умная, быстрый у нее ум-то.

Катерина. Молодец. Только как же ты царем станешь?

Игнашка. Камень победю и стану. Еще что-нибудь выполню, что накажете, и стану.

Катерина. Ну, если выполнишь…

Игнашка. А куда я денусь?

Катерина. Посоветовался с плешивым? Надоумил он тебя?

Игнашка. Не. Сегодня он глупый чего-то.

Катерина. Ладно. Пойдем обедать, Игнат-царевич. Крестная стол накрыла, ждет нас.

Ушла Катерина. А Игнашка задержался на минутку.

Игнашка. Слышь, Ивашка… Я, кажись, приглянулся царевне! Сама за мной прибежала! (Смеется.) Тебя плешивым называет. И я тебя так буду звать. Сиди тут, жди ночи. Чтоб камень мне повоевал! А я пойду покушаю.

Галопом прямо кинулся Игнашка за Катериной.

Иван-царевич (сел на землю, за голову схватился). Все! Пропал я! Как быть? Что делать? С камнем пойду драться. Задавит он меня… Не пойду – Игнашка убьет. Еще и царевна смеется надо мной. Сбросить бы плат с головы, объявиться царевичем (вздохнул). Нельзя: слово держит. Как же камень мне одолеть? А если яму на его дороге вырыть?.. Покатится, погонится валун-камень за мной… К яме его подгоню… Большая яма нужна, глубокая. До ночи один не управлюсь! Все! Пропал. Обещал Золотой человек в трудную пору помочь, а где искать его, не сказал. Золотой человек… Золотой человек, не поможешь ты в беде моей – казнит меня Игнашка, не пожалеет. Золотой человек! Где ты?! Слышишь ли меня?!

Налетел тут буран великий, подхватил Ивана-царевича, выше деревьев поднял и понес.

Картина шестая

И оказался Царевич в палатах золотых и прекрасных. Выходит из-за двери Золотой человек, смотрит на Ивана-царевича, улыбается. Иван-царевич от изумления язык проглотил. Подошел к столу Золотой человек, развернул скатерочку, и давай тут разные разносолы появляться. Сели молча, поели. Только из-за стола поднялись, кушанья сами собой исчезли, а скатерочка, как живая, сложилась на прежнее место.

Иван-царевич. Спасибо, Золотой человек.

Золотой человек. Что за горе-беда у тебя, Иван-царевич? Чем помочь тебе, какой силой?

Иван-царевич. Не царевич я… В слугах у Игнашки хожу.

Золотой человек. Неужели сладить с ним в лесу не мог?

Иван-царевич. Сильный он. А я и драться не умею.

Золотой человек. Ну а сейчас что за печаль у тебя?

Иван-царевич. Как мне с валуном-камнем совладать, Золотой человек? Что за камень? Откуда он взялся? Кабы простой тот камень был, что с горы катится…

Золотой человек. Что бы ты сделал?

Иван-царевич. Выкопал бы яму на его пути. А с волшебным да бешеным…

Золотой человек. На волшебное лишь волшебное годится.

Сказал, и влетела в палаты лопата золотая прямо Царевичу в руки.

И скатерть-самобранку возьми себе. Знаю, голодом морит тебя Игнашка, а со скатертью чудесной не пропадешь.

Спрыгнула скатерочка со стола, у Ивана-царевича на плече расположилась.

Иван-царевич. Спасибо тебе, Золотой человек.

Золотой человек. Крепко добро твое помню, Иван-царевич. Нужен стану, позови.

Опять буран налетел, опять понесло Ивана-царевича.

Картина седьмая

Оказался он в чистом поле. Ночь вовсю подпирает. В небе месяц молодой плавает.

Иван-царевич. Ну, лопата золотая чудесная, выручай, копай яму-могилу для камня дурного преступного.

Закрутилась, заскакала лопата золотая. Иван-царевич оглянуться не успел – готова яма. Тем временем валун-камень совсем рядышком уже шумел. Наконец, выкатил, приостановился: кого давить, кого жизни лишать? А лопата подлетела к нему да как стукнет, да скорее за спину к Ивану-царевичу. Ну камень и двинул на них. Катит, грохочет от ярости, а Царевич с лопатой не даются, к яме его подманивают. Заманили, конечно. Провалился камень в яму, лопата давай его быстренько закапывать. Царевич подскочил, помогает. Скоро управились. Иван-царевич еще и ногами утоптал, еще и плюнул на то место да растер.

Картина восьмая

Вот настало утро. Иван-царевич спит в шалашике, от ночных приключений отдыхает. Прибегает к нему Игнашка.

Игнашка. Эй! Плешивый! Вылезай! Зову тебя! Плешивый!

Вылез Иван-царевич, встал перед Игнашкой.

Говори скорее… Управился с камнем?!

Иван-царевич. Управился.

Игнашка. Ф-фу! Я уж заволновался. Думал, казнить тебя пора. Теперь, считай, моя наполовину Катерина-царевна. Сейчас она с крестной на прогулку выйдет, я их и обрадую. Какой-то ты весь грязный, несуразный. Отойди от меня подальше, запачкаешь. Говори, как камень повоевал и чего с ним сделалось?

Иван-царевич. Где камень был, там место ровное.

Игнашка. Идут! Залезай в свой шалаш! Молчи сиди, не высовывайся.

Спрятался Иван-царевич в шалаше, а Игнашка навстречу Коке с Катериной запрыгал.

Кока. Как спал-отдыхал, Игнат-царевич?

Игнашка. Да разве ж я спал? Всю ночь с камнем боролся. Ох и злющий каменюка попался. Никогда таких не встречал.

Кока. Одолел валун-камень?

Игнашка. Одолел. Где камень был, там место ровное. Как шуганул его мечом, как трахнул об землю, он и рассыпался. Ничего не осталось.

Кока. Один справился, никого на помощь не звал?

Игнашка. А кого? Плешивого? С него толку никакого: спит по сю пору.

Кока. Вот что мы хотим сказать, царевич. Молодец ты, что избавил наше царство от этого камня бешеного. Выполнишь еще два условия, сразу свадьбу сыграем. Твоей будет Катерина-царевна.

Катеринка на слова крестной фыркнула, за деревья убежала.

Игнашка. Побежала куда-то…

Кока. Застеснялась, не обижайся не нее, Игнат-царевич.

Игнашка. Вообще-то это хорошо, что застеснялась. Не люблю, когда сразу на шею вешаются. Давайте скорее ваше второе условие. Время идет, а я все не царь и не царь.

Кока. Пойдем в комнаты, там тебе обскажу как следует. Тяжелое задание будет. Но раз с камнем справился, должен и тут победить.

Игнашка. И сразу за свадьбу.

Кока. Пойдем-пойдем.

Кока увела Игнашку, тогда Иван-царевич вылез из шалашика, походил маленько туда-сюда, вытащил из-за пазухи скатерть-самобранку, раскинул ее на травке, есть приготовился. А Катюшка подкралась потихоньку, наблюдает.

Иван-царевич. Скатерть волшебная, память о друге моем золотом, видишь, не кормит, не поит нас Игнашка, с глаз людских гонит. Покорми-ка ты меня, повесели.

Закружилась перед Иваном-царевичем скатерочка, затанцевала. Потом расстелилась перед ним, и разные кушанья объявились. Ест Царевич, на солнышко поглядывает. Выскочила Катерина, как топнет ножкой.

Катерина. Плешивый! Я дочка царская, а скатерти такой у меня никогда не бывало. Где скатерть украл?! А ну, признавайся!

Иван-царевич. Не крал я скатерти, царевна.

Катерина. Откуда же она у тебя?

Иван-царевич. Друг подарил.

Катерина. Сколько всего-о… И фрукты заморские, и конфеты-леденцы… Какие красивые.

Иван-царевич. Угощайся, царевна.

Катерина. Плешивый… Ты посмотри по сторонам: никто нас не видит?

Иван-царевич. Никого нет.

Катерина. Я совсем немного… Хорошо? Ты тоже садись, мне одной неудобно.

Едят Царевич с Царевной, друг на друга поглядывают. Любовь между ними зачинается. Потом даже есть забыли: друг на друга смотрят, оторваться не могут. Катерина все ж таки первой спохватилась.

Фу на тебя, плешивый! Не хочу больше есть.

Иван-царевич. И я наелся.

Исчезли кушанья, скатерочка сложилась. Спрятал ее Иван-царевич за пазуху.

Катерина. Откуда у тебя эта скатерочка?

Иван-царевич. Не могу сказать. Прости, царевна. Не сердись.

Катерина. Забавный ты, непонятный. Какой-то…

Иван-царевич. Какой?

Катерина. Сними плат с головы.

Иван-царевич. Нельзя: Игнат-царевич рассердится.

Катерина. Ну и что?

Иван-царевич. Нет, царевна.

Катерина. А я сама посмотрю.

Хочет Царевна сорвать плат с головы Ивана-царевича, а тот не дается, убегает. И так получается, что они вроде в догоняшки играют.

Все равно посмотрю! Ах, вот ты как…

Иван-царевич. Не упади, царевна!

Катерина. Ладно, хватит. Не трону я твоего плата. Пора мне идти.

Иван-царевич. Побудь еще немного.

Катерина. Я к тебе лучше завтра приду. Можно? Только ты никому не говори.

Иван-царевич. Никому не скажу.

Катерина. А покажешь, как скатерть твоя танцует?

Иван-царевич. Конечно, покажу.

Катерина. Сходи на ручей, умойся.

Иван-царевич. Нельзя мне.

Катерина. Почему?

Иван-царевич. Я слово дал.

Катерина (смеется). Не мыться слово дал? Смешной же ты, плешивый.

Царевна убежала, а Иван-царевич стоит улыбается. Сам себе не верит, что с Катюшкой позаигрывал. Влетает тут, как сумасшедший, Игнашка, в себя никак прийти не может.

Игнашка. Ну вообще-е… Ну вообще-е… Ну даю-ут…

Иван-царевич. Что случилось, Игнашка? Игнат-царевич…

Игнашка. Все, пропали мы, конец нам. Помнишь, в лесу страшилище встретили? Он у них тут, оказывается, молодых девок регулярно таскает в какое-то подземелье и там сжирает. Теперь черед Катерины-царевны пришел. Заявится сегодня в сад страшилище. А я его уничтожить должен. Ну, не я, конечно. Как будто я. Или не видать мне Катюшки и царем не быть. Только счастье за хвост ухватил, опять в руках ничего нет.

Иван-царевич. Придется идти, Игнат-царевич.

Игнашка. Я, что ли, пойду?

Иван-царевич. А кто?

Игнашка. Тебе прикажу, ты и пойдешь. Разорвет тебя зверь-страшилище, утащит царевну, а мне на ком тогда жениться? Опять не получается царем стать. Хоть так поворачивай, хоть эдак. Одно выходит: бежать отсюда без оглядки. Вот, плешивый, мы как сделаем… Ты сегодня ночью отправляйся со страшилищем биться, а я, на всякий случай, вещи соберу. Растерзает тебя зверь, скажу им, что не справился я с задачей. Пусть Катерина страдает, а мне своя жизнь дороже. А то страхолюдина эта и Катерину, и меня заодно слопает. Убегу лучше в другое царство-государство.

Иван-царевич. Подожди, Игнат-царевич…

Игнашка. А чего ждать? Ты, Ивашка, к бою готовься, а я пойду для храбрости втихаря вина попью.

Иван-царевич. Скажи, не пойду со страшилищем драться, что будешь делать?

Игнашка. Сначала тебя казню-зарежу, а потом убегу. Так и так, Ивашка, смерть тебе. Так что не ерепенься, выполняй приказ.

Иван-царевич. Хорошо, выйду я на бой со зверем, но есть у меня два условия.

Игнашка. Какие условия, говори скорее?

Иван-царевич. Вдруг справлюсь со страшилищем, объявишь ты, что погубил его…

Игнашка. Объявлю.

Иван-царевич. А докажешь как?

Игнашка. Ну и чего надо делать?

Иван-царевич. Срежь кудель со своей головы. Скажешь, что страшилище у тебя их вырвало во время битвы.

Игнашка. Ух! Ради такого дела готов и лысым походить.

Срезал Игнашка у себя пук волос, отдал Ивану-царевичу.

Шапку буду носить, пока не отрастет. Что еще тебе от меня требуется?

Иван-царевич. Попроси у Катерины-царевны какое-нибудь платье девичье. Переоденусь в платье женское, вместо царевны дождусь зверя, уведу его подальше от дворца. А там будь что будет.

Игнашка. Сиди, ожидай меня. Сейчас принесу тебе одежку.

Убежал Игнашка, а Иван-царевич вытащил волшебную скатерочку, глядит на нее, Золотого человека на помощь зовет.

Иван-царевич. Золотой человек! Золотой человек, помог ты мне в одной беде, помоги в другой.

Как в первый раз, подхватил буран Ивана-царевича, унес к Золотому человеку.

Картина девятая

Опять вышел Золотой человек из-за двери.

Золотой человек. Здравствуй, Иван-царевич. Что за горе-беда ко мне занесли?

Иван-царевич. Помог ты мне в прошлой беде, Золотой человек, помоги и в нынешней. Должен я сразиться со зверем-страшилищем, а как управиться с ним, не знаю. Очень силен да страшен он.

Золотой человек. Боишься зверя, Иван-царевич?

Иван-царевич. Боюсь, Золотой человек, но… Без Катерины-царевны нет мне радости на свете… И жизни нет.

Золотой человек. Крепко помню добро твое, Иван-царевич, помогу тебе. Бери мой меч заговоренный, с этим мечом на бой ступай. А еще подарю тебе свою свирель золотую. Не через меч, через песню свирельную царство завоюешь.

Иван-царевич. О каком царстве ты говоришь?

Золотой человек. Поймешь в свое время. Прощай.

Картина десятая

Игнашка возле шалашика ходит с сарафаном девичьим, нервничает: не может найти ИванА-царевичА. А Царевич взял и объявился.

Игнашка. Ты, плешивый, где бегаешь? Весь сад обежал, нигде тебя найти не могу.

Иван-царевич. А меча не дал мне, Игнат-царевич. Пришлось искать.

Игнашка. Ну, нашел?

Иван-царевич. Нашел.

Игнашка. Вот тебе одежда девичья, подальше чудище умани…

Глядит Игнашка по сторонам, забоялся.

Темень уже наступает… Пойду я… Замерз чего-то.

Во дворец побежал: прятаться куда-нибудь. Переоделся Иван-царевич в платье девичье, поджидает зверя-страшилище. А тут Катерина в сад прибегает. Увидел ее Иван-царевич, спрятался: хочет понять, зачем она прибежала.

Катерина. Ивашка! Ивашка! Где ты?

Царевич голос подает, а сам не показывается.

Иван-царевич. Здесь я, Катерина-царевна.

Катерина. Где? Уходи скорее из сада! Где ты? Покажись!

Иван-царевич. Не могу, царевна.

Катерина. Уходи! Скоро зверь-страшилище за мной явится, разорвет тебя!

Иван-царевич. Ты беги, царевна, тебе надо прятаться!

Катерина. Ивашка, послушай… Игнат-царевич обещал зверя одолеть… Да где же ты?

Спросила Катерина, а из-за кустов ка-ак выскочит тот самый зверь с головой кабаньей, ка-ак зарычит! Катерина и повалилась на землю без памяти. Зверь бегает вокруг Катерины, на луну вскидывается с рыком радостным. Иван-царевич вмиг предстал перед ним да как заверещит бабьим голосом.

Иван-царевич. Я – Катерина-царевна! Догоняй меня, зверь поганый!

Кинулся зверь за Иваном-царевичем, обманулся он: думал, это настоящая царевна с земли поднялась. Бежит зверь за царевичем, из ноздрей дым валит, из-под копыт искры сыпятся. Прибежали они в чисто поле, где валун-камень захоронен. Сбросил в момент Иван-царевич одежку девичью, выхватил меч из-за пояса и давай сражаться со зверем-страшилищем. То один наступает, то другой.

Ах ты, зверь поганый! Не бегать тебе больше по лесам-болотам! Катерину-царевну хотел утащить?! Вот тебе!

Ка-ак махнул мечом Иван-царевич, как покатится голова кабанья по земле в одну сторону, а тело, курицей безголовой, вприпрыжку в другую. Да и упало за краем поля.

Ура! Одолел зверя! Вот бы батюшка удивился, вот бы матушка обрадовалась! Все! Кончилось твое время, голова кабанья!

Подхватил Иван-царевич голову зверя подмышку, в шалаш свой понес. Уже и солнышко выглянуло, новый день начал проклевываться.

Картина одиннадцатая

Ну вот. Сидит Игнашка за столом в покоях. На столе всякого кушанья для него разложили – на сто человек, – чтобы он после сражения подкрепился. Ну. Все думают, что это он зверя повоевал. И вина перед ним – море разливанное. Назаказывал столько. Уже ничего не стесняется. Хмельной сидит. Конечно, Кока с Катериной при нем присутствуют, слушают хвастовство Игнашкино. Но верят, никуда не денешься.

Игнашка. Кока сказала, что в сад чудище придет?

Кока. Я сказала, царевич, я.

Игнашка. О! Иду в сад… Темно, ничего не видно, ночь ведь. Приглядываюсь, всматриваюсь в обстановку. Точно! Кто-то какое-то непонятное тащит! Белеет что-то. Елки-палки! Да это ж он! Зверина! Катерину на себя – на загривок, – и до дому!.. Или где он там живет? Я к калитке… Ну, чтоб у дворца не шуметь, не беспокоить всех. Думаю: счас мимо пойдет, я его и прищу-учу. Я уж рассказывал вам.

Кока. Еще, еще рассказывай! Такое геройство совершил. Сто раз готовы слушать.

Игнашка. Катерина!.. Царевна!.. Невеста моя!.. (Коке.) Кока, у нас победа или так себе?

Кока. Победа, батюшка, победа. Освободил ты страну, спасибо тебе.

Игнашка. Освободил, слышь, Катюшка?!

Кока. Правда, Катерина, сидишь будто в потемках. (Игнашке.) Пусть погорюет, царевич. Завтра замуж идти, а погоревать маленько девушке и положено. Ты дальше рассказывай. Схоронился, значит, у калитки.

Игнашка. Не. Маленько недобежал, не стерпел. Встал у него, у зверя, на дороге и кричу: «Смерть твоя пришла, зверь-страшилище! Бросай царевну! Выходи на решительный бой!» Зверь на меня, а я ему – р-раз! Мечом по пузу! Он опять, а я – р-раз! И уши срезал!

Кока. Ох!

Игнашка. Махом! Он бежать, я следом. И мечом его, и мечом, мечом… Шпыняю, как этого… Вообще-то он дурной. До болот его угнал, а там и говорю: «Надоело мне с тобой чикаться, принимай смерть!» И в самое сердце ему меч всадил, по самую рукоятку.

Кока. Ох!

Игнашка. Нет, не по самую, чуть меньше. Где-то вот так… Не, вот так. Не, ну почти по самую. Еще, чувствую, че-то мокрое.

Кока. Кровь?!

Игнашка. А что ж еще-то? Кровь, конечно. О, Кока, гляди под ногтями. Не отмылась… Крепкая. Катерина, погляди.

Катерина. Грязь это…

Игнашка. Какая грязь?! Она у него цвета такого… Как вам сказать?.. Нечеловеческого. Утолкал его в болото… Поглубже, чтоб не пугал своим видом прохожих. Во-от. В сад прибегаю, а Катюха на траве валяется без памяти. На загривок ее и до дому, сюда, в покои. Ниче-о, одыбала. Одыбала, Катюха?

Кока. Не трогай ее пока, царевич. Испуг в ней еще сидит. Сразу как?

Игнашка. Сразу трудно. Я и сам малость… Не, не испугался, а… Волнение было, честно скажу.

Кока. Бог нам тебя послал, Бог, богатыря удалого.

Игнашка. Выпью еще за победу! Тяжело вообще-то было. (Выпил.) Э-эх! Жизнь начинается-а! Наряд мой новый глядится на мне?

Кока. В самую пору. Ты в нем прямо красавец писаный.

Игнашка. Завтра поженимся и в другие страны съездим с Катюшкой. Накупим себе одежи заморской, еще всякого… А, Катерина?

Катерина. Что люди скажут?

Игнашка. Ничего не скажут. Я же царь. Что мне люди?

Кока. Подумают: брезгует, что ли, государь своим-то? Не нравятся ему товары наши? Дак пусть управляет с умом, чтоб нравилось, чтоб хорошо все было. Ты, наверное, опьянел, царевич: простое забываешь.

Игнашка. Да? Ну ладно. Снаружи пусть будет местное, внутри все заморское. Я об этом всю жизнь мечтал. Кока, я камень угробил?

Кока. Угробил.

Игнашка. Катерина, я зверя загубил?

Катерина. Да.

Игнашка. Я теперь царь почти что?

Кока. Денек переспишь, завтра обвенчаетесь и, как обещано было, зацарствуешь. Ты к чему вопросы задаешь? Сам прекрасно знаешь, понимаешь… К чему?

Игнашка. К тому… Может царевна спасенная хоть разок перед свадьбой жениха-героя поцеловать? Или не может?

Кока. А почему не может? Ничего зазорного не вижу.

Игнашка. Хочу, чтоб Катерина-царевна меня… насмерть зацеловала. Вот такой у меня каламбур в сердце появился. Хочу и все.

Катерина вскочила, красной краской лицо у нее залилось. Негодует до ужаса, глазками сверкает.

Катерина. Царевич… Ты… Не пришел еще день новый… Не муж мне еще, а… Стыдно за тебя!..

Игнашка. Хоть раз-то можно поцеловать?

Кока. Уж чмокни в щечку разочек. Царевнушка, батюшкин завет помнишь? От заветов нам куда деваться? Все по нагаданному идет, не противничай. Один разок поцелует тебя, Игнат-царевич.

Игнашка. Ну! Столько страданий перенес… Они капризы устраивают…

Подвела Кока Катерину к Игнашке, та только не упирается. Стоит перед Игнашкой, долг чует, а сердце противится. Не стерпела, ножкой топнула и вон бежать. У Игнашки челюсть отвалилась: он уже для счастья готовый был.

Кока. Постой, Катерина! Куда ты?! Ох ты, Господи… Ну и ничего, царевич. Не сердись.

Игнашка. Мне манера ее эта… не нравится.

Кока. Не переживай.

Игнашка. Чуть что не по ней, сразу бежать.

Кока. Остынь. Станешь царем, все тебя будут слушаться.

Игнашка. Я эти ее фокусы-покусы терпеть не намерен!

Кока. А не будет никаких покусов, царь почти что.

Игнашка. Точно?

Кока. Как не точно?! Завет царя-батюшки покойного.

Игнашка. Я тогда знаешь чего хочу?

Кока. Чего хочешь, того и приказывай.

Игнашка. А позвать сюда весь мой народ подчиненный!

Кока. Слуг покликать?

Игнашка. Покликать!

Кока. Слуги! Слуги! Бегите до царевича!

Прибежали слуги, приказаний ожидают.

Вот, батюшка, перед тобой слуги твои. Тешься.

Игнашка. Берите меня на руки!.. На плечи!

Подняли слуги Игнашку над собой.

Кока, во в какую я высоту забрался!

Кока. Гляди, не упади!

Игнашка. А я за вихры держусь! Несите меня по всему дворцу, по всему хозяйству! Посмотрю, какое мне наследство ваш царь оставил. Н-но! Поехали!

Кока впереди бежит, за ней люди на плечах Игнашку-хулигана ублажают. Вконец распоясался.

Картина двенадцатая

А Катерина-царевна с плешивым… С царевичем, с Ваней, конечно. Все вокруг: плешивый да плешивый, оно и брякнулось с языка-то. Значит, сидят они у шалашика. Катеринкино сердце печалью обливается, Иван-царевич не знает, чем горю помочь. Уж хотя бы развеселить ее желает, отвлечь на время.

Иван-царевич. Царевна, а царевна, не плачь… Не надо плакать. Смотри, скатерть-самобранка для тебя покружит, потанцует. Хочешь?

Катерина молчит, отрицает желание.

Послушай, что рассказать тебе хотел. Я здесь, в саду вашем, с синицей подружился. На тебя похожа. Позову ее, заба-авная. На руку сядет и песни распевает. Позвать? Скажи мне… Ответь, царевна, чем могу помочь тебе? Все для тебя сделаю.

Катерина. Спасибо, Ивашка. Ничем мне не поможешь. Умирал батюшка, наказал: кто от напастей освободит царство наше, тому должна женой стать.

Иван-царевич. Не по сердцу Игнат-царевич?

Катерина. Знаешь, кто моему сердцу покоя не дает?

Иван-царевич. Кто?

Катерина. Ты, Ванюша. И весело с тобой, и радостно… И жалко тебя…

Иван-царевич. Разве можно в слугу несуразного, неумытого влюбиться?

Катерина. По обличью ты холоп, а по душе – хозяин твой.

Иван-царевич. Кричат.

И впрямь шумят у дворца. Голос Игнашки надрывается: «Катерина! Царевна! Катерина!»

Катерина. Царевич куражится. Придумай что-нибудь, Ивашечка! Как слово не нарушить, как от свадьбы укрыться?!

Припала на грудь Ивана-царевича, рыдает. Царевич прижал ее к себе, по головке поглаживает. Разом все сплелось: и счастье, и горе. Что-то твердое у Царевича на груди почуяла Катерина, отстранилась и вытащила из-за пазухи у него свирель золотую.

Дудочка…

Иван-царевич. Свирель… золотая. Я и забыл про нее.

Катерина. Опять друг подарил?

Иван-царевич. Не мечом, сказал, – свирелью царство добудешь. К чему сказал?

Заиграл на свирели Иван-царевич, и такая музыка вокруг разлилась: птицы замолкли, из земли цветы лазоревые начали цвести. Музыка чудодейственная оказалась, повлияла на них. У Катерины глаза в четыре раза больше стали от изумления. Кончил играть Иван-царевич, подошла к нему Катерина, как завороженная, поцеловала в уста да и сдернула с него плат! Понятное дело, сияние у Ивана-царевича вокруг головы: волосы-то золотые.

Катерина. Кто ты?!

Иван-царевич. Не по моей воле открылась тайна моя, значит и слово, которое Игнашке дал, силу потеряло.

Катерина. Кто ты?!

Иван-царевич. Все расскажу, царевна. Игнашка с крестной!.. За шалаш спрячусь, спроси у него: он ли валун-камень одолел, он ли зверя погубил?

Катерина. Не он разве?

Иван-царевич. Вдруг то дело рук плешивого… Спроси. Послушаем, что скажет, а там мой черед придет.

Спрятался за шалашик Иван-царевич. Царевна обернулась навстречу Игнашке. Он и вошел. За ним крестная с дворней.

Игнашка. Катерина, почему у меня невеста какая-то непослушная? Заискался тебя. Все свои владения обошел, нигде нет. Побежи-ка оденься.

Катерина. Разве не одета я?

Игнашка. Платье подвенечное прикинь. Хочу полюбоваться на царевну мою. Я тут по хозяйству наприказывал разного. По струнке будут ходить, всех приберу! Во какой муж тебе достался! Беги, надевай наряд, а я за это время со своим плешивым окончательно разберусь. Плешивый! Вылезай из своего убежища!

Кока. На что он сдался, Игнат-царевич? Спит, однако, чумазый, и ты ступай отдыхать. Подустал за день, честно сказать, захмелел немножко. Пойдем, в пуховину уложат тебя, сладко уснешь. А Катерина завтра платье наденет, а то никакого сюрприза не получится.

Игнашка. Да? Согласен с платьем. А с этим… с плешивым… Надоел он мне. Решил я его куда-нибудь девать. Стоко лет меня мучил. Нет в нем теперь потребности, уберу его подальше. Плешивый!

Иван-царевич за шалашом присел, не показывается до поры. Хитрит.

Иван-царевич. Слушаю, Игнат-царевич.

Игнашка. Вылезай, отсылать тебя буду на какую-нибудь каторгу. Царевна, каторга у нас в царстве какая есть… подальше? Где-нибудь на океане…

Катерина. Надобности никогда в ней не было. Пожалей уж слугу своего верного, не губи.

Игнашка. А вдруг вредительство сделать надумает? Пока он при дворце, ненадежный он для меня.

Катерина. Вот те раз! Камень за тебя повоевал, с чудищем дрался – и все ненадежный?

Игнашка. Кто дрался? Кто повоевал? Плешивый?

Катерина. Неужели зря наговаривают? Обманули меня?

Игнашка. Обманули, царевна! Фантазии у людей завистливые! Все за себя только стараются!

Катерина. А ты, стало быть, за меня болел?

Игнашка. Все за тебя, геройским образом! И камень за тебя бил, и зверя воевал!

Не стерпел Иван-царевич, вышел из укрытия.

Иван-царевич. Ну а коли так, скажи, где тот валун-камень?

Вокруг кто стоял, чуть на землю не повалились, на Ивана-царевича глядючи: вот так плешивый! С золотыми волосами!

Кока. Батюшки!

Игнашка. Я!.. Я!.. Я зверя сничтожил! Вот, глядите!

Скинул свою шапку с головы, а она у него вполовину лысая.

Глядите, что зверюга натворил, когда со мной боролся! Задаром, что ли, с полголовы волос лишился?! Гляди, царевна!

Иван-царевич. Держи свою кудель!

Бросил Царевич Игнашкину кудель прямо ему в ноги. Кинулись люди к кудели, а она действительно Игнашкина.

Кока (Игнашке). Батюшка, от твоей прически волос. Может, у тебя еще какой довод есть, что ты со зверем управился?

Игнашка. У меня… У меня… Я их вам тысячу наговорю! Пусть он теперь довод предъявит… Незнакомец этот. Я его и знать-то не знаю! Мой слуга плешивый был!

Иван-царевич. Значит, опять переменилась судьба. А довод мой тебя в шалаше дожидается.

Игнашка. Сча-ас, поглядим! Может, это он у меня его украл!

Залез Игнашка в шалашик да как заорет, запрыгает там от страха, от ужаса. Шалашик ходуном заходил, зарушился и совсем развалился. Очень картина забавная получилась. Игнашка задом в небо уперся, думалкой в землю зарылся, а рядом голова кабанья. Визжит Игнашка, как сам порося, защиты-помощи призывает.

Помогите! Зверь пришел! Сожрет меня! Помогите!

Остальные поначалу тоже заосторожничали. Но разглядели, что одна голова трофейная лежит, что опасности никакой, на смех Игнашку подняли. Пока хохотали, Игнашка в себя пришел: понял, конечно, что обгадился. К тому же оборванный весь, в лохмотьях – в шалаше поразодрал себя со страху – стоит, на Ивана-царевича с упреком-обидой поглядывает.

Иван-царевич. Кого испугался, Игнашка? Ты же зверя зарезал и в болоте утопил?

Игнашка. Еще царевич… Сам слово давал, а сам…

Иван-царевич. Не я, ты первым меня сейчас царевичем назвал. Крепко слово мое.

Игнашка. А плат зачем скинул? Другой уговор был!

Иван-царевич. И в этом нет моей вины.

Игнашка. Кто ж тогда?

Иван-царевич. Судьба, Игнашка.

Кока. Гляньте, протрезвел жених в момент. Еще и допрос снимает. А вот я ему сейчас уши-то надеру за обман! Самого в каторгу отправлю!

Упал на коленки Игнашка, слезами уливается.

Игнашка. Не отдавай меня, Иван-царевич! Лучше прежнего тебе служить буду!

Иван-царевич. Как Катерина-царевна решит, так и будет.

Игнашка. Катерина-царевна, пожалей!.. Я парень молодой, ошибающийся, мне еще жить да жить!.. Смилуйся, царевна!..

Катерина. Повяжи плат на голову. Повязал?

Игнашка. Повязал, царевна.

Катерина. На задний двор иди, где свиньи живут. Там и служба, видать, твоя, и судьба.

Кока. Будешь на кабаньи рыла любоваться, ошибки свои считать. Отведите его с глаз долой!

Подхватили слуги Игнашку и вынесли вон. А Иван-царевич взял Катерину за руки и спрашивает.

Иван-царевич. Плешивому сердце отдала, отдашь ли его царевичу?

Катерина. Все отдам.

Кока. И царство наше в придачу. Слава богу, как загадано, как наказано вышло, а могло и по-иному обернуться. Приоденем тебя, Иван-царевич, свадебку сыграем. Я на кухне вам буду стряпать, Катюшка с детишками пусть возится. Не бабье это дело – государством управлять. В Игнашке холопа не разглядели… Это куда такое годится? Срам! Погуляйте по саду, поворкуйте. Побегу приглашения расписывать, гостей созывать.

Одни остались Катерина-царевна и Иван-царевич.

Катерина. Расскажешь мне о товарище своем тайном, Иван-царевич?

Иван-царевич. Мы на свадьбу его позовем, друга моего золотого. Не знаю, придет ли…

Тут гром как грянет, молния как полыхнет: раз, другой, третий. Разметало одежды на Иване-царевиче и Катерине, и оказались они во всем новом, красы небывалой. Ни в одной сказке таких нарядов никто не видел.

Катерина. Что это, Ваня?!

Иван-царевич. Не бойся. Услышал нас Золотой человек! Сам пришел!

Катерина. Где же он?

Иван-царевич. Золотой человек! Где ты?!

Но Золотой человек не показывается, голос его громовой с неба летит, молодых поздравляет.

Золотой человек. Счастья вам, Иван-царевич, Катерина-царевна! Наряды эти – подарок мой свадебный. Любите друг друга, живите на радость людскую, а мне пора.

Голос его с хитрецой стал.

За морями синими, за горами снежными пальма растет, на ней три ореха золотых. Рядом во дворце королевич с сердцем золотым молодой печалью томится. К золотому золотое! Так, царевич?

Иван-царевич. Спасибо тебе, Золотой человек!

Золотой человек. Совет да любовь! Прощайте!

Иван-царевич. Прощай!

Золотой человек. Прощайте! Совет да любовь!

Долго еще эхом летели слова его последние. Обнялись Ваня с Катюшей – никто же их не видит, – пошли по дорожке счастливые. Тут можно и сказку кончить, а можно и свадьбу устроить. Пусть столы от яств, питья богатого ломятся, гостей много соберется. И родители Ивана-царевича за столом пусть сидят. Как-то они их там пригласили. Без родителей нельзя: по-людски должно быть. Чтоб сидели, за сына с невесткой радовались. И чтоб песни русские одна другой краше, пляски удалые – ног не жалеть. Год пройдет, они все гудят: гуляние помнят. А что? Свадьба дело веселое. Вот так! Подавай занавес!

Москва, 1991

Плач в пригоршню

Роман для театра

Мое знанье сказке уподоблено

И непредсказуемо, как миф…

Даниил Андреев

Почему появилась эта пьеса

Каждая новая пьеса – очередная авторская попытка заинтересовать, вчувствовать в предлагаемый мир миры иных людей: читателей, зрителей. И если эти иные миры через жизнь, заложенную в пьесе, начинают находить родственные мотивы своим печалям и радостям, если вдруг возникает взаимоотраженность и единство чувствований, сразу легче дышится и не так одиноко становится жить; появляется вновь надежда, что человек, как самое трагическое существо на планете, все-таки обязательно обретет свое начало – ЛЮБОВЬ. Вот такого рода круг мыслей, желаний стал причиной появления «Плача в пригоршню», да и вообще заставляет писать.

Владимир Гуркин

Часть первая. 1946 год

Картина первая

В горнице перед иконой на коленях стоит Дарья. Молится. Входит Николай.

Николай. Все молишься? Здоров. Чего-нибудь намолила?

Дарья (вставая с колен). Не гуди. (Кивает на кровать.)

Николай. Чего там?

Дарья. «Чего…» Помрет, поди, моя девка, председатель. (Поправляет одеяло на лежащей в беспамятстве шестилетней девочке.) Ох, помрет. Садись куда-нить.

Николай. Справку тебе сварганил. Так теперь как? Может, не поедешь?

Дарья. Какую справку?

Николай. На паспорт. «Какую?..» Просила – сделал. Покосы отмахаешь да езжай. А то… Девка помрет – чего ехать?

Дарья. Бог даст, не помрет.

Николай. Фельдшер, помрет, говорит.

Дарья. Дак говорит. А все молюсь-молюсь. Не будет Светланки, и мне не жить.

Николай (подавая справку). На.

Дарья. Ага. Бутылку-то я тебе храню. (Прячет справку, достает бутылку водки.) Договорился уж в городе Семен. Надо ехать.

Николай (распечатывая бутылку). Чего делать?

Дарья. Полы мыть буду на шахте. Триста писят оклад, комната в бараке. (Достает из-за пазухи письмо.) Слышь, Николай, че Семен пишет… Вот. (Читает.) «И водокачка прямо у дома, и напор хороший и зимой и летом, и в магазинах всего жопой ешь». (Николаю.) Я б девку-то враз там на ноги поставила. (Подает Николаю кружку, тот наливает водки, пьет.)

В колхозе-то загнемся со Светланкой от разносолов ваших, а там вишь – рай почти что. Закусить, что ли?

Николай. Не надо. Литовка где? Целая? Может, отбить?

Дарья (вздохнув). «Да где бы сил добыть?» Токо бы не померла. (Смотрит на Светланку.)

Николай. Ниче. Ты баба крепкая…

Дарья. Ага. Бабка уж. Крепкая… Писят шесть лет.

Николай. Фу-у. На сеновал затащить, еще и подмахивать начнешь.

Дарья. Тут внучка за отцом с матерью к смертушке в очередь стала, а он про сеновалы. Ты, Колька, как выпьешь, прямо долбоконь становишься, честно слово.

Николай. Еще маленько садану… за павших в бою, за сына твоего, за Гришаню. Не сердись. (Пьет.)

Дарья (крестится). Господи, пригрей душеньку раба Божьего сыночка моего Гришеньки-солдатика… Дышит она там или нет?.. (Подходит к Светланке, наклоняется над ней.)

Николай, закупорив бутылку, прячет ее за пазуху.

(Машет рукой, призывая Николая.) Николай! Слышь? Николай!

Николай (подходит). Все?

Дарья (шепотом). Куда она подевалась?

Николай. Кто?

Дарья. Светланка, говорю, куда-то подевалась.

Николай. А это – Шарик, что ли?

Дарья. Не она. Вот те крест, не она. Нету ее.

Николай. Разуй глаза-то. Лежит же.

Дарья. Не то это, Николай. Ой не то.

Николай. А че?

Дарья. Шкурка какая-то чужая, а Светланки нет. (Подбегает к двери, прислушивается.) Нечисто че-то. (Накидывает на голову платок, быстро одевается.) Подменили девку. Ей-богу, подменили.

Николай. Я пил, а ты дуреешь. Ты че дуреешь, Дарья?

Дарья. С тобой говорю, а в спину как холод дунул, вроде нет никого на кровати… Оно и впрямь. Поди, похитил кто, поди, подменили…

Николай. Умерла, наверно, а ты почуяла.

Дарья. Не она это! Нет ее тут! (Кидается к двери, к окну.) Куда ж теперь? Кому теперь? Внученька моя… Убег Светик мой… (Бежит из горницы.)

Николай (спешит за Дарьей). К фельдшеру давай! За фельдшером надо!

Картина вторая

Вещевой склад в лагерной зоне. В кучу свалены узлы, вещи: пальто, платья, платки и т. д. За столом сидят Иван и Анатолий. Обоим лет по двадцать шесть. На Иване старшинские погоны, Анатолий – рядовой. Иван говорит по телефону.

Иван. Але! Кто это? Склад говорит. Кто? А-а. Здорово. Зварич Николай там не рядом? Он ко мне послал бабу, не знаешь?.. Да со шмутьем тут надо разобраться. Да с этапа со вчерашнего. Ну. Обутки, польта, кофты-шмофты… (Смеется.) Не-е, трусы не снимали, а комбинашки есть. Вместо кальсон? Жене… Так и говори. А я уж подумал, сам хочешь носить. Приходи, дам понюхать. Придешь и выберешь. Сантиметром ее дома измерь – задницу, титьки – тут прикинешь. Договорились. У тебя Зварич-то? Давай. (Анатолию.) Земеля… Вот ключ… Покувыркаетесь… Видишь, печатка? Закроешь склад, опечатай. Понял?

Анатолий. Угу.

Иван. Давно бы сказал. Я их тут столько перетоптал. Не сболтни кому.

Анатолий. Не дурной вроде.

Иван. Сами прут. Знаешь как? (Изображая женщину.) «Давай пайку, делай ляльку». (Поет.) И – «Мы красные кавалеристы, и про нас…». Алеу. Зварич? Ты мне из второго отряда Филиппову даешь или нет? Отправил? А-а. Да на час делов. А ты чего в санчасти? Лечитесь? (Радостно.) Я ж так и понял! Ждите, иду. Земляка оставлю. Надежный. Он с восточного. Японцев пленных пригнали, а скоро на дембель. В зоне оставили до приказа.

Входит Александра.

Александра. Филиппова. Второй отряд.

Иван (в трубку). Пришла. (Александре.) Филиппова?

Александра. Филиппова.

Иван. Выйди пока. Позову.

Александра выходит.

(В трубку.) Чего-чего? (Смеясь.) Счас спрошу. (Анатолию.) Земляк, среди пленных, ну японцев, бабы их были?

Анатолий. Да вроде были.

Иван (в трубку). Были. Счас спрошу. (Анатолию.) А у них, у японок, это дело (показывая ребром ладони) так или так? Вдоль или поперек?

Анатолий. Не знаю. Как у всех, наверное.

Иван (хохочет). Не знает – еще девочка. Иду. (Кладет трубку.) Толя, значит, ухожу. Ключ спрячь, не забудь закрыться. Вот тут распишись. Полчаса хватит?

Анатолий. Неудобно. (Расписывается в журнале.)

Иван (захохотав). Ду-ура! Она тебе нравится?

Анатолий. Ну.

Иван. Ну и трамбуй, не ленись! (Передразнивая.) Неудобно… Толик-комик! Папирос тебе взять?

Анатолий. Возьми.

Иван. И не стесняйся.

Анатолий. Черт… А как?

Иван. Мать твою!.. Японцев валил, а как зэчку завалить, не знаешь… Жратвы ей пообещай. За кусок хлеба танец живота на тебе спляшет, а ты – ка-ак. (Кричит.) Эй! Филиппова! Заходи!

Входит Александра.

Куришь?

Александра. Курю.

Иван (Анатолию). Понял? (Александре.) Так. Филиппова, разберешь эти узлы. Обувь отсортируй: туфли отдельно, боты, сапоги отдельно. Соответственно польта от платьев, нижнее белье: лифчики, комбинации – в шкаф, остальное по полкам. Задача понятна?

Александра кивнула.

Конвойный разрешит, можешь выбрать себе боты. Токо не новые – отберут. (Кивнув на Анатолия.) Он фронтовик, не из наших, но парень резкий. Без глупостей. Что его ноздря прикажет – выполнять. Ясно? (Анатолию.) Разборку закончит, позвонишь в санчасть, доложишь мне.

Анатолий. Есть.

Иван (уходя, поет).

Мы красные кавалеристы, и про нас

Былинники речистые ведут рассказ.

Уходит. Пауза. Александра начинает растаскивать узлы.

Анатолий. Отдохни малость.

Александра (удивленно). Надо же. (Села на узел.)

Пауза.

Анатолий. Я это… Звать как?

Александра. Филиппова.

Анатолий. А звать? Имя…

Александра. Зачем?

Анатолий. Интересно. Раньше хотел… Ну как?

Александра усмехнулась.

Давно сидишь?

Александра (не сразу). Четыре. С сорок второго.

Анатолий. Долго еще?

Александра. Знать бы… Два.

Анатолий. А-а. Ясно. Ну как звать-то?

Александра. Помоги мне… В угол.

Анатолий помогает оттащить узел в угол.

Александра Владимировна звать.

Анатолий (поправляя шинель, пилотку). Толя. Анатолий. (Протягивает руку.)

Александра (неуверенно протягивая свою). Светопреставление… Не боишься?

Анатолий. Не видит никто. Демобилизуюсь скоро. Нечаянно сюда попал. Японцев привезли, а начальство туда-сюда… Че-то задержали. Срока мало осталось, демобилизуюсь скоро… Наверное, поэтому. Ага. Домой опять, на шахты опять… Поеду.

Александра. Шахтер?

Анатолий. До войны, ага… Шахтерил. Под Иркутском. (Помолчав.) Александра… Я вообще-то неженатый. А ты?

Александра. Ну и что?

Анатолий. Есть буду тебе… гм-гм… носить, гм-гм. Ты как? Никого нет.

Пауза.

Александра. Не могу, не могу я. Сил нет… Я… Не надо. Что вы?.. Еле держусь… Уйди. (Отталкивает от себя Анатолия, но от слабости сама падает на узлы.)

Анатолий (расстегивая шинель). Я и говорю: подкормишься. Буду носить… Там поглядим. Че ты?.. (Склоняется над Александрой, та слабо сопротивляется.) Я осторожно… Счас до столовки сбегаю… Поешь… потом. До войны ни разу и всю войну. Не кобель, честно слово… Ну че ты?..

Александра. Господи! М-м… Пусти! Господи!.. (Закрывает лицо руками.)

Картина третья

Слабый луч освещал кровать, на которой лежала Светланка. Вдруг луч медленно стал наливаться тугой голубой силой. Одновременно с кровати поднимается красивая девушка и, закрыв глаза, вытянув руки перед собой, движется за лучом. Налившийся до предела силой луч задрожал, на мгновение замер и лопнул, заливая все вокруг пасхальной небесной синью. Издалека слышался праздничный колокольный перезвон, в вышине простреливал пространство свист ласточек. По полю, рассекая уже прибитый книзу солнцем туман, молодо и стремительно к девушке приближался Старец. Голова и борода его словно в просыпи золотых искр на утреннем снеге. Старец остановился перед девушкой.

Пауза.

Старец. Светлана, вернись. Тяжела болезнь, да легка душа. Развеешься, истаешь… Вернись.

Светлана. Почему, дедушка?

Старец. Кого наладила? Во чью печаль вошла?

Светлана. Нет никого у меня. Папу на войне убили, а мама умерла.

Старец. Никто не умирает. До срока ждут, и тебя дождутся.

Светлана. Они там? (Указывает на перезвон.)

Старец (не ответив). А ты в свой черед иным утешение, иным налад. Виноватых встречай, не бросай потерянного.

Светлана. Я детей люблю, дедушка.

Старец. Люди – они и есть дети. Возвращайся.

Светлана. И у меня будет?

Старец (улыбнувшись). Посадишь рассаду, там… внизу. Большая, звонкая капуста уродится. А листья, что крылья у птицы. А с листьев… росинки…

Светлана (улыбаясь). Жучки серебряные…

Старец. Не боишься?

Светлана. Нет, дедушка.

Старец. Поживи пока. Надо пожить.

Светлана. Я с тобой хочу.

Старец. А дитя как твое как же? Кто ему поможет да сюда приведет? Или бросишь?

Светлана. Не брошу, дедушка.

Старец. Хорошо. Встретишь его на поле капустном. Кочанок с ним возьмете, листочки разбросаете, там и найдетесь – через сердцевинку.

Светлана. И он, как я, полетит?

Старец. Полетит, голубушка. Как не полететь?

Светлана. Через леса, через реки?

Старец. Встретим его в городе светлом…

Светлана. С куполами золотыми…

Старец. И к тебе приведем.

Стало темнеть.

Ничего не бойся, никого не стыдись, никому ни в чем не отказывай. (Кладет руку на голову Светланы. Исчезает.)

Светлана возвращается к кровати, забирается под одеяло. Рядом сидит Дарья.

Дарья. Чуть где недоглядишь: чуни набок и пошлепала по земли сырой. А через ножки босые хворь, что хорь в курятник: раз – как там и был. Скоко разов тебе говорила. Не слушала бабушку… (Сквозь слезы.) Господи, и что я такого плохого наделала? Оставил бы деточку мне… (Наклоняется к внучке, гладит ее по голове.) Ой! Светланка! Жива, что ли?

Светка. Баба… пить… хочу…

Дарья. Ягодка ты моя!.. Золотиночка ты моя… Я уж хоронить ее собралась, а она лежит да глазками втихаря посверкивает. Пей, моя дурненькая… (Поит Светку с ложки.) Пей, моя сладенькая. Угнала на столько дней от бабушки – думала, уж не воротишься. А она, смотрите, назад повернула. Далеко гоняло-то, Света? Может, еще исть запросишь?

Светка. Да.

Дарья (смеется сквозь слезы). Есть у меня, есть. На всякий случай держала. (Шепотом.) Коза бегат ко мне. С рожками-то в колечках. Бородавчатая, помнишь? Ох, умная коза. Раз, два сольцей ее прикормила – и бегат, как штык, ко мне. А теперь токо ладошку под мышкой потру, лижет за милу душу. Соли-то на нее не напасешься. Потом стаканчик молока отдою и гоню ее, чтоб кто не увидел, не подумал че. Колхозное молоко-то, еще припекут за вредительство… Пей. Во-от, хорошо. (Плачет в голос.) Фельшер, долбак стебаный… Не выживет, говорил. Вот пойду счас, всю рожу исцарапаю… Будет знать, как раньше времени людей в гроб спихивать. (Смеется.) Не объешься, Светка? Хватит пока, ишо заворот кишок схлопочим. Маленько время пройдет, я тебе хлебушка в молочко надавлю, будет как каша. Кашкой покормимся. (Помолчав.) Ты боле меня не пугай, не умирай. Ладно? А то че получится?.. Сына война прибрала, невеску убило, и внучка бежать собралась. Мне чего одной-то тут делать? Не убежишь больше? Улыбается… (Целует Светку.) Видела там кого, нет?

Светка. Да.

Дарья. Да?! Кого?

Светка. Старца.

Дарья (наклонившись к Светке). Не слышу.

Светка. Старца.

Дарья (отпрянув). Старца? (Опять наклоняется к Светке.)

Светка. Серебряного.

Дарья (всплеснув руками). Серебряного!.. (Перекрестилась.)

Затемнение

Картина четвертая

Небольшая комната. На кровати сидит Анатолий. Курит. Смотрит на часы. Уходит из комнаты. Возвращается с кастрюлей в руках. Снял крышку, подцепил на вилку горячую картофелину. Съел. Вновь садится на кровать, но тут же встает, снимает с гвоздя на стене шинель, завертывает кастрюлю и ставит под стол. Стук в окно. Раздвинув занавески, распахивает створки.

Анатолий. Иван, ты?

Голос Ивана. Держи. Осторожно.

Анатолий бережно берет сверток, отходит от окна.

Лезь. Быстрее, да не шуми.

В окно влезает Александра, за ней Иван.

Иван. Ху. Операция прошла успешно… (Александре.) Вот и сюрприз. Год мужик тебя ждал. Говорю ему: че ты домой не едешь? Нет, говорит, Саню дождусь… Уперся как бык. Вот, дождался. (Анатолию.) Давай пацанку на кровать. (Кладет ребенка на кровать.) А когда… Молодец девка: ни разу ни пискнула. Родила, говорю, когда, он тут вообще чуть с ума не сошел.

Анатолий. Вы чего в окно-то?

Иван. Как партизаны, задворками пробирались. Тебе че, ты гражданский, а я на службе. Вохровец зэчку с ребенком домой к себе тащит… хоть и бывшую. Узнают – каюк мне. Закрываем окно. Светомаскировка… (Задергивает занавески.) Пор-рр-рядок. Встречайтесь, а то как неродные.

Пауза.

(Анатолию.) Капусту не вижу. Не нагреб?

Анатолий. Где?

Иван. В сенях, в кадушке. Я сам. Садись, Шура. Теперь перекур. (Уходит.)

Пауза.

Анатолий. Освободилась? (Вытаскивает из-под кровати чемодан, достает из чемодана юбку, чулки, кофточку.) Тебе.

Александра молчит.

Хошь отвернусь?

Александра не отвечает. Садится на стул.

Я думаю: а че, дембельнулся, думаю, подожду тебя, че там… год всего. Вместе поедем. Работал тут. На пилораме. Ага.

Александра словно окаменела.

(Осторожно кладет одежду на кровать, чуть разворачивает у ребенка одеяльце.)

Спит. Красивая. Прямо ты.

Молчание.

Куда он делся? Гм. Иван, говорю, куда-то… запропастился. Не рада, что ль, Саня?

Александра просунула руку к груди, сморщилась, как от боли.

Сердце? Заболело?

Александра вытащила из-за пазухи бумагу, развернула, посмотрела, положила на стол, отвернулась, прикусив губу.

Че там? (Берет бумагу.) А-а. Видишь, об освобождении. Все путем. А у меня билеты уже на поезд. Утром автобус до Читы, там поезд. Двое суток… неполных. И все. А шахтеры хорошо зарабатывают, проживем. А, Сань? Приедем, зарегистрируемся. (Тихо.) Люблю я тебя, Сань.

Пауза. С большой миской квашеной капусты возвращается Иван.

Иван. О! С ледком капустка! Картошка не остыла?

Анатолий (достает из-под стола кастрюлю, поднимает крышку – из кастрюли повалил пар). Горячая.

Иван. Да капустка с ледком, да бутылочка! Повстречались?

Анатолий. Молчит.

Пауза.

Иван. Шура, ты подумай: дальше Урала тебе пути нет, про Ленинград забудь. Родных нет, пацанка на руках. Толян дембельнулся… Целый год за тебя тут… на пилораме переживал. Я уж че ему помогать стал? У земляка, гляжу, любовь несусветная – надо помочь. Правильно?

Александра молчит.

Толя, подвигайся, выпьем, и тогда у нас полемика наладится. А то… Шура в себя не придет. Тяжело, конечно. Еще отпустили без добавки. Не каждому удается. Тоже хорошо – счастье, можно сказать. (Откупоривает бутылку с водкой.)

Александра (Анатолию). На кой … ты мне нужен, молодой человек?[1]

Короткая пауза.

Иван. Ого.

Александра (Ивану). Дай папиросу. (Закуривает.) Заложить вас, землячков, за сговор с зэчкой?

Иван. Какой сговор?

Александра. Ну… контакт.

Иван. Какой контакт?

Александра. Во-он тот… (показывает на ребенка) контакт. Лежит.

Пауза.

Иван (побледнев, сжав губы). Сама опять сядешь.

Александра. Сяду – не сяду, а вас выпотрошат.

Иван. Не успеют. Раньше дырку схлопочешь.

Александра. От тебя?

Иван внимательно смотрит на Александру, не отвечает.

Что в лоб, что по лбу…

Иван (негромко). Ага, ага, ага. Пря-амо в лобик (стучит указательным пальцем себе по лбу), вот в эту тоцецьку.

Анатолий. Ванька, перестань.

Иван (вскочив). А чего она!.. (Заходил по комнате.) С ней как люди…

Александра. Надо же. Люди… (С комком в горле.) Вы люди?

Иван. Ага, ты – люди. О дочке люди думают. Мать называется… Влетели мы, Толя, как жопы. Коф-точ-ки-чулочки… Ну и… с-сука ты… Шу-ран-чик.

Анатолий. Эй, Иван…

Иван. «Иван-Иван!..» Думать, соображать!.. Теперь куда ее?

Анатолий. Умойся, Ваня. Еще слово плохое скажешь… Не надо. Хватит.

Пауза.

Иван. Земляк… Отодвинь ребенка. Уберите девку.

Анатолий перекладывает ребенка к изголовью.

(Достает из-под матраса что-то завернутое в тряпицу.) Придавлю ненароком. (Разворачивает тряпку – в руках у него пистолет.) Сидеть я не буду. Обоих положу. Но сидеть я не буду.

Пауза.

(Наставив пистолет на Анатолия с Александрой, надевает шинель.) Завтра выходной… Пока хватятся, пара суток… да больше пройдет. Пусть ищут…

Пауза.

Александра (опускается на колени, медленно ползет к Ивану). Прости. Прости, пожалуйста… Пошутила. Прошу, миленький. Пожалуйста. (Целует Ивану ноги.) Ванечка, прости… Так больно… Я сидела… Обидно… очень, Ваня. Прости, пожалуйста… Пошутила. Давайте выпьем… Ванечка, хочешь выпить?

Иван (его колотит. Кричит, едва не плача). Нельзя так, Шура. Я же в напряжении! Мне же…

Александра (поднимаясь с колен). Да-да… Ваня… (Кидается к столу.) Вот, выпей. (Наливает Ивану, руки у нее дрожат.) Выпей. Вместе выпьем…

Иван (продолжая кричать). Напряжение ведь!.. Лопается же все!

Александра. Да, да, да…

Заплакал ребенок.

Пей, Ваня, пей. И я.

Иван (взяв стакан). Плещется.

Александра. Вместе давай. Вместе. (Помогает выпить Ивану, одновременно пьет сама.) Я, ребята, оденусь… Как хотите, так и сделаю. Все сама сделаю… Ничего… (Переодевается.) Ничего.

Пауза. Иван и Анатолий смотрят на Александру. Тело ее в шрамах, темных пятнах.

(Застегивая юбку.) Что нозд… Что ноздря… (Испуганно.) Ваша… Ой. Нет. В смысле: не стесняюсь. Вы же свои… Сейчас, ребятки… Оде-енусь. Наливайте. П-пуговка. Никак. (Говорит шепотом, как бы по секрету, а по лицу быстро-быстро текут слезы.) Это все старое… Давно не били. Ничего… Как на собаке… Медсестра я, знаю… Как было. Толя уведет на склад… Потом покормит… Наемся. А в барак вернусь… Так вот прямо… Вот так вот, так вот… так секли… Потом Толя опять придет, и они опять. Меточки эти… От папиросок. Сейчас, ребятки, сейчас. От прута. А как же им? Сексотка, думали. Правильно? Толя мне принесет – все им отдам. (Махнув рукой.) Перестали. Им стала отдавать, и перестали. Наливайте. Оделась.

Короткая пауза.

Что съем, то съем. Конечно… Толя помог. Выжила же… как-то. Придет. Покормит. (Погладила Анатолия по голове.) Сдохла бы с голоду. Правда. (Сердито возражая, как будто кто с ней спорит.) Изнасиловал, но потом-то сама… Правда же? Никто за руку не… (Опять быстро погладила Анатолия.) Конечно, помог.

Александра покачнулась, медленно стала заваливаться на пол. Ее подхватывают, кладут на кровать. Ребенка Анатолий берет на руки. Александра, закрыв глаза, устало взмахивает рукой, словно продолжая объяснять. Анатолий, прижав к себе утихшего ребенка, растерянно смотрит на Александру, на Ивана и плачет, плачет, плачет, не роняя ни звука.

Картина пятая

Перед печкой на корточках сидит Светка. Смотрит на пламя. Входит Дарья.

Дарья. Гляди там. Головешка выпадет – спалим избу. Убегли эти… тимуровцы?

Светка. Убегли.

Дарья. Глаз да глаз за ними… Утимурят че-нить к такой-то матери – голышом в город подадимся. Стоко лет жили, никакой помощи от них, токо уезжать наладились – здра-асьте! Нарисовались. Ну дак че? Завтра полуторка в город идет, с ей и поедем. Слышь, Светка? Они по избе тут не шарились? (Грозит пальцем.) Воды натаскать да печку истопить – это они для блезиру. Точно. Митька ж бандюга известный. Точно че-нить свистануть решил. Взял и свистнул. Поглядеть бы надо по углам, завтра поздно будет. В тайгу убегут – ищи-свищи. (Помолчав.) А ну их к ляду. Было бы что брать… Стены все одно с собой не потащишь. (Присмотревшись к Светке.) Света, ты что? Э, девка, что ты?

Светка. Там. (Показывает в печку.)

Дарья. Что там? Что с тобой?

Светка. Бог горит.

Дарья. А? (Увидев пустую божницу.) Господи! Господи! Икону сожгли! Ах ты!.. Ах ты!.. ну я им счас… Все бошки порасшибаю!.. (Собирается. Надевает сапоги, хватает ухват.)

Светка. А ребеночек не горит.

Дарья (бросает ухват). Куда бежать-то, где искать? К отцу, к парторгу ихнему, дак сам хуже собаки. Так, скажет, и надо, еще и справку отберут. (Плачет.) Это что за люди такие?! Это разве русские люди? Это ж засранцы, а не люди. Всю войну с ей прожили, с родненькой. Помолишься, и вроде опять живая, опять бежишь. Засранцы и есть, по-другому не скажешь. (Сердито.) Прикрой-ка уши, щас я их отметелю, отматерю за милу душу.

Светка прикрыла уши. Дарья беззвучно матерится, грозит кулаком в окно.

Господи, прости меня грешную. (Крестится.) Открывай.

Светка потянулась к печке и вытащила из нее полуобгоревшую досточку.

Прямо аж спина заболела.

Светка (громко). А ребеночек остался!

Дарья. Глянь-ка! Руки не сожгла?

Светка. Не-а. Малюю-усенький. Холесенький.

Дарья (утирая слезы, буднично). Матушка сгорела, а Христа маленького, вишь, спасла. (Гладит Светку по голове.) Молодец. На коленях у нее сидел. Пусть полежит, остынет. (Помолчали, глядя на Христа.) Окрестить бы тебя, Света. Скоко можно некрещеной ходить? Папку твоего – коммуниста нашего – убили фашисты, некому теперь запрещать. В городе и окрестимся. А, Света? Дай-ка баушка его обмахнет. (Подолом обтирает затлевшую по краям досточку.) Почти весь целехонький. Держи тряпицу… Заверни да нянькайся.

Пауза.

Как так? Скоко умных да крепких ребятишек прибрало, а ты, дурненькая да больнехонькая, выжила. Еще и меня хоронить будешь. А, Светк?

Светка (укачивает завернутую иконку). А он вырастет?

Дарья. Давно уж… Вырастет. Ставай, Светочка, на коленки, помолимся батюшке нашему, Отцу Небесному. Не покидал чтоб нас ни в дороге, нигде. Голосок подымай повыше.

Светка. Опять заплачешь.

Дарья. На то и прошу. Со слезкой-то оно доходчивей, сердца в небо больше улетает. Зачинай, я шепотком следом.

Молятся.

Часть вторая. 1961 год

Картина шестая

На обочине дороги сидит сорокалетний мужик. Изредка вскакивает, пытаясь остановить грохочущие мимо самосвалы. Наконец один остановился. За рулем сидит Витька. Добродушно и весело смотрит на мужика.

Мужик. Слышь, парень! До Ерети подбрось!

Витька. Куда?!

Мужик. До усадьбы! Ты в Ереть?!

Витька. Давай!

Мужик забрался в кабину. Двинули.

Мужик. Во, теперь ладом! Фу. Часа три протопал, никто не останавливает!

Витька. Уборка! Некогда!

Мужик. Ты-то остановил!

Витька. Я-то?! Последнюю ходку сделал! Хана! Счас попарюсь, пузырь раздавлю и бай-бай!

Мужик. Еретский сам?! Из Ерети?!

Витька. Не! С города! С автобазы!

Мужик. На уборочную?!

Витька. Ну! А ты че такой пыльный?!

Мужик. Пехом да пехом! Запылишься! В район еду! Из артели охотничьей! На усадьбе переночую и к вам в город! Дроби, пороха, еще че-нить посмотрю! Охотой не балуешься?!

Витька. Я-то?! А как же?! В основном на баб хожу! Дичь – зае… (Орет.) Куда прешь, дядя?!!

Мимо прогрохотал грузовик.

Мужик (отвечая Витьке). В город, говорю, от артели. Охотничьей!

Витька. Не тебе я! Во-он! Чуть бортом нас не пропахал!

Мужик. А-а. Переночевать найду ли, нет ли?!!

Витька. Не знаю. У них ни хрена нет! Ни общаги, ни гостиницы!

Мужик. А вы как?!

Витька. Шоферня?

Мужик. Ну!

Витька. Я у бабки на квартире! Нормально! Банька своя!

Мужик. А может… Тебя как звать?!

Витька. Витя!

Мужик. Меня Коля! Может, выпьем?! Деньги есть!

Витька (быстро смекнув, радостно запел). «Прощай, Маруся, не грусти! Я не забуду твои ласки! И, может быть, в последний раз я вижу голубые глазки!» Колян! К сельпо тогда, что ли?!

Коля. А какая там?!

Витька. С белой головкой! Еще зубровка! Но с белой лучше!

Коля. Две нам хватит?!

Витька. После баньки проскочат, не заметишь!

Коля. Можно три! Деньги есть!

Витька. Бери три! Я тут посижу на всякий случай! А то председатель косяка давит!

Коля. Ты же после работы! Положено!

Витька. На уборке сухой закон! Приехали.

Коля. Ага. Жди.

Картина седьмая

Небольшая горница в избе. За столом Витька и Коля. Витька пьянее, но Коля добросовестно следит, чтоб стакан у него не был пустым. Оба раскраснелись – то ли от бани, то ли от водки.

Витька. Ты представляешь, Николай!.. Вчера приказ мне на дембель, а сегодня бац! И Юрка в космосе! Он в космос, а я на вокзал. Буквально на следующий день. Он на вокзал, а я… (удивленно) и я на вокзал.

Коля. Вместе поехали?

Витька. Не. Он поехал в космос, а я на вокзал.

Коля. К сеструхе.

Витька. К сеструхе.

Коля. В Иркутскую область. В Черемхово.

Витька. Шахт та-ам…

Коля. Я знаю.

Витька (загибая пальцы). Тройка! Храмцовка. Касьяновка. Пять-бис, шесть-бис… В общем, за-е… (беззвучно артикулирует середину ругательства, громко и долго тянет только последнее «сь») …сьсьсьсь! (Оборачивается к двери.) Бабка! Мы чин чином! Все тихо! (Грозит пальцем Коле.) Коля, не матерись! Бабка в церковь ходит… Ка-ак еб… (Закрыл себе рот кулаком.) Денисов Гришаня зашел… Он как я. Через дорогу квартирует. У него без мата… У него без его, без мата, слов не хватает. Он их… как тебе?.. (Сочувственно.) Он их сцепить не может, повязать никак не может. Сидим с ним, пиз… (На мгновение примолк.) Как сказать-то?.. Беседу-у-ем. О! Нормальный человеческий этот… идет. Глядим, в Гришаню во-от такой чугунок летит, и по плечу. Недолет. Старая карга, а сильная. Не, ну он пустой, но все равно. А по голове?.. Чугунком зачем? Сидел человек… ты какого… (Недоговорив, стукнул кулаком по столу, но негромко.) Бабка! Дай по-человечески поговорить, без… колонилизма.

Коля. Тих-тих. Хорошая бабка: закуску нам…

Витька (радостно). Грибки, да? Огурчики… У нее тут все свое. Мне вообще в деревне, Коля, больше нравится. Я до армии деревенский был. А в городе… Сеструха и все.

Коля. Выпьем… за сеструху?

Витька. Лей. Мы одни остались. Еще Тонька. На севере счас. Посередке она. (Показывая на пальцах.) Зина – старшая, посередке – Тоня, я младший. Мать умерла, отец еще раньше – под Сталинградом погиб. Мне шесть, Тоньке десять – на четыре года, Зине четырнадцать.

Коля. Раз в четыре года получается.

Витька. Ну. Сдохли бы. Зина нас вырастила. Смотри… Училище бросила – и на лесосплав, и выкормила. Потом на шахту.

Коля. На породоотборку.

Витька. Ну. На эстакаду.

Коля. А ты в армию.

Витька. Знаешь, что ли? А-а-а! Я же тебе говорил! О, сыч! Я ж тебе уже… Давай выпьем за сеструху.

Коля. Давай.

Витька. Как баня?

Коля. Хорошая баня. Спасибо, Витя. Выручил.

Витька. Я себе на пол кину, ты на кровать. Все! Ты гость! Ты на кровать! Будешь спорить – ломану. У меня разряд. Первый. Честное слово. (Выпил.)

Коля (тут же подлив Витьке). Неудобно. Ночевать пустил, накормил – еще и кровать мне подавай… Я не наглый, не надо.

Витька. Я тя выручил?! Водку кто брал? Ты брал! Так?

Коля. Деньги есть, почему не взять?

Витька. А у меня нет?

Коля. У меня больше. У меня много денег, Витя. Ты таких денег еще не видел.

Витька. Тьфу. Вот так от: тьфу! И не будет твоих шуршиков.

Коля. Куда ж они подеваются?

Витька. Изыму. И консис… консискую. Язык не ворочится: маленько пьяный. Конс-фис-кую. А на мои будем пить. Скоко у тебя? Покажь.

Коля. Прямо счас?

Витька. Прямо счас.

Коля. Витя, их очень много.

Витька (требовательно, делово). Покажь-покажь.

Коля. Где рюкзак?

Витька. Там.

Коля. Иду.

Витька (хлопнув ладонью по столу). Клась передо мной, как лист перед травой. Все консис… Коф… Конф… Конфсн… Изыму.

Коля, с трудом выбравшись из-за стола, падает.

Коля (лежа). Витя, че-то я… Опьянел.

Витька. Коля, ты где? Коля…

Коля. Я тут, Витя… Упатый.

Витька (выбираясь из-за стола). Коля… иду вручать. (Помотав головой.) Вы-ру-чать. Ты где? (Запнувшись о Колю, тоже падает.) Встаем, Коля.

Кое-как поднялись. Стоят, держась друг за друга.

Коля. Че-то со мной, Витя… Взял и упал.

Витька. Все нормально. Башню заклинило. На кровать.

Медленно продвигаются к кровати.

Коля. Дак ты токо-токо с армии?

Витька. Ну. Четыре месяца. На кровать, Коля.

Коля рухнул на кровать.

Коля. Ты токо-токо с армии?

Витька (возвращаясь к столу). Ну. И сюда, к сеструхе. На автобазу устроился.

Коля (полный удивления, привстал, опершись на руки). Да ты токо-токо с армии?! (Падает, мгновенно засыпает.)

Витька. В Вильнюсе. В танковых. Ну. А ты в каких? (Увидев стакан с водкой.) О, я че, не выпил? (Пьет.) У ее живу. (Сел. Закусил.) Коля! Николай! (Услышав храп.) Понял. Я твои деньги… Тьфу. Там зарплата идет, тут… Еще зерном возьму… получу. (С трудом считая на пальцах.) Костюм бостоновый, хромачи – женюсь…

Уронил голову на стол. Спит.

Картина восьмая

Начало осени. Еще тепло и солнечно. Печь перед бараком. Печь старая, потрескавшаяся, труба заканчивается черным от копоти, мятым ведром без дна. У плиты тетя Маруся и Нина. Нина чистит картошку, оглядываясь по сторонам, словно кого-то выглядывая. Тетя Маруся, колдуя над кастрюлей, неодобрительно наблюдает за Ниной.

Нина (кричит). Са-аша! Са-аша!

Тетя Маруся. На чем собираешься жарить?

Нина. Ай, на воде.

Тетя Маруся. Ничего нет?

Нина. Подсолнечное было. Кончилось. Завтра получка, куплю. День перебьемся, не страшно.

Тетя Маруся. Ох, Нина… Пацан растет – ему питаться надо.

Нина (зовет). Са-аша! Тревожно как-то на душе… Впору бежать искать.

Тетя Маруся. На-ка сальца… (Вылавливает из своей кастрюли кусочки сала и стряхивает их Нине на сковородку.) Не разварилось еще. Такой мальчишка хороший… Она его картошкой на воде. Сама ни черта не ешь, но на парне не экономь.

Нина. Какое экономить, теть Маруся!.. Сечас еще ничего. На квартире жили, за неделю до зарплаты деньги кончались. Сечас-то… день-два. Спасибо за сало. (Высыпает нарезанную картошку на сковородку.) Наказала ему: Саша, долго не бегай. (Передразнивая.) «Да, мама!» Вот где он носится?

Тетя Маруся. На Амур с ребятишками не убежит?

Нина (испуганно). Что вы!.. Дальше оврага ему не разрешаю. Что вы!

Тетя Маруся. Заигрался, значит. Не пугайся.

Нина (еле слышно от страха). Мамочка-а… Военные!.. (Прячась за печкой.) Теть Маруся, скажите: нет меня. Мамочка!

Тетя Маруся. В комнатуху пройдут, а там не заперто.

Нина. Нет меня. Нет меня!

Тетя Маруся (не глядя на Нину, сквозь зубы). Где замок? Пойду закрою.

Нина. На гвозде, у двери.

Тетя Маруся, нарочито не спеша, уходит в барак. Появляется капитан сухопутных войск, с ним сержант-сверхсрочник. Капитан садится на лавочку у печки, закуривает. Пауза.

Капитан. Ивлева, я тебя когда предупреждал, чтоб духу твоего здесь не было? Ивлева!

Нина (не выходя из-за печки). Да.

Капитан. Я тебя предупреждал?

Нина. Да.

Капитан. Значит, не выехала?.. Нахалом заняла комнату, нахалом не выезжаем. Ясно.

Нина. Комната… Пять квадратов…

Капитан. Не пять, а шесть.

Нина. Возьмите и посчитайте.

Капитан. По документам шесть, нечего считать. (Сержанту.) Яковлев, вещи ее с жилплощади – сюда, во двор. Будем выселять силой, раз русского языка не понимает.

Нина (начиная плакать). А вы русский язык понимаете? С ребенком на улицу гнать… Еще военные. Вы людей защищать должны, а вы…

Капитан. Поговори мне. По суд тебя, а не на улицу, по закону-то. Знала, что квартира ведомственная?

Нина молчит.

Что гарнизону принадлежит?.. Знала! Зачем лезла?

Нина. Жить негде. И вы бы полезли.

Сержант. А там, где жила, – что?

Нина. На квартире?

Капитан (с досадой). Да, там…

Нина. Я же вам рассказывала, товарищ капитан.

Капитан. Ты пойми! У нас сверхсрочникам, офицерам молодым, жить негде!

Нина. Я тоже сверхсрочник.

Капитан. Ты сверхсрочник?

Нина. Да. Санитаркой в госпитале. Рядовая. И в документах написано. Все хвалят, в операционную перевели. Сходите к главврачу, узнайте.

Капитан. Госпиталь к нам не относится… а жилплощадь относится. Собирай пацана, вещи и… все.

Подходит Тетя Маруся.

Тетя Маруся. Здравствуйте! Вы к новенькой? Из второй?

Капитан. Здравствуйте.

Тетя Маруся. Вот те раз. А ее дома нет. Госпиталь у них на учения уехал – она санитаркой полы моет – на три дня.

Капитан. А мальчишку с собой увезла?

Тетя Маруся. А он в круглосутку у нее ходит.

Капитан. И в воскресенье?

Тетя Маруся. Да? А-а! Со сторожем в садике договорилась… Со сторожем до понедельника остался.

Капитан. Яковлев, раз нет, и суда нет. А точно?

Тетя Маруся. Стенка в стенку живем, как не точно?

Капитан. За ложные показания, гражданка, знаете что…

Тетя Маруся (перебивая). Никаких ложных показаний, товарищ начальник! Дверь на замке, а сама картошку сыну… А со сторожем оставляет, когда госпиталь, когда… Нина, подтверди, коли не верят. (Вытаскивает Нину из-за печки.) И свидетельница вот… и участница. Одной ногой там уже, зачем мне, покойнице почти что, старухе, государство обманывать. Я люблю государство… До смерти государство наше родное люблю, даже по ночам уливаюсь слезами из-за государства нашего. Сильней самой себя люблю. (Целует погон у сержанта. Тот от неожиданности даже не успевает помешать.) А вы «показания». (Кидается в сторону.) Санька! Санька, мать тебя потеряла! А ты!..

За шкирку, словно кутенка, девятилетнего мальчишку тащит здоровый мужик. Рядом с ним, не менее могучая, готовая разнести всех в пух и прах, трясет брылями его жена.

Жена. Бабы, кто у этого пацана родители?

Нина (растерянно). Я…

Жена. Мать?

Нина. Да, а что случилось? Вы его почему так держите?

Жена. А потому, голуба! Скажи спасибо, не прибил хозяин, пожалел, а руки пообрывать бы надо.

Нина кинулась к Саньке, но баба преградждает путь.

Нина. Давайте его сюда! Что он сделал?

Жена. Ворюга он у тебя, подружка. Сопленышу от горшка два вершка, а на добро чужое губа не дура.

Хозяин (встряхнув Саньку). Скажи-ка матери, чего промышлял. Наелся? Молчишь?

Жена. Наелся. Как ни сунусь яйца собирать – нету. Куры несутся, а яиц нету. Сегодня с утра караулю. Подошел, за пазуху набрал, сидит попивает.

Хозяин. На-пи-лся. Я ему десяток влил… До маковки напился. (Саньке.) Вкусные яички? Еще хочешь? А? (Опять поддернул Саньку.)

Его тут же рвет прямо на ноги мужику.

Тетя Маруся. Батюшки!

Нина (подхватывает падающего Саньку). Да как вам не стыдно! Вы что с ребенком сделали?!

Хозяин. Еще раз поймаю – свое же дерьмо жрать заставлю… Туфли, сучонок, испоганил.

Капитан (Хозяину). Он в дом залез? Вы откуда?

Хозяин. Под сараем у нас… За сараем куры несутся. Сараи на овраге… Во-он там. Пацанва повадилась.

Жена. Что за жизнь пошла? Ворья развелось, никакого спасу.

Сержант (помогая Нине). Согнуть его надо. Погоди. Давай, парень… Счас я ему пальцы в рот… (Помогает Саньке.)

Саньку опять рвет.

Тетя Маруся. Ах вы твари бесстыжие! Так мальчонку изнахратить… Фашисты вы! Самые настоящие фашисты!

Нина (быстро осмотревшись, бежит к печке, хватает полено). Ну, держитесь, собаки!.. (Бросается на Хозяина.)

Жена набрасывается на Нину.

Капитан. Ивлева! (Хозяину.) Идите отсюда!

На помощь Нине ринулась тетя Маруся. Идет нешуточная драка: с визгом, ругательствами. Капитану удалось отделить от женщин мужика. Он что-то говорит ему, и тот начинает оттаскивать от женщин жену. Это ему удается. Тогда Нина, отбежав, хватает с земли кирпич и вновь кидается на пришедших. Те бросаются бежать, а Нину перехватывает Капитан.

Жена (в отдалении). Ты пройдешь еще мимо нас!.. Я тебе рожу кипятком разукрашу!

Нина. Иди сюда, паскуда! Иди сюда! Кровью умою, падлу!

Жена. Проститутка! Бендеровка!

Нина. Сука толстозадая! Попадись мне!

Жена. Сама сука! Воровка! Курва гарнизонная! (Исчезает.)

Нина. Хоть пальцем, слышишь?! Хоть пальцем!.. Мужу передай! Я не у кур, я ему яйца пообрываю! Сволочи!

Сержант. Оклемался вроде. (Подводит Саньку к матери.)

Нина (крепко прижимает его к себе, плачет). Сыночка моя маленька. Сволочи… Не плачь. Не надо.

Тетя Маруся (Капитану с Сержантом). Сами же сыплют золу в овраг. Куры в ней несутся. Тепло чуют и несутся. Зола-то теплая. Но это же овраг, не дом, не сарай. Пусть не несутся там, и ребятишки брать не будут. Как проверить, чья курица снеслась? Их там со всего околотка… Ф-ф-ф… Руку поцарапала…

Капитан. Ивлева… Послушай. Сегодня воскресенье… Даю тебе неделю. Чтоб за неделю… Ладно, десять дней. Понедельник – семь. Вторник, среда… В четверг комната должна быть свободна. Яковлев, пойдем.

Уходят.

Картина девятая

В горницу, где пили мужики, пришло утро. Коли нет – кровать пуста. Около стола на полу спит Витька. Входят два милиционера, с ними Коля.

Первый милиционер. Эй, Тараканов! Вставай! (Теребит Витьку за плечо. Второму милиционеру.) Сажай на стул его.

Усаживают Витьку на стул.

Витька (с трудом разлепив глаза). Привет… Снитесь, что ль?

Второй милиционер. Где деньги?

Витька. А?

Первый милиционер (Коле). Он?

Коля. Ну дак он.

Витька. А че я?

Первый милиционер. Где деньги, спрашиваю! Показывай.

Витька. В пиджаке. А че?

Первый милиционер (снимает с гвоздя на стене пиджак, проверяет карманы. Находит две трехрублевки, пятерку, паспорт. Витьке). Твои?

Витька. Ну.

Коля. Его… На чьи пил? (Тыча пальцем в деньги.) Писят троек было и семисят пятерок! А осталось…

Второй милиционер (Первому). Повезли?

Первый милиционер (читает в паспорте). Тараканов Виктор Алексеевич. Год рождения – тысяча девятьсот тридцать девять, восемнадцатое января. Поехали, Алексеич.

Витька. Куда? Мне на поле… Зерно это… возить надо.

Второй милиционер. Отвозился. Пошли. (Потянул Витьку за рукав.)

Витька (вырвавшись). Да иди ты! Эй, охотник!.. Как тя? Коля, скажи им.

Коля (милиционерам). Во тварь бессовестная. С ним как с человеком… (Витьке.) Конфискатор нашелся… (Милиционерам.) Вообще таких наглых первый раз вижу. (Витьке.) Попался б мне в тайге, я б с тобой поговорил.

Первый милиционер (Второму). Берем.

Подходят к Витьке, крепко с двух сторон берут за руки, ведут из дома.

Витька (упираясь). Мужики, вы че? Че я сделал-то? Вы че?

Коля. Топай-топай. «Че сделал…» Узнаешь счас.

Витька. Да не пойду я никуда! (Вырвался.) Этот давайте… пропуск для задержки… Ордер.

Второй милиционер. Нет ордера. Пропуск есть.

Витька. Давай.

Второй милиционер. Бери. (Сильно бьет Витьку в лицо.)

Началась драка. Коля выскакивает из дому. Милиционеры не могут сладить с Витькой. Вдруг от Витькиного удара Второй милиционер падает, ударяясь головой о край кровати. Затих. Пауза.

Первый милиционер. Н-ну, парень… (Наклонившись над лежащим.) Вовка! Вовка! (Витьке.) Гляди, сука, что наделал.

Витька (почти сквозь слезы). А че вы до меня!..

Первый милиционер. Вовка!

Витька. Че, зашиб?

Первый милиционер. Проломил. Видишь, кость торчит. Или не кость? Дур-рак.

С толпой мужиков вбегает Коля.

Коля. Вот он! Вяжи его!

Все кидаются на Витьку, но тот уже и не сопротивляется.

Картина десятая

Комнатка Нины. Здесь Капитан, за его спиной, в дверях, Сержант и тетя Маруся. Нина одевает Саньку. Капитан держит в руках большой висячий замок, пощелкивая вставленным в него ключом.

Тетя Маруся. Оно пока дойдет. Далеко же. На карту глядеть – глазам страшно. Тут Япония, тут мы… Прыг – и там. А до Москвы пока-а дотутукаешь, помереть можно.

Сержант. Давно писали?

Тетя Маруся. В прошлом месяце. Ответ какой-то придет же. Подождали бы до ответа-то. Вы ее сейчас гоните, а тут Никита Сергеич с приказом: не трогать, мол. Мол, пусть живет молодая женщина с ребенком.

Капитан. Кто письмо писал?

Тетя Маруся. А всем бараком писали. Кремль, Никите Сергеичу Хрущову, все культурно. Объяснили: жила, мол, на квартире с ребенком. Муж бросил, дом снесли… Хозяева уехали, пока на работе была, еще и одежду, и деньги ее с собой ухватили! Чтоб колом повылазило у них, у паразитов… А какая хорошая, работящая!..

Капитан. Вот Москва ответит, тогда видно будет.

Тетя Маруся. А пока не видно – ей на улице жить? В овраге, что ли?

Капитан. Оделись? Яковлев, бери чемодан, узел… Выходите.

Тетя Маруся. И в бараке некому приютить… На головах друг у друга люди живут. И в дождь такой на улицу… матушки мои… Оставили бы уж…

Капитан. Хочешь, у себя оставляй.

Тетя Маруся. Куда я их положу? Под кровать, дак не уместятся, и крыса там бегает… Вот беда-то…

Нина, Санька, Капитан, Сержант выходят на улицу. Сержант ставит чемодан на землю. Нина садится на чемодан, рядом Санька. Узел мать с сыном держат на коленях.

Капитан. Ивлева, ты в молчанку не играй, а соображай, куда идти.

Пауза.

Чего молчишь, Ивлева?

Сержант. А чего она скажет?

Капитан (не сдержавшись, рявкнул). А мне раздолбоны за нее получать?!

Сержант. Я ничего не говорю.

Капитан. Они тут наколбасят, а мы ходи разгребай… (Сержанту.) Ты домой?

Сержант. Домой… А куда?

Капитан. Черт… Дай закурить. (Нине.) Родных никого нет? Друзья-подруги?.. Никто не приветит? Ивлева! Что ты душу из меня тянешь?! Едрит твою налево!.. Сидит несчастная!.. Какого черта в Хабаровск ехала?! Жить негде, они, понимаешь, едут! Потом… Я что, подписывался тобой заниматься? Бросил муж!.. Нехрен было выходить за такого! Сидишь теперь, кукуешь: ни жилья, ни алиментов… Башка у тебя на голове есть?! Тьфу ты… Сиди. (Сержанту.) Идем, Аркадий. Своих забот… Идем.

Капитан и Сержант уходят. Долгая пауза. Санька тихо начинает плакать. Возвращается Сержант.

Сержант (взяв у Нины узел). Встань-ка. Слышь, Ивлева? (Поднимает Нину, подхватывает чемодан.) Санька, держись за узел.

Сержант и Санька пошли, остановились, смотрят на Нину.

Санька. Мы куда идем?

Сержант. Ивлева! У меня поживете. Айда!

Нина (хрипло). А вы?

Сержант. В казарме побуду. Не отставай.

Санька и Сержант уходят. Нина, постояв, идет за ними – спотыкаясь, вытирая слезы.

Картина одиннадцатая

Кладовка сельского клуба. В кладовке Витька и Зина. Зина сидит на стуле. Витька рядом присел на корточки. Перед ними на табуретке разложена еда: хлеб, лук, колбаса. Витька курит.

Зина. Будто зэк уже сидишь.

Витька. А я кто? За полгода привык.

Зина. Садись на мое место. Хочешь?

Витька. Сиди. Как прорвалась?

Зина. Тебя увели, судьи ушли… Я подождала, пока люди из зала уйдут. Думаю: как бы тебя увидеть. Или не увижу уже?.. На улицу вышла. А там они… Ну, судья-то с этими, с заседателями. Под газик свой с шофером заглядывают. Как же он сказал…

Витька. Кто?

Зина. Шофер. Полетел, сказал… Кто-то там полетел.

Витька. Вал?

Зина. Как?

Витька. Коленчатый вал.

Зина. Правильно. Куда деваться? Решили в твоем воронке в город ехать. Поехали.

Витька. И судья?

Зина. Все. Сели в воронок и поехали. Вернется, и тебя повезут. В городе бы судили, и никакой мороки.

Витька. Свидетели тут.

Зина. Туда бы вызвали.

Витька. Выездной суд. На месте происшествия. Как прорвалась-то?

Зина (шепотом). Ходила-ходила, ходила-ходила, почти два часа. Боюсь. Зацапают, думаю, и туда же. Ай, была не была… Милиционеру десятку сунула. Съешь хоть чего-нибудь.

Пауза.

Витька. Зин, у сержанта была?

Зина. У пострадавшего? Была. Еще месяц пролежит. Хорошо хоть, бочку на тебя не катит, жалеет.

Витька. А этот… охотник?

Зина. Следователь говорит – ему лет пять дадут. Сволочь такая… (Плачет.) Пропил-прогулял чужие деньги, а на человека свалил. Будешь теперь знать, как пить с кем попало.

Пауза.

Витька. Я ж не сильно и ударил-то.

Зина (сердито). А два года – коту под хвост… за несильно. Парень такой хороший: защищал все тебя.

Витька. Сидеть неохота. (Вытирает побежавшие слезы.) Сказали бы сразу – как че, а то хватать, руки заламывать.

Зина. Они ж милиция. Нашел с кем кулаки чесать. Не плачь уж. Буду ездить к тебе. Два года – не пять, не десять. Могло еще хуже быть. Работай там хорошо.

Витька. Ну.

Зина. Раньше освободят. Часто так бывает. И пожить после армии не успел, и нате вам. (Плачет.)

Витька. Ладно, Зин. Не плачь. Правда, не пять же. Два года токо. Работать буду.

Зина. Спортишься еще там, в тюрьме.

Витька. Че я спортюсь-то? Работать буду. Может, замуж без меня выйдешь…

Зина. Нужна кому-то. С четырнадцати лет ни кусочка неба белого… Тебя с Тонькой подымала-подымала… доподымалась: ни мужа, ни семьи. И вы… Та задницей по северам крутит, ты до окошка в клеточку добрался. У других братья-сестры – люди как люди… Живут как-то. Я зачем тянулась на вас?

Пауза.

Витька. От Тони писем нет?

Зина. Даже на суд, паразитка, не приехала. Сестра называется. Мы почему недружные такие, русские? Ничего не понимаю. Сестра, а хуже чужого. Ну правда.

Заскрипела дверь. Раздается голос: «Тараканов! На выход!»

(Растерявшись.) Витя… Витя, как на место прибудешь, сразу напиши. Я Тоню вызову, вместе приедем.

Витька. Ладно, сеструха…

Зина (хлопая Витьку по карманам). Папиросы тут? Спрячь подальше… Не отберут?

Голос. Тараканов, мать твою!

Витька. Иду! Ладно, Зин… Работать буду…

Голос. Тараканов!

Зина. Иди уж… (Целует Витьку.) Идет! Не ругайтесь! Идет!

Витька уходит. Зина долго стоит, смахивает слезы. Думает.

Картина двенадцатая

В просторной комнате за столом собрались гости. Во главе стола принаряженные Аркадий (Сержант) и Нина. Все пьяны. Покачиваясь из стороны в сторону, слаженно и громко поют, почти кричат.

Огней так много золотых

На улицах Саратова,

Парней так много холостых,

А я люблю женатого…

Песня кончилась, и сразу пошел хмельной шум застолья. Со своего места неуверенно поднимается Капитан. Сейчас он в штатском. Не рискуя упасть назад, склоняется, опираясь на стол.

Капитан. Аркадий, Нина, я хочу вам несколько напутственных слов сказать. Тихо! Разговорчики! Пьяные, что ли?

Тетя Маруся. Вино какое-то горькое! Зубы сводит!

Капитан. Зараза. И у меня. Но сначала скажу. Я, Нина, пока ты тут обитала, приглядывался к тебе и всем уверенно могу доложить: ты женщина хорошая, красивая… Главное (вихляет задом) – не туда-сюда. Чересчур скромная. Аркадий, я думаю, тебе повезло. Мы, Нина, Аркадия уважаем, хоть он только и сержант… Но вот лучше его из сверхсрочников у нас в части – никого. Если ему что скажут, можно идти спокойно спать: все как положено, даже еще лучше. Вот он пять лет уже, уже может увольняться, а мы переживаем: не хотим, чтоб демобилизовался. Отличник боевой и политической, специалист, трудяга. И ты его береги. Аркадий, Нину тоже не обижай…

Аркадий. Я не обижаю. Я люблю ее! И Саню люблю.

Капитан. Это правильно. Это по-военному, по-мужски. Нина, не кривя душой, с Аркадием как? Ты себя счастливой ощущаешь?

Тетя Маруся. Ощущает! Вы поглядите на нее. Конечно, ощущает. Не какая-нибудь там… Без чувства ни за что бы! Правда, Нина?

Нина. А как так без чувства-то? Я и не знаю даже. Маленько побаивалась сначала…

Аркадий. За Саню боялась… А я его люблю! (Нине.) Даже больше тебя люблю!

Тетя Маруся. Здра-асьте, приехали!

Вбегает Санька и, схватив кусок со стола, опять убегает.

Аркадий. А чего? Саня! Бегает куда-то… (Обнимает и целует Нину. Капитану.) Товарищ капитан! Миша! Жить будем… Елки-палки!

Капитан. Как вы решились-то? Я к чему: интересный выход из положения получился…

Аркадий (радостно). А мы десятку нашли!

Нина. Правда, так забавно получилось. Из кино шли по дороге…

Аркадий. Смотрю, десятка лежит… «Нин, че это? Десятка что ли?» Нагнулся… Точно она. «Вот, – говорю, – Нина. Значит, судьба. Больше не отказывайся, надо жениться». Купили с ней буты-ылочку… До-олго уговаривал.

Тетя Маруся. Десять рублей?

Нина. Ну.

Тетя Маруся. И вправду знак.

Аркадий. А мы из кино идем… Фильм… Как он?

Нина. «Свадьба с приданым».

Капитан. Интересно получилось…

Тетя Маруся. Свадьба к свадьбе получилась. Знак – десятка, знак.

Капитан. И поэтому пожелаю вам успехов в вашей супружеской и личной жизни. (Достает из-за пазухи лист бумаги.) На память вам немного сочинил. Стихи! Посвящается Аркадию и Нине. Называются – «Весна пришла».

Нина. Ой, спасибо.

Аркадий. Михаил у нас стихи ко всем происшествиям! Всегда…

Капитан. Значит, «Весна пришла».

Аркадий. Умны-ый… Всех умней в части! У меня ни в жизнь не получится. Я в их не понимаю.

Капитан. Значит, «Весна пришла». «Весна» у меня в придаточном смысле, не то что погода такая.

Тетя Маруся. Находят слова как-то люди… Тут же, чтобы все сплелось, чтоб в друг друга попало…

Нина. Подождите. Дайте послушать!

Капитан. Значит, «Весна пришла». (Читает с выражением, старательно. Командирский хриплый голос вдруг пропадает, уступая место тоненькому, сусальному.)

Блистает солнце в вышине,

И сердце рвется из груди,

И что ж что осень на горе,

Когда все мысли впереди!

Нам на листочке календарь

Показывает, что сентябрь,

Ну а кому-то и январь

Покажется апрелем ярым.

Все потому, что вдруг любовь

Явилась в светлом одеянии!

Два сердца озарили ночь,

И породили вдруг сияние!

Сияние тепла, любви.

Хоть непроста у жизни ноша,

Дождались. Встретились они.

Зовут их Нина и Аркаша.

У Нины сын растет хороший,

Защитник будущий земли.

Отец, примером будь пригожим,

Не то что тот… уже вдали.

Они найдут друг в друге силы,

Чтобы не помнить в прошлом зла!

Они любить друг друга будут,

Ведь в сердце к ним пришла весна!

Весна пришла! Весна пришла!

Весною кровь у нас упряма!

И пусть супружеская жизнь

У вас, друзья, шагает прямо!

Смотрите! Вон локомотив

Летит в полях родной отчизны!

Он вас приветствует, свистит,

Желая долгих лет вам жизни.

В Донбассе рубят уголек шахтеры,

Не подозревая, что скоро вас согреть придет

Тот черный камень. Пролетая

Над головой, взмахнет крылом

Советский парень поднебесный!

Вся жизнь для вас в краю родном!

И все цветы, каскады, песни!

Все зааплодировали. Капитан проходит к молодоженам. Целуется с Аркадием, жмет руку Нине, передает ей листок со стихами. Нина, зардевшись, прячет листок на груди.

Горько!

Все. Горько! Горько!

Аркадий и Нина целуются. Кто-то заводит патефон. Гости зашумели, задвигали стульями, и начинается пляска. С топотом, с криками. Вбегает Санька и присоединяется к взрослым… Постепенно стало темнеть. Пляшущие машут руками, прощаясь с Ниной и Аркадием, и все погружается во тьму. Темно и тихо. Так тихо, что слышно, как жужжит за печкой счетчик. Скрипнула кровать, и послышался шепот.

Нина. Не уснул еще. Посуду завтра уберу…

Аркадий. Уснул.

Нина (помолчав, негромко). Саша. (Чуть громче.) Саша.

Аркадий. Спит.

Нина. Аркаша, услышит, я умру.

Аркадий. Потихоньку. (Позвал в голос.) Саня. (Шепотом.) Спит как убитый.

Нина (вздохнув). Только потихонечку.

Аркадий. Конечно.

Кровать тяжело заскрипела, словно тоже вздыхая, и успокоилась тонким тихим ритмичным повизгом.

Нина. А капитан совсем и не страшный.

Аркадий. Земцов?

Нина. Ага. Вы когда выселять приходили, я так его боялась. Чего боялась? Не страшный совсем. Стихи пишет…

Аркадий. Хороший. Приказ выполнял.

Помолчали.

Нина. Скоро картошку копать.

Аркадий. Не затопило бы.

Нина. Затопит, что будем делать, Аркаша?

Аркадий (не сразу). Брат под Иркутском шахтерит. Зовет. Может, поедем?

Нина. Там хорошо с продуктами?

Аркадий. Хорошо, пишет. Зовет.

Нина (проверяя, позвала). Саня.

Аркадий. Спит.

Нина. А тебя отпустят?

Аркадий. На пять лет подписывался. Захочу, так… Отпустят.

Нина. Хорошо, что с продуктами хорошо.

Аркадий. И заработок.

Нина. А цены какие?

Аркадий. Картошка?

Нина. Да.

Аркадий. Восемь рублей ведро.

Нина. Ведро?

Аркадий. Ага.

Нина. Целое ведро? А килограмм?

Аркадий. Восемьдесят копеек.

Нина. А мешок?

Аркадий. Куль?

Нина. Да.

Аркадий. Десять ведер… Считай.

Нина. Восемьдесят рублей. Просто даром. Не то что у нас… Горбуша да крабы… На одной-то горбуше…

Аркадий. Загнешься… на одной-то…

Нина. Письмо сохранилось?

Аркадий. Угу.

Нина. Завтра почитаю.

Аркадий. Почитай.

Нина. Тихо, Аркаша…

Аркадий. Угу.

Нина. Тихо…

Аркадий. Угу.

Нина. Лоб мокрый.

Аркадий. Угу.

Нина. Простынью вытру.

Аркадий. Угу.

Нина. Все?

Аркадий. Счас.

Нина (подождав). Все?

Аркадий. Счас… Еще маленько…

Вдруг, набрав высоту, скрип резко прекратился. Спохватившись, подает голос еще пару раз, еще… и стихает.

Нина. Все?

Аркадий. Все-о.

Нина. Слава богу. (Засмеялась.) Упарился, бедный.

Аркадий. Да ну.

Нина. А мокрый.

Аркадий. Ну дак…

Нина. Ложись поудобней.

Кровать уютно разворчалась. Скрип был смелый, добротный, не прячущийся.

Ко мне на руку ложись.

Аркадий. Лучше ты ко мне.

Нина. Лучше ты ко мне.

Аркадий. Че я, маленький?

Нина. Конечно.

Аркадий. Я ж не Саня.

Нина. А вы у меня оба маленькие. Прямо так бы и съела обоих. Ух.

Аркадий. Ну Нин.

Нина. Спи. Спи, мой хороший. Завтра рано не вста… (сладко зевает) …ва-ать. Выходной… Спи.

Аркадий (не сразу, засыпая). Сплю.

Нина. Укрою тебя получше.

Долгая пауза. Лунный свет заливал комнату, проявляя на стенах пьяные тени листвы. Стали видны очертания кровати, на которой спят Нина и Аркадий, очертания стола, Санькиной кроватки. Санька сидит, прижавшись спиной к стене, с ужасом глядя на белую фигуру, отделившуюся от окна. Фигура подошла к столу, забралась на него и присела на корточки. Затем выпрямилась и, позвякивая посудой, стала бродить по столу. Она не замечала Саньку. Вернее, ждала, когда Санька не выдержит и зажмурится от страха, или пошевелится, или попытается позвать взрослых. И тогда… Тогда случится что-то страшное. Санька это понимал. Не открывая глаз, не шелохнувшись, почти не дыша, следил он за фигурой. Наконец иной свет, вытесняя лунный, заполняет комнату. Бледнеют, размываются на стенах тени, четче стали видны предметы и… фигура исчезла.

Санька. Мама… Мама… Папа…

Аркадий (сквозь сон). Санька, что ли?

Нина. У? Что?

Аркадий. Санька проснулся?

Санька. Мама.

Нина. А? Саня?

Санька. Мама.

Нина (поднявшись на локте). Что, Саша? Спи… Поспи, рано еще.

Санька. Мама, можно к вам?

Нина. К нам?

Аркадий. Пусть бежит.

Нина. Ну, беги скорей.

Санька пулей пробегает мимо страшного стола, устраивается между матерью и отчимом и только тут с облегчением вздыхает, выдохнув ужас странной ночи.

А холодный!.. Ое-ей! Саша, ты почему такой холодный? А дрожит-то!.. Саша!

Аркадий. Одеяло во сне скинул, замерз. Без одеяла спал, Саня?

Санька. Н-н-не знаю.

Нина. Кто ж знает? Саша?

Санька. Я писать хочу.

Аркадий. Беги за печку, там ведро помойное. И я захотел…

Нина. Идите оба. Разобрало мужичков моих. Мимо ведра не написайте.

Санька и Аркадий зашлепали за печку.

Быстрее, Сашенька. Сейчас тебя согреем в серединке.

Санька. Д-д-да.

Нина. Ну надо же, как замерз.

Из-за печки, набирая силу, послышалось журчание. Так же постепенно и стихает. Санька с Аркадием бегом кидаются к кровати, забираются к Нине под одеяло. Санька ловко и привычно устраивается у матери на руке.

Спи, мой хороший. Все спите. Аркаша, спишь?

Аркадий. Я уже самый первый… Уже во сне.

Нина. Спите.

Спит Санька, спят, склонив над ним головы, Нина с Аркадием, а за окном все громче, все уверенней просыпается земля.

Часть третья. 1964 год

Картина тринадцатая

Один из дворов маленького шахтерского городка. Слева шестнадцатиквартирный двухэтажный дом с крыльцом. В глубине двора плотный забор с резным верхом, за которым густо растут высокие тополя. Справа у забора выглядывает часть стаек. К стайкам пристроены ящики-угольники в половину человеческого роста. Слышно, как вдалеке хрюкает бульдозер.

У забора играют в чику Санька, Генка и Наиль. Рядом копошится в земле сестра Наиля — Галия. Ей три года, и Наиль повсюду таскает ее за собой. На переднем плане протянута бельевая веревка, с которой Райка, молодая бабенка со вздернутым носиком и химкой, снимает белье и складывает в алюминиевый таз. Пощелкивая, жует серу. Рядом с Райкой здоровый красивый парень. Это Витька. Витька в майке. На одном плече у него татуированная женская голова, на другом – танк. Он тоже играет с пацанами в чику, но иногда, как сейчас, подскакивает к Райке. Когда же подходит его очередь метать чику, отходит к пацанам.

Витька. Ра-ю-ха-а…

Райка. Здрасьте, давно не виделись.

Витька. Дай серы пожевать.

Райка. Иди у бакалейки купи.

Витька. Че, жалко?

Райка. Жалко, что одна давалка… Нету больше.

Витька. Откуси, не жмись.

Райка (быстро откусив кусочек). На, если не брезгуешь.

Витька (жует). Тобой токо дурак побрезгует.

Райка. Безумно умный, да?

Наиль. Дядьк Витьк, иди бей!

Витька. А че, нет, что ли? (Идет к игрокам.) А ну кышь, шмокода! Сча-ас… дядя Витя вам вколотит… Оп-ля! (Сплюнув.) Лоб твою в лоб!.. (Вернулся к Райке.)

Наиль. Санька, уснул, да?

Генка. Куда, нафиг?! Моя очередь!

Санька. Ага, обрадовался!

Генка. А че зеваешь? Ладно, бей.

Витька. Шары у тебя, Раюха… Чичас поплыву.

Райка. Какие шары? Ты че?

Витька. А которые под спиной. Дай укушу. (Щиплет Райку за ягодицу.)

Райка. Да иди ты! Больно же!

Витька. Валерка дома?

Райка. В смене. Надо исть готовить, придет скоро.

Витька (пытается потрогать Райкину грудь). А эти шарики тоже ничего?

Райка (смеясь, увернулась). Муж не жалуется.

Витька. Дай пощупать, дай пощупать!

Райка (показав фигу). На.

Витька. Та я легонько, не жмись.

Райка. Уйди, тебе говорят. (Убегает в дом.)

Наиль. Дядьк Витьк! Ставь монету да бей! Че ты там?!

Санька. Наиль, Галия землю ест.

Наиль. Че ты делаешь, дура? (Вытирает Галие рот.)

Витька (метнув чику). Оп-ля! (Выбивает монеты.) От так от… От так от… От. (Выбил все.) Что, пацаны? Воткнул?

Из дома с ведром выходит Райка и скрывается в стайке.

Играйте сами. Больше не буду.

Генка. Хитрый. Выиграл, и деру.

Витька. А по мусалам? (Бросил горсть монет на землю.) Чикайтесь, дети. И я счас… почикаюсь. (Глянув по сторонам, ныряет за Райкой, плотно прикрывает дверь.)

Почти тут же из стайки раздается веселый визг.

Пацаны, кинувшиеся собирать с земли монеты, прислушиваются.

Наиль. Ребя, Валерку позовем? Пусть их закнокает.

Санька. На шахте он, в смене.

Генка (на цыпочках подскочив к двери сарая, заглядывает в щель. Призывая, машет руками, но Санька, а с ним и Наиль не двигаются с места. Тогда Генка подскакивает к ним). Бли-ин, че творят!.. Позырим?

Санька (подбегает к стайке и несколько раз пинает в дверь). Я Валерке скажу! Понял, да?!

Пацаны, подбегая, по очереди бьют ногой в дверь.

Витька. Санька, пошел отсюда!

Райка. Саня, не уходи!

Витька. Санька! Поймаю – зашибу!

Дверь стайки приоткрывается, пацаны отбегают.

Дверь снова закрывается.

Райка (кричит). Витька, пусти!

Наиль (посадив сестру на шею). Пацаны, камнями их!

В дверь стайки полетели камни, палки. Из стайки выскакивает Витька, мальчишки бросаются со двора. Витька за ними. Во дворе остается Наиль с сестрой на загривке. В дом с полным ведром угля, смеясь, пробегает Райка. Возвращается Витька и, крадучись, скрывается за стайками. На крышу стаек со стороны забора вскарабкиваются Санька с Генкой.

Наиль. Куда вы?! Он там! С другой стороны! Счас поймает!

Витька (тут же появляется на крыше, медленно приближается к сбившимся на краю мальчишкам. Поет). «А вы не ждали нас, а мы приперлися…» Кому первому по сопатке?! Тебе, Шурик? Ты копытом бил?

Наиль. Саня, прыгай! Прыгай!

И Санька прыгает. За ним Генка. Витька рванулся было вслед, но раздумал.

Витька (Наилю). Ты что там, татарва, разорался?

Наиль. А чего ты на пацанов-то?

Из-за дома появляется Валерка. Он в спецовке. На голове шахтерская каска с фонарем. Наиль с Витькой его не замечают.

Витька. Чингисхан дрепаный, корешкам своим передай: поймаю, тля, в сортире утоплю. (Слезая с крыши.) Постучите еще, сучары…

Наиль. К Рае не лез бы, и не стучали бы.

Витька. Еще раз вякнешь, татарин, тоже получишь. (Увидев Валеру.) Привет.

Валера (Наилю). Кто к Райке лез?

Наиль молчит.

Он, что ли?

Витька. На кой черт она мне, Райка твоя? Дай закурить.

Валера. Наиль, скажи.

Витька. Че его-то спрашиваешь? Меня спроси. Угля попросила наколоть и все.

Наиль. Не щипал ее, скажешь?

Витька. Н-ну, моя твоя пошел… (Валере.) Кончай, Валерк. Да шутя ущипнул за попку. Дай закурить.

Валера. Знаешь, попошник, попридержал бы лапы.

Наиль, сделав несколько шагов спиной, убегает в дом.

Витька. Ну дай закурить, не жмись.

Валера. По роже бы твоей дать… Что она, девочка незамужняя?

Витька. Ладно. Иди отсюда, не воняй.

Валера, широко размахнувшись, бьет Витьку по лицу. Витька быстро и коротко бьет в ответ. Драться он умеет. Валера падает, тут же вскакивает, но от удара опять падает. Из дома выскакивают Наиль, за ним Райка, соседи.

Райка. Ой, держите его!

Маша. Витька! Ты, хулиган, зачем драться?!

Баба Даша. Рая, убьет мужика твово!

Валера уже с трудом поднимается с земли. Женщины с криком кидаются к Витьке. Виснут у него на руках, но тот, легко расшвыривая их по сторонам, достает-таки Валеру. Валера опять падает. Во двор входят мужики, возвращающиеся со смены. Тут же вступают в драку, разнимают дерущихся. Витька, оставив Валеру, хлещется с мужиками. Возвращаются во двор пацаны. Сквозь шум и гвалт прорываются крики: «Пацаны, уйдите! Ой, держите его! Под ноги ему!» Над забором появляются головы жителей соседнего двора. Переговариваясь, наблюдают за дракой. Наконец Витьку завалили. Связали. Райка с бабой Дашей уводят Валеру в дом. Мужики, окружив окровавленного Витьку, закуривают.

Зина. Витька, паразит, скажи, что случилось? (Мужикам.) Не пьяный вроде. (Витьке.) Или выпил?

Витька (орет). Развяжите, падлы!

Борис. Еще и за «падлы» схлопочешь.

Витька (сразу успокоившись). Ладно, дай зобнуть.

Зина. Психованный какой-то. Что у них произошло-то?

Борис дает курнуть Витьке.

Витька. Еще. (Глубоко затягивается папироской.) Все. Развязывайте.

Дядя Толя. Ниче-ниче, посиди маленько. Чего сцепились?

Зина. Да на него погляди не так – сразу в кулаки. Вот, Витька, скажи: ты виноват? Ведь ты же?

Витька. А тебе всю жизнь хочется, чтобы я был виноват.

Зина. Да, да, да. Ты же ненормальный. Ты хоть неделю прожил без драки? Как тебя в тюрьме не пришибли, не понимаю. Вот горюшко на мою голову свалилось.

Маша. Зина, надо майку-то замочить. Кровь плохо стирается.

Зина. Куда ее стирать? Рваная вся. (Дорывает на Витьке майку, несет ее в дом.) Братика бог послал… Сто рублей убытку, а не братик.

Баба Даша (выходит на крыльцо, сталкивается с Зиной). Где Витька?

Зина. Да вон он. (Уходит в дом.)

Витька (соседям за забором). Че уставились? А? Интересно?!

Соседи скрываются.

Баба Даша. И Валерку избил, и самому, гляжу, не рай.

Витька. Баб Даша, замолкни.

Баба Даша. А куда теперь говорить? Некуда теперь говорить.

Витька. Борька, развяжи.

Борис (дяде Толе). Будем освобождать?

Дядя Толя. Унялся? А, Витьк?

Витька. Дядь Толя, сукой буду.

Баба Даша. Не гавкай. Видишь, детишки.

Борис. Пацаны, давайте куда-нибудь пока.

Пацаны уходят. Борис развязывает Витьке руки.

Зина (идет из дома, неся большой ковш воды). Иди сюда, полью.

Витька (бабе Даше). Как там рыжий? Оклемался? (Умывается.)

Баба Даша. Ничего, кажись. Рая слезьми ревет. Ты, Виктор, когда-нить утихомиришься?

Зина. Он мне-то хуже горькой редьки надоел. Думаю, женился бы скорее хоть, что ли.

Баба Даша. Слышь, Виктор? Сестра зря не скажет. Ты куда тянешь? С годами оно еще тяжельше жениться. Или нету у тебя никого?

Зина. Какое нету!.. (Витьке.) Наклонись пониже. Каждый месяц меняет, как перчатки.

Маша. Правда, взяла бы и женилася бы.

Таня (выскакивает на крыльцо). Папа, иди есть.

Дядя Толя. Мать дома?

Таня. Дома. Иди, остынет. (Убегает в дом.)

Дядя Толя. Пойду.

Витька. На Таньке бы женился. Дядь Толя, Татьяну за меня выдашь?

Дядя Толя. А тебе баб вокруг мало?

Витька. Мне девушку охота. Ей-богу, женюсь.

Дядя Толя. Ты… прижми-ка свою хотелку.

Витька. А че?

Дядя Толя. Через плечо. Отрежу и крысам в забое скормлю.

Борис. Та нэ станут они его исты. Нэ найдуть.

Все смеются.

Витька. Твой найдут? Запростяк счас по зубам врежу.

Борис. Гляди, пупок развяжется.

Дядя Толя. Ходил тут по шахте один, как ты. Тоже направо-налево врезал. Доврезался.

Маша. Ю-у-у! Чего сделали?

Борис. Уши на задницу натянули, до сих пор сам с собой здоровается.

Витька. Как это?

Борис. Она ему: «Здррррррр!» А он ей (растерянно оглядываясь): «Ой! Здрасьте. Кто тут?»

Все хохочут, и Витька смеется. Мужики и бабы, кроме Зины и Витьки, уходят в дом.

Зина (подавая полотенце). Утрись.

Витька. Дай трешку.

Зина. На водку не дам. Своих уже нет?

Витька. Были б – не просил. Дай, не жмись. С Валеркой хочу помириться.

Зина. Сначала прощения попроси у человека как следует. Такой парень славный, с ребятишками все время играет. Ой, Витька, накажет тебя Бог, плакать будешь, да поздно. Вот увидишь.

Витька. Закаркала. Сеструха, ну виноват малость… Дай треху. Я и буду прощения просить, помиримся. Насухую-то, Зин, как? Неловко.

Зина (сквозь слезы). Застыдился… Что ты раньше-то не успеваешь постыдиться, чтоб горя от тебя не знать, не видеть?

Витька. Зинульчик…

Зина. На, неси ковш. (Идет к дому.) Не три, три двенадцать надо.

Витька. Да мелочевка-то у меня есть.

Зина. И вернул чтоб с получки.

Витька. Куда я денусь? Верну.

Зина. От тебя дождешься.

Оба уходят в дом.

Картина четырнадцатая

Во дворе уже темнеет, хотя сквозь тополя, в глубине у самого горизонта, видны отблески заката. Во дворе Санька, Генка, Наиль с Галией на спине.

Генка. Пошли покурим. Я у бати папирос натырил.

Отходят подальше от дома. Генка угощает пацанов папиросами.

Наиль. Я не буду.

Генка. Не ссы. Матери, что ли, боишься?

Наиль. Сам ты… Не хочу и все.

Санька (Генке). Не лезь. Мужики, Витьку теперь секите. Поймает – зашибет.

Наиль. А хорошо ему врезали.

Санька. Все равно Валерку уделал. И других, видел, как кидал?

Наиль. В тюряге накачался. Они там знаешь как вкалывают.

Санька. Там накачаешься… Одной селедкой кормят.

Генка. Да! Дурак ты, Наиль! «В тюряге…» В армии боксом занимался. С заозерскими пойдем драться, надо его с собой взять.

Санька. Не пойдет.

Наиль. Не пойдет, конечно.

Генка. Саня! Любовь твоя!

Санька. Чего?

Генка. Светка-дурочка шлепает. Саня!..

Санька. Ладно, разорался…

Генка. Светка! Светка, иди сюда!

Санька (кинувшись к Генке). По шее дать?!

Во двор входит Светка-дурочка. В руках у нее авоська с кочаном капусты, пачкой соли.

Светка (гоняется за Санькой). И-и-и! Дитятко мое-о! Ура!

Санька. Отстань! Светка!

Пацаны смеются.

Генка. Лови его! (Перехватив Саньку.) На, Светка!

Светка. Щас зацелую холёсенького!

Санька (вырвавшись). Генка! По роже схлопочешь! (Отступая от Светки.) Уйди!

Светка. А глазки мои-и… А я тебя заобнима-аю…

Санька. Светка, уйди! Бабку позову!

Светка. Фу ты! А че вы тут? А закурить дайте?

Генка. На. (Дает Светке закурить.)

Светка. А че вы?

Генка (весело). Через плечо. Тебя ждем. Светка, ребеночка хочешь?

Пацаны захохотали.

Светка. Хочу, а как дашь?

Генка. А как его тебе Зяма с Кривоносом давали?

Светка. Понарошки-и…

Генка. Я балдею-у… (Заходясь от смеха.) «Понарошки…» Они че с тобой в стайке делали?

Светка (бросив в Генку папиросу). Не-не! Не хочу! (Саньке.) Саня, лицо тряпкой закрыли… Ага. Чуть не задохлась. (Генке.) Дур-рак! По-другому дай.

Баба Даша (выходит из дома). Светка! Я ить тебя, холеру, заждалась. Жду-пожду, она стоит, лясы точит!.. А, Светка?!

Светка. Баба, я соли купила.

Баба Даша. Так и неси ее в дом. Че тут ошиваться? Ох, опять капусту приволокла… (Мальчишкам.) А вы, никак, курите?

Генка. Никто не курит.

Баба Даша. Светк, ты тоже с имя смолишь?

Санька. А кто курит-то?

Генка. Кто курит?! Вы че-о! Опупели, да?!

Баба Даша. Со старыми людьми разве так говорят? Я еще вашим родителям пожалуюсь.

Наиль. Баб Даша, правда никто не курит.

Баба Даша. И над девкой еще потешаетесь… Погань такая… Все расскажу. (Светке.) Иди домой, шалавка. Никакой на нее узды-управы. (Тычками загоняет Светку в дом.)

Генка. В лапту сыграем?

Наиль. Темнеет.

Санька. По-быстрому можно.

Наиль. А кто еще?

Санька. Пошли к бараковским.

Генка. Кубу позовем? (Кричит.) Ку-ба!

Подходят ближе к дому. Кричат: «Ку-ба! Ку-ба!»

Наиль (задрав голову). Тань, в лапту будешь?

Голос Татьяны. А где?

Генка. Во дворе у бараковских.

Голос Татьяны. Посуду мою.

Генка. Давай быстрее! Мы… Парни, тикаем! Витька!

Пацаны быстро убегают со двора. На крыльцо выходят хмельные Витька и Валера. Валера с баяном.

Витька (запевает).

Бродяга к Байкалу подходит,

Рыбацкую лодку берет.

Валера (подхватывает).

И тихую песню заводит,

Про родину что-то поет.

Витька, Валера (вместе).

Бродяга Байкал переехал,

Навстречу родимая мать.

Ах, здравствуй, ах, здравствуй, родная!

Здоров ли отец мой…

Витька. Валерик! Точно простил?

Валера. Все, Витек.

Витька. Милый ты мой!..

Валера (поет). Ах, здравствуй, ах, здравствуй…

Витька (подхватив). …родная-а! Валерик! Я сосунок еще был… Отца под Сталинградом… Без мамы всю жизнь… Умерла… Говорю, сосунок. (Плачет.) Дай поцелую. (Целует Валеру.) Железно простил?

Валера. Железно.

Витька. Все! От волков в стогу сена прятался. Ты от волчар прятался?

Валера. От двуногих?

Витька (схватив Валеру за грудки). Я те про серых! Прятался?!

Валера. Рубаху порвешь.

Витька. Да ты че? (Опять целует Валеру.) Валерик, я тебя люблю!

Валера. Я не баба, меня любить.

Витька. А простил? Вены себе резану, если еще хоть раз. Веришь?

Валера. Давай веселую споем.

Витька. Я тя спрашиваю: веришь? Хошь, счас резану? Хошь? (Ищет, чем резануть.)

Валера. Виктор, кончай дурить! Иди, споем. (Поет.)

А дорога серою лентою вьется,

Залито водой смотровое стекло.

Пусть твой грузовик через бурю пробьется,

Я хочу, шофер, чтоб тебе повезло.

Витька. Моя! Валерик! Я ж шофер! (Поет.)

Я хочу, шофер, чтоб тебе повезло!

Валера. Вовсе не страшны ни дождь, ни слякоть,

Резкий косогор и поворот…

Витька (поправляет). Поворот!

Резкий поворот и косогор!

Валера, Витька (вместе).

Чтобы не пришлось любимой плакать,

Крепче за баранку держись, шофер!

Из дома на крыльцо выскакивает Татьяна и бежит со двора.

Витька. Танюха-а! Погоди!

Татьяна (на ходу). Что?

Витька. Ё-моё! Дай поцелую!

Татьяна. Вот дурак! (Убегает.)

Витька. Куба! Ах ты…

Валера. Виктор!

Витька (поет). «Крепче з-за бар-ранку держись, шофер…» Убежала… Валерик… Я у Зинки… Пошли до бакалейки, еще одну раздавим. Вишь, пятерик…

Валера. Может, хватит?

Витька. Не, надо выпить.

Валера (вздохнув). Ладно, счас баян положу.

Витька. Не-не-не! С баяном, Валерик! Врежем на всю улицу!

На крыльцо выходят мужики, бабы.

Айда, а то не успеем.

Уходя, поют:

Пусть пропахли руки водой и бензином…

Райка. Куда вы? Валерк! Сидите тут!

Валера. Скоро придем!

Уходят.

Райка. А куда вы?

Борис. Смазки не хватило. (Вытаскивает колоду карт.) Кто в очко?

Павел. В «шисят шесть» если…

Борис. Идем?

Дядя Толя. Идем.

Мужики проходят к стайкам, садятся на угольник, начинают играть в карты. Бабы расположились на крыльце.

Баба Даша. Светка, ну-ка пойди набери в духовке семечек да принеси нам. В миску нагреби.

Светка убегает.

Опять капусту принесла… С ума с ей сойдешь.

Райка. Соли, баб Даш.

Баба Даша. Уж буду солить, ага. Маленькой ей брякнул кто-то, что дети в капусте водятся, а я всю жизнь мучайся.

Зина. Так-то она хорошая, послушная.

Баба Даша. Никому ни в чем не откажет, добрая, исполнительная.

Маша. Валера с Витькой помирились, да?

Райка. Умора. Пришел, на колени упал… Не встану, говорит, пока не простишь.

Маша. Так, так.

Баба Даша. Чисто дети. Исхлестались в кровь, теперь песни попевают…

Райка. С бутылкой пришел.

Возвращается Светка. Приносит в миске семечек.

Баба Даша. Угощайтесь, бабы.

Все начинают щелкать семечки.

Павел (подскочив от играющих). А мы че, рыжие? (Набирает семечек, возвращается к мужикам.)

Борис. Павел, сдавай.

Баба Даша. Зина, они там, Витька твой, поди, како приключение на свою задницу найдет. Или нет?

Зина. Пусть че хочет ищет.

Баба Даша. Дает же Бог таких боевитых. Они ведь долго не живут с такой горячкой.

Зина (тяжело вздохнув). И в детстве не сладкий был… Думала, в армии немножко выправится. Оно и ничего поначалу было. А после тюрьмы дурит и дурит.

Маша. Ее за что посадили, Зина?

Зина. Маша, ты смешная какая-то. За милиционера, ну.

Маша. Я почему знаешь?

Зина. Вся улица знает, одна ты не знаешь.

Маша (кивнув). Так-так.

Баба Даша. Хватило ума-разума с неведомо кем пить.

Зина. Какой разум? Они запах водочный учуют – мать родную, все на свете забудут. Вы думаете, их на войне просто так поили? Заложат за воротник, и хоть кто там, хоть какая холера – ниче не остановит.

Баба Даша. Однако, что и так головушки складывали.

Зина. Глаза-то залей-ка – море ж по колено. Конечно.

Борис. Мать вашу… Много вы понимаете!

Павел. Их бы туда.

Баба Даша. А как же? Ум когда не пьяный, и ты увертистей, осторожней. Знаешь, где пригнуться, где проскочить поспособней.

Борис. С вашим умом осторожным с окопчика не вылезешь.

Дядя Толя. Штыком под зад – вылезешь.

Борис. Во-во.

Зина. Ладно! Разволновались, будто счас в атаку побегут, а мы выпить не даем.

Борис. Доиграем и пойдем… в атаку.

Павел. С бабами. (Бросает карту.) Оденем костюмчик.

Райка. А без костюмчика никак не можешь? Павел!

Зина. Порох быстро кончается.

Райка. Без костюмчика! Ха-ха!..

Все смеются.

Павел. Я про карты, чумные!

На крыльцо выходит тетя Саша.

Зина. Вот и играйте в свои карты. Мы не лезем к вам, и вы не лезьте.

Борис. Умыли тебя, Паша?

Тетя Саша. Конвой!

Дядя Толя. О-ой!

Тетя Саша. Ты у меня «Беломор» взял?

Дядя Толя. Я!

Тетя Саша (подходит к мужикам). Сунулась, нету. Дай-ка. (Берет у мужа папиросу. Закуривает.) Пойду с бабами посижу.

Дядя Толя. Посиди. (Бросает карту.) Теперь вам костюмчик.

Тетя Саша. Татьяна в лапту ушла играть.

Дядя Толя. Гляди, чтоб недолго. Ночью за хлебом бежать.

Тетя Саша (вернувшись на крыльцо). Какой праздник у вас, Рая?

Райка. Никакого.

Тетя Саша. Слышу, баян запел.

Райка. Валерка с Витькой загуляли.

Выходит Нина.

Баба Даша. Повоевали, теперь братаются.

Нина. Рая, ты почему коридор не моешь?

Райка. Вымою, вымою. Мужик мой загулял.

Нина. У тебя мужик загулял, а мы в грязи сиди?

Райка. Че ты мне мораль читаешь? Выскочила и читает.

Нина. Правильно. На первом этаже у людей чистота, а у нас как Мамай прошел.

Райка. Твой же Санька с пацаньем и свинячит. Бегают туда-сюда.

Нина. Палец в рот не клади… (Бабам.) Молодая, а наглости ковшом черпай. Это че ж с тобой дальше будет?

Райка. Обо мне не заботься, не хуже тебя – не как-нибудь деланные.

Нина. А пошла ты к черту.

Баба Даша. Вы еще подеритесь. Как Валерка с Витькой.

Тетя Саша. Рая, говорят тебе правильно, не задирайся. А ты, Нина, сядь. Вымоет, никуда не денется.

Нина. Ну правда, теть Саша!

Тетя Саша. Все, все. Рая, у тебя червячок не завелся? Нет?

Райка. Какой червячок?

Тетя Саша. Такой… Ты у нас не с секретом?

Райка. Ниче не пойму.

Зина. Беременная, что ли?

Райка (озорно). Есть маленько.

Баба Даша. А я гляжу, че-то в ней переменилось. А она вона че!

Нина (хлопает себя по бедрам). Не шутишь, Райк?

Райка. С вами пошутишь – все увидите: и полы грязные, и беременность.

Нина. Сказала бы, я бы и смолчала.

Тетя Саша. Сейчас ей на пользу. Сильно не надрывайся, но шевелись. Родишь легче.

Райка. Тю-у. Рожу, как пукну. Мать троих родила, и всех дома. Я ж копия ее.

Баба Даша. За хлебом сама не бегай. Пусть Валерка покупает.

Маша. Почему?

Баба Даша. Задавят. Женщину вон задавили. Тоже беременная была. Не выжила. В больницу привезли, и не выжила.

Зина. С Кузнечной которая?

Баба Даша. Ну дак да. Ее когда сдавили в магазине, замутило ее когда… она все к окну пробиралась. Так вместе с окном на улицу и вынесли. Ка-ак даванули, оба окна и вышибли. Кулями народ из окна повалился, а она под самым низом оказалась. Месяцев семь уж было.

Маша (покачивая головой). Тц-тц-тц-тц… Беда получилась…

Баба Даша. Табельщицей на комбинате работала. Детей двое.

Нина. Сиротами остались…

Баба Даша. Муж – десятник на шахте.

Маша. Я женщина, мне тяжело одному. Мущине один больше тяжело. Обвал на шахте была, думал: как без мой Алима буду. Умру думал.

Райка. Живешь же, не помираешь…

Нина. Хороший мужик был.

Маша. Хороший мущина моя Алима была, хороший.

Вдруг из-за забора раздается душераздирающий женский вопль. Его подхватывают женские и мужские голоса. Мужики, бросив карты, соскакивают с угольника, бабы сбегают с крыльца.

Нина. Господи, что это?

Во двор вбегают пацаны и Татьяна.

Санька (дрожащим от волнения голосом). Там мужики на топорах рубятся!

Зина. Кто? Не Витька?

Наиль. Не! Юсупов с Петраковым!

Все кинулись со двора, за ними детвора.

Дядя Толя. А вы куда?! Сидите здесь!

Борис (грозно). Кому сказано?!

Пацаны остаются во дворе, но когда взрослые скрываются, Генка с Санькой взбираются на забор. Наиль с Галией на шее остается около Татьяны.

Татьяна. Мальчишки, не ходите туда!

Наиль. Он его рубанул… Куба, кровища, как из водокачки!

Крики и шум драки. Сильный удар в забор, и, мигом соскочив, Генка с Санькой оказываются на крыльце.

Татьяна (схватив Саньку за руку). Саня, я боюсь! Почему они дерутся?! Почему?!

Санька. Пьяные…

Пауза.

Генка. Во дают!

Слышится шум машины, потом выстрелы. Генка и Санька кидаются к забору.

Татьяна (кричит). Вы что?! Вы что?! Уйдите!

Генка (с забора). Милиция!

Санька. Забирают! Все!

Татьяна. Не убили?!

Санька. Живые! Оба!

Мальчишки спрыгивают с забора, подходят к крыльцу.

Генка. Падла, еще бы маленько…

Татьяна. Ну да. Из-за чего они?

Генка. Татарин первый, кажись, топор схватил.

Наиль. Ты знаешь, чего он его схватил?

Генка. Гулянка у Юсуповых, дурак! Татары вообще самые злые.

Санька. Наиль тоже татарин. А дядя Алим че, злой был?

Генка. А че, добрый?

Наиль (посадив сестру на крыльцо). Отец злой, да?! (Бросается на Генку.)

Санька. Наиль, врежь ему.

Наиль и Генка, упав на землю, дерутся.

Татьяна. Перестаньте! Саня, разними их!

Санька и Татьяна пытаются разнять дерущихся. Во двор возвращаются взрослые. Быстро растаскивают пацанов в стороны.

Борис. А вы чего не поделили?

Дядя Толя. Татьяна, марш домой!

Баба Даша. Светопреставление прямо. Целый день драки. Дуреют прямо… и дети туда же.

Зина. Ну-ка все по домам! Загоняйте ребятишек, вы что смотрите? Маша?!

Маша. Наиль, кит манай! Уйди! Дома порка получишь! Галия возьми!

Баба Даша. Светка, иди в избу.

Татьяна, Наиль с сестрой, Светка уходят в дом.

Райка. Зина, где наши-то? Забоялась я чего-то.

Зина. Давай, Рая, пойдем поищем.

Тетя Саша. Где вы их искать будете?

Зина. Может, у бакалейки?

Райка. Ты посмотри, сколько времени. Закрыто давно.

Маша. Посадят в турма, однако.

Баба Даша. Конечно, посадят.

Нина. Вот балбесы. Семьи, дети…

Баба Даша. Глянь-ка, милиция быстрехонько явилась…

Зина. Не быстро – поубивали бы друг друга. (Саньке с Генкой.) О, притихли, ушки на макушке.

Генка. Жалко, что ли?

Павел. Иди, иди… Мать, наверное, с ума сходит.

Генка неспешно уходит со двора. Потом быстро перелезает через забор.

Зина. А дороги человеческой для них нет. Ох, шпана.

Баба Даша. Поди, про драку узнавать пошел. Мне, что ли, с им на разведку сходить? Пойду толком узнаю, из-за чего баталия получилась.

Нина. Правда, сходи, баб Даша, узнай. Саша, принеси платок, что-то подзамерзла я.

Санька уходит в дом.

Тетя Саша. Хороший парень у тебя, Нина. Все смотрю за ним… Молодец. Столько книг у нас перечитал… На что Татьяна моя любительница, а не сравнить. Молодец.

Нина. Не сглазьте, теть Саша. (Хвастливо.) Сколько учится, я ни на одном родительском ничего плохого не слышала.

Маша. Щастливый ты, Нина.

Зина. А Наиль плохой? Маша, честно признаться, кто тебе девку ростит?

Маша. Он, он.

Зина. Нечего кукожиться… Оба хорошие.

Баба Даша. Хорошие-хорошие, а замужикуют и вон… за топоры.

Нина. Не говорите. Много они радостного видят? В кино разве что… Вообще… Как на другой планете.

Тетя Саша. Эй, мужики! Вы когда обещали качелю построить?

Зина. Им бы только за воротник запустить, а как там, где их дети, чем занимаются… Рай, пойдем поищем пьяниц наших. Душа не на месте.

Райка. Вот черти. К бакалейке?

Зина. Больше некуда.

Зина и Райка уходят.

Борис. Завтра сделаем качелю. Я с крепежки пару стволов отвалю. Привезти надо.

Дядя Толя. Витьку попросить, пусть привезет.

Борис. Скажи ему.

Входит Санька, подает матери шаль.

Сашка, завтра всех пацанов собирай, будете столбы вкапывать.

Санька. Зачем?

Борис. Качелю забабахаем. Понял?

Санька. Понял.

Борис (буркнув). Пошел спать. (Уходит.)

Дядя Толя. Мать, и мы пошли?

Тетя Саша. Иди, посижу.

Нина. Бабу Дашу дождемся, что скажет. Интересно же.

Дядя Толя. Ну сидите. Павел, идешь?

Павел. Покурю еще. (Передумав.) Ай, пойдем.

Уходят. Расходятся и остальные. Остаются тетя Саша, Нина, Санька. Тетя Саша включает лампочку над крыльцом, и сразу стало понятно, что стемнело довольно крепко. Шелестят за забором тополя, вдалеке негромко рокочет падающий с эстакады уголь. Там же, у эстакады, раздается короткий паровозный гудок, вслед за которым слышится лязг вагонного состава.

Тетя Саша. Отец ваш на работе?

Нина. Аркаша? В смене. С четырех сегодня, ночью придет… А что?

Тетя Саша. Не вижу его, думаю: где он? Может, отдыхает перед сменой.

Нина. На работе. Саня, шел бы спать. В четыре утра подниму за хлебом. Пойдешь очередь занимать.

Санька. Опять я… Надоело.

Нина. А есть не надоело?

Тетя Саша. Татьяну тоже отправить – не забыть.

Нина. Отец полпервого придет, его, что ли, посылать? Ладно, сама схожу.

Санька. Схожу-схожу. Все, мама.

Нина. Тебя не поймешь. Не хотел же?

Санька. Сказал, схожу, значит, схожу. Пошутил я. Иду спать. (Убегает.)

Нина. То пойду, то не пойду…

Тетя Саша (улыбнувшись). По-моему, он в Татьяну нашу влюбился.

Нина. Да вы что?

Тетя Саша. Таня вчера ребятишек собрала, ну и книжку им читала. А Саня твой рядом с ней сидел на диване. Мы на крылечке в лото играли, у меня мелочь кончилась, я и зашла в дом. Что-то, думаю, Саня красный очень. Кра-асная мордашка. Искоса так пригляделась… Бог ты мой!.. Плечом к Тане прижался и застыл, не шелохнется. Ой, думаю, это надо же!

Нина. Тетя Саша, что вы говорите?

Тетя Саша. А что?

Нина. Она его на три года старше.

Тетя Саша. Влюбился тезка мой. Влюбился, Нина!

Нина. Да ну вас. Куда ему влюбляться? Ребенок ведь еще. (Помолчав.) Прямо расстроили вы меня. Влюбился… Я ему влюблюсь. Пусть учится как следует, рано о любви думать.

Тетя Саша. Так тут ведь не спросишь: рано или не рано.

Нина (сразу). Спросишь. Так спрошу – не обрадуется. Четыре года учиться… любовь какая-то.

Тетя Саша. А может, и показалось мне. (Увидев бабу Дашу.) Не переживай. Вон Даша бежит. Что там, теть Даша?

Баба Даша. Комедия там! Чистая комедия.

Нина. Ну, ну!

Баба Даша. К Юсупову сестра с братом с Казани приехали. Стол накрыли да Петракова с женой, с Тонькой, позвали. На одной площадке живут. Все время вместе гуляют. И гуляли бы себе.

Нина. Ну.

Баба Даша. Кобеля Юсуп купил! Голубей у него подворовывали, так он кобеля купил для охраны. Большой кобель, злющий. На ночь его в стайке запрет с голубями, сам спит себе.

Нина. Кобель тут при чем?

Баба Даша. Он же им хвастаться начал. Ни одного человека, кроме меня, говорит, не подпустит. А Петраков взял да заартачился. Подойду, говорит. Меня ни одна собака никогда не тронет. Твою псину на руки возьму и домой отнесу. Ка-ак Юсуп взбеленился!.. Дале боле. Пошли в стайку, а кобель возьми да и не тронь Петракова.

Тетя Саша. Собаки пьяных, бывает, и не трогают.

Баба Даша. Э-э, вона как. А я и сама думаю: почему он его не тронул?

Нина. Ну-ну.

Баба Даша. Юсупов как заорет: «Зарублю! Зарублю к такой-то матери!» И в стайку за топором. Петраков в свою стайку, тоже за топор. Думал, про его Юсуп кричит. Потом выскочил да на Юсупа, не дожидаясь. Во как получилось. Говорят, года по три дадут, а может, и пять сунут.

Во двор входит запыхавшаяся Зина.

Зина. Теть Саша, Нина, помогите мужиков довести. Никаких сил уж нет. От самого терриконика тащим.

Тетя Саша. Где они у вас?

Зина. Здесь, за домом, к стенке прислонили.

Женщины идут за дом и выволакивают еле передвигающихся Валеру с Витькой.

Баба Даша. Хорошо накушались.

Нина. Вы сколько ее выдули?

Зина. Ведро, наверное, вылакали. На терриконик хотели залезть.

Райка. Баб Даша, лучше баян возьми.

Баба Даша. Давай.

Тетя Саша. А куда же им еще лезть?.. Лезть куда-то хочется…

Поругивая Валеру с Витькой, уходят в дом.

Картина пятнадцатая

Квартира Яковлевых. Около часа ночи. Стук в дверь. Нина идет открывать.

Нина. Аркаша?

Аркадий. Я.

Нина (открывая дверь). Пришел?

Аркадий. Пришел.

Нина. Есть будешь?

Аркадий. Угу.

Нина налаживает на стол. Аркадий садится, начинает есть.

Нина. А руки мыть не собираешься?

Аркадий. Из душа только.

Нина. Ну и что? Шел же по улице.

Аркадий. Санька спит?

Нина. Спит. Что тут Петраков с Юсуповым натворили…

Аркадий. Знаю.

Нина. Откуда?

Аркадий. Смена пришла, рассказали.

Нина. А-а. Ох, дураки, ох, дураки.

Аркадий. Ума нет, не займешь.

Нина. Семьи жалко. Устал?

Аркадий. Не в карты играл.

Нина. Ешь да ложись. Саше три часа спать осталось. Ничего, днем доберет, поспит.

Аркадий. На шахте кто-то на портрете Хрущеву глаза выколол, рот измазал.

Нина. Чем?

Аркадий. Чем-чем… Не медом же.

Нина. Говорят, свиней теперь нельзя будет держать. Вроде из-за них хлеба не хватает.

Аркадий. Свиньи виноваты… Сама караван верблюдов с пшеницей за границу подарила.

Нина. Кто?

Аркадий. Нина, жена его. Тезка твоя.

Нина. Ай-яй-яй! Аркаша, она почему суется везде? Ну и что ж, что жена. Надо же что-то понимать в политике. Как не совестно?

Аркадий. Вертолет себе купил.

Нина. Какой вертолет?

Аркадий. В частну собственность, для семьи.

Нина. А у кого он его купил? Он же глава. Взял бы себе и все. Или совестно за так?

Аркадий. Может, токо народу говорят – купил, а сам за так и взял. Ну их к черту.

Нина. Ты на работе сильно не распространяйся. Вообще лучше молчи.

Аркадий. Что молчи, что не молчи…

Нина. Иди ложись. Завтра к Саньке оба в магазин пойдем, чтоб побольше буханок набрать.

Аркадий. Угля выписал.

Нина. Сколько?

Аркадий. Тонну, сколько… Пошел. (Уходит в спальню.)

Нина проходит к постели Саньки. Нагнулась к изголовью.

Санька. Че ты, мам?

Нина. Ты не спишь? Саша, почему ты не спишь?

Санька. Не хочу.

Нина (испуганно). Как это – не хочешь? Почему?

Санька. Мам, ну че ты?

Нина. Час ночи, отец уже с работы пришел, – он не спит. Ты почему не спишь?

Санька. Думаю.

Нина. О чем думаешь?

Санька. Так.

Нина. Я счас тебе подумаю. А ну закрывай глаза и спи! Думает он… Я кому сказала?

Санька. Думаю просто… Че страшного?

Нина. Нашел время думать, когда спать надо. Тебе говорят, закрывай глаза. Рано что-то ты у меня задумываться стал. Зайду вот счас, спать не будешь – отлупцую. И-ишь. (Уходит.)

Картина шестнадцатая

В комнате полумрак. Санька спит. От окна, запахнувшись в белое, к кровати подошла Татьяна. Откинула одеяло.

Татьяна. Саня… Вставай. (Манит рукой.)

Санька (сев на кровати). Таня… Ты как вошла?

Татьяна. Тсс-сс. Вставай. Пошли.

Санька (идет за Татьяной). Мы куда?

Татьяна. Тс-сс.

Татьяна ведет Саньку по дому. Идут на цыпочках. Остановились. Качается на весу обгоревшая досочка от иконы, перед ней горит свеча. В цинковой ванне стоит невидимый малыш. Ласково улыбаясь, его поливает из кувшина красивая девушка. Вокруг разбросаны капустные листья.

Санька. Кто это?

Татьяна. Не знаю. Кажется, Света.

Санька. Дурочка?

Татьяна. Не говори так.

Светлана (ласково). Сам дурачок.

Санька. Ты кого купаешь, Светка?

Светлана (смеясь). Тебя. Тебя выбрала, тебя и купаю. Холесенький мой. (Закутывает малыша в простыню. Уносит.)

Татьяна (Саньке, с укором). Не ходи больше за мной.

Санька. Подожди! Тань… Таня… Я тебя… Целовать тебя хочу.

Татьяна (не сразу). Никого нет?

Санька. Никого.

Татьяна. Быстро-быстро-быстро… (Помогает Саньке забраться в ванну. Пригоршнями набирая воду, выливает ему на голову.)

Санька. Я не маленький…

Татьяна. Все равно я старше.

Санька. Ну и что? Выскочу и поцелую тебя.

Татьяна. Выскочи!

Санька выскочил и обомлел: ее черные влажные глаза, резкие темные брови, подрагивающие в полуулыбке уголки тугого ало-розового рта не давали сдвинуться с места. Татьяна сбросила покрывало, оказавшись в красном, усеянном золотыми блестками платье. Сильно декольтированное, оно обнажало смуглые плечи. Санька стоял завороженный. Его била мелкая дрожь. Вспыхнул свет. Татьяна и Санька стоят в центре большого зала с мраморными колоннами, увитыми диким виноградом. На колоннах играют блики близкого моря, но с появлением музыки они превратились в блики от костров. Звучат веселые пьяные крики, слышится звон хрусталя. Татьяна, улыбаясь, смотрит на Саньку, протягивает ему навстречу руки. Санька подошел. Татьяна поцеловала его в одну щеку, в другую, в губы. Медленно опускаясь перед ним на колени, целует грудь, живот… Санька, зажмурившись, отвернулся. Темно. Зазвенел будильник и тут же смолк. В комнату вошла Нина. Включила свет.

Нина. Саша! Вставай. Са-ша!

Санька быстро вскакивает с кровати, испуганно смотрит на мать.

(Отмахнувшись от Саньки.) Господи! Напугал. Вскочил как черт… Собирайся, четыре часа уже. Сумку кирзовую возьми. Мелочь там в кармашке и рубль.

Санька. Ладно.

Нина. Одевайся. Чаю попей, хошь. (Уходит.)

Санька оборачивается к кровати, недоуменно смотрит на пятно на простыне. Краем простыни начинает затирать его. Входит Нина. Санька сразу садится, прикрывая пятно.

(Подавая свитер.) На. Свитер одень, а то прохладно. Я к открытию подойду. Супу наварю и подойду. Красный какой-то… Не заболел?

Санька. Ниче не заболел… Встал резко.

Нина. Одевайся… И меня напугал. Одевайся. Беги. (Уходит.)

Санька быстро одевается, заправляет поплотнее кровать, убегает. Нина возвращается, откидывает одеяло. Прикрыв рот рукой, смеется. Снимает простыню.

(Полушепотом.) Отец… У Саньки-то… Слышь, отец!.. (Уходит.)

Часть четвертая

Картина семнадцатая

Квартира Зины. В комнате Витька. Сидит за столом перед зеркалом для бритья. Тут же на столе небольшой реостат с двумя проволочными отводами. Шнур с вилкой у Витьки в руках. Витька вставляет вилку в розетку, замыкает отводы. Сыпанули искры. Витька быстро перемещает рычажок на реостате. Искры гаснут. Вытаскивает вилку из розетки. Глядя в зеркало, засовывает отводы в рот.

Витька. Я тебя, подлюгу, все равно… м-м-м… Япона мать.

Входит Татьяна.

Татьяна. Теть Зина дома?

Витька. Куба, иди сюда. Операцию мне сделаешь.

Татьяна. Какую? А где тетя Зина?

Витька. На работе все. Иди, не съем. Че она тебе?

Татьяна. Ребрышки выкинули. В киоске мясокомбинатском. Пойдет она?

Витька. Не. Говорю, на работе.

Татьяна. Жалко. Брать на нее, нет?

Витька. Таньк, смотри… Эти проводки… На. Я рот открою, вот здесь дупло. Всунешь… Ближе держи, чтоб почти прикасались.

Татьяна. Зачем?

Витька. На вытянутых руках держи, не бойся. Счас искру даст. (Быстро передвигает рычажок туда и обратно. Вспыхивают искры.)

Татьяна. Ой!

Витька. О! Когда в дупло засунешь, не дергайся, как счас. Нерв хочу зашибить, зуб болит. Поняла?

Татьяна. Я не смогу. Нет.

Витька. Кончай, не сс… дрейфь. Потом за ребрышками сходим.

Татьяна. Я кого-нибудь из мальчишек позову…

Витька (хватает за руку). Стой! Постой! Ну ты че как не родная. Я решился, нельзя сбивать. Не бойся. Реостат я ж включаю. Ты только держи точно и все. Я прошу, Таньк. Это быстро. На.

Татьяна (нерешительно взяв проводки). Вдруг убьет?

Витька. Жалко? Не сс… не бойся, не убьет. Давай. (Открывает рот.) Идишь? От.

Татьяна. Дупло?

Витька. Угу.

Татьяна. Вижу.

Витька. Суй.

Татьяна засунула проводки Витьке в дупло.

У?

Татьяна. Держу.

Витька резко передергивает рычажок. Раздается треск, изо рта сверкнуло искрами и даже сквознул дымок. Витька, вскрикнув, падает вместе со стулом на пол.

Витька! Витя!

Витька (медленно поднимаясь). О… (Помотав головой.) …ать… оя… У! (Похлопал по столу ладонью.) Акан инеси.

Татьяна. Чего?

Витька (показывая). Акан… у кухьи…

Татьяна. Стакан?

Витька. Ага.

Татьяна выбегает в кухню, Витька достает из-под стола поллитровку.

Татьяна (приносит стакан с водой). Вот.

Витька. На уй воду? (Выплескивает воду на пол. Наливает водки. Набирает в рот, полощет, поискал было, куда сплюнуть, но, опомнившись, проглатывает.)

Пауза.

Фуу! (Осматривает рот в зеркало.)

Татьяна. Как?

Витька. Ффу. (Опять набирает водки в рот, полощет и глотает.) Для дезинфекции. Глянь. (Открывает рот.) Ну как?

Татьяна. Он совсем черный.

Витька. Жмурик. Укокошили мы его. Малость передержал. Нормально. Хочешь выпить? Полагается.

Татьяна. Я пошла.

Витька. Куда?! Знаешь, сколько я вольт всадил?

Татьяна. Ну и что?

Витька (подает провод). Держи. Держи, тебе говорят!

Татьяна берет провод.

Если сердце зашиб, могу прям счас грохнуться. Подожди малость, удостоверимся. Плохо станет, провода в руке – и садани. Нельзя счас меня оставлять. Криминал. Поняла?

Татьяна. Болтаешь, наверное… Съешь чего-нибудь – опьянеешь.

Витька. Нельзя. Гангрену занесу. Зудит маленько, а не болит. Профессор!

Татьяна. Как ты не боишься? Я бы умерла.

Витька (выпивает). Теть Саша дома?

Татьяна. За ягодой в тайгу уехали.

Витька. С ними не поехала?

Татьяна. Из-за поросенка. Все?

Витька (весело). Ты че меня боишься?

Татьяна. Чего мне бояться?

Витька. Правильно. Ты же Куба. «Куба, любовь моя! Остров зари багровой!» Дай я тя поцелую, поблагодарю. (Держит Татьяну за руку.)

Татьяна. Пусти.

Витька. Замуж за меня пойдешь? А? А?

Татьяна (пытаясь вырваться). Дядь Витя, ну, пусти…

Витька. Сразу дядь Витя… Какой я тебе дядь Витя? Тебе скоко?

Татьяна. Пусти.

Витька. Ну скоко?

Татьяна. Ну шестнадцать.

Витька. А мне двадцать шесть. Всего десять лет. Че ты боишься? В самый раз. Давай пощупаемся? А, Таньк?

Татьяна пытается вырваться, Витька держит крепко.

Татьяна. Я закричу. Не надо…

Витька. Мускулы потрогаю. Сильная.

Татьяна. Правда закричу…

Витька. Позориться будешь? Токо пощупаю…

Татьяна (уклоняясь от поцелуя). Не надо…

Витька, крепко зажав Татьяну, целует ее в губы. Затем, подхватив на руки, несет в другую комнату.

(От страха почти лишившись голоса.) Помогите! Не надо! Боюсь! Ой! (Колотит Витьку по голове.)

Витька (опустив голову, словно окаменел. Не обращает внимания на удары). Я тихонько… Танечка…

Татьяна. Мама… Помо… Ма-ма!..

Витька. Не бойся… Это хорошо, вот увидишь… (Уносит ее.)

Слышен шум придушенной отчаянной борьбы. В комнату входит Санька. Услышав «Помогите!», бросается на голос. Возвращается, хватает бутылку с водкой, подскакивает к двери и бьет бутылкой об пол. Пауза. Выглядывает распаленный Витька.

А? Ты чего? А?

Санька не отвечает. Из комнаты выскакивает Татьяна, бросается к выходу.

Санька… А-а?

Санька. Шахты закрывают…

Витька. Зачем?.. Водку… Ты разбил?

Санька (отступая к выходу). Убьют…

Витька. А?

Санька. Я скажу… Мужики убьют…

Витька кидается на Саньку, но тот успевает выскочить за дверь.

Витька. Н-ну, парень… Н-ну, Санька… (Ходит по комнате, что-то ищет.) Придушу. (Сдергивает со стены бельевую веревку, сложив, засовывает в карман брюк. Берет полотенце, осторожно промокая водочную лужицу, отжимает водку в стакан.)

Картина восемнадцатая

Чердак дома. Белеют четырехугольные колонны труб. Полумрак. На заднем плане – выход на крышу. За окном невеселое предвечернее небо. Около трубы сидит Татьяна. В центре чердака приподнимается люк, и на чердак влезает Санька. В руках у него газетный сверток. Подходит к Татьяне.

Санька. Тань, на.

Татьяна. Что?

Санька. Не пла-ачь.

Татьяна. Не плачу. Что?

Санька. Пироги. Мама напекла. Вкусные, с грибами.

Татьяна. Не хочу.

Пауза.

Видел его?

Санька. Угу. Во дворе с мужиками. Пьяный. Хочешь, у нас ночуй.

Татьяна. Тетя Нина что подумает?

Санька. А что?

Татьяна. Будет выспрашивать.

Санька. Скажи, что боишься одна ночевать.

Татьяна. Раньше не боялась, а теперь… Нет. Смотри, чтоб он с тобой чего-нибудь не сделал.

Санька (достал из кармана нож). Только сунется. Пусть. (Втыкает нож в пол.) Гад…

Пауза.

Татьяна. Не надо с ножом. (Кладет свою руку на руку Саньки.)

Санька. Ничего мне не будет. Я несовершеннолетний.

Татьяна. И для маленьких… для несовершеннолетних тюрьмы есть. Не надо.

Санька. А чего он? (Вскакивает.) Терпеть уже не могу! Пьют все, как эти… Матерятся все время… Драки… уже надоели. Воскресенье начинается или праздники… С утра хорошо так, потом начинается… Ждешь только: изобьют или убьют кого. Уеду – вырасту. Честное слово.

Татьяна. А мать с отцом?

Санька. Потом к себе заберу. Вырасту и заберу. Вон, другие живут в больших городах, на самолетах летают… А у нас близко его никто не видел. (Помолчав.) Денег, наверное, у них…

Татьяна. У кого?

Санька. Кто на самолете. Дорого же.

Татьяна. Не знаю. Шахты закроют… Вы тоже уедете?

Санька. Грузчиков не берут, только шахтеров. А вы?

Татьяна. Маме дальше нашей области выезд запрещен.

Санька. Хитрюга… На автобазе окопался. Хоть бы был на шахте и уехал бы.

Татьяна. Витька?

Санька кивает.

Жалко, все разъедутся…

Санька. Мужики говорят – еще на сто лет угля бы хватило. Два разреза оставляют.

Татьяна. Пищит кто-то. Слышишь?

Санька (прислушавшись). Точно. (Приглядываясь, пошел вглубь чердака.) Птенец! Дикаря! (Приносит птенца Татьяне.) В перьях уже.

Татьяна. Как он здесь оказался?

Санька (подняв голову). С балки… Точно, вон гнездо на балке. Оттуда навернулся.

Татьяна. Дадим ему пирога?

Санька. Давай.

Татьяна (отщипывает от пирога, но птенец не ест). Не ест. (Сама начинает есть пирог.)

Санька. Не умеет еще. (Тоже ест пирог.)

Татьяна. В гнездо его положим?

Санька. Конечно.

Татьяна. Скорей бы весна.

Санька. Дай лету кончиться.

Татьяна. Поступлю в педучилище, потом в Иркутске в институт. Страшно здесь, правда?

Санька. Че хорошего… Тоже уеду. Или в деревню, или артистом в кино.

Татьяна. Туда очень трудно попасть. Талант нужен. Поступишь, думаешь?

Санька. Не знаю. Сны мне мощные снятся. Сколько книг у вас брал… Про что прочитаю, то и снится. И как будто я сам там же. Как в другие времена попадаю. Точно.

Татьяна. Здорово.

Санька. Здорово. Я думаю, у артистов так же в кино получается. Представляешь: р-раз, как нырнул, и на коне со шпагой, по-настоящему, без булды. Точно-точно! Как в машине времени. Смотря про что снимают. Хочешь – на сто лет назад, хочешь – на сто вперед. Здорово.

Молчание.

Татьяна (берет у Саньки птенца). Дай подержу. А мне редко сны снятся.

Санька. Знаешь, как просто! Ложусь и загадываю себе: хочу, чтоб приснились мушкетеры или… или космос. Еще что-нибудь. Тургенева люблю загадывать. «Вешние воды» там или «Асю». Что загадаю, то и снится.

Молчание.

Татьяна. Ты хороший. Молодец.

Санька. Ты тоже хорошая. Правда.

Пауза.

Татьяна. А вдруг не поступишь?

Санька. В деревню поеду. Собак заведу и коня. Все лучше, чем тут. Каждый день одно и то же – тоска… Гайки эти всю жизнь крутить, неинтересно, даже страшно… Честное слово.

Резко откинулась крышка люка, и появился Витька.

Татьяна. Ой!

Витька. Санька, хреновый из тебя партизан. Следы-то затереть внизу не догадался? (Смеется.) Танька, я папке скажу…

Санька. Че те надо?

Витька подходит ближе, но Санька, схватив нож, держит его перед собой.

Витька (оторопел). Ах ты, мать твою!..

Санька. Попробуй подойди!

Витька. Убери нож, дурачок.

Санька (кричит). Не уберу! Чего к ней пристал? Сдачи дать не могут, обрадовался?

Пауза.

Витька. Бил я ее, что ли? Тебя пальцем тронул?

Санька. Не подходи! Хоть раз да пырну.

Молчание.

Татьяна (подняв с пола обломок кирпича, заходит Витьке за спину). Голову проломить?

Витька (внимательно посмотрев на Татьяну). Правда что – Куба…

Татьяна. Уходи.

Витька (со злобой пинает трубу, потом ударяет кулаком). У! (Сосет ободранную косточку у кулака.) Что вы делаете… (Сквозь слезы.) Что вы из меня фашиста делаете?! Дурочка, кирпич взяла… Санька, разве бы я… Напугал, думаешь? Танька, брось кирпич. Ну прошу. (Помолчав.) Ребятишки… Мне так х… Мне так плохо. Куба, я ж люблю тебя! Дурра ты!.. (Пауза. Увидев птенца.) Выпал? Где гнездо? Танюх, прости меня. Санька… Хотите, ударьте. Не шелохнусь. Бейте, мамой клянусь, не трону. Санек, ударь, прошу по дружбе. Ну, врежь. (Пауза.) Давай птенца на место вернем? Санек, кто обижает, скажи. Ни одна собака не тронет. Мамой клянусь. Забыли? Простил? Дай нож поглядеть. Не бойся… (Берет у Саньки нож.) Выкинь это фуфло. Хошь, финарь тебе в мехцехе заточу? Ручку наборную склепаю… О, нож будет… На. (Возвращает нож.) Где гнездо его?

Татьяна (показав на балку). Там.

Витька (засунув птенца за пазуху, лезет на балку). Цыпа, счас тебя домой… к мамке… (Поет.) «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед!» Тут еще один!.. Иди к сеструхе. (Вытаскивает из кармана веревку, привязывает к балке.) Ребятишки, по домам. Нехорошо счас будет.

Санька. Ты че?

Витька. Идите, идите.

Санька. Витька, кончай.

Витька. Саня, не сердись на меня. Я же дурак. Не сердись. Уходите. (Спрыгивает вниз.) Танюха, прости. Честно говоря, виноват. Не хотел обидеть. Зря напугалась. Не обидел бы. (Саньке.) Дай пять. (Жмет Саньке руку.) Куба, дай пять. Не хотел я.

Татьяна. Иди домой.

Витька. Простила?

Татьяна. Говорю, иди.

Витька (садится на ящик, плачет). Почему мне… Зайцев пацаном ловил… Жрать хотел. Он пищит… в силке. И я, как… Никто не жалел. Отца убили, мама умерла… Маленький… Страдал… Всю жизнь! Ребятишки… с ножом. Эх, люди-и…

Санька. Не ударил бы я.

Витька. Не ударил бы… А надо, Саня. Надо меня, дурака. Недоделала жизнь… Видишь, че творю?.. Сам себя боюсь. Сестру обижаю. Из армии принял меня человек, обул, одел… Все, завязываю. (Подходит к висящей веревке.)

Санька (тянет Витьку за рубаху). Не надо, Витька.

Витька. Уйди, Саня.

Санька. Ну че ты делаешь?

Татьяна (тоже тянет Витьку). Пойдем во двор. Перестань.

Витька. Я решил, все.

Татьяна. Пойдем вниз, Витя.

Витька. Вы там сразу не говорите никому.

Санька. Че ты как ребенок?.. (Быстро вскарабкивается на балку, срезает веревку. Спрыгивает.)

Витька. Зря, Санька…

Татьяна. Правильно, Саня. Ничего не зря.

Пауза.

Витька. Уговорили. Спать пойду. Пошел.

Татьяна. Мы проводим, Саня?

Санька. Идем.

Витька спускается с чердака, за ним Санька с Татьяной.

Картина девятнадцатая

В центре двора крепко встали высокие качели. С визгом взлетая ввысь, качается ребятня. Ближе к крыльцу накрыт длинный стол. На столе закуска, бутылки с водкой, вином. За столом все жители дома. Поют.

Оба парни бравые,

Оба хороши.

Милая рябинушка,

Сердцу подскажи.

Ой, рябина кудрявая,

Белые цветы,

Ой, рябина-рябинушка,

Что взгрустнула ты?

Нина. Генка! Хватит раскачивать!

Тетя Саша. Не бойся, Нина. Ничего с ними не случится.

Зина. Девчонки, крепче держитесь!

Маша. Наилька, Галия не урони!

Наиль. Не уроню! Мама! Иди с нами!

Борис. Баба Даша, хочешь полетать?

Баба Даша. Ох, Боря… Каку хорошую качель смастерили вы, мужики. Молодцы.

Витька (придерживая доску). Бабы! Счас мы вас покачаем!

Наиль. Дядьк Витьк, не останавливай!

Санька. Генка, сильнее!

Борис. Пацаны, ну дайте матерям качнуться!

Наиль. Саня, останавливаем?

Санька. Мам, иди садись?

Мужики останавливают качели, сгоняют ребятню.

Витька. Сеструха! Счас с тобой полетаем! (Тащит Зину.)

Борис. Баб Даша, брось сачковать!

Зина. Витька! Отстань, паразит!

Все мужики бросаются к женщинам и силой усаживают на качели. С удовольствием мужикам помогают пацаны. Крики, визг, смех привлекают соседей. Над забором появляются любопытные. Витька и Борис встают по краям доски и начинают раскачивать.

Баба Даша. Шибко-то не газуйте! Витька!

Нина. Ой, держаться не за что! Ой! Пустите меня!

Аркадий. Нин, за доску! За доску… Не бойся!

Глядя, как женщины, уцепившись кто за что, визжат от веселого ужаса, вокруг заходятся от смеха.

Райка. Нельзя мне!.. Борька! Паразит!

Зина. Рая, за меня держись! Рая, вместо тебя рожу!

Тетя Саша. Ничего, бабоньки! Держись, Нина! Покажи им! Эх!

Дядя Толя. Мать! Э, мать! Гляди, раздухарилась!

Нина. Баб Даша, тебе не плохо?

Баба Даша. Не разговаривай меня! Кой-как держусь!

Генка. Дядь Боря! Витька! Сильнее!

Райка. Я счас тебе дам сильнее!

Нина. Витька! Хватит! Бабе Даше плохо!

Борис. Хорош, Витька!

Витька. Усе, бабоньки! По бутылке с каждой!

Витька с Борисом останавливают качели. Им помогают пацаны, и, как только женщины с оханьем и вздохами слезают с качелей, тут же забираются на их место.

Баба Даша. Заребячили меня на старости лет…

Павел. Не понравилось?

Баба Даша. Ну вас всех к лешему. А хорошо.

Витька. А Нина орет: плохо ей. Где ей плохо-то?

Нина. Хорошо-хорошо, да хорошего помаленьку. Фу.

Взрослые рассаживаются за столом.

Тетя Саша. Еще бы песочницу сколотить для маленьких, песку навозить.

Витька. Делов-то – пара бутылок. На Аноты сгоняю да привезу.

Нина. За две бутылки можно и с Черного моря привезти… Не кому-то же – детишкам.

Витька. Мои они, что ли?

Зина. Твои не твои… Люди просят, взял бы и привез. Че ты всё бутылки сшибаешь?

Витька. Во, напустились! Все разъедутся скоро, они с песочницей дое… привязались.

Баба Даша. Хорошее дело, хорошее. Правильно Зина говорит. Вон Павел плотничает у нас, сколотит.

Павел. Хоть счас. Че, по рюмахе?

Баба Даша. Не страшно, Павел, на ново место ехать?

Валера. А давайте за него и выпьем. Чтоб все там хорошо было, чтоб все как полагается.

Баба Даша. Тяжело привыкать будет. Ох, тяжело.

Валера. Что тут Сибирь, что там Сибирь.

Нина (всплеснув руками). Валера, Рай, и вы собираетесь?

Райка. Шахту закроют, куда денешься? Отправят.

Павел. Три уже прикрыли, так? Пока пять-бис и шестерка остаются… Так? Я контейнер отправил, Борька тоже… Ты, баб Даша, не переживай. Как-нибудь жили и там выживем.

Баба Даша. Ой, не знаю… Куда ехать, за каким лядом?

Павел. Ну а че? Квартиры благоустроенные. Так? Канализация… значит. Вода какая хочешь. Простую? Пожалуйста. Теплую? Нате. Сортир в доме. Плохо?

Витька. Ага, разбежались. Сколько туда тыщ сгоняют?

Валера. Баранов сгоняют.

Витька. Вода простая, теплая… Да я вон скоко надо с колонки натаскаю…

Зина. Ты натаскаешь. Язык изотрешь, пока допросишься.

Витька. Я к примеру.

Зина. Разве что.

Тетя Саша. Налить – налили, а не греемся. (Выпивает.)

Дядя Толя. Поднабралась уж, мать.

Тетя Саша. Молчи, конвойщик.

Райка. Павел, а Павел, про ванну забыл! В квартире-то ванны для помыва.

Павел. А-а. Вот!

Витька. В тазу нагрел да помылся.

Зина. Витька, ты чего разворчался? Никуда не едешь и сиди. Злится какого-то черта.

Витька. Совсем не злюсь.

Зина. В тазике разве намоешься? С ванной ж не сравнишь.

Витька. Я и не сравниваю. Пришел, хавалку сполоснул и харэ. Попариться захотел – в баню смотался.

Баба Даша. Пар в нашей бане правда хороший. На Храмцовке ни к черту пар, а у нас хороший.

Райка. Был когда-то хороший.

Зина. Не, хороший пар. И счас еще хороший.

Тетя Саша. Едут люди, пусть едут! Счастья им пожелаем.

Дядя Толя. Правильно, мать.

Тетя Саша. Наливай, конвойщик.

Дядя Толя (наливая жене, шутливо). Побьешь еще.

Тетя Саша. Разговорчики в колонне! (Остальным.) Счастья вам, дорогие! Поезжайте. Посмотрите свет белый. Глядишь, жизнь по-новому пойдет. Городок наш без шахтеров сдохнет, туда ему и дорога. Все равно… Скучать будем, вспоминать будем… (Бабы зашвыркали носами.) И вы нас вспоминайте.

Все встают, не сговариваясь. И у мужиков повлажнели глаза. Чокаются, выпивают.

Павел. Валера! С выходом! Давай, Валер!

Валера заиграл. Павел, взбрыкивая, пошел по кругу, за ним Витька, тетя Саша… Соскочила с качелей ребятня, кроме Светки. И затопала, зашумела во дворе хмельная пляска. Пока плясали, не заметили, что Светка, раскачавшись до опасного предела, что-то громко выговаривает себе.

Нина. Баб Даша, Светка не навернется? Смотри, как летает!

Баба Даша. Светка! Ты, кобыла разэтакая, че творишь?!

Все остановились. Смотрят на Светку.

Валера. Светлана, не раскачивай! Крепче держись, не раскачивай!

Светка. Я касманафка! Ура! Касманафка!

Нина. Сядь на доску! Упадешь, дурочка!

Светка. Сама дура! Все дуры! Я касманафка!

Павел. Е-мое, не остановишь… Сильно раскочегарила. Правда, навернется.

Баба Даша. Светланка… Как ее?.. Убьется. Светланка, хошь винца?! Слышь, иди винца попей!

Светка. Я луну вижу! Во-он! (Показывает рукой и чуть не срывается.)

Зина. Матушки! Мужики, сделайте что-нибудь! Убьется девка.

Аркадий. А как ее? Не подлезешь никак…

Светка. Там солнце, а там луна! Обоих видно! (Опять показывает рукой и опять чуть не срывается.)

Баба Даша. Господи, спаси и сохрани…

Нина. Света, сядь на доску! Сядь! Держись крепче!

Райка. Не качайся! Куда качаешься, бешеная?!

Светка. Улечу от вас! (Смеется.)

Тетя Саша. Поманить ее чем-нибудь надо.

Баба Даша. Манила. Вином манила… Не знаю, чем бы еще… Светланка, иди винца… Не идет… Ох, батюшки, ох, умру.

И тут, когда Светку вынесло вперед, а затем, придержав в вышине, качнуло вниз, Витька, угадав движение, вскакивает на доску, одной рукой крепко ухватившись за жердину, другой подхватывает сорвавшуюся от неожиданности Светку. Все ахают.

Витька. Привет, космонавтка!

Светка. Уйди! (Колотит Витьку.) Уйди!

Витька. Э-э! Спасаю же тебя, дуру! Не дергайся, навернемся!

Светка. Сам дурак!

Борис помогает остановить доску. Баба Даша, Нина, Зина тащат Светку к столу. Все сразу успокоились.

Зина. Светланка, напугала до смерти… Ты что?

Светка. Дайте винца мне. Пить хочу.

Баба Даша. Выпьешь и спать пойдешь. Ясно?

Наливает Светке вина. Та выпивает.

Нина. Рая, давайте посуду убирать, что ли? Не пора?

Зина. Да уж надо, пока все добром идет.

Женщины собирают посуду со стола, мужики направляются за стайки.

Тетя Саша. Ты куда, конвой?

Дядя Толя. А куда все. В туалет, куда…

Зина. Счас фонтаны свои включат…

Райка. Вы там стайки не потопите, уплывут. Слышите, мужики?!

Валера. Пойдем проконтролируешь. А, Райк?

Райка. Баян уношу.

Валера. Неси.

Стемнело. Женщины домывают посуду, мужчины уносят столы, стулья. Все расходятся. Остались Санька, Татьяна и Светка.

Татьяна. Света, ты больше так не качайся. Сорвешься и покалечишься.

Санька. Запростяк убиться можно.

Светка. Я не боюсь. Умру, потом опять рожусь.

Санька. Ты че, тебя же не будет.

Светка. Сто раз была… (Покрутив пальцем у лба.) Во? И рожусь у ласковых. Ласковые будут – закачаешься.

Татьяна. Кто, Света?

Света. Мама с батей. Я почему умом задурела, знаешь? Он маму, как капусту – тр-р-р-р. Потопился.

Санька. Кто?

Светка. Батя, кто… Испугался, запереживал и бултых головой в Ангару. Теперь они где-нибудь по-новому объявятся, и я у них по-новому рожусь.

Санька. Да так не бывает.

Светка. У самого будет. Они мне каждую ночь все объясняют. Сядут возле меня такие молоденькие, дурненькие. Целуют, прямо зацеловывают… Я ухохатываюсь от щекотки… Хорошие, чистенькие. Не то что бабка. У-у, злыдина.

Санька. Фу, дак это же во сне.

Светка. И что, если я аж захожусь от радости такой.

Татьяна. Язык у тебя… Светка, пьяный: мелешь-мелешь. Баба Даша вырастила, выкормила, а ты на нее бочку катишь.

Светка. Хочешь, по морде дам?

Татьяна. Иди еще водки выпей, может, совсем свихнешься.

Светка, поплевав на ладони, приготовилась к драке.

(Хватает с земли маленькую палку, почти щепку.) Ну-ка, подойди.

Светка (присев на корточки, прикрыв от страха голову руками, запричитала). Сучка шахтовая! Отлупись в забой, в могилу! Не трожь девчонку! Сожгу тебя! Чтоб ты сдохла, курва приозерская!

Пауза.

Татьяна (отбросив палку). Не ори. Нет палки, видишь? Не бойся.

Светка (вытирая слезы). Рожу ребеночка, буду с ним играть. Фигушки тебе дам.

Татьяна. Света, иди лучше спать.

Светка. Ты че, подруга? У меня еще гулянка не кончилась. Пойду кружечку бражки пропущу. Хотите?

Татьяна. Баба Даша рассердится, ничего не надо.

Светка. Поглядим, как она рассердится. Санька, вы че опять со мной в стайке наделали?

Санька (смутившись). В какой стайке?..

Светка. Позва-али… (Татьяне.) Наиль, Генка и он. Дурны-и-и!

Санька. Ничего не делали. Сама прибежала…

Светка. К тебе прибежала, думала, холесенький! Опять обманули. (Замахнувшись на Саньку.) Ух! Дай поцелую.

Санька. Иди ты…

Светка. Ладно, не плачь. Пойду, горе винишком замою. (Убегая в дом, кричит.) Баба! Баба! Я еще хочу!

Пауза.

Татьяна. Саша… Вы правда, что ли?

Санька. Что?

Татьяна. Со Светкой.

Санька. Да ну ее. То капусту ищет, то… Привязалась.

Татьяна. Любит тебя.

Санька. Пьяная… Наговорит…

Татьяна. Напоили, как дураки. Вырастешь, не пей водку. Вообще ничего не пей. Ладно?

Санька. Горькая, противная… Нашли радость. Хоть не подрался никто.

Пауза. Стемнело. Серебряным злым глазом выглядывает бегущая за тучами луна.

Татьяна. Саня, а если бы мы были взрослые, ты женился бы на мне?

Санька (тихо). Запросто.

Татьяна. А мне нельзя за тебя замуж.

Санька. Почему?

Татьяна. Я старше, а должно быть наоборот.

Санька. Подумаешь…

На крыльце появляется Витька.

Татьяна. Хочешь, я тебя поцелую?

Санька. Хочу.

Татьяна взяла Саньку за плечи. Поцеловались.

Витька. Куба! Эй, Таньк! Иди скорей! Мать с отцом воюют!

В самом деле, из дома послышались крики. Татьяна убегает.

(Подходит к Саньке.) Прижала конвоира своего, счас попишет. За все попишет.

Санька. За что за все?

Витька. А за все. Танька-то у них тюряшница.

Санька. Как это?

Витька. Ты че, не знаешь? Мать под Читой сидела, шестерку отбабахала, а дядь Толя в охране. Прищучил ее и Таньку вон замастырил.

Санька (не сразу). Если бы он так, не жила бы она с ним.

Витька (усмехнувшись). «Не жила бы…»

Санька. Ты-то откуда знаешь? Так прямо тебе и рассказали…

Витька. Дурак ты, Шурик. Она чуть подопьет, токо за это и скандалит. Че ты защищаешь? Тюряшница и есть.

Санька. А сам не тюряшник? На себя посмотри.

Витька (сдержавшись). Я бездомный был, сирота. Мне загреметь – два пальца… А она медсестра, образованная. Ее почему, думаешь, лечить не пускают? Феня ты феня! Все книжки у них… бегаешь читаешь. Дочитаешься. Целовались тут? Во-во.

Санька. Не твое дело.

Витька (схватив Саньку за шею, прижимает к себе). Ты!.. Ты как со взрослыми разговариваешь, сосуля? (Приотпустив.) Матери твоей рассказать, как ты тут с Кубой?.. Тих-хушник. (Побагровев, вновь сильно прижимает Саньку.) Сломал уже ей?! Бабой сделал?

Санька (зажмурившись от боли). Пошел на…

Витька (взвизгнув). Куда?

Санька. Пусти, гад!

Витька (в ярости). Н-ну, умотал ты меня, Шурик… Давно умотал. (Тащит Саньку со двора.)

Санька. П-пусти… П-пусти…

Витька. Говнюк… Я тебе мослы повыдергиваю… Топай-топай.

Санька. Н-не пойду. Куда т-ты?.. Пусти!

Витька. Увидишь. (Заломив Саньке руку, уводит со двора.)

Картина двадцатая

Витька и Санька у шахтовой железной дороги. Все громче шум эстакады, лязг вагонов, свистки паровоза.

Витька. За шахту, в лесок… Там тебе уши на задницу натяну… чтобы сам с собой здоровался. Понял? «Она тебе: здррр-р, а ты ей: ой! Кто тут?» (Зло смеется.)

Санька. Витька, пусти. Пожалуйста.

Витька (пнув под зад). Я те дам – Витька! Дядя Витя! Сопля. Тебя еще на свете не было, я уже коней пас. Кто я? Ну!

Санька. Дядя Витя.

Витька. Около Кубы еще раз увижу, в озере утоплю. Понял? Оглох?

Санька (застонав от боли). У-у-у.

Витька. Шурик, у тебя же писька еще не выросла возле баб ошиваться. Или выросла? А, Шурик? Покажь письку. Ну пока-ажь.

Санька. Меня искать будут.

Витька. Поищем. Ночь с березкой пообжимаешься, и найдем. Че хошь с ней делай: хошь раком ставь, хошь на попа. Кому вякнешь, и тебя, и отца твоего уделаю… А мать трахну. Га-га-га-га…

Санька (сквозь слезы). Дурак! Скот! Скот!

Слышен шум подходящего поезда.

Витька. Стой тихо. Поезд пройдет – дальше пойдем.

Санька. Скот! Скот!

Витька. Не вой! Пошутил про мать! Ладно!.. С-сучонок… Довел меня.

Мимо грохочет состав. Санька стал отчаянно вырываться. И тут, зацепив сзади за пиджак, Витьку рванула торчащая из вагона арматура. Его опрокидывает, волоком тащит по земле. Витька орет, цепляясь за землю. Ему удается откатиться от вагонов, он затихает. Поезд прошел.

Санька (подскочив к Витьке). Витька! Витька! Ты живой?! Витька!

Витька (пытаясь поднять голову). Саня… Голову… Чуть-чуть…

Санька (помогая Витьке). Витя…

Витька. Саня… Нога… Моя… Нога…

Санька. Витьк, ты че?

Витька (улыбаясь). Браток… Нога… Там?

Санька. Нн-н… Нет. Н-на рельсах.

Витька. Ага. Саня… Понял. Людей. Иди… Людей, Саня…

Санька убегает.

Картина двадцать первая

В полумраке пустого пространства – все жители дома.

Валера. Нин, хочешь, к заозерским сбегаю?

Нина (плача). Были мы там. Нет его… Ой, матушки, сохрани мне сыночка! Баб Даша, куда бежать, не знаю.

Баба Даша. Раньше времени не причитай, Нина. Придет. Побегает и придет.

Нина. И на Трехугольник бегали, и к Кирпичикам бегали…

Райка. Правда, куда это он? Как сквозь землю… Прибежит, Нин.

Зина. А в милиции что говорят?

Аркадий. А че они скажут?.. Поездим, говорят, посмотрим.

Зина. Витька тоже запропастился. Я уже и не переживаю. Надоело.

Баба Даша. Дак то мужик взрослый, а то пацан.

Нина. Ну я его!.. Придет – захлестну! Ох, захлестну! Всю рожу в кровь исхлестаю!

Аркадий. Найди сначала… «Исхлестаю…»

Нина. Сколько уже? Часа два ночи-то? Аркаша! Ты почему руки в брюки?! Сын потерялся, стоишь, как долбоконь.

Аркадий. А куда бежать? Все обегали.

Нина. В задницу к себе беги!

Баба Даша. Нина, перестань.

Нина (почти взвыв от горя). Повешусь! Что случится – повешусь! Жить не буду! Это что за город проклятый?! Куда ни пойдешь – везде ворье да бандиты… Это как в таком аду жить можно?! Че хотите делайте, повешусь!

Все наперебой стали успокаивать Нину. Постепенно общий шум переходит в ровный низкий гул. Появляется Санька. Останавливается в центре, садится, вытянув ноги, закрывает глаза.

Аркадий. Нин, а это что? (Показывает на Санькины ноги.)

Нина. Отстань от меня.

Аркадий. Нин, ноги, что ли?

Нина. Какие ноги?

Аркадий. Нога же! Вон, за кроватью!

Нина (подходит к Саньке). А! Он почему тут?.. Он что… тут?

Аркадий. Спит – что!

Нина. Спит?! Вы поглядите на него, люди добрые! Спит! За кроватью спит! Уселся и спит!

Аркадий. Тьфу ты!

Нина. Ну я ему!.. (Заметалась по сторонам, ищет, чем ударить Саньку. Подскочила к мужу, лихорадочно вытаскивает ремень из брюк.)

Аркадий. Ну… Ну… Разбудить надо. Ну Нин.

Нина. П-паразит… Паразит!

Хватает Саньку за шиворот, тянет его вверх. Санька, еще толком не проснувшись, поднимается на ноги. Нина хлещет его ремнем, бьет кулаком по спине. Соседи, стоя вокруг, покачивают головами. Санька запрокидывает голову, прикрывает глаза руками, стоит под ударами не шелохнувшись. В глубине пространства закричала Светка. Крик ее переходит в стон-плач. Отец, не выдержав, стал отбирать у матери ремень, загораживать сына. Обессилев, мать опускается на колени, рядом приседает отец. Становится тихо.

Санька открыл глаза. И все странным образом переменилось. Люди легли на землю и притихли, словно уснули. Санька оглянулся. Из глубины к нему медленно шел Ужас. У Ужаса не было глаз, не было дыхания. Его высокая, белеющая в темноте фигура приближалась к Саньке не по прямой, а зигзагообразно и плавно, словно скользя над землей. Фигура остановилась, раздался треск распарываемой материи, саван слетел, и перед Санькой оказался Витька. Его спина и грудь в багровых линиях, какие бывают от удара бичом. В руках у Витьки ларец. Склонив перед Санькой голову, он достает из ларца тяжелую золотую цепь, надевает Саньке на шею, становится перед ним на колени. Лежащие на земле тоже встают на колени. Все смотрят на Саньку.

Санька (Витьке). Тебе было больно?

Витька. Простите меня.

Санька. И ты прости.

Подходят тетя Саша и дядя Толя. Ведут за руки Татьяну. Татьяна босиком, в ночной рубашке. На тете Саше серая телогрейка с номером, кирзовые сапоги, на голове белая докторская шапочка. Дядя Толя в длинной шинели, на голове фуражка.

Дядя Толя (не решаясь взглянуть на Саньку). Жизнь так сложилась. Не по своей воле… По службе… (Вздохнув.) По государственной. Замолвите словечко. Плачу и каюсь во веки веков…

Санька (тете Саше). Вы любите его?

Тетя Саша. Окаянная, Сашенька, дорога, окаянная судьба. А и то жизнь, а и то воздух. Как не плакать?

Санька. Не надо плакать.

Тетя Саша. Не буду, Сашенька, не буду.

Санька (взяв Татьяну за руку, ведет ее к качелям. Всем). Когда мы полетим, не хватайте за ноги.

Санька и Татьяна становятся на доску. Нина и Аркадий с разных концов потихоньку раскачивают.

(Громко.) Пройдет много лет!.. К нам во двор… шар!.. (От волнения ему трудно говорить.) Громадный, красивый… опустится шар! Большой, как наш дом! Как планета! Я… Я… Вы подождите! Я заберу вас с собой!

Все. Подождем. Надо ждать. Что ж делать? Подождем.

Санька (почти плача). Милые мои!.. Милые! (Соскочив с качелей.) Вы любите меня?

Все (кинувшись к Саньке). Александр Аркадич! Золотой! Дорогой наш! Александр Аркадич! Родной!

Начинают целовать Саньку, плачут от нахлынувших чувств. И Санька плачет и целует всех. Одна Татьяна тихо качается на качелях.

Санька. Хотите!.. (Задыхаясь от восторга.) Хотите покажу, как я летаю?!

Все. Да! Да! Полетайте! Александр Аркадич, полетайте!

Санька. Смотрите!!! Лечу!!!

Окруженный людьми, он начинает подпрыгивать, помогая себе криком. За столпившимися Саньку не видно, только слышно все более отчаянное и трудное дыхание. Когда люди расступаются и исчезают, на месте Саньки оказывается нелепо подпрыгивающий сорокалетний мужчина. У него вполне приличное брюшко, залысины, слегка помятое, как и брюки, лицо.

Татьяна (смеясь). А старый!.. А страшный!..

Яковлев. Я моложе… на два года.

Татьяна (подскочив к Яковлеву, танцует). Был моложе. Танцуй! Что же ты? Успеваете, Александр Аркадич?

Яковлев. А как же?!

Татьяна. Быстрее! Еще быстрее!

Яковлев (довольно ловко приноровившись к Татьяне). А как же… Давно тебя не видел… Почти забыл… Куда ты? Погоди, Тань! Куба!

Татьяна, продолжая танцевать, исчезает в глубине.

Куба! Татьяна! Та… (Пошатываясь, стоит на месте, затем ложится на полу, свернувшись калачиком.)

Эпилог. 1990 год

Картина двадцать вторая

С небольшим чемоданом и с сумкой через плечо во двор входит Яковлев. Останавливается у крыльца. Стоит, не решаясь войти в дом. Подходит к почерневшему столбику. Это все, что осталось от качелей. Да и забор уже скорее намек на бывший забор: полусгнившие доски, проломы, покосившиеся столбы. Из дома, ворча себе под нос и сплевывая в сердцах, выходит мужик. Ему лет пятьдесят. На голове кепка, он в замызганной, лоснящейся от грязи телогрейке, на одной ноге сапог, на другой… Другой ноги нет. Вместо ноги примитивный деревянный протез. Увидев Яковлева, придержался на мгновение и уверенно и радостно заковылял к нему.

Мужик. Доброго здоровечка.

Яковлев. Здравствуйте.

Мужик. Гляжу, курите сидите. (Жестом показывая, что просит закурить.) А не поможете?

Яковлев. Помогу.

Мужик. Жена уволокла папиросы. Спрятать забыл. (Взяв сигарету.) А прикурить дозвольте? (Прикуривает.) Курить охота – уши отваливаются, а ее нет и нет, сами понимаете.

Яковлев. Бери пачку.

Мужик. Да?! (Рассматривая пачку.) Зарубежные…

Яковлев. Югославские.

Мужик. Да?! (Жмет руку Яковлеву.) Прямо… благодарен вам… по глаза. А я смотрю, мужик какой-то хороший сидит, и прямиком. (Опять жмет руку и даже пытается ее поцеловать.) Сразу по вас видно, что приличный…

Яковлев (отдернув руку). Ты что?! Перестань!

Мужик. Да не обижайтесь! Я по благодарности… Ну не обижайтесь.

Яковлев. Все в порядке.

Мужик. Не мешаю? Нет?

Яковлев. Не мешаешь.

Мужик. Тогда покурим рядышком. (Увидев чемодан.) В гости к кому?

Яковлев. В гости. К Яковлевым.

Мужик. У, так это надо мной. С той стороны у их окна. А че, дома нет? Айда ко мне, пересидите.

Яковлев. Еще не заходил. Сейчас пойду… Докурим.

Мужик. Прекрасное дело. Вас как звать? А то без имени переговор ведем, как эти… Смотрю: хороший мужчина такой сидит, сразу видно, не наш, а как звать, не знаю.

Яковлев (помолчав). Саша меня звать, Виктор.

Мужик. О, хорошо. А меня Виктор.

Короткая пауза.

Виктор (недоуменно). Виктор…

Яковлев (кивнув). Виктор.

Виктор (приглядываясь). Не, не знаю лицо… По отчеству скажите, может, допру.

Яковлев. Аркадьевич.

Виктор. Александр Аркадьевич? К Яковлевым?

Яковлев. Не допер?

Виктор (не сразу). А вы кто?

Яковлев. Яковлев. Саша. Шурик.

Виктор. Надо мной живут… С той стороны окна… Сын их, что ли?

Яковлев. Сын. Не узнал?

Виктор. Ху-у, прекрасное дело! Дак это… теперь надо… дак это… За встречу? А? У меня в бакалейке кореш. Из подсобки вытащит. А?

Яковлев. Потом. Попозже. (Берет чемодан, идет к дому.)

Виктор. Червонец и пятерка за риск, и все дела. А?

Яковлев останавливается, достает деньги. Дает Виктору.

Ху-у, еще пять – и на две хватит!

Яковлев (решительно направляясь к стайкам). Иди сюда. (Подходит к угольнику, вытаскивает из сумки бутылку коньяка, конфеты.) Сходи за стаканом, Витя. Здесь хряпнем… за встречу.

Виктор (достав из кармана телогрейки стакан). А вот он, фокус-покус мой! А?! Александр Аркадич?

Яковлев (наливая в стакан коньяк). Какой я… Санька я, Виктор. Санька. Держи.

Виктор. Я по-онял! Надо мной же живут… Я понял! Встаньте тут, а я тут, чтоб улицу следить, и… Счас у нас рай земельный пойдет.

Яковлев. Зачем следить?

Виктор. А командир, жена?! Ваше здоровечко. (Пьет.)

Яковлев. Кто жена у тебя?

Виктор (крякнув). Кирза.

Яковлев. Еще конфеты. Кто?

Виктор. Кирза. (Жует.) Как ее?.. Ну жена. Вы не знаете?

Яковлев. Кирзу? Мать писала, с Татьяной ты… С Таней.

Виктор. Хо! С Татьяной… Это когда было? Сто лет назад А счас – Кирза. Две конфетки… три возьму ей? Не против?

Яковлев (наливая себе). Возьми. (Смотрит на дом, выпивает.)

Виктор. Ох, нюх у нее!.. Чуть где с кем присядем, вжжик! И тут! Наливайте. Человека за тыщу километров сразу видно… Я вас увидел и прямиком… Спасибо. (Выпивает.)

Яковлев. Виктор, ты куда ногу дел?

Виктор (махнув рукой). Ай. Счас скажу, пейте.

Яковлев. Все в порядке.

Виктор (показывая протез). Видишь следы? Во, во. Зарубины. Топором изрубить хотела. Я неравнодушный к Бохосу, а она, чтоб дома сидел, порубить решила. Заволновалась, понимаете. Нервная причина. Вообще, мы душа в душу. Выжрет больше мужика и хоть бы че. Во, молоток баба!

Яковлев. Дети есть?

Виктор. Детишек нет. Мы же пьющие. Зачем уродиков рожать? По-людски надо. А оно че-то не получалось, а теперь зачем? Распределяю?

Яковлев кивнул. Виктор налил.

Яковлев. Что с ногой-то? (Выпивает.)

Виктор. Хорошо пошла?

Яковлев. Все в порядке.

Виктор. Ну и я не подведу. (Налил себе, выпивает.) Ногу? Поезд чикнул. Шел через погрузку, тут порожняк летит. Давно-о. Шахта еще работала. И с этого… С вагона арматура выстегнулась, проволока такая. Как карася на крючок: бздынь! Крови мало было, чуть-чуть… Как в аптеке: чик. Запаяло рану. Врач малость почистил… и как в аптеке. Повезло. А вы…

Яковлев. Виктор, перестань. Что ты выкаешь?

Виктор. Ну… вроде как… Солидный. Приличный из себя… Неудобно. Хошь сигарету? А я закурю.

Пауза.

Яковлев. Толкнул кто-нибудь? Как подцепиться угораздило?

Виктор. На арматуру? Да не-ет. Молодой всю улицу гонял и дальше. Си-ильный был, попробуй толкни, шел себе, свистел, кажись. Короче, задумался. По рассеянности.

Яковлев (тихо). Я тебя толкнул.

Виктор. Куда?

Яковлев. На вагоны.

Виктор. Зачем?

Молчание.

Яковлев. Не помнишь?

Виктор. Помню. Шел… или стоял. Она сзади за пиджак р-раз. Поволокла. А вы… А ты че там делал? Никого рядом не помню.

Яковлев. Я пошутил.

Виктор (смеясь). Э-э! Меня толкнешь. Тут целый дом наваливался, не могли побороть. (Испуганно.) Прячь бутылку! (Присел за угольником.) Кирза! Кирза бежит! Иди ко мне! Присядь! Присядь!

Появляется Кирза. На вид ей далеко за пятьдесят. В руках болтается кирзовая черная сумка. На ногах поверх трико толстые шерстяные носки, калоши. Затертое бордовое пальто. На голове клеенчатая косынка от дождя.

Кирза. Здрасьте. (Виктору.) Согнулся… Кто разгибать будет? (Яковлеву.) Раз согнулся и не разогнулся.

Виктор. Сигарету уронил. Товарищ угощает… На его пьем. За встречу. Слышь, конфет тебе… На.

Яковлев. Выпьете с нами?

Кирза (сразу смягчившись, легко пнула Виктора. Склоняется к бутылке, оценивая, сколько осталось коньяка). Много у вас? Много. В квартиру пойдемте, посидим по-человечески.

Виктор. Не может он. К Яковлевым он. А ты выпей, выпей.

Яковлев наливает и подает стакан Кирзе.

На поминки не пошла?

Кирза. А никто и не звал.

Виктор. А я думал, позвали.

Кирза. Загородите меня от окон. Вылупятся.

Виктор (загораживая). Прекрасное дело… Че нам?..

Кирза (выпивает, закусывает конфетой). Ядреный какой.

Виктор. Коньяк. Видишь, прекрасный человек.

Яковлев. Кто умер? Какие поминки?

Кирза. В доме у нас. Сорок дней.

Виктор. А не девять?

Кирза. Какие девять?! Сорок! Наклюкался уже.

Виктор. Не успел же! Гляди! (Показывает на бутылку.)

Яковлев. Кто умер?

Кирза. В третьей квартире бабка живет…

Яковлев. Баба Даша?

Кирза. Знаете? С внучкой жила.

Виктор. О. Внучка умерла. Сорок дней. (Кирзе.) Я думал, тебя позвали.

Кирза. Ага… За мной потянешься, а нафиг ты там нужен? (Закуривает.) Вы к Яковлевым?

Виктор. Да он сам-то… А бабка жива, а в сто раз старше.

Кирза. На поминках они – и Нина, и Аркадий.

Виктор. Зинка тоже. Сеструха моя. Но мы с ней не знаемся. Брата родного презирает. Представляешь? Скоко лет уже презирает. (Кирзе.) Пусть бы даже и позвали, не пошел бы. Светку жалко, конечно. А ниче не поделаешь.

Яковлев. Пойду.

Виктор. В третьей они пируют. В третьей секции.

Кирза. Поминают, дурак.

Виктор. Ну поминают. А вы… А ты коньяк че, не берешь?

Яковлев. Виктор, тоже заходите. Вместе помянем. (Кирзе.) Как звать?

Кирза. Света.

Яковлев. Приходите.

Кирза. Куда?

Яковлев. На поминки.

Виктор. Дак не пустят.

Яковлев. Пустят. (Уходит в дом.)

Кирза прячет коньяк и конфеты в сумку.

Виктор. О, о! Затырила сразу.

Кирза. Хочешь пенделя? Дам.

Виктор. Сразу пенделя… Какая ты Света? Кирза и есть. Еще – Света!

Кирза. Спросил человек, сказала.

Виктор. Про тебя спросил! При чем тут Светка? Пинается, позорит на глазах… При чужом.

Кирза. Я про нее подумала. Да пошел ты!.. (Замахивается.)

Виктор. Не ругайсь. Не ругайсь. Идем.

Кирза. Быстро ребра посчитаю.

Виктор. Пойдем, не ругайсь. Умоемся, причешемся… Неудобно: пригласил человек. Пойдем.

Идут в дом.

Кирза. Зинка начнет, молчи сиди.

Виктор. А мне че? Прекрасное дело, знакомый нас пригласил. Она сама по себе, мы сами по себе.

Картина двадцать третья

В комнате у бабы Даши Нина, Аркадий, Зина, Маша. Все постарели и в старости своей подобрались поближе к бабе Даше, которой уже под девяносто; но она единственная, которую прошедшие двадцать лет почти не изменили.

Нина (Аркадию). Дед, ты бы ел. Опьянеешь.

Аркадий. Объелся.

Баба Даша. Ешь, Аркаша, ешь. Мне это потом девать некуды.

Маша. Наилька письмо прислала.

Зина. Чего пишет?

Маша. Плохо турма стало.

Зина. Хорошего в ней и быть не может.

Маша. Хуже стало, чем прошлый раз. В уборную кровью ходит. Всю ночь я плакал, думал.

Нина. Язву, поди, накатал себе. Посиди-ка с его.

Маша. Третий раз, ага. Ничего было, а теперь кровь пошла.

Баба Даша. Полечили бы.

Зина. Какое лечение в тюрьме? Вы че, теть Даша?

Баба Даша. Хоть как-нибудь.

Зина. Да ну.

Аркадий. Ну че вы завели?

Нина. Жалко же.

Маша. Жалко, да.

Аркадий. Баушки, лучше выпьем. Давайте. Помянем всех…

Баба Даша. Живых нельзя, Аркаша.

Нина. Дед, скажи честно – пьяный?

Аркадий. Гляди. (Поворачивается к Нине.)

Зина. Че ты ей показываешь, Аркадий?

Нина. Дак он как запьянеет, глаз сразу как у китайца сделается: у-узенький. На боковую, значит, пора.

Аркадий. Как? Ну как?

Нина. Как-как… (Приглядываясь.) Вроде ничего.

Аркадий (радостно кивнув). И не ворчи. Помянем еще Светланку, а с ей вместе родителев, родственников наших…

Баба Даша. Сашу с Толей можно.

Аркадий. Дядь Толю…

Зина. Тетю Сашу.

Аркадий. Теть Сашу. Кто еще?

Маша. А баянист наш, которую в Междуреченске завалило.

Нина. Валеру, да! И Валеру! Убило в шахте парня…

Зина. Давно уже.

Нина. Я и говорю, что молодого убило.

Аркадий (вздохнув). Специальность такая, че сделаешь? Берите рюмки.

Входит Яковлев.

Яковлев. Здравствуйте.

Пауза.

Баба Даша. Здравствуйте, проходите…

Нина. Саша!

Аркадий. Саня!

Нина и Аркадий выбираются из-за стола, бросаются к сыну. Поднимаются со своих мест и остальные. Объятия, поцелуи.

Нина (плача). Сашенька мой приехал… Сыночек мой приехал…

Аркадий (обняв руку Сани). Са-ня… Са-ня…

Саня. Мама… Пап… Здравствуйте, баба Даша.

Баба Даша. Здрастуй, Санюшка, здрастуй. (Обнимает, целует Саню.) Не узнала бы тебя: мужик какой-то вошел.

Нина (плача навзрыд). Приехал… Золотиночка моя…

Саня (сквозь слезы). Мама… (Прижимает к себе мать с отцом.) Мамочка… Папа.

Заплакала Зина, вытирает слезы Маша.

Нина (засуетившись). Ой, пойдем. Отец, домой идемте. Ой… Бери чемодан… Сына моя…

Баба Даша. Куда ты его уволакиваешь?

Зина. Пусть поест, выпьет человек. Че ты забегала? Намилуетесь еще. (Сане.) Садитесь, пожалуйста.

Нина (махнув на Зину). Это же Саня!

Зина. Я ему и говорю.

Нина. При чем тут садитесь? Садись, надо говорить. (Опять припадает к сыну.) Саня…

Аркадий. А как? Самолетом?

Саня. Самолетом.

Аркадий. А как? А че телеграмму?

Саня (обняв отца). Па-па.

Баба Даша. Зин, Маша, тащите их за стол.

Помогая друг другу, все рассаживаются.

Нина. Аж ноги подкосились.

Зина (ставит рюмку перед Саней, наливает вина). Вот, Саша. Холодец тебе, грибки. (Накладывает Сане в тарелку.) Картошечки с котлетками.

Саня. Мама, подожди. (Достает из сумки коньяк, конфеты, печенье.)

Маша. Какие гостинцы красивая.

Баба Даша. Сашенька, мы ить Светланку схоронили. Сорок ден отмечаем.

Аркадий. Заболела девка и померла. Выпей, Саня.

Саня. Все. Давайте все.

Выпивают.

Маша. Саша, Наилька моя опять турма попал. Целый третий раз.

Саня. За что?

Маша. Опять драка.

Зина. Рабочих мясокомбинатских ловили. Мясо отберут и сами по пятерке за килограмм у бакалейки продадут. Один засопротивлялся, и убили.

Маша. Не хотели убивать.

Зина. Не хотели, а убили. Семь лет дали. Не Наиль убил, но все равно… Четыре года сидит. (По секрету, Сане.) Бандюга стал несусветный. А ты чем работаешь? В отпуск или как?

Саня. В отпуск. Посмотрим.

Баба Даша. Как подгадал: прямо под сорок дней.

Зина. Какая работа у тебя? Хорошая?

Саня (пожав плечами). А что со Светкой? Почему она?..

Нина. Санечка…

Зина. С головой у нее. Голова у нее болела.

Баба Даша. С головой, с головой.

Зина. Без сознания лежала.

Баба Даша. Верталась в какой-то период.

Зина. Ага. Очнется и опять без сознания. И температура, и температура. И померла.

Баба Даша. Зина, че врач говорил, скажи.

Зина. Ага. Как вообще до таких годов дожила – непонятно.

Баба Даша. Вскрытие сделали и удивлялись. Я ж ее еще маленькой хоронила. Маленько не застал, Саша. Маленько не дождалась девка. Не увиделись.

Нина. Помнишь, как за тобой гонялась? Всем домом хохотали. А добрая была, славная… Санечка.

Аркадий. И воды старухам натаскает, и в магазин сбегает…

Баба Даша. А как уголь в стайки всем закидывала?..

Аркадий. Как бульдозер. Я мужик – не мог угнаться.

Баба Даша. Без подпорки теперь жить буду. Кто ее заменит? Никто не заменит. Хошь бы за ней скорее. А Бог не дает: таскаюсь и таскаюсь на белом свете. За всех своих детишек таскаюсь-доживаю. Мука мученическая.

Входят Виктор и Кирза. Все молча смотрят на вошедших.

Виктор (растерянно поклонившись). С праздничком.

Короткая пауза.

Зина. Ох! (Бросилась на Виктора с кулаками.) Я тебе покажу – с праздничком! Пьяница задрипанный!.. Я тебе покажу!..

Все кидаются разнимать.

Саня. Теть Зина, не надо!

Нина. Зина, не трогай ты его!..

Кирза. Так ему. Так. Уже совсем…

Зина. Пошли отсюда, алкаши!

Виктор. Зин… Сеструха…

Зина. Тамбовский волк тебе… сеструха! Забирай свою чувырлу! Идите отсюда! Ты че приперся? Звали вас сюда?!

Баба Даша. Зина, ну ладно.

Зина (тяжело дыша, садится на свое место). Какого ляда приперлись? Пусть к пьяницам своим идут. «С праздничком…»

Кирза. Не сердитесь, люди добрые. Уйдем мы. От дурости он брякнул.

Виктор. Растерялся… Честно.

Саня. Подождите! Тетя Зина, я Виктора позвал. Пусть посидят. Виктор…

Зина. Саша! Они во что превратились, посмотри! Они же… (Виктору.) Не то что в баню, ты же руки себе вымыть не можешь. (Сане.) Пусть покажет руки! (Виктору.) Вот покажи-покажи. От стола-то убери, не над столом. Смотри-ка, вымыл.

Саня. Теть Зина…

Зина. А подруга его…

Нина. Успокойся, Зина. Хватит.

Зина. Не могу. (Отвернулась.)

Баба Даша. Садитесь. Поешьте хоть.

Зина. Да не едят они ни черта. За воротник зальют, и все. Им пища-то в рот не лезет. Другие умирают, а эти живут и живут… Садитесь, че уж… Не-не, не со мной. (Пересаживается.)

Баба Даша. Налей им, Аркадий… или Саша. (Подает стаканы.)

Саня. Я налью.

Зина. Витька, Кирза, во счастье вам подвалило. Попробуйте напейтесь. По рюмке – и хватит.

Кирза. А вы какой Саша?

Нина. Наш Саша. Наш, Татьяна. Осталось памяти или все пропили? Помнишь Сашу?

Саня. Какая Татьяна?

Нина. Татьяна тети Сашина. Отец с матерью умерли, и покатилась.

Зина. Раньше, Нина. Тетя Саша умерла, с отцом вместе попивать стала да хвостом крутить.

Виктор. Не ругайсь, Зина.

Аркадий. Пусть едят. Выпьют да едят…

Саня. Таня? Куба?

Татьяна. Саша?.. Не узнать – постарел.

Зина. Тебя узнать. Была Куба, Кирзой стала. Саша, Кирзой ее зовут. Зимой, летом – все с сумкой кирзовой бегает, а, правда, как кирза. На двадцать лет меня моложе, но вот кто скажет, что моложе? Никто. Ну их к черту. Пейте, ешьте. Че застыли?

Татьяна (поднимаясь). Домой пойду.

Зина. Сиди уж.

Виктор (удерживая Татьяну). Сядь, просят люди.

Пауза.

Татьяна (поклонившись Сане). Здравствуй, Саша.

Саня (глядя на Татьяну). Здравствуй, Таня. (С горечью.) Таня… Та-ня…

Пауза.

Зина (сквозь слезы). Вот так. И радости в жизни никакой. (Татьяне с Виктором.) Ешьте. Выпейте за Светланку.

Татьяна с Виктором выпивают, едят.

Саня. Наиль в тюрьме?

Маша. В турме, да. Сижу, жду его.

Нина. Галия замуж вышла, в Казань уехала. Зовет все время Машу, никак не хочет ехать.

Маша. Как ехать? Квартира ему жить надо. Казани ничего нет. Галия хорошо живет…

Зина. Вот и ехала бы к ней.

Маша. Наиль один, нельзя бросать. Не-ет.

Саня (наливает себе полный стакан коньяка, выпивает). Пойду… Покурю. (Поцеловав мать с отцом, выходит.)

Нина (полушепотом). Расстроился Саша за Таню. Расстроился за тебя, Таня. (Тихо плачет.)

Баба Даша. Он скоко дома не был? Давно?

Аркадий. У-у! Как уехал, так и не был.

Нина. Восемь классов кончил, в техникум поехал и ни разу не был. Институт потом… Мы ездили к нему в Москву, а он не приезжал.

Баба Даша. Ни разу?

Зина. Нина с Аркашей к нему ездили. Помню, что ездили. Лет семь назад?

Нина. Десять.

Аркадий. Десять лет?

Нина. Коленьке, внучику, четыре года было… Да, десять. Забыл? Пойду в окно посмотрю, где он. (Выходит.)

Татьяна (Виктору). Не доел, вторую хватаешь.

Зина. Пусть ест! Указчица… И сама жуй. Хоть на поминках наедитесь.

Аркадий. Не закрыли бы шахты, и жись другая бы была. Правда, Зин?

Зина. Так хоть не сыпалось бы все, ремонтировали бы как-то. А шахт нет, кому мы нужны?

Баба Даша. Никому. Никому.

Аркадий. Как хорошо раньше было. Весело. Ребятишки в лапту, мужики в карты.

Зина. В лото играли.

Аркадий. Каждый вечер.

Возвращается Нина.

Там? Во дворе?

Нина. Ходит, курит. Отец, они с Ольгой не разошлись? Случилось что-нибудь, и приехал.

Аркадий. Пойдем, узнаем.

Нина (остановив мужа). Сиди. Пусть побудет…

Картина двадцать четвертая

Саня, пошатываясь, бродит по двору. Пытается поправить покосившийся столб, но тот, постояв пару секунд, вновь заваливается на сторону. Саня влезает на угольник, с угольника на стайку. Ходит по крыше. Поскользнулся, но на ногах удержался. Не шумит эстакада, не хрюкает бульдозер. Тихо. Моросит дождик. И такая тоска и безнадежность разлиты в пространстве, что Саня заорал.

Саня. А-а-а-а-а! А-а-а! Лю-у-уди-и! (Тихо.) Что же это?.. Все, конец… И хорошо… Покойники… Им того и надо, чтоб все… чтоб зря жил, чтоб все – зря!

Слева послышался гул самолета. Саня завороженно следит за ним, затем горько рассмеялся.

Куда?.. Зачем?.. Вы… Эй, вы, куда летим? Дураки… И я… Принесло… Боже мой… (Оглядывается.) Боже мой. За что? (Вслед самолету.) Не-ет! Не верю вам! (Говорит вниз, словно кто-то слушает.) Никому не верьте! Слышь, люди! Никому! Себе! Природе! И все! Где солнце? (Выкинув руку вверх.) Дай солнца! Дай! (Топнул и, пробив доску, провалил ногу, чуть не слетев с крыши.) Черт…

Из дома выходят мать с отцом, Зина, Маша, Татьяна с Виктором, Баба Даша.

Зина (увидев Саню). На стайках он. Нина, подыми голову. Гляди, Аркаша.

Нина (всплеснув руками). Куда забрался!..

Аркадий. Не сорвался б. Скользко.

Саня. Сволочи… Живоглоты. Не верю! Все! Паразиты!

Аркадий. Сань! На кого ругаешься там?!

Саня. Пап! Врут! Тебе всю жизнь!.. Мне!.. Всем врут!

Нина. Саша! Скользкая крыша, гнилая!.. Зашибешься!

Зина. Ох, сорвется парень…

Баба Даша. Санечка, слезавай.

Зина. Голова у пьяного закружится, не сообразит.

Баба Даша. Санечка, слезавай.

Зина. Саня, стань на коленки! Держись!

Саня. Теть Зин! Он не виноват! Не виноват Виктор! Теть Зин!

Зина. Да черт с ним! Ты не упади!

Саня. Т-талант… (Мотнув головой.) Самовыражение… (Глядя на Татьяну.) Таня! Ты… Та-ня…

Зина (подталкивая Татьяну). Иди, зовет. Скажи ему потихоньку.

Татьяна. Саша!

Саня (горько). Что, Таня?

Татьяна. Спускайся, Саша.

Саня. Где ты?

Татьяна. Вот она я.

Саня (присел, закрыл лицо руками). Милые мои… Что наделали… Что с вами наделали…

Татьяна. Кто наделал? Саша, ты че? Сами делались. Не плачь, опускайся.

Саня. Нет совести… Понимаете… У них нет со-вес-ти. А Бог есть? Баба Даша, Бог есть?

Баба Даша. Кого?

Нина (сквозь слезы). Бог есть, спрашивает.

Баба Даша (Сане). А ему куды деваться? Везде есть.

Саня. А совести нет.

Баба Даша. А совести нет – ниче нет.

Саня (кивнув). У вас есть…

Баба Даша. У меня есть, и у мамки, и у папки, и у всех… А че нам те-то? Чижело на тебя в высоту глядеть, Санечка. Покуражился, и устань. Иди к нам.

Саня. Приду. Счас приду. (Встает в полный рост. Выдохнув.) Потому так и живете, хорошие мои… (Поднимает голову вверх.) Прости меня, Господи!.. За Свету прости… За Таню… За мать с отцом… За обман… За всех прости… (Собравшимся внизу.) Я вас!.. Я вам!.. Воду носить буду! Всем! Я… Забор новый, деревья… Дом отремонтируем… Качели детям! Где дети?! Завтра же! (Зажмурившись.) Я люблю вас!!! (Кричит.) Я не знаю, как жить!!!

Пауза.

(Вверх.) Прости! Все будет нормально. Я… Спасибо, Господи! Спасибо. Все хорошо. Спасибо.

Пауза.

Аркадий. Чего стоишь, Сань?

Виктор. Замерзнешь, эй!

Саня (негромко). Луну вижу. Во-он. А там солнце… Обоих видно. (Сделал шаг вперед, поскользнулся и покатился с крыши. С шумом и грохотом падает по ту сторону сарая.)

Все кинулись через пролом за сарай. Выводят его прихрамывающего, поцарапанного, заляпанного грязью.

Баба Даша. Слава те Господи, не убился.

Саня. Нормально.

Нина. Ой, какой… Поцарапанный, грязный весь.

Саня. Такой, мама, получился… Ничего.

Зина. У меня марганцовка есть. С марганцовкой промоем.

Саня. Теть Зин, помиритесь с Виктором…

Зина. Да уж…

Саня. Я прошу вас… Витя… (Целует Виктора.) Прости, Витя.

Виктор. Я тебя по-омню, Саня…

Саня. Танюш, иди сюда… (Целует Татьяну.) Мама… Давайте поцелуемся все… Все… Будем жить.

Нина (с готовностью). Хорошо, Сашенька, хорошо. (Целует Виктора.) Зина… (Целует Татьяну.) Зина, баба Даша… (Грозит Зине.)

Аркадий. Баб Даша… (Целуется с бабой Дашей.)

Зина (смахивая слезы). Витька… (Целуется с братом.) Обижал меня скоко…

Виктор. Прости, Зин. Больше – всё.

Татьяна. Он не будет, не будет.

Зина (Татьяне). Иди ко мне. (Целуется с Татьяной.) Живите, не пейте. Вот не дам пить. Чуть че, Сане пожалуюсь…

Саня. Теть Зин, все нормально. (Целуется с Зиной.)

Аркадий (целуясь с Татьяной). Таньк, Кубой была… Вот так Куба…

Баба Даша. Пошли в дом. Чиститься… Почистим перышки. Пошли.

Картина двадцать пятая

А ночью была гроза. Саня лежит на своей кровати, рядом сидит мать. Слышно, как стучит будильник.

Нина. Сразу поняла, что с бедой приехал. Как вошел – сердце упало.

Саня молчит.

Разойдетесь, а Коленьку куда? Пополам пилить?

Саня. Взрослый парень.

Нина. Все равно ребенок.

Саня. Квартиру им оставил. Будут жить. Колю позову. Захочет – приедет.

Нина. А не приедет?

Саня. Значит, не приедет. Не то… не в том дело.

Пауза.

Мама, иконы у вас… Что вдруг? В церковь ходите?

Нина. Хожу. Отец не ходит, а я хожу. И Светланку в церкви отпевали.

Саня. Вроде не верили раньше.

Нина. Как не верили? В себя загоняли. Из-за вас, из-за детишек своих. Чтоб неприятностей в школе не было, характеристики чтоб хорошие, мало ли… А всегда верили. Мы же русские, как не верить? Всегда верили. Ой, Саша, у базара-то новую церковь будут строить.

Саня. Где?

Нина. А со старой рядом, прямо у базара. И площадку уже расчистили, и забором уже обнесли.

Саня. Хорошо.

Нина. Как хорошо-о. Ты сходи, узнай. Может, устроишься на строительство?

Саня. Схожу. Мама… Спой.

Нина. От те раз. (Тихо смеется.) Я разве умею?

Саня. Года два мне было… Лежу, помню, в качалке, сверху лоскутное одеяло наброшено от света. Не одеяло – покрывало.

Нина. Было у нас такое, ага. Из лоскутков.

Саня. Ты меня качаешь, я как в домике цветном. На лоскутки смотрю… Желтые, красные, синие, розовые… лоскутки. Ты поешь…

Нина. Баюкаю, конечно.

Саня. Потом замолчишь – думаешь, уснул я, а я не сплю-у… Только встанешь, только пойдешь, а я: «Мама, пой».

Нина (смеется). Правда. В Хабаровске еще жили… Как помнишь? Совсем маленький был.

Саня. Очень хорошо помню. Будто вчера… Совсем рядышком. Спой.

Нина. Баюльную?

Саня. Угу.

Нина. Саня, ну ты че это?

Саня. Мама… (Прикрыл глаза рукой. Почти шепотом.) Я прошу, мама.

Нина. Спою, спою, Санюшка. Сыночка моя… (Поцеловав сына, запела.)

Баю-баюшки-баю, не ложися на краю,

Там мышка живет, тебе хвостик отгрызет…

(Поет, склонив голову, глядя в одну точку, вспоминая что-то далекое-далекое и хорошее. Вздрогнула. Замолчала. С тревогой и страхом оборачивается к сыну.) Саша. Спишь? (У нее затряслись руки.) Саня… Са… Са… Ты куда?.. Ты где?.. Отец! Аркаша!

Убегает и возвращается, таща за собой полусонного мужа.

Аркадий. Ну.

Нина (показывая на сына). Ну.

Аркадий. Спит.

Нина. Как-то… Как будто нет.

Аркадий. Вот он же…

Нина. Не видишь, ослеп? Посмотри!

Аркадий (хлопая Саню по плечу). Саня… Саш…

Саня не отзывается.

Нина. Мамочки… Нету?

Аркадий. Саня! Саш! Не откликается… Или спит? Сердце послушаю. (Склонился к груди сына. Слушает.) Бьется… Тихо почему-то.

Нина забегала по комнате, убегает. Возвращается с рубахой и брюками.

Нина (помогая мужу одеться). За «скорой»… Скорей! Я пою, а его как нет… Как ударил кто. Скорей, Аркаша. Вот беда-то. Вот беда!.. Аркаша…

Аркадий. На мясокомбинат, к сторожам, что ли?

Нина. В больницу… За «скорой»… Пою, а его нет… (Убегая.) Сашенька… Сашенька…

Аркадий. К сторожам, Нин! (Бежит за женой.) Телефон у них! Нин!

Картина двадцать шестая

Залитое лунным светом капустное поле. В серой шали на голове, в сапогах и телогрейке по полю бродит Светлана. Изредка нагибается, рвет сорную траву. Удивленно озираясь, к ней подходит Саня.

Пауза.

Светлана. Помогай… Чего стал?

Саня (рвет траву). Зачем тебе капуста?

Светлана. Еще немного и объявится. Вишь, целое поле угадала. Кочанок возьму, по листочку отброшу… Листочки отлетят – дитеночек сидит, в самой серединке. (Тихо смеется.) Поглядим? (Отнимает от земли кочан.) Убирай листья, не рви. Тихонько.

Порыв ветра доносит едва слышимый перезвон колоколов. Светлана и Саня осторожно снимают с кочана листья. После каждого листа Светлана снимает сапоги, затем телогрейку. Теперь она в белом легком платье, облегающем хрупкую фигурку. Наконец убирает с головы и шаль. Саня замер.

Вот и нашла. (Берет Саню за руку.) Не верили, но мы-то знали… Правда? (Садится.)

Саня встал рядом на колени.

Тебе еще рано. Пройди себя, не пугайся. Они хорошие, и ты хороший. Никого не брани. Не будешь?

Саня. Не буду. Как же так? Ты?

Светлана. Я.

Саня. Чудо…

Светлана. Чудо. А ты не верил?

Саня. Я не знал.

Светлана. Никто не знал. Видишь купола? Во-он там, золотые.

Саня. Что это?

Светлана. Я пойду. А ты не спеши, еще рано.

Саня. Погоди.

Светлана (кладет Санину голову к себе на колени). Спи. (Шепчет.) Придет пора – ветер теплый, чистый омоет тело твое, и встретит тебя старец серебряный. Возьмет за руку робкого, счастливого… Через леса прохладные, сквозь листву звонкую, солнцем пробитую, над полями, лугами зелеными, над реками чистыми в синеве небесной полетите. Потом вода большая, покойная: ни морщинки на ней, ни слезинки случайной – все задумано, все загадано. Переведет тебя батюшка к берегу высокому, а на берегу люди милые ждут тебя. Всех их ты знаешь, все тебя ведают, ждут неспешного с сердцами светлыми, тобою полными.

Все громче пели колокола, все светлее и бездоннее становилось небо. Из глубины, от края поля, к ним шли люди. Саня спал.

Занавес

Москва, 1992

Прибайкальская кадриль

Комедия в двух действиях

А месяц будет плыть и плыть,

Роняя весла по озерам…

И Русь все так же будет жить,

Плясать и плакать у забора.

Сергей Есенин

Действующие лица

Николай Звягинцев, 65 лет, пенсионер

Лида, его жена

Саня Арефьев, сосед, ровесник Николая

Валя, его жена

Макеевна, одинокая бабенка

Действие первое

Картина первая

Август месяц – самая замечательная пора прибайкальского лета. Раннее утро. Поют петухи, щелкает бич пастуха, позванивает колокольчиками коровье стадо.

Мимо забора, над которым вздернули головы подсолнухи, заложив руки за спину, вышагивает Саня Арефьев. Сзади хвостиком болтается пустая авоська. Щурясь от яркого солнца, Саня тихонько посмеивается. Одна из досок забора сдвинулась в сторону, и показались седые кудри Николая Звягинцева.

Николай. Сосед, мативо!

Саня (скакнув от неожиданности). Ой-и! Кто?!

Николай. Здоров! Откуд топашь?

Саня. Чего ты там? Здоров.

Николай. Макевны не видать?

Саня. Где?

Николай. Зыркни-зыркни за угол. Стоишь, как этот, мативо. Погляди Макевну.

Саня. А чего там глядеть? Коров Балабабин прогнал – и все. Пустая улица.

Николай (вылезая из дыры). Напугался, что ль?

Саня. Неожиданно, конечно.

Николай. Гляжу, идет, лыбится. Каку холеру лыбишься? Закуривай.

Саня. Не курю, знаешь ведь.

Николай (хохотнув). Потому и предлагаю. (Закуривая.). Че смеялся-то?

Саня (кивнув на папиросы). Богатый… Папиросы.

Николай. Зять, мативо, Володька снабжат, привозит с городу. Садись.

Присаживаются под забором.

Куда в такую рань бегал?

Саня (махнув рукой). Ай… За хлебом.

Николай. Хот-ты! В семь утра? С девяти хлебный-то!

Саня (удивляясь на самого себя). А я поглядел, вроде скоро девять на часах. Тридцать пять минут, ну и тридцать пять минут. Пришел, жду. Нету никого, тихо кругом. Война, что ли, началась…

Николай. А что, счас запросто.

Саня. Но. Тут Балабабин с коровами… Оказывается, еще только семь. Перепутал, наверно…

Николай. Стрелки, наверно, перепутал.

Саня. Но. Думаю, схожу, чтоб днем не мотаться. Сходил… Там, поди, без пятнадцати семь было, а подумал – тридцать пять девятого.

Николай. Финита, Санька! Старческий марзам! Или как его?

Саня. Но. Марзам.

Николай (сплюнув). Маразм! О! А ты… (передразнивая) марза-ам.

Саня (махнув рукой). Ай. Подумал-то правильно, про его подумал.

Помолчали.

Там кого делал, в чужом-то? (Кивнул в сторону огорода.)

Николай (хихикнув). Засада, мативо. Ей я по-другому гаркну… Так гаркну… Не беременна, а родит. Володька, зять, с гаражом затеялся, кирпича навез… У ворот наших. Видел же?

Саня. Дак давно уж навез. И че?

Николай. Гляжу как-то, вроде один рядок меньше стал. А вчерась ставни открываю, и Макевна… Уже в конце улицы наяривает. На горбу мешок, задница выше головы, а тут кирпичок отдельно валяется. Сразу смекнул! (Смеется.) Такую кару на нее наложу!

Саня (заглянув за угол забора в улицу). Эй, бежит! Макевна!

Николай (прячась в огороде). Придержи ее! Поздоровкайся подлиннее… А я с тылу… (Скрывается.)

Появляется Макеевна. Спешит, низко согнувшись под тяжестью мешка.

Саня. Здорово, Макевна! Бог в помощь, что ли?

Макеевна. А-а! Фу на тебя! Напугал, дядь Саня! (Опустила мешок на землю. Отдыхает.)

Саня. Устала?

Макеевна. Потаскай-ка.

Саня. Золото, что ль, тащишь?

Макеевна. А считай что и золото. Стоко хлопот с ими… Забодали.

Саня. С кем?

Макеевна (тараторя). Да вон с кирпичами. Печка на летней кухне совсем как Бреска крепость – дым из всех щелей. Надо новую класть, а кирпичей нынче поди достань… Достаю, корячусь, а куда денешься… У Звягинцевых тягаю потихоньку. Смотри не выдай меня. Их Володька еще навезет, а мне-то взять неоткуда.

Из проема ловко и бесшумно вынырнул Николай, встал за спиной у Макеевны.

(Взваливая на себя мешок.) Дядь Саша, поддень мне там взади… Повыше.

Николай (набрав побольше воздуха в грудь, рявкает). Стоять, мативо!!!

Макеевна от испуга роняет мешок с кирпичами прямо Николаю на ногу.

(Прыгая на одной ноге, верещит сорванным голосом.) Едрит-т твою сажень!..

Макеевна. Ох, боженьки… Ох, матушки…

Николай. Ну, Макевна!.. Ну, в карман тебе чахотку!..

Макеевна. С неба, что ль, упал?

Саня. Да не, он с дыры.

Николай (перемежая писк с сипом). Ну, счас в шоры буду тебя брать!

Макеевна (испуганно успокаивая). Ладно-ладно, сразу в шоры… Чего уж ты?..

Николай. Ну ни хрена себе! Из-за своих же кирпичей в калеках ходить?!

Макеевна. Че скажу-то, че скажу… Не орал бы так, дядь Коля, и не зашибла бы.

Николай (пищит). Голос куда подевался?

Макеевна. Ну дак сорвал. Зачем было орать? (Шепчет.) Ты б шепотом, шепотом.

Николай. Такую кобылу шепотом? А ну, тащи все назад! На весь поселок засрамлю, мативо!

Макеевна. Дай ногу посмотрю. Ниче не сломал? (Осматривает ногу.)

Николай. Ты ломала-то, не я. Твоя работа.

Макеевна. Слава те Господи, зашиб маленько – и все. Пройдет.

Николай. А голос?

Макеевна. И голос пройдет. Молчи подольше, не напрягай его – и пройдет.

Николай. Понял, Санька?! Я молчать буду, а она на свою крепость матерьял таскать. Отдавай назад голос! Сию минуту отдавай! Ставь как полагается!

Макеевна. Ниче не понимаю, дядь Коля. Как я его тебе? Ты че?

Саня (поясняя). Дак ставь, говорит.

Макеевна. Ну?

Николай. Вот и ставь. Поставишь скоко-то… Может, угодишь ему, он и вернется в родное место.

Макеевна. Да я б уж угодила, но как? Как он вернется-то?

Николай (чешет кадык). А ему счас грамм пятьсот – и в точку. Как тут и был. Я ж не первый раз так с ним разбираюсь.

Макеевна. Правда?

Николай. Ну че, клясться тебе, что ли?

Макеевна. Да я верю, верю! Айда ко мне. Полечу тебя.

Николай. Белая?

Макеевна. Не подойдет?

Николай. В самый раз. Токо белая подходит. Айда, Санек. Сашка со мной.

Макеевна. Одной-то хватит вам?

Николай. Там поглядим.

Макеевна. А у меня и нет больше. Одна есть – и все.

Саня. Не, я с утра не буду.

Николай. А че?

Саня. Шарахаться потом весь день.

Николай. С бутылки-то?

Макеевна. Хорошая водочка, со злинкой. Рассчитаюсь ей за кирпичи, только не шуми. Договорились? Айдате.

Николай. Сашка, пошли. Два часа еще до магазина. Маяться будешь. (Макеевне.) Помочь, что ли?

Макеевна. Ой, спасибо, да я сама…

Николай. Ладно, сама… (Взваливает себе на спину мешок.) Тяжелый, мативо. (Его повело, чуть было не упал.)

Саня (смеясь). Еще не пил, уже шатаешься.

Макеевна поддерживает сбоку Николая, с другой стороны помогает Саня.

Николай. Ну ты, Макевна, здоровая… Токо кирпичи и таскать. Все, стабилизировался. От-пу-у-скай!

Его отпустили. Склонившись, Николай пошел было нормальным шагом, но от тяжести его начало заносить, шаг становится все быстрее и быстрее. Саня и Макеевна бегут следом.

Макеевна. Ой, не упади! Ой, тебя куда несет?! Ой, не упади!

Картина вторая

Забор с подсолнухами, разделившись пополам, отошел в стороны, открыв фасад дома. Его четыре окна сейчас закрыты ставнями. Правая половина дома обита вагонкой, крыша крыта железом и покрашена в зеленый цвет. Левая темнеет неприкрытыми бревнами, крыша из посеревшего от дождей и времени шифера, но на окнах этой половины дома резные наличники, резной карниз, ставни раскрашены.

Из-за забора у богатой половины дома выглядывают ровно сложенные кирпичи. Отсюда и появляется Лида, жена Николая. Начинает открывать ставни; с противоположной стороны выходит жена Сани, Валя. Тоже идет к ставням.

Валя. Здравствуй, Лида. Слышу, гремишь уже…

Лида. Здрасьте-здрасьте. Гремлю, солнце-то вон уже где. Колька мой не у вас там?

Валя. Нету. И Саня куда-то подевался.

Лида. Они не на рыбалку сговорились?

Валя. Не знаю. Сказал бы.

Лида. Мой скажет… Всю жизнь бегает, как партизан.

Валя (смеясь). Не говори. С моторчиком он, Коля-то. На месте не сидится.

Лида. Ага. Только тут стоял, моргнуть не успеешь – нету. Куда девался? Никакая старость не берет, ты погляди.

Валя. Ну хорошо же.

Лида. Да что хорошего? Умотал ведь. Хоть бы шею свою где свернул, отдохнула бы.

Валя. Типун тебе…

Лида. А хоть два. Погода-а… Не погода – благодать! Вот где его черти носят? Вы картошку пропололи?

Валя. Неделю как пропололи.

Лида. А у нас стоит. Он, паразит, дождей, что ли, ждет? Так дождется, будем в грязи хлюпаться.

Валя. Зять с дочкой подъедут, махом прополете.

Лида. Ну а че ж погоду-то упускать? По сырой-то хуже.

Валя. По сырой какая работа?.. Мука.

Лида. Но.

Пауза.

Валя. Лида, у вас с кирпичами ничего не сделается?

Лида. А чего с ними сделается?

Валя. Поворуют. Не боитесь?

Лида. Да ну. Кому они нужны?..

Валя. А мне кажется, их что-то меньше стало.

Лида. Да? Черт его знает…

Валя. Я к чему говорю: счас к зиме все печки перекладывают, и мы, вон, переложили. Так чтоб не подумали, если что.

Лида (глядя на кирпичи). Вроде правда меньше стало…

Валя. Я и говорю, чтоб на нас не подумали.

Лида. Только сейчас внимание обратила. Вообще-то говорила Кольке, чтоб во двор перекидал. Как забегал, запсиховал.

Валя. А чего?

Лида. Зятю, говорит, надо, ему на гараж, пусть сам и таскается. Недолюбливает он Володьку-то. По каждой мелочи с ним пикируется. (Передразнивая мужа.) На черта мне их гараж? Че им, дача тут, что ли?

Валя. Хозяйственный у вас зять-то.

Лида. Но. Видишь, и дом нам облицевал, и крышу перекрыл… (Махнув рукой.) Ревнует. (Вновь передразнивая Николая.) Че, говорит, он тут деятельничает? Его просят? Сдохну, тогда пусть че хотят с домом делают, счас я хозяин. (Вполне конкретно ругая воображаемого мужа.) Да хозяин ты, хозяин! Водку дуть ты хозяин, а не домом заниматься! Другим хоть не мешай! (Ерничая.) А мне и так хорошо, неча меня к могиле подпихивать. (Вале.) Вот и поговори с ним.

Валя. Ревнует к дому-то, ты погляди…

Лида. Прямо хуже ребенка. Надо идти, дел невпроворот.

Валя. Да-да, пойдем.

Расходятся в стороны.

Лида (приостановилась у кирпичей). Валя!

Валя. Ага?

Лида. А правда, что-то кирпичей меньше стало!

Валя. Я и говорю!

Лида. Счас я уж точно вижу!

Валя. Ну дак!

Лида (оглядываясь). Вот куда он запропастился?

Валя (оглядываясь). Вот где они?

Махнув рукой, обе уходят. Появляются Николай, Саня, Макеевна. Николай и Саня с двух сторон опираются на Макеевну. Макеевна, пыхтя, добросовестно тащит мужиков. И у одного, и у другого подкашиваются ноги.

Николай. Все забирай! На фиг! Мне его гараж тут не к месту!

Макеевна. Не ори, дядь Коля! Ты чего раскричался?

Николай. Шепотом, правильно. Тс-с, шепотом…

Саня (блаженно улыбаясь). Упои-ила нас Макевна… Хорошо…

Николай. Отлично просто!

Макеевна. Слава те господи, дотопали.

Николай. Пришли? Быстро.

Саня. Упои-ила нас Макевна… Хорошо.

Николай (Макеевне). Вишь кирпичи? Утаскивай к едрене-фене. Токо тайком. Чтоб Лидка… Чтоб никто не видел. По ночам таскайся. Слышь?

Макеевна. Сам-то не кричи.

Николай. Сколько тебе их надо?

Макеевна. Штучек десять, больше не надо.

Николай. Четыреста рублев – и все дела.

Макеевна. Четыреста рублей?!

Николай (словно уступая). Ладно! Пятьсот – и все дела!

Макеевна (обидевшись, возмущенно). По триста договаривались! Забыл?

Короткая пауза.

Саня. Ифляция. Да, Коль?

Николай. Точно, мативо! Ифляция!

Макеевна. Че это она у вас… Пока от дома шли, подскочила?

Николай (энергично удивляясь инфляции). Вообще коварная! Токо одна, уже другая…

Саня. Было триста, стало пятьсот. Упои-ила нас Макевна…

Макеевна. Не совестно, дядь Коля? Целых две бутылки у меня высадили!

Николай (возражая). А все равно сиплю. Саня, сиплю?

Саня. Не, у тебя хороший голос, Коля. Все понимаю.

Николай. Да? А че-то сиплю. Идет, мативо! Удовлетворяюсь на трехста! Че стоим-то? (Макеевне.) Куда-нить нас девай.

Макеевна (обрадовавшись). А на завалинку… (Усаживает пьяных на завалинку.) Хорошо сидите, не хулиганьте.

Саня. Макевна, ну ты… упои-ила.

Макеевна. Тих-тих.

Саня (отдавая честь). Есть! Тих!

Макеевна. Не проболтайте меня женам, а то и вам, и мне шею намылят.

Николай. Тс-с, все путем.

Макеевна, пригнувшись, чтоб не заметили через окна, убегает.

Саня. А мы ниче плохого… Правильно? (Возмущенно.) Николай, еще благодарны должны быть! Правильно?

Николай. Грамоты дадут. А теперь взятки – пс-с, мативо – гладки. Теперь хоть кол на голове… Уже гуляем. (Поет.)

Ехал цыган на коне верхом,

Видит, девушка идет с ведром…

Саня (подхватывает). Заглянул в ведро, там нет воды…

Оба. Значит, мне не миновать беды!

Ой, ты, девица, постой-постой,

Будешь, девица, моей женой!

Отвечала девушка ему:

Я любви цыганской не пойму.

Айна на-на, на-на, на, на-на…

Николай начинает плясать, Саня хлопает в ладоши.

Айна на-на, на-на, на, на-на!

Распахивается окно, из него выглядывает Лида.

Лида. Колька! Едришкина вошь! Нализался? Успел! А там кто?! И Саша! Валя! Валентина! (Скрывается в доме.)

Саня (оробев). Че, засекли нас?

Николай (смеясь). Счас, Саня, ку-фу начнется. Знаешь, че такое ку-фу?

Саня (стараясь выглядеть трезвым, осуждая). А ты, Коля, пя… пя-ный, что ли? А я ниче.

Николай (опешив). Да? А по бутылке на брата?..

Саня (удивившись). Да? А кто? Ты куда ходил, к кому?

Николай. А ты?

Саня. Я? (Пожав плечами.) А я че? Я вон ставни… О, открыты? За хлебом ходил. Сходил… И все.

Николай (усмехнувшись, с иронией). Купил?

Саня. У?

Николай. Хлеба купил?

Саня. А белого не было. Черного буханку – и все.

Николай (психанув). Ты че?! Саня!..

Саня. Че?

Николай. Ты серьезно?

Саня. Еще огород полить – и все. А ты пяный… что ли? А где ты так?

Николай (не веря собственным глазам). Н-ну, мативо! Ну ты сы-ыч…

Из калитки со стороны Арефьевых Лида ведет за руку Валю.

Лида. Полюбуйся на субчиков. Слышу, поет кто-то, выглянула… Орел мой под окнами кружит. Ты посмотри, Валя!

Валя. Так вижу. И слепой увидит. (Сане.) С какой радости нахлестался, скажи-ка?!

Саня. Сходил… За этим… За хлебом.

Валя. Каким хлебом? Времени – девяти нет!

Саня. А я почем знаю. Белого не было. Буханка черного – и все.

Валя. Ты кого мелешь? Ты хоть соображаешь, кого говоришь?

Саня (вытаскивая из кармана сетку). Сетка! Смотри.

Лида. Дак она пустая у тебя, Саня.

Саня (с упорством). В магазин… Булку черного.

Валя (теряя терпение). Ну, где она? Где? Покажи булку-то!

Саня. Нету, что ли? А как? Коля… ты не брал?

Николай. Ага. Во тут, на завалинке… умял. Махом. Ни крошки. О, сыч.

Саня. А как? Забыл, что ли? На этом… На прилавке. Счас схожу.

Валя (выхватив у мужа сетку). Я тебе схожу! Ты где, паразит, деньги взял?! Если из пенсии, все! Если из пенсии – прощайся с жизнью!.. (Убегает в дом.)

Саня. Бесплатно! Слышь, Валь?! В чем соль-то, Валь!

Николай (смеясь). Мы боготворительно, Валюх!

Лида. Ты-то чего заливаешься, соловей курский?

Саня. Бесплатно, Лид, правда!

Лида (мужу). Тебя метелить надо, не Сашу.

Николай. А я причем?

Лида. Ведь черта рогатого с панталыку собьешь! Ты с кем связался, Саня?

Николай. Он че, пацан?

Лида. Глаза твои бесстыжие…

Николай. Лидка…

Лида. Люди всю картошку пропололи, один ходишь, глаза заливаешь.

Николай. Лида…

Лида. Моя бы воля, прибила бы, честное слово.

Николай. Лидия! Ты че на меня при людях? Ты че меня позоришь? (Вытаскивая из брюк ремень.) А ну, мативо… давай сюда! Счас научу родину любить! Санька, будем наших баб учить, как надо родину любить!

Лида. Ага, ага… Прям ласточкой лечу к милому плечу.

Николай ходит за Лидой.

(Отступая, продолжает ругать мужа.) Родину он любит… Последний стыд потерял, еще грозится.

Николай. Все, метелю! Я не Санька. Иди сюда! Вот на это место!

Лида (увернувшись, толкает мужа на завалинку). Давно на пятнадцать суток не залетал? Быстро организую. Сиди, не выкобенивайся!

Возвращается Валя.

Валя. Не пойму… Они на какие деньги пили?

Лида. Не брал?

Валя. Все вроде. Свои проверь, Лида. Может, на ваши гуляли?

Николай. Ха! У нее найдешь! Запрячет, потом сама три дня ходит, ищет.

Лида. Не прятала б, давно по миру голыми ходили б. У людей мужья как мужья… Баламут треклятый. Еще и других с ума сводит, за собой тащит.

Валя. А вот посмотрите, пожалуйста, на него, на другого. Притих. И чем лучше? Не знаешь, с какой стороны фортель выкинет. За хлебом он ходил…

Лида. По сравнению-то если, не мужик Саня, а…

Валя. Правильно.

Лида. Клад сокровенный!

Валя. Кла-ад?

Лида. Сокровенный клад, меньше не скажешь.

Николай. Ну и беги к своему складу… Тьфу ты! (Сане.) Как тебя?

Саня. А я ниче.

Валя. Вот так клад! Сверкает весь, глазам жмурко.

Лида. Неправда, что ли? И воды натаскает, и двор уберет, и картошка не запущена, и пакость эту не пьянствует…

Валя (подхватывая). …ни в одном глазу, и только задачки по арифметике решает. Вместе с солнышком встает и реша-ает. Много нарешался?

Саня. Почем я знаю. Нормально.

Валя. Нормально, по самое горлышко.

Лида. Моего б тебе, без штанов в один день оставит. За стопку готов… я просто не знаю. Родину он любить учит… Сам-то ты ее любишь, родину-то?

Николай. Аб-бажаю! Саня, я за родину!.. (Лиде.) Че ты прибедняешься! В коврах-хрусталях живешь, другим и не снилось. Я в застое, мативо, Валя, знаешь, сколько напахал?

Валя. Конечно, знаю. Весь поселок знает: хорошо живете. Рыбнадзорщиком стоко лет – и плохо жить?

Лида (Николаю). Где ты его углядел, хрусталь? Весь укокошил. (Вале.) Глаза зальет и пошел слон в Европу. Сколько у меня этих рюмочек было? С золотым ободком, помнишь?

Валя. Ну.

Лида. Наталья с Володькой приедут с городу или гости, одна стыдоба за стол сажать. Всю посуду перебил, черт рыжий. Четыре рюмочки осталось.

Валя. Конечно, чуть что не по тебе, ты на него. Крик на весь поселок. Ему ж обидно.

Николай. Обидно, Валюха!

Валя. Отстаивает себя, защищается, правильно. Не кричи – и все.

Лида. Иди, поживи с ним, погляжу, надолго твоего молчания хватит.

Валя. Ну если у человека характер такой веселый, че его укорачивать?

Лида. Песни петь да по бабам бегать, ох и много ума надо. Сидишь у Сашки своего за пазухой, как за стеной кремлевской, тепло тебе, спокойно… С жиру бесишься. Выпил-то там… раз в год.

Валя. Это он у меня, милая, за пазухой! Токо что титьку, как дитя, не дерет! Без направленности, без наказа шагу ступить не может: все обскажи, все покажи. Это разве мужик, без самостоятельности? Никакого сравнения с Николаем!

Лида. Ну вот и бери его себе! А мне Сашку своего давай! Поглядим, кто из нас первым взвоет.

Валя. Не взвоем, не взвоем.

Лида. Запричитаешь… (передразнивая) …ой, назад Санечку моего давай! Ой, забирай своего крученого, кобелюгу чертова!

Валя. Лучше с крученым, чем с вареным. Мышью на крупу надуется, на целый день у окна засядет… Побегаешь вокруг… день-другой, вспомнишь Кольку, да поздно будет.

Лида. Да ты же первой и развернешься!

Валя. Ни черта не развернусь! Мне учительшей да нянькой вот так надоело быть!

Лида. Очень хорошо. Я от синяков хоть отдохну.

Валя. А мы с ним песни будем петь с дружбой и весельем. Да, Николай?

Николай. Валентина, ты эту дуру не слушай, у меня и привычки-то махаться нету! Но выводит! Когда заругается, забазарит, памятник из себя выведет! Памятник, мативо, не сдержится!

Валя. Выведет-выведет, Коля. Я же вижу.

Саня. Я не нравлюсь, что ли? (Лиде.) Указами замучила, Лида, чеснслово. Каждую минуту, каждый день указ.

Лида. Вот и пусть друг друга учат: он ее – родину любить, она его – как жить. Поглядим, что у них получится. Поглядим, Саня?

Саня. А я, Лида, все умею! Плотничать? Пожалуйста. Постирать? Пожалуйста! Борщ вот такой могу замастырить! Ты, Николай, можешь?

Николай. Не мужское дело. В механике – я дока. Движок починить… Правильно, Лид… то есть Валь?

Валя. Конечно. Борщ он варит… Нашел чем хвастаться. Может, еще и рожать научишься?

Саня. Между прочим, даже интересно. А, Николай?

Николай. Кого?! Рожать тебе интересно?

Саня. А мы б так у их последний козырь и выбили! Сами с усами! А получите вырожденного собственными успехами! И бабам полекше.

Валя. Ой, дурачо-ок…

Николай. Ну, мативо, мучиться еще.

Лида (Николаю). Не понимаешь в душевности – и умолкни. Молюсь я на тебя, Саня. Это ж один на миллион за наши страдания так переживает. Поищи – не найдешь.

Валя. Нашла?

Лида. Нашла.

Валя. Вот и замолитесь… хоть до посинения. Оба.

Лида. Чего надо, того и сделаем. Не командуй.

Валя. Ну и идите. Чего сидите? Время-то идет. Николай, айда пока веник принесем.

Николай. Зачем?

Валя. А погляди хорошенько под ними. Ниче не видать?

Николай. А че там?

Валя. Песку много навалило? Срок-то бежит, а им еще вырожденных клепать.

Николай (хохочет). Лидк! Точно! Песок-то сыпется! Не совок, лопату совковую надо! Ниче, да, Саньк?

Лида (уводя Саню). А пойдем, Саня! Дурость их веселая до добра не доведет.

Валя. Не пугай, не пугай.

Николай. А нифига мы не боимся!

Лида (Вале). Прибежишь за Сашкой… (показав кукиш) вот его увидишь!

Валя. Фи, провалитесь вы оба, очень надо. Гляди, сама не всполошись. И не на фигу нарвешься, фикусом запулю. Идем, Коля. (Уводит Николая.)

Николай (на ходу). Это как?! По другим территориям распределяемся? А давайте! А спытаем новое блаженство!

Картина третья

Поздний вечер. На половине Звягинцевых. За столом Лида и Саня пьют чай.

Лида. Не болит?

Саня. Голова? Ничего, кажись… Поспал.

Лида. А то – надо, похмелись? Бражка есть у нас.

Саня. Бражка?

Лида. Прям под тобой, в подполье. За картошку спрятала от Кольки. Никак дотерпеть не может: еще не выбродит толком, уже хлещет. Вот и прячу. Хочешь, слажу? Нацежу тебе?

Саня. Ай, мороки больше. Потом опять похмеляться… Лучше чаю. Я чай люблю.

Лида (подливая Сане чай). Сахар сыпь, сыпь.

Саня. Дорогой, зараза, стал.

Лида. Ну и че теперь, пустой пить? Пей-пей.

Саня. Спасибо.

Пауза.

Лида. Погоди-ка! Из головы вылетело. Сюрприз тебе, Саня, будет! (Выскочила из-за стола, убежала в другую комнату. Возвращается, неся охапку пачек с папиросами. Вываливает перед Саней на стол.) Богатство у меня, видишь, какое? Кури на счастье.

Саня. Ого! Много… Дорогие они счас. Сколько тут?

Лида. Двадцать пачек. Хватит? А нет – Володя еще привезет.

Саня. Много… Если по четыреста рублей… Что ж получится?

Лида. Тебя Валька задачником обозвала… Считай.

Саня. Двадцать на четыреста…

Лида. Да че тут решать? Восемь тыщ рублей.

Саня. Ого! Еще стоко же – и полпенсии! Кого, больше! А тут… Восемь тыщ?!

Лида. В продавцах десять лет отбухала и считать не умею? Восемь и будет.

Саня. Надо же.

Лида. Накуривайся. Кольку в сени курить гоняла, а ты можешь тут, на кухне. Только в печку, в нее хорошо дым уходит.

Саня. Да не, я здесь…

Лида. В комнате?

Саня (кивнув). Посижу.

Короткая пауза.

Лида. Нет уж, Саня. Дым не переношу, и так тебя в печку отправляю, разрешила… Иди там кури.

Саня. Зачем? Не надо.

Лида. Да как не надо-то? Мне потом кашлять всю ночь, задыхаться? Не ожидала от тебя, чесно слово.

Саня. Лид, я ж не курю. За всю жизнь два раза курнул: перед армией и на свадьбе, и все.

Лида. Да-а?! Тьфу на меня! (Смеется.) Помнила ведь! В пример Кольке ставила! Тьфу! Сижу, дура, уговариваю. Оё-ё-ой, совсем чеканулась.

Саня (радостно согласившись). Но.

Лида. И куда их теперь? Еще пять пачек осталось, в руки не влезли.

Саня. Николаю, его папиросы.

Лида. Фигушку ему! Продам и никаких забот. Конечно! Не куришь же! Молодец, Саша: и не пьяница, и не куряка. Прокидалась твоя Валентина, и так ей и надо. Пусть помурыжится маленько. Ох, и изюм ей достался.

Саня. А потом?

Лида. А что потом? Жить как жили, куда денешься…

Молчание.

Саня. Дак вы понарошке, что ли, затеялись? Не по правде?

Лида. Почему «не по правде»? Ты же тут.

Саня. Тут… Совсем или как?

Лида. Ну, как… Поживи сколько-то. На диване поспишь. У нас большой диван.

Саня. На диване?

Лида. Хочешь, я на диване? Спи на кровати. Или… Как ты хочешь?

Саня. А я че? Я ниче. Вы ж с Валентиной… гхм… меня и Николая перетасовали. Сговорились с Валей, чтобы так вот?

Лида. Ниче не сговаривались. Ей шлея под хвост – нашла, кого защищать, – а и мы не рыжие. У меня не задержится.

Саня. Дак они-то, слышь, по правде могут начать…

Лида. Кого начать?

Саня. Гхм… Жить. Ходить вместе. Спать.

Лида. Ну и пусть ходят. (Спохватившись.) Почему это они спать вместе будут?

Саня. Ходить вместе, а спать… Ху-ты, и спать, наверное. Если по правде, если не сговаривались.

Лида. Да ладно тебе… Вообще-то не сговаривались, слово за слово… И что теперь?

Саня. Может, сходить спросить, как они собираются?

Лида. Счас, побежала. Говорила, будто я из-за Кольки на весь поселок крик подымаю, будто срамлю его? Говорила. Теперь при случае накостыляет ей, отведет душеньку… Не на поселок – на всю область заблажит.

Саня. Драться начнет? Бить?

Лида. Бить не бить, а погонять лишний раз… Привыкнут маленько друг к другу, и начнется. (Со слезами в голосе.) Я че, от хорошей жизни, от покоя у вас периодически-то… скрывалась-то?

Саня (испуганно). Елки… Сходить, что ли? (Подошел к стене, прислушался.) Тихо вроде…

Лида (тоже подошла и прислушалась). Глядишь, и вправду с любовью затеются. До сих пор, как молодой, скачет.

Саня. Колька?

Лида. Глаз да глаз за ним… Не шубуршатся?

Саня. Кажись, ходят.

Картина четвертая

Тот же вечер, почти перешедший в ночь. На половине Арефьевых. Николай сидит на полу в центре комнаты. Из большого ковша пьет воду. Рядом стоит Валя, ждет.

Николай. Х-ху-у-у! Хорошо. Спасибо, Валюха. (Отдает ковш.)

Валя. Поспал? (Поднимает с пола подушку.) Храпишь ты, Николай, прямо как военный оркестр. Ухохоталась. Заслушалась, ей-богу.

Николай. Это могем. (Оглядываясь.) На полу спал?

Валя. Уж тащила на кровать, тащила… Бесполезно. Упал и замертво, и засвиста-ал…

Николай. Старый, мативо, стал, вот и храплю.

Валя. А вкусно храпишь.

Николай. Как?

Валя. Заразительно очень. Думаю, похрапеть, что ли, заодно. Что потерял?

Николай. Папиросы.

Валя. На стол выложила, а то помял бы. На. (Подала пачку.)

Николай. Пойду в сенцы, подымлю.

Валя. Да кури в доме! В холоде сидеть – какая радость? Прохладно теперь по ночам.

Николай. Лидка в комнатах не разрешает, гоняет, как собаку, на улицу. (Закуривает.)

Валя. А я тебе и пепелку дам. Для красоты стоит, бездельничит. Пригодилась. Сиди и кури спокойно. Че туда-сюда бегать? Дымка мужеского понюхаю-ю…

Николай. Санька куда подевался?

Валя. Здра-асьте. (Показав на стену.) Там. Ты здесь, он – там. Такая жизнь началась.

Николай (сообразив). Мативо-о! Я и забыл! (Хохотнув.) Ну и че у них там? Ладят?

Валя. И не суюсь, мне и неинтересно… Как хотят, так пусть и будет.

Николай. Валюха! Дак теперь ты моя жена?! Баш на баш?! Да?!

Валя (прикрыв себе рот, полушепотом). Куда орешь-то? Ты что?! (Показала на стену.)

Николай. Да там не слышно.

Валя. Когда не слышно, а когда – р-раз – и слышно сделается.

Небольшая пауза.

Николай. Санька-то как, хороший петух? Плохой, наверно, если меня тащила.

Валя. Куда тащила?

Николай. На кровать, сама сказала.

Валя. На его кровать, не к себе же! Ты как про меня подумал? Обалдел?

Николай. У вас че… кровати разные?

Валя. Давно уж разные.

Николай (хохотнув). Лет сто? А мы с Лидкой еще стукаемся!

Валя. Николай, перестань!

Николай. Не, Валь, без понтов! Шучу, думаешь?

Валя. Колька!

Николай (кричит в сторону своей половины дома). Лидуха, ух! Работает за двух! Она у меня заводная! А че?

Валя. Оё-ё-ой! Ой, с ума сошел!..

Николай. Валюха! У вас щас самая пора!

Валя. Какая пора? Со стыда умру…

Николай. Во, пора! Вы ж не беременеете! Финита! Отлично просто!

Валя. Батюшки! В гроб загонишь срамотой своей!

Николай. Ниче не срамота!

Валя. А че ж это? Срамота и есть.

Николай. Жизнь, Валюха! Токо самая медовуха и начинается! (Смеясь, ходит за Валей.)

Валя. Не угомонишься – беру платок и… Уйду. Честное слово, уйду.

Николай. Ку-да? Ты че?

Валя. А хоть в баню. Там посижу, пока не утихомиришься.

Николай. О! И я! Потремся!

Валя, схватив платок, пытается уйти.

(Не пускает ее.) Ладно, Валь. Че, как маленькая?

Валя. Пошла-пошла… Со стыда мне тут сгорать?

Николай. Да я же шуткую! Не обижайсь! Мативо! Шуток не понимаешь?

Валя (ткнув в сторону стены). Услышат, че про нас подумают?

Николай. Семейна жизнь. Вы же махнулись нами? Махнулись.

Валя (не зная, как быть). Ну и… сразу это… На дыбы сразу?

Николай. Не сразу. Песни с тобой на завалинке пели? Весь день пели. Отоспался. А скоко ждать?

Валя. Кого ждать?

Николай. Ну, мативо… Ладно, сымаем проблему… Пока.

Молчание.

Валя. Угомонился?

Николай кивнул.

Слава богу.

Николай. Операцию надо провернуть. У вас похмелиться есть чем?

Валя. Нету ниче, и хватит уж…

Николай. Не, мне без поправки кранты. У Лидки бражка… Может, сходишь? Ковшик нальет тебе…

Валя. Разругались, и нате вам, нарисовалась. Че уж, у меня и гордости нет?

Николай. Папирос… Две штуки осталось. Дома двадцать пять пачек. Добыть как-то надо.

Валя. Как?

Николай. Маневром каким-нибудь.

Валя. Каким манером туда сунешься? Даже не знаю… Попробуй сбегай.

Николай. Не пойдет. Думает, если у ней мужик чужой, я с ума сойду или на коленки перед ней стану. За писят лет не угнула, теперь финита! Ушел автобус. Тихо! Стучат?

Прислушались. За стеной слышен стук молотка.

Валя. Кого-то приколачивают…

Николай (подскочив к стене). Ковер, мативо, прибивает!

Валя. Ковер? Че это они, на ночь глядя?

Николай. Того! Прибивает… Ну, я ей!.. (Кричит в стену.) Ты что ж, зараза, делаешь?!

Валя. С лица упал, гляди-ка! Пусть прибивает. Че такого-то?

Николай. Н-ну, мативо, бабы!.. Доиграетесь.

Валя. Тц! Ну и что за беда? Подумаешь, ковер…

Николай (бьет себя по лбу). Она ж его прибивает!

Валя. Ну?

Николай. Гну! И счас в койку с Санькой нырнет!

Валя. Да ну-у.

Николай. Как разругаемся, ковры снимает и прячет; как на мировую – ковер назад на стену и это… сами это…

Валя. В койку?

Николай. Ну! Сча-ас клепанут, мативо, вырожденного успехами. Дай закурить.

Валя дрожащими руками подает Николаю папиросу, зажигает спичку.

Сама-то дрожишь?

Валя. С коврами вашими… (Вдруг вспомнив, обрадовалась.) Ты знаешь хоть, где она их прячет? У нас и прячет! Утром увидела тебя пьяного, через огород сразу ко мне и притащила.

Николай. Ковер?

Валя. Не один, два! Их два у вас?

Николай. Но?

Валя. Но! Вон они, за дверью стоят!

Николай. Оба? (Пробежал к дверям, посмотрел.) А че ж она там приколачивает? Каку холеру?

Валя. Откуда я знаю.

Николай. На арапа берут! Кто первый не выдержит! Во, Лидуха! Во, молодец!

Валя. А третьего у вас нет?

Николай (насторожившись). А?

Валя. Может, третий ковер есть?

Николай (присев от неожиданности). Третий?.. Кажись, нету… Да не-ету… Точно нету! Говорю, на арапа! (Внимательно посмотрел себе под ноги.) Крышка в подпол?

Валя. А куда же? Как у вас.

Николай. Давай плоскогубцы и топорик. Маневр придумал насчет бражки. Помнишь Харчевникова? Сосед у Валентин Григорича был. Не помнишь Харчевникова?

Валя. Степку-то? Помню. Помер давно.

Николай. У их дом тоже на два хозяина был.

Валя. Знаю, ну и что?

Николай. Так он в свое подполье, Григорич рассказывал, через соседское пробирался.

Валя. Зачем?

Николай. За самогонкой. Самогонку там хранили, а теща ему запрещала, не давала. Дак он из соседского подполья в свое – нырк! Счас передовым многолетним опытом и до моей бражки доберемся.

Валя. Ой, Николай, че уж… так выпить хочется? (Идет доставать инструменты.)

Николай. Мстить, Валюха, будем! За стуки, мативо! За имитации! У нас еще легче, чем у Степки: не земля – доски. Доску оттяну, а за картошкой бутыль. Она думает, что я не знаю, а я уж там сколько-то отпил!

Валя (подавая топор и плоскогубцы). Ох, разгневается Лида…

Николай. Пусть узнает сначала. Пока хватится… (Открывает подполье.) Еще и подслушаем, все их тайны выведаем. (Спускается в подполье.)

Валя. Свет у лестницы, как спустишься – сбоку. (Спускаясь за Николаем.) На коробок, чиркни спичкой. Сумасшедшие прямо… Ерунду какую-то творим. (Скрывается.)

Картина пятая

На половине Звягинцевых. В комнате Лида и Саня.

Саня. А если еще на завалинке сидят? Нет, так ставни уже закрыты, все равно никак не подглядишь.

Лида. Из огорода в кухонное посмотрим. Если занавески не задернуты – увидим. Хочу на долбака своего полюбоваться, как он там от стуков наших бесится.

Саня. Секретно надо, чтоб не припутали.

Лида (одеваясь). Темное накину, а ты Колькин плащ… На.

Саня. Зачем?

Лида. В светлом сразу внимание обратят, безопасней в темном. Одевай-одевай. Все?

Саня (надев плащ). Готов.

Лида (шепотом). Пошли.

Лида и Саня уходят из дома, и тут крышка подполья слегка приподнялась, показалась голова Николая. Осмотревшись, Николай поднимается в комнату. На цыпочках прошелся по дому, вернулся к подполью с пустой банкой в руках.

Николай. Валюх, их и дома-то нет. Слышь?

Валя (высунувшись из подполья). А что прибивали?

Николай. Ничего не прибивали. Провокация. Вылезай сюда.

Валя. Вдруг зайдут…

Николай. На дверь крючок накинул.

Валя. Догадаются.

Николай. А мы в подпол моментом, ни черта не догадаются. Необъяснимое явление, энэло и все. Подай-ка бутыль. (Вытащив бутыль, отливает в банку бражку.) Как шампаньеро шипит, а ей все недоброди-ило… Взорвется скоро. (Пьет из банки.)

Валя. И свет горит, и дверь нараспашку…

Николай. Хошь попробовать?

Валя. Они куда умотали-то?

Залаяла собака. К Арефьевым осторожно входят Лида и Саня. С недоумением оглядываются. Теперь видно, что происходит в обеих половинах дома.

Саня. Они куда умотали-то?

Николай. Может, попариться пошли?

Лида. И в бане света нет.

Валя. Коля, на столе… папиросы.

Лида (разглядывая почку, оставленную Николаем.) Две штуки осталось…

Валя. Бери сколько-нибудь, чтоб не догадались.

Николай. А кончатся?

Лида. Кончатся, на стены начнет кидаться. Теперь где он их найдет-возьмет?

Саня. Тс-с-с. (Показывает на открытое подполье. Медленно подбирается к нему, заглядывает.)

Валя. Дрожмя дрожу… Пошли уж, Николай.

Николай. Наверно, у ворот на лавочке сидят.

Пачку? Две? С какой радости-то, мативо?!

(Рассовывает папиросы в карманы, за пазуху.)

Валя. Бутыль ставь на место, давай мне банку.

Николай. Валюх… (Смеется.) Под кровать бутыль!

От так от. Поглубже. Седня-завтра она им даст…

Отсалютует. Во, кинуха будет!

Саня. И там нет.

Лида. Наверно, у ворот на лавочке сидят. Весь день пели, не напелись.

Саня. Не слышно, вроде.

Лида. Ковры где-то?.. Вот они! Саш, бери ковер, и я. С какой радости им оставлять?

Взвалив на себя ковры, уходят.

Валя. Байкал, что ли, надрывается? Бежим скорее! (Спускается в подполье.)

Николай. Крючок откину! Все! Иду следом!

(Спустившись, закрывает за собой крышку.)

Возвращаясь, вваливаются с коврами Лида и Саня; на другой половине дома из подполья вылезают Валя и Николай.

Пауза.

Саня. Лид…

Валя. Коль…

Саня. А где папиросы-то?

Валя. А где ковры-то?

Лида и Николай (одновременно). Тю ты… Мама родная!

Действие второе

Картина шестая

Вновь утро, вновь забор с подсолнухами. Одна из досок отошла в сторону, выглянул Саня и тут же скрылся. С мешком на спине появляется Макеевна. Прошла мимо дыры, откуда выглядывал Саня. Остановилась, отдыхает.

Голос Сани. Макевна!

Макеевна. А! Боже мой! Кто?! Где?!

Саня (выглядывая). Макевна…

Макеевна. Вы че там, ночуете по очереди? Чокнусь из-за вас.

Саня. Испугалась?

Макеевна. Седые, а как пацанье хулиганите.

Саня (пытаясь выбраться из дыры). Помоги, не пускает че-то…

Макеевна. Кого там потерял?

Саня. Ни взад, ни вперед…

Макеевна. Нарочно меня пугаете?

Саня. Како нарочно… Помоги, зацепился.

Макеевна. По чужим огородам не будете лазать. (Помогает.) Ну?

Саня. Н-никак. (Рванулся, раздался треск.) Ху ты, заразка.

Макеевна. Двигаешься?

Саня (вылезая). Двигаюсь… Трещало что-то… (Ощупывает себя.)

Макеевна. Развернись. (Поворачивает Саню спиной к себе.)

Саня. Порвал?

Макеевна. Порвал, конечно. Да си-ильно.

Саня. Штаны?

Макеевна. На самом помрачительном месте, дядь Саня! Прям глаз не отвести. Постой маленько, полюбуюсь.

Саня. Куда я так теперь?

Макеевна. Домой, куда…

Саня (показав на мешок). Кирпичи?

Макеевна (быстрым шепотом). Никто не видел. Как с дядь Колей договорились, так и таскаюсь. Пять штук тут, завтра еще пять возьму и хватит. И сразу уплачу ему, и от греха подальше. Мне тоже с обманом-то не очень радостно.

Саня. Давай, наверно, их назад…

Макеевна (опешив). Как «назад»? Он че, передумал?

Саня. Николай уже получается ни при чем. Я прикинул: с кого спросят? Теперь с меня, наверное. (Тяжело вздохнул.)

Макеевна. С тебя?

Саня. Но. Ответственный получаюсь… Так что… кончилась лавочка. На место кирпичи надо.

Короткая пауза.

Макеевна (психанув). Ни черта вам не верну! Забодали… То бери, то относи… А с какой горки ты вдруг ответственным заделался?

Саня. Пойди пойми… (Вздохнув.) Мы там перетасовались… Володька спросит, а че я ему скажу? Хранить обязан был? Обязан.

Макеевна. Сторожить к ним нанялся?

Саня. Не-ет. Зять он мой со вчерашнего получается.

Макеевна. Николай?

Саня. Володька.

Макеевна. Володька – зять?

Саня. Но.

Макеевна. А Звягинцеву он тогда кто?

Саня. И ему зять.

Макеевна. Ниче не понимаю.

Саня. Я понимаю? Куда, вон, со штанами бежать… неизвестно.

Макеевна. Куда… К жене и беги, зашьет.

Саня. Дак… которая?

Макеевна. А у тебя их что – на каждом стуле по фигуре? Десять штук?

Саня. Почему? Токо две получается. Одна законная…

Макеевна. Ну, тетя Валя.

Саня. И одна… Как сказать-то? О! Спорная. Под настроение получилась.

Макеевна. Любовница?! Любовку завел?!

Саня (сразу). Я с ей не спал, я на диване. (Помолчав.) С любовкой-то че… Пошел и отнес ей штаны, а тут… Позорно как-то, неловко. Может, зашьешь? Выручишь? А кирпичи я сам могу…

Макеевна. Куда?

Саня. На место, наверно.

Макеевна. Хорошо сообразил. Он кирпичи на место какое-то непонятное тащит, а я за им бегу, задницу на лету латаю! Ты картину такую представь себе.

Саня. А как? К тебе сначала?

Макеевна (готовясь взвалить на себя мешок). Поддень-ка мне там сзади. Поддень-поддень.

Саня. Давай я сам.

Макеевна. Сам с усам? Ну давай сам. (Помогает Сане.) Удобно?

Саня. Правда, тяжелый. Пошли? (Двинулся, но не в нужную Макеевне сторону.)

Макеевна (разворачивая Саню). Э-э! Направление правильное держи! Зашагал…

Саня. Обставилось так.

Макеевна. Разберемся.

Саня. Само… Я не из вреда. Обставилось так.

Макеевна. Расскажешь-расскажешь. Я ж с кирпичами теперь по-честному вожусь. Дак идешь или нет?

Саня. Дак иду.

Макеевна. Толком объясни, как получилось, что у вас один зять на двоих?

Саня. А Валя с Лидой чего-то не поделили, тогда нас поделили.

Уходят.

Картина седьмая

У дома Звягинцевых и Арефьевых. Николай сидит на завалинке, курит. Распахнулось окно, выглянула Лида.

Лида (с вызовом). Здравствуй, Николай Гаврилыч!

Николай. Здравствуй-хвастуй, соседка. Че разоралась?

Лида. Здороваюсь. Здороваюсь, а не ору.

Николай. Да? Уж больно с подковыркой здороваешься. (Передразнивая, фальцетом.) Здра-асьте, Николай Гаврилыч… мативо. Че надо?

Лида. Ниче не надо. Давай, вон, не кури здесь. Дым в комнаты тянет. С какой стати я тебя поднюхивать должна?

Николай. Не поднюхивай, не собака, поди.

Лида. Иди в свой двор и кури там. Собака… Сам-то кто?

Николай. Я? Этот… (Смеется.) Молодожен!

Лида. Молодожен… Невестушка-то где? Выгнала?

Николай. Зачем? Отдыхает, устала. А я, вишь, покурить вышел. После этого дела всегда курить хочется. Че, забыла?

Лида, захлопнув окно, скрылась в доме. Вышла Валя.

Валя (негромко, таясь). Ковры из головы не идут… Ты с кем тут?

Николай. Один. Сижу.

Валя. Послышалось, разговариваешь с кем-то.

Николай. Лидка. В окно выглядывала.

Валя. Ну и че?

Николай. А че? Отбрил, мативо. Счас по избе бегает, пыхтит.

Валя. Как ей про ковры сказать? Где искать – ума не приложу. Может, в милицию обратиться?

Николай. Не гони. Есть наметка.

Валя. Какая наметка?

Николай. Зацепка, мативо. Тут у одной ручки с ящичком, надо проверить.

Валя. Да когда успели-то? Мы ж из дому не выходили?

Николай. А пока бражку в подполье работали, зашли и… Долго ли. Байкал-то рычал.

Валя. Лаял, да.

Николай. Пойду, разведаю счас.

Валя (показывая пальцем на кирпичи). Смотри-смотри! И кирпичей, вроде, опять меньше стало. Коля, сходи-ка к милиционеру, мне кажется, одна шайка-лейка здесь орудует.

Николай (испугавшись). Тихо! За кирпичи молчи! Кирпичи отдельно, ковры отдельно. Не мешай в кучу. (Прислушавшись.) Лидка гремит?

Валя. А?

Николай. Не Лидка идет?

Валя (заторопившись). Беги разведывай, а я…

Николай. Ну-ка, покричи мне… Че-нить крикни на меня для маскировки. Пошли меня куда-нибудь.

Валя. Куда?

Николай. Не знаешь, куда посылают?

Валя. Но не туда же.

Николай. О! Само то! Быстрей, счас выйдет!

Валя. Ох, ты… И куда послать-то, не знаю, растерялась.

Николай. Мативо… За водой! Во! При Лидке! За водой пошли!

Валя. Ага-ага! Счас!

Николай. Куда ты?

Валя. За ведрами! (Убегает.)

Вышла Лида с ведрами и коромыслом.

Николай. Тю ты, и ты?! Тоже за водой?

Лида не отвечает. Появляется Валя, как и Лида, с ведрами и коромыслом.

Валя (кричит Николаю, словно тот на другом конце поселка). Коля-а, сбегай по водичку! (Увидев Лиду.) Здрасьте…

Лида (глядя на кирпичи). Не снег – камень, а тают на глазах. (Вале.) Здравствуйте. По соседям пройтись, посмотреть… Точно кто-то из своих.

Валя (растерянно). В огороде из трубы мутная вода какая-то… Вот… За колодезной решили. Она почему мутная стала? Не понимаю.

Лида. Замутили, вот и мутная.

Валя. А кто?

Лида. Из Америки, что ль, кто приехал? Сами и замутили. (Ушла.)

Николай. Америку приплела… Ни к селу ни к городу.

Валя. За водой-то пойдешь или уже нет?

Николай. А че, в огороде правда мутная?

Валя. Не знаю. Вчера чистая была.

Николай. Иди проверь, и я двину.

Валя. На разведку?

Николай. На разведку, мативо. Твой-то носу не кажет, припух.

Валя. Припух, ага. А с водой как быть? Неудобно: с ведрами показались. Подумает, из-за нее поворотили.

Николай. Лидка?

Валя. Где она там? (Прикрыв ладонью глаза от солнца, высматривает Лиду.) Далеко ушла, не вижу.

Николай убегает.

Николай… (Оглянулась.) Господи, как сквозь землю… Николай! (Помявшись, пошла было за водой, но вернулась. Вновь пошла и вновь вернулась. От досады бросила коромысло, ведра, села на завалинку, заплакала.)

Картина восьмая

Двор в усадьбе Макеевны. Макеевна от смеха не знает, где приткнуться. На плече у нее Санины брюки. Саня – в трусах и пиджаке – ходит за Макеевной, пытаясь втолковать, что рассказ его совсем не смешон.

Саня. Ну правда, слышь, Макевна!..

Макеевна. Слышу-слышу.

Саня. Скажи, развал? Не, без смеха.

Макеевна. Не могу. Смех и есть.

Саня. И у нас развал!

Макеевна. Вам-то что?

Саня. А как? Куда страна, туда и мы. Ниточкой за иголкой.

Макеевна. Не женами же меняться. Прямо комики, ей-богу. Ой, в боку закололо. Довел меня. Ну, дядь Сань… Ну, артист. (Присела на крыльцо, начинает зашивать брюки.)

Саня. Не во мне дело! И не в Кольке!

Макеевна. А в ком?

Саня. В тревожности положения! Раньше, слышь, раньше на речку смотришь – речка и речка, ничего особенного, все хорошо, замечательно даже. А теперь смотрю и думаю: отравленная! Вот течет, понимаешь, отрава! Отрава одна течет, и про другое не думается. Рыбы мало, правильно, но кажную минуту про отраву думать тоже… тяжело. Невыносимо прямо. И в этих, в продуктах, еще черт навалял. Ну, этих… Ну, как их?

Макеевна. Ну, кого?

Саня. Ну, эти… Стициды! О! Уже не морковка, не капуста, а стициды и стициды.

Макеевна. У себя на огороде, поди, здоровые овощи!

Саня. А дожди химические! Химия, говорят, оттуда шарахает! На небо закинешься, полюбоваться им, к примеру, захотелось, а про химию думаешь. Не хочешь, а думаешь. А нафиг мне эта химия? Потом… (Дрогнувшим голосом.) Мишка с Васькой, сыновья-то, в Ростове у нас. Знаешь, да?

Макеевна. В самом Ростове?

Саня. В Богаевском районе. Скоко там километров? Десять или семисят от города?

Макеевна. Я почем знаю?

Саня. И я не помню. С женами, с детями… всем кагалом уехали и живут. Так?

Макеевна. Далеко забрались.

Саня. Ну, так получилось. Край-то богатый, урожайный. Дак вот, раз в два года, а к нам, в Сибирь, погостить заявлялись. А теперь и не выберешься. На один билет полгода упираться. Это жизнь?

Макеевна. Может, лучше станет когда-нибудь?

Саня. Так не видать че-то, чтоб лучше. Хуже и хуже, это видать.

Макеевна. И без очков, правда.

Саня. Я, слышь, локаторы настрою на радио: почем там нынче билеты…

Макеевна. А почем?

Саня. Дак там инфляция! В какую дырку ни ткнись… Везде. Теперь токо ее и караулю. Для родственников совсем места в голове не осталось, одная инфляция на уме.

Макеевна. А я, дядь Саня, раньше думала – она хорошая.

Саня. Кто?

Макеевна. Она, инфляция.

Саня. Да ты че-о?!

Макеевна. Правда-правда! Еще когда телевизоры работали, еще вышка неопрокинутая стояла, передавали, мол, шахтерам из-за инфляции большу-ущую зарплату дали, которая им и не снилась. Вот, думаю, до нас бы скорей добежала эта инфляция. Ну не дура?

Саня. И слова-то такого раньше не знал.

Макеевна (укоряя себя). Правда-правда! Разве я думала когда, что чужие кирпичи начну тягать? Никогда не думала.

Саня. А я с утра самого употреблял? Почти непьющим считаюсь, а счас предложи – не откажусь. Жадность откуда-то появляется.

Макеевна (с азартом). Жадность, точно, жадность! Иной раз в гостях начнут угощать… Ем-ем, ем-ем, уж пища у самого горла стоит, а все наворачиваю, будто последний раз в жизни еду ем. Со стыда готова сгореть, а все равно кусаю. Раньше ничего подобного за собой не замечала.

Саня. Может, голодная просто?

Макеевна. Да нет, вроде, не пустой желудок. Может, я одна такая?

Саня. А я? Вот поднеси мне счас рюмашку… Думаешь, откажусь? Попробуй поднеси, поглядим.

Макеевна. Ничего нет, дядь Саня.

Саня. А че?

Макеевна. Думаешь, у меня тут завод водочный?

Саня. Не, к примеру, к слову. (Со слезой в голосе, не сразу.) И с Валей ссоримся в сто раз чаще… Вам кажется, мужики во всем виноваты… А я, к примеру, при чем? Всю жизнь ишачил на пароме, как этот… Еще и виноват. Говорят, психика у народа должна быть другая. От неправильной народной психики, мол, беды, трудности неожиданные… Ну, вы там сначала свою психику замените. Вы-то знаете, где эти психики раздают, а нам другую брать неоткуда.

Макеевна. Народ и будет сидеть сложа руки, конечно.

С улицы послышался голос Николая: «Макевна! Ты там дома?!»

Саня. Колька! Куда-нить спрячь меня! (Забегал по двору.)

Макеевна. Да не он.

Саня. Хоть куда-нить!..

Голос Николая. Макевна!

Макеевна. Правда, он. Ну и бог с ним! Тебе-то че переживать?

Саня. Заподозрит что-нибудь про нас и обидится за Лидию. Изменил, предал, скажет, жену его.

Макеевна. Ну беги в избу, что ли. Под кровать там залезь и умри.

Саня. Ага. (Скрывается в доме.)

Входит Николай.

Николай. Ты че не отзываешься? Чуть глотку не сорвал.

Макеевна. В доме-то не слышно. Как услышала – вышла. Здравствуй, дядь Коля.

Николай. Здоров.

Макеевна. Однако, за деньгами пришел?

Николай. Какими?

Макеевна. За кирпичи, «какими»… Ой, спасибо тебе, дядь Коля.

Николай. За что?

Макеевна. Что прищучил меня с кирпичами. Сроду воровкой не была, заела бы совесть, начисто заела. Я уж от тебя деньгами, не водкой откуплюсь. Ладно? А то в доме шаром покати, ни бутылочки.

Николай. Может, где притаилась одна?

Макеевна. Все углы обшарь – не найдешь.

Николай. Не, на всякий пожарный… Бывает, поставишь, затыришь куда-нибудь, а потом найти не можешь. Зимой на огороде бутылку заначил, а утром снег… как навалил… Не знал, мативо, где искать.

Макеевна. Нашел?

Николай. Ну-дак, снег растаял весной, нашел. Сама себя выказала. Давай поглядим?

Макеевна (с обидой). Какой же ты все-таки человек недоверчивый. Из-за одного проступка прямо веревки готов вить. Иди, гляди!

Короткая пауза.

Николай (осторожно). Макевна, а ты ничего больше случайно… на нашей улице не прихватывала?

Макеевна. Кого? Когда?

Николай. У Арефьевых, у Валентины.

Макеевна (посмотрев на дверь дома). У дяди Сани?

Николай. Ну, на их половине, у Вали. Какая-то пропажа у них произошла крупная. ОМОН хотят из города вызвать… Те шерстить начнут – муравей не проскочит.

Макеевна (задохнувшись от негодования). Ах, он!.. Ах, хитрюга! Сидит, мозги заправляет! Химия у него на небе, тревожность в положении… Ах, он!..

Николай. Да погоди. Про кого забегала? Э, Макевна!

Макеевна. И что… перемены у вас какой, переворота не было? Жена твоя где?! Теть Лида где?!

Николай. Да вон, на ваш колодец за водой…

Макеевна. Не девал ее никуда?

Николай. Она первая тебя куда-нибудь денет. А что?

Макеевна. А то! Зачем мне про перемены-обмены заливать, если на самом деле в подозрении меня держат?! Всю жизнь теперь в уголовках ходить из-за твоих кирпичей? Из-за глины какой-то всю репутацию потеряла! (Плачет.) Какого ляда вы с ими расшиперились?

Николай. С кем?

Макеевна. С кирпичами долбаными! Столько дней лежат… без движения, конечно. Думаю, может, и не очень им надо. Другие машинами, целыми составами тягают… По сравнению, что я сделала-то? Слезы! И расплатилась.

Николай. А я за кирпичи без претензий.

Макеевна. Да? А при чем тут ОМОН? Без мужа, без детей, так все и валить можно? Сладче всех, что ли, живется? ОМОН они вызывают… Двадцать лет на почте отпахала, грамоты да премии, а тут… Забирай свои кирпичи к чертовой матери! (Распахнула дверь сарайчика, начинает вытаскивать кирпичи и складывать их у ног Николая.)

Николай. Макевна! Эй… Эй, с ума сошла?

Макеевна (продолжая таскать кирпичи). Был бы ум-то, было б с чего сходить… Связалась… Так мне и надо.

Николай. Ну, мативо! Просто так зашел… Кончай, Макевна! (Начинает носить кирпичи в сарайчик.) Во, разбушевалась.

Макеевна (передразнивая). Замылила, нечаянно… Сразу воровку из меня делать…

Николай. Какую воровку? Че ты собираешь?

Макеевна. Шишки собираю да намеки ваши разные. (На мгновение делово.) Кидай тише, расколются.

Николай. Ага.

Макеевна (вновь сквозь плач). Утаскивай все до единого!

Николай. Куда я их? Купила – значит, пользуйся! И не самооскорбляйся! Какая ты воровка? Все по уму было сделано. Хочешь, могу вообще бесплатно последние простить? Баста! (Сунул в руки Макеевны последний кирпич.) Считай, что мы в расчете!

Макеевна. Говорю, не нужны мне твои кирпичи. (Бросила кирпич в сарай, захлопнула дверь, прошла к крыльцу, села на ступеньку.) Удавлюсь лучше, чем наговоры терпеть.

Николай (присев на корточки рядом). Тю-у! Я лучше, думаешь? Мне-то по твоим выводам сто раз надо удавиться. (Словно делясь тайной.) Вчера ночью двадцать пачек папирос за пазуху, и в подпол!

Макеевна. Ой!

Николай. Ну! Украл к едрене-фене!

Макеевна. Из магазина?

Николай. Х-хэ! В ем лет сто курева нет!

Макеевна. А с верблюдом, на пачке который?

Николай. Камал? Этот абрак горбатый враз на баланс посадит! Со своего стола заграбастал двадцать пачек и бегом в подпол.

Макеевна. У себя украл?

Николай (помолчав). Во, кино: у себя берешь, а будто чужое тягаешь. Вообще-то, счас везде так получается.

За воротами послышался крик Лиды: «Маке-ев-на! Откро-ой!». Николай пулей скрывается в сарайчике.

Голос Лиды. Маке-евна-а!

Николай (выглянув). Посижу тут… Не выдавай меня. (Скрывается.)

Макеевна (подбежав к сарайчику, пытается открыть дверь). Э! Э! Обалдели?! В прятки негде играть, дом осадили? А ну, вылезай! Не хватало, чтоб бабы мне из-за вас головомойку устроили!

Николай (из-за двери). Отвлеки ее… В дом заведи, я и выскочу.

Входит Лида.

Лида. Дома? Слава те господи. Макевна, подержи калитку – воду занесу.

Макеевна. А ты чего с водой?

Лида. На колодец ваш ходила.

Макеевна и Лида уходят со двора, а на крыльцо тихонько выходит Саня. Из сарайчика, крадучись, появляется Николай. Увидев друг друга, бросились на свои места. Возвращаются Лида и Макеевна. Лида несет на коромысле ведра, полные воды, ставит их в центре двора.

Ф-фу, умоталась. (Садится на крыльцо рядом с брюками Сани.) Че это у тебя? Шитье какое? Хочу седня баньку истопить да колодезной голову ополоснуть. Батюшки! (Рассматривая брюки.) Никак ухажера завела? Кто ж такой?

Макеевна (сердито). Не говори, кавалеров полный дом. То ни одного, а то сразу парами.

Лида. Соли. Кто такие?

Макеевна. Да ну, какие там кавалеры?! Без их забот полон рот. У тебя дело ко мне или просто зашла? У Арефьевых, говорят, какая-то пропажа страшная. Ничего не слышала?

Лида. Нет. У нас папиросы кто-то стибрил, вот это точно. И кто – не поймешь. Лежали на столе и не стало. Как сквозь землю двадцать пачек.

Макеевна. А говорят, ОМОН хотят Арефьевы вызвать или уже вызвали…

Лида. Господи, что у них красть? Две ложки с пустой плошкой? А кто говорит?

Макеевна. Колька, дядь Коля твой и говорит.

Лида. Ты где его видала?

Макеевна. А бежал тут… Не сказал куда.

Лида. В какую сторону бежал-то?

Макеевна. Э-э, вон туда, к морю.

Лида. Откуда-то штаны знакомые. Недавно видела, на ком – не помню. Чьи штаны-то?

Макеевна. И не знаю даже. На кустах лежали. Гляжу, хорошие еще штаны, с дырой только. Из-за дыры, наверное, выкинули. Вот зашила. Буду в их на огороде копаться.

Лида. Я знаешь, че к тебе зашла?

Макеевна. Нет.

Лида. Тут у вас в околотке никто печь новую не кладет, не ремонтирует?

Макеевна. Зачем тебе?

Лида. Кирпичи тают у ворот, как снег. Седня во двор перекидаем, но кто-то же это делает. А вчера и папиросы прямо из дому украли. Совсем обнаглел народ. А что, ты говоришь, у Арефьевых пропало?

Макеевна. Я ничего не говорю. Колька твой, дядь Коля сказал.

Лида. А что – не сказал?

Макеевна. Сама спроси его. Или дядь Саню.

Лида. И Саня куда-то подевался. Не знаю куда.

Макеевна. Куда он девался?.. Вон, сидит себе…

Лида. Где?

Макеевна (растерявшись). В поселке где-нибудь.

Лида. Господи! Его штаны-то! Санины штаны! Ну точно его! А он как по поселку без штанов-то?

Макеевна. Ну а че… Лето еще, не холодно.

Лида. Не молодой в одних трусах на людях… Да даже если и молодой… Не у себя же во дворе.

Макеевна. У него они, поди, не последние. Другие надел.

Лида. Ничего не брал. А! С ним приключилось, наверное, что-то! Макеевна, а вдруг убили?

Макеевна. Да ну, кому тут убивать у нас? За тридевять земель живем.

Лида. Бичи какие-нибудь голодные понаехали из города, мушкетеры какие-нибудь…

Макеевна. Рикитеры.

Лида. Вот-вот. И пиджак у него еще крепкий, и рубашка хорошая. Может, еще и мелочь в кармане была. Удавят, в Байкал кинут, а там ищи – в жизнь не найдешь. Колька к морю, говоришь, бежал?

Макеевна. А? Но. Туда, вроде.

Лида. Убили, чует мое сердце. Кирпичи пропадают, папиросы украли, у Арефьевых, говоришь, пропажа. Поди, целая банда в поселке окопалась. Преступность-то растет с кажным часом. Сбегаю на берег, что ли, вдруг чего выведаю. Или айда со мной, а то одной боязно.

Макеевна. Не, не пойду, по хозяйству – черт ногу сломит. Беги, день еще белый, не бойся.

Лида. Пошла. Штаны пока никуда не девай, побереги для доказательства.

Макеевна. Поберегу-поберегу. Лети.

Лида вышла за калитку, но тут же вернулась. Бежит к сарайчику, начинает дергать дверь.

Теть Лида, ты куда?!

Лида. Валентина там Арефьева до тебя идет. Сталкиваться с ней не хочу, упрячусь пока тут. Ты в дом ее замани, я и выскочу. Как закрыто тут, не пойму? Изнутри, что ли?

Макеевна. Дак лучше в дом иди…

За калиткой слышен голос Вали: «Маке-е-вна!». Лида сильно дергает дверь. Сорвавшись с крючка, дверь распахивается, Лида скрывается в сарайчике, захлопнув за собой дверь. Появляется Валя, несет на коромысле воду.

Валя. Хотела мимо пройти, гляжу, калитка нараспашку, ноги сами завернули. Вода у вас на колодце прямо-таки сахарная. Пила счас, чуть не обпилась. Лекарство – не вода.

Макеевна. Лекарство горькое.

Валя. И горькое, и кислое, и сладкое.

Макеевна. Счас, поди, подерутся там.

Валя. Где?

Макеевна (показала на дверь сарайчика). Там.

Валя. А кто там? Живность какую завела?

Макеевна (прислушиваясь). Не пойму. Тихо… (Стучит в дверь.) Они почему молчат-то?

Валя. Ты про кого говоришь?

Макеевна (шепотом). Звягинцевы там. И Лида, и Николай. Попрятались и молчат. Может, счас выйдут?

Валя. Ой. (Схватила было коромысло, но бросила его и кинулась в дом.)

Макеевна. А ты куда?

Валя. Не выдавай меня! (Исчезла в доме.)

Макеевна (помолчав). Старики-то как с ума сошли, ты посмотри. Счас, однако, мне с двух сторон костылять начнут.

И вдруг из сарайчика и из дома одновременно послышался истошный женский визг. Во двор выскочили Валя и Лида. Не обращая друг на друга внимания, схватили свои коромысла и бросились ими подпирать двери: одна дверь дома, другая – сарая.

Валя. Ой, держите!

Лида. Макевна! Бандит у тебя! Бандит в сарае! За вениками!

Валя. Да где?! В доме он! Под столом! Ноги голые! Ой, скорее! Ой, помру!

Лида. Счас всех нас порубает! Лом! Лом тащите! Там он, в углу!

Валя. Не в углу! Под столом! С голыми ногами! Под столом торчат, я ж видела!

Лида. Я слепая, что ли? Под вениками шубуршится! Рычит… Прямо дуры какие-то… Ну, вон! Вон! Слышу его!

Валя. Дак и я слышу! Шлепает! По горнице ногами шлепает!

Макеевна. Ну и шлепает! Ну и шубуршится! Чего орать-то? Весь поселок ко мне счас во двор сбежится из-за вас.

Лида. Дак не стой! Зови народ-то! Макевна!

Валя. Ой, давай! Подымай население! Макевна! Кого-нибудь зови!

Макеевна. Ну и позову, ну и чего делать будете?!

Лида. Арестуют пусть! Или всех нас посечет!

Валя. Хоть свяжут как-нибудь!

Макеевна. Дак мужики это ваши! Там дядь Саня, а там дядя Коля! Кого арестовывать?! Вязать кого?! Совсем спятили!

Пауза.

Из дома и из сарая слышны крики, стук. Лида и Валя, убрав коромысла, отступили от дверей. Двери распахнулись. На крыльцо дома вылетел и, не удержавшись на ногах, скатился на землю Саня, а из сарайчика вывалился Николай. Валя и Лида с визгом отскочили вглубь двора.

Да что ж вы, екалэмэнэ, так орете! И вправду, поселок сбежится! (Пауза.) Мужиков, вон, перепугали… встать не могут. Эй, орлы, подымайтесь. Чего залегли? Поди, все двери мне с петель посрывали. (Проверяет двери.)

Николай. Поясница, мативо!.. Схватило. Не могу разогнуться. Слышь, Саньк!

Саня. Да я сам-то… Коленку, кажись, зашиб.

Николай. Они, вишь, как резко открыли. Вы че так резко-то?!

Саня. На камень, что ли, угадал… Или на кирпич твой!..

Николай. Какой кирпич, все в сарае. Ох, матушки, и не вздохнуть. Теперь неделю буквой «гэ» жить. (Стоит согнувшись, держась за поясницу.)

Лида (показывая на Саню, Вале). Он почему голый-то у тебя?

Валя. У меня… Мой, вон, согнутый стоит, а это твой костылями сверкает. (Кричит на Саню.) Ты че, совсем совесть потерял?! Тебе че, уже и соседки мало, не удовлетворяет тебя никто, что по одиночкам бегаешь?!

Лида (Николаю, ласково и зловеще). Ты про какие кирпичи счас говорил? Чего у тебя тут в сарае?

Николай. Ох, в глазах темно. Дай подержусь за тебя.

Лида. Макевна, он про какие кирпичи счас чесал? Не в курсе?

Макеевна. Вы токо меня никуда не приплетайте.

Валя. У нее мужики чужие по усадьбе без штанов гуляют, и не приплетайте… Хорошо устроились. (Сане.) Где низ-то твой?

Макеевна (подхватив штаны, идет к Сане). Да вот они! Одевай, дядь Саня; застудишь брякалки свои, а мне опять наговоры хлебать.

Саня пытается надеть брюки, но из-за ушибленной ноги ему это удается с трудом. Все наблюдают.

(Не выдержав, начинает помогать.) Чуяло мое сердце, что не надо связываться… Теперь еще и в проститутки запишут, доиграюсь.

Валя (бросилась к Сане; оттиснув Макеевну, сама помогает мужу). А че тут записывать, когда белыми нитками шито. Все видно.

Макеевна. Какими белыми? Глаза разуй, в обслуживании так не заделают!

Валя. И заделала, и обслужила, спасибо тебе. Давай трудовую, благодарность запишем.

Саня. Валь, ты кого городишь?! Штаны порвал, Макевна зашила, а тут Колька с кирпичами…

Николай. Мативо! Счас кончусь, бабы! Лид, ты это… Слышь, Лид, помассажируй, пощипай как-нибудь! Спину пощипай!

Лида. А где они, Саня?

Саня. Кто?

Валя. Штаны где порвал? Как получилось-то?

Лида. Кирпичи где?

Николай. Какие кирпичи! Об ступеньку он ударился, когда с крыльца летел! На других сваливает!

Саня. Че это я на тебя сваливаю?

Николай. Обещался с Лидией жить, а сам!.. Маневр устроил: без штанов у чужих прохлаждаешься! Улицу нашу позоришь!

Саня. Да я… Да он… В огороде сидел, а тут…

Николай. Растутукался! И хлебный у него в семь часов, когда в девять на самом деле. Ты куда два часа каждый день тратил? По каким дворам шлялся? Кого искал?

Саня. Валь, он че? Лид, он че? (Николаю.) Да ты че-о-о!

Валя. Да он-то «че», а вот где твое «че»!

Николай. И не пыхти, не пыхти! Лучше женам это… прям в глаза смотри! Умеешь шкодить, умей ответ держать! Лидия, вишь, на кого меня променяла!

Лида. А ты чего вдруг выпрямился?

Николай. Меня наглость человеческая из себя выводит, выкручивает всего. Видишь, выкрутила. А согнуться не могу…

Лида. Ну-ка, ну-ка… (Решительно заходит в сарайчик. Вышла, держа в руках по кирпичу.) Сидела же на них и внимания не обратила, даже в голову не пришло.

Николай. Ого! Наши, что ль? А че-то не похожи.

Лида. Как «не похожи»?! И красные, и с дырками, вылитые наши. Макевна, они как тут оказались?

Саня. Как… Свои же кирпичи сам продает, а я у него улицу позорю. Сам-то и позоришь! Тьфу!

Пауза.

Лида. Кому продает?

Саня. Макевне, кому!.. Кода вином берет, а кода за бумажные.

Пауза.

Николай. Иуда.

Саня. Кто Иуда?! Я Иуда?! (Схватил коромысло.) Счас по кумполу как дам, враз забудешь такими словами разбрасываться!

Николай (тоже схватив коромысло). Кто? Ты дашь, давало?! Первым без очереди и получишь. Где там застрял-то?!

Лида и Валя пытаются оттащить мужиков подальше друг от друга.

Валя. Санька! Ты че, обалдел?!

Саня. Пусти, Валя!

Николай. Ну че ты там переминаешься?

Лида. Колька, стой! Колька! Стой где стоял!

Чем активнее женщины пытаются растащить своих мужей, тем сильнее те рвутся друг к другу.

Николай. Ну, где ты там? За баб прятаться да мужиков закладывать – токо это и умеем, да?!

Саня. Да я в жись никогда не прятался! Иди сюда, профост! Пусти его, Лида!

Лида. Валя, держи своего!

Валя. Дак держу! Ты держи!

Наконец, Саня и Николай сцепились. Макеевна кинулась между ними и оказалась в невольных объятиях мужиков, схвативших друг друга за грудки.

Макеевна. Дядь Коля! Дядь Саня! Расцепитесь! Бабы, тащите их! Задушат! Задушат меня! Ой, счас помру!

Мужики кружат вокруг Макеевны, словно вокруг оси. Шум, гвалт. Макеевна, поднырнув под мужиков, бросается к ведрам. Схватив ведро, выливает махом на Николая.

Николай. Ох ты!.. Ох!.. Меня?! Одного?..

Лида. А счас и второго отоварим! (Подхватив ведро, плещет на Саню.)

Саня довольно-таки ловко увернулся, отскочив в сторону, и облитым вновь оказался Николай.

Николай. Да вы че, мативо! С колодца же! Холодная же!

Лида. Дак не стой на дороге! Я-то его хотела…

Николай. Хотела? Хотела – получила… Вот, мативо!

Валя. Че, Санька, тебя теперь полагается. Давай-ка, Лида!

Валя и Лида подхватили оставшиеся ведра, идут к Сане. Тот, пятясь от женщин, натыкается на Николая.

Николай (схватил Саню за плечи, крепко держит). Стой-стой! Не брыкайся!

Саня. Э, э, бросьте! Бабы, я-то при чем?!

Макеевна. Смотрите, и вправду радикулитов нахватают… Старые же.

Лида. Как кирпичи таскать да женами меняться – не старые, а тут…

Саня. Колька, мы, что ли, менялись? Сами же затеялись!

Николай. Стой-стой! Я один мокрый ходить, от простуды загибаться не намерен. Че ждете-то? Быстрее, девки!

Лида и Валя с размаху плещут на Саню, но тот, резко присев и развернувшись, загораживается Николаем.

Валя. Ой, Коля!

Лида. Да что ж ты, мативо! Стоит, расшиперился, как этот…

Все, кроме Николая, начинают хохотать.

Николай (после долгого молчания). Вот так, да? На одного… Да? Ишо смеетесь… Ага. Давайте. Ну, Лидка…

Лида. Лидка… Зачем подставляешься-то?

Валя. А мой-то! Как реактивный! Нырк – и нету! Ну надо же!

Николай. Ну че, все? Похохотали? Теперь так: я счас пойду… (Показывая на Саню.) Этого еврея ко мне на поминки… на похороны мои не пускать. Макевна! Можешь все до одного кирпича утаскивать. Лидка… Лидия, я ведь все ж таки на тебя надеялся… А ты… Ты, Лидия, предательница! Родного мужа на соседа променяла! Я после такого горя, причины такой… Стреляюсь, мативо!!! Кирпичи пожалела… (Со слезами в голосе.) А что зять из нас прислугу дачную хочет заделать… Хошь бы раз внучку на лето привез, мативо… Воспитание вам мое не нравится… Никому не нравлюсь? Да? Ну вот… с им (показал на Саню) обе живите. Гарем тебе, Санька, оставляю! Султанствуйте, мативо… (Быстро убегает со двора.)

Пауза.

Валя. Лид, он че, Николай-то? Заплакал прямо…

Лида. Ниче, стреляться побежал. Слышали? Давай кисель варить.

Макеевна. А ружье-то у вас есть? Впопыхах еще и правда застрелится…

Саня. Да не! У него там боек сломан, с прошлого года!

Лида. Да какое там застрелится! Нас всех переживет.

Валя. Как-то, Лида, говорил он все-таки… У меня мурашки прямо по рукам.

Короткая пауза. Лида, сорвавшись с места, бросив ведро, убегает за Николаем. Через мгновение убегают и остальные.

Картина девятая

У дома. Валя и Макеевна стучат в ставни окон Звягинцевых. Из двора Арефьевых выходят Саня и Лида.

Валя. Ну че?

Лида. Че, не открывает. И с огорода калитку запер, и ворота, вишь.

Макеевна. И ставни, видно, на затычках.

Саня. Ну, изнутри. Начисто замуровался.

Лида (прильнув к ставням). Николай! Коля! Ты кого там делашь? Скажи, слышь!

Саня. Лид, я ж говорю, боек сломан. Без бойка не застрелишься.

Макеевна. А веревка-то есть в доме?

Лида. Какая?

Макеевна. Хоть бельевая, хоть какая…

Валя. Макевна, типун тебе!..

Макеевна. Ну, если ружье сломано, как-то же будет выкручиваться.

Лида. Коля! Коля! Веревку не трогай! Слышь там?! Нужна она мне! Стираться буду! Слышь!

Валя. Лид! Лид! Надоумишь еще! Зачем подсказываешь-то? Смотрите, сама же и подсказывает.

Лида (спохватившись). Ой! Да она ж в бане! В бане веревка-то, Коль!

Валя. Опять! Лида, с ума сошла?!

Лида. Пойдет за ней, тут мы его и прихватим. Сань, беги в огород к бане, покарауль.

Саня. Да че там… Если захочет, и на ремне можно, на шарфике… каком-нибудь.

Макеевна. Не хватит шарфика: маленький.

Саня. Ну скоко там?

Макеевна. Ну девяносто пять сантиметров, ну метр, от силы.

Саня. Ну и че? Простыни, вон, взять да располосовать на эти… на ленты. Или шторы.

Лида (яростно стуча по ставням). Колька! Гад! Открывай, паразит! Только попробуй там у меня! Я тебе потом все волосья на голове повырываю!

Саня. У покойника, что ли?

Лида. Я че, даром, что ли, писят лет с ним корячилась? Для чего, для какой радости? Чтоб он так вот запросто… одну меня оставил? Да? Убью, мативо, паразита! Открывай, Колька! Я ведь тоже могу! Я ведь без тебя, оглоеда, минутки тут не останусь! Я ведь за тобой, паразитом, побегу! Вон, в бане веревка-то!

Распахнулись ставни, затем окно, высунулось ружье. Все замерли.

Николай. А ну, мативо! Давайте отсюда на благородное расстояние! Саньк!

Саня. Оу!

Николай. Боек-то целый! Зятек, Володька, починил!

Саня. Как?

Николай. Напаял тут чего-то! Как знал, мативо!

Саня. Но! Как нарочно!

Ружье исчезло.

Голос Николая. Прощай, Лидия! Любил тебя! По сю пору люблю! Слышь, Лидия!

Лида. Слышу, Коля! Золотко мое, Коленька! Не надо там!

Раздался выстрел. Лида медленно осела на завалинку, закрыла глаза. Тишина. Из дома выскочил бледный, ошалевший Николай, быстро сел рядом с Лидой и замер.

Пауза.

Макеевна. Эй, дядь Коля, случилось что?

Саня. Не получилось, однако. Да, Кольк?

Валя. Лида… Лида, ты жива? Нет?

Николай (сквозь сип). А где она?

Саня. Ты че, Николай? (Показывает на Лиду.)

Лида (не открывая глаз). Где он?

Валя (крестясь). Слава те, Господи!

Лида. Николай где?

Макеевна. Тьфу ты! В бок, в бок-то глянь, теть Лида!

Саня. На ком лежишь-то?

Лида (увидев Николая, обнимает). Коленька…

Николай. Лидух… Лидух…

Оба плачут. Заплакала и Валя; маячит Сане, чтобы тот подошел.

Саня (подходя к Вале). А я-то че? Я не стрелялся…

Валя припала к Сане, а Макеевна, встав на завалинку, заглядывает в распахнутое окно.

О, разревелись. Живы, и слава Богу, и ничего не надо. Да, Валюх?

Макеевна. Че-то там… Несет чем-то, пахнет.

Саня. Порохом, чем. Ружье старое, дымное. Да, Кольк?

Николай. В чем и дело-то. Боек сломан, я его не заряжал даже!

Саня. А как тогда?

Николай. А вот черт его знает. Патронов вообще сто лет не покупал.

Лида. Палка, вон, раз в год стреляет.

Николай. Может, правда, как палка… А, Саньк? Сел на кровать, положил рядом, не шевелил его даже. Как саданет. Само.

Макеевна. Никакой не порох! Тесто, по-моему, сбежало, че-то дрожжами повеяло.

Валя засунула голову в окно, начинает хохотать, присаживаясь на завалинку рядом с Лидой.

Саня. О, о, насмешил кто?

Валя. Коль! Коля, ты куда сунул-то?..

Николай. Кого?

Валя. Ты ж ее… Ой, умора. Ой, не могу! Куда засунул-то?

Николай. Никому никого не совал…

Лида (мягко шлепнув Николая). Болтай, болтало.

Николай. Ну правда.

Все постепенно заражаются Валиным смехом.

Валя. Из подпола-то тащили-то!

Николай (догадавшись). Бутыль, мативо! Е-мое! Санька, за мной! (Бежит в дом.)

Саня. Куда? Чего? (Убегает за Николаем.)

Макеевна. Теть Валя, нам-то расшифруй.

Валя. Да бутыль с брагой у его взорвалась! Никакое не ружье! А мы… А сам-то чуть в штаны не наклал! Ой, умора! Ой, не могу!

Макеевна. Бражка взорвалась?

Саня (выглянув из окна). Да не! Только пробку вышибнуло! Прямо в мягко место ему пульнула!

Голос Николая. Санька! Кружку!

Саня (весело). Ишо бежит! Ишо пенится! (Скрывается в доме.)

Лида. Она ж в подполе была, за картошкой…

Валя. Но, а потом вытащил! Папиросы за пазуху, а бутыль под кровать взял и задвинул!

Лида. А! Это, поди, когда мы с Саней у вас ковры забирали!

Валя (всплеснув руками). А я голову сломала: куда девались!

Лида. Глядим, ни тебя, ни Кольки в доме, подполье нараспашку, мы и взяли.

Валя. Дак а мы-то через наш подпол в ваш за папиросами… Еще отлил себе в банку.

Макеевна. Они, наверно, и счас себе в желудок отливают за милу душу.

Лида. Всю ж уговорят! Еще и вылижут.

Валя. Ой, бежим, Лида!

Макеевна. Теть Лида, а мне куда теперь… с кирпичами-то как? Куда деваться?

Лида. Да черт с ними! Надо – еще тебе натаскаем. Бежимте! Ведь всю счас вылакают! Такая бражка вкусная получилась. Я ведь там уже сколько-то отпивала.

Макеевна (поет). «Эх, пить будем, гулять будем, а смерть придет – помирать будем!»

Частушку подхватили Валя и Лида, а потом и мужики в доме.

Картина десятая

Ночь. Гроза. Синие сполохи то и дело выхватывают из темноты дом стариков. Не уступая шуму дождя и громовым раскатам, из светящихся распахнутых окон льется песня. Гроза уходит все дальше, словно оставляя в покое примирившиеся дождь и пение.

Конец

Москва, 1996

Саня, Ваня, с ними Римас[2]

Пьеса в двух частях

Дедам моим – Петру Рудакову, Ивану Краснощекову,

бабкам моим – Софье, Александре, Анне посвящаю.

Великим труженицам и матерям, воинам,

защитившим Родину нашу от фашизма – вечная светлая память!

Действующие лица

АЛЕКСАНДРА

АННА сестры

СОФЬЯ

ПЕТР ПЕТРОВИЧ РУДАКОВ, муж Софьи

ЖЕНЯ, дочь Рудаковых

ВИТЬКА, сын Рудаковых (младенец)

ИВАН ДЕМЕНТЬЕВИЧ КРАСНОЩЕКОВ, муж Александры

РИМАС АЛЬБЕРТОВИЧ ПАТИС, холостяк

Часть первая

Картина первая

1941 год. Июль. Вторая половина дня. За околицей села на косогоре сидит Женя. Появляется Александра.

АЛЕКСАНДРА. Женя! Вот куда… забралась. Обыскались тебя! И на озеро, и на речку… Фу. (Села рядом.) Ревешь, что ли? Ох! А Витька-то где? Слышь? Где Витька?

ЖЕНЯ. Под кустом. Спит. Вон.

АЛЕКСАНДРА. А че ж ты его бросила там? Змеюка какая покусает…

ЖЕНЯ. Оборонку ему сделала.

АЛЕКСАНДРА. Какую оборонку?

ЖЕНЯ (улыбнувшись). Пометила вокруг него.

АЛЕКСАНДРА. Как это?

ЖЕНЯ. Ну как… Как звери помечают. Пописала вокруг куста. Хоть мышь, хоть змея… Почуют и уйдут.

АЛЕКСАНДРА. Ойё-ё-о-о! (Смеется.) Ой-ё-ё! Тебя кто так надоумил делать-то?

ЖЕНЯ. Дядь Ваня твой. Он всегда так делает. Границу набрызгает вокруг корзины – с малиной, с грибами – и все. Даже медведь заопасается.

АЛЕКСАНДРА. А я не знала.

ЖЕНЯ. Да ты че, кока?[3] И пацаны всегда так делают.

АЛЕКСАНДРА (смеясь). А я не знала! Ну, люди… Смотри, до чего додумались. Да? Смекнули же… Зверь, правда, понюхает и уйдет, не захочет связываться-то. От немцев, от фашистов побрызгать бы че-нить вокруг страны, чтоб не лезли… Дак поздно уже – залезли уже. (Помолчав.) Мать, говорю, тебя потеряла. Счас сюда с Нюркой прибежит. На озеро завернули, а ты вон где сидишь, рыдашь. Скажи, чего ревешь-то? Потеряла чего-нибудь? Обидел кто?

ЖЕНЯ. Теть Нюра опять брюхатая.

АЛЕКСАНДРА. Ды ты че?!

ЖЕНЯ. Да! Поди, к зиме кого-нибудь уже выродит.

АЛЕКСАНДРА. А-а! Надо же, заметила. А я, слепорыло, ниче не вижу.

ЖЕНЯ. Она их куда рожает-то, кока? Еще война вон… началась.

АЛЕКСАНДРА. Ты как заметила? Может, ошибаешься?

ЖЕНЯ. А че ж тогда все время у нас огурцы соленые просит?

АЛЕКСАНДРА. Господи, огурцы баба любит, вот и просит.

ЖЕНЯ. Знаешь, сколько она их за один раз съедает? Целую миску.

АЛЕКСАНДРА. Засол хороший.

ЖЕНЯ. Да? Ей тазик навали – тазик съест. Еще известку колупает.

АЛЕКСАНДРА. Зачем?

ЖЕНЯ. Колупает и сосет. Колькой беременна была, так делала, Сережкой – так делала, Капкой – тоже. Сколько раз мел у меня просила, я ей из школы таскала.

АЛЕКСАНДРА. Мел ела?

ЖЕНЯ. Да! И мел!

АЛЕКСАНДРА. Организм, видно, требует. Не хватает в нем, наверно, копонентов каких-то… Копанентов, да?

ЖЕНЯ. Компонентов.

АЛЕКСАНДРА. О! Компонентов. Вот и жует. Ну и пусть себе жует, ты-то че переживаешь? Мне, вон, Бог никак детей не дает… Сейчас бы сказали: «Александра, вот тебе целое ведро извески, садись и ешь. Ведро уговоришь – будет тебе ребятеночек. Я бы и бочку за такую-то радость ухнула, чесно слово.

ЖЕНЯ. И померла бы сразу.

АЛЕКСАНДРА. С такой радостью впереди никакая смерть не страшна.

Помолчали. Женя положила голову тетке на плечо.

ЖЕНЯ. Крестная…

АЛЕКСАНДРА. У?

ЖЕНЯ. Вот если бы ты родила, я бы с радостью и возилась бы, и нянчилась, и помогала бы тебе…

АЛЕКСАНДРА. Ну нету, нету. Ну как я его тебе? По-щучьему веленью, что ли? Не знаю… То ли я пустая, то ли муж мой шалапутный.

ЖЕНЯ. В Краснослудку с дядей Ваней съездите, или в область – в Молотов – в женскую больницу, узнайте. Там точно определят.

АЛЕКСАНДРА. Ты что! Боюсь! Вдруг скажут… Александра Алексеевна, скажут, недоделанная вы для женского счастья, бракованная, не ждите никого… Не надейтесь, в общем. Мне тогда в петлю сразу.

ЖЕНЯ. Почему?

АЛЕКСАНДРА. Ивану-то сказать придется. А он возьмет и подумает: это че ж, мне теперь до последнего, до самой смерти без детей, без сына жить? Мужику в перву очередь всегда сына иметь хочется. Вон, твои Витьку народили, дак Петр-то целую неделю все село миловал, обцеловывал – не знал, куда деваться от счастья такого.

ЖЕНЯ. Ага, перепились и чуть не утонули со сплавщиками.

АЛЕКСАНДРА. Дак от счастья же. Ну вот… Подумает Иван, затылок почешет, потом вот так за шкирку подымет меня, посадит перед собой и скажет: знаешь что, супруга моя пустобрюхая, люблю тебя, а все ж таки пойду сейчас к какой-нибудь лахудре сына себе клепать.

ЖЕНЯ. Вот ни в жизнь дядя Ваня ни к кому не пойдет!

АЛЕКСАНДРА. Пойде-о-от. Он когда яростный сделается, его ниче не остановит.

ЖЕНЯ. А ты?

АЛЕКСАНДРА. А че я? Пусть попробует. Коса у нас, как бритва, острая. Как махану литовкой-то… Сначала кобеля моего курносого, потом себя. Такая трагедь закрутится – лучше не начинать. Лучше сразу в петлю.

ЖЕНЯ. А если врачи на дядю Ваню покажут, если из-за него у вас детей нет?

АЛЕКСАНДРА. Маленько полегче, конечно. Я-то ему изменять не собираюсь. С другой стороны, ему, опять же, горе. Передо мной всю жизнь виноватиться ему потом? Зачем? Не хочу я так. А ну их к черту, Женечка, больницы эти. Может, судьба еще смилостивится, может, еще пошлет Бог кого. А мы у вас баню истопили, намоемся сегодня. Пойдем, а то накостыляет мать тебе. Видишь, минуты без тебя прожить не может. (Женя принесла из-под куста спеленутого ребенка.) Мамка-то сама к нам притопала. И Нюра с ней. Эй! Здесь!

Появились Софья и Анна.

СОФЬЯ. Женька, ты почему удрала-то? Или дел нет – тебя по селу рыскать? (Забирает ребенка.) Спит?

АЛЕКСАНДРА. Вы передохнуть девке дайте маленько.

СОФЬЯ. Прям, уработалась. (Рассматривая сына). Пауты нас не закусали? Нет, вроде.

ЖЕНЯ. Мама, можно я на озеро сбегаю?

СОФЬЯ. Чего там потеряла?

АЛЕКСАНДРА. Искупаться девка хочет, чего…

СОФЬЯ. Дома дел невпроворот, она купаться… Вечер же скоро.

ЖЕНЯ. Я быстро, только окунусь.

СОФЬЯ. И кур домой гони. Опять в овраг умотали. Разок искупаешься и гони их. Слышь?

ЖЕНЯ (убегая). Ладно!

СОФЬЯ. Ее одну слушаются. От меня, от бати разбегаются и все, а за ней, как дрессированные – бегут, аж с ног друг друга сшибают. Ну ты посмотри.

АЛЕКСАНДРА. Золотая девка. Жалей ее. Ей ребячаться-то осталось – всего ничего.

СОФЬЯ. А я жалею. Нюрке вон, старшей нашей скажи. Замотала ребятней своей. «Женя, покорми, Женя присмотри, Женя»… Батрачка она тебе, что ли?

АННА. Дак племянница.

СОФЬЯ. Ну, и воду теперь на ней возить?

АЛЕКСАНДРА. Нюр, а ты че, опять беременна?

СОФЬЯ. Нюрка!..

АННА (погладив себя по животу). Заметно, да?

Небольшая пауза.

СОФЬЯ. Ты куда их рожаешь-то?

АЛЕКСАНДРА. На засол. Война вовсю разыгрывается, они детей клепают.

СОФЬЯ. Вы че, с ума с Михаилом сошли?

АННА (махнув рукой). Говорят, через три недели кончится.

СОФЬЯ. Дак прошли уже три недели-то. Считать умеешь?

АННА (ворчит). Три… четыре… Через полгода, самое большое, кончится! Увидите.

АЛЕКСАНДРА. Ага, ага. Уже Минск, всю Беларусь захапали!

СОФЬЯ. А если год? А если два? Чем кормиться с ордой вашей будете?

АЛЕКСАНДРА. Что ты, Соня?! Какие два?! Полгода! Ей, поди, сам Сталин с Гитлером полгода нагарантировали. Да, Нюра?

АННА. Я что, нарочно, что ли? Как эти… набросились. Не переживаю, думаете?

Пауза.

АЛЕКСАНДРА (вздохнув). Охохонюшки хо-хо. Нет детей – плохо, есть – не знаешь, как от холода, от голода, от войн этих проклятых уберечь. Наладится, нет, жизнь когда-нибудь?

СОФЬЯ. (Прошла в глубину на край косогора.) Чусовая какая сегодня красивая. Гляньте-ка, сверкает вся.

АННА. Саня, может еще и не докатится до нас… война-то?

АЛЕКСАНДРА. Вообще-то раньше не докатывалась.

СОФЬЯ (прикрыв глаза от солнца ладонью). Господи… Губарев! Председатель!

АННА. Где?

СОФЬЯ. Вон! Внизу! Куда это он так? Аж пятки сверкают.

АЛЕКСАНДРА. Девки, а ведь это бык за ним гонится…

АННА. Жора, по-моему. Жорка, ага.

СОФЬЯ. Батюшки… Сюда не завернет? Забодает нас с Витькой.

АННА. Нет. К реке бегут.

Появились запыхавшиеся Петр и Иван.

ИВАН. Саня!

АЛЕКСАНДРА. Ох!

ИВАН. Председателя не видели?

АЛЕКСАНДРА. Напугал, зараза!

АННА. К Чусовой, вон, чешет.

СОФЬЯ. Петь, бык его гонит!

ПЕТР. Скорей, Иван. (Убегает.)

ИВАН. Ждите здесь. (Бежит за Петром.)

Появилась Женя.

ЖЕНЯ. Мама! Кока! Жорка с фермы сбежал! Папа с дядь Ваней его ловят!

СОФЬЯ. На Витьку, домой бегите. На озеро не пошла?

ЖЕНЯ. Я папу встретила… (Взяла на руки Витьку.) Он про Жору сказал… А ты же с Витей… Мало ли что.

СОФЬЯ. Ну молодец. Идите домой, сейчас придем. Отца дождемся. Идите.

ЖЕНЯ. Ага. (Ушла.)

АЛЕКСАНДРА. Уже не видно их отсюда. О, с фермы скотники бегут…

СОФЬЯ. Бык вроде смирный, никогда ни за кем не гонялся.

АННА. Председателя, видать, не любит.

АЛЕКСАНДРА. Полюбишь такого придурка. (Смеется.) Уже и скотина в нем разобралась.

АННА. Но. В конюшню к Мише зайдет, они на него лягаются.

АЛЕКСАНДРА. Зло, поди, на твоем Мишке срывает?

АННА. Но. Косится.

СОФЬЯ. Фи-и, косится… Петр с ним каждый день цапается. На ножах живут.

АННА. А че?

СОФЬЯ. Делать ни черта не хочет. Водку жрать с уполномоченными, колхоз разворовывать – это да. Сам напортачит, на Петра все сваливает. Уйди, говорю ему, уйди ты на хрен с этого «завпроизводством». Ему колхоз жалко. Никому не жалко – все специалисты разбежались – ему жалко.

АЛЕКСАНДРА (идущим к ним Петру и Ивану). Управились?

ИВАН. Арестовали Жору. Сдали мы с Петькой товарища. Повели… Под конвоем. Идите, посмотрите.

СОФЬЯ. А кто?

ИВАН. Дзюба с Филиппычем. Скотники.

АННА. Председателя не вижу… А где он?

ИВАН. Жорка утопил. (Стаскивает с ног сапоги, вытряхивает воду.) Загнал в реку по самые брови, Губарь и захлебнулся. Петро, дай закурить. И спички – мои отсырели.

АЛЕКСАНДРА. Ты че такой мокрый?

ИВАН (закуривая). Труп из реки вытаскивал.

АННА. Захлебнулся? Губарев?

ИВАН. Но. Новую профессию теперь осваивает. Рыбий пастух!

АННА. Едит твою!

ИВАН. Такие дела, Нюрок. Магадан Жорке светит, может и расстреляют.

СОФЬЯ (Анне). Господи… Ты как дитя у нас малое. Верит всему. Ну ты че, Нюр?

Все смеются.

АННА (улыбаясь). А я поверила.

ПЕТР (оглядываясь). Сонь, Витьку куда девала? У тебя же был…

СОФЬЯ. Женя домой унесла.

ПЕТР. А-а. Прибегала?

АЛЕКСАНДРА (подсев к Петру). Он почему на него бросился? Скажи, скажи. Никогда ж никого не трогал.

ПЕТР. Лезть не надо, куда не просят. Фартук хотел снять.

СОФЬЯ. Какой фартук? С кого снять?

ПЕТР. С быка. С кого ж еще?

СОФЬЯ. Он в фартуке, что ли, ходил?

АЛЕКСАНДРА. В стадо кто его без фартука пустит?

ИВАН. Елдатер, Сонь, называется. Из брезента. А ты че, никогда быка в фартуке не видела?

СОФЬЯ. Нет.

ПЕТР. В деревне выросла и не видела?!

СОФЬЯ. Да зачем он ему?

ИВАН (Петру). Молчи! Петро, молчи! Я сам. Поясняю.

АЛЕКСАНДРА. Только матом не крой.

ИВАН. Не буду.

ПЕТР. Другим покроет.

АЛЕКСАНДРА. Чем?

ИВАН. Чем бык корову. Тихо! Смотри, Сонь. Дай-ка фартук свой. Дай, дай. Смотри. (Повязывает на себе фартук.) Я – бык. (Показывает на Александру.) Это Пеструха моя. Подмогни, Саня.

АЛЕКСАНДРА. Уйди!

ИВАН. Ну подмогни! На Нюрке, что ль, показывать?

АННА. Давай.

АЛЕКСАНДРА (грозит кулаком Анне). Э, э! (Ивану). Ну и че делать?

ИВАН. Здесь стань. Посмеемся хоть. Я – Жора! (Прошелся, изображая быка.)

АЛЕКСАНДРА. Че делать-то?

ИВАН. Э-эх! (Крепко обнял жену со спины, прижав к себе.)

АЛЕКСАНДРА (посмеиваясь, включается в игру). Не завали меня тут у всех на глазах…

ИВАН. Саня, мы счас с тобой крупный рогатый, он по-нашему не умеет.

АЛЕКСАНДРА. А ниче не чувствую!

ИВАН. Дак я ж в фартуке!

АЛЕКСАНДРА. Дак он же не брезент!

ИВАН. Дак и я не Жора!

СОФЬЯ (смеется, начиная догадываться). А-а-а-а!

Иван снова прошелся быком, скакнув на смеющихся, словно отгоняя, вновь обнял жену.

ИВАН. Пестру-у-у-у-ха!

АЛЕКСАНДРА. Жо-о-о-ора!

ИВАН. Не могу-у-у-у-у! Мешает че-то!

СОФЬЯ (согнувшись от смеха). Фа-а… Фар…

АННА. Фартук!..

СОФЬЯ. Елдотер…

ПЕТР. Сонь! А я свободный! Я без ничего!

СОФЬЯ. Уйди-и!

АЛЕКСАНДРА. Сымай его!.. Жор… Жор… К черто… вой матери!

ИВАН. Не могу-у-у, Пеструха!

АЛЕКСАНДРА. По… Почему?!

ИВАН. Как мне его… копытами-то?!

АННА. Копытами… Не развяжешь, правда!

Хохочут еще громче.

АЛЕКСАНДРА. Жорушка-а!

Срывает с Ивана фартук и оба, обнявшись, валятся на траву. Петр, в свою очередь, обняв Софью и целуя, тоже валит ее на землю. Смеется, всплескивая руками, с радостным испугом поглядывая по сторонам, Анна.

АЛЕКСАНДРА. Ванька, сука!.. Кобель!.. Иван! Хватит!

ИВАН. Все, ребята! Поворачиваем к людскому обличию…

АЛЕКСАНДРА. Нюра, никого там нет? Черте че подумают…

ПЕТР. Саня! Мы ж шалим!

СОФЬЯ. Ик… ик… Обхо… ик… хоталась. Ик. Ох, не к добру.

АЛЕКСАНДРА. А что, Губарев развязывать начал?

ПЕТР. Как раз в этот самый момент.

ИВАН. Жорка к корове сзади пристроился – заскочил на нее, хрипит, мучится из-за фартука, Губарь на Жору сзади прыгат, примеривается, фартук стягиват, узел рвет.

СОФЬЯ. Добро дело хотел сделать, да?

АННА. Его порвешь… Там ремень кожаный.

ПЕТР. Вообще снимать нельзя – корова-то неплановая, да еще беременная.

АЛЕКСАНДРА. Дак зачем тогда он?

ПЕТР. Спроси его.

ИВАН. Загляделся на процесс! Да еще подвыпимши. Городской, никогда не видел… Как оно там, в натуре?

АННА (кивнув). Без фартука.

ИВАН. Заинтересовался. А Жорка че?.. За претендента его, наверно, принял.

СОФЬЯ. Пьяный, а на ферму поперся… Придурок.

ПЕТР. С гостями гулял. Из города, с Молотова приехали. За молоком пришел – отпаивать после пьянки.

СОФЬЯ. А кто такие?

ПЕТР. Какие-то военные.

АЛЕКСАНДРА. Поди, вас на войну забирать? А, Иван?

ИВАН. Черт его знает. Тянут какую-то холеру. Вон, из Дивьи многих позабирали, а из нашего Ромахино, да еще васильевских… Как забыли.

АННА. Глухомань, пока доберутся.

ПЕТР. Лес весь сгоним по Чусовой и заберут.

ИВАН. Там лесу-то… На один перегон осталось.

СОФЬЯ. Ну и что? Кому-то ж надо его сплавлять.

ПЕТР. Ну вот. Сплавим и пойдем. Неделей раньше, неделей позже… Весь транспорт на запад битком – не знают, где вагоны брать.

АЛЕКСАНДРА. О господи!

ИВАН. Дак уже и товарняк, товарные вагоны задействуют. Точно-точно.

СОФЬЯ. Че буде-е-ет?.. Мамочка моя, че буде-е-ет?..

ПЕТР. Ладно, день, да наш. Вы баню сготовили?

СОФЬЯ. Саня, как думаешь – протопилась баня?

АЛЕКСАНДРА. Пойдем поглядим. Нюр, Мишку своего веди, с мужиками попарится.

АННА. Лучше я с ним. Чижело ему на одной ноге.

АЛЕКСАНДРА. Мужики, что ль, не помогут? А время потеряем. Ждать, пока вы там наплескаетесь вдвоем…

СОФЬЯ. Наплескались уж. Петь, Иван, Нюра-то опять у нас беременная.

ИВАН. Нюрок, дай пять.

Жмет Анне руку.

Медленно пошли с косогора.

АЛЕКСАНДРА. Сначала мужики помоются, потом мы.

ПЕТР. А мы после вас еще разок! Да, Ваня?

АЛЕКСАНДРА. Только давайте побыстрее, чтобы заполночь не ложиться.

ИВАН. Еще ж за столом посидеть. Нюр, самогонки притащишь?

АННА. А сколько?

ИВАН. Петь, сколько?

ПЕТР. Пять человек? Ну литр.

ИВАН (Анне). Ну литр.

АННА. Литр принесу.

Картина вторая

Двор Рудаковых. Видны часть дома с крыльцом, надворные постройки. На заднем плане – в глубине огорода – баня. Ближе к крыльцу стол, по обе стороны которого лавки. На крыльцо выскочила Женя. В руках две большие миски. На середине двора ее останавливает голос матери.

ГОЛОС СОФЬИ. Женя!

ЖЕНЯ. Что?!

ГОЛОС СОФЬИ. Огурцы со дна бери!

ЖЕНЯ. Ладно!

ГОЛОС СОФЬИ. Побольше бери! У мужиков спроси – скоро они там?!

ЖЕНЯ. Ладно!

Скрылась в сарайчике.

С улицы во двор, стараясь быть незамеченным, входит Римас Патис в форме милицейского старшины. Остановился, прислушался. Из дома слышны женские голоса. Хлопнула крышка погреба. Появилась Женя с мисками, полными квашеной капусты и соленых огурцов.

ЖЕНЯ. Ой, здрасьте.

РИМАС (кивнул). Отец где?

ЖЕНЯ. В бане. Моются.

РИМАС. С кем?

ЖЕНЯ. С дядь Ваней.

РИМАС. Краснощеков?

ЖЕНЯ. Да. Парятся… По второму разу пошли. Позвать? Папа! Дядь…

РИМАС. Погоди. Я сам. (Пошел было к бане, но, раздумав, вернулся.) Пусть парятся… Зайду… Попозже. (Идет к выходу.)

ЖЕНЯ. Дядь Римас! А вы… на войну его? Забираете, да?

РИМАС. Матери не говори, что был. Отцу скажи… Зайду. (Уходит.)

Поставив миски на стол, спешит в огород к бане.

ЖЕНЯ. Папа! Дядь Ваня! Вы скоро?

ГОЛОС ПЕТРА. Все-о-о! Уже идем!

Из дома вышли Нюра, Софья, Александра. Головы покрыты полотенцами. Ставят на стол закуску, посуду.

СОФЬЯ. Вот парятся! Вот парятся!

АННА. Одного раза мало им.

СОФЬЯ. Они ж и так первый раз долго парились. После их зашли, у меня аж волосы затрещали. Второй раз?! Не-е – чистое пекло. Ни за какие калачи.

АЛЕКСАНДРА. Вона че-о! А я голову сломала – че там у Соньки внизу живота потрескивает?

СОФЬЯ (шутливо толкнув Александру). У тебя, поди, внизу, не у меня! Правда, думала, умру.

АЛЕКСАНДРА. А я б за милу душу… по второму кругу, как мужики.

АННА. Так шла бы сейчас с Иваном, с Петей…

АЛЕКСАНДРА. А че-то промахнулась! Ты где раньше была? Не подсказала!

Смеются.

АННА. Заревнует Соня. Не боишься?

СОФЬЯ. Для родной сестры-то? Фу-у, ниче не жалко! (Села на лавку.) Давно так не парились. Тело гуди-и-и-ит… Хорошо-то как, господи.

Пауза.

АЛЕКСАНДРА. Кажется, идут. Пыхтят.

СОФЬЯ. Наконец-то. Ну вы че, мужики?

Едва переставляя ноги, почти выползая, из огорода появляются Иван с Петром. Обогнав их, шмыгнула за стол Женя.

ПЕТР (предупреждая). Женька…

ЖЕНЯ. Ладно-ладно. Не буду.

СОФЬЯ. Чего не будешь?

ЖЕНЯ. Болтать не буду. Без толку. Да, папа?

Мужики бухнулись на лавку. Молчат.

АЛЕКСАНДРА. Девки, гляньте, аж дымятся.

СОФЬЯ. Ну, напа-а-арились…

АННА. Малехо не сварились. Да?

СОФЬЯ. Так-то уж зачем? Ну вы че?

ПЕТР. Пока пар живой… Жалко упускать.

ИВАН. Зря Михаил твой, Нюр, отказался. Петро, на третью ходку… Отважимся?

СОФЬЯ. Куда? Помрете! Идите полежите лучше.

ИВАН, ПЕТР (бодро и громко). А самогон?!

АЛЕКСАНДРА, СОФЬЯ, АННА (с испугом). Ой!

АЛЕКСАНДРА. Тьфу на вас! Шуты Балакиревы…

АННА (с готовностью). Принесла, ага.

СОФЬЯ. Нюр, сиди. (Жене.) Доча, сбегай. Под подушкой у меня, на кровати.

Женя убежала в дом.

ИВАН (Петру). Говорил? А ты – где, где?

СОФЬЯ (вслед Жене). Витю посмотри! Если че, газету ему опять сунь! Накладывайте себе, не сидите.

АЛЕКСАНДРА. Наливайте. Ванька, че сидишь?

ИВАН. А ничего ж нету!

Вернулась Женя с бутылкой.

АЛЕКСАНДРА (Ивану). Во-от! Прям в руки к тебе прибежала.

ИВАН. Другое дело. Оприходывам?

АЛЕКСАНДРА. Давай, не тяни, стемнеет скоро.

СОФЬЯ (Жене). Спит?

ЖЕНЯ. С газетой играет.

АЛЕКСАНДРА. Пацан какой золотой! Таких не встречала. Он когда-нибудь у вас плачет, хоть маленько капризничит?

ПЕТР. А чего ему? Поел – поспал, проснулся – опять поел, опять поспал.

СОФЬЯ. Тут батя ему как-то газету сунул. С правления принес, где про Минск, что сдали, про мобилизацию… Радости! Лучше игрушки… Всё – нет! Шуршит, комкает, шлепает по ней. Обхезается, обписается – э-э, гори оно огнем. Пока всю не истеребит на мелки кусочки – мелки-мелки – без внимания.

ПЕТР. Часами может играться с ней.

СОФЬЯ (Жене). Сидит?

ЖЕНЯ. Бубукает че-то себе под нос.

СОФЬЯ. Разговаривает сам с собой, ага. Ой, а порвать когда не может, сердитый такой сделается – бровки насупит и ножками вот так, вот так…

АННА. Сучит, сучит…

СОФЬЯ. Ножками сучит. Умора.

ИВАН. Писателем заделается или этим… корреспондентом. Давайте за детишек…

ЖЕНЯ. И чтоб никого не забирали, чтоб скорей война кончилась!

ПЕТР. Эй! Эй! Ты чего разговорилась? Спать хочешь? Пойдешь.

ЖЕНЯ (потупившись). Нет.

СОФЬЯ. Взрослые разговаривают – не лезь, а то быстро… на лежанку.

ЖЕНЯ. Я больше не буду.

СОФЬЯ. Сиди молчи. Ешь лучше.

ИВАН. За детишек… За Витьку, за Женю, за Нюриных чертенят.

АННА. Хулиганы, да.

Выпили.

ИВАН. Дурак, Нюр, твой Мишка, что не пришел. Вон гулеванье какое получилось.

АННА. Не знаю… Рогом уперся – не пойду и все. Упрямый такой. Че уперся?..

ПЕТР. Да не упрямый.

АННА. Да? А уперся. Чего уперся тогда?

ПЕТР. Боится, наверное. Трусоватый он у тебя, Нюр.

СОФЬЯ. Господи, нас, что ли, боится?

ИВАН. Председателя. Знает, что Петр с тем на ножах.

АЛЕКСАНДРА. Ну и что?

ИВАН. Санька, смотри. Губарева с города выперли? Выперли. К нам заслали? Заслали. Вот и дерет жопу перед начальством… Выслуживается, чтобы назад вернули.

СОФЬЯ. А Михаил-то тут причем? Тот дерет, выслуживается… Михаил-то причем?

ИВАН. Здрасьте! Я, к примеру, перед начальством вот так вот, чуть не лбом в землю, а мои подчиненные… Этот… Характер будут мне свой показывать? Как Петька Рудаков? Не, не надо. Пусть лучше тоже елозят передо мной, как я там, пусть выслуживаются. А Мишка это дело скумекал. Хорошо скумекал. Он счас кто? Начальник конюшни. Правильно? А узнает Губарь, что он с его врагом якшается, в бане парится… Все! Навоз меси, хвосты крути. Он же злопамятный, падла, Губарь наш. Вот Мишка и осторожничает.

Пауза.

Нюра выбралась из-за стола, направилась к выходу.

ПЕТР. Нюра!

ИВАН. Я че, не туда загреб?

ПЕТР. Оба не туда. Постой, Нюр!

АННА (обернувшись). Я вот сестра их… Я вот старшая… Соньку с Сашкой… Кто вам жен вырастил? Ты, Петр Петрович, умный… Иван тоже языкастый. Вот посчитайте. Папку на германской убило. Маме сказали… Сразу упала и умерла. Сразу… Разрыв сердца! Помнят сестры, помнят. Этой шесть, Сашке восемь… Посчитай-ка… Царску пенсию за папу Ленин забрал… Или кто там? Мельницу эксприровали, забрали!.. Че делать? Че жрать? А я на сплав! А куда? С пятнадцати годов! Наравне с мужиками! Ни на че не рассчитывала! Сдохнуть рассчитывала… Хорошо, Миша ко мне… с гражданской пришел… Хоть с культей, а все по-другому. Помогал. Никого не обижал. Сонька, Санька, обижал он вас? Для всех старался. Без его б все три загнулись! И сейчас, вон, дома четыре малых сидят… пятый в животе. Все исть просят! Дак Миша мой… Хоть инвалид, на одной ноге хоть, а работат! Для детишек упирается… Для него весь свет в детишках да в конюшне! И ниче он не обдирает! Никакой жопы!..

Пауза.

ИВАН. Нюр, про Губарева я…

ПЕТР. Нюра, прости.

АННА. Он кому из вас плохого чего сделал?

ИВАН. Нюр, звездани меня! Звездани! Звездани по-нормальному!

АННА. Знаешь, че я вам скажу?

ПЕТР. Говори, Нюра.

АННА. Будете моего Мишу обижать, слова ваши поганые еще… Придушу на…![4] И тебя придушу на…, Петр! И тебя, Иван, придушу.

ИВАН (опустился на колени). Анна Алексеевна, прости! Потерял меру, зараза… Не сердись.

ПЕТР. Прости, Нюра. (Срывает со стены сарая косу.) Нюр, смотри сюда! Не простишь – литовкой чиркану себя!

СОФЬЯ. Э, э! Батя! Ты чего?!

ПЕТР. Честное слово, ты меня знаешь… Нюра!

ИВАН. Да ек комарок! (Выхватил косу из рук Петра.) Хошь я его махом, Нюр, дурака этого? Стой, Петька! Лучше я – мне сподручней!

Анна подошла к Ивану, забрала у него косу, вернула ее на место – на крюк в стене сарая. Внимательно посмотрела на мужиков. Поцеловала – сначала Петра, потом Ивана – вернулась на свое место за столом.

АННА. Он же для близиру так с председателем. Для близиру. Но.

СОФЬЯ (вытирая Анне глаза). Суки какие… Обидели нашу Нюру.

АННА (удивленно). Слезы, да?

АЛЕКСАНДРА. Ну все, хватит… топать в одно и то же место. Выпьем. (Разливая самогон, мужикам.) А вы… Выходите из угла, прощается вам.

Иван и Петр сели за стол.

ИВАН. Ну че? За мир на всей планете? Нюрк, Соня, Саня, за добры отношения?

СОФЬЯ. Давайте.

АЛЕКСАНДРА (Анне). Нельзя тебе! Ты что?

АННА. Я на язык, для вкусу.

Выпили.

СОФЬЯ (Жене). Поела? Иди в дом к Витьке.

АЛЕКСАНДРА. Путь еще пожует. Или наелась?

ЖЕНЯ. Угу.

СОФЬЯ. Взрослые сидят, матерятся… Уши развесила. Иди.

Женя пошла в дом. Идет медленно, нехотя.

ПЕТР. За мир, значит… (Посмотрел на стакан и допил до конца.) С войной надо как-то управляться.

АННА. Кого делать?

ИВАН. Родину, Нюр, родину защищать… пора. Че сидеть? Да, Петр?

АННА. А-а. Но. Еще самогону? Я сбегаю.

СОФЬЯ. Хватит-хватит. И есть еще… Не пьяницы же. Саня, Ваня, спойте лучше. Давно не пели.

АННА (сразу). Про казака!

ИВАН. Какого? Их много.

АННА. Где доска сломалась.

АЛЕКСАНДРА. А-а… Ванька, заводи.

СОФЬЯ (Жене). Ты здесь еще?

ЖЕНЯ. Мам, можно песню послушать?

СОФЬЯ (смеется). Вот че с ней делать?

ПЕТР. Доча, иди ко мне.

Женя быстро села к отцу на колени, обняв его за шею, другой обняла мать.

СОФЬЯ. Послушай и сразу в дом.

ЖЕНЯ (с готовностью). Угу.

СОФЬЯ. Давай, Иван… Саня.

ИВАН (поет). Шё-о-ол ка-а-а-азак через речку домо-о-ой,

Шё-о-ол до-о-омой молодой, холостой,

О-о-бло-о-омилась доска,

По-одве-е-ела казака…

Появился Римас. Хотел было выйти к поющим, но придержался за углом дома, решив дослушать песню. Закурил.

ИВАН. …За-аче-ерпнул он воды

Са-а-погой!

Обняв мужа, вступила Александра. Поют привычно слаженно. Хорошо поют.

ИВАН, АЛЕКСАНДРА. О-о-бло-омилась доска,

По-о-две-е-ла казака —

За-ачерпнул он воды

Са-а-пого-о-ой!

Когда песня кончилась, все молчали, боясь сбить возникший сладостно-тревожный тон. Зашло солнце, утягивая за собой последний свет заката. Набирало силу слабое мерцание первых звезд. Издали раздалось едва слышимое блеянье коз.

АЛЕКСАНДРА (прислушавшись). Ваня, не наши бекают?

ИВАН. Тося… А счас Катька.

АЛЕКСАНДРА. Доиться просят. Допивайте, ребяты, остатки, пора идти.

СОФЬЯ. Посидели б еще.

АЛЕКСАНДРА. Козы, слышишь, надрываются. Доить надо.

АННА. Пока светло. Да?

АЛЕКСАНДРА. Конечно.

ИВАН (наливая последнее Петру и себе). Тогда за вас, бабы. Лучше вас на свете нет.

Мужики выпили.

АЛЕКСАНДРА. Нюр, бери посуду, поможем Соне.

Собрав все со стола, кроме не выпитого Анной стакана, женщины уходят в дом. Александра приостановилась на крыльце.

АЛЕКСАНДРА. Вань!

ИВАН. Оу?!

АЛЕКСАНДРА. Шайки-то в бане забыли! И Нюрину, и нашу! Сбегай, принеси! (Ушла.)

ИВАН. Тю ты, ек комарок…

Убежал в огород к бане.

Петр подошел к сараю, поправил на стене косу и, расстегивая ширинку, с опаской глядя на крыльцо, потрусил к углу дома, где, сидя на корточках, курит Патис.

РИМАС (вовремя заметив пристроившегося было облегчиться на него Петра, шарахнулся в сторону). Т-ты что?!

ПЕТР (от неожиданности взмахнув руками). А?! Итит твою!

РИМАС. Елки-палки… Прицелился… Ладно, ничего.

ПЕТР. Патис?

РИМАС. Хорошо милицию встречаешь.

ПЕТР. Так я… А ты чего тут?

РИМАС. Радио дома нет – пришел вас послушать.

Небольшая пауза.

ПЕТР. И как?

РИМАС. Что?

ПЕТР. Радио. Понравилось?

РИМАС. Заслушался. Чуть под твою брызгалку не попал. С Краснощековым гуляешь?

ПЕТР. С ним.

РИМАС. Закуришь? (Протянул Петру папиросу.)

ПЕТР. Давай. Римас Альбертыч, ты, правда, чего тут делаешь? Спичку дай.

Появился Иван с двумя цинковыми тазами. Положил их на лавку, взял стакан с самогонкой, хотел выпить, но, услышав голоса, прошел к углу дома.

РИМАС. Сейчас-то облегчись. Не терпи.

ПЕТР. Расхотелось.

ИВАН. О! Патис! Здоров, Римас Альбертыч!

Римас кивнул.

Женька сказала, был ты, убежал. Чего? Мог бы попариться…

РИМАС. Некогда.

ИВАН. Ну раз некогда… давай.

РИМАС. Что давай?

ИВАН. Я почем знаю. Ты… с повесткой, наверное… Или как? Правильно, Петь?

ПЕТР. Если на фронт – повестка… А чего еще?

ИВАН. Мы уж было подумали – забыли про нас.

Небольшая пауза.

РИМАС. На арест не повестки – ордера выписывают.

ПЕТР. Какой арест?

ИВАН. На фронт когда?

РИМАС. А как стемнеет. (Помолчав.) Приехали за вами. Из органов. Госуправление безопасности. (Ивану.) Понял?

ИВАН (не сразу). Из органов? Губисты… Понял.

ПЕТР. А где они?

РИМАС. У председателя догуливают. В три ночи за тобой, потом к Краснощекову… пойдем.

ИВАН. Ко мне?

РИМАС. К тебе. Как стемнеет, уходите… Чтоб никто не видел.

Пауза.

ПЕТР. Бумагу, что ль, накатал кто?

РИМАС (кивнув). Бумагу. Не одну.

ИВАН. Кто?

РИМАС. Не ясно кто?

ПЕТР. Губарев?

Римас не отвечает.

Римас… В чем обвиняют?

РИМАС. Разное. Жучок в муке… Шесть мешков. Было?

ПЕТР. Вот гадина! Он же сам из муки всю березу выкинул!

РИМАС. Какую березу?

ПЕТР. Ветки! Обшкуренные…

ИВАН. От жучка они. Если ветка в муке, с ней – хоть десять лет – ничего не сделается. И никаких жучков.

ПЕТР. А этот долбень – председатель, мать вашу – взял и всю березу выкинул… Никому ничего не сказал. Конечно, жучок появится.

РИМАС. Подумал, наверное, что мусор?

ПЕТР. А там есть, чем думать? Не знаешь – спроси.

РИМАС. А с фермы зачем весной прогнали? Побили зачем?

ИВАН. Дак он пьяный к дояркам в трусы полез! И глядеть на него?

РИМАС. А бить-то зачем?

ПЕТР. Да не били его.

ИВАН. За шкирку взяли и вытащили с территории. И все!

РИМАС. Вот вам и вредительство, вот вам и заговор… против местной советской власти.

Помолчали.

ИВАН. Петь, надо было нам первыми бумаги двигать.

ПЕТР. Надо было, да не та кобыла.

Пауза.

РИМАС. Как до Молотова доберетесь? Машин нет, пешком… В семь утра эшелон с добровольцами отходит. Не успеете.

ИВАН. А если по реке до Дивьи?

ПЕТР. На веслах?

ИВАН. А че? Вдвоем, по течению, без остановки… Догребе-о-ом!

РИМАС. Часа два… От Дивьи лесовозом. Лесовозы всю ночь в город ходят… Тогда успеете… Можете успеть. Женам скажите, когда спрашивать у них начнут губисты – где вы, что вы? – пусть не врут. Правду пусть говорят… Мол, на фронт все время рвались, вот и убежали. Ясно? Пойду, а то хватятся…

ИВАН. Римас Альбертыч! (Протянул стакан.) Альбертыч…

РИМАС. Лодка на ходу?

ИВАН. Хоть до Астрахани. Недавно с Петром смолили.

РИМАС. Софье с Александрой строго накажите – пусть не крутят насчет вас. Те все равно узнают, а им потом – слезы. (Выпивает.) Прощаться… Провожать к реке… (Возвращает стакан.) Не вздумайте. (Уходит.)

ИВАН (с удивлением). У него же язва! Непьющий же! Полный стакан жахнул! Гляди!

ПЕТР (спохватившись, вслед Патису). Спасибо!

Из дома вышли Анна и АЛЕКСАНДРА. Взяв тазы с лавки, идут со двора.

АЛЕКСАНДРА. А где мужики наши?

ИВАН. Здесь! (Петру.) Так чего?

ПЕТР. В одиннадцать у твоей лодки.

ИВАН. В одиннадцать. Давай.

ПЕТР. Документы не забудь.

Петр остался один. Прошелся по двору, заглянул в окно дома, легонько постучал. Присел на крыльцо.

СОФЬЯ (выйдя на крыльцо). Ты стучал?

Петр смотрит на жену.

Что? Петь, ну что?

ПЕТР. Иди сюда…

Картина третья

В доме Краснощековых. Тихо. Постукивают ходики. На столе недособранный вещмешок, слегка притушенная керосиновая лампа. Из соседней комнаты послышался резкий скрип кровати, негромкие быстрые голоса, шлепанье босых ног. Появились Иван и Александра. Они в исподнем, начинают торопливо одеваться.

АЛЕКСАНДРА. Все же таки дотянули…

ИВАН. Ниче, в самый раз… Сколько там на ходиках?

АЛЕКСАНДРА. Не вижу…

ИВАН. Лампу прибавь.

АЛЕКСАНДРА (прибавляя фитиль в лампе). Залью счас ее…

ИВАН. Кого?

АЛЕКСАНДРА. Лампу, кого… (Вытирает глаза от бегущих слез.)

ИВАН. О! Че они у тебя не кончаются-то, слезы-то? Целый час ревешь, а не кончаются… А, Шуренок? (Помогает управиться со слезами. Крепко обнял.) Родник у тебя там, что ли, забил или еще какой источник? Озеро какое-нибудь… Где воды стоко берешь?

АЛЕКСАНДРА. Правду Соня сказала – не к добру смеялись. Она, как мама – все чует. Целый день веселились… Не к добру хохотали, ясно теперь.

ИВАН. Узнать бы, кто нам войну эту… нахохотал? А идти надо. Рано или поздно… Шур, пол-одиннадцатого… Тридцать минут еще…

АЛЕКСАНДРА. А дорога?

ИВАН. Че там… Пять минут к реке спуститься. А, Шур?

Начинают быстро раздеваться.

АЛЕКСАНДРА. Да рубаху-то уж не снимай… Ладно уж… (Ведет Ивана в спальню, но в дверях останавливается.) Вань! Мешок недособрали! Одевайся! Быстро!

ИВАН. Тю, ек комарок!

Вновь начинают одеваться.

АЛЕКСАНДРА. Кружку с ложкой не забыть…

ИВАН. Успели бы!

АЛЕКСАНДРА (укладывая в мешок кружку, ложку, еду). Теперь уж после войны. Давайте там… побыстрее, не точите с ней лясы… Некогда, мол, нам! Жены, вон, ждут… недотоптанные. (Смеется.)

ИВАН. Но. Токо разохотились… Да?

Иван и Александра стоят, смотрят друг на друга и смеются, смеются, вытирая слезы.

АЛЕКСАНДРА. Пристрелю его на… Попрощаться толком не дал, сука… Да, Ваня?

ИВАН. Не, не надо. Жору на него спустите… Ну-ка, забодай его, Жора! За наших. (Замерев.) Три минуты туда, три минуты сюда… Ну че ты, Сань?

АЛЕКСАНДРА (решительно снимая с себя кофту). Где не надо, не высовывайтесь с Петей.

ИВАН. Конечно. Мы че, дураки? (Снимая штаны.) Справимся, Саня… По-умному-то, по-быстрому-то… Соскучиться не успеете. Главное, дождались чтоб… (Обнял Александру, ведет ее из комнаты.)

АЛЕКСАНДРА. Ага, нужен мне кто? Ты че, Ваня?.. Учти, не вернешься, позволишь страшное че с собой… сразу в Чусовую за тобой с обрыва… следом. Понял?

ИВАН. Понял.

АЛЕКСАНДРА. Вот, учти.

Иван оглянулся на часы, замер. Виновато смотрит на Александру. Александра все поняла. Кинулась к лежащим на полу брюкам, помогает мужу одеться. Делают все молча, быстро. И вот Иван уже полностью одет. За плечами вещмешок, на голове шапка.

ИВАН. Александра Алексеевна… (Пожимает руку жене.) Держись тут…

АЛЕКСАНДРА. Учти.

ИВАН. Учту. Разрешите… (Отдает честь.) Разрешите идти… громить… фашиста этого… долбанного?

АЛЕКСАНДРА. Давай, Иван Дементич.

Иван направился было к выходу, но вернулся к часам и до упора подтянул гирьку.

ИВАН. Вот так вот. Теперь пошел. Я скоро.

Картина четвертая

В доме Рудаковых. За столом Софья и Женя.

СОФЬЯ. Скажем, на охоту он… На охоте, и все дела. Когда придет? А мы почем знаем? Он – мужик. Перед нами не распространяется. Правильно? Может к вечеру завтра, а может, и на ночь задержится… Мало ли. Собаку взял и попер… Че ему распространяться перед всеми?

ЖЕНЯ. Мама, у крыльца кто привязан?

СОФЬЯ. Кто?

ЖЕНЯ. Папа к крыльцу Серого привязал! С собакой… Забыла? У крыльца Серый-то!

СОФЬЯ. А-а! На рыбалке! На тот берег умотал! На рыбалку! Даже лучше! Не найдут… Можно подумать, что утонул, если что. А пока думать будут… Они уж до фронта доберутся. Так и сделаем. Поняла?

ЖЕНЯ. Он же правду велел говорить! И удочки… все, в сенях!

СОФЬЯ. А мы их счас куда-нибудь затырим…

Послышался незлобивый лай Серого и смолк.

ЖЕНЯ. Серый лает…

СОФЬЯ. Не успели… Пришли…

ЖЕНЯ. Это кока. Крестную Серый так… встречает.

СОФЬЯ. Да?

Входит АЛЕКСАНДРА.

СОФЬЯ. Правда! (Александре.) По лаю тебя Женя узнала!

АЛЕКСАНДРА. Не лаяла вроде я. Еще не лаяла, но скоро начну. Еще и покусаю… сволочь кой-какую. Или загрызу… к чертовой матери.

ЖЕНЯ. Кока, папа врать не велел, а она им сказать хочет, что на охоту он… Или на рыбалке. Как с ума сошла…

СОФЬЯ. Надо ж время потянуть!

АЛЕКСАНДРА. Крестница, давай-ка сени на засов или на крючок… Че у вас там? Сами пусть ломятся, ломятся… Вот и потянем время.

Женя сбегала в сени и вернулась.

СОФЬЯ. Сломают дверь и все.

АЛЕКСАНДРА. А пусть ломают, починим. Врать-то хуже, юлить-то хужее. Подумают, что мужики наши в бега кинулись, а мы их – ну этих, из органов – запутать, облапошить хотим. Потом пропишут по перво число и тебе, и мне, и всей родове… И до наших, чего доброго, доберутся – ниче не докажешь. Садись и сиди давай.

СОФЬЯ. Не могу! Как сидеть-то?! Сердце – бух-бух, бух-бух…

ЖЕНЯ. Кока, она в обморок упала. Папа ушел – она упала.

АЛЕКСАНДРА. А, ек комарок! Ты че, Соня? Ты держись как-нибудь! Ты че? Попей что-нибудь!

СОФЬЯ. Забыла! Говорила же – что-то забыла! Четушку бате забыла! (Достала из кармана четвертинку с водкой.) В кармане лежит… И забыла! Вот растипопа! Ой, растипопа! Хоть беги догоняй!

АЛЕКСАНДРА. Они уж в Дивьи давно! Уж в лесовозе, поди, в город катят. Четыре часа прошло! Она у нас, Женя, однако, опять брякнется. Сонь, ты не рухнешь тут у нас на глазах? Женя, еще стакан дай-ка. И хлебушка маленько. За мужей наших, чтоб живые да здоровые вернулись. (Разливает водку по стаканам.) Пей, не заполошничай. Че хоронить-то раньше времени? У Пети же все в сердце отзывается, все твои переживания… Выпей… Как валерьянку. И я. До дна, сразу.

СОФЬЯ. А! Правда! Погляди, какая дура-то! Правда, раньше времени-то зачем?

АЛЕКСАНДРА. Чокнемся как следует…

СОФЬЯ. …чтоб живые! Чтоб никакие не раненые… Ну, если вдруг… Чтоб не сильно.

ЖЕНЯ. Вообще никак!

АЛЕКСАНДРА. Никак, Женечка, никак. Правильно.

СОФЬЯ. И побыстрее, чтоб… завершилось.

Выпили.

АЛЕКСАНДРА. У тебя прялка заправлена? Тащи-ка, крестница, прялку, займем себя, отвлекем мать-то… (Женя убежала за прялкой.) И шерсти захвати! Так, вот, Соня… Я шерсть подергаю, ты нитку сучи. Носки Пете с Ваней навяжем, рукавицы…

СОФЬЯ. Варежки?

АЛЕКСАНДРА. Варежки. Не бухает уже?

СОФЬЯ. Кто?

АЛЕКСАНДРА. Сердце не бухает уже?

СОФЬЯ. Ой, полегче, правда. Захмелела даже…

Женя принесла прялку и небольшой мешок с шерстью.

АЛЕКСАНДРА. Садись, девонька, с нами. У-у, какая шерсть ладная у нас. Не шерсть – пух оренбурский. Сегодня Тосю с Катей еще почешем, еще наберем. (Софье.) Сучи-сучи, Соня. Нитка легкая, нежненькая… Это ж не козы, это ж диво дивное…

Во дворе залаял Серый. Лает все сильнее и сильнее.

СОФЬЯ. Пришли.

АЛЕКСАНДРА. А идут они… (Налила водку.) Все ушли на фронт… товарищи! А вы че тут делаете? А вас кака халера по ночам носит? Софья Алексеевна, за мужей наших!

Пьют.

СОФЬЯ. Доча, ты хорошо заложилась? У нас крючок крепкий, кованый.

ЖЕНЯ. Хорошо.

Серый во дворе захлебывается от лая.

АЛЕКСАНДРА (запела). Шел казак через речку домой,

Шел домой молодой, холостой.

Обломилась доска,

Подвела казака,

Зачерпнул он воды

Са-а-пого-о-ой!

Раздался выстрел, и собачий лай оборвался. Стучат в окна, в двери. Стучат все сильнее, все громче.

Часть вторая

Картина пятая

1949 год. Июль. Вторая половина дня. Двор Рудаковых. Повзрослевшая Женя домывает крыльцо. Из распахнутого окна по репродуктору звучит: «…а я остаюся с тобою, родная моя сторона, не нужен мне берег турецкий, и Африка мне не нужна!». Отжав тряпку и постелив ее перед дверью, Женя ушла со двора на улицу. Кричит: «Ви-и-и-тя-а-а-а! Ви-и-и-тя-а-а-а!». Вернулась и, подхватив помойное ведро с водой, ушла в огород. Вскоре и оттуда послышался ее крик: «Ви-и-и-тя-а-а-а! До-о-омо-ой! Ви-и-и-тя-а-а-а!» Во двор входит Анна. Поднялась на крыльцо, вытирает о тряпку перед дверью ноги, но, услышав Женин крик, спустилась с крыльца и села на лавку. Вернулась Женя.

ЖЕНЯ. Теть Нюр, ты?

АННА. Я. Но.

ЖЕНЯ. Моих не видела?

АННА. Сына потеряла?

ЖЕНЯ. Витька утащил куда-то. Уже и постирала, и полы вымыла… Все нет. Полдня голодные бегают.

АННА. У нас они, не переживай. Капка их драниками накормила. Вот таку кучу напекла. Все наелись: и мои, и твои. Счас старшие в карты играют, а Вовка твой с сорогой возится.

ЖЕНЯ. С рыбой, что ли?

АННА. Но. В банку стеклянну ему Витька наловил – маленька така рыбеха. (Смеется.) Вовка месит ее, месит, она ускользат… Сидит, заливается, хохочет. Такой забавный парнишка получился.

ЖЕНЯ. Тьфу на тебя. Не сглазь.

АННА. Ты че, я при нем не дивлюсь, молчу.

ЖЕНЯ. Фу-у-у…

АННА. Устала? Ну и передохни. Капа там присмотрит. Передохни.

ЖЕНЯ. Они куда так быстро растут-то?

АННА. Кто?

ЖЕНЯ. Дети. Оставались бы всегда маленькими.

АННА. Ему сколько сейчас?

ЖЕНЯ. Володьке? В сентябре четыре будет. Оё-ё-о! Смотри-ка: в сорок пятом родила, Вите тогда… Четыре с половиной. А теперь уже и ему почти четыре. Володе – четыре!

АННА. Витька в какой класс пойдет? В третий?

ЖЕНЯ. Во второй! В январе восемь исполнилось… Ну да, восемь.

АННА. Как на дрожжах, ага. Капка моя уже шухарит помаленьку! Но! Котуют у ей под окнами, ой, котуют. И ниче не сделаешь. На танцы в Дивью как птица махат! Двенадцать километров туда, двенадцать обратно – ф-фить, ф-фить! О, кобыла! Отец жив был бы, сдерживал бы как-то. А не нравятся ей наши ромахинские, вот и летат туда-сюда. Жень, задремала, что ль?

ЖЕНЯ. Угу.

АННА. Замотали, поди, в Мотовилихе? За каждым помой-прибери… А тяжелый кто, а с температурой? Они ж капризные… Ну да…

Входят Римас и АЛЕКСАНДРА. Римас катит свежевыструганный самокат.

АЛЕКСАНДРА (поет). Говорят, я боевая,

В девках не остануся.

Ох и горюшко тому,

Которому достануся.

РИМАС. Витька! Вить! (В окно.) Иди! Принимай транспорт!

ЖЕНЯ. Дядь Римас, нет его.

АННА. У нас он с Вовкой.

АЛЕКСАНДРА. Елочки-сосеночки, иголочки колючие,

Каки у нас в Ромахино девчоночки е…

АННА. А вы че, гуляете?

АЛЕКСАНДРА. Вы потопайте, ботиночки,

Вам больше не плясать.

Выйду замуж, буду плакать,

Вы – на полочке лежать.

РИМАС. Женя, поставь куда-нибудь. Вот, соорудил Виктору.

АННА. Что это?

ЖЕНЯ. Самокат! Здорово!

РИМАС. Хотел раньше… Подшипников не было.

ЖЕНЯ. И подшипники!.. Новенькие!

АННА. Блестят как…

ЖЕНЯ. Можно, я попробую?

РИМАС. Ногу сюда…

ЖЕНЯ. А выдержит?

РИМАС. Выдержит. Крепче руль держи. Другой ногой отталкивайся. Во-от!

АЛЕКСАНДРА. Гляди, получается у тебя, Женя. А я заваливаюсь.

ЖЕНЯ. Здорово!

РИМАС. Главное – чувство равновесия. У тебя, Саш, чувство равновесия слабое.

АЛЕКСАНДРА. Ну и черт с ним! Все пою, все пою,

Пою не напеваюся.

Я не летом, так зимой

Куда-нибудь деваются!

ЖЕНЯ. Кока, никак подвыпила?!

АЛЕКСАНДРА. Маленько, для храбрости. Жить вместе… с Римасом намылились.

РИМАС (заносит самокат на крыльцо). Пусть здесь стоит.

ЖЕНЯ. Ох, обрадуется. Дядь Римас, дай поцелую. Какой ты у нас хороший. (Целует Римаса.) Куда, говоришь, намылились?

АЛЕКСАНДРА. Жить вместе, говорю, намылились.

Небольшая пауза.

ЖЕНЯ. Батюшки… Решились?

РИМАС (кивнув). Решились. Александра стол накрыла… Пойдемте? Посидим?

Пауза.

ЖЕНЯ. А как же…

АЛЕКСАНДРА. А так же, Женюшка! Всю войну ни вот такого письмеца… Ни вот такусенького! И ни похоронки, и ни что «без вести»… А и после войны столько лет! Куда подевался? Кто-нить скажет? Если погиб, лежит где-нибудь – я ж не знаю!

АННА. Ты ж не знаешь. Но. Кабы знала, дак…

АЛЕКСАНДРА. Х-хе! Кабы знала-ведала, на войну бы сбегала… (Поет.) На войну, на самый бой, где воюет Ванька мой… (Помолчав.) Уж война когда кончилась, уж четыре года прошло… В Дивье, у нас в Ромахине – везде все про всех худо-бедно знают… Про Ивана – никто, ничего. Не в Америку ж он укатил?

АННА. На черта она ему? Он Урал наш любит…

АЛЕКСАНДРА. А сколько ждать-то? Ну я – ладно, мне-то… (Махнула рукой.) Переживу. (Показав на Римаса.) А ему че страдать? Ему же тоже тяжело… И обидно. Я же понимаю. (Римасу.) Говорила тебе – Женя осудит. Говорила? (Закрыла лицо руками.)

РИМАС (закурив). Осуждаешь, Женя?

ЖЕНЯ. Я осуждаю?! Да я… Вы че, рехнулись?! Я молиться на тебя, дядя Римас, готова… (Заплакала.) Бандеровку из меня какую-то делаете, фашистку какую-то… каменную. Ты почему про меня так думаешь, кока?

АННА (Александре). Эй, не осуждает, эй, видишь?

АЛЕКСАНДРА (обняв Женю). Девонька моя… Ластонька…

РИМАС. Александра тайменя запекла… Пойдемте?

АЛЕКСАНДРА. Пойдешь, Женя?

ЖЕНЯ. Конечно, пойду. Переоденусь только. Свадьба все-таки.

АЛЕКСАНДРА. Еще чего! Никакой свадьбы – обозначимся и все. Посидим просто…

АННА. Попоем?

АЛЕКСАНДРА. Попоем, попляшем.

АННА. Но. А я вот – в самом нарядном… уже сижу.

ЖЕНЯ. Ты как пионерка, теть Нюр: будь готов – всегда готов. Да?

АННА. Но. Леня… Этот… Веников. Нет… Ну этот, в бане который…

ЖЕНЯ. Голиков!

АННА. Во-во! Леня Голиков!

Все смеются.

АЛЕКСАНДРА (испуганно). Господи! Кто там? (Побежала в огород.)

ЖЕНЯ. Куда ты?!

АННА. Всполошилась кого-то…

Ждут.

АЛЕКСАНДРА (вернувшись). Показалось, в огороде кто-то шарится.

РИМАС. Кто?

АЛЕКСАНДРА. Никого нет.

ЖЕНЯ (прошла к огороду). Может, ребятишки? Витя! Вова!

АННА. Кошки, наверно.

АЛЕКСАНДРА. Фу, аж голова закружилась.

ЖЕНЯ. Вскочила резко, вот и закружилась.

АЛЕКСАНДРА. Пока печь горячая, картошку поставить… Пошли, Альбертыч. (Обняла Римаса за шею.) Эх, Литва моя, Литва, голова бедовая! В какой хомут, в каки приключения головушку суешь, соображаешь?

РИМАС. Понимаю, да.

АЛЕКСАНДРА. Хорошо тебе… Девки, вы быстрее, не копайтесь… чтоб за вами не бегать.

АННА. Не помрем, дак придем.

АЛЕКСАНДРА. Давайте.

Римас и Александра уходят.

АННА. В доме перед зеркалом вашим причешусь?

ЖЕНЯ (прижав кулаки к щекам). Вспоминают, что ли, меня? Щеки горят… пойдем.

АННА. А ты губы мажешь? Помада есть у тебя?

ЖЕНЯ. Есть.

АННА. Намажешь мне… этим… сердечком? Покрасившее. Намажешь?

ЖЕНЯ. Намажу-намажу. Идем.

Анна и Женя уходят в дом. Со стороны огорода во двор выходит Иван. Одет по-городскому: шляпа, галстук… Через левое плечо перекинут плащ, в правой руке большой деревянный чемодан. Направился было в дом, но не решился. Сел за стол. Ощупал его, осмотрел. Стол не тот, что прежде. И лавка не та. Достал портсигар, закурил. Хлопнув створками, Женя изнутри закрыла окно. Через небольшую паузу она и Анна вышли на крыльцо.

ЖЕНЯ. Ты теперь у нас, теть Нюр, не Леня Голиков… Ну-к, покажись. (Поправляя Анне прическу.) Ты у нас теперь… целая Любовь Орлова. Губки вот так сделай. А теперь так. Отлично! Палкой все ж таки подопру… (Подпирает палкой дверь.) Готово. Пошли.

Спускаются с крыльца.

АННА (увидев Ивана, но не узнав). Здрасьте…

ЖЕНЯ. Здравствуйте…

Иван встал, вышел из-за стола, снял шляпу.

Пауза.

ИВАН. Женя… Аня…

Женя медленно подошла к Ивану и, крепко обняв, спрятала лицо на его груди. Обняла Ивана и Анна. Плачут долго, в голос. И Иван плачет.

ИВАН (Жене). Выросла.

ЖЕНЯ. Дядя Ваня, миленький… Пришел…

АННА. Седой. Нахлебался…

ЖЕНЯ. А мы ждем-ждем, ждем-ждем.

ИВАН. Пришел… ек комарок.

АННА. Не раненый? Нет?

ИВАН. Целый. Жень, дай попить.

АННА. Самогону хочешь?

ИВАН. Можно.

АННА. Я сбегаю.

ЖЕНЯ. Не надо, теть Нюр. Дядь Ваня, у меня спирт медицинский… Счас. (Убегает в дом.)

ИВАН. Вспоминал твой самогон, Нюр, всю войну. Гонишь, не бросила?

АННА. Семь лет не гоняла.

ИВАН. Чего?

АННА. Матерьялу не было. Позавчерась первый раз сварила. Как знала, что прибудешь.

Вернулась Женя. В руках ковш с водой и поллитровая стеклянная банка со спиртом.

ИВАН. Ух ты… Откуда у тебя?

ЖЕНЯ. Спирт? В больнице дали.

АННА. В больнице работат. Во как!

ЖЕНЯ. Санитаркой. В Перьми, в Мотовилихе.

АННА. Давайте за стол, че стоимте?

Сели за стол.

ЖЕНЯ. Ой, а закусить-то!

ИВАН. Сидите, водой запью. За встречу. (Пьет.) Ну вот теперь, кажись, пришел… окончательно. (Закуривает.)

АННА. А ты че не домой сразу? Че крадучись?

ИВАН. Привычка… По-партизански – огородами… Разведку сделать: кто, что, как, где… Саня, поди, сердится? Где она?

АННА. Дома. Нас ждет.

ЖЕНЯ. Ой, дядь Ваня-а-а-а…

ИВАН. Ну получилось так… Че поделаешь?..

ЖЕНЯ. Давай сбегаю за ней.

ИВАН. Не, не надо! Посмотрю сначала на нее… со стороны. Интересно… какая стала… Пол-войны партизанил, привык к сюрпризам-то.

АННА. Выскочишь – напугаешь.

ИВАН. Зачем? Я осторожно. Знаешь, как немца трясло… от сюрпризов наших?

АННА. Мы ж не немцы.

ЖЕНЯ. Схожу, дядь Ваня. Нехорошо. Я быстро.

ИВАН. Погоди-погоди! Стой! Женьк, ты куда? Сядь. Погоди. Вздохнуть дай… Хоть дух-то перевести. О, побежала. Куда я теперь денусь? Никуда… Все. Гостинцы ж еще… трофейные. Докурю, как человек, и пойду… за п…ми. Получу, однако, если пустит…

АННА. Пустят…

ИВАН. Под откос?

ЖЕНЯ (гладит Ивана по плечу). Дядя Ва-а-анечка-а-а…

ИВАН. Как твои-то: Петро, мать?

ЖЕНЯ. А папу убили. Под Сталинградом. В сорок третьем.

АННА. В день рожденья. Сыновий. Витькин.

ЖЕНЯ. Похоронка в марте пришла, а в ней – погиб двадцатого января, смертью храбрых. Вите как раз два годика исполнилось.

АННА. День в день выпало. Во как! В братской могиле лежит, с золотыми буквами – Рудаков Петр Петрович.

ЖЕНЯ. Деревня Терновка. Не слышал?

ИВАН. Нет.

С улицы во двор входит Александра. Увидев Ивана, застыла на месте. Ее не замечают.

ЖЕНЯ. Маме сразу плохо стало. Упала и умерла… Как бабушка.

АННА. Разрыв сердца, ага. В доме упала, как мама, и все.

Александра медленно отступает спиной за угол дома.

ЖЕНЯ. Думали – обморок. У нее так бывало. Похоронку на стол положила и стоит. Стоит, стоит, стоит… На похоронку смотрит и че-то думает, думает. Час, наверное, стояла.

Александра стоит, привалившись спиной к стене дома, закрыв лицо руками.

АННА. И молчит.

ЖЕНЯ. Так страшно, дядя Ваня.

АННА. Часа два стояла, если не больше.

Александра уходит.

ЖЕНЯ. Лицо серое почему-то сделалось. Потом голову подняла… Вот так встряхнулась, и голосом… тонким-тонким – как запищала, вроде. Но не запищала, а почти…

АННА. Ага, птичий такой голос.

ЖЕНЯ. Говорит: «Ну ладно. Давайте Петю кормить…»

ИВАН. Кого?

АННА. Петю! Хотела Витю, а видишь, как сказалось…

ЖЕНЯ. Потом… шаг сделала и…

АННА. И все.

ЖЕНЯ (кивнув). Упала.

АННА. И все.

Пауза.

ИВАН. Кто еще из наших?

Женя посмотрела на Анну.

АННА. Миша мой повесился, Ваня. Зимой. В каком?..

ЖЕНЯ. В сорок третьем, в декабре.

АННА. С конюшни его убрал этот… Заголодали совсем. От переживаний права рука у него отнялась, перестала работать. В сарайку уйдет и воем воет – ребят жалко. Ниче, говорит, у меня нет: ноги нет, руки нет – никакого пропитания вам сделать не могу. Один рот есть – вас объедать.

ЖЕНЯ. В лес пошел и удавился.

АННА. А все из-за этого.

ЖЕНЯ. Председателя. Губарева помнишь?

ИВАН. Че ж не помню? Помню. Где он счас?

АННА (показав на землю). Тама.

ЖЕНЯ. На лесосплав к нам пришел, а кто-то штабель бревен с косогора погнал в Чусовую… Или трос на связке лопнул… В общем, всего перемололо, (махнув рукой) месиво сплошное.

АННА (Ивану). Маленько отопью у тебя. (Отпивает из банки, запивает водой.)

ИВАН (Жене). Ты на лесосплаве работала?

ЖЕНЯ. И я, и кока, и теть Нюра. Все работали.

ИВАН (помолчав). Нюр, дай пять. (Пожимает Анне руку.) За Соню, Петра, Михаила. (Допивает спирт.) Трофеи вам привез! (Кладет на стол и открывает чемодан.) Поднаписал тут… Кому че. Анна, держи. Софья… Жень, тебе оба. А это отрезы. Всем одинаковые, бостоновые. Нюр, тебе самый большой, на всю ораву. Шаровары, юбки-шмубки… Шейтесь.

Анна и Женя, развернув свертки, заохали-заахали, разглядывая подарки: кофты, платки…

ЖЕНЯ. Батюшки! (Прикладывая к себе кофточку.) Маленькая… Я ж выросла, дядь Ваня!

АННА. Немецкое все?

ИВАН. Не, итальянское. (Закрыл чемодан.) Ну как?

ЖЕНЯ. А это хорошо. Да как хорошо-то! И твоя хорошо, теть Нюра!

АННА. Но! В ей на свадьбу и пойду.

ИВАН. К кому на свадьбу?

ЖЕНЯ. Да… К Капитолине, наверное. Год, два, и замуж пора. Вымахала девка… Я ей эту кофточку и подарю, мне все равно мала. Вон, какая красивая. Держи, теть Нюра. Ой, нет, я сама ей…

Во двор решительно входит Александра.

АЛЕКСАНДРА. Вы куда запропастились? (Ивану.) Здравствуйте. (Анне и Жене.) Рыба стынет, картошка стынет… Ну вы че? Римас меня всю затуркал: где они, где они?

ИВАН. Здравствуй, Саня.

АЛЕКСАНДРА. Здрасьте, Иван Дементич. Извелся, говорю, жених, а вы тут… Сельмаг, что ли, новый открываете?

ЖЕНЯ. Подарки…

АННА. Но. Иван привез.

ЖЕНЯ. Крестная…

АЛЕКСАНДРА. Дак идете, нет? Сколько ждать можно?

ЖЕНЯ. Кока, а дядя Ваня?

АННА. Иван же это, Саня! Ты его куда?

АЛЕКСАНДРА. А я почем знаю? Где четыре года был? Пусть туда и идет.

ИВАН. Ты че, Саня?

АННА (оправдывая). По России таскался…

АЛЕКСАНДРА. Пусть еще потаскается, а мне некогда… Жених ждет. Ну, вы идете?

ИВАН. Какой жених?

АННА. Римас Альбертыч.

ИВАН. Патис? Жених твой?

ЖЕНЯ. Дядь Ваня, подожди… Дядь Ваня…

АЛЕКСАНДРА. О! О! Задрожал… Во-во… А как мы тут всю войну дрожали, знаешь? Как с голоду загибались?.. Задрожал… Ты че дрожишь-то? Раньше надо было…

АННА. Дак воевал, поди.

АЛЕКСАНДРА. Ни одного письма за всю войну…

ИВАН. Не мог я! Не мог!

АЛЕКСАНДРА. А после войны? Четыре года!.. Посмотрите на него, девки! Объявился!

Иван, стиснув зубы и кулаки, надвигается на Александру. Александра отступает от него по двору.

ИВАН. Санька! Саня! Я тебе… Присядь! Скажу тебе! Иди сюда!

АЛЕКСАНДРА. Ой! Ой! Ваня Грозный! Гляньте, грозный какой! Счас пришибет!

Женя и Анна бросаются к Ивану, стараясь удержать его.

ЖЕНЯ. Дядь Ваня, подожди!

АННА. Иван! Ваня! Он хороший, Римас-то! Он не со зла!

ЖЕНЯ. Теть Нюра! Молчи!

ИВАН. Ко мне иди! Иди! Всю войну об ней… Санька! (Отшвырнул женщин.) Ну, Санек!..

Александра бегает по двору от Ивана, Анна и Женя с визгом вновь пытаются оттащить того от жены.

АЛЕКСАНДРА. Давай! Всех нас поубивай! За то, что выжили! Давай! Человек нас от голодухи!.. От холодов!..

ИВАН. Добрый Патис?! Да?!

АЛЕКСАНДРА. А ты за так, думал? Нарисовался, артист! Здрасьте вам! Ишь, объявился! Как в кино, в самый счастливый момент… нарисовался.

ИВАН. Я плохой?!

АЛЕКСАНДРА. Хороший! Откуда взялся такой хороший – непонятно! Он откуда, девки, взялся?!

ИВАН. Погляди мне… Я ей в глаза… На ей хочу поглядеть! Пустите!

ЖЕНЯ. Не надо, дядь Ваня!

АННА. Иван, отстань!

АЛЕКСАНДРА. Пусть глядит. Слава богу, есть на кого глядеть…

ЖЕНЯ. Кока, молчи!

АЛЕКСАНДРА. Не Римас-то если бы!.. Счас бы на кладбище нам цветочки таскал!

Иван замер.

Пауза.

Иван берет плащ, шляпу, чемодан.

ЖЕНЯ. Ты куда, дядь Ваня?

ИВАН. Шура… Живи, конечно. Прости, пожалуйста. Надо жить, конечно.

ЖЕНЯ. Дядь Ваня, ну сядь. Со мной, рядышком…

ИВАН. Пойду. Ревизию сделаю, погляжу… и пойду.

ЖЕНЯ. Погоди! Погоди. Лучше давай тебя с сыном познакомлю? Я ведь сыночка родила, дядь Ваня! Четыре года уже!

ИВАН. Да? Молодец.

ЖЕНЯ. Муж на Дальний Восток завербовался… Ты сядь, садись. Расскажу тебе.

ИВАН. Бросил, что ли, муж?

ЖЕНЯ. Вызова ждем. Садись. Комнату получит, и поедем к нему… Дядь Вань, ну сядь!

ИВАН. На ангела вашего погляжу… и сяду. До-олго сидеть, наверно, буду.

Пошел со двора. Женя идет рядом, держась за рукав Ивана.

ЖЕНЯ. А знаешь, как назвали?

ИВАН. Кого?

ЖЕНЯ. Сына! Володей назвали.

ИВАН. Почему?

ЖЕНЯ. А чтоб умный был, как Ленин. Ну, куда ты?

ИВАН. А он че, умный был?

ЖЕНЯ. Ленин-то?

АЛЕКСАНДРА. А че, дурак, что ли?

ИВАН. Не знаю – я с ним не встречался. Евгения, пусти. (Уходит.)

Пауза.

ЖЕНЯ. Пошел…

Александра бросилась было за Иваном, но ноги подкосились, и она осела у крыльца на землю.

АЛЕКСАНДРА. Пусть идет.

Анна и Женя подбежали к Александре.

АННА. Мат-ти Божи!

ЖЕНЯ. Крестная!

Александра, не вставая, перебирается на крыльцо. Села на ступеньку.

АЛЕКСАНДРА. Вот сука… Сразу почуяла: не то что-то в огороде. Он, поди, в картошку, в ботве прятался – я и не увидела. Домой пришли, думаю: вернусь все ж таки, проверю. И точно.

ЖЕНЯ. Да! Да! Голова у тебя кружилась?!

АЛЕКСАНДРА. А я про че? И вот!..

ЖЕНЯ. Кока, они там у вас друг другу головы не посшибают?

АННА. Иван сильнее. Иван, наверно, победит.

ЖЕНЯ. Бежимте, а? Теть Нюр, кока… Помешаем, хоть как-нибудь…

АЛЕКСАНДРА (попыталась встать). О, ек комарок… Не могу. (Села.) На коленки мои глянь. Ходуном ходят. Дай руку. (Кладет Женину руку себе на колено.)

ЖЕНЯ. А-а, дрожит-то как!

АЛЕКСАНДРА. Говоришь, бежать… Нечем бежать, на себе тащите. Где его, черта, носило четыре года? Заявился… Шляпа, галстук – футынуты-пердануты… С Лениным еще к нему разбираться… Пошел? Ну и… иди себе.

АННА. Дак он и пошел.

ЖЕНЯ. А мы? Сложа руки сидеть?

АЛЕКСАНДРА (решившись). Пошли, однако, и мы… В погоню. (С трудом поднимается. Анна с Женей помогают.) Держите меня, не отпускайте.

АННА, ЖЕНЯ. Держим-держим!

АЛЕКСАНДРА. По дороге разбегусь… и налажусь. (Плетутся со двора.) Ой-е-о, девки… Там война кончилась, у нас своя началась… межусобица.

Картина шестая

В доме Краснощековых. Римас хлопочет у стола: перекладывает из чугунка дымящуюся картошку, режет хлеб… Хлопнула дверь, вошел Иван. Остановился в дверях.

РИМАС (не оглядываясь). Александра? Саша, ты?

ИВАН (ставит в сторонку к стене чемодан). Угу.

РИМАС. Соль принесла? А я нашу нашел! На окне… за занавеской… оказалась.

Иван снял с гвоздя на стене платок Александры, прижал его к лицу, затем накинул на голову.

РИМАС. Ох, тайменюшка…

ИВАН (остановившись за спиной Римаса, шепотом). Красавец.

РИМАС. Молодь – мясо нежное… А запах? У-у!

Иван сел на стоящий у стола табурет спиной к Римасу, закурил.

Что они там? Наряжаются? Просто посидели бы… без затей. Смотри, Саша, втянешься… Курево дело такое.

ИВАН. Охо-хо.

РИМАС. Давай посчитаем… Когда Соня с Петром – закурила. Михаил – два, Женю на перекате из-под бревен вытащили – три, в День Победы – четыре… Сегодня пятый… (Помолчав, сел рядом, почти касаясь плечом спины Ивана.) Пока не пришли… Мою литовскую сказку тебе… Вернее, не сказку… Обычай в старину был. Давно-о-о… Еще Литва и Литвой-то не звалась. Можно?

Иван облокотился, не оборачиваясь, на стол.

Если воин после войны не возвращался домой, а никто не знал, где он и что с ним, жена была обязана ждать его три года. Три года прошло, все – имеет право выбрать себе… нового. Интересно другое: выбрала, а тут прежний на пороге. Что делать? Двенадцать больших… громадных костров разводили. Шесть с одной стороны, шесть – с другой, коридор огненный. И вот… должна была женщина пройти по нему. От начала до конца. Если выдержала, прошла сквозь огонь… Если невредима, даже волос не подпалила, значит, чиста она и нет на ней вины, греха нет… И жить имеет право с тем, с кем пожелает. А Саша… Не три, восемь ждала. И не двенадцать костров…

ИВАН. А сколько? (Стянул с головы платок, положил перед собой.)

РИМАС. Знаешь, как считать? Я не знаю. Чиста Александра перед тобой… Перед всеми. Это знаю.

Небольшая пауза.

ИВАН. Давно вы с ней?

РИМАС. Ох, Иван… (Наливает себе и Ивану водку.) С возвращением?

ИВАН. Да я уж выпил.

РИМАС. Да уж вижу. Устроил цирк: угу, ага, платок… С Петром вместе воевали?

ИВАН. Развели. Меня на Белорусский, его под Сталинград. Еще в эшелоне разделили…

РИМАС. Очень желал Губарев вас с Петром посадить. Очень. На перрон выскочили с чекистами, хотели с эшелона вас вытащить. А поезд уж хвостиком нам – ту-ту…

ИВАН. Буча была? Дело какое-нибудь на нас?..

РИМАС. Поймали б, было б дело. А так… Кому вы нужны? Не на курорт же сбежали. Рукой и махнули. Мстить начал, полютовал.

ИВАН. Губарь?

РИМАС. И Соне, и Саше. Михаила с конюшни выгнал… Голод, холод. Дрова выписывал вашим с самой дальней деляны. Осина молодая, проледеневшая – не топится. Баню жгли, помог раскатать… Все, что можно, жгли. Досталось и бабам, и детишкам. И говорить неохота.

Выпили.

РИМАС. Про Михаила знаешь?

Иван кивнул.

С зайцами в ту зиму повезло, много развелось. Я силков наставлю – один, да попадется. Если лиса не съест, принесу – отдам. Летом полегче – рыба, грибы… Крапиву молодую варили…

ИВАН. Председателя Нюра угрохала?

РИМАС (помолчав). Первое время я вместо него. Анну отправил… на лесозаготовку, на месяц в тайгу. Ничего, обошлось. Ты где пропадал?

ИВАН. До сорок четвертого в партизанах. После плена. Потом с действующей соединили, и до Берлина. А после победы – уже в Берлине – особист наш, хороший мужик – еврей! – вызвал и говорит: «Ты, Ванька, домой пока не возвращайся, а то тебя, как бывшего военнопленного, заметут на фильтрацию и… в лагерь. Жить хочешь – побегай пока по стране». Ну вот… побегал.

РИМАС. В плену был?

ИВАН (наливает себе и Римасу водку). Одиннадцать дней. Выпьем.

Выпили.

РИМАС. Из плена сбежал?

ИВАН. Ковоира загрыз.

РИМАС. Как загрыз?

ИВАН. Зубами. Из окружения выбирался – всю роту у нас посекли. В живых… не знаю: остался кто или нет. По ночам к нашим шел, днем ветками себя завалю и сплю, ночи жду. А тут в стожок у хутора залез, пригрелся и уснул. Ну и че, сцапали. Коней решили с этого стожка покормить. В подвал меня, а утром связали по рукам-ногам, в телегу кинули и на центральную усадьбу, на расстрел. Солдатик их повез. Он сразу мне несуразным каким-то показался. Пилотку вот так, поперек, надел, не как положено. Вожжами пощелкивает, че-то немецкое насвистывает… Донасвистывался, дурак.

РИМАС. Один конвоир?

ИВАН. Дак а че? Я связанный весь! А у него еще автомат. Вот в телегу закинули меня неправильно. Надо было не ногами вперед, как покойника – поторопились тут они, – а головой к коню, головой по ходу движения. Давай покажу, счас поймешь… Вяжи меня.

Иван и Римас явно захмелели.

РИМАС. Зачем? Не хочу. Где женщины-то?

ИВАН (сняв со стены бельевую веревку). Да я там… Шумнул немножко. Счас придут. Вяжи, говорю. Натурально, чтоб понял.

РИМАС. Хорошо. (Связывает Ивану руки за спиной.) Так?

ИВАН. Крепко? Ты меня не жалей… Я тебя жалеть не буду.

РИМАС. Все. Крепко?

ИВАН (сев на табурет, вытянув ноги). Ноги вяжи.

РИМАС. Ноги не буду.

ИВАН. Ладно. Ставь свой табурет перед моими ногами. Та-ак. Мы в телеге. Садись на него, спиной ко мне садись, вроде ты на вожжах. Поехала телега. В телеге мы. Настроение у тебя замечательное – на расстрел же везешь! Врага же везешь.

РИМАС. Ты мне не враг.

ИВАН. Друг? Че ж ты, друг, жену мою… скрадываешь?

Небольшая пауза.

РИМАС (сел на табурет спиной к Ивану). Говори дальше.

ИВАН. Дальше… лес вокруг… Еще птицы по верху… свистят.

РИМАС. Свистеть не буду.

ИВАН. А че? Не умеешь?

РИМАС. Не буду.

ИВАН. Ну тогда качайся. Нас же мотает… Туда-сюда, туда-сюда.

РИМАС. Ты уже делай что-нибудь, показывай… Ерундой занимаешься.

ИВАН. Хо, ерундой! К борьбе за жизнь свою готовлюсь.

РИМАС. Долго готовишься.

ИВАН. Это правда.

Входят Александра, Анна, Женя. Иван, подтянув ноги, выбрасывает их вперед.

Ну, на!

Римас с грохотом летит на пол. Иван тут же бросается на него… Схватив зубами за отворот у самого горла, с визгом и ревом рвет рубаху. Шум, крики. Женщины пытаются растащить мужиков.

АЛЕКСАНДРА. Иван! Что ты?! Иван!

ЖЕНЯ. Дядя Римас! Вставай!

АННА. Тащите его! Загрызет! Ваня! Отпусти!

ЖЕНЯ. Дядь Ваня! Миленький!

АЛЕКСАНДРА. Римас! Иван!

Растаскивают мужиков в стороны. Помогают подняться.

АННА. О-о! Всю рубаху порвал!

АЛЕКСАНДРА. Вы что! А ты чего связанный?! Да я ж вас!.. Ах, вы!

Развязывает Ивана.

ЖЕНЯ. Дядь Римас, отойдите! Пожалуйста…

АННА. Чуть не загрыз.

АЛЕКСАНДРА. Ванька! Ну, попили кровушки… Ты почему связа… Ты почему такой?! (Трясет веревкой.) Римас! Зачем ты его?!

ЖЕНЯ. Сидите, дядь Римас. Подождите!

ИВАН. Саня, все. Саня… Римас, скажи!

РИМАС. Дурак ты, Иван.

ИВАН. Я ему велел, Саня. Я попросил… Для наглядности.

РИМАС. Представление устроил… Да не пугайтесь же вы! Женя, все. Саша… Иван, скажи!

ИВАН. Все хорошо! Шутили мы! Вы какие-то…

АЛЕКСАНДРА. Какие мы? Друг на друга не кидаемся!

АННА. Не грызем, но…

ИВАН. Я ж за рубаху, я ж не за горло! Вы че такие… доверчивые? Я показать хотел… Показать!

ЖЕНЯ. Кого показывать-то, дядь Вань?! Зверей, что ли, каких?

РИМАС. Как он из плена бежал!.. Как немца за горло… Как за горло… Немца он убил. Я попросил показать как…

ИВАН. Но! А вы сразу… Черте че…

Небольшая пауза.

ЖЕНЯ. За горло? Дядь Ваня… Господи!

АЛЕКСАНДРА. Ты что, в плену был?

ИВАН. Немножко… Да.

АЛЕКСАНДРА. Гляжу, седой весь…

ИВАН. Эй, Римас? Рубаху порвал? Сань, зашей Римасу рубаху.

Пауза.

Александра берет табурет, ставит его в центре комнаты.

АЛЕКСАНДРА (Ивану). Ну-ка, сядь. Иван Дементич, сядь-сядь. Тут все свои, самы родные люди… Сел?

ИВАН (почуяв неладное). Сел…

АЛЕКСАНДРА. Теперь знаешь что?

ИВАН. Что?

АЛЕКСАНДРА. Расскажи где был, че видел, че делал все это время, все годы…

Пауза.

РИМАС. Саша, Иван партизанил, воевал, до самого Берлина…

АЛЕКСАНДРА (перебивая). Римас Альбертыч, подожди! Ты тоже тут с бандюками да с ворьем не в карты играл. Каждый раз не знали: убитого тебя ждать или живого. Хорошо. Хрен с ней, с войной… Там всяко могло быть, зачеркиваю ее, хрен с ней. Вот после войны, вот как на духу, можешь? Врать, петлять начнешь – сразу почувствую. Или… Будешь врать, ври так, чтоб все поверили: и Анна, и Женя, и я… Чтоб глаза от удивления на лоб повылезли у нас. Можешь так? Если нет, лучше сразу чемодан в руки, перо в задницу и лети… Жили без тебя? Выжили? И дальше будем жить. Че молчишь? Говори. Может, ты у нас герой какой-нибудь несусветный, а я на тебя бочку качу. Может, мне на полу тут перед тобой распластаться, прощения просить, а я… Вот давай, слушаем вас, Иван Дементич.

Пауза.

ИВАН. Ну… Был в плену, сбежал. Партизан нашел. Партизанил… Потом, когда отряд разросся – года через полтора – радистку нам… прислали.

АЛЕКСАНДРА. Слава те, господи. Посылкой, что ли?

ИВАН. Зачем? Самолетом. И я с ней… Всю войну с ней, и в Германии… Гхм… Вот так, Саня… Виноват перед тобой. У ней пацанка, дочка… с бабкой в Угличе. Решили так: война кончится – она к себе в Углич, я – к себе на Урал. А не получилось. Поехал с ней… Бабка умерла, дочка потерялась. Нам сказали, что в детдоме каком-то… по Волге. А в каком – никто не знает. Все ж разгромлено. Ей тринадцать, девчонке-то, в сорок пятом было. Настя звать. Во-от… Два года искали.

АЛЕКСАНДРА. Нашли?

ИВАН. Нашел. В сорок седьмом, когда мать умерла.

АННА. А чего с ней?

ИВАН. Израненная вся. И ног у ней не было. Подорвалась в Берлине. Сразу после победы. На себе ее таскал. (Улыбнувшись.) Почти два года с бабами в бане мылся. Пускали к себе… в женское отделение, чтоб ее помыл, заодно и сам. Че-то мне… такие хорошие люди всю жизнь попадаются! (Едва не заревел, но сдержался, сцепив зубы. Помолчал.) А в сорок седьмом умерла Саня.

ЖЕНЯ. Ой…

ИВАН. Но. Тоже Саня. Схоронил, погоревал какое-то время. Настю подрастил, на ноги поставил… Хотел написать. Все время хотел… А как? В письме разве объяснишь? Все откладывал: вот, завтра напишу… Ладно, вот еще маленько и напишу, поздравлю с чем-нибудь… Потом глянул – мать честная! – три года, как война кончилась, уже четыре… а я все «пишу». Виноват я, Саня. Конечно. Сильно виноват, наверное… Тебе решать. (Пауза.) Ясно. (Встал, прошел к выходу, взял чемодан.) Прости, Шура.

АЛЕКСАНДРА. Тебя кто отпускал? А ну, сядь! Сядь на место.

Иван вернулся.

Пауза.

Александра забрала со стола пустую бутылку и вышла из комнаты. Вернулась с непочатой бутылкой водки.

АЛЕКСАНДРА. Даю вам ночь. Утром приду – кого здесь застану, с тем и буду жить. И че хотите про меня думайте. Вот вам бутылка… (Ставит на стол бутылку.) Разбирайтесь. Будете обижать друг дружку – оба идите к черту. (Женщинам.) Пошли. (Взяла платок.)

Женщины уходят.

Пауза.

Иван подошел к часам и подтянул гирьку у ходиков.

ИВАН. Римас, я тебя не сильно? Не зашиб? Не обижайся.

РИМАС (распечатывает бутылку, наливает водку). Ладно. Ничего.

ИВАН. Гляжу, выпиваешь. Раньше, вроде, не пил.

РИМАС. Редко. Язва была.

ИВАН. Счас нету?

РИМАС. Война вылечила. Не совсем, конечно.

ИВАН. Выпьем?

РИМАС. Конечно. Мне закусывать нельзя.

ИВАН. Не сердись.

Выпили.

РИМАС. Ты там в лесу, с немцами, так же ревел?

ИВАН. Нет. Малость посильней.

РИМАС. Еще сильней? Его Кондратий не хватил?

ИВАН. Был момент. А то счас бы мы с тобой не лялякались.

Римас начинает собирать свои вещи.

ИВАН. Уходишь?

РИМАС. Пойду.

ИВАН. Римас, полюбил Шурку, что ли?

Римас не отвечает.

Она хорошая… Она…

РИМАС. Хватит, Иван.

ИВАН (достал из кармана часы). Петру вез. Возьми. Возьмешь?

РИМАС (взял часы). Спасибо.

ИВАН. Тебе спасибо. За всех. А может… немного посидим?

РИМАС. Немного посидим.

Картина седьмая

Раннее-раннее утро. Косогор. На бревне, среди разбросанной щепы сидит, кутаясь в платок, Александра. Появилась Женя.

ЖЕНЯ. Кока! Всю ночь сидела? Смотрю, постель даже не тронута. (Села рядом.) Так и подумала, что здесь, на нашем месте.

АЛЕКСАНДРА. А отсюда окошки мои хорошо просматриваются.

ЖЕНЯ. Ну че? Еще светятся? Не вижу…

АЛЕКСАНДРА. А не видно – уже солнце забивает.

Короткая пауза.

ЖЕНЯ. Какая все ж таки у нас Чусовая красивая! Сверкает вон.

АЛЕКСАНДРА (всплеснув руками). Как мать сказала! Ну как Соня, в точности! Ой, аж мурашки по затылку. Фу…

ЖЕНЯ. Че ты хочешь: я же дочь.

АЛЕКСАНДРА. Сильно похоже сказала.

ЖЕНЯ. Крестная, а ты бы хотела, чтобы кто остался?

АЛЕКСАНДРА. Не знаю… Кого Бог даст.

ЖЕНЯ. Дядя Римас хороший…

АЛЕКСАНДРА. А Иван плохой? Слышала, как досталось? И плен, и партизанил, и… по стране мотался. Белый весь. Доста-а-алось…

ЖЕНЯ. А дядя Ваня… Вот родной, и все. Родной дядя Ваня, совсем родной.

АЛЕКСАНДРА. Конечно, родной. А Римас чужой? Кого Бог даст…

ЖЕНЯ. Утро уже. Иди, ждет же там кто-то…

АЛЕКСАНДРА. Подождет. Посидим еще, не бросай меня. Поджилки-то трясутся… Как у девки перед свиданкой.

Смеются. Появился Иван. Протиснувшись, сел между Александрой и Женей.

Пауза.

Женя крепко обняла его правую руку и прижалась к плечу. Александра отвернулась, заплакала. Иван повернул ее голову к себе, целует лоб, глаза, щеки.

АЛЕКСАНДРА. Ва… Ва… Ваня мой…

Плачут все трое.

ИВАН. Однако, счас вторую речку организуем, вторую Чусовую наревем. Ох, ек комарок… Ну все. Хорошо. Рыдать дальше запрещается. Все.

Появилась Анна, идет к сидящим.

Петухи, слышьте, поют, а мы че? Саня, давай споем?

АННА. Про казака, Вань! Где доска сломалась.

ИВАН. О! Нюрок! Садись.

АННА (усаживаясь). Про казака.

ЖЕНЯ. (Поет.) Шел казак через речку домой.

Шел домой молодой, холостой.

(Голос у Жени чистый, звонкий, с простором.)

Обломилась доска,

Подвела казака,

Зачерпнул он воды

Са-а-апого-о-ой!

Конец

Москва, 2005

Приложение

Воспоминания о драматурге

Владимир Гуркин: «Я никогда не писал то, что надо»[5]

Беседу ведет Светлана Новикова

Сначала Гуркин был для меня только фамилией в афише театра «Современник» – там двадцать лет шла его замечательная пьеса «Любовь и голуби». Потом я познакомилась с ним на фестивале «Любимовка», и он стал для меня не Владимиром Павловичем, а Володей. Гуркин оказался добрым и деликатным человеком. Он входил в так называемый Ареопаг и вместе с Рощиным, Славкиным, Казанцевым и другими выступал на обсуждениях. Выступал всегда тактично, иногда что-то советовал; если критиковал, то не обидно. И когда Олег Николаевич Ефремов пошел на то, чтобы открыть при МХАТе драматургическую лабораторию, естественно, он доверил это Гуркину.

– Володя, ты – человек Театра. Кем ты только не был: актером, драматургом, руководителем лаборатории, режиссером…

– Ну какой я режиссер?! Поставил несколько спектаклей, и то по необходимости. И лаборатория со смертью Олега Николаевича закрылась. Он умер в 2000-м, а в 2001-м я ушел из театра.

– Почему ушел?

– Стал не нужен.

– Начал ты с актерства. Это твоя первая ступенька. Что дала тебе эта профессия?

– Почти все. Я в театр как нож в масло вошел, именно как актер. Трудно найти в театре дело, которого я не знаю.

– Все-все знаешь?

– Ну, шить не умею. А свет поставить – могу. Знаю, как фонари цеплять, как делается ночь, раннее утро и прочее. Когда был студентом и молодым актером, приходилось заниматься всем: и монтировкой, и светом, и звуком. Правильно, что прошел через актерскую профессию и вошел в театр с этого входа.

– Но главное для тебя все же – драматургия?

– Не знаю, что у меня главное. Как сказать, что у человека главное? Но, наверно, толку оказалось больше именно от драматургии. Я хочу сказать – по воздействию на граждан. Потому что мои пьесы шли в сотнях театров.

– А сейчас?

– Сейчас меньше: в десятках. Но и сегодня ставят, просят пьесы, интересуются. Вот из Уфы сообщили: Татарский национальный театр взял к постановке «Саня, Ваня, с ними Римас», будут переводить. В этом смысле драматургия лидирует. Хотя люблю я все театральные профессии, даже просто болтаться по театру люблю.

– Когда последний раз выходил на сцену как актер?

– В середине девяностых. В главной роли собственной пьесы «Плач в пригоршню». И не где-то, а во МХАТе, на большой сцене, в замечательной постановке Димы Брусникина. Я играл главного героя, уже взрослого, когда он в третьей части возвращается домой. После моего ухода и даже еще при мне, в очередь, эту роль играл Борис Щербаков. Очень хорошо играл!

– А последнее время, я слышала, ты работаешь в Черемховском театре?

– Нет, просто это мой родной городишко, я туда к маме езжу. И когда они меня просят что-то поставить – делаю. Последний спектакль там я поставил по рассказам Шукшина, к юбилею Василия Макаровича. Это было неожиданное предложение театра. А Шукшина я люблю, потому и согласился.

– Что за город Черемхово, расскажи.

– Районный центр Иркутской области. Шахтерский город, сейчас там население – пятьдесят тысяч. А было – сто пятьдесят. Город маленький, но оттуда вышло много больших людей. Там родились Вампилов, Михаил Варфоломеев. В Черемховском районе работал следователем Павел Нилин. Оттуда и пошла его «Жестокость». Вообще, край любопытный.

– Как ты делал инсценировку по Шукшину?

– Я долго искал связку для рассказов и, кажется, нашел – спектакль, судя по всему, получился. Называется он «Добрые и злые». Ход был такой: в сельском клубе самодеятельный народный театр дает спектакль, и вдруг гаснет свет. Что делать? А в таких клубах народ привычный, не расходится, ждет хоть час, хоть два. И вот, пока зрители сидят в темноте, режиссер, помреж, осветитель переговариваются между собой и с актерами, актеры повторяют текст. Так происходит действие моего спектакля. Потом зажигается свет, помреж объявляет: «Сейчас начнется спектакль». На этом мой спектакль кончается.

– Тебе много приходилось делать инсценировок?

– Нет, не очень. И это были не совсем инсценировки. Однажды «Современник» на фестивале показал мою инсценировку «Риск» по роману Олега Куваева «Территория». Это была моя первая работа по чужому материалу, но ее признали самостоятельной пьесой по мотивам романа, даже комиссия по этому поводу заседала. Куваев пытался и сам инсценировать – не получилось. А моя версия была отмечена как оригинальная пьеса. «Современник» разделил премию с «Фабричной девчонкой» Володина в Театре Моссовета. Делал я инсценировку для кино – по булгаковским «Мертвым душам», вышел сценарий двухсерийного фильма.

– Фильм получился?

– Нет. Даже не сняли. По финансовым причинам, как раз начался жуткий период.

– Умение написать инсценировку – очень полезное. Коляда своих студентов этому специально учит. Из своего опыта скажи: как надо работать над инсценировкой?

– Как ни странно, здесь много интима. Да, в нашем деле душеньку приходится раздевать. Для меня драматургия – уютное убежище.

– От жизни?

– От нехорошего в жизни. Потому что от жизни не спрячешься. Затем, это организация собственного Рая. Это налаживание контакта общения, взаимодействия с теми людьми, явлениями, которые тебе нравятся. Для меня важно не разрезать жизнь, как лягушку, чтобы увидеть, что у нее внутри, а если и препарировать, то духовными категориями. Мне найти нечто красивое – в смысле красоты Достоевского, а не красивости. Я ведь хочу быть хорошим человеком? Хочу.

– Хороший человек – это что такое?

– Есть два типа хороших. Один живет по правилу: сделай комфорт окружающим, тогда тебе будет хорошо. Второй тип: сделай себе хорошо, тогда и людям вокруг будет хорошо.

– Обе позиции достойные.

– Нет, вторая не по мне, это не моя позиция. В ней есть искушение: пока сделаешь себе хорошо, потом будет жаль с другими делиться. Есть такой подход: дай голодному не рыбу, а удочку. Я не согласен: сначала накорми человека, а потом дай удочку. А то у него, может, сил не хватит поймать.

– Ты педагог по натуре?

– Нет. У меня нет прямых учеников, но есть люди, которые считают меня учителем. Я себя ничьим учителем не считаю. Для меня Шекспир учитель, но он же себя моим учителем не считает.

– Как же так – вел семинары, лабораторию, а учеников не нажил?

– Я занимался этим, чтобы помогать ребятам войти в профессию, увидеть других. Чтобы у них обзор был шире. Но не только для них, я еще и для себя это делал – чтобы озона драматургического вдохнуть, что-то понять. Я ведь тоже новое узнавал.

– Значит, эта твоя деятельность в прошлом. А сейчас чем занимаешься? В театрах бываешь?

– По правде говоря, мне надоело в театры ходить. Я знаю, что принципиально нового в театре не увижу. Жаль стало времени. Хотя ты вот спросила, что я делаю? А я лентяйничаю, бездельничаю. Но такое блаженство в моей обломовщине! Сижу на диване, смотрю в окно. Жду, когда придет вдохновение и силы, чтобы себе самому сформулировать. Тогда уже выльется на бумагу.

– Я недавно посмотрела в Театре Ермоловой замечательный спектакль по твоей пьесе «Саня, Ваня…». Только у них название другое: «Не для меня».

– А ее многие ставят, и под разными названиями. Я сам поставил в Черемхове, назвал «Веселая вода печали». Это история моих дедов и бабок. Я, когда писал, даже не думал, что она так хорошо пойдет. Пьеса опубликована в «Современной драматургии» в 2005-м, и только спустя два-три года начала раскручиваться. Я видел по ней два спектакля, и оба замечательные: в новосибирском «Глобусе» поставила Марина Брусникина, в Театре Ермоловой – Вадим Данцигер. Знаю, что поставлена в Перми. Сейчас в Коми-Пермяцком театре идет, и так удачно, мне звонили разные люди.

– Я видела только московский спектакль Вадима Данцигера, и он меня по-настоящему тронул. Жаль, что он идет тихо, о нем мало написано, хотя зал был полон и зритель принимал очень хорошо. Такая простая и мощная история семьи, рода, глубоких отношений. Ты, Володя, мастерски пишешь любовные сцены, я это по всем твоим пьесам чувствую. Так написать супружескую постельную сцену, как ты, больше никто не может! Но у тебя в пьесе она начинается за кулисами, зрителю слышны только голоса, а Вадим вынес все действие на сцену. А если учесть малый зал – то прямо перед зрителем.

– Вадик мог бы «шлепнуться», но его спасло чувство юмора. Без юмора была бы пошлость. Чтобы написать любовную сцену, нужно иметь свое представление о любви, а не «в общих чертах».

– Ты как-то умеешь говорить о любви глубинной, годами проверенной. А сейчас в моде короткие отношения, секс, эротика. Для тебя любовь – чувство святое?

– Безусловно! Если метафорически, то подлинная Любовь такова, что можно зачать на расстоянии. Как Дева Мария. Если перевести на язык нашего жития, человек может испытать многое на расстоянии, не дотрагиваясь – только глядя в глаза. Помнишь встречу Штирлица с женой, когда они просто смотрят друг на друга и молчат? Хорошая любовная сцена.

– Володя, ты в Москве с 84-го года. А остался автором провинции. Пишешь только про провинцию. Почему?

– Я долго не мог разобраться в столичных правилах игры, жил с иллюзиями. Первым моим местом в Москве стал театр «Современник», там шла моя пьеса, туда меня взяли работать. Я был влюблен в творческих людей, в этот театр. Мне казалось, что и меня привечают, я принимал это за абсолют, верил. Я же вырос среди простых, искренних людей, которые что думают, то и тебе в лицо скажут. Не понимал, что здесь – это лишь форма поведения. Я видел, как некоторые меняли отношение ко мне, и не понимал, что это связано с положением на социальной лестнице. То от тебя отвернулись, то расточают ласки, заботы. Но это – в природе человеческой, не стоит на это очень сердиться.

– Со временем ты привык к столичным манерам?

– Во всяком случае, закалился. Перестало быть неожиданностью, когда бьют по голове и по душе. Мне достаточно той «кухни», которая у меня существует и помогает переварить, защищает, не позволяет разорваться душе.

– Какое время было у тебя самым тяжелым?

– Первый год в армии. Я в ПВО служил – противовоздушная оборона. Это был 1971 год. Самое тяжелое время и, как ни странно, самое ценное по опыту. По отношению к жизни, к боли. Оно много мне дало, и даже до сих пор иной раз, когда возникают трудности, я говорю себе: разве это трудности? Вон с чем справился тогда! Так что все во благо, и я понимаю: должен Жизни больше, чем она мне. И это не кокетство.

– Да ты счастливый человек!

– Да, можно сказать – счастливый. Хотя, ты же понимаешь, всякое бывает: и внутренние противоречия, и вообще. Я вот часто слышу: если не полюбишь себя, то никого не полюбишь. Категорически не согласен! Сейчас многие себя ох как любят! А я так думаю: ты не зря на земле, и надо требовать с себя. Когда Господь говорил: «Возлюби ближнего, как самого себя», он имел в виду наше несовершенство – что надо любить ближнего не меньше, чем себя, грешного.

– Вот скажи, Володя, тебя когда-нибудь волнует вопрос: нужен ли я человечеству?

– Еще как! Но я тебе так скажу: ты забудь на время о столицах, представь всю страну. Вот мое родное Черемхово – символ районной России. Цены на продукты, как в Москве, а зарплаты – по четыре тысячи рублей. Живут, в основном, своими огородами. Помнишь 98-й год, дефолт? Тогда простой народ что острее всего переживал? Что пропали «гробовые» сбережения. Похоронные. Люди испугались не того, что нечего будет есть, а что не на что себя похоронить! А уж без наших сценариев народ проживет, это не хлеб.

– Но мы знаем: даже во время войны театры играли! В них ходили. Голодные, холодные – но ходили.

– Конечно, не хлебом единым. Люди выживали во имя идеи, идея заставляла жить. Человек этим держится. Мне нравится, как сказал Антоний Сурожский: «Нет идеала? А чем Иисус не идеал? Бог – высший идеал. С ним и живи, зачем другой?».

– Расскажи про Антония Сурожского. Кто он?

– Митрополит Антоний – православный священник, философ. Сын российского дипломата, родился перед началом Первой мировой, всю жизнь прожил за границей, но родиной считал Россию. Да его многие знают, он был очень известный человек, вел программу на Русской службе Би-би-си.

– Сейчас многие драматурги работают на заказ. А ты?

– Нет, я не могу на заказ. Я вообще никогда не писал то, что надо. Когда писал «Плач в пригоршню», мне говорили: «Брось! Никто не поставит роман для театра». Не послушался. А потом его МХАТ поставил, и теперь студенты учат. Я пишу для себя. Мне лично дорого, когда художник обнаруживает то, что ты, живя рядом, не замечаешь. Художник тебе покажет – и ты удивишься: как это я сам тут всю жизнь ходил и не замечал, как синь воды небо моет? Или вот я увидел: упала на улице немолодая женщина, и тут же двое парней кинулись ее поднимать. Чужие, просто мимо проходили, а бросились, как к родной – меня это пронзило.

– Почему у тебя нет героев-интеллигентов?

– Были. Я начал с пьесы «Зажигаю днем свечу» (это строка из песни прекрасного барда Евгения Бачурина). Спектакль назывался «Андрюша. Его история в трех частях». Поставили его в Омской драме. Сыграли 13 раз, потом сняли: обком партии запретил. Первый вариант спектакля сделал Владимир Симоновский. Заставили переделать. Но и переделанный власти сняли. Это была пьеса городская, о журналисте. По форме чего там только не было: и авангард, и сюр.

– После «Саня, Ваня, с ними Римас» новых пьес не было?

– Нет. Я занимался ее переделкой в сценарий. Фильм уже снят, называется «Люди добрые». Он не очень мой, но, я считаю, получился. Фильм камерный. Снял его Алексей Карелин, человек талантливый, но абсолютно городской.

– Но ведь и спектакль по этой пьесе в Театре Ермоловой тоже поставил городской человек Вадим Данцигер. А получилось здорово!

– А потому что Вадик – молодец! Он, москвич, поступил на актерское отделение иркутского училища, а оно было не хуже московских. А уже потом – к Хейфецу на режиссуру. Данцигер стал лидером своего поколения режиссуры. Сибирь – правильная школа! Потому и спектакль такой удачный!

– Понятно: значит, для успеха в профессии молодому режиссеру надо ехать в Сибирь. А какие советы ты можешь дать начинающему драматургу?

– Два. Первый: бойся разлюбить жизнь. Второй: когда пишешь, не думай, как на этой вещи заработать. Или хотя бы не в первую очередь думай о деньгах.

– Ты не учитываешь: ты – драматург с именем!

– С именем, но без денег. В советской системе, если ты признанный автор, министерство культуры тебе оплачивало пьесу. Я был независим от того, поставят театры или нет. За пьесу получал 2200 рубчиков, и моя семья могла год жить. А теперь пишу и не знаю, что будет с пьесой и со мной. Надо поднять вопрос об оплате пьес. Пусть бы министерство покупало у авторов пьесы. А театр, если ставит, доплачивал.

– Володя, мы уже не при социализме!

– Если б театры платили исправно отчисления, можно было б жить. Но РАО плохо собирает, и многие театры утаивают. А в постановки за границами России – в Прибалтике, Украине – РАО вообще не вмешивается. У меня на Украине полно спектаклей – никто не платит. Получается, что театральный драматург – подвижник.

– У тебя все-таки набирается десяток-другой театров. Можно прожить на отчисления со спектаклей?

– Практически нет.

– А не хочешь пойти преподавать?

– Во всем должен быть смысл. Драматургии, как и режиссуре, научить невозможно.

– А чему научить можно?

– Ввести в контекст высокой этики и эстетики. Поработать с учениками в этих понятиях. Но я не чувствую себя педагогом. Те, кто превращают свою жизнь в работу со студентами, получают результат: Додин, Ефремов, Табаков, Фоменко.

– А чего бы хотелось тебе?

– Мне бы хотелось прикоснуться к тайне театра Станиславского. Прав был Ефремов, что шел к этому – к художественной жизни человеческого духа, к пребыванию актера в образе «я семь», когда я не показываю свое пребывание, а живу жизнью своего персонажа. Сейчас на сцене перевоплощение практически исчезло. Мало кто работает над образом. Больше подминают под себя предлагаемые обстоятельства, под свою природу.

– А на чем вас воспитывали в училище?

– В основном, на рассказах. Мы – позднее поколение: великих «стариков» не застали, мхатовские «Дни Турбиных» уже не шли. Я учился в иркутском училище на четвертом курсе, приехал в Ленинград. Пошел в БДТ на «Генриха IV» и «Цену» Артура Миллера и был потрясен игрой Стржельчика, Юрского. Их персонажи в «Цене» и в «Генрихе» – два разных человека, и не только из-за грима. Это – чудесность актерского дела. А без чудес театр скучен.

– А вот зритель-театрал приходит в энный раз на «Трех сестер», он знает, что они никогда в Москву не попадут. Что «Гамлет» закончится горой трупов… Где для него тайна? Где чудесная загадка?

– Нет, там свои чудесности есть! Не в фабуле же дело.

– А ты какой театр любишь?

– Красивый, человеческий, живой. Люблю, чтоб была «четвертая стена». Я – приверженец того театра, о котором мечтал Станиславский. Сплав его театра со школой Вахтангова и Михаила Чехова. Я люблю про жизнь. Фоменко и Товстоногов, Ефремов и Эфрос, Стрелер и Брук ставили про жизнь. Ставили по-разному, но у них у всех было живое.

– В спектакле Данцигера по твоей пьесе очень хорошо передана тема преемственности жизни и бесстрашия перед смертью.

– А я не боюсь смерти. Столько замечательных людей, которых я люблю, прожили меньше меня. Чего бояться? Там уже столько «наших»!

– Кого считаешь «нашими»?

– Всех, кого люблю и уважаю. Не только из мира культуры. Это мои современники, те, кто жили при мне: Вампилов, Смоктуновский, Бурков, Шукшин, тот же Юра Щекочихин, физик Марк Подлубный, Владимир Лакшин, Саша Абдулов, Евгений Леонов, наш иркутский писатель Марк Сергеев, Зиновий Паперный… Ах, какая посиделка у нас однажды случилась с Паперным! Я сдавал ему зачет по Чехову. А я когда-то Треплева играл, у меня было что сказать о нем. И после зачета мы с Зиновием Яковлевичем пошли, взяли бутылку водки и сели во дворике. Долго говорили, говорили «за жизнь». Немного похоже на попутчиков в купе, которые могут позволить себе откровенность до конца. А потом, после зачета по Чехову, больше не виделись. Мне Паперный крепко в душу запал!

– Каково было тебе в сорок лет учиться в Литинституте?

– А что – хорошие преподаватели, с Вишневской Инной Люциановной интересно было. Я учился два года на Высших литературных курсах. Стипендию давали 300 рублей, я на нее мог семью кормить.

– Мы с тобой про многое поговорили – и про твое актерское начало, и про драматургию. А ты ведь еще и режиссер?

– Я уже говорил: себя режиссером не считаю, хотя поставил за жизнь двенадцать спектаклей, и ни один не провалился. В Смоленске, в конце восьмидесятых, организовал театр-студию «Этюд». Потом на его обломках возник Камерный театр. Мы собрали актеров с разных концов страны. Тогда как раз разрешили хозрасчетные театры-студии. Время было еще то: цензура бушевала вовсю, обкомы дрались с райкомами. Мы попали в тиски их разборок. Но получили хороший опыт свободного существования. Ставили, что хотели. Жили на заработанные театром деньги. Сами монтировали декорации, делали костюмы. Зарабатывали все поровну, по 300 рублей. От руководителя до радиста.

– Среди сегодняшних молодых драматургов есть те, за кем тебе интересно наблюдать?

– Есть. Я верю в Сигарева, он не случайный в драматургии человек. Хотя начал с «Пластилина», где явный синдром начинающих: сделать пострашнее. Я и сам так когда-то начинал, у меня с Васей много общего. Думаю, все у него будет как надо.

– Если с пути не собьется.

– Надеюсь, он понимает ценность своего дара.

– Сейчас у многих соблазн перейти на кино. Михаил Угаров, Иван Вырыпаев занялись кинорежиссурой…

– Мне нравится, что люди дерзают. В этом есть бесстрашие. Но если ты говоришь о сериалах, то это не дерзость, а просто освоение денег.

– Ты так крут ко всем сериалам?

– Да. Художественное в них редко прорывается.

– Даже в таких, как «Мастер и Маргарита» или «Идиот»?

– «Идиот» – меньше всего сериал. И «Мастер и Маргарита» – тоже. Там режиссерские задачи нетипичные для сериалов, и бюджет, думаю, другой.

– Сериал сериалу рознь. То, что ты назвал, – сериалы, но не «мыло».

– Для меня жанр сериала чужой. Я – автор подробный, медлительный, скрупулезный в деталях.

– Однако ты сочиняешь маленькие афоризмы. Скажи на прощание какой-нибудь.

– Пожалуйста: гений – это телеграмма от Бога человечеству.

Валерий Алексеев[6]

На третьем курсе я участвовал в приемной комиссии на экзамене в Иркутском театральном училище. Тогда я впервые увидел Володю, он поступал в первый раз. Я сразу его запомнил – это был худенький мальчик с волнистыми волосами и ярко-синими глазами, что меня поразило. Я даже помню его пестрый свитерочек. И по его застенчивости, а с другой стороны по напускной самоуверенности я понял, что это хороший такой провинциальный мальчик, и спросил его: «Ты откуда?». Он говорит, из Черемхово. А я из Усолья, это рядышком. Я сразу почувствовал в нем родственную душу. Когда у него не получилось, его не взяли, я ему сказал: «Не расстраивайся, приезжай на следующий год, я точно тебе говорю, что ты поступишь». Так и получилось. Потом у нас завязались дружеские отношения. Я был у них на свадьбе с Людой Худаш, которая тоже училась с нами в театральном училище. Мы жили в общежитии ТЮЗа на улице Грязнова, в соседних комнатах, а потом вместе работали в Омском театре.

Помню, как Володя начал делать первые наброски пьесы «Любовь и голуби». Как-то на центральном телевидении мы снимали спектакль «Последний срок» и жили с ним в одной комнате. А он ночью писал и где-то часа в четыре утра прочитал мне парочку сцен. Я сразу же проснулся: «Вова, пиши, обязательно пиши!». Это здорово, похоже, понятно, мне это знакомо, сибирский говор. Помню, мы смеялись: «Че-че, да ниче. А че?». Какие-то фразы он на мне проверял, и они мне очень понравились. Потом он читал пьесу «Музыканты», мне она тоже очень понравилась, глубокая, философская пьеса.

Мы, актеры, все с наслаждением работали над спектаклем «Зажигаю днем свечу» («Андрюша»). Никто так уже давно не разговаривал на сцене. Во-первых, это была живая пьеса. Он находил такие живые вещи. Психология Долина, его жены, ребят, она типична. Для того времени это было открытие. Даже если сейчас эту пьесу поставить, она будет интересна, потому что он схватил человеческие типы.

Когда Володя начинал проникаться ролью, он погружался и отрешался от всего. Н. А. Мокин за это его любил. Он слушал очень внимательно и пытался тут же делать. Бывают выигрышные роли, тексты, мизансцены, конфликты, когда чуть-чуть прилично сыграешь и тут же аплодисменты и восхищения. А в «Беседах при ясной луне», например, выигрышного ничего не было. Володя играл ведущего, но играл так, что я до сих пор помню его интонации, как он произносил слова Шукшина: с болью и достоинством, мягко и легко. И я даже использовал это в своих концертах, когда пел песни Бачурина. Володя задавал тон спектаклю и собирал внимание зрителя. Именно он создавал камертон на весь спектакль, хотя работали мастера. Это ведь тяжелейшая работа, но делал он ее так самоотверженно. По существу, он передавал идею режиссера, а Мокин – гениальный режиссер. Из всех, с кем я работал, как я теперь понимаю, самый гениальный.

Мы играли с Володей в спектакле «Царствие земное». Надо отметить, что у него очень хорошая внутренняя собранность, сосредоточенность. Я помню, как мы долгим путем шли, мучились – неточный перевод, сокращения… Мы работали над этой пьесой все время, пока шел спектакль. За день до спектакля мы собирались, пили чай у него дома и проговаривали взаимоотношения, реакции, действия, отрабатывали мизансцены. Мы репетировали постоянно. Володин режиссерский глаз, взгляд как бы сверху, нам очень помогал. Он всегда задавал нам вопросы: «А почему, как ты думаешь? Как ты думаешь, почему я так говорю?».

«Фантазии Фарятьева», на мой взгляд, это самая лучшая его актерская работа. Он не такой выдающейся внешности, по сравнению с героем фильма. А здесь вот он такой. Где-то я таких людей видел. Причем, не играя почти, как-то все легко. Как он легко, просто разговаривал! Но за этим что-то происходило. Он умел жить внутренней жизнью, а внешне – какой-то голос сиповатый, почти невыразительный. Это было здорово. Володя опережал нас по чувству правды. Мы с ним, совершенно разные люди, играли одну роль в «Комнате» Брагинского. Делились своими находками, он мне чечетку показывал, как он танцует, – не было никакой конкуренции. Володя очень много сделал. Мы же учимся друг у друга, когда работаем рядышком, плечом к плечу. И уровень, задел того театра, который был, это передается, как лучик, другому артисту. И другой артист несет часть ушедшего человека. Эта капелька его крови, она живет и сейчас.

Когда Володя уехал в Москву и мы с ним говорили по телефону, он всегда меня уговаривал не ехать в Москву. А я его уговаривал, чтобы он оставался здесь, в Сибири. Я представляю, как трудно ему с семьей было жить в общежитии в Москве, я там был. Ночью он работал, стены тонкие, все слышно, напротив его комнатки в коридоре стоял телефон, по которому все говорили… Конечно, «Любовь и голуби» – шедевр, но он мог бы написать больше.

В последнее время мы часто встречались с ним на вокзалах. В половине пятого утра в Омске, если он ехал в Черемхово. Или так же рано на станции Черемхово, если я ехал в Иркутск. Когда Володя заболел, мы продолжали мечтать и надеяться, собирались отправиться на Байкал, на Песчанку. У нас было много общих воспоминаний, начиная со времен «Андрюши», когда мы по вечерам подходили к расписанию и не знали, будем ли завтра играть, закрыли спектакль или еще продержимся? Тогда вышел «Блокнот агитатора», издание обкома КПСС, и там черным по белому было написано, что в театре поставлена антисоветская пьеса.

Но Володя не умел жаловаться на судьбу, не умел приспосабливаться, врать. Никогда не слышал, чтобы он осуждал кого-нибудь. Не мог он кинуть камень в другого человека. А какой гостеприимный у них был дом! И тогда, когда они жили в Москве в актерской общаге, и позже, когда получили квартиру, – у них с Людой гостил театральный народ: омичи, иркутяне, всем находилось место, всем хватало тепла. Зная свой диагноз и уже пройдя курс химиотерапии, он уехал в Черемхово насовсем. Откуда начал, туда и вернулся.

Дмитрий Брусникин[7]

Я познакомился с Володей Гуркиным более двадцати лет назад. Познакомил меня с ним ныне известный и очень хороший актер Сергей Гармаш. Оба тогда жили в общежитии театра «Современник». Так бывает – правда, очень редко – дружба возникла сразу. Мы даже не знакомились, а вдруг возникло чувство, что просто очень давно не виделись и сильно соскучились.

У Володи такая внутренняя организация, что он принимает близкого ему человека, причем принимает с сибирским размахом – сразу и целиком. И поселяет его внутри себя надолго.

А потом начались чудеса.

Олег Николаевич Ефремов предложил мне поставить пьесу Гуркина «Плач в пригоршню» во МХАТе им. Чехова, даже не зная, что мы с Володей хорошо знакомы. Олег Николаевич показал мне эту пьесу, а я был еще совсем молодой, у меня на тот момент была всего одна постановка в Художественном театре… Помню, я прочитал пьесу, и в моем воображении возникла такая сцена: вечером в одном из дворов шахтерского поселка выходят из дома крепкие мужики, они только что пришли с работы, умылись, надели белые рубашки и все вместе причесываются. Может быть, это и глупость, ничем не объяснимая, но что-то в этом было, какой-то звук или какая-то музыка, которая мне в этой сцене услышалась. Наверное, это было первотолчком.

Пьеса произвела такое впечатление, что я сказал Ефремову: «Дайте мне, пожалуйста, это сделать». И он почему-то разрешил. В 1993 году Володя пришел во МХАТ и стал сотрудником литературной части. Для меня это был самый счастливый период моей жизни. И, кажется, что-то существенное для театра, для Володи, для актеров, которые были заняты в этом спектакле (а их было более тридцати), для меня – нам удалось сделать.

Потом, уже в процессе конкретной работы над спектаклем сама пьеса, ее драматургический строй, герои, атмосфера, созданная автором, наводили на размышления серьезные и ответственные. В обществе должна существовать, зримо и ярко, связь между поколениями. Она обязана быть! Об этом я более всего думал, когда ставил «Плач в пригоршню». Об этом и о том, на что в критический момент можно опереться. На плечо любимого человека, друга, матери?.. О том, что меня связывает с этой землей, на которой я живу, с моими родителями… Об этом надо всегда помнить, это должно быть всегда у тебя в душе. Особенно – в период «всеобщего безумия».

И дальше началась вот эта жизнь, эта дружба, эти взаимоотношения… Те, кто читали пьесу или видели спектакль, знают, что там много занято актеров: совсем дети и среднее поколение, и старики… Ия Сергеевна Саввина играла старуху. И репетиции (как-то это неспланированно и само собой получилось) начались с того, что, когда назначили всех актеров на роли, мы сидели после читки пьесы, и каждый почему-то начал рассказывать о себе, о своей семье, бабушках, дедушках. Потом мы попросили всех принести семейные альбомы из дома. И каждый актер приходил, показывал эти альбомы, фотографии доставал, и что-то происходило в этот момент с людьми настоящее. Когда они начинали рассказывать о своих бабушках, дедушках, племянниках, дядьках, тетьках, возникала страна, возникал огромный мир, импульс которому давал Володя. Например, артист Арташонов уехал в Караганду и привез Саввиной телогрейку своей бабки. И Саввина в ней играла и относилась к этой телогрейке, как к самому важному и ценному подарку в жизни. Я очень любил этот спектакль. И актеры его очень любили. Актеры не уходили в гримерные ждать своего выхода во время спектакля, они все были за кулисами, они любили слушать спектакль. И вот вышел спектакль. Мы были счастливы. Очень долго гуляли и оба домой не приходили три дня. Мечта его сбылась – он вышел на сцену Художественного театра как артист. Правда, недолго он играл, всего два спектакля. Он играл последнюю картину, взрослого Яковлева, который приезжает в семь утра в Черемхово, последний акт. У нас был художник по костюмам. Володя говорит: «Можно я схожу в мастерские и сам себе подберу костюм?». Его представление, в чем успешный драматург, писатель приезжает домой. И я понял, это его давнишняя мечта была забраться в мастерские, костюмерные театра и посмотреть, в чем они ходили-то: Смоктуновский, Станиславский… И вот он часа четыре рылся в этих мастерских, в загашниках, и потом выходит на сцену. Оделся. Какой-то кожаный плащ фашистский, огромные плечи такие, шляпа ковбойская, короткие штаны, потому что не было штанов его размера, и туфли на высоченной платформе. Я от смеха упал под ряды. Он говорит: «Ты подожди, ты не смейся, Дим, у меня вкус есть – у меня денег нет».

На мой взгляд, Гуркин – один из самых серьезных драматургов нашего времени. Он владел профессией. Профессия эта называется – драматургия. Он действительно знал и чувствовал людей, о которых писал. Знал и любил своих героев так, что у нас не возникает вопросов: сколько им лет, где они родились.

Он писал очень подробно и очень медленно. Совсем не суетясь, не соизмеряя и не пытаясь подстроиться под современные ритмы жизни. И тем не менее, его пьесы – современны. Современны потому, что они о живых людях, наших дедах, наших близких родственниках, в конце концов – о нас.

У него получаются такие люди, которые совершенно очевидно где-то живут. Сейчас, в данный момент, в это время. Эти дяди Коли, тети Саши, Зинки… Что-то делают, ходят за детьми, ходят на работу, стирают белье. Они настолько живые и им так веришь, что ты совершенно очевидно знаешь: эти люди где-то есть, они невыдуманные, они рождены им. Это совершенно уникальное свойство. Причем, довольно много и долго работая над его текстами, я обратил внимание на такую особенность: он так формирует человека, его язык, что в его речи ни в коем случае нельзя переставить слова, изменить что-то. Язык, которым говорят его герои, настолько музыкален, точно отобран, что если актер попытается что-то переделать или добавить от себя, это будет звучать как фальшивая нота в слаженном оркестре. Потому что каждый человек у него настолько уникален, что у него существует своя музыка говорения слов. Из этого возникает и характер определенный. Я все время говорил Володе: тебе обязательно надо перейти в какую-то другую форму – давай, садись пиши повести, рассказы, роман… Время от времени у него такие мысли появлялись. Но то ли это было дело будущего… Но потом я понял. Не случайно он попросил написать на памятнике именно «драматург». Именно в этом его поразительная уникальность. Это же человек дара не преходящего-уходящего, это ряд: Вампилов, Гуркин… Даже роман, который он собирался писать, так и назывался – «Драматург». Это действительно какая-то уникальная способность создавать людей, слушать их и слышать через людей… И ты понимаешь сразу, герой произносит три-четыре фразы, и ты представляешь, кто его родители, откуда он… По одному диалогу становится понятна судьба этого человека.

Поразительная вещь: оттого что он сибиряк, иркутянин, черемховец, я стал после Володи совершенно иначе относиться к этому пространству – Сибири. Как только человек из Сибири – у меня сразу к нему положительное отношение. Это Володино воздействие на меня. Это он меня так влюбил в себя, сделал близким человеком. И все, что связано с ним, стало для меня дорогим и родным, семейным, моим. Мы стали братьями. Это же не объяснишь, но мы стали абсолютными братьями. Был период такого кровного братства, долгого нерасставания, постоянного присутствия друг с другом, потом какой-то другой период. И все равно всегда было ощущение, что у меня есть брат, и даже не старший. Мы какие-то были с ним одинаковые, слух внутренний похожий у нас был.

У меня был очень плотный период дружбы с Володей, когда дружба бывает ежедневной. Когда каждый день, даже если не видишься, то звонишь, и каждый день этот человек в твоей жизни существует. Я все время заставлял его работать и требовал, чтобы он садился и писал. А он так к писательству относился, так аккуратно: это тебе не завод, не сядешь и не изготовишь. Это нужно иметь настрой души. Мне иногда кажется, что жалко, что перебралась семья в Москву… Когда он под разными предлогами уезжал в Черемхово, занимая денег у друзей, и жил рядом с мамой какое-то время, то возвращался, и – пьеса. Эта земля его явно чем-то питала, говорила ему что-то ценное и важное, Черемхово… Это удивительные люди. Из-за людей он туда уезжал, потому что в Москве таких людей не хватало, а в Черемхово были и есть.

В пьесе Гуркина есть такие строчки, не вошедшие в окончательный сценический вариант, которые здесь мне хочется процитировать: «Придет пора – ветер теплый, чистый омоет тело твое, и встретит тебя старец серебряный. Возьмет за руку робкого, счастливого… Через леса прохладные, сквозь листву звонкую, солнцем пробитую, над полями, лугами зелеными, над реками чистыми в синеве небесной полетите. Потом вода большая, покойная: ни морщинки на ней, ни слезинки случайной – все задумано, все загадано. Переведет тебя батюшка к берегу высокому, а на берегу люди милые ждут тебя. Всех их ты знаешь, все тебя ведают, ждут неспешного с сердцами светлыми, тобою полными».

Александр Булдаков[8]

Мы познакомились с Володей в 1973 году, когда он пришел из армии. Наше знакомство состоялось в театре. Я уже к тому времени год проработал в иркутском ТЮЗе и был знаком с Людой. И вот он пришел – кудрявый, улыбчивый, с голубыми глазами. Первое впечатление от него как от очень позитивного человека, какая-то энергетика в нем была положительная. Я даже не могу вспомнить, когда бы Вовка печалился. Когда он печалился или когда ему хреново было, он переживал это в одиночку, он не очень это любил демонстрировать, жаловаться, делиться. У него всегда была какая-то очень располагающая улыбка. Мы с ним очень много смеялись. И потом мы с ним вспоминали нашу жизнь на Грязнова, в общежитии ТЮЗа. Когда нам дали комнату в общежитии, у меня было ощущение, что я попал в дом героев Достоевского или, скорее всего, в коммуналку из Эрдмана: развешенные корыта, какие-то сани по стенам, баки с бельем в коридорах стоят, мусорные ведра, какая-то утварь домашняя, которая в комнаты не помещалась… Привыкали мы к этому общежитию с женой долго.

Когда появился Володя, мы с ним много времени проводили после репетиций. Когда усыпляли детей, собирались либо в коридоре, либо в пустой комнате. Пили вино, когда были деньги, курили, болтали. В основном, говорили про театр, о творческих вещах, естественно. И что поражало в Вовке… Он, с одной стороны, был коммуникабельный и добрый человек, а с другой стороны, он был упертый и бескомпромиссный в каких-то вещах. Он в гробу видал все эти партийные организации, местные комитеты. Конфликтов как таковых не было, но он в принципе не принимал эту систему общественной организации творческого труда. Он мог не ходить на собрания. И когда я пытался убедить его, он становился очень жестким и самодостаточным. Он мог спорить со мной, когда я начинал доказывать, что Советский Союз – это, в общем, неплохо, посылал меня куда подальше и не принимал всех этих установок. По отношению к театру он тоже был бескомпромиссный. Это в нем подкупало. Я по своему характеру гибче и на какие-то вещи не обращаю внимания или в чем-то пытаюсь найти компромисс и договориться. А Володька нет. Если он сказал, что ему не нравится этот спектакль, то все. И мог до хрипоты спорить, что в театре так не живут, что надо по-другому.

Я очень печалюсь и горюю, что он не стал заниматься актерской деятельностью. Когда он начинал, и в ТЮЗе, несмотря на его несогласия и нестыковки с режиссером Титовым по поводу выбора репертуара, реализации в самом спектакле, он работал очень классно. Говорю это без всякой лести. Он просто удивительно работал. Во-первых, у него была своя история внутренней актерской кухни. Он прекрасно разбирался в теории актерской профессии. Он читал книги Вахтангова, Мейерхольда, Михаила Чехова. Когда к нам из Ленинграда приехала режиссер Ксения Владимировна Грушвицкая, мы занимались, читали по ночам. У нее была книга Михаила Чехова и диссертация ее подруги и режиссера по Чехову, которую «зарубили» в ГИТИСе. Ночью мы собирались у Грушвицкой и занимались, она с нами делала упражнения по Михаилу Чехову. Была такая ночная театральная лаборатория. Вовка погрузился в Михаила Чехова, в штайнеровскую философию, в то, что образы, созданные человеческим воображением, искусством, возникают и где-то находятся, что они существуют. И Вовка в это верил. Я как материалист не очень, а он в это верил. Михаил Чехов говорит, что актер должен быть проводником, ждать и подманивать этот образ. Образы витают где-то в ноосфере и их надо ловить. Надо активно ждать, задавать вопросы, есть способ репетирования и т. д. И вдруг в какой-то момент этот образ в тебя вселяется, когда чувствует, что ты готов его принять, и начинает тобой руководить. Грушвицкая в это верила и была подвижницей идей Чехова. И Вовка в это вклинился. Дальше разговоров и упражнений, правда, не шло. Мы делали отрывки только из «Двенадцатой ночи».

В спектакле Грушвицкой «Коварство и любовь» Вовка очень талантливо сделал Вурма. У него была сцена, когда он заставляет Луизу писать письмо, заставляет ее врать, чтобы разобраться с Фердинандом. Но он Луизу любит, и то, что он свой идеал заставляет идти на безнравственный поступок, переживает очень драматично. Сцена была просто блестящая. Я всегда вставал в кулисы и смотрел эту сцену. И спрашиваю его как-то в один из вечеров: «Что же вы такое здесь с Грушвицкой напридумывали? Одну штуку я понял: получается, как будто ты ее насилуешь. Не касаясь, но какой-то акт насилия здесь совершается, правильно?». Он говорит: «Да, в принципе, это так». Я спрашиваю, но что-то еще там есть такое. У тебя какое-то дыхание, какой-то ритм внутренний интересный очень, какая-то тайна есть, которая притягивает. Да, ничего, говорит, – просто я представляю, что воздух состоит из мельчайшего стекла, и мне трудно дышать, я начинаю задыхаться, мне глубоко нельзя вдохнуть, потому что это жутко больно. Вот такая метафора актерской игры. Ему удавалось найти ее. И это придавало такой объем его поведению, такую странность. Потом отмечали его эту роль. Это была одна из лучших ролей, если не лучшая в этом спектакле. Он постоянно искал – помимо анализа, разбора взаимоотношений, что я хочу и чего добиваюсь, – помимо этого он еще что-то прибавлял своей игре, что составляло его личностную тайну, но что жутко в нем привлекало и магнетизировало. Это было и в д’Артаньяне, и в спектакле по пьесе Розова «В добрый час!».

Мне вспоминаются наши поездки в Качуг. Мы ездили туда на 15–20 дней. Это был наш подшефный район, мы ездили по окрестным деревням. Как правило, везли два спектакля – утреннюю сказку для детей и вечерний, который начинался в девять вечера, когда подоят коров. Представьте себе, что такое по 15 дней мунтулить два спектакля. И как-то я предложил Володе: давай поспорим, что я все 15 спектаклей вечерних буду импровизировать, что-то будет новое в роли. Давай, кто больше напридумывает. Кто-то у нас был арбитр. Причем не хулиганить, нос лепить или «колоть» друг друга, а что-то серьезное. Мы с ним соревновались. Приходилось каждый раз решать какую-то сцену по-новому, какие-то нюансы добавлять, реагировать по-другому. В результате мы решили, что мы оба выиграли, и купили две бутылки водки вместо одной.

Вовка был отличный товарищ. Андрюшка Невраев вдруг уволился, и Титов меня зовет: давай, через три дня ты играешь «В добрый час!». Всего три репетиции. А роль там большая, страниц за тридцать текста. Я расстроился, а Володя говорит, ничего, давай с тобой чайку попьем, все сделаем. И Володя со мной просидел две ночи, подавая реплики. Он сидел до трех, до полчетвертого со мной, подсказывал мизансцены. Потом меня наградили за эту роль. И в этом большая заслуга Володи.

Я с ним разговаривал в Омске, когда он уже решил покинуть сцену как актер. Я считаю, что, приняв такое решение, тем самым он лишил театр очень талантливого и очень значительного актера, который бы очень много сделал в этой профессии, в этом виде деятельности. Я его спрашивал: почему тебе помешает актерство писать? Да, одно другому мешает. Но ему было еще скучно. Как я потом уже понял, он все-таки котяра, который гуляет сам по себе. А театр – это искусство коллективное. Театр должен подчиняться каким-то правилам, общим законам. А Вовка был вольным художником. Вдохновение есть, и я его должен использовать по своему усмотрению. А ведь часто действительно бывает так, что не совсем талантливый режиссер. Встретить режиссера, которому доверяешь и который начинает вести за собой, это редкость. С каким-то режиссером сегодня удачно, а завтра нет. И вот Володя, видимо, не мог подчинить свое видение пьесы, видение роли воле среднего режиссера. Другое дело, когда они с Грушвицкой работали и понимали друг друга с полуслова, когда они одинаково на многие жизненные моменты смотрели, понимали жизнь одинаково, у них было главное – единомышление. А когда им начинали руководить, когда его начинали через колено ломать, что в театре происходит очень часто, Володя этого не хотел. И поэтому он ушел в свободный полет.

Однажды он мне показывал режиссерский свой замысел. Саша, я придумал «Гамлета», классно, смотри! И рисует мне. Смотри. Здесь громадный, на всю сцену череп, глазницы. Это и есть Эльсинор. Из глазниц спускаются лестницы, видишь, как слезы. Вот это все слезы, а здесь черным-черно, во рту. Я говорю, Вова, ну что за хрень собачья. А он рисовал полночи, карандашом, с тенями, здесь прожектора били, здесь человечек, чтобы видеть масштаб. А здесь высовывается призрак. Я говорю, Вова, ну кто на эту хрень пойдет. Он так обиделся: ты ничего не понимаешь, какая это театральная метафора! Дания – череп, она сгнила! Я говорю, но не до такой же степени, что уже в череп превратилась. Вот такая была у нас ночная лаборатория в общежитии.

Однажды он говорит: давай я тебе почитаю. Это была пьеса «Зажигаю днем свечу». Это было в 1975 году. Одна комната в общежитии пустовала. И нам давали ключи, мы там устраивали штаб-квартиру. Набрали ящиков из-под марокканских апельсинов и сделали из них абажур для лампы, столик, шкаф для Грушвицкой. И Володя мне там читал. Я вроде бы постарше был, вроде бы уже поработавший. Хотя сейчас я понимаю, что все это очень относительно и смешно. Я понимал, что актер что-то попытался написать, и я его тогда разгромил: здесь вот конфликт не выявлен, здесь непонятно по внутренней линии. Он слушал, слушал, курил, молчал. А я: здесь вообще сюжетная линия не развивается, что-то такое… Говорил, чтобы что-то умное сказать, выпендривался. Он так посмотрел на меня: ну ладно, спасибо, говорит, давай пойдем спать. И ушел. А что? Да нет, все нормально, спасибо, говорит. Но, по-моему, ему очень не понравилось, что я не сказал тогда: как гениально! В Москве он мне читал пьесу «Музыканты». Я не знаю, откуда он взял этот сюжет. Но я точно знаю, что нам подобный сюжет рассказывала Грушвицкая. В какой-то из вечеров мы разговорились о хиппи, о «Белом манифесте», и она рассказала такую историю. К одному из провинциальных американских городов подходит группа хиппи. Они даже не заходят в город, а разбивают палаточный лагерь неподалеку. И начинают жечь костры, приходят в город в магазин за продуктами, играют на гитаре, никого не трогают. Но молодняк этого провинциального, бюргерского городка с устоявшимися нравственными патриархальными законами, начинает туда к ним бегать. И все родители встрепенулись. Что такое, наши дети пропадают ночами, орут под гитару, пьют пиво, курят траву. И они решили объявить войну хиппи. Получилось так, что какой-то бешеный отец, увидев, что его дочка сидит с хиппи на скамейке, убивает его. Хиппи его похоронили. А весь город ощетинился. Все думали, что начнутся погромы. Все забаррикадировались, полиция напряглась. И что делают хиппи? Они приходят и садятся на эту скамейку. И три дня, день и ночь сидели по одному, меняясь. Потом сняли свой палаточный лагерь и ушли. Вот эта история, мне кажется, каким-то образом отразилась в «Музыкантах».

Вячеслав Буцков[9]

Светлой памяти Владимира Гуркина

Не говори с тоской: их нет;

Но с благодарностию: были.

В.А. Жуковский

Уж больше года нет Володи,

А был совсем недавно, вроде.

Недолгим был Володин век…

Ушел добрейший человек.

Писатель яркий, благородный,

Он истинно талант народный.

Тонкий психолог, мастер слова —

Вот творчества его основа.

Любил Сибирь, любил друзей

И был любим Россией всей.

Есть драматурги, и немало

Земля талантливых рождала.

Актеров, сценаристов много,

Но Гуркина талант – от Бога.

Инна Вишневская[10]

Всюду жизнь[11]

Владимир Гуркин определил жанр своей новой пьесы как роман для театра. В этом произведении многое поражает. Прежде всего – полное несоответствие формы данной пьесы формам, излюбленным сегодня. В пору расцвета абсурдистского театра, преклонения перед модерном, обожествления авангарда, когда все драматурги, хоть чуть-чуть овладевшие пером, тут же гротесково кромсают жизнь, в эту пору Гуркин пишет глубоко бытовое, даже более того – натуралистическое произведение. И уже одним этим привлекает внимание. Совершенно верный, талантливо рассчитанный ход – сбить унылость «общих структур», отойти от общепринятой драматургической модели, разойтись с модой, а именно это сделал Гуркин. И поразительно, что, не гонясь за абсурдизмом, полностью погружаясь в быт, автор достиг результата, равного самым модным абсурдистским произведениям, эмоционального эффекта даже более высокого качества, заставляющего вспомнить о Мрожеке или Ионеско.

Романные формы действительно присутствуют в пьесе. Автор даже не перечисляет действующих лиц, они как бы сами возникают из пучины жизни. Их множество, они то уходят, то возвращаются, то надолго пропадают из поля зрения, то вдруг снова возникают уже в совершенно ином возрасте, ином обличье, в другие временные периоды. Здесь не надо никаких вопросов – где был человек, почему так надолго выпал из сюжета, т. е. вопросов, которые вполне логично было бы задать драме. Роману такие вопросы не задаются, он вбирает в себя все – и эпизод, и случай, и описание, и пейзаж, и действие, и бездействие, и биографию, и пропуски в этом течении – словом, роман не есть столь жесткая конструкция, сколь драма. Именно так строит свою пьесу Гуркин. И почти все в этом произведении живут сложной духовной, именно духовной жизнью во мраке полной бездуховности.

Не умея разглядеть духовность в бездуховности, мы, по существу, отвергаем целый пласт людей, отбрасываем от себя целую общественную среду, не видим огромных участков жизни. Лучше всего говорит об этом название знаменитой картины Ярошенко – «Всюду жизнь». Да, именно, всюду жизнь, и увидеть ее страдания, ее желания, ее немые крики, ее бесслезные слезы – необходимо. Полагая, что духовность – якобы принадлежность только высокоразвитых интеллектуальных форм, мы еще и еще раз разделяем интеллигенцию с народом, оставляя народу каменное безмолвие, каменное бесчувствие.

Почти все характеры этой пьесы написаны выразительно, самобытно, умно, оставляют след в душе. Остановлюсь только на двух как бы главных точках пьесы, двух ее «светлячках», источниках энергии – образе полусумасшедшей девушки Светланы и мальчика Сани. Они существуют параллельно – то встречаясь, то расходясь, жизнь их идет абсолютно по-разному, но при этом они словно повторяют друг друга: ненормальная Светлана и «нормальный» Саня оба чувствуют и видят Бога, оба вносят в угрюмое бытие шахтерского двора трепетный свет нравственности, какое-то тайное несогласие с привычным ходом жизни, где водка – и радость, и увлечение, и прозрение, и искупление… Они и умирают одинаково, когда остаются их тела и исчезают души, они и встречаются после смерти в каких-то прекрасных горних краях. Все это прорывает реалистическую ткань пьесы особым светом.

Ксения Драгунская[12]

Про Володю Гуркина

Захожу в квартиру. Много незнакомой обуви и подозрительно тихо, к чему бы это?

В комнате сына ватага подростков зачарованно смотрит телевизор.

«Любовь и голуби»!

Сын замечает мое появление и восклицает не без хвастовства:

– А сценарий зато, между прочим, написал друг моей мамы – Гуркин!

Володя…

Кудрявый и лысый одновременно, с глазами то голубыми, то зелеными, такими грустными и (одновременно!!!) озорными глазами, фантастически теплый – хоть зимой губами прикоснись к его щеке, хоть летом рукой к руке – его словно распирало внутреннее тепло.

Тепло и щедрость.

Про щедрость, наверное, эту историю все знают. Как Володя купил моему сыну гостинцы. Жвачку. Всю жвачку, что была в наличии в лавочке, куда мы заглянули. Пакет жвачки. Мешок. И, получив гостинец, мой сын, восьмилетний тогда, заметил:

– Жалко, что не все люди – Гуркины.

Штучный человек Володя Гуркин. Уходящая натура.

Никакого мужского кокетства, позерства, самолюбования и всего прочего, что так мельчит и дешевит личность мужчины, что обычно тянется за актерами, даже если они уже давно переквалифицировались в драматурги или куда там.

Игроком и забавляющимся наблюдателем в отношениях с людьми Володя никогда не был, вот еще что важно. Открытым был и настоящим.

А ведь поначалу, при первой встрече, мы с ним едва ли не подрались. В Пензе, в девяносто четвертом. Ну, это неинтересно. Главное, что потом подружились.

Любимовка, где стартовали многие авторы, успешно работающие теперь на театре и в кино, дача Станиславского, травяной берег реки, деревянный летний театр, показы, обсуждения и Гуркин, без которого и фестиваль не фестиваль, всегда терпимый, доброжелательный, дружелюбный, без малейшего желания «куснуть» автора, чей текст ему чужд или объективно плох.

Иногда мне казалось, я догадывалась, что Володя несет какую-то тяжкую ношу, молчаливо, мужественно и смиренно.

Мужество и есть смирение.

Я догадалась об этом, на Володю глядючи.

Сидели однажды в буфете, разговаривали. Слово за слово. Невесело тогда мне было. Володя что-то рассказывал, пытался развеселить. Старалась, конечно, не расплакаться. А то неудобно. А слезы, они такие сволочи, так и бегут из глаз. И Володя все рассказывал смешную историю, глядел грустно и ласково, рассказывал смешную историю без запиночки, ни о чем не спрашивая, а сам теплыми, тяжелыми пальцами – труженика, крестьянина, мужика – утирал мне слезы.

Такого друга у меня больше никогда не будет.

Есть другие, тоже хорошие, но такого, как Володя, не будет.

Ты не волнуйся, Володенька, со мной все нормально.

Плохо только, что я так коряво и непоправимо поздно говорю тебе очень важные слова.

Леонид Жуховицкий[13]

Он никогда ни с кем не конкурировал

Драматурги редко дружат между собой, ведь они не только коллеги, но и конкуренты. Афиша не резиновая, взяли пьесу у соседа, значит, тебе места уже не найдется. Театр, как боксерский ринг – один победил, другой на полу.

Володя Гуркин никогда ни с кем не конкурировал. Чужому успеху радовался, как своему, помогал всем, кому мог, а если возможности помочь не было, старался любым путем ее создать. Володя был кем угодно, только не деловым человеком, но однажды, к моему изумлению, ему удался абсолютно фантастический замысел.

Я познакомился с Гуркиным примерно четверть века назад, память на даты у меня нулевая. Тогда по инициативе замечательного режиссера Артура Хайкина была организована Омская лаборатория режиссеров и драматургов. Министерство культуры в те годы еще располагало приличными деньгами, их каждый год полагалось тратить, иначе спишут, а в новом году не дадут. Вот и тратили, иногда на хорошие дела.

Омская лаборатория была делом замечательным. Со всей Сибири, с Дальнего Востока, с Урала, да и из Москвы тоже съезжались драматурги и постановщики, чтобы перезнакомиться, обсудить новые пьесы и взять в репертуар то, что придется по душе. Почти все драматурги были молодые, а те, что поопытней, руководили семинарами. Меня сочли опытным и тоже позвали в Омск. Там я и познакомился с Гуркиным.

В первый раз я увидел его на сцене, он играл директора школы в американской пьесе «Вверх по лестнице, идущей вниз». Впечатление от спектакля было хорошее, от Гуркина – отвратительное. Дело в том, что я, хоть и написал к тому времени несколько вполне репертуарных пьес, вовсе не был театральным человеком, и происходящее на сцене воспринимал так же бесхитростно, как продавщица табачного ларька. Мне тогда понадобилось года полтора, чтобы внутренне осознать, что Гуркин вовсе не хамоватый мерзавец, а просто талантливый актер, замечательно сыгравший хамоватого мерзавца. Более того, оказалось, что Володя один из самых добрых людей, которых я встречал в жизни, а мне на добрых людей везло.

Мы с ним регулярно виделись, сперва на совещаниях драматургов, а потом в Москве, куда он перебрался с семьей. Так вышло, что мои друзья стали и его друзьями, в том числе уникальный человек Юра Щекочихин. Иногда на разных профессиональных тусовках Володя называл себя моим учеником, однако это был с его стороны щедрый, но незаслуженный подарок: чему можно научить драматурга, чья пьеса пошла в ста театрах? А про пьесу эту, «Любовь и голуби», наверное, стоит сказать отдельно. Мне кажется, в жанре русской народной комедии она идет первым номером. Не знаю, с чем ее сравнить, разве что с великолепной пьесой Александра Копкова «Царь Потап», но та скорей жесткая сатира, да и заканчивается она не по комедийному, убийством. А Гуркин любит всех своих героев, все хорошие, просто живут бестолково, нелепо ссорятся, нелепо расходятся – зато все кончается хорошо, как, Бог даст, когда-нибудь будут заканчиваться наши конфликты и в жизни. Отточенные образы, живой язык – не удивительно, что в киноверсии охотно играли такие мастера, как Людмила Гурченко и Сергей Юрский.

Эта комедия стала и счастьем, и бедой Володи. Он и потом писал интересные пьесы, но к ним театры относились с интересом умеренным: мол, хорошо, но не напишешь ли что-нибудь вроде своих знаменитых «Голубей». Увы, «что-то вроде» было не для него. Гуркин как всякий настоящий художник, жил по своему внутреннему графику, постоянно искал и в жизни, и в профессии новое – процесс творчества для него был куда важней, чем успех. Он не хотел и не мог повторяться. Надеюсь, к его пьесам режиссеры еще вернутся.

А где-то в начале нулевых Володя совершил невозможное: он возродил Омскую лабораторию. До сих пор не могу понять, как ему это удалось. Все вокруг изменилось, люди с чинами, деньгами и связями даже не пытались повернуть течение жизни вспять – а добрый, мягкий, не слишком практичный Гуркин сумел, лишний раз доказав, что человек, идущий вперед, в конце концов все-таки осилит дорогу. На мой взгляд, это был просто подвиг.

Года два назад Володя сказал мне, что хочет создать всероссийскую школу драматургии. Я ответил, что в паре с ним готов на любую авантюру. Не сложилось…

Когда болезнь уже держала его за горло, он позвонил и сказал, что болен раком, но сдаваться не собирается, будет лечиться, и школу драматургии все равно организует. Он и в Сибирь-то полетел по этим делам.

Обратно не вернулся.

Хочется верить, что такая школа все-таки рано или поздно возникнет и, вполне по справедливости, будет носить Володино имя.

Виталий Зикора[14]

С Володей Гуркиным я знаком с 1966 года. Мы вместе поступали в Иркутское театральное училище. Володю в этот год не взяли – уж очень он был юн – и предложили приехать на следующий год. Когда он поступил, мы с ним очень сдружились. Сколько бессонных ночей мы провели в разговорах, гуляя по улицам Иркутска и по набережной реки Ангары…

После училища мы вместе играли в иркутском ТЮЗе, а иногда одни и те же роли. Потом жизнь нас раскидала: Володя с семьей уехал в Омск, а затем в Москву. Оказался в Москве и я. Опять судьба свела нас вместе, и жили-то мы по соседству на Чистых прудах – он работал тогда в «Современнике», а я во МХАТе им. Горького. Намыкавшись по углам и общагам, Володя наконец-то получил квартиру на «Семеновской», а я на «Бауманской» – опять соседи. И встречи наши никогда надолго не прерывались. Нашим любимым местом встречи стало кафе «Грабли» на «Семеновской». Так что мы на них наступали не реже трех раз в неделю, а потом, во время Володиной болезни чаще и чаще.

И вдруг беда проклятая. Володя должен был ставить во МХАТе им. Горького спектакль по повести В. Распутина «Последний срок», но страшная болезнь разрушила все планы. Володя посещал больницу, лечился, он верил, хотел верить, что победит этот проклятый рак. Но было уже поздно. Господи, я видел, с каким мужеством Володя доживал свои последние месяцы. Он никогда не ныл, не жаловался, не проклинал, он улыбался при встрече со мной и даже шутил – ничего страшного, старик, там наших много, скучно не будет. Я ставил себя на его место, и у меня внутри все холодело, я понимал, что так высоко держаться я бы никогда не смог. Володя внешне не отличался стальным и суперсильным характером. Он был фантазер, хохмач, лирик и очень мягкий человек. Я говорю «был» и ловлю себя на страшной мысли: «был». Теперь, вспоминая Володю, мы будем говорить о нем в прошедшем времени: был, помню, смеялся, смешил, жил. И только в сердце моем он есть и останется живым, таким, каким я его сейчас вижу. Пока я жив сам.

Прощай, друг, прощай! Помяни, Господи, душу усопшего раба Твоего Владимира и прости ему грехи его вольные и невольные. Еще раз прощай и прости нас, тебя любящих и помнящих, если когда что не так было, как бы тебе хотелось.

P.S. Слова, слова, как вы бедны, бесцветны и бессильны, когда ты хочешь выразить свою боль.

Михаил Зуев[15]

Живой Гуркин

Для меня этот человек – редкий нравственный пример того, как в современной жизни можно остаться цельным человеком и талантливым художником. Жизнь прогибает. Много зависит от людей, которые к творчеству не имеют отношения, но влияют на быт семьи и т. д. Володя никогда не искал с ними встреч. Он мог уйти работать в жэк, но не прийти в управление культуры и просить для себя должность.

«Плач в пригоршню» – суровая драма про реальных, живых, полнокровных, любимых им людей, но там нет ни мата, хотя это было очень модным, ни приземленности. В любых пьесах, даже в таких его комедиях с аристофановским сюжетом, как «Кадриль», нигде нет даже намека на пошлость. Он не принимал драматургии «ниже пояса». Юмор, жизнестойкость и щемящее чувство: жизнь тяжела, а люди прекрасны. Он обладал таким же терпением, как его герои, умел переносить невзгоды. У Володи целомудренные пьесы, от них исходит свет, как от пьес Вампилова, его любимого автора.

Владея богатейшим народным языком, никогда не позволял себе грубого площадного слова ни в жизни, ни в драматургии. И мне всегда говорил: не ругайся матом, и сам никогда не ругался. Иногда захаживал в винный магазин, где, естественно, была разношерстная публика – уголовники, алкоголики, бомжи, с которыми он быстро находил общий язык и просиживал до пяти утра, не боясь их. Наоборот, ему было безумно интересно, как складывались их судьбы, они как бы исповедовались перед ним, потому что относились к нему очень уважительно, проникались к человеческой доброте, отзывчивости, воспринимали его как своего. Как-то он выходит из метро. Стоит милицейская машина. Ему говорят: «А ну-ка иди сюда». Принюхались: «Дыхни. Давайте в вытрезвитель». Он говорит: «Так я домой иду, здесь же рядом. Я что, качаюсь?» – «Нам виднее». Володю сажают в газик, привозят в отделение, где его встречают, накрыт стол, сидит весь райотдел во главе с начальником, празднуют его день рождения. Встает именинник и говорит: «Вот нам и доставили одного из самых замечательных людей нашего района, а может, и города, автора “Любовь и голуби”. Прошу приветствовать, Владимир Павлович Гуркин». Все зааплодировали. В результате вечер превратился в творческую встречу со зрителями.

Характернейшая черта его – жажда познания жизни и общение с людьми. По сути, он был мироносцем. СТД часто просил его провести семинар на Северном Кавказе. И Володя ехал туда с удовольствием, с поразительным интересом, с открытым сердцем. Потом рассказывал о замечательных людях, которых он там встретил. Таким же центром внимания он оставался на семинарах в Рузе и Любимовке. У него всегда был живой интерес к молодым драматургам.

Как-то раз мы сидели в ресторане при МХАТ. У Володи был знакомый бригадир таксистов у метро «Охотный ряд», который всегда резервировал ему машину. Стояла зимняя ночь, мороз градусов под 30. Вдруг он сворачивает от театра не вниз к Кремлю, где стоянка такси, а на Дзержинку. Почему? «Хочу воздуха, соскучился по морозам, я же сибиряк». А сам был в плаще и шарфике. Я в дубленке замерз, а он: «Давай пройдемся». Идет, разговаривает, жестикулирует, как шар катится и пот со лба стряхивает. Я за ним бегу. Доходим до Дзержинки. И тут он говорит: «Давай дойдем до Кировской. Не надо машину. Как интересно по Москве ночной прогуляться!». Около часа ночи мы дошли до Кировской. Я успеваю сесть в метро. А он идет домой пешком. Приезжаю замерзший в полном недоумении и утром просыпаюсь от его звонка. Он звонит в половине десятого и упавшим, обессилевшим голосом, еле говорит, так тяжело, чувствую, что курит: «Спишь? А я уже два часа за столом, думаю». Я спрашиваю его: «Ты мне объясни, почему мы на машине не поехали?» – «Да у меня пятака на метро не было», – отвечает. У меня не было слов, я был поражен и даже оскорблен: «Ты меня за кого принимаешь? Я что, никогда не плачу за ужин или за такси?!» Эта удивительная история поразила меня. Как объяснить этот поступок? Это не гордость. Он просто не любил просить даже у близких друзей, беспокоить их. Это чувство независимости. Он с удовольствием дарил, но не мог ни у кого просить и тем более требовать.

Вот как странно переплетаются судьбы. Так сложилось, что наше знакомство с Володей было заочным. Главный режиссер какого-то провинциального театра прислал мне стенограмму заседания художественного совета после читки моей первой пьесы. На обсуждении мнения разделились. Одна актриса возмущалась: «Это не советская пьеса. Так не живут в нашей стране, нет у нас таких людей с меркантильными интересами, говорящих языком улицы. Совсем недавно у нас уже поставили пьесу автора с такими же примитивными героями – “Любовь и голуби”». Стали спорить. Другие стали пьесу защищать: «Что же вы тогда с таким упоением играете, почему полон зал, почему билетов не достать на такую “примитивную” пьесу? Назовите еще один спектакль, который бы так живо и эмоционально принимался зрителем!» А лично встретились мы с Володей после семинара в Рузе, в 1984 году, нас познакомил замечательный пермский поэт Володя Винниченко.

То, что зрители Гуркина в основном знают по одной пьесе «Любовь и голуби» – это не так важно. Даже у самых плодовитых драматургов на слуху только три-четыре пьесы, и одна пьеса становится знаковой. Как рассказывал мой учитель П. А. Марков, самым популярным драматургом в начале 19 века был Август фон Коцебу, который написал более 800 пьес. Писал он их за три дня. Он был настолько популярен, что его пьесы шли по всей России. Одна его пьеса не понравилась царю. В карете по пути в ссылку он написал другую, восхваляющую царя, и ее тут же поставили. И где теперь этот Коцебу? Остались Островский, Чехов, Толстой, Тургенев…

Володя – единственный известный мне человек, который ни о ком не сказал единого плохого слова. Промолчит и сменит тему. Напрочь отсутствовало это желание.

Он очень любил прозу Распутина и драматургию Вампилова. И Володина за его талант и удивительные человеческие качества. У них вообще много общего: юмор, ирония к самому себе. Никогда Володя не заводил разговоров о себе как о творце. Я ему когда-то рассказал анекдот, который ему очень понравился. Встретились два писателя в ресторане ЦДЛ. Сокурсники по литинституту. Один разодетый, в пыжике и дубленке, а другой в пальтишке. Стоят на улице, разгоряченные коньяком. «Как дела?» – «Да все нормально, спасибо. А у тебя?» – «Ну ты же следишь за прессой. Седьмой роман вышел, пол-Европы напечатало, сейчас открывал книжную выставку в Ганновере». – «Поздравляю. Что-то холодно, пойду я». – «Ну подожди. Ты извини. Что я все о себе да о себе… Кстати, как ты-то? Не читал мой последний роман в “Новом мире”?»

Я обожал две песни, которые он исполнял на гитаре: «Перевал» и еще одну, музыку которой Володя написал на стихи иркутского поэта Анатолия Кобенкова. В нем просыпалась такая энергетика, когда он пел. Для женщин в эти минуты он был самым красивым и самым желанным. Когда он с такой отдачей и радостью пел, мне он почему-то напоминал В. П. Полицеймако в роли Эзопа. Мощная натура. И естественно, женщины просто влюблялись в него в эти минуты. Да и не только в эти. Это был магнит попритягательней героев-любовников в актерской компании. Но Володя всегда говорил: «Я однолюб».

Как актер он мне очень понравился в острохарактерной роли милиционера в «Сыщиках-2». Суетливый, пройдоха, весь в делах, «труженик» правопорядка, такой узнаваемый. Я понимаю, почему О. Н. Ефремов ценил его как драматурга и артиста. Все ему говорили: сыграй. А он ни в какую. Полное отсутствие тщеславия. И знание своего предназначения. Он берег силы для того, что для него было важнее – для литературы.

С его талантом эпического писателя он мечтал написать роман. Пьеса «Плач в пригоршню» отвечала его устремлениям поиска в театре. «Ну, ты что пишешь?» – спрашиваю я его. «Я не знаю, что из этого получится. Я пишу материал, который будет интересен и театру, и кино, а главное, мне», – говорил Володя. «Ты на какой странице?» – «На 84-й». Я говорю: «Ну и как, скоро финал?» – «Да это только начало второго акта». Ведь эта пьеса была предвестником его как крупного прозаика. Это было поворотным моментом, когда он внутренне прощался с драматургией. Смысл был найти самого себя. Герой пьесы – прообраз автора. В этой пьесе он прожил свою жизнь. Судьба самого Володи была предопределена в этой пьесе. И так и случилось в жизни. Он вернулся на родину, чтобы умереть там. Это понимал только он. Раз это написано, значит это внутри художника зрело. Конечно, он никогда не говорил об этом. «Самое главное, что я теперь имею право писать большую прозу». По сути, он написал свою жизнь этим театральным романом. Сама жизнь его личная – это такая удивительная драматургия, о которой знают только самые близкие. Для широкого зрителя пока остались неизвестными его замечательные пьесы «Зажигаю днем свечу» и «Музыканты».

Когда уходит такой художник, как Володя Гуркин, что-то происходит и с театром. Такое безвременье, рвется традиция русского психологического театра. До следующего большого художника. Мы все шутили с Володей: оденем тебя в халат, поставим второе кресло рядом с Островским, посадим у Малого театра. Удивительное внешнее сходство, и Володя тоже русский национальный писатель. После его ухода мир для меня страшно сузился.

Самое удивительное было в его поведении, когда пришла болезнь. Было видно, что он тяжело болен, на премьере его последнего фильма «Люди добрые». Он отходил от людей, которые спрашивали его, что с ним. Он просто возмущался, не хотел, чтобы его жалели, проявляли заботу, и ушел с банкета. Как-то позвонил мне, когда, казалось, пошел на поправку: «По моим планам, мне бы еще лет тринадцать жизни достаточно. Для того, чтобы сделать театр в Черемхово». Он мне звонил из экспресса в аэропорт, когда полетел в Черемхово. И вдруг такая фраза: «Сверлит мысль, что я могу умереть в любой момент». Ни с того ни с сего. Мы никогда не говорили о смерти, когда он болел. И он не поднимал эту тему. Потом был звонок из больницы, он говорил, что все хорошо, что Катя, Люда здесь, с ним, что они пойдут в ресторан… В этих его последних словах было столько любви к жизни и трагического предчувствия…

А недавно Володины земляки разбили сквер в центре города и поставили памятник героям его пьесы «Любовь и голуби». Этот сквер уже называют сквером любви. Володя как никто верил в бессмертие души, и поэтому мне кажется, что он смотрит откуда-то сверху и смущенно улыбается.

Александр Козловский[16]

О любви к людям – ближним и не очень

Во второй половине 70-х годов прошлого века, когда я учился на сценарном факультете ВГИКа, у руководителя нашей мастерской была популярна фраза: «Он не любит людей». Если учебная работа отражала негативные стороны нашего тогдашнего бытия, то звучала эта фраза, и это был почти приговор.

В начале 80-х, когда я увлекся театром, один известный драматург в частной беседе сказал примерно так: «Когда я сижу в последнем ряду партера на премьере своей пьесы и вижу, как зрители в едином порыве достают платочки там, где у меня самого подступали слезы, когда они смеются там, где я сам улыбался, я их всех безумно люблю. Но каждого в отдельности задушил бы не задумываясь».

Наш общий друг Михаил Зуев спросил меня однажды: когда мне лучше пишется – днем или ночью? Я, не задумываясь, ответил: «С утра. Пока я еще люблю людей». Владимир Гуркин любил людей безусловно и вне зависимости от времени суток. Я никогда не видел его раздраженным, брюзжащим или даже просто недовольным кем-то. В нем содержался неисчерпаемый источник оптимизма, непоколебимой внутренней уверенности, что все будет хорошо. Все его пьесы наполнены этой уверенностью, пронизаны этим духом.

Была ли эта любовь взаимна? Смею утверждать, что нет. Разумеется, если под любовью понимать радостную улыбку в конце вот такого диалога:

– Я говорю о Володе Гуркине…

– ???

– Ну, это который «Любовь и голуби»…

– А-а… (искренняя радость) —

то да, страна любила его. Но если говорить о конкретных, материальных проявлениях этой любви, то здесь не все так просто.

Страна полюбила его дважды.

Первый раз через Владимира Меньшова, который увидел в пьесе Гуркина невероятный заряд любви, доброты и человечности и сумел снять комедию, вошедшую в золотой фонд российского кинематографа. Представим на минуту, что этого не произошло. Кто бы сейчас помнил автора успешной комедии, пожаром прошедшей по стране в 80-е годы? Да, пьеса принесла Владимиру материальный достаток – несколько лет подряд Гуркин был чемпионом по полученным гонорарам среди драматургов, – но всенародную известность принес ему именно фильм.

Второй раз тесно связан с первым, потому что его не было бы, если бы не эта известность. Здесь проводником любви выступил театральный чиновник Александр Сычев. Проблема заключалась в том, что Гуркин с момента его приезда в Москву жил в общежитии театра «Современник», и никакие гонорары не позволяли ему получить московскую квартиру – такие были времена. И вот настал день, когда в «Современнике» решили, что Гуркин им больше не нужен, и попросили освободить жилплощадь. Фактически он вместе с женой и двумя детьми должен был оказаться на улице. Об этом узнал Александр Сычев, который пошел куда надо, объяснил ситуацию, произнес волшебную фразу: «Это который “Любовь и голуби”…» И случилось чудо – Гуркин получил ордер на трехкомнатную квартиру.

Начиная с 1991 года, когда народ резко перестал ходить в театр, а предыдущие накопления растаяли как утренний туман, страна повернулась к Володе спиной. Он не мог заниматься ничем другим – торговать, создавать пирамиды, даже просто ежедневно присутствовать в офисе. Он был творческим человеком по крови, а занятие творчеством, хотя это и нелегкое дело, все же предполагает некоторую праздность. Писателю необходимо свободное время для наблюдения жизни и ее осмысления – без этого все, что ты напишешь, будет мелко-обыденным. В лихие 90-е удержаться на грани, разделяющей скромную жизнь и полную нищету, Володе помогла только его невероятная творческая энергия. Он брался за любую работу, связанную с драматургией. Периодически его обманывали – обещали и не платили, но он не опускал рук.

В итоге помимо театральных премьер и журнальных публикаций он все же получил еще несколько фильмов по своим сценариям. Но, увы, повторения успеха «Любовь и голуби» не случилось. Володя стал хуже писать? Нет. Он стал писать глубже. Но дороги, по которым двигались Гуркин и отечественный кинематограф, не то чтобы не пересекались – они находились в разных измерениях. И с каждым годом пропасть между ними все возрастала. Поэтому, если «Кадриль» еще несла некоторые признаки прежнего народного кино, то «Люди добрые» в кинематографическом смысле оказались провальными, оживая и трогая душу только тогда, когда актеры произносили диалоги, написанные драматургом. Талантливых режиссеров, чувствующих эту стихию, и продолжающих работать в этом жанре, практически не осталось. Наступила эпоха всенародной любви к видеоклипам и «Comedy Club».

Как Владимир Гуркин при всем при этом, даже будучи неизлечимо болен, оставался оптимистом и сохранял свою безусловную любовь к человечеству, для меня загадка. Могу предложить только такую гипотезу. Божественное устройство нашего мира предполагает постоянную борьбу сил темных и светлых. Свет и Тьма входят в наш мир не сами по себе, а через проводников. Конкретные, окружающие нас люди являются источниками того и другого. Володя, скорее всего, сам того не осознавая – это было его естественным состоянием – был проводником в наш мир Божественной любви. И это также объясняет неприемлемо для всех нас ранний его уход из жизни. Иссяк еще один родник чистой прозрачной живой воды. Он стал не нужен стране, подсевшей на мутную воду телесериалов и прикольных роликов в интернете. Уход Гуркина – это еще одно предупреждение всем нам.

Борис Любимов[17]

В мае 2011 года исполнилось 30 лет, как мы с Володей в первый раз пересеклись. Я тогда был членом художественного совета театра «Современник». Тогда появилась его пьеса «Любовь и голуби», которая была поставлена через год. Но я еще одну его пьесу читал раньше, это довольно сильная пьеса о спивающемся человеке – «Андрюша, или Зажигаю днем свечу». По нынешним временам она бы была легко воспринята и показалась бы светлой и легкой, но тогда, для позднего брежневского времени она была «непроходимой». И тогда появилась его пьеса «Любовь и голуби», и в моем «счетчике», моем «компьютере» появилось эта фамилия – Гуркин. И сразу стало ясно, что вошел в драматургию чрезвычайно одаренный человек. Тут даже дело не в том, что был поставлен спектакль в «Современнике», который шел больше двадцати лет, а через какое-то время фильм, который сделан замечательными артистами… Но, представьте себе, даже если бы этого не было, когда просто прочитался текст, мне сразу открылись какие-то Володины свойства, которые очень его выделяют среди сверстников. Во-первых, все-таки он был очень молод. Вот мы сейчас говорим часто: «Новая драма, новая драма…». А я смотрю на нее – это люди, которым за сорок, за пятьдесят лет, это и критики, которые поддерживают новую драму и которым тоже за сорок, за пятьдесят лет. Кстати, и слава богу. Только уберите слово «новая». Представим себе, когда про новое искусство говорит Треплев, это понятно: все молодые, подростки, юноши должны бороться и т. д. и т. д. Но представьте: Чехов пишет пьесу, где про новую драму говорят Аркадина и Тригорин или даже Сорин. У меня сейчас ощущение дряхлости новой драмы. Володя был биологически молод, когда мы с ним познакомились, ему было лет двадцать восемь. При этом он не делал никаких манифестов, никаких деклараций, не говорил никаких слов про новую драму… Кстати, примерно в это время и было введено выражение «новая драматургия», «новая волна в драматургии». Как раз в начале 80-х годов появилось много новых имен: и Злотников, и Галин, и Ворфоломеев, Володя Малягин и т. д. И те, кто чуть позднее пришел в драматургию, и те, кто постарше – прежде всего это Петрушевская. Кто-то называл это новой волной, если посмотреть статьи начала 1980-х годов. Открылся альманах «Современная драматургия», в 1982 году вышел первый номер. Как легко было Володе в это вписаться и туда втиснуться. А он ни к каким волнам себя не причислял и жил самостоятельно. При этом он чувствовал в молодые годы и молодежь, естественно, своих сверстников, и среднее поколение, и стариков. Как недавно хорошо сказал Билл Гейтс: «Прежде чем расправиться с поколением своих родителей, уберите сортир в своей комнате». У него не было никакой попытки противопоставить себя старикам или среднему поколению. Он создавал свой художественный мир и при этом был теплый, светлый по отношению ко всем поколениям.

Второе свойство. Может быть, это все-таки связано с тем, что он пришел не из центровых Москвы и Санкт-Петербурга, а оттуда, из жизни, из глубинки. Он пришел с глубоким и серьезным знанием жизни. Я никогда не беседовал с ним о его биографии, о молодости, детстве, понимая, что оно было непростое. У всех у нас было непростое поколение. Москвичи и петербуржцы нашего возраста тоже пережили и коммунальные квартиры, и все, что было характерно для нашей жизни того времени. У него это непростое знание о непростой жизни было без комплекса неполноценности, без уязвленности, без злобы, с которой я вот сейчас вам покажу язык. Абсолютно этого не было. Поразительное чувство юмора. В комедиях, но и в его драмах, тяготеющих к драме не в жанровом, а в другом смысле слова и даже в трагических интонациях его. Из них светится и чувство юмора и не оптимизм (это, может быть, неуместно), а приятие жизни со всеми ее драматизмом. И, конечно, без этого драма просто не существует. И в отличие от многих примеров сегодняшней драмы с ее обедненным и оскверненным языком, который либо сводится к матерщине, либо это язык офисов, язык воротничков и галстуков, язык интернета, твиттера… У Володи мощный, сочный язык и каждый его персонаж предельно индивидуализирован.

Мы на протяжении 80—90-х годов, будучи знакомы, никогда не пересекались. Как раз когда он вошел в столичную жизнь, а это была середина 80-х годов, перестройка и следующий этап жизни нашей страны. Тут ведь происходил не только распад Союза, но и распад общности. Раньше люди были более централизованы. Я не говорю сейчас, хорошо это или плохо. Но они были связаны с какими-то течениями в ВТО или в Союзе театральных деятелей, кто-то с министерством. Было бесконечное количество семинаров, конференций, собраний, совещаний, где люди встречались, общались. Не всегда искренне, не всегда предельно откровенно, но как раз с середины 80-х годов это постепенно стало расходиться, люди замыкались, а в начале 90-х просто нужно было выживать. И поэтому общения не было.

Мы сблизились и общались достаточно регулярно, по телефону и лично, уже в XXI веке, уже став пожилыми, глубоко взрослыми людьми. Инициатива исходила от него. Неожиданно для меня оказалось, что у него есть несомненный организаторский дар. И когда он сорганизовал Омскую лабораторию драматургов (причем идея исходила от него, и то, что у него возникла идея сближения драматургов и критиков, а не режиссеров и актеров, хотя и это присутствовало), он обратился именно ко мне. Я в то время уже ушел из области театральной критики, да и из области театроведения, скорее, в область «театроделания», я в это время был директором музея Бахрушина. Он позвонил мне и втянул в эту лабораторию. Я наблюдал за ним, как он это делал, с каким бесконечным увлечением. Найти надо было место, деньги, средства, сорганизовать людей. Он это делал легко, доброжелательно. Тот дар, который был утрачен многими из нас за последнее двадцатилетие – сводить людей, собирать людей, – у него это было, и он это реализовал. Я не знаю, существует ли сейчас эта лаборатория, она «имени Гуркина» все равно, так как это была его идея, он находил людей, сводил между собой самых разных людей.

Я ездил в Омск в июне 2006 года. Наблюдая за ним, я видел, с каким уважением и любовью к нему относятся. Подчеркиваю: именно эти два слова. Потому что бывает, когда уважают, но не любят, или любят, но не уважают. А в нем при его мягкости, такой открытости, вроде как он совершенно не деловой человек, при этом была некая настойчивость. Можно командно руководить, а можно так, что ты не замечаешь, как все организовано, все организуется как будто само собой. На самом деле за этим стояли те качества, которыми я всегда в людях восхищаюсь – как построить парад, не отдавая приказов. Он это сумел сделать, причем я видел, как его любят актеры, как его уважает весь менеджмент театра, как к нему относятся в Омске. На него невозможно было смотреть без доброй улыбки. Он так смотрел на людей и ты на него. Вот он появляется и ты сам улыбаешься, какая бы ситуация ни складывалась. Кстати, там она складывалась очень легко и просто. Конечно, это заслуга его команды, но и команду он подобрал. Поэтому ты совершенно не думаешь, как это должно быть организовано, твое дело заниматься тем, чем ты занимаешься. И глядя на эту энергетику людей, актеров, режиссеров, драматургов, театроведов, местных, приезжих, я чувствовал, что это его стихия, его компания. Конечно, не обошлось и без застолья, довольно мирного, так как возраст у нас к тому времени был уже солидный, без тяжелых последствий для здоровья обошлось. Может быть, люди нового поколения относятся к этому достаточно скептически. Здесь в нем вырастало то лучшее, что было в быту театральной культуры России 60—80-х годов. То, что я застал в свою очередь вбирало в себя традиции аж XIX века, вплоть до застолий Садовского и Щепкина. И Володя это делал не декларативно, ненавязчиво, а так вокруг него это образовывалось. Это была культура театрального общения. И оказывалось, что это не выглядит как дурачество стариков, а что это нормально и естественно, когда люди так общаются между собой. А то, что это еще окрашено и его чувством юмора и предельной доброжелательностью, открытостью и вот этой доброй усмешкой его, сочетается с мечтательностью и романтизмом.

Конечно, он мечтатель, он фантазер, абсолютный романтик. Но есть романтики, которые лежат на диване и у которых ничего не сбывается. А он, я считаю, человек состоявшийся. Его пьесы будут ставить. В Ермоловском сейчас идет пьеса. Я уверен, что имя его значит не меньше, чем имена ведущих российских драматургов предшествующего периода. Бессмертие нам обещано только в высшем плане. Но то, что у его пьес будет долгая жизнь – без всякого сомнения. Уже спустя четверть века смотрят фильм «Любовь и голуби», кто-то впервые, кто-то в четвертый-пятый раз. Но я бы отметил еще одну поразительную Володину черту. То, чего совершенно не чувствуется как раз в этой новой драме. Она если и пишется, то «вообще», ну в крайнем случае для режиссера, который это сочинит. Она абсолютно не чувствует актера. Розов, Арбузов писали пьесы с ощущением того, кто эти слова произносить будет, иногда даже в прямом смысле слова, для Бабановой или Борисовой. Если писалась пьеса «В день свадьбы», или «Иркутская история», или «Мой бедный Марат», то от Владивостока до Калининграда и от Мурманска до Тбилиси или Таллина актер за честь почитал сыграть роль в этих пьесах. Они потом могли сказать: «Я играл Марата в пьесе Арбузова» или «Зилова в “Утиной охоте”». И сразу театральному человеку понятно. У Володи тоже было это чувство. Он писал пьесу не просто потому, что ему надо было сочинить некое произведение. Он предельно чувствовал актера, чувствовал, что это не просто фраза, это реплика, это то слово, которое один персонаж посылает другому, а тот ему отвечает. В этом и состоит искусство драматурга, которое в нем, несомненно, было. Мне кажется, и человеческие его свойства для всех, кто его знал, хотя бы так мало, как я его знал, и его одаренность как драматурга, и в полной мере не реализованная одаренность организатора, которая проснулась в нем в последние годы жизни, – это запомнится с благодарностью и любовью и будет вспоминаться долго.

Владимир Меньшов[18]

В 1982 году дошли до меня слухи, что в театре «Современник» поставлен очень хороший спектакль. Кто-то мне сказал из друзей, работавших в театре. Интересный спектакль. Гула никакого вокруг этого не было, хотя премьеры «Современника» всегда вызывали повышенный интерес. Во всяком случае, в прессе ничего об этом не было. Однако я пошел. Был дневной спектакль. Мы с Верой пошли смотреть. И вдруг случилось чудо такого потрясения театрального, очень мощного. Актеры не самые знаменитые на сцене – Гена Фролов, Нина Дорошина. В то время там уже были свои звезды нового пошиба, была Неелова, Гафт, были звезды первой величины. В спектакле Тульчинский играл Васю, Галя Петрова играла Людку, Василий Мищенко Леньку. Поэтому ничего особенного не ожидалось. Что-то из деревенской жизни началось… Но вдруг властно захватило душу. И вот начинается смех, потом в слезы бросает – все положенные реакции как бы незапланированно возникают. Ты пришел совсем не потрясаться, а посмотреть очередной рядовой спектакль «Современника», и вдруг получилось это чудо.

А поскольку я находился в поиске нового сценария после «Москва слезам не верит», в 1980 году выпущенного на экраны, уже второй год я не искал сценарий, перебирал, то здоровая мысль: а вот он и есть, этот сценарий, который мне надо сейчас воплотить, – она сразу же появилась у меня. Но естественно… спектакль, пьеса… Это значит – надо переделывать в сценарий, много проблем возникало. И вообще, вроде, я не о таком думал. Тематически у меня был другой замах там внутри, что надо сейчас сказать людям. Но это решение поселилось во мне, и поселилось во мне очень остро, а не то чтобы просто «неплохо было бы снять». Чем больше я думал, какие еще должны быть аргументы для того, чтобы захотеть режиссеру что-то воплотить, причем так, всерьез, по-крупному? Какие еще аргументы? Я смеялся, я плакал, я думал о жизни, я узнавал окружающую действительность, я узнавал в героях своих родственников, знакомых, узнавал ситуации и в то же время я никого их не знал как будто, но… всех знал. Много чего было такого, что меня убедило в мысли, что надо это снимать, надо это превратить в фильм. И тогда уже последовали действия. Мне трудно всегда решиться на что-то, на какой-то выбор, что делать окончательно. Но когда я понял, что я буду это делать, я начал действовать. Я позвонил Гале Боголюбовой, завлиту «Современника», с которой мы практически не были знакомы, кто-то мне дал ее телефон. Я попросил у нее телефон и адрес Гуркина. По-моему, я не писал, а позвонил, что приеду для того, чтобы начать разговор о постановке картины. Мне кажется, я был на спектакле на ноябрьские праздники в 1982 году. Значит где-то уже весной 1983 года я поехал в Омск, в театр.

Володя был смущен, хотя делал вид, что не особенно смущен… Но он ведь еще не вошел тогда в положение мэтра, он был начинающий автор и актер Омского драмтеатра. Я приехал на несколько дней, он меня встречал в аэропорту, поселил меня в гостиницу и дальше я пришел домой к Володе, мы стали обсуждать ситуацию. Конечно, «Москва слезам не верит» была совсем свежая картина, «Оскар» произвел на всех впечатление, государственная премия, я еще снимался, лицо мое было известно, поэтому, конечно, Володя был несколько… некий провинциальный комплекс в нем еще работал. Но не слишком сильно. Мы много говорили, мне было любопытно понять, откуда, из чего создалось… Уже у меня были какие-то претензии по части Раисы Захаровны, совсем невыписанной. Непонятный, вспомогательный персонаж, мне надо было узнать, а кто она такая и т. д. Я пробыл у него, наверное, дня три-четыре. Было это в марте. Помню, что на следующий день после моего приезда играли премьерный спектакль «Любовь и голуби» в Омском театре. Васю играл Юра Кузнецов, который сейчас в Питере, прекрасный актер. Это была постановка Тростянецкого. Не очень спектакль мне понравился. Он был такой крепкий, культурный, с заметным воздействием режиссерской концепции. Какой-то там был фотограф, который сопровождал весь спектакль, фотографировал на сцене их в разных позах. С этого начинался спектакль, фотограф расставлял треногу. Это было несравнимо с московским спектаклем. Конечно, в московском спектакле прежде всего была гениальная работа Дорошиной. Безо всяких преувеличений можно сказать, что это фантастическая работа и прежде всего на ней держался спектакль, хотя и все остальные актеры были очень достойные. Но она была на два порядка выше всех. Таких больше не было. Никто не подбирается к высоте, которую она тогда взяла. Она рождена для этой роли, если на то пошло.

Мы разговаривали, уже в это же время он читал мне другие свои пьесы. Мне было интересно, что еще у него есть, откуда он взялся… Даже сходил в театр, посмотрел спектакль с его участием. Володя главную роль играл в пьесе Теннеси Уильямса, которая не произвела на меня большого впечатления. В общем, довольно плотно мы познакомились. С Раисой Захаровной было очень нелегко, потому что функция получалась. Я так и сяк подъезжал к Володе, но не вытащил из него подробностей, не раскрутил его на написание дополнительных сцен, и тогда я сам стал сочинять эту линию – женщина, увлекающаяся всякой эзотерикой и связями с космосом. Это был как раз пик интереса к связи с космосом в Москве, это было очень распространено подспудно, читались закрытые лекции о летающих тарелках, собирались толпы народа. Я сам начал сочинять, Володя, к счастью, в это не вмешивался, и как-то быстро пошел процесс. С ноября, с первого решения, которое было принято на ступенях «Современника», до начала подготовительного периода прошло всего несколько месяцев, уже в мае был объявлен подготовительный период. А потом мы поехали на съемки.

Володя поехал с нами, хотя он еще работал в Омске. У него был отпуск. Мне кажется, что в этот же период он стал перебираться в Москву и уже в 1983 году переехал в Москву. Он не участвовал в подборе актеров, так как работал в театре. А когда начались съемки, когда все были утверждены, он поехал с нами в Медвежьегорск, в Карелию. Мы же думали о том, чтобы снимать в Сибири. Володя так влюблял в свою Сибирь, в Иркутск… Главный город у него был Иркутск. Все рассказы были о группе писателей, драматургов, которая сложилась вокруг Вампилова, там их несколько было человек. Там же еще были люди, Распутин. Иркутск был для него городом переломным после Черемхово. Мало того, что он учился там, но и первые литературные опыты тоже были там. Не знаю, как он в них нырнул и какие были у них отношения с Вампиловым, я не знаю. Вампилов погиб в 1972 году, Володе был 21 год, у него уже были какие-то первые литературные опыты, Вампилов уже что-то оценивал, я думаю. Тогда были первые прикидки в эту сторону, в сторону литературы. Рассказы про Иркутск, про Черемхово имели такое воздействие, что думалось: надо в Сибирь, надо там снимать. Далеко – мы думали, конечно, об этом… Но, в конце концов, кино и в Сибири снимали, и во Владивостоке снимали картины… Как-то выходили из положения. Поэтому мы поехали присматриваться. Мы съездили на Байкал, посмотрели какие-то варианты вокруг Байкала. Постепенно стало появляться понимание сложностей. Директор с нами ездил, сказал, что актерам будет сложно добираться: пока человек из Москвы долетит пять часов на самолете, пока доберется до площадки, уже пора возвращаться в Москву, если он, допустим, освободил один день для съемок. Этого не получалось. Володя свозил нас в Черемхово к маме и папе. Оттуда я вынес это впечатление – мощеные досками дворы, это оттуда осталось воспоминание, которые мы потом осуществили, и вот эти разговоры… Замечательные мама и папа. Это так национально. Володе Бог дал эту возможность проявить, если угодно, лучшие стороны национального характера. И какую-то дурь, которая овладевает человеком, но и успокоение, и прощение, и доброту.

Чем больше проходит лет, тем больше понимаешь, что он сделал этой пьесой, которая казалась абсолютным лубком. Нет, она не лубок. Лубок лишь отчасти. В том-то и секрет ее долголетия поразительного, в классическом смысле этого слова. Понятно, что это еще надолго, надолго этот фильм, эта пьеса поселились в людях. Потому что там архетипы, коллективное бессознательное русского народа, менталитет русского народа там заложены. Если хочешь понять русского человека, почитай «Любовь и голуби». Посмотри фильм, и ты поймешь непонятных тебе людей, которые на первый взгляд кажутся какими-то варварами, а на второй и на третий открываются поразительные глубины в этих характерах, в этих человеческих типах. Мне кажется, мы точно подобрали артистов, и в итоге получилась эта история…

Как он написал эту историю, честно говоря, для меня тайна. Потому что на эту вершину он больше не взобрался. У него есть хорошая очень пьеса под названием «Плач в пригоршню», очень хорошая пьеса. Тем не менее, она громоздковата, сыровата даже. А вот эта просто родилась на одном дыхании. Сидел на кухне, захотелось ему сочинить эту историю. Природный юмор фантастический, характеры. Он всех этих людей знал, конечно… И вот этим волшебным еще покрывалом таланта своего сверху накрыл их, и все расцвело… Замечательная пьеса, которой я до сих пор восхищаюсь. Шедевр русской драматургии – никаких сомнений. Куда хочешь ставь – между Островским и Грибоедовым или Сухово-Кобылиным. Эта пьеса уж точно будет там стоять. Возможно, и остальные пьесы Володи еще ждут такого прикосновения волшебного, какое случилось с «Любовь и голуби». Думаю, в читке первой она, может, и не производила такого впечатления, не знаю, как она пробилась через снобистский уже тогда «Современник». Они отбирали. Все лучшие драматурги страны и мира стремились быть воплощенными на его сцене… Это чудо безусловно, что эта пьеса оказалась на сцене «Современника» и потому оказалась замечена. Если бы она была на сцене, не знаю, допустим, театра Моссовета, может быть, и проскочила бы мимо, ее бы не так приметили. И что пьеса нашла Нину Дорошину, а Дорошина нашла пьесу – это тоже необычайно важно.

Начались съемки. Володя кайфовал в прямом смысле этого слова. Ему доставляло это все необыкновенное удовольствие. Это же сон! Из Иркутска, Омска оказаться на мосфильмовской съемочной площадке в окружении любимейших актеров, супермодного тогда Саши Михайлова, Дорошиной, с которой Володя уже поработал, Юрского, которого он еще в студенчестве ездил смотреть в Ленинград, Наташи Теняковой и Людмилы Гурченко, в такой команде. Гурченко тоже приезжала к нам в Медвежьегорск, там я утвердил ее на роль, и она репетировала танец, который так и не вошел в фильм. Она приехала к нам, еще не решив, сниматься ей или нет. Она только получила тогда звание народной артистки СССР. И мы ее сорокадевятилетие отмечали в Кисловодске, куда мы полетели снимать эпизодик, где они занимаются на тренажерах. Старый-старый тренажер, который немцы построили до Первой мировой войны…

Володя прекрасно отдыхал в обществе. Они сбились командой с Юрским. В шахматы играли. Собирались, играли в кинга, Юрский, Тенякова. Все приехали с детьми. И Юля моя была, и Даша Юрская, Женя, сын Володи. В общем, народу было очень много. Ходили по грибы, грибов было неимоверное количество, поэтому каждый день жарили, запах стоял по всей гостинице. У меня-то никаких благостных воспоминаний не осталось, так как голова была забита поисками объектов, кто-то сказал, что есть затопленный паром, ездили смотреть, нужно было, чтобы привезли цветы, договариваться с оркестром, танцы надо было придумать, художник танцплощадку построил…

Володя был человеком необычайно легким в общении. Удивительно, у меня ощущение какой-то святости от него. Я знаю, что в жизни вроде так не должно быть и не бывает. Но даже последняя наша встреча, когда я его позвал сниматься у меня в картине, была очень показательна. Как-то он был легок очень в отношении к жизни, не напрягал. Он как что-нибудь расскажет про свои дела, а я думаю, боже, почему же он такой благостный, почему он улыбается, ведь так все хреново – и тут не получается, и тут, и заработки, с деньгами все время большие сложности?.. Нет, он какой-то легкий и все. Один раз я видел его озабоченным, когда он приехал ко мне занять денег. Рассказывает, что ему нужно ехать в Черемхово к матери, мать больна, надо заняться. Говорит, мне нужно денег десять тысяч на три месяца. Я говорю, так этих денег не хватит. Даю тридцать тысяч рублей, в эти деньги ты уложишься. Он мне их потом вернул, как раз на этих съемках. Они были, кажется, в 2006 году. Я и забыл уже про это дело. Он был крайне непрактичен. Но, в конечном счете, у него все устраивалось. Живя в общежитии, он все время говорил, что ему устраивают квартиру, что ему обещают квартиру, и мы все понимали, что никакой квартиры уже не будет, и вообще: зачем он уехал из Сибири? Но он уже не мог вернуться туда. По-моему, зря он уехал из Сибири, надо было остаться в Иркутске, там у него бы правильнее сложилась жизнь, а так уж очень много навалилось бытовых неудобств, которые надо было все время преодолевать эти тринадцать лет в общежитии. Но, тем не менее, квартира-то получилась, это было чудо! Без денег ему дали квартиру в 1997 году, когда уже никому не давали квартир. Его любили. На него работали и «Любовь и голуби». Были фанаты фильма, которые млели только при одном упоминании названия картины. Думаю, и это действовало и работало при его поразительной непрактичности в самом прямом смысле этого слова. Он не знал, как устроена жизнь, а писал о ней здорово.

Например, в «Плаче в пригоршню» понимаешь отличие логического мышления от мышления образного. Он образами мыслил. Запали в него детские впечатления, эти люди, которые его окружали, и он сумел их вывести очень живыми, точными, узнаваемыми, трогательными. И тоже великолепный такой гимн с оттенком трагизма, но тоже русскому народу, русскому устройству души, уникальность которого мы все чаще понимаем, когда нам открылся Запад во всей его полноте, устройство русского характера, души, менталитета, русского человека. Володе было назначена эта миссия – сказать негромко, не стуча кулаком в грудь, не на материале войны там или каких-то катастрофических обстоятельств, а вот на материале нормальной ежедневной жизни, в которой вы живете. Если посмотреть глазами Володи на эту жизнь, вы увидите, сколько в ней прекрасного, сколько замечательных людей. У него в пьесе «Саня, Ваня, с ними Римас», когда человек рассказывает о своей дикой судьбе, как он на себе таскал женщину, которой ноги на фронте оторвало, и ребенка ее воспитывал, и при этом аде, в котором он жил, герой говорит: «Как-то мне всю жизнь везло на хороших людей». Это вот точное мировоззрение Володи. Абсолютно адекватно ему. Когда он начинал рассказывать о своей жизни, думаешь, как же все тяжело-то складывается, а он заканчивал, какой он везучий, какие ему всю жизнь хорошие люди попадаются, как все это устроилось.

И правильно это – смотреть на жизнь глазами Володи. Он какой-то особый был человек, который прошел через все наши жизни. Он будет проявляться, я уверен, с годами еще больше и больше. Потому что это чудо, которое он явил в своих пьесах, это было и чудом его существования, личного существования. Он чуть-чуть был какой-то блаженный, что ли. Вот это крайне доброжелательное и мягкое и теплое восприятие жизни – все равно она прекрасна. Мы уже тем счастливы, что мы живем, что нас окружают деревья с зелеными листочками. Это Москва, а там, в Иркутске прекрасно, и в Черемхово прекрасно. И врач хороший у меня, который вылечит. Все до последнего было так…

Не знаю, как он умирал, но думаю, что не был озлоблен. Он легко верил в хорошее, а в плохое нет. Несмотря на некоторое простодушие, в глубине души он был мудрец, и иногда прорывались у него какие-то прозрения: ух ты, как он заметил что-то или оценил что-то очень точно! Но расположение души у него внутреннее было всегда хорошее – увидеть хорошее, порадоваться хорошему. Человек, с которым я познакомился, говорит Володя, замечательный, прекрасный, я тебя с ним познакомлю. Не раз приходилось разочаровываться, потому что не все такие замечательные оказывались, но у него они все замечательными были. Он легко со всеми сходился, и потому производил впечатление как бы блаженного и не очень серьезного, а он был очень серьезный человек. Это вытекало потом из него, когда он собирался и писал пьесу, и вдруг она получалась такой мощной. И невольно он все время говорил о главном национальном. Вроде бы история частная, но она всегда у него вытекала в какое-то глубокое, умное, серьезное обобщение, как в наиболее известной и непревзойденной вершине – «Любовь и голуби».

Его биография, его творчество наводит на мысль, что есть нечто более высокое, чем талант. Талант в нем был, это бесспорно. Но, как говорил апостол Павел, какие бы ты добрые поступки ни совершал, но если все это без любви делается, то все это кимвал бряцающий. А в нем была эта недекларируемая, не для статей, не для документов, а в нем самом живущая большая любовь к людям, среди которых он жил. Эта блаженность, она была выражена в том, что он всех любил. И он именно это сумел передать в своем творчестве – любовь ко всем людям, которые его окружают. Редчайшее качество, вообще, любовь. Совсем не часто встречающееся. А уж те люди, которые умеют это передать… Сколько хороших писателей, но злых. И их все больше и больше, надо сказать, с годами становится. Мизантропия овладевает человечеством, презрение к людям. А вот чистая любовь, которая исходила от Володи, как от Христа, чистая любовь к людям, которую он сумел воплотить – это, действительно, редкость.

Людмила Петрушевская[19]

Московский неореализм[20]

Пьеса Владимира Гуркина «Плач в пригоршню» дает удивительную возможность сыграть ход времени – в этом смысле «Плач» можно считать русским аналогом знаменитого «Нашего городка» Торнтона Уайлдера, с той только оговоркой, что немного усредненный переводом язык «Городка» не идет ни в какое сравнение с текстами персонажей Гуркина – скорее тут надо вспомнить о другой традиции, великой традиции Александра Островского, лучшего русского драматурга.

Знаменитая московская театральная школа перевоплощения, порядочно подзабытая под наслоениями других, новейших, школ и сохраняемая еле-еле в убогом варианте переодеваний «то ли баба, то ли мужик» уже теперь многих театров, – здесь, в спектакле молодого мхатовского режиссера Дмитрия Брусникина «Плач в пригоршню», вдруг засияла.

Театр, как никакое другое искусство, – вещь живая, и если мы абсолютно не верим, например, припудренным, якобы седым кинематографическим волосам и растушеванным морщинкам повзрослевшего в конце фильма героя, то как же мы вглядываемся здесь, в театре, во мрак сцены, в персонажи совершенно новые, постаревшие, с другой походкой, с другими движениями, с иным характером да и с совершенно другими лицами и голосами, – а ведь мы их знали молодыми, чистыми и свежими в первом акте, полтора часа назад!

Какой шепот жалостливого узнавания проходит по залу, когда появляется пьянюшка Кирза, существо зыбкое, в скрученных чулочках, с пухлыми старушечьими щеками, тускло глядящая из-под свалявшейся шапки, держащая верную клеенчатую кошелку на сгибе локтя (о, эти полусогнутые ручонки, смуглые от грязи пальчики, о, резиновые опорки, о, походочка, ветром подбитая!), – когда зрители вдруг понимают, что это и есть милая девочка Куба, ловкий подросток из второго акта, первая любовь пацана, короткая юбочка и точные ножки, большие сверкающие глаза! Так и должна была закончиться эта судьба, если девочку Кубу у нас на глазах скрутил и унес взрослый ухажер, поселковый бандит Витька, который вскоре, испугавшись, что дети подглядели, по тревоге выкатился из дому, застегивая ширинку, – мы тогда ничего не поняли.

Поняли в следующем акте, разглядев в замурзанной, пьяной и старой Кирзе ту навеки погибшую девочку. Поняли все, рассчитали эту страшную траекторию жизни.

И так почти каждая судьба.

Один спасется, приедет в заброшенный поселок – тот бывший пацан, который их всех так помнил и знал, который нежно любил девочку Кубу, который отомстил за нее бандюге Витьке, пройдя через страшные муки, – это он приедет на побывку с иноземным угощением к родителям, а потом, набравшись, залезет на фонарный столб и будет кричать, что надо любить и жалеть, – и выйдут, выберутся на сцену дорогие тени, все те, кто нуждается в нашей любви, наши мертвые, наши забытые, униженные и оскорбленные…

Не смена грима тут, а подлинное развитие характеров, не «возрастные» приемы, а полнокровная жизнь на протяжении четырех десятилетий.

Для меня пьеса Владимира Гуркина – подлинное драматургическое изумление, я давно ждала такого национального, народного театра, безжалостного к истории и милосердного к героям.

Что касается режиссерской работы Дмитрия Брусникина, то я вообще поражена: такая любовь к актеру, к тексту, к театру, такое полное забвение всего того, что зовется «новым», что зовется «интересным прочтением», «неожиданным решением». При том что это именно абсолютно новое, ибо почти каждая роль доведена до филиграни, видно, что актеры обожают своих персонажей и работают «для души»: а это именно победа режиссера.

Позже, когда мы после спектакля пробрались за сцену поздравить актеров, как странно было видеть эти родные души совершенно другими, будничными (такой порядок, что зритель присваивает себе заранее героев и поражается, что такой близкий уже дружок не кидается к нему, зрителю, с поцелуями тоже).

Родная Ия Саввина, наша вечная, бессмертная баба Даша, ее дурочка внучка Светка (Полина Медведева) – истощенное создание, дитя войны, всегдашняя игрушка пацанов по сараям – я с такой вместе была в детдоме для ослабленных, ее звали Маруся, ей было четырнадцать лет и она не удерживала в пальцах ручку, школьную вставочку: чернила капали в тетрадь… Марусин слюнявый рот, огромные матовые черные глаза, тощенькие ручки – все я вспомнила, все.

Бандит Витька (Владимир Стержаков) – это наш дворовый пацан Гарик, по кличке Горилла, широкая грудная клетка, плоский рот, блудливые руки, висящие граблями.

Про Игоря Арташонова мне сказали, что он (еще один исполнитель роли Виктора) поразительно достоверен. Арташонова я знаю, люблю и давно слежу за его незаурядным дарованием. Арташонов сам оттуда, из шахтерского поселка, сказали мне; да не это важно. Подлинный актер почему-то знает все, такой расклад.

Александра, тетя Саша (Римма Коростелева) – сколько я видела таких курящих баб с кривой полуусмешечкой, за которых мужики бились в кровь на коммунальных кухнях, наши Кармен, наши Манон Леско.

И Нина Марины Брусникиной, работящая, кудрявая, румяная и в нужный момент визгливая одинокая мать – дайте ей мужика, он в белой рубашке будет ходить, он всегда будет сыт и ухожен, как и ее сыночка ненаглядный, ее семья: самое богатство нашей широкой, как пелось, страны – такие мамки.

А татарка Маша (Галина Киндинова) – терпеливая, кроткая, толстая – я с такой Машей вместе пребывала в сердечном санатории после больницы, ее я узнала сразу, и жизнь свою она мне еще тогда рассказала…

Все актеры спектакля радостно и истово, как косари на лугу, работают в пространстве спектакля, до черного пота.

И, в общем, совершенно понятно, откуда молодой режиссер так знает жизнь забайкальского городка – да он не знает, он родом оттуда, из России, как мы все. Московский шпанистый двор, куйбышевские огольцы, питерское хулиганье, карагандинские оторвы, саратовские ребяты – одна родина, вы что!

И отцы (если были отцы) возвращались с работы и выходили забить козла, промочить глотку, а тут же крутились мы, девочки и пацаны, совместно играли в беговую лапту и в футбол, а меня посылали за дедушкой Николаем Феофановичем на Садовую в пивную, с той небольшой разницей, что дед был профессором Института востоковедения и членом знаменитого Московского лингвистического кружка, одним из авторов теории фонем (о чем я узнала много позже, кстати, а тогда у меня была одна задача – безопасно проскочить подъезд, в котором иногда затаивался Горилла, иначе не миновать драки).

А несчастная Кирза, молодая актриса Алена Хованская – это же Ниночка с нашего двора, дочь дворничихи Грани. Ниночку, когда ей было тринадцать лет, изнасиловал мамкин сожитель Иванов. Иванова посадили, он погиб через год в колонии, мама Граня умерла, оставив двухлетнюю Галечку Иванову. Галечку вырастила терпеливая, безропотная Нина. Нина вышла замуж и родила своих детей, а по двору на велосипеде все давала круги длинноногая Галя Иванова, девушка с черными, густыми отцовскими бровями. Как все вспомнилось, как встало перед глазами…

Особенно ошеломляющее впечатление произвела на нас, на зрителей, игра детей.

Боря Корчевников – театральный ребенок, ему одиннадцать лет, с пеленок за кулисами, он, если так можно выразиться, уже актер со стажем.

Но вот оголтелая дворовая команда на сцене, это даже не театр, это какой-то «Амаркорд» Феллини. Московский какой-то неореализм!

Откуда?

Как они бесятся, как пуляются камушками, как играют в расшибалочку, как разговаривают (хрипло орут)!

Большая роль Алеши Чернышова, восьмиклассника по виду – это, худо-бедно, главная лирическая тема спектакля.

Его сотоварищи – Алеша Приходько, Саша Никулин-Рейгардт, Алиса Васютинская, Полина Смирнова.

Некоторые из них были найдены по школам, а то и отловлены на улице, некоторые родом из актерских династий.

Режиссер Дмитрий Брусникин (для них «дядь Дим») проглядел полсотни деточек.

Удивленный смех иногда возникал во время спектакля, иногда вдруг полное, сосредоточенное молчание.

В финале мы все вытирали слезы, зал стоял, не уходил, хлопал, полный зал МХАТа имени Чехова, в конце трехактного, длинного спектакля.

Вовсе не умер наш русский театр.

Этот стоглавый дракон еще поживет!

Михаил Рощин[21]

6 января 1992 года. Переделкино

Дорогой уважаемый писатель-драматург Владимир Гуркин!

Буквально первым литературным событием нового года у меня сделалось чтение Вашей пьесы «Плач в пригоршню».

Ей-бо, давно с таким интересом (и волнением, главное!) ничего не читал! Как это Вы хорошо и правильно все подметили и подхватили про нашу народную жизнь. И правильно Вы назвали это – роман! Целая эпопея. И очень правильно ответили всем, кто пишет и не пишет и стонет – что же писать, как, кому, зачем? Оказывается (в чем мы с Вами очень сходимся) писать, как всегда, надо все равно свое, про свое, что годами, десятками годов копится и обдумывается в душе, в голове, и к чему писатель должен быть всегда готов, и как только ангел вострубит – все, брат, садись, пора! – он должен быть в полной готовности выйти навстречу, не так ли?.. Замечательно Вы через разных Ваших героев показали не только их судьбу, но и всю нашу общую судьбу и жизнь – от родимого порога и детских качелей во дворе до тюрем, смерти, чудес и Бога – как это Вам все удалось собрать и продавить, – просто замечательно! Вы, конечно, извините, но здесь уж, наверное, заложена и Ваша личная судьба и Ваших близких, а может и родных Вам людей, – не в этом дело – Ваши люди всем родные, и мне, и любому, я думаю, русско-советскому человеку, что промыкал всю жизнь под знаменами октября.

Прекрасно вышли и Санька и Виктор, их единая в целом суть, и Света, и Татьяна, да и вообще все бабы! – замечательно! От души тебя, Володя, поздравляю, потому что в этих персонажах есть несомненно художественная новизна и открытие, – мне все время приходил на ум «Доктор Живаго», – ей-богу, не стесняясь, могу сравнивать твою работу именно с этой, больше не с чем! Поверь, что это так. Аргумент простой – «Живаго» вначале тоже назывался, как ты знаешь, «Мальчики и девочки». Какой ты умница, что выстроил все на детях, о детях не забыл ни минутки! Это большой знак, поверь.

Я не помню, чтобы ты давал мне это почитать? Как давал? Нет, не может быть. Я б не забыл. Хорошо год начинаешь, дай тебе Бог! Все, больше ничего тебе не говорю, а то ты загордишься, а я выговорюсь, а мне захотелось специально написать об этом, – не знаю еще, как и куда, но знаю, что надо. И для тебя, и для себя, и для всех, – особенно наших мудаков рассерженных, которые, повторяю, все стонут и хоронят Расею и себя самих.

Вот видите, уважаемый драматург-писатель, сколь серьезные чувства и мысли вызвало у Вашего собрата Ваше прекрасное сочинение, а все потому что правда, острая и точная правда, сильно знакомая вышла у Вас с под пера, дай ему Боже и дальше так работать!

Володя, пусть это послание будет тебе подарком на новый год, на Рождество, которое сегодня, здоровья тебе и спасибо от души за эти два дня волнения и радости, пока я читал и перечитывал «Плач».

А для тебя не поленюсь и перепишу в подарок еще стихотворение Ивана Лексеича Бунина «Родине», которое как-то мало кто знает и помнит.

Вот.

Они глумятся над тобою,

Они, о родина, корят

Тебя твоею простотою,

Убогим видом черных хат…

Так сын, спокойный и нахальный,

Стыдится матери своей —

Усталой, робкой и печальной

Средь городских его друзей,

Глядит с улыбкой состраданья

На ту, кто сотни верст брела

И для него, ко дню свиданья,

Последний грошик берегла.

Написано в 1891 году!

Володь, обнимаю!

И слышал ли ты, что опять семинарить будем?

М. Рощин

Ия Саввина[22]

Иногда случайная встреча оставляет след на всю жизнь. Иногда – она единственная, а бывает, что человек становится «членом семьи». Но самое незабываемое – это совместная Работа, к тому же взаимоинтересная.

Дмитрий Брусникин, актер и режиссер МХТ и кино пришел ко мне (давно уже – дат не помню) и прочел «Плач в пригоршню». Автор «некто Гуркин». «Некто» оказался автором сценария фильма «Любовь и голуби» (люблю этот фильм). Дима сказал, что принес тоже сценарий, но его можно перенести на сцену.

Ефремов Олег Николаевич влюбился в пьесу, но отдал ставить ее Брусникину, сказав: «Если что, я рядом».

Так мы познакомились с Володей Гуркиным.

Я не люблю драматургов. Они настаивают на своем, не понимая, что пьеса, отданная в театр, уже совместное творчество и автора, и режиссера, и артистов. По скверности моего характера контакта с авторами почти никогда не было.

Впервые встретившись с Гуркиным, ощутила, что знаю его давно – сразу после окончания войны 1812 года. Это моя любимая присказка – ответ на любой вопрос: «Когда?».

Приходя на репетиции, Володя садился в зале, где-нибудь в уголке. «Да я так, случайно зашел. Вы такие замечательные, я вас люблю» – и в знак своей честности выпивал бутылку пива. И улыбался. Это была улыбка «чеширского кота». Сначала появлялась его добрая, удивительная улыбка, а потом он.

Никогда не самоутверждался. А зачем это человеку, которому Господь дал Дар быть естественным и сопереживающим? Боль или радость других были и его болью и радостью.

Иногда Брусникину удавалось затащить его ко мне домой. У Володи было нечто вроде пиетета передо мной, что ли. Он был застенчив, скромен, но открыт! Вот я такой, как есть, другим не стану, судите, как хотите! Я, конечно, «расстилалась» – накормить, напоить, поговорить. Говорить с ним было радостью, наслаждением. (Не люблю про политику, про несправедливости бюрократов и властей, про «чернуху» нашей жизни. Это, наверное, самозащита. Боюсь уйти раньше времени. У меня любимый сын, он «отдельный». Что с ним станет без меня?)

От Гуркина – только положительные эмоции. Его замыслы о будущих работах были красивыми и чистыми. И пьесы, которые приносил Брусникин были «отдельны». Никогда на «жлоба дня», а выпирала, вырывалась из них, из любого персонажа непостижимая и трагическая русская Душа, которой, может, теперь и нет.

Конечно, в «Плаче в пригоршню» мне отведена роль «бабы Даши». До сих пор ее помню и люблю. Представьте себе – ей еще в 1946 году было 50. Жила, опекая не совсем здоровую внучку. А ко времени последних спектаклей – уже 102 года. Страшно подумать, сколько ж ей было бы, если б спектакль шел до сих пор. «Непотопляемая» баба Даша.

Вспоминаю последний эпизод.

Главный герой – Саня – мальчишкой, сам того не желая, сотворил нечто несусветное, убежал из дому и пропал на много лет. Приезжает уже взрослым, хочет увидеть отца и мать. Встречает мужчину и женщину. Спрашивает, где они? Дома их нет. Мужчина без ноги (по вине маленького Сани) и немного «поддатый», не узнавая Саню, отвечает: «Да они у бабы Даши празднуют». Женщина: «Не празднуют, а поминают, дурак. Сорок дней». Саня: «Баба Даша умерла?!» – «Нет, внучка умерла, а баба Даша живая».

Потрясенный встречей, всем увиденным, Саша забирается на полусгнивший сарайчик и кричит, отключив разум, алогично – только душа и эмоции – о неустройстве и несправедливости жизни. Никто его не слушает, только – ох, упадет, разобьется. Все умоляют его спуститься. И вдруг, всю суету и напряжение прорезает совсем безэмоциональный голос бабы Даши:

– Санечка, слезавай (точка!). Покуражилси – и устань (точка!). Слезавай. (Слова-то какие! Не придумаешь! Надо услышать, полюбить и передать. – И. С.)

Саша:

– Баба Даша! А Бог есть?!

– А куды ж ему деваться-та. Есть. Бог, Санечка, и в тебе, и во мне, и в твоих мамке и папке! Слезавай.

Гуркин, физически крупный, большой мужик, был всегда ребенком. Потому и Талант.

Это мой драматург, мой человек. Люблю его. И не могу смириться, что его нет.

Владимир Стержаков[23]

Когда я Володе что-то рассказывал, то он всегда слушал внимательно, немного улыбаясь, как-то хмыкая, смешно поглаживая бороду, и никогда не перебивал. Это редкое качество собеседника, поэтому хотелось высказаться, рассказать даже о чем-то сокровенном, личном, понимая, что будешь понят. Никогда не осуждал! Вот какую бы чушь и глупость я не нес. На мой вопрос: «Ты же понимаешь меня?» отвечал: «Я же не дурак – я с Байкала». Это походило на исповедь. Становилось легко и спокойно. Как-то я ему в сердцах рассказывал, что за последний месяц у меня было два дня выходных, что я так намотался по домашним делам, которых накопилось немало, загибаясь в московских пробках, бегая по магазинам, встречаясь с учителями в школе и так далее, а Володя, дав мне выговориться, наораться, приобнял меня и сказал: «Вот я выслушал рассказ абсолютно счастливого человека! Если я выкарабкаюсь – а вылечусь обязательно, потому что верю в Бога и в лечащих врачей, – то я пьесу напишу. О том, что живет человек, носится как угорелый, часов в сутках не хватает, и кажется ему, что мало кто его понимает. И дела эти мелкие… Мечтает о спокойствии и отдыхе, а не понимает, что это и есть счастье. Вот поеду на Байкал и напишу». На Байкал поехал писать пьесу, ставить спектакль, а через некоторое время пришло страшное известие.

Ах, какая это была бы пьеса!

Пьесы его шли во многих театрах, по всей стране, а авторских получал преступно мало. Помню, на гастролях по его родной Сибири главный режиссер театра с упоением рассказывал, что пьеса Гуркина идет шестой год при полных залах, а до этого он рассказывал, что при театре открыл сауну с досугом и т. д. Это было очень противно. Конечно же, я спросил у него про авторские: платит ли он? Ответ меня потряс: «А этот Гуркин – Олби, что ли?». А Володя в это время работал в дэзе каким-то смотрителем, делал обходы по подвалам жилых домов… Олби!!!

Его фильм «Любовь и голуби» все, абсолютно все любят и знают наизусть. Полярники берут с собой диск на льдину, космонавты в Галактику, военные в горячие точки!

Свою последнюю пьесу он читал в ресторане. Пригласил Сергачева Виктора Николаевича, Диму Брусникина и меня. Собрались в 11 утра, к открытию, чтобы меньше народу, в Камергерском переулке, рядом со МХАТом. На наше предложение, что, мол, может, где-нибудь в домашней обстановке, он категорически отказался.

Поставил перед собой большую кружку пива и начал читать. Читал громко, что называется, по ролям, видно, что волновался, постоянно поглядывал на нас, пытаясь понять, нравится или нет. Самому ему нравилось – это было видно. Через некоторое время в наш зал набились все работники ресторана: повара, официанты, уборщики, несколько человек посетителей. Слушали замерев, старались не пропустить ни одной фразы. А как читал Гуркин?! Это по-актерски ярко и вдохновенно. Когда Володя закончил читать, невольные слушатели плакали. К нему подходили, жали руку, говорили добрые слова (совсем забыл сказать, что эту пьесу он написал к 9 Мая и посвящал всем, кто пережил это страшное время). Нам троим сказать было нечего. Дядя Витя Сергачев только повторял, что ее репетировать не надо, а хорошо актерам прочитать на сцене перед зрителем и все…

Только потом я понял, почему в ресторане и почему в Камергерском переулке рядом со МХАТом. Табаков его не принял, отослал к свои замам, те долго читали, несколько месяцев, а потом вынесли вердикт: «Не наш формат». А что такое МХАТовский формат, объяснить ему не смогли.

Удивительный человек, удивительно все то, что он написал. Все, что создал Володя, поражает исключительно большой любовью к своим героям. У него нет ни одного плохого человека, нет ни одного персонажа, которого бы ты ненавидел или осуждал.

Так он прожил свою короткую жизнь с верой в только добрых людей.

Наталья Тенякова[24]

Меньшов позвал Сергея Юрьевича и говорит, что есть замечательная пьеса (о пьесе мы уже знали, так как она шла в «Современнике»), я это буду снимать и хочу вам предложить роль дяди Мити. Юрского долго уговаривать на авантюры не надо, он сам авантюрист в театре. Но в кино? Дядя Митя – Юрский?! Деревенский алкаш?! Сережа сказал: «Конечно! Очень интересно!». И Меньшов ему сказал, что пробовать я вас не буду, а просто почитайте мне Шукшина. Сережа прочитал, Меньшову понравилось – только вы, только вы. И на этом деле мы уехали в Ялту. Сидим в Ялте. Загораем, купаемся. Вдруг к нам в номер стучится человек. Я была одна, Сережа с Дашей были на море. Человек говорит: «Здрасьте! Я за вами!». А кто вы? «Я второй режиссер Меньшова с картины “Любовь и голуби”. Вы где?!» Это был покойный Володя Кучинский. «Мы тут, а что такое? Какие “Любовь и голуби”?» – «Вы что, телеграммы наши не получали?» – «Нет». Оказывается, телеграммы скапливались в главном корпусе, куда мы не ходили. А съемочная группа уже ждет нас в Карелии. «Собирайтесь все. Вы ведь тоже будете сниматься! В роли бабы Шуры», – говорит мне Кучинский. «Кто? Я?!» Я молодая, в сарафане. «Вы не путаете ничего? Вы меня видите?» Он говорит, вижу. Я за вами. Я говорю, нет. Баба Шура – нет. Как? В кино?! – Нет! А он: «Я не уйду, я лягу здесь, будете через меня ходить, потому что, если я приеду без вас, то меня уволят. Меньшов сказал: они не отвечают, иди ищи их, где хочешь. Если приедешь без них, ты уволен». Я ведь в кино перестала сниматься очень давно и дала себе зарок, что не буду. Пока ехала, я совершенно не была уверена, что буду играть… Потом я спросила Меньшова, как пришло в голову меня взять на бабу Шуру. А он сказал, что Юрскому никто не подходит. Если снимать с ним настоящих «деревенских» актрис, то видно сразу: «несходуха». Потому что это кино с театральным фокусом: с этими цветочками, подмостками…

В общем, он нас упаковал и повез в Карелию прямо из Ялты. Приехали в дивные места… Юрскому стали клеить бороду. Мне стали рисовать на лице такое… Ну, парик, толщинки, увеличивали меня в размерах, руки я сперва прятала, потом их тоже нарисовали. Когда посмотрели первые материалы, стало видно, что все нарисовано. Давай хоть для крупных планов пластический гримок сделаем? И начали мне делать пластический гримок, а это мука. Сейчас это другие технологии, а мы-то снимали давным-давно. И это было очень страшно. Когда они кожу клеили каким-то составом, когда я снимала эту маску в конце съемочного дня, это была пытка для лица. Но я ничуточки об этом не жалею, потому что это был для нас один из самых счастливых, самых творческих периодов в нашей жизни. Во-первых, благодаря изумительному материалу Володи. Оттого, что этот правда жизни, квинтэссенция ее духа, а кроме этого еще и взгляд очень умного человека. Он писал их со своих соседей, родителей, это понятно. Но все равно он их «поднял». Он на это взглянул как умный, очень тонкий, творческий человек – и с жалостью, и с иронией, и с почтением перед этими людьми. История замечательная. И поэтому фильм стал не просто народным. Люди мне говорят: когда плохое настроение, когда все болит и устал страшно, то включаю «Любовь и голуби» и все проходит. Это фильм-лекарство. И мы работали замечательно. И столько было импровизаций на съемках, что-то дописывалось, что-то придумывалось… Фильм порезали, потому что как раз образовалась антиалкогольная кампания. А было столько напридумано и сыграно фантастически смешно. Помню, Юрский переозвучивал все из-за этой проклятой абсурдистской кампании против водки.

С Володей Гуркиным мы познакомились уже на месте. Мы приехали и сразу в работу. Я читала сценарий, пока меня одевали. Но я сразу очаровалась этим замечательным материалом. И мне это было очень азартно играть. И сходу – импровизация! Мы не репетировали. Мы поражались, как такой молодой человек мог написать такую мудрую вещь, придумать такую замечательную историю про людей старшего поколения, с такой любовью. Это удивительный талант. Потом я смотрела во МХАТе «Плач в пригоршню». Это был замечательный спектакль, как там все играли… Володя был умнейший человек, и очень талантливый, очень много еще мог бы сделать.

Володя нам подарил очень много, большое творческое и человеческое счастье. И сам был изумительным, чистейшим, редчайшим в наше время человеком такой доброты, такой открытости потрясающей. Лучших забирают.

Николай Чиндяйкин[25]

В хорошей серьезной классической музыке в самом начале произведения, почти в первом звуке, всегда заключен финал. Это слышно у очень крупных мастеров. В этом ее непостижимая загадка и величие, и тайна, которая тебе открывается, но при этом остается тайной. Как это может быть – уже в первом вступлении ты слышишь всю драматическую историю, которая разовьется и которая так высоко закончится и оборвется? Володя в самом начале, с нашей первой встречи, сразу отпечатался в моем сознании в своем главном содержательном моменте – в творческом.

Первый раз я увидел его на сцене. Это была весна 1974 года, незабываемые гастроли иркутского ТЮЗа в Омске. Володя играл в «Дурочке» Лопе де Вега, играл героя. В дневнике, помню, о нем написал: «желтый ангел». Я еще не знал, что мы познакомимся. А потом мы познакомились и, удивительно, появилась какая-то связь и ощущение, что давно знаешь человека. И расставаться не хочется. Так было здорово, что мы встретились. И совсем скоро по театру пошло: Гуркин приезжает. Но тогда, конечно, о нем говорили только как об артисте. Это очень важно сказать: он был не просто хорошим артистом, он был прекрасным артистом, просто потрясающим. Весь летящий, пружинистый, эмоции через край! И золотые кудри! Очень выразительный. А потом оказалось, такой глубины и пронзительности – писатель.

Когда он переехал в Омск, когда он окреп, у него были потрясающие роли. Если бы он не стал великим русским писателем, он стал бы большим русским артистом. Так, как он играл в пьесе «Не боюсь Вирджинии Вульф» – это было грандиозно. Я таких спектаклей в жизни видел всего два, такого класса это была игра. Он много сыграл в Омске. Это, конечно, «Фантазии Фарятьева», где он блестяще работал. В том спектакле все соединилось: и какая-то странная пьеса для того времени, и какой-то инфернальный язык. Была у нас такая «Борзая» (сокращение от «Бюро Организации Рабочего Зрителя»). У них были связи с предприятиями, с профсоюзными организациями. Короче, это были люди особого склада, мягко говоря. И театр они понимали по-своему – они же продавали билеты. И вот эта Валя «Борзая» пришла на спектакль «Фантазии Фарятьева». Она посмотрела первый акт, пошла в буфет, взяла себе коньячку, бутербродик с икрой, опрокинула рюмочку и сказала, вздохнув: «Котится театр, котится…». Спектакль был совершенно не в стиле ее представлений об устоявшемся театре.

С Володей мы играли вместе в «Соленой пади». Залыгин ведь очень серьезный автор. Я считаю, что в сибирском крае он занимает место Шолохова. Территория огромная, Сибирь. Сейчас же многим родины хватает до третьего кольца и люди даже не стесняются об этом говорить. И не интересно. А по мне так, хоть я и не родился в Сибири, но много лет там прожил, человек, который ни разу не был там, за Уралом, он не вполне русский человек. Он не вполне понимает, где он живет, в какой стране. Я говорю это осторожно и не хочу никого обидеть. Когда судьба, театр дали мне такую возможность погостить и поработать – в Иркутске, Хабаровске, Владивостоке, Южно-Сахалинске, Красноярске – все-таки ты как-то все иначе понимаешь. Для Володиной судьбы это огромное крыло, огромный горизонт жизни. В «Соленой пади» его персонаж был, по-моему, Жгун. И вот этот Жгун, небольшая роль, но он меня там как артист просто покорял, это был настолько точный человек! У Достоевского есть такое определение: человек со всеми его почесываниями. У Гурика это было. Эти очки, какое-то сумасшествие всего вокруг в нем отражалось, и его собственное сумасшествие проецировалось на окружающую действительность. И было видно: ну какой он солдат?! И в то же время внутри он был абсолютный солдат, будучи при этом совершенно не военным. Это такое филигранное изделие актерское, это дорогого стоит. «Не боюсь Вирджинии Вульф» была сильнейшая, классная работа. Но там объем другой, сама литература и флер вокруг этой литературы. А в таком человечке раскрыть образ гораздо труднее, но зато и ценнее. Это мощно.

Володя не скрывал, что он пишет. Частенько что-то зачитывал в гримерке. Мы же буквально жили в театре. В столике лежала у него тетрадка. Володя читал отрывки из пьесы «Андрюша, или Зажигаю днем свечу». «Зажигаю днем свечу» – это строка из нашего любимого Евгения Бачурина. Спектакль был поставлен, прошел всего тринадцать раз и в итоге заклеван. Отличный спектакль был. Володя сказал мне, что персонаж, которого я там играл, это Вампилов. Володе нравилась одна моя песенка и он попросил, если можно, исполнить ее на сцене. Я с радостью согласился. Сегодня, когда Володи не стало, эта незатейливая песенка, сочиненная много лет назад, вдруг приобрела особенное звучание и смысл:

Ты попробуй прожить без меня,

без моих ошалелых тревог,

Ни костра вдали, ни огня,

только искорки тающих слов.

Догорающих слов угольки

будут тлеть до последнего дня.

Без руки моей, без тоски,

ты попробуй прожить без меня.

Как написано нам на роду,

так и милуют нас и казнят.

Я тревоги твои уведу,

но попробуй прожить без меня.

Что-то сбудется в новом году,

так хрустально бокалы звенят.

Ах, как снежно в твоем саду,

но попробуй прожить без меня.

Позитивную роль сыграл главный режиссер театра Артур Хайкин. До него этот текст дошел, и он его в художественном смысле воспринял позитивно и правильно. Но он не захотел делать это сам, и тогда всплыла фамилия режиссера Симоновского. Это и Володина была инициатива. К нему иркутяне относились с доверием. Рождался спектакль с болями, с муками, серьезно. Вовка много переделывал, дописывал, выбрасывал. И сразу стало понятно, с первых спектаклей, со сдачи, что актеры, игравшие там, прониклись этим материалом, для них это было важно, ценно и в художественном смысле интересно. Сразу было понятно, что для руководства города это если не зубная боль, но напряжение от неясности. Им ведь должно быть все ясно: не был, не участвовал, не состоял. А здесь все по-другому. Потом мы напоролись на очередную антиалкогольную кампанию. Почему-то решили, что спектакль чуть ли не пропагандирует нетрезвый образ жизни. Это еще больше сцепляло. Омский театр был избалован зрительским вниманием, любовью. Но были какие-то вещи, которые проявлялись. Был давний спектакль «На дне» Артура Хайкина, кажется, 1973 года. Единственный спектакль, на котором не было аншлага, но актеры его очень любили. Замечательный был спектакль. Существовал, несмотря на холодность зрителя, реакцию «борзых» и т. д. Вот примерно такая же история была с «Андрюшей». Прошел тринадцать раз, и каждый спектакль был на счету у каждого исполнителя. Для театра это был очень важный момент и для Володи. Ему как писателю нужно было пострадать. Он пострадал на этой истории. И это его закалило. Молодой человек почувствовал на себе такой груз, такой пресс, такую выволочку. Это же не шутки, это партийные органы, партийные газеты…

В это время, когда его угнетали и этот спектакль, он однажды вошел в гримерку, Валерка Алексеев еще с нами был, и говорит: давайте я вам почитаю, не пьесу, а просто так. И он прочитал монолог про сумасшедшего, Володю-дурачка, которого хоронили, у которого рубашечка была исклевана голубями. И все как-то замерли. Мы еще не знали тогда, что из этого небольшого рассказа родится. Родилась большая русская литература в форме пьесы. И еще помню про название. Володя говорит, придумайте название. Мы напридумывали что-то. Длилось это соревнование довольно долго. Володя слушал: нет, не так, не так. Названий было много. И он говорит: пьеса должна называться, как хороший индийский фильм. И потом, когда он сказал, что называться будет «Любовь и голуби», все сказали: ой, ну это худшее, что можно было придумать. Но я понял потом, что он был все-таки прав.

Помню, как в Омск где-то на неделю приехал Меньшов и они с Володей работали. А вечерами приходили в наш Дом актера. Мы, все друзья, Вовкой гордились невероятно. Это была искренняя гордость за своего товарища. Далеко не всегда бывает такое, уметь радоваться за своего товарища. Это было искренне и по-настоящему в Омском театре. При том, что мы ревниво относились к нашему спектаклю «Любовь и голуби». И, в общем, заслуженно. Это был блестящий спектакль по всем параметрам. Это такое счастье, и редкое. Местный автор – было такое выражение в советское время. Была раньше такая обязаловка – поставить вещь «местного автора». Коммунистическая, производственная драма или что-то в этом роде. А это сразу же – полет, настоящая театральная литература. Откуда это берется? Загадка. Господь так распоряжается. Дарование рассказать, увидеть жизнь, этого мало – надо еще овладеть внутренней театральной технологией. Драматургия – это технология, понимание театральности. Что этот диалог хорош для того, чтобы звучать. И как ощутить динамику. Ведь это только театральный писатель может делать.

Телеграмма от 23 июня 2010 года

Потрясен, безмерно опечален известием о кончине Володи Гуркина. Дружбой с ним дорожу и горжусь почти 40 лет. В сердце моем навсегда Володя нашей юности – светлый, радостный, летящий, подаривший всем нам столько надежды. Большой русский писатель, сумевший пропеть свою ни на кого не похожую мелодию. Голуби улетели – любовь осталась навсегда. Спасибо, Володя. Спи спокойно. Ты с нами. Твой Коля Чиндяйкин.

Сергей Юрский[26]

Сказочник на ветру времени

(О Володе Гуркине)

Володя написал одно из самых популярных произведений за последнюю четверть века на громадном пространстве русскоговорящей части мира. Говорю, конечно, о пьесе, впоследствии превращенной в сценарий фильма «Любовь и голуби». Экое странное название! Теперь-то привыкли, а ведь уже в нем, в названии, абсолютная индивидуальность автора – сочетание несочетаемого. Ну как это, в самом деле: «любовь И голуби»? А так! А почему так? Да потому что это сказка, и больше не задавайте вопросов.

Происходящее на экране вызывает у миллионов людей абсолютное доверие – это наша жизнь, наши люди, мы их узнаем, это мы! Зрители сочувствуют им, как своим, смеются и хохочут над ними, как над своими, как над самими собой. А ведь это выдумка, сказка, гениальное обобщение русских характеров, созданное Володей Гуркиным.

Гуркин во многом вышел из Шукшина. Но именно – вышел! Стал самостоятельной фигурой. Для зрителей кино автор невидим, он закрыт действующими на экране персонажами. Зрители уверены, что они – герои фильма – так говорят, что эти слова рождаются прямо сейчас, у этой речки, в этих скромных комнатах, на этом убогом дворе. А слова-то сочинены! Володей! Первый заряд заложен им, а далее дана еще удивительная свобода для импровизации.

Нас было восемь артистов и наш режиссер Володя Меньшов. И каждый из нас вспоминает эти съемки как самую радостную и самую легкую киноработу там, в Медвежьегорске, среди строгой природы в местах недавних еще концлагерей. На удивление быстро все мы вжились в наших персонажей. Мы почти превратились в них, и когда после десяти часов съемок в гримах и костюмах возвращались мы в гостиницу, случайные прохожие видели в нас не актеров, а просто незнакомых людей из соседней деревни. Это редкое чудо хорошо и точно написанных ролей дал нам Гуркин.

А сам он тоже был здесь, с нами. В гостинице жили в соседних номерах. Но что-то я не помню, чтобы мы, что называется, «пытливо работали по вечерам с автором». Нет! Автор уже сделал свое дело, и сделал его безупречно. Теперь наша очередь. Мы общались, выпивали, шутили и говорили о ситуации в стране. А ситуация была тревожная, поворотная – восемьдесят третий год! Подумать только, как давно! Предполагали ли мы, что фильм станет «народной картиной»? Да нет, об этом как-то вовсе не думалось. Мы честно трудились, и труд нам был в радость. Оправдывалось название – «Любовь и голуби». В нашей группе была атмосфера любви. Без высокопарных слов, без пьяных излияний чувств, была настоящая сердечность отношений. Это редко бывает в кино. Почти никогда. Поверьте мне! Так вот тут была любовь – к своим товарищам, которые так хорошо делают свое дело, да и ко всему живому, что жило (и снималось!) во дворе и в доме Кузякиных: и к дрессированным голубям, и к неуемному кабану Борьке, и к степенной корове Марте. Сколько лет прошло, а мы их помним.

Так вот, сейчас, вспоминая, и поминая с любовью АВТОРА этого периода нашей жизни, мы благодарим дорогого Володю Гуркина – талантливого, оригинального, сердечного драматурга – за радость, которую он дал народу (да, буквально, всему нашему народу!).

Картина пережила и сухой закон, когда ее чуть не запретили, и гласность, когда простую речь затмили лозунги и требования, и конец социализма, и лихой наш капитализм с полной переменой сознания, и времена нынешней, как говорят, нашей непоколебимой стабильности.

Она жива и любима. Потому что на сегодняшний день это самая лучшая НОВАЯ РУССКАЯ НАРОДНАЯ СКАЗКА.

И сочинил ее Володя Гуркин.

Кланяемся его памяти.

Сноски

1

Ненормативную лексику применять на сцене автор не рекомендует, уводя ее в подтекст. В тексте дана для более точного понимания накала сцены и характера персонажа.

2

Второе авторское название пьесы – «Веселая вода печали».

3

Кока – крестная мать.

4

Ненормативную лексику применять на сцене автор не рекомендует, уводя ее в подтекст. В тексте дана для более точного понимания накала сцены и характера персонажа.

5

Первая публикация – журнал «Современная драматургия», № 2, апрель-июнь 2010.

6

Валерий Алексеев – народный артист России, актер Омского академического театра драмы.

7

Дмитрий Брусникин – заслуженный артист России, режиссер, театральный педагог.

8

Александр Булдаков – заслуженный артист России, актер Иркутского драматического театра, педагог.

9

Вячеслав Буцков – поэт, актер, театральный режиссер и художник.

10

Инна Вишневская – доктор искусствоведения, профессор, литературовед, театральный критик, преподаватель.

11

Первая публикация – журнал «Современная драматургия», 1991, № 6.

12

Ксения Драгунская – драматург, сценарист, писатель.

13

Леонид Жуховицкий – писатель, публицист, драматург, педагог.

14

Виталий Зикора – народный артист России, актер театра и кино.

15

Михаил Зуев – актер, драматург.

16

Александр Козловский – драматург, сценарист.

17

Борис Любимов – театровед, педагог и критик, заслуженный работник искусств РСФСР, профессор.

18

Владимир Меньшов – народный артист России, актер, режиссер, сценарист, продюсер.

19

Людмила Петрушевская – писатель, драматург.

20

Первая публикация в журнале «Драматург», № 3, 1994.

21

Михаил Рощин (1933–2010) – прозаик, драматург, сценарист.

22

Ия Саввина (1936–2011) – народная артистка СССР, актриса театра и кино.

23

Владимир Стержаков – актер театра и кино.

24

Наталья Тенякова – актриса театра и кино, народная артистка России.

25

Николай Чиндяйкин – актер театра и кино, режиссер, педагог, народный артист России.

26

Сергей Юрский – актер, режиссер, народный артист РСФСР.

Content

Владимир Гуркин
Любовь и голуби (сборник)

Пьесы

«Зажигаю днем свечу…» Андрюша. Его история в трех частях

Действующие лица

Часть первая

Картина первая

Эпизод первый

Эпизод второй

Картина вторая

Эпизод первый

Эпизод второй

Эпизод третий

Часть вторая

Картина первая

Эпизод первый

Картина вторая

Эпизод первый

Эпизод второй

Картина третья

Эпизод первый

Часть третья

Картина первая

Эпизод первый

Эпизод второй

Картина вторая

Эпизод первый

Эпизод второй

Эпизод третий

Картина третья

Эпизод первый

Финал

Любовь и голуби Забавная история в двух частях

Действующие лица

Часть первая

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Картина пятая

Часть вторая

Картина шестая

Картина седьмая

Картина восьмая

Картина десятая

Картина одиннадцатая

Картина двенадцатая

Конец истории

Музыканты, или Легенда о Праведном Перевозчике в двух действиях

Действующие лица

Действие первое

Действие второе

Шел медведь по лесу… Драма в трех действиях

Действующие лица

Действие первое

Картина первая

Картина вторая

Действие второе

Картина третья

Действие третье

Картина четвертая

Золотой человек Сказка в двух действиях

Действующие лица

Действие первое

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Действие второе

Картина четвертая

Картина пятая

Картина шестая

Картина седьмая

Картина восьмая

Картина девятая

Картина десятая

Картина одиннадцатая

Картина двенадцатая

Плач в пригоршню Роман для театра

Почему появилась эта пьеса

Часть первая. 1946 год

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Картина пятая

Часть вторая. 1961 год

Картина шестая

Картина седьмая

Картина восьмая

Картина девятая

Картина десятая

Картина одиннадцатая

Картина двенадцатая

Часть третья. 1964 год

Картина тринадцатая

Картина четырнадцатая

Картина пятнадцатая

Картина шестнадцатая

Часть четвертая

Картина семнадцатая

Картина восемнадцатая

Картина девятнадцатая

Картина двадцатая

Картина двадцать первая

Эпилог. 1990 год

Картина двадцать вторая

Картина двадцать третья

Картина двадцать четвертая

Картина двадцать пятая

Картина двадцать шестая

Прибайкальская кадриль Комедия в двух действиях

Действующие лица

Действие первое

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Картина пятая

Действие второе

Картина шестая

Картина седьмая

Картина восьмая

Картина девятая

Картина десятая

Саня, Ваня, с ними Римас Пьеса в двух частях

Действующие лица

Часть первая

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Часть вторая

Картина пятая

Картина шестая

Картина седьмая

Приложение Воспоминания о драматурге

Владимир Гуркин: «Я никогда не писал то, что надо» Беседу ведет Светлана Новикова

Валерий Алексеев

Дмитрий Брусникин

Александр Булдаков

Вячеслав Буцков Светлой памяти Владимира Гуркина

Инна Вишневская Всюду жизнь

Ксения Драгунская Про Володю Гуркина

Леонид Жуховицкий Он никогда ни с кем не конкурировал

Виталий Зикора

Михаил Зуев Живой Гуркин

Александр Козловский О любви к людям – ближним и не очень

Борис Любимов

Владимир Меньшов

Людмила Петрушевская Московский неореализм

Михаил Рощин

Ия Саввина

Владимир Стержаков

Наталья Тенякова

Николай Чиндяйкин

Сергей Юрский Сказочник на ветру времени (О Володе Гуркине)

Сноски