«Поляна» № 4 (6), ноябрь 2013

Независимый литературно-художественный журнал

Главный редактор

Олег СОЛДАТОВ, olegs@rusedit.com

Редакционная коллегия

Александр ГРИНЧЕНКО, Андрей КОЗЛОВ,

Нана ЧАТЫНЯН

Редакционный совет

Борис ИЛЮХИН, Татьяна КАЙСАРОВА,

Сергей МАГОМЕТ, Михаил САДОВСКИЙ,

Игорь ХАРИЧЕВ

Дизайнер Елена КОЗЛОВА

Корректор Мария ВЯЗИГИНА

Технический редактор Наталья ТИМЧЕНКО

Менеджер по подписке Мария КОЛЧИНА, itj@mail.ru

Индекс по каталогу Агентства «Роспечать» — 84959

Владимир Глянц

Из детской тетради

Спички

Когда мне было восемь лет, наши уголовники только вернулись из тюрем. И вот как-то они придумали обокрасть бакалейную палатку, которая раньше работала у нас на третьем дворе. Сделали подкоп, залезли туда и все ценное: вино, водку, колбасу — вынесли, а потом собрали нас, малышей, и, показав лаз, запустили туда полдвора. Остроумно, ничего не скажешь. Ясно, что после нас ни одна собака не возьмет след.

Я и сам туда лазил. Юрка-татарин объяснил мне, что нам за это ничего не будет. Я и полез… А Юрка, наверное, сдрейфил. Сладко было думать, что вот ведь, лет на семь старше меня, а переср…л. Но странно получалось. Получалось, что их более старший возраст дает им право трусить? До настоящего ответа, что Юрке-татарину не обязательно самому лазить в палатку, что он выступает в роли, скорей, организатора таких, как я, мелюзги, — я в то время не мог додуматься.

В палатке было полутемно, окна заставлены ставнями, а пахло хозяйственным мылом и подсолнечным маслом. На жестяном прилавке стояли весы, вокруг которых валялись гирьки для взвешивания и — ух ты! — целая куча мелочи. Ребята бросились на мелочь чуть не в драку. Я тоже вырвал себе горсть серебра для игры в расшибец.

— Что там, Миха? — прошипел кто-то из ребят. Миха наклонился над огромным фанерным ящиком.

— Спички! — отрывисто сказал он. Мы бросились на ящик и в минуту все растащили. Я набил за пазуху целую кучу коробков. Грязный оранжевый свитер вздулся на животе уродливой, угловатой горой. После наших воров кроме соли и спичек здесь ничего не осталось. После нас, малышни, осталась одна соль.

Странно, пока я был там, внутри палатки, мне казалось, что воровать очень весело и интересно. Но как только я из нее выбрался, сразу почувствовал что-то не то: знобило, тошнило и домой совсем не хотелось. Где я спрячу такую прорву спичек? Как пронести их домой, чтобы мама не заметила? Я трусил и нехотя тащился домой. Дома я торопливо вывалил их в шкаф, стоявший в темной прихожей, и прикрыл сверху какой-то рваниной. В этом и состояло все заметание следов. Мне казалось, что в темноте прихожей свет правды не просияет никогда. Как только я от них отделался, настроение стало получше. Я, всегда быстро переходивший от одного состояния к другому, и тут немедленно почувствовал себя прежним и хорошим. Но сто раз права Аркашкина мама: нет ничего тайного, что не стало бы явным. Папа пришел с работы не один, а с каким-то мужиком.

— Ты что-нибудь видишь? — спросил папа мужика.

— Нет, а что?

— И я ничего не вижу. Вот так: не живем, а мучаемся.

— Какие дела! И-сделаем, Ефимыч, — весело сказал мужик.

Я снова почувствовал себя гадом и затаился в комнате.

— Ты только скажи, у тебя чего-нибудь есть? — загадочно спросил мужик.

— Поищем. Румочка где-то была.

— Ой! Люблю я вас евреев. Сами живете и людям жить даете.

— Ты сначала сделай, — сказал папа довольным голосом. Видно, похвала мужика пришлась ему по вкусу.

— Не спеши, Ефимыч. Какие дела! За лестницей схожу и сделаем в лучшем виде, — сказал мужик.

Я прислушался. Папа на кухне хлопнул дверцей холодильника — наверно, проголодался, искал еду. «Надо их перепрятать», — шепотом подумал я. В темноте коридора я набил спичками полный портфель и бесшумно выскользнул за дверь. Сначала был план выкинуть их на помойку вместе со старым Валеркиным портфелем и с плеч долой. Но спичек было жаль. Ведь сколько из них выйдет поджиг.

Я, что редко со мной случалось, спускался по лестнице, как обычный человек, а не обрушивался вниз, как всегда, потому что для того, чтобы сваливаться на каблуках со страшной скоростью, нужно другое расположение духа. Нужно, чтобы ничто не тянуло за душу. На площадке третьего этажа я остановился. Тут жила Наташка — то ли внучка того композитора, то ли что-то в этом роде. А может у нее спрятать? Вот уж точно никто не догадается. На звонок она открыла сама.

— Тебе чего? — спросила она, как всегда немного в нос.

— Слушай, давай этот портфель у тебя немного полежит.

— А там что? — весело спросила она. «Счастливая», — позавидовал я ее безгрешности.

— Там-то? Спички, — с напускным равнодушием ответил я.

— Одни спички и больше ничего?

— Больше ничего, — сказал я облегченно.

— Покажи.

Я, опасаясь и одновременно гордясь, открыл портфель.

— Ух, ты! А где это ты взял столько спичек?

Вот ведь зараза, уже что-то учуяла. А я-то думал, обойдется без расспросов.

— А ты честное ленинское никому не скажешь?

— Честное.

— Украл.

— Ух, ты! И как это понимать? Ладно уж, не буду. Мы их можем спрятать за пианино. А когда ты за ними придешь?

— Не знаю.

— Учти. Я могу взять их ненадолго.

— Хорошо, завтра, — сказал я, чтобы отвертеться.

— Не забудь! — сказала она.

Наташка — хороший друг, и я на нее не в обиде. Все-таки она две недели терпела. Мне настолько не хотелось вспоминать о ворованных спичках, что я и думать забыл о данном слове. Когда-нибудь это должно было кончиться.

Однажды утром я проснулся и понял: что-то не так. За шкафом, разгораживавшим комнату на как бы спальню и детскую, быстро и невнятно говорили папа с мамой. Но некоторые слова в этой скороговорке я бы понял даже с морского дна. Они говорили что-то такое:

Мама. Халя-маля-СПИЧКИ-халя-маля-ВОВКА.

Папа. СПИЧКИ? — трах-тиби-дох-СПИЧКИ-ВОВУЛЕ?

Мама. НАТАШКА-халя-маля-ПОРТФЕЛЬ-ПИАНИНО.

Папа. Трах-СПИЧКИ-тиби-дох-СПИЧКИ-тиби-дох, НЕ БУДИ-ОН СПИТ.

Мама. СПИЧКИ-халя-маля-халя-маля-Я ЕМУ ПОКАЖУ-СПИЧКИ.

Я еще вполне умещался поперек маминого колена. Вполне. И все бы ничего, если бы от этих, сознаюсь, иногда неизбежных экзекуций страшно, до слез не страдал папа.

— Какой-то не мужик, а баба навязался на мою шею. Ты долго еще будешь мешать мне воспитывать ребенка? — свирепела мама. — Ишь ты! Добренький какой! Ha-ко вот, сам воспитывай, только потом не жалуйся, что выросли ворами. Всех детей мне перепортил!

Мам! Мама! Слышишь меня? Спи с миром — не выросли мы ворами.

Участковый Жиганов

С некоторых пор детскую беседку заняли воры — Суя, Перепуля, Барон и Мирок. Говорят, их Берия выпустил из тюрьмы. Вокруг — шустрит ребятня помельче. Мирок — самый уважаемый. Он автомобили крадет. Живет, кстати, в одном подъезде с моим дружком еще по детскому саду Мишкой К. В последнее время Мишка прямо влюбился в него. От бандитской беседки не отходит, когда со мной здоровается, как будто одолжение делает — ба-а-альшой вор! Брат говорит: шестерит твой Мишка у блатных.

Однажды Мирок приехал во двор на угнанной полуторке. Когда он отвалил борт, мы увидели в кузове три мотоцикла. Они беззащитно лежали на боку, как краденные бараны. По рыжим подзаборьям и заплеванным подворотням пошла гулять великая Миркова слава.

Если правду сказать, мне тоже немного нравились наши блатные. Такие татуировочки у них и вообще. Мы с Аркашкой тоже решили обязательно сделать себе по наколке. Ну, такие не очень большие, лучше всего одну какую-нибудь букву с точкой. Вообще-то я хотел наколоть якорь, но боялся, что его сразу заметят. А небольшую букву можно. Пусть гадают, в кого ты влюблен.

— Не выйдет, — сказал Аркашка, — сегодня ее так зовут, а завтра…

— А я не собираюсь ей изменять.

— В жизни всякое бывает, — вглядываясь в дали будущего, мудро сказал друг…

Над шестерками своими блатные иногда зло и жестоко шутили, а прочую дворовую мелюзгу никогда и пальцем не трогали. Однажды у нашего участкового украли они его пестоль. И так незаметно, что он и не рюхнулся. Он после напился, пришел во двор — плачет, слезы прям текут.

— Ребят, отдайте пестоль! Христом-Богом молю. Меня ж посодють.

— А ты в кобуре смотрел? — издевательски спросил кто-то.

— Смотрел, — понуро сказал он.

— А ты еще посмотри, может в первый раз как-нибудь случайно не заметил?

— Да вот же кобура, — расстегнул он кобуру.

— А ты разве в кобуре-то пестоль носил? — спросил другой.

— А что же? Конечно, пестоль.

— А я думал, тебе баба туда бутерброды дожит. — Шестерки подхалимски заржали.

— Ну зачем? В кобуре пестоль был, — сказал участковый Жиганов и стал совать им в нос пустую кобуру. — Вот в этой кобуре.

— Да пошел ты отседа, дядя, покеда хоть кобура-то целая, а то надоешь — нос откусим.

Но тут Жиганов брык перед ними на колени и говорит:

— Я же понимаю, вы все ребята хорошие и не со зла, да мне и не надо сейчас-то, я и с кобурой пока похожу. А вот вы к вечеру, когда уж темно будет, подбросьте его в окно домоуправления. Предупреждаю, — вдруг вернулся он к командному тону, — окно будет специально открыто. — Видно он забыл, что смешно командовать, стоя на коленях.

Ребята засвистали и пошли в разные стороны.

— Стойте! Стойте! Христом-Богом молю.

Блатные остановились.

— Окошко, я говорю, в домоуправлении сам лично открою. А ты там или другой кто пройдете, вроде бы просто, шел парень мимо, никто и фамилии его не знает, и вдруг шварк в окно пакет в газете, а что в газете-то и за какое число газета? Кинул быстренько, а сам дальше. Христом-Богом молю: жена, дети. Сделаете, что ли?

— А ты чего, дядя, к Толику Кривому прие…ыавешься? — говорят ему блатные.

— Дак он, это… Пьяный тут и-шел…

— А ты, счас, какой? Тверезый, что ли? — заржали они.

— А Мирку ты забыл уже чем угрожал?

— Все похерю, вот ей-богу! Мухи не обижу.

— Ничего не обещаем, — говорят. — Если будешь шелковый, все может быть. Может, и сегодня вечером, а может… в субботу утром, — тут опять громко заржали шестерки — особенно чуткие к тем формам мелкоуголовного юмора, что связаны с унижением личности.

— Не. Только не в субботу. Мне же сегодня оружие сдавать. Не погубите, — он все это время стоял перед ними на коленях, не жалея своих темносиних форменных галифе.

— Дак приноси сюда бумагу на Мирка и при нас здеся похерь.

— Счас прям? — он поднялся с коленей, угодливо и пришибленно глядя на своих повелителей. — Ну я тогда побежал? — искательно испросил он разрешения, отряхивая коленки от белесоватой пыли.

— Дуй, дядя, за бумагой! — дурашливо сказал один.

— Представь, что у тебя фитиль в ж…, — добавил другой.

— Гляди, штанов не обмочи, — сказал третий.

— Хорошие же все ребята, — говорил Жиганов, убегая мелкой побежкой.

Мне его совсем не было жалко. Змей он. Как-то зимой поймал меня во дворе дома З-б. Я сидел на доске объявлений и шпингалетом баловался. Я-то и не заметил, что сижу на доске объявлений, потому что она совсем утонула в здоровенном сугробе.

— Ты, мальчик, чей будешь? — сладко спросил он. — Это у тебя что?

— Затвор ружейный.

— Дай мне посмотреть.

Только я ему дал, он хвать меня за руку, сволок с доски и отвел в домоуправление, где тетя Шура-паспортистка работает, мама одной девчонки, Вальки Симутенко. Может быть, себе «В» наколоть? Или еще лучше — В. С. Ну, ладно. Составил на меня протокол и за матерью послал.

— Сынок ваш? Да-а-а, не порадовал. У него, Зоя Никаноровна, нехорошие наклонности. Вот, отобрал у него, как вы думаете что? Вы думаете — это оконный шпингалет? А он думает, что это затвор от винтовки. Вот она наклонность, значит, к огнестрельному оружию. Так не долго и…

— Что не долго? — грозно спросила мама.

— Не, я так, — он прошелся по домоуправлению, заложив руки за спину.

— И потом — сидел на доске объявлений. Мог валенками разбить стекло. (Во врет, гад! Никакого там стекла не было.) Как вам это понравится? Я вас, конечно, уважаю, но вам надо обратить внимание на этого шкета. Иначе — поставим на учет.

Спасибо хоть мама при нем не стала, но только вышли за порог, как она мне врежет, я только как завою…

Ну, а чем-то дело кончилось, с пестолем? Жиганов принес им какую-то бумагу, они ее понюхали (шестерки посмеялись), потом читали вверх ногами, а потом подожгли и говорят:

— Хорошо горит.

— Я для вас — на все… только, прошу, подкиньте, как договаривались.

— Говоришь, окно в домоуправлении открыто будет?

— Открыто-открыто. Вот как истинный Бог, мухи не обижу.

— Перекрестись! — говорят ему.

— Ну, что вы, парни. Я же коммунист, — он оглянулся. Вдруг кто увидит? Будет похуже история, чем с пистолетом.

Они давяще молчали.

— Так что? Сделаете?

— Ты не коммунист, а козел, понял? Если тебе говорят: перекрестись, делай сразу, а не то будешь у нас креститься с утра до вечера.

Он еще раз оглянулся на все стороны, икнул и быстро-быстро перекрестился.

— Так бы и сразу, — сказали ему.

— Так что? — он полусклонился в просительной позе.

— Будем посмотреть, — ответили ему.

Мишка подошел ко мне и, как бы задыхаясь от своего уже в ту пору довольно подлого и какого-то жирного смеха, сказал мне:

— Видал, в какую Жиган замазку к блатным попал?

Пестоль все же подкинули. Говорят, первое, что он сделал — стал искать на газете номер квартиры, который обычно почтальон надписывает. Думал подловить простачков. Но это место на газете, как рассказывают, было вырвано…

В сумраке беседки кто-то неуверенно, но приятно щипал гитарку и напевал:

Я — не вор, я не грабил народ.

В жизни я никого не обидел.

Так за что же, за что же тогда

Столько горя и слез я увидел?..

Восьмое марта

Под вечер занесло нас с Аркашкой и Эриком во двор высотки.

Эрик был новичком в нашем шестом «Б» — достался нам по наследству от ушедших вперед семиклассников. Но — в это трудно поверить — этим ушедшим вперед когда-то, в свое время он тоже достался по наследству от… от… от пошагавших еще дальше. «Вот смелый парень, — думал я. — До какой же степени надо наплевать на все эти двойки и тройки, на грозные записи в дневнике с вызовом родителей к директору, на собственное самолюбие, наконец, — чтобы тебя посреди учебного года выдернули, как редиску из грядки, и перевели классом ниже»!

Мне это казалось смелым до дерзости. Может быть, он знал за собой какой-нибудь талант? Только такой гигантский талантище делает бессмысленным рутинный путь постепенного накопления знаний.

Эрик был первый и, надо сказать, последний третьегодник, которого я встретил в своей жизни. Совсем немного посидел он за нашими партами, партами шестого «Б», и близорукой судьбой, ничего не прозревающей дальше отметок в классном журнале, был выдернут и из наших рядов и переведен, или нет, был низринут, о, ужас! в пятый класс. Он, который уже должен был заканчивать восьмой!

Его шикарное заграничное имя было предметом моей зависти.

— А взрослого тебя как будут звать? — спросил я.

— Эрастом, — пробасил он.

Аркашка чему-то вдруг сперто фыркнул. Было, значит, что-то смешное в ответе Эрика, чего я не просек. Вообще в Аркашке, я замечал, очень развито ассоциативное. Может быть, ему на ум пришло что-нибудь вроде: «Ну, трогай! — сказал тут малюточка басом»… Что-то его царапнуло, какое-то несоответствие формы и содержания.

Эрик носил хорошо сформированный зачес из длинных, тяжеловатых русых волос на своей неожиданно маленькой голове.

По случаю Восьмого марта, что ли, Аркашка вырядился, как на свидание. На нем — светло-серое в елочку фасонистое пальто с вертикально прорезанными с двух боков карманами и широким хлястиком. Он впервые в этой обновке, и мне трудно скрыть, что меня это уедает. От такого пальтеца и я, сын закройщика, не отказался бы. Дураку ясно, что готовая одежда красивей, чем пошитая, и тут папа зря спорит. Когда он шьет мне, хоть оборись доказывая, не станет он делать боковые карманы вертикальными.

— Сынуле, пойми, — мягко говорит он, — когда ты вырастешь и сам станешь заказчиком, когда будешь платить гельд в кассу и давать закройщику на чай, тогда и будешь вывезюливаться.

Но дело не только в одежде. Я не понимаю, например, почему мама и слышать не может о готовых котлетах Аркашкиной мамы, которые, я сто раз замечал, гораздо вкуснее домашних.

Аркашка — вот законченный оригинал. Ему почему-то больше нравятся домашние котлеты, которые готовит моя мама.

Еще с вечера шестого марта я выпросил у папы пятьдесят рублей на подарок и сегодня, сразу после уроков полетел в ГУМ. Народищу там — гибель! Присматриваясь и выбирая, с трудом выдирая из толпы локти, я прошел все секции. Мне хотелось подарить маме что-нибудь остро современное. Хорошо бы подарить ей какой-нибудь эстамп. Эстамп — это остро современно. Но ведь я ее знаю. Так и отрежет:

— Дареному коню, конечно, в зубы не смотрят, но не себе ли ты сделал этот подарок? А, сын?

Вот еще — себе. Себе — это, мамочка, грубо, очень грубо сказано. Конечно, в глубине души я не против, когда подарок и тебе полезен и всем нам, но это уж как получится…

Мучаясь и сомневаясь, я приобрел в конце концов довольно пестрый набор вещей. Очень аккуратненькое, овальное зеркальце в оправе из голубой пластмассы с ручкой. На оборотной стороне зеркальца был выдавлен несущийся по волнам парусник. Форма его косых парусов отвечала моим представлениям об остро современном в искусстве. Ярко-красную губную помаду в золотом футлярчике я выбрал за то, что она казалась мне маленьким техническим чудом, помадный стерженек выдвигался из пенала не нажатием ногтя, а плавно вывинчиваясь. Духи «Золотая осень» я выбрал за новый запах, в котором и правда чувствовалось что-то щемяще грустное, осеннее. Все это предназначалось лично маме, явно не мне. Четвертым предметом был большой белый фарфоровый слон. Чем он был хорош, так это тем, что он был не вообще слон, а очень конкретный слон. Видно, тот кто его делал, отлично знал всю анатомию слонов — где у них что находится — всякие складки, мышцы.

Этот-то очень конкретный слон только одним бивнем назначался маме — я решил, что его местом будет мамин подзеркальник, а назначением второго бивня было радовать всех нас. Он должен был стать первой необязательной вещью нашего до сих пор спартанского дома. Им я наступал, и надеялся со временем вытеснить их всех, на всякие такие мамины салфеточки, кружав-чики и вышитые подушечки. Они мне казались ужасно провинциальными. Ручные мамины поделки или ручное папино шитье — все это представлялось чем-то ужасно отсталым, чье время истекло.

Вернувшись домой из ГУМа вымотанным и пустым, я довольно скоро пришел в себя, потому что поймал волну наступающего праздника. Вдруг позвонил Аркашка и вызвал меня гулять:

— Тут к нам Эрик клеится, возьмем его? — спросил он.

Я задвоился: хоть третьегодник Эрик и не вызывал уважения, но он был много старше. Это льстило, и это перевесило.

— Конечно возьмем, — помиловал я Эрика предпраздничной амнистией.

— Так, у Дедушки?

— У Дедушки.

Я пришел первым и, пока ждал их, понял, что праздник уже не просто чувствуется, а вовсю идет. Тысячу раз проверено, что канун праздника — самое таковское время. У меня всегда настроение дико подскакивает, и все вокруг представляется каким-то таким… Не знаю, как сказать. Даже в сеющейся измороси было что-то не обыденное. Вчера еще она казалась нудятиной, а сегодня я от нее балдел.

Кой бес понес нас во двор высотки? Мы раньше там никогда не гуляли. Войдя во двор, мы сразу уткнулись в идущую широким барабаном пристройку. Ее окна, завешанные шелковыми занавесками в водопадиках складок, ярко горели. Эрик вскочил на широкий подоконник и, заглянув в окно, присвистнул:

— Гляди-к! Да у них тут — полный вперед!

Мы с Аркашкой в один момент оказались на подоконнике. Что там творилось! В огромном украшенном зале стояли шикарно накрытые столы. Видно, все уже было готово, но самих гостей еще не запускали. Потому все было таким аппетитным и красивым. Я проглотил длинную, как вожжа, голодную слюну.

— Кто б мог подумать, — сказал Аркашка, — а днем здесь обыкновенная столовка. Аркашка умел сбивать цену, это был его способ не завидовать. Как говорится, на чужой каравай…

— Не обыкновенная столовка, а министерская. Люкс! — сказал Эрик.

«Люкс» на современный язык можно перевести примерно как «супер».

— Не обыкновенная столовка, а министерская. Супер! — сказал бы Эрик сегодня.

Постепенно зал заполнялся людьми, но все они мне были до лампочки. Чтобы хорошенько позавидовать, надо увидеть кого-нибудь знакомого. И вдруг как по заказу — Елена Марковна, наша соседка. Выглядит — шик! В белейшей кофточке, сверху черный жакет, на голове — вавилонская башня. Поздно вечером она эту башню распустит и превратит в огромную косу. Не знаю, как ребята, а я попал на сеанс бесплатного кино. Правда, немого. Это-то и было особенно хорошо. Слова, не дай бог они были бы слышны из-за стекла, могли бы только все испортить. Как же захотелось поскорей стать взрослым, чтобы вот так же шикарно, ни перед кем не отчитываясь, по-взрослому ходить между столиков, сидеть нога на ногу, чуть прихлебывая из рюмки, курить какие-нибудь такие длиннейшие сигареты с золотым мундштуком, типа «Фемина».

— Ну, будя, будя! — дурашливо сказал вдруг Аркашка, — а то сейчас слюни пустите.

Он на секунду запнулся, как бы обдумывая что-то.

— А давайте скинемся и тоже!

Не знаю как Эрик, а я, например, сразу понял, что он имеет в виду. Ух ты, как Аркашка здорово придумал. От этого сразу застучало в висках. И сырой мартовский вечер показался красивым, почти изящным и прекрасно грешным.

— А где выпьем-то? — прозаически произнес Эрик.

— У меня можно, — сказал я. — Мама в ночь работает, а папа на работе задерживается. Дома один Валерка. Видели соседку, даже соседки нет.

Я только сегодня обменял в магазине на десятку длинный столбик накопленного серебра.

— Даю десятку.

— Ну чего мы здесь? — сказал Аркашка. — Хата есть, башли тоже, надо к Гастроному подвигаться.

Эрик своим басом попросил какого-то мужика и тот взял для нас бутылку портвейна «Лучшего». Разве первую, самостоятельно купленную бутылку можно забыть? Как сейчас помню, обошлась она в четырнадцать рублей семьдесят копеек.

Вопреки моим полудохлым надеждам брат был дома, меня так и закрутило на месте.

— Вот, видели с ребятами Елену Марковну на министерском сабантуе, — некстати сказал я.

— Проходите, ребята. — Брат смотрел телевизор и был сама любезность. (Вот гад, вот притвора!)

Аркашка из нагрудного кармана пальто показал ему кончик бутылки.

— Выпить? Милое дело. Садитесь за стол, а я пока сварганю чего-нибудь закусить. Вовка, прихвати рюмки и вилки с кухни! Зачем четыре? Вас же трое.

— А ты?

— Не, я не буду.

Вот такие обстоятельства. Все быстро происходит, летит. Когда соображать-то? Но Валерка показал себя действительно умным человеком. Шесть лет разницы чувствуются…

Но когда наше скромное застолье началось, Валерка почему-то заладил одну и ту же фразу: «Закусывайте-закусывайте, а то очумеете». А у нас уже пошло-поехало. После второй рюмки на меня что-то накатило, такой смех разобрал. Я уж не помню, когда последний раз так смеялся.

— Так, один испекся, захорошел, — сказал Валерка. Эта невинная фраза показалась мне только началом. А дальше Валерка будет пальцы загибать: — Так, второй испекся. — Это было так смешно, что, покатываясь, я сполз на пол и бился в судорогах смеха на полу.

— Зеленый еще, — солидно отвесил Эрик, — пить совсем не умеет.

— А ты? — спросил брат.

— Я-то умею. Летом в Закарпатье каждый вечер самогонку пили.

— Тогда другое дело, — с убийственной иронией сказал Валерка.

— Другое дело, — стонал я где-то под столом, — совсем другое дело. Ох, не могу, держите меня!

— Ну, ладно, Эрик, все! — решительно сказал Аркашка. — Хозяевам пора баиньки, а гостям — по домам.

— А я-то чего, вроде только сели… — сказал Эрик.

— Твоя шапка? — спросил его Аркашка.

— Ох, не могу, шапка, ох не могу! Держите меня за шапку, а то описаюсь, — стонал я из-под стола.

— Если надо отлить, то это в другом месте, — грозно рокотнул мне под стол Валерка.

А мы не дураки какие-нибудь, пскопские, мы ж понятливые. Два раза повторять не надо. Я вылез из-под стола и поплелся в ванную. Умылся, почистил зубы, и все, как рукой. Никакого смеха, только правда, спать хочется.

Последней мыслью было: мама — понятно, папа — понятно, а где же Танька?

Проснулся я от того, что во сне меня лягнула сестренка. «А… вот и Танька». В окна заглядывал серенький рассвет. Из прихожей доносился голос Елены Марковны:

— …где-то в полдесятого вечера и кричит. У меня, Зоя Никаноровна, сложилось впечатление, что говорить она вообще не умеет. Только кричать. Такая скандалезная мегера. Вы споили, кричит, бедного ребенка. Он пришел от вас совершенно пьяный. Я буду на вас писать в «Пионерскую правду»… Ну, это она совсем лишнее. Были уже случаи, писали. Вы, Зоя Никаноровна, только не волнуйтесь. Я понимаю, что вы после ночного дежурства, устали. Отложите этот разговор. Позже разберетесь, когда отдохнете…

— Нет, я должна видеть этого паршивца немедленно!..

Дверь из прихожей раскрылась, на пороге — грозная мама. Грозней не бывает.

— Так вот какой сюрприз ты приготовил мне к Восьмому марта!

— Нет, мамочка, что ты. Вот подарки и слон…

Мама шандарахнула по слону, он полетел, ударился, и один бивень отвалился. Жаль.

Вот такие они — не зеленые, а спелые. Сочные и зрелые. Которые все лето самогонку в Закарпатье пили…

Как мы пропагандировали джаз, или Прощание с детством

Божья коровка вползла на страницу, как раз там, где было написано: Русь, куда несешься ты? Она была необычно крупная, с торчащим из-под закрытых красных лакированных четвертьсфер хвостика. Такие крылышки из черного газа.

— Вставай, вставай, дружок! С постели на горшок! Вставай, вставай! Порточки надевай! — запел горнист подъем.

Коровка подняла красно-конопатые капотики.

— Божья коровка, улети на небо, принеси мне хлеба — черного и белого, только не горелого, — я взмахнул книгой. Божья коровка отвесно, как вертолет, пошла вверх.

— Русь, куда ж несешься ты? — заорал я ей вслед.

Не спеша вышел я из-за эстрады и, обогнув ее, потрусил к воротам. Издали донесся тяжелый топот. Впереди всех бежал с красным лицом старший пионервожатый Юлик, сразу за ним — Владик и Мишка из нашего отряда, вслед за ребятами, как-то по-особенному выворачивая ноги, неслась целая стая девчонок. Они быстро догнали меня, и мы побежали рядом. Вынесясь из ворот на берег реки, мы погнали по тропинке влево — к купальне. К этому времени я уже научился прыгать с мостков вниз головой. Ребята, кто рыбкой, кто солдатиком, тоже попрыгали в воду и, страшно бурля пахнущей водорослями и рыбой водой, поплыли вниз по течению…

Я перешел в одиннадцатый класс, и это было мое последнее лето в пионерлагере. Неизвестно почему, мы с приятелем приглянулись лагерному радисту и получили приглашение поработать в радиорубке. Мой новый друг Сашок не значился ни в каком отряде. Дело в том, что его мама работала врачихой во второй Рузе — пионерлагере для малышей, а он свободно числился при ней, неохваченный никакой отрядной обязаловкой. Он жил с мамой не как пионер или комсомолец, а просто как сын. Может быть, положением мамы Сашка и объяснялась неожиданная симпатия радиста? Не знаю, я тогда об этом не думал. Условия работы в рубке для нас с Сашком были просто потрясающие: правда, мы на все вечера вперед лишали себя танцев, потому что должны были крутить по вечерам пластинки. Зато мы освобождались от тихого часа, а уж это мечта каждого. Небольшая часть той свободы, в которой жил Сашок, перепала и мне. Нам с ним было даже разрешено неорганизованно искупнуться в тихий час. Кто в те годы бывал в пионерлагерях, тот поймет, что это невероятное послабление. Что-то фантастическое, вроде полета на Марс. Только «летать» надо было без лишнего трепа.

Разумеется, Сашок, как неорганизованно отдыхающий, мог купаться в любое время, а послабление было только для меня, но я в простоте душевной не видел между нами никакой разницы. А она была.

Радиорубка! Как сейчас вдыхаю твой прокаленный полдневным жаром воздух; вижу железные, выкрашенные темно-серой краской сундуки магнитофона, приемника и пульта внутрилагерной АТС. Здесь же на столике — коротышка-микрофон для передачи объявлений. Радист показал, как врубать трансляцию и пользоваться микрофоном.

— Вот здесь пластинки с пионерскими сигналами. Когда Юлик в отъезде (а надо сказать, что Юлик был просто потрясающим горнистом), будете крутить их. Эти пластинки — для танцев. Теперь АТС. Услышал зуммер — вот эта лампочка загорелась — снял трубку — говоришь: коммутатор слушает — ага! директор лагеря вызывает шеф-повара — взял вот этот штекер — воткнул в гнездо «Столовая» — обеспечил связь — молодец — возьми с полки пирожок. Понятно?

— А это что за надпись? — показав на ящик приемника, спросил я.

— Враг подслушивает? Это так, для большей таинственности, — с умным видом сказал он. Поняв, что он острит, я слегка улыбнулся.

— А если серьезно — приборы эти армейские, а в армии такое предупреждение нелишне.

— Вот еще что, — вспомнил радист. — Звать меня Вадим, разрешаю обращаться на «ты», но не особенно наглеть. А теперь — вольна! Инструктаж закончен.

Так повелось, что искупавшись в тихий час, мы с Сашком слушали «Голос Америки». Вадим полностью положился на нас и, закрутив любовь с вожатой из лагеря Мосэнерго (это на противоположном, высоком берегу), в рубку почти не заглядывал. И вот, оцени, кто сможет! — в то время как вся несчастная пионерия потела и маялась в своих кроватках — отдай два часа положенному как наказание сну — мы в радиорубке, довольно нахально расположившись с пепельницей и сигаретами, открыто, не таясь курили наш «Дукат». Эти сигареты, надо сказать, лучшие сигареты моего отрочества и юности, — были контрабандно провезены мной в футляре от аккордеона в огромном количестве. Итак, мы с наслаждением покуривали себе, не спеша послушивая музычку, которую удавалось на то время поймать на коротких волнах.

— Осторожно! — говорил я время от времени, подняв в воздух палец.

— Враг подсвушивает! — подхватывал Сашок, не выговаривавший букву «л». Так мы с ним веселились.

Вечером нам предстояло впервые крутить танцы. Разобрав пластинки, я понял, что с джазом здесь не густо.

— Старик! — сказал я, — знаешь, что у меня уже давно в печенках сидит? Что все скачки (так на молодежном сленге тогда назывались танцы), что все скачки в Советском Союзе заканчиваются одинаково — утесовским дуэтом. По-утесовски засипатив, я запел: «Засыпает Москва, стали синими дали. Ярче блешчут кремлевских рубинов лучи»… ну, и так далее.

— От этого, старик, в конце скачек такая тоска нападает. А я предлагаю заканчивать «Колыбельной из царства птиц» в исполнении Эллы Фитцджеральд, со всякими ее поливками типа: ши-патери-рдьюба, ши-патери-рдьюба, тобарей-тобарей, дую-дую-дую-дую.

— Гениально! — сказал Сашок. — И никаких вандышей, согвасен?

Что значит — согласен? Я был не согласен, а счастлив, что, наконец, вижу перед собой единомышленника. Ведь джазу сопротивлялись все — и стар и млад — и не потому, что он был под подозрением у власти, а по каким-то другим, более глубоким причинам. Уже значительно позже один мой товарищ, кажется, верно угадал, в чем дело:

— Славянское ухо, старичок, — сказал он, — воспитанное на ассонансных созвучиях, не переносит джазовых гармоний.

— А за что ты любишь джаз? — как-то спросил Сашок.

— Сам не знаю… От него такое ощущение, словно прокусываешь сочное яблоко. Он веселый.

— У тебя не интеллектуальное, а чувственное восприятие, — заумствовался Сашок.

— Будто твой любимый Армстронг — интеллектуален. Скажи еще — философичен.

— Ну, зачем так? Осторожно…

— Что осторожно? — вылупился я на него.

— Осторожно, — со значением повторил он, подняв палец.

«А»! — наконец догадался я.

— Враг подслушивает, — закончили мы хором.

Хорошая шутка. С ее помощью можно в одну минуту замирить любой спор.

Танцы начались с заявки двух девчонок из третьего отряда. Подбежав к открытому окну рубки, они попросили:

— Мальчики! Поставьте «Прости меня, но я не виновата».

— Счас прям, — ехидно сказал я. — Сашок! Поставь-ка им ноктюрн «Гарлем».

Скажу вам, это ощущение! Над тысячу раз виденной, деревянной, глубоко нашенской танцплощадкой зазвучал такой фирменный сакс, что, чуть было не сказал, все вокруг преобразилось. А, может, и преобразилось…

Танцплощадка была еще полупуста. Редкие пары, в основном девчоночьи, пошли топтаться по ее деревянной палубе. Во второй Рузе — лагере для малышей — Юлик запел на серебряной трубе сигнал отбоя: «Спать-спать по палатам». Далеко-далеко приглушенно залаяли собаки, обозначая протяженность невидимого во тьме пространства…

У меня сладко заныло сердце. Когда-то и я был малышом и жил во второй Рузе. Хорошо там — каждый отряд живет в своем отдельном коттедже. А у нас в первой Рузе два здоровенных двухэтажных барака, каждый на шесть отрядов.

— Старик, — сказал Сашка, — мы одного не учли. Джазовых пвастинок мавовато. Это была и моя мысль, но я подумал, что вот сейчас-то оно и решится. Или мы проявим твердость или… пиши пропало — все пойдет по старинке.

— Ты что? Боишься гнева темных, не просвещенных джазовой мыслью масс? — подковырнул я.

— Да нет, чего их бояться, — не очень уверенно сказал он.

— Старенький, будем крутить те, что есть. И только джаз, — сказал и сразу же пожалел я. Но не отступать же было. Это сначала немного страшновато, потому что берешь на себя. Получалось, что Сашок — за мной, а я — за кем?

Раз мы отказали девчонкам и поставили «Маршрут 99», в другой раз поставили «Солнечную сторону улицы», в третий — «Когда святые маршируют». Наконец, удовольствие от перевоспитания масс резко пошло вниз.

Неожиданно к окошку радиорубки подошла вожатая второго отряда Тоня.

— Володь! — сказала она мне. — Кажется, белый танец объявили.

Как? Уже объявили? Эти два слова «белый танец» действовали на меня магически. Сколько раз, услышав их, я ожидал, что из сырого тумана с запахами лопухов, крапивы и махорочных сигарет возникнет и сама подойдет ко мне такая девчонка, какой, может, и во всем лагере, и на всем белом свете не было. Я был уверен, что эти два слова могут создавать даже и не существующее…

— Я тебя приглашаю. — Легкий удар тока с частичной парализацией дыхательной функции!

Выглядела она потрясающе: в темно-синей обтягивающей юбке и в нежно сквозящей розовой гипюровой кофточке, под которой просвечивало то, что я и разглядывать-то не смел. Я, как загипнотизированный, взобрался на подоконник и выпрыгнул к ней во тьму.

— Сашок! — попросила она. — Поставь, пожалуйста, для нас «Ночь коротка» и объяви «белый танец».

— Объявляется бевый, — прорычал в микрофон Сашок голосом Луи Армстронга и сделал паузу, — танец!

Я еще летел из окна, когда понял, что с белым танцем был вероломно обманут. Но Тоня могла из меня веревки вить. Четыре года назад, когда я был совсем малышом и жил во второй Рузе, она была моей вожатой и — от скуки, что ли? — научила меня танцевать. У нас там была шикарная, почти городская танцплощадка, со всякими беседками и скамеечками, не то что эта наша голая палуба. Только танцевать на ней по нашему малолетству было некому. Танцы начинались очень рано, в шесть часов вечера и длились минут сорок. И вот в этой, абсолютно не располагающей к танцам обстановке, при еще полном свете дня Тоня терпеливо ходила со мной по кругу.

Ничего она не боялась: ни как она выглядит со стороны, ни насмешек других вожатых, что возится с таким малышом. А выглядело это, наверное, действительно смешно. Я приходился ей чуть выше пояса и к тому же все время смотрел себе под ноги, иногда тыкаясь головой в ее мягкий живот. Два шага направо, на нее. Два шага налево, на меня — все время считал я про себя.

— А ты уже неплохо танцуешь, — сказала сегодняшняя Тоня, когда я в своих позорных драных кедах зашаркал около нее. Вот не думал, что придется сегодня вылезать из рубки!

Было почти темно, лишь одинокий прожектор с медленно издыхающей внутри него лампой слабо мазал по головам танцующих.

— Что ж ты, старых друзей забываешь, — сказала она, мило наморщив нос.

— Я не забываю, — ответил я, в смущении строя ответ от вопроса, как на уроке немецкого.

Конечно, за эти четыре года я сильно подрос, но все еще был ниже ее. Это было досадно.

— Что ж ты замолчал? Партнер должен вести не только танец, но и приятный разговор.

— Это самое трудное, — сказал я то, чего никогда бы не сказал ровеснице. Она легонько засмеялась. Как я завидовал Овсянникову! Борька, склонив к девчонке свой безукоризненный пробор, так уверенно вел любую девчонку, так свободно разговаривал и шутил, что его партнерша то и дело ухохатывалась. А когда она смеялась, она, как бы обессилев от смеха, падала своим лицом к нему на плечо. Вот в чем сила юмора! Смеша и смеясь, вы запросто делаете то, чего никому нельзя и только вам можно.

С выбором пластинки Тоня попала в яблочко. В тайне от самого себя я ужасно, до волнения, до слез любил и эту мелодию, и эти слова: «В этом зале пустом мы танцуем вдвоем, так скажите хоть слово, сам не знаю о чем…» Огорчало только, что в вальсе, а это был медленный вальс, я слабоват, и потому не столько танцую, сколько тружусь. Наконец, пластинка, зашипев, кончилась.

— Я тебя не отпускаю, — нежно сказала Тоня, придерживая своими тонкими пальчиками мою короткопалую ладонь. — Сашенька! Поставь нам, пожалуйста, «Брызги шампанского», — отправила она в окно рубки свою заявку.

Звуки танго очень волновали меня, они поднимали в душе какие-то необычные желания: хотелось уехать в далекую страну и там прославиться и вернуться уже дико знаменитым. Еще хотелось погибнуть из-за несчастной любви. Погибнуть благородно и красиво, но так, чтобы в то же время продолжать все это видеть и слышать: и дождь, и много печали кругом, и волнующие гудки машин, и отражения огней и светофоров в мокром асфальте. Еще хотелось налакаться вдребезги какого-нибудь пуэрториканского рома, и чтобы ОНА узнала об этом и сначала заплакала, а потом поняла и побежала. Они так смешно бегают, совсем не так, как мы. Еще хотелось, чтобы мы танцевали в каком-то заграничном жестоком танцзале. Там цветные прожектора и жестокий, безупречный паркет. Она в блестящем и длинном, с чешуйчатым хвостом, и лучшие музыканты мира играют для нас на своих золотых дудках. Что-то такое, вроде: голубые буги стилем рубит джаз…

Я вдруг словно над самым ухом услышал прокуренный, с прононсом голос нашего школьного танцмейстера — человека в сером полосатом костюме и черных лакированных башмаках, с рыхлым от оспы сорокалетним лицом и приплюснутыми к голове, расчесанными на прямой пробор жидкими волосами: «Кросс-шоссе, баланс!» — скомандовал он.

— Ну, теперь держись, — сказал я то ли сам себе, то ли Тоне. Я смело двинулся на нее ускоренной дорожкой, потом твердо остановил и, услышав внутри: «баланс!», качнул ее назад — на себя, назад — на себя, потом сделал ловкий разворот и повторил то же самое, но уже пятясь.

— О! — сказала она, чуть покраснев. — Вот как мы умеем?

Эх, облажался, подумал я, забыл, что голову надо резко поворачивать то влево, то вправо…

— Куда ты улетел? — спросила она, и я вдруг понял, что ничего этого не было — ни кросс-шоссе, ни баланса. Вечная моя проклятая робость! То есть все это было, но только в мечте.

Мы сделали почти полный круг по танцплощадке, и вдруг Тоня говорит:

— Прежде чем ты вернешься в рубку, я хочу тебя попросить. Только давай без обид, да? Если заявок от девочек не будет, крутите с Сашком все, что вашей душе… А так не надо, понимаешь? — то, на что не хватило слов, она договорила каким-то очень задушевным пожатием руки.

— Угу? — нежно спросила она.

— Угу, — зачарованно согласился я.

Все-таки женщина своей мягкостью может железо резать. Я разбежался и вспрыгнул на подоконник рубки.

— Пока кэп собвазнял незнакомку, негры умучились, — пошутил Сашок.

А я ушел в себя и весь покрылся грустью. Конечно, она совсем взрослая и все такое, но почему же так реально, словно именно для нас двоих, разбрызгивало свои брызги это шикарное танго?

— Саш, мне сейчас такая чушь начудилась, когда мы под «Брызги» танцевали. Ты никогда не думал, что музыка — это эмоциональная интервенция?

— И свава Богу, — сказал он. — Тавантливый музыкант делится со мной, убогим, своей яркой мечтой.

— А если он и сам примитивный человек, а вся его мечта — это бутылка виски и гелз?

— А ты бы сейчас отказався? Интересно, в какой последовательности?

— Но интервенция, агрессия. Понимаешь, что это такое? Это же — оружие. Человека можно подчинить, заставить его плакать, когда он не хочет, внушить ему, чтобы он пошел и утопился.

— Нам, джазменам это не грозит. Джаз жизнерадостен. А как раз всяких унылых Чайковских, вот они-то это внушают, мол, поди поплачь в кусты сирени, — вот их-то действительно надо строго судить нашим народным судом.

— Чайковского ты зря задел. Чайковский печален, а печаль — благородная эмоция. Гнев — тоже. Даже говорят — святой гнев. Вот, например, Лермонтов пишет: Погиб поэт, невольник чести. Пал, ты слышишь, как это торжественно звучит: пал, а не упал и не свалился. Пал оклеветанный молвой… Здорово же?

— Уволь, старичок, я не любитель.

— Знаешь, что мне пришло в голову? Что музыка — самое абстрактное искусство. Вот художников-абстракционистов гоняют, а до музыки не додумались.

— Я бы сказал абстрактно-конкретное искусство, — сказал Сашок.

— Почему?

— Ты же сам говоришь, эмоциональная интервенция. Значит, в какой-то степени конкретное. Поймать за руку нельзя, потому что оперирует не свовами и постольку — абстрактное.

— Нет, мы с тобой жутко умные люди! — сказал я и расхохотался.

— Вот с этим я согвасен.

Для выражения возникающего в такие минуты полного согласия и довольства у нас сочинился свой маленький гимн. Мы это как-то одновременно чувствовали, когда его надо протрубить.

— Был поленом — стал мальчишкой, — заревели мы дурными голосами. — Обзавелся умной книжкой. Это очень хорошо, даже очень… — и здесь мы рявкнули приветствие чешских хоккейных болельщиков: — До-то-го!

В такие уж монументальные формы отлилось наше восхищение собственными умами.

— Вы что, ребят, выпили? Смотрите, а то Юлик где-то поблизости, — сказала нам в окно взволнованная и раскрасневшаяся Валька Бурмистрова, сестра того Кости Бурмистрова, который года два назад оборвался с вершины березы. Он сам, держась за вершину, отпустил ноги, думая, что прокатится до земли, как на орешине. Но вершинка обломилась, и он с нею в руках ахнулся о землю. Ничего, жив остался. Правда, все до одного авторитеты говорили, что потом, во взрослой жизни это еще отзовется, обязательно скажется. Мне, грешным делом, показалось, что в этом карканье было что-то от разочарования. Словно бы он обманул самые лучшие надежды. Обещал насмерть разбиться, да вот беда, жив остался. — Да что мне лев? Да мне ль его бояться? — словно и впрямь захмелев, сказал я.

— Вы все-таки не так громко, ага? — сказала наша осведомительница, стрельнув в меня хорошо мне знакомым остро любопытствующим, но и немного затравленным взглядом. Вот и еще одна жертва, сочувственно-печально подумал я. Влюблявшимся в меня девчонкам я мог только сочувствовать — знал, что шансов у них столько же, сколько у меня самого в моих влюбленностях. Почему это так неравномерно устроено?

— Да, старик, я тебе должен кое в чем признаться, — омрачился я. — Видишь ли, Тоня считает, что джаз — не совсем танцевальная музыка, и людям… Знаешь, в чем-то она права, — до того было неловко мне это говорить, до такой степени не нравился мне мой предательский голос, но что делать? Я же слово дал.

Сашок довольно обидно присвистнул и сказал:

— Во-первых, это не люди, а пионеры. Второе, — он так смачно затянулся из ладони, совсем по-взрослому, — как она считает, я понял, но и как ты считаешь — свышал два часа назад и еще не забыл. Вопрос к тебе: это говорит один и тот же чевовек?

Вот здесь-то и начала сказываться разница нашего с ним положения. Он, не принадлежа формально к лагерной жизни, был свободней, даже развязней. Он не ездил сюда всю свою жизнь, как ездил я. Изо всего лагеря он был связан только со своей матерью и со мной, я же — тысячью нитей был соединен со всеми. Я был знаком, и давно знаком с сотнями ребят и девчонок. Даже среди мелюзги я различал очень многих, потому что мелюзга то и дело кому-то из сверстников приходилась то братишкой, то сестренкой.

Я разозлился на него, хотя понимал, что попал в яму, которую сам же и вырыл.

— Ну, вот что, — сказал я. — Для пропаганды джаза можно использовать время, когда мы гоняем трансляцию: от пяти до шести. А заявки придется выполнять.

— Как она тебя, — ехидно сказал Сашок.

— Дурачина… Если бы она приказала, я бы просто ушел из рубки раз и навсегда. А это просьба, понимаешь? Люди, понимаешь, просят нас идиотов быть малость терпимей. Танцы, старичок, принадлежат народу.

Подумать — ну, что тут смертельного? Мир под оливами здорового компромисса. Все равно мы с Сашком — нововводители. Ноктюрн «Гарлем» и «Колыбельная из царства птиц» — это — ого-го!

Но двум ветеранам джазового движения стало тесновато в одной берлоге.

Спустя пару дней сидели мы у приемника и покуривали свои послеобеденные сигаретки. Лагерь залег на тихий час. Сашок, пошарив по шкале, выловил «Голос Америки». Глушили страшно, и мы отвлеклись. Размечтались, как пойдем в тихий час на тот берег. Туда, где дом отдыха ВТО и дачи композиторов.

— Там, у композиторов своя водочная станция есть, — сказал Сашок. — Может, уговорим дедка на водочной станции, чтобы дал нам водку, — сказал он.

— Не даст, — сказал я, еле сдерживаясь от смеха, потому что из-за Сашкиного дефекта слова у него иногда приобретали самый комичный смысл.

— А то бы, старичок, хорошо. Можно подняться вверх по течению. Там такой островок есть. Высадились бы, искупнулись и, не спеша, обратно. Заметь, обратный путь — вниз по течению, и водка будет как перышко, — он поправил свои уродские очки.

Сашок ни в коей степени не был красавцем. Он имел грубоватое, с крупными чертами лицо, большой мясистый нос, черные жесткие волосы. Такие уродские очки, как у него, будь я очкариком, я бы ни за что не надел. Это была в нем страшно симпатичная черта: он совершенно не заботился о том, как он одет, как выглядит. И при этом всегда выглядел на ять, то есть страшно оригинальной личностью. Я так не мог. Я и брюки гладил в гладилке с девчонками, и ботинки чистил, и носовые платки стирал. Иногда мне казалось, что как типы мы с ним чем-то напоминаем тургеневских героев Базарова и Аркадия Кирсанова. Мы тоже по-своему были начинающими нигилистами, но, так же как у Базарова, нигилизм Сашка был глубже и радикальней моего. Я, в свою очередь, не чужд был мягкотелости Аркадия Кирсанова.

Незаметно пролетел тихий час. Почти под самым нашим окном от столов для пинг-понга метрономом зацокал целлулоидный шарик.

Я обдумывал предложение Сашка, и было что обдумать. Даже самовольное купание так жестоко не каралось, как самовольный уход с территории лагеря. За это сразу — за чемоданами и в Москву. Высшая мера.

— Можно быво бы, — продолжал мечтать Сашок, — выпить по паре кружечек пивка в Сельпо…

— У тебя что, денежки завелись? — спросил я.

— Седой давно хочет купить у нас пачек двадцать «Дуката». У нас же — нававом.

— Осторожно!.. — сказал я.

— Враг подсвушивает! — подхватил Сашок.

Интересно, подумал я, может, и правда, толкнуть пачек пятнадцать-двадцать. Все будут деньги. Странная мысль. Еще за пять минут до этого я никакой нужды в деньгах не чувствовал.

В окно я краем глаза заметил быстро идущего радиста. Вадим почти вломился в рубку, от сильного удара ногой дверь широко распахнулась.

— Покуриваем, мать вашу? — как-то зловеще спросил он и изо всей силы шандарахнул по пепельнице. Та, всем своим металлом обиженно залязгала по рубке. Вадим плотно прикрыл дверь и дал себе волю:

— Антисоветчики сраные! — заорал он. С силой оттолкнув Сашка от приемника, он трясущимися руками стал щелкать тумблерами. Только сейчас я заметил, что он весь красный, как рак, и в поту.

— Нет, вы совсем что ль ох…? — транслировать на всю Московскую область «Голос Америки»?

— Ну что ты орешь? — сказал я обиженно, так как мы уже привыкли к уважительному отношению, — в чем дело-то?

— Давно не видели Большой театр? — с издевкой спросил он. — Ничего, завтра увидите.

Таков был лагерный обычай. Когда на утренней линейке старший пионервожатый объявлял: за грубое нарушение лагерного режима такие-то из лагеря исключены, виновные уже давно были в Москве. Потому что пикап, который их отвозил, трогался с неумолимой точностью — ровно в пять утра. Этот самый пикап был чем-то вроде передвижного эшафота и вызывал во мне некоторое подобие средневекового ужаса.

— Ты хочешь сказать, что у нас «Голос Америки» был включен на трансляцию? — с ужасным шевелением волос на голове догадался, наконец, я.

— Слушай, не надо Ваньку валять. За два километра, из Мосэнерго слышно было. — По его тяжелому дыханию я понял, что все эти два километра он бежал.

— И долго это продолжалось? — с видом настоящего идиота спросил я.

— Все, хватит! Забудьте сюда дорогу! Оба!

Дико пришибленный я вышел вон.

— Чудище обво, огромно, озорно, стозевно и ваяй, — съерничал Сашок.

— Ваяй, ваяй, — передразнил я. — Ты хоть понимаешь, что мы наделали?

— А что мы такого надевали?

— Человек нам доверял…

— А его просили доверять? Я — человек несознательный, за мной — гваз да гваз, ухо, да еще ухо.

— Ну, ты и…! — едва удержался я от такого слова, о котором потом пожалел бы. И до чего же отвратительным показалось мне сейчас его кваканье на букве эл.

— А ты — амеба! — влепил он мне.

— Амеба, не правда ли, это что-то бесформенное? Согласен: я — бесформенный. Зато ты — форменный… кретин! Если бы Вадим надавал нам по шеям, мне было бы и то легче.

— Чем же ты гордишься, смерд? — сказал Сашок.

— Не строй из себя борца, и так тошно, — сказал я.

Не сговариваясь, мы пошли в разные стороны.

Есть у меня одно любимое место за летней эстрадой. Сюда никогда не заносилась тяпка садовника и нога пионера. Плантация никем не сеянного, выше пояса переросшего чертополоха. Здесь — густо смешанный, перестоявшийся запах диких цветов и трав, которые анархически перепутанной стеной цветут по сложному графику все лето, а осенью погибают, ни у кого не спрашиваясь. В этом разнотравье есть у меня уютно умятая лежка, о которой даже Сашок не знает. Я упал в траву и разнюнился. Ох, не нравился я себе в последнее время. Как-то я обнаглел и вообще…

А какая здесь отрада, как тихо и хорошо! Слоеный от жара воздух ныл и звенел тысячью насекомых. Рядом со мной шмель залез в цветок и иногда, пятясь, отрабатывал сразу исчезающими из зрения крылышками. Какая же на тебе шуба дорогая, шмель золотой! Ты — просто миниатюрный тигренок. Мураш прополз по руке. Хорошо этим маленьким козявкам, они выполняют, не думая, что им природа велит. Человеку — в сто раз трудней. Кажется, совершаешь одну ошибку за другой. Одна сплошная ошибка, а не жизнь. Я сорвал длинную травинку и принялся глодать ее мясистый комель. Сладкая попалась.

Эх, хорошо так вот лежать в траве, пропекаться солнышком и пялиться в небушко. Никто-то о тебе не вспомнит, ни с кем-то ты не поссоришься, никого не обидишь.

Ох-хо-хо! С таких высот сверзиться! Теперь снова привыкай к скромному положению рядового. Зато теперь время освободится для кинокружка. Только уж, чур, на новом месте вести себя скромней. Говорят, они там снимают фильм о лагере. Для начала надо будет немного присмотреться. Где-то у меня в чемодане беретка была. Представляю: на голове беретка, на шее мегафон, как у Юлика: «Внимание! Тишина! Дубль шестнадцатый! Ма-а-а-тор-р-р!»

А по вечерам — свободен. Хорошо!..

Мучиться неизвестностью и ожидать наказания за трансляцию «Голоса Америки» пришлось в одиночку. Сашок словно в воду канул. Дня через три только появился, пряча глаза. Оказалось, у матери скрывался, и для полной неуловимости залег в изолятор — мать же там главная. Что-то в этом есть двойное: и подловато, вроде, но остроумно.

После того «бенца» у нас с ним не совсем порвалось. Но теперь, едва завидя его, я начинал испытывать неприятные ощущения — лишней слюны во рту и избыточной кислоты в желудке. И кто только придумал испытывать дружбу? Всякая ли выдержит? А как хорошо было до этого!

Не подумайте, что все эти три дня я только и делал, что дрожал в ожидании расправы. Нет, как и собирался, я записался в кинокружок. Я как раз пришел, когда они там титры делали. Целая куча крашенного черной тушью разрозненного алфавита громоздилась посреди стола. Каждую надпись выкладывали на листе ватмана постепенно. Появилась новая буква — щелк-щелк-щелк вручную несколько кадров. Одна девчонка смастерила такую куклу в виде человечка с кисточкой. Человечек-то, якобы, все надписи и писал. Меня удивило, как они камеру приспособили. Ее привязали к ножкам скамейки, а скамейку высоко подняли под углом, как какой-нибудь настоящий киношный кран. Какой-то пацан там у них наверху покадрово щелкал — из этого потом должна была появиться иллюзия постепенного появления надписи. Если немного сощуриться, можно было почти поверить, что попал на самую настоящую съемочную площадку. Мне показалось, что я быстро схватил самое главное — то, что потом так быстро и весело проскочит на экране, на самом деле делается буднично, даже скучновато.

Когда первую надпись отщелкали и уже хотели разобрать на буквы, мне вдруг пришло в голову, как можно устроить смену надписей.

— Может быть, буквы не снимать? — предложил я. — А когда они должны меняться на новые, их просто сдувать. Чтобы они улетали так, словно их вихрь унес.

— Покажи, как это будет, — предложил руководитель. Я присел на корточки, поближе к надписи и изо всех сил дунул. Буквы, сцепляясь между собой, полетели за край листа. Но больше половины, едва шевельнувшись, остались на месте. Я немного сконфузился.

— Идея неплохая, но чего-то не хватает, — с сомнением сказал руководитель.

— Так дуть-то надо всем вместе, — обижаясь за идею, сказал я.

— Ну, если вместе, — сказал он, хитровато улыбнувшись. — Тебя как звать? Хорошо! Оставайся на своем углу, Вова. Восстановите надпись! Ира, ты встанешь здесь, а Толя и Павлик — тут. Илья, тебя тоже касается! Теперь: внимание! Дуем все вместе по моему сигналу, — он поднял для отмашки руку, — и дуем в направлении туда.

Е-мое, — я внутренне заржал. Значит, в направлении куда мы дуем? А! Мы веселые ребята и поэтому дружно, ни на минуту не расставаясь с чувством здорового коллективизма, дуем в направлении туда. Потом — в направлении оттуда. Какое у нас направление самое правильное?..

— На камере? — строго окликнул он оператора.

— Готов! — отозвался тот.

— Внимание!

Нет, не хрена таких, как я, переростков в лагерь пускать. Он, переросток, то и дело лезет в бутылку, без всякой меры и приличия доказывая себя и свой неожиданно возросший интеллект. Он вам все вокруг отравит своими еще неперегоревшими комплексами.

Осенью я пошел в последний одиннадцатый класс.

Спустя годы я, конечно, совсем иначе оцениваю минувшее. То, что в свое время представлялось мне головокружительной, почти революционной смелостью, теперь кажется, мягко говоря, незрелостью, даже наглостью. Мудрость взрослых — терпеть. Запах нашей реки, рыбы и водорослей, такой вроде обыкновенный, теперь представляется значительней и важней всех странно овладевших мною настроений и восторгов.

И только джаз продолжал жарко интриговать меня. Папа, в смысле — Луи Армстронг, вдруг открылся уже не как джазовый трубач, а как неподражаемый вокалист. Но только дураки считают его владение трубой джазовым примитивом. Он действительно не был инструменталистом-виртуозом, с верхами — почти полная лажа. Но вы только послушайте, что такое его игра ритмически. Ее же нельзя записать на ноты. Вот эти самые простые звуки неповторимы. Что его вело и не давало проваливаться в рискованных, не там и не так расставленных, неправильно длящихся паузах? Если б я знал его секрет, я бы, скорей всего, сам был трубачом, а еще лучше — пианистом. А его вокал, особенно в благороднейшем и бесподобном дуэте с чувихой, пардон, с мамой Эллой? Оба и по отдельности хороши, но вместе — это уже нечто.

Шип-патерир-дьюба, шип-патерир-дьюба, добарэй, добарэй, дую-дую-дую…

Татьяна Кайсарова

«Ах, осень, осень — закрома полны…»

Ах, осень, осень — закрома полны.

Шуршит листва разменною монетой.

И лишь в озёрах, полных звёздной тьмы,

Плывет луна тугим осколком света.

Она плывет и всё на свете слышит,

Как плачет ангел и как скрипнет ель…

Не потому ли лунный свет нам ближе,

Чем этой странной жизни канитель?

Андрей Саломатов

Парамониана

Избранные рассказцы

Рассказец № 6

Перед отъездом с дачи Парамонов случайно уснул у телевизора и проснулся после полуночи. Пришлось возвращаться в Москву последней электричкой. В плохо освещенном вагоне, а возможно, и во всем поезде, кроме него никого не было. По окнам хлестал осенний дождь. На улице было так темно, что казалось, будто с обратной стороны окна закрасили черной краской. Но Парамонов знал, что по обе стороны дороги тянется густой хвойный лес. Тем не менее, ехать в пустом вагоне было неуютно и как-то тревожно. А тут еще откуда-то потянуло сыростью и тленом. Затем у Парамонова заложило уши. Он вдруг заметил, что едет в абсолютной тишине. Не было слышно ни стука колес, ни гудения ветра в вентиляции.

Сердце у Парамонова заныло от нехорошего предчувствия. Он стал беспокойно озираться, тут двери вагона медленно раздвинулись, и вошел пассажир. Лицо его было неестественно бледным и страшно изуродовано. Из открытых ран на лбу, щеке и шее сочилась густая темная кровь. Одежда бедняги была такой грязной, словно его протащили волоком по всему составу. Но самыми страшными казались глаза — они были мертвыми.

Парамонов застыл от ужаса. Он уже готов был ко всему, но пассажир, не глядя на него, медленно проследовал по проходу и скрылся за противоположными дверьми. Не успел Парамонов перевести дух, как в вагон вошел еще один странный пассажир. Как и первый, он был чудовищно изувечен. У него было перерезано горло, выбит глаз, а лицо представляло сплошной кровоподтек. Парамонов почувствовал, как от страха к горлу подкатывает тошнота. Он весь покрылся липким потом. Боясь даже моргнуть, Парамонов смотрел на обезображенное лицо и не понимал, что происходит.

Вслед за вторым появился третий пассажир, затем четвертый, пятый. А дальше они потянулись сплошным потоком. Вздувшиеся и посиневшие, с размозженными головами и переломанными шеями, кровоточащими ранами и вывернутыми конечностями. В полнейшей тишине они шли друг за другом и исчезали за дверью. И тут Парамонов вспомнил слова билетерши, которые посчитал глупой шуткой. Отсчитывая ему сдачу, она сказала, что каждое последнее воскресенье октября в последней электричке появляются все те, кого зарезали или забили в ночных поездах. Они молча проходят по вагонам в надежде отыскать своих обидчиков, и не дай бог кому-то из шпаны появиться у них на пути.

Рисунок Алексея Евтушенко

Минут через пятнадцать поток мертвецов стал иссякать, а затем и вовсе сошел на нет. За окном появились огни, и Парамонов вдруг осознал, что снова слышит стук колес.

В Москве Парамонов перекрестился, выскочил из вагона и побежал к вокзалу. В два часа ночи он был совершенно безлюдным. Шаги Парамонова гулко отдавались во всех уголках здания, и проскочив турникет, он поспешил на улицу. Там он добежал до остановки такси, сел в первую попавшуюся машину и только после этого с облегчением вздохнул. «Куда?» — не оборачиваясь, мрачно спросил водитель. «Домой», — как-то даже весело ответил Парамонов. «Домой, так домой», — проговорил водитель. Машина рванулась с места и водитель тихо добавил: «Лично я уже дома». Парамонов хотел было назвать улицу, на которой жил, но глянул в зеркало заднего вида и осекся. Он увидел, что у водителя начисто отсутствует добрая половина лица. «Останови», — сиплым голосом едва выговорил Парамонов, но водитель лишь сильнее надавил на газ.

Рассказец № 11

Парамонов любил это время года. Конец октября в сухую погоду навевал на него несколько печальные, но приятные мысли о том, что только здесь, в средней полосе, можно по-настоящему оценить и насладиться картинами засыпания и пробуждения природы, тогда как на вечно зеленом юге, где лето никогда не кончается, жизнь протекает более монотонно, в одних и тех же декорациях.

Парамонов медленно шел по узкой дорожке парка Сокольники и любовался остатками порыжевшей листвы берез и дубов. Неожиданно из-за деревьев вышел человек. Он был высоким, под два метра, в больших темных очках и со спортивной сумкой через плечо. Незнакомец вежливо поприветствовал Парамонова и сказал:

— Да, в это время года здесь очень красиво. Я тоже часто гуляю в парке. Особенно люблю октябрь и начало мая.

— Вы местный? — поинтересовался Парамонов.

— Да, я живу недалеко от метро Сокольники.

— Так вы, наверное, и историю парка знаете? — с вежливой улыбкой спросил Парамонов.

— Конечно, — ответил незнакомец. — Это бывшие места царской соколиной охоты. Отсюда и название. А в черту города парк попал только в конце XIX века.

Они поговорили о старой пожарной каланче, незаметно перешли на живопись. К удовольствию Парамонова, незнакомец оказался приятным, образованным собеседником. Неожиданно незнакомец огляделся и тихо проговорил:

— А вы знаете, что в нашем парке объявился насильник?

— Сокольнический маньяк? Да, слышал, — ответил Парамонов.

— И не боитесь здесь гулять? — удивился незнакомец.

— Мне-то чего бояться? — сказал Парамонов. — Его интересуют молодые девушки.

— Не скажите, — мягко возразил незнакомец. — Последней его жертвой был юноша.

— Я давно не юноша, — улыбнулся Парамонов. — И вряд ли ему понравлюсь. Маньяков-геронтофилов не бывает.

— Как знать, как знать, — загадочно произнес незнакомец. В это время на дорожке показался еще один гуляющий. Он был небольшого роста, коренастый, с рыжей клочковатой бородой, но выглядел вполне безобидно. Парамонов и его собеседник остановились.

— Еще один любитель прогулок, — сказал незнакомец, и Парамонов поправил его:

— Вряд ли. Похоже, он торопится.

Человек подошел к ним, внимательно оглядел обоих и обратился к спутнику Парамонова с вопросом:

— Вы сокольнический маньяк?

— Да, — ответил собеседник Парамонова.

— Здравствуйте, — обрадовался бородатый. Он протянул ему руку и представился: — Я битцевский. Понимаете, коллега, я специально сюда приехал, чтобы обсудить с вами кое-какие проблемы. Посоветоваться. — Он глянул на Парамонова и спросил: — А вы из какого парка?

— Нет, нет, я не из какого, — отступая назад, испуганно ответил Парамонов. Он вдруг резко развернулся и со всех ног бросился бежать. Не чуя под собой ног, Парамонов несся по аллеям пока за деревьями не показались дома и улица. Только тогда он обернулся. Позади никого не было, и Парамонов остановился. Он прижался спиной к дереву, взялся за сердце и прошептал:

— Бывает же такое. Ну, повезло!

Через дорогу перебежала девушка. Она быстро поравнялась с Парамоновым, прошла мимо, и Парамонов крикнул ей вслед:

— Стойте! Не ходите туда! Это очень опасно! Там два маньяка!

Девушка обернулась и неожиданно спросила:

— Они уже встретились?

— Да, — растерянно ответил Парамонов.

— Спасибо, — поблагодарила девушка и быстро пошла вглубь парка.

Рассказец № 21

В начале декабря Парамонов приехал на дачу: проверить, цел ли дом, растопить печь и под потрескивание углей поваляться с книгой на диване. Уже через полчаса в печи вовсю гудел огонь. Парамонов снял пальто, поставил на плиту чайник и потянулся к полке за романом Мишеля Уэльбека, но тут в дверь постучали. Это оказался местный житель Иван Букреев, который несколько лет назад помогал Парамонову ремонтировать дом. Букреев поздоровался, потопал, чтобы сбить с валенок снег, и прошел в комнату.

— Я тут присматриваю за твоим домишкой, — многозначительно произнес гость. — А то ведь спалят ненароком. Народ-то разный здесь шляется. По домам рыщут, добро забирают, а потом р-раз спичку, и нет дома.

— Спасибо, — поблагодарил Парамонов. Он хотел было предложить гостю чаю, но тот усмехнулся и ответил:

— Да, спасибо — это слишком много. Ста рублей хватило бы.

— А, понимаю, — обрадовался Парамонов и достал деньги. Этот вариант устраивал его больше, чем чаепитие с Букреевым. Получив деньги, гость для приличия осмотрел комнату, похвалил порядок и ушел. Вечер Парамонов провел так, как и хотел — в тишине и одиночестве. А утром, едва рассвело, в дверь снова постучали. На этот раз к нему заявился другой местный житель — Николай Коробов. Вид у Коробова был крайне возбужденный. Он сорвал с головы шапку и прямо с порога начал:

— Это ты вчера Ивану дал денег?

— Я, — ответил Парамонов. — А что случилось?

— Что случилось, что случилось?! — заходя в комнату, передразнил его Коробов. — Напился он, а потом жену зарубил топором.

— Насмерть?! — побледнев, спросил Парамонов.

— А как же еще? Он же не шутки шутил, — ответил Коробов. — В общем, увезли его в КПЗ. Жену хоронить надо, а родных — никого. Вот, хожу по деревне, собираю деньги на похороны.

— Да, конечно. — Парамонов торопливо, трясущимися руками отдал ему почти все, что у него было и извиняющимся тоном пояснил: — Вот, сколько есть.

— Нормально, хватит, — деловито ответил Коробов и, не прощаясь, удалился. Полдня Парамонов не мог успокоиться. Он пытался читать, но каждый раз ловил себя на том, что читает одну и ту же строчку. Наконец он решил уехать домой. Но тут в дверь снова постучали. Каково же было его удивление, когда на пороге он увидел Ивана Букреева. С убитым видом Букреев вошел в дом.

— Тебя же арестовали, — сказал Парамонов.

— Выпустили под подписку о невыезде, — ответил Иван и, отведя взгляд, добавил: — Здесь такое дело, на гроб не хватает. Бязью осталось обить, а деньги кончились. А я уж за твоим домом присмотрю, не беспокойся.

— Как присмотришь? — удивился Парамонов. — Тебя же посадят.

— А это уж не твоя забота. Сказал, присмотрю, значит, присмотрю.

Парамонов оставил себе только на дорогу, остальное отдал Букрееву, и тот быстро ушел. Собираясь домой, Парамонов громко чертыхался. Ему было и смешно, и противно, что деревенские мужики так глупо обманули его. Он залил печь водой, оделся и взял сумку. В этот момент в сенях скрипнула дверь. Затем, в комнату постучали, и вошла пожилая соседка баба Маня. Она заметила на лице Парамонова испуг и поинтересовалась:

— Что это с тобой?

— Да, ничего, — облегченно вздохнув, ответил Парамонов. Он рассказал бабе Мане, как к нему приходил Букреев, как они с Коробовым придумали дурацкую историю, будто Иван убил свою жену топором, но соседка вдруг перебила его:

— Да ты что, милок, — сказала баба Маня. — Иван-то Букреев еще весной пьяный в реке утонул. А Николая Коробова только этой осенью похоронили. Какой-то незамерзайки нажрался, паразит, и помер.

— Как? — ничего не понимая, спросил Парамонов. — А кто же тогда ко мне приходил?

— Не знаю, милок, — ответила баба Маня и добавила: — Ты, никак, уезжаешь?

— Да, на работу пора, — соврал Парамонов. — Приехал дом посмотреть.

— Я здесь по-соседски за ним присматриваю. Чтоб бомжи не лазили. Ну, прощай, милок, — сказала баба Маня и пошла к дверям.

Чуть погодя Парамонов вышел на крыльцо. Сыпал крупный снег. Баба Маня шла по дорожке к калитке, и тут Парамонов увидел, что на свежевыпавшем снегу за ней не остается следов. На улице не было ни души. В черных, заиндевевших окнах домов не было видно ни огонька, ни отблеска. Деревня быстро погружалась в синие сумерки.

Рассказец № 24

По просьбе профессора Парамонов приехал к нему около полуночи. Дверь ему открыл сам хозяин дома.

— Проходите, но не раздевайтесь, — тихо сказал Дроф. — Сейчас я введу вас в курс дела, и мы поедем.

— Куда? — проходя в кабинет, поинтересовался Парамонов.

— В морг, — ответил профессор, чем очень озадачил своего друга. — Вчера при аресте был застрелен очень страшный человек, — продолжил Дроф. — Серийный убийца и насильник Егор Брагин. Но мне сообщили, что его душа вернулась в тело. То есть он ожил.

— А кто вам это сообщил? — ничего не понимая, спросил Парамонов.

— Неважно. У меня там есть свои информаторы, — ткнув указательным пальцем в потолок, ответил профессор. — Как вы думаете, коллега, куда попадают злодеи такого ранга после смерти?

— Наверное, в какие-нибудь очень страшные области загробного мира, — не очень уверенно ответил Парамонов.

— Совершенно верно — в ад, — чему-то обрадовался Дроф. — Этотчеловек побывал там и вернулся. У нас есть уникальная возможность расспросить его, где находится эта область. Как только утром выяснится, что Брагин живой, его увезут, и мы никогда не сможем с ним поговорить.

— Но зачем вам это, профессор? — удивленно спросил Парамонов.

— Как?! — воскликнул Дроф. — Разве я вам не сказал, что решил составить путеводитель по загробному миру?! У меня уже есть подробные описания некоторых мест. Упустить такой случай — это преступление против науки, коллега!

— Даже не знаю, — засомневался Парамонов. — В морг, ночью. Удобно ли?

— При чем здесь удобно? — возбужденно проговорил профессор. — Честное слово, коллега, вы рассуждаете как человек с кубической планеты.

— Почему кубической? — не понял Парамонов.

— Потому что они ходят по одной плоскости и боятся перешагнуть грань, чтобы не свалиться вниз, — пояснил Дроф.

— Да, в общем-то, я не против, — произнес Парамонов, и профессор радостно похлопал его по плечу.

— Вот и прекрасно. Значит, мы едем!

Это был обычный морг на территории обыкновенной больницы. Дроф с Парамоновым вылезли из машины, огляделись и нырнули в густую тень. Они не дошли нескольких метров до старого приземистого строения и остановились. Из дверей морга вышли три человека, а затем, столько же вошли. Прошло не менее часа, и все это время какие-то люди входили и выходили из морга.

— Для ночи здесь слишком многолюдно, — прячась в тени, недовольно проворчал профессор.

— Может, они навещают покойных родственников? — предположил Парамонов.

— Не говорите глупости, коллега, — раздраженно проговорил Дроф и снова выглянул из-за угла.

Наконец, все успокоилось. Парамонов с профессором постучали в дверь морга. Им открыл пожилой сторож, который, казалось, не удивился столь поздним посетителям. Дроф объяснил, к кому они пожаловали, сунул старику тысячерублевку, и тот провел их в холодильную камеру.

— Где он? — шепотом спросил профессор.

— Последний стол справа, у окна, — ответил сторож.

Простыня, которой был накрыт злодей, была пропитана кровью. Дроф отбросил ее и даже присвистнул. Тело маньяка было так истыкано ножом, что о разговоре с ним не могло быть и речи. Он был мертв.

— Что здесь произошло? — обернувшись к старику, спросил профессор.

— Родственники жертв как-то узнали, что он ожил, — ответил сторож. — Ну, и пришли отомстить.

— Зачем же вы их пустили? — спросил Парамонов.

— Так, маньяк же, убивец, — пожав плечами, ответил старик и добавил: — Вам-то ножичек дать или с собой принесли?

— Не надо, — ответил Дроф. Он накрыл труп простыней и огорченно произнес: — Вот видите, коллега, оказывается, не у одного меня есть информаторы в том мире.

Внезапно в окна ударил ослепительный свет. Профессор с Парамоновым испуганно отпрянули от окна, и тут же с улицы раздался голос, усиленный мегафоном:

— Внимание! Здание окружено! Выходите по одному с поднятыми руками!

Первым сообразил, что произошло, сторож. Он бросился вон из холодильной камеры и закричал:

— Они меня заставили! Я не виноват! Они меня заставили!

— Что будем делать, профессор? — испуганно спросил Парамонов.

— Говорить правду, — спокойно ответил Дроф. — Проверенный способ. Самое эффективное оружие интеллигентного человека — это правда. Следуйте за мной, коллега.

Профессор поднял руки и пошел к выходу.

Рассказец № 33

От Круглова Парамонов вернулся в два часа ночи. Выйдя из машины, он увидел, как двое пьяных пытаются свалить на землю третьего. Все трое были похожи, как близнецы: в коротких куртках, спортивных штанах и в черных вязаных шапочках. Парамонов пошел через сквер, но вдруг остановился под деревом. Он заметил, как в нескольких метрах от дорожки мелькнул темный силуэт, и вспомнил о странном человеке, который бродил здесь, наверное, каждую ночь и никогда не выходил на свет. Увидеть его было трудно. Незнакомец бесшумно скользил в тени деревьев, самым невероятным образом исчезал, и вдруг на мгновение его сутулая фигура возникала на другой стороне улицы — в кустах или за магазинчиком. Дерущиеся перешли на громкую ругань, и Парамонов невольно обернулся. «Как, наверное, много он знает ночных тайн, — подумал Парамонов. — Сколько видел из своих укрытий. Может и сейчас стоит и ждет, когда закончится драка, чтобы подкрасться и обобрать побежденного».

— Тоже интересуетесь? — услышал позади себя Парамонов. Он вздрогнул и обернулся. Это был сутулый. В темноте невозможно было разглядеть его лица. Видны были лишь зрачки, в которых поблескивал отраженный от мокрого асфальта свет фонарей.

— Нет, не интересуюсь, — ответил Парамонов.

— О! Ночью происходит много интересного, — усмехнулся незнакомец. — Слышали, три дня назад здесь зарезали человека?

— Вы видели? — вопросом на вопрос ответил Парамонов.

— В каком-то смысле, да, — сказал сутулый и добавил: — Это я его зарезал. Дрянь был человек.

Парамонов оторопел.

— Зачем вы мне это рассказываете? — дрогнувшим голосом спросил он.

— Есть такое понятие — неразделенный кайф. Это когда хочется с кем-то поделиться, а не с кем. В одиночку даже самое лакомое блюдо кажется пресным.

— Извините, я не гожусь вам в сотрапезники, — ответил Парамонов.

— Может, для другого сгодитесь, — усмехнулся сутулый. — В созрители, например. Слышали когда-нибудь о черном ангеле с белым крылом?

— Нет.

— Самые несчастные ангелы, — вздохнув, ответил сутулый. — Они всегда и везде чужаки.

— Вы о белых воронах? — поинтересовался Парамонов.

— Ну, что вы! Белые вороны не выживают только в природе. А люди, которых так называют, очень хорошо используют свою непохожесть на других. Многие считают за честь иметь у себя в друзьях «белую ворону», даже если она крашеная. Поэтому, когда их перышки начинают темнеть, они обесцвечивают их перекисью водорода. А о черном ангеле с белым крылом вспоминают только, когда он нужен. Тогда белые ангелы говорят ему: «Это ничего, что ты черен лицом. У тебя белое крыло, значит, ты наш». Черные ангелы говорят то же самое: «Это ничего, что у тебя белое крыло. Посмотри в зеркало, ты наш». Но как только он перестает быть нужен, белые ангелы напоминают, что он черный, а черные, что у него белое крыло. Так он и мечется между черными и белыми, пока не поймет, что он черный ангел с белым крылом. Удел его — жестокое одиночество.

— Я так понимаю, это вы о себе? — когда незнакомец закончил, спросил Парамонов.

— Да, — ответил собеседник и приподнял плечи. Короткая куртка лопнула у него на спине, и он выпростал из-под нее два огромных крыла. Одно — угольно-черное, другое — белое, как свежевыпавший снег. Парамонов смешался.

Дерущиеся снова раскричались, и драка возобновилась. Парамонов обернулся и увидел, как сверху на них опускаются три черных как смоль ангела. Они крыльями сбили пьяных с ног и опустились на землю. Вслед за этим раздался короткий захлебывающийся крик одного из пьяных, и черный ангел с белым крылом сказал:

— А теперь уходи. Быстрее!

И Парамонов побежал.

Рассказец № 36

Парамонов плотно прикрыл дверь, прошел на кухню и набрал номер профессора Дрофа. Ему повезло, Дроф еще не спал.

— Здравствуйте, профессор, — сказал Парамонов. — Мне надо с вами посоветоваться.

— Слушаю, коллега, — ответил Дроф.

— Две недели назад я подобрал бездомного кота, — начал Парамонов. — На улице он все время попадался мне на глаза, грязный, жалкий. Смотрел на меня так, будто ждал, что я его позову к себе. И я позвал. Он пошел за мной как собачонка. Уже тогда меня удивила его покладистость. Он позволил себя вымыть, а когда я показал ему кресло, он сразу понял, что это его место.

— Что же здесь удивительного? — сказал профессор. — Скорее всего, он жил у людей и потерялся. Намерзся, наголодался, отсюда и покладистость.

— Возможно, — ответил Парамонов. — Но с тех пор, как он поселился у меня, я почти не сплю. Мне кажется, он наблюдает за мной.

— Скорее всего, вы переутомились, — мягко произнес Дроф. — Поезжайте на дачу или к морю, отдохните.

— Усталость здесь ни при чем, — сказал Парамонов. — Вы бы видели его взгляд. Животные так не смотрят. Я подозреваю, что он понимает человеческую речь и даже умеет читать. На днях я застал его за… не смейтесь, за чтением моей работы. Он перелистнул страницу, а когда я вошел, сделал вид, что укладывается на ней спать.

— Вы извините, коллега, но это похоже на МДП, — сказал Дроф.

— Нет, профессор, мне прекрасно известны симптомы МДП. Я абсолютно здоров.

— Ну, хорошо, завтра я посмотрю вашего кота, — пообещал Дроф. — Я занимался животными, изучал парадокс котенка Харрари. Возможно, это связано с вашими выходами из тела. Кстати, собаки ярче реагируют на бестелесные сущности. А пока, чтобы вам спокойно спалось, скажите при нем по телефону, что собираетесь усыпить его. Убедитесь, что это обыкновенный кот, а ваши подозрения — не больше, чем фантазии.

Парамонов прошел в комнату, остановился у стола и, наблюдая за котом, повторил в трубку слова Дрофа.

— Вы знаете, профессор, я уже жалею, что подобрал этого кота. Завтра отвезу его к ветеринару, попрошу усыпить и…

Парамонов не договорил. Кот вскочил в кресле, его длинная шерсть встала дыбом, глаза округлились. Животное оскалилось и злобно зашипело.

— Профессор, он все понял! — крикнул Парамонов в трубку, и тут кот прыгнул.

Парамонова спасло только то, что он машинально выкинул вперед руку с тяжелой телефонной трубкой. Удар отбросил зверя назад в кресло, и Парамонов кинулся из комнаты. Он успел закрыть дверь и закричал Дрофу:

— Я же говорил!..

— Успокойтесь, коллега, — ответил профессор. — Приезжайте прямо сейчас ко мне.

Парамонов вышел из подъезда и через безлюдный сквер направился к проспекту. Но дойти до него не успел. Он вдруг увидел десятки, если не сотни котов. В темноте глаза у них горели зеленым огнем. Он посмотрел по сторонам, и ему стало по-настоящему страшно. И справа, и слева к нему приближались огромные, похожие на тени, черные коты. В ярости они били хвостами о землю и, не отрываясь, смотрели на Парамонова. «Откуда здесь столько бродячих котов?» — с ужасом подумал Парамонов.

Кольцо сжималось гораздо быстрее, чем Парамонов соображал. Авангард животных уже был на расстоянии прыжка, когда дверь его подъезда со скрипом отворилась, и оттуда вышел человек в черном плаще с глухим капюшоном на голове. Он что-то держал на руках, и Парамонов скорее угадал, что это был его кот. Парамонов не слышал команды, но армада котов вдруг вся как по команде повернула головы к незнакомцу. Затем, коты растаяли так же неожиданно, как и появились. Парамонов остался один. Позже Дроф объяснил, что, скорее всего, Парамонов принес домой астрального наблюдателя, из тех, что вселяются в животных. Кто их посылает и зачем, не знал и сам профессор. А еще через неделю, когда Парамонов успокоился, он вышел из дома и у перекрестка заметил своего старого друга, астрофизика Липунова. Они издалека поприветствовали друг друга, и Парамонов пошел дальше. Но что-то заставило его обернуться. Парамонов увидел, что из-под пальто у Липунова высовывается знакомая морда кота. «Надо бы ему сказать, кого он подобрал», — подумал Парамонов и рванулся к Липунову. Но нехорошая догадка остановила его.

Рассказец № 41

Седьмое ноября выдалось на редкость ясным и солнечным. Под окнами с утра играли марши и устанавливали сцену для праздничного концерта. В холодильнике у Парамонова не было ничего, кроме яблока, бутылки вина и банки горчицы. Надо было идти в магазин. Для этого Парамонов надел темные очки от солнца и вышел из дома. На улице навстречу Парамонову двигалась праздничная колонна человек в триста. Передние ряды несли голубой транспарант, на котором было написано: «Несогласные».

Парамонов пересек улицу, свернул направо и увидел колонну демонстрантов поменьше. Они шли с торжественными лицами и несли перед собой белое полотнище с надписью «Согласные». «А странно, несогласных вроде бы больше, однако это никак не влияет на жизнь в стране», — подумал Парамонов.

У магазина Парамонову пришлось пропустить еще одну колонну. Эти несли розовый транспарант «Наши». Неожиданно из сквера с дикими воплями повалила толпа с желтыми плакатами «Ихние». Завязалась потасовка. Парамонов наблюдал, как прилично одетые люди с перекошенными лицами лупят друг друга по головам плакатами, и думал о том, что в другие праздники лица у людей кажутся более привлекательными, а сами они так громко не матерятся.

Затем откуда-то набежала милиция и включилась в драку. И вскоре обе колонны, размахивая разодранными плакатами, разошлись в разные стороны. На асфальте осталась лежать лишь старушка в темных очках и с малиновым знаменем в руке. Парамонов бросился к женщине, помог ей встать.

— С вами все в порядке? — поинтересовался он.

— Нормально, милок, — бодро ответила старушка и кивнула на темные очки Парамонова. — Ты, я вижу, нашенский.

— Как вам сказать… — озираясь, рассеянно начал Парамонов, но пожилая женщина перебила его:

— Иди за мной, товарищ. — Она взяла его за руку и потащила вдоль улицы. Парамонова поразило, с какой силой эта старая женщина тянула его за собой. Они двигались так быстро, что у Парамонова в ушах свистел ветер, а позади громко хлопало малиновое знамя. Мимо на большой скорости проносились здания, столбы и деревья, и довольно скоро Парамонов перестал узнавать места.

Остановились они в каком-то диком, запущенном переулке, перед маленькой черной дверцей. Старушка постучала каким-то особым, условленным стуком. Им открыл человек с внешностью опустившегося Фридриха Энгельса. Он был в темных очках и с красным бантом на груди.

— Принимай, — сказала старушка и добавила: — А я дальше.

После этих слов она словно растворилась в воздухе.

Энгельс придирчиво оглядел Парамонова и поинтересовался:

— Наш?

— Честно говоря… — промямлил Парамонов, но его перебили:

— Правильно, товарищ, здесь нужно говорить только честно. — Он прицепил Парамонову на грудь малиновый бант и повел вниз по лестнице.

В просторном зале с позолоченной лепниной и малиновыми плюшевыми шторами уже шло торжественное собрание. На трибуне выступал человек в темных очках. Такие же очки были на всех, кто здесь находился. Лицо выступавшего показалось Парамонову знакомым, и он спросил:

— Кто это? — Энгельс назвал известную фамилию.

— А что он здесь делает? — удивился Парамонов. — Он же миллиардер.

— Вы, я вижу, товарищ, новичок, — ответил Энгельс. — Никаких миллиардеров в нашей стране не существует. В свое время революционная ситуация потребовала от нас распределить народное достояние между надежными людьми. Иначе не удержали бы.

— А это… личные самолеты… яхты размером с «Титаник»?

— Так надо для конспирации, — сурово ответил Энгельс.

— А эти инфляции, дефолты, кризисы? — не отставал Парамонов.

— Я же сказал, революционная ситуация, — раздраженно проговорил Энгельс. — Мы не могли позволить себе открыто изъять у развращенного населения излишки денег.

От этих слов у Парамонова вспотели очки. Он снял их и вдруг услышал придушенный вопль своего провожатого:

— Так ты не наш!

В зале наступила гробовая тишина. Сидящие, как по команде, обернулись. Энгельс схватил Парамонова за воротник пальто, но Парамонов сильно отпихнул его. От толчка темные очки слетели с Энгельса. То, что оказалось под ними, потрясло и напугало Парамонова. Лицо провожатого оказалось искусно сделанной маской телесного цвета, а вместо глаз зияли пустые глазницы.

Парамонов бросился к выходу. За спиной у него раздался оглушительный, многоголосый визг и грохот опрокидываемых кресел. Выскакивая на лестницу, Парамонов обернулся и от страха едва не потерял сознание. За ним бросились все, кто находился в зале. Они давили друг друга в проходах, быстро ползли по стенам и потолку, тянули к нему руки и кричали: «Держи его!», «Хватай его!».

Очнулся Парамонов только на Мичуринском проспекте. Он затравлено огляделся и пошел в сторону своего дома. Навстречу ему, стройными рядами двигалась колонна с черным транспарантом, на котором было начертано: «Ничьи».

Рассказец № 56

Через проходную Парамонов с Кругловым прошли на территорию фабрики, пересекли грязный двор, похожий на заброшенную строительную площадку, и остановились у двери. Справа на ветру болталась небольшая яркая афишка, на которой значилось: «Выставка современного искусства».

Далее в столбик шли фамилии участников. Круглов в который раз отхлебнул из фляжки и протянул ее Парамонову. Оба уже достаточно много выпили, стадия болтливости миновала, и речь их все чаще сводилась к обмену междометиями.

Они вошли в здание, свернули налево, спустились на несколько ступенек и оказались в длинном, узком коридоре с тусклыми лампами, забранными в решетчатые колпаки. По одной стороне коридора тянулись трубы, на осыпавшейся штукатурке другой стены виднелись разноцветные надписи.

— Коля — сука! — машинально прочитал Парамонов.

— Стена плача, — пояснил Круглов.

— Ты уверен, что нам сюда? — озираясь, спросил Парамонов.

— Обижаешь, — ответил Круглов. Метров через сто они свернули направо, затем налево и снова направо. Мрачный коридор не кончался, и на обоих повеяло серой беспросветностью. Парамонов хотел было запеть, но передумал. Не сговариваясь, они остановились, сделали по большому глотку водки, и тут Круглов обратил внимание на стену. Кто-то черной краской намазал на ней горизонтальных и вертикальных полос.

— О! Чем не Хартунг?! — воскликнул он.

— Хартунг в этом подземелье? — удивился Парамонов.

— А где ему еще быть? О! Мондриан. «Картина № 1», — показал Круглов на квадрат с отсеченными углами и вдруг добавил: — Да это ж и есть выставка.

— Да? А почему зал такой длинный и узкий?

— Выпендриваются, — ответил Круглов, и они двинулись дальше. Но очень скоро Круглов остановился перед большим масляным пятном, очертание которого отдаленно напоминало человека.

— «Невидимая дыра» Арнета, — отхлебнув, сказал он. — Парамоныч, а ведь это точно выставка.

— Да? — принимая фляжку, ответил Парамонов. — А почему я ничего не вижу?

— Потому, что ты включаешь мозги, — ответил Круглов.

— Я? Мозги? — переспросил Парамонов и услышал в ответ:

— Да. Как сказал великий Миро: искусство начинается там, где сила воображения вырывается из-под контроля разума.

— Красиво говоришь, — одобрил Парамонов и показал на масляное пятно. — Ты так сможешь?

— Нет, — помотал головой Круглов. — Я учился этому семнадцать лет, а потом еще и преподавал. Здесь нужна чистая, незамутненная душа. — Он перевернул фляжку и потряс ее. — Кончилась. Доставай.

— А там что будем пить? — спросил Парамонов.

— Мы уже давно там.

Парамонов выудил из кармана бутылку водки. В это время из-за угла вышел человек и подозрительно нетвердой походкой направился к ним.

— А вот и народ, которому принадлежит искусство, — сказал Парамонов.

— Э, да ты уже пьяный, — ответил Круглов. — Народу ничего не принадлежит. Тем более, такому, как этот. И искусства никакого не существует.

— А что существует? — спросил Парамонов и рывком повернул пробку.

— Ботинки, колбаса, картины, тумбочки, книги, бумажные цветы…

— И водка, — перебил его Парамонов. Круглов внимательно посмотрел на него и ответил:

— Нет, не так уж ты и пьян.

— Мужики, где здесь выставка? — добравшись до них, спросил человек.

— Глухоухов! — узнал его Парамонов. — Это Иван Глухоухов.

— Твой друг? — спросил Круглов.

— Знакомый, — ответил Парамонов.

— А это кто такой? — недружелюбно спросил Глухоухов у Парамонова и, не дожидаясь ответа, обратился к Круглову: — Ты Виктора Прилепина читал «Поколение в Ж»?

— «Поколение в П», — поправил его Круглов.

— Ну да, где-то там.

Круглов поморщился.

— Парамоныч, он меня утомляет. Дай ему выпить.

Парамонов протянул Глухоухову бутылку. Тот точным движением фокусника схватил ее и за пару секунд выпил половину содержимого. Круглов взял бутылку, посмотрел, сколько в ней осталось, и обнял Глухоухова за плечи.

— Верю, — сказал он. — Ты дойдешь до выставки. — Обнявшись, они пошли дальше по коридору, а Парамонов достал из кармана авторучку и принялся чертить на стене стрелку. Парамонов закончил, когда те уже скрылись за поворотом. Оценив работу, он пробормотал:

— А то не вернемся, — и пошел догонять.

Сразу за углом он едва не перелетел через чье-то тело. Иван сидел у стены и плакал. Парамонов помог ему подняться.

— Ничего, ничего, — сказал он.

— Вот ты Захара Пелевина читал? — всхлипывая, спросил Глухоухов.

— Круглов! — заорал Парамонов. — Я еще одного Глухоухова нашел! Только этот сильно пьян.

— Не ори, я здесь, — сказал Круглов и отлип от стены. Он осмотрел Глухоухова и добавил: — Мой был почище.

— А где он? — спросил Парамонов.

— Ушел куда-то. Брось и этого. Они близнецы, сами разберутся.

— Я друзей не бросаю, — ответил Парамонов.

Наконец, впереди послышался неясный гул, и вскоре они вошли в огромный мрачный зал с железобетонными колоннами. У входа были накрыты столы, вокруг которых собралось человек тридцать. Все выпивали, закусывали и что-то возбужденно обсуждали. При виде троицы все как-то разом замолчали, и в зале наступила тишина.

— Выставка там, а пьют здесь, — сказал Парамонов и громко обратился к присутствующим: — Господа, что вы здесь смотрите? Шедевры там, в длинном зале.

— Т-с-с, — остановил его Круглов. — Ты ничего не понимаешь. Это инсталляция: «Пьющие ценители современного искусства».

— Здорово! — восхитился Парамонов. Он опустил Глухоухова на пол и со словами: — Приобщимся к прекрасному, — быстро пошел к столам.

Рассказец № 57

Баландин позвонил рано утром, напомнил Парамонову, что тот согласился дать интервью, и пообещал быть через час. В квартире у Парамонова журналист появился часа через три. Он выставил на стол литровую бутылку водки, выложил камеру и спросил:

— Сразу начнем или вначале…

— Лучше сразу. С утра что-то не хочется, — ответил Парамонов и предложил: — Может, чайку?

— Нет, спасибо. У меня от него изжога, — открывая бутылку, ответил Баландин.

Парамонов не успел ответить и на один вопрос, как в дверь позвонили. Это оказался сосед Николай. Он был в трусах наизнанку и вообще, выглядел неважно.

— Здорово, — проговорил Николай. — У тебя есть чего-нибудь?

— Есть, — вспомнив о баландинской водке, ответил Парамонов. Сосед сразу оживился.

— Давай. — Николай прошел в комнату, поздоровался с журналистом и продолжил: — Вчера, понимаешь, звезду обмывали. Подполковника дали. Ну, и…

— Поздравляю, — сказал Парамонов. — Как у подполковника ФСБ у тебя появился шанс стать президентом страны.

— Не хочу. Ответственность большая, — сказал Николай и добавил: — Рюмки-то неси.

— Сейчас. Только я с утра… — начал Парамонов, но Николай перебил его:

— Да, ладно тебе. Что мне, каждый день подполковника дают? Вы не против? — обратился он к Баландину.

— Нет, — ответил журналист, — вполне убедительный повод.

После второй Николай порозовел, взгляд у него слегка расфокусировался, и он принялся обличать депутатов. Николай пересказал несколько известных историй, в которых народные избранники оказывались владельцами островов, замков и океанских лайнеров. После четвертой лицо у него сделалось красным, взгляд поплыл, и он переключился на милицию. Рассказывая, Николай от возмущения даже притоптывал ногой. Тут Парамонов понял, что сосед не перестанет говорить, пока в бутылке остается водка. После шестой Николай заговорил об учреждении, в котором проработал всю свою жизнь.

— Если бы вы знали, что там творится, — подперев голову кулаком, печально проговорил сосед. — Это же уму не постижимо.

— А вы расскажите, — предложил Баландин. — Вот сюда, на камеру.

— Не могу, — угрюмо ответил Николай. — Родная контора. Альма-матерь, можно сказать.

— Тем более, — не унимался журналист. — Обидно должно быть за нее.

— Нет! — твердо покачал головой Николай. — Вижу, что творится, но не могу поступиться принципами.

— Что это за принципы? — разливая водку, сказал Баландин. — Ладно бы инопланетян или сомалийских пиратов, а то ведь своих же сограждан помогаете обворовывать. За державу не обидно?

— Обидно, — опрокинув очередную рюмку, согласился Николай. — Но не могу.

— Некоторыми принципами не только можно, но и нужно поступаться, — закусывая, сказал Парамонов.

— Нет! — ответил сосед. А после восьмой рюмки Николай побледнел, опустил голову и тихо произнес:

— Ладно, уговорили. Поступлюсь, но не всеми.

Баландин сразу включил камеру и направил ее на Николая.

— Только ты… — начал было Парамонов, но Баландин не дал ему договорить. Он сделал страшные глаза и прошипел:

— Тихо.

Николай на несколько секунд задумался, затем картинно вытянул руку вперед, сжал пальцы в кулак и с каким-то яростным сладострастием проговорил:

— Они все хотят бабла! Очень хотят!

— А вы? — осторожно поинтересовался журналист.

— И я. Но у меня есть принципы.

Около часа Николай живо рассказывал о преступлениях своих коллег. Он так увлекся, что позабыл о водке. Правда, Баландин подливал ему каждый раз, когда энтузиазм Николая начинал ослабевать.

Как Парамонов и предполагал, сосед замолчал, когда водка закончилась. Приподняв пустую бутылку, он поставил ее на место и с сожалением сказал:

— Все. Кончен бал, погасли свечи. — После чего, невнятно попрощавшись, Николай ушел домой.

Интервью решили отложить до выходных. А рано утром следующего дня в дверь позвонили. Это оказался Николай. Не глядя на Парамонова, он поздоровался и спросил:

— Что это я там вчера наговорил?

— Да уж, наговорил, — зевая, ответил Парамонов.

— Скажи своему дружку, пусть сотрет, — мрачно сказал сосед.

— Поздно, Коля. Он еще вчера вечером выложил видеоролик в Интернете.

— Что?! — взвился Николай. — В каком, блядь, Интернете?! Ну, гады… Да я… Я этого журналюгу в подвалах Лубянки сгною!

— Это вряд ли, — ответил Парамонов. — Тебя, скорее всего, из подвалов уже уволили.

Вечером Николай снова зашел к Парамонову. Он был трезв и мрачен, как врубелевский демон. Сосед прошел в комнату, сел на диван и спросил:

— Как думаешь, америкосы дадут мне политическое убежище?

— Они-то дадут, только тебя наши не выпустят, — ответил Парамонов. — Ты же, наверное, подписку давал. Тебе, Коля, теперь надо осторожным быть. Подбросят наркотики или гранату и посадят. Сам знаешь.

— Знаю, — устало проговорил сосед. — И что же делать?

— Покайся и уезжай в деревню, картошку сажать, — посоветовал Парамонов. — Кур заведешь.

— Поросенка, — с тоской добавил Николай.

А ближе к вечеру Парамонов пошел в магазин и увидел, что дверь в квартиру Николая открыта. Он заглянул и увидел, что в комнате у соседа полно народу, установлено несколько телекамер, а сам хозяин квартиры стоит перед ними и с воодушевлением рассказывает:

— Не могу поступиться принципами. Надоело смотреть, как коррупционеры грабят народ. И заметьте, не инопланетян каких-нибудь и не сомалийских пиратов, а своих же соплеменников…

Послушав немного пламенную речь соседа, Парамонов тихонько прикрыл за собой дверь и удалился.

Рассказец № 61

Был месяц март. Прогуливаясь по Москве, Парамонов с Кругловым свернули с Солянки в переулок, миновали грязную подворотню и уткнулись в обшарпанную дверь с неброской вывеской: «Магический театр на Солянке».

— Может, зайдем? — предложил Парамонов. — Однажды я здесь пережил очень интересное приключение.

— Ну, если так, зайдем, — согласился Круглов.

За дверью их встретили два очень похожих друг на друга, крепких молодых человека в строгих костюмах, с перевернутыми звездочками на лацканах. Один из них загородил путь и потребовал:

— Пароль.

— No pasaran, — не раздумывая, ответил Парамонов, и близнецы расступились. — У вас звездочки кверху ногами висят, — сказал Парамонов.

— Спасибо, — поблагодарил молодой человек и поправил значок, но тот качнулся и снова принял прежнее положение.

— У них что, пароль один на все времена? — пройдя в фойе, тихо спросил Круглов.

— Универсальный, — ответил Парамонов. — Сразу ясно, что не пройдут те, кого здесь сегодня не ждут.

Зрительский зал был переполнен людьми с трехцветными флажками. Сейчас он больше напоминал городскую площадь во время митинга, и Круглов с удивлением заметил:

— С виду обычный дом. Где все это помещается?

— Это магический театр, — напомнил ему Парамонов. Они выбрали место посвободнее, в конце зала и стали прислушиваться к тому, что говорили со сцены.

Сцена находилась от них где-то на расстоянии полета пули. Хорошо виден был лишь огромный портрет кандидата в президенты — Мутина. Но голос оратора слышен был во всех уголках зала.

— Товарищи, если наш кандидат проиграет выборы, проиграем все мы, — яростно кричал в микрофон оратор. — Страна развалится на части. Дальний Восток отойдет японцам, Сибирь — китайцам. Кавказ отделится, за ним — национальные республики. Госдепартамент США захватит все природные ресурсы России и поставит руководить этими компаниями своих американских сателлитов.

Рядом с Парамоновым тихо переговаривались две пожилые женщины.

— А когда деньги будут выдавать? — тихо спросила одна.

— После митинга, — ответила вторая. — Всех перепишут и выдадут.

— А помногу дают? — поинтересовался Парамонов.

— По четыреста рублей, — почему-то обиженно ответила первая.

— И кофе с булочкой, — добавила вторая.

Сзади произошло какое-то шевеление. Парамонов с Кругловым обернулись. Рядом с ними, на непонятно откуда взявшемся возвышении, образовался письменный стол с красивой девушкой и высокий гражданин в строгом костюме и микрофоном в руке. Парамонов заметил, что у него под горлом, там, где положено быть галстучному узлу, висит перевернутый крестик.

— У вас крест перевернулся, — сказал ему Парамонов.

— Спасибо, — поправив его, поблагодарил гражданин. Но крестик, качнувшись, принял прежнее положение.

На сцене возникла пауза, которой тут же воспользовался гражданин с крестиком:

— Господа! — закричал он в микрофон. — Мутин — не тот, кто нам нужен! Африканская коррупция, поборы и произвол чиновников, беззаконие в судах и милиции несырьевое производство делает невыгодным. Сменить в стране проворовавшихся чиновников невозможно — выборы фальсифицируются…

— Все интереснее и интереснее, — сказал Круглов, а оратор продолжал:

— Отдавать свои голоса за четыреста рублей и кофе с булочкой — преступление против страны. Голосуйте за кандидата Дорохова. Кто из вас готов подкорректировать свою гражданскую позицию, подходите и записывайтесь. Каждый записавшийся получит тысячу рублей и кофе с двумя булочками.

На сцене явно занервничали. Оратор выхватил из кармана телефон и стал куда-то звонить. Пока он это делал, народ стал подходить и записываться. У письменного стола образовалась давка, но тут с противоположной стороны раздался голос:

— Товарищи! Всем известно, что кандидат Дорохов прислан к нам Госдепартаментом США. Поэтому, кто проголосует за нашего кандидата, получит по полторы тысячи рублей и кофе с тремя булочками.

Народ отхлынул от стола и замер в ожидании.

— Господа! — воскликнул человек за спиной у Парамонова. — Продавать будущее своей страны за полторы тысячи рублей недостойно граждан великой страны! Мы предлагаем по две тысячи каждому, по четыре булочки и по два стакана кофе!

Митингующие валом повалили к столу. Послышались крики: «Обморок!», «Куда прешь!?», «Не раздавите ребенка!». Расталкивая пожилых, молодые люди с трехцветными флажками едва не снесли письменный стол. Но тут снова раздался взволнованный голос со сцены:

— По три тысячи! По три! И по пачке гречки!

— Действительно, магический театр, — пробираясь сквозь напирающую толпу, сказал Круглов. — Как думаешь, кто победит?

— Скорее всего, мутинцы, у них больше денег, — ответил Парамонов.

Наконец они выбрались на улицу.

— Согласен, — поправляя шарф, сказал Круглов. — Но, по крайней мере, дороховцы подняли этим беднягам гонорары.

Из-за туч выглянуло солнце, и Парамонов с Кругловым отправились дальше.

Ирина Зубова

«Летят снежинки за окном…»

Летят снежинки за окном,

Танцуя в вихре зимней ночи.

Над городом, объятым сном,

Зима колдует словно зодчий.

Она узоры на окне

Рисует до самозабвенья.

В ночной глубокой тишине

Ко мне приходит вдохновенье…

Не объяснить, откуда вдруг

Берутся и слова, и рифмы.

Они ведут меня в свой круг,

И я кружусь в их лунном ритме.

Сон прочь летит, а ритм стиха

Диктует властно настроенье,

И я до крика петуха

Колдую над своим твореньем.

И отступает суета,

И раздвигается пространство…

Волшебна ночи широта.

Таинственно её шаманство.

Олег Солдатов

Иван Тимьянов

Странная сказка

Просите и дано будет вам; ищите и найдете;

стучите и отворят вам.

Евангелие от Луки, глава 11

Что будет, то будет, приходится просить помощи у самого черта.

Н. Гоголь, «Ночь перед Рождеством»

1

Давным-давно в Москве в сталинской двушке неподалеку от Нескучного сада жил себе инженер Иван Тимьянов. Росту он был среднего, способностями не выделялся и внешность имел самую обычную. Был он, кроме прочего, холост и, что называется, романтик, поэтому в детстве ему грезилось, что рано или поздно с ним произойдет нечто непостижимое и удивительное, такое, чего благодаря его исключительности, в которую он безотчетно верил с юных лет, ни с кем другим произойти не может. Но тридцать лет пролетели, как один день, а ничего особенного не происходило, да и не могло произойти… Если бы не одна книга… Как-то раз зайдя в букинистическую лавку на Остоженке, он тотчас приметил ее среди истертых томов. Таинственный узор на обложке манил необычайно. Иван купил ее будто во сне. Помимо прочего говорилось в книге, что всякий человек может запросто путешествовать в иные миры, встречаться с тамошними обитателями и выделывать с их помощью разные штуки… И для этого вовсе не обязательно твердить мудреные заклинания, тащиться в полночь на кладбище или быть vis-a-vis[1] с самим дьяволом, а надо всего-навсего пожелать такой встречи и рано или поздно, уж будьте покойны, так или иначе она произойдет — вы получите то, что хотели, и последствия, как уверялось, будут самыми фантастическими…

Иван дважды прочел книгу и утвердился в мысли, что деньги были выброшены на ветер. «Конечно, всякое бывает, но ведь это неслыханно!» — переживал он, в то время как в его голове кто-то тихонько ныл и уговаривал попробовать:

— Ты же ничего не теряешь, — нашептывал ему некто, — а там, вдруг да и приобретешь? Никто ведь не узнает…

И Иван взял да и легкомысленно пожелал того, о чем говорилось в книжке, ни на что особенно не надеясь, а скорее из тяги к таинственности… Как и следовало ожидать, ничего особенного с ним не происходило и никаких совершенно необычных встреч никто ему не назначал. Так прошла неделя, Иван совсем уж махнул рукой и посмеивался своей наивности и ловкости выдумщиков-писателей. Правда, в ответ на его призывы кто-то невидимый в его голове скулил и просил снять нательный крестик, который носил Иван со дня крещения в сельской церкви Стромыни под Ногинском, где жила его тетка. И тут бы уже следовало Ивану насторожиться, но любопытство, таинственность и твердое намерение любым способом изменить свою жизнь подтолкнули его… К тому же кто-то внутри резонно растолковывал ему, что Бога следует носить в сердце, а не на шее, потому и крестик вещь совершенно бесполезная и никчемная, приличная лишь для украшения или разве язычникам. И вот когда Иван снял-таки крестик, в тот же день, а точнее глубокой ночью он внезапно пробудился и открыл глаза… От увиденного у него тотчас перехватило дыхание. Возле его постели возвышалась сотканная из тумана женщина. Ясные очертания сохраняло только ее лицо, прекрасное и неподвижное, все остальное тонуло в развевающихся, как казалось, одеждах… Глаза ее сияли. Не произнося ни слова, фигура приблизилась вплотную и коснулась его груди. То ли от этого прикосновения, то ли от ужаса Иван лишился речи и не мог ни вдохнуть, ни пошевелиться. Словно могучий пресс сдавил его. Задыхаясь, он услышал, как кто-то отчаянно и громко прокричал в его голове: «Нет!.. Нет!..» И в третий раз, этот крик как бы выдрался наружу, губы его разомкнулись, он различил свой слабый стон и, наконец, вдохнул. В тот же миг призрак перед ним стал рваться в клочья, а сам Иван почувствовал себя так, словно его рывком вытянули из бездны.

Вскочив с постели, он включил настольную лампу, метнулся к зеркалу и отразился смертельно бледным взъерошенным человеком с перекошенным лицом и вытаращенными глазами.

— Достучался… — пересохшими губами прошептал он, лихорадочно крестя углы и стены своей полутемной комнаты…

2

Первым делом Иван кинулся искать свой нательный крестик, нашел его в ящике письменного стола и немедленно вернул на шею. Отыскав среди буфетного хлама старинный образок, он пришпилил его к стене над кроватью, остаток ночи не сомкнул глаз, а дождавшись, наконец, спасительного рассвета, позвонил знакомому колдуну, обладавшему широкими познаниями в самых умопомрачительных областях.

Нынче словно грибы в лесу появляются неведомо откуда профессора и магистры черной магии, верховные жрицы Вуду, чернокнижники, маги и колдуны… Открыв любую газету, раздел рекламных объявлений, в самом конце, где можно встретить такие загадочные сокращения, как «Всё» или «Приг. дев», или же «Досуг. Быстро», а также «К вам», или же совсем таинственно «Юноши», почти всегда встретишь рубрику оккультных услуг. Выбор обширен, от скромных объявлений вроде «Черная магия», «Ведьма. Серьезно», «Вер. мужа! Опл. по факту» или «Порча. Быстро», до настоящих шедевров, выполненных на широкую ногу с цветными картинками, печатями и монограммами. «Апостол и епископ Черной магии!» и далее «Ваш любимый ПРИПОЛЗЕТ (большими буквами!) на коленях и будет умолять О ПРОЩЕНИИ! РЕЗУЛЬТАТ СРАЗУ». Что может быть лучше? Удобно расположившись в приемной мага, полистывая модный журнальчик, ожидать появления непременно ползущего изменника со слезами раскаяния на глазах. Вернуть любовь теперь кажется не сложнее, чем вылечить зуб или вынуть занозу. С не меньшим успехом вам помогут в бизнесе и карьере, откроют третий глаз, отрубят энергетический хвост, снимут венчик безбрачия, а за особую плату помогут толкнуть душу дьяволу…

— Приезжай, — коротко велел колдун.

Вскоре Иван стоял перед обшарпанной дверью колдуна. Он нажал кнопку трескучего звонка, за дверью послышались шаркающие шаги и таинственные позвякивания.

— Это ты? — наконец спросили оттуда.

— Это я, — подтвердил Иван.

— Точно ты?..

Наконец, замок щелкнул, дверь распахнулась, и на пороге показался длинный заросший субъект в засаленном махровом халате с целой гирляндой цепей и амулетов на жилистой шее.

Много слухов и сплетен ходило об этом человеке. Например, известен факт поглощения им в один присест шести литров забродившего Жигулевского и пачки окаменелых пельменей, не пожелавших разъединиться и съеденных одним куском. Несмотря на такие подвиги, обладатель колдовского диплома был пугающе худ, лицо его казалось изможденным, а под серыми беспокойными глазами пролегли желтоватые тени.

Выслушав Ивана, он заявил:

— Тут все ясно… Сейчас многие так забавляются. Вот случай: одна подруга любила гулять в астрале; день, два, а то и неделю шляется, и вдруг, приехали к ней родичи, смотрят, а она не дышит. Вызвали скорую. «Умерла», — говорят. И тут записка, мол, не трогайте меня и не волнуйтесь, ушла, дескать, в астрал… А ты говоришь! Да нынче такое творится! О-го-го!

— Вернулась? — разволновался Иван.

— Кто?.. А!.. Да бог с ней! — махнул рукою колдун. — Не в этом дело! Ты пойми, сейчас надо быть готовым ко всему! Земля входит в такие сферы… Скоро случится такое…

Вдруг колдун замер и покосился в глубину коридора.

— Ты ничего не слыхал?

— Нет, — испугался Иван. — А что?

— Я уже пару раз ее видел… — шепнул колдун.

— Кого?

— Саранчу!..

— Кого? — забеспокоился Иван. — Откуда у тебя саранча? В окно залетела?

— Да нет же! Это не то… Она ночью светится! — вращая глазами, объяснил колдун. — Огромная… как телевизор… И крыльями, знаешь, стрекочет…

Иван похолодел и попятился к двери, но колдун крепко сжал его руку.

— Вот что!.. Жди меня здесь, — велел он и скрылся в комнате.

Иван остался один в полутемной прихожей. По углам с потолка свисали гирлянды причудливых колокольчиков, пахло горелой травой от развешенных повсюду курильниц, жуткие африканские рожи косились со стен.

Внезапно послышался грохот, что-то опрокинулось, звякнуло стекло, наконец дверь распахнулась и показался колдун со свежей царапиной на щеке и целой кипой замусоленных книг.

— Так-то, брат, — проговорил он, хмуря брови. — У меня не пострекочешь… На вот, читай пока это, а там посмотрим… Главное не унывать. Испугать они, конечно, могут, а вот, чтоб чего больше, так это вряд ли…

«А больше ничего и не надо», — с трепетом подумал Иван.

3

Следующие несколько дней Иван спал при электрическом свете, а перед сном истово молился и крестил углы и стены по всей квартире. Жуткую книгу, после долгих раздумий, сунул-таки на полку, боясь даже прикасаться к ней. Кроме прочего, он приобрел в церковной лавке иконку Спасителя, а заодно и оберег в магическом бутике. Из книжек, всученных ему колдуном, Иван выведал, что всякий человек непременно обладает не одним, а сразу несколькими телами и вдобавок ко всему у каждого гражданина, вне зависимости от его желания, имеется еще некий неведомый двойник, за чьи шкодливые проказы вообще неизвестно кто должен отвечать…

И вот однажды в его квартире раздался телефонный звонок.

— Собирайся, — приказал колдун. — Бери палатку, надувной матрац, консервы и одеяло.

— Зачем? — испугался Иван.

— Мы едем на слет духовных направлений. Там все поймешь.

Электричка выбросила их в Яхроме, а старый дребезжащий автобус довез до Ильинского. Дальше шли пешком через село и поле, затем сквозь рощу, пока не вышли к широкой поляне, где рассыпалась мозаика разноцветных палаток.

— Ты устраивайся, а я скоро, — кивнул колдун. — Да и, кстати, вечером меня не жди…

«Ловко!» — позавидовал Иван.

Неподалеку он увидел огороженный веревкой участок, размером с волейбольную площадку, где первозданно голые мосластые мужики сосредоточенно рубили сучья для костра, а две решительно обнаженных особы противоположного пола со знанием дела помешивали что-то в закопченном котелке. Ни малейшего стеснения они, судя по всему, не испытывали, несмотря на весьма уже зрелый возраст и некоторую нескладность в анатомии. Неловкость, и то весьма незначительную, испытывали лишь окружающие. На воткнутой в землю сучковатой палке висела деревянная табличка с надписью: «П-В-Б».

— Простите… А что означают эти буквы? — скромно поинтересовался Иван у бородатого белозадого мужика, терзавшего топором сырую осиновую ветку.

— Пошел вон, болван, — ответил тот обиженно.

Иван поспешил дальше.

Кого тут только не было: колдуны, похожие на хиппи 60-х, романтические белые братья — длинноволосые, в длинных до пят белых рубахах, улыбающиеся всем и каждому безо всякой причины, — бритоголовые кришнаиты в оранжевых балахонах, голубоглазые русские марьюшки с бинди на лбу и в сари, адепты альтернативной христианской церкви с массивными деревянными крестами на шеях и даже таинственные и мрачные, похожие на готов, сатанисты… Все это пестрое общество кипело и существовало вполне безобидно…

Чуть поодаль одна энергичная пышногрудая дама с хитрыми глазками хлопнула в ладоши, созывая всех в общий круг. Когда круг собрался, она предложила провести совместную медитацию для спасения Земли. Тотчас из толпы к ней подскочил бойкий черноволосый молодец в клетчатой рубахе, назвался Аполлинарием Подземным и заявил, что гораздо важнее провести коллективный молебен во славу Солнца, а сама Земля без жизни на ней абсолютно никого не интересует.

Дама покраснела и, натянуто улыбаясь, процедила сквозь зубы:

— Ты еще слишком молод, сынок, чтобы давать советы. В особенности тем, кто старше и умнее тебя…

Аполлинарий хотелось было возразить, но, махнув рукой, пробубнил что-то и отступил.

4

С наступлением сумерек разжигали костры. Собирались компании. Что-то дымилось в котелках, потрескивали поленья.

— У нас в деревне живет одна старуха, так ее все боятся как огня, — рассказывала девица со вздернутым носиком, таким, что Иван сразу окрестил ее уродинкой. — Режут скотину — лучший кусок ей. Соберут урожай — мешок ей. Кому что прислали — ей подарок несут. Заходит она в любую хату и говорит, чего ей надо. Хлеб, яйца, молоко — все дают. А не дашь, так прямо на глазах мясо тухнет, молоко киснет, а то и скотина дохнет… Дойную корову мало кто держит, а у кого есть, у того вся деревня молоко покупает… Как-то раз, старуха пришла к молочнице. А та уж все продала. Старуха разозлилась. А на следующий день корова молочницу боднула и руку ей порвала.

— Ну, это почти в каждой деревне такие старухи есть, — сказала пышногрудая активистка спасения Земли. — Простой фокус.

— Еще случай был, — не сдавалась уродинка. — Мимо старухи шла девочка и язык ей показала. Глупая, совсем еще ребенок. Пришла домой, а язык аж во рту не помещается. Распух весь. Хорошо, что бабка у нее умная была. Расспросила, вызнала все, собрала мед, яйца и к старухе. И только она за порог вышла, как опухоль спадать начала… А еще пришла эта старуха раз в один дом и села у печки, а хозяйка возьми да ухват переверни; та сидела-сидела, только привстанет, а уйти не может, опять сядет, потом глянула на хозяйку нечеловечески и говорит: «Переверни ухват». Да так глядит, что мороз по коже до самых пяток. Та ухват перевернула и старуха ушла, а женщина и года после того не прожила, сморило ее…

— Деточка, это все детские игры, — махнув рукой, покровительственно зевнула пышногрудая дама. — Кто следующий?

Рябая нескладная девица, по фамилии Несмачная, тревожно поглядев вокруг, заговорила тихо:

— Я родилась в Гомельской области. Мама умерла рано, а мачеха была ведьмой. Она этого и не скрывала, сама всем говорила, что она — ведьма. Чтобы боялись. Она три раза была замужем, и от каждого мужа у нее было по сыну. Старший сын пил, средний был ненормальный от рождения, а у младшего падучая была. Мачеха заставляла меня им прислуживать. Я боялась и слушалась. Она же все мне твердила, что она ведьма. «Первый, — говорит, — мой муж сильно пил и жилось мне с ним очень тяжело. Уходя от него, я встала на пороге, и крикнула ему через левое плечо: „Чтоб ты так кровью умылся, как я рядом с тобою слезами умывалась!“ И он вскоре попал под комбайн. Тряхнуло его пьяного и скинуло под ножи. Второй, — говорит, — мне изменял. Так я плюнула и сказала ему: „Чтоб ты так ослеп, как меня рядом с собой не видел!“ Месяца не прошло, как он ослеп. Говорили, отравился чем-то, оттого, мол, и зрение потерял. А третий муж, — говорит, — меня бил. Так я сказала ему: „Чтоб ты так выболел, как мне было больно рядом с тобой!“» Этого третьего я сама еще живого видела. Губы синюшные, опух весь, одышка, мешки под глазами. А отцу она сказала: «Бросишь меня, так я тебе глаза серной кислотой выжгу!» А когда у ее младшего сына припадок случился, она позвала меня в комнату, — волосы распущены, глаза горят, — и говорит мне: «Снимай портки и сядь ему на лицо!» А он на полу в судорогах бьется, изо рта пена идет. Я перепугалась и, как была босиком, зимой, по морозу бросилась из дома к тетке. Та жила неподалеку. Прибежала еле живая. Отцу потом рассказала. Он говорит: «Уезжай, дочка, от беды куда хочешь, хоть в Москву». Мне тогда пятнадцать было. Я и поехала… А отец все бросил и с одним чемоданчиком убежал аж в Ростовскую область. Дом оставил, хозяйство, все. Но Бог ее наказал. Год спустя зимой поскользнулась и спину сломала. После лежала три года, словно бы за трех мужей отбывала…

— Да… — вздохнула пышногрудая. — Что-то вы все больно страшно рассказываете. Вотя вам веселое расскажу… Нынче-то меня матушкой Евдокией кличут, хе-хе… а когда я помоложе была, кавалеров имела предостаточно, — она улыбнулась. — Фигурка у меня была — прелесть! Ножки, губки, все как полагается. Мужики вокруг падали, шеи скручивали!.. И вот однажды мы с мужем поехали отдыхать на море. Пришли на пляж. Муж побежал купаться, а я легла загорать. А позади нас, чуть левее, сидел симпатичный такой молодой человек и все смотрел на меня. Я сама его не видела, но чувствовала — смотрит. Глаза у него были серые, я это, как только мы пришли, сразу приметила. На солнце все щурятся или в очках, глаз не видно, а у этого — видно. Или может это у него они так раскрылись, когда он меня увидал — не знаю… Лежу я, вдруг, бам! Сердце стукнуло. Вам! Еще раз! Да, так сильно, аж в виски отдает. Я села скорей, думаю: «Неужели от солнца?» А сердце стучит, из груди рвется! Я перепугалась, горло сдавило, крикнуть не могу. Вдруг спину мне словно обожгло, и жар такой по позвоночнику пошел, что аж до судорог… Щеки пылают, чувство такое, будто я… с мужчиной!.. Но ничего похожего! Я одна! Что за новости? Еще чуть-чуть и все… стонать начну… Слава Богу, муж вернулся, видит, со мной что-то не то, взял меня на руки и в воду… Тут только я и очнулась. А того сероглазого уж и след простыл.

В костер подбросили дров и он запылал с новой силой.

— Можно я расскажу? — вытянув руку, спросила необыкновенно милая молодая женщина. — Случай из биографии… Я актриса. И часто возвращаюсь домой поздно ночью. От метро мне надо идти пешком вдоль пруда по безлюдному пустырю. Ночь, темнота, тусклые фонари, черные кусты вдоль дороги… Я иногда так боюсь, что уже не чувствую страха. Иду просто… И вот однажды у самого дома меня вдруг кто-то хватает за руку. Я оборачиваюсь и вижу незнакомого парня, который мне и говорит: «Не бойтесь, я вас не изнасилую. Я — убийца. Я вас убью…». А мне почему-то все равно. Смотрю ему в глаза и жду. А он начал мне рассказывать про свою жизнь, объяснять, почему он меня убьет, как, зачем и достает из кармана огромный нож. Подносит его к моим глазам и спрашивает: нравится?.. На меня словно столбняк напал. Я уже не слышу, чего он там лопочет, только думаю: «Господи, на все твоя воля». И тут фары зажглись у машины возле дома. И нас осветило. Парень выпустил мою руку и убежал, а я развернулась и пошла домой… Бог спас!

— Вы так красивы, — не удержался Иван. — Было бы жаль, если бы эта история закончилась по-другому.

Красавица посмотрела на него и улыбнулась, показав ровные белые зубы.

— Да, может, он и не собирался убивать, а так, покуражился, может, он чего другого хотел, дай, думает, напугаю сперва, а потом уж она и не пикнет…

На такую красоту любой мужик охоч… А что это у нас все одни женщины рассказывают? — встрепенулась Евдокия. — А ну, мужики, давай!

— А вы нам расскажете? — спросила актриса, взглянув на Ивана, и опять улыбнулась.

Иван кашлянул и как мог развязней поведал о том, как с месяц тому назад ему в руки попала книга, в которой описаны такие невероятные события, от которых ум заходит буквально за разум и становится не по себе.

— Послушайте, — перебил его печального вида мужчина, сидящий с краю. Говоря, он так хрустел пальцами, что казалось они могли рассыпаться. — Вы легкомысленно относитесь к подобным вещам. Я читал эту книгу. Умоляю, будьте осторожны. Вы даже не представляете, с чем имеете дело… — Он глубоко вздохнул и опять хрустнул пальцами. — Тому уж скоро семь лет, как я познакомился с женщиной, которая была много старше меня, но, несмотря на возраст, казалась еще молода и привлекательна… Никаких табу для нее не существовало… Вскоре мы стали близки… Однажды она привела меня в компанию и познакомила со своим мужем, сказав, что он совсем не ревнивый и в его присутствии она может позволить себе все что угодно. Пили много и под конец, когда гости разошлись, не понимаю как, но я очутился в одной постели с ней и ее мужем… Потом, правда, я узнал, что никакой он ей не муж и что мужа у нее нет и никогда не было. Она ничего не скрывала и хвасталась мне, что у нее много мужчин… Она всегда смеялась, описывая все до мельчайших подробностей. Однажды я не выдержал и ударил ее по лицу. Она упала на диван и хохотала, как безумная. Губы были в крови, глаза блестели… Я испугался, а она вдруг исподлобья глянула на меня и каким-то не ее вовсе, чужим низким голосом проговорила, что я теперь навсегда принадлежу ей, и каждый год в этот день буду искать ее и, хочу я этого или нет, должен буду быть с ней, где бы она не находилась…

Не особо-то я ей поверил. А вскоре познакомился со своей первой женой. Мы были счастливы, пока не прошел год как я расстался с ведьмой… Не знаю, что на меня нашло. Какое-то полное сумасшествие! Она буквально мерещилась мне повсюду, стояла перед моими глазами и звала… звала не переставая. Ни минуты, ни секунды передышки. Она манила меня к себе… Ни о чем, ни о чем другом я не мог больше думать!.. Не помню, как я очутился возле ее дома, поднялся по лестнице и подошел к ее двери. Откуда я мог знать, что она не заперта? Но я знал! Я толкнул ее, и она поддалась. Словно во сне я прошел в спальню и увидел ее на постели обнаженную… Она спала, вдруг ресницы ее дрогнули, она взглянула на меня и протянула ко мне свои руки… Очнулся я уже на улице поздно ночью и, не разбирая дороги, бросился бежать. В ушах у меня стоял ее голос. Она шептала: «Ты мой!..»

Через год все повторилось. У меня уже родилась дочь, и я надеялся, что семейное счастье сможет разрушить чары. Но тщетно… Жене я ничего не сказал. Она была слишком молода и вряд ли поверила бы мне… Но самое ужасное ждало меня впереди. Не знаю от чего: от болезни, несчастного случая, или от своего колдовства, только проклятая ведьма умерла… Узнав об этом, я вздохнул спокойно. Теперь, казалось бы, ничто не могло омрачить мою жизнь. Как жестоко я ошибался! Как сильно и беспощадно было колдовство, как слаб и беззащитен оказался я перед ним… В урочный день я, не помня себя, в каком-то чудовищном забытьи, прокрался ночью на кладбище, звериным чутьем разыскал ее могилу и стал рыть. Руками выгребая землю, я добрался уже до крышки гроба, когда сзади на меня с лаем кинулась собака. Мы боролись, пока в глаза мне не ударил яркий свет, и злобную тварь оттащили. Она здорово покусала меня. — Рассказчик оттянул ворот рубахи и показал уродливый багровый шрам. — Полгода я провел в лечебнице для душевнобольных. Жена ушла… Я остался один. Надеяться было не на кого. Все шарахались от меня, как от чумного. Только врач в клинике проникся ко мне сочувствием и сам предложил приходить к нему каждый год в роковой день. Он запирал меня в карцере и давал лошадиную дозу снотворного, но когда я приходил в себя, стены карцера были сплошь изодраны, а при взгляде на мои руки становилось страшно. И еще санитары говорили мне, что такого жуткого воя им не приходилось слышать никогда.

Он замолчал и опустил глаза, потом поднял голову и криво улыбнулся.

— А как же вы теперь? — спросил Иван.

— Теперь все по-другому, — ответил печальный. — Я женился во второй раз. К тому же прошло шесть лет, а колдовство, говорят, больше не действует…

— Сжечь надо было ведьму! — посоветовал Аполлинарий, выходя из темноты. — Я давно уже здесь, просто мешать не хотел.

— Вам дай волю! — грозно вступилась Евдокия. — Вы всех сожжете! А потом за вас самих примутся.

— Тело надо было сжечь, — уточнил Аполлинарий. — В землю нельзя закапывать.

— Умник нашелся! — Евдокия заерзала. — Она ж не всегда мертвая была. Ее сначала убить надо было. Может, он сам и убил, — она кивнула в сторону печального рассказчика. — Трудно ему было, видите ли, раз в год, как на восьмое марта, бедной женщине приятное сделать. Проще стукнуть кирпичом по голове и концы в воду.

— Ну зачем вы так говорите? — покачал головой Аполлинарий. — Вы же не знаете…

— Я одно знаю. Никого не околдуешь и не приворожишь, если зацепиться не за что. Если душа чистая без греха, то горе той ведьме, которая ее коснется. Риск большой.

— Перестаньте вы ссориться, — сказала рябая. — Может, кто еще историю рассказать хочет?

— Я тоже знаю случай с приворотом, — скромно заявила маленькая женщина с детским личиком. Голова ее была замотана черным платком, как у монашки. — У нас соседка по коммуналке, иногда колдует, а я у нее в помощницах состою. Приготовить что-нибудь, сходить куда, все я. Клиенты приходят, я их встречаю и к ней веду. Она бабуля старая, ей ходить тяжело. Комната у нее темными портьерами завешена, мебель старинная, всегда полумрак и ладаном пахнет. Свечей много жжет, а проветривать не дает. Дует, говорит. В основном к ней за приворотом идут. Это мода прямо такая пошла сейчас. Надо, не надо, а на всякий случай делают. Все больше женщины приходят. Мужчины редко. Я уж обряд наизусть выучила, только делать его может либо девственница, либо человек, у которого ничего такого даже в мыслях нет.

— Это точно, — влезла Евдокия. — Сказать-то легко, а ведь ради этого приходится собой жертвовать. Никакой личной жизни.

Монашка вскинула вверх свой носик, стрельнула глазками, улыбнулась и продолжила:

— Однажды две женщины с нашего двора мужчину не поделили. И обе в разное время приходили к нам приворот делать. А одного человека несколько раз привораживать нельзя. Правило такое есть. Все ворожеи его знают. А бабуля старая, глаза плохие, памяти нет, приворожила его к обеим. Потом, когда узнала, целую неделю ничего не ела и никого не принимала. А мне сказала, чтоб я наперед имена записывала.

— Картотеку надо было вести, — посоветовала Евдокия. — Я на ксероксе пробовала копии с фоток снимать, но качество плохое.

— Одна из них была жена, другая любовница, — продолжала монашка. — И та, которая любовница, хотела, чтоб он оставил семью и с ней жил; она первая и пришла, а супруга уж потом явилась, когда он ее с детишками бросил.

— Поделом ему, — влезла опять Евдокия. — Нечего шляться.

Монашка потупила глазки.

— Всех жалко. Мужчина видный был, работящий, простой. Зарабатывал хорошо. А как приворожили мы его, так он то с одной, то с другой. И тут ему плохо, душа болит, и с той жизни нет. Пить начал, иссох весь. Да так и спился.

— А вы как приворот делаете? — спросила Евдокия.

— Да-да, расскажите. Очень интересно, — поддержал Аполлинарий.

Монашка потупилась.

— Бабуля не велит говорить, — извинилась она. — Секрет.

— Да какой там секрет! — засмеялась уродинка. — У нас его даже дети знают. Надо взять две фотографии, свою и того человека, которого приворожить хочешь, соединить их вместе и положить в тарелку, из которой тот человек ел. Потом взять две церковные свечки, зажечь их и лить воском на фотографии. И пока свечи горят, надо кусать губу и говорить: «Сама себя кусаю, раба такого-то прикусываю, чтобы раб такой-то, скучая от тоски и отдыха не зная ни днем светлым, ни ночью темной, все обо мне бы мыслил. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь!»

— Неужели действует? — удивился Иван.

— Ну, это уж кому как! — развела руками уродинка. — Кто во что верит.

— Меня вот что всегда забавляло, — вступил в разговор седой, грузный мужчина лет пятидесяти. — Как они, я имею в виду знахарок всяких, как они свое колдовство всегда с Богом увязывают. И все-то у них есть, и Библия под рукой, и распятие, и молитва во имя Господа, а творят ведь полную бесовщину и черную магию!

— А вы нас не совестите! — взвилась Евдокия. — Ишь, праведник наш елся! «Не судите, да не судимы будете…»

— Да нет, я что… — стушевался седой. — Я тоже хотел историю рассказать.

— Вот и давайте, — позволила Евдокия. — А учить нас тут нечего! Сами ученые.

Седой кашлянул.

— Когда умерла моя жена, я похоронил ее как полагается. Одел в лучшее платье, все аккуратно, цветы в гроб положил, на ноги — белые туфли на высоком каблуке. Ее любимые… А полагалось хоронить в тапочках. Казалось бы, ну какая разница? Все равно в землю. Ан нет!.. На третий день, точнее ночь, стук в окно. Выглядываю — никого. Ложусь — опять стук. Что такое, думаю. Выхожу на двор. Светло, луна в небе яркая…

— А вы, простите, где живете? — поинтересовался Аполлинарий.

— Живу я в Салтыковке, недалеко от Москвы… Так вот. Выхожу, значит это, я во двор. Топор прихватил на всякий случай. Ночь теплая, а чувствую, как ступил на крыльцо, так будто сыростью могильной дыхнуло… Что говорить? Струхнул я маленько. Прислушался — тихо. Вот тут-то мне и непонятно стало. Отчего такая тишина? Ведь у меня цепной пес в будке — Амур! Большущий кавказец! Думаю: или замочили его уже к такой-то матери, или спит он, лентяй, и не слышит, как хозяина сейчас убивать будут. Я к будке: Амур, зову, Амурчик. Вижу, забился мой пес в самый дальний угол, сжался весь и скулит жалобно. Тут уж и я похолодел. Вернулся в дом сам не свой. Водки выпил, лег и заснул. И снится мне моя жена — покойница: лицо печальное. Смотрит на меня и говорит: «Зачем ты меня в гроб в туфлях положил? Здесь никто туфли не носит. Пришли мне тапочки». На следующую ночь опять стук. Я лежу… Стучат… Глянул в окно, а там лицо жены белеет… У меня волосы дыбом! Ну какой там сон? Просидел я до утра за столом. К утру сморило меня. И во сне опять явилась мне покойница. «Передай, — говорит, — мне тапочки с мамой. А то очень мне неудобно здесь в туфлях ходить». Проснулся я и к матери скорей, а мать уж остыла — во сне скончалась. «Ну, — думаю, — сподобил Господь». Когда ее хоронил, в гроб тапочки для жены положил. Так и закопали. С тех пор больше не приходила и не стучала, а однажды привиделась во сне и говорит: «Спасибо. Теперь мне хорошо». И смеется…

— Это тогда что ль ты так поседел? — поинтересовалась Евдокия.

Седой кивнул.

— Ну что? Расходную и по каютам? — весело спросил Аполлинарий. — Теперь моя очередь.

— А еще я! — встрепенулся плюгавенький краснолицый мужичонка, сидевший до этого тихо и незаметно. — Коротенькую можно?

— Ну, давай… чего уж, — кивнула Евдокия.

Краснолицый разволновался и почесал плешь на затылке.

— Летом я приехал к другу в деревню на Орловщину. А там свежий воздух, природа. Выпили за встречу крепко. Да как водится, не хватило, а уж ночь, магазин закрыт, и мы пошли к соседу, Петру Петровичу. Он настоящий мужик, а настоящий мужик, как водится, любит выпить. Супруга его Валя — добрая женщина. На ферме дояркой работала. Куда красота женская девается? Сорока не было, а уж выцвела вся. Но сила чувствовалась в ней. На земле жила, не в городе… Зашли мы к ним. Слово за слово, Петро Петрович до нашего прихода был уже тепленький, посидел еще немного с нами, извинился, как мог, и спать пошел… Валя пивную кружку первача вынесла, закуску там, сало, помидорчики. Все по-простому, рюмку выпила и больше не стала. Остальное, не знаю, как, мы с приятелем уговорили… Но, видно, нам опять показалось мало и пошли мы к другому соседу за три дома. Там, вроде как брага была… А надо сказать, самогонка орловская легкая, на воздухе пьется — не замечаешь. А как встанешь из-за стола: ноги резиновые, голова словно на мачте качается и земля из-под ног уплывает. Скатились мы кое-как по крыльцу, а там тьма кромешная. В домах окна не горят, все уж спят давно, и один единственный на всю деревню фонарь впереди тусклым маячком колышется. Приятель мой первым пошел. А я гляжу, он согнутый пополам головой вперед идет и его по всей дороге, от края до края мотает. Прошли мы фонарь, и тут полная тьма наступила. Ничего не видно. Небо черное, земля черная, впереди все черно. Под ногами какие-то кочки, коряги, в лицо сучья полезли. Это значит мы с дороги сбились. И хоть дом-то где-то рядом, а куда идти — неведомо…

А вдоль всей деревни неглубокий овраг тянулся. Крапивой зарос, кустарником. И уж, как не знаю, мы до оврага добрались, нам-то совсем в другую сторону надо было, только вдруг смотрю: нет моего друга. Рукой шарю, повсюду крапива выше меня, листья, как у пальмы. Слышу, откуда-то снизу слабый голос, словно из-под земли. Неужто, думаю, моего кореша черти утянули? Вперед ступаю и падаю в пропасть! Приземлился прямо на приятеля. Охнул он и говорит: «Я же тебе кричал: не ходи сюда! Ты что, не слышал?» Я отвечаю: «Слышал, но так слабо, словно ты из-под земли кричал. Знаешь, что, — говорю, — мы сбились с пути, это факт! Надо выбираться и искать дорогу». А там с обеих сторон вдоль оврага дорога. Куда не пойдешь все на нее наткнешься. Вскарабкались мы по склону. Дождик накрапывать стал. Вымазались в грязи, как черти. Идем, крапиву голыми руками разводим. «Откуда, — удивляемся, — здесь такая высокая крапива? Как джунгли! Никогда такой не видели». Вдруг, раз — опять скатились. Что ты будешь делать? Только вылезли, бац! Опять пропасть. Тогда я говорю: «Давай-ка я впереди пойду, а то тебя все время заносит, и мы в овраг падаем». Не прошли пяти шагов — опять на дне! Измучились, лица и руки крапивой обожжены. Сидим в овраге у какого-то дерева в полной безнадежности. Не отпускает проклятущий овраг. Я уж решил: «Все! Не пойду дальше. Пропадай душа христианская…» И тут луна… Вышла из-за туч, вся как есть напоказ белая, и осветила все… Разглядели мы и овраг, и дерево, и местность вокруг совсем незнакомую. Глянули, трактор ржавый стоит полуразобранный, веялки какие-то, сеялки в бурьяне свалены. «Что же это? — говорит мой друг. — Мы через всю деревню на дальнюю окраину вышли? Вот дела…» Домой добрались, когда уже светать стало. Все с себя стащили и спать. А наутро на нас смотреть страшно. Рожи опухшие, руки в крапивных ожогах, одежда грязная, но ни царапинки, ни ссадинки ни у кого нет. Чудеса и только… Мы потом, когда в себя пришли, весь овраг облазили, искали крапиву двухметровую. Нет там такой! Да и овраг не глубокий — по плечо и склоны пологие… Петро Петрович сказал потом, что это нас ведьма водила…

— Пить не надо столько! Вотчто! — подытожила Евдокия. — Насосались, аки пиявки и ползали до утра на карачках. Конечно! Тут и крапива деревом покажется. А еще удивляется, что, мол, женщины стареют рано. От вас, алкашей, помолодеешь…

5

Все стали разбредаться по палаткам. Грузно поднялась и уплыла в темноту матушка Евдокия. Седой подсел к красавице-актрисе и что-то тихо прошептал ей на ухо. Она окинула его ледяным взглядом и рассмеялась. Седой в ответ расплылся в дурацкой ухмылке и часто захлопал ресницами.

— Послушайте, коллега, — проговорил Аполлинарий, подсаживаясь к Ивану. — Мне кажется, вы склонны к разумному объяснению всей этой несуразицы… Возьмите хотя бы Библию. Хождение по воде, исцеление больных, превращение воды в вино… Все это полуфакты, полу слухи, суеверия и вымыслы. Не так ли? — читая в глазах Ивана молчаливое одобрение, продолжал он. — Нарушаются законы физики, химии, да что говорить, законы самой природы не выдерживают и трещат по швам! Вдруг исчезает гравитация или, напротив, усиливается в миллионы раз! А Бермудский треугольник? А Тунгусский метеорит? А летающие тарелки? Кто они? Что они? Никто не знает! — он возбужденно взмахнул руками. — А я думаю, все чудеса заключены в нас самих… Мы не знаем себя… Не представляем своих возможностей… Кстати, мы могли бы продолжить разговор в вашей палатке, если конечно у вас найдется свободное место…

Колдун появился лишь однажды в компании двух девиц, что-то нашарил в рюкзаке и вновь пропал, так что Иван предположил, что он вернется нескоро.

— Вы сразу показались мне интеллигентным человеком. — Аполлинарий улыбнулся. — Приходите утром на холотропку. Я веду группу…

Костер умирал. Седой уполз в свою палатку вслед за краснолицым, красавица-актриса осталась одна возле тлеющих углей.

— А вы что же? — спросил Аполлинарий. — Собираетесь просидеть здесь до самого утра? Или вы не привыкли ложиться рано?

— Мне негде. — Актриса рассмеялась. — Я — бомж. У меня жилищная проблема! — Казалось, что это обстоятельство доставляет ей искреннюю радость. — Мне тут предложили… — Она поморщилась. — Но я не хочу…

— Похоже дело серьезное, — вздохнул Аполлинарий. — К сожалению, свинство — характерная черта многих людей. Ну, что ж, Иван… рад был знакомству. Видно, мне придется искать ночлега в другом месте, а вам необходимо приютить эту прекрасную леди в своем брезентовом замке. Спокойной ночи.

Он развернулся и, посвистывая, нырнул в темноту.

— Вы не будете против моей компании? — робко спросил Иван.

— Нет, — ответила актриса. — Я устала и хочу спать.

Предложенные надувной матрац и одеяло были снисходительно приняты, и актриса уснула, пожелав Ивану спокойной ночи.

Иван долго не мог уснуть. Сердце его бешено стучало. «Боже мой! — думал он, боясь пошевелиться. — У меня не хватило бы смелости даже коснуться ее!»

Ночь стояла теплая. Он подстелил под себя рюкзак и осторожно, чтобы не потревожить спящую диву, накинул на себя краешек одеяла. Во сне она согнула свои длинные ноги, и ее колени вонзились ему в спину. Иван деликатно отодвинулся к противоположной стенке и, вытянувшись в струнку, уснул.

6

Проснулся Иван от того, что кто-то тряс его за ногу.

— Вставайте, друг мой! — услышал он бодрый голос Аполлинария. — А то проспите завтрак! Про вас забудут, и вы останетесь без обеда, а там подумают, что вы на диете, и лишат ужина! — Он тормошил Ивана и тянул из палатки. — Вставайте, вставайте, хватит спать! Скоро начнется концерт!

Актрисы в палатке не было. Позавтракав наскоро, Иван и Аполлинарий поспешили туда, где собирался народ.

На импровизированной сцене пел хор. «Милости… — фальшиво выводили худосочные старички и складывали брови домиком, — даруй нам…» Напевшись вдоволь, они покинули сцену под жидкие аплодисменты. Затем какой-то человек в рясе, глядя почему-то на Ивана, спросил:

— Кто князь мира сего? — Сам почему-то испугался своего же вопроса и прошептал сдавленным шепотом, выпучив глаза: — Сатана…

— Он от либеральной православной церкви, — пояснил Аполлинарий. — Видите, у него на груди крест деревянный.

— Сказано, — продолжал между тем оратор, — «Горе живущим на земле и на море, потому что к вам сошел Дьявол в сильной ярости…», «И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была власть ему над всяким коленом и народом, и языком и племенем. И поклонятся ему все живущие на земле…» Вдумайтесь! Где же должен находиться Сатана, чтобы владеть миром? Чтобы править сердцами и душами людей? Конечно! В святыне! В храме Господнем! Свершилось! Церковь глуха к народу и погрязла в роскоши и словоблудии. Нет ей веры! И Бога там нет!

— Круто взял! — шептал Аполлинарий. — Но бьет мимо цели. Не та аудитория!

— Отчего так мрачны и угрюмы лица прихожан, так скучны и унылы лица священников? — продолжал оратор. — Ведь если бы одни верили в то, что в храме Бог, который есть все и любит всех, а другие знали, что служат ему, разве такие лица у них были? Нет!.. Они не верят… Они боятся и пытаются усыпить свою совесть. В них нет раскаянья, есть надежда, что простит… Они считают Бога дурачком, который терпел всегда и будет терпеть вечно. Как они всю жизнь обманывали других, так они надеются обмануть и Бога!

«Вот было бы забавно, — мечтал Иван, — если бы сейчас грянул гром, разверзлись небеса, сверкнула молния и угодила бы прямо в этого проповедника». Но ничего подобного не произошло, неформал-обличитель кончил свою речь, и на сцену поднялась матушка Евдокия.

По ее словам, она была потомственной колдуньей в шестом поколении, практиковала целительство и держала магический салон под названием «Раз и навсегда». Покойный муж ее, Степан Старообрядцев, был человек суровый и неразговорчивый, сильно пил, оттого и выпал однажды из пригородной электрички, да так неудачно, что нашли его лишь спустя неделю, благодаря деревенским мальчишкам, торговавшим на рынке медальон с портретом Евдокии. Сынок Митька, почуяв безнаказанность и свободу, пустился во все тяжкие и вынес однажды из квартиры японский телевизор. После чего исчез. Евдокия долго горевала. Когда ее чадо явилось вновь, она простила ему все. На следующий день, обнаружилась пропажа швейной машинки. Беспутное дитя в это время опустошало холодильник…

— Сыночек, зачем же ты машину унес? — спросила Евдокия и услышала ответ полный безнадежной грусти от всеобщего непонимания:

— Надо было, мам…

Пол выскользнул из-под ног Евдокии, стены закружились, люстра размазалась огнями… Очнувшись на полу, она обнаружила распотрошенную сумочку. Кошелек бесследно исчез, а с ним пропал и тот, кого девятнадцать лет назад она родила и вырастила на радость людям.

Но жизнь продолжалась… Несмотря на великое множество конкурентов, дела Евдокии шли успешно. Арендуя пустующие московские кинотеатры, она устраивала ликбезы по магии и, несмотря на высочайшие расценки, собирала полные залы желающих обладать сверхъестественной силой. На оккультном языке это называлось инициация.

Об этом обряде ходит множество слухов. Рассказывают, что однажды, когда учитель посвящал ученика, над ними рассеялись грозовые облака, в другом случае — появилась вторая луна, в третьем — второе солнце, в четвертом — в безветренную погоду налетел ураган, в пятом — среди ясного неба сверкнула молния, и так далее… Вариантов немного и примерно на втором десятке они начинают повторяться.

Чтобы не тратить время на каждого адепта в отдельности, Евдокия посвящала одномоментно до ста человек, с выдачей дипломов и присвоением звания магов. Ранг зависел от количества посещений и вносимой суммы. Можно было за умеренные деньги получить статус мага первой ступени, затем второй и так далее… Сколько их всего — доподлинно никому не ведомо. Евдокия приобрела патент на присвоение дипломов аж до девятой ступени. А владела патентами всемирная лига магов, которая по слухам имела таких высоких покровителей, что более о ней ничего и не скажешь…

В Яхрому Евдокия приехала с простой целью поиска новых клиентов. Где же еще искать свежеиспеченных кандидатов в маги, как не на слете духовных направлений…

Закатав рукава, разминая крепкие руки, она вглядывалась в публику и, заметив Аполлинария, притворно улыбнулась.

— Молодой человек, вы не могли бы подняться на сцену?

Аполлинарий ждать не заставил.

— Итак, друзья, — сказала Евдокия громко, — я хочу продемонстрировать, вернее доказать, что человек может быть вполне управляем извне. Мало того, управляться могут все его психические реакции. И это очень просто при соответствующем подходе.

Лицо Аполлинария перекосила недоверчивая ухмылка. Евдокия глянула на него, как кролик на удава.

— На примере этого молодого человека, любезно согласившегося мне помочь, я покажу несколько различных вызванных мною проявлений.

Говоря это, она как бы невзначай взмахнула рукой и легонько коснулась головы Аполлинария.

— Все люди, как вы, наверное, знаете, — продолжала она, — в той или иной степени подвержены гипнозу. Как действует механизм внушения, доподлинно неизвестно, но существование этого механизма не вызывает сомнений…

При этих словах Аполлинарий вдруг побагровел, зашатался и разразился истерическим хохотом.

— Вот первое из основных состояний, — как ни в чем не бывало продолжала Евдокия, — безудержный смех.

Аполлинарий, изнемогая, опустился на одно колено, но смеха сдержать не мог и, опрыскав ближний ряд, сдавленно захрюкал.

— Идем дальше, — сообщила Евдокия и вновь прикоснулась к голове Аполлинария. — Следующее состояние — крайнее отчаяние.

При этих словах, едва успокоившийся Аполлинарий, тоскливо скосил глаза и, заламывая руки, пустил слезу… Среди зрителей послышался смех. Кто-то сказал: «Ну артист, дает, а?»

Евдокия притронулась к голове Аполлинария в третий раз.

— И наконец, я добавляю гнетущий страх!

Аполлинарий затравлено глянул по сторонам, явно намереваясь сбежать…

— Ну, хватит, — сжалилась, наконец, Евдокия. — Теперь вы, — обратилась она к Ивану.

Аполлинарий, утирая слезы, сошел со сцены.

— Рекомендую, — на ходу бросил он Ивану. — Непередаваемые ощущения.

Иван сел на предложенный стул. Евдокия проникновенно заглянула ему в глаза и спросила с участием:

— Вам очень одиноко?

— Да, — честно признался Иван.

— А вы хотели бы это как-нибудь изменить? Давайте попробуем? — ласково предложила Евдокия. — Я буду задавать вопросы, а вы мысленно переадресуйте их тому, кому я скажу. Ответ может прийти в виде физического ощущения, эмоции или даже видения. Обо всем тотчас сообщайте мне.

Иван кивнул.

— Закройте глаза, — приказала Евдокия. — А теперь обратитесь к силе, которая отвечает за ваше одиночество, и поздоровайтесь с ней.

Иван улыбнулся, но, закрыв глаза, погрузился в какую-то темную глубину… Что происходило дальше, Иван не помнил, но, когда он пришел в себя, Аполлинарий хлестал его ладонями по щекам и брызгал водой. Со всех сторон над ним склонялись люди.

— Очнулся, — объявил Аполлинарий. — Разойдитесь вы! Дайте воздуха человеку!

Евдокии поблизости не было.

— К роднику бы его надо, — посоветовал кто-то.

— Что со мной?.. — спросил Иван, поднимаясь.

— Что с вами? Ха-ха!.. Да вы черный медиум! — взволновано прокричал Аполлинарий. — Ну, слава богу, все в порядке. Идите, отдыхайте…

Иван забрался в палатку, но от жары долго высидеть там не мог и спустился к роднику.

У родника в чем мать родила плескались две молоденькие девицы, а какой-то бодренький старичок с подкрашенными перекисью волосами, сидя на пригорке, кричал им весело:

— Да не смотрю я! Чего вы! Вот, тоже… Что я — не видел, что ли?!

Девицы смеялись и грозили ему пальчиком.

7

К вечеру погода испортилась. Небо заволокло серой мутью, накрапывал дождичек, все прятались по палаткам, кутаясь в одеяла. Делать было решительно нечего. Разговоры иссякли. На алкоголь был наложен строжайший запрет, и приехавшие колдуны мерзли и дремали от скуки. Только несколько энтузиастов пытались разогнать тучи посредством магических пассов…

Иван и актриса, которую, как выяснил Аполлинарий, звали Эльгой, сидели на надувном матраце, Аполлинарий расположился напротив, подложив под себя рюкзак.

— Ну и напугали вы нас, — вспомнил Аполлинарий. — А что вы Евдокии наговорили, так это ужас!

— Я? — испугался Иван.

— Вы сначала обозвали ее старой коровой, причем совершенно чужим голосом послав ее ко всем чертям. Она спрашивает: «Вы — холодайн?» А вы ей: «Не твое собачье дело!» Я прошу прощения… Она: «Позовите полный потенциал». Ну, тут вы ей такое ввернули… Она вам: «Уйдите в место покоя». А вы говорите: «Если ты, свиное рыло, сама не уберешься по-хорошему, тебя — старую ведьму, ни один гид не сыщет!» Тут ее со сцены как ветром сдуло.

— Я так говорил? — ужаснулся Иван.

— Масса свидетелей!

— Боже мой!..

— Да не расстраивайтесь вы. Подумаешь! Она заслужила. Знаете что, — сказал вдруг Аполлинарий, — дайте-ка мне почитать вашу книгу.

— Пожалуйста, — согласился Иван. — Кстати, вы на ней сидите.

Аполлинарий достал книгу из рюкзака.

— Не знаю, как это объяснить: какое-то двойственное ощущение. Словно одна рука берет, а другая отводит. Смотрю на нее и чувствую ужас и восторг.

Эльга поежилась.

— Когда меня спросили: «Что вы чувствуете, глядя на фонарный столб?» — я ответила: «Оргазм!» — она засмеялась. — Что еще может чувствовать женщина, глядя на фонарный столб?

— Странная ассоциация, — улыбнулся Аполлинарий. — Я, наверное, почувствовал бы одиночество.

Эльга пожала плечами, достала сигареты и пересела ближе к выходу. Вскоре палатка наполнилась сизым маревом.

Аполлинарий, сославшись на то, что его «там ждут», выскочил под дождь.

— А вы говорили, что возвращаетесь домой через пустырь, — вспомнил Иван.

— Я переехала. У меня нет таких денег. Раньше за квартиру платил муж, а сейчас…

— Муж?!

— Ну, да. Я была замужем… Мне тогда было восемнадцать. Это целая история. В день свадьбы я даже хотела убежать. Да! — воскликнула она, заметив недоумение в глазах Ивана. — Я испугалась! Боже мой, зачем? Что я делаю? Я не хотела. Меня заставили… А я уже была на восьмом месяце. Потом муж поехал в Питер, а я в Москву. Сыну сейчас двенадцать лет. Раньше он жил со мной, а теперь с отцом. Я развелась и теперь наслаждаюсь свободой! Свобода! — Эльга взмахнула руками. — Я заплатила за нее! Сейчас мне нужна хотя бы комната, где-нибудь недалеко от центра, — добавила она печально. — Я, конечно, могу попросить Бога напрямую. Он мне поможет. Я знаю. Но это такой пустяк… — она посмотрела на Ивана и улыбнулась. — Расскажите о себе.

Иван растерялся. Рассказывать ему было нечего. В сравнении с переполненной событиями жизнью Эльги, его собственная показалась ему серой и непривлекательной. Он даже подумал, а не сдать ли одну комнату этой потрясающей женщине.

Словно читая его мысли, она спросила:

— Вы живете один?

— Разве я произвожу впечатление одинокого мужчины? — покраснел Иван.

— Я не права?

Иван почувствовал себя так, словно его прижали к стенке и сейчас начнут раздевать.

— Ну, скажем, не совсем…

— Понятно, — кивнула она. — У вас большая квартира?

— Двухкомнатная, — честно признался Иван.

— Не бойтесь меня. Я же вас не съем, — засмеялась Эльга. — Что из вас все приходится тянуть веревками? Улыбнитесь!..

Иван послушно улыбнулся.

— Вот так, — одобрила она. — Почему вы не радуетесь жизни? Она прекрасна! Знаете, я летала во сне… За руку меня держал ангел и говорил мне что-то… я не помню, что… А еще он показал мне книгу, где было написано, какие роли я сыграю…

Иван искал в ее глазах лукавство, но не находил, напротив, сам испытывал необычайную легкость.

Не прошло и часа, как он рассказал ей все и предложил поселиться в его квартире.

— Я заплачу, — серьезно пообещала она.

— Мне ничего не нужно, — стал отказываться Иван.

— Нет, я так не могу, — возразила Эльга. — Я всегда за все плачу.

Иван был счастлив. Иногда правда, ему казалось, что Эльга была похожа на тот ночной призрак… От этого его сладко пронзало искристой жутью. Мысль о том, что вокруг него ведется какая-то тайная потусторонняя игра, была как солнце, к которому гибельно приближаться, но в чьих лучах необыкновенно приятно нежиться на расстоянии.

8

К утру дождь прекратился. Иван проснулся от холода и выбрался из палатки. Весь лагерь заволокло густым туманом, солнце едва показалось над лесом, сверкала росистая трава, прозрачный пар стелился над лугом. Все еще спало.

На пригорке собралась группа из десяти человек. Иван издали узнал знакомую клетчатую рубаху.

— А, Иван! — взмахнул руками Аполлинарий. — Присоединяйтесь! Только вы без пары… Ну, ничего. Не переживайте… — Он расстелил коврик и уселся лицом к восходящему солнцу. — Делаем резкий вдох и плавный выдох… А теперь, — продолжал Аполлинарий, — пусть кто-то один из каждой пары ложится на спину и начинает дышать вот так. — Он задышал, как запыхавшаяся собака, которой вздумалось зачем-то дышать через нос.

«Пыхтелка какая-то», — подумал Иван.

Через несколько минут такого пыхтения руки и пальцы дышавших стали сводить судороги. Одна дама начала биться спиной о землю, словно ее тело взбесилось. Руки, ноги, туловище, голова — двигались в разных ритмах, правая рука грозила кому-то в небе, а левая нога давила что-то на земле.

— Скорее сюда! — позвали от другой пары. — Ей плохо…

Когда Аполлинарий подбежал, глаза девушки были широко распахнуты, а на бледных губах выступила пена. Аполлинарий прижал ее ладонью к земле, надавив на солнечное сплетение. Она вцепилась в его руку, как утопающий хватается за канат, судорожно и глубоко вдохнула и пришла в себя.

С остальными было не лучше. Одна девица мяукала, другая твердила, что ей где-то там хорошо и она никогда больше сюда не вернется. Всех их Аполлинарий вернул к обычному виду, заставил сесть и несколько минут дышать ровно.

— Чувствуете легкость? — спрашивал Аполлинарий.

Оказалось, что все чувствовали.

— Тогда меняйтесь. — Он подошел к Ивану. — А вы не хотите попробовать? Здорово освобождает от зажимов, как ЛСД, только без всякой химии.

Иван лег на спину и начал дышать. Ничего не происходило, пока сотни иголочек не стали легонько покалывать мозг, тьма сгустилась, и память его растаяла…

9

Иван медленно плыл над песчаным устланным мелкими разноцветными камушками дном, без усилий прорезая толщу воды гибким телом. Он глубоко и свободно дышал, а главное, мог с одинаковой ясностью видеть левым и правым глазом абсолютно разные картины, что было совершенно необычно и удивительно. Справа он видел бетонную стену, заросшую зеленой тиной, а слева — уходившие корнями в темноту, странные, похожие на осоку растения и несколько маленьких серебряных рыбок, плавающих неподалеку.

Вдруг огромная, словно кит, рыбина стремительно вынырнула из темноты и, разверзнув ужасную пасть, мгновенно поглотила всех блестящих рыбок, затем кинулась на Ивана, но промахнулась и умчалась прочь, замутив бурлящую воду.

Холодея от ужаса, Иван что есть сил бросился в самую гущу водорослей, где его ждало еще одно чудовищное потрясение. Желая ощупать себя руками, он с отчаянием обнаружил, что как раз они-то у него и отсутствовали. Дернув, как ему показалось, ногами и, изогнувшись всем телом, он скосил глаза и увидел позади себя блестящий рыбий хвост. «Я — рыба!» — догадался он, едва ли не теряя сознание.

«Так! — немного успокоившись, размышлял Иван. — Или это гипноз, что вполне возможно, или я сошел с ума. Интересно, сходят ли рыбы с ума? Возможно, что маленькие рыбки, такие, как я, могут свихнуться хотя бы от страха. Ну а хищные? Безумны, так как едят себе подобных! — Мысли Ивана потекли в философском русле. — Маленькие думают так: большие тоже были когда-то маленькими и, попадись они нам сейчас, съели бы их мы, а не наоборот. Выросли они благодаря тому, что однажды хорошо покушали, а значит, если нам повезет и мы съедим кого-то, неважно кого, то вырастем и станем большими. Все имеют равные возможности! Свобода выбора — сожрать или быть сожранным!.. Но позвольте! Какой же тогда напрашивается вывод? — Иван замер и будь у него рука, а на ней указательный палец, поднял бы его вверх. — Все рыбы безумны!»

Какой-то белый шарик, заманчиво прыгающий вверх-вниз, привлек его внимание. Иван подплыл ближе и увидел обыкновенную манку, насажанную на рыболовный крючок.

«Нет уж, дудки! — спохватился он, отплывая прочь. — Лучше уж быть маленькой рыбкой и плавать в этой пропахшей мазутом воде, чем жариться на сковороде или вариться в кастрюльке. Подумать только, ведь я сам не далее, как этим летом собственноручно ловил окуней!»

Внезапно гигантская черная тень метнулась слева, накрыла его целиком, втянула куда-то, где мелькнули огромные кривые зубы, и не успел Иван икнуть, как наступила тьма, и он опять провалился в бездонный черный колодец.

Через секунду Иван, быстро перебирая лапками, бежал по крашенному дощатому полу мимо огромного как дом стула. Он пересек полосы лунного света, отбрасываемые от окна, пронесся наискось через большую темную комнату, юркнул в угол и затаился под веником.

«Час от часу не легче, — вздохнул он. — Теперь я мышь… Похоже, что мышь… Ну не крыса же? — Иван встал на задние лапки, передними ощупав свои зубы. — Нет. Точно не крыса».

Дом был деревенский. В просторной комнате вдоль бревенчатых стен стояли две пружинные кровати, платяной шкаф, громоздкий, неуклюжий комод, стол и два стула. Из-за неприкрытой двери раздавался пугающий храп. Каждое следующее замысловатое переплетение чудовищных звуков обладало собственным непередаваемым оттенком и колоритом.

Но что значит страх перед нежным, пьянящим, едва различимым ароматом сыра?! Иван принюхался и безошибочно определил: «Российский!».

«Конечно! — обиделся Иван. — Бедным мышам негде купить продуктов. У них нет холодильников, чтобы открыть их и достать оттуда курицу или колбасу».

Большущий черный таракан вдруг вынырнул из-под веника и, очертя голову, понесся куда-то в темноту.

«Фу, какая гадость! — Ивана передернуло. — Хорошо, что хоть я не такой, как он. Все же я теплокровный, и вообще, по сравнению с ним я — человек!»

Стремительно перебравшись через порог, Иван шмыгнул за дверь. Храп разносился из дальнего угла, и оттуда же шел манящий дух сыра.

Мышеловка стояла у самой кровати возле тапочек.

«Вот уж шарахнет, так шарахнет, — подумал Иван, осматривая могучую пружину. — Быстро и без мучений».

Сыр манил, словно умолял съесть его немедленно, по-свински и без остатка.

«Что же это, в конце концов, получается? — размышлял, борясь с искушением, Иван. — Сначала морят голодом, а потом подсовывают какие-то мышеловки! Вот мерси!»

Была перспектива осторожно обгрызть сыр по краям, стараясь не задеть механизм, что было очень рискованно… Вдруг Ивана осенило. Он метнулся обратно за порог, подбежал к венику, с трудом перегрыз одну горькую соломину и, зажав ее зубами, поволок к мышеловке. Ткнув ее одним концом в сыр, он вцепился в другой и двинул соломину вперед. Сыр тронулся с места, раздался страшный треск, мышеловка подскочила, перевернулась в воздухе и с грохотом плюхнулась на пол. На кровати заворочались, храп прекратился. Прижавшись к полу, Иван искал глазами то, ради чего рисковал. Ломтик сыра лежал неподалеку. Подбежав, Иван обнюхал его, зажмурился и вонзил зубы в черствый кусок заплесневелого сыра.

О, наслаждение! О, эти маленькие мышиные радости! Что понимают люди, перемалывая каждый день килограммы отменных деликатесов? Они не знают этого нежного вкуса, жадного упоения засохшей коркой сыра, которая есть все — рождение, жизнь и смерть… Поистине, жалкий род!

Кровать качнулась, что-то мягко скользнуло на пол, Иван рванулся в сторону, но стальные кошачьи зубы сомкнулись на его шее, прижали к полу, сверху пахнуло жаром, раздался хруст, и с головокружительной быстротой Иван кубарем полетел в преисподнюю.

«Зря сожрал сыр», — мелькнуло в его в голове.

Но к своему удивлению он парил над заросшим камышами водоемом, а из его горла, оглашая окрестности, вырывался ликующий крик.

У самой поверхности он часто замахал крыльями, выставил вперед мощную грудь, выгнул длинную белую шею и коснулся воды.

Мог ли сказать Иван, о чем были его мысли в этот момент? Нет, не мог! Потому что никаких мыслей у него не было!

Упоительный восторг охватил все его существо, ощущение блаженства разлилось по всему телу, словно волны электричества пробегали от кончика хвоста до самой макушки.

— Как чудесно! — хотел крикнуть он, но вместо этого издал крик, похожий на прежний.

Вдоволь налюбовавшись своим отражением, Иван поднял голову и огляделся вокруг.

Над лесным озером стелился густой туман. Солнце еще спало и только редкие всплески воды нарушали тишину.

Красивая белая птица, раздвигая прибрежный камыш, подплыла к нему. Иван смотрел в ее глаза, испытывая ощущения, какие испытывал человеком в эротических снах и фантазиях.

Несколько сильных взмахов крыльями и Иван оторвался от озерной глади, поднимаясь все выше и выше, пока не увидел ослепительный диск восходящего солнца.

Облачко сизого дыма взвилось над молодняком. Страшный удар потряс Ивана, земля с непреодолимой силой потянула к себе, и он камнем рухнул вниз.

10

Когда Иван открыл глаза, над ним возвышался Аполлинарий. Иван сначала не узнал его.

— С возвращением! — прокричал Аполлинарий и, тряхнув за плечи, заставил Ивана сесть. — Дышите ровно… Ну как? Порядок?

Иван кивнул.

— Судя по всему, вы были динозавром… Погружение в глубинную память… Такое редко увидишь.

— Кем я только я не был, — отшутился Иван, вставая.

Уже начинало припекать. На соседнем холме толпились люди в длинных белых рубахах. Они тянули руки к солнцу, пели и водили хороводы.

— А это что за честные берендеи? — поинтересовался Иван.

— Белые братья рассвет встречают…

— Так уж время к полудню…

— Им делать все равно нечего. Они до заката там торчат. Сначала встречают, потом провожают…

Иван спустился к роднику.

У родника, как и давеча, плескались нагие девицы в компании подкрашенного перекисью бодренького старичка.

«Сатир!» — подумал Иван, стараясь не смотреть.

Старичок, черпая ладонями, брызгался студеной водой. Девицы смеялись.

11

Вечером в центре поляны сложили бревна и разожгли огромный костер. Горы мусора зарыли в яму, собрали палатки и разъехались по домам. Колдун больше не появлялся, мало того, однажды из палатки самым таинственным образом исчез и его рюкзак.

Электричка свистнула, тяжело дрогнула и с воем покатила в Москву. Небольшой мотылек отчаянно молотил тонкими крылышками и бился о вагонное стекло. «Вот интересно, — подумал Иван, — весь мир для него лишен четких граней. Есть только свет и тьма, и больше ничего… Он, может быть, и не подозревает обо мне… Кто же я для него тогда? Бог?» Мотылек несколько раз ударился о стекло, метнулся в сторону и скрылся в тамбуре.

12

На следующий день Иван ждал Эльгу.

Вооружившись веником, он выгреб лохматые горы пыли из-под кроватей и шкафов, отскреб до снежной белизны ванну и протер мебель. Выкопав из холодильника единственный кусок мороженного мяса неизвестной принадлежности, он сварил борщ. Купил овощей, красного вина, шоколада, сыру и апельсинов.

Зазвонил телефон. Иван схватил трубку.

— Алло! — послышалось на том конце. — Иван! Это Аполлинарий! Помните Яхрому?

— Как же! Отлично помню… Что нового?

— Я прочел вашу книгу! Она подтверждает мои догадки!

«Ну понес!» — вздохнул Иван.

— Выходит, — трещали в трубке, — мир вокруг нас — иллюзия!

«Начитался, — подумал Иван. — От меня-то ему что надо?»

— Алло! Вы слушаете? Так вот! Дело в том, что я всерьез занялся этим. Магия объясняет все!

Иван зевнул.

— Что вы об этом думаете? — спросил Аполлинарий.

— Что я думаю? Черт его знает…

— Представьте только: все объясняется! Хождение по воде, левитация, исцеление, все становится понятным!.. Вы когда-нибудь видели себя со стороны?.. Нет? А я видел!

— Поздравляю! — рассмеялся Иван. — Рад за вас.

— Вы напрасно смеетесь. Если не верите, я могу доказать… Приезжайте на Ленинский… Где Гагарин, знаете? Завтра, скажем… в девять вечера…

— А что будет?

— Увидите…

«Какого черта? — положив трубку, возмущался Иван. — Будь проклята эта моя застенчивость! Надо было послать его куда подальше. Что я, нянька, что ли, всем этим сумасшедшим с их претензиями на мессианство?»

Прождав два часа, Иван не выдержал и съел борща. Наконец, в пятом часу раздался звонок, Иван кинулся открывать.

За дверью стоял его знакомый колдун.

— А я, понимаешь, решил зайти, посмотреть, что тут у тебя, гляжу, а к тебе гостья… — сообщил он.

Из-за спины колдуна выпорхнула Эльга.

— Не волнуйтесь. Я ненадолго, — усмехнулся колдун. — Вот колокольчик тебе принес, повесь где ни то, он звенит ежли что… У-у, как вкусно пахнет… — потянул он носом.

— Опять еда, — обреченно вздохнула Эльга. — Сколько можно?

Колдун мигом очутился на кухне и сунул нос в кастрюлю.

— Угощаешь? Не откажусь, — выдохнул он. — От такого борща отказываться грех!

— Обжоры! — с укоризной сказала Эльга. — Сразу видно — мужики! — она уселась на стул и мечтательно закатила глаза. — Я вот, например, могу вообще ничего не есть! Однажды я не ела целых два месяца. У меня были такие белые колготочки, я их одевала на репетицию, а мне говорили: «Боже мой! Как тебе это удается? Такие стройные ножки! Не может быть!» Что я могла ответить? Рецепт один, — она вздохнула, переведя взгляд на фрукты и вино, — не жрать!

Иван налил колдуну тарелку борща.

— А мне? — Эльга обиженно надула губки.

— О, мадам, простите меня, — засуетился Иван. — Я думал, вы отказались…

— Это ничего не значит, — не смущаясь, объяснила она. — Мало ли что говорит женщина. Главное — понять, чего она хочет!

— Ну а если женщина сама не знает, чего хочет? — вставил колдун.

— Тем более! — отрезала Эльга.

«В ней нет недостатков! — восхищался Иван. — Она умна и прекрасна!»

Допив вино и съев весь борщ, колдун собрался уходить. Иван проводил его и захлопнул дверь.

— Где вы, Ваня? — услышал он голос Эльги. — Идите сюда.

Иван поспешил в комнату.

— Почему ты живешь один? — перейдя на «ты» спросила Эльга, раскинувшись в кресле. — Неужели так сложно найти хорошую девушку? Их так много. Умных, добрых, обыкновенных женщин…

— Вот именно! — воскликнул пораженный Иван. — Обыкновенных! Жующих, пьющих, говорящих обыкновенно. Чего от них ждать? У них обыкновенные мысли, обыкновенные чувства, обыкновенная серая жизнь. Все, чего они хотят известно заранее. У них нет крыльев, их фантазии ничтожны!.. Что они могут дать, кроме того, чем наделила их природа? Ничего…

— А тебе хочется необыкновенного? — спросила Эльга.

— По-моему, — сказал Иван. — Самая страшная вещь на свете это обыденность.

— А я устала от необыкновенного. — Она прикрыла глаза. — Перед тобой утомленная женщина. Вокруг сплошное сумасшествие. Хочется простого нормального мужчину! Нормальной жизни, семьи… Я так люблю готовить…

Иван немного растерялся. Он не мог представить себе ангела, стоящего у плиты, а Эльга была для него ангелом.

— Вы необыкновенная, — восторженно сказал он. — Рядом с вами хочется дышать, петь, смеяться, жить! Любить такую женщину, как вы, — величайшее счастье на свете! — он смутился. — То есть я хотел сказать, любить, в смысле носить ваш образ в своем сердце, думать о вас, быть счастливым оттого, что на свете есть вы!

Эльга слушала его с застывшей улыбкой.

— Ты хороший человек, — проговорила она тихо. — Тебя можно было бы полюбить. Странно, что ты один.

— Я благодарен за это судьбе. Ведь случись по-другому, мы бы никогда не встретились.

— Глупый, — улыбнулась она. — Ты же меня совсем не знаешь…

— Мне кажется, я знал тебя всю жизнь!

Она глубоко вздохнула.

— Так… ладно. Зачем все это?.. Хватит… Я иду в ванную. У тебя есть полотенце?

— Конечно…

Иван полез в шкаф…

Когда он достал чистое махровое полотенце, в ванной уже шумела вода.

— Полотенце! — крикнул Иван сквозь дверь.

Вода стихла, послышались легкие всплески. От волнения Иван выпил бокал вина, выкурил сигарету и, набравшись смелости, постучал.

— Зайди, не бойся, — позвала Эльга.

Иван вошел и его сразу окутал горячий туман. Сияло нагое тело, розовые соски́ дрожали под водой…

— Иди ко мне… Хочешь? — спросила она, улыбаясь. — На тебе так много одежды… Иди ко мне…

13

На следующий день, в начале десятого, Иван вышел из вестибюля станции метро «Ленинский проспект», свернул налево, прошел до угла квартала и оказался у высоченного столпа с металлическим исполином наверху.

— Иван! — услышал он и увидел спешащего к нему Аполлинария. — Молодчина, что пришли! — радостно кричал тот. — Я уж боялся, вы не придете, — он схватил руку Ивана, и принялся трясти ее с таким усердием, словно ждал этой встречи всю жизнь.

Иван натянуто улыбался в ответ, испытывая неловкость от затянувшегося рукопожатия.

— Пойдемте же, — Аполлинарий на короткое время выпустил его руку, но тут же сжал ее чуть выше локтя. — Подробности по дороге.

Было душно, запыленные автомобили с ревом проносились по проспекту, чадя замирали на светофорах, тормозили, трогались и теснились вдоль улиц и у стен зданий.

— Вот что, друг мой, — говорил Аполлинарий, — вы не думайте, что я сумасшедший. Имя — это всего лишь игра. Так, дурь для форсу. Я проник в сферы куда более интересные. Другого пути я не вижу. Чтобы стать чем-то большим, надо уметь рисковать тем, что имеешь… Ведь так? Я начал с самоконтроля. Решил просыпаться в назначенное время. Но погрешность была слишком велика. Я понял, что нужно заставить организм бороться за жизнь. Необходимо повлиять на подсознание, на внутренний страх каждой клетки. И тогда результат будет! И я пошел на это…

Они пересекли проспект 60-летия Октября и двинулись вверх по Ленинскому.

— Простое устройство, — продолжал Аполлинарий, — будильник срабатывая замыкает контакты, протянутые от розетки к моей руке. Все! Смерть или победа над естеством! Битва достойная героев!

«Псих!» — подумал Иван.

— Зачем же так рисковать? — спросил он. — Хотите стать сверхчеловеком?

— При чем тут это? — отмахнулся Аполлинарий. — Дело в другом. Я хочу изменить программу… Пробудить сознание клетки и овладеть им! — возбужденно кричал он. — Люди с крыльями станут реальностью! Все, что угодно!.. Странно, что вас это не вдохновляет. А что касается Библии, так там все неверно! Это летопись несчастий!.. Почему именно страдания? Ведь жизнь — источник радости! Ею надо наслаждаться — каждой каплей, легко и с благоговением… Взгляните на этих людей, — он махнул на прохожих, — они не чувствуют жизни, они замкнуты, они смотрят под ноги и видят лишь серый асфальт. Это хуже смерти. Я так не хочу! Я бросаю вызов этому миру и намерен победить!

Вынув из кармана черную шелковую повязку, он протянул ее Ивану.

— Проверьте… нет… Вы к глазам поднесите. Не просвечивает. Так? Теперь смотрите…

Аполлинарий прикрыл глаза повязкой, крепко стянул узел на затылке и пошел, как ни в чем не бывало, словно и не было никакой повязки. Завернул в продуктовый магазин, пропустил женщину с тележкой и, ткнув пальцем в витрину, спросил:

— Девушка, а что же это у вас печенка такая дешевая? Везде по сорок, а у вас по тридцать два?

— Это телячья, — равнодушно ответила молоденькая пышечка в белом халатике.

Аполлинарий развернулся и проследовал к выходу.

«Однако, — удивлялся Иван, семеня следом. — Ну, положим, что он неслучайно меня сюда позвал. Все подстроено и здесь он заранее побывал. Продавщица — знакомая. Но повязка-то непроницаемая! Как же он видит, куда идти?» Иван покрутил головой, словно надеясь увидеть в воздухе еще одного Аполлинария, споткнулся о поребрик и едва не упал. Аполлинарий, тем временем, пересекая одну из вливающихся в проспект улочек, спокойно пропустил летящий наперерез автомобиль… Напротив гостиницы, он отколол такую штуку: круто свернул вправо и направился поперек проспекта навстречу неминуемой гибели. Иван только рот успел открыть. Аполлинарий уже не шел, а странно подпрыгивал, высоко подбрасывая колени, прижав согнутые в локтях руки к туловищу, вздернув плечи и опустив подбородок.

«Безумец!» — ужаснулся Иван.

Прохожие заволновались.

— Еще один, — пробормотала какая-то старушка. — На прошлой неделе такой же вот ходок был, чуть-чуть не дошел, соскребали потом с асфальту…

— Ведь мать растила, — пожалел кто-то. — Хоть бы скорую вызвали…

Благополучно достигнув середины проспекта, согнутая фигура Аполлинария продвигалась все дальше и дальше к противоположному краю ревущего автомобильного потока.

— Дойдет… — послышался бас за спиной Ивана. — Ловкий паразит!

«А ведь и в правду дойдет», — подумал Иван.

Аполлинарий был уже на ступенях гостиницы. Он обернулся, сорвал повязку и взмахнул ею над головой.

«Это он мне», — догадался Иван, но ответить постеснялся и отвел глаза.

К тротуару подкатил фургон, двое полицейских бережно обняли Аполлинария, посадили внутрь и умчали прочь.

— Все, — вздохнул бас. — Представление окончено. Артист заболел.

Иван постоял еще, выкурил подряд три сигареты, отчего ему сделалось дурно, и побрел в сторону метро.

14

— Что в сумке?

— Ничего.

— Покажите.

— Да чего показать-то?

— Откройте сумку.

— Да зачем?!

— Откройте сумку!.. Это что?

— Где?…

Вахтерша потянула сверток.

— Не рвите, не рвите! Что вы рвете?!

Сверток лопнул, из бумажной шелухи показалась злосчастная книжка.

— Ну и что теперь? Акт составлять?! — загремела вахтерша.

— Не надо акт… — испугался Иван.

— Как же не надо? Надо!!!

— Это моя книжка… — промямлил Иван. — Не надо акт…

— Ах твоя?!!

— Честное слово, это я на дом работу взял, — пытаясь спрятать подлую книжку, бормотал Иван. — Честное слово…

— Ах ты, ворюга! — прогремела вахтерша. — Держи его! Попался, голубчик! Теперь не уйдешь!

Иван запустил книгой в вахтершу, перескочил поручень и рванул дверь.

Тотчас он оказался в каком-то незнакомом лесу, вспомнил, что он изобретатель, и что ему немедленно следует приступить к испытанию устройства для контактов с иными мирами. Немедля, он принялся что-то допаивать, и сквозь дымку канифоли ему вдруг померещился престранный уродец, который грозил ему когтистым пальцем, хмурился и бормотал что-то с укоризной. Но Иван тотчас о нем забыл. Когда все было готово, он повернул выключатель и стал ждать. Постепенно устройство окутал бледно-зеленый туман. Фейерверк разноцветных молний разлетался вокруг. «Это иной разум!» — догадался Иван. Туман начал собираться в шар, сгустился и с ужасным грохотом лопнул, распавшись на миллиарды ослепительных искр. Иван упал.

Когда дым рассеялся, Иван открыл глаза.

Над ним возвышался угрюмый кривоногий человечек, совершенно голый, но при этом имевший густую табачную бороду и бугристый лиловый нос.

— Кто вы? — спросил Иван, близоруко щурясь.

Вместо ответа бородач насупился, запыхтел и указал рукой на то место, где было устройство.

— Да-да, — закивал Иван. — Произошла авария. Но зачем вы голый?

Бородач изобразил руками шар и прижал ладони к груди.

— Что-что? — не понял Иван. — Что вы хотите этим сказать? Уж не думаете ли вы, что я поверю, что вы взялись из шара?

Но поверить пришлось. Таинственный карлик раскрыл рот и через золотистые джунгли, покрывающие его лицо, словно из наполненной сокровищами пещеры полилось зеленоватое свечение.

«Фантастика! — подумал Иван. — Нобелевская премия! Существо иного мира!»

Он с трудом поднялся и, шатаясь, сделал несколько шагов.

— Пойдемте, прошу вас. Мы подыщем вам что-нибудь из одежды, — пригласил он бородача.

Разные мысли приходили в голову Ивана. То он собирался напасть на пришельца и связать, чтобы тот как-нибудь не ускользнул, то хотел предложить ему немедленно ехать в Академию наук для доклада, но, в конце концов, начал с разговора.

— Так вы пришелец? — спросил он.

Бородач кивнул и улыбнулся.

— Откуда?

Бородач развел руки, желая видимо показать, что взялся ниоткуда.

— А-а, — понимающе кивнул Иван.

Тем временем бородач окинул взглядом комнату, потянул со стола газету и, не разворачивая, затолкал ее в пещеристый рот.

«Вот так штука!» — изумился Иван.

— Вы, наверное, голодны? — спросил он. — Так я сейчас.

Он сбегал к холодильнику и вернулся, неся хлеб и колбасу. Но когда он увидел, как прожорливый карлик, словно в мясорубку заталкивает себе в пасть одну за другой стоявшие на полке книги, все посыпалось у него из рук.

— Позвольте, — жалобно залепетал он. — Что же вы делаете?

Бородач хмыкнул и, не обращая внимания на растерянного Ивана, продолжал уписывать книги. Когда дело дошло до «Энциклопедии диких животных» Брема, он изогнулся всем телом, встал на четвереньки и моментально преобразился в огромного льва.

«Вот тебе и Нобелевская!» — успел подумать Иван, прежде чем лев, зарычав, кинулся на него и одним махом проглотил целиком.

От ужаса Иван проснулся…

15

После происшествия на Ленинском прошла неделя, известий от Аполлинария не было, и Иван решил побеспокоиться.

— Он… — плаксивым голосом провыла телефонная трубка. — Его больше нет…

— Сбило машиной? — догадался Иван.

— Его… убило током…

Иван понял все. «Вот они игры-то! Будильник, провода, розетка! Дурак, — думал он об Аполлинарии. — Ну, зачем? Ради чего? Ведь мог бы придумать что-нибудь попроще! Так нет же! Риска захотел! Чтоб мороз по коже! Эх, Аполлинарий… Все-таки было в тебе что-то ненормальное, безумное. Любил ты играть со смертью, манила она тебя, завораживала. Вот и доигрался. И чего ты добился? Сказано же: „Не искушай Господа Бога твоего“. Для таких, как ты, сказано!»

Следующей ночью Ивану приснился совсем нехороший сон. Будто бы он сам и еще двое каких-то оборотней-головорезов устроили в незнакомом городе настоящую резню, и там же во сне его поймали и собирались повесить. Он не чувствовал раскаянья, а только страх, досаду и ненависть.

Но вместо казни его вытолкали за массивные решетчатые ворота к широкой винтовой лестнице, уходящей ввысь. Касаясь перил, он поднялся до верхней площадки, прошел мимо спящих стражей и оказался в просторном зале. Матовый свет лился на гладкие стены, ни мебели, ни окон не было. Вдруг пол дрогнул, стены зашатались, одна из них рухнула, и в образовавшемся проеме показались человеческие фигуры.

«Вот они идут, — услышал он чей-то голос. — Их глаза горят алмазными брызгами». Фигуры с бледными лицами и пронзительно сияющими глазами были уже рядом. Сложенные крестом на груди руки венчали длинные стального цвета когти. Губы их шевелились, но Иван не мог разобрать слов, пока фигуры не приблизились настолько, что он почуял исходящее от них магнетическое притяжение. Самый ближний из монстров протянул к нему свою руку и Иван физически ощутил скрежет, словно бы он находился внутри прозрачной сферы, по которой скребли железом. Он заметался, в панике нажал какую-то кнопку и стена начала медленно отодвигаться, открывая проход. Тогда же, он услышал и слова, произносимые монотонно и без интонаций: «Остановись. Чего ты боишься? Не убегай. Это всего лишь сон. Постой. Зачем тратить силы? Бороться бессмысленно. Обними нас…» Слова эти наполняли тяжестью и безволием. Иван с усилием сделал несколько шагов. В конце прохода открылся небольшой зал с лестницей ведущей еще выше. Думая, что спасен, он ступил на лестницу, но тут один из монстров, с ватным лицом и воспаленными глазницами, тихо, но отчетливо произнес: «В этой паскудной стране вампиры еще и летают». С этими словами он наклонился вперед, оторвался от пола и скользнул по воздуху наперерез Ивану. «Я погиб!» — понял Иван и проснулся в липком холодном поту.

Он лежал на левом боку и краем глаза успел заметить мелькнувшую над головой бледную тень, но, вскочив, не обнаружил никого.

Сама комната выглядела странно… Стена напротив отсутствовала вовсе, а прямо от пола начиналась сиреневая лужайка с невысокими деревьями и чахлым кустарником. Вдали в прозрачных сумерках показался человек. Через секунду он приблизился, Иван узнал Аполлинария.

— Аполлинарий! — обрадовался он. — Ты жив?!

— Конечно, я жив, — улыбнулся Аполлинарий, — но не в том смысле, как ты себе понимаешь. По-вашему — я мертв.

— Как мертв? Разве ты не человек?

— Я больше, чем человек, — тихо поведал Аполлинарий. — Я — бог.

— Как тебе не стыдно, Аполлинарий? — укоризненно покачал головой Иван. — Вечно ты придумываешь всякие небылицы. Грех это…

— Грех — это то, за что мы сами себя наказываем, — проговорил Аполлинарий. — В конечном итоге все сводится к самоконтролю. Нет ничего невозможного. И никакого старика на небе тоже нет. Поверь мне. Уж я-то знаю, — он подмигнул. — Здесь каждый становится, кем хочет… Ты позволишь мне войти?

— Да, конечно, входи, — спохватился Иван. — Я не думал, что тебе надо разрешение.

— Приглашение, — уточнил Аполлинарий и, переступив черту, разделявшую комнату и лужайку, ступил на паркетный пол.

Весь он словно светился изнутри сиреневым светом.

— Что случилось? Мне сказали: тебя убило…

Аполлинарий прошел по комнате и опустился на стул.

— Да, понимаешь, я сам виноват… — ответил он. — Вечером зашел к одной… Выпили. А наутро проснулся не без пяти шесть, а без пятнадцати. Лег снова, но, понимаешь, проспал…

— Так ты дух? — спросил Иван.

— Я — дух, — подтвердил Аполлинарий.

— Всемогущий?

— Нет.

— Тогда какой же ты бог?

Аполлинарий скрипнул стулом и закинул ногу на ногу.

— Видишь ли… Каждый может назваться его именем. Все относительно… Я, к примеру, мог бы показаться тебе богом, а ты мне — нет.

Иван сел.

— А ты видел его? Какой он?

— Этого не расскажешь… Хочешь, я покажу тебе?

— Покажешь?!

— Нет вопросов! Идем.

— А это правда — ты, Аполлинарий?

— И да и нет, — ответил Аполлинарий. — Идем, по дороге объясню.

Иван встал с постели. Аполлинарий манил рукой:

— Идем, идем… Что же ты?

— Нет, не могу…

— Не можешь или не хочешь?

— И не хочу.

— Тогда прощай! — холодно проговорил Аполлинарий, и сиреневый пейзаж пред Иваном тотчас сморщился и обрушился вниз, а сам он обнаружил себя в постели под одеялом.

Сквозь занавешенное окно в пыльную комнату на пробудившегося Ивана, на постель и на стены хлынуло новое утро.

16

Несется в бескрайнем пространстве огненно-ледяная глыба. Гигантский шлейф, равный расстоянию от Земли до Солнца, тянется за ней. Скорость ее невероятна! Так и в добрый путь!.. Но есть безумцы, которые мечтают оседлать хвостатую комету, вогнать шпоры в ее ледяные бока и умчаться к холодному Нептуну. В редкий день, который приходит раз в столетие, когда комета видна в ночном небе, они готовы сбросить, как надоевшее тряпье, свою земную плоть, чтобы, преодолев тяготение, ускользнуть от коварной Луны и обрести жизнь вечную…

Потрясенный снами, Иван решил позвонить колдуну.

— Приезжай! — коротко, как и в прошлый раз, велел колдун.

Дверь в квартиру колдуна оказалась не заперта. Иван осторожно прошел по коридору в комнату, откуда слышался странный шум. Два серванта, платяной шкаф и пианино были покрыты черной материей, зеркальное трюмо оказалось заставлено горящими свечами, отчего комната казалась шире. Окна были наглухо зашторены, душно было до невозможности. Пол покрывала черная простынь с начертанной на ней мелом пятиконечной звездой, обведенной кругом. В центре круга сидел какой-то длинноволосый малый и водил смычком по похожему на домру инструменту, издающему жалобные протяжные звуки. По углам звезды со свечами в руках стояли фигуры в черных балахонах. Невозможно было определить, мужчины это или женщины. Вокруг малого прыгал обнаженный до пояса его знакомый колдун. Прикладывая к губам маленькую дудочку, он извлекал звуки, похожие на завывание ветра в печной трубе. Лицо, грудь и спина его были исчерчены какими-то иероглифами, на шее позвякивало ожерелье из металлических украшений и костей…

Колдун пронзительно глянул на Ивана.

— Куда?! В храм в обуви!.. — крикнул он.

Иван был потрясен тем, что одна из комнат квартиры колдуна превратилась каким-то образом в храм, но наткнувшись на свирепый взгляд колдуна, поспешно скинул туфли. От зыбких огней по потолку разбегались адские тени. «Сожгут», — с тревогой подумал Иван и решил следить за свечами.

Колдун совершил еще несколько кругов по комнате, затем сунул дудку под ремень, схватил со шкафа глиняный череп, наполнил его бурой жидкостью из какой-то амфоры и, протянув Ивану, велел:

— Пей!

Иван решил не перечить, а постараться понять масштабы творящегося безумия. Он с опаской принял череп из рук колдуна. Содержимое пахло травами, как от курильниц в прихожей.

— Пей и ты будешь с нами! — приказал колдун.

Иван сделал глоток. Тотчас из глаз его хлынули слезы, а горло обожгло страшным огнем. Череп пошел по рукам. После третьего глотка Ивану стало необычайно жарко, пол под ним качнулся, комната повернулась на бок, люстра вытянулась горизонтально, трюмо зависло под потолком, но свечи не падали. «Приклеены!» — догадался Иван и потерял сознание…

Его легко, словно на карусели, кружило по комнате. «Интересно, — думал он, — смогу ли я пошевелить рукой?» И сам себе мысленно отвечал: «Нет, пожалуй, не смогу. А ногой? И ногой не смогу. Ну, а крикнуть?! Нет… и крикнуть тоже не смогу…»

— Дети мои, — бухнуло в его голове. — Прощайтесь с этим миром, со всем, что вас тяготило на этой планете! Я ваш проводник, ваш пастырь и избавитель! Силой, данной мне, я соединю вашу душу с кометой, и она умчит вас к иным мирам! Пусть каждый из вас выберет место, где, как ненужная скорлупа, останется его тело…

Иван понял, что говорит все это стоящий на стене колдун. Странным было то, что сначала Иван различал шевеление губ колдуна, и только потом до него долетали слова.

На середину комнаты вынесли скатанный ковер. В руках колдуна сверкнул кривой нож, он с треском распорол материю вдоль и отбросил края. В огненном мерцании Иван увидел Эльгу. Она была обнажена.

Колдун взял кисть, склонился над телом и стал выводить на нем какие-то знаки, бубня что-то и макая кисть в череп.

— В жертву приносим душу живую во имя силы и знания, дабы душа растворилась во тьме, оставаясь в нас кровью и плотью вкушенной! — произнес он громко и взмахнул ятаганом.

«Пора просыпаться!» — ужаснулся Иван. Но проснуться не мог.

Колдун орудовал над телом, а остальные бесстыдно скинув одежды, предавались какому-то гадкому буйству, они облизывали и кусали друг друга, катались по полу и прыгали по стенам. Обнаженные, вымазанные чем-то бурым тела, мерцающие огни — все смешалось пред Иваном. Ему казалось, что он сам, комната, весь дом, бешено вращаясь, мчатся куда-то, очертя голову, среди планет и огненных светил. Вот миновали Солнце, сверкнув, оно провалилось и исчезло. Вот, пылая огненным шлейфом, промчалась хвостатая комета… Метеоры кружили как шмели в ясный день, звезды рождались и умирали, а в самом центре Вселенной, куда с безумной скоростью влекло Ивана, куда неудержимо несся весь мир, застыла непроглядная густая мгла, до пустоты черная и немая…

Раздался ликующий вопль, Иван увидел взметнувшуюся руку колдуна, а в ней окровавленное сердце…

17

Иван очнулся в темном подземелье, откуда-то сверху за шиворот ему капала ледяная вода. Ощупав неровное каменистое дно, опираясь на поросшие мхом сырые стены, он пошел туда, где под низкими сводами мерцал слабый свет. Когда полумрак окрасился багровыми всполохами, стены сами собой вдруг оклеились алым бархатом, а под ногами заскрипел неведомо откуда взявшийся паркет. Туннель изгибался и казался живым существом. Временами у Ивана перехватывало дух от ощущения стремительного подъема, тогда он замирал и слегка пригибал колени, а в следующее мгновение пол уходил из-под ног, и его плавно тянуло к потолку.

Кое-где обои отошли от стены, Иван, осторожно отогнув уголок, заглянул в образовавшуюся щель. Стены под обоями не было, дыра чернела непроглядной мглой. Иван просунул туда палец, ощутил неприятный холодок и выдернул обратно. «Вот так штука, — подумал он, разглаживая отогнутый край, — я здесь внутри, а там, за стеной ничего нет, там может прятаться кто угодно…»

Старинный канделябр на стене вспыхнул ярче, скрипнула и отворилась дверь. Иван заглянул внутрь.

На широком ложе он увидел Эльгу. Она лежала навзничь, обнаженная, облизывая искусанные в кровь губы. Запястья и щиколотки ее были прикованы к стойкам балдахина. Рядом с ложем стоял голый по пояс колдун в черных кожаных брюках с кнутом в руке. Он вскинул голову и посмотрел на Ивана.

— Возьми, — потребовал он, протягивая кнут. — Бей!

Эльга глядела на него с мольбой.

— Скорее, — прошептала она, — ударь меня…

Иван решительно выхватил из рук колдуна кнут, размахнулся и хлестнул… Эльга содрогнулась, алый рубец пробежал от груди к бедрам…

— Еще! — выгибая спину, простонала она.

— Сильнее! — потребовал колдун.

Иван хлестнул еще раз.

— Вот так! — одобрил колдун, расстегивая кожаные брюки. — Теперь и это твое, — подмигнул он и полез на ложе.

Иван выронил кнут и кинулся прочь. Дверь за ним хлопнула с треском. Когда он вновь осторожно приоткрыл ее, внутри было черно и безжизненно. Проклиная колдуна, Иван двинулся дальше вглубь петляющего туннеля…

Возле низкой дубовой двери, за стеклянным окошечком, он увидел совершенно нагую девицу, которая маленькой пилочкой для ногтей точила свои ноготки. Над окошком была пришпилена табличка с надписью «Касса».

— Билет покупайте, гражданин, — строго сказала она, не поднимая головы.

— Сколько с меня? — спросил Иван, проглатывая комок.

— Капля крови, там все написано, — махнув куда-то рукой, отозвалась девица, с наслаждением потянув воздух затрепетавшими ноздрями.

Иван отпрянул, попытался перекреститься, но рука предательски не слушалась. Он скользнул пальцами на шею, где должна была быть цепочка с крестом, но цепочки, равно как и креста, на месте не оказалось.

— Дайте же сюда ваш пальчик, — томно попросила девица, сверкнув кошачьими глазами.

Как завороженный, Иван просунул руку в окошечко, думая, что вот сейчас ему и отхватят ее по локоть.

Взяв его руку, девица острым кончиком пилки больно уколола его палец, от чего из раны брызнула темная кровь, которую эта, с позволения сказать, билетерша, хищно мурлыкнув, тотчас слизала языком.

Иван зажмурился. Приятная истома охватила его тело. Руку наконец отпустили, вложив в нее какую-то глянцевую на ощупь бумажку.

— Туда, — мурлыкнула девица, кивнув на дверь.

— Спасибо, — сипло поблагодарил Иван и побрел словно во сне. Взглянув на билет, он прочел на нем слово «лотерейный», обернулся, но чертова будка была уже пуста.

За дверью открылась широкая мрачная зала, под тусклым абажуром виднелся обтянутый зеленым сукном карточный стол.

«Дьяволоборец… дьяволоборец…» — послышался приглушенный шепот.

«С чего это они взяли, что я дьяволоборец?» — подумал Иван, приближаясь к столу.

— Тут какая-то ошибка! — проговорил он в темноту. — Вы, очевидно, ждали другого и, если вам нужен дьяволоборец, то во мне вы его не встретите.

Не дождавшись ответа, он продолжил:

— Ведь тут что? Ведь тут все предельно ясно… Как может яблоко бороться с червем? Только одним способом: став несъедобным, или иначе говоря, сгнив или засохнув! Никакой борьбы существовать не может, и любой дьяволоборец попросту дурак!

Иван ощутил дыхание многотысячной толпы. Чей-то елейный голос торопливо зашептал ему прямо в ухо:

— Мы вас понимаем… понимаем… но и вы нас поймите. Все билеты проданы… Аншлаг!

— Ну и, пожалуйста! А я-то здесь при чем?

— Вы прошли ворота…

— Какие ворота? Ничего я не проходил. А если и прошел, то могу пройти и обратно.

— Никак нельзя-с, — радостно сообщил голосок, — не выпустят…

— Что за черт? Это почему?

— Так устроены…

— Ладно, — махнул рукой Иван. — Что надо делать?

— Вот и хорошо… вот и славно, — обрадовался голос. — Присаживайтесь и ни о чем не беспокойтесь…

Иван присел на выкатившийся из темноты стул.

— Вот и прекрасно… Как мы вас ждали, а вас все нет и нет, и надо же, радость какая… — частил голосок. — Чего, может, изволите? Есть водочка, самогончик, огурчики, пирожочки с мясцем…

— А коньяку у вас нет?

— Коньяку нет-с. Вотчего нет, так нет… Водочка, самогончик есть, если изволите, а коньячку нет. Не держим-с, — все так же радостно поведал голос.

— Ну, что с вами делать? — пожурил Иван. — Дайте хоть чаю, а коньяк у меня у самого найдется.

— Один моментик, — выдохнул голос и исчез.

Иван полез в карман и действительно обнаружил там стограммовую бутылочку коньяку.

— Чаек пожалуйте и пирожочки, — раздалось над ухом.

На столе перед Иваном как по волшебству возникли чашка и блюдце со слоеными пирожками. Он взял один.

— С чем?

— Человечинка, — заверил голос. — Самая свежая-с.

Ивану было любопытно, хотя и страшновато. Он откусил кусочек, пожевал немного и выплюнул. Мясо было холодным и безвкусным. Он положил надкушенный пирожок на тарелку и отодвинул ее подальше.

В темноте кто-то заскулил. Повернув голову, Иван увидел несколько оскаленных волчих морд.

— Вам чего? — испугался он. — Пирожочков?

Морды придвинулись.

— Нате, — он схватил пирожок и швырнул его в темноту.

Через мгновение послышалась короткая грызня и вновь все стихло.

— Сейчас начинаем, — сообщил голос.

Тут лишь Иван взглянул через стол и увидел напротив себя такую же чашку, золотую массивную пепельницу с дымящейся сигарой, белые холеные руки в кружевных манжетах, узловатые, тонкие пальцы непомерной величины. Одна из рук вытянулась над столом и перед Иваном стопкой легла карточная колода.

— Снимите…

Иван снял колоду, и она скользнула обратно на другой край стола.

«Ловок, шельма, — восхитился он. — Неужели сам Дьявол?»

— Он самый… он самый и есть, — подтвердил голос. — Большой мастер!

— Во что играем? — шепотом спросил Иван.

— Сию минуту узнаю, — с готовностью откликнулся голос и пропал.

«Надо же, какой услужливый, — подивился Иван. — А денег-то у меня все равно нет».

Тем временем через стол, порхая словно бабочка, перелетела карта.

— Это вам, берите, — услышал он над ухом.

— Так во что играем?

— Ах! — спохватился голос. — Забыл спросить. Я сейчас…

«Услужлив, да уж видно, что бестолков», — усмехнулся Иван.

Он перевернул карту и увидел…

18

В огромном кабинете горел электрический свет. Окна были плотно зашторены. От дубовых дверей вдоль стены, мимо длинного стола и высоких стульев, багровой лентой тянулась ковровая дорожка.

Человек с трубкой в руке приблизился к дверям, вынул из брючного кармана ключ, вставил его в замочную скважину и повернул на два оборота. Оставив ключ в замке, он прошел вдоль стола, опустился в кресло и раскурил трубку. Веселый огонек заиграл возле глаз… И вдруг тело его напряглось, спина выпрямилась и окостенела, пальцы рук впились в подлокотники, и весь он словно одеревенел. Дыхание стало глубже, на желтых морщинистых щеках заиграл алый румянец, глаза широко раскрылись и потемнели, трубка выпала изо рта…

Но не кабинет увидел Иван, стол и портьеры бесследно исчезли; на широкой торговой площади рядами стояли виселицы, жарко пылал огромный костер, люди в ужасе бежали, бросая товар и оставляя лавки открытыми. Затрубил охотничий рог и на площадь вышел грозный всадник в сопровождении свиты. Следом за ним вели толпу узников. Всадник окинул взглядом опустевшую площадь и крикнул двум смельчакам, стоящим на ближней кровле:

— Не бойтесь, собаки! Зовите остальных! Кого сам поймаю, худо будет!

Опричники бросились сгонять людей, постепенно площадь заполнилась.

— Народ! Увидишь муки и гибель; но караю изменников! Ответствуй: прав ли суд мой? — крикнул всадник. Ответом была тишина. — Так прав иль нет? — Нестройный гул полился со всех сторон. — То-то же, — ухмыльнулся всадник и поднял руку.

Ивана поразил нечеловеческий блеск в глазах палачей, какая-то дикая свирепость была написана на их лицах, словно они были одержимы неизмеримой жаждой крови и стремлением видеть чужие мучения. Ему запомнился один из казненных, тем, что, будучи подвешен за ноги и рассечен на части, не выразил на лице своем ни тени страдания, словно душа его была нечувствительна к телесным мукам. Он умер тихо и с кротостью, несмотря на изощренность палачей.

— Мало!!! — словно гром раздалось вдруг из-под земли, но никто не услышал этого кроме Ивана, всадника и человека в кресле. — Мало!! — повторил гром, и палачи забегали быстрее. Кровь текла ручьями, воздух был насыщен смертью. — Мало! — и всадник, умертвив всех, велел привести жен и детей казненных, пока, наконец, усталость и довольство не окутали его.

— Домой! — кивнул он свите и тронул коня…

…Вновь перед Иваном возник кабинет, вновь ковровая дорожка на полу, сквозь задернутые портьеры пробивался дневной свет. Человек в кресле пошевелился, поднял упавшую к ногам трубку, встал и, пройдя к двери, повернул ключ. Вышел, рукой усадил секретаря, кивнул: «Чаю». Вернулся в кабинет, подошел к окну и отдернул тяжелую портьеру. На стене открылся гравюрный портрет всадника. «Хлюпик, — проговорил человек едва слышно. — Казнишь горстку бояр, а потом неделю каешься…»

«Ну вы-то уж, конечно, горсткой не ограничитесь, — подумал Иван. — Казнить так миллионы, а дай волю, так и всех, все человечество».

— Феноменально! Бис! — жарко зашептал на ухо Ивану знакомый елейный голосок. — Вы превзошли все ожидания! Толпа ликует! Зрители в экстазе! Что-нибудь еще! Умоляю…

«Интересно, — подумал Иван. — Я вот тут играю с Дьяволом, значит, он существует… А раз есть Дьявол, то и Бог, конечно же, тоже есть».

— Бога, мой дорогой, придумали те, кому это выгодно, — услышал он голос того, кто сидел напротив. — Те, у кого есть, что терять! Они говорят: «Если один человек богат, значит, это угодно Богу, а другой беден по той же причине! Счастье в нищете!» — кричат они и разъезжают в роскошных экипажах. «Любите ближнего своего!» — и обворовывают целые народы. Бога, друг мой, придумали богачи, для того чтобы держать в повиновении чернь… чтобы придать несправедливости оттенок божественного замысла! Радуйтесь умирающие от голода и больные, не имеющие денег купить лекарство! Ваша награда на небесах! Смотрите, как нам плохо, как мы страдаем от того, что богаты и у нас есть все, чего мы хотим! А потом, когда нас накажет Господь и мы попадем в ад, нам станет еще хуже… Ай-ай!.. Не надейтесь, никто не придет… Так будем играть?

По столу скользнула карта, Иван поднял ее… Пелена окутала его разум, зеленое сукно, чьи-то лица — все смазалось и исчезло… И вот не стало ничего ясного, лишь всюду простиралась густая серая мгла. Вдруг кто-то коснулся его руки и повлек за собой. Лицо Незнакомца было черно, словно присыпано гарью, черны были его брови и глаза. Казалось, тьма шла от него, и он был ее сердцем. Рваный туман летел клочьями…

Внизу, сквозь дым и копоть, озаренный огненными всполохами, проступил пылающий город. Толпы людей бежали по улицам, крича от ужаса. Статуи, дворцы и колоннады утопали в бушующем пламени.

— Что это?! — спросил Иван, перекрывая свист ветра. — Гибель Помпеи?! Везувий?!

— Нет, — отозвался Незнакомец. — Это горит Рим!

Они очутились возле дворцовой башни, на вершине ее стоял человек в пурпурном плаще. Обрюзгшее лицо, пухлый рот, короткая толстая шея. Простирая руки, он пел. Иван различил слова: «Пока живу, пускай земля горит!»

— Кто это? — спросил он.

— Мой ученик, — ответил Незнакомец. — Кстати, большой выдумщик по части разных игрищ… Ради этого спектакля, он не пожалел декораций! Впрочем, он никого не жалел, даже собственную мать. — Незнакомец коснулся стены, и та расступилась, открыв залитую солнцем арену. — Когда актером становится цезарь, вся империя превращается в щедрого мецената.

Вмиг Иван очутился возле арены.

Из раскрытых ворот на арену вырвался громадный белый бык. Юная дева, совсем ребенок, была привязана к его рогам. Взбешенный зверь силился скинуть тяжелую ношу, он бился о стены, мотая головой. Арена обагрилась кровью.

— Представление называется «Похищение Европы», — комментировал Незнакомец.

Когда стихли крики жертвы, на подии показалась Юнона и, славя Юпитера, молила его вернуться в священные узы брака. Залитого кровью «рогатого беса» загнали обратно в ворота.

— А вот еще, полюбуйтесь, «Дочери Миния»!

На арену вынесли ткацкие станки, следом вывели трех женщин и приковали их цепями к станинам.

— Кто эти несчастные? — спросил Иван.

— Они обвинены в поджоге Рима, хоть это и не их рук дело… — проговорил Незнакомец. — Впрочем, какая разница? Они верят, что им уготованы небеса…

Сладко запели флейты, повеяло благовониями, на арену, под восторженные крики толпы выбежал человек в медвежьей шкуре и ударами кнута заставил узниц ткать. Сорвав с них одежды, он скинул шкуру и с себя, и натешась вдоволь, принял золоченый венок из рук слетевшей на бутафорском облаке Юноны.

— Как он может? — прошептал Иван. — Ведь они такие же люди…

— Ошибаетесь. Он считает себя богом! А боги должны карать!..

Нерон поднялся в ложу. Послышался львиный рык, из потайного грота на арену вырвались огромные львы… Вопли несчастных потонули в ликующем крике толпы.

Незнакомец отнял руку, стена сомкнулась.

— Где же ваш Бог? — спросил он. — Чего же он ждет? Мне самому любопытно.

Вкруг них опять сгустилась серая мгла.

— Он кует души из тончайшей материи, — ответил Иван. — Кроме него создать живую душу не может никто… Даже вам это не под силу. И я не знаю, есть ли он, но я верю… Верю именно потому, что не знаю… Случись по-иному, я бы страшился, например, искал бессмертия… Или, напротив, не ценил бы жизнь вовсе. И то и другое — дурно… Куда мы теперь?

Незнакомец устало махнул рукой.

— Куда прикажете…

Эпилог

Случай коллективного самоубийства в московской квартире наделал шума в газетах. Писали разное: например, что покойники были сектантами и мракобесами и, в общем, душами заблудшими; другие усмотрели в этом некий протест против какого-то якобы имевшего место засилья; издания духовного толка говорили о покаянии… мол, грядут последние времена, а сие, мол, есть страшные знамения, о коих давно уже где надо сказано…

Известный колдун по прошествии описанных событий помутился рассудком и был помещен в лечебницу для душевнобольных. Неуемный аппетит его и странная худоба вызывали интерес тамошних докторов. Всякий раз, когда пациенты сдавали санитару пустые миски, он требовал добавки и успокаивался лишь после того, как поварской котел становился пуст. Вылечить его не удалось, но местное светило медицины, профессор Колбочкин, описал загадочный случай полного психического перерождения человека в саранчу при внешних признаках млекопитающего.

Матушка Евдокия подалась в политику. Используя свои связи в оккультных кругах, она по сей день председательствует в Комитете по делам общественных объединений и религиозных организаций.

Сам Иван Тимьянов исчез бесследно…

Владимир Эйснер

Жить не обязательно

Повесть (окончание)

31. Пропавшая экспедиция

В этот день Гарт отремонтировал всю цепочку капканов на южном мысу, а ночевать решил на берегу: песок легче прогреть для ночевки, чем мерзлую глину тундры.

Настоящей ночи еще не было, просто темень сгустилась, как туман. Крупные звезды тянули к сердцу светлые паутинки, и легонько плескалась волна. Контур разбитой шхуны впечатался в небо, чайки писали на закате белые письмена.

— Нет, это наверняка не обломки русановского «Геркулеса». Скорее, обычное зверобойное судно. Норвежское? Датское? Шведское? Как ты думаешь, Александрос?

— А никак не думаю. Меня тогда еще не было.

— Ну и что? Ты разве не интересуешься историями великих открытий и биографиями великих людей? Разве не волнует твое сердце мужество первопроходцев?

— Волнует, но лишь в той мере, в какой это касается тебя и твоей судьбы.

— Какой-то ты скучный собеседник! Совсем не интересуешься географией!

— Я к тебе приставлен, а не к географии!

— Ну вот, мы сразу и обиделись… Правда, что ли, ничего не знаешь об этом судне и об экспедиции Русанова?

— Правда. Если хочешь узнать больше, сам думай, изучай, сопоставляй. На то ты и человек. А я — лишь дух служебный.

— Ладно, «дух служебный», не серчай…

Александрос промолчал.

Поужинав и накормив Черныша, Сашка устроил себе обычный теплый ночлег с двумя нодьями по бокам. Залез в спальник, положил под руку карабин и стал смотреть в небо.

«…И, если подлинно поется

И полной грудью, наконец,

Все исчезает — остается

Пространство, звезды и певец».

(О. Мандельштам, 1913)

…Первые несомненные следы экспедиции В. Русанова были обнаружены в 1934 году: на безымянном островке в архипелаге Мона топографы нашли столб с вырезанной на нем надписью «Геркулесъ 1913». Гораздо южнее, на безымянном островке в архипелаге Минина, были найдены перочинный ножик, расческа, патроны, компас, французская монета, маникюрные ножницы и обрывок рукописи В. Русанова. В составе экспедиции была женщина, невеста Русанова, француженка Жюльетта Жан-Соссин, геолог и медсестра по образованию. Возможно, монета и ножницы принадлежали ей.

На другой год, после тщательных поисков, на этом же островке были найдены обрывки одежды и рюкзака, испорченный фотоаппарат «Кодак», железные ложки, документы матросов Василия Попова и Александра Чухчина, именные часы Попова, дужка от очков (очки носил механик экспедиции Константин Семенов) и патроны десяти разных типов, от шести видов оружия. То есть, на острове останавливалась целая группа людей, и здесь произошло какое-то несчастье, заставившее некоторых бросить матросские книжки, патроны и личные вещи.

В 1970 годах экспедиция Дмитрия Шпаро нашла (в разных местах) поломанные нарты, изготовленные из остатков судового рангоута и медных судовых трубок, багор, крышку от патронного ящика и большое кострище на высоком берегу мыса Михайлова.

Плавник для костра на высоком берегу приходилось собирать внизу, у берега моря, так что кострище это носило явно сигнальный характер.

Следы экспедиции теряются в архипелаге Минина. Никто не был найден. Десять молодых сильных мужчин и одна женщина до сих пор считаются пропавшими без вести.

«Vivere non est necesse…»

32. Неожиданный визит

Часа через три Гарт проснулся от тявканья Черныша. Песцы и лисы не умеют лаять «очередями», как собаки. Они просто резко, отрывисто тявкают, но и этим единственным звуком умеют передать недовольство, испуг или радость.

Тявканье Гарт спросонок расценил как легкий испуг: зверек что-то неприятное увидел.

— В чем дело, Александрос, не знаешь?

— He-а. Я тоже чуток прикемарил… Ой, смотри-ка!

От серой глыбы разбитого парусника отделилась фигура большого медведя и остановилась, уткнув нос в береговую гальку.

Мигом слетели с охотника остатки сна. Быстрый взгляд на нодьи: обе дымятся, но ветер — с моря на сушу. «Босой» не чует.

Гарт хлопнул себя по нагрудному карману. Береста и зажигалка на месте, но ни зажечь новый огонь, ни раздуть его из углей нет времени. Умка уже спускался с береговых камней, направляясь к «лежбищу» человека.

«Точно по следам идет! Неужели на сапогах после такой выделки остался запах тюленя? Жаль, ракетницы нет, придется боевой патрон…»

Гарт передернул затвор карабина, загнав патрон в ствол. Привстал и сел на корточки, спружинив ноги. Непривычный звук не испугал медведя и не насторожил его.

Когда до зверя осталось шагов пять-шесть Гарт с громким криком прыгнул вперед и нажал спуск. Красный флажок огня из дула винтовки едва не коснулся медвежьего уха. Оглушительно бабахнул выстрел. Умка опешил и сел на задницу. Гарт заорал на него и передернул затвор. Гильза выскочила и тенькнула об голыш, новый патрон лег в ствол. «Босой» круто развернулся и с великой поспешностью скрылся за остовом разбитого судна.

Охотник поднялся на берег и увидел, что «босой» удирает со всех ног, да не вдоль берега, а ломанулся напрямик через тундру к проливу. Испуганные звери большей частью так и поступают. Бегут по своим следам туда, откуда пришли. Наверное, потому что там не было опасности.

Убедившись, что медведь бросился в воду и поплыл. Гарт вернулся и разжег нодью. Поставил на нее «кастрюлю-чайник» со свежей водой и кликнул песца.

— Иди сюда, мой сторож и спаситель! Премия тебе!

33. Тундровый женьшень и крачки

Пока Его Сиятельство уминал двойную порцию вяленой оленины, охотник позавтракал и еще раз, уже при ярком дневном свете, обследовал разбитую яхту, камни и тундру вокруг нее. Ничего нового не нашел, но увидел, что и сюда штормом выкатило ржавую мину и заклинило ее под килем судна.

Но двум смертям не бывать: мина наверняка пришла в негодность, иначе бы давно уже превратила старую шхуну в пыль.

Черныш неожиданно исчез. Спускаясь к морю, Гарт увидел своего шустрого друга в небольшой, окруженной камнями ложбине с протекавшим вдоль нее тоненьким ручейком. Песец с увлечением копался в земле, что-то там находил, подбрасывал вверх, подхватывал и разгрызал.

«Мышкует, — решил Гарт, — вот же утроба ненасытная. Ведь только что до отвала мяса наелся!»

Но подойдя ближе, Гарт увидел заросли невысокого ярко-зеленого растения с плотными яйцевидными листьями и желтым цветком на крепком стебле. Черныш выкапывал корешки этого растения и с удовольствием их поедал.

Золотой корень!

А по-научному — «родиола розовая», лекарственное растение с широким спектром антимикробного и тонизирующего действия. Встречается от гор Алтая до гор Бырранга, но на Крайнем Севере это достаточно высокое растение приобретает карликовую форму и едва вырастает на пять-шесть сантиметров от уровня земли. Лекарственные свойства его, однако, не меняются.

Гарт очистил палочкой нескольких кустиков и отломил с горсть толстеньких, ветвистых корешков, покрытых золотистого цвета корой. Наверное, из-за окраски корней, напоминающих цветом «бронзовую» краску или кристаллы пирита, это растение и получило свое название.

«Эх, какой себе на обед чаек сварганю! Долой остатки бронхита!»

— Вот спасибо тебе, Черныш! Теперь я знаю, где лекарство растет и как оно выглядит!

— Вау! (Пожалуйста!)

— А что же ты корешок вверх подбрасываешь и ловишь, как лемминга? Ведь растение не кусается?

— Вау! (Тренируюсь. Чтоб навык не потерять!)

Сашка улыбнулся, подхватил на плечо свою деревянную лопату, спустился к морю и стал наращивать земляными нашлепками расползшуюся от времени тумбу очередного капкана.

Неожиданно послышался резкий крик: «Киррр-киррри-кррри — так-так-так!» — и Сашка получил крепкий удар чем-то острым по затылку. От неожиданности он присел и подхватил слетевшую с головы вязаную шапочку.

— Эй! Кто там хулиганит?

А это полярная крачка, чайка такая, величиной с голубя. Но бесстрашная и агрессивная. Когда дело касается защиты гнезда или птенцов, всем от гнездовой пары достанется: и песцу, и медведю, и человеку, и злому бургомистру — дракону тундры.

Крачки продолжали свои атаки. Причем одна из них только имитировала нападение. Широко открывая ярко-красный клюв, она с криком взмывала вверх над самой Сашкиной головой, а вторая успевала, на бреющем полете, клюнуть в макушку или ударить крыльями.

— Перестаньте! Я ничем не навредил. А дети ваши давно выросли!

— Кирри-кирри — так-так-так! — очередная плюха и удар изогнутыми крыльями!

— Со мной «так-так-так» не пройдет! Я — колобок-колобок! Я штормягу пережил, я с тюленем задружил, волчий выводок прогнал и «босого» напугал, а вас, маленьких чаек, я совсем не боюсь!

Сашка применил против крачек прием, которым бывалые люди спасаются от сокола сапсана.

Сапсан — небольшой соколок, но бдительно охраняет свое гнездо. Стоит кому приблизиться, как сапсан стремительно налетает и пускает в ход острые когти и крепкий клюв, норовя расцарапать врагу «морду лица» или выклевать глаз. Не раз шерсть клочьями летела и с песца, и с волка, и с неосторожно подошедшего к гнезду (обычно расположенного на крутом берегу озера) северного оленя. А уж бургомистры — те сокола сапсана далек-о-о-о стороной облетают!

Но защититься от сапсана просто: он атакует самую выступающую часть пришельца. Если никак нельзя обойти гнездо стороной, то можно проскочить в непосредственной близости, подняв над головой палку.

Так охотник и сделал, подняв над головой лопату, которую тут же стали клевать расшалившиеся крачки, Сашка проследовал на самый берег моря, чтобы увидеть поздний выводок, ради которого и затеян был весь этот концерт. Обычно это два невзрачных, серых в крапинку, цыпленка, сидящих под камнем в укромном уголке, — мимо пройдешь, не заметишь! Но сколько ни смотрел, никаких ребяток-цыпляток не обнаружил. Так и должно быть: в конце августа молодежь уже встала на крыло. Так в чем же дело?

Вдруг одна из крачек низко прошлась над большой лужей у самого моря и выхватила из воды рыбку. Чуть погодя вторая крачка повторила пируэт.

Лужа была шагов тридцать длиной и шагов десять шириной. Сашка обследовал ее берега и увидел, что она «запечатана». Штормом намыло небольшой вал из песка и гальки с морской стороны и мелкие рыбки, очевидно заброшенные в лужу прибойной волной, оказались отрезанными от моря.

Крачки просто охраняли свои живые консервы!

— Да я уже завтракал, жадины вы, говядины! — заявил Сашка крачкам и гордо (продолжая, однако, держать лопату над головой) удалился к следующему капкану, метрах в трехстах от «крачкиной» лужи, а если б даже и не завтракал, ни за что не стал бы есть эту вашу преснятину, хотя… тут он вспомнил, с какой жадностью не ел — пожирал! — сырую сайку в «утро китовой охоты» и запивал ее морской водой. Устыдился своих претензий и замолчал. И вспомнил, как он в прошлом году, получив раза три по макушке острым клювом от такой же крикливой и бесстрашной крачки, сорвал с плеча карабин и выпалил в чайку метров с трех. Хорошо, промахнулся. Но ведь хотел убить… Убить хотел эту малышку только потому, что она доступным ей способом защищала своих детишек…

Крачки уселись на валун неподалеку и принялись чистить перышки. Черная шапочка, белая с розовым отливом грудка, сизо-серая спинка, красный клюв и красные лапки. Засмотришься! Эта маленькая птица — единственная из перелетных, которая гнездится в Арктике, а на зиму улетает в Антарктику, куда на это время приходит лето. Летит она над бескрайним океаном со скоростью до 350 км в день, лишь на короткое время останавливаясь на отдых у берегов западной Африки. За год эта птичка преодолевает расстояние до 80 тысяч километров, за свою долгую жизнь, а живут крачки до 35 лет, они налетывают до двух с половиной миллионов километров — это трижды слетать на Луну и обратно! Крачки живут парами и не расстаются всю жизнь. Весной можно часами наблюдать процесс ухаживания самцов за самочками. И так и эдак вытанцовывает он перед ней с подарком — рыбкой в клюве. Но она лишь переминается с лапки на лапку, да иногда вытягивает шею в его сторону и недовольно скрипит:

— Кррии-клии — тек-тек-тек!

— Кррии-клии — так-так-так! — отвечает самец. Роняет, разумеется, рыбку и летит за следующей. Так проходит несколько часов, а то и дней. Наконец, подношение принято, это значит, семья состоялась. Не утруждая себя большими хлопотами по устройству гнезда, самочка откладывает два овальных зеленых в крапинку яйца в небольшую ямку на мху или прямо на мелкую гальку прибойной полосы. Высиживают эти птицы кладку, сменяя друг друга. Птенцов выкармливают тоже вдвоем и с необычайной храбростью защищают их от песцов, хищных чаек и человека.

34. Эпизод из жизни Сережет

Вот сидят эти супруги рядом, чистят перышки. Очередную пару молодых выкормили — отдыхают. Тридцать пять лет вместе. Это минимум тридцать четыре выводка, шестьдесят восемь новых жизней, целая колония молодых крачек, которые в свою очередь произведут потомство, и жизнь продолжится.

И люди создают семьи на тридцать и более лет, «пока смерть не разлучит нас».

Но не все. Далеко не все. Почему?

«Вот эти два Божьих создания сидят рядом, чистят перышки, переговариваются негромко. А ты, Сережа — Сережет, тоже стоишь в это утро у зеркала, „чистишь перышки“, собираешься на работу? Вспоминаешь ли обо мне, чувствует ли твое сердце моего сердца тоску?»

— Сережет, вот ты говорила, к отцу ездила, взрослыми глазами на него посмотреть, может и остаться в Балкарии хотела. Расскажи, мне интересно.

— Да! В девятом-десятом классе что-то нашло на меня. Никогда с мамой не ссорилась. А тут поперечливая да вредная стала, прямо такой егор-наперекор стала, до сих пор стыдно. И люди надоели, и друзья-подруги, и погода здешняя: все туман да холод, все метель да мороз. А папа мой из южной страны. Из Балкарии. Там горы и солнце. Там виноград. Там до моря, до настоящего теплого моря, всего семь часов езды! Боже мой! Всего семь часов — и можно купаться, и на жарком песке загорать! Я как безумная стала: поеду к папе и все! Написала ему. Ответил: приезжай. Захотела балкарский язык выучить, чтоб неожиданно, подарок ему. А нету никаких словарей у нас. Ничего в библиотеке не нашла. Но татары работали на стройке, язык у них похожий. Стала к ним ходить, простые слова записывать, зубрить, чтоб хоть что-то. И песню выучила такую:

«Глаза мои не карие,

Глаза мои светлы.

Возьми меня в Балкарию,

Где горы и орлы!»

Ругались, ругались с мамой, отпустила она меня: «Езжай, посмотри, сердце успокой!» Денег дала, и адрес подруги в Пятигорске, если вдруг что.

А папа обрадовался. Хорошо встретил. Семья у него. Жена и куча детишек. Братья и сестры мои. Все черноглазые да шустрые, прям страсть!

Но уже на второй день, жена его, Аминат, объяснила мне: «Не ходи, не бегай с младшими, тебе семнадцать лет. Ты взрослая девушка, замуж пора. И в брюках не ходи, как многие русские девушки ходят: некрасиво это и стыдно, Аллах велел женщине по-женски одеваться, мужчине — по-мужски».

И купили мне одежду другую. А старую сожгли на костре, и мальчишки, братья мои, радовались и бросали дрова в костер, а мне стало горько, как будто самое меня жгут.

И стал к папе моему один пожилой мужчина, Асланбек его звали, приходить. А мне сказали кушать им подавать в кунацкую. Это такая пристройка к дому специально для гостей.

И Асланбек все смотрит на меня и улыбается. А сам щербатый и зубы желтые. А борода черная с проседью и такой он волосатый, что волосы аж из воротника рубашки торчат.

Стала я догадываться, и стало мне страшно. А тут и папа с мачехой начали со мной говорить. И объяснять, что мужчина этот хочет взять меня в жены, четвертой, младшей женой, и что он уважаемый в селе человек, и что его имя означает «могучий лев», и что буду за ним, как за каменной стеной.

Я так испугалась, что и говорить забыла. Только киваю головой, как болванчик. И в ту же ночь убежала. И пошла старой дорогой, чтобы, если кинутся проверять автобусы рейсовые, не нашли меня. И какой-то пожилой мужчина на базар ехал, взял меня на свою телегу. Я ему все рассказала и плакала. И он прикрыл меня мешками старыми и довез до Пятигорска. А в сумочке у меня адрес маминой подруги. У нее переждала, пока от мамы деньги пришли. До Ростова со знакомыми той знакомой доехала, ведь и на вокзалах и в аэропорту уже, наверняка, искали меня, оттуда самолетом в Красноярск и на Диксон. И так-то маму свою обнимала и плакала. И все такое милое кругом и хорошее. Так и живу здесь и на юг больше не хочу…

Гарт подобрал плоский камешек и с силой пустил его по воде. Семь раз подпрыгнул. Хорошее число. «Мой сильный! Мне ничего от тебя не надо. Только живи. Всегда живи. Всегда…»

«Вот вырвусь из этой тюрьмы островной, прилечу под Новый год к тебе, кареглазая моя Сережет, и попрошу твоей руки, чтобы жить вместе, как эти чайки. Даже если и потребуется оставить все дела в тундре и вернуться в поселок».

— А теперь пойдем, Ваше графское Сиятельство, доделывать работу. Осталось меньше половины, скоро закончим.

А день был замечательный, солнечный!

Легкий бриз курчавил волны и обдувал лицо.

За вершину горы зацепилось сверкающее облако.

На пригорке, у триангуляционной вышки, паслись олени.

На плотике, как у себя дома, отдыхало чудо морское, нерпа Инга.

35. Беседа с графом Таймырским

Налаживая капканы восточного берега, Гарт вступил в разговор с графом Таймырским.

— А скажите, Ваше Сиятельство, какие в вашем народе существуют матримониальные обычаи?

— Вау! (Мама много чего рассказывала, да разве все упомнишь!)

— А вы соблаговолите хотя бы в общих чертах.

— Вау! (Ну, есть месяц февраль. В этом месяце появляется Солнце и поднимается все выше, и светит все дольше. И вместе со светом приходит в наши песцовые души великая тяга к родным местам, называемая Любовь к Родине. Где бы мы ни были: в океане на паковом льду, в тайге или дальних неведомых тундрах — мы, все, кто остался в живых, возвращаемся в родные места.)

— А как вы знаете куда бежать?

— Вау! (А у нас есть в крови компас Матери-Природы и он ведет нас без ошибок.)

— Гм-м… Ну, прибежали вы. И что?

— Вау! (Мы сразу ищем себе блондинку! Знакомимся, обнюхиваем друг друга и бежим дальше, строить себе нору.)

— Как это: «строить себе нору»? Вы умеете копать мерзлоту?

— Вау! (Нет, что ты! Мы, мужчины, ищем старую нору и вычищаем из нее снег. Наши блондинки залезают туда. Покрутятся-покрутятся, все обследуют-обнюхают и, если нора ей понравится, мы там остаемся, и нора становится нашим домом. Если не понравится — бежим дальше, находим еще одну нору. И опять мужчина вычищает и выбрасывает из нее все лишнее, а блондинка принимает работу. И так — пока ей нора не понравится.)

— Привередливые у вас блондинки!

— Вау! (Не без этого… Но мы понимаем, что она за семью переживает, и не ворчим.)

— А сколько бывает у вас детей в семье?

— Вау! (Когда как. Если много еды в тундре, блондинки наши и по десять и по двенадцать детей приносят. Если мало еды — двух-трех. А если совсем нечего кушать, скажем, у мышей мор, а куропатки откочевали далеко, эмбрионы в теле блондинок растворяются. Это лучше, чем если бы ощенилась, а малыши потом погибли бы от голода. Не так ли?)

— Как-то это не по-людски…

— Вау! (А по-людски и не надо! Мы — другой народ!)

— Все ясно. А в хороший год?

— Вау! (А в хороший год мужчина и кормилец семьи ловит в тундре мышей, куличков и куропаток и приносит добьиу жене и детям. Если удастся, и утиное, либо гусиное гнездо разорит, яйца или птенцов домой принесет, своим на обед.)

— Но ведь это грабеж и разбой!

— Вау! (А пусть лучше прячутся! Семью кормить надо или нет? Странные у тебя рассуждения. В тундре жизнь простая: один не убьет — другой не проживет! Сам же оленя убил и нерпу. Это что, не разбой?)

— Хммм… Ну, а на другой год опять эту же блондинку в жены берете или другую ищете?

— Вау! (Такое редко бывает — бывшую супругу встретить… Жизнь наша полна опасностей: охотники стреляют и ловят нас капканами. Много нашего народу гибнет от голода на паковом льду. Бывает мор от мышей перекинется, и народ наш массами вымирает.)

— Приходилось мне видеть летом лежащие повсюду тушки песцов, погибших непонятно от чего, и подумал я, что уж лучше бы эти песцы в капканы попали зимой, да шкурки их пошли бы на шапки и людей согревали, чем вот так вот массами гибнуть в тундре: ни себе, ни людям.

— Вау! (Нет уж, нет уж! Мама говорила, лучше умереть от болезни, чем попасть в капкан! Это такие мучения — не приведи Большой Отец!)

— А ты видел когда-нибудь капкан, Ваше Сиятельство?

— Вау! (Нет, не приходилось. Я ведь совсем молоденький. Этого года выпуска.)

— А я знаю, что капканы ты видел, но не обратил внимания. Я тебе потом все покажу и научу, как этих злодеев перехитрить. А сейчас пойдем дальше, заболтались мы, а дело стоит.

36. Грабеж и разорение

Вечером следующего дня Гарт закончил ремонт капканов по всему острову, завел плотик в бухточку, привязал и заякорил его и, радостный, направился домой. Маленький балок — избушка уже издали притягивал глаз и пробуждал приятные мысли.

Печку растопить, огонь послушать.

Раздеться в тепле. Одежду и обувь просушить.

Горячий, ароматный шулюм. Жирная оленина. Целебный чай.

И лечь на спину на твердой лежанке, под настоящей крышей, у настоящего окна, и всем телом до хруста в косточках вытянуться. До хруста, до истомы вытянуться, руки-ноги раскинуть и заснуть каменным сном, хоть бы и сто «босых» рядом бродили.

Но не тут-то было!

Остатки оленины, а в яме еще пол-оленя оставалось, съедены. Оглодки кругом поразбросаны. Из второй ямы тюленья туша выкинута. На берегу лежит, скелетом сияет, чайки на нем вальс «по ребрам» играют, остатки добирают. Снизка рыбы под окном исчезла, кастрюля отброшена, вешала для сушки мяса опрокинуты.

— Вот «босые» грабители, добра расхитители, без еды нас оставили! Что же делать будем, Ваше сиятельство?

— Вау! (Я побегу на бережок нерпу догрызать. Там на ластах еще достаточно жилок осталось. А ты и новой еды раздобудешь, и меня накормишь!)

— На колу мочала — начинай сначала!

37. Подготовка к отплытию

Гарт с тяжелым чувством привел в порядок свой двор, растопил печку, разложил костер, и прогрел над огнем ослабшую тетиву арбалета.

На знакомом ручье он подстрелил большую черную утку-турпана и снял с нее шкуру. Кишочки-потрошочки отдал «графу» а сам, не в силах больше терпеть, съел кусок сырого мяса, обмакивая его в морскую воду, запил еду отваром золотого корня и заснул как убитый.

Утро засветилось такое веселое и радостное, что Гарт стал мурлыкать песенку. Поставил на костер вариться шулюм из утки и пошел достраивать плотик, готовить его в большое плаванье. На берегу среди плавника отыскал два средней величины сосновых бревна, разделся до трусов и отвел эти бревна в бухточку с плотиком.

— Инга! А ну кыш, сибаритка, с моего плавсредства! Ишь разлеглась-разнежилась, русалка усатая! Я щас тут буду стучать-колотить, тебе мало не покажется!

Но тюлениха заскользила ближе к Сашке и подставила мордочку под его ладонь: вот она я, мил-человек! Пришлось нерпочку приласкать, морду, спинку и брюшко почесать, а потом осторожно столкнуть ее в воду: иди, гуляй, не мешай, еду себе добывай!

Гарт крепко прихватил бревна к плоту скобами и перевязал оба конца плота проволокой-шестеркой, найденной у триангуляционной вышки и отожженной на костре. Приколотил к плоту, для жесткости, крест-накрест две длинных доски и еще по одной толстой доске набил с обеих сторон на крайние бревна, вроде как бортик, чтобы не соскользнуть. И неожиданно осознал, что отплыть можно хоть сейчас. Ветер попутный, и весло есть, но оно вряд ли понадобится: море этот легкий груз само доставит.

— Не дури, — заворчал Александрос. — Весла от лодки не годятся — коротки, ты сделай два больших весла с уключинами, упор для ног и сиденье, чтобы можно было грести от души. Если вдруг ветер перекинется, одним веслом не выгребешь!

Сашка зачесал в затылке:

— Ума не приложу, как сделать уключины…

— Думай, голова, шапку куплю!

Сашка думал-думал — не придумал. А пока соображал, выстрогал весла из найденной доски-сороковки. Сделать хорошее, красивое и удобное весло, имея лишь нож, проблематично, поэтому Гарт хорошо и гладко обработал только рукояти, а лопасти лишь закруглил на концах. Весла получились тяжелые и неуклюжие.

«С них не стрелять, всего-то нужны часа на два-три, а может, и вовсе не пригодятся».

38. Урок для Его Сиятельства

Закончив работу, поспешил домой, ибо желудок давно уже напоминал о себе.

И что же? Костер под кастрюлей погас, а сама кастрюля остыла настолько, что «Его Сиятельство, граф Таймырский», вспрыгнув передними лапками на край кастрюли, тщательно принюхивался и присматривался к ее содержимому, с явным намерением поживиться.

— Ты куда нацелился, воришка? А ну — кыш!

— Вау! (Есть хочется!)

— Хочется, хочется, да перехочется! — Сашка шуганул песца, запустил поварешку в остывший суп, выудил кусок утятины и стал есть, не обращая на тявканье песца никакого внимания.

Наконец, Граф Таймырский тявкнул особенно сильно и зло:

— Вау! (А мне?)

— Тебе потом. Мне надо, чтоб ты голодным остался.

— Вау! (Что за глупости? Сам-то за обе щеки наворачиваешь!)

— Тебе сегодня предстоит Великий Урок, который изменит всю твою жизнь, поэтому потерпи чуток.

— Вау! (Не хочу терпеть. Я жрать хочу!)

Но охотник ничего песцу не ответил. Он спокойно доел кусок, зачерпнул деревянной поварешкой шулюм и напился. Затем взял заранее припасенный капкан с ослабленной пружиной, раскрыл его, прижал пружину коленом и обмотал обе дуги капкана тряпками от найденной ранее старой фуфайки.

— Вау! (Ты что это делаешь? Не пойму…)

— А вот я тебя сейчас поймаю!

— Вау! (Зачем же ты будешь меня ловить? Какой-то ты странный сегодня…)

— А чтобы ты понял, что людей надо опасаться и держал ушки топориком.

Гарт отнес капкан на пару шагов в строну, осторожно поставил его на песок, придавил цепь тяжелым камнем и положил под пятак-настрожку кусочек мяса, и еще несколько кусочков бросил рядом.

— Теперь можешь пообедать!

«Граф Чернышов» не стал понапрасну терять время. Быстро подобрав раскиданные вокруг капкана мелкие кусочки, он стал выцарапывать из-под пятака-насторожки самый крупный кусок. Пятак соскочил с державки и капкан сработал: пружины мгновенно захлопнулись, крепко прихватив песца за правую переднюю лапку.

Эх, как взвился наш «граф» в воздух, как закричал дурным голосом, как стал метаться из стороны в сторону и кусать дуги, пытаясь освободиться.

Гарт накинул на песца фуфайку и как только осатаневшее «Сиятельство» вцепилось в нее зубами, тут же крепко прижал его ногой, ухватил «графа» за шиворот и поднял в воздух.

«Граф Чернышов» замолчал и лапки свесил (песцы, лисицы, собаки и волки прекращают всякую борьбу, если ухватить их за шиворот).

— Вау… (Ты что, хочешь меня съесть?)

— Не бойся, зверечек, сейчас отпущу.

Гарт освободил лапку «графа» из капкана и осторожно прощупал ее. Все мелкие косточки стопы были целы, даже шкурка не порвалась. Гарт опустил песца на землю и дал ему легкого шлепка: — Беги!

Не веря своему счастью, «Его Сиятельство» отбежал метров на двадцать и стал обиженно тявкать на охотника:

— Вау! (Обманщик! А еще в друзья набивался! Ты что, охотник?)

— Да, охотник. И зимой буду ловить вашего брата вот в такие капканы. А ты теперь знаешь, что наступать на пятачок между стальными дугами нельзя. И жадничать нельзя. Подбери мясную крошку вокруг капкана, а кусок рыбы или жира рядом с капканом — не моги трогать! Попадешься — шкурой заплатишь. А будешь умный песик, соберешь накроху возле трех-четырех капканов — и сыт, и жив, и охотника обдурил!

— Вау! (Какие вы, люди, жестокие!)

— На свой народ посмотрите, Ваше Сиятельство!

— Вау? (Что ты имеешь в виду?)

— А разве не в вашем народе обычай, съедать слабых?

— Вау! (Слыхать слыхал, а видеть не приходилось.)

— А я видел. И по гроб жизни не забуду.

— Вау? (Где ты мог такое видеть?)

— В прошлом году перед самым ледоставом на моем острове скопилось до сотни песцов-сеголетков. Все сгрудились в узком месте пролива в надежде перебежать на материк кратчайшим путем, как только замерзнет море. Но неожиданно ударила оттепель и даже первый тонкий ледок растаял. Оголодавшие щенки стали разрывать и пожирать друг друга. Смотришь: бегают, бегают эти маленькие собачки вдоль берега туда-сюда. Вдруг, как по команде, набрасываются на какого-нибудь одного, в мгновение ока разрывают на части и съедают. И так по нескольку раз в день. Зрелище не для слабонервных, скажу я вам, граф!

— Вау! (Не «кого-нибудь», а слабейшего съедают. Слабому жить незачем.)

— В моем народе придерживаются других обычаев, Ваше Сиятельство.

— Вау! (А вот и зря! Слабак слабаком и останется, и потомство даст слабое, так что лучше уж сразу…)

— Ну, ладно. Кончай сердиться. Вот тебе кусок утятины, и давай снова дружить!

Гарт бросил «графу Чернышову» кусок мяса из кастрюли, но «граф», наученный горьким опытом, и ухом не повел. Тогда охотник зашел в балок, осторожно отогнул «поленоэтиленовую» пленку на окошке и стал наблюдать.

Через пару минут, без конца поглядывая на избушку, песец подполз к лакомству, быстро схватил его и убежал.

Улыбаясь про себя, Гарт занялся домашними делами.

39. Непогода

Этой же ночью зюйд-вест нагнал тучи и, по знакомому сценарию, пошел снег. Но не мокрый снег, как тогда. А настоящий, холодный, сыпучий, колючий. Мелкий и злой.

Утром Гарт выскочил из балка и обомлел: зима! Все повторилось: прибой так же сотрясал берега, и так же носились чайки над морем, лишь ледяного барьера на берегу не было в этот раз.

Подхватив кастрюлю с кострища, охотник заскочил в балок и плотно прикрыл дверь. Боже, как хорошо иметь укрытие в непогоду, когда ветер срывает с тела тепло!

Избушка. Печка. Сердцу радость! Это не в бочке лежать — ноги наружу и слушать, как дождь по жести лапками ходит. Это — крыша над головой, это — лежанка с оленьей шкурой. Это — столик и чайник на нем.

Какое счастье — иметь дом!

Вот бы еще чего на зуб положить!

Гарт обглодал последние утиные косточки.

Весь день просидел в балке и, посмеиваясь над голодным урчанием в желудке, пил воду. За это время придумал, как сделать уключины и выстрогал из лиственничной палки крепкие штыри, один конец которых оставил круглым, а второй обработал под «ласточкин хвост». Оставалось выбрать самодельным долотом пазы в крайних бревнах плота, загнать в них уключины, закрепить их гвоздем, а на весла набить жестяные проушины.

На второй день ветер достиг ураганной силы. При каждом ударе прибоя сотрясались хлипкие стены избушки и дрожала земля.

Это надо видеть!

Гарт выскочил во двор и тут же был сбит с ног напором ветра. Кое-как поднялся на ноги и захлопнул дверь. Сгибаясь в три погибели, побрел на берег и прислонился спиной к валуну.

С громовым раскатом расшибалась о базальтовую стену волна. Пена бешеного моря клочьями летела по воздуху, белыми жилами стекала в расщелины, рыхлыми шапками пузырилась на гальке.

Насмерть схватились два гиганта и, кажется, Море побеждено. Но стихнет буря, и по всей линии прибоя увидишь павших бойцов Земли: рухнувших каменных исполинов, обломки скал и выхваченных волной из трещин угловатых базальтовых детишек.

А Море успокоилось и тихонько гладит лысины валунов.

И пока Море отдыхает и набирается сил, над камнем продолжает работать дочь Моря, Пресная Вода, и три его союзника: Мороз, Ветер и Время.

Пресная Вода проникнет во все щели и трещины камня, Мороз превратит ее в клинья и разорвет базальт, как бумагу, Ветер снова бросит на скалы Прибой, а Время все повторит многократно.

Пройдет пара-тройка миллионов лет и останется на месте островка нищий песчаный бугор, над которым поет победную песнь Ветер и свободно гуляет штормовая Волна.

От вида неукротимого моря сбивается с ритма сердце. Так бы и смотрел без конца на грозные валы и чувствовал как разгорается в крови древний огонь: и страх, и ужас, и волосы дыбом, и… радость неземная!

Гарт вновь увидел себя на гребне прибойной волны, вновь разглядел черные зубы камней впереди, вновь пережил ужас бессилия перед стихией и непонятный, леденящий душу восторг.

«Всё, всё, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья».

Вот сейчас — в лепешку!..

Гарт поднял взгляд выше и заметил сотканный из пены и ветра парусник, несущийся прямо на скалы. Услышал хлопанье парусов, треск шпангоутов и увидел гигантские волны накрывающие кукольные головы людей.

«Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!»

Неужели только два человека спаслось в тот несчастливый день? Почему только два? Наверняка, не меньше дюжины сильных опытных моряков было на этом зверобойной боте.

Разве не молилась за каждого из них мать, жена, сестра?

Разве не имел каждый из них своего Александроса?

Разве не взывали они к Богу в смертной тоске?

Но Бог услышал только двоих, и ангелы-хранители помогли только двоим. Почему?

Или взять войну. Вот идут солдаты в атаку, вот сшибаются противники в рукопашной. Вот в одну минуту убиты тысячи, еще больше ранены, и с каждой секундой число тех и других возрастает. Где в это время Всевышний? Где в это время ангелы-хранители? Или пуля сильнее ангела, а буря самого Господа Бога?

А душа каждого из этих, умерших без покаяния людей, что с нею стало? Взял ли Ты ее к себе с надеждой на другую, лучшую, жизнь или оставил, неприкаянную, бродить в «эфире»?

«Прости меня, Боже, не вправе я упрекать Тебя или советовать Тебе, но почему не запретишь ты роду людскому войны, убийства и предательства, почему не запретишь морю поглощать моряков?»

— Александрос, что ты думаешь по этому поводу? Ты слышишь меня, ангел-хранитель? Ветром тебя сдуло, что ли?

«Вот, пожалуйста! И это уже не первый раз, когда его не дозовешься…»

Уже одежда покрылась коркой льда.

Уже холод пробрал до костей.

Уже соль жгла глаза, а Сашка все стоял у валуна, ловил губами брызги и вспоминал себя, босого и мокрого, под снегом и бешеным ветром. И всего-то… всего-то три недели назад! Нет, второй раз сердце не выдержит.

Вернувшись в балок, он развесил одежду сушиться у печи и завалился на лежанку на оленью шкуру.

Ах, какая это благодать — мягкая, теплая оленья шкура!

На третий день ветер утих, и Сашка увидел на пригорке, всего метрах в трехстах от балка, табунок оленей. Подполз поближе, выбрал небольшого бычка-двухлетку и убил его выстрелом в голову.

Освежевал тушу и поел сырой печени, макая ее в соленую, остывающую кровь.

Откуда ни возьмись, появился «граф Чернышов» и требовательно тявкнул совсем рядом. Гарт стал подманивать его мясом, но «Его Сиятельство» отказался подойти ближе, чем на пять шагов. Пришлось бросить ему кусок на мох. «Граф» подхватил угощение и убежал.

Грудинку и язычок охотник поставил на костер вариться, затем выкатил на плот найденный ранее бочонок, слегка укрепил его с двух сторон гвоздями, чтобы не ерзал на волне, а затем перетащил мясо с пригорка и уложил его в бочонок.

40. На воде

На плоту Сашка привязал к бревнам штурвал от старой шхуны, киль от «юкатанки», весла от утонувшей лодки, арбалет, череп моржа и моток веревки, связанной из кусков раскрученного ранее каната.

Все. Можно отплывать. Ветер попутный. Зимовье ясно виднеется на «домашнем» острове. Осталось дождаться прилива. Гарт воткнул колышек у самого уреза воды на берегу и стал наблюдать за уровнем моря.

— Ты ничего не забыл? — спросил вдруг Александрос.

Гарт хлопнул себя по колену:

— Забыл! Молоток забыл!

Он сходил в избушку и принес свой базальтовый молоток-топорик на длинной рукояти из лиственничной палки. Сунул в карман с десяток выпрямленных ранее гвоздей. Подобрал на берегу несколько обломков досок. Уложил их на плот и притянул куском веревки. Мало ли что, вдруг в дороге пригодятся.

Непонятное волнение овладело им. Вот «граф Чернышов» приблизился своей неслышной походной «рысью», уселся неподалеку и негромко вопросительно тявкнул, приглашая к разговору. Вот Инга вылезла на плотик и заелозила гладким телом по доскам, призывно поднимая голову. Вот стайка пестрых пуночек живыми комочками облепила валун, притихла на мгновение, осмотрелась и стала склевывать лишайники.

— Не хочется покидать остров? — печаль была в голосе Александроса.

— Как ни странно, а вроде так. Месяц — как жизнь. К сердцу приросли эти камни и море, этот зверек, эта тюлениха, эти волки, медведи, олени и гуси, эти чайки, трясогузки и пуночки, любитель шоколада Малыш, семья варакушки, разбитый парусник, самоделка-избушка, черный ворон, погибший морж… и даже ржавая мина на берегу.

— Такое оно и есть, сердце человеческое. «Что пройдет, то будет мило», — сказал Поэт. Но смотри, прилив начинается! Палочка у кромки воды почти скрылась из виду. Пора!

— Иди, Черныш, попрощаемся, мой брат меньшой!

— Вау! (Это кто меньшой? Это я меньшой? Если уж по-честному рассудить — это ты меньшой, хоть и больше ростом!)

— Н-ну, опять ты загадки загадываешь! Как тебя понимать?

— Вау! (А так и понимай, как оно есть. Вы, люди, рождаетесь голыми и беспомощными и только через год научаетесь ходить, а мы уже через год обзаводимся семьями! Чтобы спастись от ветра и холода ты построил себе «нору» из дерева и камня, а меня шуба греет! В сильные морозы я просто закапываюсь в снег, ты же разводишь в своей норе огонь и дышишь дымом и сажей! Ты плохо слышишь, твой нос едва различает с десяток запахов. Я же слышу в сто раз лучше тебя, а нос мой различает тысячу запахов и каждый я запоминаю надолго. Твои глаза слепнут от весеннего солнца, а мне мать-природа дала совершенное зрение. Ты варишь свой обед в посуде, без которой твоя жизнь затруднена, а я ем сырое и все свое ношу с собой! Я могу пробежать в день сто километров, ты же едва одолеешь тридцать, а потом еще и вынужден делать себе теплый ночлег и горячий ужин! Ну, так кто из нас старший, а кто младший?)

— Ну, уел, уел, землячок! Иди, попрощаемся. «Дай, Джим, на счастье лапу мне. Такую лапу не видал я сроду!»

— А вот и не дам!

— А че ж так?

— А ты меня в капкан поймал, до сих пор синяк не проходит!

— Не сердись. Зато ты теперь знаешь, что капкан — это злодей. Иди, я не стану тебя больше обманывать!

— Не подойду! Единожды солгавши, кто тебе поверит?

Гарт невесело рассмеялся, махнул «графу» рукой и шагнул на плот. Похлопал спящую Ингу по мокрой щеке и оттолкнулся веслом.

— До свиданья, остров Ботфорт, спасибо тебе за все!

«Его Сиятельство, граф Чернышов», проследовал до самой воды, вскочил на камень и задрал вверх голову. Наверное, он тявкал, но Гарт уже не слышал. Уже плескалась о бревна волна. Уже разворачивалась панорама берега, уже ловили глаза другую избушку на другом берегу и руки с силой толкали весла: вперед!

Примерно с километр отплыл Гарт от берега и только тогда заметил, что плывет по мелководью: камни и волнистая песчаная рябь легко угадывались на дне, из-под обросших зеленью валунов то и дело выскакивали пузатые колючие бычки. Наконец, склон круто пошел вниз, размытые картинки скрылись в тени, а нерпа Инга скользнула в воду.

Характер волны сразу изменился. Если раньше она накатывала с равномерным интервалом, то теперь вдруг стала хаотичной и хлесткой. Вода рядом с плотом закипела, запузырилась, как бывает, когда попадешь на стрежень реки и весла сбиваются с ритма.

«Здесь течение, — ужаснулся Гарт, — никогда бы не подумал! Что ж я раньше-то не замечал? Или когда под мотором идешь не заметно?»

— Александрос! Что же ты не сказал про течение?

— А я знал? Не гидролог же я, а дух служебный! Но без паники. Парень ты крепкий, выгребешь. А плот не лодка, утонуть не может.

— Вот спасибо, дорогой! Вот утешил!

Зимовье на домашнем острове заметно сдвинулось влево: плот выносило в море. Гарт налег на весла. Он воспринял неожиданность лишь как досадную помеху, не более того. Прилив и ветер несли его по адресу. Милое солнышко грело спину. Чего еще надо? Скорость течения вряд ли больше шести-семи километров в час. Веслами можно дать и восемь, и десять.

Но одно дело плыть на лодке, другое — толкать вперед неуклюжий тяжелый плот. Стоило чуть перестать грести, чтобы перевести дух, как плот, очевидно, он был плохо сбалансирован, разворачивало поперек волны и заливало водой. Ноги скользили на мокром, и Сашка прибил поперек плота несколько ребер, для упора ногам, из взятых обломков досок. Прибил и похвалил себя: «Молодец, что взял запас. Пригодился!»

Больших усилий стоило опять развернуть плот поперек волны и придать ему ускорение. Устав грести, Гарт бросил весла на несколько минут и стал внимательно всматриваться в берег: есть надежда выгрести или течение сильнее? Изба, безусловно, приблизилась. Уже видна горелая спичка трубы на крыше и толстенькая черточка рядом с пристройкой — чурбан для колки дров. Добрая половина пути пройдена, однако!

В этот момент высокая волна прошла под плотом, подняла его, и он на мгновение завис на гребне. Тут же послышался звук лопнувшей струны, проволока, которой были стянуты бревна на мористом конце плота, разорвалась, поперечина из доски-вагонки треснула и сразу сами собой начали вылезать из бревен железные скобы, будто некто невидимый выдавливал их гвоздодером. Еще минута — и лопнет вторая скрутка, выскочат скобы, бревна плота разойдутся, и тогда…

Веселая злость охватила Гарта. Так бывает, когда на ринге получишь от противника крепкий удар и сразу начинаешь быстрее соображать, и сразу обостряются все чувства. Сашка упал плашмя на плот, схватил свою базальтовую колотушку и вбил скобы назад, в бревна. Хорошо вбил, по самый изгиб.

Бил и приговаривал:

— Держись, паря, ты же молоток! Ты же базальтовый, ты же древний. Ты же крепкий старый дед. Ты же всякое повидал! Ely, что тебе стоит не треснуть, не расколоться, а выдержать? Видишь — я не сильно? Видишь — без замаха? Видишь — одним весом твоим? Ely, пожалуйста! Ely, держись! Ely, лупи! А я тебе песенку спою и пузо жиром намажу!

И молоток работал головой, как это в обычае у молотков, а потом упал на мягкий рюкзак и выдохнул:

— Уф-ф-ф! Башка гудит, перекур!

А вот у бочонка с мясом не выдержали «нервы» — два не до конца вбитых гвоздя. Они выскочили из мокрого дерева, бочонок кувырнулся в воду и мгновенно исчез в пучине.

— Э-гей, уважаемый Нептун! Подарок держи, а течение придержи! — Гарт вскочил на ноги и навалился на весла. Теперь он уже не выпускал их из рук, просто время от времени греб не так сильно. Постепенно вода за бортом перестала кипеть, плот пересек стрежень течения и волна опять стала ритмичной и ровной.

И вот уже можно различить дверь пристройки и перекрестие оконной рамы. И удивиться, что на этом острове снега выпало меньше и он почти весь растаял. Метров пятьсот до избы, наверное.

Несмотря на одеревеневшие мышцы, Гарт упорно держал свое плавсредство поперек волны. И, хотя плот все же отнесло мористей, Сашка надеялся «зацепиться» за самую оконечность западного мыса в километре от зимовья.

И все высматривал охотник свою собаку. «Где ты там, Таймыр, морда бессовестная? Почему не бегаешь по берегу, не встречаешь хозяина радостным лаем?»

Но вот и мыс. Совсем близко блестят мокрые камни, но скала крутая, не пристать. Разве броситься в море — и вплавь? Не вылезешь… Но сразу за мысом небольшая бухточка с плотным галечным берегом, дальше опять утесы, а еще дальше — море-окиян.

Гарт из последних сил навалился на весла, но то ли глубоко взял, то ли сильно рванул, — штырь правой уключины с жалобным криком отломился. И это буквально в двадцати метрах от берега!

Есть, есть закон пакости на белом свете! И он пакостно пакостит пакостями, где только может!

Плот опять закружило на волне и береговые камни сначала медленно-медленно, а потом с заметным ускорением стали удаляться. Начался отлив…

Несколько секунд Гарт стоял, как пришибленный, затем сорвал с себя одежду и обвязал вокруг пояса веревку. Прицепил к ней нож. Закинул за плечи карабин дулом вниз и прыгнул в море.

А-ах!.. От ледяной воды сердце замерло. Скорей к берегу! Минута. Две. Три.

Гарт ухватился за камень, подтянулся и вылез, оседлал выступ, завел за него веревку и потянул к себе плот.

И плот пошел!

Еще полметра… Еще пошел!

Медленно, неохотно, на полусогнутых, подполз плот к берегу и лениво ткнулся в галечник тупым рылом. Приехали!

Привязать. Вынуть затвор карабина. Продуть ствол.

Вынуть патроны. Достать рубашку из рюкзака.

Вытереть насухо затвор и рамку магазина.

Вытереть насухо патроны.

Уложить карабин на камень повыше, чтобы ветром вынесло последнюю влагу из ствола. Одеться. Обуться. Снять с плота груз. Похлопать бревна по мокрым скулам: спасибо, парни, что держались вместе! Артелью во-о-он какой пролив одолели!

Поднять над головой штурвал зверобойной шхуны и крикнуть над морем:

— Навигарэ нэцэссэ эст, и жить тоже неплохо эст, Помпей Великий!

И только затем ощутить, что зуб на зуб не попадает, что сердце бьется в горле, что колени плавятся и гнутся и стали мокрыми щеки.

— Боже мой! Я дома!

«Vater unser im Himmel Dein Name sei geheiligt! Amen!»

«Отче наш, Иже еси на небеси. Да святится имя Твое! Аминь!»

И прислониться к утесу, и поднять лицо к милому солнышку, и забыться.

41. Олени и волки

«А теперь — идем! Разыскать собаку, растопить печку, и — горячего чаю!»

Гарт вскинул карабин на плечо и взял в руки арбалет и штурвал, а молоток сунул в рюкзак. Домой не с пустой рукой.

Поднялся на берег, вглядываясь в зимовье, а потом присел на камень. Даже на расстоянии веяло нежилым от старых бревен, от почерневшей стены пристройки, от криво прилепленного к западной стене катуха, сарайчика для собак.

Но почему все так видится мутно? Это слезы или со зрением нелады?

Странное чувство охватило Гарта: будто он вернулся после смерти. Но как хорошо светит солнце!

Прогони, солнышко, мрачные мысли, верни глазам зоркость, а сердцу радость!

А где же Таймыр?

Куда этот сукин сын запропал?

Где этот прогульщик шляется среди бела дня?

Гарт стал обшаривать глазами горизонт и сразу легонько присвистнул: с пригорка, километрах в двух от зимовья, мчался табунок оленей, голов семь-восемь.

«Та-ак! Ну, и кого же вы, барашки, испугались? „Босого?“»

Через пару минут на пригорке появились три рыжеватых пятна. Большое и два поменьше.

Волки не спешили. Бежали трусцой. Взрослого оленя не догонишь. Но его можно испугать запахом, а в засаде, возле места, где должен пробежать табунок, поставить опытного волка-охотника.

Сначала Сашка подумал, что олени жмутся поближе к избе, чтобы избавиться от погони. Так уже случалось не раз, пока охотник не отбил у волков охоту появляться на его территории. Но проследив за направлением бегства «рогалей», Сашка с удивлением понял, что олени бегут мимо, что бегут они к берегу с очевидным намерением броситься в море и поплыть к следующему острову, спасаясь от хищников.

Олени знали, что зимовье пустует! Но и волки знали, что хозяина нет, иначе бы не появились на расстоянии выстрела из винтовки.

Так! Где тут матерый? Где тот волк, на кого гонят «загонщики» испуганное стадо? Сашка прикинул возможные варианты нападения из-за крупных валунов на берегу, и решил, что волк-перехватчик должен быть где-то рядом.

Осторожно, стараясь не клацать, охотник вынул все еще влажный затвор из карабина. Вытер его полой куртки, загнал патрон в ствол и положил карабин на колени. Теперь приходи, зверюка!

Неслышно, как привидение, появился волк из-за большого валуна в двадцати шагах от Гарта и стал вглядываться в набегающих оленей. Крупное тело его подобралось к броску, уши прижались, хвост струной. Гарт невольно залюбовался литой фигурой, но решил, что стрелять не станет. На загривке волка неряшливо свисали комки свалявшейся шерсти. Зверь вылинял, но старая шерсть не вся еще отошла, новая не до конца отросла и такая шкура не представляет ценности. А убивать животное зря… Мы зимой повстречаемся, волчара!

Гарт стукнул камешком по стволу карабина. Волк повернулся всем корпусом и поднял уши. Зверь и человек встретились глазами.

— А ну, пошел! Ты зачем сюда залез? Я же не тронул твое логово и волчат в июне, зачем ты нарушаешь закон тундры? — Сашка говорил спокойно, но строго, с металлом в голосе.

Матерый чуть пригнул голову, попятился и пропал за валуном. Олени были уже рядом, и Сашка поднял к плечу винтовку.

Упитанный бычок рухнул на бегу, остальные рогали бросились в воду и поплыли к небольшому островку метрах в двухстах от «домашнего».

Освежевав оленя, охотник расчленил тушу на части и прикрыл мясо шкурой от чаек. Прихватив заднюю ляжку, грудинку, и печень, поспешил к зимовью.

42. Таймыр

При взгляде на дверь у Сашки отлегло от сердца: она была подперта палкой, как он ее оставил. Но почему так тяжело в груди?

Глаза остановились на чурбане для колки дров, и Гарт чуть не вскрикнул: топор, как ни в чем не бывало, торчал в колоде!

— Вот он, злодей! — заорал Гарт. — Я его мщу, я его свмщу, я по дну морскому рыщу, а он вступил в преступный сговор с собакой и спрятался в колоде еще до отплытия! А совесть у тебя есть, башка твоя железная?

Топору стало уж-ж-жасно не по себе. Он закачался и упал с колоды кверху лапами. Обе щеки его тут же покраснели от стыда.

— Да ладно, чего уж. Иди ко мне дружок! Я очень рад, что ты остался дома, иначе лежать бы тебе на дне морском веки вечные. А скажи, где пес?

Но топор лишь тяжело вздохнул. Тары-бары не в обычае у топоров. Вот рубить тесать, колоть — это пожалуйста!

Довольный находкой, Гарт стер с топора ржавчину, вогнал его в колоду и снова внимательно осмотрелся: почему необычная тяжесть не уходит из сердца? Неужели пес погиб?

— Таймыр! — крикнул Сашка негромко. И затем уже изо всех сил:

— Таймыр, Таймыр, Таймыр! Иди к ноге, Таймыр!

И услышал слабый скулеж из пристройки. Рванул дверь. Собака лежала в дальнем углу. Подбежал.

— Таймыр! Ну, как ты?

Нос у пса был сухой и горячий. Таймыр заскулил тихонько, с трудом поднял голову и лизнул хозяину руку.

— Оголодал, что ли так? Не пойму, в чем дело. Ну-ка, давай на улку!

Поднимая пса на руки, Гарт заметил глубокую продолговатую яму между его передними лапами. Пес не только голодал, его мучила жажда. Прокопав мерзлоту до ледяной линзы, он грыз лед и, наверное, охлаждал в этой яме пылающую от жара голову.

Охотник осторожно уложил собаку на мох и в ярости сцепил зубы: бока, спина, ляжки и лапы Таймыра были покрыты свежими шрамами, местами шкура и шерсть висели клочьями. Рваная рана на спине между лопатками, куда пес не мог достать языком, все еще кровоточила и сочилась сукровицей. Лишь шея и загривок, опоясанные широким красным ошейником были целы. Дня три прошло, не меньше.

«Пожалел, я тебя, волчара! Ты друга моего не пожалел!»

— Значит, они тебя гнали, как оленя? Трое по тундре, а один в засаде, у избы поджидал?

Таймыр глянул виновато.

— Как же тебе удалось уйти? Дверь же закрыта!

— Гав! (Через катух собачий. Ты же сам доску там отодвинул, когда я еще кутенком был.)

— Так ведь лаз маленький!

— Гав! (Не сразу и пролез… Всю ж… изорвали. Спасибо за ошейник, боятся они красного цвета… Воды бы мне…)

— Ой, прости! Прости, Таймыр! Я мигом!

Гарт сбегал на ручей и принес собаке воды. Пес стал с жадностью лакать. А Гарт сделал раствор марганцовки и обработал псу раны.

— Кости целы, живот цел — заживет как на собаке!

— Гав! — согласился Таймыр.

— А теперь признавайся, сукин сын, почему ты удрал? Боишься опять о выхлопную обжечься или что?

— Гав! (Про выхлопную я забыл давно! А вот мотор скрежещет уж-ж-жасно всеми кишочками своими. Так мозги и сверлит — как железом по стеклу. А я не умею лапами уши затыкать, и от этого звука очень страдаю…)

— А-а-а!.. Ну, вот, ясно теперь. Че ж раньше-то не сказал?

— Гав! (Так я лаял тебе в лицо сколько раз, а ты все: «Лежать, Таймыр, да лежать, Таймыр!» Непонятливый ты, хозяин!)

— Не серчай! Щас пировать будем. Свежина. Но без горчицы, уж извини.

— Гав! (Чай, не графья, сойдет!)

Таймыр съел кусочек мяса и отвернул голову: больше не надо!

Сашка отнес собаку в дом и положил ее на оленью шкуру у порога:

— Вот твое законное место. Отдыхай.

Пес уронил голову на лапы и стал наблюдать за хозяином. А Сашке стало тепло на сердце от этого извечного собачьего жеста: мы дома, все в порядке, будем жить!

Вскоре загудела печка, заплясали отсветы огня на стене, прогрелся дом, и вкусно запахло свежими лепешками на соде.

— Погоди ужинать, сначала мясо принеси! — строго заметил Александрос.

— Волки не трогают мяса «испачканного» человеческим запахом. Завтра!

— Завтра без ничего останешься. Это не те волки!

— Пожалуй, ты прав. Уж больно наглые, черти.

— Не наглые. Голод — не тетка. Уже всех оленей на острове сожрали-разогнали, песцов и куропаток подобрали, ждут не дождутся, когда пролив замерзнет, и можно будет на материк уйти.

Гарт в два приема перетащил в избу все мясо, подвесил его к потолочной балке и открыл окно: пусть заветрится. Принес киль от лодки-юкатанки и прибил над косяком, а штурвал от парусника — над килем.

«Ну вот, вроде и все на сегодня. Хорошо, Господи, что создал ты вечер и ночь, иначе бы не догадался отдохнуть человек. А все бы работал, пока не упадет».

Гарт снял с гвоздя бинокль и побрел на берег. Паутинки триангуляционной вышки, увеличенные линзами, приобрели четкие очертания, едва различимая, горбилась треугольником крыша балочка, короткий перст печной трубы указывал в небо.

Был нежилой островок, стал жилой. Был «как все», а стал свой, к сердцу прирос, в кровь перешел. Где там мой «Граф Чернышов», моя нерпа Инга, мои гуси, утки и чайки, заботливый папа-варакушка, черный ворон и лемминг Малыш?

Двадцать шесть дней всего, а жизнь на «до» и «после» разделилась.

«Спасибо тебе, островок, за горе и радость, за солнце и ветер, за науку жить и мысли новые!»

Дымящаяся сковордка с жареной печенью заняла центр стола, рядом встал чайник с отваром золотого корня, Таймыр получил рулончик нутряного оленьего жира.

— Александрос, ты здесь? Присаживайся рядом. Бог троицу любит!

— Спасибо, я у правого плеча твоего. Помолиться не забудь!

— Благослови, Господи, пищу на столе нашем. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, Амэн!

После ужина все трое крепко заснули.

Положу-ка и я стило. Что я, рыжий?

43. Полукарпыч

Проснулся Сашка от тихого собачьего скулежа: пес просился на улицу. Выпустив хромающую собаку, он опять плюхнулся на лежанку: спина, плечи и ноги будто онемели от вчерашней работы веслами, даже шея стала как чужая и не хотела поворачивать «макитру» ни тудой, ни сюдой.

Сквозь полуприкрытые веки стал он смотреть в окно. На маленькой полочке рядом с рамой — ящичек рации, а чуть выше висят замершие «летчицкие часы». Долго ли спал? Который час? Утро или вечер? Небо плотно закрыто облаками, сразу не угадать.

На Ботфорте не было нужды в часах, он и забыл про них. А теперь надо обязательно выйти на связь с дежурным радистом рыбозавода, объяснить свою долгую отлучку. А то как бы поисковый борт не наладили, плати потом за него.

Провода от стоящего на второй полке радиоприемника «Спидола» отходили к черному автоаккумулятору, игравшему роль батареи питания для приемника и рации. С кряхтеньем поднявшись, Гарт включил приемник, прислушался к его слабому шипению и перекинул провода питания, чтобы добавить напряжения. За этот месяц старый аккумулятор почти разрядился. На питание приемника мощности еще хватает, а рацию уже не потянет.

Чтобы удостовериться, Гарт снял трубку и нажал тангенту приемо-передачи. Но стрелка амперметра выходного усилителя мощности лишь слабо качнулась у нулевой отметки.

Все ясно, надо заводить мини-электростанцию, зарядить аккумулятор.

Но сколько Сашка ни крутил заводную ручку маленького двигателя, сколько ни менял свечи, как ни прожаривал их на печи, мотор не заводился, хоть ты тресни!

Ладно! Горячий от злости, Сашка выскочил на улицу, остыть.

И вовремя: треугольный латаный парус появился из-за мыса и черная скобка баркаса закачалась на волнах.

Радость Божия! Сосед пожаловал!

Гарт поспешил на берег, принял якорь и вытянул баркас на песок.

— Привет Петру Поликарпычу!

— Привет, Сашко! Че на связь нейдешь, ухарь самопальной?

— Так путик работал! По островкам раскидано, знаете же!

— Мне-то знатко, начальство не знат!

— Рад вас видеть, Поликарпыч! Идемте чай пить!

Старый промысловик осторожно ступил на песок и удивился:

— Чисто у тя, ни льдинки! У меня уже когва-раскогва по камнях пошла.

«Когва» — так дед называл первый тонкий ледок, стеклянной корочкой охватывающий берега перед тем, как море замерзнет.

— Я парень молодой, горячий, с того и остров греется, и снег тает!

— Перво-наперво шельма ты, Саша! Мог бы и брякнуть мине, голова садова!

— Да я как-то это… уже чай кипит, Петр Поликарпыч.

— И где жа баркасик твой? — вредный дед шарил взглядом по сторонам.

— Чай кипит, Петр Поликарпыч!

Полукарпыч поднялся к избе и тут заметил прислоненный к стене у входа арбалет. Поднял это редкостное оружие, щелкнул по тетиве ногтем и внимательно глянул Сашке в глаза:

— А карабин в воду утопил? Лица на тебе нет. Упехталси — одни уши остались!

— Уронил. Потом нашел.

— И я оногдысь ружжо упустил, дак меня, деда старого, в милицию арестовали! Скажи им где, да как, да че — прям клещ тот летеха конопатый! — Дед недовольно покрутил головой и шагнул за порог.

За чаем Сашка поведал соседу вкратце свою историю. А закончил рассказ так:

— Осталось мне два островочка близеньких обойти, да дров на зиму напилить. Вы не догадались, Поликарпыч, «Дружбу» (бензопилу) прихватить?

— Как же! Взял. Думать, не помню, че ты рукам дрова ширкать? Тока давай поперва моторчик изладим, все способней рядом жить-говорить. И начальство успокоим, и сердце на месте.

И стали Сашка с Поликарпычем по очереди заводную ручку крутить, потеть и чертыхаться. Провозились битый час и бросили. Договорились, что дед, во время сеанса связи, сообщит, что сосед его жив-здоров, и рация у него в порядке, только мотор для подзарядки аккумуляторов сломался и он просит при оказии передать заряженный аккумулятор.

Весь этот день собирали дрова, раскиданные вдоль берега бревна, а под конец и плот Сашкин привели.

Заметив притихшего Сашку и его брошенный на плотик странный взгляд, Полукарпыч вздохнул:

— Если не хочешь на распил пущать, нехай лежит. А тока скажу тебе, в жизни вперед смотреть надоть. Иди куды достигнешь, что прошло — не вернешь. В сердце оставь, ребятне на бывальщину. А бревна на дрова пусти. И спомнишь зимой приключениев своих. У меня их столько было-о-о-о! В метель печку затоплю, возле огня сяду и пошел споминать, и кина не надо.

— Петр Поликарпыч, а сколько вам лет?

— Шиисят восемь.

— Это надо же!

— Аче?

— Мне тридцать четыре. В два раза!

— Само хорошо. Мужик в свой ум к тридцати приходит. Ты чуток припоздал. К сорока бушь.

— Вот щас возьму и обижусь!

— Да ты ж глянь на себя: ще молода горячка не прошла. Необдуманных глупостев допускать. Постарше станешь — кажный шаг на семь раз прикинешь. Че будет — видать в голове, как ланпа светит.

— Это какие ж глупости? Никаких глупостей! Наоборот: плотик построил и сам добрался. И путик наладил, и балок поставил, и печку. Все правильно, а вы — «глупости»!

— И обратно горячку гонишь, — улыбнулся дед. — Ты спомни, что ведь зря поехал-то! Что ведь уже второй год здеся, уже знашь, что апосля штиля беспременно шелоник задует, и беспременно со льдом. И кого в таку погоду море прихватит — тока Богу молись! Нет — поехал! Думал: «проскочу!» А не в тойду пошло! И как те лоб о скалу не разбило? Как ты в сырой тундре огонь добыл — то щасте твое. Тока в другорядь не пытай судьбу, не лезь на рожон. Спомни меня, деда старого, и живи потихонько с плеродой в ладу.

Я знаю: к завтрему ветер перекинетси. Под парусом пришел, под парусом уйду. Мотор хоть взял на случай, но отдыхат и бензин в экономе. От так-то соседушко, от так-то, милай!

— И вы разгорячились, Поликарпыч! — Сашка крепко пожал широкую дедову ладонь и глянул в голубые глаза. — И почему «пришел», «уйду»? Ведь на лодке. Значит, надо «приплыл», «отплыву».

— Утка плават, моряк по морю ходит! — сказал дед, как отрезал. — У мине надысь геолуги стояли, дак оне говорят: сначала был окиян, и в Библии так прописано. Неначе первы люди по воде ходили, покуль их грех не огруз. А потома-ка лодки придумали, а слово осталось. Так и досе говорим отец наших в память. Дай-ка спомню… — Полукарпыч отставил пилу в сторону и щелкнул в воздухе пальцами. — Вот! Кто пришел на землю жить, должен по морю ходить!

— Это ваши стихи? — Гарт не мог скрыть своего удивления.

— Какой мои! Мариман один пел на гитаре. Заслушаисси его. И правда ведь: кто мил-человека не схоронил, дитя не народил, по морю не ходил, тот жись свою не жил.

До позднего вечера работали вдвоем: дед пилил бревна, Сашка колол чурки и носил дрова в пристройку. Целую поленницу натаскал, но Поликарпыч прикинул объем и остался недоволен.

— Не хватит, паря. Я те пилу оставлю. Ишше шторма перед ледоставом будут, ишше много дров море выкатит. Не ленись, чурок напили, зимой, мерзлые легче колоть, а еслив задует надолго, рад себе занятию найти.

Утром Сашка проводил деда, а потом выбежал на мыс и смотрел, смотрел, смотрел на треугольник паруса с волнением в сердце. Вот исчезла заплатка в правом нижнем углу ветрила, вот слилась с бортами судна человеческая фигура, вот и баркас растворился в волне, лишь парус, освещенный солнцем, еще долго сиял самородком «в тумане моря голубом».

Пусть же солнце всегда освещает путь тому, чей парус — любовь к ближнему!

«Под ним струя светлей лазури,

Над ним — луч солнца золотой…

А он, мятежный, ищет бури

Как будто в бурях есть покой!»

44. Будни

— А по мне — так нет покоя в бурях, но сердце от штормяги зашкаливает. Не так ли, Таймыр?

— Гав!

— Вот и я того же мнения. Пойдем-ка, сувенир принесем. — Гарт потрепал собаку по загривку и спустился к «месту высадки», где еще недавно стоял плот, а теперь скучал одинокий череп моржа на берегу. Гарт подхватил его за клык, но пошел сначала к месту своей недавней охоты, захватить шкуру оленя: дома пригодится. Но стоило лишь приблизиться, как Таймыр зарычал и волосы на его загривке встали дыбом.

— Вижу, вижу: приходили разбойники эти, совсем уважать нас перестали.

Оставшаяся на мху оленья хребтина, голова и ноги были начисто обглоданы: и чайки позавидуют. Даже не полностью окостеневшие рога были обгрызены до самого черепа, даже требуха вся подобрана, даже вылизана кровь на мху.

«В мире есть царь: этот царь беспощаден, голод — названье ему».

Вернувшись к избе, Сашка приставил к стене лестницу, забил в бревно над окнами железный штырь и повесил на него череп моржа рядом с потемневшим от времени оленьим черепом, которым украсил свое жилище прежний хозяин. Отошел, полюбовался:

— Ну, классно, ну, красота! Сразу видно: охотника дом!

И потекли однообразные будни, день за днем. В середине сентября установился снежный покров, и Сашка опробовал снегоход «Буран» на новом снегу.

Почти сразу же ударили крепкие морозы, и проливы между островами архипелага сковало льдом. Гарт переждал несколько дней, затем выехал на лед и, держась самого берега, проехал к дальней избушке-промысловке, расположенной в «ловком, рыбном месте». Дно здесь песчаное, глубины не более десяти метров и Сашка завел под лед сети на сига.

Почти месяц ловил рыбу и бил рогалей, то и дело перебегавших в этом месте с материка на богатый ягелем остров.

К двадцатому октября закончился и ход рыбы и перекочевка оленя, и тундра замерла в преддверии полярной ночи. И хорошо. Силам человеческим тоже есть предел.

Сашка перевез рыбу и мясо в зимовье и уложил в пристройке. И рад был, когда опять задул норд-вест, началась метель и перешла в такую пургу, что носа не высунешь. А и не надо. Усталому носу и дома хорошо.

Охотник и его собака ели и спали. И заметили, что распогодилось, лишь на третий день, когда крепко прихватило морозом окна.

Входную дверь пристройки не открыть: задуло, засыпало, завалило снегом. Не беда. Для такого случая есть лестница и лаз в потолке.

Сашка выкинул на улицу лопату и с ножовкой в руках вылез на крышу.

Крепкий, бодрый морозец. Но снег еще не слежался и легко поддавался пиле. Сашка сделал распилы на сугробах вокруг избы, стал выбирать лопатой крупные голубоватые прямоугольники и обкладывать ими избу по периметру до окон для защиты от мороза и ветра. За этой спокойной работой и мысли пошли спокойные, ровные. И заметил вдруг, что, прилаживая снежные кирпичи к потресканным, почерневшим от времени бревнам, поглаживает-похлопывает это старое почерневшее дерево, будто оно живое, будто расстается с избой навсегда.

«Если любят, не живут врозь. Живем как случайные любовники. Пора сходиться и жить вместе. Пора прекращать эту бродячью жизнь, пора выбирать: одиночество или семья».

«Сашенька! Сильный мой. Ничего мне от тебя не надо. Только живи. Всегда живи. Всегда!»

Не просто жить, а рядом с тобой и называть тебя женушкой милой. И делить с тобой хлеб и время, будни и праздники. А тундра? Никто ж ее у тебя не отнимает! Кто мешает тебе заниматься любительской рыбалкой и охотой, как миллионы мужчин по стране? Или фотоаппарат завести. Чем не охота? Еще и лучше. И совесть не мучает за подранка, и «остановись, мгновенье, ты прекрасно!»

Уложив последний кирпич, Гарт уплотнил швы снегом. Медленно так, нехотя, с растяжкой-расстановкой залепил-замазал, будто с окончанием этой работы на пытку идти. А потом долго еще смотрел на гаснущее в синих торосах зарево молодого месяца. Да что же так тяжело на душе, что же так сердце тоскует?

В сугробе, там, где выбирал он снежные кирпичи, осталась бугристая белая стена. Сашка взял вдруг лопату и выровнял стенку, срезав лишнее, затем, повинуясь внезапному порыву, выхватил нож и стал чертить на этой стене фигуры.

Самого себя стал рисовать.

Самого себя из недавнего прошлого.

Самого себя, каким он был и что пережил.

Вот появился на плотном снегу контур человечка, собирающего «золотой корень». Совсем немного, всего одну горсточку целебных корней взял себе «человечек». А ведь буквально еще месяц назад набил бы полные карманы и в рюкзак бы напихал. Хотя нужно-то всего один корешок заварить, чтобы от кашля избавиться.

А теперь «человечек» рад, что у него есть своя «плантация» и в следующем году можно взять еще немножко. А если не доведется побывать на острове — не беда. Леммингам, песцам да оленям останется.

Вот «человечек» целится из карабина в нерпу. Ноне стреляет. Вот он гладит, «чухает» нерпу. Скребет ей живот и шею, хлопает по спине. И хорошо ему, и радостно на душе. А ведь еще месяц назад убил бы на приваду.

Вот он кормит лемминга крошечными осколками шоколада.

Вот он кормит птичку-варакушку полосками рыбы.

Вот он спасется от надоедливой крачки, подняв палку над головой.

А ведь еще в прошлом году этот «человечек» в раздражении выстрелил в такую же крачку из карабина. Если б попал, убил бы беззащитную птицу только за то, что она, в меру разумения своего, защищала своих детей.

Вот он кормит песца и разговаривает с ним.

Вот он ловит свободное животное в ослабленный капкан, чтобы оно поняло, что запах железа означает смерть и научилось не наступать на него.

А ведь еще месяц назад он бы и не подумал учить эту тундровую собачку искусству выживания зимой, а просто прогнал бы палкой или камнем.

Неужели для того чтобы найти путь к себе, надо сначала побывать на краю?

45. Письмо

На следующий день прилетел вертолет МИ-8, собиравший рыбу по северным точкам.

Пока пилоты угощались чаем и строганиной, Сашка с малознакомым грузчиком Андреем загрузили в уже почти полную машину десять мешков рыбы и еще три в подарок для «конторских», и три оленя в подарок для конторских, и каждому из пилотов по мешку рыбы, и грузчику, и комендантше общежития подарок тоже.

И было Сашке радостно сознавать, что рыба и мясо им добытые пойдут на питание людям в поселке, и, может быть, кто-нибудь вспомнит об охотниках-рыбаках тундровых и пожелает им удачи и здоровья.

А потом Гарт принес «спецмешок» с отборными икряными сигами и попросил Андрея передать его по адресу, написанному на бирке.

Грузчик внимательно прочитал, шевеля губами, как малограмотный.

— Знаешь такую?

— Знаю. Из булгахтерии. В отпуску она щас, говорят замуж вышла, на материк улетела. Но возьму, пусть в сарайке стоит. Прилетит — отдам.

Сашка подумал, что ослышался. Сердце резко поднялось к самому горлу и, возвращаясь, застряло посредине.

— Ты не путаешь, Андрей? — через силу давались слова.

— Нет. А че?

— Да ниче, я так…

Пилоты, весело попрощавшись, прошли мимо. Механик крикнул уже от порога:

— Что у тебя с электростанцией, парень!

— Не заводится.

— Искра есть?

— Есть.

— Карбюратор промыл?

— Промыл!

— Жиклеры продул?

— Продул!

— Бензин нормальный?

— Да, вроде, нормальный.

— Вроде или точно?

— Да кто же его знает! Какой выписали на складе.

— На рыбозаводе вашем бензин с водой, не знаешь разве?

— Они ж не смешиваются…

— Все равно чуток попадает. Где моторчик?

— Вон, в углу.

Механик положил двигатель набок:

— Глянь сюда.

Толстый замасленный палец указал на головку маленького болта в картере.

— Отверни болт, слей конденсат. Спасибо по рации крикнешь!

Механик хлопнул Сашку по плечу и побежал к вертолету.

— Саня! Через неделю второй облет. Готовь загрузку! — крикнул Андрей.

— Готово, хоть сейчас!

Когда затих шум турбин над тундрой, Сашка подхватил моторчик на руки и занес его в избу.

Через полчаса «железяка» оттаяла и покрылась испариной как мужик в бане. Сашка открутил вышеозначенный болтик. Грязная водичка потекла из картера. Закрутил болтик на место. Вынес моторчик на улицу и дернул заводной рычаг.

Моторчик весело затарахтел, а Сашка разулыбался, не веря своему счастью. Через пару минут аккумулятор был подсоединен, и амперметр стал показывать нормальную зарядку. Вечером можно будет выйти на связь с Полукарпычем. Боже, какое счастье!

Сашка, наконец, разделся. Подсел к столу и взял пакет с почтой. Газеты, журналы и письмо. Медленно вскрыл конверт и долго смотрел на ровные строчки.

«Саша, дорогой! Пишу „дорогой“ — ты все дорогой. Я вышла замуж. Не могу больше так жить. Ждать и переживать без конца. Устало мое сердце, кончилось. Ты больше месяца о себе знать не давал, уже хотели поисковый борт к тебе наладить, а что я пережила-передумала и не сказать-рассказать. Один пропал без вести в тундре, и вот второй… Саша! Я хочу нормальную семью. Я хочу придти домой и мужа с работы ждать. И знать, что придет. Мне тридцать скоро, Саша, мне рожать пора. От водки я тебя удержала, но ведь ты хуже. Ты бродяга, Саша, это не лечится. Прости меня. И знай, что только счастья тебе желаю и по-прежнему молюсь за тебя Богу.

Сережет»

Сашка несколько раз перечитал письмо. Наконец, вник в содержание, медленно сложил листок пополам, еще раз пополам и еще раз. И сунул под пачку патронов на полке.

«Так… Нет тебе планиды с женским полом: вторая бросила. Но, в общем-то все правильно, все верно. Никто тебя не осудит, Сережа, и я не… Только вот с „бродягой“ немножко ты, девонька, перегнула. Из тридцати четырех „бродяг“, охотников-рыбаков рыбозавода, добрый десяток живет в тундре с женами и детьми. Детей на зиму — в интернат. Летом опять вместе. Но вообще-то я хотел к тебе, в поселок, я хотел вернуться, Сережет…»

Гарт вышел во двор и поднялся на крышу пристройки.

Ядреный, крепкий, морозный воздух. Половинка багрового солнца окрасила в маков цвет ропаки на мысу, озорной молоденький месяц приткнулся к пухленькой тучке и тянула к сердцу белы рученьки Вечерняя звезда. Сизые нити поземки лизали бока валунов, скользили вдоль русла ручья, заметали следы снегохода и растворялись в хаосе торосов. Все застыло, замерзло, заледенело. До весны. До пуночек. До гусей. До первых драчливых крачек. До первых счастливых ручьев.

Как же далеко отсюда до городов с великими толпами людскими, с набитым усталыми людьми метро, с переполненными автобусами на пропахших бензиновой гарью улицах, на которых никому ни до кого нет дела и никто никому не скажет:

— Здорово, паря! Никак живой?

— Живой, дак че ж! А сам-то как?

— Чегой-то колотье в спине, а так ниче.

— Дров-то путем затарил?

— Путем. А ты?

— Спрашивать!

— А патронов, припасу, чаю, завезли те нонича?

— Дождесси от йих! Я сам.

— И то. Ни пуха!

— Бывай. Ни пера!

Следует удар рукавицей об рукавицу и — до будущей весны.

46. В поселке

За три дня до Нового года Гарт прилетел в поселок попутным бортом. Сдал пушнину, отправил бывшей жене перевод, бросил рюкзак в общежитии и пошел в магазин. Извечная дорога промысловика, которому жжет ляжку аванс.

Таймыр неспешно трусил у ноги, время от времени отвлекаясь, чтобы пометить «собачьи места» и озадачить местных псов незнакомым запахом.

И вдруг Сашка с удивлением обнаружил, что стоит перед знакомым подъездом и смотрит на знакомое окно. А там, на занавеске, две тени — мужская и женская. А поверх занавески видно старые часы с кукушкой и люстру, которую сам собирал и прикручивал. А вот и гитару слышно и голос Юрия Визбора.

«Я вспоминал с навязчивостью странной,

Как часто эти ходики чинил…

Под ними чай другой мужчина пьет,

И те часы ни в чем не виноваты…

Они всего единожды женаты

Но, как хозяин их, спешат вперед».

«Ну, что ж… Любовь вам да совет, люди добрые! Любовь вам да совет и здоровых детишек!»

Качнулся горизонт, запахло йодом и сразу же — горький вкус соли морской. Нет, это не кровь из прокушенной губы, это брызги разбитого вдребезги прибоя, который неизменно находит в себе силы начать сначала.

Но вот крепкий удар по плечу и радостный голос Сереги Ханкова, механика геологической экспедиции:

— Сашко! Ты чего это невесел, чего головушку повесил? Седни прибыл?

— Ну. Только пушнину сдал.

— И куда лыжи навострил?

— В гастроном. Чего-нибудь на ужин.

— Дак и я ж за граммулькой! У нас день рожденья и голубоглазые блондинки! Одна классно на гитаре шпарит. Давай к нам! Танцы-шманцы, и дым коромыслом! — Серега подмигнул Гарту нахальным карим глазом. — Идешь?

Меньше всего хотелось Гарту сейчас остаться одному.

Завернули в магазин. Взяли «граммульку» и все что к ней.

В просторной комнате автомехаников шумела подогретая компания — сдвинутые столы ломились от снеди и выпивки. Сашка прицельно глянул поверх голов: с десяток мужчин и четыре женщины. Но только четверть женщин блондинки и только у половины этих блондинок глаза голубые. Остальные глаза — цвета закуски. Квашеной капусты.

Серега представил Гарта веселому обществу и со всеми познакомил. Ему тут же налили «штрафную». И атмосфера застолья сразу стала непринужденной и свойской.

После третьей или пятой Гарт вспомнил, что у него полный карман денег и надо бы пойти в общагу и отдать их на хранение надежному человеку, вахтерше бабе Дусе, но к этому времени он был уже крепко зажат с одной стороны блондинкой, с другой — брюнеткой, чувствовал себя прекрасно и выходить сейчас на мороз и брести на другой конец поселка расхотелось.

Мужчины то и дело вставали, выходили в коридорчик покурить, в углу комнаты образовалась веселая компашка, там звучала гитара и слышались «жестокие романсы».

Сашка танцевал то с блондинкой, то с брюнеткой, и та и другая с одинаковым радушием наливала ему «по второй» и чего-то там подкладывала на тарелку. Но в курительной комнате трое механиков оттеснили его в уголок и намекнули, что дамы давно разобраны, что по местному обычаю на вечеринку приходят «со своей бабой», а не тянут лапы к чужому пирогу, а кто не понимает, тому можно показать, и вообще, ты кто такой?

Гарт вернулся к столу с гадливым чувством. События явно катились к давно известному финалу: драка, битая посуда, сопли-вопли, женский визг, чужая постель, головная боль, пустой карман. В двадцать лет это интересно, в тридцать пять — пройденный этап.

Неожиданно дверь распахнулась, и в комнату вместе с клубами морозного воздуха ввалился все тот же Серега Ханков, который бегал в магазин за добавкой, успел до закрытия, и, счастливый, выставил на стол коньяк и водку. А Сашка ощутил вдруг ладонью холодный собачий нос.

— Таймыр!

Пес оглушительно гавкнул. Одна из дам вскрикнула и стало тихо. Таймыр лаял и тянул Сашку за рукав.

— Уберите кобеля! Еще собак не хватало!

Сашка почувствовал липкое в своей ладони. Кровь. На морде Таймыра зияла глубокая царапина, красный ледяной колтун склеил шерсть на холке. В этой жизни «блондинки» просто так не достаются.

— А ведь я забыл про тебя, Таймыр! И кто теперь собака, ты или я? Идем, идем отсюда! Ты прав, ты прав, идем!

В общежитии рыбаков-охотников вахтерша, баба Дуся, отложила вязанье и глянула на Гарта поверх очков:

— И-и-и, Саша, да ты, никак, выпимши?

— Немножко, совсем немножко, теть Дусь!

— Дак, сделать тебе воду помыться?

— Пожалста, баб Дусь, и погорячей. Но сначала — нет ли чего для собаки? С утра не кормлена.

— Найдется, милай. И для собаки найдется, и для тебя. И мешок свой вытряхай. Вытряхай мешок-от! Прокручу в машинке имушшество твое. И мешок туда же. А то, гликось, лоснится как не знай че!

Хорошо мыться под душем! Хорошо подставлять грудь то горячей, то холодной воде и вспоминать анекдот о пропавшей футболке, неожиданно отмытой в бане. Хорошо брить мягкую распаренную щетину, и, подпирая щеку языком, спросить ненароком:

— Ты здесь, Александрос?

— А куда ж я денусь? Рядом!

— Собаку прислать — твоя идея?

— Моя.

— А че ж сам не пришел?

— Нельзя нам в места нечистые, разве жизни и смерти коснется. А до этого не дошло. Но могло. Один из тех, «угловых», все нож в кармане щупал.

— Хм-м… А знаешь, как я тебя вычислил?

— Ну-ка, ну-ка.

— Таймыр меня за рукав потянул. Никогда так не делал. Не ученый этому. Ну и понял я, включился.

— Понял ли? И когда ж ты поумнеешь, дорогой мой человек?

— Да ладно… Считай, уже. Спасибо тебе, Александрос!

— Не за что. Ешьте на здоровье с булочкой!

— И вам тако же, дорогой!

Утром Гарт проснулся от стука в дверь. Баба Дуся положила на тумбочку выстиранное и выглаженное белье.

— Бывай, паря, у мине пересменка щас!

— Погодите, теть Дусь, я махом!

Гарт оделся и выскочил в коридор. Таймыр, ночевавший на коврике у порога, встал, потянулся и глянул на дверь.

— Теть Дусь! Возьмите немножко денег. И спасибо великое!

— Ак че, сынок, и возьму, и возьму, всежки работала жеж!

Сашка протянул вахтерше бумажку в пятьдесят рублей, но старушка сделал большие глаза:

— Ты че, ты че! Дурной што ле? Мине вот таку давай. Вот таку в самый раз.

И баба Дуся вытянула из денежной пачки одну синюю пятирублевку.

— От на канфеты внучку, спасибо тибе, мил-человек!

— И что бы я без вас делал, теть Дусь? Спасибо, теть Дусь!

— И ниче, и ниче! А пес кормленной твой, не траться ему. Я в послезавтре обратно дежурю. Если в че зашить-заштопать, дак неси ишше!

— Гулять, Таймыр!

Пес радостно заскулил и с силой толкнул лапами дверь. Пружины заскрипели, Гарт чуть помог собаке и они вывалились на улицу.

Восемь утра. Впрочем, что такое «восемь утра» в полярную ночь? Ночь и есть. По сугробам — желтый свет окон, в небе — луна желтым оком, на скале — маяк высоко.

— А пойдем, Таймыр, гулять, свежей травки пощипать. Пусть ветер вчерашние запахи из шубы выбьет, а мы чистым холодом подышим, головы проветрим.

— Гав!

— На самый Новый год метель-пургу обещали. И пусть. Нам никуда не надо. Хожено-перехожено, стужено-перестужено. Дома посидим, в окошко поглядим, письма сочиним.

— И я того же мнения! — заявил Таймыр.

— Гав! — ответил Гарт.

И пошли они лунной дорожкой по застывшему морю.

Кто пришел на Землю жить, должен по Морю ходить. Торосы — суть замерзший прибой. Но придет его время, он опять ринется на скалы и, разбитый вдребезги, начнет сначала.

Если идти лунной дорожкой на север, на север, если двести километров — все на север, на север, то попадешь на клочок земли, обозначенный на карте как остров Ботфорт.

Там лежит на камнях зверобойная шхуна, в ее разбитой рубке — гнездо трясогузки, под килем судна — ржавая мина.

Там мечется под ветром пламя костра.

Там босиком на снегу — рослый мужчина.

Он греет обломок доски и становится на горячее.

Рядом с ним — сгусток черного тумана: старуха с косой.

Она появилась на берегу, когда прибой понес человека на скалы.

В круговерти дождя и снега огонь угасает.

Вот призрачная фигура слушает сердце парня.

Вот она выпивает из его дыхания минуты жизни.

Вот она снимает с угловатого плеча острую косу.

Но человек слышит настойчивый голос в сознании своем. Осматривается и видит в прибойной полосе бачок с бензином.

И костер разгорается снова, и черный туман пропадает в метели.

На третий день парень засыпает. На четвереньках. Плечом — в камень. Просыпается и растирает суставы.

Гул прибоя превратился в мерный рокот, а на западе проклюнулась синева.

Радость какая!

Если бы желтое небо — циклон повернул на север и вскоре ударит в спину.

А синее небо — это циклон выдохся и стихает. Будем жить!

Будем жить, люди добрые, будем жи-и-и-и-и-ть!

Михаил Садовский

«Тут ветер листа не уронит…»

Тут ветер листа не уронит,

Не тронет шуршащую тишь,

Ты в этом краю посторонний

На вахте последней стоишь.

Бумаги исписанной пачку

Сложив на пустыне стола,

Уходишь туда наудачу,

Где судят земные дела

Под аркою звёздной попоны,

Где призрачен времени след,

И вечного права законы

Вершат на орбитах планет.

Вера Чайковская

Прибалтийские сны

Повесть

Ларисе

Ольга выключила телевизор. И что происходит в мире? В какой точке пространства ни окажись — везде показывают одно и то же. Члены парламента, взрослые серьезные дяди, то белые, то черные, то серо-буро-малиновые, ожесточенно тузят друг друга.

Вот и на спокойном прибалтийском курорте экран показывает все те же сцены человеческого безумия, происходящие в этой стране. Не так-то она, видимо, спокойна, как кажется из курортного уголка.

Шарик накаляется, это точно. Ольга по себе чувствовала, что какие-то скрытые энергии начинают прорываться. Выплескиваются наружу. Последний ее живописный цикл…

Она и сама не понимала, как это на нее накатило. Писала залпом, без остановки, словно считывая какие-то давние смутные видения.

Пророки, сивиллы, гадалки. Люди вещих снов, прозревающие веяния судьбы.

Какой-то всплеск неконтролируемых, смутных, но невероятно мощных сил. Да ведь никогда она ни одной сивиллы или пророка не видела. Вспоминались только работы Александра Иванова и Врубеля. Но это ведь не живые, непосредственные впечатления! А ей хотелось, чтобы это обжигало узнаваемостью. Вот она и придала сивиллам и пророкам черты своих немногочисленных родственников, годами сохранявшиеся в ее памяти. Все они, эти родственники, в основном тетушки и дяди со стороны отца, из Харькова, Гомеля, Полтавы, давно уже умерли, а их дети уехали в Израиль или Америку. Это были тишайшие люди, с тихими голосами и неяркими лицами. В детстве они ее часто раздражали. Тетушки, приезжая в гости, шумно восторгались ее «ангельской внешностью» и без конца целовали, что очень ей не нравилось. Глупенькие, добренькие, старенькие тетушки! Большой вальяжный дядя из Гомеля называл ее зайчиком и умилялся ее сходству с отцом.

Ольга героизировала их черты, давала их в ореоле страдания и тайны. Ведь она и в самом деле почти ничего о них не знала. А то, что знала, поражало, — как эти тихие люди смогли пережить такое? У вальяжного дяди, пока он сражался на фронте, немцы убили всех родных. У тетушки, бежавшей из Харькова с двумя детьми-подростками, дети погибли от голода. Другая тетушка ездила на фронт за своим мужем — начальником госпиталя, а после войны долгие годы за ним, безнадежно больным, ухаживала… Их простые, суровые, словно высеченные из камня черты можно было угадать в ее сивиллах и пророках.

Черный и золотисто-огненный боролись на этих ее холстах. Семитский тип боролся со славянским. Причем семитский явно побеждал, как победил он и в Ольгиной внешности. Евреем у нее был только отец. Но, взглянув на нее, никто не сомневался, что она еврейка.

Вид был вполне библейский, и с годами яркость ее облика не блекла, а напротив — раскрывалась и утончалась. Волосы сильнее курчавились, глаза разгорались фаюмским огнем, походка становилась все стремительней. Ольга, дожив до весьма зрелых лет, все еще не вполне определилась ни во внешности, ни в творчестве. Она ждала от себя чудес.

Вероятно поэтому она словно бы пропустила, не осознав и не загрустив, все моменты женского старения, а жила, как птица, сегодняшним днем и сегодняшним полетом…

«Пророческий» цикл успеха у публики не имел, хотя в узком кругу профессионалов он произвел своеобразный взрыв, заставив снова заговорить о правах реализма и о его магическом воздействии.

Сама же Ольга так вымоталась, что в начале лета устремилась с мужем в небольшой прибалтийский городок, где прежде никогда не бывала. По просьбе мужа им сняли там квартиру какие-то его знакомые. Муж ей случайно сказал, что один сослуживец собирается в прибалтийский городок, — и Ольга сразу же решилась тоже туда поехать.

Между тем, муж, рассказывая об этом сослуживце (и его жене, которую он тоже несколько раз видел), всегда использовал ироническую интонацию. Они попадали в разряд «мещан», которых, несмотря на новые веяния, не только реабилитирующие, но и превозносящие эту категорию людей, — он продолжал глубоко презирать. Муж в этом смысле был из «староверов». И сам занимался вещами не модными и не популярными — теоретической физикой. Если за границей за нее еще иногда давали гранты, то «Нобеля» получали почти исключительно люди дела — экспериментаторы. В России же физикам-теоретикам не светили ни гранты, ни тем более премии. Тут оставались только люди идеи и призвания. Прочим же казалось, что Вселенная уже не таит в себе никаких загадок. Все давно раскрыто и растолковано. Осталось только разобраться с хиггсовским бозоном, и все окончательно прояснится. (Муж считал суету вокруг бозона плясками вокруг Золотого тельца, так как под него давали особенно «золотые» гранты, а ситуацию в теоретической физике — почти безнадежной. Тут снова нужно было добираться до «начал», которые с течением времени исказились и замутились.) Он работал во второразрядном институте, считался «аутсайдером», и более удачливые коллеги делали вид, что его в науке не существует, хотя он со своими вопросами изрядно портил их «законченную» физическую картину…

…С чего вдруг она стала размышлять об этих мещанистых знакомых? Ольга приостановилась в одной из двух, снятых с их помощью, комнат — большой и светлой, с окном во всю стену. Всего же их было две — невыразимое удобство. Они с мужем не мешают друг другу думать, как всегда мешают даже самые близкие люди — при них думаешь уже как-то иначе. Да, но зачем ей эти Элькины? За ту неделю, что они тут были, Гриша Элькин успел намозолить ей глаза и уши. Ах, да! Элькины сняли квартиру (и надо признать, удачную!) не только им, но и еще какому-то «знакомому знакомых». И вот сегодня Ольга, выбежав в магазин, случайно увидела Гришу Элькина, который, судя по всему, встречал на вокзале этого «знакомого знакомых» и теперь вел его в снятую квартиру.

Вид этого человека Ольгу поразил и несколько испугал. В руках у него был какой-то небольшой узелок, как у приехавшего из Швейцарии в Россию князя Мышкина. На щеках — недельная щетина (а ехать не больше суток). Высокий, но сутулый и какой-то расплывшийся, с большим животом, что Ольгу всегда отталкивало в молодых и немолодых мужчинах, с седыми неопрятными космами вокруг лысины. В какой-то мышиного цвета рубашечке, измятой и застиранной.

Все в облике, в фигуре, в лице — абсолютно мертвое.

Зачем такому человеку приезжать на людный курорт? Демонстрировать свои болезни, старость, неудачи, одиночество?

Он шел, уставившись в землю (на самом деле, это была красиво подобранная цветная плитка), а Гриша Элькин не закрывал рта.

На лице у этого «знакомого знакомых» застыло выражение не то злое, не то страдальческое. Может, у него что-то болело? Или болтающий Гриша его раздражал?

Проходя мимо Ольги, с которой Гриша обменялся кивками и улыбками, «знакомый знакомых» внезапно приостановился и поднял глаза.

Ее прожгло насквозь, словно по ней прошел ток. Что это? Она его знает? Да нет, не было у нее никогда таких тяжелых и мрачных знакомых. Таких опустившихся, небритых, толстых, ужасных…

Они одновременно друг от друга отшатнулись, и он почти побежал по улице, подволакивая ногу. Гриша за ним, причем Ольга почему-то подумала о том, с какой невероятной скоростью должен теперь двигаться неумолкающий ни на минуту Гришин рот.

— Олечка, за продуктами? — Гриша успел-таки обернуться и помахать ей рукой, догоняя небритого. Она кивнула ошарашенно.

И вот с тех пор не понимает, что такое с ней случилось. Да ведь ничего и не случилось! Встретился какой-то тип. Пугающий. Неприятный. Ужасного вида.

Ольга ведь была художницей. И визуальные впечатления оказывались для нее важнейшими. Она взяла карандаш и лист бумаги. Может, нарисовать? И это избавит от наваждения? Но очень не захотелось припоминать эти черты, это мертвое лицо.

Бог с ним совсем!

Вечером они с мужем отправились гулять на мол, как ходили туда почти каждый вечер. Тут возникло поветрие — наблюдать закат. Они с мужем были людьми свободных решений, но на такой закат грех было не полюбоваться. И вообще они жили тут по разработанному ритуалу: так как нужно было занять время между работой — муж сидел за компьютером, она рисовала. Но это было в середине дня. А по утрам они ходили в местный старинный парк с ухоженными аллеями и прудом с двумя белыми лебедями. Вечером же выбирались к морю, поглядеть на очередной фантастический закат.

Не успели выйти — их окликнули.

— Оля! Борис!

Гриша Элькин снял им квартиру в соседнем со своей квартирой доме и постоянно с ними сталкивался по дороге на пляж и в парк. Вечерний холодок его не брал — он был в длинных красных пляжных трусах и желтой футболке.

— Маечка немного простудилась, — с живостью сообщил он. — Вот купил с лотка малины, пусть ест. Свежая малина не хуже помогает от простуды, чем малиновое варенье. Знаю по собственному опыту.

Он радостно рассмеялся своим собственным словам. (Мещанство Гриши, по мнению Бориса, как раз и состояло в том, что он не умел и не хотел слышать других, довольствуясь собственными сентенциями.)

Но тут Гриша что-то припомнил и ближе подошел к Ольге.

— А как вам, Олечка, этот?

Он не назвал его по имени, что было странно. Гриша в тонкостях человеческой натуры мало разбирался, но, видно, «этот» и его удивил.

— Кто? — подошел к ним Борис, поправляя очки. Он не был любопытен и спросил из вежливости, для порядка.

— Ты не знаешь, — быстро и раздраженно проговорила Ольга и сама себе удивилась — откуда это раздражение?

— Похож на шизика, — сказала она, несколько огрубляя свое впечатление.

Гриша заулыбался заговорщески.

— И мне так показалось! Приличные люди за него просили. Брат — доктор или, может быть, кандидат химических наук. Мой сосед по подъезду. Попросил последить, потому что кто-то у них там умер. Какая-то тётка. Или кого-то убили. Словом, что-то случилось. И его отправили… но почему-то одного. Не то потом кто-то из женщин приедет, не то сам брат. Я снял комнату на двоих, как они просили. Даже задаток прислали для хозяев…

— А как зовут? — помявшись, спросила Ольга. Спрашивать не хотелось, но какое-то странное любопытство мучило.

— Вот это-то и смешно, — хохотнул Гриша. — Он свое имя не назвал.

— Как не назвал? — машинально спросил Борис.

Разговор ему был совершенно не интересен, и он не понимал, о ком идет речь.

— Значит это капитан Немо, раз не назвал! — рассеянно добавил он.

— Правильно! — восхитился Гриша. — Так и будем его называть. А, Олечка Михайловна? Вы что-то тепло оделись, в куртке. Тут 20 градусов — большая редкость! Настоящее лето — все купаться бегут!

— Еще не адаптировалась к здешней погоде, — буркнула Ольга и потянула Бориса к морю.

К морю, к молу, к простору!

Бог с ними, с этими странными людьми, с этими смутными воспоминаниями. Что-то такое в ней зашевелилось, но она противилась, не хотела. Сердце холодело от ужаса. Туда нельзя!

Но в покое ее не оставляли. На следующий день, когда она уселась перед зеркалом, положив на столик лист плотной французской бумаги (ей вздумалось нарисовать пастелью автопортрет), зазвонил мобильный.

Звонил Гриша Элькин. Голос был растерянный.

— Олечка, это вы?

Она не ответила, ожидая продолжения.

— Вы знаете, мне пришлось…

Гриша мялся, а при той степени бесцеремонности, которая была ему свойственна, это казалось очень странным.

— Олечка, мне пришлось… Меня просто вынудили дать ваш адрес…

— Кто вынудил?

Ольга облегченно рассмеялась. Ерунда какая-то! Кому она тут нужна? Ее и в Москве-то знают только профессионалы, никакой «народной молвы». Неужели тут нашлись поклонники?

— Нашлись почитатели моих картин? Или, может, покупатели?

Она говорила шутливым тоном. Глупая растерянность Гриши Элькина ей не нравилась. Не тот был типаж.

— Тут одна дама… Она жена моего соседа. Ну, того доктора или кандидата… Я вам говорил. Брата этого… Вы вчера его видели…

— Гриша, я ничего не понимаю! Причем тут жена брата? Какого брата? Что за бред вы несете, простите меня?!

— Олечка, они меня совсем истерзали! Я зарекся кому-либо помогать. На мне все, все ездят! Она — бывшая жена брата. Зачем-то приехала сюда, к этому Немо. И стала просить ваши координаты.

Ольга заволновалась.

— Гриша, надеюсь, вы не дали? Они там, видно, все шизики, но вы-то нет?

В эту минуту в дверь позвонили. Ольга извинилась перед Гришей, дала отбой и пошла открывать. Кто бы это мог быть? Скорее всего, кто-то из знакомых хозяев, сдавших им квартиру. Не знают, что их нет в…

За дверью стояла женщина. Скорее пожилая, чем молодая, но тщательно ухоженная, что, как это часто бывает, только прибавляло ей возраста. Черные пряди пробивались сквозь кокетливую желтизну. С огромными серьгами, как у цыганок, и в модной, длинной и почему-то почти совсем прозрачной юбке. Хотелось рассматривать, что там под юбкой. У Ольги это было не извращением чувств, а инстинктом художника — видеть, наблюдать, угадывать…

— Вы, должно быть, ошиблись, — сказала она, глядя на расфуфыренную мадам, — мы сняли эту квартиру. А вам, вероятно, нужны хозяева?

Женщина молчала, не делая никаких попыток войти. И глядела на Ольгу во все глаза. Порывшись в сумке, она водрузила на нос очки в модной оправе и продолжила лицезрение.

— Что вы? Зачем?

Ольга возмущенно захлопнула дверь. Но женщина опять позвонила. Открыть? Может, это и есть та сумасшедшая, жена или даже бывшая жена какого-то брата? Безумные люди и хотят свести с ума всех вокруг! Ольга приоткрыла дверь.

— Я сейчас позову мужа.

Разряженная дама сняла очки и положила в сумочку. И сказала, манерно растягивая слова, как кондовые дикторши:

— Хотелось увидеть, как выглядят «женщины мечты».

— Что? Какой мечты? Что за ерунда!

Ольга с силой захлопнула дверь и остановилась в коридоре. Сердце сильно билось. Что случилось? Что происходит? Что это за человек, который напустил на нее такую даму? (А она инстинктивно почувствовала, что импульс исходит от него.) Может, она его знала? Знает? Почему ей стало так… так… (даже трудно было подобрать слово!), когда она его увидела?

За дверью послышался стук женских каблучков, спускавшихся по лестнице вниз. Ольга никогда, даже в юности, не ходила на таких высоких. Предпочитала легкую удобную обувь, в которой можно было почти летать.

Но неужели они вдвоем теперь будут ее терроризировать? Женщина мечты? Из какого-то дурного голливудского фильма. Этот шизик видел ее всего один раз, но с таких станется! Зачислил ее в разряд «женщин мечты». А она теперь должна отдуваться!

Она плохо спала ночь, пила успокаивающий травяной настой. И утром голова болела. Муж был занят важной теоретической проблемой из области ядерной физики, но все же поглядывал на нее с беспокойством.

— Олишон, тебе нездоровится?

— Да нет, все хорошо.

В голове прокручивалось что-то черное и бликующее, какая-то «засвеченная пленка», хотя интуиция подсказывала, что должно что-то быть. Где-то в самой-самой потаенной глубине…

…Гуляя по парку, они столкнулись с Гришей Элькиным. Тот, снова радостный и полный сил, подбежал к Ольге.

— Ура! Она уехала. Собрала распакованный чемодан и уехала сегодня утром. Я проводил. Бедная одинокая женщина. Мой сосед, брат Немо, говорил, что настоящая мегера. Он с ней уже лет пять, как развелся. Она бухгалтер на фирме по продаже холодильников. Едва ее узнал — потолстела страшно. Вцепилась в меня мертвой хваткой. Так и не понял, зачем вы ей понадобились. Может, и впрямь хотела что-то купить? Я ей сказал, что вы художница…

Гриша на минуту остановился перевести дыхание.

— Олишон, у тебя хотят купить графику? — спросил Борис, который выделил самое интересное в этом непонятном для него разговоре. — Какая-то женщина хочет купить рисунок?

— Успокойся, она уже уехала. И без рисунка, как видишь.

Ольга нервно хмыкнула.

— А вы много тут нарисовали? — заинтересовался Гриша. — Может, поискать вам клиентов?

— Нет, нет! — испугалась Ольга. — Рисую для себя, не для продажи. И, пожалуйста, впредь никому не давайте…

— Конечно, конечно, — забормотал Гриша. — Вот несу моей Маечке апельсины. Она любит. Все еще болеет, бедняжка.

— А лекарства давать не пробовали? — поинтересовался Борис.

Заболевая простудой, он тут же начинал глотать свой любимый и, кажется, кроме него никому не ведомый гугенотал. И на следующий день все проходило.

— Могу одолжить редкое по воздействию лекарство, — продолжил Борис.

Гриша страшно обрадовался подброшенной идее.

— Тут в аптеках ничего не допросишься. Все только по рецептам. Забегу к вам вечерком, если позволите, — выкрикнул он, убегая. Только мелькнули между деревьями его длинные красные трусы.

Ольга неприязненно подумала, что Гриша забежит не столько из-за лекарства, сколько поболтать. Опять будет ее выспрашивать про визит этой женщины. Жены или бывшей жены мифического брата. Может, и ей удастся что-то узнать об этом… этом… Хотя нужно ли узнавать?..

…Она и в самом деле занялась тут рисованием. С автопортретом ничего не вышло — лицо получалось каким-то непривычно растерянным, с безумно вытаращенными глазами. Этот рисунок она бросила, не докончив. Принялась за другой.

Вариации на темы балтийской мифологии. Два брата — мифических близнеца — сражаются друг с другом за одну женщину. Солнце и Луна соперничают из-за Земли…

Свой рисунок она слегка стилизовала под «скандинавскую древность». Братья напоминали древних викингов, а женщина — северную деву с длинной желтой косой.

Смешной эпизод с вульгарной «женой брата» (или даже «бывшей женой брата»), прискакавшей на курорт за ужасным Немо, преобразился в живую поэзию, стал прозрачным, холодно-сияющим, ритмичным. Ольга была довольна результатом — рисунок получился славным, с красивыми изгибами фигур, которые как бы вторили друг другу. Это был как бы общий танец, а не борьба.

Разглядывая выполненный цветной пастелью рисунок, Ольга продолжала размышлять, почему все же этот человек назвал ее «женщиной мечты».

Скорее всего, он не знал, как спровадить эту настырную бабенку, — она не желала уезжать. Вот он и указал на первую попавшуюся ему на глаза женщину, встретившуюся ему по дороге с вокзала. Решило дело то, что Гриша Элькин мог ему что-то о ней сказать. Сказал, должно быть, что художница, и это прибавило «поэтического флеру».

И тогда этот Немо нажал на самый сильный и болезненный рычаг — ревность, чтобы несносная бабенка-бухгалтерша убралась восвояси.

Ольга прямо-таки зауважала себя после этого объяснения. Все-таки она умная, хотя больше всего ценит интуицию. И в своей работе полагается только на нее…

Забежавший вечером Гриша подтвердил ее догадки. Действительно, уехавшая «бывшая жена брата» (ее звали Аллой) спрашивала у Гриши, что за женщину встретили они с Немо по пути к дому и не может ли Гриша дать ее адрес. А отказать он ей не мог, потому что… Тут такое странное совпадение. Жена ректора в институте, где он тоже немного подрабатывает, ведет курс современного делопроизводства, дружит с этой Аллой. Алла его, можно сказать, и устроила на это место, еще когда жила в их доме. Гриша знал (вероятно, от самой Аллы), что она к Ольге заходила. Но вот зачем — об этом он мог только гадать. Любопытство его распирало. Но Ольга хранила молчание. Да и что можно было сказать? Пришла на нее поглазеть? Глупо и странно! (Но ведь так и было!)

Гриша, заболтавшись, забыл бы, наверное, зачем пришел, если бы вышедший в коридор Борис (Ольга не хотела приглашать Гришу в комнату, где были разбросаны рисунки), не вручил ему несколько малюсеньких зеленоватых таблеток гугенотала.

— Владейте. Три раза в день после еды и простуду как рукой снимет.

— Если не начнется что-то другое, — язвительно добавила Ольга, которая любое лекарство считала ядом и лечилась исключительно травами.

Гриша привычно рассмеялся, положил таблетки в карман брюк и добавил некстати (он ведь чужих слов почти не слышал):

— Представьте, Олечка, наш Немо оказался старым Казановой. Потасканным Дон Жуаном. Выяснилось, что Алла от него всю жизнь была без ума. Говорит, что из-за него развелась с мужем. Думаю, заливает. Он мне сам за бутылкой коньяка признавался, что терпеть ее не может. У них, правда, есть дочка. Сейчас уже взрослая. Живет отдельно… Олечка, а я так понимаю, что Немо и на вас глаз положил. Заприметил по дороге. Борис, вашу жену заприметил один сумасшедший!

(Продолжение следует)

Арсений Алексеев

«Постучалась в окно темнота…»

Постучалась в окно темнота.

Ей открыть — быть пленённым навеки.

И опять мне приснилась не та,

И не боги мне смежили веки.

Каждый вечер надеюсь и жду:

Ты придёшь, словно вестница света,

Отменяя на час темноту,

Расставляя на сумрак тенеты.

Чернобровая ночь на коне

Пашет звёзды серебряным плугом.

Приближаются тени ко мне,

Чтобы быть половиной друг друга.

Всё затихло… Хронометр сна

Сталью чисел калечит минуты.

И на подиум возведена

Тьма, плетущая прочные путы.

Длится вечность. И явь, словно сон,

Как предтеча прощального слога.

Мнится в ликах вечерних икон

Кроткий образ рассветного бога.

Утро строит из ветра мосты,

Шепчет росам секреты и тайны.

В белом свете являешься ты,

Неожиданно, тихо, случайно…

«В моей стране разлуки и дожди…»

В моей стране разлуки и дожди,

Туманный шлейф, меняющий предметы.

Не прозвучит спасеньем: «Подожди…»

И не услышать искреннее: «Где ты?»

Проходит всё. Всему решён предел,

Но память — друг, поскольку забывает

Всех тех, кем я давно переболел,

Всех тех, кто мной навек заболевает.

Михаил Садовский

Старая сосна

Сегодня вдруг начала осыпаться сосна. Желтые вилочки иголок бесшумно отрывались от ветвей и, чуть сдуваемые ветром, наклонно падали на еще полузеленую березу, необлетевшие кусты и пожухлую от первого заморозка грустную траву… «Зима ранняя будет», — подумал старик. Он прислонился спиной к дереву, покрепче уперся каблуками в землю, начал сгибать ноги в коленях и медленно сползать по стволу на змеи выпирающих корней. Потом он задрал голову и стал вглядываться в мощные, широко раскинутые руки сосны. Что-то далеко знакомое виделось там: какие-то профили, копны волос, слышался девчачий шепоток, хихиканье, потом накатили запахи смолы, мокрой коры, влажного брезента, теплого хлеба и селедки…

Старик зажмурился от накатившей волны, глубоко вдохнул воздуха, опустил подбородок на грудь и так сидел с закрытыми глазами, вглядываясь в видимое только ему одному прошлое. Тогда совершенно ясным становилось, откуда все это приоткрылось, привиделось, прилетело. Нет, нет, нет — ничего не вернулось! Он чуть приоткрыл глаза, чтобы убедиться, где находится, и снова захлопнул веки. Как же это умещалось в нем и хранилось столько лет?! Он сам не ожидал…

Там тоже была такая сосна. Когда случалось, что мама с утра дома, она давала ему с собой завтрак в школу — два ломтя белого хлеба, переложенные селедкой, завернутые в газету. Он запихивал это богатство в противогазовую сумку, которая служила портфелем, степенно выходил из дома, а чуть заворачивал за угол, припускался бегом через дорогу до заброшенного участка, на котором остался только полусгнивший сарай, там он усаживался на корни сосны, опирался спиной о ее ствол и замирал.

Это были самые счастливые минуты дня. Сквозь остатки штакетника забора было видно дом, в котором жила Верочка. Он ждал, когда заскрипят петли, угол осевшей двери прошипит по доскам крыльца, и медленно, будто решая, спускаться по ступенькам или нет, появится девочка в синем пальто. Она обязательно остановится, сладко потянется, закидывая голову и поднимая плечи, а потом руки, тогда подол откроет ее коленки со вздутыми на них коричневыми чулками в резиночку, а маленький портфель в руке чуть прокрутится и закроет лицо.

Как хотелось ему в этот момент окликнуть ее, подбежать и заговорить — просто так, о чем угодно, только чтобы она ответила, и на одной щеке показалась ямочка, и сверкнули зубки, острые, как у лисички…

Потом в окне появится лицо ее матери и через форточку донесется резкий окрик: «Опоздаешь!» Верочка резко опустит руки, приставляя ногу, легко соскочит со ступенек и, приплясывая — носок одной ноги к пятке другой, играя плечами, не спеша двинется прямо в его сторону. Можно было в этот момент за секунду подбежать к ней и сказать что-нибудь вроде «привет» или важно и воспитанно «доброе утро», или, еще лучше, перехватить ручку портфеля и чуть коснуться ее холодных пальчиков, и он все это так сильно хотел и воображал, что тело напрягалось и невольно приподнималось… но стоило мельком взглянуть на окно со смутно видневшимся сквозь двойные рамы лицом ее матери, и только досада оставалась в душе. И больше никуда не хотелось идти, ни в какую школу, в толкотню раздевалки и монотонность уроков, где все отвлекало от самого дорогого, что у него было на свете в его десять лет. Хотелось только сидеть здесь, представлять, как он обязательно подружится с этой замечательной девочкой и сможет свободно, просто, когда захочет, разговаривать с ней и даже брать ее за руку…

Когда она скрывалась за домами, он клал свою брезентовую сумку на колени, вытаскивал из нее бутерброд и принимался не спеша жевать, чтобы хоть чем-то скрасить свою несчастную жизнь… его вовсе не печалило, что он опоздает, что снова придется выслушивать нотацию в кабинете крысы-завуча, к которой его обязательно отведут как опоздавшего, что запишут ему в дневник замечание и потребуют родителей в школу, потому что он своим поведением позорит и класс, и школу, и семью и наносит вред строительству справедливого социалистического общества и отодвигает приход светлого будущего…

Неважно, какая погода стояла на дворе — он всегда был на своем посту и очень не любил каникулы, потому что с самого утра каждый день не знал, куда себя деть и что сделать, чтобы хоть на минутку ее увидеть… Особенно грустно было летом, когда она уезжала куда-то в деревню, наверное, к бабушке, а он с ребятами гонял целыми днями в футбол на пустыре, купался на озере или в Пехорке, и вдруг что-то прерывало его дыхание и сжимало все внутри, когда ему казалось, что мелькнуло ее лицо или послышался ее голос….

Он был уверен, что она, такая красивая, непременно станет артисткой, как Любовь Орлова, и тоже будет бить чечетку, как та на пушке, или нет — как Марика Рок в «Девушке моей мечты» будет в развевающемся прозрачном платье, кружась, спускаться, перескакивая со ступеньки на ступеньку, по бесконечной лестнице, а он из зала будет следить, затаив дыхание, и бояться, как бы она не споткнулась и не упала…

Он очень хотел учиться с ней в одной школе, и, хотя она была младше на два класса — только во втором, все равно видеть ее каждый день. Но даже такого маленького счастья ему не досталось…

Однажды, когда он с одноклассниками вывалился из школы, и они толпой шли и задирали девчонок из соседней школы, среди которых оказалась и Верочка, он из-за какого-то ложного стыда не смог убежать и тоже включился в эту недобрую игру. Девчонки визжали, отбивались портфелями, Верочка упала, разодрала чулок, до крови рассадила коленку и плакала, а он не бросился ей на помощь, чтобы не засмеяли товарищи. «Дурак!» — крикнула она ему и показала язык, а ему было все равно что! Она ведь обратилась к нему! Именно к нему! Какое горькое счастье ему досталось!..

После этого случая ее мамаша приходила к ним домой жаловаться на него, хулигана, и стала провожать Верочку до самой школы, а ему приходилось каждое утро прятаться с другой стороны сосны, чтобы не быть замеченным…

Через год родители переехали недалеко, но в другую область… и он больше никогда не бывал в этом поселке…

Иногда непонятная тоска так душила его, что хотелось вскочить в казенного «козла», мчаться и через четыре часа быть там, где прошло детство… но он боялся этой встречи — был уверен, что уже ничего не узнает на старом месте, а главное, честно признавался себе, боялся увидеть свою детскую любовь. Боялся увидеть ее с кем-то под руку, с дочкой или сыном, что-то канючащими, тянущимися следом, боялся что ее губы накрашены, щеки растолстели и на них больше нет ямочки, а зубы… дальше он не позволял себе фантазировать! Ладонями с двух сторон плотно тер лысеющую голову и потом тряс ею, будто избавляясь от наваждения.

Какое романтическое время было — на чем мы росли… «Дикая собака Динго», «Два капитана», «Алые паруса»…

И папин китель, бронированный орденами и медалями с войны, который он надевал только раз в году…

И вздохи мамы: «Какой-то ты у меня, Котька, совсем несовременный!» А он оказался очень даже современным. Служил три года, потом учился и опять служил всю жизнь, мотался по разным гарнизонам, закончил Академию и защищал «ракетной мощью» то самое светлое будущее, которое так и не построили…

Однажды, когда друзья уже занесли его в списки вечных холостяков, возле Дома офицеров они с товарищем встретили двух девушек, которые стреляли лишние билетики на концерт столичных артистов. Через месяц они женились на этих сестрах — его Нина была удивительно похожа на Верочку, а главное, у нее была ямочка тоже на левой щеке и на том же месте и такие же ровные остренькие зубки. Глупость, конечно, так скоропалительно жениться, но он ничуть не жалел всю жизнь рядом с ней, что по такой пустячной причине дорогого сердцу сходства мог сделать девушке серьезное предложение.

И что же такое случилось с ним в детстве, что всю жизнь при взгляде на любую женщину он невольно вспоминал Верочкино лицо, или просто искал его в толпе не намеренно, а невольно, не специально высматривал, а привычно прикидывал: похожа — не похожа, и ни одна не была так хороша, как его Верочка. Она уже давно перешла в придуманный образ, но стоило кому-то хоть чем-то напомнить ему любимую девочку детства — он совершенно невольно ощущал в себе мгновенную перемену, перемещение во времени и пространстве и превращение в того счастливого мальчишку, преданного самой замечательной на свете девочке из соседнего дома.

«Господи! Сколько всякого в жизни у меня было, и всегда на самом переднем краю. Всегда на боевом посту, всегда в любом месте и в любое время суток готов по боевой тревоге быть у этой кнопки и ждать в непостижимом напряжении роковой секунды, когда не было сомнения, что приказ выполню, а волна от одного короткого нажатия пальца пойдет по всему миру! По всей планете, и стрелки всех сейсмографов вздрогнут, и кривая на ленте самописца рванется вверх, и во всех книгах и летописях потом напишут об этом взрыве, если будет кому и зачем писать… и так муторно и одиноко было… было, было… прошло, пронеслось, жизнь пронеслась… а это осталось…

Почему? Старая сосна на заброшенном участке, запах смолы, мокрой коры, влажного брезента, теплого хлеба и селедки… и ее улыбка с блестящими ровными зубками, острыми, как у лисички, и одним маленьким впереди… совсем маленьким и остреньким, как шип розы…»

Галина Щапова

Летчик-испытатель Рубен Есаян

С Рубеном Татевосовичем Есаяном я познакомилась в Библиотеке имени Антуана де Сент-Экзюпери на праздновании Дня космонавтики. Меня заинтересовала история этого скромного человека, которого часто называют «Герой мирного неба».

Седьмого декабря страна отмечает Международный день гражданской авиации, и хочется поздравить всех людей, имеющих отношение к авиации, а Рубена Татевосовича Есаяна — летчика-испытателя, Героя России — особо, и рассказать об этом удивительном человеке.

Рубену Татевосовичу в этом году исполняется 67 лет, но он продолжает летать, и последние 12 лет чаще всего в Антарктиду, связывая полярников Южного полюса с Родиной.

Вот что он сам рассказывает об этом:

«В 2001 году вопрос о полетах в Антарктиду встал очень остро. Авиация к тому времени уже десять лет не летала на этот континент. Это очень большой перерыв, и перед нами стояла задача возобновить полеты.

В декабре 2001 года на самолете ИЛ-76 я вылетел из Кейптауна (это самая южная точка на африканском континенте) на аэродром Новолазоревское, который находится рядом с нашей станцией в Антарктиде.

Чтобы вы представили этот аэродром — это единственная ледовая полоса, подготовленная для посадки такого тяжелого самолета, как ИЛ-76. С тех пор мы и летаем туда, завозим полярникам топливо, продукты, медикаменты и все жизненно необходимое для работы в суровых условиях.

Такие полеты всегда опасны из-за непредсказуемой погоды. Порой подлетаешь, а садиться некуда, нет видимости. Кроме того, они имеют свою специфику — за самолетами не следят локаторы, нет систем, обеспечивающих безопасность полетов. Диспетчер дает информацию только о скорости ветра, температуре воздуха и атмосферном давлении. Вся ответственность лежит на командире самолета, который принимает решение при экстремальных ситуациях, возникающих очень часто.

Года три назад я познакомился со специалистами из фирмы „Спектр“. Они сделали спутниковую систему, которая позволяет самолету идти на посадку в облаках при плохой видимости.

Мне захотелось опробовать эту программу. Дооборудовали самолет. Оборудование устанавливается на самолете и на земле — два раскладных чемоданчика с антеннами. Посадили диспетчера в Новолазаревском, чтобы он контролировал работу системы на земле. Два штурмана со мной летят, один приготовился вести видеосъемку. Система-то впервые испытывалась.

И вот подлетаем к Новолазаревскому.

Я закрываю шторку со своей стороны, имитируя сгущение облаков. Второй летчик смотрит как обычно — для подстраховки. Заходим на посадку, снижаюсь до 60 метров. Открываю шторку — полоса по курсу, как надо. Отлично!

Без такой системы при отсутствии видимости у нас был „рубеж возврата“: не долетая километров 400 до аэродрома, связывались с диспетчером, узнавали погоду и принимали решение — лететь дальше или возвращаться, потому что если выйдешь ближе к аэродрому, а он закрыт облаками, то на обратный путь топлива не хватит. Так что эта система нас здорово выручает, хотя мне, слава богу, возвращаться не приходилось ни разу.

Расскажу еще об одном испытании.

У нас в Антарктиде одиннадцать станций. Мы в Новолазоревское привозим груз для всех, а они уже на маленьких турбовинтовых самолетах развозят по своим станциям. Но есть станция на высоте 3500 метров, где полярники, двенадцать человек — бурильщики, гляциологи, синоптики, живут под снегом. Под снежным покровом вырыты ходы и на глубине трех-четырех метров находятся домики, комнаты в которых обогреваются и освещаются движками, работающими на солярке.

Лето в Южном полушарии начинается в конце ноября. Декабрь, январь, февраль — антарктическое лето с температурой -35°-36°. Зимой температура часто снижается до -80°. В 1986 году там был зафиксирован рекорд самой низкой температуры на Земле -89,3°.

Поэтому горючее для полярников — это жизнь.

А как оно доставлялось? На станцию Мирный, на восточном побережье Антарктиды, приходил корабль, выгружал бочки с соляркой, их грузили на сани, и дальше санно-тракторным путем обоз тащился на расстояние в 1400 километров. Поход этот занимал 45 дней. По дороге трактора ломались, их бросали, и из 115 тонн горючего довозили едва половину.

Стоял вопрос — что делать?

Я предложил метод десантирования. Коллеги в Москве засомневались, возможно ли. Я говорю — возможно, а почему нет? Давайте попробуем.

Выхожу на наших десантников-парашютистов и начинаем с ними эксперимент. Они ставят на платформу с парашютной системой четыре бочки.

Я им говорю: „Маловато, рассмотрите вариант с большим количеством бочек“. Они возражают — так никто не делал, вес очень большой. А я: „Мало ли, что никто не делал. А мы сделаем“. Через месяц едем с главным конструктором ильюшинской фирмы в Киржач. Там у ребят вышка, на высоте около девяти с половиной метров стоит платформа с шестью бочками и с системой амортизации, рассчитанной так, чтобы от удара при падении на бетон бочки остались целыми.

Бросили. В бочках был даже не керосин, а вода, она тяжелее. Хлопнулось все о бетон — бочки целы. Эксперимент удался. А нам бросать придется даже не на бетон, а на снег. Это же спасение для людей.

И вот в начале декабря 2005 года я забираю эти парашютные системы, платформы, пять человек парашютистов-десантников, и мы летим в Кейптаун. Бочки туда привезли кораблем, и, пока я делал два рейса из Кейптауна в Новолазаревское и обратно, ребята подготовили 28 платформ по шесть бочек на каждой. Мы их погрузили в самолет и вылетели в Антарктиду на аэродром Новолазоревское, а оттуда уже в центр Антарктиды.

Летим, всюду только горы, скалы, лед. Почти четыре часа летели. Вышли на связь с полярниками, снижаемся. Они сделали площадку прямо за станцией. Мой штурман заволновался. Говорит — над станцией заходить нельзя. Не дай бог, парашюты не раскроются, а бочки — это же бомба! Или вдруг промахнемся, станция-то рядом.

Сделали заход с другой стороны. Начали сбрасывать платформы с высоты 400 метров. Все удачно. Но вот на предпоследнем броске не открываются два парашюта, и все — груз ушел под снег.

Я расстроился — так красиво все сделали и такой финал. Вернулись в Новолазаревское, нас все поздравляют, такая эйфория, а я недоволен.

На следующий день улетели в Кейптаун, а нам звонят в гостиницу — бочки достали, вытащили с глубины 4,5 метров.

Вот такая непростая наша работа с открытиями, радостями и огорчениями».

В сентябре 2010 года самолет ТУ-154 вылетел из Якутии в Москву. Примерно через три с половиной часа полета на борту полностью отказала система электропитания. Тем не менее, пилоты сумели посадить самолет на полосу, необустроенную для посадки самолетов такого типа. Срубая деревья, лайнер выкатился в тайгу на несколько десятков метров. К счастью, никто из пассажиров и членов экипажа не пострадал.

Поднять самолет и доставить его на завод в Самару — задача не из легких. И ее предлагают решить Рубену Есаяну и его прославленному экипажу.

Рассказывает Рубен Татевосович:

«Три дня сидел я и рассчитывал по графикам и формулам. Подключил наши научные кадры, аэродинамиков и сказал им, что если мои и их расчеты совпадут, значит верно считаем. Совпали! И только тогда я ответил директору компании „Алроса“, что мы беремся поднять ТУ-154. И подняли. Эту машину, всю помятую, побитую доставили на заводской аэродром в Самару.

При подъеме нас снимало телевидение, называя героями, и я им говорю, что это не героический поступок, а точный расчет.

И ученикам своим, летчикам-испытателям всегда говорю: „Знаете, ребята, в Жуковском есть кладбище с аллеей летчиков-испытателей и, чтобы не оказаться там раньше времени, надо к каждому полету подходить сначала теоретически. Продумать все возможные варианты, просчитать все до мелочей“.

А два года назад в январе в Антарктиде побывала делегация Государственной думы во главе с Артуром Чилингаровым, и он встретился там со своим другом — князем Монако Альбертом II, который оказался человеком храбрым, не боящимся экстрима, прилетев на Южный полюс на маленьком самолете. Не каждый полярник на такое отважится. Там, на нашей полярной станции, мы и познакомились. Альберт II сказал, что слышал обо мне и рад, что обратно полетим вместе. Во время полета князь попросился в кабину и живо интересовался всеми подробностями в нашей работе. Подарив мне серебряную медаль княжества, он пригласил меня в Монако в качестве личного гостя».

В 2006 году за испытания новой авиационной техники, в частности, самолетов Туполева, Ильюшина и самолета-амфибии Рубену Татевосовичу было присвоено звание Героя России. Кстати, в 2002 году на самолете-амфибии БЕ-200 Есаян, вылетев из Таганрога в Армению и приводнившись на озере Севан, установил мировой рекорд, так как ни одна амфибия не садилась на воду на высоте 1930 метров над уровнем моря. На озере за 24 секунды его самолет взял на борт 12 тонн воды и взлетел.

При тушении пожаров этот самолет очень эффективен, а искусство пилота заключается в том, чтобы на скорости 190 километров в час успеть выпустить заборники воды, набрать ее и взлететь, а потом, сбросив воду на очаг пожара, вновь вернуться за новой порцией.

В 1980-е годы Рубен Есаян работал в Африке в качестве личного пилота министра обороны Анголы. В Анголе шла гражданская война. Советский Союз помогал этой стране, и Есаяну постоянно приходилось летать в зону боевых действий. Три года за его самолетом охотились партизаны, которых поддерживала ЮАР, так как на нем летали высокопоставленные военные чиновники из Анголы, Кубы и из СССР.

Вспоминает Рубен Татевосович:

«Однажды в район города Лубанга привезли ангольскую делегацию, а оттуда надо было забрать кубинскую военную инспекцию — пятнадцать человек. Сразу после взлета на высоте 50 метров в самолет попал снаряд. Стреляли прямо из джунглей. Снаряд попал в правый двигатель, мотор охватило пламя. Включив все системы пожаротушения, я сделал быстрый круг и сел обратно на взлетную полосу. Кубинцы, которые провожали делегацию и видели с земли все происходящее, признались, что не надеялись на благополучный исход. Несмотря на то, что двигатель полностью выгорел, мы все остались живы.

А в 1984 году, когда я вернулся в Армению и стал работать начальником летного отдела управления гражданской авиации, меня вызвали в Москву для награждения орденом Дружбы народов».

В настоящее время Рубен Татевосович — руководитель летно-испытательного центра Государственного НИИ гражданской авиации. Институт занимается испытанием техники и поддерживает летную годность гражданских самолетов, как отечественных, так и зарубежных, находящихся в распоряжении наших авиакомпаний. Но он не бросает и летное дело.

Пожелаем ему и дальше покорять воздушную стихию, а в спутницах всегда иметь стабильную удачу, которая для летчика-испытателя ох как нужна.

Олег Солдатов

Телешоу

Раз включаю телевизор: передача про семью.

Что такое? Пригляделся и соседку узнаю:

Разоделась, вся в помаде и напялила парик;

Тотчас я дела забросил, к телевизору приник.

И Карпушкина Татьяна, закурив крутой табак,

Всем поведала с экрана, что давно она — маньяк,

Клеит бороду густую, с нею пышные усы,

Носит брюки, портупею и семейные трусы.

Лишь сгустится тьма ночная, надевает сапоги;

У неё, едва ль не с детства, сорок пять — размер ноги;

Прячет волосы под шляпу и выходит на бульвар,

Где весёлые девицы полируют тротуар.

Выбирает помоложе и ведёт к себе домой,

Раздевается в прихожей, ну, а дальше… боже мой!

В общем всякое такое, много сказочных затей,

Так что сами жрицы секса зачастую платят ей.

А ещё она сказала: ненавидит мужиков,

Всё бы им поотрывала начисто, без дураков.

«Надоели как зараза!.. Нет давно от них житья!

Через них я пострадала! Жизнь загублена моя!»

«Муж, — кричит, — меня покинул и оставил трёх детей!

С этих пор себя не помню, стала пить и нюхать клей.

Он подлец, каких не мало! Все такие, как один!»

И с экрана призывала подсыпать мужьям стрихнин.

Вот те раз! Я так и охнул. Признаюсь: не ожидал…

Это ж надо? Чтоб я лопнул! Если б раньше это знал,

Не чинил бы ей проводку, ну, а в спальню — ни ногой,

И не стал бы есть варенье и ватрушки с курагой.

Что нога у ней большая, это, братцы, — ерунда,

И детей в её квартире я не видел никогда;

Не курила, знаю точно. И зачем ей нюхать клей?

Ведь давно уж пожениться мы планировали с ней.

Но теперь и сам не знаю. Может, это сгоряча?

Может, ей не мужа надо, а хорошего врача?

После жуткой передачи я едва не поседел.

Как же, думаю, я сразу сам её не разглядел?

Вот пришла она под вечер, я сурово: «Отвечай!

Что скрываешь? Признавайся! Покалечу невзначай».

А она с улыбкой: «Что ты! Десять долларов за час!

Мой знакомый для работы приглашает вместе нас».

Что ж, за эти деньги можно даже голым проскакать,

И не только извращенца, кенгуру изображать!

Что ж такого? Мы по чести. Не воруем у страны…

Нам бы долларов по двести, мы готовы снять штаны!

Примечания

1

Vis-à-vis — фр. «друг против друга».

Content

«Поляна» № 4 (6), ноябрь 2013
Независимый литературно-художественный журнал

Владимир Глянц

Из детской тетради

Спички

Участковый Жиганов

Восьмое марта

Как мы пропагандировали джаз, или Прощание с детством

Татьяна Кайсарова

«Ах, осень, осень — закрома полны…»

Андрей Саломатов

Парамониана Избранные рассказцы

Рассказец № 6

Рассказец № 11

Рассказец № 21

Рассказец № 24

Рассказец № 33

Рассказец № 36

Рассказец № 41

Рассказец № 56

Рассказец № 57

Рассказец № 61

Ирина Зубова

«Летят снежинки за окном…»

Олег Солдатов

Иван Тимьянов Странная сказка

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Эпилог

Владимир Эйснер

Жить не обязательно Повесть (окончание)

31. Пропавшая экспедиция

32. Неожиданный визит

33. Тундровый женьшень и крачки

34. Эпизод из жизни Сережет

35. Беседа с графом Таймырским

36. Грабеж и разорение

37. Подготовка к отплытию

38. Урок для Его Сиятельства

39. Непогода

40. На воде

41. Олени и волки

42. Таймыр

43. Полукарпыч

44. Будни

45. Письмо

46. В поселке

Михаил Садовский

«Тут ветер листа не уронит…»

Вера Чайковская

Прибалтийские сны Повесть

Арсений Алексеев

«Постучалась в окно темнота…»

«В моей стране разлуки и дожди…»

Михаил Садовский

Старая сосна

Галина Щапова

Летчик-испытатель Рубен Есаян

Олег Солдатов

Телешоу

Примечания