Валерия Вербинина

История одного замужества

Глава 1. Вечер в кругу друзей

После ужина, как водится, заговорили о русской интеллигенции.

– Интеллигенция – совесть нации, – заявила Клавдия Петровна и обвела окружающих воинственным взором. Она слыла передовой дамой, писала для журналов статьи, носила золотое пенсне и говорила громким голосом даже тогда, когда в этом не было никакой нужды.

– Насколько мне известно, толковый словарь с вами не согласен, – с тонкой улыбкой возразил ее сосед Чаев, журналист консервативного направления. – Его авторы уверяют, что интеллигенция – люди умственного труда, обладающие образованием и специальными знаниями в областях науки, техники и культуры, а также слой людей, который в этих областях работает. Ни о какой совести, как видите, тут нет и помину.

Его замечание передовая дама восприняла с явным неудовольствием.

– Толковый словарь – это, разумеется, прекрасно, но если мы говорим об интеллигенции, так сказать, в самом широком смысле, о ее предназначении…

– То есть о том, что вам угодно подразумевать под этим словом? – поддел ее Чаев. – Конечно, все мы слышали, что интеллигент в России больше, чем просто интеллигент, писатель – больше, чем просто писатель, и так далее. Воля ваша, но это чрезвычайно по-нашему, по-русски: создавать некие сакральные слова и присваивать им значение, которого они вообще-то не имеют. Вот сыр, к примеру, почему-то никто не пытается выдать за клюкву, и наоборот. Вы со мной не согласны?

Клавдия Петровна насупилась.

– Нет, и я считаю, что интеллигенция в любом случае должна быть совестью нации, – сухо сказала она. – Иначе совершенно непонятно, для чего… зачем…

Но эффектное завершение мысли никак не шло на язык, и передовая дама, досадуя на себя, изобразила пухлыми руками какой-то замысловатый жест.

– Совершенно с вами согласен, госпожа Бирюкова! – жизнерадостно поддержал ее бородатый поэт Свистунов. Николай Сергеевич тоже слыл личностью весьма передовой и даже беспокойной, особенно после двух рюмок водки. Каждого, кто соглашался слушать, он уверял, что именно из-за его взглядов косные редактора отказываются печатать его стихи. Впрочем, уныние Николаю Сергеевичу было неведомо: чем чаще ему отказывали, тем больше он сочинял.

– Значит, мещанин или промышленник никак не может быть совестью нации? – с улыбкой спросил присутствовавший среди гостей промышленник Башилов, видный брюнет с холеной бородкой и выразительными глазами.

– Это даже как-то обидно, – вставил Анатолий Петрович Колбасин, сидевший напротив него. – К примеру, я по паспорту мещанин, хоть и работаю в театре режиссером.

– Ради бога, Анатоль, – вмешалась его жена, эффектная и все еще красивая, несмотря на годы, актриса Панова. – Никто и не сомневается, что ты настоящий интеллигент.

Произнося эти слова, она то ли с расчетом, то ли неумышленно покосилась на сидящего возле нее молодого актера Ободовского. Все знали, что он пользуется особым расположением Пановой, да что там расположением – он был ее любовником. В подобных ситуациях можно держаться по-разному и даже сохранять некую видимость пристойности, однако актриса, хоть и вроде бы не делала и не говорила ничего особенного, ухитрялась вести себя так, что даже слепой догадался бы о ее отношениях с томным красавцем-брюнетом. Заметив кокетливый взгляд жены, обращенный на соперника, ее муж потемнел лицом и отвел глаза.

– А что скажет наш достопочтенный хозяин? – спросил журналист.

Хозяин дома, беллетрист Ергольский, сочинявший развлекательные романы под псевдонимом «граф Делис», добродушно улыбнулся и развел руками.

– Полагаю, что по поводу интеллигенции будет сломано еще немало копий, – полушутя-полусерьезно заметил он. – Купечество, дворянство и чиновники существуют издавна, в то время как класс, именуемый интеллигенцией, появился сравнительно недавно.

– Не согласна, – пробасила Клавдия Петровна. – Послушать вас, так можно подумать, что у нас до последнего времени не водилось образованных людей…

– Такие люди есть во все времена, вопрос в другом – много ли их и каково их настоящее значение. Я, как вам известно, придерживаюсь мнения, что язык обладает способностью реагировать на все изменения в обществе; так вот, слово «интеллигенция» появилось именно тогда, когда стало ясно, что образовалась новая прослойка людей, которые не чиновники, не военные, не крестьяне и так далее. Они сами по себе.

– Гм, – молвил журналист, блестя глазами, – так граф Толстой, бывший артиллерийский офицер, не интеллигент?

При этих словах многие из тех, кто находился в гостиной, заулыбались.

– А вот тут мы подходим к очень серьезному вопросу, с какого именно времени человек может считаться интеллигентом, – без всякой улыбки ответил Ергольский. – Являются ли интеллигентами студенты, как, к примеру, присутствующие здесь молодые люди, или нет? – Он кивком головы указал на Павлушу, сына актрисы, и его приятеля Сержа, которые тоже сидели за столом. – Считать ли интеллигентом самого скучного, самого узколобого, самого неприятного учителя гимназии, который не видит дальше своего носа, хотя сам вроде бы занимается умственным трудом? А почтивший нас своим присутствием Андрей Григорьевич, – он повернулся в сторону Башилова, – автор нескольких важных изобретений для промышленности, но все же более известный как фабрикант, – считать ли его интеллигентом?

– Не продолжайте, голубчик, – рассмеялся промышленник, – я уже понял, что мое дело сторона!

– Да уж, куда вам до нас, – подтвердил Свистунов, дожевывая хлеб, который он украдкой взял с блюда.

– Николай Сергеевич, ну что вы… Моя мысль состоит совершенно в другом: я считаю, что интеллигентом можно считать всякого, кто этого захочет. Пусть он будет крестьянин-самоучка, капиталист, рабочий – да кто угодно. Интеллигенция – не замкнутая каста, точнее, не должна быть таковой… – Ергольский повернулся к Чаеву: – Георгий Антонович, вы хотели что-то возразить?

– Что вы, Матвей Ильич, как я могу вам возражать, да еще после такого замечательного ужина! – Журналист приподнялся на месте и галантно поклонился хозяйке дома, которая почти не принимала участия в разговоре и только переводила взгляд с одного гостя на другого. – Все, что вы говорите, в сущности, хорошо и правильно, только вот мой опыт говорит о том, что на самом деле подлинных, настоящих интеллигентов до ужаса мало. Все вроде образованные до чертиков, а кое-кто знает до пяти языков, в университетах учились, да-с! Ну и что с того? Почитайте-ка нашу публицистику, нашу критику, поприсутствуйте на дискуссиях так называемых интеллигентных людей – уверяю вас, вы сразу же заметите, что они смело дадут сто очков вперед любой базарной бабе. Клянусь вам, ни одна из этих особ в жизни не додумается до оскорблений, которые наши интеллигенты походя расточают друг другу, как только выясняется, что взгляды оппонента хоть в чем-то непохожи на их собственные. На словах, конечно, они призывают уважать чужое мнение, но на самом деле это означает, что все должны считаться с их мнением, а тот, кто осмелится им возражать, неуч, дилетант, злодей и вообще недостоин звания человека. До ужаса неинтеллигентны наши интеллигенты, вот что!

Его слова вызвали именно тот эффект, на который, по-видимому, и рассчитывал опытный журналист. Все, задетые за живое, заговорили разом.

– Простите меня, но отрицать интеллигенцию… – Это – Клавдия Петровна.

– А по поводу критики я с вами совершенно согласна! – пылко вскричала Панова, которая чисто по-женски выхватила из потока рассуждений только ту мысль, которая была ей наиболее близка. – Эти рецензенты… что, в самом деле, они понимают в нашем искусстве?

– Но без рецензентов тоже нельзя, – заметил ее муж.

– Некоторых рецензентов вообще нельзя подпускать к театру, – возразил Ободовский, чтобы поддержать любовницу.

– Самое большое зло – это редактора, – доверительно сообщил Свистунов, наливая в рюмку водки. – Ни черта не смыслят в поэзии, а ведь мои стихи ничуть не хуже тех, что печатаются! – В его голосе звенела искренняя обида.

– Помню, как-то я взял на мой ревельский[1] завод директором одного чрезвычайно образованного господина, – сказал Башилов. – Пушкина цитировал так, что заслушаешься. «Евгения Онегина» – вообще наизусть шпарил целыми главами.

– Это Марков, что ли? – нерешительно спросила Натали, хорошенькая кудрявая дочь промышленника.

– Он, он, – подтвердил ее отец, блестя глазами. – Не успел я оглянуться, как он украл десять тысяч рублей.

– Нам бы ваши проблемы! – с притворным сочувствием вздохнула Клавдия Петровна, вытирая лицо платком.

Она шевельнулась на стуле, и тот протестующе заскрипел. Передовая дама была весьма обширна и не без раздражения поглядывала на тоненькую, юную, очаровательную Натали, которая словно являла собой все то, чем Бирюкова никогда не была – и, увы, уже не будет.

– Кто будет еще чаю? – спросила хозяйка дома.

Оказалось, что все, и Ергольская, вызвав горничную Глашу, вполголоса отдала ей указания.

– Бабочка бьется о стекло, – заметила Натали, поглядывая в сторону окна.

Ее сосед Серж Карпов тотчас же поднялся, подошел к окну и пошире распахнул его, чтобы выпустить насекомое.

– Это мотылек, – сказал Башилов.

В саду стрекотали кузнечики, а в небе одна за другой зажигались первые звезды. Почему-то, хотя никто не осмелился высказать этого вслух, все почувствовали, что только что обсуждаемая ими волнующая тема потускнела, как-то скукожилась и перестала их волновать. Серж вернулся на место, и Натали поблагодарила его застенчивой улыбкой.

– Что вы сейчас сочиняете, Матвей Ильич? – спросила Клавдия Петровна у Ергольского.

Вопрос прозвучал скорее покровительственно – ведь Ергольский был представителем несерьезной литературы, а настоящий писатель должен говорить только о нуждах народа, при всяком удобном и неудобном случае порицать правительство и исповедовать исключительно передовые взгляды. Но Матвей Ильич считал, что его дело – создавать для людей волшебные миры, а что касается правительства и народа, то они сами как-нибудь разберутся, что им нужно.

– Криминальный роман, Клавдия Петровна, – ответил хозяин дома на вопрос своей собеседницы. – Или, как говорят за границей, детектив.

– Как интересно! – воскликнула Натали. – А кого там убивают?

– О, множество людей! Во-первых, даму…

– Во-первых? Матвей! – укоризненно промолвил журналист, качая головой. – Я так понимаю, что по ходу дела у тебя наберется штук десять трупов…

– И не стыдно вам убивать женщин? – капризно спросила актриса.

– Романы – чепуха, – объявил поэт, косясь на непочатый графин с наливкой. – Вот стихи сочинить не всякий может!

– Ну, сочинить – дело нехитрое, а вот напечатать их не так-то просто, – съязвил молодой актер, улыбаясь Пановой.

Свистунов побагровел.

– Не могу сказать, что я много читаю, – заметил Башилов. – Но среди криминальных романов попадаются весьма занимательные штучки. И хочешь оторваться, да не можешь.

– А убийцу в конце разоблачат? – спросила Натали у писателя.

– Разумеется, разумеется, – заверил ее Ергольский, – как же без разоблачения!

– Конечно, – фыркнул Свистунов, – кто же станет читать про нераскрытое убийство… хотя в жизни таких убийств хоть пруд пруди!

– Не говорите чепухи, – сердито сказал хозяин дома. – В нашем уезде таких не было уже несколько лет.

Поэт заморгал, сгорбился и сделал вид, что рассматривает скатерть.

– Как же вы придумываете свои убийства? – спросила актриса, кокетливо облокотившись о стол и со значением прищурившись.

По правде говоря, если и была на свете вещь, которую Матвей Ильич менее всего был склонен обсуждать, то ею являлась как раз творческая кухня, работа вдохновения – зовите как хотите. Ергольский и сам не очень хорошо понимал, как именно ему удается выдумывать по несколько романов в год. К примеру, замысел его недавней книги пришел к нему, когда он услышал скрип колодезного ворота, чем-то поразивший его воображение; но поди объясни читателям, с какой стати этот самый обыкновенный, в сущности, звук так его вдохновил! И напротив, самый громкий, самый сенсационный процесс, о котором взахлеб сообщали все газеты, процесс, по поводу которого хороший знакомый Чаев мог сообщить массу конфиденциальных подробностей, имел все шансы оставить Ергольского совершенно равнодушным. Поэтому на вопрос актрисы писатель ответил:

– Вот так и придумываю, Евгения Викторовна. Просто сажусь и представляю себе…

– Кого? – с любопытством спросила Натали.

– Ну, кого-нибудь, – неопределенно отозвался Матвей Ильич.

– О! О! – воскликнула заинтригованная Панова. – То есть вы можете придумать… ну, не знаю… убийство любого человека?

– Теоретически – да, – ответил Ергольский.

– Это игра воображения, – вмешался Чаев. – На самом деле, конечно, никто никого не убивает.

– Ну разумеется, разумеется, – прогудела Клавдия Петровна. – Думаю, Матвею Ильичу приходится постараться, чтобы все выглядело более-менее правдоподобно. Ведь на свете столько людей, которых никто не стал бы убивать.

– А вот тут вы заблуждаетесь, уверяю вас, – возразил журналист. – Правильно я говорю, Матвей?

– Да, убить можно любого, – твердо сказал писатель.

– Вы нас пугаете, – промолвил Колбасин со слабой улыбкой. – Так-таки – любого?

– Но ведь есть же совершенно безобидные люди, которым никто не захочет причинить зла, – заметила Клавдия Петровна.

– Почему же? Причина, чтобы убить человека, всегда найдется, – отозвался Ергольский.

– Я и не подозревала, что вы такой кровожадный. – Клавдия Петровна поджала губы. – Ну, раз так, то какая может быть причина, например, убивать меня?

– Ваше имение, – не моргнув глазом, объявил Ергольский.

– Имение? Матвей Ильич, воля ваша, но это мелко. Оно уже давно заложено и перезаложено…

– Ну да, ну да, – кивнул писатель, – но в один прекрасный день человек, который арендует у вас землю, обнаруживает там… ну, допустим, золото.

– Что за человек? – открыла рот передовая дама.

– Понятия не имею. Назовем его хотя бы Иванов. Так вот, Иванов понимает, что если вы узнаете о находке, ему мало что достанется. Одним словом, ему надо избавиться от вас, затем выкупить имение…

– Матвей Ильич!

– Клавдия Петровна, клянусь честью, это же вымысел! Поэтому не пытайтесь доказать мне, что вы не знаете никакого Иванова и что на вашей земле нет золота… И вот однажды, когда вы приезжаете из Москвы, Иванов ждет вас на станции, обещает подвезти… а потом, убедившись, что никто его не видит, душит вас веревкой. Я не знаю, как дальше будет развиваться повествование, – быстро добавил Ергольский, заметив, как сверкнули глаза передовой дамы, – но Иванов почти добьется своего, и тут его как раз разоблачит следователь. Конечно, следователь будет чрезвычайно умен и проницателен, потому что Иванов подстроит все так, что все улики будут указывать на ваших родственников… да вот хотя бы на Николая Сергеевича, – добавил писатель, указывая на поэта.

Свистунов, который действительно являлся дальним родственником Клавдии Петровны, вытаращил глаза и поперхнулся.

– Нет, не годится, – покачал головой промышленник, которого явно забавляло все происходящее. – Иванова заметят на станции и, как только начнется дознание, сразу же вспомнят, что это он встречал… гм… вашу героиню.

– Не вспомнят, – тотчас же нашелся Ергольский, – потому что Клавдия Петровна приедет ночным поездом, а начальник станции уедет на свадьбу к сестре, и на перроне никого не будет.

– Господи! – в изнеможении промолвила почтенная дама. – И чего вы только не напридумываете, чтобы сжить меня со свету…

Ответом ей был взрыв смеха.

– Клавдия Петровна, вы просто очаровательны! – объявил журналист. – Ну, а меня ты бы как убил, признавайся?

– Случайный выстрел на охоте, – отозвался Ергольский, мгновение поразмыслив. – Пуля, извлеченная из тела, не подходит ни под одно ружье тех, кто тогда находился в лесу…

– А дальше, дальше? – нетерпеливо спросила Натали.

– Дальше? Само собой, причина всему международный заговор против Российской империи. Георгий Антонович собирался разоблачить его в своей газете, за что и поплатился…

– Ну надо же! – восхитилась Панова. – Я настаиваю, чтобы вы убили и меня тоже. Только, пожалуйста, прошу не душить, потому что на сцене меня достаточно душили, – кокетливо добавила она.

Ее муж нахмурился и послал Ергольскому умоляющий взгляд.

– Тогда, пожалуй, я вижу вас в гостиной, обставленной благородной старинной мебелью, – вздохнул писатель. – В роскошном платье вы полулежите в кресле. – Актриса открыла рот. – Возле вашей правой руки, которая свешивается через подлокотник, на персидском ковре, которым покрыт пол, поблескивает револьвер с перламутровой рукояткой…

– О!

– Все сначала думают, что это самоубийство, но вскоре выясняется, что это не так, – вставил журналист. – Извини, я, кажется, раскрываю твои секреты… Прошу, продолжай!

– Само собой, начинают подозревать всех, кто находился в доме, – фантазировал Матвей Ильич. – Следователь, образцовый, но туповатый служака, в тупике, ему кажется, что все от него что-то скрывают… Тем временем происходит второе убийство. Это… ну, допустим, служанка. Она что-то знала или видела… – Ергольский выдержал паузу и обвел взглядом лица притихших слушателей. – В конце концов выясняется, что причиной всему – театральные интриги. Некая актриса, которая считает, что вы заняли ее место и разрушили ее жизнь… в общем, она захотела отомстить и подослала своего любовника. Или сына, – задумчиво добавил писатель, – пожалуй, сын будет лучше, потому что я имел в виду опустившуюся актрису, которая живет только мыслью о мести…

– Нет, – твердо сказала Панова, – он меня не убьет, а только ранит. Я перетяну его на свою сторону, он раскается… А в пятом акте я воскресну и снова появлюсь на сцене. Выйдет прекрасная мелодрама, – добавила она, оживившись. – Матвей Ильич, миленький, а вы не хотите написать пьесу на эту тему?

– Я… право… – пробормотал Ергольский, теряясь.

– Муж сейчас занят своим романом, – пришла ему на выручку жена. – Но он обязательно подумает над вашим предложением!

– А мне, наверное, вы уготовили какую-нибудь скучную смерть, – заметил Башилов, пытливо глядя на хозяина. – Не видать мне ни старинной мебели, ни револьвера с перламутровой рукояткой…

Но Ергольский нашелся и тут, на ходу сочинив промышленнику смерть от укуса ядовитой змеи, присутствие которой объяснялось исключительно происками конкурентов. Мужа актрисы, тишайшего Анатолия Петровича, писатель отравил ядом кураре на Невском проспекте, ибо злоумышленница-горничная прежде всех прознала о том, что режиссер выиграл в лотерею 10 000 рублей золотом, и рассчитывала под шумок присвоить билет себе. Младшего Колбасина, который весь вечер почти не открывал рта, Ергольский объявил случайным обладателем государственной тайны и безжалостно сбросил с воздушного шара, дабы окончательно запутать следы. Красавца Ободовского, по версии Матвея Ильича, из ревности заколола кинжалом некая фрейлина, приревновавшая его к другой. Сержа Карпова, который не сводил влюбленных глаз с белокурой Натали, писатель обличил как безжалостного злодея и члена преступной организации, который раскаялся под влиянием любви (тут Натали очаровательно покраснела) и был устранен своими коллегами. Саму Натали при случае не отказалась бы убить соперница из высшего общества, завидующая ее молодости и красоте…

Как Николай Сергеевич ни прятался за самоваром, который принесла Глаша, пришлось и поэту побывать жертвой в вымышленном детективе: повесив его, Ергольский объявил, что под подозрением у следователя оказались все редактора, которым Свистунов когда-либо посылал стихи. Когда стих дружный смех, Матвей Ильич объяснил, что на самом деле Николай Сергеевич был балканский принц и законный наследник престола, которому пришлось скрываться в России. Увы, даже попытка сойти за обыкновенного поэта не сумела его спасти!

– Господи, – вымолвил потрясенный Свистунов, – ну и фантазия у вас! Даже не скажешь, что за ужином вы ничего не пили…

– И откуда на моей земле золото? – добавила Клавдия Петровна с недоумением. – Да в нашей губернии его вообще не водится… Мне всегда казалось, что любой вымысел должен быть прежде всего правдоподобным. Разве нет?

– Вымысел должен быть увлекательным, Клавдия Петровна, потому что скучная литература – это не литература вообще, – с улыбкой отозвался Ергольский. – Кроме того, читателю нравится, когда за самым незначительным фактом скрывается какая-то тайна, пусть даже сама по себе она не слишком оригинальна.

И хотя было уже поздно, гости задержались, насколько позволяли приличия, а когда все-таки настало время расходиться, почти все покидали дом писателя с ощущением, что вечер чрезвычайно удался.

Глава 2. Ни дня без строчки

Матвею Ильичу Ергольскому недавно исполнилось 39 лет. Это был русоволосый господин среднего роста с небольшими усами, которые, пожалуй, составляли самую примечательную черту его вполне заурядной внешности. Глаза у него были серые, глубоко посаженные, руки – артистические, с изящными пальцами, как у пианиста или карманника высшей пробы. К одежде Матвей Ильич был вполне равнодушен, но благодаря какой-то прихоти судьбы самый обыкновенный костюм сидел на нем безупречно, а когда писатель собирался на какое-нибудь торжественное мероприятие с фотографированием (что случалось довольно редко), то можно было не сомневаться, что на групповом снимке он будет выглядеть лучше прочих. Сам он не любил ни многолюдных сборищ, ни торжественных речей, ни всех тех скучных, но необходимых обязанностей, какие налагает известность. Имя его не то чтобы гремело по всей России, но было вполне популярно, а кое-где даже и уважаемо. Когда-то Ергольский поступил на юридический факультет университета, но в глубине души он отлично понимал, что на самом деле его интересует только одна вещь в мире – литература. По его мнению, на земле существовали лишь два подлинных удовольствия: первое – прочитать хорошую книгу и второе – сочинить хорошую книгу. И Матвей Ильич был убежден, что когда придет его время, он сумеет создать глубокую, серьезную вещь, которая отразит современную ему эпоху и вберет в себя лучшие качества автора.

Сочинять он начал еще в гимназии, но именно во время учебы в университете стал писать более или менее систематически, заполняя толстые тетради замыслами, конспектами характеров и набросками диалогов вперемешку с мнениями о прочитанных книгах и хозяйственными расходами. Через университетских знакомых Ергольский стал вхож в некоторые редакции, которым требовались рассказы и повести и которые были готовы рискнуть, напечатав дебютное произведение молодого автора. Матвей Ильич решил, что его время пришло, и немедля сел за работу. Он был так увлечен своим произведением, что нередко забывал поужинать. Вещь, которую он сочинял, должна была, по его мнению, стать новой вехой в русской литературе. (По молодости Ергольский не возражал бы, если бы его книга произвела переворот и в мировой литературе, но так как он был от природы скромен, то решил пока ограничиться родной словесностью.)

В мае он закончил черновой вариант и уехал отдохнуть в имение матери. От знакомого студента, начинающего журналиста Георгия Чаева, Матвей Ильич уже знал, что любой текст должен отлежаться перед правкой, чтобы его недостатки было легче заметить. В августе Ергольский вернулся в Петербург – вернулся, по сути, к своему произведению, мысль о котором не покидала его и во время отдыха. Однажды вечером он развернул заветную тетрадь, взял перо и…

И не узнал своего текста. Первая фраза была ужасна, первый абзац – еще хуже. Огромные корявые фразы, разбухшие от придаточных, налезали друг на друга, погребая авторскую мысль под грудой слов. То тут, то там возникали длиннейшие и подробнейшие описания пейзажей, без которых совершенно спокойно можно было обойтись. Героиня то славилась своим серьезным характером, то заливисто хохотала в ситуациях, в которых бедный Ергольский не видел теперь ничего смешного. Главный герой был напыщен, ходулен и даже хуже того – глуп как пробка. Коротко говоря, авторское бессилие сквозило в каждой странице, каждой строке и даже знаке препинания, потому что по молодости Матвей Ильич понаставил множество лишних восклицательных знаков и многоточий там, где опытный писатель наверняка ограничился бы просто точкой.

Ергольский провел ужасную ночь. Ворочаясь с боку на бок, Матвей Ильич менее всего думал о том, как он, начитанный, культурный человек, вроде бы неплохо разбирающийся в литературе, мог породить этакое недоразумение. Речь, в сущности, шла о другом – о том, может ли он вообще сочинять. Вопрос этот имел для Ергольского такую важность, что он всерьез стал рассматривать возможность самоубийства, если вдруг окажется, что писателем ему не быть.

В то время он для заработка сочинял небольшие статьи для газеты, в которую его привел Георгий Чаев. Угодить редактору было нелегко, и порой Ергольскому приходилось задерживаться в редакции, чтобы переписать заметку так, чтобы ее утвердили. Однажды, когда Матвей Ильич, в глубине души проклиная все на свете, на краешке стола перекраивал статью, в которой следовало по-новому подать чрезвычайно старую и зажеванную мысль, в редакции появилось Очень Значительное Лицо. Лицо это было известным писателем и имело облик господина с щегольской тростью, в элегантном пальто, барашковой шапке и покрытых густейшей петербургской грязью калошах. Точности ради стоит отметить, что лицо было слегка под хмельком и явилось сюда с одной-единственной целью – выцарапать из редактора гонорар, который тот по интеллигентской привычке запамятовал выплатить.

Так как известный писатель имел репутацию скандалиста (не исключено, что как раз потому, что не стеснялся требовать то, что ему причиталось), редакционные работники благоразумно предпочли при его появлении испариться. Посетитель рухнул в кресло напротив Ергольского, который, забыв о своей статье, смотрел на него во все глаза. Несколько секунд подвигав губами, известный писатель наконец осведомился (судя по всему, у шкафа в углу), где тот подлец, который зажал его гонорар.

– В-вы Иван Степанович? – несмело спросил Ергольский.

Известный писатель перевел на него тяжелый взгляд и громко вздохнул.

– Мой отец – Степан, – объявил он во всеуслышание. – А меня при крещении нарекли Иваном. Эт-то понятно, милостивый государь?

– Простите, ради бога, – пролепетал Матвей Ильич, краснея, – я имел в виду… я хотел сказать… Для меня такая честь – увидеть вас… автора произведений, которые я люблю… – Он перечислил, что именно у собеседника ему нравится, а затем, спохватившись, назвал свое имя и объяснил, что тоже является писателем, хоть и начинающим.

– А! Коллега! – усмехнулся известный автор. – Ну что ж, поздравляю вас… хотя поздравлять, собственно говоря, не с чем: российская словесность – та еще штучка, да-с… Вы уже печатаетесь?

Матвей Ильич закручинился и объяснил, что он уже некоторым образом успел кое-что сочинить, но когда он стал перечитывать написанное, оно ему самым решительным образом не понравилось и вообще он теперь не знает, что ему делать дальше.

– Как что – работать, – хладнокровно ответил его собеседник. – Двигаться вперед, если вы, конечно, не передумали и не избрали более спокойную профессию, – и он выразительно покосился на перемаранный черновик статьи, лежащий на столе перед Ергольским.

– Я хочу быть писателем, – твердо ответил Матвей Ильич, чувствуя, как бешено бьется его сердце. Посетитель упер трость в пол, положил руки на набалдашник и уткнулся в них подбородком, глядя на молодого человека весьма иронически.

– Что ж, весьма похвально, – уронил известный автор. – Полагаю, вы собираетесь спросить моего совета, попросите прочесть ваше творение… и так далее. – Он выразительно скривился. – Советов я, милостивый государь, не даю, но кое-какими соображениями не откажусь поделиться.

Матвей Ильич схватился за чистый лист бумаги и поспешно обмакнул в чернильницу перо – так поспешно, что даже испачкал пальцы.

– Нет, записывать ничего не надо, – усмехнулся посетитель. – Ваше счастье, что бордо – отличное вино, потому что вообще-то я не люблю говорить о деле с начинающими. Прежде всего, запомните: никто и никогда не будет вам помогать. У известных авторов достаточно хлопот со своими рукописями, и они не станут заниматься работами новичков. Редактора, что вполне естественно, предпочитают тех, кто уже зарекомендовал себя, потому что ни у кого нет охоты объяснять начинающим их ошибки. Кроме того, это заведомо безнадежное дело, потому что всякий дебютант с пеной у рта защищает любую чушь, которую он написал… – Знаменитый писатель икнул, но даже прекрасное бордо не лишило его способности доводить до логического завершения любую начатую мысль, и Иван Степанович уверенно закончил фразу: – Ошибочно принимая ее за выражение своей творческой индивидуальности.

– Но как понять, где настоящая индивидуальность, а где… – робко начал Ергольский.

– Вот то-то и оно, – кивнул посетитель. – Дело в том, что любой талант имеет свою направленность, свои ограничения, если хотите. И первейшая ваша задача заключается в том, чтобы выявить, к чему именно у вас есть талант. Достигается это, увы, путем проб и ошибок и нередко – за счет читателя. Кроме того, когда я говорю «талант», я имею в виду не только умения, которые у вас присутствуют, но и в какой-то мере ваш вкус, ваши личные предпочтения. Никому еще не удавалось сочинить что-либо значительное в той области, которую автор терпеть не может, а пытаться переломить себя в угоду публике вообще бесполезно, это путь в никуда, потому что она все равно толком не знает, чего хочет. Даже если вы станете знаменитым и корреспонденты всех газет будут толпиться под вашей дверью, никогда не забывайте, что по большому счету публике на вас наплевать, и как только вы хоть чем-то ей разонравитесь, она с необычайной легкостью переключится на кого-нибудь другого. Но даже если вам повезет, милостивый государь, и вы сумеете найти себя в литературе – а это очень важно – найти свой стиль, свою неповторимую манеру, вам придется много работать над собой, чтобы потихоньку расширять свои границы. Вообще ключевое в сочинительстве слово – именно работа. Забудьте всю эту чушь о вдохновении, которое то приливает, то отливает. Вдохновение – выдумка старых писателей для публики, которая в то время не принимала их всерьез. Все корчили из себя любимцев муз, жрецов Аполлона и не знаю кого еще. Истина значительно проще и грубее: писатель должен жить скромно, как мышь, и работать, как лошадь. Заметьте, мы работаем не только тогда, когда пишем, но и тогда, когда отдыхаем; мы накапливаем впечатления, бессознательно отбираем нужные факты, присматриваемся к людям, даже если не собираемся вставлять их в книгу. Раз вы начинающий, то вам придется заниматься ровно тем же. Опишите комнату, в которой находитесь сейчас, на одной странице, а потом сделайте то же, но в одной фразе. Опишите девушку, которую вы встретили на улице, развернуто и кратко, опишите закат, который вы видели, все, что угодно. Возможно, что вам это в ближайшее время не пригодится, но, по крайней мере, вы чему-то научитесь, а в литературе не бывает ничего лишнего.

Сочтя, очевидно, что он и так сказал слишком много, известный писатель поднялся с места и поудобнее перехватил свою трость, с которой редко расставался и которую ухитрялся даже нигде не терять, несмотря на все кутежи и свою достаточно безалаберную жизнь.

– Иван Степанович! – в панике вскричал Ергольский. – Но если мне никто не помогает, если я один… как я пойму, получается у меня или нет, удачно описание или нет, сумел я передать облик девушки, как вы говорите… или…

– Глупо думать, что вы один, – отмахнулся знаменитый автор, – ведь все писатели прошлого и все современные писатели к вашим услугам, милостивый государь! Читайте их, анализируйте, с чего они начинают, как ведут героев по лабиринту сюжета, как заканчивают свои произведения, как строят описания, чего избегают и какие делают ошибки – да, на чужих ошибках тоже можно открыть для себя немало полезного! И ради бога, забудьте про спесь, про то, что вам кто-то чего-то должен, а то наши новички обыкновенно так себя ведут, словно одним своим присутствием делают честь нашей литературе.

И, забыв о неполученном гонораре, о разносе, который он собирался учинить прижимистому редактору, известный автор двинулся к выходу, величаво помахивая тростью. Грязь таяла на его калошах, оставляя на полу мокрые следы.

– А моя повесть… – пробормотал Матвей Ильич, понимая, что посетитель, который чуть-чуть приоткрыл перед ним дверь в волшебную страну – литературу, вот-вот исчезнет, – как вы полагаете, ее лучше… того… уничтожить? Раз уж она совсем не удалась…

Знаменитый писатель обернулся, смерил своего юного коллегу взглядом и укоризненно покачал головой.

– Уничтожить рукопись вы всегда успеете, – снисходительно объявил посетитель, – это дело нехитрое… Посмотрите, есть ли хоть что-то, что вам удалось, отметьте для себя самые слабые места и работайте, работайте…

Впоследствии Ергольский прочитал немало теоретических трудов о писательской работе, и даже – да-да, вы угадали – сочинил несколько статей на ту же тему, но никто не смог затмить в его мнении Ивана Степановича или хотя бы отчасти заменить его. Пусть именитый автор не во всем оказался прав, – например, выяснилось, что вдохновение на самом деле очень даже существует, – Матвей Ильич продолжал считать посетителя редакции своим литературным учителем и не переменил своего мнения даже тогда, когда звезда его знакомого закатилась.

…Вернувшись к себе в тот знаменательный вечер, Ергольский вооружился красным карандашом и внимательно перечитал свою рукопись. В некоторых местах он прямо-таки ежился от неловкости, а увидев неведомо как прокравшуюся в текст «длинную девушку» (которая вообще-то была всего лишь «девушкой с длинным лицом», но автор торопился и написал не то, что хотел), испытал неподдельное страдание. Были и кое-какие удачные моменты: обмен колкими репликами в третьей главе и пара второстепенных персонажей, которые получились выпуклыми и интересными, причем оба по сюжету были редкостными негодяями. Однако все это было настолько далеко от грез Матвея Ильича о его книге, которая обогатит литературу, что он расстроился еще больше, чем тогда, когда перечитывал свое творение в первый раз.

«А все-таки, – размышлял он позже, лежа в постели, – не может быть, чтобы все было зря и меня с детства тянуло к книгам лишь для того, чтобы я написал весь этот вздор о длинной девушке… – Его аж передернуло от неловкости при одном воспоминании о ней. – Он сказал, что надо найти себя, а для этого надо работать… Ну что ж, никто ведь не обещал мне, что все окажется легко».

На следующий день Матвей Ильич повесил над столом листок с изречением «Nulla dies sine linea»[2], чуть пониже после легкого колебания приписал: «Писатель должен жить скромно, как мышь, и работать, как лошадь», и принялся за дело. Подобно Шекспиру, Ергольский имел отныне право считать, что весь мир – материал, а все люди в мире – вероятные персонажи. Он наблюдал и записывал, записывал и наблюдал. Когда он теперь читал книги, он поступал так, как советовал известный автор, – отмечал, как движется сюжет, как показаны герои, какие детали автор подчеркивает, а какие опускает. Очень скоро он открыл, что идеальный рассказ – «Ожерелье» Мопассана и что по-настоящему в литературе важны лишь три вещи: новый сюжет, новый герой и новый жанр. Стиль, конечно, имеет свою ценность, но безупречная по языку книга производит удручающее впечатление, если все стилистические изыски призваны лишь замаскировать пустоту замысла.

В последующие месяцы Ергольский сочинил несколько рассказов, и некоторые из них были опубликованы, и даже принесли ему кое-какие деньги – но не принесли удовлетворения. В литературе в те дни господствовал непролазный реализм, а в реализме – мятущиеся души, чахоточные студенты, страдающие проститутки, которым непременно надо было сочувствовать, и герои в конце концов непременно умирали в какой-нибудь комнате размером с табакерку под аккомпанемент моросящего за окном дождя. Ергольский видел студентов, которые учились вместе с ним, и были они самые обыкновенные люди, какие, похоже, реализму противопоказаны. Мало кто из них страдал чахоткой и уж точно никто не произносил патетические многостраничные речи, полные туманных намеков на прогресс и грядущие перемены. Что касается проституток, то Матвей Ильич был брезглив и не имел никакого желания им сочувствовать, даже если по воле автора они произносили самые глубокомысленные сентенции и предавались раскаянию в каждой главе (продолжая, впрочем, преспокойно заниматься своим ремеслом). Воображение влекло его в совершенно другую сторону, в комнаты, где играли на рояле, вели приятные беседы обо всем и ни о чем, где сидели красивые дамы, обмахиваясь веерами, а за окнами пенилась белая сирень, точь-в-точь как в имении его матери. И в конце его истории все злодеи получили бы по заслугам, как и должно быть, и никто из положительных героев не умирал бы в комнате, похожей на табакерку.

Некоторое время Матвей Ильич с грехом пополам совмещал учебу с работой, но когда стало ясно, что долго такое положение не продержится, он без колебаний оставил университет и превратился в полуписателя, зависшего между журналистикой и газетной прозой. Он продолжал писать статьи, потому что их было проще пристроить, чем рассказы, которые к тому же самого его не удовлетворяли. Он пытался быть реалистом в господствующем тогда духе, но именитый автор оказался прав – невозможно писать хорошо на тему, которая не вызывает у автора ничего, кроме отторжения. Как-то Ергольский получил задание от редактора сочинить «что-нибудь этакое о магдалине, чтобы выжать слезу». (Редактор, не раз и не два получавший трепку от цензуры, по профессиональной привычке даже в жизни воздерживался от чересчур прямолинейных слов и предпочитал говорить «магдалина» вместо «проститутка»). Придя домой, Ергольский поужинал и сел за работу, но не тут-то было. Проститутка в его рассказе появлялась, но стоило ей возникнуть, как ее тотчас убивали. Как автор ни бился, судьба его героини была предрешена с первых же строк. Предчувствуя для себя неприятности, Ергольский тем не менее закончил рассказ и принес его редактору.

– Гм! – сказал тот, прочитав написанное. – Ну, это не совсем то, что нам надо… Совсем не то! Однако написано живо… читается легко… Вот что: раз уж мне все равно нечего ставить в номер, помещу-ка я ваш рассказ. Вы, батенька, конечно, безжалостно с ней обошлись, так что в другой раз я все же жду от вас что-нибудь этакое… жалостливое…

Но другого раза не случилось, потому что неожиданно выяснилось, что публике надоели жалостливые рассказы и она, напротив, хочет читать истории с напряжением, с преступлениями, коварными злодеями и находчивыми сыщиками. Поначалу Матвей Ильич воспринял работу такого рода как чистое ребячество, но когда после рассказов пришла очередь романа с продолжениями, за который ему посулили повышенный гонорар, и он увидел в своем воображении всю паутину замысла, который ему предстояло воплотить, он почувствовал необыкновенный душевный подъем. Это будет – как он определил для себя – двойная история, где непритязательный читатель увидит хитроумные сюжетные перипетии, а взыскательный – тонкий юмор, скрытые цитаты из классиков и словесные ребусы, которые под силу разгадать только человеку образованному.

– Как будете подписывать ваш роман? – спросил редактор, глядя на Матвея Ильича добрыми, полными надежды глазами.

Согласно принятой тогда газетной практике, у каждого автора было несколько псевдонимов, которыми он пользовался по своему усмотрению.

– Ну, пусть будет граф Делис, – брякнул Ергольский, не подумав.

Он и сам не знал, откуда взялось это имя. Одно время ему казалось, что оно пришло из какого-то рассказа Мопассана, но вскоре выяснилось, что такого персонажа у французского писателя нет. Словом, когда поклонники и интервьюеры позже расспрашивали Матвея Ильича о том, как он выбрал псевдоним, сделавший его известным, писателю приходилось принимать загадочный вид и уклончиво говорить, что это секрет…

В общем, писатель нашел себя, и оказалось, что лучше всего на свете у него получается писать о приключениях и тайнах. И пока его герои путешествовали, сражались и раскрывали заговоры, их автор вел размеренный образ жизни, сочиняя каждый день по новой главе – или же обдумывая новый замысел, если предыдущий подошел к концу. Георгий Чаев, дружбу с которым Ергольский сохранил, не мог усидеть на одном месте; он объездил всю Европу, побывал в Японии, Бирме и Индии, откуда привез другу пару мангустов, а его жене – экзотическую орхидею. В противоположность журналисту, Матвей Ильич с годами все меньше и меньше любил перемещаться. Вдобавок Петербург стал его утомлять, да и здешний климат писателю никогда не нравился. В конце концов он окончательно осел в имении матери, заплатил кое-какие семейные долги и отремонтировал старую усадьбу. Переезд его из столицы империи в провинцию почти совпал с женитьбой.

Если бы Матвея Ильича спросили, почему он женился на Тоне, именно на ней, Ергольский, скорее всего, затруднился бы ответить. Ему было уже за тридцать, ей – чуть меньше тридцати; она не могла похвастать особой красотой – красивы в ней были только большие голубые глаза и высокий чистый лоб. Но она получила хорошее образование, любила книги, и ее отец, как и отец писателя, был заядлый картежник, прокутивший семейное состояние. В конце концов ее отец застрелился, а его отец спился и умер. Матвей Ильич не мог простить ему того, что своим поведением он сократил дни матери, которая неожиданно скончалась вскоре после него. Возможно, из-за того, что старший Ергольский был человеком, обуреваемым страстями, его сын предпочитал испытывать страсти только в своих книгах. В жизни Матвей Ильич был уравновешен, превыше всего ставил здравый смысл и, возможно, кому-то из своих читателей, которые склонны путать автора с его персонажами, показался бы до отвращения скучным.

Хотя Ергольский не любил шумных сборищ, он с удовольствием принимал гостей и считался хлебосольным хозяином. По соседству с его небольшим имением располагались земли, которые купил промышленник Башилов, а с другой стороны – усадьба передовой дамы, к которой на лето частенько приезжал из Петербурга ее родственник-поэт. В некотором отдалении, по другую сторону озера стоял белый дом, который, как и его окрестности, принадлежал какой-то даме с немецкой фамилией. Кажется, дом достался ей от дальнего родственника, но саму даму в этих краях видели редко, а дом на лето сняли приезжие: знаменитая актриса, выступавшая под псевдонимом Панова, ее муж, режиссер Колбасин, их сын Павел и его приятель Сережа, которого все на французский манер величали Сержем. На правах друга семьи в доме поселился и актер Иннокентий Ободовский, хотя его истинное положение ни для кого не было секретом.

– Не понимаю я таких женщин, – пожаловалась Антонина Григорьевна, когда гости удалились. – Этот актер всего на несколько лет старше ее сына. И она говорит, что ей тридцать три, хотя ее сын учится в университете…

Удивленный ее тоном, муж вскинул на нее глаза.

– Ну, Тоня, таким женщинам, как она, всегда тридцать три… По крайней мере, они хотели бы уверить в этом всех окружающих.

Антонина Григорьевна промолчала, нервно перебирая бахрому белой шали, которой зябко укутала свои плечи.

– Она с тобой кокетничала, – неожиданно проговорила жена, и какие-то новые нотки прорезались в ее голосе.

– Со мной? Тоня!

– Кокетничала, не спорь… Ты-то, может, и не заметил, но вот Георгий Антонович все видел.

Журналист, который гостил в их доме, уже отправился спать, и потому апелляция к отсутствующему другу показалась писателю особенно нелепой.

– Ты у него спроси, – добавила жена с обидой.

– Зачем? Тоня, это нелепо, ей-богу. Мне нет до нее никакого дела…

– Она хочет, чтобы ты написал для нее пьесу. Она тебе намекала…

– Пьесу? Тоня, милая, я не пишу пьес, это всем прекрасно известно…

– Панова поссорилась со своим постоянным автором из-за этого актера. Он все время капризничал, что для него нет хороших ролей… – Ергольская промолчала, а затем решилась высказать догадку, которая пришла ей на ум: – Я думаю, она не просто так сюда приехала. Ей нужен ты, потому она и сняла на лето этот дом по соседству с нами… И каждый раз, когда она оказывается у нас в гостях, она заводит речь об одном и том же.

– Тоня, прости, но ты читала слишком много моих романов, – проворчал Ергольский, которого стал сердить мелодраматический оборот, который принимал разговор. – Я не сочиняю пьес и не собираюсь их сочинять. Евгения Викторовна – вполне состоявшаяся актриса, и любой драматический автор сочтет честью с ней работать. Лично я быть таким автором никак не могу, потому что у меня полно своих дел…

– Как скажешь, – безнадежно отозвалась его жена и погрузилась в молчание.

Подобно большинству своих собратьев, Ергольский вел дневник, и когда беллетрист перед сном сел записывать события минувшего дня, ему прежде всего вспомнился разговор с Антониной. Однако Матвей Ильич решительно тряхнул головой и аккуратно записал в книжечку другое:

«Весь день – прекрасная погода. Устроили soirée[3]. Гости: Жора Чаев, Клавдия Петровна, Николай Сергеевич, Башилов и его дочь, актриса Панова, режиссер Колбасин, актер Ободовский, сын актрисы и приятель последнего, итого десять человек. Говорили о русской интеллигенции, затем зашла речь об убийстве, – я продемонстрировал, как и за что можно убить любого присутствующего. Приятно провели вечер».

Дописав последнюю фразу, он поставил точку, убрал перо, закрыл книжечку и спрятал ее в ящик стола, после чего потушил свет и отправился спать.

Глава 3. Вечерний посетитель

Следующий день Клавдия Петровна запланировала посвятить написанию статьи, которую ей заказал журнал. Статья была очень важная и, само собой, передовая; говорилось в ней о необходимости введения начального образования в России для всех детей, вне зависимости от их социального статуса и пола. В своем воображении Клавдия Петровна уже видела эту статью, хлесткую и яркую, полную безупречных доводов и в пух и прах разбивающую все возможные возражения оппонентов. Дело было за малым – оставалось только сесть и написать.

Клавдия Петровна устроилась у окна, которое любила больше всего, потому что из него открывался прекрасный вид на сад и старые деревья. За деревьями начиналось озеро, на другом берегу которого виднелся белый дом, в котором поселилась Панова со своей беспокойной свитой.

Стояла жара, но с озера то и дело доносился освежающий ветерок, так что дышать было легко. В небе для виду прохлаждались несколько облаков, но выглядели они несерьезно, потому что было совершенно понятно, что никакого дождя сегодня не было и не будет.

Клавдия Петровна окинула взглядом сад, деревья, помнившие ее, когда она была еще маленькой девочкой с длинными косичками, озеро, на котором покачивались кувшинки, и черты ее смягчились и потеплели. У нее было круглое лицо с пухлыми губами, вздернутым носом и глазами слегка навыкате, которые за стеклами пенсне тоже казались круглыми. Длинные темные волосы она зачесывала в объемистый пучок и закалывала шпильками. Высокая, ширококостная, дородная, Клавдия Петровна умела производить впечатление, но вряд ли кто-то мог назвать это впечатление положительным. С детства Бирюкова знала про себя, что некрасива, и с детства же решила, что никогда не будет переживать по этому поводу. Но принять решение – одно дело, и воплотить его в жизнь – совсем другое. Бессонными ночами, которые в последнее время случались все чаще и чаще, Клавдия Петровна не могла отделаться от мысли, что она отдала бы все на свете за двадцать лет и осиную талию. На людях она держалась так, словно ее жизнь удалась и другой участи она бы для себя не пожелала; но когда она оставалась наедине с собой, на нее нередко накатывали приступы отчаяния. Ей мучительно не хватало семьи, хорошей семьи вроде той, которую она помнила с детства и которую уже не надеялась воссоздать в своей жизни – семьи, где есть муж, жена, дети, гувернантки и смешная лохматая собачонка, которая вертится у всех под ногами и которую все всё равно обожают. Без семьи, полной любви, не имели значения ни фамильная усадьба, мало-помалу приходящая в упадок, ни деревья за окном, ни озеро со всеми его волшебными кувшинками.

Придвинув к себе стопку бумаги, Клавдия Петровна решительно обмакнула перо в чернильницу и вывела заглавие, а за ним – первую фразу статьи. Она писала размашистым почерком, широко расставив на столешнице пухлые локти; писала, не обращая внимания на зудящее, настойчивое, неприятное ощущение, которое не покидало ее, – но на второй или третьей странице перо запнулось, сделало в воздухе замедленный пируэт и посадило на бумагу небольшую кляксу.

Все было неправильно: и заглавие, и первая фраза, и вторая, и вообще весь текст, который казался в ее воображении таким безупречным, а на бумаге – как она ясно понимала сейчас – оказался лишь набором трескучих фраз, слабо связанных друг с другом. Пот катился по ее лицу, затекая в глаза; Клавдия Петровна негнущейся рукой положила перо, сняла пенсне и машинально протерла его.

Слова всегда давались ей с невероятным трудом. Каждый раз Бирюкова говорила себе, что уж теперь-то она справится, она знает тему, как свои пять пальцев, и никто не сумеет объяснить суть проблемы лучше, чем она; но когда доходило до дела, она по несколько часов кряду мучилась над двумя-тремя абзацами, правя, зачеркивая и правя снова, после чего нередко теряла терпение, вскакивала с места, металась по комнате, потом возвращалась за стол, чтобы снова вычеркивать, исправлять, уточнять и опять зачеркивать… Ей всегда хотелось сказать больше, сказать лучше, не забыть ту или иную подробность, предугадать то или иное возражение; хотелось вместить в текст все, что ее волновало, но словно какой-то злой рок тяготел над ней, и на бумаге непременно получались или незатейливые штампы, или корявые, неуклюжие обороты, которые словно насмехались над ней, над ее стараниями. Слова не любили Клавдию Петровну, и разрыв между ними и мыслью, которую она пыталась выразить, всегда больно ранил ее.

Черновики ее статей, даже самых обычных, которые любой читатель счел бы проходными, в конце концов начинали напоминать непролазные лабиринты, и сама истерзанная Клавдия Петровна под конец хотела только одного – как-нибудь добраться до последней фразы, любой ценой, отстрадать и поставить финальную точку. Между тем, что она писала, и тем, что в ее воображении казалось таким ясным и логичным, словно протягивалась какая-то темная завеса; написанное почти всегда удручало ее и никогда не радовало так, как придуманное, но еще не воплощенное на бумаге. Она не могла понять, как такое может быть, и в глубине души отчаянно завидовала таким людям, как Ергольский. Подумать только, он садился за работу сразу же после завтрака и мог за один присест написать несколько десятков страниц, а после ужина нередко отправлялся править то, что написал вчера. И эта Антонина с ее кислым лицом наверняка не понимает, как ей повезло с мужем – мало того, что работящий, так еще все деньги отдает в семью, не пьет, не содержит любовниц, не…

Клавдия Петровна тряхнула головой. Нет, нет, нет, нельзя сейчас отвлекаться на Ергольского, надо думать о всеобщем образовании, о статье, которую ждет редактор. Она скомкала первые страницы, отложила их в сторону – вдруг кое-какие обороты окажутся впоследствии удачными, и их можно будет вставить в окончательный текст – и принялась сочинять статью заново.

Второй вариант оказался еще хуже, чем первый, и Клавдия Петровна, убив на него часа полтора, начала третий. На этой стадии работы она нередко ловила себя на мысли, что ненавидит все на свете, включая всеобщее начальное образование, защитницей которого ей полагалось выступать.

Пройдя через ад промежуточных вариантов (которых на этот раз набралось пять штук), Клавдия Петровна поняла, что текст стал потихоньку выстраиваться, освобождаясь от шелухи лишних слов, неудачных эпитетов и дурно выстроенных периодов. Где-то в лесу стреляли охотники, по озеру плыла лодка – Бирюковой не было до них дела: она работала с увлечением, и зачеркивания, которые ей время от времени приходилось делать, теперь уже не раздражали ее, потому что каждое приближало ее к заветной цели.

«Еще несколько страниц, и можно считать, что первоначальный вариант готов… А редактор наверняка скажет, как и в прошлый раз, что моя статья суховата, хоть и по сути верна. Знал бы он, каким трудом мне дается то, что он называет сухостью!»

Но как раз тогда, когда текст, устаканившись, плавно катился к завершению, в планы Клавдии Петровны самым бесцеремонным образом вторглась жизнь. За дверью зашаркали знакомые шаги, и в комнату протиснулась лохматая голова поэта Свистунова.

– Клавдия Петровна… Ты работаешь? Я тебе помешал?

Сидящая у окна дама потеряла нить мысли и подняла голову. Будь она иначе воспитана, она бы с раздражением подтвердила, что посетитель, который даже не соизволил постучаться, помешал, причем сильно. Но так как поэт был ее гостем – и к тому же родственником, – хозяйка дома не без труда вызвала на лицо любезную улыбку.

– Нет, Николай Сергеевич, я уже заканчиваю…

«Ну что ему стоило прийти через полчаса? Весь настрой сбил! О, боже мой, боже мой…»

– А я думаю, почему еще обед не подали, – простодушно молвил поэт, правой рукой машинально расчесывая свою редкую бороду.

– А который теперь час? – рассеянно спросила Клавдия Петровна, собирая листки. По ее распоряжению все часы из этой комнаты убрали, чтобы их назойливое тиканье не отвлекало хозяйку от работы.

– Уже пятый.

– Ах, боже мой!

– Ну, как говорят, счастливые часов не наблюдают…

– Да какое тут счастье, – вздохнула Клавдия Петровна, поднимаясь с места. – Пойдем, я распоряжусь насчет обеда… В столовой или на террасе?

Но в большой мрачноватой столовой оказалось в этот час слишком душно, и было принято решение перенести обед на террасу, откуда открывался вид на соседский лес, принадлежавший Ергольскому.

– А я сегодня Пушкина перечитывал, – сообщил Николай Сергеевич, когда с первым и вторым блюдами было покончено. – Переоценивают нашего Александра Сергеевича, ой как переоценивают. Некоторые стихи у него совсем никуда не годятся. Чего стоит хотя бы это:

Краса моей долины злачной,

Отрада осени златой,

Продолговатый и прозрачный,

Как персты девы молодой[4].

Свистунов сделал значительную паузу, которую употребил на то, чтобы шумно отхлебнуть квасу, и, сощурив свои карие глаза до того, что они стали напоминать крохотные щелочки, продолжал:

– Это он о винограде, не угодно ли? Во-первых, что за злачная долина такая, ведь понятно же, что хорошее место злачным не назовут. И во-вторых, где он мог видеть деву, чьи пальцы похожи на виноград? Вот вы, Клавдия Петровна, как человек, тонко чувствующий искусство, можете мне объяснить?

На перила террасы села серо-черно-белая хлопотливая птичка – трясогузка, деловито пробежала по ним, вертя хвостиком, и взмыла в воздух. Клавдия Петровна вздохнула. Она не слишком жаловала Пушкина – во-первых, из-за его беспорядочной личной жизни, которую не одобряла, а во-вторых, потому, что считала, что поэт такого масштаба должен был осознавать, что принадлежит не себе, а народу, и не имел права драться на дуэли. Но сейчас дело было вовсе не в Пушкине, а в том, что собеседник ее раздражал. И не только потому, что из-за какого-то глупого обеда помешал ей закончить статью, но и потому, что сидел, развалившись, в несвежей рубашке, и по волосам и бороде было видно, что он давно не стригся. И Клавдия Петровна с ностальгией вспомнила вчерашний вечер, когда все мужчины (кроме опять-таки поэта) были корректно одеты, не во фраках, конечно, но чувствовалось, что внешний вид для них не пустой звук.

– «Злачный» раньше означало «полный злаков, изобильный», – сказала она в ответ на слова Свистунова. – Посмотрите в словаре, по-моему, и в нашей губернии до сих пор кое-где используют это слово в прежнем смысле.

– Но персты, Клавдия Петровна, персты девы как виноград! Откуда он их взял? Ведь любому понятно, что образ совершенно никуда не годится!

– А чему вы удивляетесь? – пожала плечами хозяйка дома. – Это же Пушкин, разве он может обойтись без женщин?

Николай Сергеевич открыл было рот, чтобы сказать что-то, но передумал и взял с тарелки еще одно пирожное.

– Нет, еще не надо убирать со стола, – сказала Клавдия Петровна, поворачиваясь к горничной, которая только что показалась на террасе. – Можешь идти, мы позовем.

– Клавдия Петровна, – растерянно сказала девушка, – я не поэтому… Там… там к вам следователь пришел. Игнатов Иван Иванович, – выпалила она и умолкла.

Поэт застыл на месте, и его рука с недоеденной половинкой вкуснейшего шоколадного пирожного замерла в воздухе.

– Очень замечательно, – пролепетала Клавдия Петровна первое, что ей пришло на ум; и, конечно же, вышло нелепо. – Значит, следователь? Он сказал, зачем хочет меня видеть?

– Вас и Николая Сергеевича, – сказала горничная, часто-часто мигая. – Он сказал, что все вам объяснит.

Свистунов очнулся, машинально положил недоеденное пирожное на тарелку, сгорбился и заерзал на стуле, повернувшись боком к столу. Он явно трусил, и это окончательно вывело Клавдию Петровну из себя.

– Игнатов, или как там его, – скомандовала она, поправляя пенсне, – зови его сюда! Нам нечего скрывать от властей, – добавила передовая дама язвительно, возвышая голос.

Горничная удалилась, оставив после себя ослепительную пустоту со знаком вопроса, которая целиком поглотила мысли мужчины и женщины, оставшихся на террасе. Николай Сергеевич думал: «Вот ведь штука! Следователи просто так в гости не являются… быть беде, как пить дать! Или мы вчера чего-то за ужином наболтали не того? Ох, как нехорошо… Или дорогая кузина Клавдия по глупости вляпалась во что-то антиправительственное? Она же домашняя курица, ей бы с детьми нянчиться да носки вязать, а вместо этого…»

Клавдия Петровна тем временем размышляла: «О чем бы меня ни спрашивали, я сразу же дам понять, что отвечать не буду… Если что, потребую адвоката! Если у меня нет мужа, это не значит, что меня можно притеснять… Но следователь… Он же станет обыскивать дом… Отберет мои бумаги…»

– Добрый вечер, – прогудел незнакомый приятный баритон, и Клавдия Петровна подняла глаза.

Будем откровенны: она была бы не прочь увидеть старого служаку с пронизывающим взором, должностного сухаря и личность вообще неприятную, которую можно с легкостью возненавидеть всей душой. Но, к удивлению хозяйки дома (и к немалому облегчению ее родича), посетитель оказался молодым еще человеком, темноволосым и сероглазым, который, вероятно, лишь недавно окончил университет. Если бы вы встретили Игнатова где-нибудь в вагоне поезда или в гостиной у знакомых, вам бы никогда в голову не пришло, что перед вами следователь. Никакого пронизывающего взора тут не было и в помине, напротив – даже очень внимательный наблюдатель увидел бы только чистенького, обыкновенного и ничуть не устрашающего молодого человека. Весь он был какой-то мягкий на вид, какой-то неопределенный, но – открою один секрет – опрометчиво было бы делать из этого вывод, что перед вами человек-тряпка. У Ивана Ивановича была очень приятная улыбка, располагающая к себе, но мало кто на свете догадывался, что улыбка эта – всего лишь часть облика, призванная усыпить бдительность собеседников. Сейчас Игнатов улыбался именно такой улыбкой, и весь его вид словно говорил: «Простите, я нахожусь тут не по своей воле, я не задержу вас надолго, и вообще, знаете, можете совершенно не принимать меня всерьез, только не показывайте этого открыто, хорошо?» В руке вновь прибывший держал небольшой черный портфель.

– Игнатов Иван Иванович, – представился гость, – а вы, как я понимаю, Клавдия Петровна Бирюкова, владелица имения? – Поклонившись ей, он повернулся к поэту: – Ну а вы, конечно, Николай Сергеевич Свистунов. Очень, очень хорошо, что я вас застал… Надеюсь, вы сумеете пролить свет на некоторые обстоятельства дела, – добавил он и очень, очень внимательно посмотрел сначала на Клавдию Петровну, а затем на притихшего поэта.

– Простите, – начала хозяйка дома, – но о каком именно деле идет речь?

Улыбка гостя слегка померкла.

– А вы разве не знаете? Нет? Я думал, в наших краях новости распространяются быстро… Ну что ж, тем лучше, – неизвестно к чему бодро заключил следователь. – Вы не предубеждены, и свежий взгляд – это всегда важно… да-с… Мне придется задать вам несколько вопросов, и я хотел бы услышать как можно более точные ответы.

Именно этих слов и ждала Клавдия Петровна, чтобы перейти в атаку.

– Милостивый государь, – пропыхтела она, – но для начала… простите, мы хотели бы все-таки понять, о чем идет речь… Вы врываетесь в дом к честным людям… мы, как видите, мирно ужинали, не предполагая ничего такого…

На перила террасы сел воробей, покосился на следователя маленьким круглым глазом, чирикнул и исчез. Очевидно, воробей тоже не питал особой любви к представителям закона.

– Я надеюсь, Клавдия Петровна, вы не предполагаете, что я по своей воле осмелюсь тревожить почтенных и уважаемых людей, – спокойно ответил следователь, голосом подчеркнув слова «почтенных» и «уважаемых». – Поверьте, сударыня, что только интересы дела привели меня сюда, причем дела… скажем прямо, не слишком приятного… – он слегка поморщился. – Если вы не возражаете, я хотел бы сесть. Так нам будет удобнее… гм… беседовать, тем более что мне придется записывать ваши ответы…

Вот, начинается, мелькнуло в голове у поэта. Дернул же его черт сочинить в Петербурге матерные частушки про сами знаете кого, да еще во весь голос распевать их в малознакомой компании. И частушки-то вышли дрянные, – хотя, с другой стороны, будь они совсем никуда не годны, разве стали бы его искать в глухом углу Российской империи? Ясное дело, донесли на него куда следует, небось еще в двух экземплярах, подлецы, и теперь пострадает он за свободомыслие, раздавит его самодержавие своей каменной пятой. На роду ему было написано стать мучеником и борцом за свободу, – и, предвкушая ожидающие его лишения (фотографы наверняка будут снимать процесс, защитник произнесет яркую речь, но кого же взять защитником? и откуда у него вообще деньги на защитника?), Николай Сергеевич гордо расправил плечи. С чувством, похожим на нетерпение (интересно, сошлют ли его? и если сошлют, то куда?), он ждал продолжения, но его не последовало. Посетитель отодвинул плетеное кресло, стоявшее на террасе на случай визита гостей, устроился на нем и теперь возился с застежкой портфеля. Клавдия Петровна буравила Игнатова взором, полным тысячи невысказанных подозрений, но следователь, казалось, совершенно ничего не замечал. Он достал из портфеля папку и вынул из нее чистый лист, после чего извлек из портфеля чернильницу и ручку.

– Прежде всего, – начал следователь, – я хотел бы спросить вас о вчерашнем вечере. Вы оба были в гостях у Матвея Ильича Ергольского, верно?

– Не вижу смысла этого отрицать, – сухо сказала Клавдия Петровна. Гость, едва заметно улыбнувшись, сделал на листке короткую заметку.

– Кто еще находился в доме?

Поэт прочистил горло. (Знаем, знаем мы все ваши подлые уловки, но коли уж вам так хочется пробираться к цели окольными путями, то извольте!) – За столом были Матвей Ильич и его жена Антонина Григорьевна, замечательная женщина… Затем актриса Панова, ее муж Анатолий Петрович Колбасин, их сын, приятель сына, затем, гм, знакомый актрисы…

– Актер Ободовский, – проворчала Клавдия Петровна.

– Да, он… Еще были промышленник Башилов с дочерью – они живут неподалеку, журналист Чаев и мы двое. Все…

– Больше никого? Может быть, вы заметили кого-нибудь еще, в саду или в доме, кто мог бы слышать вашу беседу?

– Все зависит от того, считаете ли вы прислугу людьми, – воинственно бросила Клавдия Петровна. – Ты забыл о слугах, Николай Сергеевич…

– Скажите, а слуги могли слышать разговоры, которые вели гости?

Клавдия Петровна насторожилась. Ей не нравилось, что она никак не могла сообразить, к чему клонит посетитель, и она была склонна предполагать самое худшее.

– Гм… Полагаю, вполне могли… почему бы и нет?

– Зачем им это? – возразил поэт. – Вряд ли их заинтересовало бы, что мы думаем об интел… А-а!

Не утерпев, Клавдия Петровна пнула его под столом ногой, но не рассчитала силу и лягнула поэта слишком сильно. Следователь, впрочем, сделал вид, что ничего не заметил.

– Да, мне сказали, что разговор шел об интеллигенции, – проговорил Игнатов, – а потом? Что было потом?

– Да всякие глупости, – проворчал поэт. Морщась, он пытался незаметно растереть ушибленную родственницей ногу. – Зашла речь об убийстве, о том, кого и как можно убить, и Матвей Ильич напридумывал всяких ужасов, чтобы нас поразить.

– Мне нужны подробности, – тихо сказал следователь.

– Нашего разговора? – вскинулась Клавдия Петровна. – Это был частный обмен мнениями о том, что такое интеллигенция, и…

– Я не об этом. Что именно господин Ергольский говорил вчера об убийствах?

Тут, по правде говоря, его собеседники озадаченно переглянулись, а поэт ощутил нечто странное. Он внезапно понял – хотя никаких доказательств тому представить не мог, – что молодой следователь явился к ним в дом вовсе не по его душу. Стало быть, не будет ни суда, ни пламенной речи защитника, словом, ничего. И Николай Сергеевич – человек, в общем-то, простой – чувствовал себя сейчас как пианино, на котором пытаются играть разом и вразброд несколько персон, только вместо этих людей были чувства, которые он испытывал: облегчение от того, что ему ничего не будет, смутный стыд из-за этого облегчения, сожаление о всероссийской (чем черт не шутит) славе, которая в очередной раз прошла мимо него, и не в последнюю очередь – живейшее любопытство.

В самом деле, если вся каша заварилась не из-за него, то из-за кого же?

– Вам должно быть известно, что Матвей Ильич – писатель, – воинственно бросила Клавдия Петровна. – Вчера он шутки ради расписал, как и за что любого из присутствующих можно убить. Про меня, например, выдумал совершенно фантастическую историю, будто на моей земле есть золото, и из-за него мне угрожает опасность. О Николае Сергеевиче сказал, что тот только притворяется поэтом, а на самом деле он наследник какого-то престола, и за ним охотятся убийцы. Меня, кстати, по его версии, должны были удушить. Госпожа Панова просила, чтобы ее не удушили, а придумали что-нибудь поинтереснее, так ее он застрелил в гостиной… то есть описал, как она лежит в гостиной мертвая…

– Очень любопытно, – бесстрастно уронил следователь. – И по какой же причине ее должны были лишить жизни?

Причину Клавдия Петровна запамятовала, но поэт вспомнил: театральные интриги! Будто бы у Пановой была соперница, которая поклялась сжить ее со свету…

– Скажите, – спросил Игнатов, – а Матвей Ильич упоминал, где именно должно было произойти убийство?

– В роскошно обставленной гостиной, – фыркнула Клавдия Петровна. – С персидским ковром на полу… Она лежит в кресле… А застрелить ее должны были из револьвера с перламутровой рукояткой.

– Вот оно, значит, как, – уронил следователь. – То есть вы подтверждаете, что тоже слышали эту историю?

И тут Клавдия Петровна не выдержала.

– Может быть, милостивый государь, – с неудовольствием промолвила она, – вы все же объясните нам, что случилось? Ведь не может же быть такого, чтобы вы, взрослый человек на государственной службе, пришли сюда только для того, чтобы выспрашивать у нас всякие глупости…

– Боюсь, сударыня, это вовсе не глупости, – вздохнул следователь, потирая висок. – Вчера, возможно, они еще могли казаться таковыми, но сегодня, после того, что случилось, – уже нет.

– Так что все-таки случилось? – спросил поэт, горя любопытством.

– Убийство. Сегодня днем кто-то пробрался в дом, где находилась госпожа Панова, и застрелил ее. Точь-в-точь так, как вчера вам описывал господин Ергольский. И вы должны согласиться, что это никак не может быть простым совпадением.

Глава 4. Руки в карманах

– Ой, – сказал поэт. И вслед за тем взял непочатое шоколадное пирожное и, поглядев на него с недоумением, съел его целиком.

– Вы шутите? – пролепетала Клавдия Петровна, глядя на гостя. – Вы… вы не шутите?

– Зачем же мне шутить? – степенно отозвался Игнатов. – Убийство – вещь серьезная, и ничего смешного тут нет.

– У меня в голове не укладывается, – потерянно молвила передовая дама. – Николай!

– А?

– Этого ведь не может быть? Я хочу сказать, гостиная… персидский ковер… Револьвер с перламутровой рукояткой!

– К сожалению, сударыня, – вмешался Игнатов, – все детали были соблюдены очень точно, вплоть до револьвера.

– Но откуда он взялся?

– Возможно, он находился в доме. Впрочем, мы занимаемся этим вопросом.

– А… – Клавдия Петровна собралась с духом. – А она не могла покончить с собой?

– Евгения Викторовна? – изумился следователь. – И зачем же ей было это делать?

– Не знаю, – мрачно промолвила Бирюкова. – Чтобы… ну… чтобы насолить кому-нибудь, к примеру.

Но она уже и сама поняла, что ее версия никуда не годится, и рассердилась на себя.

– Скажите, – очень серьезно спросил Игнатов, – вы действительно считаете, что госпожа Панова была способна на самоубийство?

– Я не знаю, – отозвалась Клавдия Петровна, морщась. – Не думаю. Но я не настолько хорошо знала ее, чтобы… И вообще…

«Да нет, все это вздор, – смутно помыслил поэт. – Прихлопнули ее, как пить дать прихлопнули. Или муж, которому осточертели ее шуры-муры, или любовник, который хотел от нее избавиться, или сын, который даже не хотел смотреть на нее за ужином… все время отворачивался… А в конце концов все постараются свалить на Ергольского. Ведь это он придумал, как ее будут убивать… Ну и поделом ему, – не слишком логично заключил Николай Сергеевич. – Живет себе припеваючи, как сыр в масле катается, в Петербурге его тексты ждут редактора, и мало того, что печатают, ему за его чепуху еще и деньги платят… нет, чтобы обратить внимание на настоящего поэта, такого, как я…»

– Поскольку госпожа Панова была убита именно так, как говорил господин Ергольский, сам собой напрашивается вывод: убийцей является один из тех, кто слышал его рассказ, – говорил тем временем следователь. – Или же человек, которому кто-то из присутствующих пересказал подробности – такое тоже возможно. Скажите, вы говорили с кем-нибудь о том, что было вчера за ужином? Обсуждали, так сказать, версии убийства… или нет?

Однако оба его собеседника могли с чистой совестью ответить отрицательно. Вчера вечером они вернулись домой. Нет, ни с кем из посторонних они ничего не обсуждали.

– Допустим, что так и было. Теперь я прошу вас хорошенько подумать, прежде чем ответить. Кто именно из слуг присутствовал при разговоре и мог слышать рассуждения господина Ергольского об убийстве?

– Да это было уже после ужина, – поморщился поэт. – Почти все со стола уже убрали, оставили только тарелку с хлебом и пару графинчиков, с водкой и наливкой.

– Не припомню, чтобы во время нашей беседы об интеллигенции и убийствах кто-то из слуг был в комнате, – поддержала его Клавдия Петровна.

– Хорошо. А как быть с садом? Мог ли кто-то, стоя в саду, слышать господина Ергольского? Может быть, вы кого-нибудь там видели?

Клавдия Петровна покачала головой.

– Боюсь, что нет… Я вообще сидела спиной к окну.

– Я тоже, – сказал поэт.

– И ни разу не смотрели в окно? Хотя бы машинально? – допытывался Игнатов.

Николай Сергеевич вздохнул.

– Может быть, я пару раз оглянулся, от нечего делать… Но должен сразу же вам сказать, что никого в саду я не видел.

– Что ж, это упрощает дело, – заметил Игнатов. – Тогда вопрос звучит совсем просто: кто?

– Простите? – изумился поэт.

– Кто, по-вашему, мог ее убить? Каковы ваши предположения? Вы более или менее близко знаете всех, кто был вчера на вечере. Если верить вам, прислуга и посторонние исключаются. Так кто из тех, кто был тогда в гостиной, мог совершить преступление?

– Полагаю, ваша работа заключается именно в том, чтобы это установить, – не удержалась Клавдия Петровна. – Я имею в виду все эти штуки, о которых пишут в романах… Алиби, свидетелей и прочее.

– Прекрасно, тогда займемся вашим алиби, – с легкостью согласился следователь. – Так где вы были сегодня, начиная с полудня?

– Я писала статью, – сухо сказала Клавдия Петровна. – В кабинете. Села работать после завтрака и так увлеклась, что не заметила, как наступил вечер.

– Кто-нибудь может это подтвердить? – невинно поинтересовался Иван Иванович, и уже по интонации его вопроса стало ясно, что молодой человек далеко не так прост, как кажется.

– Что? – изумилась хозяйка дома. – Конечно, нет! Но я же говорю вам, что находилась здесь!

– Боюсь, я не могу полагаться только на ваши слова, – кротко промолвил следователь, и глаза его блеснули. – А вы, Николай Сергеевич, где находились?

По словам поэта, он был у себя в комнате, где читал Пушкина.

– С полудня и до вечера? – вкрадчиво поинтересовался посетитель.

– Пушкина можно читать часами! – парировал поэт, покраснев. – Впрочем, сейчас я припоминаю, что в разгар жары вздремнул на пару часов…

– Значит, у вас тоже нет алиби, – пожал плечами Игнатов.

– Если судить по-вашему, то нет, – проворчал Свистунов, – но мотив? Какой у меня или Клавдии Петровны мог быть мотив для убийства? Воля ваша, но это просто нелепо!

– Возможно, я разочарую вас, – мягко заметил следователь, – но люди веками ухитряются убивать друг друга даже без особых мотивов, к примеру, только из-за того, что жертвы живут в другом месте или говорят на другом языке… – Он внимательно посмотрел на своих собеседников. – Могу я взглянуть на комнаты, в которых вы, по вашим словам, находились?

В спальне поэта Иван Иванович мельком взглянул на растрепанный том Пушкина, бросил взгляд на окно и попросил провести его в кабинет Клавдии Петровны. Вид, открывавшийся оттуда, заинтересовал следователя куда больше.

– Так вы уверяете, что с утра сидели здесь…

– Да, именно так.

– Вам случалось выглядывать в окно? Может быть, вы видели кого-нибудь, кто подходил к дому за озером? Или заметили что-нибудь необычное?

– Видите ли, – с достоинством промолвила Клавдия Петровна, поправляя пенсне, – я работала, поэтому у меня не было времени следить, кто куда идет…

– Да, я понимаю.

– Да. Конечно, иногда я прерывалась и… ну… машинально смотрела в окно… Помню, на озере была лодка, но я не присматривалась, кто там сидит.

– Когда это было?

– Не помню. Было жарко… После полудня, наверное, – точнее я сказать не могу.

– Вы не смотрели на часы?

– В этой комнате их нет.

– Больше вы ничего не заметили?

Клавдия Петровна заколебалась.

– Были какие-то звуки, похожие на выстрелы. Я решила, что это охотники…

– Вы услышали звуки до того, как увидели лодку, или после?

– Кажется, до.

– Сколько именно выстрелов вы запомнили?

Хозяйка дома задумалась.

– Три. Нет, четыре. Один, потом еще два. И потом еще один, где-то вдалеке.

– Вы могли бы поручиться, что звук шел из леса? Или, может быть, с другой стороны?

– Я не прислушивалась, – проворчала Клавдия Петровна. – Для меня это был… ну… обыкновенный шум…

– А вы слышали что-нибудь? – повернулся следователь к Свистунову.

– Боюсь, что нет, – отозвался поэт. – Мои окна выходят на другую сторону. И потом, я же сказал вам, что спал несколько часов…

– Хорошо. Тогда, с вашего позволения, подведем итоги. Разумеется, вы оба никого не убивали. Вы, Николай Сергеевич, ничего не видели, не слышали и понятия не имеете о том, кто мог убить Евгению Викторовну Колбасину, сценический псевдоним Панова. Вы, Клавдия Петровна, видели какую-то лодку на озере, а до того слышали четыре выстрела, один из которых, возможно, доносился из дома напротив…

Тут Николай Сергеевич не выдержал.

– По-моему, их усадьба все-таки далековато от нас, чтобы Клавдия Петровна могла услышать выстрел, произведенный в гостиной, – проворчал он.

– Окно, выходящее на озеро, было открыто. И над водой звуки разносятся очень хорошо.

Тут передовая дама и ее родственник переглянулись и почему-то немного побледнели. Вплоть до нынешнего момента вся история казалась абсурдной, какой-то театральной и к тому же – будем откровенны – немного фальшивой; но открытое окно и выстрел, далеко разнесшийся над водой, на которой мирно покачивались кувшинки, почему-то прибавили происшедшему реальности. Убийство действительно случилось, и с ним приходилось считаться. Но кто же решился воплотить в жизнь фантазию плодовитого беллетриста? Кто?

– Если вы знаете что-то еще, – проговорил следователь, переводя взгляд с поэта на присмиревшую Клавдию Петровну, – или даже не знаете, но вам кажется, что подозреваете, вам лучше сказать мне все как есть. Вы должны понимать, что в делах такого рода под подозрением могут оказаться невинные люди, и чтобы этого не произошло, я должен быть в курсе всего, что вам известно.

Он замолчал. Молчали и его собеседники.

– Это он ее убил, – решилась Клавдия Петровна. – Ее любовник.

– Иннокентий Ободовский?

– А, так вы уже все знаете? Ну, тем лучше. Только если вы спросите, какие у меня доказательства, я вам сразу же скажу: никаких. Просто он держал руки в карманах, вот и все.

– О чем это вы? – изумился следователь.

– Да вчера, когда мы все уезжали от Ергольского, Клавдия Петровна обратила внимание, – вмешался поэт. – Панова думала, что ее никто не видит, улучила момент и буквально повисла на шее у актера. Она его обнимала, всем телом к нему прильнула, а он руки в карманах держал, понимаете? Не нужна она была ему, не любил он ее совсем.

– Я бы не удивилась, если бы он решил от нее избавиться таким образом, – прогудела Клавдия Петровна. – Понимаете, то, что описал Матвей Ильич… если оно действительно именно так произошло, это же театрально до ужаса. Перламутровые рукоятки, персидские ковры, роскошные гостиные… Какая-то мизансцена, честное слово! Конечно, тут поработал человек театра…

– Ну так Анатолий Петрович Колбасин – известный режиссер, – мягко напомнил следователь. – Почему же вы думаете, что это был не он, а именно Ободовский? В конце концов, актеру достаточно было уйти от Евгении Викторовны, чтобы от нее избавиться, в то время как у Анатолия Петровича мотив более весомый…

– А ведь совсем недавно вы говорили, что человеку и не надо особого мотива, чтобы прикончить своего ближнего, – не удержался от колкости поэт. – Да и какой мотив у Колбасина, в самом деле? Что жена ему изменяла? Вы уж простите меня, но я сильно сомневаюсь, что этот Ободовский был у нее первым любовником… а раз так, Анатолий Петрович давно должен был привыкнуть к своему, гм, положению…

– Значит, все-таки любовник? – настойчиво спросил Игнатов.

– А больше просто некому, – с достоинством отозвалась Клавдия Петровна. – Конечно, когда Матвей Ильич развивал свои теории насчет убийств, его слушали десять человек, не считая жертвы. Кого еще можно подозревать? Сам Матвей Ильич и его жена, безусловно, вне подозрений, это абсолютно приличные люди. Их друг господин Чаев – тоже. Башилов и его дочь встретили Панову только в доме Ергольского, как выяснилось за ужином, прежде они ее не знали. Я и мой брат никого не убивали, потому что находились здесь, верите вы в это или нет. Сын Пановой явно не был в восторге от ее поведения, но взять револьвер и убить родную мать – нет, это просто немыслимо. Его приятель Серж все время переглядывался с Натали Башиловой, и, конечно, мать его друга интересовала его меньше всего на свете… Так что, с какой стороны ни посмотри, у вас только двое подозреваемых: муж и любовник. – Клавдия Петровна перевела дыхание. – Я не верю, что это был Анатолий Петрович – хотя бы по тем причинам, которые вам только что изложил Николай Сергеевич. Наконец, он просто не такой человек, чтобы хладнокровно застрелить свою жену и… и обставить все, как театральную мизансцену… Нет, как вам угодно, но для такого нужен совсем другой характер. Нужен, знаете ли, такой молодой цинизм… и меня вовсе не удивит, если этот Ободовский постарается все свалить на Матвея Ильича…

– Почему? Разве у господина Ергольского была хоть малейшая причина желать зла госпоже Пановой?

– Нет, конечно, причин никаких не было, но вы же понимаете… Все эти истории с убийствами вчера придумал именно он, и когда людям станет известно… Мало ли что они будут говорить…

– Вы хотели бы что-то добавить? – учтиво осведомился следователь, заметив тень иронической усмешки, которая несколько раз проскользнула по губам поэта в то время, как его родственница говорила.

Свистунов насупился.

– Добавить? Ну, если вам так угодно… Только на вашем месте я бы не исключал и сынка.

– Николай Сергеевич! – возмутилась передовая дама.

– Сами знаете, какова нынешняя молодежь, – объявил поэт, глумливо ухмыляясь. – Никаких идеалов, полное отрицание всего и вся. Так что лично я бы не удивился, если бы узнал, что Павлуша Колбасин нашел где-то в доме револьвер и того, пустил его в дело, вдохновленный рассказом этого бумагомараки…

– Глупости ты говоришь, ей-богу, – решительно промолвила Клавдия Петровна. – И Павлуша, и Серж – совершенно приличные молодые люди. – Тут она увидела совершенно неотразимый довод и не замедлила броситься в атаку: – Ты сам, по-моему, начитался романов Ергольского, если так легко можешь предположить, что Павлуша убил свою мать…

– Я? Да чтобы я читал его книги? – фыркнул поэт. – Еще чего не хватало!

– А кто у меня выпрашивал журнал с продолжением его повести? – напомнила злопамятная Клавдия Петровна. – Кто говорил, что это-де чепуха ужасная, но сам он ни за что не уснет, пока не узнает, чем все закончилось?

Николай Сергеевич мученически закатил глаза и стал многословно все отрицать, затем нечувствительно скатился к оправданиям, а затем сознался, что читал Ергольского только раз, – не считая нескольких предыдущих, – и остальных, которые не в счет, потому что его романы забываются сразу же после прочтения, – а так Матвей Ильич все равно не писатель. Иван Иванович терпеливо слушал, не вмешиваясь в разговор. «Однако любопытные на этот раз попались свидетели… Дама мыслит весьма хаотически, но руки в карманах заметила именно она. Ее родственник, похоже, человек более реалистичного склада, но, как всякий эгоист, не видит ничего, что не относилось бы к нему лично. Да, трудное, трудное будет дело…»

Наконец спорщики угомонились и, вспомнив о присутствии следователя, повернулись к нему.

– Если вы не возражаете, я бы хотел вернуться на террасу, – сказал Игнатов. – Или можем перейти в гостиную. Я заполню протокол, вкратце пересказав в нем суть нашего разговора, а вы его подпишете.

– А вы разве уже не записали все, что вам надо? – удивился поэт. – Вы же все время что-то писали, я видел…

– Нет, это заметки для себя, а сейчас мы заполним бумаги по всей форме. Так полагается.

Клавдия Петровна смутно подумала, что заполнение бумаг займет много времени, но возражать не посмела. Все трое вернулись на террасу, где следователь присел к столу и, задав несколько уточняющих вопросов о возрасте, сословии и вероисповедании собеседников, своим мелким, стремительным, но тем не менее весьма разборчивым почерком заполнил две страницы – по одной на каждого свидетеля.

– Прошу вас внимательно все прочитать и подписать, если вы согласны с написанным, – промолвил Иван Иванович, на глазах вновь превращаясь в обыкновенного молодого человека, который тут только по долгу службы и который и в мыслях не имел никого беспокоить.

Признаться, если бы передовая дама нашла в тексте орфографическую ошибку или хотя бы запятую, которая стояла не на своем месте, она бы не преминула указать посетителю на его оплошность; но все буквы и знаки препинания стояли там, где надо, и Клавдия Петровна поневоле заключила, что следователь Игнатов знает свое дело и знает его хорошо. Что касается Николая Сергеевича, то он пробежал глазами строки и подписался, не вступая ни в какие пререкания.

Только возвращая следователю подписанные показания, хозяйка дома спохватилась, что не спросила у него самого главного.

– Скажите, – проговорила она, волнуясь, – вы уже арестовали Ободовского?

– Это будет затруднительно, – спокойно отозвался Игнатов, пряча листки в папку и убирая ее в портфель. – Видите ли, против Иннокентия Гавриловича пока нет никаких улик.

И, оставив своих собеседников осмыслять это сногсшибательное заявление, он вежливо поклонился на прощание и удалился.

Кучер ждал его у крыльца. Старая белая лошадь, запряженная в двуколку, помахивала хвостом, отгоняя мух.

– К Матвею Ильичу Ергольскому, – распорядился Игнатов, заняв свое место в двуколке. Кучер хлестнул лошадь, застучали колеса, и обветшалый помещичий дом, окруженный вековыми деревьями, стал медленно уплывать прочь.

Глава 5. Хлопоты и неприятности

Сейчас, пожалуй, самое время вывести на сцену новое лицо, которое до поры до времени держалось в тени. Лицом этим является не кто иной, как управляющий усадьбой «Кувшинки», Франц Густавович Юнге.

По рождению Франц Густавович был австриец, но в России его так часто называли немцем, что он однажды перестал спорить, справедливо сочтя, что время, потраченное на уточнение его национальности, можно с куда большей пользой потратить на что-нибудь другое. Для него Вена была лучшим городом на свете, венские пирожные – самыми вкусными пирожными в мире, и, само собой, никто не мог сравниться с австрийскими композиторами. Как так могло случиться, что судьба занесла его в Россию, где он жил уже второй десяток лет, он сам затруднился бы объяснить. Причем все та же судьба, которая словно нарочно выбирала для нашего героя самые прихотливые пути, заставила его сначала побыть музыкантом какого-то мелкого оркестра, потом учителем музыки, потом учителем немецкого, бухгалтером, снова учителем, на сей раз латыни, и в конце концов – управляющим. К чести Франца Густавовича стоит отметить, что со всеми своими профессиональными обязанностями он справлялся безупречно и что, если бы судьбе угодно было назначить его поваром, министром или главнокомандующим, он бы и тут не ударил в грязь лицом.

Впрочем, в данный момент он был всего лишь управляющим одного из имений богатой дамы, которую звали баронессой Корф. Устав воевать с предыдущим управляющим, который жил по принципу «не украдешь – не проживешь», она уволила его и наняла Франца Густавовича, который навел порядок, по первому требованию хозяйки представлял ей образцовые счета и вообще поставил дело настолько хорошо, что уже на второй год ему прибавили зарплату. Франц Густавович, который был уже мужчиной на пятом десятке с женой и тремя детьми, приободрился и понял, что еще несколько лет службы в «Кувшинках», и он сможет вернуться в Вену, где будет жить не то чтобы припеваючи, но вполне себе безбедно. Увы, но, судя по всему, его планы шли вразрез с намерениями его затейливой судьбы, и она задумала подставить ему ножку.

Началось все, как водится, с мелочей – хозяйка известила управляющего, что проведет лето в другом месте и «Кувшинки» ей не понадобятся. Франц Густавович, который со своей семьей занимал просторный флигель, подумал о том, что дом будет пустовать, то есть стоять без пользы и не приносить никого дохода, и закручинился. Логичнее всего было бы его сдать на лето, и управляющий решил немедленно этим озаботиться.

Ах, Франц Густавович, Франц Густавович! Не стоило вам искать постояльцев, не надо было превращать «Кувшинки» в наемную дачу, не… Но что толку теперь говорить об этом?

Одним словом, после недолгих переговоров и выплаты задатка в усадьбу въехала семья Колбасиных со своими друзьями, и тут один за другим пошли сюрпризы. Для начала глава семьи, хоть и честный мещанин по паспорту, оказался на самом деле театральным режиссером, но само по себе это ничего не значило. Гораздо хуже то, что его жена была актрисой, и мало того, что она притащила с собой любовника – вместе с ней в старый барский дом словно влилась удушливая театральная атмосфера, полная склок и интриг. Евгения Панова капризничала, тиранила прислугу, поссорилась с кухаркой и в конце концов добилась того, что почти все слуги либо отказались иметь с ней дело, либо попросили расчета.

Все это «безобразие» (по словам Франца Густавовича) продолжалось чуть меньше месяца, и он уже не мог дождаться августа, когда неприятные постояльцы должны были убраться восвояси. Однако как бы он ни относился к Пановой, управляющий был все же ошеломлен, когда однажды днем, зайдя в гостиную, обнаружил в кресле ее труп. Возле правой руки актрисы на ковре поблескивал маленький серебристый револьвер с отделанной перламутром рукояткой. Против сердца по светлой ткани платья расплылось небольшое красное пятно.

Как помнит читатель, Франц Густавович в одной из своих прошлых жизней был музыкантом. В этом своем качестве он немало общался с актерами и знал, что от них можно ожидать всякого. Поэтому для того, чтобы исключить неуместный розыгрыш, он первым делом взял левую руку актрисы и попытался прощупать пульс. Но, хотя рука была еще теплая, каким-то непостижимым чутьем управляющий понял, что это уже не тепло жизни.

Он окинул взглядом комнату, машинально отметил, что окно, выходящее на красивейшее озеро, на поверхности которого безмятежно покачивались розовые кувшинки, распахнуто настежь, и быстрым шагом вышел. Его жена была на кухне, отдавала указания новой кухарке, которая готовила старательно, но не всегда умело, и поэтому за ней нужен был глаз да глаз.

– Эльза, – сказал управляющий по-немецки, – мне нужны ключи от обеих дверей гостиной на первом этаже.

Все ключи хранились у его жены, и она, хоть и несколько удивилась, тем не менее отдала ему то, что он просил.

– Ты хочешь попробовать замки? – спросила она. – Я проверяла все ключи, когда мы только приехали сюда, и смазывала замки, но вряд ли это тебе поможет. Они очень старые, и потом, те двери давно никто не запирал.

– Эльза, – вздохнул Франц Густавович, – ты просто чудо! Скажи, сколько сейчас времени?

– Два часа… нет, уже четверть третьего. А что?

– Пока ничего, – уклончиво ответил управляющий.

Он вернулся в гостиную, и, убедившись, что за время его отсутствия ничего не изменилось, закрыл окно и не без труда запер обе двери. После чего послал одного из сыновей за доктором, а сам поехал на ближайший телеграф – отправить телеграмму хозяйке.

Когда он вернулся, раздраженный старый доктор Колокольцев уже ждал его в доме.

– Вы должны понимать, что мое время дорого, – напустился старик на управляющего, – а вы присылаете ко мне мальчика, не говорите толком, в чем дело, но требуете, чтобы я приехал как можно скорее…

– Просто я оказался в затруднении, – промолвил Франц Густавович кротко. – Прошу вас следовать за мной.

После чего он отпер одну из дверей и провел доктора в гостиную.

– О! – только и вымолвил Колокольцев, увидев тело. – Неужели самоубийство?

– Я не знаю, – отозвался управляющий, вытирая лоб платком. – Когда я ее нашел, пульса уже не было. Я пригласил вас, потому что вы лечили мою жену. Я не знаю, что мне делать. Я позвал вас, чтобы посоветоваться.

Поняв, что «немецкий сухарь» вовсе не имел в мыслях его задеть, а просто растерялся (да и всякий на его месте тоже бы растерялся), самолюбивый доктор смягчился.

– Вы прежде видели у госпожи Пановой этот револьвер?

– Нет.

– У нее были какие-то причины для того, чтобы покончить с собой?

– Если бы что-то такое было, моя жена бы обязательно мне сказала.

– То есть нет?

– Выходит, нет.

Колокольцев задумался, потирая подбородок.

– На вашем месте я бы известил полицию, – решился он. – Конечно, на первый взгляд это похоже на самоубийство, но… Вполне может быть и убийство, – добавил он, передернув плечами.

Роковое слово – не убийство, а полиция – было произнесено. Франц Густавович вздохнул. Как многие старомодные люди, он придерживался той точки зрения, что честному человеку не следует иметь дела с полицией в каком бы то ни было качестве. И еще его коробило, что убили госпожу Панову или она просто покончила с собой, но произошло это именно в доме, оставленном на его попечение, доме, за который он отвечал.

Смирившись, он вызвал жену, ввел ее в курс дела и попросил поставить власти в известность.

– А родным Евгении Викторовны вы ничего не хотите сказать? – полюбопытствовал доктор.

– Полагаю, что с ними будет говорить следователь, – дипломатично отозвался управляющий. – Возможно, он захочет посмотреть на их реакцию, когда они услышат о случившемся.

«А ты, однако, вовсе не глуп, хоть и немецкий сухарь», – одобрительно помыслил доктор. Однако удержать происшествие в тайне не удалось: слуга, которого послали за полицией, немедля проговорился хорошенькой Дуняше, горничной убитой. Та тотчас же бросилась к Колбасину, а тот поспешил к управляющему – требовать объяснений, что происходит. Через несколько минут дом гудел, как растревоженный улей. Хлопали двери, по комнатам бестолково метались люди; все задавали друг другу тревожные вопросы и строили самые невероятные предположения. Франц Густавович занял пост часового у прикрытой, но не запертой двери в гостиную и стойко игнорировал все попытки его разговорить. Он согласился пропустить внутрь только мужа убитой. Доктор, который присел к столу и писал в тот момент бумагу для следствия, бросил на лицо Колбасина острый взгляд, в котором было не только профессиональное любопытство.

– Что же это такое? – пролепетал режиссер, дрожа всем телом. – Женя… Женечка! Что же это такое…

Анатолий Петрович Колбасин был невысокий, пухлый блондин с одутловатым чисто выбритым лицом. На мизинце левой руки он носил кольцо с бриллиантом, которое не снимал почти никогда. Сейчас он был одет в светлый костюм – тот же самый, в котором вчера ездил с женой и остальными в гости к Ергольскому. В молодости Колбасин был актером и считался превосходным исполнителем комических ролей. Может быть, поэтому он казался так нелеп, когда испытывал, судя по всему, неподдельную скорбь. Он дотронулся до руки жены, и слезы покатились по его щекам…

– Я убью его! – хрипло проговорил режиссер и кинулся ко второй двери, выходящей из гостиной, – двери, которая стараниями управляющего оказалась наглухо запертой. Пришлось вмешаться доктору Колокольцеву, и этот грузный немолодой человек оказался достаточно силен, чтобы оттащить режиссера от выхода и заставить его сесть.

– Послушайте меня, милостивый государь, – сказал врач, грозно возвышаясь над маленьким режиссером, – вы ничего не будете сейчас предпринимать… На это есть судебный следователь, полиция, прокурор. Они во всем разберутся… – Колбасин тупо смотрел на него, словно ни одно слово собеседника не доходило до его сознания. – У вас остался сын, – внушительно прибавил Колокольцев, – подумайте лучше о нем… Хорошо ли будет, если он останется совсем один?

Режиссер схватился за голову и поник всем телом.

– Вы правы… правы… – бессвязно бормотал он. – Но она… Скажите, она не мучилась?

Врач посуровел лицом и покачал головой.

– Нет. Не мучилась…

– Боже мой! Боже мой… И зачем мы только приехали сюда… Я ведь отговаривал ее… Но она вбила себе в голову, что только Ергольский…

Колокольцев был не прочь услышать продолжение, но тут на пороге показался судебный следователь Игнатов. Он и доктор знали друг друга в лицо, но было бы преувеличением называть их друзьями или хотя бы хорошими знакомыми. По правде говоря, Колокольцев Игнатова недолюбливал. По его мнению, молодой следователь был еще «молокосос» и свое недурное жалованье – 200 рублей в месяц – получал за то, что ровным счетом ничего не делал, потому что серьезных преступлений в округе замечено не было. К тому же Иван Иванович отличался завидным здоровьем, то есть не имел причин прибегать к услугам доктора, выслушивать его советы и считаться с его предписаниями. Поэтому, когда Игнатов вошел, Колокольцев приветствовал его довольно сдержанно.

«Наверняка начнет меня уговаривать, чтобы я дал заключение о самоубийстве… Ну уж нет, шалишь! Я своей репутацией из-за твоего спокойствия рисковать не намерен…»

– Печально, печально, весьма печально, – обманчиво рассеянным тоном промолвил Иван Иванович, обходя кругом кресло, в котором находилась жертва. – Это муж? – Он взглядом указал на совершенно раздавленного Колбасина, поникшего на диване.

Доктор кивнул.

– Ваше заключение, Дмитрий Александрович?

– Смерть наступила от огнестрельного ранения, пуля прошла через сердце. Я бы не стал исключать убийство, – добавил Колокольцев, косясь на собеседника.

– Почему?

– Если бы речь шла о самоубийстве, она бы приставила револьвер к груди, так?

– Допустим, и что?

– После выстрела оружие должно упасть на колени, как и рука, которая его сжимала. А тут правая рука свешивается через подлокотник, а револьвер лежит на ковре.

– Но она могла и не приставлять револьвер к груди, а держать его на некотором расстоянии, – задумчиво проговорил Игнатов. – Хотя… – Он оглянулся на напряженную фигуру мужа, на его мученические глаза, и предпочел оборвать фразу.

– Скажите, вы ничего не трогали, когда нашли тело? – обратился следователь к управляющему, который застыл у входа.

– Я закрыл окно, которое было открыто, – ответил Франц Густавович. – И запер обе двери. Больше я ничего не трогал.

– Здесь несколько окон, какое именно из них было открыто?

– Окно посередине, которое больше остальных.

– Когда именно вы обнаружили госпожу Панову?

– Около четверти третьего.

– Она была мертва?

– Да, я совершенно в этом убежден. – Управляющий поколебался, но все же добавил: – Тело было еще теплым, но я не могу поручиться, что она умерла незадолго до моего прихода. В конце концов, сегодня днем было очень жарко…

– Да, – кивнул следователь. – Скажите, а когда последний раз вы видели ее живой?

– За завтраком. Нет, после завтрака, – поправил себя управляющий. – Она разговаривала в коридоре с… – он покосился на Колбасина, но все же закончил фразу: – С господином Ободовским.

– Это актер, – с ненавистью бросил Колбасин. – Он приехал с нами.

Следователь не нуждался в дополнительных разъяснениях – всем в округе и так прекрасно было известно, кто именно снял на лето «Кувшинки» и какие отношения связывают этих людей. Однако следующая фраза режиссера поставила его в тупик.

– И ведь ее убили точно так, как он предсказал. Именно так…

– Что именно вы имеете в виду, Анатолий Петрович?

– Да у Ергольского вчера… Он говорил об убийствах… фантазировал… И рассказал, как убьют мою жену.

Колокольцев оторопел, но Иван Иванович оказался человеком обстоятельным и вскоре слово за слово выведал у режиссера подробности того, что произошло вчера вечером в гостях у Матвея Ильича. Колбасин был настолько расстроен, что не стал опускать ни следователя – «туповатого служаку», ни толков о самоубийстве, которые должны возникнуть сразу же после убийства.

– А она не могла покончить с собой… Понимаете, просто не могла! Получается, что эта змея, которую я взял в свой театр… дал ему роли… ничтожество, полная бездарность, – он убил ее!

– Зачем? – серьезно спросил следователь.

– Что – зачем? – вытаращился на него Колбасин.

– Зачем Иннокентию Ободовскому убивать вашу жену, да еще именно так, как придумал Матвей Ильич? Какой в этом смысл?

– Затем, что… затем… – бормотал Колбасин, нервно сжимая и разжимая пальцы. – Ах, ничего-то вы не понимаете!

Иван Иванович еще раз посмотрел на фигуру в кресле, нахмурился и наклонился, чтобы подобрать револьвер.

– Красивая вещица, – заметил доктор. – Дамская штучка.

– Я заметил, – сдержанно ответил Игнатов. Он повернулся к Колбасину: – Вам знаком этот револьвер? Подумайте хорошенько, прежде чем ответить.

– Мне нечего думать. Я вижу его впервые в жизни.

– У вашей жены было оружие? Любое, не обязательно револьвер?

– Нет. Никогда! И если вы меня спросите, была ли у нее причина, чтобы покончить с собой, я отвечу: никакой!

– У нее были враги?

– В театральном мире – да. Но они все сейчас далеко. Кто в Петербурге, а кто в Москве…

– В последнее время вы не замечали ничего странного в поведении своей жены? Ей никто не угрожал? Может быть, она жаловалась на кого-нибудь?

– Нет. Нет! Нет!

– Когда вы в последний раз сегодня видели ее живой?

– Когда? Погодите-ка… После завтрака. Она всегда встает поздно… то есть вставала…

– Завтрак сегодня был в одиннадцать часов, – пришел ему на помощь управляющий.

– Вот, вот… Словом, мы позавтракали… потом она поднялась к себе… Я зашел к ней. Наверное, это было около половины двенадцатого… Она разбирала вещи в ящике своего туалетного столика. Кажется, я ей помешал…

Его виноватый тон не ускользнул от следователя, но сейчас он решил не заострять на этом внимания.

– Что было потом? – спросил он.

– Потом? Ну… Мы поговорили, и я ушел.

– Можно ли узнать суть вашей беседы? Хотя бы в самых общих чертах.

Колбасин вспыхнул.

– Мы не ссорились, и я не угрожал убить ее, если вы это имеете в виду… За завтраком она упоминала, что хотела бы покататься по озеру на лодке. Я спросил, когда именно она хотела бы туда отправиться, сейчас или позже.

– А ваша жена?

– Она сказала, что передумала и вообще у нее болит голова. Я сказал, что могу принести лекарство, но она ответила, что ей ничего не нужно, и попросила ее оставить. И я… Я ушел.

– Куда вы отправились после разговора с женой?

– Хотел погулять, но было уже слишком жарко. Я походил по саду, вернулся в дом, взял книгу и стал читать. Но на жаре читается плохо, и я сам не заметил, как заснул…

– Когда вы были в саду, вы не заметили поблизости посторонних людей?

– Нет. Единственный, кого я видел, был Серж, который вышел из дома. Я спросил, куда он идет, а он ответил, что обещал Натали какие-то ноты. По-моему, это был просто предлог, чтобы с ней увидеться, потому что никаких нот в руках у него не было.

– Мне придется взять показания у всех, кто был в доме, – сказал следователь, оборачиваясь к Францу Густавовичу. – Но прежде всего я хотел бы побеседовать с вами… с глазу на глаз.

– Мне уйти? – подал голос Колокольцев.

– Нет-нет, оставайтесь, вы мне еще понадобитесь…

– Мы можем поговорить у меня во флигеле, – вмешался управляющий. – Там нас никто не побеспокоит.

Глава 6. Таинственный силуэт

Флигель, в котором проживал со своей семьей Франц Густавович, некоторым образом озадачил Игнатова. Снаружи это было довольно-таки неказистое строение, но внутри все дышало уютом и идеальной чистотой. В маленькой гостиной на стене висела фотография прекрасной черноволосой дамы с алмазными звездами в сложной прическе из кос.

– Это ее величество австрийская императрица, – почтительно молвил Франц Густавович, кашлянув.

– Я узнал, – кивнул Иван Иванович.

Комнаты, в которых жил управляющий со своими домочадцами, показались ему настоящим осколком Австрии, перенесенным в Россию. Но, собственно говоря, почему бы и нет?

– Скажите, – начал следователь, – вам раньше попадался на глаза револьвер, из которого, судя по всему, была выпущена пуля, убившая госпожу Панову?

И он внимательно посмотрел на сухощавого, светловолосого, сероглазого человека, стоящего напротив.

– Боюсь, что нет, – спокойно ответил управляющий. – Может быть, вы все-таки предпочтете сесть?

– Это оружие могло находиться в доме? – настойчиво спросил следователь. – Может быть, это револьвер баронессы Корф?

– У меня трое детей, – на первый взгляд не слишком логично отозвался управляющий. – И они часто заходят в дом. Там наверху есть несколько сабель и охотничьи ружья, но сабли висят высоко на стенах, а ружья всегда разряжены. Больше, насколько мне известно, в доме нет никакого оружия.

– Насколько вам известно… – задумчиво повторил Иван Иванович. – Скажите, а что именно вы думаете о происшедшем?

– Я думаю, что мне придется искать себе новое место, – рассудительно ответил его собеседник. – Вряд ли госпоже баронессе придется по вкусу, что я впустил в дом людей, которые учинили тут убийство.

– Вот как? То есть вы считаете, что госпожу Панову убил кто-то из тех, кто приехал с ней?

Управляющий пожал плечами.

– Если вам угодно знать мое мнение…

– Мне очень хотелось бы знать именно ваше мнение, так как вы лицо непредвзятое и имели возможность наблюдать этих людей в течение достаточно долгого времени. Итак?

– Госпожу Панову вообще не должны были убивать, – объявил Франц Густавович. – Никогда.

И, ошеломив следователя этим поразительным заявлением, он сел, очевидно, сочтя, что с него достаточно стоять на ногах.

– Поясните, – тихо попросил Игнатов.

– Это будет непросто, – вздохнул управляющий, – но я попробую. Есть такая категория женщин, чье предназначение – портить окружающим жизнь. Это не обязательно актрисы и не обязательно красавицы, просто у них такой характер. Что бы ни происходило, они всегда найдут повод для недовольства, для жалоб, для упреков, которые изливаются обычно на самых близких людей. От мелких придирок они обязательно переходят к крупным, а в качестве кульминации непременно устраивают скандал, в который стремятся вовлечь как можно больше людей. Причем внешне у них, как правило, все хорошо, и вроде бы им нет никакой нужды вести себя подобным образом, но тем не менее… – Франц Густавович пожал плечами. – Полагаю, что таким образом они утверждают свою власть над людьми. Кроме того, перед теми, кто их плохо знает, они очень любят выставлять себя страдалицами, которых никто не понимает и которых все тиранят. Вы понимаете, о чем я, не так ли?

– Понимаю. Но если следовать вашей логике и госпожа Панова действительно портила всем жизнь, у нее должна была быть масса недоброжелателей. И кто-то из них мог пожелать избавиться от нее раз и навсегда.

– Вы еще очень молоды, – спокойно заметил Франц Густавович, поправляя цветы в фарфоровой вазе, которая стояла на столе. – Вы не понимаете, что такое поведение предполагает хорошо развитую интуицию. Если неправильно рассчитать свои силы, можно ведь нарваться на неприятности, потому что далеко не каждый человек ведется на подобные манипуляции. И я вас уверяю, что госпожа Панова умела выбирать свои жертвы и делала это превосходно. Как только она встречала волю, которая была сильнее, чем ее воля, она искусно отступала. Взять хотя бы молодого человека, приятеля ее сына.

– Сережу Карпова?

– Да. Он был очень вежлив с ней, очень любезен, и при всей своей любезности он очень спокойно ее игнорировал. Он не поддавался на ее уловки, и когда на прошлой неделе Натали Башилова устроила пикник, Серж и Павел отправились на него без госпожи Пановой.

– И она потом не попыталась отыграться на них за это?

– Попыталась, но не на них, а на муже, который всегда безропотно все сносил. Разумеется, в тот момент о пикнике речи не шло, но свое дурное настроение она выместила с лихвой.

– Скажите, Франц Густавович, а Ободовский тоже все сносил, как вы выразились, безропотно?

– Я бы не сказал, – отозвался управляющий, подумав. – Он умел обращать любые ее капризы в шутку и делал вид, что ничего не замечает, если она была в дурном настроении. Кроме того, по-моему, ему придавала уверенности мысль, что рано или поздно он бы все равно ее бросил.

– Вот как?

– Да, когда женщине 45, а мужчина на 20 лет младше, все почти всегда заканчивается именно так.

– То есть Ободовскому, по-вашему, не было нужды ее убивать. Хорошо, но ведь совсем недавно вы употребили слово «убийство», говоря о Евгении Викторовне. Не самоубийство, не несчастный случай, а именно убийство. Почему? Вы все же кого-то подозреваете?

– О своих подозрениях я вам уже сказал, – парировал Франц Густавович. – Нет, такие женщины, как госпожа Панова, без хлопот доживают самое меньшее до 70 лет, а потом спокойно умирают в своей постели. С ней не должно было случиться то, что случилось, поэтому я делаю вывод, что где-то она допустила ошибку.

– Которая стоила ей жизни?

– Как видите.

– У вас нет никаких предположений, какого именно рода может быть эта ошибка?

– Ни малейших. Если бы я знал что-то определенное, я бы вам давно сказал. Но все, что у меня есть, только мои наблюдения и общие соображения, которыми я уже с вами поделился.

– И я вам чрезвычайно за это благодарен, – серьезно заметил Иван Иванович.

Задав еще несколько уточняющих вопросов, он попросил управляющего назвать всех людей, которые сегодня находились в усадьбе, добавив, что в ближайшее время собирается побеседовать с каждым.

Помимо жертвы, перечень включал ее мужа и сына, а также их знакомых – Сержа Карпова и актера Ободовского. Далее шли управляющий, его жена и их дети, а затем прислуга.

– Дуняша, фамилии не знаю. Госпожа Панова привезла ее с собой, – уточнил Франц Густавович. – Ее муж привез лакея Петра, который у них в театре также и парикмахер, насколько я понял. Мы в усадьбе держали трех девушек горничных, но госпоже Пановой не понравилось, что они будто бы строят глазки господину Ободовскому, и она потребовала их уволить. Старая кухарка тоже ушла из-за ее придирок, пришлось нанять Марью Ржанову из деревни. Мой слуга Никодим помогает в доме, когда я прошу его об этом. Еще есть кучер, но он два дня как запил, и вряд ли вам будет от него много толку. Сегодня в «Кувшинках» я его не видел… А наш садовник уехал на свадьбу сына и обещал вернуться только к вечеру.

– Скажите, – как бы между прочим поинтересовался Иван Иванович, – а прежняя кухарка и горничные, которые вынуждены были уйти из-за Пановой, могли затаить на нее зло?

– О, умоляю вас, – усмехнулся управляющий. – Конечно, они были не в восторге, но они прекрасно знали, что я возьму их обратно, как только она со своими спутниками уедет отсюда.

Игнатов внимательно посмотрел на своего собеседника, но тот оставался совершенно невозмутим. «Девушек, конечно, придется тоже допросить, и прежнюю кухарку тоже…» Однако начать следователь решил вовсе не с них. Вернувшись в дом и обсудив с доктором Колокольцевым, когда именно состоится вскрытие, он перебрался в столовую, обставленную мебелью светлых тонов, и попросил вызвать главного подозреваемого – Иннокентия Гавриловича Ободовского.

Красавец актер относился к тем людям, которые с первого взгляда внушают симпатию женщинам – и с первого же взгляда внушают мужчинам живейшую неприязнь. Для начала он заявил, что его с Евгенией Викторовной связывала исключительно дружба, что покойная была замечательной женщиной и он понятия не имеет, кто мог покуситься на ее жизнь.

– Когда вы видели ее сегодня в последний раз? – спросил следователь.

Ободовский вскинул брови, сделался задумчив и наконец сказал, что точное время он запамятовал, но это было после завтрака.

– А подробнее? – спросил безжалостный Иван Иванович. – Насколько мне известно, вы беседовали в коридоре. О чем шел разговор?

Он допустил ошибку, и актер тотчас же дал ему это понять.

– Я-то думал, вы спрашиваете о том, когда я видел Эжени… Евгению Викторовну в самый последний раз. А когда мы говорили в коридоре о том, что завтрак сегодня лучше, чем вчера, это был не последний.

– Понятно. Так когда именно случился последний раз?

– Я решил поудить рыбу, – объяснил актер. – Взял удочку и вышел из дома. Тут Евгения Викторовна меня окликнула из окна.

– Из какого именно окна?

– Из окна своей спальни. На втором этаже.

– Понятно. Продолжайте, прошу вас.

– А что тут еще можно сказать? Это был самый обыкновенный разговор. Она спросила, куда я иду. Я ответил, что хочу половить рыбу. Она рассмеялась и заметила что-то по-французски. Я не понял, что она сказала… Я помахал ей рукой и ушел. Вот, собственно, и все, – заключил актер.

– Где именно вы ловили рыбу?

– Как где? На озере, само собой, – отозвался Иннокентий Гаврилович снисходительно.

– Что-нибудь поймали?

– Хм, если вам скажут, что новичкам везет, не верьте… Я убил несколько часов, но так ничего и не поймал. Потом вернулся домой – и Дуняша меня огорошила…

– То есть, когда погибла Евгения Викторовна, вы находились на озере?

– Ну да.

Честнейший взгляд, обезоруживающая улыбка. Что там говорил Анатолий Петрович? Что в театр свой он взял бездарность и ничтожество? Нет, не бездарен, вовсе не бездарен был господин Ободовский. Врал, не моргнув глазом, и выглядел при этом так убедительно, что если бы не игнатовская интуиция, упорно нашептывающая, что его пытаются обвести вокруг пальца, поверил бы ему молодой следователь, очень даже может быть, что поверил…

– Скажите, Иннокентий Гаврилович, когда вы находились на озере, вас кто-нибудь видел?

– Может быть, и видел, – последовал совершенно естественный ответ. – Но я как-то не обращал внимания, знаете… Очень уж мне хотелось что-нибудь поймать.

Предъявив актеру револьвер, Игнатов осведомился, попадалось ли это оружие когда-либо прежде Ободовскому на глаза. И хотя ответ был отрицательным, следователь только еще больше укрепился в своем мнении, что свидетель ему лжет.

– Как вы думаете, кто мог желать зла Евгении Викторовне? – спросил Игнатов.

Он был готов к тому, что Ободовский тотчас же примется во всем обвинять ее мужа, но актер как-то замялся и наконец выдавил из себя, что все происшедшее кажется ему настоящим кошмаром и он не удивится, если это окажется каким-то нелепым несчастным случаем.

– Скажите, – спросил следователь, – вы были вчера в гостях у господина Ергольского?

Этого Ободовский отрицать не стал.

– А вам не кажется странным, что смерть госпожи Пановой в точности воспроизводит обстоятельства, которые вчера за ужином озвучил господин Ергольский?

Иннокентий Гарилович аж переменился в лице.

– По правде говоря… я не обращал внимания… Неужели вы думаете, что это может иметь какое-то значение? – вырвалось у него.

Он явно нервничал, и Игнатов поглядел на него с нескрываемым презрением.

– Убедительно прошу вас никуда не уезжать из «Кувшинок» до окончания следствия, – сказал Иван Иванович, не отвечая на заданный вопрос.

Отпустив актера, следователь пожелал побеседовать с сыном жертвы. Павел Колбасин был бледен и пребывал в явной растерянности. Это был невысокий, крепко сбитый молодой человек с круглым лицом и невыразительными чертами. Он не унаследовал ни красоты матери, ни ее артистичности, и Иван Иванович, бросив на него быстрый взгляд, подумал, что сын, должно быть, нередко разочаровывал Евгению Панову.

Впрочем, первые слова Павла следователя не разочаровали, а скорее наоборот.

– Мой отец никого не убивал, – решительно заявил Павел.

– Разве его кто-то обвиняет?

Младший Колбасин насупился и не ответил.

– Чтобы покончить с формальностями: где вы сами были сегодня после завтрака?

– Я ушел, – каким-то странным тоном ответил молодой человек. – В лес.

– Вот как?

– Да. Мне просто хотелось побыть одному, понимаете? Впрочем, вы вряд ли поймете.

– И вы бродили по лесу несколько часов?

– Да, а что, это запрещено?

– Вас кто-нибудь видел в лесу?

– Не думаю. Может быть, кто-нибудь из охотников заметил, хотя вряд ли.

– Охотники?

– Да, я слышал несколько выстрелов.

– Сколько?

– Не помню. Стреляли два или три раза, довольно близко. Хотя, может быть, мне просто показалось.

– Так или иначе, никто не может подтвердить, что вы ушли в лес?

– Когда я уходил, я столкнулся в саду с этим… с актером, – с отвращением промолвил Павел. – Может быть, он заметил, как я шел к лесу.

– То есть вы видели господина Ободовского? Прекрасно. Можете сказать мне, что он делал и как вообще себя вел?

– Ничего он не делал. Он разговаривал с моей матерью, которая высунулась из окна. Что-то сказал о рыбалке, о том, как хорошо сидеть на берегу с удочкой, а она ответила: «J’aime m’ennuyer autrement».

– То есть «Я предпочитаю скучать иначе»?

– Вот, вот! Вы поняли, а он не понял. Она нарочно сказала это по-французски, потому что знала, что он не имеет таланта к иностранным языкам. Я думаю, ей не нравилось, что он собирался уйти один, и поэтому она заговорила по-французски. – В лице Павла что-то дрогнуло. – И подумать только, что это был последний раз, когда я видел ее живой! – вырвалось у него. – Боже мой…

– Скажите, Иннокентий Гаврилович часто ходил на рыбалку?

– Он-то? Да я сегодня в первый раз увидел его с удочкой.

Надо же, как интересно. С одной стороны, история Ободовского в чем-то подтверждалась, с другой… Впрочем, не будем делать поспешных выводов, одернул себя следователь. Ободовский же сам в разговоре признался, что он начинающий рыболов.

Когда Иван Иванович показал револьвер и задал дежурный вопрос, не видел ли его свидетель прежде, Павел сделался так мертвенно-бледен, что следователь на мгновение испугался, что юноша упадет в обморок. Однако тот пересилил себя и ответил, что оружие видит впервые.

– Теперь поговорим о вечере у Матвея Ильича Ергольского, – сказал Игнатов.

– Я так и думал, что вы зададите этот вопрос, – пробормотал Павел. – По правде говоря, все это настолько странно, что я просто не знаю, что думать.

– Я полагаю, что, принимая во внимание все обстоятельства, мы вправе думать, что некто услышал историю господина Ергольского и решил воплотить ее в жизнь. Возникает вопрос: кто это может быть?

Прежде чем ответить, Павел долго молчал.

– Я ненавижу Ободовского, он мерзавец, – наконец хрипло признался он. – Но я же знаю, что он трус. Когда по роли ему приходится стрелять из бутафорского оружия, у него по лицу пот катится градом. Чтобы он мог взять револьвер и застрелить мою мать… нет, это невозможно.

– Когда господин Ергольский говорил об убийствах, его слышали несколько человек, – негромко напомнил Игнатов. – Если это не Ободовский, то кто? Сам Матвей Ильич? Ваш приятель Сергей? Кто?

– Вы все упрощаете, – уже сердито проговорил Павел. Румянец мало-помалу возвращался на его открытое, простое лицо. – В конце концов, рассказ Ергольского слышал еще один человек.

– Что за человек?

Павел мотнул головой.

– Я видел только силуэт в сумерках. Боюсь, я не могу описать его, потому что в тот момент не обратил на него внимания, но кто-то точно стоял за окном. Оно было открыто, и тот человек в саду мог слышать каждое слово.

– Павел Анатольевич, – после недолгого молчания промолвил следователь, – наш разговор пока неофициальный, но я все же должен вас предупредить о том, что за дачу ложных показаний полагается суровое наказание.

Молодой человек покраснел.

– Я ничего не выдумываю! За окном действительно кто-то был… Натали сказала, что о стекло бьется бабочка, Серж поднялся с места, распахнул окно пошире и выпустил ее. Он вернулся на место, и потом, когда Ергольский говорил, я заметил, что в саду кто-то есть…

Игнатов едва заметно поморщился. Начинается, с неудовольствием помыслил он. Сначала Ободовский, затем Павел, все о чем-то умалчивают, все лгут, и все что-то скрывают. Зачем сын убитой выдумал несуществующий силуэт в саду, понятно. Судя по его первым словам, сказанным следователю, юноша до смерти боится, что в убийстве обвинят его отца. Посторонний, которому можно приписать преступление, устроил бы всех: и Ободовского, и Павла, и, возможно, даже безутешного вдовца Колбасина… Да, устроил бы – но только в том случае, если Анатолий Петрович убийца.

– Если вы вспомните что-нибудь еще, – спокойно сказал следователь, – я всегда к вашим услугам. А теперь, если вас не затруднит позвать вашего друга, я хотел бы побеседовать с ним.

Глава 7. Убийство в открытой комнате

– Карпов Сергей Иванович, 24 года, мещанин, вероисповедания православного, – скороговоркой выпалил молодой человек, войдя в столовую, где временно расположился следователь. – Не скажу, что мне нравится быть героем этого романа, потому что все до обидного походит на романы господина Ергольского, но постараюсь помочь вам, чем смогу.

Тон его казался серьезным, но в серых глазах таилась усмешка, и Иван Иванович поглядел на вновь вошедшего очень внимательно. Перед ним стоял высокий молодой человек, светловолосый, с румянцем во всю щеку. Не красавец, но такие женщинам нравятся, и обычно больше, чем записные красавцы. Взрослея, они как бы выцветают и становятся совсем неинтересными; тогда женщины разлюбляют их и переключаются на гусарских поручиков и прочих провинциальных ловеласов.

– Присаживайтесь, Сергей Иванович, – сказал Игнатов. – Прежде всего установим, где вы были сегодня после завтрака и что делали. Герои романов господина Ергольского обычно подбираются к этому пункту очень долго и с массой церемоний, но я предлагаю сэкономить время. – И он сердечнейшим образом улыбнулся.

– Как я понимаю, я под подозрением? – поинтересовался Серж, плюхаясь на обитый синим шелком диван.

Иван Иванович пожал плечами.

– Как и все слушатели вчерашних фантазий господина Ергольского, – уронил он. – Итак, где вы были сегодня после завтрака и до двух часов с четвертью?

Тут молодой человек перестал улыбаться.

– Боюсь, вы не поймете меня, – совершенно серьезно ответил он. – Но я сбежал.

Так как Игнатов молчал, Сержу волей-неволей пришлось продолжить:

– Я сбежал, потому что атмосфера в доме царила невыносимая. Нет, вы только ничего такого не подумайте. Никто не бегал с оружием, не кричал «Я тебя убью» и тому подобное. Но иногда я жалел, что уехал из Петербурга. Дома, по крайней мере…

Тут он запнулся и закусил губу.

– Дома вам тоже приходится нелегко? – спросил молодой следователь. По правде говоря, это было скорее утверждение, чем вопрос.

– Я очень люблю мою мать, – волнуясь, проговорил Серж. Тон его, однако, был до странности мрачен и резко контрастировал со словом «люблю». – И она замечательная женщина. Нет, она не такая, как Евгения Викторовна, она не заводит… поклонников… не красит волосы и не пытается убедить окружающих, что ей чуть больше тридцати, хотя тут же сидит ее сын-студент и не знает, куда деть глаза. Но…

– Простите, а чем занимается ваша мать? – тихо спросил Игнатов.

– То тем, то этим. Немного переводит, пишет рецензии на спектакли, читает стихи в благотворительных концертах. – Серж заерзал на месте. – Я надеюсь, это останется между нами, да? Вам ведь вовсе ни к чему включать в протокол…

– Я пока ничего не записываю, – успокоил его Иван Иванович. – А в протоколе будет отражено только то, что непосредственно имеет отношение к делу.

Серж с облегчением выдохнул.

– Тогда я думаю, мы можем вернуться к моему… как его… алиби, да? Так вот: после завтрака я удрал из дома и пешком отправился к Башиловым.

– Кто-нибудь видел, как вы уходили?

– Нет. А, нет, видел! В саду я налетел на Анатолия Петровича и сказал ему первое, что мне пришло в голову, – что хочу отнести Натали ноты. Глупо получилось, потому что она не любит играть на пианино… и никаких нот у меня в тот момент не было…

– Каким он вам показался?

– Анатолий Петрович? Ну, он не вращал глазами и не шептал трагическим голосом, что собирается кого-то убить. – Серж увидел, как вспыхнули глаза следователя, и поспешил добавить: – Поймите, мне совершенно нечего сказать! Он был абсолютно такой же, как всегда…

– Итак, вы пошли к Башиловым. Кто-нибудь из них был дома?

– Да. Натали. Я так обрадовался, что… Словом, я ужасно обрадовался. И пригласил ее покататься на лодке, поглядеть на кувшинки вблизи.

– А дальше?

– Она согласилась, и мы отправились на озеро. Катались, разговаривали, а потом я вернулся… И застал тут переполох.

– Скажите, – спросил следователь, – вы не видели на берегу рыбаков?

Серж удивился.

– Нет, я никого не заметил.

– Может быть, вы все же видели Иннокентия Гавриловича? Он уверяет, что удил рыбу.

– На озере?

– Да, и примерно в то же время, что и вы.

– Нет, – решительно сказал Серж, качая головой, – его там не было.

– Уверены?

– Я бы не говорил, если бы не был уверен. Ведь озеро на самом деле маленькое, Андрей Григорьевич уверяет, что это вообще не озеро, а большой пруд. Мы с Натали катались по нему вдоль и поперек, и вдоль берега, и посередине – никакого Ободовского там не было.

И почему следователь ни капли не удивился, услышав эти слова?

– Скажите, а какое впечатление у вас сложилось о господине Ободовском?

– Э, нет, – усмехнулся Серж. – Тогда уж прямо спросите, считаю ли я его убийцей. Помнится, в романах Матвея Ильича…

– Меня интересует именно ваше впечатление.

Серж вздохнул.

– Оно будет неоригинальным. Евгения Викторовна была слабой женщиной, а Ободовский этим пользовался.

– Слабой? – поднял брови Игнатов.

– Да, а что именно вас удивляет? Актриса с ее данными сначала «кокетт», потом «гранд-кокетт»[5], но время идет, и от «гранд-кокетт» ей уже рукой подать до ролей маменек. – Серж промолчал. – Евгения Викторовна не хотела играть маменек. Категорически. Она хотела всегда оставаться молодой и красивой. Если бы мы находились в сказке, а она бы была королевой, она бы повелела уничтожить все зеркала, чтобы они не напоминали о ее возрасте. Ну, а этот актер, он говорил ей комплименты. Он делал вид, что… что ее желания выглядеть молодой достаточно, чтобы в самом деле оставаться молодой. И, конечно, он поступал так не потому, что искренне ее любил. Ему это было выгодно, понимаете?

– Понимаю, – кивнул Иван Иванович и потянулся за вещественным доказательством, чтобы предъявить его свидетелю. – Выстрел был произведен из этого револьвера. Скажите, вам он когда-либо попадался на глаза?

Серж покачал головой.

– Нет.

– Вам известно, было ли у Евгении Викторовны оружие?

– Если и было, я ничего об этом не знаю.

– В последнее время она жаловалась на кого-нибудь?

– Нет.

– С кем-нибудь ссорилась? Кто-нибудь ей угрожал?

– Не угрожал, а ссорилась – не более, чем обычно.

– То есть ссоры все же имели место?

– Привычные ссоры, скажем так.

– Привычные?

– Ну… Она полжизни провела на сцене. Понимаете, там, где в каждом акте выяснение отношений или какое-нибудь открытие незаконного сына, не знаю… всякие такие драматические моменты… А в жизни ей было скучно, понимаете? Ведь ничего такого не было… Вот она и создавала конфликты из ничего, просто потому, что ей было скучно. Но Анатолий Иванович и Поль отлично понимали, что это все как бы игра.

– Вот как?

– Да. Правда, иногда она все же перегибала палку. Она все время упрекала Поля, что он сутулится, и обещала, что у него вырастет горб. Это было глупо, потому что он сутулится, только когда что-то пишет, и то не сильно. Потом, ей казалось, что он не имеет успеха у девушек, и она говорила, что он слишком застенчивый и так нельзя. Мол, посмотри на Сержа, как он с Натали… то есть… – Он запнулся. – Наверное, я вам лишнее говорю…

– Вовсе нет. Скажите, а как Анатолий Иванович относился к тому, что его жена даже не стремится скрыть свою связь с Ободовским?

– Сказать вам правду? – Серж вздохнул. – Так вот, если бы мы были на краю света… в каком-нибудь медвежьем углу, и Анатолий Иванович был уверен, что правосудие до него не дотянется… в общем, я не позавидовал бы Ободовскому. Но так как за убийство полагается каторга, Анатолию Ивановичу приходилось терпеть.

Однако любопытная выходит картина, помыслил следователь. По крайней мере, в изложении этого жизнерадостного молодого человека со светлыми глазами…

– Еще один вопрос. Когда вы были вчера в гостях у Ергольского, вы не обратили внимания, мог ли слышать его истории об убийствах кто-то еще? Прислуга, или какие-нибудь посторонние в саду…

– Я не помню ни прислуги, ни посторонних в саду, – отозвался Серж твердо. – Я подходил к окну, чтобы выпустить бабочку, и выглядывал в сад. Точно помню, что никого там не было.

Значит, младший Колбасин не успел предупредить друга насчет своей выдумки и попросить, чтобы Серж ее поддержал. Ну что ж… Павел скажет, что таинственный силуэт возник уже после того, как Серж вернулся на место, и будет настаивать на своем. И как тогда вывести его на чистую воду? Ведь самое неприятное в делах об убийстве – такая вот простая, но логически неуязвимая ложь, когда любому ясно, что свидетель врет или покрывает кого-то, но доказать это попросту невозможно…

Стоп, с какой стати он, Иван Иванович Игнатов, считающий себя неглупым человеком – и, кстати, являющийся таковым – будет раньше времени сдаваться? Раз Павел придумал эту ерунду о постороннем в саду, значит, он знает, кто убийца. Стал бы он так рисковать из-за Ободовского? Само собой, нет. Серж, судя по всему, отпадает, потому что был с Натали (хотя это еще надо проверить). Получается, сыну известно, что убийство совершил отец.

Но зачем? Зачем Анатолию Ивановичу Колбасину убивать свою жену? И где он сумел так быстро достать нужный реквизит – пардон, орудие убийства, дамский револьвер? И зачем обставлять убийство ровно так, как нафантазировал вчера неугомонный писатель? Какой в этом толк?

Чтобы в случае, если дело обернется скверно, попытаться обвинить во всем Матвея Ильича? Но у Ергольского нет не то что мотива, а даже тени мотива…

Окончательно запутавшись, Игнатов все-таки отпустил Сержа и попросил Франца Густавовича, во-первых, принести холодного питья, а во-вторых, доставить к нему горничную убитой.

Дуняша Фролова оказалась маленькой, веснушчатой, смышленой на вид тараторкой двадцати с небольшим лет. Она тотчас засыпала следователя вопросами: правда ли, что хозяйку убили? Какой ужас! И кто же мог это сотворить?

– А вы сами как думаете, Дуняша? – спросил Игнатов.

Но, если верить ее словам, горничная сама терялась в догадках. Конечно, мужья убивают своих жен – иногда; конечно, любовники убивают своих любовниц, но опять-таки нечасто. На выражение данной мысли Дуняша потратила несколько минут, несколько сотен слов и с десяток самых убедительных примеров, после чего, отдышавшись, воззрилась на Игнатова с выжидательной улыбкой.

– А Павел Анатольевич? – осведомился следователь, отчаявшийся укротить этот словесный поток.

Павел Анатольевич? Да что вы! Никогда. И она снова затараторила, перечисляя какие-то домашние случаи, показывавшие, как младший Колбасин любит мать и о ней заботится.

Последний раз Дуняша, как и все, видела хозяйку после завтрака, когда та пеняла ей на то, что какая-то оборка на платье неправильно выглажена и топорщится. Что сама Дуняша делала после этого? Горничная порозовела и стала говорить, что у нее и в мыслях не было ничего плохого. Из дальнейшей беседы выяснилось, что она была в деревне, болтала с деревенскими. Иван Иванович не сомневался, что они перемыли косточки всем, включая кухарку, про которую Дуняша сказала, что та «задирает нос».

Нет, Дуняша не видела возле дома никого подозрительного, и посторонних она тоже не замечала.

В одном важном пункте Дуняша тоже была категорична: никаких револьвертов у хозяйки отродясь не водилось, и оружия она у себя не держала. Вот пудры всякие, помады, притирания… их, конечно, никак нельзя отнести к оружию, разве что в переносном смысле…

– Скажи-ка мне вот что: может быть, твоей хозяйке кто-нибудь угрожал? Ты ничего такого не замечала? Никаких подозрительных писем она не получала?

Дуняша пылко объявила, что не имеет привычки читать чужие письма, и вообще, в последнее время хозяйка жаловалась разве на то, что ей стали писать реже, чем раньше. А что касается угроз…

– Так уж она сама всем угрожала, так угрожала! Сыну говорила, что он не найдет ни приличной невесты, ни хорошего места, мужу – что она уйдет от него и его театру настанет конец…

– А как Анатолий Петрович к этому относился?

– Как относился? А что он мог сделать? Он же любил ее, хоть она и заноза сущая была. Вот, прости Господи, заноза так заноза!

И она снова затараторила, перескакивая с предмета на предмет, и так замучила следователя, что после ее ухода он почувствовал ощутимую головную боль.

Петр Линьков, лакей Анатолия Колбасина, оказался важным с виду верзилой неопределенного возраста. Он мало походил на парикмахера и еще меньше – на слугу. Впрочем, он не стал отрицать, что в театр его привела только любовь к искусству.

– Но талант, сударь, подвел, – печально молвил Линьков, свесив голову. – Пробовал я выступать и там, и сям, но все говорили в один голос: нет у тебя, брат, таланта! Так что я прибился к Анатолию Петровичу и служу у него. Изредка только по старой памяти выхожу на сцену, когда нужны статисты, да в ролях лакеев, знаете, когда всех реплик только «Кушать подано» и никто из господ актеров утруждать себя не хочет…

Игнатов попытался вернуть разговор к тому, что интересовало следствие. Ответы собеседника были категоричны: ни у хозяина, ни у хозяйки оружия не было. Револьвер самому Петру незнаком, и он понятия не имеет, кто мог убить Евгению Викторовну. Последний раз он видел хозяйку живой, когда все завтракали, а после завтрака хозяин послал его на почту, отправить несколько писем. Да, на почте его видели, и если Ивану Ивановичу будет угодно навести справки…

«Почему у меня такое ощущение, что он темнит? – мелькнуло в голове у следователя вскоре после того, как Петр удалился. – Вроде бы он казался вполне откровенным в своих ответах, но было, было еще что-то… что-то, о чем он не стал говорить, возможно, потому что это может повредить кому-то… Хозяин его послал на почту в день убийства… Подозрительно, однако! С другой стороны, почему бы Колбасину не послать своего слугу с поручением…»

Иван Иванович допросил кухарку, решительную полную бабу, которая показала, что знать ничего не знает, ведать не ведает и вообще она все время была на кухне с женой Франца Густавовича. За кухаркой последовал черед жены управляющего и их слуги Никодима, но слуга, как оказалось, любезничал с горничной из усадьбы Ергольского и пропустил все волнующие события, а Эльза Карловна лишь подтвердила слова кухарки и описала, как муж, придя на кухню, попросил у нее ключи. Это была сдержанная, домовитая и явно неглупая женщина, так что Иван Иванович, не удержавшись, без обиняков спросил, что она думает о происшедшем.

– Очень жаль, что в имении баронессы Корф произошел такой скандал, – сказала Эльза Карловна. – Госпожа баронесса его не заслужила.

– Ваш муж уверяет, – сказал Игнатов, – что револьвер, из которого была убита Евгения Викторовна, не из этого дома.

– И он совершенно прав, – отозвалась его собеседница.

– Откуда же он мог взяться?

Эльза Карловна пожала плечами.

– Полагаю, что его принес тот, кто хотел убить госпожу Панову, – объявила она.

– У вас нет никаких соображений, кто это мог сделать?

– Если бы я что-то знала, то я бы вам сказала, господин следователь. Кроме того, между «мог сделать» и «сделал» существует большая разница. Я могу идти?

– Да, но если вы что-то вспомните…

– Разумеется, я вам сообщу.

Оставшись один, Игнатов вздохнул. Итак, прекрасный летний день, госпожа Панова выходит из своей спальни, потому что ей, возможно, наскучило быть одной, и спускается в гостиную. Франц Густавович, по его словам, объезжал луга баронессы Корф, его жена на кухне руководила кухаркой, Колбасин читал, а потом заснул у себя в комнате, Павел прятался в лесу, Ободовский якобы находился у озера. Серж и Натали катались в лодке. Лакей Петр был отправлен с поручением на почту, Дуняша и Никодим отлучились. Все готово для представления, мелькнуло в голове у следователя. И перед его внутренним взором вновь возникла гостиная, обставленная прекрасной французской мебелью, с большими окнами – среднее из них распахнуто настежь – и двумя дверями, которые тоже распахнуты, словно нарочно…

Убийство в открытой комнате, вот что это такое. Кто угодно – в сущности – мог войти в одну из дверей. Либо, как вариант, забраться в окно…

Вспомнив кое-что, Иван Иванович вышел в сад, чтобы осмотреть землю под окном, но ему не повезло: как раз там стояла Дуняша, которая горячо рассказывала горстке деревенских сегодняшние события, и, конечно, все следы, если они вообще имелись, уже были затоптаны. Осерчав, Игнатов вызвал седоусого полицейского, призванного следить за неприкосновенностью места преступления, и сделал ему строгий выговор. Полицейский слушал чрезвычайно внимательно, но даже по выражению его глаз ощущалось, что Игнатов для него – щенок и сопляк, хоть и лицо должностное, а само убийство – гадость неимоверная, хотя бы потому, что оторвало полицейского от поедания вкуснейшей домашней ухи.

– Мне надо допросить еще несколько свидетелей, – объявил Игнатов под конец. – Но сегодня я еще вернусь.

Досадуя на себя, что его не принимают всерьез, Иван Иванович забрался в свою двуколку и велел везти себя к Клавдии Петровне. Его очень беспокоило, что убийство случилось именно так, как описал Ергольский, и перед тем, как беседовать с писателем, он желал заручиться показаниями постороннего лица.

Поговорив с Бирюковой и поэтом, о чем читателю уже известно, следователь отправился к Матвею Ильичу. Последуем же и мы за ним.

Глава 8. Романист и журналист

Матвей Ильич Ергольский любил вечера. Он любил облака в вышине, отсвечивающие розовым, солнце, клонящееся за горизонт; любил вечернюю прохладу, пение птиц в зарослях сирени у крыльца, зарождающиеся сумерки, в которых все лица кажутся прекрасными и таинственными, а голоса становятся мягче и нежнее. Как всякий сочинитель, он отдавал себе отчет в том, что любит в чем-то порождение своей фантазии, что бывают вечера и горькие, и унылые, и несчастливые, но их он отодвигал на задворки памяти, изгонял, чтобы они не мешали ему наслаждаться его мечтой. Сейчас он расположился в саду, под разлапистыми кленами, в удобном плетеном кресле, со всех сторон обложенном мягкими подушками; и это кресло Матвей Ильич не поменял бы на первый трон земли. По другую сторону круглого стола, накрытого кипенно-белой скатертью, в точно таком же плетеном кресле сидел Георгий Антонович Чаев и курил трубку. Отсюда, из-под кленов, было видно, как солнце уходит в закат над озером, чтобы окончательно затеряться где-то в зарослях за домом отсутствующей баронессы Корф. Чуть поодаль от мужчин, в кресле поменьше с шитьем в руках устроилась Антонина Григорьевна. Она почти не принимала участия в разговоре, поглощенная своим вышиванием, и Чаева невольно восхищало, как быстро и ловко снует иголка в ее длинных тонких пальцах. Это не то чтобы сбивало его с толку, но мешало сосредоточиться на том, что он считал главным – а главное состояло в том, чтобы заманить Ергольского в новый журнал, у которого были самые серьезные перспективы и намерения. Отчасти из-за этого Чаев и приехал к Матвею Ильичу, чтобы добиться его согласия, потому что хорошо знал своего друга и понимал, что простого приглашения письмом тут будет недостаточно.

– Здравомыслящие люди, – рокотал мягкий баритон журналиста, – имеют право – нет, даже более того: должны объединиться перед лицом грозящего обществу раскола. Ты меня знаешь, я менее всего склонен к паникерству, но то, что происходит сейчас, весь этот разброд и метания, ожесточение против властей, которое, по сути, ни на чем не основано, и горячие головы уже призывают к революции… Матвей!

– Угум? – рассеянно отозвался романист. Глядя на облака, он размышлял, как поточнее описать их форму, если по ходу действия романа, который он сочинял, ему представится такая возможность.

– Я считаю, что мы не имеем права оставаться в стороне, – сказал журналист, немного рассердившись на то, что его длинная речь, которой он рассчитывал убедить собеседника, судя по всему, пропала втуне. – И я совершенно точно знаю, что тебе есть что сказать. Публика держит тебя за развлекательного романиста, но ведь ты мыслишь гораздо глубже, и твои книги вмещают далеко не все из того, на что ты способен. Если бы ты согласился написать для нас несколько статей…

Антонина Григорьевна метнула на мужа быстрый взгляд. Со стороны это осталось совершенно незамеченным, потому что иголка в ее пальцах ни на миг не замедлила движения.

– Статей, стате-ей, – протянул Ергольский не то задумчиво, не то с легкой иронией. – Грустно, Жора.

– Что грустно?

– Да то, о чем ты говоришь. – Писатель зашевелился в кресле, не потому, что ему до этого было неудобно, а потому, что слова друга затронули тему, о которой он не слишком любил распространяться. – Отечество в опасности, и только Матвей Ильич Ергольский может его спасти. Так, что ли?

– Не утрируй, Матвей. Ты отлично знаешь, что у тебя есть авторитет, хоть и предпочитаешь делать вид, что его не замечаешь. И я тебе скажу еще вот что: сейчас не тот момент, когда можно оставаться в стороне и убеждать всех, что быть над схваткой – самое благородное занятие.

– Знаю, – усмехнулся писатель. – Потому что тот, кто всеми силами показывает, что он над схваткой, рано или поздно получает по шее от обеих сторон.

– И это в том числе. Кстати, если тебя волнует вопрос оплаты – я отлично помню, как ты переживал, когда в молодые годы редактора регулярно забывали тебе заплатить, – я лично готов гарантировать, что за свои статьи ты получишь не меньше, чем за книги.

– Спасибо за щедрость, Жора, – отозвался Ергольский, и на этот раз в его голосе сквозила нескрываемая ирония. – Но, боюсь, я не могу ничего тебе предложить. Написать десяток статей или больше…

– Чем больше, тем лучше.

– Я понимаю, но марать бумагу ради того, чтобы подать на сто ладов одну и ту же простую мысль – что если в доме завелись тараканы, нельзя сжигать дом, чтобы бороться с тараканами, потому что прежде всего в огне пожара сгорят твои близкие… Ведь в конечном счете это и есть твои революции и то, к чему призывают твои горячие головы.

– Они вовсе не мои, ты же знаешь.

– Я выразился неточно, но, думаю, ты понял, что я имею в виду. Я согласен, что у Российский империи имеются свои недостатки, и я так же, как и ты, считаю, что пытаться уничтожить империю ради того, чтобы искоренить эти недостатки, глупо и недальновидно. Живи мы в другой стране, я бы написал на эту тему короткую статью и занимался бы дальше своим делом, но в нашей стране так не получится, и знаешь почему? Я уже говорил, что особенности народа отражаются в его языке; так вот, в русском языке есть слово «грызня», которое очень трудно перевести и которое характеризует все сферы нашей жизни. Это квинтэссенция, если угодно, нашего общества. Куда бы ты ни пришел, важнее всего понять: кто против кого и кто с кем грызется. Что в правительстве, что в литературе, что в науке, что…

– Матвей! Но ведь сейчас-то речь идет вовсе не об этом…

– Именно об этом, Жора, потому что ты предлагаешь мне – с самой благородной целью – включиться в эту грызню, стать одним из тех, кто неустанно поливает грязью своего противника только из-за того, что тот придерживается других политических взглядов, например. И наоборот: мне придется хвалить и одобрять людей, которые разделяют мое мнение, но которым я при встрече не подал бы руки. Ты только что упоминал деньги, однако в моем возрасте начинаешь ценить кое-что и помимо денег, например душевный покой. И я…

– Матвей, я говорил об оплате твоего труда, а не говорил, что собираюсь тебя купить. Ну ей же богу…

– Жора, прости, но у тебя типично журналистская привычка придавать словам собеседника не тот смысл, который они имеют, а тот, который ты хочешь в них видеть. Раньше, наверное, я бы согласился на твое предложение и даже колебаться бы не стал. В конце концов, что может быть приятнее, чем получать деньги за свои убеждения, которые обычно не приносят ни гроша? А теперь я сижу тут и думаю, похоже ли вон то облако над нами на жирафа или нет, и меня очень мало волнует, есть у меня авторитет, нет его и сколько олухов могут убедить мои призывы к умеренности. Ты мне сейчас начнешь доказывать, – добавил Ергольский, заметив, как блестят в сумерках глаза журналиста, – что я кого-то там боюсь, что меня пугает полемика, в которую я неминуемо ввяжусь, но все это чепуха. Как бы ни обзывали писателя, у него всегда найдется больше оскорблений для противоположной стороны, или уж тогда он просто плохой писатель… В конце концов, наша современная русская литература берет свое начало не от Пушкина – хотя он создал эталонные образцы поэзии и прозы, – а на век раньше, аккурат от грызни Сумарокова с Тредиаковским. Один другого клеймил нетопырем и в ответ получал, что он свинья, а в конечном счете ничего из того, что они написали, сейчас читать невозможно, кроме этой перебранки. Уж ее-то, в отличие от их произведений, никак не назовешь ни устарелой, ни высокопарной…

Чаев вздохнул. Он не любил, когда его друг пускался в литературные рассуждения – хотя бы потому, что сам в литературе был не слишком силен и даже не прочел ни одного романа Гончарова.

– Одним словом, – поддел он собеседника, – по-твоему, куда лучше сидеть в глуши бирюком и ничего не делать…

– Почему же бирюком, скажи на милость? Кроме того, я много работаю…

– Ну да, работаешь, но все равно – застрял тут, в Петербурге тебя не видно, вытащить тебя куда-нибудь отсюда – морока…

– Зачем меня вытаскивать? Мне и тут хорошо, уверяю тебя.

– Я же говорю – бирюк! С твоими доходами вполне мог бы Антонину Григорьевну за границу свозить, показать ей мир, да сам бы развеялся…

Писатель развеселился. Прежде они с Чаевым уже достаточно спорили на эту тему, и Матвей Ильич решил, что настала пора расставить все точки над «ё».

– Да я ведь ездил за границу, Жора, и даже не раз…

– Ну да, дважды, когда сочинял свой первый роман и после того, как его закончил, – съязвил журналист.

– Верно, и этого оказалось вполне достаточно. Пойми, Жора: я русский человек, и хорошо мне может быть только дома. Видел я и Версаль, и какие-то водопады швейцарские, и еще что-то и скажу тебе откровенно – красиво до чертиков, но все не то. Потому что на самом деле не Версаль мне нужен, а вот это, понимаешь – наша родная природа, где всюду простор, лес, луг какой-нибудь, где не их розы растут, а наши простые колокольчики или вот эти… голубые ромашки… – Он указал на кустистое растение в нескольких шагах от его кресла.

Антонина Григорьевна подняла голову.

– Это цикорий, Матвей, – сказала она вполголоса.

– Вот, вот! Цикорий, или как его там, неважно… Ты, Жора, говоришь – заграница. Но недоговариваешь главного, а главное-то как раз в том, что нас там нигде не любят, нигде не ждут и никому мы там даром не нужны. Разве что с деньгами – тратьте ваши деньги и убирайтесь прочь, вот такой у них подход. Мы-то, наивные, привыкли думать, что мы со времен Петра европейцы, часть общей истории, Наполеона отколошматили так, что он после этого уже не оправился, а они даже нашу победу над ним признают сквозь зубы, как будто одни англичане с ним справились. А Крымская война, Матвей? Ведь это же было совсем недавно! Ты помнишь, как они злорадствовали, когда пал Севастополь? Потому что им только и нужно было – поставить нас на то место, которое, как они считают, мы заслужили. А в их понятии мы заслужили только то, чтобы быть державой второго, а еще лучше третьего сорта и никогда не сравняться, например, с какой-нибудь Британской империей…

– Матвей, твои рассуждения довольно наивны, хотя в кое-чем ты, безусловно, прав. Но я не думаю, что кто-то сейчас рискнет оспаривать наше место в Европе…

– Жора, я тебя умоляю! Разве ты не понимаешь, что для европейцев Европа – понятие вовсе не географическое? Европа в общем и целом – это такой тесный доходный дом, где живут только очень старые, очень почтенные, очень заслуженные жильцы. Иных они не признают и равными себе не считают. К примеру, Сербия и Румынское королевство всегда географически находились в Европе, но для истинных европейцев, хоть тресни, они не Европа, и все тут. Что уж тут говорить о нас, ведь мы вообще застряли в Азии большей частью своей территории…

На дорожке неподалеку от собеседников показался юркий зверек, похожий на ласку, повертелся туда-сюда, покосился на коробку с шитьем возле Антонины Григорьевны и, шумно фыркнув, умчался по направлению к дому. Это был Шоколад, один из двух мангустов, которых Чаев привез в подарок Ергольскому. Одно время Шоколада и его подругу Марию-Антуанетту пытались держать в клетке, но беспокойные мангусты так шумели и так бузили, что Ергольский скрепя сердце согласился днем выпускать их на прогулку. Так как проследить за ними не было никакой возможности, он боялся, что кто-то может их обидеть, но вскоре Шоколад убил гадюку, которая пыталась ужалить работника, и снискал себе в округе громкую славу. Его и грациозную Марию-Антуанетту крестьяне прозвали «змееловами» и относились к ним с большим почтением, так что Ергольский больше не переживал, когда мангусты покидали дом и отправлялись обследовать прилегающую территорию. Писатель с детства любил живность, причем не только кошек и собак; когда он был маленьким, у него долгое время жил ручной заяц, потом еж, которого Матвей подобрал раненым и выходил, а потом принесенный одним из крестьян зверек, похожий на бесформенный комочек, который быстро вырос и оказался самой настоящей рысью. Рысь Машка была для Матвея Ергольского самым лучшим другом, самым любимым существом на свете, и когда ее по ошибке застрелили охотники, приехавшие в соседнее имение, он рыдал так, что мать в испуге вызвала доктора Колокольцева. Доктор, тогда еще молодой, конфузливый и совсем не такой ворчливый, как сейчас, осмотрел пациента и, отведя его мать в сторону, шепотом посоветовал ей больше никаких зверей в дом не брать.

– Ваш ребенок слишком чувствителен, другой такой потери он может не пережить…

Ергольский никогда не охотился; уступая друзьям – хотя бы тому же Чаеву, – он мог для виду пойти на охоту, но сам всегда почему-то мазал и никогда не попадал в цель. И сейчас, насмешливо щуря глаза, он слушал рассуждения журналиста о сегодняшней охоте, в которые тот пустился, чтобы сменить тему.

– Ей-богу, если б мы жили в первобытном обществе и кормились бы только тем, что ловили сами, ты бы и недели не протянул, – объявил Чаев.

– Слава богу, что мы не в первобытном обществе, – отозвался писатель. – И потом, с чего ты взял, что я бы помер с голоду? Я бы пригласил тебя…

Он хотел сказать, что Чаев сумел бы наловить дичи за двоих, но журналист понял его иначе.

– Э, э, скажите пожалуйста! И ты бы слопал своего лучшего друга? Вот езди после этакого в гости!

Расхохотавшись, Ергольский объяснил, что имел в виду совсем другое, но Чаев настаивал на своей версии.

– Что ж, по крайней мере, часть меня перепала бы Антонине Григорьевне…

– Да ну вас! – сердито отозвалась та, складывая вышивание.

– Что, неужели Матвей Ильич все съел бы и не поделился? – дразнил ее журналист. – Ну хоть печень бы отдал… или сердце…

– Жестокий ты человек, Жора, – вздохнул Ергольский. – Как будто не знаешь, что тот, кто захочет тебя съесть, подавится…

– Да-с, – с показным смирением подтвердил Чаев, выколачивая трубку, – многие пытались, пытались и…

– И только зубы обломали.

– Ну не без того, не без того, милостивый государь!

Антонина Григорьевна удалилась – вероятно, отдать какие-то распоряжения прислуге, и мужчины остались под кленами одни. Второй мангуст вынырнул из травы, повертелся возле Ергольского, который рассеянно погладил его по голове, и убежал в дом.

– Как у тебя с этой… Ириной Петровной, кажется? – нерешительно спросил Ергольский, чтобы чем-то занять затянувшуюся после ухода жены паузу. – Которая еще писала статьи о моде…

– Никак, – хмыкнул Чаев. – Она вышла замуж за отставного генерала и, кажется, счастлива…

У импозантного журналиста было много увлечений и, в общем, то, что Матвей Ильич в своих романах именовал «бурной личной жизнью». Ергольский же бурь не одобрял и вообще по характеру был однолюбом. Обычно он избегал касаться личных тем, но сейчас все же не удержался и негромко заметил:

– Жениться бы тебе, Жора…

– Я женюсь в пятьдесят лет, – отозвался его собеседник. – А до той поры я хочу пожить для себя.

– Глупости все это – устанавливать для себя какие-то сроки да еще им следовать, – проворчал Ергольский. – И потом, кому ты будешь нужен в пятьдесят лет?

Без сомнения, на языке у Чаева уже вертелся хлесткий ответ, но он так и не прозвучал, потому что в саду вновь возникла расстроенная Антонина Григорьевна, за которой шагал следователь Игнатов.

– Матвей, тут к тебе… – проговорила она, волнуясь. – В «Кувшинках» произошло убийство, представляешь?

Признаться, едва услышав слова жены, Ергольский тут же почему-то подумал: «Ободовский?» – так, словно только лощеного актера могли там убить; но когда Иван Иванович ввел присутствующих в курс дела, писатель так растерялся, что даже забыл предложить следователю сесть (это сделала Антонина Григорьевна). Что же касается журналиста, то он распрямился и весь обратился в слух, явно движимый профессиональным интересом.

– Вот, не угодно ли: приезжаешь в мирный край, думаешь отдохнуть, и тут – такая оказия… Как ни крути, Панова ведь известной актрисой была, придется мне писать о ней, раз я оказался поблизости… обстоятельства, так сказать… и о расследовании, как же без этого…

Однако Игнатов пропустил мимо ушей этот намек на то, что не худо бы ему держать себя скромнее, не то Чаев так его пропечатает в своей газете, что Ивану Ивановичу мало не покажется. Для начала следователь решил прояснить один весьма интересующий его вопрос:

– Скажите, Матвей Ильич, почему вы придумали Евгении Викторовне именно такую смерть, какую описали вчера?

– Почему – что? – нервно переспросил Ергольский.

– Почему вы описали именно эти обстоятельства? Я имею в виду, гостиная… револьвер с перламутровой рукояткой… труп в кресле – ведь откуда-то это должно было взяться?

Сейчас начнется, невесело помыслил Чаев. Он отлично знал, что его друг терпеть не может рассуждать о том, откуда берутся его сюжеты.

– Она попросила, чтобы ее не душили, – мрачно промолвил писатель. По правде говоря, он ощущал себя сейчас крайне скверно – как будто самый мерзкий персонаж из его книг, которого он считал лишь творением своей фантазии, вылез из печатного листа, глумливо ухмыльнулся и сунул кукиш прямо ему под нос. – Понимаете, ведь этот разговор возник случайно… Все воспринимали его как шутку!

– Все, кроме одного человека, – мягко поправил Игнатов. – Боюсь, он-то как раз воспринял ваши слова очень серьезно… Однако я не услышал ответа на мой вопрос.

– Простите?

– Если Евгению Викторовну не должны были задушить, почему вы не придумали… не знаю… что ее зарезали кинжалом? Кинжалом с рукояткой, инкрустированной рубинами, например. Или что она утонула в озере?

– Не знаю. Не знаю! – с раздражением повторил писатель. – Понимаете, это был экспромт… Может быть, я подумал что-то вроде того, что такая театральная обстановка придется ей по душе. То есть я не думал, так сказать, осознанно… И я совсем не хотел ее обидеть, потому что некоторые люди обижаются, если сказать, что кто-то хочет их смерти, пусть даже в виде шутки. Например, Клавдия Петровна на меня обиделась, я знаю…

– Когда Евгения Викторовна стала спрашивать, почему ее убили, ее муж еще так странно на тебя посмотрел… – подала голос Антонина Григорьевна.

– Что? – Ергольский резко повернулся в сторону жены. – Ах да… Я чуть было не сделал глупость, не сказал, что все случилось… случится из-за ревности… Пришлось прибегнуть к театральным интригам, чтобы объяснить убийство, хотя этот мотив, прямо скажем, не так уж и интересен…

Глава 9. Некто

– То есть изначально вы хотели предложить версию, в которой госпожу Панову убивает кто? Муж или любовник? – допытывался следователь.

– Нет, все совсем не так прямолинейно. – Ергольский поморщился. – Подозревать должны были их обоих, потому что только у них есть мотив. В конечном итоге выяснится, что было третье лицо, которое питало тайную страсть к госпоже Пановой.

– И кого вы собирались назначить на роль этого лица?

– Никого. Я не успел дойти до этого места… мне пришлось предложить совсем другую версию. И Евгения Викторовна загорелась этой идеей…

– Вот как?

– Да, она спросила, не хочу ли я написать пьесу на этот сюжет… Но я не пишу пьес.

Игнатов кивнул, словно такое положение вещей его вполне устраивало, и задал следующий вопрос – о том, кто мог слышать рассуждения Матвея Ильича по поводу убийства.

– Все, кто находился в гостиной.

– И больше никого?

– Не думаю, чтобы… Кто еще мог там быть? Слуги? Но у наших слуг нет привычки подслушивать под дверями…

– Может быть, кто-нибудь был в саду?

– Понятия не имею. Я смотрел только на своих слушателей. Понимаете, только по лицам людей можно понять, интересует их история, которую ты рассказываешь, или нет…

Журналист вздохнул.

– Очень жаль, что ваша прислуга не имеет привычки подслушивать и что в саду не было посторонних, – многозначительно уронил он. – Потому что это означает, что все мы находимся под подозрением.

– Георгий Антонович, вы шутите? – вырвалось у Антонины Григорьевны.

– Боюсь, что господин Чаев верно изложил суть проблемы, – заметил следователь. – Потому что воплотить фантазию Матвея Ильича в жизнь мог только тот, кто ее слышал.

– В этом месте твоих романов все обычно разражаются возмущенными восклицаниями, – вставил журналист, обращаясь к другу. – А заодно, как правило, выясняется, что ни у одного из подозреваемых нет алиби. Когда, кстати, произошло убийство?

– Судя по всему, между полуднем и двумя часами с четвертью. Вскрытие еще не делали.

Услышав слово «вскрытие», Антонина Григорьевна содрогнулась.

– С утра мы с Матвеем Ильичом отправились на охоту, – объявил Чаев, насмешливо косясь на следователя. – Вернулись, когда стало совсем припекать, после двенадцати.

– В половине первого, – вставила Антонина Григорьевна. – Я смотрела на часы.

– Чем вы занимались потом? – спросил Игнатов.

– Потом? Потом… погодите-ка… Мы перекусили на скорую руку, а потом я был у себя, читал газеты.

– Один?

– К вашему сведению, милостивый государь, я еще не разучился читать, – парировал журналист. – Да, я был один.

– А вы, Матвей Ильич?

– Я правил роман.

– Тоже один? Никто при этом не присутствовал?

– Разумеется, нет! Что за вопрос!

– Матвей Ильич не может работать, когда в комнате находится кто-то еще, – пришла ему на выручку жена.

– Боюсь, Антонина Григорьевна, вам тоже придется отчитаться, где вы были и что замышляли, – повернулся к ней Чаев. – Лучше всего, конечно, если вы все время находились у кого-то на виду.

– Но этого не было! – вырвалось у Антонины Григорьевны. – Я хочу сказать, я, конечно, отдавала указания слугам, ходила по дому, потом разбирала цветы, но… но ведь были моменты, когда я оставалась одна… В конце концов, это был самый обычный день!

– Боюсь, что нет, – отозвался журналист. – Для этих каналий, моих коллег, день, о котором вы говорите, станет днем, когда закатилось солнце русской сцены. Муза трагедии – как бишь ее, забыл – оделась в траур, завсегдатаи театров скорбят и прочая бойкая чепуха, за написание которой платят по пятаку за строчку.

– Разве Панова играла в трагедиях? – вяло спросил писатель. – Я, помнится, видел ее только один раз – в водевиле.

– Собственно говоря, она сносно смотрелась только в водевилях и комедиях, – хмыкнул его собеседник. – Но у нее не было чувства меры, и ее постоянно заносило в серьезную драматургию, в трагедии. Хотя и Шекспир, и наш Островский прекрасно бы без нее обошлись…

И тут кроткая обычно Антонина Григорьевна не выдержала.

– Как вы можете, Георгий Антонович, как вы можете? – почти закричала она на опешившего журналиста. – Евгения Викторовна ведь не только актриса была – она человек, женщина, мать, в конце концов! И ее убили! А вы сидите тут, зубоскалите, как будто произошло что-то невероятно смешное…

Чаев смутился.

– Антонина Григорьевна, голубушка, ну ей-богу… Ну простите великодушно, если я где-то хватил через край… Просто все это так странно… мы вчера так мирно сидели… И вот… У меня просто в голове не укладывается! – с жаром добавил он, словно только эти слова и могли все объяснить.

Иван Иванович вмешался и попросил еще раз хорошенько подумать, прежде чем ответить. Верно ли, что никто из посторонних не мог слышать фантазии Матвея Ильича по поводу убийств? Не обсуждали ли присутствующие с кем-либо еще то, что услышали вчера? Есть ли в доме огнестрельное оружие, кроме охотничьих ружей, и не мог ли Ергольский описать в своей истории реальный револьвер, который раньше где-то попадался ему на глаза?

– Нет, нет и еще раз нет! – Писатель сердито мотнул головой. – По правде говоря, револьвер с перламутровой рукояткой – один из расхожих штампов, вроде того кинжала с рубинами, о котором вы давеча рассуждали…

– Как давно вы знакомы с госпожой Пановой?

– С тех пор, как она приехала в имение баронессы Корф, – отозвался Ергольский. – Две или три недели, точнее не помню. И предваряя ваш вопрос о том, имелись ли у кого-либо из нас причины ее убивать, я вынужден ответить отрицательно.

– Я бы предпочел все же, чтобы вы говорили за себя, – не удержался следователь.

– Ах, да полно вам! – Матвей Ильич махнул рукой. – Это только в романах убийцей всегда оказывается самое неожиданное лицо. А в жизни ищите ближе, ищите мотив, и не ошибетесь!

– Иными словами, вам известно, кто может быть убийцей?

– Как я могу это знать? – вскинулся Ергольский. – В конце концов, я работал у себя, когда все это произошло!

– Разумеется, поэтому я и сказал – может быть, а не является. Итак? Вы ведь хорошо знали всех ваших гостей. Так кто из них, Матвей Ильич, кажется вам наиболее вероятным кандидатом?

– Черт знает что, – буркнул писатель, пожимая плечами. – Кто, гм… н-да. Тоня!

– Да?

– Как по-твоему, кто это может быть? Потому что я в затруднении, честно говоря.

– Или муж, или любовник, – подсказал Чаев. – Больше просто некому. Потому что, прости меня, но твоя версия про соперницу и театральные интриги…

– Хорошо, но зачем Ободовскому убивать Евгению Викторовну? Она открыто ему протежировала, благодаря ей он стал играть первые роли. И – ты уж прости меня – но не производит он впечатления человека, который способен срубить сук, на котором сидит.

– Ну, если не Ободовский, значит, Колбасин, – легко согласился журналист, косясь на молчаливую Антонину Григорьевну. – Муж убил жену – сколько я когда-то описывал таких случаев для газетной хроники…

– Тоже глупо, – возразил Ергольский, подумав. – Он же первый подозреваемый, по всем статьям. Зачем так рисковать? Хотел бы он от нее избавиться, так ведь он с ней живет. Подсыпал бы ей в суп мышьяка, и дело с концом. И никто бы его даже не заподозрил.

– Боже мой, Матвей, – печально промолвила Антонина Григорьевна, – и ты туда же! Не стал бы Анатолий Петрович никому ничего подсыпать – из-за Павлуши… Как можно лишать своего сына матери? Ты просто не понимаешь, что говоришь!

– Похоже, следствие в тупике, – хмыкнул журналист, косясь на невозмутимое лицо Игнатова, который чем-то его неуловимо раздражал. – Итак, дамы и господа, делайте ваши ставки! В качестве подозреваемых имеются: знаменитый писатель…

– Жора!

– Не перебивай, иначе я никогда не кончу. Итак, у нас есть знаменитый писатель, известный журналист, супруга писателя, муж жертвы, любовник жертвы, сын жертвы, приятель сына, затем поэт-неудачник, его незамужняя кузина – дама всех и всяческих достоинств и под конец – сосед-промышленник и его прелестная дочь. – Чаев перевел дыхание. – Итого одиннадцать персон. Лично я никого не убивал и знаю это совершенно точно, поэтому я отпадаю сразу же. Матвей, конечно, способен убить кого угодно, но только в своем романе. Антонина Григорьевна…

– Я тоже никого не убивала, – твердо промолвила женщина. – Смело можете обо мне забыть.

– Что вы, Антонина Григорьевна, забыть вас – никогда! Тем не менее, разумеется, вы никого не убивали. Идем дальше. Свистунов и Клавдия Петровна – мимо: никакого мотива, к тому же такие решительные дамы, как она, могут только сотрясать воздух, а в жизни не обидят и мухи. О Башилове я знаю много чего интересного, и он, конечно, мерзавец, но не такой, чтобы убить женщину. Вот разорить конкурента и пустить его с семьей по миру – это он может. Его дочь – нет мотива, кроме того, она по уши влюблена в своего молодого человека и вряд ли вообще замечала Панову, будь та хоть сто раз звезда сцены. Серж Карпов – нет мотива, кроме того, он тоже влюблен…

– Скажите, что вам известно о его семье? – быстро спросил следователь, пока течение беседы не увело их далеко от интересующего Игнатова вопроса. – Кажется, его мать пишет рецензии, если я правильно понял…

– Псевдоним «Филомела», – кивнул Чаев. – Муж ее не то благоразумно умер, чтобы не стеснять артистические склонности своей жены, не то сбежал. – Он устроился в кресле поудобнее, в глазах его блестели хорошо знакомые Ергольскому колючие огоньки. – Что же касается мадам Карповой, то ее портрет я могу набросать вам в две минуты. Есть такая категория людей, которые жить не могут без искусства. То есть искусство-то без них прекрасно бы обошлось, но вот они без него – никак. У них просто такая жизненная потребность – во что бы то ни стало тереться возле него. Таланта у них при этом нет никакого, и они обычно занимаются мелкой поденщиной: стряпают статьи о художниках, которых никто не знает, о поэтах, которых никто не хочет читать, и раз в полгода обязательно совершают открытие. К примеру, Иванов удачно попиликал на скрипочке – давай произведем его в гении, или Петров выпустил пару сонетов – чем черт не шутит, может, он тоже гений? Люди, о которых я говорю, постоянно пылают священным жаром, бегают с выставки на выставку, читают все, что только можно, и непременно где-нибудь на улице хватают вас за рукав, чтобы поведать об очередном гении, которого они – как им кажется – открыли. При этом наши открыватели всегда живут в скверной, дрянной обстановке, прислуга их презирает, кухарка – обсчитывает, и их артистический пыл всем в тягость и всех раздражает, потому что на самом-то деле они толком ни в чем не разбираются и в голове у них – чудовищная каша из чужих цитат и чужих мнений, которые им кажутся до ужаса оригинальными. Поначалу с непривычки эти люди могут показаться искренними и увлеченными, но стоит познакомиться с ними поближе, и вы пожалеете, что родились на свет. В своей бескорыстной любви к искусству они не щадят никого. Например, Сережу в детстве мать таскала к каким-то композиторам, потому что решила, что он будет музыкантом, и непременно великим. Потом ей вдруг открылось, что его призвание – литература, и она замучила всех его детскими опусами, которыми непременно надо было восхищаться. Потом ей стало не до того, потому что она увлеклась идеями графа Толстого – непротивление злу, опрощение и всякое такое – и, кажется, сшила себе сарафан и кокошник, чтобы ходить в них по Петербургу, но знакомые ее переубедили. Пару лет назад она переключилась на театр… Вы знаете Щукина, драматурга?

– Слышал о таком, – кивнул следователь.

– Щукин – графоман и плагиатор, – на всякий случай пояснил журналист, – причем неясно, чего в нем больше: первого или второго. Всем отлично известно, что все свои успешные пьесы он без зазрения совести таскал у французов[6]. Ну-с, наша Филомела и тут отличилась: тиснула статейку о том, что какая-то его комедия до странного напоминает один французский водевильчик, даже реплики те же самые. Скандал вышел ужасный – вы же понимаете, плагиатом могут заниматься только мелкие и неизвестные авторы, а тут – Щукин! Как ни крути, величина, хоть и лилипутского порядка, но все литераторы с ним обедали, для них он свой, как же дать в обиду собрата?

– И чем все закончилось? – с любопытством спросила Антонина Григорьевна.

– Да ничем, – пожал плечами Чаев. – Публика пошумела и решила, что это проблемы французского автора, если его пьеса похожа на пьесу Щукина, и вообще, может, это француз занимался плагиатом, а не наш писатель. В принципе, госпоже Карповой скандал тоже пошел на пользу, потому что ее заметили и повысили плату за ее статьи. Она до сих пор вся увлечена театром и не сегодня завтра грозится открыть нового великого драматурга. Только если вы меня спросите, не попросила ли она Сержа в качестве семейного одолжения прикончить Панову за бездарное исполнение роли Федры, я вам сразу же скажу, что все это вздор. Я неплохо знаю эту семью и уверяю вас, что хотя мать там крайне экзальтированна, ее сын – чрезвычайно здравомыслящий молодой человек. И поскольку он тоже отпадает, в качестве подозреваемых у нас остаются только трое: муж и сын Колбасины и Ободовский. – Журналист недовольно покрутил головой и замолчал.

– Продолжайте, пожалуйста, – тихо попросил Иван Иванович.

– Да глупости это все, – отмахнулся Чаев. – Не те это персоны, чтобы пойти на хладнокровное убийство. Думается мне, господин Игнатов, что вы что-то упустили. Был еще кто-то, кто слышал наш невинный вчерашний разговор или узнал о нем. И этот кто-то и есть настоящий убийца.

По правде говоря, Игнатову не понравилось, что его собеседники, такие неглупые и вроде бы вполне откровенные люди, тоже пытаются приплести к делу постороннее лицо. Тем не менее он сказал:

– Все, с кем я разговаривал до вас, уверяют, что ни с кем не обсуждали вчерашнюю беседу. Прислуга, по вашим словам, не могла вас слышать, в саду тоже никого не было. Так как же мне быть?

– Вы забыли о Евгении Викторовне, – вмешался писатель. Следователь повернулся к нему, не понимая, куда клонит Матвей Ильич.

– Вы опросили тех, кто остался в живых, – пояснил Ергольский, волнуясь. – Но вы не можете знать наверняка, что госпожа Панова ни с кем не делилась… скажем так, планами убийства. И когда этот человек понял, какие возможности перед ним открываются, он решил рискнуть – и…

– А ведь верно! – вырвалось у Чаева. – Она могла проговориться кому-то… она была болтлива, как все актрисы, и ничего не умела держать при себе…

– Да, но кто это мог быть? – быстро спросил Игнатов. – В конце концов, мы говорим об усадьбе, где все люди находятся на виду…

– Полагаю, это уже ваше дело установить, с кем она общалась, – пожал плечами журналист. – Уверен только в одном: с кем бы она ни откровенничала, этот человек должен был здорово ее ненавидеть, если решился на такое!

Глава 10. Короткая остановка в раю

Андрею Григорьевичу Башилову несколько месяцев назад исполнилось 50 лет. О его деловой хватке среди конкурентов ходили легенды, и бытовало мнение, что он ни перед чем не остановится, чтобы добиться своего. Он был неглуп, а временами даже чертовски умен, получил неплохое образование и умел при случае произвести выгодное впечатление. Выглядел он как петербургский франт, которым, в сущности, и являлся. Он принадлежал к числу тех счастливчиков, которые могут заговорить с незнакомой дамой на улице или в театре и за пару фраз добиться того, что на него будут смотреть благосклонно и даже весьма благосклонно. Стоит добавить, что Андрей Григорьевич был щедр и не скупился, жертвуя на благотворительность. Однако, несмотря на все эти положительные качества, друзья Башилова, враги Башилова, его женщины, родственники и знакомые в откровенном разговоре с посторонними всегда аттестовали его одинаково: мерзавец.

О, само собой, он не принадлежал к числу тех мерзавцев, которые по ночам высматривают одиноких прохожих, чтобы убить их и ограбить. Злодейство в шекспировском духе было вообще ему чуждо, потому что Андрей Григорьевич был человек современный и понимал, что нет никакой нужды убивать человека, чтобы уничтожить его. Цивилизация создала массу других, куда более тонких способов устранения неугодных – без крови, без внешних проявлений жестокости, которые так коробят чувствительные души. И с теми, кто по какой-либо причине сделался ему неугодным, Андрей Григорьевич расправлялся по-современному, то есть деловито, хладнокровно и почти незаметно.

В делах он не признавал соперников и был готов на все, чтобы избавиться от конкурента. В ход шли клевета, подкуп, заказные статьи в прессе и, само собой, высокие связи. И, хотя наверху были отлично осведомлены, что собой представляет Башилов, ему все же нередко шли навстречу, потому что некоторые из его предприятий имели военное значение.

Как нередко случается с такими людьми, он потерпел неудачу там, где вовсе этого не ожидал. Его жена, некогда одна из первых петербургских красавиц, взбунтовалась и завела любовника – преподавателя своей дочери. Узнав об этом, Андрей Григорьевич поначалу не поверил своим ушам. Конечно, сам он вовсе себя не стеснял и содержал любовницу, причем не одну, но одно дело, когда из семьи налево ходит мужчина, и совсем другое, когда этим занимается женщина. Окажись любовником Нины Алексеевны какой-нибудь министр или другой полезный человек, Башилов бы, возможно, еще мог смириться со своим положением, но учитель французского! Это было просто смехотворно, нелепо, глупо и вообще придавало всей истории совершенно непристойный вид.

Хотя Башилов, как уже упоминалось, был вовсе не глуп, он опрометчиво решил, что ему быстро удастся образумить жену и вернуть ситуацию в исходное положение. К Нине, в сущности, он не имел никаких претензий. Она служила прекрасным украшением дома, с ней ему было не стыдно показаться на любом приеме, и к тому же она обожала их дочь Наташу и являлась образцовой матерью. По отношению к жене Андрей Григорьевич был любезен, предупредителен и щедр. Он не жалел денег на подарки и дарил Нине украшения, за которые вы, я и весь остальной свет отдали бы душу без особых раздумий. В общем и целом он считал, что жене не за что его корить, ну а что он содержит актрису-француженку из Михайловского театра[7], то это вообще не имеет смысла обсуждать, потому что так делают все, потому что это ничего не значит и потому что уходить из семьи он все равно не собирается. Ему казалось – да что там казалось, он попросту был уверен, что все эти доводы должны Нину убедить. Пусть она выставит за дверь своего учителя, и Андрей Григорьевич благородно согласен закрыть глаза на ее поведение и кроме того, подарить ей бриллиантовый гарнитур, который не всякая принцесса может себе позволить. И Башилов совершенно искренне был удивлен, когда жена дала ему понять, что между бриллиантами и любовью она выбирает любовь.

Как и многие недобрые люди, Андрей Григорьевич любил повторять:

– Видит бог, господа, я человек совсем не злой!

Вот и тут он задумчиво уронил, глядя на жену:

– Ей-богу, Нина, я человек совсем не злой… Но ты просто не оставляешь мне другого выбора.

С его точки зрения, жена посмела выступить против него, то есть превратилась в соперника, которого надо поставить на место. И Башилов взялся за дело.

О нет, он не стал вызывать незадачливого учителя на дуэль, не пытался пронзить его на улице кинжалом, инкрустированным рубинами, или переехать колесами своего экипажа. Все было совершенно иначе: вдруг ни с того ни с сего выяснилось, что бумаги господина учителя, прежде безупречные, оформлены как-то не так, и вдобавок ко всему он сделался подозреваемым в какой-то незначительной краже. Кроме того, поползли мутные слухи, что учитель – личность темная, за которой не худо бы глаз да глаз, и вообще от греха подальше следовало бы выслать его на родину.

Само собой, в конце концов так и получилось: учителю пришлось уехать. Увидев заплаканное лицо жены, Башилов торжествовал. Нет, он не пытался ее унизить, не говорил о своей победе, не ронял многозначительных намеков; но все, что он ощущал в эти мгновения, было настолько явно написано на его лице, что Нина поглядела на него и, содрогнувшись, отвернулась. Если до того момента она еще колебалась, то сейчас она решилась окончательно.

Мягких людей принято недооценивать, потому что многие забывают, что мягкость – это внешние проявления натуры, которые удобны лишь до поры до времени, а когда они начинают мешать их обладателю уж слишком сильно, он вполне способен их отбросить и показать такой характер, что мало никому не покажется. Через некоторое время Башилов отправился инспектировать один из своих заводов, перекупленных у конкурента, а когда вернулся, узнал, что жена забрала Наташу и укатила к любовнику за границу.

О том, что случилось дальше, в Петербурге ходили самые противоречивые слухи, но ясно одно: Андрей Григорьевич понял, что жена окончательно стала ему врагом, и решил, что так этого не оставит. А так как речь вдобавок шла о Наташе, которую он очень любил, он взялся за дело с удвоенной энергией.

Последующие несколько лет, судя по всему, были полны бесконечных склок, тяжб, скандалов и тяжелейших выяснений отношений. Башилов пустил в ход все свое влияние, все рычаги, на которые был способен надавить. Уверяли, что дело дошло до того, что он будто бы заплатил много денег некой темной личности с заданием прикончить соперника; что он пытался лишить жену средств к существованию и довести ее до нищеты, чтобы она одумалась. Ходили слухи и о том, что Башилов собирался нанять людей, чтобы выкрасть Наташу, и еще много всяких сплетен одна сочнее другой. Кончилось все тем, что Андрей Григорьевич все-таки дал жене развод, на который ранее упорно не соглашался, но взамен забрал Наташу и привез ее в Россию. В разговорах с друзьями он сообщил, что больше никогда и ни за что не женится, что, впрочем, не помешало ему почти сразу же после возвращения завести очередную любовницу – какую-то певицу. Но следует отдать Башилову должное: он остался таким же внимательным и заботливым отцом, каким был до развода, и следил за тем, чтобы Наташа ни в чем не нуждалась. Когда домашний врач обратил внимание на то, что девушка выглядит бледной и анемичной и посоветовал несколько месяцев в году проводить в деревне, Андрей Григорьевич сразу же забросил все дела и стал искать подходящую усадьбу. Ему очень понравились «Кувшинки», но баронесса Корф наотрез отказалась их продавать, и Башилову пришлось удовольствоваться соседней усадьбой, которая нравилась ему меньше, но где тем не менее можно было прекрасно провести летние дни.

Услышав о планах отца, Наташа (после заграницы ее часто называли Натали, на французский манер) поначалу не проявила энтузиазма.

– Будем жить вдвоем, по-простому, – живописал Андрей Григорьевич, ласково глядя на нее. (Слуги, само собой, в расчет не принимались.) – Рядом лес, озеро, если захочешь, я лошадку тебе куплю, можешь кататься верхом…

Натали потупилась. В прошлом она была свидетельницей слишком многих тяжелых сцен в семье и инстинктивно мало доверяла отцу, хоть и чувствовала, что он готов ради нее расшибиться в лепешку. Сельский отдых ее не привлекал, но в городе она не знала, чем заняться, а за границу отец бы ее не пустил, потому что там жила мать со своим вторым мужем и тремя их общими детьми. Подруг у Натали не было, если говорить о той задушевной дружбе, которая случается только между очень молодыми людьми. Она была болезненно застенчива, замкнута и с трудом шла на контакт с теми, кого мало знала; кроме того, Натали унаследовала от отца его наблюдательность и отлично понимала, что те, кто набивается ей в подруги, чаще всего завидуют ей и одновременно презирают ее родителей.

– Наверное, твои управляющие будут к нам приезжать каждый день, как здесь, – пробормотала она. – И никакого отдыха не получился.

Башилов засмеялся и тряхнул головой.

– Клянусь, нас никто не потревожит! Ну что? Ты согласна?

Проще было согласиться, чем настаивать на своем, тем более что сама она толком не знала, чего хочет. И Натали согласилась.

Ей не пришлось жалеть о своем выборе, потому что, когда они приехали, поэтическая красота природы захватила девушку, а кроме того, оказалось, что по соседству живет знаменитый писатель Ергольский. Натали робела перед знаменитостями, но Матвей Ильич ей понравился. Он держался очень приветливо, с достоинством, но без надменности и при первой же встрече согласился надписать ей книжку, которую она, краснея, протянула ему.

– Так-с, ну и что тут у нас? Роман «Счастье»… превосходно…

Своим размашистым, беглым, но хорошо читаемым почерком он написал: «Счастье – это короткая остановка в раю», подписался и вернул книгу Натали. И эти простые слова, в которых вроде бы не было ничего особенного, произвели на нее такое впечатление, что она потом все время мысленно к ним возвращалась.

Счастье! Была ли она когда-нибудь счастлива, в самом деле? И будет ли? Перебирая всю свою жизнь, Натали вовсе не была уверена ни в первом, ни во втором…

Но тут в другое имение по соседству – то самое, которое отец пытался приобрести, но так и не сумел, – въехала актриса Панова со своей свитой. И стоило Натали увидеть Сережу Карпова, посмотреть в его глаза, дотронуться до его руки, как она убедилась, что счастье определенно существует – и кусочек его существует даже для нее, только для нее.

Андрей Григорьевич с изумлением наблюдал за преображением своей дочери. Куда-то подевались и ее болезненная застенчивость, и упорное нежелание общаться с посторонними. Она больше не краснела, стоило ей вступить в разговор; ее глаза блестели совсем по-другому, и она стала интересоваться модами и платьями, хотя раньше упорно одевалась в черные и серые тона, которые ей не шли совершенно. Для Башилова, конечно, не стала секретом причина всего происходящего, и он был достаточно умен, чтобы воспринять ее всерьез. Дочь влюбилась – так и должно быть; надолго или нет – покажет время; ее избранник, конечно, из небогатой семьи, но вроде бы приличный юноша и на шалопая не похож. Если бы он осмелился обидеть Натали или причинить ей горе, то Андрей Григорьевич растерзал бы его – цивилизованно, как уже говорилось, но от того не менее успешно. Однако сегодня, увидев, как Натали и Серж после прогулки на лодке медленно идут по тропинке к дому – идут, как всякие влюбленные, так, словно мир существует только для них, а может быть, не существует вовсе, – Башилов ни с того ни с сего поймал себя на мысли: «А ведь ее мать тоже придется пригласить на свадьбу…»

И он неожиданно расстроился – но не из-за воспоминания о жене и не из-за безобразных ссор, которые у них были; и уж, само собой, не из-за случайной мысли о свадьбе дочери, которую обожал. Он вдруг понял, что его время уходит; сегодня он отец невесты, через несколько лет будет возиться с внуками (он в жизни не представлял, как другие мужчины могут тратить на это свое время, а теперь думал об этом с нежностью и умилением). Серж учится на инженера путей сообщения, это хорошо, но не бог весть что, и Башилов, разумеется, поможет ему с карьерой, научит всему, что знает, и передаст свои дела, когда настанет срок. Да, когда настанет срок…

Он поспешил уйти, чтобы не мешать юным влюбленным; он чувствовал себя так, словно стоит у них на пути, и в то же время за ними было будущее, а он – ну что он? – обыкновенный делец, только жестче, чем многие другие. Отчего-то ему было грустно, хотя грусть он испытывать не привык – люди его склада в основном живут другими эмоциями и на другом их уровне.

В кабинете он занялся пришедшими к нему письмами и телеграммами. Завтра должен был приехать управляющий заводом в Ревеле, и Башилов усмехнулся, вспомнив, что собирался его уволить. Ну что ж, если Наташа так счастлива со своим студентом, можно будет пока не увольнять, в конце концов…

Андрей Григорьевич написал несколько писем, одно, очень длинное и учтивое, но холодное – своей матери, которую не любил и которая никогда не одобряла ни его занятий, ни его женщин, ни даже его богатства, которое позволяло ему спокойно пренебрегать ею. Это письмо пришлось переписывать несколько раз, потому что на самом деле Башилов хотел писать не о погоде и не о соседях, а о том, что он постарел и все же счастлив, раз Наташа счастлива. Андрей Григорьевич не был суеверен, но все же он постарался не оставить в тексте ни намека на то, что его дочь кого-то встретила и что, судя по всему, это серьезно. Он так и видел, как мать скептически поджимает губы, читая строки о своей внучке, и от одной мысли об этом его глаза потемнели.

Дописав письма и заклеив конверты, он позвонил в колокольчик. Вошел лакей, которого Башилов привез из Петербурга, и хотя голова Андрея Григорьевича была занята совсем другим, он сразу же заметил, что слуга встревожен.

– Письма отправить, и как можно скорее. Что? – спросил Башилов, видя, что лакей медлит и не уходит.

– Говорят, актрису Панову убили, – решился лакей. – Следователь уже там.

Башилов откинулся на спинку стула.

– Кто убил? Где там?

– Прямо в доме, Андрей Григорьевич… В «Кувшинках». Говорят, застрелили ее. Из револьвера. И самое странное, до сих пор не могут понять, кто это сделал.

Глава 11. Лицо в окне

Когда следователь Игнатов добрался до усадьбы Башилова, уже начало темнеть, и в высокой траве тревожно поскрипывали кузнечики.

Хозяин принял незваного гостя сразу же, но, увидев замкнутое лицо промышленника, Иван Иванович мысленно приготовился к тому, что придется нелегко.

Он назвался и хотел было объяснить цель своего визита, но Башилов оборвал его.

– Слышал, слышал уже новость… Госпожа Панова – или ее правильнее называть все-таки Колбасина, по мужу? – была убита в точности так, как вчера описывал господин Ергольский. – Андрей Григорьевич усмехнулся и покачал головой. – Право, я не понимаю, зачем вы пришли сюда, потому что я, конечно, не имею никакого отношения к этому печальному происшествию…

– Вот как? То есть у вас имеется алиби с полудня до двух часов с четвертью?

Башилов поморщился.

– Ну, если вам так угодно знать, где я был, то я не покидал усадьбу. Хотя вру: один раз я спустился к озеру, – поправил он себя.

– Зачем?

– Что – зачем?

– Зачем вы были у озера?

– Какие у вас странные вопросы, – сердито бросил Башилов. – Зачем, зачем… Затем, что моя дочь ушла кататься на лодке, и я хотел убедиться, что… кхм… Словом, что с ней все в порядке.

– То есть вы видели вашу дочь?

– Да.

– Она была одна?

Отчего-то рассердившись еще сильнее, Башилов тем не менее указал, что дочь была с Сержем.

– Я готов оказать вам какое угодно содействие, – добавил он быстро, – но я прошу вас не впутывать Наташу в это дело.

Иван Иванович очень внимательно посмотрел на своего собеседника. Интересно, отчего уважаемый промышленник так волнуется?

– К сожалению, – промолвил следователь, – ваша дочь является свидетелем… Поэтому мне необходимо с ней поговорить.

– Свидетелем чего? – вспылил Андрей Григорьевич. – Вчерашнего дурацкого разговора? О нем вам наверняка уже все известно…

– Она должна подтвердить, что Сергей Карпов находился с ней тогда, когда произошло убийство.

– Ну так я вам это подтверждаю, я видел их обоих!

– Вы и в лодке с ними были, и по озеру катались? – Иван Иванович покачал головой. – Нет, Андрей Григорьевич, так не пойдет…

Промышленник побагровел.

– Пошел вон! – неожиданно выпалил он злобным шепотом.

– Что? – изумился следователь.

– Я сказал, пошел вон! Мальчишка! Я не позволю тебе допрашивать мою семью! Я… я людей позову, чтобы они выкинули тебя отсюда! Наглец!

– Папа, что происходит?

Запоздало обернувшись, Башилов увидел дочь, стоящую в дверях. Наташа была бледна и дрожала всем телом, переводя взгляд с него на незнакомого молодого человека, стоящего в гостиной.

– Господин Игнатов уже уходит, – буркнул Башилов.

Но при появлении дочери он словно сдулся, как проколотый шар, и вся его воинственность куда-то делась. «Интересно, – подумал заинтригованный Иван Иванович, – почему он не хочет, чтобы я говорил с его дочерью? Ведь не собираюсь же я съесть ее, в конце концов…»

– Вы из-за Евгении Викторовны, да? – умоляюще спросила Наташа, обращаясь только к следователю.

Башилов сдался и, напоследок бросив на Игнатова свирепый взгляд, отошел к столу и налил себе из графина водки.

– Так вам уже известно? – спросил Иван Иванович.

– Мне горничная сказала.

– И вы знаете, как ее нашли?

– Да. – Наташа содрогнулась. – Все было точно так, как описал Матвей Ильич.

– Из чего можно сделать вывод, что убийцей был тот, кто слышал его рассказ. Поэтому я обязан, – Иван Иванович ненавязчиво подчеркнул голосом слово «обязан», – опросить всех, кто тогда находился в гостиной.

– Могли бы не утруждать себя, – злобно фыркнул Башилов. Но тут водка попала ему не в то горло, и он громко закашлялся.

– В сущности, у меня всего несколько вопросов, – продолжал следователь, твердо решив не обращать внимания на выходки хозяина дома. – Прежде всего, мог ли вчера вечером кто-то еще слышать господина Ергольского? Я имею в виду кто-то, кроме гостей?

– Мог, – серьезно ответила Натали.

– Что вы имеете в виду?

– Там была женщина. В саду.

Башилов наконец-то перестал кашлять и прислушался.

– Женщина? – переспросил Игнатов.

– Да. Я сидела напротив окна, поэтому мне хорошо было видно. В саду была женщина.

– Кто именно?

Натали пожала плечами.

– Я никогда прежде ее не видела.

– Может быть, это кто-то из прислуги?

– Нет, – тотчас же ответила девушка. – Она по-другому была одета.

– Как?

– В городское платье. Я думаю, она следит за модой, потому что сейчас в моде воланы тут и тут, – Натали, порозовев, быстро показала на себе, где именно. – Но само платье не новое, хотя, может быть, мне так показалось…

– Может быть, вы и цвет его запомнили?

– Да. Платье было синее.

Странно, что она не сказала «в мелкий цветочек» или что-нибудь в этом роде, мелькнуло в голове у следователя. Он всегда подозревал, что лгущую женщину выдает обилие ненужных деталей. А вообще ему было немного неприятно, что эта милая застенчивая девушка тоже решила принять участие в маленьком заговоре и поддержать спасительную версию о постороннем, который мог слышать убийственный – во всех смыслах – экспромт Ергольского.

– Скажите, у дамы, которую вы видели, был зонтик? – коварно осведомился Иван Иванович.

Он был почти убежден, что Натали подхватит его версию и не преминет описать также и зонтик. Но девушка решительно покачала головой.

– Нет. У нее в руках была только сумочка.

– Как она выглядела?

– Я не успела разглядеть… Мне показалось, это была обыкновенная дамская сумочка. Я ее заметила, когда она… та женщина… махнула рукой. Сумочка висела у нее на запястье.

– Махнула рукой? – озадаченно переспросил следователь.

– Понимаете, сначала она, ну, та дама стояла возле кустов сирени, а потом я заметила, что она подошла поближе, поднялась на цыпочки и заглядывает в наше окно. Как будто она кого-то искала… И она сделала такой быстрый жест, махнула рукой кому-то, кто находился в комнате.

– Вы заметили, кто это был?

– Я… Нет. Мне, честно говоря, интереснее было слушать разговор…

– Я вас понимаю. Скажите, Наталья Андреевна, как долго эта дама находилась в саду?

– Не знаю. Я не видела, как она уходила. Я бы вообще о ней не вспомнила, если бы не то, что произошло сегодня…

В комнате наступило молчание, было только слышно, как тяжело дышит Башилов.

– Скажите, Андрей Григорьевич, – обратился к нему следователь, – а вы видели кого-нибудь в саду?

– Если там кто и был, я не обратил внимания, – отозвался хозяин дома.

Немудрено, подумала Наташа. Ведь отец почти все время смотрел или на Панову, или на Ергольского, когда тот брал слово.

– Наталья Андреевна, – серьезно промолвил следователь, – мне понадобится описание внешности той женщины, которую вы видели в саду. Если вы в чем-то не уверены или…

Он собирался дать ей понять, что для ее же блага ей лучше не пытаться ввести следствие в заблуждение, но Натали не дала ему закончить.

– Ей меньше тридцати, – решительно сказала она. – Брюнетка. На ней была такая, знаете, заметная шляпка…

– Шляпку вы не упоминали, – не удержался следователь.

– Правда? Просто я забыла. – Натали неожиданно улыбнулась и враз стала еще краше, чем была. – Шляпа с перьями, очень яркая. Я и разглядела эту даму потому, что обратила внимание, как перья колышутся в сумерках…

И тут, надо признаться, Иван Иванович засомневался. Может быть, Натали действительно кого-то видела? Он считал, что одна из главнейших обязанностей следователя – чувствовать фальшь там, где она есть, но в рассказе о том, как девушка увидела в саду перья шляпки и только поэтому обратила внимание на женщину под шляпкой, не было ровным счетом ничего фальшивого…

– У нее есть какие-нибудь особые приметы?

– Да. Перья розовые и, кажется, черные. Может быть, коричневые, но мне кажется, все-таки черные. Пришиты сбоку, а у основания что-то вроде броши, понимаете?

– Я имел в виду ту даму, – сдержанно уточнил следователь.

– Ах! Ну да, конечно… – Натали задумалась. – Нет, у нее не было ни шрамов, ни родинок. Но она была накрашена, – с надеждой прибавила девушка, косясь на следователя.

– Какая-нибудь поклонница Матвея Ильича, не иначе, – не удержался Башилов.

– Я тоже так подумала, потому и не обратила внимания на ее появление, – серьезно сказала Наташа. – Но теперь я думаю, что она пришла туда не из-за господина Ергольского.

– Почему? – быстро спросил Игнатов.

– Понимаете, когда она махала рукой, это было для кого-то, кто ее видел, а Матвей Ильич в тот момент отвернулся от окна.

…Слушая ее, Иван Иванович разрывался между желанием поверить – и нежеланием оказаться одураченным. Женщина в синем платье. Женщина в яркой шляпке. Женщина с сумочкой.

С сумочкой, в которой, может быть, уместится дамский револьвер с перламутровой рукояткой? А почему бы и нет, собственно говоря…

Ясно одно: если эта дама вчера была в саду Ергольского, значит, ее надо найти. Не могла же она появиться из ниоткуда…

– Может быть, потому и отвернулся, что не хотел ее видеть, – желчно предположил Башилов.

– Скажите, Наталья Андреевна, – вмешался следователь, – вы бы могли опознать эту даму, если бы увидели ее снова?

– Да. Думаю, да.

Почему она заколебалась, прежде чем ответить? Потому, что пыталась реально оценить свои возможности, или потому, что ей все же стало страшновато водить его, Игнатова, официальное лицо, за нос?

– Хорошо, – сдался следователь. – Теперь поговорим о том, где вы были сегодня днем.

Услышав эти слова, Башилов засопел еще неприязненнее. Он полагал, что теперь нахальный мальчишка не преминет выведать у Натали все подробности их с Сержем разговоров, но следователь оказался весьма тактичен и удовольствовался только общими показаниями.

Да, Натали была дома, когда появился Серж. И так как стояла прекрасная погода, они отправились на озеро и катались там на лодке.

Нет, Иннокентия Ободовского на берегу она не заметила. Натали запомнила только детей, кажется, это сыновья управляющего «Кувшинками». Сначала они удили рыбу, а потом кто-то из детей прыгнул в воду, наверное, баловства ради. Вскоре после этого Натали засобиралась домой, потому что стало слишком жарко, и Серж проводил ее до самых дверей.

– Я пригласила его войти, – добавила она, умоляюще глядя на следователя. – Он хотел согласиться, но потом сказал, что… что беспокоится за Поля и хотел бы его найти.

– В каком смысле беспокоится? – быстро спросил Игнатов.

– Он боялся, как бы Поль чего-нибудь с собой не сделал. Поль очень переживал из-за… – Натали запнулась. – Ему казалось, что вся эта ситуация… присутствие Ободовского… что это унижает отца, и его, и всех…

И тут Иван Иванович решил рискнуть.

– Мне казалось, – негромко заметил он, – что у Евгении Викторовны и раньше случались увлечения…

– Да, – кивнула Натали, – это так. Но раньше она умела… умела сдерживать себя, а сейчас…

Башилов поморщился. Будь они наедине, он бы без обиняков высказал этому молокососу все, что думал по этому поводу. Что на женщин иногда находит, что время утекает стремительно, как песок сквозь пальцы, что никому не удавалось быть молодым во второй раз и что Панова, вне всяких сомнений, хотела напоследок просто пожить для себя. Но здесь находилась Наташа, и он предпочел сдержаться.

– Скажите, Наталья Андреевна, вам приходилось встречать Панову до того, как вы приехали сюда?

– Да. Я несколько раз видела ее на сцене.

– Нет, я имею в виду – в обычной жизни.

– Нет, мы не были знакомы, если вы это имеете в виду.

– А вы, Андрей Григорьевич? – повернулся следователь к хозяину.

– Кажется, я тоже видел ее в театре, но лично знаком не был, пока мы не приехали сюда.

Иван Иванович задал дежурный вопрос по поводу оружия, имеющегося в доме. Башилов ответил, что, кроме ружей для охоты, он ничего не держит.

– И тем не менее мне придется показать вам револьвер, из которого произвели выстрел. Может быть, он раньше где-то попадался вам на глаза?

Наташа слегка побледнела, но, поглядев на оружие, твердо ответила «нет».

– Нет, – повторил ее отец.

Следователь убрал улику в свой портфель и внимательно посмотрел на своих собеседников.

– Насколько я понял, вам стало известно об убийстве еще до моего прихода, – сказал Игнатов. – Вероятно, у вас есть свои предположения по поводу того, кто это сделал, не так ли?

– А что тут думать? – пожал плечами Башилов. – Если Матвей Ильич раньше во всем был прав, значит, остальное тоже правда. Всему виной театральные интриги! Так что ищите актрису, господин следователь, и не прогадаете!

Глава 12. Визит дамы

– Я знаю, что это был ты!

С этими словами, которые казались бы уместнее на сцене, в какой-нибудь душераздирающей драме, Анатолий Петрович кинулся на Ободовского. Опрокинув по пути к ненавистному сопернику вазу с полевыми цветами, блюдо и стул, Колбасин таки сумел добраться до горла актера и сделал попытку придушить его, но не тут-то было. Судя по всему, господин Ободовский полагал – и не без оснований, – что горло ему еще пригодится, потому что стал отчаянно защищаться. Он наискось мазнул режиссера кулаком по физиономии, а затем ухитрился приложить его коленкой в место, не называемое ни в одном приличном тексте. Враз растеряв свой пыл, бедный Колбасин согнулся вдвое и позеленел. Павел и Серж оттащили Ободовского.

– Никого я не убивал! – крикнул актер, неизвестно к кому обращаясь. – Это все ты придумал! И теперь пытаешься свалить вину на меня!

Эта безобразная сцена произошла за завтраком на следующий день. Стоя в дверях, Франц Густавович тосковал. Он не любил скандалов.

– Никто не мог убить ее, кроме тебя! – крикнул в ответ Колбасин. – Так что готовься играть Гамлета на каторге! Для таких же убийц, как ты!

Ободовский одернул воротник, поправил волосы и выдержал паузу. Инстинктивно управляющий почувствовал, что сейчас последует нечто ужасное.

– У меня нет привычки убивать каждую престарелую особу, которой вздумается за мной бегать, – сквозь зубы промолвил актер.

Тут уже Павел нацелился вцепиться ему в горло, но Серж оказался проворнее и оттащил друга прежде, чем тот успел нанести будущему исполнителю роли Гамлета непоправимый урон.

– Надеюсь, я вам не помешала, господа?

С этими словами в комнату вступила дама, которую никто из присутствующих – за исключением управляющего – тут раньше не видел. Она была молода, белокура, хороша собой, и в золотистых глазах ее плясали задорные искры. Всякий, кто хоть сколько-нибудь знал Амалию Корф, мог с уверенностью утверждать, что искры эти не сулили никому из находящихся в просторной столовой людей ничего хорошего.

– Госпожа баронесса! – вскричал Франц Густавович.

И, бог весть почему, у него сразу же отлегло от сердца, как будто неожиданный приезд хозяйки означал конец всем проблемам.

На госпоже баронессе был дорожный костюм восхитительного оттенка серого жемчуга, а в руке она держала сумочку. Спохватившись, управляющий представил хозяйку имения драчунам, а затем назвал ей имена присутствующих.

– Кажется, до моего прихода вы пытались выяснить, кто убийца? – непринужденным светским тоном осведомилась Амалия. – Ну что ж, продолжайте, прошу вас, не стесняйтесь…

– Мне кажется, – несмело заметил Павел, косясь на остальных, – что это все же прерогатива следователя.

– И мне так кажется, – легко согласилась Амалия. – Я беседовала сегодня с товарищем прокурора[8] господином Желтковым, который любезно согласился уделить мне несколько минут. Кажется, в следствии выявились новые подробности… Но в любом случае, пока оно не будет закончено, вам по-прежнему запрещено уезжать отсюда. Франц Густавович!

– Да, госпожа баронесса?

– Полагаю, что когда вы в следующий раз будете составлять договор аренды, туда надо будет добавить пункт по поводу смертоубийств. Никаких убийств в «Кувшинках» под страхом… штрафа в сто тысяч рублей, к примеру, – задумчиво добавила Амалия.

Ободовский вытаращил глаза. (Для того времени это были просто немыслимые деньги.)

– Как по-вашему, Франц Густавович, такой суммы будет достаточно?

– О! – только и мог вымолвить пораженный управляющий. – Я полагаю… если вам так угодно, сударыня…

– Хотя, с другой стороны, убийство мог совершить и кто-то посторонний, – заметила хозяйка, пожимая плечами. – Так или иначе, крайне печально, что оно должно было случиться именно в моем доме. Я бы предпочла, чтобы это произошло где-нибудь в другом месте.

– Нам искренне жаль, сударыня, что мы вас разочаровали, – спокойно заметил Серж. – Но человек не выбирает, где именно его настигнет смерть.

«Сам придумал или услышал в какой-то пьесе?» – смутно помыслил Ободовский.

– Тем не менее я буду вам чрезвычайно признательна, господа, если вы постараетесь избежать второго убийства, а для начала воздержитесь от взаимных обвинений, – сказала Амалия, сверкнув глазами. – Давайте все-таки дождемся результатов следствия… Франц Густавович!

– Госпожа баронесса?

– Я хотела бы взглянуть на место преступления. Скажите, моя гостиная сильно пострадала?

– О, ничуть, сударыня!

И, перебрасываясь репликами, хозяйка дома и управляющий ушли.

– Поразительная особа, – пробормотал Ободовский как бы себе под нос, но достаточно громко, чтобы его услышали все. – Убили человека, а ее волнует, не пострадала ли ее гостиная…

Все думали примерно так же, как и он, но так как по разным причинам актер был не по душе остальным присутствующим, они дружно сделали вид, что ничего не слышали, и, храня враждебное молчание, вернулись на свои места за столом. Павел поднял и поставил опрокинутый стул, а Колбасин вызвал Дуняшу, чтобы она вытерла разлившуюся воду из вазы.

Пока четверо человек в столовой пытались делать вид, что их интересует только завтрак, Амалия возле дверей гостиной разговаривала с полицейским, которого Иван Иванович оставил охранять место преступления. Тело уже увезли в Д., ближайший к «Кувшинкам» уездный город. По правде говоря, место преступления следователь уже успел как следует изучить, а полицейского он оставил, полагая, что его присутствие в доме удержит Анатолия Петровича от попытки свести счеты со своим соперником. Как видим, план Игнатова успеха не имел, потому что полицейский воспринял задание буквально и не интересовался больше ничем, что происходило в доме. Даже хозяйку усадьбы он согласился пропустить в комнату после долгих уговоров.

– Мне велели стеречь, ну, я и стерегу. А то потом скажут: кто виноват? И на меня-то и укажут. А я что ж? Наше дело маленькое…

Его усердие было таково, что он зашел в гостиную следом за Амалией и управляющим и, надсадно дыша, стал в дверях.

– Это окно было открыто? – спросила Амалия, оборачиваясь к Францу Густавовичу и безошибочно указывая именно на то из трех окон, которое он нашел распахнутым в день преступления.

– Да, госпожа баронесса, – ответил управляющий, почтительно кашлянув. – Также все двери были незаперты, как обычно…

Амалия стояла, осматриваясь. Выражения ее лица Франц Густавович не понимал.

– Я полагаю, – заметил он вполголоса, – что вы захотите нанять нового управляющего…

– С какой стати?

Тут, признаться, Франц Густавович изумился. С его точки зрения, он не оправдал надежд, проштрафился и вообще внутренне был готов к резкому выговору со стороны хозяйки, после которого ему наверняка указали бы на дверь. Но Амалия вела себя так, словно все происходящее не было следствием его, Юнге, чудовищной ошибки и вообще – он совершенно ни в чем не был виноват.

– Меня вполне устраивает, как вы справляетесь со своими обязанностями, – добавила Амалия, поворачиваясь к своему собеседнику. – То, что произошло, – конечно, трагедия, но я не вижу причин, которые…

Она недоговорила фразу, оглядывая старинную мебель, ковер на полу, кресло, которое со вчерашнего дня оставалось на прежнем месте.

– Ужасная история, – сказал Франц Густавович, чтобы хоть что-то сказать.

По правде говоря, он был ужасно рад, что его оставляют в должности, но, как человек воспитанный, предпочитал свои эмоции держать при себе.

– На диване не хватает одной подушки, кажется? – спросила Амалия, кивая на небольшой диванчик в нескольких шагах от них.

– Нет, – твердо ответил управляющий, – все подушки на месте.

– А в соседних комнатах?

Франц Густавович поклонился и вышел, чтобы проверить. Полицейский, стоявший в дверях, шумно вздохнул.

– Вы были тут всю ночь? – спросила Амалия, поворачиваясь к нему.

– Где ж мне еще быть, – уныло пробубнил тот. – Иван Иванович велел глаз не спускать, ну, я и не спускал. Хотя хуже нет находиться там, где нашли покойника.

– Вы о призраках? – равнодушно спросила Амалия.

– Конечно. О ком же еще! Но она сюда не пришла. Она у себя ночью ходила.

– Простите? – насторожилась Амалия.

Полицейский со значением показал пальцем на комнату над ними.

– Там спальня ейная. Ночью она там бродила, хотите верьте, хотите нет.

– С чего вы взяли?

– С того, что слышал шаги. И половицы поскрипывали. В самую полночь, понимаете? Это она и была.

– Вы не выходили посмотреть?

– Я? Да Господь с вами! От таких встреч ничего хорошего не будет.

И он посторонился, пропуская вернувшегося управляющего.

– Одной подушки нет на месте, – доложил Франц Густавович.

– Где?

– В комнате за этой дверью. – Управляющий показал на вторую дверь, которая оставалась запертой со вчерашнего дня. – Странно, кому она могла понадобиться? Ведь подушка была совсем маленькая…

– Идемте, вы мне покажете, – распорядилась Амалия. – Лучше отоприте дверь, если ключ у вас. Я хочу понять, откуда убийца пришел.

– А меня же потом и обвинят, – печально сказал полицейский, видя, как управляющий не без труда отмыкает ключом запертую дверь.

– Мы закроем ее с той стороны, – успокоила его Амалия. – И все станет, как было.

…Это была маленькая комната, даже не имевшая в доме особого названия. Два шкафа с книгами, глобус, диван, столик, пара кресел. Обычно на диване лежали две небольшие подушки, но теперь одна исчезла.

– Ума не приложу, куда она могла деться, – со смущением признался Франц Густавович. – Я же видел ее здесь вчера утром…

– Полагаю, на этот вопрос сможет ответить только убийца, – вздохнула Амалия. – В суматохе никто не заметил пропажи, а потом у него было достаточно времени, чтобы избавиться от улики. Но сейчас, по правде говоря, меня больше всего беспокоят шаги. – Она недовольно покачала головой. – Знаете что, Франц Густавович, пошлите, пожалуй, за следователем. Мне с ним надо будет кое-что обсудить.

Глава 13. Баронесса из Особой службы

Тут, пожалуй, самое время сделать небольшое отступление и вернуться на несколько часов назад. Рано утром, когда следователь Игнатов только поднялся с постели в своем маленьком уютном домике, во входную дверь энергично постучали, и вскоре слуга доложил, что следователя хочет видеть товарищ прокурора Николай Афанасьевич Желтков, причем он явился не один.

– С ним незнакомая дама, которая тоже настаивает на том, чтобы вы немедленно ее приняли, – добавил слуга.

Иван Иванович изумился. Товарища прокурора он знал хорошо и знал, что пунктуальный Николай Афанасьевич отводил работе ровно столько, сколько требовалось – не больше и не меньше. Не в его привычках было засиживаться допоздна, и уж точно не в его привычках было являться к следователю в восьмом часу утра, да еще в сопровождении дамы.

Усилием воли отогнав совершенно излишние в данном случае подозрения (все знали, что Желтков был давно и счастливо женат и никогда не пытался искать добавочного счастья на стороне), Иван Иванович наскоро привел себя в порядок и вышел в гостиную. С первого же взгляда он заметил, что Николай Афанасьевич не то чтобы озадачен, но явно находится не в своей тарелке, чего никак нельзя было сказать о незнакомке, которая стояла возле комода и разглядывала фотографические карточки родителей, братьев и сестер Игнатова, заключенные в массивные рамки.

– Иван Иванович Игнатов, наш судебный следователь, – представил хозяина дома товарищ прокурора. – А это госпожа баронесса Корф, э… Амалия Константиновна.

Игнатов помнил, что «Кувшинки» принадлежали семье барона Корфа, который после развода уступил имение своей бывшей жене с тем, чтобы в дальнейшем оно отошло к их сыну. Имя Амалия говорило о польских корнях, и следователь смутился. Почему-то все польские дамы казались ему загадочными и прекрасными, будь они даже носатыми, белобрысыми, крикливыми и склочными (как оно нередко и случалось).

Но тут незнакомка повернулась и пронзила Игнатова взглядом, как золотой шпагой. Это вовсе не фигура речи – Иван Иванович ощутил себя неким подобием жука, поддетым на острие булавки; его изучали и явно пытались понять, в какую часть обширной коллекции насекомых – пардон, человеческих существ – его можно определить. Ощущение, прямо скажем, было вовсе не из приятных, и самолюбивый Игнатов даже немного обиделся. В следующее мгновение стоящая напротив него дама едва заметно улыбнулась и притушила свой смертоносный взор.

«Какие, однако, глупости приходят мне в голову!» – подумал пораженный следователь. Теперь он видел только приятную даму – не исключено, что приятную во всех отношениях, как говорил классик. Она подала Игнатову руку и любезным тоном произнесла несколько дежурных слов. Спохватившись, он пригласил гостей сесть и спросил, угодно ли им разделить с ним завтрак.

– Нет, – сказал Желтков, – благодарю вас, я не голоден. Прошу извинить нас за вторжение, Иван Иванович, но дело не терпит отлагательств. Поскольку именно вы ведете следствие…

Иван Иванович задумчиво кивнул. Итак, Франц Густавович послал хозяйке телеграмму, она встревожилась и приехала лично, чтобы понять, что же на самом деле случилось в усадьбе. Сейчас товарищ прокурора, которого она подняла с постели ни свет ни заря, будет просить следователя рассказать баронессе все, что ему известно, – хотя по закону он вообще-то не имеет права ни с кем делиться имеющейся у него информацией, кроме узкого круга официальных лиц.

– Поскольку именно вы ведете следствие, – продолжал Николай Афанасьевич, – полагаю, будет удобнее, если вы посвятите баронессу Корф во все детали. Госпожа баронесса состоит в Особой службе, – добавил Желтков, – и я уже получил официальное распоряжение о том, что мы обязаны сотрудничать, по возможности негласно, чтобы найти убийцу.

Тут, надо признаться, Иван Иванович малость оторопел.

– Но позвольте, Николай Афанасьевич… Ведь Особая служба, насколько я понимаю, относится скорее к разведке, а между тем…

Дама метнула на Игнатова быстрый взгляд, но как бы этот взгляд ни был мимолетен, Иван Иванович без труда прочел в нем иронию – и обиделся вторично.

– Собственно говоря, разведывательная деятельность составляет лишь малую часть того, чем занимается Особая служба, – сказала баронесса Корф. У нее был мягкий, мелодичный голос, но именно сейчас, бог весть отчего, он следователю совершенно не нравился. – Сейчас же я оказалась здесь главным образом из-за господина Башилова.

– Андрея Григорьевича? Но при чем…

– Господин Башилов является владельцем нескольких предприятий, которые имеют военное значение, – напомнила дама. – Поэтому нам необходимо установить, не является ли данная история провокацией, направленной против него – и, возможно, также против интересов Российской империи.

Услышав слово «провокация», Николай Афанасьевич заерзал на месте, и Игнатов неожиданно понял, что флегматичный товарищ прокурора, который на службе обычно не позволял себе никаких эмоций, явно нервничает.

– Сударыня, хотя я только начал расследовать преступление, я полагаю, что мы все же имеем дело с обычным убийством, – сказал Иван Иванович.

Слово «обычный» так не понравилось Желткову, что его аж передернуло; и, как оказалось, вовсе не зря.

– Насколько я понимаю, обстоятельства дела никак обычными не назовешь, – усмехнулась баронесса Корф. – Все началось с того, что известный беллетрист Матвей Ильич Ергольский предложил – не всерьез, разумеется – описать, кого и как могут убить. На следующий день актриса Панова была найдена мертвой, причем обстоятельства ее смерти полностью воспроизводили фантазию Матвея Ильича. Кстати, у Башилова есть алиби на время ее убийства?

– Нет. Но ему не было никакого резона убивать ее – они едва знали друг друга.

– Это вам Андрей Григорьевич так сказал? – мягко осведомилась Амалия.

– Да. Полагаю, вам по этому поводу известно больше, чем мне?

– В некотором роде. Дело в том, что у господина Башилова когда-то была связь с Пановой. Недолго, кажется, еще до того, как она вышла замуж за Колбасина. Так что Андрей Григорьевич вам солгал.

– Это не значит, что у него был мотив для ее убийства, – не удержался товарищ прокурора.

– Разумеется, но если некто решил использовать имеющиеся обстоятельства для того, чтобы опорочить Башилова, ложь Андрея Григорьевича обязательно вскроется. И когда о ней станет известно публике, люди станут задавать самые неожиданные вопросы. Почему он солгал? Что именно он скрывал? Ведь у людей, которые начитались детективных романов, укоренилось представление – убийцей обязательно окажется тот, кто лжет. Честный человек, которому нечего скрывать, не станет лгать, и так далее… Хотя, когда идет следствие, почти все свидетели либо замыкаются, либо опускают детали, которые кажутся им несущественными, но делают это вовсе не из злого умысла, а потому, что не видят ничего хорошего в том, чтобы посвящать посторонних в подробности своей личной жизни.

– Так или иначе, чем быстрее мы распутаем эту историю, тем лучше будет для всех нас, – подытожил товарищ прокурора.

И хотя он сказал «мы распутаем», Иван Иванович на самом деле услышал «вы распутаете», применительно к нему одному, потому что золотоглазая дама из Особой службы, конечно, в счет не шла. У него заныло под ложечкой. Он и раньше понял, что дело будет непростое, но то, что оно окажется настолько непростым, даже не приходило ему в голову.

– У вас уже есть какие-нибудь зацепки? – спросила Амалия у Игнатова. – Револьвер, к примеру – вы выяснили, откуда он взялся?

Иван Иванович покачал головой.

– Нет. Все свидетели утверждают, что раньше никогда его не видели. Кстати, я хотел спросить, может быть, вы его опознаете…

Он вышел в спальню и вернулся с главной уликой, которую протянул Амалии.

– Я подумал, что оружие могло храниться в доме, – пояснил Игнатов.

– Нет, – твердо сказала баронесса Корф, разглядывая револьвер. – Кстати, что там господин Ергольский нафантазировал по поводу орудия убийства? Револьвер с перламутровой рукояткой, насколько я помню?

– Именно так, – подтвердил Игнатов.

– Это не перламутр, – вздохнула Амалия. Она откинула барабан, проверяя, сколько осталось пуль. – Это дешевая имитация, и само оружие, кстати сказать, тоже дешевое. Стреляет такой револьвер из рук вон плохо, и от него много шума. – Она вернула барабан на место и протянула оружие следователю. – Я бы предположила подарок даме, причем автор подарка явно пытался пустить пыль в глаза. Второй вариант – его купили для защиты или, к примеру, чтобы произвести на кого-то впечатление, отпугнуть. В любом случае, оружие полностью заряжено, отметьте этот момент.

– Но среди подозреваемых только три женщины… – начал Желтков и угас.

– Да, – усмехнулась Амалия, – и кое-кого я довольно хорошо знаю. Клавдия Петровна не из тех людей, которые станут носить с собой оружие, а Антонина Григорьевна – очаровательная домовитая женщина, которую проще представить себе с иголкой в руках или с чайником. Остается только Натали Башилова, и вот это уже довольно скверно.

– Уверяю вас, у Натальи Андреевны не было никакого повода убивать Панову, – чуть резче, чем ему хотелось бы, промолвил Игнатов.

– Боюсь, вы плохо осведомлены о прошлом этой милой барышни, – отозвалась Амалия спокойно. – Потому что она однажды уже стреляла в человека из револьвера и чуть не убила его.

Желтков открыл рот.

– Да, да, – кивнула Амалия, – все это случилось, между прочим, во Франции и, как говорят, по вине ее отца. Видите ли, он нанял одного головореза с заданием устранить любовника своей жены.

– И что случилось? – сдавленно спросил товарищ прокурора.

– Ну, в сущности, господин Башилов едва не добился своего. Его наемник подкараулил момент, когда мсье Жерво был в доме один, и напал на него. Тот, однако, стал отбиваться и выбил у убийцы револьвер. В разгар драки домой неожиданно вернулась Наташа, ей тогда было лет тринадцать, кажется. Жерво крикнул ей, чтобы она побежала и позвала на помощь, но она подобрала револьвер и сумела выстрелить в убийцу.

– И что было дальше? – напрягся Игнатов.

– Ну, как полагается: следствие и суд. Жерво взял вину на себя и объявил, что стрелял он. Так как его самого пытались убить, ему ничего не грозило. Полиция сделала вид, что поверила Жерво. Его противник просил о снисхождении, он якобы решил просто ограбить богатый дом и не ждал, что там кто-то окажется. Его посадили в тюрьму, а Жерво отпустили. Через некоторое время Башиловы пришли к соглашению, что дочь будет жить с отцом, а он даст бывшей жене развод, обеспечит ее и обязуется никогда больше не вмешиваться в ее дела. Если бы она не отдала дочь, не исключено, что Андрей Григорьевич повторил бы попытку избавиться от месье Жерво… а может быть, не только от него, но и от своей бывшей жены. Он человек, способный на многое, а кое-кто уверяет, что и на все.

– Все это чрезвычайно грустно, – сухо сказал Игнатов, – но даже если Натали пыталась спасти жизнь человеку, которого любила ее мать, я не вижу тут связи с тем, что произошло вчера. Во-первых, сам револьвер, как вы сказали, дешевый, то есть Натали никогда бы себе такой не купила. И во-вторых, у нее не было мотива для того, чтобы убивать Панову.

– Если речь идет о провокации, – отозвалась Амалия, – мы должны быть вдвойне осторожны. Вы, кажется, не понимаете, что до некоторой степени не так уж важно, принадлежит револьвер Натали или нет, стреляла она из него в Панову или нет. Важно, что все это может быть преподнесено публике как некая версия, которая будто бы все объясняет. Неуравновешенная девушка убила бывшую любовницу своего отца – или что-то в этом роде. Как человек Башилов вряд ли внушает особую симпатию, но свою дочь он обожает и, случись что, будет защищать ее до последнего – ну и, само собой, чем отчаяннее он будет ее защищать, тем больше все вокруг будут верить, что убийца – она. Все это может кончиться очень плохо, самоубийством или какой-нибудь трагедией, и наша задача – не допустить, чтобы авторы провокации – если такая вообще имеет место быть – добились своего.

– Я все же не думаю, что мы имеем дело с провокацией, – рискнул заметить следователь. – Пока вскрытие не произведено, мы даже не можем быть совершенно уверены, что это именно убийство… хотя предшествующие события и фантазии Матвея Ильича вроде бы допускают только одно толкование.

– Да, но заметьте, как удачно все получилось: фантазии Матвея Ильича были воплощены в жизнь на следующий же день, и, как нарочно, тут же, под боком находится известный журналист, который наверняка пожелает освещать ход расследования. Совпадение ли это? Но даже если и совпадение, ничто не мешает нам принять дополнительные меры предосторожности, господа!

– Госпожа баронесса, я понимаю, что вы принимаете участие в расследовании для того, чтобы проследить, что интересы господина Башилова не пострадали, – вмешался Желтков. – Но как же быть, если вдруг Иван Иванович выяснит, что произошло худшее и… и Андрей Григорьевич на самом деле причастен к смерти этой несчастной женщины?

Амалия пожала плечами.

– Господин Башилов может быть арестован только в одном случае: если он убийца и если у нас окажутся непреложные доказательства его вины. Тогда, разумеется, я отхожу в сторону и предоставляю действовать закону. А теперь, Иван Иванович, если вы не возражаете, я хотела бы услышать как можно более подробный рассказ о свидетелях и обстоятельствах дела. Николай Афанасьевич пересказал мне то, что вы вчера успели ему сообщить, но я предпочитаю услышать все еще раз, так сказать, из первых рук.

Что ж, следователь Игнатов не мог отказать баронессе, и он заговорил о том, как вчера оказался на месте преступления, с кем успел побеседовать и какие именно детали внушали ему подозрение.

– Несомненно, что убийца слышал рассказ Матвея Ильича либо узнал об этом рассказе у одного из непосредственных слушателей. Но, конечно, именно слушатели попадают под подозрение прежде всего, и, судя по всему, ни у кого из них нет безупречного алиби. Матвей Ильич был у себя, писал роман. Мотивов для убийства – никаких. То, что именно он начал разговоры об убийствах, конечно, выглядит подозрительно, но, в конце концов, он писатель, и все его истории были только для развлечения. Антонина Григорьевна хлопотала по дому. Мотивов – тоже никаких. Господин Чаев уверяет, что не покидал усадьбу и читал газеты. Никаких мотивов. Господин Свистунов говорит, что он читал стихи, потом задремал. Его родственница работала над статьей. У обоих – ни тени мотива. Затем…

– На Николая Сергеевича в петербургской полиции имеется досье, – усмехнулась Амалия.

– Неужели он кого-то убил? – заинтересовался Желтков. В глубине души товарищ прокурора всегда подозревал, что сочинение стихов – дело нездоровое и нормальный человек заниматься этим не станет.

– Нет, ничего такого не было, – отозвалась баронесса Корф. – Скажем так, что господин Свистунов забрел однажды, э, в область народного творчества… и забрел куда дальше, чем позволяют хороший вкус и элементарные приличия.

Игнатов кашлянул, чтобы скрыть улыбку.

– Так или иначе, он вроде бы ни при чем. Идем далее. Господин Башилов спускался к озеру, затем вернулся к себе, писал письма. Его дочь каталась на лодке с Сережей Карповым, потом вернулась в дом. Кстати, что вы думаете о ее словах по поводу дамы в саду, которая махала кому-то рукой?

– Думаю, что эти слова могут оказаться правдой, – спокойно отозвалась Амалия. – Николай Афанасьевич, я надеюсь, вы распорядитесь проверить все уездные гостиницы, всех приезжих…

– Разумеется, госпожа баронесса. Можете на меня рассчитывать.

– Если не считать того, что Башилов умолчал о том, что знал Панову прежде, – продолжал следователь, – нет ничего, что указывало бы на возможный мотив. Таким образом, у нас остаются четыре человека, которые живут в «Кувшинках». Муж, любовник, сын и приятель сына. – Он повернулся к Амалии: – Если у полиции есть что-то на кого-то из них…

– Есть, – кивнула баронесса. – На Сережу Карпова – мелочи, потому что он одно время подался в толстовцы под влиянием своей матери, но это быстро прошло. Ни в чем предосудительном он не замечен, разве что в пылких речах о непротивлении злу насилием и о том, что мы плохо знаем свой собственный народ. А что касается Ободовского…

Николай Афанасьевич слегка напрягся, ожидая продолжение; и оно не обмануло его ожиданий.

– Иннокентия Гавриловича подозревали в том, что он убил человека, – объявила Амалия.

– Вы шутите! – вырвалось у пораженного Игнатова.

– Нет. На гастролях в Самаре на спектакль пришли пьяные офицеры и стали срывать его, потому что им не понравились какие-то фразы, написанные автором. Актеры попросили публику вести себя прилично, но в конце концов им пришлось удалиться со сцены. Разгоряченные офицеры проследовали за ними, и завязалась драка. По словам свидетелей, дрались чем попало – стульями, бутылками, реквизитом. Полиция, к сожалению, замешкалась, и когда господа полицейские наконец соизволили объявиться, на полу лежал один труп.

– Офицера, я полагаю? – осведомился Желтков.

– Да. Кто-то проломил ему голову, и подозрения пали на Ободовского, потому что он махал стулом резвее прочих и потому, что видели, как убитый офицер грозил ему револьвером. Но в драках такого рода очень трудно разобраться, кто виноват больше прочих, и кроме того, будем справедливы – драку затеяли вовсе не актеры. Тем не менее для Ободовского все могло закончиться скверно, потому что убийство есть убийство, но наверху было решено замять дело, потому что убитый офицер был замешан во множестве скандалов и порядком всем надоел.

– Колбасины ничего не говорили об этом случае, – заметил следователь. – Да и сам Ободовский о нем не упоминал.

– Вряд ли Иннокентий Гаврилович любит о нем распространяться. После той драки у него случился нервный срыв, он стал панически бояться оружия, а в театре, где по роли приходится изображать всякое, это нельзя назвать достоинством.

– Лично мне кажется подозрительным, что он ничего не сказал нам об убитом офицере, – негромко заметил Желтков. – Кроме того, Ободовский уверял, что ходил ловить рыбу, но мы знаем благодаря показаниям других свидетелей, что на озере его не было.

– Странно еще, что Павел ушел, по его словам, в лес и пропадал там несколько часов, – добавил Игнатов. – Серж, расставшись с Натали, отправился его искать, но мне ничего об этом не сказал. Почему? Может быть, потому, что нигде не мог его найти и боялся, что я начну подозревать его друга?

– Самое странное во всей этой истории – вовсе не поведение Павла и не ложь Ободовского, – заметила Амалия.

– А что же, сударыня?

– Выстрел. Такие револьверы, как тот, что вы нашли, производят много шума, но никто из тех, кто был в доме, не слышал звука выстрела. Клавдия Петровна слышала выстрелы, работая над статьей, но я полагаю, что это были охотники. Иначе получается странно: она слышала то, чего не услышали в самом доме…

Игнатов нахмурился. Он досадовал на себя за то, что не обратил вчера внимание на этот факт, не понял, насколько он важен.

Действительно, выстрел был, но почему же его никто не слышал? Почему никто о нем даже не упоминал?

– Вероятно, в романе Матвея Ильича выяснилось бы, что стреляли из бесшумного ружья, – с улыбкой заметил Желтков.

– Через открытое окно, – подхватил Игнатов, – а револьвер подкинули позже. Но мы ведь не в романе, в конце концов!

Амалия бросила взгляд на часы и поднялась с места.

– В любом случае, это вопрос номер один, который необходимо разрешить. Вопрос номер два – существовала ли дама в синем, и вопрос номер три – откуда взялся револьвер. – Она помолчала. – Думаю, вам не надо повторять, господа, что вы знаете меня только как владелицу имения, которая приехала сюда, потому что очень обеспокоена всем случившимся. Никто больше не должен подозревать о том, в каком качестве я нахожусь здесь.

– Вы можете на нас положиться, госпожа баронесса, – с поклоном заверил ее Желтков.

Показалось ли Игнатову или товарищ прокурора и в самом деле чувствовал некое облегчение, видя, что их беседа подходит к концу?

– Могу ли я спросить, сударыня, что конкретно вы сейчас намерены предпринять? – спросил Иван Иванович.

– Я отправлюсь в «Кувшинки», – спокойно ответила Амалия, – и попытаюсь наладить контакт со свидетелями. Что может быть естественнее, чем встревоженная хозяйка дома, в котором случилось нечто из ряда вон выходящее? По крайней мере, никому не покажется подозрительным, что я задаю самые разные вопросы и пытаюсь понять, что произошло в усадьбе на самом деле. Не исключено, что в разговоре со мной свидетели скажут нечто такое, что забыли или не сочли нужным говорить вам. Кроме того, Иван Иванович, не в укор вам будь сказано, вы опросили не всех, кто находился поблизости.

– Уверяю вас, вы ошибаетесь, – возразил следователь. – Я никого не забыл, а если вы о прислуге, которую уволили стараниями госпожи Пановой…

– Нет, вовсе не о ней. Вы говорили с Францем Густавовичем и его женой, но даже не стали искать их детей. А ведь они тоже находились неподалеку, когда все произошло.

– Что такого они могли видеть? – пожал плечами Желтков.

– О-о, дети видят все, – отозвалась Амалия. – Но по-своему, понимаете? И, конечно, к ним нужен особый подход. Свои секреты они согласятся сообщить далеко не всякому!

Глава 14. Керосиновая лампа

Впрочем, когда Амалия приехала в усадьбу, ей пришлось отступить от своего плана. Ссора, при которой баронессе Корф довелось присутствовать, сказала ей о характере участников этой драмы больше, чем все рассуждения Ивана Ивановича и Желткова. Кроме того, она определила, что выстрел никто не услышал, потому что он был произведен сквозь подушку, которую убийца позже выбросил. Это уже наводило на нехорошие мысли о преднамеренности и о расчетливом, жестоком уме.

Но почему жертвой стала Панова? Почему именно она? В конце концов, увлекшийся Ергольский придумал массу вариантов убийства, по одному на каждого гостя. С точки зрения логики, у Башилова, к примеру, было куда больше врагов, и гораздо большее число людей было заинтересовано в его смерти. Но погибла именно Панова, не то чтобы плохая, но – будем откровенны – не самая выдающаяся актриса. Кому она могла помешать?

Мужу? В конце концов, самые кроткие, самые любящие люди способны в один прекрасный момент взбунтоваться и действовать под влиянием минуты. Но даже если так, откуда он взял револьвер?

Любовнику? Но как бы тщательно Ободовский ни пытался скрыть свое прошлое от товарищей-актеров, не настолько он был глуп, чтобы не понимать, что полиция рано или поздно докопается до той драки, завершившейся убийством. Кто убил один раз, может убить и другой, и так далее…

И потом, зачем Ободовскому вообще убивать свою любовницу, даже если он не любил ее и держал руки в карманах, когда она висла у него на шее?

Так что, может быть, убийцей был сын? Амалия поморщилась. Сама мысль о преступлении такого рода была ей крайне антипатична, но, как человек рассудительный, она понимала, что обязана рассмотреть все варианты.

«Допустим, что речь все же идет о хорошо просчитанной и разыгранной как по нотам провокации. Но что делать с шагами в комнате жертвы? При чем тут они? Или этому есть самое простое, самое обыденное объяснение?»

И Амалия, дав распоряжения Францу Густавовичу по поводу комнаты, в которой она будет жить в «Кувшинках», вернулась в столовую.

У сидящих за столом были мрачные лица. Люди были напряжены и избегали смотреть друг на друга. Анатолий Петрович нервно катал по скатерти хлебные шарики, и от Амалии не укрылось, что когда она показалась в дверях, режиссер вздрогнул.

«Интересно, почему? Подсознательно ожидает, что войдет та, другая?»

– Кстати, господа, у меня совсем вылетело из головы, – непринужденно промолвила она. – Конечно, Николай Афанасьевич очень просил ничего вам не говорить, но если я ничего не скажу, я тут подумала, что будет только хуже, то есть не обязательно будет, но все же может быть… – Скороговоркой выпалив эту белиберду, она улыбнулась сияющей улыбкой. – Был еще один человек, который слышал Матвея Ильича.

И баронесса Корф, по-прежнему широко улыбаясь, впилась взором в лица сидящих за столом.

Она сразу же увидела, что трое были ошеломлены – приятно, прямо скажем, ошеломлены – и что из этих троих Павел испытал наибольшее облегчение. Но реакция четвертого оказалась именно такой, какую она ожидала. Этот человек насторожился, поняла Амалия; насторожился, потому что наверняка знал, кто тогда стоял за окном и кто махал ему рукой…

– Простите, но вы уверены? – пробормотал Анатолий Петрович. – Вы… вы точно знаете, что все было именно так? Потому что я уже не знаю, что и думать…

– О, ну я же сказала, что надо подождать! – объявила Амалия, уверенно разыгрывая роль недалекой светской дамы, которая ужасно обеспокоена, но все же уверена в том, что все завершится хорошо и злодеи непременно получат по заслугам. – Разве вы не понимаете, господа, что если бы у следствия было что-то определенное, подозреваемый уже был бы арестован? Вам ничего не говорят, и поэтому вы думаете, что господин Игнатов ничего не делает, но это не так. Конечно, на самом деле он ищет того человека…

– И кто же это? – не выдержал Павел.

– Хозяйка револьвера, я полагаю, – небрежно отозвалась Амалия.

Теперь – по реакции одного из четверых – она точно знала, что находится на верном пути. Был ли он сообщником или просто оказался втянут в эту скверную историю по недоразумению? Так или иначе, когда Игнатов закончит свою работу, человек, которому махали рукой, должен будет объяснить, почему он так долго молчал… и, конечно, его недавнее молчание сыграет против него…

– Вы хотите сказать, – недоверчиво спросил Серж, – что это была женщина?

– Боже, – притворно застеснялась сотрудница особой службы, – ну что я могу сказать! Да и господин Желтков был, прямо скажем, не слишком… словоохотлив… Конечно, старый принцип сработал: «ищите женщину», а как же иначе? Потому что револьвер ведь женский, и стреляла из него, конечно, женщина… У вашей жены ведь наверняка было много завистниц! – великодушно прибавила она.

– Завистницы, конечно, были, – бормотал Анатолий Петрович, – но чтобы взять и убить… нет, я просто не могу себе такого представить. Паша!

– Да?

– Или я что-то упустил, или совсем поглупел от старости… Скажи, сын, как ты думаешь, а? Кто мог…

Он, вероятно, хотел сказать «убить», но слово словно стало ему поперек горла, и он не мог выговорить его вслух.

– Я хорошо знаю всех в нашем театре, – промолвил Павел после паузы. – И… прости меня… но мне тоже кажется странным… то есть никто не приходит в голову… Конечно, были ссоры… из-за ролей… актрисы уходили в другие театры… но приехать сюда нарочно, чтобы убить…

Приехать нарочно. Стоп. Нарочно… нарочно… какое точное слово! Не так он глуп, этот Паша Колбасин…

Кто-то приехал сюда нарочно, чтобы убить Панову.

Зачем?

Вернее, почему?

Кому она могла настолько помешать? И могла ли вообще помешать настолько, чтобы…

Неужели все-таки провокация? Ай, как скверно, как неприятно все оборачивается…

Амалия еще несколько минут слушала, как четверо мужчин выдвигают предположения, чтобы тут же отбросить каждое из них. Было совершенно ясно, что они растеряны и не имеют понятия, в какую сторону следует направить поиски. Поглядев на часы, баронесса вспомнила, что следователь должен явиться с минуты на минуту.

«Интересно, успею ли я до его появления поговорить с детьми?»

Извинившись перед гостями, она ушла и вскоре была возле флигеля.

У Амалии была профессионально натренированная память, и ей не потребовалось усилий, чтобы вспомнить, что трех сыновей управляющего зовут Август, Франц и Георг. Дома их не оказалось – их мать сообщила, что мальчишки, как всегда, удрали к озеру.

Покинув флигель, Амалия по тропинке спустилась к озеру, где сразу же увидела на берегу, под ивами три белых головы. Август пытался удить рыбу, в то время как его братья со смехом наблюдали за прыгающим в траве мангустом, который хотел поймать кузнечика.

Завидев Амалию, все трое поднялись и звонко поздоровались с ней. Мангуст фыркнул и убежал к своему сородичу, который ждал его на опушке.

– Что ловим, кита? – весело спросила Амалия у Августа. Она помнила, что из трех братьев он был самый рассудительный, а Франц – самый порывистый.

– В озере киты не водятся, госпожа баронесса, – ответил Август.

– А жаль! – вздохнула Амалия. – Представляешь, вытаскиваешь удочку, а там кит… Правда ведь, интереснее, чем какой-нибудь налим?

Братья заулыбались.

– А мы не ждали, что вы в этом году приедете, – застенчиво сказал Георг, самый робкий из троих. – Папа сказал, что вас не будет до Рождества.

– Ну, как видишь, пришлось приехать, – отозвалась Амалия. – Все это ужасно неприятно, конечно, полиция в доме, соседи сплетничают – брр! И тот молодой следователь, я, конечно, ничего не хочу сказать, но разве он может понять, что тут случилось?

Так как ее слова были, по сути, повторением того, о чем между собой совсем недавно говорили родители, дети энергично закивали.

– По-моему, он совсем ничего не знает, – продолжала коварная баронесса. – Вчера всех допросил, кого только можно, а толку никакого. Актер, например, говорит, что он на берегу рыбу удил…

– Не было его на берегу, – заявил Август. – Он врет.

– Где же он был?

– Он с удочками в лес пошел, – объявил Франц. – Мы еще смеялись: может, он лису или зайца хочет так поймать?

– Зачем же он пошел в лес? – вырвалось у Амалии.

– Не знаю, – ответил Август. – Заблудиться тут сложно, а река совсем в другой стороне.

Из дальнейших расспросов выяснилось, что дети видели, как Серж и Натали катались на лодке, как они расстались, и Серж потом подошел к детям и спросил, не знают ли они, где сейчас Павел.

– И что вы сказали?

– Я видел, как он шел утром по тропинке к лесу, – отозвался Георг. – Но не видел, чтобы он вернулся.

– И Серж пошел за ним?

– Да.

Что ж, по всему выходит, что молодой человек не солгал.

– Кто-нибудь из вас видел, когда Серж вернулся?

– Я видел, – подал голос Франц. – Он пришел позже всех. Дуняша ему сказала, что произошло ужасное, он весь позеленел и спросил: «Павел?» Когда она ему сказала, что тот уже в доме и с ним все в порядке, а несчастье с матерью…

– А сам Павел когда вернулся?

– Я не видел, – сказал Франц. – А ты?

– Я тоже не видел.

– И я, – объявил Георг, чтобы не отставать от братьев.

– Когда Павел ушел утром в лес, у него что-нибудь было с собой?

– Ружье, – тотчас же ответил Георг. – И мне это показалось странным.

– Почему?

– Потому что на охоту ходят в другой одежде, а он зачем-то надел свой лучший костюм.

«Как интересно, – мелькнуло в голове у Амалии. – Застенчивые люди почему-то нередко подмечают больше деталей, чем обыкновенные. Взять хотя бы даму в синем, которую заметила именно Натали…»

– Вчера днем вы не видели возле усадьбы каких-нибудь странных людей? – спросила Амалия. – Допустим, кого-то, кого вы раньше тут не встречали?

Она была почти уверена, что ответ окажется отрицательным, и в самом деле, мальчики почти синхронно замотали головами.

– Как вы думаете, кто ее убил? – спросил Август.

– Не знаю, – вздохнула Амалия. – Но кто-то заходил сегодня ночью в ее спальню. Может быть, это пустяк, а может быть, важно. Как вы думаете?

– Ночью – это когда? – спросил Франц.

– Около полуночи.

– А, значит, мне не показалось, – протянул мальчик.

– Ты это о чем?

Франц покраснел.

– Я хотел дочитать книгу… Вы не скажете папе?

– Нет, конечно. И поэтому ты не спал?

– Да. А потом я выглянул в окно и увидел…

– Как в спальне зажгли свет?

– Нет. Свет не зажигали, но занавески осветились изнутри. Наверное, кто-то принес с собой лампу.

– Или свечу, – подсказала Амалия.

– Нет, – мотнул головой Франц. – Для свечи свет был, ну, слишком большой. Это точно лампа была.

– Вот как? А ты не знаешь, сколько времени она там горела?

– Не знаю. Я на часы не смотрел.

– А что ты читал?

– «Графа Монте-Кристо», – ответил мальчик, краснея. – Вы не скажете маме?

– Ни за что, – пообещала Амалия.

– Я читал, читал, потом случайно взглянул в окно и увидел светлое пятно на занавесках, но это ведь могла быть их горничная, да? Так что я не стал ломать себе голову. Прочитал еще несколько глав, а свет так и не погас. Но когда я дочитал том до конца, света уже в комнате не было.

– Вот как, – протянула заинтересованная Амалия. – Несколько глав – это сколько?

– Три или четыре.

Так-с. Но даже если считать, что нетерпеливый читатель глотает строки быстрее, получается, свет в комнате горел… минут десять как минимум, а то и больше. Нет, пожалуй, все-таки больше.

Конечно, появлению постороннего в спальне убитой могло быть и свое объяснение. Безутешный муж пришел поплакать в комнату любимой жены. Может такое быть? Конечно, может…

Только вот почему безутешный муж, если это был он, вел себя так странно? Почему дождался полуночи и, судя по всему, прокрался в спальню, как вор?

Если бы Колбасин, Павел или Дуняша захотели прийти в комнату Евгении Викторовны, им для этого вовсе не надо было ждать сумерек и прятаться. А вот Ободовский, к примеру, мог осторожничать. Или не Ободовский, а кто-то еще.

– Раз горничных уволили, – сказала Амалия Августу, – значит, за лампами в доме следит твоя мама?

Мальчик кивнул так энергично, что у него аж затряслись белокурые вихры на макушке. И тут Георг решился.

– Вы ведь не уволите папу? – умоляюще спросил он.

– Нет, – успокоила его Амалия. – Конечно, не уволю.

«Пятнадцать минут или больше свет горел в комнате… ночь… Кто бы ни пришел в спальню Пановой, он явно что-то там искал. Деньги? Не исключено…»

Она увидела, как по дороге пылит двуколка следователя, и, сердечно попрощавшись с детьми, зашагала навстречу Ивану Ивановичу.

– Вы просили меня приехать, сударыня, и я в полном вашем распоряжении…

Амалия не стала тратить время даром.

– Дама в синем действительно существовала, и, кажется, я знаю, кого она искала, – выпалила она.

И вслед за этим сообщила следователю ход своих умозаключений.

– Так что ищите даму среди знакомых этого господина. Натали уверяет, что незнакомка была накрашена. Возможно, она актриса.

В то время женщины красились чрезвычайно умеренно, и культ косметики еще не достиг таких масштабов, какие он принял в XX веке.

– Гм… – с некоторым смущением промолвил Игнатов. – Скажите, госпожа баронесса, а что вы думаете о… так сказать, о версии Ергольского? Я имею в виду, что в его сюжете все случилось из-за театральных интриг…

Амалия пожала плечами.

– Раз Матвей Ильич сказал, что всему виной интриги, значит, в конечном счете это окажется не так.

– Почему? – с любопытством спросил Иван Иванович.

– Я читала его книги. Когда он пишет героев с себя… хотя, собственно, это не видимый он, а как бы некое внутреннее «я» автора, в основном идеализированное и воображаемое… так вот, пока он наделяет героев своими чертами, своими мечтами и мыслями, у него получается неплохо. Как только он пытается описать персонажей, которые ему не слишком близки, у него получаются психологически неубедительные характеры. Видно, что господин Ергольский плохо знает людей… или же не стремится узнать их ближе, – задумчиво прибавила Амалия.

Тут, признаться, у Ивана Ивановича мелькнула неуместная мысль, что баронесса Корф как раз знает людей очень хорошо, раз ее тактика с самого начала стала приносить плоды. Но следователь был достаточно умен и свое соображение оставил при себе.

– Я узнала еще кое-что, – добавила Амалия, – и если нам повезет, мне понадобится ваше присутствие для официального обыска.

– Обыска?

– Да. Дело в том, что ночью кто-то забрался в комнату Пановой. Он приложил немало усилий, чтобы остаться незамеченным, но его шаги слышал полицейский внизу, а пятно света на шторах заметил один из детей.

И она рассказала следователю все, что ей удалось узнать.

– Это очень странно, – признался Иван Иванович, подумав. – Боюсь, я совершил ошибку, не выставив еще одного полицейского у дверей ее спальни.

– Ну, если Эльза Карловна не переменила своих привычек, у нас еще есть время, чтобы все исправить, – отозвалась Амалия. – Идем!

Двое сообщников – если можно назвать сообщниками людей, которые сообща расследуют преступление, а не совершают его, – отыскали жену управляющего, которая на кухне давала указания кухарке и прервалась, заметив хозяйку.

– Скажите, Эльза Карловна, – начала Амалия, – вы лично следите за лампами в доме?

Этого жена управляющего отрицать не стала и добавила, что каждый день дважды все проверяет.

– То есть вы заправляете их керосином и следите, чтобы все было в порядке, как и должно быть. Хорошо, мой вопрос такой: сегодня ночью некто прогуливался в доме с зажженной лампой. Она горела четверть часа, возможно, даже полчаса. Можно ли определить по уровню керосина, чья именно это была лампа?

– Ах вот оно что, – протянула заинтригованная Эльза. – Не зря мне показалось, что утром керосина осталось меньше, чем должно быть… Я знаю, госпожа баронесса, кто вам нужен, – добавила она, распрямляясь.

…Анатолий Петрович взлетел по лестнице и хотел было войти в спальню жены, но стоявшая в дверях Амалия решительным жестом остановила его.

– Не сейчас, сударь. Не сейчас!

– Сережа сказал, что следователь задержал моего лакея и производит обыск, а Дуняшу вызвали сюда… В чем дело, в конце концов?

– Господин Игнатов просто делает свое дело, – колюче отозвалась Амалия. – Вы ведь хотите, чтобы убийство вашей жены было раскрыто, не так ли? – И она обратилась к стоявшей у комода Дуняше, которую вызвали сразу же после того, как Петр Линьков был задержан: – Продолжайте проверять вещи, Дуняша. Вы лучше всех знаете, что где лежало у вашей хозяйки. Из этой комнаты что-то пропало, и я хочу знать, что именно…

– Вы обвиняете Петра в краже? – возмутился Колбасин. – Послушайте, я знаю его много лет, актер он не бог весть какой, но в театре он давно, и мы прекрасно знаем, что он и копейки ни у кого не украл…

Амалия повернулась к собеседнику, и выражение ее лица было таким, что Анатолий Петрович, хоть и привык на сцене видеть всякое, тем не менее как-то нечувствительно сделал шаг назад.

– Сегодня ночью, – отчеканила Амалия, – ваш слуга Петр Линьков пробрался в спальню Евгении Викторовны и пробыл тут некоторое время. Его видели, так что отпираться бесполезно. Нам известно, что он что-то искал, и мы хотим понять, что именно это было…

Тем временем Дуняша с расстроенным видом задвинула последний ящик комода.

– Желтый конверт, – сказала она.

– Что? – живо обернулась к ней Амалия.

– У Евгении Викторовны был с собой желтый конверт, – волнуясь, проговорила горничная. – Она хранила там что-то важное и говорила, что он должен ей помочь…

– Какой желтый конверт? – изумился Колбасин. – Дуняша, о чем это ты?

– У нее был конверт, – упрямо повторила девушка. – Очень важный. Она хранила его в книжке с пьесами, вот здесь, в нижнем ящике. Сейчас книга на месте, а конверта нет.

Анатолий Петрович в изумлении развел руками.

– Что это за конверт? – требовательно спросила Амалия. – Может быть, там хранились деньги?

– Нет, – замотал головой режиссер, – нет! Деньги хранились частично у меня, частично у нее в шкатулке. Вон она, на прикроватном столике, Евгения… она никогда ее не прятала…

У него задрожали губы, когда он произносил имя жены. Амалия внимательно посмотрела на него и отвернулась. А ведь любил этот нелепый маленький человечек свою жену, ой как любил… По-настоящему. И на что она променяла его любовь? Точнее, на кого?

Как глупо, боже мой, как глупо…

– Идите, Дуняша, и позовите Эльзу Карловну, пусть она запрет дверь, – распорядилась Амалия. – У меня нет ключа.

И она направилась в комнату лакея Линькова, который неожиданно оказался на первом плане драмы, разворачивающейся в «Кувшинках».

Глава 15. Желтый конверт

Следует отдать Линькову должное: с видом полного смирения он сидел на старом стуле, пока Иван Иванович обыскивал его немногочисленное имущество, умещавшееся в одном обшарпанном чемоданчике. Возле Линькова стоял тот самый полицейский, который и сказал Амалии о шагах в комнате наверху. Поняв свою ошибку, он взирал на Петра с подозрением и неудовольствием, словно хотел сказать: «Знаем мы, знаем, что ты за шельма! Вот ужо погоди, господин следователь до тебя доберется…» Но пока все, что нашел добросовестный Иван Иванович, имело отношение исключительно к персоне самого Линькова и никак не могло послужить доказательством его ночного похода в опустевшую спальню на другом конце коридора.

– Желтый конверт, – объявила Амалия, стремительным шагом входя в комнату. – Куда ты его дел?

Да, Петр Линьков держался хорошо – до этого вопроса, но тут что-то в его лице дрогнуло, и Иван Иванович окончательно убедился, что баронесса Корф была права.

– Какой конверт… – начал слуга, ища взглядом бледного Колбасина, остановившегося в дверях.

Но тут Игнатова постигло озарение.

– А ну-ка, любезный, встань! Что-то ты как сел на стул, так от него и не отходишь…

Линьков поднялся, и, сокрушенно глянув с высоты своего немалого роста на Амалию, на Колбасина, на гадюку-следователя и седоусого полицейского, понуро отошел в сторону. Иван Иванович завладел старым стулом и вцепился в него, как утопающий – в соломинку. Собственно говоря, это была не соломинка, а, пожалуй, целое бревно – да что там, спасательная шлюпка; и окончательно это стало ясно, когда из-под поредевшей обивки, кое-где полностью отошедшей, был наконец извлечен тот самый желтый конверт из плотной бумаги.

Едва завидев конверт, Амалия тотчас же обернулась к Колбасину, но он, казалось, по-прежнему пребывал в полнейшем недоумении.

«Или он меня разыгрывает – актер! – или он действительно не знал, что это за конверт такой… В любом случае, верить ему нельзя…»

Успокоив себя этим соображением, Амалия подошла ближе. Конверт не был заклеен, а внутри находились не деньги, не драгоценности, а только одна старая фотография, на углу которой было пропечатано имя фотографа: «А. Воловский» и стоял адрес петербургского ателье. Судя по мундирам, здесь были изображены два студента, и одного из них Игнатов тотчас же узнал, хотя с тех пор тот отпустил усы, и в его волосах пробилась первая седина.

– Узнаете? – многозначительно спросил Иван Иванович, передавая снимок Амалии.

Тут он увидел ее выражение – и поразился. Нет, все-таки скажем правду: он даже не поразился, а испытал чувство, среднее между оторопью и испугом. В лице Амалии появилось что-то такое, что ему безотчетно крайне не понравилось. Губы с четко прорисованными уголками сжались, глаза метали молнии. Она буквально выхватила карточку у следователя, посмотрела на оборот (где не было ничего, кроме той же информации о фотографе и ателье, но по-французски) и сунула фотографию обратно в конверт.

– Прелестно, – проскрежетала она, – очень мило…

Теперь ошеломленный Игнатов и голоса ее не узнавал.

– Иван Иванович, мне понадобится полчаса для беседы наедине с… с ним. – Она коротко кивнула на застывшего в углу Линькова. – Дело оказалось довольно серьезным, и я надеюсь, что вы не будете на меня в обиде…

Следователь заверил ее, что, разумеется, она вольна действовать по своему усмотрению.

– А вы пока заполните бумаги и допросите остальных, что именно им известно об этой фотографии. Сам конверт пока побудет у меня.

По правде говоря, Иван Иванович изнывал от любопытства, но, видя, что баронесса не настроена давать объяснения, предпочел удалиться, уводя с собой полицейского и Колбасина. Дверь за ними затворилась.

– Можете сесть, – бросила Амалия лакею, а по совместительству – парикмахеру, актеру на мелкие роли и, как оказалось, вору.

Глядя исподлобья на странную даму, Петр Линьков бочком приземлился на стул и, не зная, куда деть руки, сложил их на коленях.

– Ну что ж, – непринужденно промолвила Амалия, став у стола (садиться ей не хотелось), – теперь поговорим. Предупреждаю: никаких уверток, иначе вам придется очень несладко. Вопрос первый: это вы убили Евгению Колбасину, более известную под псевдонимом Панова?

– Нет. Нет, что вы! – ужаснулся Петр. – Я никогда…

– Одного «нет» вполне достаточно, – оборвала Амалия. – Тем не менее вчера ночью именно вы взяли лампу и пришли в ее спальню, чтобы забрать желтый конверт. Откуда вы о нем узнали?

Петр несколько раз моргнул.

– Дуняша проболталась. Она у нас языкастая, слово за слово, ну и…

– Что именно Дуняша сказала вам о конверте?

– Хозяйка говорила, что на этой фотографии можно сделать хорошие деньги, но она этого не хочет. Дуняше показалось чудным, что фотография может быть такой важной, ну, она и рассказала мне…

– Дуняша сказала вам, кто именно изображен на фотографии?

– Я так понял, что Матвей Ильич Ергольский и какой-то преступник. Ему бы не понравилось, если бы эта фотография всплыла. Я хочу сказать, не преступнику, а…

– Спасибо, можете не уточнять. То есть ваша хозяйка могла бы этим фото шантажировать Матвея Ильича, но не хотела этого. Зачем же она взяла фото с собой?

– Ну так она специально приехала сюда, чтобы уломать Ергольского, – пожал мощными плечами Петр. – Потому она и настояла, чтобы мы остановились в «Кувшинках». Она хотела, чтобы он написал для нее пьесу.

– Матвей Ильич пьес не пишет.

– Это он так всем говорит, но на самом деле пишет. Для домашнего театра, для жены своей, чтобы ей не скучно было. А писатель он популярный, его книги расходятся очень хорошо. Его пьеса тоже бы имела громадный успех, если поставить ее в Петербурге.

– Поправьте меня, если я не права. Иными словами, ваша хозяйка хотела потребовать, чтобы Ергольский написал для нее пьесу, иначе стала бы грозить предать фото гласности?

– Да.

– Откуда у нее вообще взялась эта фотография?

– Я не знаю.

– Почему вы решили забрать фото после гибели хозяйки? Только не вздумайте мне врать.

– Видите ли, – пробормотал Петр, – я человек маленький. Конечно, к Анатолию Петровичу я очень привязан… и на сцену выхожу с удовольствием… но на «кушать подано» да на завивку волос актрисам не проживешь, верно? Вот я и подумал: если это фото такое стоящее, почему бы мне его не забрать…

– То есть вы хотели показать фото Ергольскому и попросить у него денег?

– Ну… да. Он же богатый человек, с него не убудет…

Амалия поглядела на Петра и с жалостью покачала головой. Как в его возрасте, с его жизненным опытом можно быть таким наивным?

– А может быть, это Ергольский просил вас выкрасть фото за деньги? Нет?

– Ничего он меня не просил, – обидчиво пропыхтел слуга. – Я решил: зачем добру пропадать? Я же не деньги украсть хотел… Анатолий Петрович и Павел Анатольевич даже и не знали, что это за фото такое, для них оно ничего не значило… А тот, второй, значит, и впрямь важный преступник? То-то мне кажется, что я его где-то видел…

– Известно ли вам, успела ли ваша хозяйка сказать или хотя бы намекнуть Ергольскому о том, что у нее есть это фото? Подумайте хорошенько, прежде чем ответить.

– Понимаете ли, сударыня… Я все-таки больше при Анатолии Петровиче был, а с хозяйкой в основном Дуняша имела дело… И она ничего мне не говорила… ну, о чем вы только что сказали… Я так понял, Евгения Викторовна хотела Матвея Ильича добром уломать, и только если бы он отказался наотрез, она бы показала ему фото…

Амалия не отвечала. Она вспомнила слова своего управляющего, которые ей передал следователь, – о том, что Панову вообще не должны были убивать, не тот это характер… «С ней не должно было случиться то, что случилось, поэтому я делаю вывод, что где-то она допустила ошибку», – сказал Франц Густавович. Уж не был ли затеянный ею шантаж той самой ошибкой? Ведь это фото может разрушить всю жизнь Ергольского, и легко.

Стоп, но если к убийству Пановой каким-то образом приложил руку Ергольский, почему он не забрал фото? И Амалия словно воочию увидела, как писатель делает вид, что работает в своем кабинете, тайком выбирается через окно, срезает дорогу по тропинке, которую не видно из дома, и приходит в «Кувшинки» незамеченным. Он заходит с черного хода, дети, которые находится у озера, его не видят. В гостиной он застает госпожу Панову… Почему застает? Да потому, что его вчерашнее описание сцены убийства засело у нее в голове. Она обратила внимание на то, что гостиная в «Кувшинках» как две капли воды похожа на ту, в которой ее должны убить… и даже ковер на полу действительно персидский. И Панова стоит в гостиной, созерцает ее, как театральную декорацию. Она хотела, чтобы Ергольский написал пьесу на сюжет, который он придумал экспромтом, а когда гости разъезжались, успела ему намекнуть, что у нее есть кое-что, что заставит его быть более сговорчивым… Итак, Ергольский пришел. Может быть, он подхватывает тему, говорит – как бы шутя – о том, что это готовая декорация, предлагает Пановой сесть в кресло, чтобы испробовать позу…

Нет, с сожалением констатировала Амалия, не годится. У него был револьвер, и он, увидев в гостиной Панову, уже взял с диванчика в соседней комнате маленькую подушечку, чтобы заглушить звук выстрела. Панова обязана была заинтересоваться, с какой стати он держит в руках подушку, а если Ергольский был взвинчен – а он наверняка был, – вряд ли она стала бы покорно садиться в кресло. Игнатов сказал, что у нее было спокойное выражение лица, она не сопротивлялась и явно не ожидала, что убийца выстрелит в нее…

Допустим, Ергольский сказал, что у него есть идея насчет ключевой сцены, попросил ее сесть в кресло, сам вышел…

– Я буду за актера, Евгения Викторовна! Я сейчас…

Он никого не встретил на пути сюда, в доме никого не заметно – надо рискнуть, иначе вся его жизнь будет уничтожена… Обливаясь потом, он достает из кармана револьвер, берет с дивана подушечку, которая заглушит звук выстрела, крадучись возвращается в гостиную – и стреляет в актрису.

После убийства он должен был подняться наверх и забрать фото, но у него, вероятно, уже не было времени, или он просто испугался… Могло такое быть? Конечно, могло… В ужасе, что он совершил убийство, в еще большем ужасе, что оно ему удалось, он спешит обратно… Револьвер сунул в карман, а подушка… выскочил из дома, затем по пути обратно выбросил ее в лесу – кто хватится какой-то подушки, когда в доме произошло убийство… И вот он снова у себя в кабинете, снова пишет… но после убийства вряд ли слова приходили ему на ум…

«Надо будет проверить, сколько страниц он успел написать в тот день», – подумала Амалия.

Револьвер он принес с собой, но где Ергольский его взял? Откуда оружие вообще появилось в этой истории? Если догадка Амалии правильна и револьвер принадлежал таинственной даме в синем, которая связана вовсе не с Ергольским, а с другим человеком, каким образом оружие могло оказаться у писателя?

И Ергольский ли вообще убил Панову? Правда, мотив у него был более чем весомый… Это не какие-то семейные дрязги, не любовные разочарования. Фото, которое неизвестно как попало в руки легкомысленной Пановой, стало картой, на которую оказалась поставлена вся его налаженная, спокойная, сытая жизнь…

Петр вздохнул. Так как он был все-таки человеком театра, то думал, что дама, которая стояла у стола, была бы чертовски хороша в ролях героинь, которые в каждом акте приказывают отрубить кому-нибудь голову. Почему-то выражение ее красивого лица с правильными чертами вызывало у него только такую ассоциацию. И если бы она сейчас заговорила стихами, как в старинной пьесе, это бы его тоже ничуть не удивило.

Но когда она подала голос, то всего лишь дала ему понять, что в его интересах держать язык за зубами и никому не говорить о том, что ему удалось узнать.

– Позже вы дадите показания господину Игнатову… Если вам удастся вспомнить еще что-то существенное, все расскажете ему.

– А меня арестуют? – забеспокоился Петр. – Потому что – вы только не сердитесь, сударыня, – ваш управляющий меня заменить не сможет, да и Дуняша тоже…

– Там видно будет, – уклончиво ответила Амалия.

И она отправилась на поиски Ивана Ивановича, с которым ей надо было кое-что обсудить.

Глава 16. Дикая орхидея

– Конечно, во всем виноват Ергольский, – философствовал Николай Сергеевич, уплетая эклер. – Будь я следователем…

«Этого еще не хватало!» – помыслила Клавдия Петровна. Обычно она не была настроена к своему родственнику столь критично, но почему-то именно сейчас ее так и подмывало возражать ему, что бы он ни говорил.

– Будь я следователем, – продолжал меж тем увлеченный поэт, – я бы его первого призвал к ответу. Я бы признал его соучастником свершившегося преступления хотя бы за то, что людей убивают именно так, как он придумал.

И, торжествуя, он откинулся на спинку кресла. В бороде его застряли крошки от пирожного.

– Это не преступление, – сухо сказала Клавдия Петровна.

– Убийство – не преступление? – притворно изумился Николай Сергеевич. – С каких это пор, интересно?

– Откуда Матвею Ильичу было знать, что человека убьют именно так, как он придумал? – рассердилась передовая дама. – И вообще, хватит толковать об убийстве. У меня от него аж голова разболелась!

Свистунов привстал с места и всмотрелся в окно.

– Что там?

– Да следователь во весь опор куда-то мчится, – доложил поэт. – И, по-моему, не один, но отсюда не видать, кто с ним.

– Где? – тотчас же забыв про якобы мучающую ее головную боль, повернулась Клавдия Петровна.

– Да вон, только что было видно на дороге, за деревьями, – отозвался Николай Сергеевич. – И едет он, между прочим, к Ергольскому!

Хотел того поэт или нет, но последняя фраза прозвучала весьма зловеще.

– Не может быть! – вырвалось у Клавдии Петровны.

– Я же говорил, что это Ергольский! – победно заключил Свистунов и взял с блюда еще одно пирожное.

Тут, впрочем, собеседников отвлекли, потому что горничная доложила, что хозяйку спрашивает господин арендатор.

Клавдия Петровна не любила и не умела вести дела. Если она покупала, то задорого, если продавала, то за бесценок. Хоть она и выросла в деревне, она понятия не имела о том, как надо вести хозяйство. Ее бы вполне устраивало, если бы булки сами собой росли на деревьях, потому что в жизни, конечно, этого не было. Несмотря на все невзгоды, у Бирюковой до сих пор оставалось во владении некоторое количество пахотной земли, на которой можно было вырастить пшеницу, не считая лугов и куска изрезанной оврагами местности, из которой тоже можно было бы что-то выжать, если бы приложить руки. Но у Клавдии Петровны не было ни охоты, ни желания с этим возиться.

Лес, который ей принадлежал, в конце концов почти весь выкупило семейство Корфов, деньги, за него полученные, прикарманил жулик-управляющий, а сменивший его другой управляющий оказался еще хуже, и с ним тоже пришлось расстаться. Очевидно, Клавдия Петровна принадлежала к тем людям, которые, несмотря на свои громкие заявления и кипучую общественную деятельность, оказываются совершенно беззащитны перед ворами всех мастей, и воры, само собой, этим пользуются.

Устав воевать с ворами и подсчитывать, сколько денег ей может принести десятина земли, если засеять ее пшеницей, и сколько надо платить работникам, она в конце концов сдалась. Землю после долгих переговоров арендовал черноволосый господин с печальными влажными глазами, вроде бы грек, и фамилия у него была не то Коксаки, не то Кусаки. Он платил за аренду какие-то деньги, конечно, не всю оговоренную сумму, но Клавдия Петровна была не из тех людей, которые способны закатывать скандалы из-за таких пустяков, как презренный металл, и всегда соглашалась подождать, если посевы побил град, потоптали коровы, поразила неведомая хворь или же все эти напасти случились разом (как, по словам печального господина, это нередко и случалось).

Вы спросите, а как же Николай Сергеевич, почему он не мог помочь своей родственнице с хозяйством? Увы, в делах практических поэт понимал еще меньше, чем Клавдия Петровна. Его уделом было служенье музам, хоть и в форме написания посредственных стихов, и никакой иной деятельности для себя он не признавал.

Но оставим пока Николая Сергеевича и его родственницу и последуем за следователем, который в сопровождении баронессы Корф – как вы, конечно, уже догадались – ехал в имение Матвея Ильича Ергольского, чтобы задать ему несколько дополнительных вопросов.

Антонина Григорьевна вышла к гостям, очень любезно поздоровалась с баронессой, которую хорошо помнила, и сказала, что муж работает и прерывать его нельзя, но он освободится примерно через четверть часа, так как в это время обыкновенно пьет чай.

– Хорошо, – сказал Иван Иванович, оглянувшись на свою спутницу. – Мы подождем.

Антонина Григорьевна удалилась, а Амалия, прежде чем сесть, задержала взгляд на широком блюде, стоявшем на подоконнике. Внутри этого блюда находился кусок трухлявого дерева, на котором примостилось, цепко обхватив его зеленоватыми корешками, невиданное экзотическое растение с большими темно-розовыми цветками.

– Это орхидея, – счел нужным объяснить Игнатов. – Георгий Антонович привез ее откуда-то из тропиков в подарок Антонине Григорьевне.

– Я помню, что он привез хозяину мангустов, – рассеянно отозвалась Амалия, – но вот про орхидею я совсем забыла. Кажется, хозяева говорили, что она очень тяжело восприняла переезд и погибала. По-моему, в тот раз я даже ее не видела… а теперь, получается, она ожила и даже цветет. Очень, очень любопытно!

– Что именно? – спросил заинтригованный следователь.

– Что господин Чаев счел нужным тащить эту корягу за тридевять земель, чтобы сделать приятное жене своего знакомого, – отозвалась Амалия.

– Но если мужу он привез мангустов… – начал Иван Иванович.

– Нет, – отмахнулась Амалия, – животные – это все-таки совсем другое: посадил их в клетку, корми, убирай за ними и вези, куда хочешь. Зверей привезти гораздо проще, а вот такое растение… Интересно, какие отношения у Чаева с женой Ергольского?

– А вы незнакомы с Чаевым? – спросил Игнатов.

– Видела его как-то раз в Петербурге, но здесь я с ним не сталкивалась.

– Полагаете, это может иметь отношение к предмету нашего расследования? – рискнул спросить Иван Иванович после легкой паузы.

– Все, что угодно, может иметь отношение к предмету нашего расследования, – в тон ему ответила Амалия. – А может и не иметь…

Иван Иванович собирался спросить, кем именно был второй человек на фотографической карточке, которая так взволновала баронессу Корф, но тут в дверях показался хозяин дома. И хотя следователь всегда остерегался делать поспешные выводы, завидев Ергольского, Игнатов все же непроизвольно подумал: «Он или не он?»

Приветствовав баронессу Корф, Матвей Ильич более сухо поздоровался со следователем и спросил, чем обязан чести видеть их у себя.

– Мы бы хотели, – сказала Амалия, – услышать ваши объяснения по поводу вот этого.

И, достав конверт, она развернула фото лицевой стороной к писателю, не давая, однако, карточку ему в руки.

…Когда Ергольскому случалось впоследствии вспоминать эти минуты, он всегда поражался, почему его не сразил удар и почему он не умер тут же, на месте. Вероятно, все произошло насколько неожиданно, что он даже не успел как следует удивиться. Однако ноги у него подкосились, и он рухнул в кресло, как подрубленный.

– Откуда это у вас? – прошептал он.

Тут Иван Иванович счел уместным вставить свое слово:

– Анатолий Петрович вспомнил, что фотограф был поклонником покойной Евгении Викторовны и за отсутствием прямых наследников завещал ей все свое имущество. Вероятно, она нашла это фото, разбирая старые карточки.

– И узнала вас, – подхватила Амалия. – Но что гораздо более существенно, она узнала человека, который стоит рядом с вами, а это – один из цареубийц.

«Боже мой!» – подумал сраженный следователь. Так вот почему лицо неизвестного показалось ему смутно знакомым, ведь с того рокового дня 1881 года прошло уже немало лет…

– Итак, милостивый государь, мы ждем объяснений, – сказала Амалия.

Но если Ергольского можно было застать врасплох, то ненадолго, и на лице его, когда он посмотрел на свою собеседницу, читался легкий вызов.

– Объяснений чего?

– Прежде всего, этой фотографии.

– Она не имеет никакого отношения… – начал Матвей Ильич. Он провел рукой по лицу. – Ну хорошо. Когда я учился в университете, я познакомился с этим… с тем, кто изображен на фотографии. Но если вы сделаете из этого вывод, что я знал о готовящемся покушении, что я принимал в нем участие или имел к нему хоть какое-то отношение, вы будете не правы. Мы… мы были просто хорошими знакомыми. Пили пиво, обсуждали спектакли, говорили о женщинах… И когда стали известны имена тех, кто принимал участие в… в преступлении, я просто не поверил своим ушам. Да, не поверил…

– Поправьте меня, если я не права, – вмешалась Амалия. – Хотя вы довольно близко знали этого… этого господина, вас не привлекали, и следствие вас не беспокоило. Верно?

– Не совсем. Полиция тогда трясла всех его знакомых, и кто-то упомянул и меня. Я дал показания, что видел его пару раз, но близко знаком не был, и на этом все закончилось.

– Иными словами, вы солгали, – уронил Игнатов.

– Хотел бы я видеть, как бы вы поступили на моем месте, – отозвался Матвей Ильич безнадежно. – Легко философствовать, когда лично тебе ничего не угрожает, говорить о том, что правда всегда лучше лжи, и прочий вздор. Если бы открылось, что мы были приятелями, у следствия возникли бы подозрения, за мной учинили бы тайный надзор… или случилось бы что-нибудь еще хуже, вроде обвинения в том, чего я не делал. А я в жизни не преступил ни одного закона. У меня даже намерения такого не было, понимаете? Я даже в Татьянин день, когда все студенты гуляют, а хозяева ресторанов от греха подальше убирают из залов все самое ценное, – так вот, я даже в Татьянин день не позволял себе распускаться…

– Скажите, вы были на суде? – спросила Амалия. – Когда вашего друга судили вместе с остальными?

Ергольский покачал головой:

– Нет. Понимаете, это было для меня потрясением. Как если бы вы знали человека, а потом оказалось, что он не человек вовсе, а… Даже не знаю, как описать то, что я чувствовал тогда, – беспомощно признался он. – И если вы хотите знать, испугался ли я, то я могу сразу же признаться, что да, испугался. Но не потому, что был в чем-то виновен, а потому, что был невиновен и… и вся эта история могла скверно отразиться на моей жизни и перечеркнуть все то, о чем я мечтал.

– А о чем вы мечтали? – безжалостно спросила баронесса Корф.

– Я хотел стать писателем, – твердо ответил Ергольский. – Я мечтал, знаете, о том, что напишу книгу, которая перевернет литературу. Но потом мне дали хороший совет, и я понял, что если у меня и есть талант, то он направлен совсем в другую сторону. Потом я изредка мечтал, что, может быть, когда-нибудь… позже… Но я всегда был занят той книгой, которую сочинял, и у меня больше не оставалось ни на что времени… Кроме того, первые годы сочинительства – самые мучительные, потому что ничего не знаешь, ничего не умеешь и бредешь, как слепой по лабиринту. – Он поморщился. – Конечно, у большинства моих товарищей были другие интересы – Жора гонялся за юбками, кто-то соревновался с другими студентами, кто больше выпьет, а мне все это казалось… ну да, казалось мышиной возней. Я не мог понять, почему, когда жизнь дается только раз, другого не будет, почему тогда большинство людей словно нарочно стремятся провести ее как можно более бестолково. Я и до сих пор этого не понимаю, по правде говоря…

– Скажите, Евгения Викторовна вас шантажировала? – спросил Иван Иванович.

– Шантажировала? – изумился Ергольский. – Зачем?

– Может быть, она намекала, что у нее есть способ сделать вас более сговорчивым и заставить вас написать пьесу, которая ей была нужна? – вмешалась Амалия.

– Пьесу? Но я не пишу пьес…

– А для своих домашних?

– Ах, вот вы о чем! Но это же совсем другое дело… Я просто отвожу душу… пародирую современных писателей и драматургов… Это и не пьесы вовсе, а так, сценки, которые могут сыграть два человека, я и Тоня. Понимаете, даже самое лучшее произведение искусства несовершенно, в нем просвечивают пружины, и если обнажить их еще сильнее, то получается очень мощный комический эффект… Взять хотя бы «Грозу» господина Островского: злобная мамаша, слабый сынок, забитая невестка, любовник, который не стоит ломаного гроша… Штамп на штампе! И вот у меня, например, выходит мамаша и говорит, что она злобная и всех тиранит, потому что так надо автору… ну, это я, к примеру… А сынок спрашивает, не умерли ли зрители от скуки, глядя на то, какой он ничтожный. Может быть, вам это покажется примитивным, но…

– Хорошо, – сдался Игнатов, – давайте все же вернемся к нашей главной теме. Итак, вы утверждаете, что госпожа Панова ни словом, ни намеком не давала вам понять, что у нее имеется на вас нечто компрометирующее… Ведь она приехала сюда именно для того, чтобы договориться с вами о пьесе, а фото приберегала, так сказать, как последний довод…

– Вы шутите! – Ергольский распрямился. – Значит, Тоня была права, когда говорила, что ей кажется, будто Панова объявилась тут неспроста… Боже мой!

– Матвей Ильич, – вмешалась Амалия, – все же, прошу вас, ответьте честно. Возникало ли у вас когда-либо впечатление, хоть на миг, что Панова угрожала вам – да или нет?

– Нет, она мне не угрожала! – сердито сказал Ергольский. – Может быть, позавчера, когда гости разъезжались, уронила странную фразу, что я все равно напишу для нее пьесу, хочется мне этого или нет… Но это было сказано как бы в шутку… совсем не всерьез…

– Полагаю, что вы все же отдаете себе отчет в том, что наличие этого фото заставляет нас предположить самое худшее, – сказал Игнатов. – У вас был мотив, Матвей Ильич. Именно вы придумали, как произойдет убийство… И вдобавок у вас нет алиби.

– Вы собираетесь меня арестовать? – мрачно спросил писатель. – Но я не убивал ее! И понятия не имею, кто это сделал… Потом, если вы правы и она собиралась меня шантажировать, может быть, она занималась этим не в первый раз? Что, если был кто-то еще, на кого она пыталась… пыталась повлиять, и этот человек счел, что дешевле и проще будет избавиться от нее навсегда?

– У вас есть конкретные предположения? – медовым голосом осведомилась Амалия.

– Предположения? – Ергольский пожал плечами. – Да взять хотя бы Башилова. Он уверял – и Панова подтвердила, – что видит ее в первый раз, но они оба солгали.

– Что заставляет вас так думать? – с любопытством спросил Игнатов.

– Так не смотрят на незнакомого человека, как он на нее смотрел, – отрезал писатель. – У них в прошлом что-то было, не знаю, возможно ли это проверить, но было! А так как Башилов – гнусный тип, хоть и миллионщик, Панова многое о нем могла знать…

– Однако вы принимаете этого гнусного типа у себя в доме, – поддела его Амалия.

– Только ради его дочери. Не надо быть знатоком человеческих душ, чтобы не видеть, что это глубоко несчастная девушка. Ее родители вместо того, чтобы цивилизованно расстаться, устроили из нее нечто вроде каната, который каждый перетягивал в свою сторону. Они ей душу разорвали, понимаете? Сейчас, когда рядом этот молодой человек, уже не так заметно, как она страдала, потому что – понимаете, только близкие люди способны причинять настоящие страдания, – добавил он, волнуясь. – Те, которые далеко, не посмеют нас задевать, а даже если посмеют, то получат отпор, да и без всякого отпора можно вычеркнуть их из своей жизни, не обращать на них внимания. А от близких никуда не денешься, даже если очень захотеть…

Он говорил, взмахивая рукой в такт словам, лицо его исказилось, и Амалия видела, что он думает не только и не столько о Натали, сколько о своем отце-картежнике, из-за которого остальным Ергольским в свое время пришлось порядочно натерпеться, и о каких-то тяжелых личных переживаниях, связанных с другими людьми, женщинами, быть может…

– Скажите, Матвей Ильич, вы работаете каждый день и каждый день пишете определенное число страниц? – спросила Амалия.

– Каждый день – только когда непосредственно сочиняю книгу, – поправил ее Ергольский, немного удивившись вопросу. – К некоторым романам приходится отдельно собирать материал, иногда ездить на место событий, читать исторические труды…

– Но сейчас вы пишете, не так ли?

– Да.

– Сколько страниц в день?

– По-разному. Обычно – двадцать или около того. Две главы.

– Мы бы хотели взглянуть на то, что вы написали вчера, – вмешался Игнатов, который понял, куда клонит Амалия.

Ергольский поднялся и вышел, а когда вернулся, держал в руках стопку листков.

– Здесь много сокращений… Я сокращаю некоторые слова, когда пишу, – пояснил он. – Некоторые ходовые глаголы, имена-отчества персонажей…

– И как же наборщики все это разбирают? – не удержался Иван Иванович.

– Антонина Григорьевна все переписывает набело без сокращений, когда приходит срок сдавать текст в печать, – последовал ответ. – Да она уже давно привыкла и знает, как я пишу…

Текст, представленный Ергольским, заключался на 22 страницах. Кое-где строки были отчаянно перемараны, прилагательные и наречия – заменены, и, в общем, Игнатов пришел к мысли, что жене писателя приходится нелегко, когда она потом переписывает произведения Ергольского набело.

– И это все было написано за вчерашний день? – спросила Амалия.

– Да, сударыня. Так что, как видите, у меня не было времени отвлекаться на убийство.

Иван Иванович нахмурился. Ему не нравилось, что в голосе Матвея Ильича вновь звенел легкий вызов – как будто он был виновен, но точно знал, что им с баронессой Корф до него ни за что не добраться. Ну и, конечно, мотив избавиться от Пановой у Ергольского был хоть куда…

– Я буду вам весьма признателен, если вы не будете покидать уезд на время следствия, – сухо сказал Игнатов.

– Я и не собирался никуда уезжать, – парировал Ергольский. – Но если вы полагаете, что это я убил ее, то вы зря тратите свое время. – Он поколебался. – Могу ли я спросить, что вы намерены делать с фотографией?

– Она будет приобщена к делу, – ответила Амалия. – Будут ли ее подробно разбирать на суде, другой вопрос, и если вы действительно невиновны, вам нечего бояться.

Матвей Ильич насмешливо сощурился.

– Всякий раз, когда в моем романе герой говорит: «Вам нечего бояться», – с его собеседником обязательно приключается какая-нибудь гадость, – уронил он. – С другой стороны, можно считать, что самое худшее со мной уже произошло, так что я просто не вижу, что еще может случиться. До свидания, господин Игнатов, и вы, госпожа баронесса. Не стану притворяться, что мне было очень приятно с вами беседовать, но ведь наши чувства были взаимными, не так ли?

И он удалился, оставив, как и все писатели, последнее слово за собой.

Глава 17. Маски сброшены

– В сущности, у нас нет никаких доказательств того, что Ергольский сказал нам правду насчет своего текста, – заметил Игнатов, когда они с баронессой Корф возвращались обратно в «Кувшинки». – Он мог представить нам главы, которые написал позавчера или даже сегодня, чтобы обеспечить себе видимость алиби, потому что установить точное время написания каждой главы невозможно.

– Совершенно с вами согласна, – отозвалась его собеседница.

– И Панову он вполне мог убить. О том, что и как она ему сказала, мы знаем только с его слов. Если она все же угрожала ему…

– Револьвер, – нетерпеливо напомнила Амалия. – Откуда он взял револьвер? И зачем так откровенно, при всех, описал, как ее будут убивать? Нет, я вполне допускаю, что Евгения Викторовна была не слишком умна – из ее действий вроде бы напрашивается такой вывод, – но если бы она решилась на шантаж, она должна была все же насторожиться, когда Матвей Ильич расписывал при всех свои фантазии. Однако вы же сами сказали, что ее лицо и поза, когда вы ее нашли, были совершенно спокойны, она явно не опасалась своего убийцы…

– А если мы с вами не правы? – быстро спросил Иван Иванович. – Оружие-то женское, но разве в окружении Матвея Ильича нет женщины, которая рискнула бы всем, узнав, что ему грозит опасность?

– Вы об Антонине Григорьевне?

– Да. В конце концов, что нам о ней известно? Милая хозяйственная женщина, очень сдержанная, всегда молчаливая… Кстати, вы знаете, что она жила у своих теток, которые попрекали ее каждой копейкой, и что когда Ергольский женился на ней, она была бесприданницей?

– Местные сплетни не обошли меня стороной, – с иронией ответила Амалия. – Да, история женитьбы Матвея Ильича мне хорошо известна.

– Она всем ему обязана и души в нем не чает, – продолжал следователь. – Что, если мы ищем не там? Что, если это она убила Панову, когда поняла, какая опасность угрожает мужу?

– Я думаю, что, если мы установим, откуда взялся револьвер, многое станет ясным, – отозвалась Амалия. – Пока, как вы сами видите, со всеми нашими версиями что-то не так, хоть одна деталь да не вписывается в общую картину… Но вы, безусловно, правы в том, что некоторые женщины ради своего мужчины готовы пойти на многое, поэтому Антонину Григорьевну ни в коем случае не следует выпускать из виду.

Пока наши сыщики делились своими соображениями, в усадьбе Ергольского та, кого они решили не выпускать из виду, рассеянно подняла крышку инструмента, провела пальцами вдоль клавиш, не нажимая на них, и о чем-то задумалась. Неожиданно выражение ее лица изменилось, она вздрогнула и обернулась. Позади нее, заложив большие пальцы рук в жилетные карманы, стоял Чаев.

– Георгий Антонович! – вырвалось у Ергольской. – Как вы меня напугали!

– Простите, ради бога, – сказал журналист с преувеличенным смирением, пытливо глядя ей в лицо. – Каюсь, каюсь… Похоже, наш следователь решил всерьез за Матвея-то приняться, а? В самом деле: посади такую известную фигуру, и карьера обеспечена…

– Не надо так говорить, – с неудовольствием промолвила Антонина Григорьевна, опуская крышку рояля.

– Значит, вы тоже слышали, о чем они говорили, – удовлетворенно констатировал Чаев, подходя ближе. – Не стану скрывать, я ожидал чего-то подобного. То-то мне показалось странным, с какой поспешностью он бросил тогда университет…

– А вы, значит, рады, да? – сердито спросила его собеседница.

– Да, рад, – серьезно ответил журналист. – Потому что вы наконец увидели его истинное лицо, Антонина. И это лицо труса, не исключено, что и убийцы…

– Матвей никого не убивал!

– Ой ли? Глупая актриса приехала в глушь, чтобы выжать из известного писателя пьесу, которая имела бы анафемский успех. В качестве главного довода она запаслась компрометирующей фотографией, но переоценила свои силы. Черт возьми, если бы мне изложили такую историю, я бы даже колебаться не стал! Конечно, он у них теперь первый подозреваемый…

– Вы так говорите, потому что вы его ненавидите, Георгий Антонович! – крикнула Ергольская, выведенная из себя. – И всегда ненавидели!

– Да, ненавидел, – подтвердил Чаев, подходя еще ближе. – Но не потому, что он лилипут от литературы, раздувающий щеки и строящий из себя писателя, и не потому, что у него все хорошо и деньги за его никчемные романчики текут к нему рекой, а совсем по иной причине. Зачем, зачем он встрял между нами, Антонина? Ведь этого не должно было случиться, понимаешь, не должно!

– Перестаньте, Георгий Антонович, – пробормотала Антонина Григорьевна, косясь на дверь. – Нет никакого смысла говорить об этом сейчас.

– Нет, только об этом можно и нужно говорить, – возразил Чаев. Его глаза лихорадочно блестели, губы кривились в нервной усмешке, которая совсем ему не шла. – И это ведь я, я познакомил вас тогда! Мне даже в голову не могло прийти…

Антонина Григорьевна распрямилась. Куда девалась серая, молчаливая и многим наверняка казавшаяся незначительной безвестная спутница известного писателя? Теперь у нее была осанка королевы, а глаза метали молнии.

– Почему? – высокомерно осведомилась она. – Потому что вы предназначали меня только для себя? Я все равно не стала бы вашей, Георгий Антонович…

– Стала бы, если не этот глупец с его предложением руки и сердца!

– Вы, очевидно, считаете, что если вы сто раз повторите женщине одно и то же, на сто первый раз она сдастся и ответит «да», просто потому, что ей наскучит говорить «нет», – язвительно парировала Антонина Григорьевна, и какие-то совсем незнакомые нотки зазвенели в ее голосе. – Но если я говорю «нет», это значит нет. И покончим на этом!

– Почему? – умоляюще спросил Чаев, взяв ее за руку. Антонина Григорьевна попыталась освободиться, но журналист сжал ее руку еще сильнее. – Нет, я просто хочу понять: почему? Что такого есть у него, чего нет у меня?

– Боюсь, вам этого не суждено понять, – презрительно бросила Ергольская. – Порядочность.

– Хороша порядочность! Тип, который дружил с террористами…

– Зря я пустила вас в наш дом, – устало проговорила Антонина Григорьевна. Ее плечи поникли. – Надо было давно мне открыть ему глаза, чтобы он понял, чего вы стоите.

– Ты бы этого не сделала, – сказал Чаев, волнуясь. – Ведь не сделала бы, признайся? Ты, как все женщины, которые сделали неправильный выбор, но ни за что в нем не признаются, особенно если это касается мужчины. Тебе было тяжело в семье, и Ергольский предложил тебе выход, не потому, что любил тебя, а просто потому, что ему нужна была секретарша, служанка и любовница в одном лице. – Антонина Григорьевна все-таки выдернула руку и с размаху дала Чаеву пощечину, но он даже не шелохнулся и не переменился в лице. – Тоня, ну открой же наконец глаза! Он эгоист, для которого ничто на свете не существует, кроме его никчемных книжек! Когда случилась история с Пановой, он, конечно, был в ужасе, но уверяю тебя, он уже сейчас вовсю обдумывает, как бы поэффектнее развернуть этот сюжет в следующем романе… А на людей ему наплевать! Они для него только материал, который он волен использовать как ему заблагорассудится, он коллекционирует человеческие судьбы, как какой-нибудь ученый – своих бабочек… Ты никогда не думала, почему у него нет друзей, кроме меня? И то – я общаюсь с ним совсем не ради него, ты же знаешь…

– Я знаю, что вы уже который год не даете нам покоя, – с горечью отозвалась Антонина Григорьевна. – Странно, столько кораблей идет ко дну, но вы никогда не оказались ни на одном из них…

– Ты мне желаешь смерти? – потрясенно спросил Чаев. – Мне? Я готов был на все ради тебя…

– Да? Так давайте рассмотрим, на что именно вы были готовы. Сделать меня своей любовницей, вернее, одной из любовниц, а затем бросить. Не так ли? Ведь я права, да? С абортами, незаконными детьми, болезнями и нищетой, конечно, пришлось бы справляться мне одной. – У Антонины Григорьевны задрожали губы. – Вы, мужчины, никак не понимаете, не хотите понять, что для нас и для вас случайная связь означает совсем не одно и то же. В глазах света вы всегда молодцы, даже если довели любовницу до отчаяния и бросили ее в нужде, а что остается женщине? Вспоминать о своем недолгом счастье и сожалеть, что оно не прошло мимо нее; терпеть насмешки, ушаты грязи и… и все прочее. По-вашему, вы делали мне великую честь, когда намекали, что я должна стать вашей любовницей, потому что свое имя вы мне дать не хотели – почему? Ведь вы же не были женаты, Георгий Антонович, вы были свободны, как ветер, если не больше. Если вы так любили меня, по вашим словам, чего вы ждали? – Чаев молчал. – Думали, что для нее и так сойдет, верно? А вот Матвей Ильич, о котором вы все время говорите, что он эгоист, не стал унижать меня, он сразу же предложил мне стать его женой. «Со мной вам, конечно, будет скучновато, – сказал он мне тогда, – ремесло писателя не из веселых». Но я рада скучать с ним, я рада быть ему полезной во всем, что бы он ни попросил…

Она говорила, но одна неотвязная мысль мучила ее все это время – мысль о том, что Чаев подлец, что он теперь знает о фотографии и может в любой момент тиснуть статейку, которая погубит Ергольского, а даже если не погубит, то уж наверняка испортит ему жизнь. И внезапно ее озарило: она поняла, как именно может спасти мужа.

– Если с ним что-то случится, я покончу с собой, – просто сказала она.

Георгий Антонович поглядел на нее потерянно и, враз обмякнув, каким-то механическим движением опустился на стул. И, увидев выражение его лица, Антонина Григорьевна поняла, что она выиграла.

«Правильно муж написал в какой-то из своих книг: у того из двоих, кто не любит, всегда есть преимущество над тем, кто любит… Только бы Матвей не узнал обо всем этом! Он такой доверчивый, и он всерьез думает, что Чаев ему друг…»

– Если бы ты хоть немного любила меня, ты бы ушла от него, – глухо произнес Георгий Антонович.

Он поглядел на нее и увидел, что все королевское, что только что проглядывало в ее осанке, в ее поведении, стушевалось, куда-то ушло. Теперь Антонина Григорьевна казалась такой же, как и прежде, и только ноздри ее трепетали, говоря о недавних переживаниях.

«Господи, ну что за обуза, в самом деле! Просто мучение какое-то. Ответь я тогда на его домогательства, он бы и думать обо мне забыл… Но нет, видите ли, он до сих пор страдает, что я его отвергла…»

– Ты думаешь, отчего я так много путешествую? Чтобы забыть тебя, Тоня, но не получается никак. Все время возвращаюсь, и… А ты все-таки подумай над моим предложением. А?

Но она не успела ответить – что, в общем-то, не нужны ей ни он, ни его предложения, ни все, что он мог бы или хотел ей дать, – потому что появилась горничная и сказала, что приехала Клавдия Петровна Бирюкова, которая желает срочно видеть Матвея Ильича.

– Он ушел к себе, работать, – отозвалась Антонина Григорьевна. – Проводи ее сюда, я ее приму, узнаю, в чем дело.

С первого же взгляда она поняла, что передовая дама чем-то расстроена. «Проблемы в земстве? Очередные интриги губернского начальства?» И Антонина Григорьевна приготовилась выслушать очередную порцию разоблачений, до которых была так охоча Бирюкова.

– Я бы хотела поговорить с Матвеем Ильичом, – пролепетала Клавдия Петровна. – Я… я совершенно не знаю, что делать!

Значит, все-таки губернские интриги. Антонина Григорьевна подавила вздох, предчувствуя очередной бесконечный рассказ о том, как кто-то где-то кому-то дал взятку, и опять по этому поводу ничего не происходит, общественность не волнуется, а если волнуется, то недостаточно, и необходимо предать огласке, добиться смещения… и т. д. и т. п.

Но тут она увидела, что Клавдия Петровна плачет, и бросилась ее утешать.

– Клавдия Петровна, милая, что с вами? Ну право же…

…После разговора со следователем и сопровождавшей его баронессой Корф слова не шли Ергольскому на ум. Матвей Ильич скомкал очередной лист с неудачным наброском, чертыхнулся, поднялся из-за стола и направился в гостиную, где застал рыдающую гостью, которая причитала так громко, что под ней трясся стул.

– И этот арендатор… Коксаки или Кусаки, вечно я путаюсь… предложил выкупить землю… Вместе с имением… А я почему-то вспомнила рассказ Матвея Ильича и в шутку говорю: «Вы, сударь, меня не проведете, я прекрасно знаю, что вы в земле этой нашли…»

И она зарыдала басом, глухо подвывая и раскачиваясь всем телом из стороны в сторону.

– Он аж в лице переменился… Как, говорит, так вы уже знаете? Ну и выложил мне все в расстройстве… С-серебро! Не золото, но… серебро… Ы-ы-ы!

Ергольский выпучил глаза.

– Тоня, что тут творится? Какое серебро? Чем Клавдия Петровна так расстроена?

– Вы… выдумщик! – простонала передовая дама, поворачиваясь к нему. – Видите, как ваши фантазии сбываются? Сначала – Панова… Мне вы сказали, что на моей земле золото найдут… Только там не золото, понимаете? Там – серебро! Этот жулик хотел, ничего мне не говоря, мою землю перекупить…

– Господи, Клавдия Петровна, – пролепетал писатель, – ну так на вашем месте я бы радовался… Серебро… так вы разбогатеете, честное слово!

– Вот и Николай Сергеевич так сказал! – простонала Бирюкова. Ее лицо было залито слезами. – Он уже планы составляет, сколько своих поэтических сборников выпустит… на лучшей бумаге… с иллюстрациями и золотым обрезом… Обрез ему подавай золотой, видите ли! Матвей Ильич, голубчик, ну почему вы не придумали что-нибудь получше про меня, а? Что сюда приехал хороший человек, например, что мы познакомились… и я вышла за него замуж! – добавила она с надеждой, понимая, что отступать уже некуда.

Чаев кашлянул. В глубине души он презирал Ергольского, но при всем при том не мог не оценить тонкий комизм происходящего.

– Ну так хороший человек в истории тоже имеется, – с насмешкой заметил журналист. – Просто раньше вы не обращали на него внимания.

– А? – Клавдия Петровна встрепенулась. – Кто же?

– Безутешный вдовец Колбасин, – отозвался Чаев. – А что? Человек он солидный, положительный, наверняка мечта многих женщин…

Язвительность последних слов в полной мере могли оценить разве что сам автор и Антонина Григорьевна, потому что Чаев, конечно, намекал на ее мужа. Ергольский нахмурился: интонация человека, которого он считал своим другом, ему инстинктивно не понравилась.

– Ну какой Колбасин, вы меня прямо смущаете, Георгий Антонович, – залепетала Клавдия Петровна. – Он же… он режиссер, а что я понимаю в театре? И он маленький! – обидчиво прибавила она. – Мне бы кого побольше… поимпозантнее…

– О, Клавдия Петровна, да на вас не угодишь! – покачал головой Георгий Антонович. – Конечно, я понимаю, богатая невеста…

– Жора, я тебя умоляю, – поморщился писатель. – Ну что ты, ей-богу…

– Чем говорить глупости, лучше придумал бы Клавдии Петровне счастливый конец, белую фату и свадебный марш, – ехидно заметил журналист. – Что-то твои выдумки подозрительно часто стали сбываться, так почему бы не обрадовать хорошего человека?

– Господи, – в изнеможении промолвил Ергольский, – когда вы наконец поймете, что вымысел – это вымысел, а жизнь… Жизнь – это черт знает что! И одно с другим может быть никак не связано…

Но тут он увидел умоляющие глаза Клавдии Петровны и сдался.

– Хорошо. Обещаю вам, что в этом году вы обязательно выйдете замуж за… гм… того, кто вам придется по сердцу… А Николай Сергеевич уедет в Петербург и больше не будет вам докучать. Вот!

– С чего это ты решил услать его туда? – заинтересовался Чаев.

– Можно подумать, тебе непонятно, – фыркнул Ергольский. – Золотой обрез ему, видите ли, подавай!.. Для его-то стихов, где поэзия и не ночевала! Вечно в жизни так – лучшие произведения печатаются черт знает как, на самой скверной бумаге, зато уж бездарность найдет способ, как тиснуть себя в сафьяновом переплете да с обрезом золотым…

Глава 18. Подушка

– И все-таки я не знаю, кто это мог быть, – сказал Павел. – А ведь я тоже видел, что в саду кто-то прятался. И этот человек, который слышал Матвея Ильича, решил использовать его рассказ, чтобы отвести от себя подозрения…

Серж поморщился. По правде говоря, разговоры об убийстве уже начали действовать ему на нервы. Он был молод, влюблен и с куда большим удовольствием побеседовал бы о чем-нибудь другом – о том, какие у Натали изумительные колечки волос на шее, какая у нее чудесная улыбка, когда она радуется по-настоящему, и вообще какая она вся замечательная.

– Как там твой отец и Ободовский? Еще не прикончили друг друга?

– Какое там… То, что сказала эта баронесса, все изменило. Когда я уходил, папа и Иннокентий Гаврилович беседовали вполне мирно, представляешь?

Этот разговор молодых людей имел место в саду усадьбы. Серж присел на гамак, протянутый между двумя деревьями, а Павел устроился на низеньком стуле, стоявшем неподалеку. Листва близстоящих деревьев отбрасывала на лица подвижную тень.

– Я сейчас говорил с Натали, – сказал Серж. – Она уверяет, что в саду была женщина.

Павел аж привстал с места.

– Она уверена? Она действительно ее видела?

– Да, и описала следователю. Думаю, ее скоро найдут.

– Дай-то бог! – искренне промолвил Павел. – Ты просто представить не можешь, какие мысли лезли мне в голову, когда…

Он запнулся и оборвал себя на полуслове.

– Лучше я скажу, какие мысли были у меня, когда я узнал, что ты ушел в лес один, с ружьем и в своем лучшем костюме, – сердито проговорил Серж. – Хотя буквально накануне вечером говорил мне, что охота – не для тебя.

Павел покраснел.

– В конце концов, я мог и передумать…

– Передумать? А ты знаешь, что я чувствовал, когда тогда тебя искал? Я каждую минуту думал, что найду твой труп. Нет, ну ей-богу, ты совсем с ума сошел?

– Послушай, – рассердился Павел, – что ты себе позволяешь?

– А ты? Я ведь не следователь, не официальное лицо, я твой друг, ты сам тысячу раз говорил, что это так. Разве нет? А если бы ты… если бы ты сделал то, что собирался, и убил себя – как, по-твоему, я бы себя чувствовал? Ведь я бы первый себя винил, что не заметил, не обратил внимания, не удержал тебя. А твой отец? О нем ты хоть подумал, ведь у него никого нет, кроме тебя? Как ты мог, черт побери, – уже не сдерживаясь, закричал Серж, – как ты мог? Я думал, я в этом проклятом лесу с ума сойду! Я ругал себя последними словами, что не остался с тобой после завтрака, а поспешил к Наташе… Как этот чертов Ергольский где-то написал: «Бывают минуты, когда думаешь, что выбираешь галстук для вечера, а на самом деле ты выбираешь смерть для кого-то из твоих близких». Мне это тогда показалось глупой фразой, а когда я бегал по лесу и искал тебя, я наконец-то понял, что он имел в виду…

И тут Павел не выдержал и расплакался. Он долго крепился, но сил его не хватило, и слезы теперь катились градом по его щекам.

– Послушай, – пробормотал пораженный Серж, – Паша! Да что это такое… Ну вот чем хочешь тебе поклянусь, что никогда я не хотел сказать тебе что-то обидное… – Сердясь на себя, он стал хлопать по карманам, ища платок, но тот был коварен, как все носовые платки, и куда-то запропастился именно тогда, когда больше всего был нужен. – Дуняша! Дуняша!

– Не надо ее звать, – всхлипнул Павел, вытирая слезы. – Ни к чему… Я не хочу, чтобы она меня таким видела. – Он попытался выдавить из себя улыбку, но она получилась вымученной и жалкой. – Понимаешь, вчера утром я почувствовал, что мне все невмоготу.

– За завтраком, что ли? – с недоумением посмотрел на него Серж. – Да что такого там случилось?

– Нет, не за завтраком, а позже. Когда услышал, как мать разговаривает с отцом. – Павел замялся. – Теперь-то я понимаю, что она… ну… не совсем искренней была, а чуть-чуть играла роль… ну, ты понимаешь. Начало разговора я не слышал, слышал только, как отец повысил голос и стал говорить, что она ведет себя неприлично с Ободовским, что он ее муж, что он не желает быть посмешищем… И мать стала ему говорить, что он отравил ее юность, что она играла в скверном театре, тратила силы впустую на его бездарные постановки и вообще он испортил ей жизнь… это он-то, понимаешь, который всегда был готов в лепешку расшибиться по первому ее знаку, и авторов умасливал, и всегда старался, чтобы все было так, как она хотела… Но больше всего меня уязвило не это, а то, что в разговоре она упомянула и меня. Сказала что-то вроде: «И ваш никчемный сын, который ни на что не способен…» Ваш сын, понимаешь, как будто я не был и ее сыном тоже! Меня это убило, понимаешь, просто убило! Ну, думаю, раз я такой никчемный, то к чему дальше жить? Застрелюсь. В общем, надел я новый костюм, чтобы не выглядеть совсем уж скверно, когда меня найдут, взял ружье и пошел в лес… – Он замолчал.

– И что? – мрачно спросил Серж.

– А в лесу так, знаешь, сумеречно, тихо, то есть не тихо, а звуки доносятся только свои, лесные. Кукушка вдали кукует, дятел стучит по дереву, птицы перекликаются… лучи золотыми столбами до земли стоят… И ты понимаешь, что ты, какой ты есть, со всеми своими переживаниями – дрянь ничтожная, и лесу на тебя совершенно наплевать, и поделом. – Павел замялся. – Я уже совсем было решился, приставил дуло ко рту, но курок оказался далеко, я стал его нашаривать рукой… а тут белка с дерева – прыг-скок! Покрутилась неподалеку, поглядела на меня, дурака, и поскакала дальше по своим беличьим делам… И как-то мне расхотелось умирать. Может, я просто струсил, не знаю…

Серж вздохнул. В чем-то он понимал своего друга, но все же то, что он считал слабостью Павла, выводило его из себя. Покончить с собой из-за семейных дрязг, в расцвете лет, сдаться без борьбы, не пытаться даже отдалиться от обстоятельств, которые заставляют тебя страдать, – да что это такое, в самом деле?

– А если бы белка не бежала мимо? Ты что, выстрелил бы?

– Не знаю, – вяло ответил Павел. – Может быть.

– Ты хоть слышал, как я тебя искал? Я кричал, чуть не надорвался…

– Нет, я тебя не слышал. Я пошел куда глаза глядят, дошел до самого болота, сделал большой крюк и вернулся, только когда понял, что проголодался. Думал, мать будет меня попрекать, что вот, охотился, а ничего подстрелить не мог. Но оказалось, что она уже больше никогда ничего не скажет…

Серж посмотрел на него и отвернулся.

– Что? – вяло спросил Павел. – Хочешь мне сказать, какой я идиот?

– Да нет, я совсем о другом думаю, – рассеянно отозвался его друг. – Мы с Наташей хотим пожениться.

– Правда? – обрадовался Павел. – Господи, какое счастье, что хоть у кого-то все хорошо… Я очень рад за вас!

– Нет, нет, погоди… Ты же понимаешь, ее отец – сам Башилов… и говорить мне придется с ним, а мы пока только с Наташей обсуждали… Правда, она уверена, что он не станет чинить препятствий. Ну вот, если она права… ты будешь моим шафером?

– Сережка! Да конечно же…

Павел был так рад, что кинулся обнимать друга.

– Я так и знал, так и знал, что к этому идет! Помню, когда вы только впервые встретились и поглядели друг на друга, я почувствовал, как между вами пробежала искорка…

– Да ладно тебе, что ты выдумываешь…

– Ты у моего отца спроси! Он тоже это заметил…

Неожиданно Серж перестал улыбаться, глядя куда-то поверх плеча Павла. Колбасин отпустил его и обернулся. В нескольких шагах от них стоял следователь Игнатов, и Павел сразу же заметил, что Иван Иванович чем-то встревожен.

– Простите, что вам угодно? – довольно сухо спросил Павел.

– Я ищу горничную вашей матери, но ее нигде нет, – сказал следователь. – Вы не знаете, Дуняша куда-нибудь уходила? Я спрашивал у остальных, но никто не знает, куда она могла деться.

Серж нахмурился.

– Вы знаете, лично я как-то не обращал внимания…

– По-моему, она никуда не отпрашивалась, – пришел ему на помощь Павел.

– Я звал ее несколько минут назад, но она не появилась. Хотя обычно приходила довольно быстро…

Иван Иванович вздохнул.

– Ну что ж… Будем искать.

– Да что с ней могло случиться? – вырвалось у Павла. Он был раздосадован тем, что в их жизнь вновь врывалось нечто загадочное и, возможно, неприятное, и как раз тогда, когда все вроде бы началось налаживаться и Серж договорился с Наташей о самом важном событии в их жизни…

– Мы не знаем, что с ней случилось, – сердито ответил Иван Иванович, – но факт остается фактом: ее нигде нет, и никто понятия не имеет, куда она запропастилась.

И он поспешил к баронессе Корф – обсудить, что им делать дальше в связи с исчезновением Дуняши.

– Пока я не вижу повода для паники, – сказала Амалия. – По вашим же словам, Дуняша была болтушкой, и, может быть, она просто отправилась посплетничать с кем-то в деревню.

Иван Иванович покачал головой.

– Я уже послал в деревню людей, – удрученно промолвил он. – Они вернулись и говорят, что там ее сегодня не видели.

Амалия нахмурилась.

– В таком случае, я полагаю, мы должны как следует осмотреть ее комнату.

– Думаете, она могла сбежать? – быстро спросил следователь. – Но почему?

– Прихватила драгоценности убитой хозяйки и была такова, – безжалостно отозвалась Амалия. – Это только один из вариантов. Заодно надо будет расспросить Колбасина, все ли вещи и деньги его жены на месте.

Однако осмотр спальни Пановой и показания режиссера позволили сразу же отмести версию о краже и последующем бегстве. Кроме того, когда Амалия и следователь, отпустив встревоженного Колбасина, перешли в каморку горничной, они увидели, что все вещи Дуняши лежали на своих местах, никто не пытался впопыхах собирать их для непредвиденного отъезда. На всякий случай следователь открыл стоявший в комнате небольшой шкаф – и отпрянул назад с удивленным восклицанием.

– Амалия Константиновна! Взгляните сюда…

И он извлек из шкафа небольшую подушку, из которой почему-то как раз посередине вылезло несколько перьев. Это была та самая подушка, которая пропала из комнаты рядом с местом преступления.

– Простреленная подушка, – сдавленно проговорила Амалия, вертя ее в руках. – Вот, значит, где она была…

– Так что, неужели Дуняша убила хозяйку? – спросил пораженный следователь. – Но зачем?

– Боюсь, что все гораздо хуже, – отрезала Амалия. – Она нашла подушку и поняла, кто убийца. Возможно, она видела, как выбрасывали подушку, и тогда же обо всем догадалась…

Игнатов закусил губу.

– Она могла потребовать у убийцы денег, – проговорил он, волнуясь. – Но тот, кто уже убивал однажды, вряд ли станет колебаться во второй раз…

– Нам надо ее найти, – решительно сказала Амалия. – Жива она сейчас или уже мертва, мы должны ее найти!

Иван Иванович кивнул и бросился собирать своих людей.

…Уже во второй раз за последнее время над усадьбой нависла нехорошая тень. Приехал товарищ прокурора, какие-то полицейские чины из Д., привезли даже собаку, которая будто бы могла взять любой след. Но собака бестолково металась по саду, а исчезновение Дуняши обрастало все новыми и новыми слухами, один нелепее другого.

Около шести вечера в усадьбе показалась взволнованная Антонина Григорьевна. Она передала Игнатову голубую ленту, немного испачканную землей, и сказала, что ее принес один из мангустов.

– Они очень любопытные, я уже привыкла, что из своих походов они постоянно притаскивают в дом что-нибудь… Но одна из наших горничных сказала, что Дуняша любила носить в волосах такую же ленту, вот и я решила, так сказать… поставить вас в известность…

– Жуткое неприличие, – печально говорил тем временем во флигеле Франц Густавович своей жене. – Сначала убили госпожу, потом пропала горничная… и все из-за меня! Госпожа баронесса давно должна была меня уволить…

– Не глупи, Франц, – отозвалась его практичная жена. – Она отлично понимает, что ты тут ни при чем…

Самолюбивый Франц Густавович приготовился обидеться, – так, самую малость, чтобы иметь повод немножко поворчать, – но тут он заметил, что из троих детей в комнате находились только двое.

– Где Август? – сердито спросил он. – Я не желаю, чтобы он разгуливал один, когда в доме творится такое…

– Вот он бежит, – сказала Эльза Карловна, выглядывая в окно.

Однако запыхавшийся Август бежал вовсе не домой, а в усадьбу, к баронессе Корф.

– Госпожа баронесса! Я знаю, где та девушка… Я ее нашел!

Выслушав его, следователь, полицейские и все, кто находились в доме, бросились к озеру.

В дальнем его конце, скрытом деревьями, узкая тропинка спускалась к воде, над которой покачивались камыши. Обычно они были плотно сомкнуты, но теперь многие из них были помяты и поломаны.

Там и была найдена Дуняша Фролова – она покачивалась на воде, раскинув руки, лицом вниз, и русые волосы колыхались вокруг ее головы.

Глава 19. Слухи и предположения

Вы не замечали, что в разных домах, у разных людей часы говорят на разных языках?

Например, у Клавдии Петровны они тикают отрывисто, резко: тин! тон! тан! Берут пример с хозяйки. А может быть, не только с нее?

– Нет, – говорит поэт, пальцами машинально расчесывая бороду, – будь я следователем, я бы крепко взялся за Матвея Ильича. И хозяйку он предсказал, что укокошат, и горничную, кстати, тоже…

Клавдия Петровна подавленно молчит. Часы тикают, уже не скрывая своего злорадства.

– Я совсем забыла про горничную, – наконец признается хозяйка дома. – То есть что, по Ергольскому, ее должны были… следом за хозяйкой…

– Я тоже как-то запамятовал этот момент, – легко соглашается Николай Сергеевич. – Но ведь кто-то же не забыл…

Тут передовая дама взрывается.

– Вы как хотите, а по мне, это дело рук сумасшедшего! Да, сумасшедшего!

– Хуже всего, что полиция никогда его не раскроет, – вздыхает поэт, и в глазах его сгущаются тайна, коварство, мрак. Впрочем, не исключено, что это только игра теней.

– Гм… Вы так полагаете? – несмело спрашивает передовая дама.

– Конечно! Это только в книжках, Клавдия Петровна, сыщик сунулся туда, сунулся сюда – и р-раз, с умным видом: «Сударь! А убили-то вы!» И при всех предъявляет непреложные доказательства… А в жизни… если сыщик ничего не стоит, то и преступника он нипочем не найдет… Гиблое дело! – с умным видом заключил поэт.

Клавдия Петровна нахмурилась.

– По правде говоря, Иван Иванович не производил на меня такого впечатления… То есть, мне кажется, он вполне на своем месте…

– Вот такими-то делами, Клавдия Петровна, и проверяется, на своем месте человек или нет. А то Панову убили, так он первым делом наше с вами алиби проверять стал… Мы-то тут при чем? Ну, слушали, как Ергольский нес свою ахинею, но это ведь не преступление…

Клавдия Петровна молчала. Душу ее терзали смутные сомнения. С одной стороны, она не верила ни полиции, ни следствию, с другой – ей почему-то совсем не хотелось, чтобы убийца Пановой и ее горничной ушел от правосудия. И самое скверное, что не то чтобы было уж очень жаль обеих жертв, но если можно безнаказанно убить их, почему нельзя убить и ее, Бирюкову – хотя бы из-за недавно обнаруженного на ее земле серебра? Эта мысль, по правде говоря, передовой даме совершенно не нравилась.

Нет уж, пусть полиция и следователи делают свое дело, пусть ловят преступников, а то честным людям житья никакого не будет…

Примерно в это же время Матвей Ильич Ергольский лежал у себя дома на диване с компрессом на голове и страдал. Словно из сочувствия к его переживаниям, часы тикали тихо, почти бесшумно, как в больнице: ткх-ткх-ткх!

Все было ужасно: и роман не сочинялся так, как надо, и уже двух людей убили в точности так, как он придумал развлечения ради, и одолевала мигрень, и вообще все было плохо, кроме Антонины, которая сидела рядом и гладила его руку своей чудесной теплой рукой.

Чаев сидел неподалеку, в резном кресле, закинув руку за спинку, и будь Матвей Ильич повнимательнее, он бы заметил в глазах бывшего друга недоброжелательные огонечки, а заметив их, насторожился бы. Но, увы, Ергольский в некоторых отношениях был чудовищно, недопустимо доверчив, – хотя, с другой стороны, будь он недоверчив, это был бы уже не тот Матвей Ильич, книги которого знали и любили тысячи читателей, а кто-то другой, более проницательный, но куда менее приятный.

– Это просто какой-то кошмар, – пожаловался писатель. – Опять приходил следователь, и хотя впрямую он меня не обвиняет, я вижу, что ему очень хотелось бы меня засадить. Где я, видите ли, был, когда убивали горничную Фролову? Да тут же, у себя, пытался дописать главу, боже мой…

– Не оправдывайся, – хмыкнул Чаев. – Мы все отлично понимаем, что ты мог выбраться в окно, выманил горничную к камышам, посулив ей денег, после чего ударил ее камнем по голове и столкнул в воду. Само собой, никто тебя не видел, и ты так же незаметно вернулся в дом, после чего с чувством выполненного долга снова принялся за роман.

– Очень смешно, – проворчал Ергольский, снимая компресс, который успел порядком ему надоесть. – Между прочим, со слов Игнатова получается, что убийцу в самом деле никто не заметил. Само озеро просматривается очень хорошо, кроме той его части, где было совершено убийство. И ведь Дуняша, судя по всему, действительно пошла туда добровольно.

– Все это ужасно, – проговорила Антонина Григорьевна. – И еще ужаснее то, что тело обнаружил мальчик.

– Он не просто обнаружил, он его искал, – отозвался Чаев. – Когда он узнал, что девушка исчезла и ее не могут найти, он стал думать, куда она могла деться. По дороге постоянно проходят и проезжают деревенские, но никто ее там не видел. Значит, Дуняша оставалась где-то поблизости и в то же время в таком месте, где ее не могли обнаружить. Мальчик решил, что ее столкнули в воду, и оказался прав. Сообразительный ребенок, думаю, я еще поговорю с ним завтра. Читатели обожают такие подробности, когда полицию оставляют в дураках обычные люди.

– Повезло тебе, – вздохнул Ергольский. – Только приехал, и раз – тема для статьи, и не одной. Можно даже подумать, что это ты постарался.

– Прости, ты это о чем? – учтиво осведомился Георгий Антонович, приподняв свои ломаные донжуанские брови.

– Если б я тебя не знал, то мог бы предположить, что ты прикончил Панову и ее горничную из любви к сенсациям, – поддел его Матвей Ильич. – Понимаешь, в романе человек, у которого нет ни малейшего мотива, всегда вызывает подозрения. А у тебя нет никакого мотива, значит, ты подозрителен.

– Ты меня разоблачил! – вскричал Георгий Антонович, театрально воздевая руки. – И раз уж в этом месте повествования мне полагается покаяться, я во всем сразу же признаюсь. Да, уважаемые дамы и господа, это я убил Панову, потому что мне было не о чем писать, а кризис политических отношений в Европе, новое правительство во Франции и прочее – разумеется, мелочи, не стоящие внимания. И горничную тоже убил я, потому что она видела, как я застрелил ее хозяйку. А теперь, уважаемые дамы и господа, я попрошу вас сжалиться над подсудимым и заменить бессрочную каторгу на порцию вкуснейшего мороженого, изготовленного лилейными ручками нашей хозяйки.

Смеясь, Ергольский разразился аплодисментами. Чаев поднялся с места и, прижав руку к груди, театрально поклонился своим слушателям.

– Может, нам и в самом деле лучше заняться мороженым? – предложил Матвей Ильич жене. – Мне, пожалуй, тоже порцию, и побольше!

– Сейчас распоряжусь, – сказала Антонина Григорьевна, поднимаясь с места.

…За ужином в «Кувшинках» царило молчание, которое можно было бы назвать зловещим, если бы оно не было просто настороженным. Здесь часы тикали подозрительно, таинственно, приглушенно: тонк-тинк-тонк. Все, кто сидел за столом, думали только о бедной девушке, которую нашли среди камышей. Наконец Павел бросил бомбу.

– Если бы Иван Иванович хорошо знал свое дело, этого бы не случилось, – объявил он, упрямо выпятив челюсть.

– О чем это вы? – довольно сухо осведомилась Амалия. Баронесса Корф еще тяжелее, чем молодой следователь, переживала их поражение.

– Если бы он арестовал того человека в саду, – сердито проговорил Павел, – Дуняша осталась бы жить. Но Иван Иванович медлил, и вот…

– Давайте не будем кидаться обвинениями, – попросил Ободовский. – Прежде всего, если горничная поняла, кто убийца, ей следовало сразу же сказать об этом Игнатову. Правильно я говорю?

– Ну допустим, – нехотя признал Колбасин. – Но к чему вы все же ведете?

– А вот к чему: ее молчание – тоже преступление, а если она действительно захотела шантажировать убийцу, то преступление вдвойне.

– То есть, если я правильно понял, вы оправдываете того, кто лишил ее жизни? – колюче осведомился Серж.

– Вовсе нет, но если все было именно так, как я говорю, получается, что своими действиями она в некоторой степени спровоцировала преступника. Вы не согласны?

– Все это очень странно, – задумчиво уронила Амалия. – Я вот что имею в виду: у Дуняши была репутация девушки, у которой язык без костей. Как так могло получиться, что она поняла, кто убийца, и никому не проболталась? Ни единому человеку?

Теперь все глаза были устремлены на нее.

– Вы уверены, что она никому ничего не сказала? – недоверчиво спросил Серж.

– Иван Иванович опросил всех, с кем она общалась, и ответы вполне категоричны. Дуняша все время возвращалась к убийству, но ни словом, ни намеком не дала понять, что знает, кто его совершил. И вот это уже необычно.

– Театральное амплуа, – пробормотал Колбасин.

– Папа, ты это о чем? – удивился Павел.

– О том, что на сцене мы нередко видим определенное упрощение, – отозвался режиссер. – Скупец у нас всегда скупой, щеголь думает только об одежде и больше ни о чем ином, а на самом деле все ведь не так. У скупца может случиться порыв щедрости, щеголь может хорошо разбираться в искусстве или литературе, а самый болтливый человек предпочтет хранить при себе то, что имеет для него первостепенное значение. Теперь, когда я вспоминаю бедную Дуняшу, – продолжал он, – мне почему-то кажется, что она была девушкой очень себе на уме, а болтливость и все прочие черты характера шли уже следом за этим. Вы понимаете, Амалия Константиновна, что я имею в виду?

– То есть, по-вашему, она могла умолчать о главном, чтобы позже использовать его с выгодой для себя?

– С выгодой? А почему бы и нет? Я говорил вам, что Дуняша была подкидышем и у нее в целом мире не было ни единой близкой души? Ей не на кого было рассчитывать, кроме как на саму себя. И я вполне могу себе представить, что она могла решиться на… на то, в чем Игнатов ее подозревает.

Павел поморщился.

– Как все это ужасно, – проговорил он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Знаете, я только сейчас понял, что Дуняша жила в нашем доме несколько лет, а я обращал на нее не больше внимания, чем на… чем на мебель. Может быть, я очерствел после смерти мамы, но когда я узнал, что Дуняшу убили, я совсем ничего не почувствовал… ничего! – прибавил он с ожесточением. – И хотя я понимаю, что это неправильно, но поделать ничего не могу… Мне только хочется, чтобы поймали того, кто убил мою мать. Но я вовсе не уверен, что Игнатов справится с этой задачей…

На следующее утро Амалия заперлась в своем кабинете, чтобы прочитать запечатанное письмо, которое ей доставили с почты. Сразу же скажу, что письмо предназначалось вовсе не ей, а было адресовано в редакцию газеты, с которой сотрудничал Чаев. К немалому облегчению Амалии, текст статьи был вполне корректным и, хотя содержал некоторые выпады в адрес следствия, нигде не утверждал, что за убийством могут стоять Башилов или его нервная дочь.

Заново запечатав письмо, Амалия отдала его ожидавшему в коридоре жандарму и распорядилась как можно скорее отправить по назначению. Накануне баронесса Корф и Игнатов согласовали план дальнейших действий. Прежде всего, следовало бросить все силы на поиски таинственной дамы в синем. Затем установить принадлежность револьвера (впрочем, Амалии почему-то казалось, что все само собой разъяснится, как только незнакомка будет найдена). Кроме того, Игнатову предстояло присутствовать на двух вскрытиях, так как было непонятно, умерла ли Дуняша от удара по голове или от того, что захлебнулась, когда ее бросили в воду.

– Госпожа баронесса, Андрей Григорьевич Башилов просит его принять. Уверяет, что не отнимет у вас много времени.

– Ну что ж, – сказала Амалия Эльзе Карловне, – просите его сюда.

И Башилов явился, помахивая тростью, причем вид у него был до того уверенный в себе, что Амалия покосилась на промышленника с невольным подозрением.

– Присаживайтесь, Андрей Григорьевич. Чем могу служить?

– Я сторонник делового подхода, – объявил Башилов, садясь в кресло, – и не люблю тратить лишних слов. Как вы помните, весной я предлагал выкупить у вас «Кувшинки»…

– Имение не продается, – сказала Амалия.

– Да-да, мне известно, что вы планируете передать его вашему старшему сыну, когда он вырастет. Но, посудите сами, нужно ли ему место с такой дурной славой? Где уже убили двух человек…

Амалия насторожилась. Она вспомнила кое-какие методы Башилова, с помощью которых он задешево скупал предприятия своих конкурентов, и воспоминание это оказалось, по правде говоря, настолько неприятным, что баронесса Корф решила пойти ва-банк.

– Насколько я понимаю, цена, которую вы мне намерены предложить сейчас, будет ниже той, которая была озвучена весной? – любезно осведомилась Амалия. – Как раз из-за этих двух убийств?

– Увы, сударыня, вы совершенно правы. – Башилов оскалил в улыбке свои белые ровные зубы. – Сами понимаете, недвижимость с дурной славой…

– Скажите, а уж не вы ли позаботились обеспечить ей эту славу? – как бы между прочим поинтересовалась баронесса, не переставая зорко наблюдать за своим собеседником.

– Простите? – изумился Башилов.

– Устроить пожар на заводе конкурента, чтобы вынудить его продать дело за бесценок, – это же вполне в вашем духе. Почему бы тогда не убить двух смешных человечишек, чтобы заставить меня продать «Кувшинки»? А? Или вы опять, как весной, будете пытаться убедить меня, что мое имение ничего не значит, что здешнее озеро – не озеро, а так, большой пруд… и что вы, конечно, никого не убивали? – вкрадчиво закончила она.

Башилов перестал улыбаться. Глаза его сделались холодными, как лед.

– Я не понимаю, о каком пожаре вы изволите вести речь… И сам я действительно никого не убивал.

– Вот именно, – шепнула Амалия. – «Сам» здесь – ключевое слово. Обычно для таких дел вы нанимаете других, не так ли?

– Что за вздор! – вырвалось у промышленника. – С какой стати мне убивать двух женщин, которых я не знал…

– Ой ли? Относительно Дуняши вы, пожалуй, правы. Но вот что касается Евгении Викторовны, то вы знали ее настолько близко, насколько мужчина может знать женщину.

И, выпустив эту отравленную стрелу, Амалия с интересом стала ждать ответа.

– Это было слишком давно… – попытался защищаться Андрей Григорьевич. – И мы оба уже обо всем забыли! У нее была своя жизнь, у меня – своя…

– А может быть, Евгения Викторовна решила как-нибудь неосторожно напомнить вам о себе? Намекнула, что у нее есть какие-нибудь компрометирующие бумаги, к примеру…

– Бумаги? – вытаращил глаза Башилов. – Да что за вздор вы тут мелете? Когда-то она мне нравилась, не спорю, но это было только мимолетное увлечение… Даже если она сохранила какие-то мои записки, она могла делать с ними что угодно, сам я в разводе и не боюсь огласки…

– Это хорошо, что не боитесь, – весьма двусмысленно уронила Амалия, не переставая зорко наблюдать за своим собеседником. – Хотя некоторые люди вашего склада склонны путать чистую совесть и отсутствие доказательств.

Андрей Григорьевич поднялся с места, стиснув челюсти. Глаза его горели недобрым огнем.

– Только посмейте обвинить меня хоть в чем-то…

– Только посмейте оказаться причастным к этому делу, – в тон ему бросила Амалия. – Клянусь, я вас раздавлю.

Был ли Башилов в состоянии дать достойный ответ? Даже не сомневайтесь! Но почему-то он посмотрел на красивую белокурую даму, стоявшую напротив, и ему стало не по себе. Интуиция подсказывала ему, что он столкнулся с более могущественным противником, причем столкнулся там, где совершенно не ожидал этого; и ее слова, как он внезапно осознал, были вовсе не простой угрозой. Она могла уничтожить его – так же просто, как сам он до того уничтожал других. И от этого ощущения его охватило неудержимое желание скрыться, причем как можно скорее, пока его собеседница не передумала.

Еле слышно пробормотав какое-то подобие извинений, он поспешил прочь, а идя через сад к своей коляске, не удержался и облегчил душу градом ругательств.

– Вот же!..

Он был так расстроен, что даже не обратил внимание на следователя, который мчался в «Кувшинки» как раз в то время, как сам Башилов стремился поскорее их покинуть.

– Амалия Константиновна, – объявил запыхавшийся Иван Иванович, влетая в кабинет, – все в порядке! Мы ее нашли!

Глава 20. Дама в синем

В казенной комнате с серыми стенами, решетками на окнах и неистребимым запахом тоски сидит дама в синем платье, темноволосая, полненькая, не то чтобы красавица, но совсем, совсем не уродина.

Шляпа на ней другая, не та, которую описала Натали, а из светлой соломки, украшенная васильками и маками. И когда дама плачет – а плачет она постоянно, – цветы кивают головками, словно тоже были бы не прочь заплакать, да понимают, что делу этим не поможешь.

На столе возле дамы небольшая сумочка-ридикюльчик, расшитая бисером, и одного взгляда на этот кокетливый ридикюльчик достаточно, чтобы определить его хозяйку как особу, которой мода вовсе не безразлична.

В руке дама держит скомканный кружевной платочек и то подносит его к глазам, то приглушенно рыдает в него. В общем, мизансцена выставлена хорошо, с той только разницей, что перед нами не театр, а самая что ни на есть настоящая жизнь.

– Где ее задержали? – отрывисто бросает стоящая в коридоре Амалия Игнатову.

Между нашими героями и дамой в синем – только дверь с зарешеченным окошком. Задержанная рыдает, а стоящий возле нее навытяжку полицейский изо всех сил делает вид, что он тут только по службе, а если кому-то и хочется плакать, что ж – это его личное дело.

– В Д., в номерах «Париж». Зовут ее Бузякина Екатерина Александровна, сценический псевдоним Эльвира Широкова. Муж – Николай Бузякин – известный столичный антрепренер.

– Отношения с Ободовским?

– Они играли вместе, но это все, что нам известно.

– Вот как? Что же в таком случае она делала в Д., откуда рукой подать до «Кувшинок» и усадьбы Ергольского?

– Мы уже выяснили. Она приехала несколько дней назад и наняла извозчика до Ергольского как раз в тот вечер, когда у него состоялся известный нам разговор. В последующие дни она еще раз ездила в «Кувшинки». – Иван Иванович сделал значительную паузу. – И вы оказались правы, госпожа баронесса. Горничная номеров видела у Бузякиной револьвер с перламутровой рукояткой в день приезда, но потом он больше не попадался ей на глаза.

– Екатерина Александровна уже дала какие-то объяснения?

– Она плачет и твердит, что ее оболгали и она ни в чем не виновата. Стоит задать ей следующий вопрос, как она заявляет, что хочет умереть. – Иван Иванович поморщился. – Очень, очень трудный свидетель, Амалия Константиновна. Может быть, стоит послать за Натали Башиловой, чтобы та ее опознала?

Амалия покачала головой.

– Пока не надо. Возвращайтесь в «Кувшинки», арестуйте Иннокентия Ободовского и немедленно приступайте к его допросу.

– Значит, это все же они?..

– У нас есть два убийства, которые нам надо раскрыть, – вернула его на землю Амалия. – Теперь мы можем быть уверены, что ни о какой провокации, направленной против Башилова и интересов страны, речи не идет. Кстати, что насчет результатов вскрытия?

– Дуняша умерла от того, что захлебнулась. Вскрытие Пановой не дало ничего, кроме того, что уже было нам известно. Совершенно определенно можно утверждать, что она была убита пулей, выпущенной из револьвера, обнаруженного на месте преступления, но ведь это и так было понятно…

– Ваша гипотеза, Иван Иванович?

– А какие могут быть гипотезы, госпожа баронесса? По-моему, все оказалось очень просто. Ревнивая любовница убила соперницу, а когда выяснилось, что ее видели, не исключено, что пришлось подключиться Иннокентию Гавриловичу. Впрочем, возможно, что действовал как раз Иннокентий Гаврилович, а дама служила, так сказать, вдохновительницей.

Амалия поморщилась.

– Вас что-то не устраивает, Амалия Константиновна?

– Да. Я не понимаю, зачем надо было убивать Евгению Панову и горничную именно так, как рассказал Ергольский.

– Потому что своим рассказом Ергольский совершенно очевидным образом себя подставил. Грех было не упустить такую возможность.

– Как-то они чересчур быстро решились на два убийства, – проворчала Амалия.

– Полагаю, они верили, что одного убийства будет достаточно, но горничная что-то увидела и поняла, кто убийца. Пришлось тогда вторично воплотить фантазию Ергольского в жизнь.

– А почему они думали, что следствие не пойдет до конца и не рассмотрит версию, которую сам же Матвей Ильич предложил, – о театральных интригах? Ведь как только вы стали искать среди круга знакомых Ободовского, личность госпожи Бузякиной сразу же всплыла, и вычислить, где она находится, не составляло никакого труда.

Иван Иванович пожал плечами.

– Мой опыт, сударыня, говорит мне, что преступники обычно не умнее прочих людей.

– То есть попросту глупы? – улыбнулась Амалия.

– Можно сказать и так. Насколько я успел узнать Ободовского, я все же сомневаюсь, что он участвовал в первом убийстве или даже знал о нем. Вероятно, действовала одна Екатерина Александровна под влиянием минуты.

– И Евгения Викторовна так просто ее к себе подпустила?

– Ну, если наша догадка верна и Екатерина Александровна с Ободовским – любовники, они ухитрились обставить все так, что никто из окружающих не знал об их отношениях. Иначе мне бы уже давно доложили все подробности их романа – театральная среда, сами знаете…

Амалия недовольно тряхнула головой. Все верно, Панова могла не опасаться Бузякиной, но откуда Екатерина Александровна знала, куда идти? Почему она вообще зашла в дом, если раньше ограничилась только тем, что подавала знаки через окно? И вообще…

– Я поговорю с ней, – распорядилась Амалия, – а вы займитесь господином Ободовским.

И она решительным движением взялась за ручку двери.

Иван Иванович тоже заглянул в камеру – чтобы сообщить полицейскому, что тот может пока выйти и побыть в коридоре.

– Я прекрасно понимаю, что это против правил, – громко сказала Амалия Игнатову, – но мне просто необходимо разобраться в этой печальной истории, иначе я просто не буду знать покоя. Два убийства в моем доме, два убийства!

Иван Иванович пробормотал что-то в ответ и удалился. Амалия поглядела на актрису, которая тотчас же опустила руку с зажатым с ней платком и с недоверием рассматривала странную даму, которая стояла возле дверей.

– Вы Екатерина Александровна? – спросила Амалия. Она подошла ближе и села напротив дамы в синем. – Я баронесса Корф, хозяйка поместья, в котором произошли… но вы, конечно, уже все знаете. Иннокентий Гаврилович заклинал меня выслушать вас и привести адвоката, если понадобится. По правде говоря, – добавила Амалия, подпуская в голос сомнение, – я не уверена, что правильно поступила, когда пришла сюда и ничего не сказала следователю о том, кто меня прислал, но господин Ободовский так просил… Он уверял, что вы совершенно ни в чем не виновны и произошло чудовищное недоразумение!

– Недоразумение! – с жаром вскричала дама, хватая свободной рукой Амалию за руку с такой силой, что моя героиня даже поморщилась. – Конечно, недоразумение! У меня и в мыслях не было убивать Евгению…

– Тогда расскажите мне все как есть, – попросила Амалия, – а я передам вашу историю адвокату, чтобы он вытащил вас отсюда как можно скорее.

На лице дамы мелькнуло сомнение. Она отпустила руку собеседницы и задумалась, комкая платочек.

– Я не уверена, что адвокату пригодятся некоторые… подробности моей жизни, – заговорила Екатерина Александровна, подняв глаза. – Людям будет очень легко осудить меня…

– Если я правильно поняла Иннокентия Гавриловича, – сказала Амалия, одним махом отсекая все окольные пути, – вы с ним любили друг друга.

– Да, – печально кивнула дама, – это так. Но любовь похожа на розу, в жизни ее окружают одни шипы…

«О Господи, – с тоской подумала Амалия, – что за жуткие мелодрамы числятся в репертуаре их театра?»

– Вы не могли быть вместе? – спросила вслух баронесса Корф.

– Открыто – нет. Понимаете, я замужем…

– И конечно, ваш муж – чудовище. – Амалия смело решила идти по линии мелодрамы до конца.

– Нет, что вы! – вскинулась актриса. – Николай Никифорович – прекрасный человек, добрый, чуткий, любящий, заботливый… Поэтому я и не могла уйти от него.

Ну да, а еще потому, что бывший муж в мгновение ока может превратиться в настоящего врага и, если он антрепренер с весом, устроить так, что Екатерина Александровна и Ободовский останутся без работы. Любовь еще никого не смогла прокормить – кроме той ее разновидности, что практикуется в горизонтальном положении и не имеет к чувствам никакого отношения.

– Иными словами, – подытожила Амалия, – вы и Иннокентий Гаврилович встречались, когда была такая возможность, но тщательно скрывали ваши отношения. Кстати, как вам это удалось?

– Простите?

– Я имею в виду, принято считать, что в актерской среде все тайное быстро становится явным. Так как же вам удалось сохранить в тайне ваш роман?

– А! – Екатерина Александровна порозовела. – Понимаете, в нашей работе нет ничего важнее первой реплики – и последней. Так говорит мой муж. То, что идет между этими репликами, быстро забывается. Так вот, когда все началось, мы с Кешей договорились, что будем делать вид, что терпеть не можем друг друга. Заодно мы всем, кто хотел слушать, жаловались друг на друга, рассказывали, какой он ужасный партнер, какая я невыносимая и так далее. Понимаете, плохому всегда верят с легкостью, и если потом кто-то и начинал что-то подозревать, он думал, что это только ему кажется…

– Это было чрезвычайно умно, – искренне сказала Амалия. – Браво. А что случилось потом?

– Потом? Потом Кеша познакомился с Женечкой Пановой, и она перетянула его в свой театр. Понимаете, мы перестарались, изображая нелюбовь, – с горечью призналась Екатерина Александровна. – Я уже не могла упросить мужа оставить Кешу, потому что иначе это выглядело бы подозрительно, а Панова к тому же предложила ему хорошие деньги…

– Но вы продолжали любить друг друга, несмотря ни на что. Так?

– Да. Если бы не это, мы бы давно расстались.

– Скажите, а что Иннокентий Гаврилович думал о Пановой? – Амалия заметила удивленный взгляд собеседницы и быстро пояснила: – Я полагаю, адвокат обязательно попросит меня прояснить этот момент.

– Что он о ней думал? – вздохнула Екатерина Александровна, поводя плечиком. Она наконец-то вспомнила о шляпке, вытащила шляпную булавку, сняла шляпу и положила ее на стол. Головки искусственных маков и васильков печально поникли. – Кеша был к ней равнодушен. Но он ее жалел, и в то же время в какой-то мере она была ему неприятна. Я, по правде говоря, не задавала себе особых вопросов – о ней, – потому что достаточно было видеть каждый раз, как он был рад, когда я к нему вырывалась. Будь я свободна, ничего этого никогда бы не произошло…

– В общем и целом можно сказать, что он ее не ненавидел и не собирался избавиться от нее. Так?

– Да.

– Насколько мне известно, Панова решила провести лето здесь, потому что вбила себе в голову, что сумеет уговорить Матвея Ильича Ергольского написать для нее пьесу. Верно?

– Совершенно верно. Кеша пытался увильнуть от поездки, но у него ничего не вышло. Хотя ему вовсе не улыбалось сидеть тут и видеть, как на него косится Колбасин и этот… Петя… сын Пановой.

– Его зовут Павел. В общем, Иннокентий Гаврилович в письмах жаловался вам на то, как ему скверно, и вы решили приехать. Я права?

– Н-нет, – после легкой заминки призналась Екатерина Александровна. – Мы договорились, что увидимся в Петербурге, когда начнется новый сезон. И все же я приехала, потому что… потому что… Словом, возникли особые обстоятельства.

– Вы ждете ребенка? – догадалась Амалия.

На этот раз Екатерина Александровна расплакалась по-настоящему.

– Да. Да! И я растерялась… Мне хотелось увидеть Кешу, понимаете? Он писал мне письма, но я ему не отвечала, потому что он не хотел, чтобы кто-нибудь увидел мои послания и догадался… Словом, я приехала в Д. и оттуда отправилась в «Кувшинки». Но опоздала – я видела, как вся компания уехала к Ергольскому. Я тоже отправилась туда и ждала, ждала… А они все ужинали. Я не выдержала, вылезла из экипажа, зашла в сад и увидела Кешу за окном. Я помахала ему рукой и поняла, что он меня увидел. Но ему, наверное, не дали уйти, потому что он сумел подойти ко мне, только когда все уже разъезжались, и шепнул, что завтра в полдень будет ждать меня в лесу возле «Кувшинок». Я согласилась – я на все была согласна, – и мне сразу же пришлось спрятаться за дерево, потому что показалась Евгения, стала его обнимать и виснуть на нем, и по его лицу я видела, что он очень хотел ее стряхнуть и еле сдерживался…

Что ж, теперь понятно, почему Ободовский тогда держал руки в карманах. Наверняка в этот момент у него внутри все кипело.

– Скажите, вы слышали, о чем после ужина говорил Ергольский?

– Я не прислушивалась…

– И повторяющееся слово «убийство» совсем не привлекло ваше внимание?

– Нет. Я хотела только встретиться с Кешей, все остальное не имело для меня значения.

Лжет или нет? Впрочем, даже если она ничего не слышала, Ободовский вполне мог потом ей все пересказать…

– На следующий день, по словам Иннокентия Гавриловича, он для отвода глаз прихватил с собой удочки и отправился в лес, на свидание с вами. Это правда?

Само собой, Иннокентий Гаврилович ничего такого не говорил, да ему и не нужно было, потому что Амалия уже обо всем догадалась.

– Да, – подтвердила Екатерина Александровна.

– Сколько времени вы пробыли вместе?

– Я не считала. – Актриса покраснела. – Может быть, час, может быть, полтора…

– Или два?

– Нет. Часы на церкви били два, когда я уже возвращалась обратно в Д.

– На извозчике?

– Ему наскучило меня ждать, и он уехал. Пришлось весь путь проделать пешком.

Н-да-с. По всему выходило, что ни у Ободовского, ни у его пассии алиби не было.

– Он упоминал, что у вас имеется оружие, – сказала безжалостная Амалия. – Неужели тот самый револьвер, который нашли на месте преступления?

На этот раз Екатерина Александровна молчала несколько минут.

– Он не прав, – едва слышно пробормотала она.

– В чем именно?

– Даже если это мое оружие, я никого не убивала.

– Давайте по порядку, – начала Амалия. – Вы признаете, что у вас был дамский револьвер с рукояткой, отделанной – она хотела сказать «фальшивым», но почему-то удержалась, – перламутром?

Нерешительный кивок, взгляд исподлобья.

– Где он сейчас?

– Я не знаю. Я его потеряла.

«Вот, начинается, – помыслила Амалия. – Так и должно быть, в сущности – ведь до этого момента все шло уж слишком хорошо…»

– Откуда у вас вообще появился револьвер?

– Кеша подарил.

– Зачем?

– Для самозащиты. Однажды, когда мы были на гастролях, на улице на меня кинулась бешеная собака. Вокруг были люди, но никто не спешил на помощь. Уж и не знаю, как я забралась тогда на забор в своем платье, но если бы я не успела на пару секунд, она бы меня укусила. Потом меня всю трясло от ужаса, и Кеша… Кеша подарил мне револьвер, чтобы я больше никого не боялась.

– А мне говорили, что сам он боится оружия.

– В общем, да. Однажды произошел неприятный случай, когда в публике оказались пьяные офицеры, затеяли драку, потом один из них достал пистолет и чуть не выстрелил в меня.

– В вас?

– Да.

– Кажется, Иннокентия Гавриловича потом обвиняли в его убийстве, – задумчиво заметила Амалия.

– Так получилось, что Кеша проломил ему голову. Но Кеша не виноват, это все тот офицер…

– Скажите, Екатерина Александровна, когда вы приехали в Д., вы тоже взяли с собой револьвер?

– Да. Вдруг тут тоже… собаки…

– И когда вы поехали к Ергольскому, оружие было при вас?

– Да. Но потом я обнаружила, что потеряла его. Или тогда, в саду, в сумерках, когда доставала зеркальце из сумочки, или потом… Я не знаю.

– Иннокентий Гаврилович узнал ваше оружие, когда следователь показывал ему револьвер?

– Да. Он улучил момент, примчался в Д. и потребовал, чтобы я спустилась вниз. – Екатерина Александровна залилась слезами. – Он решил, что это я! Что это я убила ее… Но я же знала, что потеряла револьвер еще накануне! Я всю сумочку перетряхнула – его в ней не было…

– Когда именно вы обнаружили пропажу револьвера, кстати?

– После нашего свидания в лесу.

– Скажите, а кто-нибудь мог его украсть?

– Вы о Кеше? – ужаснулась Екатерина Александровна. – Зачем ему?

– Он не упоминал, что собирается избавиться от Пановой раз и навсегда, к примеру?

– Нет. Нет! Он не такой…

– И все же вам приходили в голову определенные подозрения, верно? Когда я сказала: «Кто-нибудь мог украсть», – вы тотчас же назвали Ободовского, а не горничную, например, или кого-нибудь еще…

– Я не знала, что и думать, – призналась Екатерина Александровна, вытирая слезы. – Я была в полном ужасе. Понимаете, когда на сцене играешь в пьесе, это одно, а когда все происходит в жизни, впечатление просто чудовищное…

– Скажите, Екатерина Александровна, почему вы не уехали сразу же, узнав об убийстве?

– Вот он тоже меня просил немедленно уезжать, – усмехнулась актриса. – Но я перенервничала, мне стало плохо. Я очень боялась выкидыша… не хотела, чтобы он случился… и потом, я сказала мужу, что еду в гости к сестре в другую губернию. Он бы сильно удивился, если бы я так скоро вернулась…

– Где вы были вчера днем, когда произошло убийство горничной Фроловой?

– Здесь. В гостинице.

– Кто-нибудь может это подтвердить?

– Прислуга, наверное… У себя в номере я была одна.

Не дело, а просто подарок для прокурора, подумала раздосадованная Амалия. Вот вам владелица оружия, которое она якобы потеряла, она же – одна из трех сторон любовного треугольника, старого, как мир. Ни у нее, ни у ее любовника нет внятного алиби ни на одно из убийств, а что касается мотивов… Любовный треугольник, дамы и господа! Какой еще мотив вам нужен, в конце концов?

– Екатерина Александровна, о чем вы говорили с Иннокентием Гавриловичем, когда встретились с ним в лесу?

– О чем? По-моему, это и так понятно… Я рассказала ему о ребенке, он был ошеломлен – ну, как все мужчины, вы знаете, – но вроде бы был рад…

Слишком много лишних слов, слишком много. «Как все мужчины», «вроде бы»…

– Тем не менее он не собирался бросать Панову, благодаря которой получал первые роли в театре, которым руководил ее муж. Так?

– Я не просила его никого бросать, – умоляюще проговорила Екатерина Александровна, и лицо ее приобрело какое-то новое, потерянное выражение. – Я хотела поделиться с ним своей радостью, вот и все… Если бы в жизни все было просто, как в мечтах, я бы оставила Николая, и мы бы с Кешей жили вместе, ни о чем не думая… Но я понимала, что это невозможно… И поверьте, он тоже хорошо все понимал…

– Но в дальнейшем он все же собирался как-то разрешить вашу с ним ситуацию? Как?

– Не знаю, – призналась Екатерина Александровна, нервно комкая платок. – Он хотел заработать много денег у Пановой и уйти, если получится – открыть свой театр. Но для этого надо знать хороших драматургов, надо уметь вести дела, надо приглашать лучших актеров… Многие прогорают, даже если им удается выполнить все три условия… Поверьте, приручить публику очень, очень тяжело… Мы с ним часто говорили, как бы замечательно было наконец освободиться от всех… я – от Николая, он – от Евгении… И чтобы не нуждаться, не скитаться в поисках заработка по провинции… вагоны второго класса, купцы пристают с любезностями, да такими, что не знаешь, куда деваться… – Она вздохнула. – Будь у нас деньги, многое было бы куда проще. В консистории дела по разводам тянутся годами, а если знать, кому дать взятку, то все может решиться куда быстрее…

Так-то оно так, подумала практичная Амалия, но с другой стороны, процесс по делу Пановой наверняка прогремит на всю Россию, и когда все детали откроются – а не открыться они просто не могут, – по логике вещей, мужу актрисы самому придется просить развода, так что Ободовский и его любовница наконец смогут соединить свои судьбы. Конечно, можно поспорить о цене – двое убитых, публичный скандал и навеки погубленная репутация; можно развивать теории, что не надо было вообще замужней женщине заводить роман на стороне, что судьба-де всегда наказывает за грехи и прочее, – рассуждать о вулкане всегда легко, когда ты находишься вдали от его разрушительной силы…

Амалия знала людей и уже сейчас предвидела, какое впечатление на публику произведут обвиняемые. Вот неверная жена, но, в конце концов, всего лишь слабая женщина, к тому же в положении; вот ее вольный или невольный сообщник, актер, красавец и вообще душка. И даже если Игнатову удастся добыть неоспоримые доказательства того, что это Ободовский хладнокровно убил любовницу и утопил горничную, которая поняла, кто застрелил ее хозяйку, на публику это не произведет никакого впечатления. Обвиняемые – перед глазами; жертвы – далеко, в стране теней, откуда уже не донесется их глас. Ну и, как водится в России, жертву всегда чуть-чуть недолюбливают: она виновата уже тем, что проиграла изначально. В любом случае дело будет громкое, шумное, обсуждаемое, и общественное мнение окажется не слишком настроено против обвиняемых. Не исключено, что ловкий защитник даже поможет им избежать каторги. В конце концов, револьвер принадлежал Бузякиной, но никем не доказано, что она из него стреляла; Ободовский мог стрелять в Панову, позаимствовав револьвер у любовницы, но и это опять же из области предположений. «Нет, господа присяжные, я взываю к вашей совести, – пылко скажет защитник. – Вы не имеете права осудить на основании столь шатких доказательств…» и т. д. Ну и на закуску еще одна трескучая фраза, которая наверняка будет произнесена: «Они провинились только в том, что любили друг друга». Ах, щучья холера!

Личное счастье лучше всего строится из обломков чужих судеб, вспомнила Амалия. Интересно, кто это написал – или сказал? Уж, конечно, не Матвей Ильич, а кто-то куда более жесткий и циничный…

Внезапно баронесса Корф поймала себя на мысли, что ей все надоело, и поднялась с места.

– Вы уже уходите? – печально спросила Екатерина Александровна. – Конечно, я понимаю, вы не можете задерживаться… Но, может быть, вы знаете, когда меня выпустят? Я просто должна быть дома через несколько дней…

– Боюсь, только господин Игнатов имеет право решать, задерживать ли вас и на какое именно время, – ответила Амалия.

И только когда она ушла, Екатерина Александровна спохватилась, что забыла попросить ее передать Ободовскому самое важное, что она хотела ему сказать.

«Неважно, наверное, мне разрешат написать ему записку… Я напишу: «Что бы ты ни сделал, я все равно тебя люблю». Вот… Больше ничего и не стоит говорить».

И, успокоив себя этим соображением, она улыбнулась.

Глава 21. Лотос забвения

– Разумеется, никакого револьвера она не теряла, – сказал Игнатов. – Это все детские сказочки, которыми нас пытаются сбить с толку.

– Вы уже говорили с Ободовским? – спросила Амалия. – Он признался?

– Нет. Стоит на своем: никого он не убивал и вообще виноват только в том, что имел несчастье полюбить замужнюю женщину. Как я понял, он имеет в виду Екатерину Александровну, – покойная Евгения Викторовна не в счет. Но никуда он у меня не денется, потому что я нашел мотив.

– Иван Иванович! С этого и надо было начать!

– Да я, собственно говоря, был слишком занят, но все же распорядился кое-что проверить. Так вот, представьте себе, Панова была настолько увлечена Ободовским, что написала завещание…

– В его пользу?

– Не совсем. Согласно завещанию, все ее имущество делится на три равные части. Одна должна отойти мужу, одна – сыну, одна – Иннокентию Гавриловичу.

– И сколько может составлять эта часть? Хотя бы приблизительно?

– Судя по тем справкам, которые я навел, на безбедную жизнь хватит и на открытие театра – тоже. Так что любовь любовью, но действовать эту парочку заставила вовсе не она, а вполне земной и корыстный интерес…

Амалия вздохнула. По правде говоря, она была немного раздосадована, как был бы раздосадован человек, который читает захватывающий роман, предвкушая самые неожиданные повороты, и тут вдруг выясняется, что убийца – садовник, и вся интрига сразу же теряет смысл.

– Я все же не понимаю, зачем было так буквально использовать вымысел Матвея Ильича, – проворчала она.

– Просто Иннокентий Гаврилович – личность самонадеянная, как большинство актеров, и он был уверен, что о его романе с Екатериной Александровной никто не узнает, стало быть, не докопается ни до револьвера, ни…

– Иван Иванович, – с неудовольствием промолвила Амалия, – самонадеянность самонадеянностью, но использовать в качестве орудия убийства собственный подарок – подарок! – своей подруге, – это надо быть не просто самонадеянным, а гораздо хуже. И потом, раз уж мы ведем речь о двух убийствах, почему эта парочка не сговорилась предоставить друг другу алиби? Почему она говорит, что они расстались еще до двух часов – ведь это все равно что признать, что он мог убить…

– Или она, – подхватил Иван Иванович. – Признаюсь, раньше я был не прав, думая исключительно на нее – по крайней мере, в том, что касается убийства Пановой. Иннокентий Гаврилович мог убить Панову потому, что она ему просто надоела, и потому, что узнал о ребенке и захотел окончательно… гм… сбросить бремя. Если бы не завещание, не исключено, что он бы не решился, но поскольку все сошлось…

– Хорошо, – сдалась Амалия, – я надеюсь, вы все же установите, кто именно из них убил Панову и кто расправился с горничной. Здесь уже я вам не помощница, а так как дело будет, несомненно, громкое, я предпочитаю, чтобы о моем участии в нем никто не знал…

Иван Иванович рассыпался в комплиментах и сказал, что без Амалии он бы никогда и ни за что не догадался, не нашел, не сумел… – но баронесса Корф поняла, что ее собеседник все же испытывает облегчение оттого, что она больше не будет мешаться в его работу. Впрочем, так как она хорошо знала людей, ее бы удивило, если бы все обстояло иначе.

– Да, – говорил в тот же вечер Чаев слушавшим его Ергольским, – с этими убийствами вечно так. Сначала все кажется до жути запутанным, а потом выясняется, что дело-то проще пареной репы. Не зря мне этот Ободовский никогда не нравился…

– Преступник никому не нравится, как только выясняется, что он преступник, – вставил Матвей Ильич, улыбаясь.

– Как вы думаете, процесс будет в Д. или его перенесут по месту жительства жертв, в Петербург? – спросила Антонина Григорьевна.

– А вы бы хотели видеть все своими глазами? – спросил журналист, многозначительно играя бровями.

– Как раз напротив, – с достоинством отозвалась Антонина Григорьевна, – мне было бы больше по душе, если бы все разворачивалось в Петербурге, подальше от нас, и Клавдия Петровна не прибегала бы к нам каждый час делиться тем, как прокурор возмутительно унижает преступников и как скверно работает их адвокат.

– О-о, она способна! – засмеялся Матвей Ильич. – Но ты забываешь, душа моя, что в любом случае меня вызовут в качестве свидетеля. Ужасно неприятно, что я тогда просто хотел развлечь гостей, а все обернулось так скверно…

– Матвей, прости, но тебе не в чем себя винить, – твердо проговорила его жена. – Если Ободовский и его любовница хотели убить Евгению Викторовну, они бы все равно ее убили, с твоим рассказом или без него…

– А все-таки я предпочел бы никаким боком не быть причастным к тому, что случилось, – задумчиво заметил Ергольский. – Понимаешь, это все равно как бросить семя зла и увидеть, как оно проросло. Пусть даже я ничего такого не имел в виду, все равно…

«Чистюлька», – презрительно подумал Чаев. Разве Матвей не понимает, что от появления на сенсационном процессе его слава только увеличится? В конце концов, следователь уже вроде как пообещал, что фотографию, найденную у Пановой, предъявлять не будет, чтобы не дать адвокату подсудимых возможность выгородить их…

Грядущий процесс обсуждали не только у Ергольских, но и в усадьбе Башилова. Вокруг горящей лампы кружил, привлеченный светом, бледный мотылек, но Серж видел только печальные глаза Натали, устремленные куда-то вдаль. Окна были широко распахнуты и звали в ночь, обещая тайну, тишину и ручейки звезд. Сам Башилов тоже был в комнате – сидел в углу, делая вид, что читает газету. На самом деле он размышлял, правильно ли поступает, соглашаясь на брак дочери, когда она еще так молода. С другой стороны, все, у кого он наводил справки о Серже, не могли сказать о нем ничего дурного, да и Натали, похоже, была всерьез им увлечена…

– И подумать только, что если бы не я, ничего этого не случилось, – проговорила девушка со вздохом.

– Наталья Андреевна, о чем вы?

– Ведь это я увидела Бузякину в саду и описала ее следователю… Без меня он бы никогда ее не нашел.

Наташа зябко передернула плечами, хотя в комнате было совсем не холодно.

– Но Павел тоже запомнил, что в саду кто-то был, – сказал Серж, влюбленно глядя на нее. – Послушайте, мне кажется, этот Игнатов – человек честолюбивый… Он бы все равно стал искать – и нашел. А без ваших показаний, может быть, ему бы пришлось обвинить совсем не того человека, – не совсем логично прибавил он. – Лично я думаю, что нет ничего плохого в том, чтобы помочь правосудию… конечно, когда ты сам ни в чем не замешан…

– Да, наверное, вы правы, – рассеянно согласилась Натали, наматывая на палец бахрому скатерти. – Просто так странно… живешь, вокруг люди как люди… и тебе кажется, что ты хорошо их знаешь, а потом вдруг выясняется, что кто-то из них убил…

Тут Башилов почувствовал, что ему пора вмешаться.

– Дети, ну ей-богу, перестаньте забивать себе голову всякими глупостями, – проворчал он. – В конце концов, Панова эта была скверная актриса, и как только процесс завершится, о ней забудут быстрее, чем отцветет лотос на озере… В конце концов, у нас полно своих забот, и ни к чему отвлекаться на чужие. – Натали поглядела на отца с упреком, и он поспешил переменить тему: – Я, собственно, вот к чему вел: Ворт или Дусе?

– Папа, ты о чем?

– Свадебное платье у кого будем заказывать, а? Я нашим петербургским портнихам не слишком доверяю. Если уж моя дочь выходит замуж, у нее должно быть все самое лучшее…

– Папа! Значит, ты согласен?

– Дорогая моя, как я могу не согласиться, когда речь идет о твоем счастье? Я же не такой сухарь, как думают некоторые, – тут он некстати вспомнил баронессу Корф, ее безжалостные глаза и поморщился. – Я же понимаю, что счастье есть… только ищут его обычно не там, где надо…

И Натали заулыбалась, на ее щеках проступили ямочки… Серж глядел на нее и чувствовал, как от умиления тает сердце у него в груди. Ради этой девушки, ради ее улыбки он бы отдал все, что у него было, – и даже больше…

Тем временем в «Кувшинках» Анатолий Петрович Колбасин допил последнюю бутылку вина из тех, которые сумел выклянчить у Эльзы Карловны, не одобрявшей попоек гостей, и, оглашая воздух жалобами, рухнул на диван в одной из комнат. Сын безуспешно пытался его успокоить.

– Папа, ну не надо… Папа, не стоит… Папа, баронесса Корф может тебя услышать… и другие люди…

– Уйди! – взвыл режиссер, корчась на диване. – Всю жизнь… понимаешь… всю жизнь на нее положил, никого, кроме нее, у меня не было… Что она, не понимала этого? Понимала… И все равно променяла меня… на шалопая этого… подлеца… убийцу!

– Папа!

– Господи, ну почему он меня не убил вместе с ней? – стонал Колбасин, комкая на груди криво застегнутую рубашку. – Денег ему, видите ли, захотелось… А Дуняшу за что? Сволочи! Такая девушка была… хорошая… работящая… Боже мой, ну зачем она промолчала? Сказала бы сразу же, что это его рук дело… или его бабы… и все, понимаешь, все! Не отвертелись бы они…

– Папа, Иван Иванович – человек серьезный… Они и так у него не отвертятся…

– Вечно ей все было не так, – горько признался Колбасин, не слушая сына. – Она блистать хотела, понимаешь… во всем первой быть… А первой не получалось. Вечно соперницы какие-нибудь вперед пролезали… Потому как первое место всегда одно! Нельзя сидеть вдвоем на троне… Разве ж я ее не понимал? Понимал, и очень хорошо… Роли ей подбирал самые выигрышные… И что получается? Как она умерла, так о ней больше газет написали, чем о любой из наших постановок… Всю жизнь, понимаешь, всю жизнь стремилась к славе – и славу эту ей дала только смерть… Бульварный роман! Любовник с другой своей любовницей прихлопнули… Все кухарки в восторге: вот как оно, оказывается, в жизни бывает-то! И все чешут языки, обсуждают, перемывают косточки… не могу, нет, не могу…

– Папа, – промолвил Павел, стараясь говорить как можно тверже, хотя губы у него дрожали, – нам надо собрать все силы… Надо жить дальше… Она бы не хотела видеть нас такими…

– Да ей все равно, какие мы были, – отмахнулся Колбасин. – Никогда она нами довольна не была, ни мной, ни тобой… Зря я тогда не решился, понимаешь? Когда ее убитой нашли… с револьвером этим возле кресла… так сразу же надо было пойти в другую комнату, взять ружье и Ободовского этого пристрелить… Чтобы он жизнью со своей… – режиссер грязно выругался, – не наслаждался… А то он, хитрец, говорит, что ни при чем, а баба его – что оружие потеряла, и поди докажи, что они оба врут и сговорились покрывать друг друга…

– Папа… Ну Иван Иванович же тоже хлеб свой задаром не ест… Признается у него Ободовский, никуда не денется… Или эта его… любовница признается…

– Им слава будет на всю страну, – горько промолвил режиссер. – Ты понимаешь хоть это? На всю Российскую империю… В каждом закутке их имена склонять будут! Потому что в такое сволочное время мы живем: если ты честный человек и работаешь честно, то ничего тебе не видать… А вот если ты воняешь, как… – он снова выругался, – всем в нос, тебя всякий заметит. Покритикует, конечно, но заметит… Вот так и создается слава! Да если я был уверен, что их хотя бы в каторгу сошлют, что получат они по заслугам… а то ведь может быть и так, что их оправдают… как это называется… за недостатком улик, во! – Он перестал мять рубашку и с недоумением поглядел на свою руку. – Ох, что-то пить хочется… Сходи еще к этой вобле сушеной, Эльзе как ее там, попроси вина. Душа болит, а толку-то? Никакого толку от этой боли нет, и Евгению мою мне уже не вернуть…

По правде говоря, Павел Колбасин зря беспокоился, что баронесса Корф может их услышать. Амалия не любила пьяных и, едва она поняла, что ей придется весь вечер терпеть общество нетрезвого и полного отчаяния Колбасина, под каким-то предлогом уехала к соседке, Клавдии Бирюковой.

– Ах, Амалия Константиновна, как я вас понимаю, – говорила передовая дама, освобождая для гостьи кресло, заваленное книжками на нескольких языках и какими-то бумагами. – Колбасина, конечно, жалко, нет слов, но какие бы испытания ни послала нам жизнь, распускаться нельзя… нельзя распускаться, – прибавила Клавдия Петровна строго.

Тут, признаться, Амалия подумала, что ее собеседница принадлежит к тем людям, которым хочется возражать всегда, даже если они говорят нечто совершенно очевидное, вроде того, что дважды два равно четыре. «И ведь я знаю еще множество людей с прогрессивными вроде бы взглядами, которых объединяет с Бирюковой именно эта черта, – мелькнуло в голове у Амалии. – Очень, очень любопытно…»

– Вы можете переночевать у нас, если хотите, – великодушно добавила Клавдия Петровна.

– Нет, я, пожалуй, вернусь обратно через пару часов. Думаю, Анатолий Петрович к тому времени успеет угомониться…

Шаркающей походкой в комнату вошел поэт, заметил Амалию, приосанился, учтиво поклонился и, обернувшись к хозяйке дома, нерешительно осведомился, когда будут подавать на стол.

– А то ужина еще не было…

– И в самом деле, – спохватилась Клавдия Петровна. – Амалия Константиновна, прошу разделить нашу скромную трапезу…

Амалия не видела причин отказываться, и вскоре трое собеседников оказались за одним столом, на котором были нескромно выставлены всяческие яства. Разговор, само собой, шел о недавних происшествиях.

– Я просто поражена тем, как быстро раскрыли это дело, – пыхтела Клавдия Петровна, попутно один за другим уничтожая вкуснейшие вареники с вишней. – Товарищ прокурора, конечно, работает давно и имеет опыт, но Иван Иванович меня удивил. Ведь он совсем еще молодой человек…

Амалия слушала и любезно улыбалась.

– Господи, ну чего там было раскрывать? – проворчал Свистунов, незаметно придвигая блюдо с варениками поближе к себе. – История стара, как мир. Всем здравомыслящим людям с самого начала было понятно, что это дело рук Ободовского…

– Ну, думали еще и на мужа, – справедливости ради напомнила Клавдия Петровна. – И Матвей Ильич Ергольский тоже казался очень, очень подозрителен…

Она сделала паузу, чтобы запить очередную порцию вареников чаем, и шумно отхлебнула из чашки.

– Матвей Ильич и мухи не обидит, – великодушно вступился за почти коллегу поэт. – А муж в Пановой души не чаял. В отличие от Иннокентия Гавриловича, который руки в карманах держал, когда она его обнимала…

– Вот! Хотя внешне казалось, что у них вроде бы все хорошо…

– Думаю, именно ваши слова о руках в карманах навели следователя на подозрения, – любезно сказал Николай Сергеевич. – Потому что, строго между нами, Иван Иванович все-таки немножко тугодум…

И он украдкой поволок к себе на тарелку новую порцию вареников. Потому что, как вы уже догадались, больше всего на свете Николай Сергеевич любил не рассуждать о сенсациях и даже не сочинять стихи, а вкусно и от души поесть.

– Не дай бог, еще свидетелем меня вызовут, – сказала Клавдия Петровна с покушением на кокетство в низком голосе и тряхнула головой. – Как по-вашему, Амалия Константиновна, ведь они могут?

– Определенно, ведь вам придется рассказывать хотя бы о том, что говорил за ужином Матвей Ильич.

– Ах! Неужели в газетах обо мне напишут? – затрепетала передовая дама.

– Они и фотографию могут поместить, – хладнокровно заметила Амалия. – Сами понимаете, такой громкий процесс…

– Тогда придется одеться получше, – решительно промолвила Клавдия Петровна, с недоумением глядя на почти пустое блюдо, на котором буквально только что высилась гора источающих жар вкуснейших вареников. – И заказать новую шляпку. Или даже две?

– Чем больше, чем лучше, – сказала Амалия с улыбкой. – Ведь неизвестно, сколько раз вас будут вызывать.

– Да-с, – вздохнул поэт, – а почему такой шум? Потому, что жертвой стала известная актриса. Вот убили бы одну горничную Дуняшу, так никому и дела бы не было. Нашли бы того, кто это совершил, осудили бы и без дальнейших проволочек – на каторгу… без отчетов и без фотографий в прессе!

– Николай Сергеевич!

– Клавдия Петровна, ну вы же понимаете, что я прав! Прихлопнут простого человека – какой тут тебе сенсационный процесс? А вот актриса – это совсем другое дело…

– Между прочим, тебе ведь тоже придется выступать свидетелем, – вернула его с небес на землю родственница.

– Мне? Да почему же?

– Ты тоже был среди гостей на ужине у Матвея Ильича. И как хочешь, но ты обязан поприличнее одеться…

– У меня есть костюм почти новый, – подумав, решительно объявил поэт. – Интересно, а мне стихи свои прочесть не дадут?

– Стихи? Во время опроса свидетелей?

– Ну а что такого? Ведь меня наверняка спросят, чем я занимаюсь. Я отвечаю: поэт. Где вы печатались? То-то и оно, что почти нигде… Вот и придется стихи читать, чтобы мне поверили, – с надеждой прибавил Николай Сергеевич. – А что? Представители прессы в зале, это же какая реклама…

– Нет, Николай Сергеевич, я думаю, читать на процессе стихи ни к чему, – решительно заявила Клавдия Петровна. – А то ты, не дай бог, прочитаешь чего-нибудь такое, за что тебе же потом и попадет…

– Ну Клавдия Петровна, голубушка, как же можно! Я с разбором прочитаю. У меня, например, про березки есть…

– Не надо мне про твои березки говорить, я и так помню. Они у тебя склоняются печально и, как брошенные девушки, стоят.

– Ну и что такого? Это же поэтический образ…

– Ну да, поэтому и липы у тебя в другом стихотворении стоят печально и как брошенные девушки. – Клавдия Петровна была немножко сердита, что ей досталось меньше вареников, чем обычно, и не задумываясь нанесла удар в самое чувствительное место.

– Клавдия Петровна!!! Ты хочешь сказать, что я повторяюсь?

– Может, и не повторяешься, но пишешь об одном и том же…

– Амалия Константиновна! Вот вы, как человек, тонко чувствующий поэзию… Объясните мне, почему Пушкину всю жизнь можно было писать про женские ножки, а мне про березки нельзя? Я не понимаю… Это… как ее бишь… дискриминация, вот!

– Николай Сергеевич, право же…

– Не слушайте его, Амалия Константиновна, у него еще есть стихотворение про ивы, так они тоже склонились печально и стоят, как брошенные девушки…

– Клавдия Петровна! Голубушка, честное слово, я не узнаю вас!

…В саду смеркалось. По траве пробежал ветерок, раскачивая цветы. Хлопотливая птичка – трясогузка – села на окно, послушала, о чем говорят в освещенной комнате большие и важные люди, разочарованно фыркнула и улетела прочь.

Глава 22. Шкатулка без секрета

Амалия не любила рано вставать. По работе ей нередко приходилось проводить бессонные ночи и вскакивать ни свет ни заря, поэтому в обычной жизни она предпочитала наверстывать упущенное. Тем не менее, когда на следующее утро Амалия проснулась в своей спальне в «Кувшинках», она, даже не глядя на часы, определила, что сейчас еще слишком рано.

На этом, в сущности, можно было остановиться, повернуться на другой бок, подоткнуть подушку поудобнее и попытаться уснуть снова, но Амалия сразу же поняла, что ей этого вовсе не хочется.

Вчера у Бирюковой среди разговоров о поэзии и прозе жизни было сказано нечто такое, что содержало ключ. Были произнесены какие-то слова, которые на миг словно осветили перед ней тропинку во тьме и позволяли надеяться, что все кусочки головоломки – а Амалия считала, что преступление всегда немножко головоломка, – наконец сложатся в правильном порядке.

Репортеры в зале, реклама… Нет, не то.

Если бы речь шла не о Пановой…

Тоже не то, хоть и теплее.

Вот убили бы одну горничную Дуняшу, так никому и дела бы не было, – кажется, так сказал поэт. Почему?

Если бы жертвой стала только горничная, то проверили бы ее связи, круг знакомств, недругов, конфликты, прошлое и нашли бы убийцу. Таким же порядком, каким действуют при расследовании любого убийства. Кому оно выгодно, кому жертва могла помешать и так далее…

Одним словом, если бы речь шла только о Дуняше…

И тут Амалия поняла окончательно, что именно ее так беспокоило, – и это было так неожиданно и в то же время настолько хорошо объясняло все неувязки, что она вскочила с постели и стала одеваться.

До сих пор следствие почти исключительно было занято Пановой, потому что она была убита первой, а гибель Дуняши представлялась лишь следствием. Но, в сущности, что мы знаем о Дуняше?

Подкидыш? Допустим… Конечно, в каком-нибудь романе Ергольского она вдруг оказалась бы наследницей громадного состояния, но сейчас о романах нельзя думать, никак нельзя…

Амалия вспомнила, что убитой было 25 лет, что она была довольно хорошенькая, болтушка и, как выразился Анатолий Петрович, себе на уме. Если она поняла, кто убийца…

Нет, отмахнулась Амалия, опять не то. Она опять попадает в ту же ловушку, что и Иван Иванович; а самая главная ловушка этого дела заключается в том, что Ергольский, как ни крути, талантливый писатель, и пока она не выйдет окончательно за пределы навязанной им схемы, дело ей не раскрыть…

Да, именно схема была причиной того, что события развивались именно так, а не иначе, но главным в этой схеме было вовсе не убийство знаменитой актрисы, о нет…

«А если я не права?» – мелькнуло в голове у Амалии. Отбросим схему, и что остается? Только убийство безобидной горничной. Кому она могла помешать?

Если бы она была наследницей…

Э, нет, этак мы никогда не доберемся до правды! Ну, Матвей Ильич, ну и напридумывал…

И, выйдя из комнаты, Амалия решительно направилась туда, где находилась каморка Дуняши.

Иван Иванович изъял простреленную подушку как вещественное доказательство, но прочие вещи бедной девушки оставались на своих местах. Амалия перерыла полки шкафа, ощупала одежду, приподняла одеяло на постели и потрогала матрас, чтобы убедиться, что в кровати ничего нет.

«Ах, щучья холера! Если хотя бы примерно знать, что именно я должна найти…»

Она заглянула под кровать, увидела обшарпанный чемоданчик и, не мешкая, вытащила его из укрытия.

Пара чулок, какие-то газеты, порванный веер…

«Ну, понятно. Евгения Викторовна отдала за ненадобностью…»

На самом дне чемоданчика обнаружилась небольшая шкатулка.

Амалия заглянула внутрь, но там оказались только несколько красивых разномастных пуговиц («тоже, наверное, хозяйка отдавала лишнее»), дешевенькие бусы, несколько таких же колечек, метрика, сложенное вчетверо рекомендательное письмо от какой-то вдовы, у которой даже почерк вызывал неприязнь, и какая-то засохшая веточка. Больше – ничего.

Амалия села на стул и внимательно прочитала метрику, из которой действительно следовало, что Авдотья Фролова – дочь неизвестных родителей, после чего взялась за письмо. Сухо и желчно оно перечисляло недостатки Дуняши: забывает вытереть пыль, вертихвостка, забыла покормить кота, разбила вазу. В последней фразе милостиво допускалось, что, несмотря на это, Авдотья Фролова все же неплохая горничная – иногда.

«Если Евгения Викторовна все же взяла Дуняшу на службу с такой рекомендацией… Получается, не таким уж плохим человеком Панова была. Письмо написано с таким расчетом, чтобы человеку, который его предъявит, точно дали от ворот поворот…»

Но ни метрика, ни письмо никак не проливали свет на то, из-за чего погибла Дуняша, и Амалия поневоле стала сомневаться, на правильном ли пути она находится.

«В конце концов, из-за чего я так волнуюсь? А потому, что не верю во всю эту историю… Ободовский использует револьвер любовницы, чтобы избавиться от другой любовницы, – нет, это чересчур… Ни он, ни Бузякина даже не озаботились придумать себе алиби… Как-то все слишком… просто и топорно… Или нет?»

Амалия еще раз обыскала комнату, заглянула во все закутки, прощупала швы и дно чемодана, чтобы убедиться, что там нет потайных отделений. Можете поверить на слово, очаровательная баронесса Корф умела делать обыск, если нужно, и от ее острого внимания не ускользала ни одна деталь. Но тут – тут перед ней была простая комната, самая обычная кровать, и девушка, которая жила здесь, похоже, тоже не имела никаких секретов.

«Рассказать все Игнатову? Он, конечно, выслушает, но не поверит… Он убежден, что Ободовский и его сообщница у него в руках, и другие версии ему совершенно неинтересны. Если бы только у меня было хоть что-то, кроме моего чутья и подозрений, таких смутных, что я даже их сформулировать толком не могу…»

Она снова взяла в руки шкатулку, прочитала фамилию в рекомендательном письме, усмехнулась, покачала головой. Снова перебрала бусы, колечки, пуговицы, веточку…

Веточка, внезапно поняла она. Все остальное не имело значения, кроме веточки; и даже метрика, даже дышащее злобой письмо находились тут для отвода глаз.

Веточка, вот в чем дело.

«Я же знаю, что это такое, – подумала Амалия. – Знаю! Но тогда… тогда где же все остальное, черт побери?»

Она снова перерыла чемодан, заглянула во все ящики, но убедилась, что ничего нового в этой комнате ей обнаружить не удастся.

«В сущности, неважно… Рекомендательное письмо было тут, как и метрика, и, значит, тот, другой документ, тоже. Просто кто-то очень умный и хитрый забрал его и уничтожил… Да, просто уничтожил… И кольцо…»

Все вмиг стало понятно; все, все, до самого конца. Без доказательств на руках, основываясь только на веточке и своей интуиции, которая редко ее подводила, баронесса Корф поняла, кто, как и ради чего затеял все это. Потому что на кону стояла не жизнь Дуняши – вовсе нет; и даже не жизнь несчастной Пановой, которая была использована как обыкновенный реквизит. На кону стояло нечто большее, гораздо, гораздо большее…

«Все-таки стоит лишний раз навести справки у Колокольцева, ведь это он делал вскрытие… Хотя я уже не сомневаюсь, что я совершенно права».

…Дмитрий Александрович привык, что его иногда поднимают с постели, отрывают от дел и даже не дают толком позавтракать, как было в этом случае, когда в его доме появилась баронесса Корф и потребовала немедленно ее принять.

– Доктор, – выпалила баронесса, даже не соизволив присесть, – умоляю вас, ответьте мне только на один вопрос!

И, услышав его, Колокольцев так изумился, что даже уронил вилку.

– Право же, сударыня, я не понимаю, для чего вам… Ну хорошо. Да, я готов подтвердить, что Авдотья Фролова не была девушкой. Но…

– В два часа в «Кувшинках», – загадочно молвила Амалия, сверкнув глазами. – Приходите, доктор, вы не пожалеете. В конце концов, правосудие ведь должно восторжествовать, даже если мир рухнет, не так ли?

Глава 23. Разоблачение по всем законам жанра

– Госпожа баронесса, – в некотором изумлении промолвил Иван Иванович, – должен сказать, что я все же не понимаю…

– Расследование еще не закончено, господин Игнатов, – стальным голосом ответила Амалия, – и предписание, в соответствии с которым мы должны работать вместе, еще в силе. Поэтому сделайте так, как я прошу, и соблаговолите доставить к двум часам в «Кувшинки» обоих подозреваемых. Можете прихватить с собой любое количество полицейских и жандармов, мне все равно.

Сердясь, Иван Иванович сделал последнюю попытку усовестить баронессу.

– Но сегодня утром Ободовский уже признался в обоих убийствах! У меня есть на руках надлежащим образом заверенный документ…

– Иннокентий Гаврилович решил сыграть благородного героя, – сквозь зубы ответила Амалия, и ее глаза сверкнули. – А благородный герой ни за что не оставит в беде женщину, которую любит. Так или иначе, его признание все равно неправда.

– Амалия Константиновна!

– Милостивый государь, мне представляется, что мы тратим на бесплодные споры время, которое можно было бы употребить с куда большей пользой. – Амалия топнула ногой. – Щучья холера, да сделайте вы так, как я говорю, и я даю вам слово, что вы не прогадаете!

Следователь Игнатов хотел было возразить, что одного слова баронессы (которая, как он только что понял, ему окончательно разонравилась) ему недостаточно, но тут он поглядел на лицо Амалии – и сдался. Хотя Иван Иванович не слишком хорошо разбирался в женщинах, он все же чувствовал, когда именно лучше им уступать, иначе последствия могут оказаться непредсказуемыми.

«И что это взбрело ей в голову? Не понимаю, решительно не понимаю… Или она питает к этому Ободовскому какие-то чувства? Гм… Вот оказия, однако! Поначалу все было так хорошо, и вдруг…»

Итак, к двум часам в усадьбе баронессы Корф собралось множество людей. Был тут нервничающий Ергольский, его жена, как всегда казавшаяся самим спокойствием, и журналист Чаев. Явились изнывающая от любопытства Клавдия Петровна, которой Амалия лично пообещала нечто необычное, и Николай Сергеевич, который был слегка сердит, потому что ему не дали закончить новое стихотворение. Приехал Андрей Григорьевич Башилов с дочерью, который вовсе не хотел являться и сдался только тогда, когда Амалия пригрозила доставить его под конвоем. Наконец, из своих комнат спустились Анатолий Петрович, его сын и Серж. В углу комнаты, чувствуя себя совершенно не в своей тарелке, устроился доктор Колокольцев, а возле него – товарищ прокурора Желтков, который сильно недоумевал по поводу сборища, затеянного своенравной баронессой Корф, но поостерегся задавать лишние вопросы. Последним явился хмурый следователь Игнатов, за которым конвоиры ввели Ободовского и Екатерину Александровну; и, завидев актера, Клавдия Петровна привстала на месте и тихо ахнула. Куда девался непринужденный, уверенный в себе красавец, которого она так хорошо помнила по ужину у писателя? Сейчас под глазами Иннокентия Гавриловича лежали черные тени, черты бледного лица заострились, как у покойника, а на щеках проступила небритая щетина. Екатерина Александровна казалась совершенно растерянной и часто моргала. И, хотя на обоих преступниках не было ни наручников, ни цепей, их появление произвело на остальных крайне гнетущее впечатление.

– Итак, дамы и господа, – Амалия, лучезарно улыбаясь, вышла в центр комнаты, – я полагаю, что раз это дело началось, как какой-нибудь роман, было бы только справедливо поставить в нем точку, как это сделали бы в романе. – Ее тонкая рука описала в воздухе изящный жест. – Ну, вы понимаете, в одной комнате собирают всех подозреваемых, и проницательный сыщик предъявляет доказательства и изобличает преступника. Не так ли, Матвей Ильич?

Услышав свое имя, Ергольский вздрогнул и нехотя кивнул.

– Если дошедшие до меня слухи верны, – мрачно бросил Колбасин, – истинный преступник окончательно изобличен.

И он выразительно покосился на Ободовского.

– В деле открылись новые обстоятельства? – быстро спросил Павел.

Клавдия Петровна напряженно подалась вперед.

– Совершенно верно, – сказала Амалия, – и эти обстоятельства окончательно прояснили ситуацию. Но так как я вижу, что Георгий Антонович уже хмурится, недоумевая, почему именно я взяла слово, а не господин Игнатов, мне придется сначала кое-что объяснить. Во-первых, я состою в Особой службе.

По рядам слушателей пробежал гул интереса.

– Во-вторых, меня прислали сюда с просьбой разобраться, не является ли случившееся – а именно убийство Евгении Викторовны Колбасиной, сценический псевдоним Панова, – ловкой провокацией, направленной против присутствующего здесь господина Башилова, а также против интересов Российской империи.

– Однако! – вырвалось у Чаева.

– Вы все больше и больше изумляете меня, сударыня, – процедил сквозь зубы Башилов. – И к какому выводу вы пришли?

– Изучив все обстоятельства, – продолжала Амалия, – я вынуждена ответить положительно. Да, происшедшее некоторым образом имеет отношение к господину Башилову, но… вовсе не в том смысле, в каком предполагало мое начальство.

Андрей Григорьевич откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

– Если вам угодно намекать, что я имею к убийствам хоть какое-то отношение… – начал он.

– Мы до этого еще дойдем, милостивый государь, – безмятежно отозвалась Амалия. – А пока я, как обычно делается в романах, обращаюсь к настоящему убийце Евгении Пановой и Авдотьи Фроловой. Я знаю, что этот человек находится в этой комнате. – Слушатели стали с изумлением переглядываться. Желтков сидел как на иголках, Игнатов был сосредоточен и хмуро покусывал изнутри нижнюю губу. – Я прошу преступника признаться в содеянном, потому что… Матвей Ильич, какие доводы обычно выдвигают ваши герои?

– В романе я бы написал о чудовищном грузе на совести, – отозвался беллетрист, – и необходимости облегчить душу. Но так как мы все же не в романе…

– Ну да, и, как я вижу, преступник все равно не горит желанием сознаться. – Амалия насмешливо улыбнулась. – Хорошо. Тогда, с вашего позволения, дамы и господа, я кратко напомню канву событий с самого начала.

– Мне показалось или она смотрела на вас, когда говорила о преступнике, который не хочет сознаваться? – с подозрением шепнула поэту Клавдия Петровна.

– Я-то тут при чем? – сделал тот большие глаза.

– Итак, – продолжала Амалия, – однажды вечером Матвею Ильичу Ергольскому пришла в голову фантазия описать ряд убийств на примере присутствующих на ужине. Стоит особо отметить: это был экспромт, никто специально не наводил разговор на эту тему, все получилось само собой. При разговоре, детали которого с тех пор обсуждались уже сотню раз, присутствовали: сам Матвей Ильич, его супруга, друг дома господин Чаев, актриса Панова, ее муж, режиссер Колбасин, их сын Павел, друг сына Сергей Иванович Карпов, а также Клавдия Петровна Бирюкова, Николай Сергеевич Свистунов, Андрей Григорьевич Башилов и его дочь, а кроме вышеперечисленных лиц – актер Иннокентий Гаврилович Ободовский. Также разговор могла слышать Екатерина Александровна Бузякина, которая в этот момент оказалась в саду и стояла за открытым окном.

– Но я уже говорила… – пролепетала актриса. – Я не прислушивалась к разговору…

Ободовский незаметно взял ее руку и крепко сжал ее, словно показывая, что он здесь и ей ничего не следует опасаться. Губы у Екатерины Александровны задрожали.

– Боюсь, что в данном случае не имеет никакого значения, слышали вы рассуждения Матвея Ильича об убийствах или нет, – серьезно ответила Амалия. – Важно лишь то, что среди его слушателей был человек, который уже некоторое время думал об убийстве. Но так как человек этот был умен, он понимал, что идти на преступление надо так, чтобы тебя не могли заподозрить. И одна из импровизаций Матвея Ильича подсказала ему, как именно он может совершить убийство и не попасться.

– Простите, я не понимаю, – начал Чаев. – Все, что вы тут рассказываете, сударыня, нам уже давно известно. Меж тем вы обещали какие-то новые факты…

– Терпение, милостивый государь, терпение, – вкрадчиво шепнула Амалия. – Кстати, если вы полагаете, что сейчас я говорила об убийстве Пановой, вы заблуждаетесь.

– То есть? – вскинул брови журналист.

– Объясните, пожалуйста, сударыня, – пробормотал Колбасин, – потому что я не понимаю…

– Объяснить? Ну что ж. – Амалия вздохнула. – Человек, о котором я говорю, хотел убить вовсе не вашу жену. Нет, его целью было избавиться от Дуняши.

– Что? – болезненно вскрикнул Желтков.

– Что? – пролепетал растерянный Иван Иванович.

– Это очень простой фокус, господа, – печально промолвила Амалия. – Думаю, вы не раз видели, как фокусник ловко отвлекает внимание зрителей перед тем, как проделать свой трюк. Наш преступник – тоже фокусник, и до поры до времени ему удавалось дурачить всех, да, всех нас без исключения. Мне больно это говорить, Анатолий Петрович, но ваша жена была убита только для отвлечения внимания от главной жертвы. Преступник прекрасно понимал, что все начнут задавать себе вопросы и искать убийцу, связанного с Евгенией Викторовной, только с ней. На этом фоне второе убийство, да еще устроенное в точности по рассказу Матвея Ильича – якобы Дуняша что-то видела, – было воспринято как логическое продолжение первого, но на самом деле это не так. Именно Дуняша больше всего мешала преступнику, и именно из-за нее он и затеял свою смертельную игру.

– Я не понимаю… – бормотал Павел. – Вы говорите, что Дуняша… да нет, это вздор! Кому она могла помешать? Как вы можете предположить, что мою мать убили… убили просто так…

– Вы невнимательно меня слушали, Павел Анатольевич, – покачала головой Амалия. – Ее роль в этой кровавой постановке была ключевая: не дать заподозрить преступника, отвлечь от него внимание. Если бы не убийство вашей матери, если бы преступник решился устранить Дуняшу напрямую, следствие интересовалась бы только личностью горничной, господин Игнатов навел бы справки и рано или поздно понял бы, кому было выгодно избавиться от бедной девушки.

– Вы не говорите нам главного: кто? – потребовала Клавдия Петровна. – Кто это был?

– Очень ловкий и умный человек, – отозвалась Амалия. – Однако я все же подозреваю, что он не решился бы действовать, если бы ему не помог случай. Да, да, я имею в виду тот самый револьвер с перламутровой рукояткой, который Иннокентий Гаврилович подарил Екатерине Александровне, а она его потеряла. – Амалия повернулась к актрисе: – Кстати, вы не могли бы указать точнее, когда именно это произошло: в саду у господина Ергольского или на следующий день, в лесу?

– Мне кажется… – пролепетала Екатерина Александровна. – Кажется, это все-таки было уже в лесу, потому что утром я вроде бы его видела, а когда вернулась из леса, обнаружила, что револьвера на месте нет…

Игнатов открыл было рот, чтобы напомнить, что глупо верить преступникам, которые убили человека, а потом уверяют, что потеряли оружие незадолго до убийства, но наткнулся на повелительный взгляд товарища прокурора и решил смолчать.

– Все-таки я не понимаю, каким образом можно потерять такую крупную вещь, как револьвер, – не удержался Чаев.

– Я пудреницу искала, – пробормотала Екатерина Александровна, – а она куда-то задевалась… Я перетряхивала сумочку, и, наверное, как раз в этот момент…

– Итак, револьвер был потерян и остался лежать в лесу, – вмешалась Амалия. – Там убийца его и нашел. Если до этого момента он колебался, то теперь искушение оказалось слишком сильным. Сначала Матвей Ильич со своей удачной историей, теперь еще эта находка… Положительно, стоило рискнуть. Он поспешил в дом, зайдя, как я думаю, с черного хода, чтобы его видело меньше народу. Позже Евгения Викторовна была найдена в гостиной, в кресле, но лично я не уверена, что в момент убийства она находилась именно там, – она, к примеру, могла читать книгу в соседней комнате, где стоят книжные шкафы и глобус. Должно быть, убийца сказал несколько слов, потом взял подушку и выстрелил сквозь нее. Далее он перетащил тело в гостиную, чтобы не отступать от версии Матвея Ильича, усадил Панову в кресло, положил на ковер возле кресла револьвер, а подушку припрятал. Она еще должна была сыграть свою роль, чтобы убийство Дуняши показалось правдоподобным. На следующий день он выманил Дуняшу из дому, убил ее и подбросил подушку к ней в комнату, откуда, кстати сказать, позаботился изъять кое-какие вещи.

– Какие именно? – не утерпел Николай Сергеевич. До поры до времени он старательно изображал равнодушие к происходящему, но поворот, который принимало дело, помимо воли захватил его.

– Свидетельство о браке, – сказала Амалия. – И, как я думаю, обручальное кольцо. Возможно, там были еще какие-то личные вещи – письма или записки, которые ни в коем случае не должны были попасть к господину Игнатову.

– Амалия Константиновна, – решительно произнесла Клавдия Петровна, – может быть, я не слишком хорошо соображаю, но все же кое-какие детективные романы я читала… Так вы утверждаете, что Дуняшу убили, потому что она была замужем?

– Да.

– Но зачем? Вот чего я никак не могу взять в толк…

– Давайте попробуем еще раз, – предложила Амалия, сверкнув глазами. – Преступник нашел револьвер в лесу. Кто еще был в лесу в тот день, кроме господина Ободовского и госпожи Бузякиной?

Иван Иванович прочистил горло. Ему показалось, что он начал понимать.

– Павел Анатольевич, – отрапортовал он. – И Сергей Иванович, который позже отправился его искать.

– О боже, – пролепетала Натали. – Боже мой!

– Вспомните, ведь Дуняша была очень милой девушкой, – сказала Амалия. – Мог ли Павел Анатольевич жениться на ней – разумеется, тайком – и просить ее держать все в секрете? А в сущности, почему бы и нет? Не зря же он так старательно пытался нас убедить, что убитая горничная для него ничего не значила…

– Я не… – начал Павел.

– Но даже если бы вы были ее мужем, зачем вам убивать ее? В конце концов, существует процедура развода, – от наблюдательного Игнатова не укрылось, что при этих словах Амалия слегка поморщилась, – и вообще, к чему вам утруждать себя? Будь она вашей женой, что именно вы получали от ее смерти? Ответ – ничего.

Теперь она смотрела прямо на Сержа, который съежился на стуле позади Николая Свистунова.

– Другое дело, если бы вы были помолвлены с очаровательной девушкой, наследницей колоссального состояния, – с девушкой, у которой одно слово «развод» вызывает самые неприятные ассоциации. Да дело ведь не только в них, Сергей Иванович, – ведь если бы господин Башилов узнал о том, что вы были женаты на горничной, а затем бросили ее ради богатой невесты, в голову ему закрались бы неизбежные сомнения. Он стал бы задавать себе довольно неприятные вопросы, а ответа на них потребовал бы у вас. И так как Андрея Григорьевича никак не назовешь глупым человеком, я уверена, он сделал бы в отношении вас самые неутешительные выводы, да что там – он бы попросту закрыл перед вами двери своего дома и сделал все, чтобы вы никогда больше не смогли увидеть его дочь. А это значит, что вы снова оказались бы на обочине жизни, с одной матерью, которая пишет восторженные статьи о всяких пустяках, и с женой-горничной, которая, наверное, любила вас, но не могла дать вам ничего из того, о чем вы мечтали…

– Это все ваши выдумки, – хрипло промолвил Серж. – Вы почему-то решили выгородить убийц, которые уже сознались… повесить все на меня… Я не убивал их! Я никого не убивал…

– Полно вам, Сережа, – вздохнула Амалия. – Вас видели, когда вы выходили из комнаты горничной. Полагаю, именно тогда вы подбросили простреленную подушку и забрали вещи, которые выдавали вашу связь. Но даже не это самое главное, а то, что я получила с курьером ответ на свой запрос – копию записи о вашем венчании с Авдотьей Фроловой.

И она легким движением извлекла откуда-то солидного вида конверт, запечатанный несколькими печатями. На конверте стояло: «Баронессе Амалии Корф. Строго секретно. Вручить только в собственные руки».

– Беда в том, Сергей Иванович, что до поры до времени вам слишком везло, – сказала Амалия, возясь с печатями. – Вы услышали рассказ Матвея Ильича и поняли, как его можно использовать. Вы нашли револьвер, который потеряла Екатерина Александровна. Вы убили двух несчастных женщин, и вас никто не заметил, никто даже не заподозрил! Вам настолько везло, что господин Ободовский даже решил взять на себя вину в двух убийствах, потому что знал, что он не убивал, – значит, решил он, это сделала Екатерина Александровна, но даже если так, ее надо спасти. А она знала, что никого не убивала, и думала, что убийца – он…

– Хватит! – выкрикнул Серж. Теперь его лицо было багровым, в голосе прорезались угрожающие нотки. – Вы поймали меня – радуйтесь, но не смейте требовать у меня сочувствия… Каждый день Павел жаловался мне, как ему тошно видеть мать с ее любовником и как он хотел бы, чтобы это закончилось… Что ты смотришь на меня? – напустился он на своего друга. – Радуйся! Я исполнил твое желание! Ты-то даже руки на себя наложить не смог… растяпа! Права она была, когда называла тебя так…

В публике произошло движение.

– Сережа, это правда? – очень тихо спросил Колбасин. – Так это правда – все, что нам тут рассказывали? Это ты…

– Я совершил ошибку. – Злобно кривя губы, Сергей смотрел на угол ковра, мимо шелкового шлейфа платья баронессы Корф. – Мать все твердила, что народ… что надо быть ближе к народу, что граф Толстой сказал… и, мол, слуги – такие же люди, как мы… Господи! И я попался, как последний дурак. А потом Авдотья мне заявила, что беременна. И я по глупости на ней женился… А после свадьбы она мне и говорит, что ошиблась. Я насилу уговорил ее не рассказывать ничего моей матери… Обещал, что как только стану на ноги, мы будем открыто жить вместе… Да ей даже это не особенно было нужно, главное – она была рада, что окрутила меня, как они говорят. Сама болтлива и глупа, как пробка, с ней было невозможно говорить ни о чем серьезном… Жена! Хороша жена – малограмотная горничная! А когда я познакомился с Наташей, Авдотья все смеялась и дразнила меня: мог, близок локоть, а не укусишь… ты ведь уже женат! Я хотел ночью как-нибудь подушкой ее удавить и думал, может, сойдет за сердечный приступ… Но всем было известно, что у нее отличное здоровье, так что я не решился. И тут… Матвей Ильич со своими фантазиями… И я понял, как мне избавиться от моей горничной раз и навсегда. Этот болван, – он кивнул на Игнатова, – все бы слопал и не поморщился, но вы! Ну почему именно вы оказались из Особой службы? Зачем вам надо было докопаться до венчания, до моей паршивой жизни, даже до того, о чем я мечтал… до всего…

– В том, что вы говорите, возможно, есть доля правды, – холодно сказала Амалия. – Но теперь, по-моему, это вы ищете моего сочувствия… Потому что я помню, что Дуняша была подкидышем. Это еще хуже, чем круглый сирота, это человек, у которого во всем свете нет ни единой близкой души… У нее никого не было, кроме вас. Она доверяла вам, а вы ее убили… подло, жестоко, цинично…

Желтков уже был на ногах и делал выразительные знаки конвоирам, которые до того стерегли Ободовского и Бузякину. Но тут затрещал опрокидываемый стул, и Анатолий Петрович, проревев нечто нечленораздельное, кинулся на убийцу своей жены. Истошно заверещала Клавдия Петровна, проворно отскочил в сторону поэт, оказавшийся как раз на пути разъяренного режиссера. А журналист, качая головой, мысленно подбирал запоминающиеся обороты, которые могли как можно полнее описать то, что происходило на его глазах.

Наконец Колбасина сумели объединенными усилиями оттащить от жертвы, а Сержа увели. Он шел, прямо держа голову, и Желтков, поглядев на него, подумал, что на суде это будет крепкий орешек.

«А ведь благодаря этой странной даме и ее методам мы сумели избежать крупного скандала… Неприятно все-таки сажать невиновного, как ни крути. – Тут его мысли приняли иное направление: – Хотя, скорее всего, никакого скандала все равно бы не случилось, раз Ободовский решил взять на себя вину. Просто однажды, уже после свадьбы, господин Башилов ни с того ни с сего отправился бы на небеса, а следом за ним – и дочь… От такого прыткого молодого человека, как Сережа Карпов, можно ожидать чего угодно…»

Очевидно, Башилов тоже подумал о чем-то подобном, потому что, когда он подошел поблагодарить Амалию, слова его звучали вполне искренне. Впрочем, ему даже не дали выговориться, потому что экспрессивная Екатерина Александровна бросилась к Амалии, стала сжимать ее руку и твердить, что она спасла им с Кешей жизнь…

– Подумать только, – добавил Ободовский, – что если бы вы не догадались найти документ о венчании этого прохвоста, нам с Катенькой пришлось бы совсем туго…

– И не говорите, – неопределенным тоном протянула Амалия и, достав из конверта лист, показала ему.

Лист был пуст.

Глава 24. Последние штрихи

– Все дело в том, что я неправильно интерпретировал происходящее, – признался Амалии удрученный Иван Иванович. – Я счел – что было вполне естественно – что убийство Пановой было причиной, а убийство Дуняши – только следствием. На самом деле все обстояло ровно наоборот: убийство Дуняши было причиной того, почему погибла Панова… – Он восхищенно покачал головой. – Но я до сих пор не понимаю, как вам удалось до этого додуматься! Конечно, у вас были показания свидетеля, которых не было у меня, – о том, как Сержа видели выходящим из комнаты Дуняши…

– Не было никакого свидетеля, – призналась Амалия. – И я не смогла за такое короткое время найти запись о венчании, так что, Иван Иванович, тут уж придется вам потрудиться…

Следователь нахмурился.

– Но я не понимаю… Если у вас не было ни документа, ни свидетеля… Как же вы поняли, что именно стало причиной смерти Дуняши?

– Веточка в шкатулке, – серьезно ответила Амалия. – Веточка среди документов, а также дорогих сердцу и просто приятных вещей. Понимаете, Иван Иванович, это был флердоранж… Который невесты прикалывают к фате.

Если Иван Иванович не сказал: «Ах я осел!» – то только потому, что был хорошо воспитан. Однако он все же тихо застонал.

– А ведь я тоже обратил внимание на веточку и немного удивился – зачем ее там держать? Но не стал докапываться до причин…

– Вот, вот! Думаю, там был документ или документы, а также, вероятно, обручальное кольцо – это он все забрал, но на веточку не обратил внимания… Чтобы проверить мою догадку, я обратилась к доктору, а потом попросила его прийти. Если бы у присутствующих возникли вопросы, его свидетельство бы развеяло все сомнения.

– Да, – вздохнул Иван Иванович. – Кстати, вы заметили, что из вашей усадьбы он уходил вместе с Клавдией Петровной?

– Может быть, она чем-то больна? – рассеянно предположила Амалия.

Игнатов улыбнулся. Ах, Особая служба, Особая служба! Все-то вы видите… и ничего не замечаете!

– Меня бы сильно удивило, если бы это было так, – дипломатично промолвил он. – В конце концов, Колокольцев – вдовец, человек ворчливый, но положительный…

– Знаете, Иван Иванович, меня Наташа беспокоит, – невпопад отозвалась Амалия. – То, как она сидела тогда, прямая и бледная… и какое у нее было выражение лица, когда она догадалась – раньше всех догадалась – к чему я веду… – Баронесса Корф недовольно покачала головой. – Вот что, Иван Иванович, сделайте мне маленькое одолжение: съездите к Башилову и попросите его присмотреть за дочерью. Можете даже не говорить, что это моя просьба, просто мне бы очень не хотелось, чтобы с бедной девушкой что-то произошло.

Однако Игнатов смог выполнить просьбу баронессы только через несколько часов, когда заполнил все бумаги и вместе с товарищем прокурора обсудил, какие действия предпринять в дальнейшем. Когда Иван Иванович наконец приехал к Башилову, то был озадачен суматохой, которая царила в доме. По саду бегали слуги, а сам Андрей Григорьевич метался среди них с таким выражением лица, какое молодой следователь никак не ожидал у него встретить.

– Иван Иванович! – кинулся к нему промышленник. – Вы никого на дороге не видели? Наташа… Наташа пропала! – в отчаянии выкрикнул он. – Господи боже мой, ну что это такое? Лучше бы я своими руками убил подлеца, прежде чем он вошел в наш дом…

Иван Иванович постарался, как мог, успокоить его, и пообещал помочь в поисках. Он и в самом деле добросовестно осмотрел несколько мест, но девушки нигде не было.

«Если бы на моем месте была баронесса Корф, – мелькнуло у него в голове, – как бы поступила она? Где бы прежде всего стала искать?»

И, внезапно сообразив кое-что, он двинулся к озеру, а точнее, к тому месту, где было найдено тело Дуняши.

Наташи на берегу не было, но, подбегая, он все же увидел ее и узнал – по тому, как белело в полумраке ее шелковое платье. Девушка стояла, глядя перед собой невидящим взором, и воды озера доходили ей уже до пояса.

– Наталья Андреевна! – отчаянно выкрикнул Игнатов, неловко махая руками.

– Не подходите ближе – я утоплюсь! – крикнула она.

– Наталья Андреевна…

– Я вам говорю – я утоплюсь! Не смейте ко мне подходить…

– Натали, послушайте меня… Он того не стоит, вы понимаете? Не стоит!

– Я так хотела верить в счастье, – бормотала Натали, не слушая его. – Короткая остановка в раю, да? Только, чтобы оказаться в раю, сначала надо умереть…

И, не выдержав, она заплакала и закрыла лицо руками.

– Ну, ей-богу, не стоит, не надо, – говорил Иван Иванович первое, что приходило ему в голову. – Подумайте об отце, который вас так любит…

– Он мерзавец!

– А ваша мама? Каково ей будет узнать, что с вами что-то случилось? Наталья Андреевна, голубушка, не надо…

– У моей мамы теперь другая семья, – ответила Натали, всхлипывая. – У нее дети… от другого мужчины… Я ей не нужна! Я никогда никому не была нужна… Меня отец забрал, только чтобы ей досадить…

– Нет, нет, нет! Поверьте, я кое-что знаю об Андрее Григорьевиче, он действительно… не очень… не самый… – сбивчиво говорил Игнатов, – но он вас любит… Если бы вы видели, с каким лицом он вас искал сейчас… вы бы даже не сомневались!

– Зачем мне жить? – отозвалась Натали. Ее всю трясло. – Вы говорите: ради отца, ради матери… как будто я должна всегда делать им приятное… Но вам же все равно, разве вам есть дело до того, что я чувствую теперь? Ведь он утопил ее, понимаете? На том самом месте, где я стою сейчас… Из-за меня погибли два человека! Это все случилось из-за меня… только из-за меня… А я так надеялась, что Сережа… что он другой… Но он оказался хуже всех! Он оказался такой же, как мой отец… готовый идти по трупам, если понадобится…

– Наталья Андреевна, – серьезно сказал Игнатов, – поверьте, не все такие, как ваш отец… Просто потому, что все не могут быть мерзавцами… Вот.

Наташа всхлипнула и вытерла слезы.

– Конечно, не могут, – неожиданно согласилась она. – Вот баронесса Корф… она пошла до конца, хотя какое ей было дело до этого актера и его любовницы… И все вокруг твердили, что это они виноваты, что все сходится… А потом, когда их отпустили, те же самые люди стали уверять, что никогда не сомневались в их невиновности…

– Просто им было очень неловко, – помедлив, признался Иван Иванович. – Не оттого, что они оговаривали невинных людей, а оттого, что убийца их чуть не провел. И я знаю преступников, Наталья Андреевна. Если бы ему все сошло с рук, он бы на этом не остановился, и кто знает, кем была бы его следующая жертва…

После этих слов наступило молчание. Наконец Натали вздохнула.

– Я больше никогда никому не смогу доверять, – призналась она.

И, когда Игнатов услышал эти слова, у него немного отлегло от сердца. Раз она говорила о будущем, значит, смерть уже не так манила ее.

– Вы не скажете папе? – внезапно спросила девушка.

– Я скажу ему, что вы оступились, упали в воду, испачкали платье и боялись вернуться домой в таком виде, – успокоил ее следователь. – Или еще что-нибудь, если вам не нравится моя версия.

Когда она выходила из воды, он подал ей руку и помог взобраться на берег, после чего они бок о бок зашагали к усадьбе Башилова.

На этом, в сущности, и можно было бы закончить нашу историю. Правда, долго еще в уезде судачили о богатстве, которое внезапно свалилось на Клавдию Петровну, о том, что к ней подозрительно часто стал ездить доктор Колокольцев, и о том, что баронесса Корф оказалась не просто баронессой, а сотрудницей секретной службы, которая в два счета вывела на чистую воду изворотливого преступника. Анатолий Петрович Колбасин вместе с сыном вернулся в столицу и, говорят, продолжает ставить пьесы. Екатерина Александровна развелась со своим мужем и вместе с Ободовским имеет бешеный успех в театре, причем пьесу по мотивам их истории сочинил не кто иной, как драматург Щукин. Знатоки, впрочем, уверяют, что кое-какие монологи в пьесе подозрительно напоминают места из мелодрамы известного французского автора, но Щукин упорно настаивает на том, что это просто совпадение, потому что сюжеты обеих пьес совершенно не похожи. Поэт Свистунов выпустил два сборника на роскошной бумаге с золотым обрезом и блаженствует, раздаривая экземпляры из тиража своим друзьям, потому что обычные читатели почему-то его стойко игнорируют. Георгий Антонович Чаев написал цикл статей о деле Пановой и стал знаменит еще больше, чем прежде; правда, его огорчило, что бдительная цензура отовсюду вымарала упоминание о баронессе Корф и ее настоящем статусе, как будто дело раскрыли только Игнатов и Желтков. Вскоре Чаев уехал в свое очередное путешествие, по слухам, в Аргентину. Ергольскому он пообещал писать так часто, как только сможет, а Антонине Григорьевне – привезти в подарок еще одну орхидею, а если получится, то целый ящик.

– И что человеку неймется, что его мотает по всему свету? – философствовал как-то вечером Матвей Ильич, глядя на мангустов, которые возились на ковре возле его ног. – Впору подумать, что он безнадежно влюблен и пытается таким образом излечиться от своей страсти…

Антонина Григорьевна промолчала, а когда она заговорила, то спросила лишь, не хочет ли муж еще чаю.

– Хочу, конечно, – благодушно откликнулся писатель. – Я свой новый роман решил посвятить баронессе Корф. Все-таки она сумела уговорить власти не давать хода той фотографии и не упоминать ее на процессе, за что я ей очень благодарен.

– Может, ты собираешься вставить ее в свой роман? – ласково поддразнила его жена.

– Это мысль, – промолвил Матвей Ильич. Несколько минут он молчал, обдумывая предложение жены. – Но, знаешь ли, нет, – с сожалением сказал он наконец. – Мне нравятся женщины мягкие, спокойные, домовитые. Баронесса Корф, конечно, замечательный человек, но она совершенно не мой тип. И вообще я на время, наверное, завяжу с детективами, а вместо них напишу роман о любви.

– Жили-были писатель и его скучная жена?

– Почему скучная? Не говори глупостей. И вообще, может быть, давно уже пора написать о нас роман.

– Да. Они жили долго и счастливо, вопреки всему…

Она поняла, что едва не проговорилась, и поспешно умолкла; но Матвей Ильич, как всегда, ничего не заметил.

– И у них было трое детей, – фантазировал он. – А?

– Можно и четверо, – улыбнулась Антонина Григорьевна. – Смотри, Шоколад опять утащил мою шпильку.

– И мангустов вставим в роман, – продолжал Матвей Ильич с увлечением. – И орхидею…

– Никогда не любила орхидеи, – внезапно призналась его жена. – И вообще я больше всего люблю сирень, ландыши и цикорий.

– Ты самая лучшая жена на свете! – засмеялся Матвей Ильич и переплел свои пальцы с ее пальцами.

Примечания

1

Ревель – город Российской империи (сейчас – Таллин).

2

Ни дня без строчки (лат.).

3

Званый вечер (франц.).

4

Свистунов цитирует стихотворение «Виноград».

5

Театральные амплуа: «кокетт» – красавица героиня, «гранд-кокетт» – красавица более зрелого возраста.

6

О драматурге Щукине можно подробнее прочитать в романе «Заблудившаяся муза».

7

Театр в Петербурге, в котором до революции нередко гастролировали французские труппы.

8

Товарищ прокурора – как мы сказали бы сейчас, заместитель прокурора.

Content

Валерия Вербинина
История одного замужества

Глава 1. Вечер в кругу друзей

Глава 2. Ни дня без строчки

Глава 3. Вечерний посетитель

Глава 4. Руки в карманах

Глава 5. Хлопоты и неприятности

Глава 6. Таинственный силуэт

Глава 7. Убийство в открытой комнате

Глава 8. Романист и журналист

Глава 9. Некто

Глава 10. Короткая остановка в раю

Глава 11. Лицо в окне

Глава 12. Визит дамы

Глава 13. Баронесса из Особой службы

Глава 14. Керосиновая лампа

Глава 15. Желтый конверт

Глава 16. Дикая орхидея

Глава 17. Маски сброшены

Глава 18. Подушка

Глава 19. Слухи и предположения

Глава 20. Дама в синем

Глава 21. Лотос забвения

Глава 22. Шкатулка без секрета

Глава 23. Разоблачение по всем законам жанра

Глава 24. Последние штрихи

Примечания