Варшавский договор

Шамиль Идиатуллин

© Шамиль Идиатуллин, 2014

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Пролог

8—14 октября

Сочи. Юлия Большакова

Началось все скверно, а кончилось быстро.

Артем всегда был с подзаскоками, но обычно это не слишком бросалось в глаза – а может, он как-то сдерживался. В Сочи сдерживаться перестал. Сразу.

Юля терпела два дня. В конце концов, Артем действительно долго ждал этого отпуска. Артем действительно много высадил за путевки и билеты – даже Испания была бы, наверное, дешевле, но страстно хотелось посмотреть, впрямь ли Сочи стал таким сказочным, модным и правильным местом, как трубят со всех сторон. Артем действительно угадал: Сочи стал, может, не самым правильным, но довольно приятным местом. И Артем действительно был милым и добрым парнем. До поры.

А потом достал.

Юля просто попросила его малость сбавить обороты – например, не пить хотя бы днем. Артем возмутился, начал выяснять, это он алкаш получается, что ли – но быстро утих и пообещал. Вернее, не пообещал, но сказал, что ладно-ладно, не дергайся, больше не буду, иди сюда. Сказал – а он мужик ведь.

Оказалось, не мужик.

За обедом сразу потребовал бокал пива. Юля сдержалась. Лучше тогда уж пиво. Оказалось, не лучше. Высосал бокал в два приема, виновато покосился на Юлю и затребовал еще бокал. Юля зашевелилась, но снова смолчала. Может, зря. А может, и не зря.

Артем добил пиво еще до горячего, крякнул, не стирая пенные усы, прицельно осмотрел отбивную, сказал: «Ну, это без водочки совсем нельзя» и позвал официантку.

– Артем, не надо, – сказала Юля.

– Молчи, – посоветовал Артем и крикнул: – Девушка, обратите уже на меня высочайшее внимание!

– Ты обещал.

– Слышь, не начинай, – предупредил Артем, повернувшись к ней напряженным лицом с пенным следом, очень подходящим к белобрысой челке и очень противным. Губы у Артема надулись. Юлю всегда это забавляло и казалось милым. Теперь хотелось по этим губам чем-нибудь мягким смазать. Или не мягким.

Юля закрыла глаза, чтобы не видеть ни пены, ни губ, ни любопытных за соседними столиками, и сказала на последних остатках выдержки:

– Артем, пожалуйста. Я сейчас уйду. И…

– И что?

– И всё, – сказала Юля, открывая глаза, чтобы увидеть, какую мерзкую рожу, оказывается, скорчил Артем. Видимо, ее передразнивал.

Артем пожал плечами и громко пропел, размахивая задранной рукой:

– Де-вуш-ка-а! Я ту-ут!

Юля со скрежетом отодвинула стул и пошла прочь.

Вслед смотрели – кажется, все, кроме Артема. Артем беседовал с официанткой.

Надо было сразу улететь, но билетов не было. Вообще. Бархатный сезон – а Сочи такое сказочное, модное и правильное место. Непонятно, правда, зачем из такого правильного места улетать – а ведь улетали, уезжали и уплывали так, что борта от перегруза трещали.

На втором часу дозвонов Юля сдалась и пошла на ресепшн просить о размене номера. Она ждала отпуска не меньше и имела право на отдых, море и солнце. Пусть этот козлина квасит, а мы будем вялиться и отмокать.

Размен – хорошее слово, подумала Юля почти весело. И разбег тоже, быстрое и с перспективой. Куда лучше, чем развод. Как хорошо, что я не замужем.

К счастью, Юля взяла с собой деньги – хотя мама говорила: «Не выпендривайся, пусть кавалер платит, ты за ним как за стеной». Застенчивая такая, ага.

Деньги не помогли – прилизанная девушка на ресепшене знай разводила руками и талдычила: «Извините, мест нет, совершенно», гадина. Ну, не гадина – прилиза честно шарила в компьютере, перебирала карточки и звонила куда-то, даже предлагала варианты в братских отелях и пансионатах. Чтобы снова убитым голосом извиниться и сказать, что, ой, оказывается, уже нет. Юля делала вид, что впадает в истерику – а может, и впрямь была готова в нее впасть, не чувствуя ничего, кроме тупого изнеможения. Хотелось сесть на чемодан, а то и лечь рядом с ним, спиной к залитой солнцем веранде отеля, чтобы не видеть и не слышать неуместно счастливого моря. Лечь и уснуть – и пусть сами дальше придумывают, что с нею делать и куда девать. Вот прямо сейчас лягу, пусть силой поднимают.

Прилиза спросила: «Может, такси вызвать?» и тут же поспешно добавила: «Или вы чуть позже подойдете?» Юля с ненавистью подумала сперва «Обойдусь», потом – «Не дождешься», а потом – «А гори оно все». Отвезла чемодан к креслам в прохладном углу лобби и села, основательно и удобно. Буду здесь жить. И плевать – пусть выгоняют, орут и над ухом жужжат. Настойчиво так.

Что такое?

– Как вы на это смотрите? – прожужжали над ухом. Нет, все-таки спросили. Мужской голос, красивый и не навязчивый, хоть, вроде, уже давно звучит.

Узнаешь сейчас, как я смотрю, злобно подумала Юля, поднимая глаза на докучливого. Докучливый был даже красивей голоса, рослый, в соку и по-столичному ухоженный: мускулы, осанка, прическа. И улыбка, конечно. Чего лыбишься-то, красава?

Красава, оказывается, ждал ответа на вопрос. И Юля, оказывается, сама от себя давно уже ждала ответа – пока лихорадочно отматывала проскочившую мимо головы речь, вдумывалась и яростно искала подвоха. Потому что не бывает так. Вот бесплатный сыр бывает – известно где.

Она улыбнулась и вежливо сказала:

– У меня деньги есть.

– Ну отлично, – обрадовался красава. – Компотиком за меня проставитесь. А то мои орлы насухую ужас какие строптивые.

Все бы такими строптивыми были.

Орлы оказались мечтой библиотекарши: симпатичные, умелые, спокойные и остроумные. Валера, Валерий Николаевич, был у них звеньевым, сам так сказал, а Эдик, Слава и Миша составляли, опять же по словам Валеры, «звездочку неполной комплектации». Они приехали в Сочи не за свои, а от какого-то небедного предприятия – «это называется соцпакет с человеческим лицом», объяснил позже Эдик. Должны были приехать всей «звездочкой», поэтому заказали и оплатили три номера, одноместный и две двушки – но почему-то случился недокомплект, так что Миша жил в двушке один. И Валера, услышав про Юлины неприятности, согласился отдать свой номер ей, а сам переехал к Мише. Потом-то Юля, придя в себя и набравшись смелости, допытывалась, со всеми ли они такие благородные, и не проще ли было сдать номер в обмен на деньги. Ну и сама деньги совать пыталась, конечно. Эдик принялся ржать и поперхнулся компотом, Слава с Мишей быстренько ушли к пирсу, а Валера посмотрел, как умеет. Юля и заткнулась.

Сперва она ждала, что ребята попробуют стряхнуть с нее долг, как говаривала Людка, немонетарными методами. Попробуют только, я им устрою, думала Юля, с каждым днем все более остро и томно. Не дождавшись ничего, заподозрила, что ребята не по женской части мастера, как в столицах принято – и приуныла. Нормальный человек сьют на подселение поменяет разве? Но через денек подозрение развеялось так, что Юля чуть глаза этим шлюшкам не выдрала – с чего бы, казалось. Но ограничилась тем, что ушла в номер пораньше. И без нее комплект образовался.

В любом случае Валера вернулся в свой номер через полчаса и вроде не в помаде. Юля, наблюдавшая из ближней беседки, успокоилась, обругала себя последними словами и решила, что пусть будет как будет.

А ничего и не было.

То есть был отличный отдых в прекрасной ни на что не претендующей компании. Было купание, прыжки, нырки и две обалденных вылазки на природу, не подпорченные даже новой Мишкиной подружкой, которую он после первого салатика увел под ироничные взгляды товарищей и привел к куриным крылышкам в таком виде, что Юле стало неудобно, страшно и малость завидно. Было свежее до сладкой оторопи море под улыбчивым солнцем. Артем тоже был – где-то в районе горизонта. Сперва попадался навстречу, выгуливая то одну, то другую смехотворную барышню. Потом подкатил с извинениями и объяснениями. Юля его осмотрела, сказала: «Молодец, что не пьешь» – и пошла дальше, не слушая, что он там шипит вслед.

Ее ждал шахматный дэдматч, объявленный Эдиком.

Дэдматча, впрочем, не получилось. Валера от участия уклонился. Мишка убежал окучивать очередную рыженькую – Юля опасалась, что очень разнообразно окучивать, вазелина им и взаимного уважения. Сама Юля продержалась в режиме одновременной игры минут пять, хотя и полагала себя неплохой шахматисткой, в детстве год занималась. Впрочем, Эдику проигрывать было не обидно, наблюдать за тем, как он сокрушительно обувает Славика, смешно, а вести при этом умные беседы с Валерой – дико приятно. Даже на щекотливые темы.

– Юленька, вы знаете, что такое дуализм? Ну инь-ян, лед и пламень?

– Проходили, – спокойно сказала Юля.

– О, до сих пор проходят, значит? Вячеслав Евгеньевич, слышите?

– Босс!.. – умоляюще сказал Слава, не отрывая взгляда от доски.

А сидевший напротив Эдик, подмигнув Юле, сказал:

– Отвлекай, отвлекай его! Мне еще ферзя с доски стырить надо.

– Ферзя, – протянул Слава значительно, качнулся и повторил другим тоном: – Ферзя. Ой ферзя…

– Заметил, – трагическим шепотом сообщил Эдик. – А я думал, не заметил. А он у нас снайпер, всё…

Валера махнул на них рукой и сказал сильно и низко, так что у Юли натянулось что-то посреди организма:

– Так вот, Юленька, дуализм вы проходите не зря. Есть мужчина и женщина – отсюда жизнь, так?

Юля пожала плечами, стараясь не краснеть и вопя на себя так, что голове тесно стало: что как дура-то, не плыви, не лыбься, у тебя клык кривой, спокойно сиди! Без толку. Ладно, он все равно насквозь видит – ну и пускай видит. Юля постаралась расслабиться и даже улыбнуться, испугалась, что это может оказаться совсем невпопад, и от отчаяния услышала лишь завершение фразы:

–…Труд и отдых тоже. Отсюда мораль: не путай отдыхающего человека с работающим. Это здесь я пьяное быдло в караоке, а дома я ответственный слесарь шестого разряда, примерный и партийный. Так что на своего – Артема, так? – ты, пожалуйста…

– Да уж, вы точно пьяное быдло, – быстро согласилась Юля и захихикала, кажется, слишком громко, но никто вроде не заметил.

– Я-то как раз нет, а вот Эдик… – невозмутимо начал Валера, а все видящий и слышащий Эдик так же невозмутимо перебил:

– Босс, завидовать нехорошо. Если тебе медведь не только на ухо, но и на печень…

– Шах! – воскликнул Слава, и Эдик тут же прервался, задрал палец и сказал:

– О!

– Чего такое? – забеспокоился Слава.

Эдик ласково пропел:

– Сюда смотрим… Руки убираем, на коленочки, так, молодчинка… Смотрим, да?

– Смотрим, смотрим, – буркнул Слава.

– Ну вот: это был шах, да? А теперь мы вот так пешечкой, да? Нет шаха, да? И ваш ход, да?

– Ха, – сказал Слава с презрением, протягивая руку к доске. Рука повисла в воздухе, поднялась к голове и вцепилась в воронье гнездо, полчаса назад бывшее клевой прической. – Ой ты бли-ин.

– Что такое? – всполошился Эдик, подмигивая Юле. – Голова болит?

Юля захихикала. Валера, усмехнувшись, сказал:

– И так каждый день. Господа шахиншахи, идемте уже на пляж. Солнце садится.

Шахиншахи кивнули с разной степенью готовности. Слава тут же с облегчением откинулся на спинку грозно сыгравшего назад кресла и томно протянул:

– Мне скучно, босс.

И тут у Валеры запел телефон.

Юля встала, поправляя платьице, и прислонилась к перилам, щурясь от лучиков, которыми море протыкало листву. В разговор Юля не вслушивалась – тем более, что он был невнятен и плохо слышен, хотя Валера, кажется, не таился. Но она ведь не глухая.

Юля хотела спросить сразу, едва Валера завершил разговор и аккуратно положил телефон на столик, но решила подождать. Нельзя сбивать человека с мысли – а Валера что-то обдумывал. И Эдик со Славой молча смотрели на него, будто команды ждали.

Дождались.

– Все, ребят, кончился отпуск. Вызывают.

– Из цикла «Отдохнули», – сказал Слава.

Эдик с грохотом смахнул оставшиеся фигуры с доски и принялся складывать их в коробку.

– А куда? – спросил Слава.

– Ну чего мы Юлю грузить будем, – сказал Валера и продолжил, повернувшись с Юле, и так нежно, что у нее внутри пусто стало: – Юленька, прости, но наш дуализм, похоже, иссякает. Труба зовет…

– А не факт, кстати, – выпалила Юля.

Валера поднял бровь. Юля сообразила, что он может неправильно ее понять, и торопливо объяснила:

– Вы же в Чулманск едете, так? Вы «Байтаково» сказали – это же чулманский аэропорт. А я как раз…

Валера переглянулся с ребятами. Юле стало смешно, и она продолжила:

– А Сабирзян Минеевич – это ж мой начальник, тут уж не совпадение, таких сочетаний и не бывает больше. Его новички-идиоты Обезьян Минетовичем зовут, но он хороший дядька, хоть и олигарх почти.

– Начальник? – уточнил Валера.

– Ну, не прямой, но все равно – я ж в «Потребтехнике» работаю, в отделе кадров, а он генерал и, ну, хозяин. Вот.

– Вот, – повторил Валера и уверенно продолжил: – Вот так же не бывает.

– Хотите, пропуск принесу? В дирекцию, с подписью Сабирзян Минеевича? В номере лежит. Я сейчас.

– Стоп, – скомандовал Валера и снова посмотрел на ребят.

Юля обернулась было к ним, но Валера уже, кажется, пришел в себя.

– Слушай, и действительно – забавно как получается. Я, главное, недоумеваю, что за Чулманск, как туда ехать – а тут у нас живой гид, оказывается. Ну, Юль, мы вас порасспрашиваем тогда перед отъездом – я вот только служебное задание уточню, а то пока едем как царевичи, за тем – не знаю чем. Слав, ты давай билетами…

– А давайте я вместе с вами поеду! – неожиданно для себя выпалила Юля, ужаснулась и тут же загорелась идеей. – В самом деле, давайте, а?

– Ну как… – неуверенно сказал Валера, не успевавший за полетом Юлиной мысли.

– Ну так: у меня ж три дня осталось, это ерунда, я все равно улететь раньше хотела, да билетов не было. А вы если четыре достанете, то и пять сможете, так? А я вам за это все расскажу, и покажу, и проведу, и познакомлю со всеми! – вдохновенно протараторила Юля, улетая в мечты о том, что она сможет показать, с кем и по какому поводу познакомить – да и мало ли куда улетают девичьи мечты, пока девица болтает.

И Валера согласился. Принял решение – и начал его выполнять. По-мужски.

Он сказал:

– Хорошо. Только, Юль, есть у нас еще одно дело. Может, прогуляемся?

– Куда? – всполошенно спросила Юля, чувствуя, что багровеет скулами и вообще выглядит непристойно.

– Ну, есть там пара вопросов, – уклончиво ответил Валера, потупив глаза, как маленький, понял, видимо, что выглядит забавно, и деловито обратился к Эдику со Славой: – Казанову нашего сюда, быстро. Ну и потом… Билеты и все остальное, вы знаете. Я через часок буду.

Через часок – это вряд ли, сквозь прилившую кровь трудно подумала Юля.

Они вернулись через два часа. Юля вспоминала эти два часа почти до самого конца. И ни о чем не жалела – почти до самого конца.

Началось все скверно, а кончилось слишком быстро.

Зато Юля даже не успела испугаться.

Часть первая. Отеческий долг

20—21 ноября

Глава 1

Фоксборо. Тим Харрис

Пока Тим лежал неподвижно, нога почти не болела. Чуть ныла, чтобы помнил: шевелиться не стоит. Тим не хотел шевелиться. Он хотел умереть. Смысла жить больше не было.

Мама заходила каждые десять минут, каждый раз в новой роли: мамы жалеющей, мамы понимающей, мамы-подружки, мамы-подбери-нюни-рохля, наконец, мамы отчаявшейся. Тим жалел ее, но успокоить не мог. Себя было жальче.

В общем, мама закусила пальцы, быстро вышла и снова позвонила папе. Тим старался не слушать, но мама была не в том состоянии, чтобы следить за голосом, а Тим не в том состоянии, чтобы накрываться подушкой. Мама сперва не хотела говорить папе все подробности, а у него было много дел, и он уговаривал отложить беседу до вечера. Тут мама и закричала: про тренировку, про колено, про проклятый соккер и про операцию. Это слово вытягивалось в тонкий вой – два раза подряд. Еще она воскликнула: «Нет, нет, не перелом, но, Расти, он плачет!» Тиму стало стыдно, и он заплакал.

Тим был не то чтобы железный парень, но последний раз показывал слезы отцу лет восемь назад, еще до школы. Кот Макферсонов на глазах у Тима задрал голубя и подло не позволил Тиму задрать себя. Папа тогда рассказывал про выживание, звериную природу, настоящее горе и мужское к нему отношение так долго, что Тим пообещал себе: больше родители плачущим его не увидят. И обещание держал – до сегодняшнего дня. С сегодняшнего дня обещание, как и все остальное, потеряло смысл.

Сырое отчаяние опять пробило Тима насквозь. Он чуть не завыл и держался на этой грани «чуть», пока внизу не хлопнула дверь. Папа пришел. Вернее, примчался. Тим понимал, что боль и страдания длятся долго только для того, кто страдает. Для остальных это щелчок и дуновение.

Мама при виде папы, конечно, вздумала снова рыдать, хотя после разговора оставалась спокойной – во всяком случае, беззвучной. Теперь она была слышна, как будто стены стали бумажными. А может, у Тима обострился слух от лежания в темноте. Папа выслушал маму сколько вытерпел, что-то некоторое время говорил почти беззвучно – а, про ее лекарства, – и затих.

Через полминуты по косяку двери в комнату Тима деликатно застрекотали костяшки. Тим проморгался, начал вытирать слезы, подумал, а какого черта, тем более, что темно ведь, и вытер еще тщательней. Папа стрекотнул контрольно, и в полумрак воткнулась ослепительная плоскость.

– Тим, можно войти?

Полумрак горестно молчал. Тим тоже.

– Тимми?

Полумрак зашелестел и горестно всхлипнул. Тим удивился, понял, что это он сам, и постарался сдержаться.

Слепящая плоскость распахнулась на полкомнаты и исчезла. Папа вошел, осторожно прикрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной.

– Болит? – спросил он почти равнодушно.

Колено не позволяло уткнуться в подушку, потому Тим уставился туда, где при свете был виден плакат команды, а сейчас неровно висели пятна чуть светлее прочей тьмы. Лицо папы казалось таким же пятном.

Пятно бодро сообщило:

– Сейчас как раз не слишком больно, наркоз еще не отошел. Вечером будет хуже, ночью накроет. Но таблетки у нас есть, боль снимем. Зато потом…

– Потом я не смогу играть! – звонко выкрикнул Тим и постарался отвернуться.

Папа ничего не понимал, как и все остальные.

Обычно он понимал всё. Он сам отвел Тима в секцию, и потом отыскивал секцию в каждом городе, куда они переезжали, договаривался с менеджером и тренером, и снова приводил Тима. Он водил Тима на все домашние матчи New England Revolution и даже на пару выездных – конечно, если сам не был на далеком выезде. Из последнего выезда, вчера, он вопреки всем календарям игр привез футболку с автографом Месси – не просто с автографом, а с надписью «Тиму мечты – от», и ниже знаменитая галочка с буквами «Лео». Он не называл футбол соккером. Он объяснял Тиму, как отвечать тупарям, которые обзывали соккер женской игрой, причем объяснял несвойственными папе жесткими словами. Он сам никогда не выходил на поле даже размяться, не перебрасывался с сыном мячом, вообще не трогал мяч и, возможно, до сих пор не разобрался в правилах игры. Но он всё понимал.

Оказывается, не всё.

Тим иногда тоже не понимал папу. Когда тот переходил на другой язык, например, беседуя по телефону, и ладно, если на испанский. Или когда папа в разгар спора с кем угодно извинялся и на несколько секунд прикрывал глаза, чуть улыбаясь, – а когда открывал, спор превращался в дружескую беседу на совсем другую тему, и Тим никак не мог уловить, как это случилось. А два года назад Тим вовсе испугался. Это было в ночь после внезапного семейного пикника, обильного, веселого и устроенного ни с того ни с сего. Тим выдул бочонок чаю со льдом, так что счастливо и ненадолго проснулся вместе с солнцем. А на обратном пути в спальню заметил светящуюся щель под дверью в папин кабинет и потихоньку заглянул. Из любопытства. И увидел, что папа стоит на коленях и кланяется непонятно кому.

Тиму стало страшно, до кровати он почти бежал, долго не мог уснуть, а на следующий день спросил маму, не террорист ли папа. Папа как раз уехал опять куда-то за границу. Мама сперва удивилась, потом, засмеявшись, объяснила, что нет, не террорист, а наоборот – работает иногда на правительство и всегда на свою Родину. Он просто верит в Бога не так, как многие – с детства верит. И с детства не меняет других странных привычек – мясо ест не всякое, алкоголь совсем не пьет, – с детства, представляешь, это ведь трудно, да, Тимми? – зато пьет горячий чай, и вечно нас от всех болезней прививаться заставляет, и не нам с тобой его переучивать. Тим хотел спросить еще, но видел, что и так сильно обеспокоил маму рассказом про ночную молитву – теперь она знала, что папа собирался в какую-то рисковую поездку. Но папа вернулся уже на следующий день, живой, невредимый и веселый – и вопросы Тима как-то забылись.

А сейчас было не до них. Да и ни до чего еще.

– Это кто такое сказал? – спросил папа деловито.

Про то, что не сможет играть.

Тим не хотел разговаривать, особенно на эту тему. Но папа ждал. И не собирался, кажется, жалеть, сюсюкать и рычать про подбери-нюни-рохля. Он беседовал по существу. По-мужски. Надо соответствовать. Тим глотнул, слишком громко, и сказал:

– Хирург, который все делал. Он сказал.

– И что он сказал? Что ты не сможешь год заниматься, или два, или никогда не сможешь?

– «Сынок, если ноги нужны, о футболе забудь», – очень спокойно процитировал Тим.

– По-моему, это не слишком похоже на «Играть ты не сможешь», – заметил папа.

– Да какая разница.

Папа вздохнул и принялся объяснять – не как ребенку, а как дяде Адаму по телефону:

– Во-первых, разница есть. Во-вторых, формально он прав: если забыть о футболе и о всяком спорте, о движении даже, ноги будут целыми. Но слабенькими. Все равно не поспоришь, так? Погоди, я не об этом. В-третьих и главных, хирург – он спортивный врач?

– Меня Энди к нему прямо с тренировки повез, у нас же нет своего…

– Тим, я понимаю, я не про это. Скажи мне, пожалуйста, этот хирург – спортивный врач, который лечит спортсменов, разбирается в их травмах и определенно знает, кто чем сможет, а кто чем не сможет заниматься?

Папа опять начал говорить странно – все слова знакомые, предложение составлено правильно, но смысл ускользает. У него такое бывало – видимо, из-за детских привычек. Тим нахмурился, размышляя. Папа, кажется, понял, что слишком закрутил вопрос, и хотел пояснить, но Тим решил ответить коротко и по существу:

– Пап, это обычный врач из обычной клиники на Эштон-лейн.

– Тим. Я уважаю обычных врачей, ты знаешь. Но при всем уважении – врач лечит, приводит человека в правильную форму. А как эту форму применить, человек уже сам решает. И сам выбирает, нужны ли ему ноги, не так ли?

Тим откашлялся, собираясь с мыслями. Мыслей было много, но ответ из них не складывался. Папа как бы решил подсказать:

– Я надеюсь, ты уже определился с тем, нужны ли тебе ноги?

Издевается, что ли, удивился Тим, и вполголоса рявкнул:

– Да, сэр.

– Какой я тебе сэр. Я тебе отец. Итак, ты определился – и что, нужны?

– Да, сэр отец, нужны.

– И давно определился?

– Ну да.

– А почему сегодня передумал?

– Я не передумал. Просто…

– Что просто? Кто тебя срубил-то?

Тим замолчал. Майки был дебил и тварь, но закладывать его Тим не собирался.

– Сейчас скажешь, что сам упал, – предположил папа. – О мяч споткнулся, может быть, да?

Тим буркнул:

– Какая разница.

Папа вздохнул и сказал:

– Сам понял уже, какая разница, да?

– Да.

Папа поощрительно такнул. Тим понуро процитировал:

– Я не должен подвергать опасности жизнь и здоровье, в первую очередь мои, во вторую очередь окружающих. Пап, я все-таки не понимаю, почему окружающие во вторую очередь.

– Не уводи разговор. Все ты понимаешь, я сто раз объяснял. Увлекся сегодня, да? Выпинывал мяч, равновесие потерял, а на тебя ногой пошли, и увернуться не мог, так?

Тим полежал, вспоминая, и с удивлением протянул:

– Кажется, да… А ты откуда?

– Просто предположил. Я мениск ровно так же выбивал. Правда, мне чуть поменьше было, двенадцать, что ли… Да, двенадцать. Мы как раз… Неважно. Словом, полуфинал, на кону все золото мира, счастье и кубок впридачу, нулевая ничья, три минуты до конца. Я выхожу против двух защитников, обвожу одного, вратарь слишком выбегает из сетки влево, я улетаю вправо, чуть не носом в землю, но равновесие из последних сил удержал, мяч обрабатываю на колено-живот, на последнем прыжке замахиваюсь – и слева прилетает второй защитник. Бутсой в мяч – и в колено. По касательной. Прямо бы шел – нога навыворот согнулась бы как у этого… как у лошади. А так – мениск, повязка, и вот я перед вами, веселый и красивый.

Папа замолчал, будто рот себе с размаху заткнул. Тим, наоборот, распахнул рот. Надо было срочно задать сто вопросов, но непонятно было, с какого начать. А папа будто продиктовал, четко и размеренно:

– Тим, для движущегося объекта существенны только законы физики. Это надо четко понимать. Законы химии, социального развития, да и юридические законы обойти можно. Или перешагнуть. Или переписать. А физические – никогда. Просто запомни это.

Тим задумчиво смотрел на отца. Формулировка была подозрительно красивой – обычно папа так не говорил. Следовало запомнить, чтобы блеснуть в классе. Мистер Суарес, преподававший общественные науки, за одну такую формулировку кучу баллов нарисует. Если не заставит, конечно, объяснять, как обойти законы химии. Но это потом. Главный-то вопрос в другом.

Вот в чем.

– Слушай, пап, – медленно сказал Тим, – ты никогда не говорил, что играл в футбол. Где, в Ларкане, что ли?

– Ну, мы много ездили, – как бы объяснил папа. – А так и команда была, да. И чемпионат целый… Слушай, Тим, сейчас времени абсолютно нет, прости. Потом расскажу.

Потом, подумал Тим. Опять потом.

Он уже сидел, забыв про боль и про полное отсутствие смысла во Вселенной.

– Правда расскажу, обязательно, – сказал вдруг отец. – Ты сейчас одну вещь пойми. Человек может все, если верит, учится, старается и не торопится. Это позволит ему оказаться в нужном месте и сделать то, что надо. Ты же футболист, Тимми, и сам понимаешь: ты можешь бегать быстрее всех, но мяч с игры не забьешь, потому что этому не учился. А можешь быть одноногим снайпером, который может забить мяч с любой точки и умеет до нее добираться. Главное – учиться тому, что пригодится, и всегда точно помнить, что ты можешь, а что – нет.

Он подумал и добавил:

– Это не про футбол, на самом деле. Но и про футбол тоже, конечно.

Сын и отец некоторое время разглядывали друг друга в полумраке. Глаза у обоих были привыкшими к темноте, сухими и спокойными. Отец шагнул к сыну, потрепал заросшую макушку и сказал:

– Ну, до завтра. Сегодня я поздно возвращаюсь.

– Ага, – сказал Тим. – А ты седьмого дома будешь?

– Должен вроде. А что?

– Revolution играет, – напомнил Тим почти без укора.

– А. Сходим, раз играет. Ты заживай давай.

Тим кивнул, сощурился на свет из-за открывшейся двери, и все-таки успел спросить вдогонку:

– И ты играл после этого?

– Играл, – чуть помедлив, сказал папа. – А потом у нас тренер поменялся, все посыпалось – ну и мы переехали. Как раз в Ларкану. А там с футболом…

– И ты все-таки не стал футболистом.

– Ага. Но кем-то я стал, нет? – сказал папа очень серьезно. – Ну вот. Ох, Тим, все. Увидимся!

Тим кивнул, глядя вслед.

На следующий день они не увиделись. Папа улетел рано утром, а Тиму было не до чая с ночными блужданиями.

Глава 2

Москва. Леонид Соболев

– Зайдите ко мне, – сказал Егоров и отключился.

– И вы здравствуйте, дорогой Андрей Борисович, – сообщил Соболев гудящей трубке, выключил компьютер, убрал бумаги в сейф и пошел. Не ожидая ничего хорошего.

Конечно, оказался прав.

– Как у нас со Штатами? – спросил Егоров, все-таки поздоровавшись в ответ.

«Укомплектованы», хотел ответить Соболев, но молча повел плечом. Егоров смотрел. Соболев нехотя сказал:

– Без изменений.

– А почему?

Соболев подышал и сказал:

– Андрей Борисович, ну давайте я съезжу и начну там всех искать и все такое.

– Вы уже в Норвегию съездили, – естественно, напомнил Егоров. Он считал, что это смешно.

Соболев так не считал, но спорить было бессмысленно и унизительно.

– Ладно, простите, – сказал Егоров. – Вы не виноваты, виноваты суки, их не достать, вы года два невыездной, вы понимаете, я понимаю – всё, сняли. Только с начальством в результате что делать?

Соболев снова повел плечом – теперь имел право. Егоров, не дождавшись испуганных уточнений, начал заводиться. Впрочем, он по-любому начал бы.

– С начальством, говорю, что делать? Требует оно, значит, информацию по техническим изменениям охранных систем для гарнизонов и спецобъектов в Восточной Европе и на Ближнем Востоке. Системы «Хеймдалль» и «Сумукан», конкретно. Что, мол, такое, почему, поставщики, принципиальные схемы, стоимость, степень новизны, возможности нейтрализации. С меня требует, понимаете, да? Я хэзэ его, что отвечать.

Егоров посмотрел на Соболева и добавил:

– Вариант «С вас требует, вы и отвечайте» не принимается, ок?

Соболев смущенно засмеялся.

– Леонид Александрович, вы мне тут не смейтесь, я не КВН, – ласково предложил Егоров. – Вы мне лучше подготовьте справочку с этими данными – и не из головы, даже не из интернета или там из Jane`s Defence, а с поля, от доверчивого[1], чтобы был уникальный и достоверный. Вот тогда уже я посмотрю, смеяться или нет. Вопрос рассматривается десятого, вам крайний срок, соответственно, шестое. Две недели. Нормально, я считаю.

Все к этому и шло, но Соболев все равно сперва растерялся, потом возмутился, потом хотел закосить за дурачка. В итоге тихо спросил:

– Андрей Борисович, как я это сделаю?

– А я не знаю, как, – радостно сказал Егоров, которому явно было не по себе. – Вот я откуда знаю? Вы у нас замнач по оперативной части, вам видней.

Соболев дернулся, Егоров упредил:

– А два месяца, Леонид Александрович – это тем более нормальный срок. Даже с учетом обстоятельств нормальный, так что не надо тут. Не надо, не надо. Вы должны были уже штук пять доверчивых воспитать. Или завербовать. Или втемную задействовать. В общем, не знаю – хотите, через бритов или Канаду ползите, хотите, вон, коллег потрясите, может, они чем поделятся.

– Каких коллег? – тяжело спросил Соболев.

– А вы не знаете. На Украине, в Литве, в Венесуэле. У них диаспоры, их не громили, а связи вы сами должны были наладить. Не успели – так сейчас наладите. Время есть. Да хоть на Ходынке[2], я хэзэ его, по-братски так. Все, двадцать девятого доложите промежуточное, шестого жду справку. Идите.

Соболев пошел и даже принялся послушно, при этом не выпадая из терминального состояния, выполнять рекомендации начальства. Часа два он прочесывал источники, говорил с кем можно, подмаргивал кому нельзя и едва не сунулся на Ходынку, раскидывал запросы с намеками, залез, конечно, к Jane`s, в фонд Джеймстауна и на пастбища глашатаев Армагеддона типа DEBKA. Наконец откинулся на спинку кресла и с ненавистью посмотрел в окно. Окно было хмурым. Будущее тоже. Ни надежды, ни просвета.

За год отдел был разгромлен дважды, полностью и сокрушительно: сперва изменой Мотеева, затем смертью Панченко. Первый сдал врагу всю сеть, второй унес в могилу данные о не входивших в сеть «солистах»[3] – и о том, сколько их, и остались ли вообще «солисты» у службы.

Соболеву грех было жаловаться: после норвежского провала он думал, что состарится в аналитиках, а потом будет до маразма преподавать склонение скандинавских языков. Перевод замом в атлантический отдел казался джек-потом. А оказался десантом на пепелище, где не осталось ни дома, ни травинки – лишь растерянная молодежь, собранная по математически не рассчитываемому принципу. Даже Егоров по меркам службы был молодым, несмотря на десять лет в отделе Австралии и Британского Содружества. Он должен был стать замом Панченко, единственного из руководителей, полностью выведенного из-под подозрений, – и плести под его началом новую сеть из панченковских загашников. По тому же загашниковому принципу – даже руководство отделов формально выводилось за штат службы, совсекретно прикомандировываясь к невинным московским и питерским компаниям да ведомствам, никак не связанным с Лесом[4].

Но Панченко умер в день подписания приказа о ликвидации трех старых отделов и создании на их базе двух новых. И по этой уважительной причине так и не въехал в новый кабинет – вице-президента некоторой фирмы «Экспортконсалтинг». А в кабинет руководителя отдела технической инвентаризации «Экспортконсалтинга», который Панченко занимал последние три года, не успел въехать Егоров. Он сразу освоил кресло вице-президента, со всеми его замысловатыми спецификациями.

И Соболева сразу в замы взял. Непонятно почему. Ведь на установочной беседе Соболев знай возражал.

Егоров пел про скупку идей, технологий и мозгов, каковая скупка является первоочередной для любого государства. Одни, говорил Егоров, делают все в открытую, как Штаты и Израиль, а другим приходится тихариться. Вот от нас с вами, Леонид Александрович, тихая эффективность и требуется.

А у нас ресурсов нет, сказал тогда Соболев. Егоров серьезно возразил: ресурс есть всегда. Вспомните Эйтингона и Судоплатова, которые за пару лет ни на чем, на еврейском происхождении и идейной накачке, создали квалифицированнейшую сеть на весь мир. У нас не осталось ни происхождения, ни накачки, ни иного ресурса, ответил Соболев. У Китая они есть – он прет и тупо платит. У Ирана есть – он типа главный антиамериканец. У «Аль-Каиды» есть… Егоров заухмылялся, Соболев тоже заухмылялся, пояснил: ну, теперь-то она существует. И продолжил: сотрудничество с другим государством любой источник начинает, чтобы заработать, переехать или потому, что считает это красивым. А у нас никто не хочет жить, на нас западло работать, мы никто.

Деньги, напомнил Егоров. Соболев ухмыльнулся. Егоров кивнул и продолжил: русское происхождение. Н-ну да, сказал Соболев. Последний козырь. Правда, порченый. И потом – через полгода после того, как мы пустим этот козырь в ход, наши братья по разуму примутся всех русских по заграницам отлавливать. Всех, под мелкий гребень. Егоров пренебрежительно ответил: им китайцами еще ой сколько заниматься. Но в целом вы правы: после Мотеева надо немного посидеть и дать ситуации успокоиться, раз все криво так идет. Дать предателям предать с минимальным ущербом. А потом вспомнить про русское поле.

На том они и сошлись, между прочим. На том Соболев и согласился. И потихонечку изучал, рыхлил да возгонял кормовую базу, которая постепенно станет сырьевой, а потом и производственной. Базу составляли несколько сотен человек, с которыми удалось наладить отношения, разные, но не исключающие развития. Конечно, попытка срочно вытащить из них любую информацию эти отношения угробит. Зато перспектива была неплохой. Это главное.

А теперь выяснилось, что справка главнее перспективы. Кабинет главнее дела. Как привычно и обидно.

Был бы еще кабинет толковый.

Апартаменты Панченко достались Соболеву в нетронутом виде – и с пожеланием не трогать и дальше. Спасибо хоть новому техинвентаризатору разрешили сослать допотопный компьютер со стола на дальнюю тумбочку, заново приладив к нему все провода, в том числе очевидно лишние. Соболев не возражал. Ну, гроб, ну, шуршит. Жрать не просит, чего возражать-то.

Теперь компьютер зашуршал сильнее. Соболев отвлекся от безнадежно оловянного окна и успел заметить затухание красных огоньков на системном блоке, видимо, вспыхнувших секундой раньше.

Здрасьте, пожалуйста. Агония, что ли? Как бы он в рамках агонии пожар не сотворил, равнодушно подумал Соболев, прикидывая, можно ли выключить комп, не вставая с места. Например, метко брошенным ежедневником.

Комп запищал. Пришлось встать, подойти и рассмотреть. Паленым не пахло. Соболев включил монитор. По экрану вдоль серой сетки допотопного файлового менеджера ползла сиреневая полоска высотой в два курсора.

Экран накрылся, понял Соболев – и тут полоса замигала и на ней проступили серые буквы: «Hello uncle».

Соболев посмотрел по сторонам, подумал, вытащил из тумбочки клавиатуру, пристроил ее рядом с монитором и набил ответное hello. Оно появилось на нестерпимо яркой изумрудной строчке, перечеркнувшей экран пониже сиреневой.

Еще ниже возникла новая сиреневая строчка, померцала и позволила продавиться порции серых литер – на сей раз невнятных: «4 bca ncuy g5u mtyw 601 mno7 tz6 pfxx 9q9 s221».

Соболев покусал губу, разглядывая цифры. Собеседник с той стороны напечатал с абзаца: «Cntn????» Губе стало больно. Соболев сообразил, что это уже вопрос, продолжать ли, нагнулся и одним пальчиком напечатал по-английски: «Ошибка, не могу читать». Получилось как в отчете электронного прибора, но тут уж не до красот.

«4, смотри 4», – замигало серым по сиреневому. Тут же с новой строки: «Подтверди, быстро».

Делать было нечего. Соболев быстро щелкнул по четверке.

Комп пискнул, цветные строчки на миг стали ярче и тут же пропали. Осталась сетка, делящая экран на три столбца с парой бессмысленных буквосочетаний на каждой. Буквосочетания были теми же, что и до сеанса связи, кириллическими и длинными, будто название ошметка древнего файла в недружественной кодировке. В отличие от файлов, эти буквосочетания не открывались. Никак.

Соболев подтащил стул, сел, напрягшись, вспомнил способы обращения с DOS-овскими файлами и попытался хотя бы найти описание объектов или иным способом залезть в четвертый из них, видимая часть которого читалась «~РйЙяпачЧфЫДэПРгрекнапЖД-да». Вдруг это и есть четверка-раскодировщик.

Не срослось. Соболев простучал остальные объекты, попробовал разобраться в операционке компа или вызвать дерево каталогов, убедился, что человеческие методы машина не понимает, и тягостно задумался, шарахнуть по ней с ноги или позвать кого умеющего. Да некого было звать: комп ставили и переставляли спецы из Леса, а здесь был не Лес, а покрышка[5], и в это крыло ходу работникам покрышки не было. Да кабы и был – что разобрал бы сисадмин из айти-департамента «Экспортконсалтинга» в допотопном железе и закриптованном софте?

Комп снова пискнул, экран перехлестнуло сиреневым, надулась надпись:

– Что с дядей?

– Его нет, – без паузы напечатал Соболев. – 200. Сердце.

Решил не врать, ибо смысл-то.

– Когда?

– В сентябре.

– Ты вместо него?

– Да.

– Меня знаешь?

Соболев немедля набил:

– Предполагаю.

– 1, 2, 3 не знаешь?

– Ничего не знаю.

– Рабочий номер, быстро. 15 секунд.

Соболев замешкался – сперва не понял, потом лихорадочно вспоминал номер проведенного в кабинет телефона, которым сроду не пользовался, потом соображал, не засекречен ли он, потом неправильно набил вторую цифру.

Но успел, кажется. Точно успел. Неужто отрубится, падла?

Экран резал глаз застывшей тельняшкой ядовитых тонов – и ожил одновременно с телефоном. Телефон заблеял, а на дисплее появилось: «После шестого звонка на р. – перезвоните позже».

На четвертой трели Соболев понял, чего от него хотят, и подивился параноидальности панченковских агентов. На пятой согласился с обоснованностью такого подхода. На шестой откашлялся, поднял трубку и сказал:

– Перезвоните позже.

В трубке слабо ныло чужое внимание.

Соболеву очень хотелось сказать «пожалуйста», сказать «не бойся, я свой», сказать «Панченко тебя не сдал», сказать «ты нам нужен».

Он молчал до щелчка и коротких гудков. Ударил по рычагу, набрал короткий номер и сказал:

– Соболев, двенадцать семь семь. Отследить звонок на мой городской, все, что возможно, экстра. Стоп. Ноль десять. Да, Соболев, двенадцать семь семь, подтверждаю: ноль десять, отбой.

Сел к экрану, убедился, что от стола верно разглядел строчку «Не отслеживай, вредно» и пробормотал:

– Ну, чтоб ты был такой же полезный, какой ушлый.

Убеждать себя в этом пришлось гораздо дольше, чем Соболев рассчитывал. Но через час он ворвался в кабинет Егорову почти счастливым.

– Андрей Борисович, контакт Панченко всплыл!

Егоров даже не вздрогнул. Кивнул, не отрываясь от монитора, и спросил:

– Который?

– Не знаю, но есть основания полагать, что важнейший, – нетерпеливо сказал Соболев. – Пальцы веером, прошу прощения, но компетентный – и старейший, я так понимаю. Он через панченковскую игровую приставку выскочил.

– Так. Пиндос?

Соболев даже удивился:

– Нет, точно нет. Или перевербованный эмик, что маловероятно, слишком профессионален. Или… Нет. НОК[6], с высокой долей вероятности.

– Или мальчик из штата Вирджиния.

Соболев помотал головой и неизобретательно повторил:

– Нет, точно нет. То есть существует, конечно, вероятность, что наш на двойную пошел и теперь в их интересах… Но чтобы мальчик из Вирджинии – никак нет, без вариантов. Язык, контекст, все с полуслова. Андрей Борисович, с высокой долей… Короче, дядька такой вышколенный из Союза, это не сымитируешь, так подготовиться нельзя.

– Наши же готовятся, – сказал Егоров невнимательно.

– Наши да. Но у нас подход другой – только мы берем «языков» и только мы засылаем нелегалов. Виноват, неуместное выступление. Но осмелюсь напомнить, помимо прочего, все вирджинские мальчики индеек закупают – завтра же День благодарения. Андрей Борисович, это наш нелегал.

Егоров поднял наконец глаза и печально напомнил:

– Леонид Александрович, на территории Соединенных Штатов Америки наших действующих нелегалов нет с марта. Пенсионеров я не считаю, они нас послали, списаны и с нами срать не сядут. Остальных сдали наши с вами предшественники. А незарегистрированных сотрудников у нас не бывает. В принципе. Вам, Леонид Александрович, голову морочат, судя по всему.

Егоров замолчал, пристально глядя Соболеву в глаза. Соболев запоздало сообразил, почему дорогой начальник, которого, поди, с момента назначения сильно и не вынимая пользуют на тему немедленного эффективного результата, все это время пялился в монитор. Дорогой начальник вмиг и отчаянно поверил, что дождался чуда, которого не бывает. Поверил, задохнулся, пришел в себя и принялся считать шансы. Насчитал округлый ноль, сообщил об этом Соболеву и теперь ждал, что молодой колотый заместитель сотворит чудо номер два и все обоснует.

Попробуем.

– Андрей Борисович, я не уверен, что он изначально наш.

– Вы уж определитесь как-нибудь, Леонид Александрович.

– Нет-нет, я про другое. Вы же сами говорили: Литва, Украина. Такой вариант: хохлы НОКа в Канаду к лесорубам забросили, а Панченко его перевербовал. Или, может, не кадровый, а «полосатый»[7] вдруг проникся и вырос. В любом случае, кадр тертый и давний. Он из этой кофемолки, ну, которая у Панченко стоит, вылез с набором кодов, который мы все забыли. И меня проверял – каэры[8] так не терзали, честно. Мы по итогам знаете где общались?

– В общедоступной видеоконференции половых меньшинств городского округа Химки?

– Почти. В соцсети района Воля города Варшава.

Егоров потянулся, закинул руки за голову и сообщил:

– Воля. Спасенному рай. Дурдом.

– Ага. Я, честно говоря, чуть не это самое, не упал, пока расшифровывал, что такое «гмина народная убила царя». Стиль еще эсэмэсочный, сплошные сокращения – может, думаю, недопонял чего. На ебургские сайты полез, потом боснийские…

– Почему боснийские?

– Так царя на Урале убили, а потом меня что-то переклинило на Сараево…

– Убили, значит, Фердинанда-то нашего, – с удовольствием сказал Егоров. – Дурдом. А гмина – это что за зверь?

– Район по-польски. Так и нашел, хотя в Польше этих Воль… Ну, остановился на варшавском, столица ведь, зарегился – тоже чуть не съехал, там этих Максов Ковальских штук тридцать, а чтобы отличие придумать, надо ж понимать, чего пишешь, у-у. Зато аккаунт сносится сразу и без следов, так что хорошо придумано.

– Ну да, и что может быть безобиднее польской социальной сети.

– Монгольская.

– Это, видимо, уже следующий этап. И как он на вас вышел?

– Сразу. Велел поставить в интересы «папоротники Трансильвании». Я поставил, он тут же стукнулся, как Лех Новак. Сказал речь, выслушал меня, обнадежил и ушел.

– Насчет чего обнадежил?

– Насчет нашей темы.

– Нашей?

– Так точно, которая к шестому декабря, – терпеливо напомнил Соболев. – Он мне договорить не дал, говорит: «А, „Анти-Морриган“» – это, говорит, возможно. Коли договоримся и это решим, говорит, я буду весь ваш, активный и на связи.

– Я, Леонид Александрович, хэзэ его, что такое «Анти-Морриган».

– «Морриган», Андрей Борисович. Это я уже потом справки навел, как распрощались. «Морриган» – обозначение систем подавления активной защиты, в первую очередь, военных объектов, но всяких других тоже. Разрабатывалась у нас, в Штатах и Израиле, сейчас программа везде официально свернута и списана как морально устарелая. Всякие пикейные жилеты, ну, им сливают разное для фонового шума, знаете, – они утверждают, что это неправда. Вроде именно против «Морригана» наш Минобороны заказывает перевооружение объектов защиты на заграничных базах, которые остались – скандал еще был, когда собрались не у наших заказать, а снова за бугром. Амеры, соответственно, зашевелились по поводу своих баз. В связи с чем, я так понимаю, нас и это самое, любят. К шестому декабря, я имею в виду.

– Ух как красиво-то, – сказал Егоров и опять уставился в монитор. – Все-таки Вирджиния.

Соболев почти затопал от избытка чувств и слов, но сдержался. Егоров очень длинно и быстро стрекотнул по клавишам и продолжил:

– Леонид Александрович, у вас что, правда не возникло ощущения – такого, знаете, острого профессионального, оно иногда… – что в жизни такого не бывает? Ну подстава ведь, как это у молодежи, я хэ… стопудовая, вот. Именно сейчас, когда нам умри, но узнай, такой цветистый подарок, что… Ну не бывает, да?

– Не бывает, Андрей Борисович, – осторожно согласился Соболев. – И все знают, что не бывает таких совпадений. И в Вирджинии тоже знают, наверно. Так чего им сразу подставляться? То есть всякое бывает, кто спорит. Но проверить-то все равно надо, я считаю.

– Вилы по воде, шестнадцатый кегль, курсив, – буркнул Егоров. – Надо, надо. А что означает «коли договоримся»?

– Как? А. Ну, он условия выставил.

– Ох какие все стали. Варшавский договор условного типа. А без условий если?

– А без условий если, цитирую: «Ты мне никто. Ты мне не родина, не хозяин и не друг».

– А, вы поэтому про хохлов решили. Ну, в принципе… Хорошо. И много условий?

– Не, одно. Но такое, вполне. С другой стороны, как раз к слову о том, что вряд ли колотый. Есть в таком городе Чулманске – это если я с Челябинском не спутал, он ведь по-русски латиницей шпарил и без гласных…

– Это называется польский язык, – наставительно уточнил Егоров.

– Так точно. Кстати, он прямо на ходу учился – четверку вместо «ч» ставить, дабл-ю вместо «ш», у меня подсмотрел. Если язык не родной, вряд ли так быстро выйдет… Виноват. В Чулманске есть такой завод «Потребтехника». Там скандал: если я правильно понял, рейдеры зашли, директору дело состряпали, самого закрыли, ну, как обычно. Вот он за этого директора хлопочет, говорит – верните человека на свободу, человеку верните завод.

– И?

– И все. И все данные, говорит, немедленно у вас, и я весь ваш.

– Так. А в чем его интерес?

– Не могу знать. Может, он там совладелец. Может, директор его братишка, или там они папоротники в Трансильвании вместе собирали.

– Кстати, выясните по-тихому… Все-все, молчу, не обижаю. А подвох в чем?

– Какой подвох? – искренне удивился Соболев.

– Леонид Александрович.

– Ну, подвох, не подвох – моментик. Два. Во-первых, рейдеры – это ОМГ. Во-вторых, считается, что чулманская «Потребтехника» – разработчик и потенциальный производитель базовых компонентов «Морригана» и «Сумукана» с нашей стороны.

Глава 3

Фоксборо – Хантсвилл. Адам Дарски

Средиземноморская кухня является вершиной кулинарного искусства. Этот лозунг шефа Дуазье вряд ли увенчает список самых глупых изречений, но попытка неплоха, скажет вам всякий подкованный едок. Едока в резерве у Адама не было, подков тоже. Был шеф Дуазье, весь в шейном платке и образе европейского интеллектуала, и был сам Адам, со списком не изречений, но желаний. Потеря скидки в самом актуальном ресторане города (по версии окружной газеты) занимала в списке предпоследнее место. Поэтому Адам кивал, улыбался, не к месту вставлял евроинтеллектуальные цитаты – и в порядке компенсации за муки получил приглашение быть особым гостем самого актуального ресторана (по версии окружной газеты) в любое время и в любой компании. Видимо, дела у самого актуального ресторана (по версии окружной газеты) шли не слишком бойко. Или актуальные жители округа уже начали разъезжаться по бабушкам в связи с наступающим Днем благодарения.

У Адама бабушки, к сожалению, кончились в детстве, а любимый дедушка немногим позже. Родители были благодарны друг другу в основном за то, что вскоре после развода осели на разных побережьях и горизонт друг другу не омрачали. В юности Адам из-за этого почти комплексовал, теперь почти радовался. Можно было смело строить планы на послезавтрашний день. На завтрашний они были построены загодя и несокрушимо. А сегодня Адам твердо решил вытащить мастера к Дуазье. Чтобы за поздним завтраком спокойно обсудить презентацию, оценить еду и обстановку, прикинуть перспективу приема парней из Хантсвилла именно за столиком самого актуального ресторана (по версии окружной газеты). И просчитать смысл такого приема с учетом последних данных.

Адама данные перепугали. Источники Адама, в том числе подсказанные мастером, уверенно сообщали, что инженерный корпус армии США определенно склоняется к трехуровневой версии «Сумукана», которую независимо друг от друга продвигали UCC и Motorola. У обоих производителей были огромные ресурсы, огромные возможности и огромный опыт сотрудничества с военными. В эту огромность и прыгал, паруся штанишками, маленький Boro Security – как пуделек новоселов в отточенный годами спарринг соседских ротвейлеров. Порвать, быть может, и не порвут, но унизить могут сильно.

Мастер должен был разогнать опасения. Обычно он это делал тремя фразами за полминуты – когда хотел утешить. Иногда не хотел. Вернее, исходил из нечеловеческого подхода «Страдания облагораживают, а исправленная ошибка полезней несовершённой», вынесенного из каких-нибудь восточных экспедиций. Адам, к счастью, таким опытом не обладал и суть подхода разобрал методом невкусных проб.

Мастер от утешений или педагогического иезуитства уклонился, ограничившись извинением перед Адамом – а Адаму пришлось извиняться перед шефом Дуазье. Мастер умчался домой по звонку рыдающей жены: малец травмировал ногу. Мастер при всей его мягкой ироничности парень железный, но на семье повернут. Железно и до упора. Адам обычно это ценил и подозревал, что сам станет таким, когда наконец попадет в чей-нибудь хомут (не твой, Лора, отставить и расслабиться). Здесь и сейчас ценить было тяжко: готовность мастера обменять миллионный контракт на ритуальное исполнение отцовского долга раздражало и беспокоило. Адаму хотелось срочно утешить мастера, привести в рабочее состояние и все такое. Однако он с трудом представлял себе человека, способного утешить Расти Харриса. Представить последствия такого эксперимента было еще сложней, при всей любви Адама к мистическим триллерам и слэшерам.

Ладно, мастеру виднее. И времени в обрез, но хватало. Встреча назначена на пять, презентация готова, Адам шлифанет ее в одиночку – да и в дороге, считая перелет, пара часов для обсуждения есть. А мастер будет на подхвате. Так договорились – и мастер рванул домой.

Но не дай бог сорвется. Не дай бог всем.

Не сорвалось.

В самолете мастер послушно кивал в такт Адаму, елозил пальцами по подсунутому планшету и вроде даже откликался в лад, но пару раз тормознул с ответами. Адам прервался и спросил, все ли в порядке. Мастер встряхнулся, извинился и сказал, что да-да, теперь все. Вольно, солдат.

И тут же лихо и быстро, в редко используемой манере парашютного диверсанта объяснил Адаму, что инженерный корпус остро нуждается не просто в работающей системе безопасности, но в системе, во-первых, универсальной, во-вторых, инновационной, в-третьих, испытанной практикой, в идеале – как в Штатах, так и в максимально отличающихся условиях, например, ближневосточных. А такой системы нет ни у кого, кроме Boro. Мы предлагаем заказчику пятиуровневое обеспечение безопасности, проверенное хоть и гражданскими пользователями, но в довольно боевой обстановке. Мы готовы, не выходя за рамки «Сумукана», подключить и шестой уровень, химическое производство для этого у нас разработано и подготовлено. Любого конкурента вырубим и проблеваться дадим, да еще и в ультразвуковой трип отправим, так? И мы, Адам, ставим цену, перед которой устоит разве что материально заинтересованный конкурентами заказчик – а мы с тобой не верим, что в инженерном корпусе есть такие. Так даже если и есть – что нам мешает разбудить в них встречный интерес?

Адам чуть было не принялся громить и давить, да вовремя заметил чугунность фаса и вылезший акцент мастера. Понятно. Любимая маска: «Деревенщина учит жизни столичных придурков». Она, надо сказать, мастеру удивительно шла. Многие знакомые Адама считали чугунный прикус естественным свойством главы Boro Security, в связи с чем заместителю главы изо всех сил сочувствовали.

– Запугаешь там всех, – буркнул Адам недовольно.

Расти снова сменил акцент, в которых, кажется, давно запутался сам, и сказал тоном мелкого сутенера:

– Дета, соски вверх, гусак обопрется – не слезет.

Вернувшись к привычному и почти уже не странному говору и тону, деловито закончил: наши козыри – качество, уникальность и эффективность, наш стиль – честность и обаяние. Сегодня мы должны их зацепить – чтобы они нас запомнили, заинтересовались и согласились как-нибудь посмотреть в действии. Мы даже не будем напоминать, что Motorola по ноздри в слияниях-поглощениях, а UCC, ну, это они лучше нас знают. Мы четко скажем, что в нынешней версии цена вот такая, а интеграция всех систем безопасности и апгрейд до реального шестиуровневого «Сумукана» сделает цену совсем другой. Впрочем, про деньги говорю я и в крайнем случае, как старый неприятный человек. Первый номер работаешь ты – уверенно и с блеском, помнишь?

Адам помнил, конечно. Сразу так договорились. Во-первых, потому, что пока инженерный корпус формально искал поставщиков не для ближневосточных, а для восточноевропейских баз – а за Восточную Европу в Boro отвечал Адам. Мастер, который знал всё про всё, к Восточной Европе был абсолютно равнодушен и полностью полагался на младшего партнера. Во-вторых, решающий голос в группе заказчиков был у женщины. За женщин Адам отвечал по умолчанию.

Поэтому переговоры катились как по маслу. Выделение масла адамовой роговицей происходило почти натурально и почти непроизвольно – и не по вине дикой алабамской жары. Пэм Райерсон была пригожа, фигуриста и смугла. Адам на таких западал без дополнительного принуждения. Отдельным его пунктиком была шея – а в шею начальницы департамента закупок инженерного корпуса армии США хотелось пасть лицом и делать что-нибудь медленно и чутко. Строгий костюм с неожиданно крупной сиреневой брошкой на неожиданно крупной и, хочется верить, не сиреневой, груди убивал окончательно. И колец на пальцах Райерсон не было. Адам пару раз терял мысль – на речи это не сказывалось, спасибо картинкам, но бархатистость в голосовых связках превысила разумный уровень.

Райерсон выглядела вполне тефлоновой, но Адам понимал, что ей внимание такого красавчика, даже утрированное, должно льстить. А сдерживаемый изо всех сил интерес не красавчика, но солидного мужчины – тем более. Такими соображениями, не исключено, вдохновлялся уже мастер. Не подраться бы, кстати, подумал Адам почти всерьез.

И тут Райерсон неожиданно спросила:

– Хорошо, а как быть со средствами подавления?

Адам, рассказ которого про тройную страховку устойчивости связи был оборван на самом высокотехнологичном термине, хлопнул губами и глазами, прищурился и посмотрел на начальницу департамента как старшеклассник на эффектную мамашу лучшего друга. И спросил почти томно:

– Подавления живой силой?

Вот тут-то и пригодится снимок блюющей живой силы, пытавшейся подавить прообраз «Сумукана» на первых полевых испытаниях. Добровольцам пришлось доплатить по полтиннику сверх обещанного, но удовольствие стоило дороже.

Страшно хотелось похвастаться еще и LastMinuteCleaner, но клинические проверки спрея, вызывающего короткую фиксационную амнезию, еще не завершились, да и мастер велел придерживать этот козырь до последнего.

Лэнгдон, помощник Райерсон, придавил веками толпы чертиков, прыгавших в глазах. Пэм, шевельнув округлостями, объяснила:

– Вы готовы к подавлению «Сумукана» комплексным механическим, термическим, волновым и электронным воздействием?

– Тип «Морриган»? – так же томно уточнил Адам. Чертики в глазах Лэнгдона раздвинули веки и застыли. Райерсон сказала:

– Например.

– Тип «Морриган» разрабатывается в России, Китае и Израиле. Промышленно не освоен, в интересующий нас сектор не поставляется и в обозримом будущем поставляться не будет.

Пэм наконец улыбнулась, откинулась на спинку кресла и сообщила:

– Устаревшие данные.

Адам осведомился:

– Израиль вписался в конфликт на стороне арабских повстанцев? Или Китай открывает свой филиал на Ближнем Востоке?

– Еще одна попытка, – предложил Лэнгдон.

Адам серьезно сказал:

– Ерунда. В России велась разработка под эгидой тамошней нацгвардии или как она там называется, разработка давно заморожена, производство перешло в частные руки, военные и специальные разработки перестали финансироваться, завод спокойненько шлепает бытовые медиаплееры.

– Устаревшие данные, – повторила Пэм с удовольствием, и Адам подобрался. Мастер, кажется, тоже.

Стимулировать беседу не потребовалось. Лэнгдон сказал:

– Месяц назад русский завод «Потребтехника» отдан в управление Объединенной машиностроительной группе – откровенно государственному концерну откровенно военной направленности.

– Это меняет дело, – озадаченно сказал Адам и посмотрел на мастера.

Мастер откашлялся и, не педалируя тон английского профессора, объяснил, что устойчивость к комбинированному воздействию предусмотрена даже действующей системой, не говоря уж про то, что мы, в отличие от уважаемых конкурентов, называем реальным «Сумуканом», но против инновационных форм воздействия нужны, безусловно, дополнительные уровни защиты – и мы их надстроим, когда и если это потребуется.

Лэнгдон одобрительно кивал, а Райерсон безмятежно сказала:

– Хорошо, но хотелось бы посмотреть на эту устойчивость в полевых условиях. Это возможно?

– В любое время, – сообщил мастер, совершенно не сияя.

Адам снова ему позавидовал и решил, что отдавать всю инициативу глупо. А то получится, что он тут попка, который презентации декламирует да голосом играет. Дождавшись, пока мастер обсудит с Райерсон возможные даты и сойдется на семнадцатом декабря, Адам вполголоса сказал:

– Очень странно.

И с удовлетворением отметил, что Райерсон повернулась к нему всем корпусом и коленками, красиво и продуманно. Не зря я масло источал. И она не зря в гости собирается. Поклевка пошла, теперь главное вести, не спугивая. Адам продолжал вполголоса, интимно так:

– Мы имели дело с «Потребтехникой», еще при моем предшественнике, да покоится он с миром. Он лично вел переговоры о возможности сотрудничества – ну, надо было узнать обстановку и перспективы русских по нашим направлениям. Он выяснил – так, мистер Харрис? – подробности заморозки наступательных проектов, а заодно укрепился в убеждении, что шеф предприятия – он и генеральный директор там, и совет директоров, и владелец, если не ошибаюсь – что этот парень не собирается уступать контроль кому бы то ни было ни на гран. Поэтому парень шарахался от государственной поддержки, от сотрудничества с нами тоже отказался довольно резко. И Колин, мой предшественник, в меморандуме указал, что такой человек не передумает. Ошибся, получается.

Райерсон кивнула и хотела объяснить, но Лэнгдон, дурачок, ее опередил:

– Не ошибся. Этого человека выкинули с завода и сейчас судят.

– За что? – удивился Адам.

Теперь Райерсон успела первой:

– Очевидно, за упрямство и резкость. Не отдал завод корпорации – получай уголовное расследование. Обычная история для России, не знаете разве? Но там, кажется, и криминальные дела, домашнее насилие или даже убийство – я не вникала. Это неважно, важны последствия, не так ли?

– В причинно-следственных связях мы не уверены, – влез все-таки Лэнгдон. – Может, поводом для смены собственника стало криминальное событие, может, наоборот. Государственные концерны в России сейчас активно набирают активы, в том числе разбойничьими методами. Им можно. Не зря корпорация называется ОМГ.

– Характерно, что по-русски аббревиатура «О мой бог» будет такой же, – авторитетно сообщил Адам.

– Вы знаете русский? – уточнила Райерсон.

Адам кивнул, с ужасом сообразив, что по-русски аббревиатура будет все-таки другой.

– Но ведь «Бог» по-русски – он на букву b, – сказала Райерсон.

– Еще есть «господь» – как раз на g, – лениво пояснил Адам, молясь всем алфавитам мира.

Пронесло. Райерсон кивнула, встала и отправилась пожимать гостям руки. Походкой богини.

Процедура Адама завела настолько, что он едва не пригласил Пэм в ресторан немедленно. Не исключено, что Райерсон этого и ждала – и не исключено, что согласилась бы. Адам сдержался совершенно невероятным усилием воли. Сопоставимого усилия потребовало размыкание рук и отрывание взгляда от глаз Пэм. Глаза были прекрасны – как он раньше-то…

Прекрасные глаза обещали лазурные вспышки вполнеба, ледяную свежесть, шоколадное тепло и прочие восторги. Матерь божья, вспыхнула в голове почти незнакомая фраза – гены зашевелились, не иначе.

Адам уже не обращал внимания ни на внезапную сумрачность мастера, ни на гипсовую морду Лэнгдона, изо всех сил старавшегося сохранять невозмутимость. Дисциплинка у них в корпусе была та еще. Плевать.

Недельку подождем. А сегодня, например, можно к Лоре съездить, с бутылочкой и без приглашения. Иначе лопну.

Мысли по этому поводу и трудный выбор между шампанским и белым вином занимали Адама на пути через точки безопасности инженерного корпуса – слабенькими они тут были, а с другой стороны, чего охранять-то. Миссис Райерсон разве что. Эта мысль была лишней – Адам снова разгорелся. Климат способствовал. Адам поспешно стащил надетую было куртку. Мастер жары не замечал – как обычно. Он, похоже, ничего вокруг не замечал – и это было уже необычно. Но Адам обратил внимание, лишь когда сопровождавший сержант напомнил, что останавливаться запрещено, извините. А кто останавливается-то, удивленно подумал Адам, оглядываясь на мастера. Мастер застыл, разглядывая тень. Его всегдашний загар, обновленный латинской поездкой, выглядел удивительно нездоровым – как тень примерно. Мастер посмотрел на сержанта странно и тут же нагнал Адама.

Они послушно сели на заднее сиденье вполне гражданского джипа GM, подтвердили сержанту, что арсенал «Редстоун», музеи космоса и искусств, а также ботанический сад осматривать категорически не намерены, а желают в аэропорт. Сержант веско повторил инструкции юному водителю, козырнул, хлопнул дверью. Машина тронулась – и мастер сразу сказал Адаму:

– Доставай планшет.

– Зачем? – удивился Адам, собиравшийся говорить и, может, петь совсем о другом.

– Опозорились сейчас с этим заводом, надо понять, о чем речь.

Мастер был неоправданно возбужден – как будто не он минуту назад болтал носом в районе солнечного сплетения. Раньше Адам таких перепадов настроения за руководством не замечал.

– Разве опозорились? – удивился он. – По-моему, наоборот, позволили людям блеснуть эрудицией – всем приятно. На самом деле, какая…

– Адам, не сейчас, – сказал мастер и кивнул на водителя, которому было жутко интересно. – Просто посмотрим.

– Да без проблем, – сказал Адам, снисходя к мельтешению начальника, вытащил планшет и отдался поисковому рикошету.

Мастер молча косился, потом не выдержал:

– Правозащитные сайты смотри.

Адам знал, что такое правозащитные сайты и почему на них можно найти профильные данные – но удивился тому, что про это знает мастер. Или это Адам его в свое время просветил? Если так, ничего странного: память у мастера была как юг Луизианы, увяз – не выберешься.

– «Потребтехника», да, – продолжал инструктировать мастер, и акцент у него был неопознаваемый. – Есть? Большой резонанс вызвало силовое и сомнительное с юридической точки зрения изъятие бизнеса у владельца завода «Потребтехника»… Все, что ли? Так. Русскую версию открой.

– Зачем?

– Ты же русский учил.

– Учил… – убито согласился Адам и открыл русскую версию, неслышно бормоча все известные с детства польские слова – и все были к месту.

– Ссылки тоже открой, – велел мастер.

Он несколько секунд рассматривал экран, потом откинулся на сиденье и закрыл глаза. Адам так и не понял, слушает ли мастер, как несчастный подмастерье бьется с невозможным этим языком, запинаясь и перевирая все что можно. Мастер не проронил ни звука, пока Адам не закончил кривой пересказ стандартной, видимо, для современной России рейдерской истории с участием государственного холдинга и строптивого нувориша, разыгравшего стандартный, видимо, для всякой России сюжет с толстовско-достоевским истреблением жены и любовницы. И в самолете мастер тоже не проронил ни звука, потому что заснул до взлета. А на следующий день позвонил уже из Канады.

Часть вторая. Как родного

26—27 ноября

Глава 1

Чулманск. Замирбек Сооронбаев

Долбить лед можно и одному, оттаскивать – никак. Приходилось корячиться, чтобы было как-то. Ходойназара земляки сманили на стройку где-то на окраине. А Леша с Димой с началом морозного снегопада срочно заболели. С выходных не вышли. Появятся опухшие и веселые. Потом, когда первый лед уберется. Как-то.

Замирбек с тоской осмотрел кучу ледышек, поднявшуюся выше пояса, хотел перекурить, но решил, что тогда совсем замерзнет. Дома зима холодная, но не лютая – а здесь какая-то серая и безжалостная, хоть плачь. Плакать было бесполезно. Замирбек подтащил к куче железный лист с загнутыми краями и принялся перекладывать на него ледышки. Перекидать было бы проще, но шумнее – Мартынюк развоняется.

Волокуша заполнилась выше краев, а куча не убавилась. Хватит, не утащу ведь, решил Замирбек, но все-таки с глухим стуком ссыпал на лист еще несколько кривых охапок. До ворот было легко, Замирбек даже пожалел, что рано прервал погрузку. Но перед самыми воротами жестянка встала, едва не располовинив обе рукавицы. Замирбек обошел груз кругом, подергал в разные стороны, поймал момент и снял с тормоза – с большим трудом, но снял, на землю всего пара ледышек слетела.

В воротах волокуша застыла намертво, как и не двигалась никогда. Протискиваться сквозь загроможденный проем стало неудобно, но Замирбек все равно побегал вокруг, приподнимая и выталкивая жестянку с разных сторон. Она не поддавалась, словно примерзшая или прибитая к асфальту. Замирбек понял, что без сброса части груза не обойтись, поежился, представив, как завопит Мартынюк, если увидит, обозлился, скакнул к веревке и рванул так, что чуть руки из плеч не вылетели.

Жестянка с громким скрежетом проползла сквозь ворота и покатила дальше, резко полегчав. Замирбек так обрадовался, что сперва добежал с нею до сливной решетки, а потом уже обернулся, чтобы оценить, сколько там чего рассыпалось.

А ничего и не рассыпалось. Волкуша была полнехонька, а сзади ее придерживал незнакомый парень, по виду земляк. Который, выходит, и позволил Замирбеку лететь так быстро и плавно. Среднего роста, в утепленной спецухе, как у Замирбека, но почище, и в синей вязаной шапке, не как у Замирбека, явно очень мягкой и теплой.

Парень выпрямился, улыбнулся и сказал:

– Салам.

Не совсем парень и не совсем земляк. Постарше Замирбека, хоть и не понять, на пять или пятнадцать лет, смуглый, зато разрез глаз как у местных.

– Здравствуйте, – сказал Замирбек по-русски. – Спасибо, что помогли.

– А как тут не поможешь, – рассмеявшись, ответил незнакомец по-киргизски, но со странным то ли акцентом, то ли интонацией. – Этот хозяин твой как рявкнет: а ну пошел помогать. Я и полетел.

– Мартынюк, что ли?

Незнакомец кивнул, шагнул к Замирбеку, стащил перчатку и протянул руку.

– Анвар.

Рука у него была горячая и с удивительно чистыми ногтями. Недавно здесь, понял Замирбек, поспешно стянув рукавицу и представившись в ответ.

– Замирбек.

Анвар кивнул – знаю, типа, – и сказал:

– Слушай, дубак тут, а? Ну что, сгружаем на раз-два?

Вдвоем они перетаскали кучу и зачистили площадку перед проходной за час. В одиночку Замирбек колупался бы дотемна. Мартынюк, козел, ни разу не выглянул поглядеть, как новичок справляется. Новичок справлялся отлично. То есть он был совершенный новичок: неграмотно ухватывал лом, не знал, под каким углом бить и кидать отбитое, не экономил сил, норовил грузить побольше и идти побыстрее. Но новичок смышленый, старательный и выносливый.

– Дальше что? – спросил Анвар, удовлетворенно оглядывая свежевылупленные и засыпанные песчаной смесью дорожки.

– Дальше по мелочи – снег на газоне выровнять, мусор убрать, а крыши уже завтра… Э, погодь, ты куда?

Анвар нерешительно остановился.

– Ну, газон…

– Вот ты ударник, – с усмешкой сказал Замирбек. – Ну, передовик, в смысле. Понимаешь?

– Да. Теперь да. Не все слова помню, извини.

– Понятно. Сейчас перекур, потом уже дальше работать. А то надорвешься. Курить будешь? – спросил Замирбек, вытаскивая пачку.

Анвар, помявшись, отказался. Не то чтобы дешевыми сигаретами побрезговал – вроде на пачку даже не взглянул, а от дыма, густо пущенного Замирбеком, незаметно отворачивался. Может, бросил недавно, и теперь бережется. Не убережется – с такой-то работой.

– Узбек? – спросил Замирбек, из деликатности выдыхая в сторону.

– Уйгур, – сказал Анвар.

– Бишкек, Джелалабад?

– Ош.

– О, почти земляк, – обрадовался Замирбек. – Из самого или области?

– Столичный житель, ты что. Ош как есть. А ты?

– А я из Баткенской, Кызыл-Кия. Бывал?

– В Фергане бывал. Это же ваш пригород?

Замирбек захихикал и поперхнулся дымом. Откашлявшись, вытер глаза и спросил малость смутившегося Анвара:

– Чем занимался-то до сих пор?

Был уверен, что не скажет, но как не спросить-то. Ошибся.

– Да я, Замирбек, инженер-технолог. Пятнадцать лет на хлопковых комбинатах работал, потом там худо стало, свою фирму организовал. А потом у меня дом сожгли.

– Кто? – удивился Замирбек, тут же понял и обругал себя.

Анвар пожал плечами.

– Ну, кто. Соседи, наверное. Там полулицы ушло – у меня справа киргиз жил, слева узбек, поди знай, кто кого первым…

Замирбек, пряча глаза, запалил вторую сигарету от бычка. Анвар спокойно продолжил:

– Слава богу, один жил – жена с детьми давно уехала, да дети и выросли уже. Ну, я по родне побегал немножко – без толку все. И все говорят: в Россию давай, что как не мужик. Вот, приехал. Как мужик.

– Тут же как раз текстильная фабрика есть, – вспомнил Замирбек.

Анвар кивнул.

– Ага, был я там.

Подробности спрашивать не следовало.

– Да ладно, тут нормально, – сказал Замирбек. – Жить можно, столовая бесплатная, общага… Ну, ты вписался уже, да? Ну вот. Мартынюк хоть орет, но человек невредный.

Анвар что-то беззвучно пробормотал.

– Паспорт отобрал? – догадался Замирбек.

Тот неопределенно кивнул.

– Это нормально, не бойся. Вернет. У нас не рабство, по-человечески, несмотря что новые хозяева. И все равно варианты выпадают. Вон, у нас пацан, таджик один, без образования, на той неделе на стройку устроился, гипермаркет делают, быстро-быстро. Там деньги уже другие пойдут.

– А мне говорили, как раз здесь деньги, – озабочено сказал Анвар. – Особенно теперь.

– В смысле теперь? А, новый директор? Ну, друг, новый директор обычно, наоборот, платить всем перестает. Или увольняет.

Анвар сморщился. Замирбек засмеялся:

– Нас-то не уволят, не бойся. Вот рабочие, я слышал, задергались. У них там слухи всякие ходят, все производство будут менять. И никто не говорит, в какую сторону – а новых уже набирают вовсю. И инженера вернулись, которых еще Неушев уволил. Ну, который прежний хозяин, он в тюрьме сейчас. Жену и любовницу из ружья бамм, прикинь.

– По пьяни?

– Ну да. Хотя он не пил почти. А нынешний вообще не пьет. Его тут потому все и боятся – непонятно, говорят, чего ждать от такого, все перевернет к черту.

– А что там переворачивать-то? И так видики делают.

Замирбек снисходительно оглядел собеседника и коротко, сдерживая себя, объяснил, что такое оборонный завод, как в России делаются дела, кто такие новые директора и куда делись старые. Анвар слушал не хуже, чем работал, внимательно и правильно реагируя на ударные моменты, разве что руками не всплескивал.

Замирбек все-таки увлекся и пел бы до вечера – или там до появления Мартынюка. Холод уберег. На середине длинного описания разницы между бывшим директором, который всем помогал с квартирами-садиками решать, и нынешним, который ввел штрафы, усилил охрану и нагнал в цеха странный народ, Замирбек обнаружил, что пальцами почти порвал себе подмышки. А ноги не чувствуются, и лоб как ороговел.

– Ох, заболтался. Дубак, шапку новую купить надо. Ты свою дорого брал?

Анвар нахмурился, вспоминая. Замирбек сказал:

– Да неважно, я все равно без денег пока – домой побольше отослал, мама болеет. Ништяк, мы привычные, в горах холодней. Давай, Анвар, дальше таскать. Ты если устанешь с непривычки, говори.

Анвар широко улыбнулся, потянулся и бодро сказал:

– Нам, уйгурам, все равно, что долбить подтаскивать, что отдолбленное оттаскивать. Тем более, после пятнадцати лет на вредном производстве.

Замирбек не понял, но согласился:

– Ну пошли оттаскивать.

И снова Анвар впахивал и не роптал. Замирбек даже задумался, не обстучать ли крыши уже сегодня, чтобы провести завтрашний день без напряга. Но посмотрел на багровые мочки ушей, которые новичок растирал тайком – и сжалился. Посмотрел на часы в телефоне – и охнул. С грохотом водрузил последний бак на место и сказал:

– Все, хватит. Пошли обедать.

Обед дворникам обычно приносили в комнату отдыха охранников. Это не всегда было удобно, потому что сами охранники обедали в общей столовой, а к гостеванию дворников относились по-разному. Олег Большой, например, над чурками несмешно подшучивал, а местных чморил – каждый раз почти до драки. Лешу с Димой сдерживали размеры Олега, но Замирбек подозревал, что когда-нибудь не сдержат, и давно прикинул, куда лично он в этот миг исчезнет.

Сегодня, к счастью, дежурили Виталик с Артуром, парни не вредные. Особенно Артур – Заурбек подозревал, что он имеет какие-то корни типа киргизских, но напрямую спрашивать не решался. Фамилия-отчество у Артура были русскими, а глаза – ну, глаза тут у всех довольно разные, это не доказательство. То, что Артур относился к нерусским почти душевно, тоже не доказательство – зато большая радость. Сегодня, например, он позвонил в столовку и попросил не нести еду, пока ребята не пришли. А когда разносчица Ира принесла только один набор судков, Артур без всяких разбирательств и проверок велел немедленно тащить еще один, для приунывшего новичка. Дождался, пока принесут, высказался на тему мудака Мартынюка, пожелал приятного аппетита и вернулся в «аквариум», к пульту с экранчиками.

– О, поджарка! – обрадовался Замирбек. – Слушай, тут готовят – язык проглотишь. Вот попробуй.

Уху Анвар обнюхал с удовольствием, а на второе уставился как на таракана.

– Давай-давай, – подбодрил Замирбек. – Это с виду так, а на вкус нежненько.

– А давай сам, – предложил Анвар, пододвинул ему судок, отхлебнул уху, довольно хмыкнул и участил движения ложкой.

Замирбек смутился, потом понял:

– Ты свинину не ешь?

Анвар повел плечом.

Вот деревня, покровительственно подумал Замирбек. Руки нежные, загар нездешний, опыта нет, паспорта тоже – понятно, что боится всего. Он назидательно сказал:

– Анвар, тут сдохнешь так. Тут все едят – и нам можно, иначе не выжить, понял?

– Не сдохну, – оторвавшись от супа, ответил Анвар – так не по-деревенски, что Замирбек вздрогнул.

Но тут же лицо новичка стало знакомо нерешительным. Он объяснил:

– Не хочу, честно.

Взгляд у него впрямь был честным.

Ну как хочешь, подумал Замирбек и потянул судок к себе. Посмотрим, как ты через недельку запоешь.

Песни до Замирбека не дошли. Анвар, поскрежетав по дну, попыхтев и оглядевшись, высказался по поводу того, как тут славно все устроено. Замирбек без удовольствия оторвался от поджарки и объяснил, что ночуют тут нечасто, у охраны своя общага, на Гагарина, с работягами вместе – туда фиг впишешься, даже не мечтай. И зачавкал, наверстывая.

Едва он почал нежданную добавку, Анвар, допив компот, почти незаметно обмахнул лицо ладонями и сказал:

– Ох, спасибо, друг. Никакого второго не надо. А где тут туалет, не подскажешь?

Замирбек промычал, что сейчас покажет, и начал вставать. Новичок торопливо сказал:

– Не-не, ты так скажи. Через охрану пройти можно? Хорошо, я у них и спрошу. А потом к Мартынюку. Там еще уладить надо, ты не жди.

Замирбек некоторое время прислушивался к звукам за дверью – Артур-то ладно, а Виталик мог и залупиться на тему «Я же внятно предупреждал новичков на территорию без сопровождения не впускать». Залупаться он не стал, а стал смеяться. Насколько расслышал Замирбек, Анвар рассказал анекдот. По-русски он говорил куда громче и напористей, к тому же без акцента. Инженер, без зависти подумал Замирбек. Чтоб тебе это пригодилось.

И вернулся к поджарке, пока не остыла.

От тепла и пережора Замирбек малость осоловел и даже задремал. Проснулся рывком, взмокший снаружи и высохший внутри, допил компот, посмотрел на экранчик телефона и охнул. Новичок шлялся где-то уже сорок минут. А может, давно вышел во двор и маялся там на холоде без дела, стесняясь вернуться на проходную.

Замирбек выглянул в «аквариум». Виталик мельком оглянулся на него и продолжил рассматривать мониторы наблюдения, на которых Анвара точно не было. Артур, подняв голову от сканвордов, удивился:

– Ты здесь еще?

– Ухожу как раз. Да мы там все сделали уже, – негромко объяснил Замирбек, пытаясь задавить акцент и чувствуя, что тот в результате распухает.

Он потоптался, ожидая и опасаясь, что ребята спросят про Анвара. Ничего не дождался, вышел во двор, потом за ворота, осмотрелся, подумал и вернулся на охрану.

– Артур, – сказал он нерешительно. – А новенький давно вышел?

Артур отвлекся от сканвордов и недовольно отметил:

– Не предупредил все-таки. Ну Мартынюк… Короче, там из хоздепа звонили, сказали, что новенького твоего забирают во второй цех, там что-то таскать-сбивать надо.

– Да он не умеет же ничего, давай-ка я… – всполошился Замирбек.

– Спокойно. Тебе сказали домой идти. В смысле, они тебя сперва взять хотели, но там что-то срочное, и оно твоей высочайшей квалификации, понимаешь, не требует. Так что новичок типа сам справится и домой пойдет. А ты прямо сейчас можешь идти. Так что свободен, земляк.

Замирбек пробормотал спасибо, спохватился и уточнил:

– Это Мартынюк сказал?

– Ну, какой-то его там. Сергеев, что ли. Он прямо от трубки Мартынюка спросил, отпускать тебя, нет. Тот отпустил.

Замирбек кивнул и затоптался на месте.

Артур вдруг вспомнил:

– А мне этот новичок твой понравился. Ржачный такой и шарит вообще. Виталь, а? Как он про камеру у второй технички-то, а? У сортира полезней было бы, а?

Виталик недовольно буркнул и несколько раз щелкнул кнопочкой под одним из экранов.

– Ну все правильно сказал, – подытожил Артур. – В охране раньше работал, да?

– Н-нет. Не знаю, – сказал Замирбек и пошел во двор. Дожидаться, если получится, ржачного и шарящего Анвара.

Не получилось, конечно.

Глава 2

Чулманск. Сергей Шестаков

Звонок так не совпадал с нормальной жизнью – если это вот можно назвать нормальной жизнью, – что Шестаков списал его на чудачества кураторов и просто забыл. Пока не напомнили.

Утро вышло удивительно спокойным, но Шестаков его сам разворошил. Взял и наорал на зама по общим вопросам из-за бардака на прилегающей территории. Шестаков орать не очень любил, но, во-первых, после двойного дня жестянщика в выходные даже пеший бросок от остановки вахтовика до проходной превращался в тай-цзи с акробатикой. А Захидов и сам радостно нарвался на встречный, вздумав вякать по поводу того, что завод дворников не напасется округу прибирать. Вот Шестаков и завелся. И про стоимость производственного травматизма рассказал, и личной ответственностью за каждого выбывшего из-за гололеда пролетария пригрозил, и прошлонедельную протечку крыши в третьем цеху припомнил для комплекта.

Захидов умчался бешеными петлями, как спугнутый заяц. Смотреть ему вслед оказалось приятно – а поэтому противно. С волками жить, напомнил Шестаков уже себе и начал планерку.

Новости из директорской жизни разлетались по заводу со скоростью свиста. Замы и начальники цехов вступали в кабинет на манер запуганных медузами купальщиков, здоровались тихо и глаза держали долу – кроме пары необходимых старичков, на полставки работавших фрондерами. Шестаков в очередной раз напомнил себе уволить секретаршу и в очередной раз передумал, когда она принесла кофе. Может, у нее автомат особый, так что любая освоит, неуверенно подумал Шестаков и постановил не отвлекаться на ерунду. И без того было на что отвлекаться.

Третий цех так и не выходил из режима пусконаладки. То есть формально подготовка завершилась, расконсервация оборудования прошла по инструкции и без эксцессов, выдернутые из слабооплачиваемой нирваны поставщики оборудования, поскрипев мозгами, рейсфедерами и что там у них еще участвовало в разработке комплексов АСУ, подтвердили штатность, а Жарков уверял, что модернизация и перевод управления на современную платформу подождут как не относящиеся к первой необходимости по целой куче причин, включая пресловутые военнотайные. Но Еремеев, бывший начальник третьего, настаивал, что оборудование еще не сыгралось, и надо подождать. А сколько ждать, не говорил. И как ускорить сыгрывание – тоже. Шестаков сильно страдал от этого, а еще сильнее – оттого, что не мог Еремеева уволить. Во-первых, его с большим трудом выманили с пенсии. Во-вторых, он так и не согласился подписывать стандартный договор, поэтому оставался круглым неотставляемым и. о. В-третьих, Жарков после консультаций с московскими светилами поставил Еремеева первым в список неприкосновенных. Спасибо хоть список вышел коротеньким.

Сегодня Еремеев порадовал хотя бы тем, что третий цех, скорее всего, запустится в начале декабря. И. о. главного инженера опять насипел кучку оговорок, к тому же начало декабря было сроком, который Шестакову месяц назад мог явиться лишь во сне и в качестве завязки кровавого кошмара. Но Шестаков достаточно изучил ситуацию и Еремеева, чтобы увидеть в объявлении повод для радости. Довольно крупный повод.

Обход территории его в этом убедил. Шестаков начал с третьего – и обнаружил там чистоту, тишину и напряжение за стеклом. Десятки людей в голубых халатах вглядывались во что-то малозаметное, обнюхивали громоздкие, но вызывающие уважение, а не смех, приборы, обменивались короткими репликами и возвращались к чему-то малопонятному и важному. В голове всплыло малознакомое слово «юстировка». Шестаков гнал его, пока пытался разобрать, ваньку инженерный корпус валяет или действительно обеспечивает возрождение работоспособности цеха и обороноспособности родины. Наконец Шестаков решил, что все взаправду, кивнул, покосившись на страшно независимого Еремеева – и вспомнил смысл слова. Глупо, но это Шестакова развеселило и успокоило. Дальнейший обход усилил благодушный настрой. НТЦ бурлил и взревывал. Подъездные железнодорожные пути, закрытые прежним руководством, шустро расконсервировались, пережили экспресс-латание и со следующей недели могли обеспечить нормальное сообщение с узлом «Чулманск-3», что снимало массу проблем, связанных с поставками, отгрузкой, безопасностью и секретностью. Четвертая площадка, где находился так называемый технопарк, была очищена от сброда еще месяц назад. Ремонт шел в полный рост, и с нового года бизнес-центр по-любому будет готов принять нормальных арендаторов. Территория у ворот была вычищена на удивление, так что пара ядовитых замечаний, приготовленных для Захидова, пропала – вернее, была отложена до неизбежного следующего раза. А в первом и втором цеху все было почти штатно. Загрузка, конечно, упала, пока новых работяг не набрали и не обучили хотя бы азам. Поднимется, наберут, обучат – в этом можно было не сомневаться.

Шестаков давно понял, что байки про уникальных специалистов и про пагубность жесткой кадровой политики являются частью неэффективного менеджмента. Уникальных специалистов не бывает, место ушедшего немедленно займет новый, ничуть не хуже. И он, Шестаков Сергей Иванович, русский, беспартийный и злой, ставить условия не позволит ни менеджерам, ни пролетариям. Шестаков специально в первый же день провел собрание, на котором предложил трудовому коллективу исходить из того, что новое руководство – это навсегда, старое не вернется, завод мой, а всякий, кому это не нравится, может уволиться немедленно.

Доля уволившихся оказалась все-таки выше, чем Шестаков рассчитывал – тридцать процентов во втором цеху, под шестьдесят – в первом, а менеджеров еще раньше почти полностью обновили. Не беда: завод вернулся к законным хозяевам ради третьего цеха, до разрухи числившегося первым и главным. В его границах любая динамика по сравнению с 10-летним простоем была положительной. Следовательно, Шестаков действовал в верном направлении. А первый и второй цеха его волновали даже меньше, чем арендные площади на Чернышевского.

В административно-бытовой корпус Шестаков вернулся, когда уже стемнело. В приемной было неожиданно свежо – арбузно не по сезону. Секретарша, упорно смотревшая в монитор, от щелчка двери вздрогнула.

– Простите, что разбудил, Людмила Петровна, – вежливо сказал Шестаков.

– Ох, что вы, Сергей Иваныч. Вас человек ждет… Ждал… Ох, прошу прощения.

Секретарша поправила прическу и застыла с пальцами у виска.

– Людмила Петровна, вы в порядке? Что за человек?

Она проснулась и продолжила вроде по теме, но как-то невпопад:

– Да, он ушел. Приятный такой. Здесь был, сказал, что из главка.

И гаснущим тоном пробормотала:

– Из какого главка?

– Действительно, из какого главка? – подхватил Шестаков, теряя терпение.

– Я да, я могу, – сказала Людмила Петровна. – Он вот тут сидел, а потом сказал, что пойдет – ну и пошел, значит…

– Так, – сказал Шестаков и решительно обошел стол.

Секретарша снова вздрогнула, но напрасно – никаких игр на экране не было. Было начало официального письма сити-менеджеру с просьбой ускорить перевод первых этажей рабочих общаг в статус нежилых помещений. Была у Шестакова одна мысль в связи с этим.

– Ага, – сказал он, смягчаясь. – Да, формулировать тут тяжко. Давайте, Людмила Петровна, кофе попьем. Полегче станет, а? Сделаете?

– Да-да, конечно, – всполошенно согласилась секретарша.

Шестаков шагнул к кабинету, вспомнил утренний разговор с Жарковым и спросил:

– А человек тот не сказал, из какого главка он? Главк МВД, ЦРУ там, или древнегреческий какой-нибудь?

– Нет-нет, – сказала секретарша с улыбкой и снова замерла, будто мучительно вспоминая.

Да что с ней такое сегодня, подумал Шестаков и замер сам. Секретарша медленно произнесла:

– Он сказал – «Морриган».

Сдержаться, приказал себе Шестаков, но опоздал.

– Что?

– Слово незнакомое, вот я и забыла, – радостно объяснила, тоже себе, Людмила Петровна, подняла глаза на начальника, усохла под его взглядом и сбивчиво повторила, судорожно пытаясь понять, ее-то вина в чем: – «Морриган» он сказал. Передайте, говорит, Сергей Иванычу, что я по этому поводу заходил – и попозже зайду.

– Когда попозже?

– Не сказал. Попозже – и все. А потом ушел – я и не заметила… Отвлеклась, что ли… – секретарша снова принялась бормотать.

– Кофе, – напомнил Шестаков и хлопнул дверью кабинета.

Некоторое время он размышлял, звонить ли Жаркову. Выходило, что звонить надо – но что говорить, было совершенно неясно. Приходил некто, брякнул импортное название проекта, в Чулманске никому не известное, и теперь я ой боюсь? Или Жарков именно об этом предупреждал с утра, когда невнятицу нес?

В охрану звякну, узнаю хоть, кто таков, решил Шестаков и потянулся к селектору – а тот ожил и сказал секретаршиным голосом.

– Сергей Иваныч, с охраны звонят.

– Дурдом, – с выражением сказал Шестаков.

– Простите?

– Ничего. Что хотят?

– Говорят, пришли к вам, из конторы, спрашивают, пускать ли.

– Откуда-откуда?

– Из конторы, – секретарша понизила голос. – Ну, из КГБ, значит, ФСБ то есть.

– Ага, – сказал Шестаков. – Это, видать, ваш загадочный гость вернулся. Ну, пусть заходит.

– Хорошо. Сергей Иванович, кофе готов.

– Ну, давайте гостю тоже предложим. Наберется там? Вот и хорошо.

Через пару минут Людмила Петровна, мягко постучав вошла в кабинет и сказала:

– Сергей Иванович, к вам товарищ. Из Москвы.

– Из Москвы даже, – уважительно сказал Шестаков и вполголоса уточнил: – Тот, что ли?

Людмила Петровна, покосившись за спину, отчаянно помотала начесом.

– Эвона как, – сказал Шестаков, откидываясь на спинку кресла. – Тогда я… Ладно. Просите.

Вот о чем Жарков-то говорил, подумал он. Надо было все-таки звякнуть. Впрочем, успеем – сперва выясню, что этому надо.

Гость был молод, крепок, весел, лыс – и, в отличие от большинства московских гостей, не проодеколонен насквозь. Он пожал Шестакову руку и представился:

– Матвеев, Денис, Федеральная служба безопасности. Спасибо, что приняли.

– Вас поди не прими, – пробурчал Шестаков, дождался, пока погаснет ответная вспышка чистой радости, и поинтересовался: – Чай, кофе?

– Да при таком запахе разве выбор есть? – удивился Матвеев. – Кофе, конечно.

Шестаков распорядился и, пока Людмила Петровна не внесла поднос, ожидающе смотрел на Матвеева. Матвеев сдержанно поблескивал макушкой и улыбкой. Пригубили оба, не дожидаясь ухода секретарши. Шестаков кивнул, Матвеев замычал и стал говорить разные слова. Секретарша воссияла ярче лысины гостя.

– Спасибо, Людмила Петровна, – сказал Шестаков. – Харсееву скажите, что я буду свободен минут через двадцать. Так, Денис, э?…

– Валерьевич, – не отрывая чашки от лица, а благодарного взгляда – от удаляющейся секретарши, сказал Матвеев. – Но лучше просто Денис. Да, полагаю, минут двадцать, не больше.

– Хорошо. Излагайте.

Матвеев кивнул, звучно всосал остатки, показав губами, как ему вкусно, бережно поставил чашку и сказал:

– Сергей Иванович, я понимаю, вы человек здесь новый. Но потому ваша оценка как минимум непредвзята. У меня нетривиальный такой вопрос: насколько завод защищен от чужого внимания и влияния?

Шестаков хмуро спросил:

– Удостоверение ваше можно посмотреть?

– Безусловно.

Матвеев встал, шагнул к генеральному и поднес удостоверение к самым его глазам. Перехватить не позволил – улыбнулся, извиняясь.

Шестаков вздохнул, не спеша надел очки, внимательно изучил документ, сличив портрет с моделью, и отметил, снимая очки:

– Тут отдел и специализация не указаны.

– Не положено, – сказал Матвеев, убираясь в кресло вместе с документом. – Но промышленная безопасность в мои обязанности входит, если вы об этом.

– И вы, получается, за всю страну… Ну ладно. Допустим. Теперь по поводу чужих. Кто интересует, конкретней: смежники, шпионы, инвесторы, кто?

Матвеев поднял брови и спокойно уточнил:

– А все в наличии, что ли? Вот все и интересуют.

– Тогда вам не ко мне. Шпионами и диверсантами зам по общим и безопасности занимается, инвесторами – финансовый, смежниками – снабжение и главинж. Я их сейчас предупрежу. И они квалифицированно…

– Сергей Иванович, Сергей Иванович, стоп. Прошу прощения – я с ними, будет нужда, непременно пообщаюсь. Мне хочется ваше мнение узнать.

– Хочется, – пробормотал Шестаков, но решил сдержать раздражение. – Знаете что, Денис, э…

– Просто Денис.

– Валерьевич, – упрямо вспомнил Шестаков. – Я человек, скажем так, государственный. Передо мной конкретную задачу поставили и конкретные сроки. Я должен ее решить и уложиться. Я этим и занимаюсь. Мне отвлекаться на сказки, оправдания и шпионские истории некогда.

– И все-таки…

– И все-таки давайте я для краткости объясню: лично я никакого чужого воздействия на мой завод не ощущал и не ощущаю. Если вы, конечно, не считаете, э… ну вот мой приход сюда и в целом наведение здесь элементарного порядка как раз чужим влиянием. Надеюсь на это, понимаете?

– О да. Я вас правильно понял, здесь это довольно распространенная точка зрения?

– А меня это не волнует, – с почти искренним удовольствием сообщил Шестаков. – Точка зрения, глас народа, любимый дедушка – это все не моя забота.

– Распространенная, – сказал Матвеев как бы про себя.

Шестаков, закинув руки за голову, немного поразглядывал собеседника и вполголоса объяснил:

– Молодой человек. Народ – он как баба. Любит того, кто имеет. Физиология такая. Через полгода, если меня переведут куда, хоть в «Газпром» начальником, ползавода будет плакать и кричать, что кровиночку обидели, а предприятие дьяволу отдали. Даже если этот Неушев придет – ему предъявят ровно то, что мне предъявляют. А-а-а, губят дело всей жизни, всех людей, не допустим, а-а-а. На это оглядываться – себя не уважать. Не советую.

– Спасибо. То есть вы считаете, что арест Неушева – это такой его перевод как бы в «Газпром».

– Не рекомендую меня раздражать, Денис Валерьевич. Смысла и пользы нет. Я предпочитаю сам выбирать поводы для раздражения.

Матвеев смущенно засмеялся.

– Да я и не пытался, выразился неудачно. Тут кругом все говорят, что Неушев из этого кресла в СИЗО буквально переводом и отправился.

– Я если жену и любовницу грохну… Тьфу-тьфу-тьфу… В общем, а кто бы не отправился—то? И при чем тут перевод? – осведомился Шестаков, не меняя расслабленной позы.

Матвеев пожал плечами и, явно кого-то пародируя, сообщил с чужими интонациями:

– Неушев рулил заводом сто лет, ОМГ попросила его подвинуться, он уперся, тут же удачно сошел с ума, убил всех вокруг – и ОМГ забрала «Потребтехнику».

– Кровавый режим как есть. ФСБ взрывала дома в Москве, как говорится, да? Вам виднее.

– А вам?

Шестаков тонко улыбнулся.

– У меня вот такой корочки нет, как у вас, чтобы рассуждать. И ей-богу, вы бы лучше с коллегами своими местными пообщались. А я ничего не увлекательного скажу. Убил – сел, больше ничего. И не сильно интересуюсь. А случайно он именно сейчас свихнулся, специально, или еще как – это вопрос не ко мне.

– Да у меня пока и вопроса такого нет.

– Пока?

– Пока, Сергей Иванович. То есть, прошу прощения, до свидания и всего вам хорошего, – сказал Матвеев, вставая.

Руку он подавать не стал – да и Шестаков специально продолжал держать пальцы на загривке, хоть они и занемели, кажется.

Уже от двери Матвеев спросил:

– Так я могу с вашими замами пообщаться?

– Да вы все можете, – весело воскликнул Шестаков, с облегчением разводя руками. – Мой завод – ваш завод. Как говорится, что душеньке угодно и в любой последовательности.

Он отжал кнопку и попросил Людмилу Петровну организовать встречи товарища со всеми, с кем тому угодно.

Матвеев душевно поблагодарил и притворил открытую было дверь, потому что услышал:

– Вы, кстати, один приехали?

– В смысле?

– Ну, может, с бригадой, и по очереди ходите.

– Ну, я все-таки не из Генпрокуратуры, чтобы толпой сразу, – рассмеялся Матвеев. – Сапсэм один. Так что если вдруг чего надумаете или вспомните – мне и звоните, хорошо? Телефон я секретарше оставлю.

Шестаков улыбнулся и отвернулся к компьютеру. Дождался, пока мягко затворится дверь, потом, после недолгого бубнежа, совсем уже неслышно, вздохнет дверь приемной, а секретарша доложит, что чекист ушел к Еремееву.

И только после этого набрал Жаркова.

Глава 3

Чулманск – Москва. Денис Матвеев

Эти два дня вымотали дико – почти как последняя длинная командировка. Но там хоть более-менее ясно было, в чем подляна и что надо делать срочно, а с чем можно уже не торопиться. А тут ни фига не понятно.

Чулманск оказался вполне ожидаемым городом-при-заводе – ну хорошо, большим городом при большом заводе. А люди там были какими-то неожиданными.

От «соседей»-то[9] ничего иного ждать не приходилось. В городском отделе ФСБ приезжего москвича, как положено, встретили кривой рожей и принялись терзаться разными подозрениями по поводу того, что это опять проверка с неминуемыми кадровыми и структурными выводами. Это было нормально. Но далее следовал этап «Точно не по нашу душу? – ну, тогда мы вам не мешаем». Везде следовал, кроме Чулманска. Майор из местного отдела успокоился даже быстрее обычного, но в равнодушие не впал, а упорно продолжал интересоваться, кого товарищ Матвеев знает там да с кем собирается повидаться тут. И явно не верил ни единому слову. Своему слову, что характерно, не верил тем паче.

Остальные вели себя еще хуже. Они показывали бумаги, водили по местам убойной славы и затапливали информацией – но самого поганого разбора. Врали, хитрили, перебрасывали стрелки и кидали косяки куда подальше. Сослуживцы Неушева на ментов, менты на следаков, следаки на прокурорских, те на родственников фигуранта и терпил, а родственников дома не случилось. Единственным исключением, по-своему неприятным, оказался преемник Неушева – он тоже кидал косяки, зато не врал и не хитрил.

Все косяки упирались, как положено, в Москву. Спрашивается, чего приезжал. С другой стороны, как было не приехать-то. И как было не уехать – с чистой совестью и пустотой в секторах сознания, отвечающих за творческие планы и уверенность в будущем.

Хотя бы убедился, что ОМГ, что Жарков и что все неслучайно. Ну и хватит для начала.

Жарков долго ломался и все передавал через секретаршу, что лучше бы на той неделе, потом начал явственно врать про срочную командировку. Принять согласился нехотя, в несуразное время и на пятнадцать минут, которые выкроит до важной встречи с инопартнерами.

Какие там инопартнеры бывают у ОМГ, да еще без пятнадцати десять вечера, выяснять было неохота. Положение обязывало, но куда больше оно обязывало продвигаться по основной теме, хоть миллиметровым ползком – и тут уж было не до частностей.

Их и без того было выше крыши, частностей-то – и в Чулманске, и в дороге, и в Москве. Приходилось организовывать билеты, совать всем в нос различные корки, пересаживаться из машины в метро, делать солидные концы пешком, вернее, бегом, и все равно безнадежно опаздывать, звонить с просьбой задержать самолет-состав-машину-планету на пару минут, выслушивать очередную утомленную отповедь, звереть и успевать в последний миг.

К ОМГ он тоже успел, хоть уже и не чаял. Был нормальный московский вторник. Трафик встал неподвижной кольчугой, не способной ни двинуться, ни позволить выпасть из себя ни единому звену – только вонять выхлопами, слепить стоп-сигналами и иногда истерически гудеть. Когда выдраться из второго ряда все-таки удалось, оказалось, что нереально припарковаться или свернуть на второстепенную. Когда получилось – по бордюрам, замерзшим газонам и почти что по пешеходам, – прорваться в незнакомый дворик, место нашлось самое стремное, за мусорными баками, а метро закопалось в семи трамвайных остановках – причем трамваи не ходили из-за забивших пути машин. А в метро был фарш – оптовая замороженная партия.

Тем не менее, до особнячка на Садовой-Кудринской удалось добраться почти живым, относительно целым, не слишком взмокшим – и за десять минут до назначенного срока. Чтобы успокоиться – и тут же озвереть.

Особнячок был обнесен плотной оградой. Посреди ограды были сомкнутые ворота и калитка с будкой. В будке – бдительный дебил в черной униформе. Ворующий не минуты даже – часы чужих жизней. Он минуту рассматривал паспорт, сравнивал фото с оригиналом, читал вслух имя-отчество, строго, с уральской гнусавинкой, интересовался, а почему такое позднее время и точно ли господин заместитель генерального директора ждет гостя, старательно переписывал все данные в толстую тетрадь почерком пятиклассника-хорошиста, мучительно долго искал пропуск нужного образца и долго, тыкая вполне ухоженным, кстати, ногтем в целлулоид, объяснял, что надо не в карман сунуть, а непременно нацепить на лацкан или воротник, вот прямо сейчас, под пальто, и не снимать, пока не покинете здание. Можно было сказать ему пару ласковых или пригрозить начальством – но это затянуло бы процедуру. А так – дождался многозначительного «Удачи, Денис Валерьевич», мотнул головой и быстро пошел мимо заснеженных елок.

В особняке за елками, как ни смешно, тоже бдел дебил, на сей раз в цивильном костюме, впрочем, стоимостью не сильно превосходящем униформу чоповца-вратаря. Он еще раз проверил паспорт Матвеева, игнорируя шипение и тычки в старательно прицепленный к лацкану гостевой пропуск, – но таки удовлетворился и даже выделил провожатого в таком же черном костюме.

Получилось тик в тик, как в королевской Англии. Даже в просторной и пустой, кстати, приемной посидеть не удалось – Жарков увидел сквозь раскрытую дверь, сложно махнул рукой, приглашая гостя раздеваться-проходить и отпуская провожатого.

Разговор тоже получился вполне английским. Кэрролловским даже.

Жарков смахивал на отставного полковника, строгого, но справедливого – и с пригашенной бровями искоркой. Он тепло поприветствовал, еще теплее попросил документы, охотно порадовавшись утомленной реакции собеседника, со вкусом прочитал имя-отчество – корпоративная традиция у них такая, что ли, – осведомился, чем может быть полезен, на десятой буквально секунде кивнул и начал вещать.

Дорогой Денис Валерьевич, вещал он, стратегические интересы страны, вещал он, и Чулманск – существенная часть этих интересов, вещал он. Останавливался, с непонятной иронией оглядывал гостя и продолжал: завод должен работать, прежний владелец этому противился – противился, следовательно, национальным интересам, а это вредно и ненужно. Стало быть, его нынешнее местопребывание юридически и исторически обусловлено и неизбежно. Кто пойдет против национальных интересов? Я – нет. Вы, наверное, тоже, так, Денис Валерьевич.

Денис Валерьевич хотел поинтересоваться, а кто это так лихо определяет национальные интересы и сносит неинтересы. Но это тоже было лишним. Он спросил про другое: а что, если развитие ситуации в Чулманске не устраняет ущемление национальных интересов, а переносит ущемление, ну, скажем, на другой бочок.

– Это как? – поинтересовался Жарков легко, но со значением. Недобрым.

– Ну, допустим – просто допустим, хорошо? – что Неушев, это как раз бывший владелец, не виноват, что внедрению «Морригана» он не сопротивлялся, а хотел все сделать по правилам и чтобы, это, обеспечить надежность производства и продукта. Соответственно, нынешний, скажем, форсаж – он эту надежность подрывает, а следовательно, и национальные…

– Достаточно, – сказал Жарков с лицом, которое будто сроду не улыбалось. – Я вас услышал и хочу предупредить: вы в минуте от нарушения конвенции.

– Простите?..

Жарков покусал губу, разглядывая собеседника, и снова сделал лицо умеющим смеяться.

– Ах вон как, – сказал он. – Хорошо. Лекции вам читать у меня ни права нет, ни времени – сейчас делегация подтянется, важные переговоры, так что уж простите. Вот вам короткий емкий совет: доложите начальству, скажите, что Жарков указал на опасность нарушения конвенции. Если начальство тоже не в курсе, пусть обратится по инстанции, под кем вы там – Аксючицем, нет, Тракеевым, скорее, так? И вот он пусть все вам объяснит – ну или без объяснений приказ даст, не знаю уж, Леонид Александрович, как у вас в Лесу принято.

– Не понял, – сказал Соболев, холодея.

– Это нормально, – спокойно сообщил Жарков, вставая. – У вас начальник есть, непосредственный? Вот его и спросите. Все, время. Всего хорошего.

Соболев еще пару секунд посидел перед человеком, который видел законспирированные ФИО сквозь документы прикрытия и небрежно швырялся фамилиями замначей СВР, произнесение которых вслух было полновесным уголовным преступлением. Посидел, встал, кивнул и пошел.

От великой задумчивости он едва не забыл пальто, уже на лестнице пожалел, что вспомнил – иногда такие обоснованные возвращения оказываются полезными. Впрочем, Соболев понимал, что в оглоушенном состоянии много пользы из деталей не извлечь. С уже свалившимися данными сладить бы.

Он попытался прийти в себя в вестибюле, неторопливо и тщательно одеваясь, хотел было отдать пропуск старательно смотревшей мимо охране, потом мстительно подумал, что фиг. У кого взял, тому и верну. А то ведь не выпустит еще, сообразил Соболев запоздало, хихикнул и снова сорвался в вычисления: откуда, зачем и что это значит.

Так увлекся, что чуть не проскочил будку охранника насквозь – ткнувшийся в бедро турникет остановил. В будке было пусто и тихо, за отсвечивающим стеклом криво стояла светлая щель – видимо, там была подсобка. Кто-то трепался по-английски – негромко и вдали, на грани слышимости – вроде про то, что еще три дня пробудет в Канаде. Говор американский, откровенно восточный: Новая Англия – Мэн или Массачусетс, но не Нью-Йорк.

Охранник практикуется, мрачно подумал Соболев и рявкнул по-английски:

– Есть кто дома?

Из щели вывалился непонятный шум, а следом – давешний дебил, старательно подтягивающий штаны.

Ага, подумал Соболев, но переключаться было лень, и он продолжил по-бостонски:

– Сэр, могу ли я покинуть наконец сию гостеприимную обитель?

Дебил зыркнул из-под низкого козырька и спросил по-уральски:

– Выйти, что ли?

– Ayup, – с наслаждением подтвердил Соболев. Ему чего-то стало смешно.

Дебил протянул руку.

Соболев хотел было хлопнуть ладонью о ладонь по-рэперски, но решил, что это уже перебор. Он вложил пропуск в не по сезону загорелую кисть, кивнул и вышел сквозь пыхнувший зеленым огоньком турникет.

За калиткой было ветрено и казалось сильно холодней, чем во дворе. Особенно холодно было закутанному мужику в ярком пуховике, который вертелся у ворот, вдувая в телефон клубы пара и длинные английские фразы. Натурально бостонские.

Вот это пронизывающий эффект у чувака – сквозь две стены слышно, уважительно подумал Соболев, машинально соображая, чего янки так орет про ржавчину. А, это ж имя такое – Расти.

Амер прервался, сунул телефон в карман, повертел головой, отыскивая провожатого. Тот деликатно стоял поодаль в коротком пальто и вязаной шапке – как Соболев, в общем. «Сосед», как минимум.

Они внимательно оглядели друг друга, пока амер, путаясь в ногах и словах, которые считал русскими, пытался пройти в калитку, не сбив Соболева. Не врал Жарков про встречу – этого янки и ждал.

В голове у Соболева мгновенно возникли три блестящих плана вербовки или просто контакта с американцем, который, раз уж приперся в ОМГ, знал всякое про оборонное машиностроение США и мог – чисто теоретически – частью знаний поделиться.

Соболев извинился и шагнул назад.

Не место, не время, не судьба.

Он отвел глаза от покачивающейся калитки, поднял шарф повыше и зашагал к метро.

Слежки он не заметил. Без средств импульсного перехвата это было нереально.

Глава 4

Москва. Адам Дарски

В ноябре в России темно, холодно и случаются революции. Это все, что Адам знал про ноябрьскую Россию. Знал, верил и совершенно не собирался проверять. Но сработал фактор мастера.

Фактор был трудноописуем, как стиль всякого классного игрока, а от противного описывался незамысловато: «Нормальные люди так не делают». Но у нормального человека обороты не росли на тридцать процентов в год, особенно в плотном и специфическом бизнесе безопасности. У Boro Security росли. А в прошлом дохлом году, когда все сели на копчик ровно и старались не дышать, выросли на пятьдесят четыре процента. Мастер не сидел, а метался по всему миру – и Адама метал так, что Адам за неполный год выправил золотую карточку.

Теперь можно было замахиваться на платиновую. Страшно не хотелось – а куда деваться.

Мастер позвонил из Канады – судя по богатому звуковому сопровождению, из самой середки леса, заваленного снегом и, не исключено, вывороченными соснами (иголки которых завязаны в ирокезскую надпись «Гуроны сосут»), а также веселыми бульдозерами и лесорубами в масках хоккейных вратарей. Мастер не включил изображение, хотя скайп позволял. Позвонил и сообщил, что тут все гладко, но требуется еще несколько дней, а тем временем надо расковырять русскую тему – так что отправляйся, солдат, в Москву…

Мы же принципиально не работаем с Россией, ты сам в восьмом запретил, возмущенно заорал Адам. Мастер хладнокровно сказал, что бывают исключения, подтверждающие правила, и сейчас под его чутким руководством происходит именно такое исключение. А чего в Москву, а не сразу в Чудо… Челяб… Чулманск, осведомился Адам, попутно утвердившись в мысли, что исследователи, удивлявшиеся заковыристости русской души, не пробовали говорить по-русски. А вот в Чулманск ни в коем случае, сказал мастер тоном немецкого капрала и приступил к чуткому руководству.

Адам слушал полминуты, потом замотал головой и громко предложил: «Может, по почте?»

«Это испытание, солдат», – громыхнул мастер в трубку, привычно проигнорировал ответный гром и продолжил неторопливо швыряться именами, городами и тезисами.

Адам, оскалившись, писал на диктофон. Потом все стер, чтобы по-честному. Пару пунктов проверил, с совершенно удовлетворительным результатом.

Но сперва, понятно, завершил разговор с мастером – естественным вопросом: «Мастер, а если пошлют?»

«Не пошлют, – сказал мастер. – Узнай телефон Жаркова, звони прямо ему в приемную через сорок минут, у них как раз рабочий день начинается.

У Адама день как раз заканчивался, причем не рабочий, а календарный. Напоминать об этом был глупо, оставалось выполнять и надеяться, что все-таки пошлют.

Какое там. Вот за это Адам ненавидел мастера особенно тепло и нежно – за то, что, гад, не ошибался. Волноваться пришлось всего пару минут, что его соединяли с Жарковым, до работы, между прочим, еще не добредшим. Потом с Адамом общались как с давно потерянным дедушкой-миллионером – и по телефону, и по почте, куда он отправил подготовленный, оказывается, мастером проект декларации о намерениях. Русские так пылко возжелали принять на себя расходы, связанные с проездом и проживанием, что Адам устоял лишь из-за категорических инструкций мастера. Зато не устоял перед приглашением приехать, увидеть настоящую Россию и договориться о чем возможно, а по остальным вопросам определить параметры дальнейших переговоров. Таковы были инструкции, опять же.

То есть сначала Адам не поверил, что ехать надо прямо сейчас. Мастер о такой возможности предупреждал, но это же мастер, а нормальные люди так не делают. Русские, понятно, тоже ненормальные, но по-другому. У них и пословица есть про медленные сборы и быструю езду. Русский военный концерн – не коммерческая радиостанция Кинг Сити, Орегон, приглашать первого дозвонившегося в гости, да немедленно, ему не полагается. Но пригласил, наобещал, ничего не требуя взамен, и был ласков до омерзения – так, что Адам дрогнул, решил не ехать и позвонил мастеру с твердым намерением ровно это и объявить. Может, даже без основания. Сейчас не холодная война, но мир довольно холодный, особенно в России. И проверять это лишний раз никому не – ну и так далее.

В скайпе мастера не было, а звонок он сбросил. Адам обрадовался – теперь и объясняться не надо, а потом все можно будет обосновать, сославшись на сброшенный звонок.

Мастер перезвонил через пять минут и первые пятнадцать секунд даже слушал. Потом начал говорить. Немного спустя – можно было сказать точнее, но не хотелось даже глазами возвращаться к чему бы то ни было, связанному с этой беседой, – Адам пятый и совсем уже нервный раз воскликнул «Ладно, ладно, сделаю», нажал отбой, порычал на низкую луну и набрал Москву.

Новый рабочий день мог оказаться бесконечным, а оказался многоконечным. Точнее Адам сказать не мог, потому что сбился со счета на третьем, кажется, конце. Первый он опрометчиво обозначил, когда завершил переговоры с оформлениями, за пять минут доехал сквозь синюю пустоту и желтое мигание светофоров до дома и вырубился, едва покинув душ. Второй очевидный конец вахте пришел вскоре после обеда, который Адам раздраженно пропустил, потому что надо было добить и отправить в инженерный корпус итоговый меморандум по согласованному техзаданию. Адам это сделал – и мог чувствовать себя свободным аж до аэропорта. Третье очевидное завершение рабочего дня случилось в самолете, отправлявшемся в завтрашний день, который досрочно наступил в Старом Свете – вопреки старости света, репутации России и здравому смыслу. Адам смолол пресный ужин из морепродуктов, посмотрел вслед жгучей стюардессе, подумал, что было бы неплохо – и проснулся от ее вопроса про предпосадочную выпивку. Вообще такие вопросы были лучшим будильником, но не при двух сотнях свидетелей. Опять проспал свое счастье, мелькнуло сожаление в незатекшей части мозга, и Адам устремился к новым завершениям дня.

Они не заставили себя ждать.

Очередной календарный перескок Адам едва не устроил себе, выглянув в иллюминатор. Он был готов ко снегу – но к такому поди приготовься. Снег не шел, но был везде – и выглядел не по-рождественски, и даже не по-арктически. Он был тусклым, подержанным и безнадежным, как в европейском фильме про первую мировую войну. Выходить в него не хотелось. Хотелось завернуться в плед и, не вылезая, потихоньку дождаться обратного рейса. Ну или хотя бы вознаградить себя беседой со стюардессой – чтобы она упрашивала, а Адам обаятельно капризничал. Вместо пуэрториканки подошла квадратная азиатка с такой умелой улыбкой, что снег на ее фоне показался довольно привлекательным. Адам молча собрался и выскочил в объятия русской зимы.

Ради Адама русская зима приняла облик похожего на профессионала-средневеса парня при табличке, дешевом галстуке и плохом, но понятном английском. Сергей деловито свез Адама в гостиницу, дождался – не исключено, что под дверью, – пока тот отметит очередную кончину дня душем и коротким пересыпом. Потом, почти не интересуясь мнением дорогого гостя, выгулял его до ресторана русской кухни, где Адам честно отказался от всего, но все равно налопался до треска в боках. Треск был, кажется, натуральным. В ресторане-то его скрадывал вездесущий лаунж, а вот в джипе угрожающие звуки разнеслись, кажется, на весь салон. Адам не успел толком постесняться: вырубился. Потом вырубился еще раз и еще раз. Наконец осознал, что выспался окончательно, с силой потер лицо ладонями и спросил:

– Долго еще?

Сергей повел плечом и сказал что-то не по-английски, но, кажется, и не по-русски.

Адам завозился, потянулся, огляделся, охнул и спросил:

– А давно едем?

– Давно, – со вздохом признался Сергей.

Адам посмотрел на часы и охнул снова. Ехали полтора часа.

Впрочем, «ехали» было слишком сильным термином. Машина стояла. Насколько подсказывало подсознание, стояла она и раньше. И все-все-все машины вокруг стояли, как голодные крепостные, еще не родившие концепцию бунта. Вокруг салона специально для Адама раскинулся флаг исторической родины – рубиновый свет справа и вперед до дырки тоннеля, белое полыхание слева и вперед до дырки тоннеля. Салон джипа, несмотря на фильтры и неумеренные ароматизаторы, сам превращался в дырку тоннеля, душного и загазованного.

– Вторник, – сказал Сергей, будто это все объясняло.

Возможно, это действительно все объясняло.

Днем Адам убедился, что водил Сергей мастерски и втискивал Lexus в щель, скудную даже для малолитражки. Но сейчас разогнаться не то что велосипедист не смог бы – голодной Дюймовочке пришлось бы выступать с оглядкой и недолго.

Пару раз Сергей победил пространство, время и логику сказки вместе с правилами дорожного движения. Он сумел продраться в правый ряд, влезть парой колес на скользкий бордюр и сделать сотню метров по тротуару и почти по прохожим. Прохожие спокойно уворачивались, как от привычной помехи. Адам был непривычным, но предпочел зажмуриться и откинуться на спинку, чтобы удержать равновесие в перекошенном салоне и не увидеть лишнего.

Надолго его не хватило. Сергея, впрочем, тоже. Джип, мягко качнувшись, остановился в дюйме от запорошенного снегом страшно неуместного здесь и сейчас Mercedes-купе. Mercedes был припаркован, как и еще десяток машин перед ним.

Сергей извлек откуда-то снизу мигалку вполне полицейского вида, опустил окно и постучал мигалкой в черное стекло урчавшего рядом внедорожника, близнеца Lexus, в котором сидели Сергей с Адамом. В Штатах такие были отличительным признаком всасываемых климаксом университетских профессоров. Стекло опустилось. Водитель соседнего внедорожника улыбнулся, пошарил под пассажирским сиденьем, извлек оттуда мигалку – тоже близнеца – и показал ее Сергею.

Стекло поднялось. Сергей закрыл окно, повертел мигалку в руках, что-то пробормотал и спрятал обратно. Повернулся к Адаму и виновато сказал:

– Видите, дорога занята, а мы опаздываем. Может, предпочтем пеший переход?

«Предпочтем» Адама умилило, ситуация в целом позабавила – к тому же он терпеть не мог злостных нарушителей дорожных правил. Но уточнить все-таки было нелишне:

– А идти далеко?

– Нет-нет, здесь рядом. Около… нет, если в футах… в ярдах… Полмили, не больше.

Получилось, может, и меньше. Правда, идти Адаму и Сергею пришлось так извилисто и быстро, да с таким скольжением, что было уже не до измерений. Но на часы Адам смотрел и зафиксировал, что дорога отняла двадцать минут, причем в последние десять темп пришлось сбросить – после того, как Адам все-таки грохнулся. К счастью, на выставленные ладони и не больно.

– Москва, – сказал Сергей тем же объясняюще-извиняющимся тоном, что и давеча про вторник. Адам извинение понял и принял безоговорочно, но зарубил спросить с мастера за такую командировку по максимуму.

Тут Сергей, перестав обозначать утомившую уже поддержку под локоток высокого и падучего гостя, сказал:

– Все, пришли, нам сюда, – и показал на ворота в глухом заборе старинного вида. – Вот ОМГ.

ОМГ, в рифму охнул Адам, с ужасом вспомнив, что забыл позвонить мастеру. Мастер просил связаться для последнего инструктажа минимум за полчаса до встречи с Жарковым. Адам это дело заспал и зашагал. Вспомнил только сейчас. Лучше поздно, упрямо подумал он еще раз, извинился перед Сергеем и достал телефон.

Мастер ответил сразу и на сей раз словно из студии. Выбрался из дебрей, понял Адам, и вывалил подготовленную формулировку «Все, мы готовы к встрече», правдивую и избавляющую от уточнений.

Пронесло: мастер риторически подивился ночному часу, выбранному для встречи, и деловито принялся вталкивать в Адама оба сценария разговора, расписанные по репликам и чуть ли не по вздохам. Адам внимательно и бестрепетно выслушал все эти «А когда он скажет, что раз так, то нет и смысла в беседе, ты скажешь, что с прежним руководством смысл был очевиден – с 70-процентной локализацией производства и выходом на готовую продукцию в течение двух лет», подтвердил, что все понял и, покосившись на деликатно отошедшего Сергея, вполголоса рявкнул, что да-да, про передачу документации непременно скажу, впроброс, но четко. И поинтересовался, почему всем этим надо заниматься именно сейчас. Да я верю, верю, и твоим данным, и твоим источникам. Но раз они велят придавать первоочередное значение и форсировать, чего ж ты сам всем не занялся, а меня как флэшку используешь? Да я помню, что в Канаде и минимум неделю – я не понимаю, с какого бодуна Канада возникла и почему нельзя ее было отложить, раз нам Москва так стратегически необходима? Про Канаду ты ни разу не говорил, и никаких наших интересов там я не припомню. А, Расти? Расти?

Расти молчал. Адам посмотрел на экранчик, потом вслушался: сигнал шел, в динамике что-то шуршало, шевелилось и неразборчиво восклицало. Адам послушал еще немного, пожал плечами и решил поскорей заканчивать. Топтание на месте не грело, да и Сергей из деликатного удаления довольно выразительно поглядывал то на подопечного, то на часы. Адам сам глянул на часы и выразительность остро оценил – но для очистки совести все-таки сообщил в трубку, что все понял, все запомнил, так что не беспокойся, о результате отчитаюсь, давай, Расти, до связи.

Адам рванул к дверце рядом с воротами, едва не сбив подвернувшегося плотного парня, одетого, как советский диссидент из голливудского фильма, извинился, использовав половину известных ему русских слов, юркнул в будку, где было не теплей, но темней, чем на улице – и тут телефон запел Синатрой. Расти в свое время назначил Адама невольным исполнителем «My Way», а Адам в ответ и в память о британских корнях заставил мастера звонить секс-пистолзовской переделкой того же хита. Сперва это веселило Адама, потом он привык, а теперь испугался. Он слабо представлял, можно ли пользоваться мобильными телефонами на контрольных пунктах русских военных концернов, поэтому выдернул телефон и нажал кнопку приема со скоростью Уайетта Эрпа. И едва не выронил трубку, потому что мастер рявкнул во весь голос и чуть ли не в объемном звучании:

– Адам, ты где сейчас?

Адам вздрогнул, затравленно оглянулся и отчаянно прошипел, кажется, на пол-Москвы:

– Расти, все, я уже вхожу за их периметр, потом перезвоню!

Снова сунул телефон в карман, даже выключив, и долго не мог понять, что же не так.

Очень многое было не так.

Контрольный пункт представлял собой коридорчик с турникетом, торчащим из неказистой кабинки – примерно из такой в Адамовом детстве жирный Сарни торговал жуткими сэндвичами, хотя арестовали его не за них, а за толкание крэка. В России полиция тоже была на высоте: в кабинке не оказалось ни Сарни, ни его местного аналога, ни кого бы то ни было. Адам решил, что вопиющая вакансия связана с поздним часом, тем более, что турникет горел зеленым. Втиснувшийся следом Сергей, похоже, так не считал. Он постучал по стеклу, всматриваясь в засвеченную щель, крикнул, видимо, имя, которое Адам не разобрал – но точно не Сарни. Просунул руку в окошко, что-то там с трудом переключил и коротко переговорил по селектору из неудобной позиции. Адам прошел через турникет, вроде понял, в чем странность, сделал уже шаг назад, но потерял мысль: Сергей вернулся в нормальное положение, неловко улыбнулся и пригласил продолжить путь, потому что время.

И с Жарковым все оказалось не так. Адам готовился увидеть или зловещего мозгляка, или лоснящегося борова под охраной десятка головорезов. Но вице-президент ОМГ был один, внешность имел крайне интеллектуальную и утомленную, к тому же общался на диковинном английском с головокружительным запасом слов, казенным построением фраз и жутким произношением – даже не славянским, а каким-то древнегерманским. Адам решил на этом фоне славянскими богатствами не сверкать. Но Жарков сам осведомился:

– Вы не из русских будете?

– В какой-то степени, – ответил Дарски, широко улыбаясь и впадая в счастье от того, что его не слышит деда Джо, он же дзядек Юзеф. Дедушка любимого Адамека за такой ответ удавил бы. Руками. Из-под земли. Быстро и наверняка.

Не так вышло и с беседой. Адам верил, конечно, в умение мастера смотреть на пять шагов вперед и влезать в головы незнакомых людей. Но до откровенного камлания «Если он скажет так, то ты скажи вот так», да еще всего с двумя-тремя вариантами развития событий, мастер раньше не опускался. А Адам не насиловал память, исходя из того, что безупречно сцепленные, логически обусловленные и лексически совершенные последовательности Расти Харриса распадутся стаканчиком конфетти на второй секунде живого диалога.

Пришлось не насиловать даже, а драть в условиях, приближенных к боевым. Потому что разговор пошел по сценарию номер два, агрессивно кооперационному – и достиг пика, когда Жарков, потерев висок, сказал: «Раз так, то нет и смысла в беседе». Адам, холодея, улыбнулся и почти без запинки повторил за ожившим в височной доле голосом мастера: «Очень жаль. С Неушевым мы видели вполне определенный смысл: семидесятипроцентную локализацию производства и выход на готовую продукцию в течение двух лет».

Жарков улыбнулся так широко, что Адама махом, с занемевшей макушки до отсыревших пяток, ошпарили все слышанные и читанные ужасы про русский бизнес, бандитский режим и методы КГБ. Но то ли шляхетская кровь взыграла, то ли подействовали камлания – или ступор раз в жизни накрыл вовремя. Адам заулыбался в ответ, лихорадочно соображая, куда бежать и кому звонить в случае чего – даже телефон посольства не выписал, дурак.

Жарков убрал улыбку, по-лошадиному выдохнул и сказал почти жалобно: «Неушев, Неушев. Будто мимо него дороги не ходят. Ну хорошо, давайте считать, что я это понял и зафиксировал как существенное условие. Попробуем рассмотреть остальные условия и результаты».

И собеседники соскочили в сценарий номер один, по которому благополучно мчались минут пятнадцать. Надо очень хорошо знать людей – не людей вообще, а вот этих конкретных, или хотя бы социальную группу, к которой они принадлежат, их повадки, манеры, ценности и вокабуляр, – чтобы так точно вырезать будущее из невнятного прошлого, вяло размышлял Адам, пока оперативная память выщелкивала из него одну за другой готовенькие реплики – как пули из обоймы. Мастер этих людей и группы не знал и знать не мог, никак. Значит, он был все-таки гений. Что и требовалось доказать.

Даже обидно немножко.

Предписанный сценарий финишировал предписанным взаимным удовлетворением и ритуальным обменом обещаниями. Предписанными же. Жарков настаивал не на недельном, а на трехдневном сроке подготовки первой документации, зато легко согласился именно с двухнедельным паллиативом, а потом, как и предсказывал мастер, предложил гостю окунуться в кипящую жизнь вечно юной Москвы.

Прошедший день был достаточно длинным и странным, чтобы растягивать его еще и кипящими удовольствиями. Это понимал даже вечно разъедающий Адама тестостерон, который на сей раз булькнул чисто символически и обрадованно затих на первом же слоге древней формулы «В следующий раз непременно». Уезжать, в конце концов, он пока не собирался. Жарков это понял и пообещал вернуться к теме завтра. Весьма многозначительно пообещал.

В радости от того, что все сделал как надо, а также в переигрывании предварительных треволнений Адам провел всю дорогу, теперь удивительно короткую, до джипа и гостиницы. Он напрочь забыл про глодавшую его странность недавнего ощущения. Тепло распрощался с Сергеем, принял душ, напевая и сдержанно сожалея о своей утомляемости, опасливости и моральной устойчивости, и почти уже решил отринуть глупые страхи. Но постель была томительно широкой и мягкой. Полежу пять минут, а там и с грехами определимся, подумал Адам, присел – и вскинулся уже глубокой по всем меркам ночью. За разноцветно озаренным с улицы окном падали крупные перья снега, в комнате густо стояла тишина, изредка надрываемая ширканьем автомобилей, а в голове такую же густую тишину обминало со всех сторон бессмысленное словосочетание «Объемное звучание».

Нет, не бессмысленное.

Телефон Адама не поддерживал объемного звучания. Он племяннице на день рождения такой вручил, а сам был человеком взрослым, серьезным, немузыкальным и с острым слухом – потому купил стандартный смартфон. А голос мастера в той как бы сарниной будке доносился с обеих сторон. Функция объемного звучания возникла в стандартном смартфоне самостоятельно. Каким-то чудом.

Если не допускать, что чуда не было, а мастер звонил Адаму, стоя в паре шагов от него. В будке Сарни, например.

Адам некоторое время поразмышлял о Канаде, России, лесорубах, кагэбешниках, скрытых технических возможностях и прочих чудесах. Протянул было руку к телефону, уронил ее, а заодно и всего себя. И блаженно выключился.

Boro Security не занималась изучением чудес.

Пусть уж как-нибудь пребудут сами по себе.

Глава 5

Москва. Леонид Соболев

– Андрей Борисович, что значит конвенция? – спросил Соболев, страшным усилием заставив себя поздороваться.

Забежать в собственный кабинет или скинуть пальто он заставить себя не сумел. Может, слишком боялся, что Егоров, как нормальный человек, будет наслаждаться вечером в кругу семьи, а не ждать взмыленного сотрудника в офисе.

Егоров ждал. Не исключено, что не Соболева именно ждал, а ваял недалекое и по возможности нестрашное будущее в рамках, обозначенных любимым начальством. Дождался все равно Соболева.

Когда Егоров поднял лицо от монитора, глаза у него были как у оперного певца в разгар арии Жермона, но сразу стали как у больной собаки. Егоров моргнул, еще и еще, поднял руку, вытирая выступившую слезку, и невнятно уточнил:

– Вы кроссворд про Бендера разгадываете, что ли?

– Никак нет, – сказал Соболев, чувствуя, что начинает потеть.

Потоптался и принялся рассказывать. Примерно на середине рассказа он все же снял пальто и положил его на спинку гостевого стула. Да и сам уселся, потому что Егоров показал, что начинает сердиться.

Показал он это как бы между прочим. А сам, казалось, углубился в выхаживание переутомленных глаз: тер их костяшками, промокал салфеткой и даже закапал веки из флакончика, прятавшегося в нижнем ящике. Соболев знал, что это как раз означает предельное внимание. А вот когда Егоров пялится тебе в глазное дно и лицо делает похожим на сетчатую чашу РЛС, это паршиво, ибо начальник ушел в собственную думку и на тебя время тратит из неведомых, но малосущественных соображений.

Соболев попытался описать чулманскую беготню покороче, но Егоров уточнил:

– Что с мужчиной Неушевым все-таки?

Соболев жмакнул губами, но решил, что быстрее будет не спорить, а ответить на вопрос так, чтобы больше к нему не возвращаться.

– Неушев в СИЗО, обвиняется в убийстве жены и любовницы. Вернее, любовница пока жива, но чисто символически – месяц в коме лежит, вряд ли выйдет уже. Виновным себя не признает. Все, кто его знает, от ситуации в шоке, но в виновности не сомневаются – мужик, говорят, горячий, да и доказательств куча. С женой были трения, не прилюдные, но слухи доходили. Вроде подружку молодую завел, а потом – обеих из карабина. У завода загородный дом есть, для приемов и так далее. Вот там всех и нашли. Женщины в коридоре вповалку, ну, их в голову обеих. А Сабирзян Минеевич в гостиной, без сознания и с карабином на коленях.

– Какой-какой Сабирзян? – переспросил Егоров, поднял брови навстречу ответу и вполголоса сказал: – Да… Бедный мужчина. А чего в отрубе-то? От переживаний?

– Возможно. А возможно, от полуграфина водки. Хотя, говорят, он не пил практически.

– Тут запьешь. Вину не признает, я понял, а что говорит?

– Ничего. В первый день, двадцать пятого, сказал, что никого не убивал, и замолчал. Так и молчит с тех пор.

– Двадцать пятое, первый день. Оригинально. А если он не убивал, то кто? Там еще был в доме кто-нибудь во время убийства, враги в масках? Или, может, я хэзэ его, одна из баб так тонко отомстила – другую грохнула и себе заряд в башку. Следаки что говорят, другие версии отрабатывались?

– А зачем? – сказал Соболев.

Егоров кивнул и то ли спросил, то ли констатировал:

– И завод без паузы, но с песнями переехал к ОМГ.

– Ну вот это и смущает. Тем более, там схема очень интересная с отчуждением акций. Бумаги на жену были записаны, и, кстати, у следаков как версия идет, что дама могла включить хозяйку и мужа попыться от управления отодвинуть – а он то ли психанул, то ли пытался стороннее убийство сымитировать, а акции получить обратно как наследник жены. Что характерно, акции перед самым инцидентом были арестованы по иску налоговой и смежников, завод арест обжаловал, суды были уже после всей этой бойни, в итоге завод процесс слил.

– Слил, – повторил Егоров, снова уткнувшись в монитор. Соболев хотел извиниться за жаргон, но начальник поинтересовался:

– Специально слил?

Соболев пожал плечам, спохватился и сказал вслух:

– Даже при желании мало что сделать удалось бы. У Неушева связи и в Москве, и там, у себя. Потому и держался так долго. Но убийцу поддерживать никому не интересно. Его слили, виноват, а дальше само пошло. В совете директоров без Неушева три клерка остались, я с одним говорил, он трясется как этот, зато на новеньком джипе рассекает. Пугнули и купили явно. Остальных, наверное, тоже. Короче, пока «Потребтехника» у ОМГ в доверительном управлении, или как уж это называется. Они уже весь менеджмент сменили, нового гендира поставили – ох серьезный мужчина, антикризис так и прет, убивец хостов. Виноват. Он такой вечный зам, на куче важных предприятий вторым-третьим был, наконец до генерала дорвался. «Мой завод», говорит, важно так. Но взялся по полной. Производство все перелопачивают, секретку восстанавливают, вся администрация и «соседи» на ушах, чуть вопрос задашь – огонь на поражение открывают. Я так понимаю, сейчас они сделают допэмиссию, доли Неушевых размоют, и вопрос закрыт. ОМГ полный хозяин, здравствуй, «Морриган».

– Так акции же арестованы.

Соболев махнул рукой, и Егоров хоть и не смотрел, даже переспрашивать не стал. Спросил про другое:

– А мужчина Неушев пацифист, что ли, или пораженец? Как он умудрялся столько от оборонзаказа отпинываться, если «Потребтехника» впрямь головное предприятие по «Морригану»?

– Там немножко не так все было. Если в двух словах: головным предприятием был ЧМЗ, Чулманский машиностроительный, а «Потребтехника» с боем отделилась от него лет пятнадцать. Неушев как раз ее создал из цехов, которые шлепали всякие проигрыватели и прочие, как уж это…

– Товары народного потребления. Интересно. Выделил и, я так понимаю, раскрутился. А большой завод куда делся?

– А большой завод сдох совсем, и его лет пять назад Неушев под крыло «Потребтехники» взял. Не добровольно, местные власти сильно попросили. Ну он и взял – на правах маленького завода.

– И я хэзэ его, зачем он согласился.

– Из цикла «Нельзя отказаться», Андрей Борисович. Ну, он взял ЧМЗ, помусолил, попробовал выбить госфинансирование по оборонной линии, потом с потенциальным противником что-то замутить – с евреями встречался, с амерами, с китайцами. Все без толку. Он тогда плюнул, выкинул все остатки в мобмощности, а ЧМЗ влил в «Потребтехнику». И вот когда эту процедуру завершил – довольно быстро и круто, говорят, завершил, невзирая на вопли, угрозы и затраты, – появилась ОМГ с идеей «А давай ты нам отдашь завод обратно».

– Теперь более-менее понятно и, в общем, логично. А наш интерес к мужчине Неушеву откуда растет, не разобрались?

– Никак нет, – помолчав, сказал Соболев. – Родственников нет. Две дочки остались, старшая разведенка с ребенком, с мужчинами, говорят, у ней нескладно всю жизнь, ну и с папашей в том числе. Другая студентка, без жениха даже. У Неушева два брата были и сестра, померли давно, он младший. Один брат под Питером жил, второй в Оренбурге, сестра в Узбекистане где-то, и связей вроде особых не было. Неушев мужик-то крутой во всех смыслах, даже родня сторонилась.

– Дети от первого брака, – предположил Егоров.

– Это первый и был. Они под сорок лет вместе жили.

– Ох ты как. Ладно, а внебрачные?

– Андрей Борисович, так это как узнать? Может, конечно. Но, говорят, он до последнего времени жену любил.

– До смерти практически, – сказал Егоров. – В Узбекистане, значит.

– Ну, там может быть, да. Или племянники там всякие, кузены. Ох. Там сейчас найти чего… Ну ладно, у старика Матвеева доступ во все архивы, в том числе конторы, так что мы попробуем, – мужественно пообещал Соболев.

– Сделайте милость. И зря вы на себя одного… хм, двоих всё замкнули, я же говорил, подключите Цехмайстренко или Балыгина.

– Да-да-да, – сказал Соболев почти без улыбки.

– Вот ведь. Хорошо. Что там за конвенция-то?

Больше Егоров не перебивал, а к завершению соболевской речи уткнулся в монитор, что-то быстро печатая и переставляя по разным частям экрана. Когда пауза провисла, он, не выныривая, заметил:

– Зря мотались, выходит.

Соболев поднял брови, подумал и улыбнулся, готовясь ответить сильно и развернуто. Егоров, сощурившись в экран, объяснил:

– По главному вопросу полный ноль. Заявку нашего конфидента не выполнили, выполнить в срок не сумеете, про него ничего не поняли, иных способов надавить нет.

– Но зато… – спокойно начал Соболев.

Егоров еще спокойней перебил:

– Зато мы выяснили, что руководство оборонного концерна владеет совсекретной информацией по Лесу, причем получает эту информацию чуть ли не в текущем режиме. И это умение упирается в некую конвенцию, про которую в курсе наше руководство. И что дальше?

– А дальше мы должны спросить руководство.

Егоров поморгал и сказал почти нараспев:

– То есть вы предлагаете выполнить приказ некоего пиджака – вот так, сразу, задрав хвост. Это с одной стороны. А с другой стороны вы предлагаете мне, непосредственному и почти любимому начальнику, подставиться по полной и обрезать себе свободу действий.

Соболев даже растерялся и глуповато спросил:

– Разве?

– Ну сами смотрите. Если мужчина Жарков не гонит – а мы с вами не думаем, что он гонит, так? – то действительно есть некая высокая конвенция, способная регулировать наши действия. Я хэзэ его, кого с кем и про что, но мужчина Жарков считает, что наше начальство про конвенцию знает, что оно непременно заставит нас его выполнять, и что после этого мы от мужчины Жаркова отступимся навсегда. И, я так понимаю, не только от мужчины Жаркова, но и от Чулманска в целом, а может, и еще от чего. Понимаете, да?

Соболев длинно вздохнул. Чего тут было не понять. Устал он от этих игр. Еще вступить толком не успел, и даже нюхнуть, а уже устал.

Егоров продолжал:

– То есть руки-ноги нам начальство свяжет, а результат-то требовать не перестанет. И мы должны будем результат показать. А выйти на него можно сугубо через Чулманск. Я правильно понимаю, что в Штаты или там в Норвегию вы ехать не намерены?

Тут Егоров поднял руку и сделал длинный жест навстречу тяжелому взгляду Соболева. Видимо, это должно было означать извинение за очередной приступ юмора. Впрочем, Егоров тут же принялся барабанить по клавиатуре, так что, может, разминал кисть.

Соболев решил счесть жест извинением.

– Андрей Борисович, ну ерунда какая-то. Мы же объясним, что при таких вводных результата не будет – и все дела. В Чулманске все глазки прячут и показывают на Москву. Значит, надо организовать давление из Москвы, иначе без толку.

Егоров молча отнял правую руку от клавиатуры, чтобы продемонстрировать большой палец, и вернулся к выбиванию неритмичной дроби.

– Они же первые заинтересованы, – неуверенно предположил Соболев.

Егоров кивнул, не отвлекаясь.

– Да и в конце концов, – сказал Соболев решительно, – это вопрос национальных интересов. Андрей Борисович, это же не про стратегическое равновесие и прочее бла-бла-бла история, это про нашу репутацию и наши позиции – у арабов там, индусов, в Латинской, да во всем мире. Это же сюжет «Осажденный город», а он определяет сегодня. Кто может, во-первых, лучше выдержать осаду, во-вторых, отбить самые современные, э-э, катапульты, включая спецназ и беспилотники, тот и будет рулить. И какие на фиг базы, виноват, это чисто политическая и коммерческая штука, называется «Выжить». Кто «Морриган» продает, тот и решает. Так что мало ли у кого там какие конвенции. Пусть хоть у главного. Мы присягу не главному давали, а стране. И в интересах страны…

– Вот! – воскликнул Егоров, с треском отодвигая подпрыгнувшую клавиатуру. – Вот чего мне не хватало. Давайте, напомните мне, кому мы чего давали и чем должны Родину любить.

Соболев замолчал. Он мог напомнить и поучить, но время было неподходящим. Егоров вышел из себя – и не по его, Соболева, вине. Соболев явно последним в цепочке выступил, мышкой у репки. Вы-ывели начальство.

Выдержка у Егорова была все-таки чудовищная. Он посмотрел в сторону, побарабанил еще немного – теперь по столу и ритмично, – и сказал:

– Все, отбой. Сейчас по домам, с утра все узнаю тихохонько, там и придумаем, как быть.

С утра он не пришел. Пришел к одиннадцати, веселый и злой, очевидно, от Тракеева, – от Аксючица он просто злой возвращался, – и прямо в кабинет к Соболеву. Бросил пальто на стул, не иначе, пародируя вчерашний рисунок поведения Леонида, и сказал:

– Короче, так. Конвенция есть, дурная, нас с вами не касается, для начальства важнее Конституции с уставом караульной службы. Если в двух словах: есть зона ответственности наша и не наша. Оборонпром – не наша. Наше начальство лезть туда не может, и подчиненным должно не велеть. Это из паршивого. Из нормального: как я и говорил, конвенция – не нашего ума дело, соответственно, мы не обязаны знать, что чего-то нарушаем. И пока не знаем, можем нарушать дальше.

– Незнание закона… – напомнил Соболев.

– А это не закон и даже не понятие. Пока меня под роспись не ознакомят, в даль пусть идут, я хэзэ его, что за бирюлечки у них.

– Но Жарков же просил передать начальству…

– А если бы он просил вас квартиру на него переписать? А? Ну и все.

– То есть давления из Москвы не будет? – уточнил на всякий случай Соболев.

– Ни микропаскаля, или в чем там оно измеряется. Ни давления, ни освобождения, ни намека, – заверил Егоров.

– Почему?

– Потому что он убийца.

– Никаких переговоров с террористами, убийцами и примкнувшим к ним, э, неопределенным кругом подозреваемых? – серьезно спросил Соболев.

– Ну, например.

– Вас понял. А товарищу из игровой приставки что сказать? Чтобы шел обратно в небытие?

Егоров широко улыбался и почти пропел:

– А про это я ничего не знаю.

Соболев похлопал глазками. Егоров продолжил человеческим тоном:

– То есть совсем ничего. Ни про этого товарища, ни про ваши отношения, ни про ваши действия. Как уже предпринятые, так и те, что собираетесь предпринять. У вас характер работы позволяет обходиться без постоянных отчетов. А я как раз на этой неделе и, вот удивительное совпадение, аж до шестого декабря страшно занят и не имею возможности призвать вас к отчету. Но к шестому мне нужно все – отчет, справка и полная компетенция.

Егоров поднял пальто, как бы показывая, что этап страшной занятости уже затикал. Соболев все-таки уточнил задумчиво:

– В целом я уяснил, но хотелось бы понять, за какие рамки выходить нельзя в принципе.

Егоров пожал плечами и перебросил пальто с руки на руку.

– Предложение такое: работаем дальше, не нарываясь. То есть мужчина Жарков нас впечатлил, ему теперь на глаза не попадаемся. Работаем по профилю, как бойцы невидимого.

– Прямо бойцы?

– А это по обстоятельствам. Но так, чтобы контру[10] не всполошить. Активность она может близко к сердцу принять, боюсь-боюсь.

Да я и сам боюсь, аж понос, чуть не сказал Соболев. С контрразведкой он имел дело два раза, оба раза исчерпывающе описывались поговоркой про пидараса и саднили в подкорке, как чирей подмышкой.

– Цехмайстренко будет на подхвате и на контроле, – добавил Егоров, поворачиваясь к двери.

– Андрей Борисович! – взвыл Соболев. – Ну за что?

Егоров привалился спиной к двери и осведомился почти самым невинным тоном:

– Что-то не так?

– Издеваться-то, – буркнул Соболев. – Ну давайте я один, у меня ж характер работы и все такое. Ну или пусть, я не знаю, Першко или Балыгин…

– Цехмайстренко.

– Блин. Виноват. Ну это работа, что ли, будет? Ладно. Спасибо.

Егоров кивнул, дожидаясь, не побрыкается ли зам еще на какую тему. Но зам знал, что процесс брыкания утомителен и бессмысленен. К тому же начальник, в отличие от зама, никогда не был запаленным агентом. Уже поэтому к его рекомендациям имело смысл прислушиваться. Раз нам так легче, будем считать приказ рекомендацией.

Соболев, вздохнув, кротко спросил:

– То есть я сегодня выезжаю?

– Куда?

– В Чулманск.

– А я знаю? – искренне удивился Егоров. – Я вообще хэзэ, как говорится. Но шестого – помните, да?

Соболев шмыгнул носом.

Егоров взялся за ручку двери и сказал:

– Удачи, Леонид Александрович.

Глава 6

Москва. Валерий Глухов

– Чего хотел? – спросил Валерий, едва поздоровавшись.

– Сейчас, – сказал Эдик, оглядываясь на подскочившего официанта. – Ты заказал уже? Нет? Я пожру, с твоего разрешения, с утра с этими запутками маковой соломки во рту…

Валерий кивнул. Эдик третий день пропахивал отчетность и аналитику по еще двум бывшим производителям спецтехники. Их владельцы заметно насторожились, так что требовались новые подходы к новым брешам – прямо сейчас. Валерий подозревал, что до следующей недели Эдика не увидит. Звонок его удивил.

Эдик, натурально, выглядел беглецом из диетического санатория: в глазах краснота, под глазами зелень, костюм набок, волосы прилизаны, как у затюканного воспитанника доброй мачехи. Он быстро потребовал салат с мудреным названием, отбивную от шефа и много кофе. Валерий ограничился пуэром, дождался убытия халдея и ожидающе посмотрел на Эдика. Тот сказал:

– Я, короче, не сильно пока испуганный, но возможна проблема. Из Чулманска следак звонил.

– Так. И что?

– Да пока, по ходу, ничего. Вопросы всякие задавал – чего приезжал, чего уехал, чего нашел, можно ли отчет посмотреть. Стандартный набор, хоть и странно, что спохватились. И еще он спросил, знаком ли я с Большаковой.

– С кем? – удивился Валерий и вспомнил: – А. Да, любопытно. А ты сказал: нет, что вы, как смели такое?

– Типа того, – без огонька согласился Эдик, кивнул официанту и принялся быстро сметать принесенный салат. На внятности речи это почти не сказалось: – Я усек, что он не просто так спрашивает. Сходу не вспомню, говорю. Он говорит: ну, с ней трагический инцидент произошел месяц назад. Я говорю – беда какая. Но не помню, говорю, наверное, все-таки незнаком. А вы, говорю, инцидент и расследуете? Нет, говорит, я по экономическим преступлениям, потому, типа, вам и звоню. А инцидент, говорит, громким был, вот я и решил, что вы можете что-то подсказать. Если знакомы, конечно. Я говорю: да с чего вы взяли, типа. А он такой: вы меня совсем не помните, что ли? Да, спасибо.

Он кивнул официанту, поменявшему тарелки, отсек край отбивной и тихонько замычал, пережевывая. Похоже, имелось в виду, что Валерий Николаевич будет нетерпеливо ерзать и задавать разные вопросы.

Валерий Николаевич плеснул себе пуэр и приступил к смакованию. Он был совершенно свободен – пусть не до пятницы, но до завтра. Эдик это понял, крупно глотнул, крупно хлебнул и продолжил наконец:

– Я же, говорит, Артем. Я, говорит, с Большаковой вместе в Сочи приехал. Уехали, правда, порознь. Вспоминаете, говорит?

Эдик невесело засмеялся, глядя на Валерия. Тот аккуратно поставил чашку на блюдце и сухо сказал:

– М-да. Ромео-алкаш. Но так же не бывает.

Эдик пожал плечами, не отрывая от него взгляда. Валерий раздраженно признал:

– Мой косяк. Не мой, Славкин, но принимаю, осознаю. Недоглядели, недодумали.

– Недоделали. Большакова жива.

– До сих пор? – удивился Валерий. – Крепкая барышня. Там же череп всмятку. Прям совсем жива?

– Я так понял, больше овощ, но все равно, – пробубнил Эдик, не снижая значительности взгляда. Жевал он так яростно, что кончик носа гулял кругами.

Валерий пожал плечами.

– Ну, контрольный в ситуацию не слишком вписывался. Перезарядка ружжа тем более – а у него карабин на два патрона. Месяц прошел, значит, из овоща вряд ли выйдет.

– А если?

– А если – тоже ровно. Нечего ей рассказывать, там все на опа вышло, они ни увидеть, ни понять… Короче, кушай спокойно. Дальше что?

Эдик кивнул, допил очередную чашку и снова вгрызся в мясо и беседу:

– Дальше думать надо. Исправлять, нет.

– Понять бы еще, что именно. Сам-то этот… Артем… Что сказал? То есть он реально следак, сложил два и два, вышел на тебя – или что? Объясни толком, пожалуйста.

Эдик пробурчал, не поднимая головы:

– Да я в непонятках. Следак реальный, из местного СК. Я справки не наводил, сразу к тебе, но есть ощущение, что на пустом месте он понты не нарезал бы. Навряд ли у него что-то четко бьется – так, морду мою где-то увидел, вспомнил, решил покопаться, а что дальше делать, не придумал. Спрашивает, не собираюсь ли я куда уезжать, смогу ли подъехать в Чулманск. Я говорю – вот уж не знаю. А если я, говорит, подъеду для беседы? Я говорю – да какое, мне во Владимирскую область завтра ехать. Это правда, кстати. И, короче… Блин. Вот на таких мелочах вечно…

– Чего вечно?

– Сыпемся.

– Хорош сепетить, – отрезал Валерий. – Когда мы сыпались? К тому же – ну сложил два и два, ну и что. Где ты, где Большакова, а где дедушка Минетыч. Ты лучше вот что скажи: есть смысл начальству этого Артема звякнуть, или наоборот?

Эдик уронил бренькнувшие вилку с ножом на пустую тарелку, вытер блестящий рот и набуровил новую чашку кофе. Лицо у него ожило, даже зеленые подглазья стали по-весеннему свежими. Он поднес чашку ко рту и торопливо сказал перед тем, как отхлебнуть:

– Наоборот, в бутылку полезет – и тэ дэ.

– И что? – пренебрежительно спросил Валерий, но тут же согласился: – Ну да. Шум по-любому лишний. Давай так: отправим-ка мы туда Костика.

Эдик поднял брови. Валерий сказал:

– Ну что. Во-первых, он там формально-то незасвеченный. И зажил, говорит, вполне. Потом, пусть человек учится тонкой работе. Не все ж ему… Ладно.

– Шум лишний, – все-таки не выдержав, пробормотал Эдик.

– Костик-то как раз нешумный, – напомнил Валерий.

Оба усмехнулись. Валерий назидательно сказал:

– Сто раз говорил: врагов за спиной не оставляем.

– Так то врагов.

Валерий допил пуэр, складывая мысли в слова, и веско сообщил:

– Враг – не тот, с кем ты собираешься воевать. Враг – тот, с кем ты уже воюешь, и особенно – тот, кого ты победил и забыл. Ты забыл, а он помнит.

Эдик вяло изобразил аплодисменты. Валерий махнул официанту и закончил:

– Костя к тебе подъедет, ты расскажешь все в подробностях, он сегодня и тронется. Завтра-послезавтра будет все понятно. Там и решим, что делать.

Формально Валерий не ошибся ни в чем.

Часть третья. Сестра – хозяйка

28—29 ноября

Глава 1

Чулманск. Гульшат Неушева

Кот сдурел.

Сдурел, наверное, давно. Сперва Гульшат его не слышала – дверь была двойной и в обеих частях довольно толстой. Потом не обращала внимания, потому что второй месяц не обращала внимания вообще ни на что. Подруги пытались исправить это недели полторы, прорезавшийся вдруг Ренатик, тварь смазливая, продержался чуть дольше. Игнорировать Айгуль было сложнее. Она приходила каждый день, ругала сестру, заставляла есть, лезть в душ и переодеваться – даже на улицу пыталась вытолкать. Гульшат не сопротивлялась, просто плакала. И Айгуль отступала. Иногда ругалась, иногда садилась плакать рядом, чаще всё вместе – но потом вскакивала и говорила, что времени сейчас нет, а завтра вот вернусь и займусь тобой как следует, ишь, устроила здесь половодье. Завтра все начиналось сначала.

Сегодня до начала было еще полдня – Гульшат на часы не смотрела, но смутно ощущала, что день в самом разгаре. Кот, видимо, тоже. Он скребся в дверь и орал уже год. Ну, не год, но полчаса минимум. Будто в двери рыбная кость застряла, любимая и последняя. Кот орал как «Формула-1», скрещенная с недорезанным бараном. Недорезанных баранов Гульшат не видела и не слышала, но которую минуту пыталась себе представить. Желательно в образе кота.

Представлять такое было непросто, но тонуть в слезах дальше не получалось – этот дурак отвлекал. Гульшат даже заподозрила, что не животное голосит, а хитрые бандиты пытаются выманить хозяйку из квартиры. Мама такими в детстве пугала.

Мысль о маме опять накрыла Гульшат горьким сопливым потоком, от которого все больно сморщилось почти до неживого состояния. Гульшат выжила, открыла новую коробку салфеток, вытерла саднящее лицо и пошла смотреть, что там за бандиты такие. Думала даже нож взять, но это было совсем глупо. Цепочку все-таки накинула.

Зря. За дверью были не бандиты, а кот. Маленький, но наглый. Он сразу попытался юркнуть в щель. Гульшат остановила его тапком и сделала щель узкой. Наглец, не жалея шерсти и уха, продавил голову насколько смог, сдавленно мявкнул, отдернулся, сел и заорал. Не так, как раньше – жалобно.

Не разжалобишь, зло подумала Гульшат. Не то чтобы она не любила кошек – восторгов по их поводу не понимала. Ну, кошки. Бывают прикольные, бывают драные. На колготках от них шерсть, на руках царапины, в подъездах пахнет.

От этого не пахло. Миленький был котеночек – мелкий, в серо-черную полоску, как поперечный бурундук, отчаянно пушистый и несчастный. И глаза довольно крупные – черные-пречерные. Он смотрел на Гульшат, как котяра из «Шрека», но вроде не придуриваясь, а всерьез.

– Чего надо, балбес? – спросила, крепясь, Гульшат, чуть приоткрыла дверь, держа тапок наготове, и попробовала рассмотреть, что именно зверь драл с таким усердием.

У двери не было ни рыбы, ни самки, ни кошачьих нот. Был половичок, почти нетронутый. Зато дверь была тронутой. Процарапать пупырчатую пленку, затягивавшую сталь, животное не смогло, но блеску в углу поубавило. Без перекуров скреблось.

– Квартиру перепутал, дурак? – поинтересовалась Гульшат.

Котенок поднял голову и мяукнул длинно и почти беззвучно.

Понятно, что кокетничал, пытаясь разжалобить. Но талантливо ведь.

А талант следовало поощрять.

Гульшат подумала и прикрыла на секунду дверь, чтобы скинуть цепочку. Котенок заорал уже вполне в голос, хорошо поставленный. Гульшат чуть не усмехнулась, распахнула дверь – вскочивший было гость замолчал и присел, – и предложила:

– Ну входи.

Кот сидел, внимательно рассматривая Гульшат. Входить он не собирался.

– А чего орал тогда? – спросила Гульшат.

Кот беззвучно зевнул.

Гульшат сделала вид, что закрывает дверь. Кот настороженно приподнялся и разверз пасть.

– Ну давай, давай, – пригласила Гульшат, снова распахивая всё настежь.

Кот сел.

Гульшат вздохнула и побрела на кухню. Кажется, в холодильнике оставалось молоко.

Молока все-таки не было. Был пакет непросроченного катыка – Айгуль за этим следила строго. Гульшат рассудила, что если коты любят молоко, то кисломолочные продукты должны как минимум терпеть, и принялась искать подходящую плошку, чтобы разогреть катык и подманить им животное. А то заболеет, орать не сможет – из профессии погонят.

Тут Гульшат вздрогнула и чуть не выронила посуду, потому что животное уже терлось о ее ногу. На звон и бряканье прискакало, не иначе.

– Вот ты жук, – укоризненно сказала она, убрала ногу, но котофей описывал восьмерки вокруг с такой скоростью, что голова закружилась от ряби. Гульшат вздохнула, выдавила полпакета в плошку, осторожно перемещаясь и бормоча «Ну погоди, не ори», поставила катык в микроволновку и полминуты морщилась под гуденье печки и отчаянные вопли вымогателя, который уже примеривался когтями к махровым носкам. Гульшат стало смешно, впервые за последний месяц, и тут же стыдно – нашла когда смеяться.

Она буркнула:

– Жри, бандит.

Стукнула плошкой об пол. И тут же кто-то сказал по-татарски:

– Мыраубай, ты где?

Вкрадчиво сказал, но внятно. Рядом.

Дверь не закрыла, дура, подумала Гульшат, чего-то сильно испугавшись. Аж руки затряслись. Кот, не отвлекаясь, лакал катык – громко, как собака.

– Мыраубай, – донеслось снова, уже громче.

Неужели в квартиру зашел, подумала Гульшат замороженно, нашаривая что-нибудь тяжелое. Нашарилась совершенно нетяжелая стальная кастрюлька, в которой Айгуль вчера делала кашу. Должны были еще ножи рядышком стоять, но Айгуль их, видать, спрятала зачем-то.

Гульшат одеревенелой ногой подпихнула кота в бок, чтобы он сам вышел на голос и все незваные гости убрались подальше. Кошак, даже не подняв головы, перешел на другую сторону миски.

– Мыраубай, иди сюда, – снова позвал голос от двери.

Он, кажется, не приближался. И звучал не слишком страшно. К тому же Гульшат с трудом представляла себе маньяка или насильника, подзывающего кошку на татарском языке. Вот пенсионера, колхозника или, например, библиотекаря – запросто.

Она прерывисто вздохнула и, не выпуская кастрюльки, решительно вышла в прихожую. Там никого не было. Зато с лестничной площадки донеслось:

– Песи-песи-песи.

Акустика играет, с облегчением поняла Гульшат и сказала на смеси русского и татарского:

– Это ваш кот, наверное, ко мне забежал. Вы заходите, пожалуйста.

– Извините, ради бога, вот вас беспокою, – сказал дяденька по-русски, вдвигаясь мелким шарканьем.

По-русски он говорил с заметным акцентом и выглядел в самом деле крайне безобидно: зализанные пегие волосы, круглый нос с мелким синим узором, темные дряблые щечки в стороны, одет как клоун – в клетчатую безразмерную фланельку, разношенные трикошки, заправленные в темные носки, и слишком мелкие фетровые тапки.

Типичный, в общем, пенсионер, хотя по возрасту еще не подходил – вряд ли старше пятидесяти. Но, может, инвалид, например, по зрению – очень уж беспомощно он щурил глаза, которые не вмещались за толстенными стеклами.

Дяденька робко улыбнулся Гульшат, ненадолго став старее и симпатичней – морщины брызнули к вискам и ушам, – потупился и позвал:

– Мыраубай, бандит такой, иди быстро уже!

По-русски позвал, из вежливости. Произношение Гульшат его не впечатлило. Гульшат стало обидно, и она громко велела по-татарски:

– Мураубай, быстро к хозяину иди.

На кухне слабо заскрежетало: кот возил миску по полу. Хозяин немножко подождал со склоненной головой и пожаловался:

– Не слушается. Маленький еще, глупый совсем.

Гульшат кивнула, сдерживаясь. Опять накатило. Она кивнула в ответ на робкие жесты дяденьки и отвернулась, не слушая, как он дошаркивает до кухни и как там вдруг что-то громыхает и взревывает. Она полагала, что дедочку придется выковыривать придурочного питомца из катыка минут пять, так что будет время и прореветься, и утереться. И сильно вздрогнула, услышав за плечом:

– Дочка, что случилось?

Гульшат умом еще выбирала между «Какая вам разница» и «Какая я тебе дочка», а все вокруг ума уже выло, рыдало и тряслось, уткнувшись носом в фланелевую подмышку и немного – в тонкие ерзающие ребра под пушистой шерстью. Слово «дочка» переломило смеситель – хлынуло сильно и сразу. Фланелевая подмышка пахла не потом и не старческими болезнями, а лавандовой добавкой к стиральному порошку, вокруг стало тепло и покойно, и по этому покою удобно лились слезы-сопли вперемешку со словами. Гульшат рассказала все: и про маму, которая умерла, и про папку, который ее убил, говорят, и девицу эту с завода почти убил, говорят, которая его любовницей была, говорят, как будто у папки могла быть любовница. И про то, что бред это полный, никто не верит, и Гульшат первая – а против сказать ничего невозможно, ни ей, ни Айгуль, ни следакам этим чокнутым, которые ходят, и ходят, и ходят, и спрашивают. А мамы нет. А папка в тюрьме. И смысла нет никакого ни в чем.

Она долго так ревела, ныла и хлюпала, как ведро, оставленное под ливнем на ветру. Опроставшись, словно ведро как раз, обнаружила, что сидит на кухне, почему-то уже в махровом халате поверх домашнего костюма, и прихлебывает из кружки крепкий сладкий чай с лимоном. А дяденька сидит напротив, подталкивая к Гульшат тарелку с печеньями и не обращая внимания на котенка, атакующего носом и когтями то левое, то правое его плечо. А Гульшат рассказывает и рассказывает, сморкаясь в очередную салфетку.

Про то, как все всегда было хорошо, даже когда завод почти вставал, а папу начинали таскать то в прокуратуру, то в администрацию, то по каким-то судам, и он был белый и молчаливый, но все равно нежный с ними и с мамой – и однажды даже сказал ей: «Я живу, пока ты жива». Про то, как осенью что-то поменялось, незаметно: вроде все хорошо, а глаза отводишь – и со всех сторон шепот: у Неушева проблемы и любовница, Неушева вразнос пошла, на заводе бардак. Но ведь не было никакой любовницы, и разноса никакого не было, и завод новых людей принимал, зарплату поднимал и производство увеличивал. Гульшат, правда, тогда на все это не обращала внимания, это ей Айгуль рассказала – она всегда была старшей-умной-серьезной. Тогда Гульшат взяла папу с мамой за шкирятник и строго допросила: вы что, старые, с ума спрыгнули на старости-то? А старые посмеялись и велели дочке глупости не слушать, а заканчивать универ да поскорее замуж выходить.

И Айгуль тоже, говорит, посмеялась.

А через неделю случилось. Ну что-что случилось…

Гульшат снова сорвалась в безнадежно долгое рыдание, но нет – выскочила быстро, и так же размеренно, хоть и сипло продолжила.

Да какой секрет, весь город знает. Всех на загородной базе в Боровицком нашли. Маму м… м… мама, мамочка, и девка эта из отдела кадров, которая никто и ни при чем, мы про нее не слышали ни разу – врут все, и она почти мертвая. А папа без сознания, с ружьем, и пьяный, говорят, в дупель. А он и не пил почти. Ну как почти, выпивал, но чтобы допьяна – не было такого. Я всем говорила, пять раз, и следователю этому, который приходил, вопросы идиотские задавал – про завещание, про аудитора какого-то, но в особенности про девку эту. Как же, говорит, вы не слышали про связь отца с Большаковой, если все остальные слышали – и смотрит, главное, как на врага, как будто я вру тут ему. А я не вру, не вру, это все остальные врут, с ума сошли, какая Большакова, папа сроду бы…

Она вскинула мокрые глаза на сидевшего напротив дяденьку, про которого, честно говоря, уже все подробности позабыла – откуда взялся, почему сидит на ее кухне и слушает, и для чего наглый кот грызет ему складки рубашки. И чуть чаем не облилась. Гульшат вдруг показалось, что это не чужой дядька, а папка ее сидит напротив, стащив толстые очки, и смотрит на нее больными глазами – как смотрел, когда думал, что Гульшат от пневмонии вырубилась, а она сквозь ресницы подглядывала, хоть все и плыло по жаркому кругу. Гульшат торопливо проморгалась и поняла, что ошиблась: у поспешно нацепившего очки дядьки лицо было совсем не папкино – ну, может, чуть-чуть, рот там, брови, но остальное-то другое. С ума я сошла уже от рева, подумала Гульшат тоскливо. И выражение лица совсем не папкино. Папка или строгий, или веселый, или – когда задумается – смешной, губы выпятит, как обезьянка, и смотрит куда-то на носки себе. А этот сморщенный весь и жалкий.

Гульшат высморкалась, откашлялась и хрипло спросила:

– А вас как зовут?

– Мидхат, Мидхат-абый меня звать, дочка. Я в гости приехал, на день всего, на третьем этаже вот родня… Мусор выносить пошел, а кот, балбес, в дверь. Ну вот я и…

– А, вы у Гавриловых, – догадалась Гульшат. – Там же никто больше не въехал, кажется.

Дядька кивнул, ойкнул и бережно отцепил от себя кота, который вгрызся всерьез.

– Любит он вас как, – осуждая такое людоедство, сказала Гульшат. – Соскучился без хозяина.

Ей опять стало смешно.

– Вот гостя и грызет, – раздраженно сказал дядька, отпихивая сгруженного на пол кота, который медленно, но решительно пытался приступить к штурму трикошки.

– Так это Гавриловых кот, – догадалась Гульшат.

Гость сокрушенно развел руками и спохватился:

– Ох, так они же скоро придут – а я там бросил все… Спасибо, дочка, побегу. Извини, что вторглись, помешали.

– Вам спасибо, – сказала Гульшат, вставая, и отодвинула вметсе со стулом глупые мысли по поводу Гавриловых, которые слишком страстно ненавидели любых животных и были слишком русскими для того, чтобы внезапно завести кота и наградить его откровенно татарской кличкой. Да какое ей дело до этого.

Дяденька нагнулся, подставил руку коту, и тот ловко вбежал по ней до плеча и устроился там, как пиратский попугай. Гульшат, не выдержав, улыбнулась. Дяденька тоже улыбнулся и неожиданно спросил:

– Папе свидания разрешают?

Снова захотелось разрыдаться. Гульшат пожала плечами.

– Ты сходи, Гульшат, – неожиданно глубоким голосом и без акцента сказал Мидхат-абый. – Он не виноват, ты же знаешь. Мы все стоим на плечах наших предков, и эта колонна уходит в бездну, но не падает, потому что предки держат. А если нам плевать на них, мы сходим с колонны и ух в бездну – и падаем без срока и без смысла. Не сходи. С колонны не сходи, а к папе сходи. Ему без тебя никак.

– Не пустят, – с трудом ответила Гульшат не то, что хотела и совсем уже не понимая, чего хотела-то – и что творится.

Может, показалось?

Продолжил дяденька другим тоном, старым и татарским:

– Пустят. Адвокат попроси, Артем Александрович попроси.

– Какой Артем Александрович?

Мидхат-абый кивнул на холодильник. Гульшат не столько увидела, сколько вспомнила, что там магнитом прилеплена визитка давешнего следователя – вернее, дознавателя. Вот наблюдательность у дедушки – с таким-то зрением, подумала она.

А Мидхат-абый продолжил уже от самой двери:

– Сходи. И скажи, чтобы верил: все, что возможно, исправим.

– А что невозможно? – почти выкрикнула Гульшат, сморщившись.

– А что невозможно – с тем смиримся, дочка. Гульшат, надо дальше жить, что делать. Чтобы исправлять то, что возможно, – ответил Мидхат-абый по-татарски.

Гульшат, на удивление, все поняла. Вышла в прихожую, но спросила не то, что собиралась:

– А откуда вы знаете, как меня зовут?

Мидхат-абый, уже открыв дверь, которую, значит, до того запер, улыбнулся.

– Так ты же сама все рассказала. Ты Гульшат, сестра старшая Айгуль. Забыла, что ли?

Гульшат кивнула. Лицу стало жарко.

Мидхат-абый серьезно сказал:

– Это ладно. Ты главное не забудь. И папе скажи, договорились? Потерпите немного – дальше будет получше. Я обещаю.

И ушел, закрыв дверь и не услышав ни гульшаткиного «спасибо», ни гульшаткиного «до свидания», ни гульшаткиного рева.

Впрочем, плакала она недолго. Кончились слезы.

Мидхат-абыю Гульшат, конечно, не поверила. Совет потерпеть был куда уж какой мудрый, а обещание – глупым и безответственным. Тем более, что исходило оно от чужого незнакомого человека.

Но свои и знакомые ей ничего не обещали.

А верить хоть кому-то и хоть во что-то очень хотелось.

Глава 2

Чулманск. Артем Терлеев

В детстве Артем читал странную книгу про ученых, которым никак не давались суперские открытия, переворачивающие Вселенную – пусть не всю, а ближний закуточек. Стоило ученому приблизиться к закуточку и начать обдумывать, с какого угла подхватывать и куда тянуть, как на него валились коробки с деликатесами, протекающие трубы, красивые женщины, забытые дети и прочие отвлекающие факторы самого приятного и неприятного характера. Потому что боги, черти, то ли природа-мать не хотели подтягиваться.

Артем второй день чувствовал себя таким ученым – с двумя оговорками. Во-первых, ему было плевать на Вселенную. Он слишком долго стоял носом в угол и теперь всего лишь пытался повернуться. Себя повернуть. Во-вторых, отвлекающие факторы не были приятными или ужасными. Они просто отвлекали – плохо, что от работы, неплохо, что от тоски и безнадеги. Артем понимал, что как раз от тоски и безнадеги всерьез отвлечься не получится никогда. Но эти боги-черти-мать их здорово старались. Так что можно было и благодарность испытать.

А лучше запытать. Поскольку уже же невозможно же.

– Тебя, – сказал Андрей, зажав трубку рукой. В голосе его было сочувствие. Хотя традиционно они с Артемом друг друга не жаловали.

Звонок за сегодня был, кажется, седьмым – это в десять утра. Помимо звонков утро украсило сперва общение со следователем Новиковой, которая потыкала подчиненного мордой во все выступающие поверхности прокуренного кабинета, а потом совместные с Новиковой танцы на ковре начальника отдела, глупые и напрасные. Крепло ощущение, что решительно все начальники, кураторы, чиновники и депутаты обнаружили: умные советы свысока любой желающий может давать не одним футболистам. Куда лучше на роль корзинки для советов сверху годится дознаватель Терлеев. Так чего же мы сидим. И выстроились в очередь.

– Сказать, что вышел? – предложил Андрей. Раньше он уточнял, «кто спрашивает». Ответ ни разу не обрадовал.

Артем махнул рукой, взял параллельную трубку и представился.

– С вами будет говорить Валентин Михайлович, – сообщил торжественный и четкий, как на пионерской линейке, голос, после короткой паузы превратившийся в другой, постарше, гуще и небрежней, да еще с южным, кажется, выговором.

– Терлеев? Никулин, третье управление. Есть пара минут?

– Да, – сказал Артем, вяло пытаясь сообразить, что за управление такое.

– Терлеев, мне доложили, что «Потребтехнику» ты ведешь, так?

– Так.

– Есть подвижки?

– Есть, – сказал Артем и замолчал. Надоели ему эти танцы на бесконечных коврах.

– Так, – подбодрил его собеседник. – По форме не докладывай, давай своими словами.

– Слушайте, ну сколько можно уже? – спросил Артем не своими словами, но еле сдерживаясь.

– Не понял, – строго отозвалась трубка после короткой паузы.

– Виноват, – сказал Артем, как-то сразу устав.

– Да при чем здесь виноват, – неожиданно человеческим тоном сказал Никулин. – Толком объясните, пожалуйста, кому вы уже отчитывались не в рамках обычного порядка. Это важно.

Как у меня статус вырос – на вы зовут, подумал Артем и ответил тоже по-человечески:

– Да кому только. И все важные, и у всех пожелания, а еще интересует, чего я не в свое дело лезу, убийством занимаюсь и все такое. Вас тоже интересует, товарищ?…

– Валентин Михайлович, – задумчиво напомнил Никулин. – Ну, пожалуй, да. Так почему не в свое дело?

– Потому что это мое… – начал Артем на нерве, тут же сник, но все-таки объяснил: – Потому что у меня есть серьезные основания предполагать, что обстоятельства смены собственника «Потребтехники» непосредственно связаны с обстоятельствами убийства в доме приемов того же завода.

Андрей за соседним столом оторвался от экрана и сел прямо. Пофиг.

– Так, – сказал Никулин другим тоном. – Но это действительно выходит за пределы ваших полномочий…

– Валентин Михайлович, я прошу прощения. Третье управление – это экономбезопасность, так?

В трубке коротко промычали.

– Ну вот. А что это за экономическая безопасность, да еще стратегического предприятия, если тут людей убивают? Нет, вы скажите, пожалуйста! А то все мне: пределы компетенции, превышение служебных, личный интерес. Да, личный! Да, Юлька мне была… Была, это… Неважно! И я все равно узнаю, как было, правду узнаю, а не что мне тут рассказывают, полностью, и мне все эти процедуры пофиг! Докопаюсь – и ничего вы мне не сделаете! Увольняйте, режьте, бошку сносите – да ради бога!

Выкрикнул и задохнулся. Андрей смотрел тревожно, но не лез. Молодец, целее будет.

В трубке молчали. Артем тоже молчал, прикрыв глаза. Не от переживаний, не для того, чтобы перекошенную состраданием Андрюхину рожу не видеть. Просто молчал, прикрыв глаза.

Никулин вздохнул и сказал:

– Артем Александрович, а почему вы решили, что я хочу вам что-то сделать?

– А мне чего-то все про это говорят сегодня, – помедлив, объяснил Артем.

– Так. Ладно, а я про другое попробую. Послушайте, пожалуйста. Роете – это хорошо. Личный интерес – не по правилам, ну да бог бы с ними, если не мешает и в стороны не уводит. А роете слабо – вот что плохо.

– Как могу.

– Нет. Можете продуктивно, а пока толкаетесь как этот. Что у вас есть на сегодня, кроме опроса дирекции завода и родственников Неушевых?

– А откуда вы про родственников… – спросил Артем, открывая глаза, чтобы видеть Андрея. Андрей был весь в экране.

– Артем, ну что вы, в самом деле, – мягко укорил Никулин. – Так больше ничего нет?

– Ну, в принципе… Попробовал окружение Филатова пробить, покошмарить там слегка, но дохло пока.

В трубке зашуршало, Никулин переспросил:

– Как? Кого?

– Филатов, ну, который по основным материалам проверки идет, прикомандированный к дирекции.

– Да-да. Кстати, он ведь Николаевич, так?

– Нет, – Артем слегка удивился и открыл ящик стола. – Вроде Геннадьевич. Ну да, Эдуард Геннадьевич.

– Так. Не тот. И что он – совсем дохло?

– Ну, он не гэбэ – это точно. Но прикомандирован по приказу сверху – тоже точно. Фээсбэшники больше ничего не говорят, давить боюсь.

– А ты не бойся, – свирепо сказал Никулин. – Ты понял? Поздно бояться. Считай, я тебя благословил. С начальством твоим поговорю. Дергать если будут – посылай. Скажи, Никулин приказал. И еще – самое главное. Ручку возьми. Взял? Так. Пиши: Кашпирск, завод «Машоборудование», май. Аккермановка, «Приборостроитель», июль. Есть? И Даровской, нет, без «з», Да-ров-ской, «Вятспецмеханика», сентябрь. Записал?

– Так точно. И что с этим?..

– Поймешь. В эти даты там сменился владелец. Посмотри, подумай. Все, до связи.

– Докладывать как?

– Я сам тебе позвоню. Про меня сильно не распространяйся, только непосредственному начальнику, и то без подробностей. Если что, пусть сам меня спрашивает. Понял?

– Так точно, – повторил Артем растерянно, попрощался и некоторое время слушал гудки, чувствуя, как подбирается и заводится. Впервые впереди замаячило что-то определенное.

К обеду, так, впрочем, и не случившемуся, Артем был растерян и заведен куда сильнее.

Понять смысл никулинской диктовки оказалось несложно. Достаточно было порыться в пожилых новостях.

Никулин перечислил градообразующие предприятия, образовавшие грады сильно меньше Чулманска. Все три в советское время были преимущественно оборонными, потом потеряли военный заказ, закрыли профильные цеха, перешли в частные руки и стали потихоньку выпускать потребительскую технику. Все три в этом году скоропостижно поменяли владельцев и распечатали военные линии – вроде бы без прямого заказа.

Бывший владелец кашпирского «Машоборудования» уехал за границу весной, после того, как на него завели букет уголовных дел об уклонении от налогов, мошенничестве и незаконном предпринимательстве. В Чехии он покричал про совместный наезд рейдеров и силовиков, пригрозил международными судами, затем быстро продал акции ОМГ и затерялся на латиноамериканском побережье.

Бывший владелец аккермановского «Приборостроителя» уезжать не стал, поэтому сейчас сидел в следственном изоляторе по примерно таким же обвинениям. Уголовное следствие еще шло, а арбитражный процесс пронесся, как поезд: приватизационная сделка, в рамках которой бывший владелец получил предприятие, была признана ничтожной из-за каких-то процедурных и финансовых нарушений. Суд с удивительным изяществом обогнул вопрос о сроках давности и отдал завод внешнему управляющему, почти открыто работающему на ОМГ.

Владелец даровской «Вятспецмеханики» бывшим стать не успел. Он утонул в речке с грозным названием Кобра – то ли от переживаний по поводу уголовных неприятностей, примерно таких же, как у кашпирского и аккермановского коллег, то ли потому, что слишком оптимистично раздвинул границы личного купального сезона. Предприятие перешло к жене, которая тут же продала завод ОМГ.

Артем не нашел ни одной публикации, как-то сводящей эти случаи. Возможно, потому, что городки были незаметными, заводы – маленькими, а их присутствие на рынке почти символическим. Получается, Артем был первым, кто усмотрел сходство в способах наращивания активов ОМГ. То есть не первым. Первым, видимо, был Никулин. Или Неушев, который именно в мае запустил цепочку сделок и перерегистраций, на финише полностью переписав чулманское предприятие на жену. И к сентябрю оказался всего-то наемным менеджером – ну и наследником любимой супруги. Наследование накрылось цинковым тазом. Потому что любимую супругу Неушев убил. А никакой преступник по закону не должен получать возможности использовать плоды своего преступления. Так что после приговора арестованные пока акции будут отчуждены официально – очевидно, в пользу того, кто управляет заводом временно. А совет директоров, в котором остались четыре растерянных менеджера, отдал завод в управление ОМГ. Пока временно. Пока.

И никто не сравнил чулманский случай с кашпирским, аккермановским и даровским. Кроме Артема, Никулина и, возможно, Неушева.

Артем сделал несколько звонков, изучил карты и расписания, покрутил головой, убедился, что Новикова на выезде, а шеф на обеде, отнес шефу на стол рапорт о необходимости командировки, а в дверь Новиковой вставил записочку. Завез маме тележку продуктов, снял с карточки всю наличность – и выехал в направлении Даровской.

Шестьсот километров по ухабам были сладким сном садиста, но хотя бы чуть более коротким, чем перескоки с поезда на кукурузник и обратно, при плавающем-то расписании.

К ночи Артем признал, что погорячился. Притормозил, сравнивая фиолетовую точку на безнадежно зеленом поле давно заткнувшегося навигатора с заснеженной грунтовкой, теряющейся в черном бору, зло ухмыльнулся и поехал дальше.

Точку возврата он миновал уже давно. И была она алой, а не фиолетовой.

Глава 3

Чулманск. Айгуль Неушева

Больше ждать нельзя, решила Айгуль. Если мелкая и сегодня откажется выйти на улицу, надо выковырять ее из скорлупы насильно. Пинками и вилкой.

Времени не было совершенно. На работе набухало круглосуточное подведение итогов, с отчетами, налогами и фиолетовыми мешками вместо глаз. Дома Вилада орала и мазала стены – пока кашей. Но расширения ассортимента задействованных материалов исключать было нельзя. Четырехлетний ребенок, требующий материнского внимания, способен изгаживать все вокруг хлеще любых фашистов с либералами. Документы на квартиру и дачу опасно зависли – с учетом близких праздников и окружающих все плотнее обстоятельств. А ведь был еще отец. И не было матери.

А Гульшат была. И надо, чтобы оставалась.

Пока она оставалась, дома и в себе. Никуда не выходила, закукливалась и каждый день делалась, кажется, меньше, серее и глупей. Айгуль поклялась из себя не выходить, в другом смысле, но сестру вывести в жизнь.

Она так и сказала Гульшат утром: сегодня, мол, не думай даже отсидеться. Готовься, одевайся, в «Солнышко» пойдем.

«Солнышко» – это кафе, где сестры раньше бывали постоянно, с перерывами на личную жизнь, экзамены и рабочие авралы. Последний раз они там были осенью – договаривались по поводу маминого юбилея.

Идти – теперь и туда – Айгуль не слишком хотела. Она была готова к тому, что Гульшат тем более упрется всеми копытами с криками «Так же нельзя!», «Мне это будет напоминать!!» Мелкая много чего кричала последнее время. И крики, и свою неохоту Айгуль собиралась пресечь максимально решительно и жестко. Жизнь продолжается, пусть не у всех.

Каково же было, как говорится, ее приятное удивление. Гульшат согласилась сразу, без слез, воспоминаний и дополнительных условий. Айгуль такая покладистость заставила лихорадочно вспоминать вычитанные в сети признаки предсуицидного состояния, одновременно пытаясь завязать разговор на отвлеченные темы. Тут пошли совсем дикие приятности. Гульшат стала выспрашивать про соседей – про ее, Гульшат, соседей по подъезду, с которыми она так и не удосужилась толком познакомиться, а Айгуль почему-то должна была. Айгуль решила таким заявкам не возмущаться – это были типичные для прежней Гульшат заявки, и их возвращение следовало приветствовать, а не спугивать.

Гульшат продолжила: «А как ты думаешь, можно с ними договориться или узнать хотя бы». И замолчала. О чем узнать, Айгуль так и не поняла. Чуть отмотала память и обнаружила, что мелкая лепетала что-то про котенка. По его поводу с соседями договариваться надо, что ли? Бред. При чем тут соседи? И при чем тут котята, кстати?

Айгуль кошек терпеть не могла и за сестрой особой приязни к домашним животным не замечала. В детстве обе просили собаку, обе получили от родителей обещание – мол, в коттедж переедем, вот там и заведем. Обе слишком быстро переросли детские желания и сбежали из коттеджа. Гульшат, помнится, собаководов и любительниц кошек всячески вышучивала, а отделы товаров для животных называла исключительно «Бешеные бабки» – не в честь цен, а в честь традиционных покупателей. Да и товары были идиотскими – не корма или там шампуни от блох, а комбинезончики и поводки со стразами. Внезапная готовность Гульшат влиться в бешеный отряд настораживала. С другой стороны, говорят, это хорошая психотерапия. Ладно, потом разберемся, подумала Айгуль, примерно то же самое предложила мелкой, напомнила, что надо быть готовой к семи, и снова нырнула в отчет.

К семи она не успела. Всплыли два неучтенных договора, Макс-придурок удружил, как обычно – спасибо хоть вспомнил, – и пришлось переделывать кучу вылизанной уже документации. У подъезда сестры Айгуль затормозила в двадцать минут восьмого. На звонок и стук никто не откликнулся. Так уже бывало. Айгуль открыла дверь своим ключом – и обнаружила, что Гульшат дома нет. А вот такого еще не было, по крайней мере, с осени. Впрочем, не было и никаких страшных следов: чисто и не душно, вещи в порядке, посуда вымыта, постель заправлена, прощальных записок не видать. Айгуль еще раз огляделась, вытащила телефон, подумала, захлопнула дверь и спустилась к консьежке.

Консьержка была глуповатой и болтливой, поэтому Айгуль предпочитала проскакивать мимо нее быстро и боком. Тетка к этому привыкла – и теперь, когда дичь сама вышла на огневой рубеж, открытая и с вопросами, консьержка расплылась, растеклась и затопила словами, проложенными частым козьим смехом.

Ушла-ушла, вот только что, такая вся бледная, давно ей надо было на улицу-то, а то сидит, как совушка, да я понимаю, как не понять, такое пережить, беда-то какая, девочка одна, кроме тебя никто не ходит, и соседей почти что нет, я и сама тут сижу, будто в одиночке, да сантехники шнырь, шнырь туда-обратно, и все разные, вот забава у людей, зимой водопровод менять, но и то развлечение, заместо тараканов – тут ведь ни единой твари весь день на весь подъезд, хоть оглохни.

Что, даже кошек нет, невнимательно спросила Айгуль, размышляя о том, могла ли вся бледная сестра отправиться куда-то кроме «Солнышка». Да какие кошки, удивилась консьержка. У нас же кондоминиум строго решил – никаких животных без общего согласия. А общее согласие как получишь, если никто не заселился до сих пор. Так что пока ни жильцов, ни животных – одни водопроводчики, к Гавриловым все ходют и ходют, этот самый у них. Кастинг.

А чистильщики бассейна и медсестры не объявлялись, хотела спросить Айгуль, но решила не отвлекаться и поспешно набрала Гульшат.

Та ответила без поспешности, но ответила – странным голосом, кокетливым с обертонами, и слегка растягивая слова. Приве-ет. Да вот, тебя жду, скуча-аю. Сквозь тянутые слоги просачивался какой-то фон, деловито-веселый, неслышные разговоры под музыку. Но манеру речи Гульшат сменила явно не поэтому. Понятно, почему. Потому что вся бледная девушка пребывала в обществе. И не в женском.

– Ты где?

– Ну как и договаривались – в «Со-олнышке».

– Гульшат, мы вообще-то договаривались… – яростно начала Айгуль, но оборвала себя, велела сестре ждать и побежала, едва вспомнив кивнуть консьержке, обратившейся в сладостный слух.

Бежать было два квартала, так что машина осталась у подъезда.

Догадка про общество, конечно, подтвердилась. Гульшат, изящно изогнувшись вдоль углового столика в японском секторе «Солнышка», скорее всего, тем же кокетливым голосом с обертонами вкручивала что-то, водя пальцами по салфетке, пребывавшему напротив парню. Естественно, симпатичному, крепкому и с хорошей стрижкой. У Гульшатки по этому поводу был пунктик. Еще один пунктик у нее был по поводу повседневных костюмов, но парень был в джемперке – и в джинсах, поди, под столом не видать. Но джемперок был не с вьетнамского базара. Не в нем, впрочем, дело. А в Гульшатке.

Она впервые за два почти месяца вышла в люди, оделась по-человечески, и сама стала похожа на человека. Бледная, опухшая, без косметики, но хоть из ступора вышла, когда не ела-не пила-не мылась, сидела и выла. Да и следующая стадия жуткой была, когда сестра готовилась к перевоплощению в существо, который питается несвежим воздухом и собственными слезами.

Здорово, словом, что оклемалась и принялась подолом крутить. С другой стороны – как бы не накрутила себе проблем. Полный подол. Короче, мелкая заслужила порицания.

Айгуль отмахнулась от гардеробщика и официанта, сняла пальто, немного полюбовалась на парочку, подошла, бросила пальто на спинку стула и сказала, усаживаясь:

– Здравствуй, Гульшат.

И резко передумала насчет порицания.

Вся бледная девушка была действительно вся бледная. Ничего она не вкручивала – молча водила пальцами по салфетке. Лицо было зареванным и подтянутым, как с большого голода. А может, и впрямь с голода – я ж ей вчера ничего не варила, а сама эта идиотка и не вспомнила, наверное, с ужасом подумала Айгуль.

Гульшат засияла, поздоровалась, все так же растягивая слоги, и полезла целоваться. Айгуль все простила ей окончательно, шепнула: «В порядке?» и повернулась к парню, который уже встал, чтобы представиться. Какой вышколенный – хоть и в джинсах все-таки. Черных, ладных, не обтягивающих. И то хлеб.

Константин был ничего. Симпатичный, крепкий, но не быковатый, палочками орудовал ловко, ел аккуратно, ну и слушал как-то правильно. Обычно-то мужики привлекательных девушек понятно как слушают. Непривлекательных, впрочем, тоже понятно как. Этот слушал ни так ни сяк – он внимал, по-настоящему. И глазами посверкивал сочувственно. Глаза были красивые. Голубые и с блеском, хоть и небольшие. И руки парень вроде не тянул куда не надо. И на Айгуль не косился, хоть она поярче младшей сестры была.

Это было тоже правильно, но немножко раздражало. Как и недогадливость сладкой парочки, которая за двадцать минут трепа в ожидании роллов и в промежутках между ними так и не объяснила, как встретилась и какие выработала творческие планы.

Айгуль первой добила полупорцию – не голодной была, чисто компанию поддержать, – отхлебнула чаю и спросила, мило улыбнувшись:

– Что за красавец нарисовался?

По-татарски спросила. Судя по внешности, понимать Константин не должен был.

– Просто человек уж, чего вяжешься, – запинаясь, сказала Гульшат. С разговорным у нее были вечные проблемы.

Константин коротко расстрелял лучистыми глазами сестер и сказал со смущенной усмешкой:

– Я с вашего позволения отлучусь, чтобы, это… Или лучше…

Он начал подниматься.

Гульшат резко сказала, опустив глаза:

– Тетка, кончай уже.

Это-то она давно выучила.

Действительно, чего я, спохватилась Айгуль, улыбнулась и сказала:

– Пожалуйста, не уходите. Это я пойду скоро.

Она не ушла. Инцидент разрядился, не начавшись.

Костик оказался милым парнем. Слово поганое, но тут подходило в самый раз. Он мало говорил, хорошо, но в меру шутил и обалденно слушал. Ушами, глазами, лицом. Всем. Айгуль не помнила, чтобы кто-то из мужчин умел так слушать. Все отвлекались – на ее грудь или коленки, на посторонних баб, на собственное остроумие, а чаще и привычней всего – на суперважные супермужские посторонние мысли. У Костика мысли-то были, по глазам видно, но Гульшат интересовала его сильнее. Интерес не выглядел наигранным, хотя его медицинской или естественнонаучной подоплеке Айгуль не удивилась бы. Сестренка была худа до звонкости, бледна до скрипа, глаза распахивала вполголовы – и блестели они ярче ламп. В общем, на любителя, но нередкого. К тому же Гульшат оголодала и мела роллы с двух рук, изящно и заразительно, при этом не отнимала глаз от Костика. Сперва. Потом стала коситься на сестру.

Костик ведь и Айгуль слушал. Это льстило и почти заводило.

Большое личное счастье младшей сестры Айгуль на себя перетаскивать не собиралась. Да и не верила она в такое счастье. Костик сказал, что командированный – правильно сказал, не как все, «командировочный», – а командированным понятно что надо. Безопасных приключений и ночного сугрева. В том смысле, в каком уж повезет.

Костик, при всех его достоинствах, принадлежал к тому же отряду, разве что классом повыше. Остановился в лучшей гостинице города «Чулман», приехал из Москвы, по какому поводу не пальцевался, сказал: да какой там москвич, натурально понаехавший. Та с Белгородчины, шо, не винна рази, добавил он, включив нещадное гэканье, которого до сих пор ноткой не слышалось.

Парень знал, что, кому и как говорить и куда смотреть. Да и к Гульшатке за стол он подсел не случайно. И не случайно чуть ли не первым делом объяснил Айгуль, что такие красивые девушки не имеют права быть несчастными, потому что из-за этого убавляется счастье во всем мире. Парень хотел понравиться, парень умел нравиться и явно не оставался от этого в проигрыше.

Такой летун по разноудаленным койкам меньше всего годился на роль утешителя страдающей девчонки. Вот разведенке-трудоголичке он, пожалуй, подошел бы куда плотнее, хищно подумала Айгуль и тут же заставила вспомнить себя об отчете, стыде и самосохранении. Гульшат не окончательно ослепла от слез и голода, какие-то движения старшей усекла и потихоньку разворачивалась в позицию боевую и скандальную. Даже спросила ни в Красную Армию: «Как там дочка?»

Айгуль показала не то большой палец, не то кулак, и прикинула, не подраться ли впрямь развлечения ради. Из-за мужиков мы еще не полоскались. Мысль была заманчивой, победа почти обеспеченной. Баба в соку девку по-любому бьет. Жаль, что только на короткой дистанции. А на длинную нам уже и плевать, мы свои длинные отбегали. Двух раз более чем достаточно, спасибо, дорогие товарищи мужья, ваша песенка спета, приходите еще, но ненадолго и с концами – и выметайтесь, концов не оставляя.

Ладно, не будем обострять, решила Айгуль с некоторым сожалением, откинулась на спинку стула и ласковым как плюш взглядом встретила страшные молнии, полыхавшие из-под сестричкиных бровей. Не бесись, родная. Буду я сегодня старая дева в надсмотрщицах – сама не дамся и другим баловать не позволю. И как бы это тебе большей подлостью не показалось.

Мстительная идея успокоила Айгуль. Следом успокоилась и не почуявшая беды Гульшат. Костик тем более ничего не чуял, знай конспективненько так закрывал стандартную тему «Какой интересный все-таки Чулманск»: с виду огромный спальный район, но ведь ухоженный, ведь такой зеленый, что даже сейчас заметно, ведь со стержнем своим и историей, не хуже, чем в старых городах. Компактная версия стандартного доклада любого гостя нашего замечательного, хоть и обледеневшего по самые сопли технограда.

И все равно сестры без малого расцапались. Под самый конец посиделок, когда гудение зала стало громким, а с итальянской стороны еще и сдержанно мелодичным – там в якобы звукоизолированном отсеке стоял караоке. Расцапались не из-за Костика и не из-за красот родного города. На тему папы с мамой, как всегда. Вернее, как давно уже не.

К тому времени Костика, кажется, утомило прекрасное общество. Он в основном молчал и улыбался, но вроде бы из предпоследних сил, а слушал, мужественно стараясь не зевать и не оглядываться на особенно громкие рулады певцов. По всему, парень искал повод поблагодарить и откланяться. Повода не было. Отпускать мальчика без расплаты было непедагогично, а официантку Айгуль твердо решила не подзывать. Ей было интересно, как мальчик выкрутится. Но быстро стало не до него.

Все, кстати, со счета началось. Гульшат спросила, не пора ли, Костик самоотверженно покачал головой, а Айгуль сказала с улыбкой: «Тебе решать, ты ж хозяйка», Она имела в виду, что Гульшат первой пришла, столик сама выбирала, меню размахивала на правах хозяйки. А мелкая не так поняла. Побледнела и с вызовом подтвердила: «Да, хозяйка!»

Айгуль хотела ее успокоить, потом подумала, а какого, собственно. У меня что, нервов нет? Или я что, мало нянечку у прокаженной палатки изображала? Или у меня других задач в жизни не осталось, кроме утирания небольшого сестричкиного носика?

Да и возмутительно это было. Всё это.

Оказывается, родители летом сделали финт не в одной, а двух частях. Папа переписал завод на маму, а мама составила новое завещание, которым все принадлежащее ей имущество, в том числе, стало быть, и завод, отписала младшей дочке. До того у родителей было перекрестное завещание, каждый оставлял все богатства супругу. Про это весь город знал, даже Айгуль, зарекшаяся знать про папины дела, включая и семейные, десять лет назад – едва со скандалом выпозла из-под крыши отеческого дома, ее порядком придавившую.

Про новое завещание Айгуль не знала. Новость ее дико возмутила. И по существу – одно дело, когда мамка пятисотый раз утирается и разыгрывает папину рабыню, другое – когда она соглашается быть еще и безответной рабыней одной из дочек – как того папка с любимой дочкой и желали всю жизнь. И в связи с семейными обстоятельствами – да, Айгуль твердо сказала, что из папиной руки больше кушать не желает, так то из папиной, а тут и мамка вслед за отцом официально признала, что у нее одна дочь и наследница. От привычных перехватывающих горло обид у Айгуль на шее давно образовался невидимый стеклянистый рубец. А теперь перехватило голову, не горько, а жарко. И Айгуль, едва отдышавшись, почти уже закричала сквозь этот жар: «И ты, дура, молчала? Ты, дура, не сообразила ни предъявить это завещание никому, ни заявить права на завод, на который какие-то твари влезли и хозяйничают? Ты, дура, даже не подумала, что это меняет вес всего обвинения в адрес папы – которому, получается, смысла не было маму…»

Боже мой. Ему ведь действительно не было никакого смысла, подумала Айгуль и сильно провела рукой по лицу, чтобы убрать клочья отвлекающего жара.

Кричать очень хотелось. Еще хотелось эту дуру трясти за плечи, чтобы безмозглая голова прочистилась и, может, научилась чуть-чуть думать не о страданиях этой головы и некоторых предметов пониже. Но предварительно стоило подумать. Да и не при людях же вопли издавать. Особенно не при Костике этом. Парень симпатичный, но совершенно посторонний. И больно уж умело слушает. Но он как раз не слушал, а, деликатно заскучав после нудного Гульшаткиного рассказа и последовавшей паузы, рассматривал какую-то девицу в углу. А та и рада.

Ну и слава богу. Гульшат такие вещи замечает не хуже, и не прощает совершенно. Соответственно, большая жаркая ночь у товарища командированного, скорее всего, обломилась, а сестренкин экземпляр сборника «Почему все мужики козлы» стал толще на страничку. Не будем мешать ее заполнению, подумала Айгуль и душевно распрощалась с досадно несложившейся во всех смыслах парой. Оставила пятисотку на столе, иронично отвергла пару выпадов обеих сторон, под спокойным Костиным напором сдалась и сунула пятисотку обратно в сумку, подумав: «Жаль, все-таки неплохой парень».

И побежала к машине и Виладе. Прочь от самого интересного.

Глава 4

Чулманск. Гульшат Неушева

Телевизионные сериалы Гульшат игнорировала и толком не знала – но с Костиком, похоже, все получилось как в сериале. Средненьком таком, про печаль и роковые страсти. Лишь концовка не удалась. А может, просто сериал переформатировали и переименовали, а всех участников предупредить позабыли. Мелодрама превратилась, например, в многосерийный триллер. Нет, не надо. Лучше в ситком из жизни командированных. А Гульшат осталась в забракованном пилоте про взгляды и чувства.

Ну и ладно.

Костик подсел к ней минут через пять после того, как Гульшат разревелась. Она устала ждать назначенного часа дома, собралась, посмотрелась в зеркало, разбила бы его немедленно, да убираться неохота, выскочила на улицу, оказавшуюся холодной, заснеженной и скользкой, без потерь добралась до «Солнышка», поздоровалась с не узнавшими ее Пашей и Резедой, села за привычный столик, без меню и без запинки сделала заказ подскочившему с веселыми извинениями Паше, милостиво согласилась ждать десять минут, гордо подумала, что справляется не хуже, чем раньше – и заревела. Вспомнила, что такое раньше.

Костик решительно подсел, возложил пачку бумажных платков к локтю Гульшат и неторопливо стал рассказывать, что в древнем Египте с приступами плохого настроения боролись салатом из сушеных кузнечиков и поглаживанием кота либо раба южной породы. Нормальный заход, все лучше, чем «А чем так расстроена столь прекрасная девушка?» или «А пойдемте уже в цирк». Гульшат и с такими-то заходами не сталкивалась, потому что в образе несмеяны публичные места еще не осматривала. Но адаптированный к обстоятельствам вариант стандартных «А ведь я вас где-то видел» или «А вас ведь по телевизору показывают?» представлялся ей примерно таким.

Выбор подсевшего парня был неглупым и даже интересным. Но Гульшат все равно разозлилась. Чего подсел, во-первых, во-вторых, у тебя у самого приступ, в-третьих, у меня опять морда распухшая и веки толще губ, в таком состоянии не до бесед. Но голос у парня был приятным, а тема кошек с недавних пор Гульшат ужасно интересовала. Поэтому она не стала отправлять умника в направлении Египта, а вытащила собственные платки, отодвинув предложенные, сморкнулась и спросила, не поднимая головы: «Кошки, что ли, как рабы?»

«Ой наоборо-от», протянул Костик – и беседа понеслась.

Гульшат с парнями сходилась трудно, расходилась еще трудней, но это неважно. Важно, что случайные знакомства, тем более в кафе, тем более на растрепанных чувствах она сроду всерьез не воспринимала. Для сериалов они самое то, кто спорит, для психологических практикумов тоже материал годный. В мед ей поступить не разрешили, папа настоял на факультете госуправления. Психология начиналась на третьем курсе, а Гульшат была на втором – если еще была, после такого-то прогула. Но некоторую литературку она подчитать успела, и прекрасно понимала, что искренне рыдающая девушка в кафе – это без малого принцесса из сказки, которой суждено выйти замуж за первого, кто подойдет ну или там поцелует. Так у изделия «человек женского пола» в техпаспорте записано. Понимала – а все равно Костик ее пробил. Не на тему замужества, конечно, и даже не на тему «Дать или не дать», хотя тут-то чего думать, с сентября временное девичество тянула, так что гнусная физика тут же взвыла и пошла войной на кислую химию. Пробил Костик на тему жилетки, в которую можно воткнуться и всю залить слезами, соплями и липкими неразборчивыми стонами неприятного происхождения.

И эту тему Костик отработал на совесть, в несколько приемов – в основном до прихода сестрицы, но и при ней пару раз. Вскользь, но существенно.

Ближе к завершению банкета роль слезоприемника ему подобрыдла, и он стал бросать косяки на посторонние коленки. Айгуль, обычно зоркая на такие дела, на сей раз недоглядела. Гульшат решила последовать подслеповатому примеру. Но Костик, чувствуется, вздумал соскочить всерьез. Айгульку-то проводил со всей джентльменской прытью, и рассчитаться пытался за троих, хотя наличных у него было в обрез, а золотую карточку, которую Гульшат успела заметить в распахнувшемся бумажнике, товарищ командированный светить и использовать почему-то не пожелал. Гульшат настояла на том, чтобы добавить от себя чаевые, Костик с облегчением согласился – и снова принялся метать сложные взгляды через переносицу и левое ухо.

Гульшат даже решила оценить те коленки. Вдруг они правда недосягаемы в конкурентном плане. Да нет, корявенькие. Выше еще хуже: пузико с бюст размером, бюст, правда, немаленький, поверху пергидрольный начес времен айгулькиного детства. И два жлоба по краям начеса. В трениках, натурально. Понять бы еще, почему здесь, а не в «Макдоналдсе» – видимо, за время затворничества Гульшат город изменился радикально.

Впрочем, это уже не ее забота. А, допустим, Костика. Нужна ли она ему?

Кажется, она ему была нужна. В смысле, забота, а не Гульшат.

Потому что когда она – на сей раз Гульшат, а не забота – сняла с крючка пуховик и направилась к выходу из ресторанного зала, Костик слился. Сперва-то он устремился за Гульшат и даже заметался, соображая, что изысканней: одеться самому, а потом одеть даму, или наоборот. Гульшат, гордо усмехнувшись, пуховик не отдала, и не прогадала. К двери она вышла одна. Оделась, не оглядываясь, чуть помедлила и все-таки воровато оглянулась – чтобы увидеть, как серая спина Костика скрывается за багровой гардиной, отделяющей туалет и какие-то служебные помещения. И не одна спина-то исчезает, а в компании драной шубки якобы из песца, при жизни отличавшегося блохастостью и привязанностью к теплотрассам. Ну, рыбак рыбака.

А оба жлоба, отходившие к барной стойке за сигаретами, теперь, скрашивая дорогу обычной для такого контингента перекошенной беседой, возвращаются к своему столику, чтобы обнаружить исчезновение шубки вместе с начесом и всем содержимым.

Ох орел, с невольным восхищением подумала Гульшат и даже хихикнула вопреки обстоятельствам.

Зря.

Жлобы переглянулись и неторопливо пошли через зал к Гульшат.

Можно было бы их и дождаться – все-таки место людное и почти свое. Но общаться с ушлепками, не выросшими из треников, совершенно не хотелось. К тому же не было видно ни Паши с Резедой, ни дееспособных мужчин. Зато до дому было полтора квартала и одна хитрая арка. Можно красиво уйти.

Красиво не получилось. Некрасиво, впрочем, тоже.

Жлобы настигли в той самой хитрой арке, за каким-то лешим старательно освещенной с обеих сторон. Вернее, не настигли, а ждали там, в прямоугольном проеме, нелогично протыкающем один из изгибов длиннющей девятиэтажки, известной в городе как «гусеница». Гульшат, еще не свернув, услышала гулкое «Ну где эта овца» и остановилась, да поздно. Уже вылетела на жлобов. Гульшат спросила себя сквозь громкие толчки в голове, а чего она боится-то – ну жлобы, но не людоеды же. Одеты как кретины, так Гульшат их не встречать. И «овца» вполне могло к блондиночке относиться.

Гульшат-то овцой точно не была. Потому пошла дальше – обычным шагом. Бегать от всяких и за всякими она не привыкла. Все-таки папа был хозяином города. И это знали все.

Вот только эти двое не знали. Вот только папа перестал быть хозяином чего бы то ни было. И вот только город сильно изменился.

Парни и впрямь дали Гульшат пройти мимо, бегло вскинув на нее глаза и снова уставившись в телефоны. Гульшат на ходу услышала сквозь собственное поскрипывание: «Слышь, она трубку не берет. А по ходу это ее номер вообще? А я хэзэ. Вот овца, а? Сожрала, главное, на штуку почти…»

Бедолаги, снисходительно подумала Гульшат, подходя уже к финишной прямой, и тут сзади заскрипели по снегу, который причудливый ветер натаскал и побросал под аркой. Гульшат напряглась и все-таки ускорила шаг.

Сзади сказали:

– Девушка, слышь, ты это, вы не бойтесь, мы чисто спросить. Постой секунду, по-братски прошу, слышь, да?

Бегала Гульшат неплохо, и сапоги у нее были почти без каблуков. Но мериться скоростью или там силой с двумя парнями, да еще в трениках, было бы затеей экстремальной и даже, по выражению психологических книжек, виктимной. Она остановилась под лампой и молча повернулась лицом к парням, которые, оказывается, были уже в метре. Сердце перешло на гулкий бой.

Тот, что пониже и щекастей, сделал несколько жестов и спросил:

– Короче, это. Где твой?

Гульшат высокомерно подняла бровь, изо всех сил удерживая в себе иронические, ехидные или возмущенные вопросы, которые покажут, как ей страшно. Сработало, даже с перебором. Щекастый сказал:

– Слышь, подруга. Мы пока по-нормальному с тобой, давай тут лицо не делай.

Второй, повыше, поуже и в фиолетовую крапинку от угрей, стоявший у приятеля за правым плечом, покивал, недобро рассматривая Гульшат.

Гульшат вздохнула, надеясь подавить дрожь в голосе, и выговорила без дрожи:

– Какой там мой. Подсел, потом делся. Куда – не знаю.

– Во ты гонишь, – обрадовался щекастый и снова затеял долгий неприятный жест. Но длинный, тронув его за локоть, объяснил неожиданно оперным голосом:

– Он, ты поняла, у нас, по ходу, даму увел.

Гульшат поняла, что сейчас захихикает от этой «дамы» и общего кретинизма предъявы, и поспешно сказала:

– Вот именно.

– Что вот именно?

Щекастый, кажется, искренне не понимал и всё пытался шевелить руками. Длинный опять тронул его и уточнил:

– То есть он типа тебя ради нашей красотки прокинул?

Гульшат покачала головой отворачиваясь. Ведь так и получалось, по сути. И было даже не обидно – просто непонятно, досадно и немножко смешно.

– Во баран, – сказал длинный, кажется, искренне. Поколебался и добавил: – А хотите, вместе их поищем? Ну, с целью нос там поправить, прическу, обоим. Или не будем искать, а давайте сходим куда, вы подругу возьмете, а? У нас тут вечерняя программа интересная намечалась, с кино и танцами, девушка подписалась, подружку пообещала, а теперь вот такое. Ну обидно реально – да и у вас, может…

– О, точно! – обрадовался щекастый, решив, что Гульшат заколебалась.

Она не то чтобы заколебалась – но подумала, а какого, собственно, черта. В «Солнышке» Гульшат не исключала никакого завершения вечерней программы. Претендент на главную роль выбыл – ну и шут бы с ним, можно рассмотреть вариант замены. Ребята казались неплохими – не красавцы и не гусары, но не под венец же с ними, а так, время суток скоротать. И подругу организовать можно – это ж не горевание, под веселуху компания в полтора звонка отыщется.

Правда, ребята были все-таки безусловные гопы в трениках, а Айгуль именно от таких вариантов категорически предостерегала. На основании собственного несладкого опыта. Подумаешь. Каждый человек достоин собственного опыта. Иначе это не жизнь, а средняя школа для умственно отсталых.

– Нет, ребят, спасибо, – сказала Гульшат твердо. – Совсем никак.

– А чего это совсем? – завелся щекастый. Длинный хлопнул его по локтю – кисть была голой и с лиловыми шишаками на костяшках, – и сказал:

– Ладно, хорош.

А с другой стороны спросили:

– Ребят, а как тут до трамвайной остановки лучше дойти?

Ребята развернулись быстро и недобро. Гульшат чуть опоздала – пыталась вспомнить, почему то ли голос, то ли интонации звучат так знакомо. Ступор длился секунду, но отгадки лишил: когда Гульшат обернулась, темно-синяя куртка под ярко-синей шапкой, пробормотав «А, вижу», уже шагала прочь – со скрипом, без которого удивительным образом обошлась на подходе. Но еще удивительнее было, что навстречу куртке – а вернее, прямо к их задорной троице, – быстро шел Костик.

– Да ты глянь, кто такое красивое идет, – протянул щекастый, и Гульшат удивилась, сколь адекватно слова туповатого гопа могут выражать ее мысли.

Щекастый шагнул Костику навстречу, а длинный сделал шаг в сторону. Костик обогнул обоих, как табуретки, застыл в полуметре от Гульшат и спросил, беспокойно оглядывая ее сверху вниз:

– Гульшат, ты в порядке?

– Защитник нарисовался, – с удовольствием отметил щекастый, снова угадав мысль Гульшат.

– Гульшат, ты прости, пожалуйста, я тут задержался, смотрю – тебя нет. Туда, сюда. Еле нашел. Они тебе ничего не сделали?

– Задержался он, – буркнул щекастый и собрался развить мысль, но длинный предложил громко и с обертонами:

– Слышь, орел. Ты базар фильтруй.

Костик на секунду повернулся к нему, потом к щекастому, снова стал лицом к Гульшат и надменно сказал куда-то вверх:

– Я, между прочим, не с вами сейчас разговариваю.

Дебил, что он нарывается-то, подумала Гульшат. Таким тоном, да еще и отвернувшись, с гопами мог разговаривать спецназовец в каске или самоубийца. Костик явно не тянул на спецназовца, а его шапочка – на каску.

Гульшат решила вставить что-нибудь смягчающее, но даже примерно не успела придумать, чем и как смягчать. Щекастый назидательно сказал:

– А надо с нами.

И добавил другим тоном:

– Где Ленка?

– Какая Ленка? – подумав секунду, спросил Костик.

Длинный на заднем плане засмеялся и отвернулся. Щекастый тоже, кажется, развеселился.

– Вот ты славный. Дама, с которой ты ушел, ее Елена звали. И где она?

Костик сказал с искренней и оттого особенно, даже для Гульшат, возмутительной досадой:

– Да что мне Ленка ваша, откуда я знаю! Ушла и ушла.

– С тобой? – легко уточнил щекастый.

– Глупости какие.

– Базар фильтруй, чмо лиловое, – звучно повторил длинный.

– О господи, – сказал Костик капризно. – Не со мной она ушла. Вышла за мной и попросила ее до остановки проводить. Я говорю – не могу, мол, и потом, у вас же свои провожатые, крутые такие. А то получится, что они решат адекватно ответить и на других девушек нападать начнут. Знаете, что такое адекватно?

Щекастый вздохнул и почти нежно поводил костяшками пальцев по куртке Костика, стоявшего к нему вполоборота – будто это было брайлевское пособие по общению с придурками. Костик брезгливо дернул плечом и продолжил:

– Ну чего вы тогда девушку держите? Пусть идет. Она, что ли, виновата, что от вас барышня сбежала?

Щекастый с сердцем сказал:

– Чего лепишь, а? – и отвел плечо.

Но длинный тронул его за рукав и ласково сказал:

– Гульшат, ты иди. Иди-иди, спасибо.

Гульшат еще соображала, идти или лучше бежать, а Костик уже подцепил ее под руку и попытался сделать шаг в сторону.

– Э, стоп, – сказал щекастый, уцепив его за локоть. – Ты, братек, задержись. Айда договорим, интересно же.

– Было бы с кем, – довольно явственно буркнул Костик, освобождая руку Гульшат.

Она поспешно вышла из-под арки, и сюрреалистичная беседа под сводом стала раскатистой и малоразборчивой. Подальше от этих клоунов, подумала она, но почему-то остановилась и оглянулась.

Чтобы увидеть, как Костик брезгливо, кончиками пальцев, тюкает щекастого в грудь, говоря что-то скошенным ртом, щекастый смотрит на него, подняв брови, а длинный, изогнувшись, неудобно, но сильно бьет Костика кулаком в лицо.

Гульшат замерла, вскинув руки ко рту, выше живота взвыл холодный фен.

Голова Костика мотнулась, он нелепо плюхнулся на грязную корку льда.

Щекастый нагнулся и так же брезгливо, кончиками пальцев, пихнул Костика в лоб. Костик задрал голову и что-то сказал, кажется, про Гульшат. Щекастый развел руками, обернувшись к Гульшат с изумленным лицом, как за поддержкой, а длинный, кажется, собрался Костика пнуть.

Гульшат завизжала.

Она не помнила, использовала ли слова или надсадно голосила на две ноты. Стояла и визжала неизвестно сколько – но долго. Умолкла, когда горло заныло от надрыва и, наверное, мороза, за черными окнами вокруг арки вспыхнули люстры, а щекастый с длинным, поначалу что-то говорившие и показывавшие в ее сторону, переглянулись и ушли в синий зев. Плюнув на ходу.

Гульшат не обратила внимания на это, как и на гулко растекающиеся под аркой обидные слова. Она брякнулась на колени рядом с несчастным дураком Костиком и бормотала какую-то чушь, стараясь поднять его из мелкого сугроба, надутого вдоль бордюра.

Сугроб был с темным пятном. Гульшат ужаснулась, но кровь была всего лишь из носа. Правда, сочилась, не переставая, почти до Гульшаткиного подъезда. Гульшат потащила Костика домой – а куда его еще было девать, раненого, придурочного и вряд ли способного пройти сквозь арку, поблизости от которой непременно ждут гопы. Вряд ли визг отбросил их далеко и надолго. Костик отнекивался, застенчиво утираясь бумажными платочками, запасенными словно именно на такой случай. И бесконечно извинялся за все на свете. За слабый нос, за гопов и за то, что бросил ее в «Солнышке». Прости, говорил, просто эту дуру быстренько выводить пришлось, ее спасать надо было, они ее мучить собирались, всерьез.

Гульшат в этом усомнилась. Не похожи были гопы на садистов. Ее-то не измучили. Да и лахудра меньше всего напоминала невинную жертву. Потаскуху она напоминала, это да.

Ну да Костику-то откуда знать, лось неученый. Ну, пусть и не знает.

На подступах к подъезду Гульшат убедилась, что кровотечение иссякло, и принялась осматривать и ощупывать Костика на предмет других повреждений, попутно кроя его довольно страшными словами. И слишком поздно обнаружилось, что Костик одновременно ощупывает и осыпает словами ее – вернее, не ощупывает, а безошибочно и ласково находит нужные точки под слоями зимней одежды, и слова у него не страшные, а взводящие, а губы мягкие и жгучие. И откуда что взялось. Интересный терапевтический эффект бывает у мордобоя, подумала Гульшат, хихикнув. И тут же хихикнула по другому поводу, и подавила стыд в связи с тем, что в ее обстоятельствах и в этой ситуации обжимается натурально с первым встречным и, кажется, ведет его домой. Определенно ведет, с определенными намерениями, от которых не откажется. И гори оно все огнем до самого утра – и я первая.

Сгорело, да не так.

У самого подъезда Костик решительно тормознул и в паузах, пока оба переводили дух, что-то объяснил про пятнадцать минут. Какие пятнадцать, куда бежать, какой чай, не поняла Гульшат, потом поняла и попыталась возмутиться такой самоуверенностью и предусмотрительностью. Костик эти повороты ловко обошел, поцеловал ее совсем беспощадно и мягко подтолкнул к двери подъезда.

А когда, начала она, и он сказал, что ты и раздеться не успеешь.

А консьержка, начала она, и он сказал, что разберется.

А номер-то квартиры, начала она, и он сказал, что найдет и так, но все-таки выслушал и номер квартиры, и номер телефона, кивнул, улыбнулся и ушел.

Гульшат успела раздеться, замерзнуть, снова одеться и выпить чаю. Она долго бродила по квартире, стискивая телефон и вспоминая, не ошиблась ли при диктовке номера. Немножко порепетировала звонок в полицию – но каждый прогон обрывался на второй же реплике, потому что Гульшат совершенно не представляла себе ответов на неизбежные вопросы про фамилию, место работы и причины заявления. Да и отучили ее последние месяцы от так и не сформировавшейся привычки искать помощи у полиции.

Гульшат влезла в сапоги с пуховиком и вышла из подъезда, миновав бессовестно похрапывающую консьержку.

В округе было три круглосуточных аптеки. Ни в одной Костика не видели. В арке его не было, у закрытых дверей «Солнышка» тоже. Других мест, способных привлечь Костика, Гульшат не знала, поэтому бродила по дворам и улицам наугад, вглядываясь в тени от мусорных баков и в фары проносившихся мимо машин.

Окончательно замерзнув, она решительно пошла домой, по пути завернула в ближайшую аптеку, долго рассматривала витрину с разноцветными коробочками, в ответ на утомленный вопрос молодой аптекарши купила диазепам, пришла домой и закинула его в навесной шкафчик с приправами. Выпила еще чаю и легла спать. Через полчаса ворочания вышла на кухню и села у окна, выходящего на дорожку к подъезду. У окна и уснула.

Этим сериал с участием Гульшат и кончился. Костика она больше не увидела. Его почти никто не увидел.

Кроме создателей сериала.

Глава 5

Чулманск. Константин Яковлев

Заниматься такими вещами Костя не любил. А что делать, если нормальные вещи заняты.

Вводная от босса истекала ароматами запредельного идиотизма. Следовало найти в Чулманске следы первой акции и зачистить их – так сказать, бесследно. Следы – бесследно, а чего вы не смеетесь. Это у босса был такой юмор, смешной ему одному. Кроме него никто филфаков не кончал, хотя кончать старались по-всякому. Вопрос был не в юморе, а в том, что акцию проводили одни и сто лет назад. А пойти туда – найти то поручалось Косте, невиноватому и постороннему. Справедливость делится не по справедливости.

Костя полдня шарахался по Чулманску, звонил, пробивал, потихоньку раскачивал, но в основном слушал. Ничего особенного он не услышал: сплетни да оханья, и даже не слишком громкие. Стрельба в Боровицком стала событием года, если не десятилетия, и была изжевана, высосана, высушена и снова изжевана всеми-всеми жителями Чулманска в двенадцать оборотов. Но время лечит не только огнестрельные раны. Так что к прибытию Кости город эту страшную боль изжил и превратил в гоголь-моголь, пенистый и не позволяющий зацепиться ни за крошку. Девка изображала труп, с каждым днем все убедительней. Дедок всерьез настроился молча переехать из предзака в лагерь. Бесследно.

Костя плюнул на стандартные методы, прицепился к следаку Артему, оказавшемуся все-таки дознавателем, и ходил за ним еще полдня – чтобы, вернувшись с торопливого перекусона, обнаружить, что объекта нет. И машины его полумертвой нет, ни у конторы, ни у дома. Называется, пожрать сбегал.

Костя потомился, замкнул несколько точек, в которые пытливый Артемка ныкался накануне, да без толку. Позвонил ему в кабинет, сочинив длинную убедительную историю про себя и про свой интерес. История не пригодилась – какой-то сопляк, тоже, поди, дознаватель на таратайке, сообщил, что Артем Александрович уехал в командировку, куда, не скажем, когда вернется, тоже, – перезвоните на следующей неделе. Даже что передать не спросил, щенок.

Это могло значить что угодно: человек уехал в отпуск, человек ушел в запой, человек занялся другим поручением начальства – Костя понимал, что поручения как раз сейчас должны были на человека сыпаться как из мусоропровода высотки, причем столь же приятного характера. И самым правильным было бы сесть неподалеку с глинтвейном и журнальчиком «What Hi-Fi», да дождаться возвращения, определенности и смысла. Но босс требовал результат. А боссу попробуй откажи.

Ему даже девка та не отказала. Артемова в смысле. Где уж нам уж.

Девку как раз было не жалко, а вот тетку жалко. Красивая, говорят, была тетка, толковая и честная. Не повелась даже на безотказного Мишку, который старался так, что, Славка говорит, отпинываться от мимоходных баб приходилось. А тетка не повелась. Ну и земля ей пухом. Кости там не было, он ничего не видел, не знает, его дело – легкая послеремонтная затирка. Затрем.

Заодно посмотрим, далеко ли яблочко от яблони падает. Если какие косяки и торчат, то в первую очередь со стороны Неушевых. В количестве двух.

Старшее яблочко было дурным и бесполезным. В смысле, Айгуль эта, хоть и взрослая уже баба, может, еще и помиловидней сестренки – кто бы, кстати, объяснил, зачем эта нерусь обзывает дочек заведомо неженскими именами. Но Айгуль горела на работе, что та Жанна, потом дожаривалась в пламени любви к собственной дочери, щекастой пацанке с совсем уж нечеловеческим именем – а остатки себя палила в ходе психиатрических визитов к младшей сестренке. Смысла следить за этим гриль-бильярдом не было. К тому же Айгуль вряд ли могла за что-то зацепиться, во время операции она с дочкой шлялась по каталонским пляжам.

Костя, дождавшись, пока девчонка с няней упрутся на прогулку, осмотрел квартиру и ничего интересного не нашел: панельная трешка, простенькая, как замки в двери, с хорошим, хоть и давним ремонтом. Чистенькая во всех смыслах. В плане следов тоже.

В рамках квадратно—гнездового подхода Костя немножко попас Айгуль, но быстро утомился. В основном физически – удивительно шустрая баба, медленно ходить не умела, да и водила, как Шумахер с парой удаленных хромосом – быстро, аккуратно, но непредсказуемо.

Костя после короткого размышления машиной в Чулманске решил не обзаводиться. Пешие реже залетают. Поначалу он слегка психовал, что туда не успеет, а того упустит. Ерунда это – такси было полно, стоили они копейки, подъезжали через две минуты после звонка и к тому же были оборудованы антирадарами, так что таксисты как раз порхали без залетов, хоть и в спотыкающемся режиме: разогнался, матернулся под писк, тормознул – и снова разгон. Автоинспекторов в Чулманске встречалось чуть, зато камеры с радарами торчали, натурально, из каждого светофора и фонаря – а светить даже временную машину, да еще оставлять ее фотки на память Косте совершенно не улыбалось.

Айгуль правил особо не нарушала, и, что существеннее, почти не отклонялась от безошибочного треугольника дом-работа-сестра. Костя решил изучить последний угол.

Гульшат жила в непростом доме с огороженной стоянкой, забором, консьержками, камерами и незаселенными в большинстве квартирами – такой микроаналог московских престижных апартаментов, раскупаемых не для жизни, а для вложения наворованных денег. Неушева, впрочем, жила за двоих, усердно – из дома носу не совала. Наружка в этих условиях имела разве что религиозный смысл, как столпничество или медитация, плохо сочетавшиеся с местным климатом. Кама-сутра штука приятная и полезная в большинстве отношений, Кама-с-утра-до-вечера-зимой – наоборот.

Костя все-таки попрактиковался, трескуче плюнул, крабом вернулся в снятую квартиру, спас побелевшие пальцы, проверил, не разошлась ли дырка в боку, накатил стакан, почти ничего не почувствовав, и понял, что настало время внедрежа.

С утра он обошел несколько магазинчиков спецодежды и секонд-хэнда, к обеду довел до кондиции наиболее убедительные сочетания, подумав, остановился на варианте «сантехник» с резервом «врач скорой помощи», утрамбовал оба комплекта в усердно обшарпанный ящик для инструментов, под поддончик с фонариком, парой ключей и отверток, и пошел в гости. Ежась, быстро переоделся на верхней площадке ближайшего к непростому дому подъезда длиннющей девятиэтажки, вывернул куртку серой стороной наружу, натянул шапку поглубже и внедрился во двор со стороны стоянки.

Вступительные тезисы Костя приготовил заранее, как и мятую бумажку, коряво исписанную фамилиями, адресами и номерами квартир. Ничего не пригодилось. Консьержка, нестарая еще тетка в бабушкином наряде, сама забурчала из-за стекла:

– Опять, что ли, к Гавриловым? Как на работу уже, в самом деле.

– А ремонт надо нормально делать, – назидательно сказал Костя. – Понимаешь, ставят пластиковые трубы и коллекторы китайские – их и разъедает. Экономят, блин. У самих квартира стоит как в Москве почти, а они…

Консьержка, как и ожидалось, разговор подхватила. Будь Костя домушником, он расцеловал бы тетку взасос, потом усыпил бы ее самым гуманным способом из подвернувшихся, и обнес бы все достойные этого квартиры в строгом соответствии с консьержкиными чеканными рекомендациями. Костя вором не был и интересовался единственной квартирой, вернее, ее обитательницей. Получив сытную порцию данных, он увел разговор чуть в сторону, чтобы не запомнилось, рассеянно достал сигарету – и схлопотал от стражницы заряд здоровья, трудно совместимый со счастьем.

Оно и надо было.

Костя хмыкнул, убрал сигарету в пачку, а пачку в карман, и пошел вверх.

Визит сантехника можно было и обосновать, заливание квартиры штука несложная, хоть и хлопотная, особенно в таком доме, с одной стороны, расфуфыренном, с другой – тихом и пустом. Но, насколько Костя понял вводную босса, подтвержденную теткой на входе, девка пошла не в мать с отцом, и объехать ее можно на драном венике.

Сначала он решил осмотреться. Сам не понял, почему.

Лестничная площадка была чистой и просторной, хоть гробы дуплетом разворачивай. Две металлических двери, одна общая, попроще и на пару звонков, вторая побогаче – та, что нужна. Ишь, единоличница. С другой стороны, Неушевой и блокироваться не с кем было – разве что с лифтом. Тоже вариант, но не для этой несмеяны в горошек, хранившей кислое выражение на большинстве фоток в соцсетях. Для этой-то без вариантов: сидеть в соплях и ждать, пока прискачет принц в спецовке и устроит внедреж той степени, какую принцесса заслужит.

Костя опустил поднятую к звонку руку и попытался понять, что не так. Осмотрелся, закрыл глаза, открыл, для сравнения поднялся на этаж выше, вернулся, подышал и понял.

Не так было с запахом. На лестничной площадке пованивало сладковатой химией типа ацетона. Может, соседка краску с сынишкиных штанов оттирала. Впрочем, какая уж зимой краска на штанах, это весенняя забава. Но было еще что-то под ацетоном, неуловимо знакомое и душное. Костя почему-то вспомнил Лизку, кошку, которая жила у него пятнадцать лет, и даже присел – не то от неожиданности, не то еще почему.

Пахло от двери Неушевой, от нижней доли.

Костя присмотрелся, потрогал, косо посветил фонариком. Было там неровное пятно, почти незаметное – будто провели смоченной растворителем тряпочкой, замывая что-то. Грязь с царапин, например, – кстати, довольно кошачьего вида. Стоял кошак, точил ни с того ни с сего когти о дверь, декоративную пленку вон до металла продрал. Его прогнали, царапины затерли, а Костя, дурак, изучает. Других дел у него нет.

Костя встал, задумчиво поднял руку к звонку – и тут дверь защелкала замком.

Теперь Костя метнулся вниз по лестнице. Перехват на пороге – вполне рабочая завязка, но вариантов его развития шиш да маленько, и все радикальные. Особенно с учетом того, что клиент – девушка, да еще в депрессняке, да еще, не исключен такой вариант, открывающая дверь первый раз за месяц – у сестры-то, поди, свой ключ. Принцесса могла заорать, могла послать подальше под предлогом того, что торопится – и, даже впустив сантехника, вряд ли позволила бы осмотреться и выведать. Пусть выходит – а там решим, что лучше: ее пасти или квартиру изучать.

Первый вариант выбрался сам собой, пока принцесса набивала код сигнализации и воевала с замками, которые проверила два раза. Не на пять минут отходила – и не в равновесном состоянии. А еще и сигнализация. Костя вызвал лифт и беззвучно побежал вниз. У первого этажа он перешел на спокойный шаг, прислушался: лифт еще гремел дверями, значит, Неушева не пошла пешком, стало быть, время было, – и миновал консьержку, отсалютовав ей пачкой сигарет.

Такси возле подъезда не было – уже проще. Ножками отправится. Машины у нее вроде не было, скромные мы, зареванные младшенькие дочки местных олигархов.

Переоделся Костя на площадке второго этажа, не добегая до стартовой позиции. Увидят, так и плевать. Не увидели. Зато сам Костя между припадками дрожи в окошко поглядывал – и засек, куда девка направилась. По тому же принципу, увидят – так плевать, запихнул ящик с инструментом и одеждой глубоко под лестницу на первом этаже, и последовал за объектом.

Объект и впрямь ушел недалеко – просторными дворами к торговому центру на ближайшем размашистом перекрестке. Впрочем, в Чулманске все перекрестки были размашистыми, улицы широченными, проспекты бесконечными, а ветры пронзительными. Аэродинамическая труба, а не город. И никакие пробки эту трубу не укупоривали. Торговых комплексов было что автобусных остановок, но даже возле самых крупных моллов движение не замирало, словно улицы проектировались не в брежневские 70-е, а вот прямо сейчас, с учетом вздутого автопарка и примата торговли над всеми прочими человеческими проявлениями.

Торгово-развлекательный комплекс «Солнечный» был не самым крупным, как и запрятанная в его недрах кафешка «Солнышко». Кафешка была хитро поделена – на японский, итальянский и татарский залы, зону курящих-некурящих, сидящих у стоек, за столиками и в кабинках, плюс еще пара градаций, которую Костя уже не уловил. Цены тоже были хитрыми почти по-московски – но к таким провинциальным вывертам Костя привык еще в первых командировках. Он выбрал себе угол в татарском секторе, темный и позволяющий наблюдать за входом и японскими окнами, между которыми плюхнулась Гульшат. Попробовать местную кухню Костя собирался давно, но все как-то не срасталось – татарские закусочные почему-то все время оказывались на полквартала дальше, чем русские, итальянские или безродные клоны бутербродных сетей. На сей раз тоже не срослось. Не успев перелистнуть супы, Костя отложил меню, подхватил куртку, напомнил себе: милый сосунок из Москвы, веселый, но душевный, – и пошел унимать рыданья.

Рыданья были беззвучными, но истовыми – до неприличности. Хороший шанс, и Костя его размотал. Девушка посылала и отворачивалась. А Костя не Мишка, он только учится. Зато делает это старательно, не жалея терпения и душевности.

Стандартный заход сработал на диво – самый банальный, зато с выходом на кошачью тему, устоять против которой способна лишь тетенька с генными нарушениями. Особенно в масть зашла история про любимую кошку, которая коньки уже кидала, а теперь вот мама позвонила и говорит: оклемалась и уже мышей ищет. История была почти из жизни, хотя Лизка так и не оклемалась. Но все равно спасибо ей.

Две минуты, клянусь, подумал Костя, стараясь не останавливаться, но и не выпадать из застенчивого образа. За две минуты превратить распухшее рыданье в пригожую девицу с блестящими, пусть и промеж красных век, глазами – это ж с моей стороны подвиг, чудо и голос свыше. Уйду в психиатры, или как их там, которые богачей на подушки кладут, и буду зашибать деньги трепетом языка и наживанием честного геморроя в теплом кабинете.

Все закрутилось годным образом и чуть не сорвалось явлением грозной старшей сестры. Она надвинулась просто ух какая, и Костя, кротко пережидая туземное наречие, всерьез намеревался отвалить, чтобы все не испортить, а подвалить уже потом. А то и не подваливать: мазы нет. Понятно уже, что у деток на полянках следов остаться не могло. Костя сумел пересидеть критический момент, а потом перетерпеть ощущение страшной потери времени – и ой как не зря. Во-первых, Айгуль утихла, к тому же глаз не глаз, но некоторую часть организма на застенчивого гостя положила. Во-вторых, Гульшат сообщила про наследство.

Костя не вдавался в подробности операции, не интересовался ее обоснованием и последствиями. Это даже босса не касалось. Остальным вовсе лезть не стоило. Крепче спишь, все такое.

Сообщение Гульшат не крышу сносило, оно яму от фундамента не оставляло. С одной стороны, новость значила, что контроль ОМГ над «Потребтехникой» является штукой вздорной, временной и незаконной – потому что есть полноценная хозяйка, которая может вступить в права хоть сейчас. А с другой стороны, любая заинтересованная мозга, уцепившись за расклад, в один заход установила бы, что версия, объясняющая убийство Фираи Неушевой корыстными интересами ее недовольного супруга, летит с моста в пропасть, как паровоз в кино про партизан. Версия ведь строилась на том, что Неушев переписал завод на жену, потом решил вернуть – но как раз в это время жена с ним расцапалась на теме личных измен, и вот, слово за слово, мужчина и сорвамшись. А если акции жена переписала на дочку, то и смысла порешать жену нет никакого. Художественный свист на тему «Неушев мог даже не знать о перепасах в своей семье, не то что дирижировать ими» возможен в дневной телепередаче, а не в материалах уголовного дела.

И получалось, что операция была напрасной.

Организаторы и исполнители не виноваты – но кто в этом будет разбираться. Задача не считается выполненной, если решение не устраивает заказчика. А заказчик, которого не устраивает решение – это серьезно. Это серьезней, чем мотивированные следаки, нарушение конвенции или подстава под инновачечников, про которых Костя много слышал, но не сталкивался, к счастью, ни разу.

И получалось, что Костин выезд напрасным не был. Тут уж не до мелких следов. Если Гульшат Неушева очухается и заявит права на завод, уже не следы проявятся, а ударная волна, как от хорошего наземного взрыва. Всё сметет.

А она заявит права. Теперь-то, когда старшая сестра развякалась – уж по-любому.

Может, уже заявила. Терлееву, например. Она же наверняка с ним общалась – и, может, следачок эти обстоятельства и сорвался проверять. Рыщет сейчас по нотариусам, а то и начальству докладывает. Начальство, в свою очередь, доложит по вертикали, не сможет в такой ситуации не доложить. И копец всему.

Времени для связи с боссом и получения новых вводных не оставалось. Надо было перекраивать задачу самостоятельно. Да что тут перекраивать – практически само все в лапки падало.

Пока девицы сотрясали угол и остатки роллов задорными семейными криками, Костя смастерил сразу два плана, кривоватых, но реализуемых быстро, с минимумом затрат и без подозрений в неслучайности. Первый вариант был особенно хорош и подготовлен развитием событий. Через два столика сидела занятная компания: два перезрелых гопа окраинного даже для Чулманска вида оглаживали со всех сторон шмару-любительницу. Шмара изображала восторг, но грезила чем-то большим – в качественном отношении. Кавалера ей явно хотелось с машиной, баблом или хотя бы красивого. Гопы, скорее всего, тоже желали большего, но в сугубо количественном отношении – еще одну шмару, а лучше не одну.

Гульшат Неушева на роль шмары не годилась даже в самом изрыданном состоянии, но гопы этого, во-первых, могли не просечь, во-вторых, при соответствующей подготовке могли попытаться, а в-третьих, от сочетания первого и второго факторов, да еще в расстроенном состоянии, могли натворить глупостей. Что от них и требовалось.

Костя перехватил взгляд шмары. Дальше все шло как по писаному, даже Айгуль звонким прощанием не помешала. Шмара ловко отслоилась от гопов и с шубкой наперевес приняла низкий старт у второго выхода. Костя пропал из поля зрения Гульшат, быстренько вывел шмару из поля зрения гопов, напоследок, сквозь щелочку, подглядев, что гопы двинулись на Неушеву, а та на нерве от них чесанула. Все как надо.

Костя отдал всего себя шмаре, очаровал ее как мог, оттащил в ближайший подъезд и очаровал еще сильнее, почти без слов уже. Опасение, что шмара фейковая, а по жизни профессиональная проститутка или там клофелинщица, жгло недолго. Нетушки. Честная шмара.

Костя утащил ее из подъезда обратно в «Солнечный», в бесцветное кафе с верблюдом на двери, где искать никак не будут, наврал на пять фур, велел ждать и готовиться. А сам побежал следить за развитием печальных событий.

Событиям категорически не хватило печали. Так славно все стартовало – да гопы, в отличие от шмары, оказались фейковыми. Костя верил в них до последнего. Зря.

Когда конфликт исчерпался, не начавшись, да еще к месту событий подгреб левый мужик, пришлось устроить явление народу с последующим обострением обстановки. Ход был нечистым – раз решил все сделать чужими руками, высовываться не следовало. Но условия диктовали.

Фигню диктовали, к сожалению. Костя усердно обострял, совал Неушеву гопам в пасть и чуть ли не в штаны – а эти тюти моргали да переглядывались нерешительно. Осталось идти на верный и выносить под удар морду, любимую и неповторимую. Ладно удар оказался хоть и поставленным, но не смертельным. Да и сам Костя не разучился подставляться так, чтобы страшным был только звук. Верный не помог. Гопы оказались не хищниками, которые от запаха крови дуреют и кидаются, а слизняками, которые ойкают и расползаются.

Удар по морде, спасибо ему хотя бы за это, дал старт плану Б. Это нормально, человеческий организм в парном режиме так и работает. И вот по этому плану Костя с Гульшат помчались, как в шелковых пижамах по атласной простыне. Сейчас проверим, действительно ли атласные, подумал Костя, и судорожно выдрал себя из чрезмерной увлеченности процессом. В парном режиме нельзя было вваливаться под консьержкины глаза. И нельзя было открывать дверь в квартиру, не приготовившись по полной.

Костя понимал, что подготовка выглядела чрезмерной. Не бывает девушек без таблеток. А эта девушка третий месяц не выходила из депрессии, принимавшей самые различные формы. На каждую из этих форм приходился отряд отважных медикаментов. Таблетки не бриллианты, но с девушками дружат массовей. В любой девушкиной квратире найдется необходимое для достойных проводов. Но лучше не рисковать. И сделать так, чтобы аптекарь не запомнил, а таблетки не насторожили следствие излишней свежестью. Сделаем.

Чувства отключил, быстро. Вот так. Это объект. Симпатичный, считающий себя несчастным, но объект. Помеха на славном пути и дочь врагов России. Можно проще: бессмысленная девка в бессмысленной депрессии. В депрессии девки выкидывают самые разные номера. В том числе смертельные.

Как было сказано, не любил Костя заниматься такими вещами – но тут уже не до любви. Вернее, как раз до нее, не после. После никак нельзя – экспертиза установит, начнет искать партнера и обстоятельства его появления и исчезновения. На фиг. Все будет тихо и целомудренно.

Костя, глядя обещающе, как Мишка учил, сказал, не парясь, его же формулу: «Чай без церемоний пить – отчаяться», выслушал встречный лепет, мягко подтолкнул, посмотрел нужным взглядом вслед – женщины такие вещи спиной, так скажем, чувствуют, – и пошел искать аптеку. Сквозь снег и ветер, которым точно дверцу открыли. А как потом сквозь консьержку пройти незамеченным, уж придумаем.

Пару ближних аптек Костя отмел: могут проверить, а аптекарша вдруг вспомнит позднего покупателя. Еще одна оказалась закрытой, несмотря на подмигивающую вывеску «24». У следующей кучковались явные наркоши. Значит, аптекарь стучит ментам. Не надо нам такого.

Костя вышел на широченный темный проспект Химиков, посмотрел, щурясь от снежной крупы, по сторонам и не увидел ни аптек, ни магазинов. Цепочка высоток с почти не горящими окнами по обе стороны, и далеко справа – придавленный черным небом сноп огней. По карте, которую Костя вызубрил накануне, там был пафосный кинотеатр. Поход до него – минус пятнадцать минут. Примерно столько же – минус пятнадцать, в смысле, – было на термометре. Весело, если и сила ветра такая же, подумал Костя, и понял, что отстудил мозги, раз мягкое с кислым складывает. Обойдемся без драгшопинга: коли у объекта своих таблеток не найдется, то поясок или лезвие сыщутся наверняка. Костя поежился и пошел обратно – по длинной дуге.

И выбрел на зеленый крест, тускло подсвечивавший крайний подъезд стандартной панельной девятиэтажки. Забавно, что крест, и забавно, что в жилом доме – с учетом поголовья нехристей и торговых павильонов оба декоративных решения выглядели спорно. Но нам-то пофиг, если местных это не смущает.

Несмущенные стояли в нескольких шагах от освещенного пятачка в количестве двух штук. Чулманск никогда не спит. Парочка что-то терла, почти сросшись головами. А, в телефоне ищет. Новый вариант вместо блондинистой шмары, не иначе. Ведь это те самые застенчивые гопы. Смешно, подумал Костя. Бог все-таки не фраер.

Костя, подумав, решил, что пусть чуханы сами выберут, и пошел к крыльцу, неспешно поскрипывая нападавшим снегом. Чуханы выбрали. Мордастый покосился на Костю, поднял голову и с искренней радостью сказал:

– Гля, кто пришел. За добавкой, сынок?

– Да не, ребят, какая добавка, я, наоборот, – рассудительно начал Костя, приближаясь, и ударил на подшаге и выдохе.

Мордастого в челюсть, еще шаг, длинному ногой в голень, когда тот согнулся – кулаком в висок. Два шага к мордастому, не шевелится – все равно мыском в нос, на память. Дыф-хлоп. Потекло.

Оба валялись в снегу, как подарочные пистолеты в обитой белым бархатом коробке. Бок был в порядке – разок резануло и обратно легло. Костя снял перчатки, озабоченно осмотрел ноющие костяшки, кивнул и пошел принимать свой крест, зеленый и успокоительный. Да не дошел. У самого крыльца остановился и быстро обернулся, вскинув руки.

Ерунда, показалось. Пистолетики не шевелились, и не должны были шевелиться еще минут пять. Авось не отморозят ничего. А кроме них никого во дворе не было.

Нет, был кто-то. Метрах в тридцати от железной горки на детской площадке оторвалась фигура, темная от темного, и быстро пошла к дальнему выходу со двора. Костя смотрел вслед. Под фонарем, упершим голубоватый конус в заснеженную и проржавевшую «девятку», фигура споткнулась и на миг ступила в освещенный круг. Чтобы обернуться среднего роста мужиком в темно-синей куртке, очень знакомой. Обернуться в обоих смыслах: мужик бегло, но все равно заметно зыркнул через плечо и пошел дальше.

Костя вспомнил зырканье и куртку. Этот самый перец заставил его из укрытия выпрыгнуть, когда он гопов на Неушеву натравил. Подъехал вроде как девку защищать, сказал гопам что-то быстрое и отвалил – ровно так же зыркнув на Костю. Он с гопами вместе, что ли? А теперь за подмогой побежал? Или, наоборот, гопов пас, бог уж знает, зачем, а теперь понял, что пасти временно некого?

Костя помахал дяде ручкой, надеясь, что тот заметит. Дядя не заметил и скрылся за домом. Костя задумчиво посмотрел на дверь аптеки, потом на гопов, развернулся и пошел к детской площадке. Обошел горку и качели, сделал десяток шагов в сторону, присел, вскочил и торопливо зашагал вслед за пропавшим уже из виду наблюдателем. Судя по следам, наблюдал мужичок не за гопами, а за ним, Костей. Наблюдал долго и умело – раз уж пришел в этот двор. Видимо, вел с самой арки, политой Костиной кровью, и остался при этом незамеченным. Незамеченным Костей, следует подчеркнуть. А Костя вообще-то не хрен собачий.

Вообще-то хрен собачий и безглазый к тому же, оборвал себя Костя и прибавил ходу. Не хватало еще этого дяденьку упустить. Следы зачищать, а не размножать следует. А пока наоборот получается.

Он обогнул дом и с облегчением обнаружил, что мужичок далеко не ушел – чапает в среднем темпе по неравномерно скользкому тротуару.

– Мужик, на секунду! – крикнул Костя. – Слышь, нет?

Мужик не оглянулся и даже аллюр не поменял. Может, впрямь не слышит. Тем лучше. Костя наддал, чуть не обломал копчик об асфальт, но ходу не сбавил. Если карта в голове не врала, мужичку деваться некуда – здесь недостроенная дырка между двумя районами города. Тротуар упирался в проспект Металлургов, за ним пустырь до леса, слева пустырь до проспекта, забыл, а, Автомобилестроителей, сучок, а не город, а справа – размахнувшаяся на квартал стройка. Ну иди в лесок, иди, родной, подумал Костя.

Родной не пошел в лесок. Он, не оглядываясь, уверенно так, свернул на дощатый настил и постучал по нему к стройке. Живет там, что ли? Странно – ни на строителя, ни на бомжа не похож.

Костя ненадолго замер, потом сообразил, что, с одной стороны, объект может и затеряться – ищи его потом в ночи среди кранов, бытовок и бетонных пролетов. А с другой – дядька определенно не полицай и не иной субъект закона об ОРД. Так что нагонять его можно и остро необходимо. Нагонять, брать за шею и задавать различные вопросы. Тут и выяснится, наконец, о какой след Терлеев споткнулся. Пасет меня – значит, что-то знает. Других знающих вокруг нет – значит, от него косяки и падают. Значит, перестанут падать.

Костя пробежал, почти не скользя, по мосткам, уперся в освещенные прожектором запертые ворота, вышел из света и подлез под отогнутую сетку. Ноги вязли в песке, из которого узорчатые шины грузовиков настроили игрушечных кварталов на кукольный мегаполис. Площадку мог охранять сторож, но убегающий не ховался, ну и мы не будем. Где вот его искать – в бытовках, что ли.

Впереди мелькнул огонек. Костя побежал. Просверк, длинный и яркий, как от фонарика, уже погас, но Костя засек точку – в высоком незастекленном окне второго этажа. Строился, похоже, очередной гипермаркет или развлекательный центр, кажется, даже не из одного корпуса, каждый этажа на три-четыре. Огонек случился в ближайшем корпусе. Вход был рядышком.

Костя, стараясь ступать беззвучно, ступил в проем, лишенный пока дверей, прислонился к стене и закрыл глаза, чтобы они поскорее привыкли к темноте. Темнота была почти полная. Почти – деревянные конструкции и полосы светлой краски все-таки различались, это он успел заметить, тени тоже. Тени без света не бывает, весело подумал Костя, предчувствуя увлекательную погоню. По зимней стройке он последний раз лазал лет в двенадцать – тогда все пацаны свихнулись на теме звездных рыцарей, а недостроенный Дворец пионеров в районе жутко напоминал космический крейсер Империи. Костя открыл глаза, оценил путь до лестницы, шагнул вперед – и ему стало худо. Махом.

Костя качнулся назад, чтобы опереться о стену. Стало полегче, тошнота чуть отошла от ключиц, но колени тряслись, а в животе плясал кальмар.

Роллы, что ли, подумал Костя, когда смог снова думать, отдышался и снова шагнул вперед. И снова стало худо – еще хуже, чем было. Да пофиг, подумал Костя с отчаянием, сделал несколько шагов до лестницы, упал на колени и принялся изгонять кальмара.

Вышло у него это ловко. Как у опытной манекенщицы, которые, говорят, так с обжорством и справляются, подумал Костя, со стоном выпрямляясь. И почти равнодушно сообразил, что мужик мог подойти и лопатку ему вырезать, пока он тут корчился. Ну не подошел же. К тому же стало легче. Видать, действительно в роллах дело. Их вкус, приправленный горьким и кислым, горел во рту. Завтра вернусь в это «Солнышко», пупок повару наизнанку выверну, пообещал себе Костя, бережно вставая. Отплеваться не получилось – слюна липла к подбородку. Костя вытер лицо и пошел по лестнице.

На втором этаже накрыло снова – едва Костя ступил на площадку. Да что такое, бессильно подумал он, с готовностью валясь на здоровый бок – так лучше, чем лбом. Блевать было нечем, но желудок честно постарался дотянуться до кадыка. Не обосраться бы, подумал Костя, придя в себя. С другой стороны – ну и обосраться. Подумаешь, беда.

Беда в том, что приступы оставили Костю без сил. Найдет он мужика – и дальше что? Кулак не сжать, какая уж тут третья степень воздействия.

Главное найти – или узнать, где объект ховается. А там видно будет. Может, завтра приду, неискренне предположил Костя и попытался сообразить, что мудрее – подниматься дальше или проверить второй этаж. Сообразить не получилось, но наверху гулко зашебуршали, а потом по лестничному пролету забился протяжный лязг, поддержанный пустым эхо. Даже не третий этаж, а четвертый, понял Костя, зачем-то пошарил руками по полу и чуть не разодрал перчатку. Метровая арматурина была кривой, ржавой на ощупь и с петлей на конце. Ох как славно-то. Костя подтащил ее к себе, поставил торчком и подтянулся до питекантропной позы. Кряхтеть было почти приятно.

К четвертому этажу Костя оклемался, руки-ноги унялись, и тепло стало. Особенно под носом и ниже. Костя снял перчатку, провел рукой по губам – скользко. Кровь из носу хлещет. Зашибись. На плутонии бетон замешивали, что ли.

Костя вытер ладонь о штаны, сунул руку под шапку и дернул прядь волос. Больно. Не в плутонии дело. Уже хорошо.

Костя сморкнулся, опять обтер ладони – жалко джинсы, хорошие, боссовские, ну да не до них уже, – и сделал шаг вперед.

На ухо что-то шепнули. Четко – на левое, с близкого расстояния, хотя рядом никого не было.

Костя замер – и шепот повторился, теперь разборчиво:

– Дальше не иди, будет хуже.

Мужской голос, не высокий и не низкий, произношение местное, четкое, мужику сорок или чуть больше. Может, и объект – если он умеет растворяться в воздухе и вещать из газообразного состояния. Но, скорее, глюки.

Костя мотнул головой и сделал еще пару шагов. Теперь голос ударил в правое ухо, гораздо громче:

– Фираю Неушеву ты убил?

– Чего? – спросил Костя вслух, развеселившись. Ну дурдом же: стройка, кровища из носа и голоса. Как после драки с Саньком Калягиным – это третий класс, не, четвертый. Санек в пятом перешел в параллельный, а летом после девятого отравился чачей на метиловом спирте. – Ты чего мелешь, дурилка? Меня тут… Стоп.

Костя наклонился, опершись об арматурину и все равно едва не нырнув носом в бетон, и посмотрел по сторонам. Ничего не было видно, да и не должно бы – динамики направленного звука бывают с ладошку величиной, – но следовало хоть приблизительно оценить расстояние.

– Клоун, ты чей? С инновачечной? – спросил он, делая большие паузы между словами и фразами – и говорить трудно, и прислушаться надо как следует. – Никита Геннадьевич-то в курсе, как вы конвенцию задрали?

Ответа не было. Да и не надо. И без него многое понятно. Перед Костей был огромный зал, уходивший пустотой вправо и влево, далеко за пристроенные где-то на несущих колоннах динамики. Впереди пустоты было меньше, звук барахтался и падал обратно, отраженный недалеким препятствием. Разный звук, не только Костиных речей.

Костя, надев перчатку, поковылял вперед, неритмично цокая арматуриной по полу, а когда более-менее пригляделся, перехватил арматурину как дубинку и покрался беззвучно. Беззвучно не получалось: нос не работал, а через рот дышалось со свистом, и мелкий бетонный мусор крякал под подошвами. Но можно было надеяться, что объект этого не слышит, потому что сам издает звуки сопоставимой интенсивности. Звуки были странными – какое-то шуршание с гулким подстукиванием, будто связку газовых баллонов по полу таскают. Доносились звуки из-за замызганной старообразной двери, – древесная плита под шпоном, – врезанной в самую середку дощатой стены, перечеркивавшей зал, кажется по всей длине. Костя снял перчатку и уперся в дверь кончиками пальцев, осмотрел ручку, замок и петли. Шум оттуда, замок стандартный врезной, дверь открывается внутрь – так что, по идее, выбивается без проблем.

Костя надел перчатку, последний раз прислушался, оперся на арматурину и ударил ногой в замок. Дверь с хрустом отошла на полсантиметра – косяк почти выбился. За спиной рявкнули:

– Не делай…

Костя не дослушал. Он перехватил арматурину и кинулся вперед – сквозь громко отлетевшую дверь, лунный свет и через узкую площадку, перегороженную связанными сорокалитровыми бочками из-под краски. Костя споткнулся о них и полетел, уже увидев, куда, пытаясь извернуться и ухватиться за бочку, за балку, за воздух – и падая мимо, мимо, медленно и жутко. И сразу – быстро.

Ветер вышиб жуть, оставив гулкий восторг понимания. Не было за дверью никакого объекта – был колодец, который станет внутренним двориком с застекленной крышей и стеклянным же галерейным переходом на уровне четвертого этажа. Пока галерея лишь обозначалась парой балок, толстенными рельсами упершихся в черный провал на противоположной стороне. Костя понял это вспышкой, пока пролетал между балками и страшно растопыривался, пытаясь уцепиться хоть за что-то и замечая очень многое: луну в черном круге наверху и блестящие стекла странной подъемной установки внизу, слишком дальние линейки швеллеров и балок под лестничные пролеты и лифтовую оснастку, неровную яму бассейна и человеческую фигурку, вышедшую из тени на третьем этаже, черную, но понятно, что на самом деле темно-синюю.

Ветер вывернул веки и продул спекшиеся ноздри, затылок и живот сладко запели в унисон, и Костя счастливо сообразил, что обязательно спасется, уцепится за крюк или непременно торчащую в таких случаях плиту, а может, сумеет спланировать курткой, чтобы подлететь ближе к обрыву этажа, ухватит объекта за ногу, быстро выкарабкается – и отомстит за свой страх так, что самому потом вспоминать не захочется, и свернет бошки гопам, и сбегает к красоткам сестренкам, и обеим засадит, а потом тоже бошки свернет, и потом боссу

Про босса Костя додумать не успел.

Часть четвертая. Чисто по-братски

29 ноября-2 декабря

Глава 1

Москва-Чулманск. Валерий Глухов

Везет не утопленным дуракам, а тому, кто везет. И наоборот. Осталось понять, что обидней: покрываться мхом, радуясь, что под тебя не течет и над тобой не каплет, или смело двигаться в сторону поставленной цели, дабы обнаружить, что целью была собственная задница, на которую ты и привез тележку неприятностей.

Можно считать, что сам виноват. Не изучил все плоскости ситуации. Пренебрег родственными мелочами. Несколько раз подряд хватался за первую удобную возможность. Отправил Костика, а не Славу, который, вы не поверите, повдумчивей.

Но вины никакой не было. То есть по большому счету, перед богом там, УК и прочими малоактуальными пока мелочами вина была – куда без нее. Но каждое действие Валерия было обоснованным, грамотным и соответствовало обстоятельствам. Другое дело, что обстоятельства раз за разом переворачивались пятками вверх. Кто ж знал, что именно в этом Мухосранске все будет так серьезно. К тому же Костик всегда справлялся без затей. А предугадать появление сторонней силы было невозможно.

Не бывает у нас пришельцев.

А в Чулманске, оказывается, бывают. И перед нами, товарищи, стоит боевая задача выяснить, откуда они пришли и как их проводить обратно. Так, чтобы больше не приходили.

И задача, и сам выход на сцену новой силы стали очевидными не сразу. Хотя Костика Валерий как раз сразу хватился. Даже до того, как возникла необходимость хвататься. И за телефон, и за ствол. Тревога непонятного происхождения вылупилась где-то за левым виском и болталась там, отвлекая и раздражая.

Договаривались, что Костик отчитывается дважды в сутки. Тревога всплыла вечером, когда Костик доложился, что идет на работу. Холодно будет, спросил Валерий. Не исключено, легко ответил Костик, и тут же продемонстрировал, что его хваленая эмпатия, на которой, собственно, и держалась костикова карьера, штатно срабатывает и при телефонном общении. Не беспокойтесь, босс, пожалуйста, сказал он, сам не замерзну. Тут тепло, я одет и это, руками буду размахивать. Да и некому тут морозить, ей-богу. А наш звонарь, уточнил Валерий, хотя спросить хотел совсем не об этом, а о чем, и сам толком не понимал. А наш звонарь упылил – и не видно. Вы уж его сами там поищите, пожалуйста. Валерий хотел было уточнить, где и как искать, но вовремя спохватился и попрощался, удержавшись даже от пожеланий. Не полагалось им пожеланий. Примета плохая.

Валерий честно пытался понять, почему беспокоится. Причины не было. Было ощущение как в кинотеатре после кино, когда свет уже зажегся, ты встаешь и под титры вместе со всеми семенишь из зала, и на самом выходе обнаруживаешь, что титры уступили место эпилогу, который выворачивает наизнанку всю концовку фильма – а тебя уже из зала вытолкнули, и вернуться нельзя. Звонок следака из Чулманска был нелепым прицепчиком к проходной, косячной, но завершенной довольно изящно операции. Ею можно было гордиться – пусть даже не хвастаясь. Хотелось бы гордиться и дальше. Но место гордости слишком уверенно заняла дурная маета.

Валерий с трудом сдержался вечером и ночью – но сдержался, не позвонил. Отвлекать нельзя, дергать некрасиво. Костик сам позвонит в назначенное время.

Костик сам не позвонил. Ни в назначенное, ни в резервное время – в 9.09. Такое случалось и, что важнее, было предусмотрено регламентом, но к половине десятого Валерий все равно собрался поднять режим «звездочки» на оранжевый уровень. И тут Костик позвонил. Вернее, все-таки не Костик. С его телефона.

– Ну что там? – спросил Валерий, не дав трубке пропеть вторую трель.

– Давай следующего, – ответил незнакомый голос со спокойной усмешкой.

– Что? – не понял Валерий, с трудом перестраиваясь, оскалился и жестко предложил: – Представься.

В трубке молчали.

– Дружок, ты представляешь, кому звонишь? – поинтересовался Валерий, разом успокоившись и тыкая кнопку общей тревоги на резервном телефоне.

Собеседник хмыкнул и отрубился.

Валерий, держа трубку на весу, вызвонил с другого аппарата технарей и велел засечь точку, из которой происходил звонок, а затем не слезать с пассивного сигнала. Собеседник дерзкий, а такие часто простыми бывают. Попробуем узнать, где именно он бывает простым, да хоть сложным, и где останавливается.

Технари попросили двадцать минут, Валерий дал десять и откинулся на спинку кресла. Десятиминутную готовность подразумевала и общая тревога. Было немного времени, чтобы прикинуть вводную и первые конкретные шаги. А также вздохнуть с облегчением, пока никто не видит.

Понятно было, что с Костей все плохо, и с Чулманском в целом – тоже. Зато наступила ясность: тревога была обоснованной, зря к ней не прислушался, а теперь вот буду слушать в оба уха, и отыграем, что возможно. По Чулманску, в смысле. По Костику-то, похоже, отыгрывать нечего.

«Звездочка» откликнулась в штатные пять минут. Славе с Мишей Валерий назначил встречу для целеуказаний в соседнем «Джимми» через час. Эдик не поспевал – он все-таки застрял под Владимиром, теперь спешно сворачивал программу, но при самых попутных вписывался к полднику. Вот ты и попал, сказал ему Валерий. Поездом поедешь. В офис заедь, чемоданчик забери, я подготовлю.

Возить чемоданчик самолетом не следовало, а переть в Чулманск без него не стоило – тем более при нынешних мутных видах. Костик вот пустой полетел – и где теперь Костик. Правда, зная Костика, Валерий совсем истово в чистоту его намерений и багажа не верил, но это дело прошлое. А наше дело настоящее и правое. Вот и займем наши правые.

Пока ребята не подтянулись, Валерий успел сделать несколько звонков, которые ничего не прояснили, но запустили механизм предельного поиска Костика и связанных с ним обстоятельств и сил. Техников он выслушал по дороге в «Джимми».

Славка уже ждал и даже жрал – какой-то сложносочиненный салат угрожающего вида. У самого Славки вид был тоже угрожающим, но это, Валерий знал, от голода. Накидается – подобреет. Миша прибыл за полминуты до назначенного срока. Одет он был не по погоде тонко и ярко. По-рабочему. Не из дома выдернулся.

Пока не сделали заказ – Славка могучий, Миша символический, Валерий средневзвешенный, – говорили о погоде, как и положено свежевстретившимся москвичам. Продолжение попало в тон.

– Костика, короче, зафрозили, – сказал Валерий и внимательно осмотрел публику.

Славка явно хотел переспросить, но, наученный однажды, заворочался, увлеченно сжевал последний прилипший к вилке лепесток и запил морковным фрешем. Миша внимал. Валерий пояснил:

– Зафрозили, по ходу, напрочь.

Миша продолжал внимать. Слава аккуратно положил вилку и, глотнув, спросил:

– Подробности есть?

Валерий кивнул. Ребята все-таки учились. Когда в Ростове случайные армяне зафрозили Пашу – по-глупому, – Славка, который с Пашей всегда собачился и пару раз пытался подраться, устроил натуральную истерику, а потом чуть не сорвал акцию возмездия намерением присылать очередному армянину отрезанный фрагмент предыдущего армянина или толкнуть перед согнанными в сарайчик хачами прощальную речь с объяснением, за что именно им предстоит гореть заживо. Валерий тогда чуть не вальнул Славку на месте, чисто из принципа и закаливания стальной дисциплины ради. Ибо какая разница, что именно говорить трупам.

Разница, оказывается, была – один из хачей умудрился выжить, вернее, пожить, и даже чуть дольше, чем обычно позволяет жить человеку сгорание девяноста процентов кожи. Гортань у него тоже сгорела, но хач сумел, тем не менее, вышептаться следакам. И большое спасибо Валере, а не Славке, что после этого следаки вспахали весь тихий Дон в поисках русских националистов, очищающих священную землю от кавказской саранчи, а вовсе не заезжих мстителей за несдержанного командированного. Совсем нерусского командированного, кстати – папа у Паши был ассириец, а мама, по иронии судьбы, – армянка.

– Без подробностей пока. Официально и данных никаких нет, ни в сводке, нигде. Но Костик на связь дублем не вышел, а с его трубы мне дерзкий один позвонил, – объяснил Валерий и вкратце пересказал таймлайнинг Кости, примечательные моменты разговора и данные техников – вернее, почти полное отсутствие данных. Сигнал Костиного телефона погас в 9.32 – сразу после звонка Валерию – но последняя засечка указывала на Чулманск. Его пределов тот, кто забрал аппарат у Костика, еще не покинул. Ну и Костик тоже. Помимо логики это подтверждалось сигналом маячка.

Будь на месте Костика Славка, большой любитель действовать вне контроля и ходить на операции без обязательной сбруи, Валерий мог бы в последнем выводе и усомниться. Но Костик был дисциплинирован и вменяем. Нет оснований сомневаться, что маячок сигналит из его каблука, который ненужно украшает стылую ногу Костика, а не грустит в тумбочке съемной квартиры. Конечно, ничто не мешало каблуку грустить в тумбочке вместе с Костиком, но это уже детали, на которые Валера отвлекаться не собирался и подчиненным не позволял.

– А есть идеи, кто? – спросил Миша, дождавшись, пока официант разгрузится, осведомится о дополнительных желаниях компании и с достоинством удалится.

– Ну какие идеи, если ничего не знаем пока.

– Инновачечная, – уверенно сказал Славка, а Миша кивнул.

– Не торопимся, – предупредил Валерий, углубляясь в стручки фасоли.

Парни словили интонацию, переглянулись, а Славка с легким звоном уронил вилку с ножом в тарелку – уже опустевшую, кстати. Шарят все-таки.

Валерий наколол на вилку стручок поизящней, неторопливо закинул его в рот и прожевал, как бы не глядя на народ. Народ безмолвствовал. Из последних сил. Это хорошо.

Валерий глотнул водички и все-таки объяснил:

– Ну да, звонил уже.

Сделал паузу. Ребята не повелись. Кремни. Валерий продолжил:

– Не, говорят, не мы, говорят, какой Чулманск, говорят, первый раз слышим, говорят.

– А глазки хитрые-хитрые, – предположил Славка.

– По голосу не поймешь, а формально не придерешься. Не светились они в Чулманске. И Костика подрубать им себе дороже.

– Левый Костика не подрубил бы, – заметил Миша. – В коленках бы лопнул. Это ведь Костик.

– Паша тоже был не это самое, – напомнил Валерий. Миша пожал плечами, Славка скривился, но промолчал. – Ладно, по своим каналам пробейте, кто что слышал или даже нюхал. На форсаже, но без фанатизма. Времени чуть, через… так, ох, скоро уже – в четыре, короче, вылетаем.

– Пустые, что ли? – удивился Славка.

– Железо Эдик завтра подвезет.

– Не повезло Эдику, – с удовольствием сказал Миша.

Славка покосился на него неодобрительно и спросил:

– Ну все, бежим?

Зря косился, между прочим. Эдику действительно не повезло. В этом Славка убедился лично – на следующее же утро на Чулманском железнодорожном вокзале. Валерий с невезучестью согласился и смирился. И велел Славке, рвавшемуся в бой с кентами, принявшими Эдика вместе с железом, остыть, дурь из башки выбросить, голые ручки свои засунуть поглубже в карманы и проследить, куда кенты Эдика привезут. А заодно выяснить, чьей невинной жертвой пал Эдик – бдительной проводницы, склочного попутчика или мегаоперации ЛОВД.

Славка проследил и выяснил.

Кенты привезли Эдика в следственный комитет. А главного кента Славка не без труда, но узнал. И стало понятно, что железная дорога, вся и со всеми креозотными атрибутами, ни при чем. Главным кентом был юный алкаш-дознаватель, неудачливый кавалер девочки Юли из Сочи.

Глава 2

Чулманск. Артем Терлеев

– Артем, ты что творишь? – спросил Газизов, едва Артем прикрыл за собой дверь.

Артем молча смотрел на начальство, дожидаясь объяснений. Объяснения могли быть самыми разнообразными и выдержанными в палитре, потрясающей обилием красок и тонов. В этот раз Газизов казался усталым и неспособным на калечащие проявления. Но Артем знал, что расслабляться не стоит. Даже с учетом предельной усталости. Расслабишься – не осилишь. Костей не соберешь.

– Звонят мне высокопоставленные товарищи разные, «соседи» звонят, из администрации звонят, из Москвы звонят, вопросы задают, на ковер зовут, любовь разную обещают, – почти растерянным голосом пожаловался Газизов. – Ты садись, садись. Говорят: следственный комитет превысил, следственный комитет вторгся, следственный комитет устроил тридцать седьмой год. А я, понимаешь, и не в курсе, чего я за тридцать седьмой устроил. У меня вообще честный, как это, шаббат и «Рубин» по телеку.

Он хмыкнул и посмотрел на Артема, севшего по стойке смирно, чтобы не вырубиться. Руки на папочке, папочка на коленях. Если откинуться на спинку стула или коснуться головой стенки, брык и уснешь. Адреналин откипел и высох, оставив после себя пустую вялость.

– Я, главное, думаю себе: сейчас на работу съезжу, Терлеева приглашу… – говорил Газизов, будто устало баюкал. – Он мне все объяснит… Мы высокопоставленных этих на другое место поставим… А Терлеев не идет!

Артем и к рявканью был готов, в принципе, но все равно вздрогнул. Газизов подырявил его жгучими черными дулами и гаркнул снова, обозначив удар кулаком по столу:

– А Терлеев занят слишком, чтобы к начальству ходить! У него, значит, полный шаббат и дела поважнее! Он, значит, у нас важняк, а не тихий скромный дознаватель с выговором!

Обычно Артем такие напоминания сносил с трудом – уж кто-то, а Газизов лучше всех знал цену и выговору, и заминке с произведением Артема в полноценные следаки. И лично уговаривал Артема не уходить, усердно, оба раза. И все равно время от времени напоминал. Ну язык вот такой поганый, не лучшее, но распространенное свойство начальствующего состава. Но в этот раз Газизов мог даже настоящий и самый стыдный Артемов секрет пересказывать в гнусных подробностях. Победители не ведутся.

Артем был победитель.

Он дождался, пока начальство проорется, отдышится и задаст наконец вопрос, действительно требующий ответа. Дождался – и ответил:

– ОПС разматывал.

– Какую ОПС? – не понял Газизов. – Я тебя спрашиваю, ты чем весь день… А. ОПС, значит. Ты в детство впал, Артем Александрович?

– Нет.

– А по-моему, да. Ты не ОПС занимаешься, осмелюсь напомнить, а хозделами. Конкретно – чего там Неушев на «Потребтехнике» натворил. Так?

– Так. Хозделами занимаюсь, Неушев натворил ничего себе…

Газизов смотрел на него, не отрываясь. Артем не сбился:

–… Но статьи там придумывать придется. Налоги и зарплату платил до последнего, денег не тырил, правила особо не нарушал.

– И довел завод до банкротства.

Артем помолчал и размеренно заговорил:

– В ходе оперативной проверки обстоятельств, ставших причиной кризисной ситуации на ЗАО «Потребтехника», документарного подтверждения преступного умысла со стороны владельцев и руководства предприятия не обнаружено, как и признаков состава преступления в целом.

Газизов наклонил голову и стал похож на умного ротвейлера. Умного. Но ротвейлера. Артем вздохнул и продолжил:

– Финансовая деятельность предприятия соответствовала хозяйственной, необоснованных и рискованных операций руководство не проводило, платежи в бюджет, поставщикам, персоналу и по прочим обязательствам происходили в срок и в полном объеме. Ситуация резко изменилась в октябре, когда сменилось руководство финансовой дирекции. Прикомандированный замфиндиректора Филатов стал и. о. вместо заболевшей Шамайко. По имеющимся данным, нашедшим документарное подтверждение, именно распоряжения Филатова целенаправленно и в кратчайшие сроки завели «Потребтехнику» под предбанкрот. Кроме того…

– Это что за данные такие?

Артем протянул папочку. Газизов взял, положил ее перед собой, не раскрывая, и попросил:

– Давай своими словами.

Артем, глядя перед собой, продолжил гнать сукно:

– Кроме того, по информации, требующей дополнительной проверки, значительная часть налоговой задолженности образовалась искусственным образом, в результате незачета налоговыми органами части платежей, произведенных заводом.

– Это как?

– Возврат в связи с якобы неправильным оформлением документов, компьютерные сбои, зачисление получаемых сумм в качестве штрафов и пеней по вновь образовавшимся долгам, в результате чего задолженность по основным платежам продолжала расти. При этом все искусственно образовавшиеся долги немедленно обрастали новыми штрафами и пенями. Эти обстоятельства с одновременным арестом Неушева по совершенно другому делу позволили мгновенно завершить перевод завода в иные руки.

Даже про «совершенно другое дело» Артему удалось сказать совершенно ровным тоном.

Газизов поерзал, раскрыл папочку, тут же закрыл ее и воскликнул:

– Слушай, ну так ведь не бывает.

Артем смотрел на него, почти не моргая. Поскольку от дальнейших выкриков начальство воздержалось, Артем, помедлив, продолжил:

– По имеющейся информации, по аналогичной схеме в течение текущего года произошла смена владельцев четырех заводов того же профиля, что и «Потребтехника» – в Самарской, Ростовской, Кировской и Челябинской областях. Везде новым владельцем стала ОМГ. Везде за пару месяцев до смены владельца в финслужбу прикомандировывался Эдуард Геннадьевич Филатов.

– Ох ты ж еж на жабе, – сказал Газизов с выражением. – А от кого он прикомандирован был? От профильного министерства – ну, кто там – Минприбор какой-нибудь?

– От ФСБ.

– Как?

– От местного управления, – уточнил Артем, отлепляясь от сукна. Кажется, он уже мог и имел основания говорить по-человечески.

– А жаба аж жужжит, – завершил все-таки Газизов любимую мудрость, откидываясь на спинку кресла. – А я, главное, понять не могу: чего они вола-то за хвост, и чего Викулов так страстно в трубку дышит. Так это у «соседей» операция, выходит, а мы в нее нестрижеными руками…

– Операция – возможно, но не у них. От Филатова они отреклись.

– В смысле?

– В прямом, как апостол Петр.

– Артем, я человек глубоко неверующий и нерусский. Ты бы со мной попроще как, а?

– Ну куда проще. Я им звоню, представляюсь, спрашиваю: кто посылал? Они тык, мык, менжуются чего-то. Я говорю: а посылали вообще, нет? Они снова тык, мык.

– Кто конкретно? – спросил Газизов, прищурясь.

– Такие Салимов и Медведев, потом еще Красненков был – это когда я уже приехал.

– Ты еще и приехал, – сказал Газизов горько.

– Ну а как еще? Приехал – они дурака включили. Айда бегать, какими-то бумажками прикрываться, оперативная необходимость, то-се. Я говорю – фигня, у меня самого такой необходимости полный пиджак, вы нормальную бумажку покажите. Тут как раз Красненков подтянулся, айда наезжать. А я тупо на своем. Ну, они и скисли. Все вопросы к Ибрагимову, говорят.

– Айдар Халимычу? – уточнил Газизов.

– Ага. А он в отпуске, говорят. А сами мы, говорят, знать ничего не знаем ни про какого Филатова. И даже сомневаемся, что он может иметь к нам отношение, говорят. Я говорю: то есть он не под вашей защитой? Они опять тык, мык. Я говорю – ну, как надумаете чего, свистите. Будем базы сверять. И пошел.

– То есть у тебя натурально есть доказательная база? Не слухи там или что, а показания и документы?

Артем показал на папочку. Газизов снова открыл и закрыл ее, не заглянув. Он, мучительно подумав, спросил:

– Это. Возвращаясь к нашим бардакам: что ты, значит, делал-то сегодня? Ну и всю неделю, пока шлялся, а Новикова несчастная тебя покрывала почем зря?

Артем снова показал на папочку.

– Хорош уже дирижировать, почитаю, почитаю. Я-то грешным делом подозревал, что ты в запой, значит… Ты своими словами пока, в темпе.

Артем, не обращая внимания на косяки про запой, покорно и размеренно перечислил:

– Я съездил в Кировскую область, провел ряд бесед и получил ряд документов по поводу смены собственника Даровского завода «Вятспецмеханика». Там есть четкие признаки рейдерского захвата, ключевую роль в котором играл гражданин Филатов. Потом вернулся, получил оперативную информацию о прибытии гражданина Филатова в Чулманск и задержал его для беседы.

– Все-таки ты, – сказал Газизов. – Я тут час рассказываю, что ни про какого Филатова не знаю и все такое, а ты его в кровавых застенках, значит… Блин, Терлеев, я тебе что-то плохое когда сделал, что ли?

Артем покрутил головой. Возражать было нельзя. Пусть еще разок проорется. Газизов не проорался, а с полминуты горько спрашивал, что ж за подставы поганые и откуда молодежь такая берется. Полгода назад Артем непременно подсказал бы, что из одного примерно места, но сейчас молчал. Пока Газизов не сказал:

– Короче, сталинский палач, бери своего драгоценного рейдера, целуй в уста сахарные и выпускай с извинениями.

– Почему?

– Руководство советует.

– Не приказывает?

– Артем Саныч, это такое руководство, которому приказывать ни на фиг не сдалось. Советская власть была такая однажды, не слыхал?

– Слыхал. Была да сплыла.

– Не, не сплыла. Она к ним уплыла. Так что при всем моем к тебе уважении… А, кстати. Как узнал-то, что Филатов приезжает?

– Шепнули, – сказал Артем, не вдаваясь в подробности, в которых сам еще толком не разобрался. Надо все-таки выяснить, что это за Никулин такой, чего он бриллиантовые наводки бросает мелкоперому провинциалу то сам, то через помощника, и почему у помощника голос и интонации напоминают никулинские до степени смешения.

– А чего ради он опять?.. – начал Газизов и решительно себя оборвал: – Да без разницы, в общем. Короче, при всем моем уважении, любви и, откровенно признаюсь, зависти к тонкому слуху – хорошо поработал, молодец, но засуетился и попер не туда. Давай, выпускай Филатова.

Артем кивнул и быстро посмотрел на часы, украшавшие хрустальный Биг Бен на столе Газизова. Эксперты должны уже были успеть. Артем устало спросил:

– Чемодан ему отдавать?

– Какой чемодан? А. Ну само собой, если его. Так. Сядь.

Артем снова сел. Газизов рассмотрел его невозмутимость и жалобно поинтересовался:

– Вот почему надо мной все издеваются? Ведь не просто так про чемодан спросил, да? Что там, герыч? Инструкции муллы Омара с автографом? Пять кило тротила?

Артем пожал плечом и сказал:

– Да какое там. «Стечкин», два «глока», «беретта», «Драгунов», разная оптика к нему. Глушаки. И патроны, конечно.

Газизов откинулся на спинку и сказал что-то длинное. Артем ждал. Газизов, покивав, спросил:

– Засвеченное?

– Ну вот сейчас ребята пробивают – я потому и не хотел к вам заходить, пока результата…

– Заткнись, – сказал Газизов, поднял трубку и велел срочно соединить с Реутовым. Артем дождался, пока Газизов, дорычав, брякнет трубку на рычаги, и спросил:

– А если стволы незасвеченные – отпускать?

– Заткнись, – повторил Газизов и уставился на дверь.

Артем не успел узнать, способен ли в нынешнем состоянии на истерический смех, позыв к которому неожиданно ощутил где-то под ушами. Реутов прибежал с лысиной цвета зари, – газизовский рык действовал на эту лысину с потрясающей стабильностью и точностью до полулюмьера. И тон у руководителя службы экспертов-криминалистов был привычно оскорбленным. Он сообщил, что все стволы чистые, кроме одного «глока». Его пулю в прошлом году вытащили из головы кавказского авторитета, легшего почти со всей бригадой в любимом санатории под Пермью.

Глава 3

Чулманск. Леонид Соболев

Ибрагимов задрал голову и с треском потер под небритой челюстью. Тут он словно впервые заметил в углу собственного кабинета форточку, встал так, что кресло отъехало к стенке, и побрел эту форточку открывать, попутно уронив мышку от компьютера, стул и папку с документами. Папку Ибрагимов поднял и сунул в стол, остальное перешагнул и загремел форточкой. Выдернул ее, как кольцо из «лимонки», подышал несколько секунд и побрел обратно, в меру сил ликвидируя нанесенный интерьеру ущерб. Вернее, модернизируя его. За Ибрагимовым текла острая свежесть какого-то особого свойства – речная, что ли. Соболеву захотелось сбегать за шапкой или прикрыть лысину ладошкой. Это Кама, напомнил он себе, чуть нахохлился и продолжил вежливо улыбаться.

В кабинете Ибрагимова не было жарко, но маневры с окном объяснялись не желанием хозяина еще потянуть вола за ноздрю или там сделать постылого гостя остылым. Ибрагимова в самом деле давил душняк. Видимо, он успел привыкнуть к другим условиям, а отвыкать пришлось в экстренном режиме. Лицо и руки у Ибрагимова были неровно красными и в чешуйках, ладонь – корявой и горячей, глаза чуть слезились, а одет он был примерно как Леонов в «Мимино» – в ватно-брезентовые латы, из-под верхней кромки которых высовывалась невероятная клетчатая фланель, а из-под нижней – кожаные мокасины. Кабинетная обувь. Сапоги где-то в углу спрятались.

С полыньи мужика сняли, подумал Соболев с сочувствием. Сам он ни рыбалкой, ни охотой сроду не увлекался, но любил родного дядьку Владлена, который любил зимнюю рыбалку, лишился через эту любовь нескольких пальцев, жены и способности жить без разведенного спирта, но в этом году, мать жаловалась, уже испетлял пол-Яхромы. Дядька Владлен был хороший. Дядька Ибрагимов, возможно, тоже. Вот и проверим.

Хороший дядька Ибрагимов со второй попытки втиснулся брезентовым изобилием в убегающее кресло, убедился, что Соболев по-прежнему ждет ответа, и пробормотал с неприязнью:

– Что уж вы, сговорились все сегодня, что ли. Сперва соплячок этот, теперь вот Москва пожаловала опять.

– Какой соплячок?

Ибрагимов махнул рукой и оживился:

– Слушайте, а вы уже приходили, так? В понедельник, да, я как раз в отпуск…

Он показал рукой на штаны и сильно расстроился. Собрался, посмотрел на Соболева выжидательно. Соболев тоже посмотрел на Ибрагимова выжидательно. Ибрагимов сказал:

– Успели ведь домой обернуться, и снова… Не хочу показаться невежливым – но чего так зачастили-то к нам?

– Вот, проверить как раз, – душевно объяснил Соболев. – Так все-таки? Вы человека прикомандировали, человек поработал, откомандировался – и где он?

Ибрагимов побарабанил сизыми ногтями по столу, посмотрел в окно, потом, кажется, хотел в очередной раз потребовать для изучения удостоверение подозрительно молодого, красивого и блестящего майора Матвеева и его же командировочное предписание, требовавшее оказывать содействие и все такое, вздохнул и сказал:

– Я выполнял распоряжение.

– Так, – сказал Соболев. – И что?

– И то. Распоряжение касалось прикомандированного человека, он приехал, я прикрыл. Вопрос снят?

– Этот – да. Распоряжение можно посмотреть?

– Нельзя.

Соболев поднял брови. Ибрагимов нехотя пояснил:

– Устное.

– Устное. Так. Чье?

Ибрагимов улыбнулся. Соболев улыбнулся в ответ и продолжил:

– Уровень хотя бы для начала. Республика, округ?

Ибрагимов посмотрел в один угол, в другой, развернулся к форточке и длинно показал сквозь нее пальцем.

Соболев, который прилетел как раз с той примерно стороны, хотел брякнуть что-нибудь про европейских хозяев, но, учитывая ситуацию и обстановку, воздержался. Он пошарил по карманам, вытащил блокнот, написал на чистой страничке «Фамилия?» и толкнул блокнот Ибрагимову.

Ибрагимов, не тронув блокнота и почти не взглянув на него, взял чистый листок из лотка, в котором ничего, кроме стопки чистых листов, и не было, положил перед собой, насмешливо бормоча «Вот все вам скажи – уж извините, как-нибудь без меня попробуйте», написал карандашом короткую фамилию и тюкнул по ней пальцами, даже не переворачивая. Соболев дедуктивно догадался, что в ФСБ, как и в СВР, учат быстро читать вверх тормашками. А Ибрагимов уже сложил бумажку и сунул ее в очень внутренний клетчатый карман.

Соболев кивнул и спросил на всякий случай:

– Рапорт там, отмашка об окончании, просто спасибо – чего-нибудь было?

Ибрагимов сказал с ухмылкой:

– Да вы как будто сами не из Москвы.

– Спасибо, – сказал Соболев, вставая. – Рапорт не обещаю, но отмашку постараюсь дать.

– Ага, – сказал Ибрагимов, не меняя кривизны ухмылки.

– Честно. На следующей неделе просто непременно, – зачем-то добавил Соболев.

Чтобы себя расстроить, не иначе. Еще раз пожал горячую-корявую и пошел к двери, стараясь не торопиться, но поскорее вывести затылок из Заполярья. Кабинет совсем простыл. Вот дурак, подумал Соболев, выскальзывая в теплую приемную, дубака нагнал, теперь костры для сугрева палит. Лишь вдеваясь в пальто, Соболев сообразил, что Ибрагимов жжет бумажку из кармана, едва дождавшись, пока гость откланяется.

Ох какие тут все бдительные и осторожные, подумал Соболев третий раз за день.

Припев пришлось повторять и пятый раз, и шестой. Когда снова вернулся в отдел кадров «Потребтехники» и попытался как бы между прочим отыскать бывшего зама по безопасности Захарова. А потом – сильно потом, даже вспоминать не хочется, насколько сильно, – когда найденный Захаров развернул богатую палитру настороженной подозрительности, смешанной с профессиональной паранойей и немножко старческим маразмом.

Захарову было за шестьдесят, выглядел он на полтинник, а опыта накопил как за пару веков. Разного опыта – забалтывания, отпирательства, кидания камней по кустам, вульгарного кидания, оперативного прикрытия и припудривания крупных мозговых скоплений. Навыки он применял умело, щедро и поставленным голосом радиодиктора из детства. Нормальный человек на месте Соболева на двадцатой минуте общения взвыл бы и сбежал прочь из хорошо отремонтированной кухни, в которой дурящее молчание, декорированное непонятными фразами, удачно дополнялось запахами кофе, копченостей и аптеки, образуя гармоничную атмосферу, несовместимую с человеческим существованием. Захаров, впрочем, был в этой атмосфере владыка и доминатор. Он неторопливо и бесшумно перемещался из угла в угол, помешивая источники новых запахов в джезвах и колбах, задавал короткие вопросы и немотивированно разражался бесконечными историями из странной жизни. Бесконечными в прямом смысле: всякий рассказ о контрабанде мазута в Финляндию или переписывании овечьего поголовья в ногайских районах Астраханской области обрывался, едва могучая вступительная часть переходила в подобие действия – и перетекал в запев совершенно новой истории.

Соболев был тренированный, терпеливый и зам целого Егорова – но и он через полчаса всерьез начал прикидывать сценарии, которые позволят Захарова сперва заткнуть, а потом разговорить строго на заданную тему. В сценариях фигурировали джезвы, колбы, ножи и немножечко чайная ложечка. Соболев поспешно положил ее и сказал:

– Нет, по Москве автожиры как такси не запускают и, наверное, не будут в обозримом. Но я на самом деле хотел про Филатова узнать, помните его – Эдуард такой Геннадьевич, в финдирекции был недолго?

– Филатов, стало быть, – сказал Захаров значительно.

Полчаса назад Соболев обрадовался бы и приготовился внимать. А теперь он был обученный. И не ошибся.

– Я в этой связи и подумал, что он родственник даже, – продолжил Захаров как по писаному. – Хотя Филатов, понятно, нередкая фамилия, как Захаров, ха-ха, понимаете. Но он и похож был немного. Оказалось, нет, не родственник. С тем-то Филатовым мы при исключительных обстоятельствах познакомились – почему я автожир и вспомнил. Это, если не ошибаюсь, конец восьмидесятых был, Горный Алтай – не тот, что Барнаул, а республика такая, слышали? Тогда-то еще малая авиация не передохла, как сейчас, до любого района по воздуху добраться можно было. А все равно решили авожиры развивать – ну и послали меня, стало быть, посмотреть, что там наэкспериментировали местные товарищи. А я тогда… Вам неинтересно, Денис Валерьевич?

Соболев улыбнулся и сказал:

– Юрий Петрович, вы человек огромных знаний и опыта, рассказываете тоже здорово. Я бы ваши воспоминания с наслаждением почитал, для души чисто. Только я сейчас ведь не по душу, простите за каламбур, пришел, я на работе. Узкие задачи решаю – и чего-то у меня не получается пока.

– А работа, вы считаете, к душе не относится?

Соболев вздохнул.

– Юрий Петрович, я не сомневаюсь, что вы мне сейчас что угодно докажете – и про душу, и про работу. Сдаюсь. Согласен со всем, что скажете.

– Напрасно, молодой человек, – сказал Захаров каким-то другим тоном и сел по другую сторону стола. – Сдаваться нельзя. Даже в шутку. Это слово в принципе говорить нельзя, понимаете?

Соболев смотрел на него.

– Понимаете, – сказал Захаров. – Или поймете. Тоже неплохо. Стало быть, Филатов Эдуард Геннадьевич, тридцать два года, образование высшее, степень MBA, прописка московская, разведен, детей нет, работает якобы в компании «Финансы и аудит», прикомандирован УФСБ – это вы все знаете, конечно. Что прописка левая и компании такой нет, тоже знаете, так? Ну, это для вас нормально, полагаю.

Соболев снисходительно усмехнулся и ничего не сказал. Захаров продолжил:

– Концы искать было себе дороже, и Неушев запретил: говорит, Петрович, не будем давать повод. Как будто им повод нужен был. Ладно. Ребята знакомые в комитете ничего толком не сказали. Намекнули, что проект не их, но на особом контроле. Я особо и не копал, так, попросил своих слегка держать руку на пульсе – ну, как со всеми новичками на матфинответственных должностях. Сказали, все в ажуре, спец сильный, дебиторку нам подчистил, налоговую отчетность помог на какую-то систему перевести – не знаю уж, зачем, но все в восторге были. Не командированный, а мечта поэта, спасибо товарищу Дзержинскому.

– Но? – предположил Соболев.

– Что но? Никаких но. Доработал и ушел. Две проверки проводили – и когда Шамайко слегла, и когда задолженности эти всплыли. Ничего, ноль. Шамайко сама заболела – вирус, что ли, а зам у нее как раз в отпуске был, таком, что дозвониться не могли. Ну а Филатов же формально полноценный замфиндира – вот его и сделали и. о. Тут как раз дырка эта в отчетности вскрылась. Он к Неушеву пришел. Неушев сказал: исправляйте. Все на уши встали, айда резервы изыскивать, денег невероятное количество пришлось подогнать…

– На взятки, что ли?

– Да какие взятки? Пени, штрафы, увеличение налогооблагаемой базы, какие-то сборы еще там по социалке. Ну и взятки, да. Это не слишком существенно. Неушев сумел вернуть ситуацию в рабочее русло, разрулил, как это сейчас говорится. И тут дело из района наверх забрали – даже не в республику, а на некий особый контроль. Филатова тут же откомандировали. Я даже подумал, чтобы из-под общего удара вывести. Это, стало быть, двадцать третьего было. А двадцать пятого вот все это у Неушевых случилось.

– Что случилось, как вы думаете? – осторожно спросил Соболев.

Захаров мелко потряс головой, развел руками и вздохнул.

– Там ужас какой-то. Неушев не мог – это бесспорно. Он и не пил практически, и с женой у него нормально было. Не скажу, чтобы прямо идеальная семья, вроде холодно там уже все стало, но в рамках держались, не придерешься. Еще и с молодушкой… Тут все решили, конечно, что вся история – подстава. Особенно когда новые хозяева пришли – ну, народ же тоже не дурак. Без всяких «qui prodest» понятно, сколько дважды два будет. И я тоже решил, что подстава. К Неушеву пробился, говорю: держись, всех порвем, до президента дойду, да хоть до ООН. А он убитый такой, тихий, маленький даже. Говорит: уймись, Петрович. На мне, говорит, грех, мне и отвечать.

– В смысле? – спросил Соболев, выпрямляясь. – Он вам прямо признался, что убил, что ли?

– За что купил, – сказал Захаров хмуро. – Он же объяснять не стал, а придумывать мне, ну… Неинтересно. Вот я и унялся.

– Тем более, что новое руководство… – предположил Соболев.

– Да новое руководство как раз вокруг скакало: останьтесь, Юрий Петрович, научите, Юрий Петрович, вы же государственный человек, Юрий Петрович.

– А вы не государственный? – не удержался Соболев.

– Самый что ни на есть. Пенсию вот получаю, повышенную. Сказать сколько?

– Ой не надо. А то не рискну дожить до такого-то счастья.

Чтобы Захаров не выступил с развернутым прогнозом на эту тему, Соболев поспешно спросил:

– А Шамайко-то почему копали? Основания были?

– Неушев велел. И сразу – ну, у нас порядок такой. И когда налоговые проблемы всплыли. Очень уж интересное совпадение.

– Да уж. И ничего?

– Вообще.

– А где она сейчас? Шамайко, в смысле?

Захаров пожал плечами и сказал:

– Не на заводе точно.

– А жива, здорова?

– Да что ей, – начал Захаров и остановился. – Надо же. А я действительно не знаю – и узнавать не стал… А она ж на работу так и не вышла. Так, услышал, что все с ней в порядке, и успокоился. Еще осадочек остался, что от тех ложечек. Анекдот знаете про ложечки?

Соболев кивнул и спросил:

– А кто сказал, не помните? Ну, что с Шамайко все в порядке?

– Ну, Филатов, собственно… – Захаров запнулся и тут же с облегчением продолжил: – А. Еще малой этот, из СКР. Так что нормально.

– Какой малой?

– Ну, дознаватель. Терлеев Артем, молодой пацан, но злой. Далеко пойдет. Когда по Неушеву команда «фас» пошла, «кони»[11] со всех сторон под завод подкопались. Терлееву как раз экономическую сторону поручили – он и зарылся. Меня просто задолбал, прошу прощения, раз пять приезжал, звонил каждый день. Ну, у него личные мотивы, понятно. Но меру тоже знать надо. Вчера вон опять позвонил.

– А какие личные мотивы, Юрий Петрович?

Захаров удивился.

– Ну здрасьте. Большакова, которая якобы с Неушевым была, молодушка та – она ж Терлеева как раз подружка бывшая. Там у них до свадьбы без малого дошло. А потом раз – и Неушев. Но это как раз брехня все, я вам ответственно говорю.

– Так у Терлеева, получается, личная заинтересованность, – задумчиво сказал Соболев. – Как же его могли на дело поставить?

– Формально там соприкосновений нет. Он же не Неушева копает, а завод. Потом, «Потребтехника» – это такая штука, которая в Чулманске всех касается. Поди найди лично незаинтересованного. Или отец работает, или брат, или сам так или иначе связан. Градообразующее, одно слово.

– Ага. А чего Терлеев вам звонит-то? Вчера, например?

– Да ну, ерунда какая-то, – Захаров слегка завелся, но не по соболевскому поводу – видать, молодой злой пацан реально его утомил. – Про Даровский спрашивал, это в Кировской области, там заводик есть, формально к нашему управлению относился, но мы головное предприятие всю жизнь были, а там так, семечки с изюмом. Слышал ли я чего, говорил ли чего Неушев, были ли связи. Еще про это, Неккерман, что ли, – ну бред, словом. И к Филатову, паразит, не пригласил.

Соболев остро понял, что надо что-то сказать или сделать, но смог только улыбнуться. Этого хватило. Захаров торжествующе заявил:

– А вы думали, ваши тайны прямо такие непроницаемые? Мне про то, что Филатова приняли, еще утром шепнули. Вот так-то. Теперь сижу, жду сладкого свиданья. Вы-то пригласите, нет?

Соболев сказал, стараясь не прятать взгляд:

– Ну, мы же из другой компании. Но чем могу – посодействую. Юрий Петрович, спасибо вам огромное.

Надо было срочно бежать, но Захаров опять наладил режим репейника, немного перестроив его с бессмысленного нарратива на бестолковую въедливость. Вставая вслед за гостем, он уточнил, из какого тот управления-то будет, «Э» или «О», но более чем удовлетворился ответным мычанием и телячьим взглядом, как бы намекающим на то, что правдивый ответ сокрушит Вселенную, начиная с хорошо отделанной и забавно пропахшей кухни. В прихожей Захаров, стиснув на прощанье ладонь гостя, спросил:

– Денис Валерьевич, вас как на самом деле звать-то?

– Ю-урий Петрович, ну вы даете, – сообщил Соболев с легким возмущением, еще раз блеснул телячьим глазом и удрал.

Вечер он посвятил общению в родном и двоюродном кругу. Обильней всего досталось Андрюхе Федотову из группы взаимодействия, который должен был выяснить все, что «соседи» и «кони» готовы рассказать про жизнь, судьбу и стремления Артема Терлеева, обстоятельства и детали задержания Эдуарда Филатова, дела, связанные с «Потребтехникой», а также с аналогичными заводами в других городах страны. Андрюха побурчал, но смирился – в конце концов, это была его работа, причем не самая пыльная. Веером запросы швырять – это не лысину в поле морозить.

Звонок Цехмайстренко Соболев оставил на сладкое. Сладкое вышло обильным. Распоряжение найти и раскрутить Шамайко открыло в Цехмайстренко лингвистические бездны, о которых Соболев не подозревал. Вынырнув и с наслаждением отфыркавшись, Соболев сказал:

– Ну извини, извини. Тебе же это проще – да и фамилия обязывает.

И отрубился, весело улыбаясь.

Первые ответы от Андрюхи пришли после ужина. Изучив их, Соболев пришел в полное душевное равновесие и наконец-то почувствовал себя хозяином положения. Тема складывалась и срасталась – причем всеми свободными концами. Может, и впрямь шансец у нас с тобой есть, далекий американский друг, подумал Соболев.

Впервые за две недели он мгновенно уснул, выдрыхся, как перекормленный младенец, восстал по будильнику свежим, уверенным и готовым к битве. Готовность пригодилась не сразу.

Глава 4

Чулманск. Михаил Шелехов

Тотальная мобилизация оборвала провода и убила будки. Из клинической смерти проводную связь пока вытягивали экономные провайдеры, пожарные сигнализации с вохрами и болтливые пенсионерки, неспособные отказаться от квартирных телефонов. А вот телефонные будки потеряли смысл, как и их умершие в младенчестве родственники – двухкопеечная монета и специальный жетон из пластмассы или полосатого металла. А ведь, если вдуматься в слово, будки должны быть и должны будить. Чувства добрые, сонных школьников и всё, до чего дотянутся.

Ни до чего будки больше не дотягивались. В лучшем случае стояли памятниками ушедшей эпохе, техническому прогрессу и государственному подходу к инвестициям, которые, ей-богу, лучше б потырили.

Памятники были распространенными и действующими – в основном. Это удобно. А будили они Мишу. Вернее, он сам себя будил во исполнение волшебных боссовых пожеланий – и брел сквозь серовато-синий мороз, скрип и играющее перед лицом облако к алому таксофону, ссутулившемуся в двух кварталах от точки. Это удобно, да.

Звонить источникам с мобильного или квартирного телефона не следовало – да и не было такой возможности. Зачуханная квартира, снятая вчера Славкой на две недели, сроду не знала радости обладания проводной связью. А мобилы «звездочка» включала два раза в день, утром и вечером, на пятнадцать минут, и не с родными симками. Был у босса пунктик по поводу связи – почти смешной. Но большинство боссовых пунктиков было вылеплено из спекшейся крови, так что Миша, например, не смеялся, а исполнял. Мерцающий режим, кстати, не спасал батарейки мобил от интенсивной разрядки – что-то неладное творилось в Чулманске с сигналом сотовых операторов. Всех без исключения.

Колпак таксофона был предсказуемо занесен снегом, но вокруг особых сугробов не наблюдалось, а пятачок, предназначенный для говорящего, и вовсе выглядел расчищенным либо утоптанным. Маиша присмотрелся, хмыкнул и подумал, что лунатизму покорны все возрасты и сословья. Аккуратно отпечатал подошву в полушаге от пятачка, присел и потратил пару секунд на сравнительный анализ.

Лунатизм из диагноза следовало вычеркнуть, вписав вместо него застенчивую понтоватость. Типа Мишиной, например. Миша купил зимние ботинки Frye этой весной в Торонто, поведясь на ряд соображений по поводу утепленности и водонепроницаемости обуви, ее грубоватого шарма, скидки удивительных размеров и гарантированного отсутствия досады в связи с тем, что сволочь Славка в пародийном раже урвал себе такие же. Урвать ему было негде: по причинам, о которых не принято говорить, в англосаксонские владения Славка был невыездной, а на доступных ему пространствах марка не встречалась. К Мишиному удовольствию, это была не только Славкина беда. Так что ботинки носились в охотку, грели, не жали и вызывали зависть знатоков при равнодушии лохов.

Отпечатки у ботинок тоже были неброскими, но приметными, с пятью крестами при заостренных концах. И их было много – кто-то подошел к таксофону по той же тропке, что и Миша, усердно потоптался и ушел обратно. Сперва Миша подумал, что сам каким-то чудом наследил накануне – мимо проходил и забыл, например. Не бывает, но вдруг. Потом Славку заподозрил – что он Мишины ботинки стащил и, болтая в них ступнями, как языком в колоколе, играл тут ночью в паранормальное явление. Тоже не бывает, но тоже вдруг. Не, не вдруг. Размер не совпадал. У Миши сорок третий, а тут максимум сорок один с половиной, мальчик с пальчиком. Как у Славки примерно. Или Славка все-таки ботинки через интернет купил? Черт. При чем тут Славка. Сферический продвинутый чулманец купил через интернет симпатичные ботинки, после чего не мог удержаться от ночного похода на таксофон. Нормально. Зато не придется еще три квартала по дубаку к следующему таксофону семенить – этот, вопреки опасениям, работает. Если, конечно, проклятый конкурент не из спортивного интереса утаптывал тут снег подошвами повышенной сцепляемости.

Не из спортивного. Трубка, давящая холодом даже сквозь перчатки и шапку, ныла безнадежно, но громко. Миша поежился, прищурился, вставил карту, огляделся, невнимательно соображая, куда, интересно, мог уйти проклятый конкурент и можно ли его найти чисто с целью полюбоваться, набрал по памяти номер, выслушал ответ, нажал несколько кнопок, первые по памяти, далее в ответ на вопросы, и спросил:

– Ну какие там новости?

И забыл про отпечатки, конкурента и иные забавности, не связанные с работой.

На обратном пути следовало купить шоколада и моркови, но Миша на это забил. За виском заколотились часики, как при всяком всасывании в цейтнот, но Миша зашел в «Перекресток», чтобы ритуально осмотреть траверзы. Он даже купил батон, непригодный для «звездочкиного» питания в принципе – а на кассе долгую секунду не понимал, почему ему не хватает рук для пакета. Да потому что в левой руке телефонная карта зажата, которую он из таксофона вытащить не забыл, а сбросить забыл. Миша машинально сунул карту в карман пальто, подцепил пакет и пошел. На точку пошел – ибо траверзы были чисты, а хронометр в голове стал слышным, кажется, даже кассирше.

В зачуханную квартиру Миша вошел через девятнадцать минут после того, как повесил трубку. Босс уже заварил волшебный свой чай и заставил Славку накрыть на зачуханный стол. Славка, естественно, подчинился и, естественно, впал от этого и от запрета курить в тихое раздражение, которое и на сей раз вылил в нестандартную форму. В чашку соковыжималки он ее вылил. А соковыжималку, местного производства, купил вечером, с вызывающим видом – и после подъема, пока Миша собирался, Славка угрюмо читал инструкцию, время от времени принимаясь чем-то жужжать. Чтение пошло впрок. Соковыжималка стояла возле зачуханной раковины, окруженная десятком пластиковых стаканов и адским сборищем недочищенных и недорезанных фруктов и овощей. Были там выдавленный лимон, по паре картофельных и яблочных бочков, несколько апельсинов, свекла, красная луковица, бананы и фейхоа с авокадо. Словом, все, что можно, кроме мандаринов, конечно. А мощно затоварившийся вчера Славка с крайне гадливым видом брал очередной стакан, отхлебывал из него, не меняясь в лице, ставил стакан на место, мучительно глотал, закрывал глаза, через пару секунд скорбно открывал их и тянулся за следующим стаканом.

Босс не обращал на Славку внимания. Он изящно, нога на ногу, сидел на зачуханном диване и время от времени принимался ласкать экран планшета.

Миша тоже постарался на Славку внимания не обращать. Почти получилось. Успел раздеться, сесть за стол и шлепнуть на него отчаянно хрустящий с мороза пакет.

– А морковка? – спросил Славка, разжмурившись в очередной раз.

– Не купил.

Славка пожал плечом и сделал крупный глоток.

Босс отложил планшет и сказал:

– Так.

Миша кивнул и коротко доложил:

– По Костику глухо, в сводках нет ни фига, правда, есть два похожих трупа, через час будет яснее, я перезвоню. С одним еще и по засечке звонка тебе, Валер, почти совпадение – но там стройка, как бы Костику нефиг было делать, так что загадочно все. Ждем. Девчонки неушевские нигде не светились, заяв от них и про них не было – ну и на звонки они отвечают, мы вчера еще убедились, да. На заводе тоже без динамики, от новой команды претензий нет. Дело Неушева в суд уходит на следующей неделе, там уже все, в принципе готово, сегодня-завтра на окончательное утверждение идет, но прокурор и так от следаков не вылазит, всё должно быть без сюрпризов. Во вторник продление ареста.

– Так, – снова сказал босс, а Славка, как и ожидалось, не выдержал:

– Это все зашибись, а с Эдиком-то что?

Нетерпеливый у нас Славик и не слишком дисциплинированный.

– С Эдиком у нас, Славик, все сложно, – с выражением ответил Миша. – Эдик у нас, Славик, принят по делу о преднамеренном банкротстве «Потребтехники» и был бы допрошен в качестве свидетеля. Но при нем, Славик, нашли чемодан с железом – и теперь он фигурант нового дела, по которому фиг соскочишь.

– Ну, не совсем уж фиг… – начал босс.

Славка перебил:

– А что сразу Славик, я не понял? У тебя предъява, что ли? Из цикла я Эдика сдал типа, или просто потерпевший где-то, ты, Мишенька, это имеешь в виду? – спросил Славка, растопыривая локти.

– Так, – сказал босс уже другим тоном.

Миша тоже растопырил локти, вставая, и объяснил:

– Я, Славик, имею в виду – как и босс, по ходу, – что само по себе железо ни разу ни фига не значит, и человека можно хоть с базукой принять – и отпустить, потому что базука она животное чистое и нарезка с нее нигде не всплывает. А со стволами, Славик, есть такая маза, что они паленые бывают. И тогда не соскочишь, потому что колокольчик по системе бренчит – динь-динь.

Славка опять зажмурился, тут же распахнул глаза и рот, но босс опередил:

– Слава, жди. Миша, толком – какие паленые. Чистые же стволы.

Миша сухо объяснил:

– На «глоке» из чемодана висит Рома Камский. В Перми такой был однажды, не помните?

Босс выругался и встал, глядя на Славку. Тот мазнул глазами по полу, соображая, и твердо сказал:

– Хрень, я пулю забрал, там навылет было.

Босс разъехался пальцами по зачуханному столу, как по планшету, и вкрадчиво сказал:

– Слава, а ты влегкую свою пулю от не своей отличаешь?

– Да ё, а ты не отличаешь, что ли? Да там ни у кого таких же не было, – воскликнул Славка и замолчал, бледнея.

– У Пашки была, – обвинительно сказал Миша.

Славка задрал голову. Он уже все понял. Чего там было понимать-то.

– И как раз Пашкин «глок» мы там сбросили, – все-таки сказал задумчиво босс и сел, глядя сквозь зачуханные шторы.

Славка, матерясь, смахнул весь витаминный парад в раковину и уперся руками в зачуханную столешницу. А к Мише с боссом, получается, повернулся спиной. Покорно так и показательно. Рисовщик, хотел сказать Миша, я тебе в Перми жизнь спас, а ты мне затылок подставляешь, хотел сказать он, а нефиг было с двух рук сандалить, Юньфат недоделанный, хотел сказать он, и куда мы теперь голые, хоть перочинные ножики в «Канцтоварах» покупай, хотел сказать он. Но сказал:

– Вот примерно так.

Через несколько секунд Славка спросил, не оборачиваясь:

– И что делать?

Босс снова повозил пальцами по зачуханному столу и сказал, все так же уставившись в затянутое окно:

– Ну, два богатых варианта есть. Чистить с Эдиком и чистить без Эдика. По ходу посмотрим. Блин, как все ловко начиналось-то, и как…

Он оборвал себя, оглядел остатки «звездочки» и сказал:

– Чистить, короче, всяко придется. На нас по щелчку выйдут – Эдик-то долго не продержится.

– А если продержится? – глухо спросил Славка.

– А если продержится, а мы его не вытащим, будет плохой прецедент. Ладно. Адвокат уже приступает, какое-то время у нас будет. Слав, хорош страдать, садись. Думать надо. С чаем это легче, с шоколадом тем более.

– Я шоколад не купил, – сказал Миша холодно.

Шоколадка, как всегда, нашлась у Славки.

Глава 5

Чулманск. Артем Терлеев

– А я повторяю, что мой доверитель не уполномочил меня раскрывать эту информацию, – сказал Мезенский, снисходительно улыбаясь.

Новикова откинулась на спинку стула и посмотрела на Артема. Артем пожал плечами: ты следак, ты и разбирайся. Новикова повернулась к адвокату, улыбаясь сладко, как кайман. Артем извинился и вышел. Он и впрямь не знал, как и чем давить на строптивого адвоката, но решил не зарываться. Справки-то навести можно.

Когда Артем вернулся в кабинет Новиковой, адвокат уже испарился, оставив после себя запах одеколона и почему-то влажной шерсти, ощутимый даже в стандартной новиковской атмосфере школьного туалета дискотечным вечером, восстановившейся, очевидно, едва гость откланялся. Баран как есть, мельком подумал Артем и сообщил:

– Короче, особых концов на него нет. У нас не светился, но по республике и округу мужчина заметный. Защищает, как правило, папиков по уголовке – чиновников, депутатов, буржуев из крутых фирм. Изнасилования, убийства по неосторожности, связи с ОПС. Хозяйственными делами вроде неизвестен.

– Любопытно, что ужас, – сказала Новикова, бычкуя сигарету и немедленно подпаливая следующую. – И что, сильно успешный мужчина?

Артем пожал плечами.

– Ну, как все. Когда дают – успешный. Ушлый – это по-любому. Под следаков копает, кстати.

Новикова кивнула, щурясь от дыма. Хотя ей, скорее, от свежего воздуха следовало щуриться и падать, выдирая ключицы куцыми ногтями. И все-таки уточнила:

– Примеры есть?

– Булатов.

Новикова выпрямилась.

– Булатов? Так это он, этот шибзд, Булатова закрыл?

– Ему в основном по делу Хайрутдинова предъявили, а дело как раз Мезенский этот дербанил, – сказал Артем. – Ну, и, по ходу, барабанил в прокуратуру. Те вцепились. И все, нет Булатова.

Новикова высадила остаток сигареты в одну затяжку, вдавила фильтр в пепельницу, пошарила в пачке, ругнулась, смяла ее, выбросила и полезла в сумочку за новой.

– А остановился он где? – поинтересовалась Новикова как бы между прочим.

Артем развеселился:

– Ну ты, мать, даешь. Совращать его пойдешь или белого кидать?

Новикова замерла, закатила глаза и сказала, вернувшись к шуршанию целлофаном:

– Вот дурак же ты, Терлеев, а.

Артем подождал, понял, что продолжения не будет, и поинтересовался:

– А зачем тебе тогда где он живет?

Новикова закурила, отвернулась к экрану, повозила мышкой и деятельно защелкала клавишами. Артем уже решил сказать что-нибудь обидное и уйти, когда почти любимая руководительница пробормотала, не отрываясь от компьютера:

– Ну, на всякий случай – это во-первых… Прозвонить, кто ему жилье оплатил – во-вторых… Может, так узнаем. А то девочку строит: доверитель не велел… Кто велел, не скажу… Кому хочу, тому даю… Тайный какой нашелся.

Новикова повысила голос, но тут же взяла себя в руки и вернулась к бубнилову:

– Ну и в-главных еще такая вещь: он же кому-то отчитываться должен. С доверителем встретился, теперь расскажет, что видел, что слышал, какие виды. Может, по телефону, а может… Кому-то ведь Филатов чумаданчик вез, сюда вез. Понимаешь уже?

– Да уж. Слушай, так он, может, на отчет и дернул? Надо было Ильдарику свистнуть, чтобы он его прямо отсюда и повел.

Теперь Новикова оторвалась от экрана, сделала особенно глубокую затяжку и пустила в сторону Артема длинное густое облако.

– Да, – сказал Артем подавленно. – Сморозил, виноват. Не повторится.

– Прям, – откликнулась Новикова и вернулась к экрану.

Артем взялся за ручку, но все-таки решил мстительно осведомиться:

– Много лайков?

– Тебе и не снилось, – отрезала Новикова. – Ты лучше скажи, с камерами что?

– Хожу, ищу. Пока по нулям: у этих записи не хранятся, у тех в другую сторону повернуто, но намеки какие-то есть.

– Намеки у него. А бабай этот, Захаров, он реально дурак или говорить не хочет?

– Или и то, и другое. Не дурак, ясно дело. Дурака включает, это да, хоть два «Оскара» давай – но я не всосу, отчего. По ходу, опасается, что я под Неушева рою.

– Ну, можно понять. Хорошо, сама с ним попробую. Шамайко на завтра вызвана?

– Да, на полдевятого.

– Вот ты зверь.

– А я при чем? Я предлагал в одиннадцать, она говорит: тогда уж лучше с утра. Ныла, что ножка болит, машинка не ездит. Но как я сказал, что с радостью экипаж за ней пришлю, ее приотпустило сразу.

– Молодец. Чего мне дрыхнуть, в самом деле. А сегодня чем порадуешь?

Артем вытащил телефон и выразительно посмотрел на экранчик с часами.

Новикова, утонув в дисплее, пробурчала:

– Терлеев, тебе-то «Оскар» точно не светит, сильно так не старайся. Я ж вижу, копаешь. Чего копаешь?

Артем еще раз посмотрел на часы и спросил:

– Ты до скольки сегодня?

Новикова задрала брови, тут же поперхнулась дымом и уточнила сквозь кашель:

– Ресторан, найт клаб?

Артем хотел остроумно пошутить про то, что пепельницу себе он в любом магазине за куда меньшие деньги купит, но опять некстати вспомнил Юльку, а потом вспомнил, что летом Новикова всерьез уходила с работы, а итоге ушла от мужа. Он постарался улыбнуться и сказал:

– Природа подскажет. Через час здесь еще будешь?

– И через два, и через три, – грустно сказала Новикова. – Выходные же не кончились еще.

– Попробую успеть, – сказал Артем и пошел.

Вернулся он через четыре часа. Новикова сидела, подперев щеку кулаком, и даже не курила. Кабинетик был проветрен до студеного хруста в углах.

– Можно? – уточнил Артем с сомнением.

Новикова выпрямилась, заморгала и сказала:

– Давай. Рассказывай.

И Артем рассказал, стараясь не обращать внимания на то, как Новикова нашаривает сигареты, скривившись, бросает их в нижний ящик, а потом, забывшись, хлопает по стопкам бумаг и по очереди открывает все ящики, начиная с верхнего – пока не находит свое вонючее счастье и не возвращает кабинету привычные вид, вкус и цвет.

– Короче, штука такая. Филатов вез железо не себе или, допустим, не только себе – это понятно. Местным – может быть, но тоже вряд ли, тут свои каналы. Наши стволы подгоняют из Казани и Ижевска, Кавказ почти не в счет, импорт до сих пор таскают менты, ЧОПы и дальнобойщики, да там и объемы с гулькин копчик, понты в основном. То есть, скорее всего, Филатов сумочку таким же, как он, гастролерам вез. Почему один все тащил – потому что они не могли. Раз не могли, значит, их досматривали. Следовательно, самолет. Пока все логично, так? Резонно предположить, что самолет из Москвы – раз Филатов оттуда прибыл. Но я на всякий случай затребовал пассажиров по всем рейсам – их, слава богу, в Байтаково шиш да маленько. Две компании ежедневно, одна – три раза в неделю, еще одна еженедельно.

– «Чулман»?

– Ну да. С ней как раз больше всего мороки было – сперва кричали, что у нас нет никакого юридического права в их документацию лезть, потом никак собрать не могли. Я так понял, у них в отчетности полный бардак, вот они и всполошились. Надо шепнуть Косареву, чтоб их пожмакал, кстати.

– Шепну, шепну. Не отвлекайся. Ну собрал ты данные, и что это тебе дало? Проверял всех, кто вчера прибыл? А если не вчера, а сегодня или позавчера?

– Обижаете, Елена Николаевна. Я же… А, ты Косареву не прямо сейчас шепни, чуть попозже, а то поймут, что от меня наводка. Неудобно будет. Ну вот, что дало. А вот что дало. Я же данные за полгода собрал. И сравнил списки пассажиров, которые прибыли в последние три дня, со списком прибывших в октябре.

– То есть ты все-таки свою идею не бросил.

– Да как ее теперь бросишь.

– Так. И сколько совпадений? Полторы сотни?

– Кстати, да, в районе. Сто сорок, что ли. Если тупо убрать местных – по номерам паспортов, – остается двадцать семь.

– Много.

– Много. Если сравнить со списком пассажиров Москва-Ростов в июне-июле, остаются три совпадения.

– Прекрасно. То есть…

– Если сравнивать со списком пассажиров Москва-Сызрань в апреле-мае, остаются три совпадения. Если сравнивать со списком пассажиров Москва-Челябинск в феврале, остаются три совпадения. Если сравнивать со списком пассажиров Москва-Пермь в прошлом году, остаются три совпадения.

– Мамочка.

– Это один и тот же список, Лена. Глухов Валерий Николаевич, Забыхин Вячеслав Евгеньевич, Шелехов Михаил Юрьевич. Паспорта московские, мужчины чистые – не светились и в базах нет.

– Погоди. Погоди. Ростов – это Аккермановка, я поняла, а Сызрань?

– Сызрань в семидесяти километрах от Кашпирска, а от Самары почти триста получается. Поэтому в Кашпирск все через Сызрань летают. Челябинск – Катавский, ну ты понимаешь.

– А Даровской твой любимый?

– А в Даровской мой любимый фиг долетишь – туда если из Москвы, проще от Нижнего на паровозе. Можно на тачке. Я вот с другого направления попробовал.

– Да уж. Что говорят-то?

– Говорят, починили, приезжай, забирай. Тут вот закончу, поеду – и прощай, зарплата. Ну, сам виноват.

– Погоди рыдать, может, Газизов компенсирует.

– Газизов-то? Он да, он компенсирует. И еще свою служебную подарит, базару нет.

– Погоди рыдать, говорю. А Нижний не пробился?

– Так до Нижнего им из Москвы проще – «Сапсан» там, да хоть любой паровоз. Или на машине, например. Загрузились в джип или пару джипов, приехали, поплясали, уехали.

– Приехали, поплясали, уехали. И так они втроем и плясали – это, выходит, каждые два месяца?

– Ну, почему втроем и каждые два. Филатов еще был. И еще Яковлев такой Константин Алексеевич и Осипов такой Павел Ананьевич. Их, правда, обоих в октябре здесь не было, а Осипов вообще умер в конце июня от сердечного приступа, в Ростове как раз.

– Перепил, поди. А второй, как его, Яковлев?

– Он, я не исключаю, тоже перепил, но не до смерти. В октябре его здесь не было, зато на сей раз… А, забыл сказать, они не всегда одним рейсом, иногда россыпью прибывали. Но всегда в течение дня, максимум двух-трех. А Яковлев на сей раз раньше всех прибыл, во вторник еще.

– Сюда прибыл? В Чулманск?

– Ну да. А остальные двадцать девятого, одним рейсом. Прикольно, да?

– Мамочка. Прикольно, что ужас. Терлеев, ты все эти данные за сегодня собрал?

– Кое-что вчера заказал, но в основном да, за сегодня. Но на самом деле я дурью маялся. Надо было с Сочи начинать. Они в Сочи все были, когда я там, блин, путешествовал. И улетели вместе с Юлькой. Вернее, она сюда улетела, а они в Москву – но потом вот и сюда добрались. Яковлева я там не помню, а остальных вполне.

– С Юлькой, которой.. То есть… Так же не бывает.

– Ну да. Я и сам так думал. Они сюда приехали, не все сразу, россыпью – и через несколько дней Боровицкое случилось. А теперь они снова приехали. И к чему-то готовятся.

– Терлеев. К чему они готовятся? Кто они такие вообще?

– Лен, ну кто. Упыри. Подробности последуют. Запросы я раскидал уже, завтра ты тоже Газизова попроси, чтобы уровень повыше. Толку не будет – так хоть оценим, с какого уровня нас посылать станут.

– Если будут. Терлеев, а тебе сегодня прокуратура или еще кто звонил?

– Нет, кстати.

– И мне нет. Удивительно. А, воскресенье ведь, все правильно. Черт, и эти кончились. У тебя нет случайно?

– Смешно. Да, удивительно. Хотя нет. Сейчас звонить уже без мазы. Сейчас по-другому решать будут.

– Артем, – сказал Новикова, замолчала, с тоской глядя в пустую пачку, поправила гладкую прическу и все-таки спросила: – Во что мы влезли, а?

– Скоро узнаем, – ответил Артем.

Часть пятая. Братья по крови

3 декабря

Глава 1

Чулманск. Леонид Соболев

Кафе бывают для смакования глотков под хорошую беседу и немножечко под еду, для понтов и чтобы отсидеться. Для оперативной работы годится все, но работа со вкусом требует разборчивости. Заведения второй категории сгорают довольно быстро, потому что понты относятся к быстропортящейся продукции. Третья разновидность повсеместна и вечна. Первая – редкая драгоценность, которую следует лелеять, пестовать, нежно обкусывать со всех сторон и ни в коем случае не палить, как рыбное место.

Для Соболева рыбным местом был весь Чулманск, правда, не в удилищном, а в неводном смысле. В таких условиях разборчивость и пестование канали слабо. Тем сильнее радовало случайное попадание в цель.

Кафе было на удивление уютным и теплым. Соболев протер платком обледеневшую, кажется, голову и сказал официантке:

– Нет-нет, только чай, спасибо. Без пирожных. Худеть надо. Или, может?

Он вопросительно посмотрел на Артема. Артем сказал:

– Мне тоже без всяких, одно капучино.

Девушка улыбнулась, забрала меню и красиво удалилась. Была она тоненькая и чернобровая. Соболев тренированно перевел взгляд на Артема и спросил:

– Ну как Шамайко, рассказала чего-нибудь интересное?

Артем облизнул губы и, кажется, хотел еще раз попросить у Лени удостоверение. Похоже, это желание иссушало всех жителей Чулманска, имевших счастье беседовать с блестящим, особенно с мороза, гостем более двух минут. Артем опустил глаза и пообещал:

– Теперь мы всем отделением будем крысу искать. Все равно ведь найдем.

Соболев кивнул и сказал:

– Искать крысу – это всегда полезно бывает. Ну или интересно. Но я готов сэкономить некоторую часть ваших усилий, Артем Александрович. Нет крысы, по крайней мере, у меня. Мне Шамайко говорила, что на сегодня вызвана.

– А что она вам еще говорила?

– Да ничего практически, – ответил Соболев, радуясь редкой возможности ответить честно. – Ничего не знаю, ничего подозрительного не замечала, болела и до сих пор болею, все дела. А вам?

– Да она, по ходу, эту речь наизусть выучила, – буркнул Артем и снова уткнулся в стол, пережидая нашествие чернобровой.

Чернобровая красиво все расставила, ответила на улыбку Лени и упорхнула. Я все еще женатый человек, напомнил себе Соболев. Не дождался реакции организма и добавил: я государев человек. Я офицер. Я оперативный работник под прикрытием. Не убеждает? Ну и иди на фиг, пес. Согрелся, значит.

– Жаль, – сказал он, наливая бледный настой в чашку и обратно. – Я полагал, у вас лучше получится – к тому же казенная обстановка иногда помогает. А по ощущениям как: ей реально нечего сказать, или девушка Зою Космодемьянскую строит из себя, чтобы скрыть там?.. Ну, что-то там.

Артем отхлебнул кофе, пожал плечом и сообщил, держа чашку на весу:

– Денис Валерьевич, я все-таки не понимаю, что московский фээсбешник копает в таком деле. Причем вы же не столько по хозделам, сколько из-за того… Из-за убийства, так? А это громкая, но бытовуха, так?

– Артем Александрович, – сообщил в ответ Соболев, внимательно следя, чтобы парящая струйка равномерно раскидываясь по стенке чашки в обе стороны, – а я все-таки не понимаю, что чулманский дознаватель по экономическим преступлениям копает в деле об убийстве и тем более в, скажем, не имеющих признаков состава преступления сменах собственников в ряде регионов. А вы это копаете, так?

– Ну, я, допустим, могу объяснить.

– Объяснить и я могу. Вопрос в том, нам оно, это объяснение, надо – или нам надо ворье за почку взять?

Он поводил чашкой под носом, вздохнул и вопросительно посмотрел на Артема. Артем думал, почти сомкнув белесые ресницы. Соболев отхлебнул, покивал и предложил:

– Артем, а может, на ты, а? Что мы как в зеркальной комнате – нас же немного по правде-то. Давай?

– Давай, – сказал Артем, чуть разжмурившись, и они отсалютовали друг другу чашками. И Артем без паузы поинтересовался:

– Денис, а ты, часом, не от Никулина?

– Кого?

– Проехали.

– Чего-нибудь еще желаете? – спросил официант.

– Нет, спасибо, – сказал Артем, что-то обдумывая. Соболев оглянулся и удивился. Фартук с логотипом был тем же, черные брови остались и даже выросли во все стороны, а остальное убийственно изменилось. Вместо молоденькой девушки у столика предупредительно, голову набок, торчал мужик средних лет – местного такого вида и с соответствующим говором.

– Нет, все нормально, спасибо, – подтвердил Соболев. – А нас же вроде девушка обслуживает?

– Да, я знаю, – сказал официант и ловко поменял пепельницу – тоже с логотипом и чистехонькую.

– Друг, мы не курим, – четко произнес Артем, глядя в стол.

– Я знаю. Извините, положено, – объяснил мужик, стрельнув глазами в сторону бара. – Приятного аппетита.

– Положено, – с уважением пробормотал в спину ему Соболев, путаясь зацепить за хвост какое-то мутное воспоминание. Хвост был скользким и прозрачным. Артем сказал:

– Вопрос ведь не в том, что Шамайко видела там или не видела. Вопрос в том, как она сейчас сможет то, что вот тогда было, интерпретировать.

Таких оборотов от простенького дознавателя Соболев никак не ожидал. Но уточнить сумел, почти не поперхнувшись:

– И почему это вопрос?

– Потому что она не хочет пока. И не то чтобы боится – по ходу, у тетки реально с нервами фигня какая-то. Как услышит про «Потребтехнику», – в истерику. А по уму-то ей проще всех рассмотреть, что Филатов делал, и сказать: здесь все как обычно, здесь вот мы не так сделали, но не подкопаешься, а здесь четко подстава.

– Можно же найти, кто еще справится, – предположил Соболев, выцеживая из чайника последнее.

– Можно, – согласился Артем. – А сколько времени это займет. С другой стороны, отчетность, подставы, да хоть подмена документации – это все фигня, по большому счету. Тут куда серьезней вещи.

– Какие, например?

– Да разные, – отрезал Артем и вернулся к изучению скатерти.

– Артем, – осторожно сказал Соболев, отодвигая в сторону чашку. По данным Цехмайстренко, Терлеев имел склонность к необдуманным поступкам, так что следовало позаботиться о сведении тяжести последствий к минимуму. – Разрешишь откровенно?

– Ну, – буркнул Артем, не поднимая взгляда.

– Вот ты скажи, пожалуйста, – для тебя, скажем так, смысл этого дела в чем? То есть чем оно закончиться должно, чтобы ты понял, что все сделано как надо?

– Раскрытием преступления и наказанием преступников, – сказал Артем, не отрывая глаз от тощих пальцев.

– Каких-то конкретных преступников?

Артем не повелся. Поднял глаза и тяжело пояснил:

– Конкретно тех, кто совершил преступление.

– Ага, – легко согласился Соболев и все-таки уточнил: – То есть личного интереса у тебя нет?

– Денис… У тебя задача какая – меня как-то разоблачить, от дела отпихнуть, еще чего? Это можно проще сделать, без таких вот встреч. Я человек маленький, ты большой.

– Артем. Артем. При чем тут это вообще?

– Ну как при чем – ты ж курсе, что всё с Юльки началось, и чего у нас там с Юлькой было. Все в курсе. И это правда – у нас с Юлькой было, а у Юльки с Обезьяном не было, бред это, хрень вообще, что бы ни говорили. Вот до того – ладно, неважно. Все мне уже, блин, душу вытерли этими, бляха, вопросами, взглядами своими, сочувствиями. Даже мать Юльки – сперва-то как на врага, гнала, все такое, а теперь… Да, у меня есть личный интерес. Но он же мне не, ну как это. Не двигает он меня в какую-то сторону от нормального расследования. Кабы двигал – думаешь, Новикова с Газизовым сидели бы и смотрели? Выпнули бы меня куда подальше. С ба-альшим удовольствием, я тебе точно говорю.

Соболев неопределенно пожал плечами. Похоже, склонность Терлеева к необдуманным действиям была преувеличена – ну или вдруг осталась в прошлом. Возможно, вместе с упомянутой Большаковой. И сменилась склонностью к обдумыванию. Во всяком случае, Терлеев после паузы спросил:

– А для тебя идеальная концовка какая?

– Концовка чего? – осведомился Соболев.

– Дела. Этого вот дела.

– Да как и у тебя – найти и наказать виновных.

– Любых?

Соболев, улыбнувшись, откинулся на спинку кресла.

– Или конкретно Глухова и этих его братков? – продолжил Артем.

Соболев привычно придал лицу выражение «Ну хвастайся же, чтоб я мог снисходительно похвалить». В голове загудели колеса.

– Ну, Забыхин там, Филатов тот же самый и так далее. Ты против них копаешь, так? Иначе смысла нет никакого. Все остальное в этом деле вашего интереса не стоит. Вы или за эту бригаду рубитесь, или против нее. Если бы за, все было бы по-другому. Короче, против, так?

Соболев важно кивнул, лихорадочно формулируя ответ, и даже придумал – но решил не торопиться. Пусть Терлеев еще чего выдаст.

Терлеев не подвел:

– А где они остановились, кстати? Ты же в курсе, да? Может, свистнешь? Нам всё спокойней будет.

– Я уточню, – пообещал Соболев.

Артем кивнул и снова уставился на костяшки бледных пальцев.

Соболев осторожно спросил:

– А у вас есть уже понятки, как все с Неушевым было? Четко против него работали, с ним втемную сыграли или он подставился, а они воспользовались?

– Да все может быть, – сказал Артем неохотно. – Этих раскрутим – поймем.

– А он пока сидеть будет?

– Кто, Неушев-то? А куда он денется. Будет. А что?

– Ну как. Арест же на этой неделе должен продлеваться. Если все так резко меняется, он ведь и соскочить может.

Артем вздохнул, подцепил пальцем чашку, неровно раскрашенную кофейной пенкой, и сказал, возя донышком по скатерти:

– Так ты из-за Неушева, короче.

Соболев обругал себя и осведомился:

– А ты против?

Артем выпятил губу, подумал и сообщил:

– Да мне все равно – это ж типа не мое дело. По этому… сто два-сто одиннадцать[12], короче, я формально не слежу совсем. Но там всё вроде гладко. Так что продлят арест, не беспокойся.

– Так он же не убивал, говорят.

– Он не уверен.

Артем ухмыльнулся, остановил чашку и поднял глаза. В глазах была чистая серая злоба.

– Не уверен, а? Прикинь. Двум бабам бошки в брызги, как тыквы – а он не уверен. Тварь.

Соболев помедлил, но все-таки спросил:

– А ты уверен?

Артем обмяк и снова принялся наблюдать за фарфоровым танцем. Сказал неохотно:

– Да похер разница – уверен, не уверен, он, не он. Кабы не он, они жив-здоровы были бы. Это стопудово.

– Несмотря на Глухова с Филатовым?

Артем резко остановил чашку, но ответил по-прежнему вяло:

– Да кто его… Может, и нет. Если бы они вариант без Юльки нашли. Хотя вряд ли – там ведь всё с Сочи шло.

Не переспрашивай, велел себе Соболев. Слушай. Сам всё скажет.

Терлеев сам всё сказал:

– Ну да, по ходу, без вариантов. Осталось понять, чего Неушев рыдает и кается. Каждую ночь, говорят. А на допросах молчит. Адвокаты у него вешаются уже, второй грозится уйти, невозможно так, говорит.

Он поднял голову и устало пожаловался:

– Башка не варит. Два и два сложить не могу.

– Знакомо, – сказал Соболев и с силой растер лицо, а потом затылок.

Артем неожиданно уставился в Соболева, в самое глазное дно. Радужка у Терлеева была почти белая, а зрачки как стволы.

– Слушай, – прошипел он. – Ты же москвич, ушлый и вообще. Ты скажи, ведь бывает такое, чтобы человек лежит-лежит, а потом раз – встал и нормальный? Я понимаю, не бывает, это в кино, Сигал там десять лет в коме лежал, потом встал и всех порвал, в сериалах, все такое – но вдруг бывает, а?

Соболев неопределенно кивнул и спросил:

– А может, доктора какого надо? Я бы попробовал…

– Да чего доктор, – тоскливо оборвал Артем и опять уронил взгляд в чашку. – Током он ее будить будет, что ли. Там по докторской линии, сказали, всё, что можно, сделано, и по пределу. Ей даже горло не разрезали – обычно дырку делают, чтобы легкие чистить, а наши обходятся пока как-то. Говорят, дальше или очнется, или не очнется. Пятьдесят на пятьдесят, блин.

Он криво ухмыльнулся и добавил:

– Только каждая неделя – это минус процент не в пользу того, что очнется. Спящая красавица, блин. Она же как в жизни сейчас, понял? Даже красивей. Спокойная такая, белая. Загар сошел и…

Терлеев, не поднимая головы, судорожно уткнулся в давно опустевшую чашку. И глухо, в чашку, спросил:

– А чего тебе Неушев?

– Долгая история. Он как таковой не сильно ценность какая, но на него завязано там кое-что…

Грохнуло. Артем подскочил и развернулся, Соболев вытянул голову. В дальнем углу топтались три, нет, четыре человека – один вроде ромашки собирал, остальные советы давали. Понятно: официант нес поднос, а клиенты подрезали. Бывает.

Артем, успокоившись, плюхнулся на стул, прищурился, вспоминая, и сказал:

– А, ну да. Оборонные дела. Понял. Ну что, просим счет?

– Ага, – сказал Соболев, задирая руку. – Ты мне в двух словах скажи, что вы по Глухову накопали.

– Смысл?

– Ну надо мне. Я по официальным каналам к вечеру данные получу, а время, сам понимаешь… В долгу не останусь.

Артем прищурился, но кивнул и коротко, но толково рассказал про прибывшую в Чулманск четверку, неизменно возникавшую в похожих обстоятельствах.

– Спасибо, – сказал Соболев. – За мной не… Спасибо. Не-не, это мне.

Он ловко увел от руки Артема узкую кожаную папочку, поданную официантом. Вернее, официанткой – той самой, чернобровой.

Соболев улыбнулся ей и сказал:

– Милая, вы вернулись.

Чернобровая засияла, кивнула и собралась красиво удалиться.

– Ой, постойте, – торопливо сказал Соболев. – Я прямо сейчас, погодите минутку, ладно?

Он глянул в счет, поразился его малости, вложил в папочку удвоенную сумму – все равно сдачи не было, – и протянул чернобровой, заговорщицки шепнув:

– А с дядькой тем можете не делиться.

– Простите?

– А, забудь. Спасибо, было очень вкусно.

– Вам спасибо, – сказал девушка и удалилась. Красиво, как и ожидалось.

Я женатый офицер и суперагент под прикрытием, напомнил себе Соболев, пожимая руку Артему, который сказал, что зависнет еще минут на десять.

Напоминание оказалось своевременным, но почти бесполезным.

Глава 2

Чулманск. Михаил Шелехов

Лысый влупил так, что Миша силой удержал себя от гонки преследования, которая сдала бы преследователя сразу. Вышел лысый на крыльцо, почесал свое лицо. Не лицо, конечно, а лысину, и не почесал, а растер, торопливо натянул шапку, поежился – и влупил, почти не оскальзываясь на паршиво убранных и не слишком удобренных песком тротуарах.

А Мишины исключительные подошвы скользили. Наплевательски канадский производитель относится к потребителям, вынужденным перемещаться по паршиво убранному тротуару. Достоин предъявы. Дворники и чулманские власти тоже достойны. Все достойны, по большому счету – но в первую голову лысый. В лысую голову. Больно шустрый потому что. Поди догони. И поди не спались, догоняя.

Миша был недоволен тем, что его отправили пасти лысого. Обоими пунктами недоволен. Славка под такие дела лучше заточен, это раз, а два – главной задачей, требующей незамедлительного решения, был белобрысый дознаватель. Чего ж отвлекаться и разбрасываться.

Но надо ведь понять, кто таков этот лысый – внештатный стукачок белобрысого, друг его недобитой юности или внезапный развиртуал из социальной сети. Надо – спорить с этим невозможно. И с боссом спорить невозможно. Так сказать, физически. Миша, крайний раз мазнув взором по сверкающему затылку, посмел уточнить лишь пару моментов: можно ли вступать ли с лысым в контакт, в том числе плотный, и до какого срока не поздно присоединиться к остальным, чтобы посодействовать отработке белобрысого. Босс ответил: «Первое – на твое усмотрение, второе – не парься». Славка, ухмыляясь, сделал ручкой. Миша кивнул и пошел на выход, ловко обойдя страйк из официанта, трех мордастых кофеманов и грохнувшего разлета осколков.

Ждать пришлось недолго, но Миша отчаянно замерз, и к тому же не угадал с направлением, в котором двинется лысый из кафе. А бежать было нельзя – следовало держать темп, не сильно отличающийся от среднестатистического на этой улице. Спасибо морозу и ветру за выгодную статистику, но серьезное ускорение все равно было приметным. Пришлось идти рваным зигзагом, правая нога спешила, левая тормозила, ледяная корка под подошвами радостно дирижировала. Изматывает такой ход страшно, зато редкий снайпер попадет. Мы умеем находить позитив в стаканах любой наполненности.

На втором перекрестке, у проспекта Мира, лысый пропал. Миша обмер. Но тут между двумя мадамами в шубах – мама толстая и в облезлой норке, дочь толстеющая и в сомнительном еноте, – мелькнула согнутая почти в шар спина под коротким серым пальто. Миша возликовал, наддал и наконец приноровился больше не терять объект. Теперь можно было пошуршать соображениями на тему того, кто этот объект есть и с чем его есть.

Объект выглядел по-народному: одет не бедно, но и не богато, не броско, но и не совсем совок, так – легкая старомодность, при этом не с папиного плеча. Обувь Миша разглядеть не сумел, но, судя по быстрому уверенному ходу, она была неплохой, а подошвы – не лысыми. Жаль, было бы гармонично.

Вот лысина лысого как-то характеризовала. То есть сам факт раннего облысения со лба мало о чем говорил. В теории, связывающие природное скинхедство с умом, потенцией или хитрованством, Миша не то чтобы не верил – просто не находил для них прочных оснований. Косвенные признаки были выразительней. Во-первых, преследуемая лысина старательно обновлялась – так, что участок выпадения от участка выбривания практически не отличался, в том числе на затылке. Парень за собой следил и либо регулярно бегал к парикмахеру, либо обзавелся специальными бритвами, а также умением поглядывать за ухо и закидывать руку за лопатку. Ну или покладистой женой. Во-вторых, лысина была сравнительно модной. Очень сравнительно – мода уже подыхала, но, с учетом альтернативы (пучки вокруг самурайской тонзуры либо роскошный зачес подрощенной височной пряди через всю голову), могла подыхать до полной победы лобковых трансплантаций. Стало быть, товарищ за модой следил – ну или относился к себе с уважением. Показатель не слишком редкий, но все равно достойный. В-третьих, лысина категорически не соответствовала погоде. Пешеходы такие прически редко носят, а для чулманских пешеходов столь отточенный подход грозит выстуживанием всех пазух и мозолистых тел, а также превращением пешехода в еле живое пособие для каждой мамы, грозящей бесшапочным отпрыскам жуткой болезнью под названием менингит. Болезнь на самом деле вирусная и отрицательным градусом не передается – тем значимей будет подвиг превращения мамы в пророчицу, а угрозы – в болезненную правду.

В общем, не пехотной эта прическа была. С высокой долей вероятности можно было предположить, что и лысый не был пехотинцем. Вопрос в том, где и почему шевалье оставил свою шваль.

Допустим, он старый чайник не телом, так духом, и на зиму припарковал машину в дальнем гаражике, над залежами картошки и посреди банок с вареньем, а также неизрасходованных обойных рулонов.

Не похож.

Тогда допустим, что у лысого машина сегодня не завелась из-за мороза. Но минус двадцать для местных условий вполне рабочая температура, а ветер, выжимающий дух из людей, на аккумуляторы и свечи особо не влияет. Вряд ли местные покупали авто, не приспособленные к рабочим условиям.

Еще допустим, что лысый машину разбил – вчера или неделю тому. Вот это хороший вариант. Потому и с белобрысым встречался – тот мог чего полезное подсказать по поводу разматывания ДТП его коллегами – да хоть бы и ментами. Пусть эта версия будет опорной, а с краешку мы положим еще один непротиворечивый вариант – лысый такой же приезжий, как и Миша, вот пешком и бегает.

Обе версии развязывали руки. Если лысый проходит по делу о ДТП, и дело это требует консультаций с перцем из СКР, – значит, есть в этом деле сильно обиженные стороны, которые могут лысого сильно не любить. Коли с лысым чего случится, то первый косяк как раз на терпил и упадет. А второго мы и ждать не будем. А если лысый приезжий, то случай с ним никого сильно не взволнует – кроме тех, к кому он приехал, ну и, может, белобрысого дознавателя. Наша задача – устранить почву для волнений. Дознавателем босс со Славкой займутся – уже занялись, очевидно, – а принимающая лысого сторона на мне. Не забыть уточнить этот момент, подумал Миша и плавно зашагнул за наращенное остекленными рамами крыльцо очередного магазина. Лысый затормозил и полез в карман джинсов.

За крыльцом удачно торчал щиток с пестрыми рекламками и объявлениями, лохмы которых застыли на морозе, как мгновенно высохшая ромашка. Миша невнимательно чирканул взглядом по диагонали, запоминая на всякий неправдоподобный случай: банк, секонд хэнд, банк, ломбард, русская семья снимет, татарская не отстанет. Босс мог потребовать отчета даже по такому поводу.

Щит и остекление не позволяли ни видеть, ни слышать черта лысого. Но даже если он отвечал на самый важный в жизни звонок, – а в карман так резко полез за телефоном, не за табакеркой же, – должен был или договорить уже и помчаться дальше, или добалтывать на ходу, как все нормальные люди. А Миша, как нормальный топтун, не должен был отставать.

Миша выступил из укрытия и чуть не ухнул в корявый сугроб. Черт лысый топтался на прежнем месте, но лицом к Мише, и вещал в прижатую к шапке трубку, рассеянно водя глазами. Запускаем план Б, он же упреждающий.

Миша так же рассеянно взглянул на лысого и неторопливо зашагал к нему. Лысый отвернулся, бубня в микрофон, – слегка, потом всем корпусом, сутулясь, чуть поводя плечами и задирая свободную руку к голове. Сигнал здесь был ни к черту. Миша прошел мимо серой перчатки, прижатой к серой шапке, и зашагал дальше, прикидывая, что вернее – замедлить ход, чтобы лысый обогнал снова, или подождать вон за тем обделанным багровой плиткой углом девятиэтажки. Навигатор, показания которого Миша вызубрил еще в кафе, утверждал, что в складках причудливо изогнутого многоподъездного дома ховался премиленький тупичок. Где можно глушить, крошить и потрошить – в зависимости от обилия прохожих.

Миша ускорил шаг и чуть не спикировал башкой в пунктирную ледовую дорожку, раскатанную безмозглыми пацанами. Посреди серо-коричневого снега, пересыпанного всякой химией, она была как черный глазок между серыми пальцами и виском лысого. Только что увиденный Мишей глазок. Который смотрел на Мишу. Потому что был не просто кусочком телефонной спинки, а кусочком с фотообъективом.

Лысый не рассеянно и не застенчиво отворачивался – он, не переставая, снимал Мишу.

Красавец.

Я тебя уже жду.

Миша совершенно естественной походкой зашел за угол, в том же темпе сделал несколько шагов, забирая вправо, огляделся и, аккуратно обойдя сугроб, по газончику вернулся к багровой стене. Вблизи она не была багровой – по низу здания шел пояс блестящей черной плитки, а выше плитка была матово-вишневой, по-кондитерски симпатичной. Трепыхнется – в череп эту вишенку получит, как пироженка, подумал Миша, приготовясь. Лысый должен был уже подойти. Странно, что так беззвучно – с далекого проспекта докатывались вялые отзвуки машин, во втором подъезде за спиной сквозь незакрытую от общей перекошенности дверь посвистывал ветер – а лысый не выдавал себя ни скрипом подошв, ни щелчками фотозатвора.

Плохо.

Миша опустил руки, соображая, и вскинул снова – за углом заскрипел снег. Медленно так. Крадись-крадись, подумал Миша на излете запала, послушал еще немного и выскочил из-за угла – напрямую, без окружных маневров. Тетка в облезлой норке крупно вздрогнула, прижала к себе могучую сумку и распахнула рот, чтобы заорать. Дочки при ней не было, лысого тем более. Лысый был сильно вдали – у проспекта Мира. Миша всмотрелся, пошел к нему, всмотрелся внимательней и рванул, чуть не уронив тетку. К лысому подруливала «Гранта» с оранжевым горбиком на крыше.

Миша бежал, отчаянно оскальзываясь и с трудом огибая неповоротливых встречных, редких, но ведь секунду назад ни одного не было. Встречные неорганизованно шарахались и робко выдыхали обидные слова, куда более обидные слова перестукивались меж ушей, ледяная дорожка кинулась под ноги и попыталась поцеловать Мишу в переносицу. Миша проходил все препятствия как чемпион Кении, но все равно не успевал. Лысый уже сел в такси и захлопывал дверцу, даже не покосившись в Мишину сторону. Миша крикнул «Стой!», глупо выбросив руку. «Гранта» пыхнула в его сторону облачком и покатила. Как раз когда Миша достиг обочины.

На полминуты Миша потерял лицо: принялся метаться, махать руками, выбегая чуть ли не на середину дороги. Потом бросился к застенчиво стоящей у обочины серой «Приоре» с таким же оранжевым горбиком, рванул дверь и попробовал упросить водителя, молодого чернявого пацана, броситься в погоню – а пассажирку, дохлую блондинку с недовольным видом, уступить или подсадить. Пацан отнекивался и строил из себя грозу микрорайона. Блондинка отворачивалась и цедила через губу, что опаздывает и вообще, мужчина, в себя придите уже.

Миша чуть было не пришел в себя. Им бы понравилось, обоим. Но и без того позора для одного дня накопилось более чем достаточно. Да чего там, полугодовая норма набралась.

Миша оборвал себя на полуслове, извинился и выпустил дверь, которой водитель немедленно грянул. Миша нагнулся, снова постучал в окошко и извиняющимся тоном уточнил у пацана, не с его ли фирмы уехавшее такси. Тот открестился – недовольно и вроде искренне. И добавил, что без понятия, у кого такие – у нас, сказал, пятнадцать таксишных фирм по городу, я всех запоминать не нанимался. Миша еще раз извинился и спросил, как позвонить диспетчеру.

– Жаловаться будешь? – уточнил пацан, снисходительно подавая ему паршиво напечатанную рекламную карточку.

– Ну что ты. Уехать хочу. Спасибо.

Диспетчер подтвердила, что у них в парке «Грант» нет, весело отказалась проконсультировать по этому поводу и пообещала прислать к Мише машину в течение пяти минут. Еще одна серая «Приора», приветственно бибикнув наглому пацану, подрулила через три минуты. То есть кабы Миша изначально знал, куда звонить, вполне мог бы угнаться за лысым. А лысый, кстати, мог его и не фотографировать, а реально такси вызывать. Потому что резко устал быть пешеходом. Ищи-ищи позитив в пустом стакане, Михал Юрьевич.

Миша попросил подвезти его к «Пятерочке» у зачуханной квартиры, вошел в нее, немного подождав, вышел, и отправился получать дюлей в заранее условленное кафе «Гевара». Пока шел, насчитал штук по пять «Грант» и «Приор» с оранжевыми горбиками. Как они выживают-то с такими цыплячьими тарифами.

Дюлей Миша не дождался, а блондинку не заметил.

Глава 3

Чулманск. Ильнур Фахрутдинов

Суханов позвонил, когда блондинка, обошедшая все магазинчики с крупными витринами, дождалась наконец открытия кафе «Европа» и вломилась туда, едва не размазав халдея.

– Можешь приехать? – спросил Суханов.

– Э, – сказал Фахрутдинов. – Ну, в принципе, могу – тут как бы пауза пока. Но чего-то, Вовк, я торчу какая карусель.

Он даже начал рассказывать, потому что накопилось, но Суханов прервал:

– Погоди. Форсаж какой ожидается?

– Да вроде нет. По кафешкам сидят. Красавчик жрет, баба его через улицу пасет – во, сигарет купила, дорвалась. Дымит, ты что.

– Красавчик один?

– Ага. По ходу, ждет кого-то. Грустный.

– Я думаю, мою парочку ждет. Ильнурыч, они, по ходу, коня гасить будут.

– Почему так решил?

– Ну вот есть ощущение. Он где живет, напомни.

– Э. Щас. Так. Мира, девять.

– Это от кафе если идти, в сторону управления как бы получается?

– Так. Нет, в другую. А ты про Химиков говоришь, это центральный у нас… Ага. Там мать его живет, Химиков, пятьдесят три.

– Понял. Ильнур, «конь» к матери чешет, а они следом. Так. Разделились. Важный ушел.

– Отбой, что ли? – спросил Фахрутдинов, поглядывая то на блондинку, высасывающую третью сигарету, то на затемненные окна кафе, в котором печально отъедался прокинутый красавчик.

– Ну, не знаю… Наверное. Борзый не отстает.

– Так, – сказал Фахрутдинов, еще раз осмотревшись, и щелкнул поворотником – мотор и не выключался во избежание заморозки на боевом посту. – Давай-ка я к тебе подъеду. Ты где сейчас?

– Ну, ты прямо к дому матери его подъезжай. То есть не совсем прямо…

– Учит, учит. Понял. Если вдруг не туда забуритесь…

– Сам-то. Перезвоню, конечно.

На часах было начало шестого, трафик не набрал вечернюю массу, поэтому Фахрутдинов оказался на месте уже через четыре минуты. Он бросил Focus на въезде во двор пятьдесят первого дома, вышел и огляделся. Телефон защекотался. Суханов писал: «Третий подъезд, быстро». Фахрутдинов, ускоряя шаг, двинулся к изогнутой девятиэтажке, в которой жила мать следака. Во дворе не было ни души. Несколько заснеженных машин и одна чистенькая: черный корейский паркетник, услада небогатой быдлоты, у первого подъезда. Суханов вышел из-под козырька третьего подъезда, закурил. Фахрутдинов подошел и спросил:

– Важный уже здесь?

– Не знаю, – сказал Суханов, с недовольным видом нашаривая пачку и извлекая из нее новую сигарету. – Должен быть. Следак вон в магазинчик пошел, борзый его там пасет. Я так понимаю, до дома доведет, а дальше что-то будет.

Сроду не куривший Фахрутдинов принял сигарету с благодарным кивком, но от зажигалки ее увел.

– Не, не пали пока. Наши действия?

– Ну, мы как бы в Бэтмены не нанимались всяких «коней» спасать.

– Это как бы не всякий.

– Тем более, – жестко сказал Суханов. – Немножко-то в голове должно быть. Где живет и где работает, попутал, что ли? Прогулка ему тут, блин, не оглянулся даже ни разу.

– Негодяй вообще, – согласился Фахрутдинов. – А давай поцев вызовем.

– И что скажем? Хотя… Давай.

– То есть добро даешь? – уточнил Фахрутдинов, доставая телефон.

Суханов кивнул. Фахрутинов смотрел ожидающе. Суханов ухмыльнулся сквозь глубокую затяжку, чуть не поперхнулся и сказал:

– Вот ты бюрократ. Капитан Фахрутдинов, как руководитель операции приказываю обеспечить вызов ментов на предполагаемое место происшествия.

– Слушаюсь, – сказал Фахрутдинов, надавил кнопку быстрого вызова и затараторил в трубку: – Леш, ты? А, Толик, здоров. Быстро давай поцев на Химиков, пятьдесят три, второй подъезд, покушение на убийство. Серьезных, не участкового – фигуранты еще здесь. Очень быстро, понял? Извини. И да, «коней» поставь в известность. Ну да, СКР, не ЦСКА же. Тут их человека, по ходу, гасят, Терлеев такой, следак. Стоп. Не следак, дознаватель. Я тоже плакать не буду, но наш священный долг, ага. Как? А, за меня так сильно не переживай, найду чем заняться. До связи.

Он убрал телефон, пробормотав «Козел». Суханов нетерпеливо сказал:

– Ок, теперь по твоим. Что там наш красавец?

– Ну, потерялся. В кабак забурился – по ходу, точка встречи там, сидит, грустит. Не-не, не ушел, я этот кабак знаю, там без второго выхода.

– Я не про этого.

– А, наш. Наш. Ну, он прикольный. Он, я так понял, красивого сразу срисовал, пару раз потерялся, чтобы удостовериться. Этот дурачок не всосал, знай такой чешет, уверенно так. Потом прятаться вздумал, но это вообще цирк. А наш решил с ним, по ходу, поиграть сперва, даже на обострение пошел.

– В смысле?

– Я издали не уловил, но он как-то дал товарищу понять, что его заметил. То ли чтобы выяснить, насколько красавчик дерзкий, то ли сразу придумал раскачать, чтобы тот задергался и побежал куда велели. А баба отследит и все про него поймет.

– А бабу ты сам когда срисовал?

Фахрутдинов замялся, но решил не врать:

– Да, считай, в последний момент. Они к дороге синхронно повернули, ну и по тачкам согласованно так разошлись, когда две приехали. То есть у них или маневр отработанный, или на ходу договорились.

– Значицца, у них связь постоянная, – задумчиво сказал Суханов. – И она профи тоже.

– Ну само собой. А что?

– Ну как что. Значицца, у нас тут не единичное злоупотребление, а то ли сговор, то ли заговор.

Фахрутдинов поежился и сказал:

– Чего-то не вылазит следак. Сейчас поцы приедут, а тут тишь-гладь. Заманаемся объясняться. А в чем разница – сговор, заговор?

– Сговор значит: два офицера сговорились меж собой и вылезли за пределы полномочий. А заговор: офицеры не просто вылезли, они лелеют далеко идущие планы, а то и выполняют заведомо преступный приказ.

– Чего уж сразу преступный-то. В пятнашки играют, никому в бошку не бьют, наоборот…

– Ильнур, у внешников нет права здесь что-то делать. Ни разу. Тем более вдвоем. Кабы они на рыбалку или там попихаться приехали – это одно, а тут явно оперативная работа… Ну ты понял. Слушай, а почему ты говоришь «поцы»?

– А как еще? Менты, что ли? Полиция – поцы.

– Ильнуг, ви евгей?

– Таки догадался, гоим. Опа. Выходит. Стоим тут?

– Нет. Ты влево и страхуй, я за ними. Все, пошел.

Суханов все-таки запалил сигарету и Фахрутдинову, и тот не спеша зашагал вдоль дома, стараясь обойтись без глубоких затяжек и без того, чтобы нести вонючку на отлете. Терлеев, обеими руками обхвативший огромный неровно забитый пакет с торчащим батоном, проскочил за его спиной, не останавливаясь. Зато перед кодовым замком на двери подъезда тормознул. Рук не хватает, ага, злорадно подумал Фахрутдинов, замедляясь, чтобы обойти джип и сунуть сигарету в заснеженную урну у первого подъезда. Сейчас тебе помогут, а ты, ишак, и не поймешь ничего.

И впрямь помогли. Борзый, который так и шагал за Терлеевым от магазина, подошел вплотную, покосившись на Фахрутдинова, кашлянул за спиной Терлеева и что-то сказал.

Терлеев молча отодвинулся в сторону. Борзой, не снимая перчатки, ткнул несколько кнопок. Дверь противно заныла. Терлеев что-то неслышно сказал, борзой, виновато усмехнувшись, затыкал снова. Дверь закурлыкала. Борзой распахнул ее и придержал высоко поднятой рукой. Терлеев поблагодарил и скользнул под рукой борзого в подъезд. Борзой осмотрелся мимо стартовавшего Суханова, юркнул следом – и прихлопнул дверь за собой. Суханов, подскочивший через пару секунд, распахнуть ее не сумел.

Он выругался и требовательно глянул на Фахрутдинова. Тот на бегу уже взмахнул руками, типа я-то откуда. Суханов рявкнул: «Стой там пока!» и впился глазами в кнопки. В подъезде гулко хлопнуло – не как выстрел, как доска по пузу. Фахрутдинов судорожно огляделся, но поцы так и не подъезжали – только какой-то мужичок в синей куртке торопливо шел к ним от пятьдесят первого дома. Мужичок выглядел неопасно и к компании важного очевидно не относился. И от поцев толку ждать уже не приходилось – пока доедут, пока вскроют подъезд.

Дверь заныла раз и другой. Суханов выругался и снова прицелился в кнопки – и тут дверь с визгом распахнулась, едва не оторвав ему щеку. Суханов отшагнул, пропуская Терлеева, который вывалился спиной вперед – как кнопку-то нажать сумел, – и так же, спиной, грохнулся на обледенелый асфальт.

Суханов отшагнул еще, чтобы то ли подхватить Терлеева под плечи, то ли под удар не попасть, но все равно попал. Борзый вылетел из черного прямоугольника будто кобра и снес Суханова одним хуком. На скользком это не трудно. Суханов упал как в комедии, быстро и ногами вверх. Борзой, не теряя хода, пнул в голову Терлеева, который пытался подняться, мелко переступил и звучно пнул еще раз – в бок.

– Э, мужик, хорош уже! – крикнул Фахрутдинов, ускоряясь.

Борзой бегло посмотрел на него, сделал мелкий шаг и снова пнул Терлеева, теперь в лицо, которое тот старался спрятать.

– Хорош… – начал Фахрутинов снова, но оборвал себя, потому что бесполезно и бить пора.

Бить не вышло – борзой, не глядя, ловко уклонился от налетевшего Фахрутдинова и проводил его тычком в шею. Фахрутдинов умудрился упасть на колени, тут же вскочил, поскользнувшись, но сохранив равновесие, и ушел борзому в ноги. Успешно – тот ждал атаки в голову, к тому же запнулся о неподвижного Терлеева и рухнул через него. Правда, рухнул мягко, легко выдернул ноги из захвата, двинул ботинком Фахрутдинову в висок так, что зазвенело, и вскочил на ноги.

Копец, подумал Фахрутдинов, пытаясь быстро подняться сквозь звон – но асфальт мягко подался под пальцами и кувыркнулся вперед, через секунду сильно ударив плечо и сразу лоб. Во лбу бумкнуло. Фахрутдинов зашипел и приподнялся, сам не понимая, чем отталкивается от земли.

Отталкивался он занемевшими локтями, а бумкнуло, похоже, не во лбу. Борзый, оскалившись, сидел в двух шагах, сжимая обеими руками правую голень.

– Следующая в лоб, – сказал Суханов вяло.

Фахрутдинов с трудом перевел глаза чуть левее и обнаружил, что Вовка лежит, как лежал, на спине, но обеими руками держит пистолет, нацеленный на борзого. Вот паразит, а мне велел оружие не брать, подумал Фахрутдинов, улыбнулся и услышал что-то за спиной. Он еще не успел понять, что это такое – шелест это был, – а уже крикнул:

– Справа!

Вовка послушно повел ствол вправо, но не успел – что-то мелькнуло, звучно стукнуло его в голову, отлетело на метр и тихо покатило дальше. Вовка обмяк и уронил голову наземь, а руки с пистолетом на живот. Борзый, не меняя оскала, перевел взгляд с пластиковой бутылки молока, застывшей наконец поодаль, на метнувшего ее человека за спиной Фахрутдинова, на пистолет, на самого Фахрутдинова и предупредил неожиданным басом:

– Спокойно сиди.

Фахрутдинов, оттолкнувшись опять непонятно чем, кинулся вперед. Борзой, нарастив оскал, метнулся навстречу, но не успел: Фахрутдинов всем телом накрыл Вовку вместе с пистолетом – и вцепился в Вовкину куртку пальцами и зубами.

Он не собирался стрелять – ни сил, ни зоркости для этого уже не было. Он не собирался спасать табельное оружие или прикрывать собой Вовку – это нелогично было бы. Он просто хотел выиграть немного времени для себя, для валяющихся тут же парней, и для поцев, которые должны были, в конце концов, уже подъехать.

Голова треснула красным, бок, кажется, порвался с дикой болью, что-то треснуло снова – и стало тихо и черно. Фахрутдинов больше не чувствовал боли. Он не слышал ни криков, ни хэканья, ни спокойного разговора в черном корейском паркетнике, тихо стоящем у первого подъезда:

– Слышь, его убивают вроде.

– И чо?

– Ну, некрасиво. Кровь, грязь, мозги.

– Вот ты эстет. Ну пошли поможем.

– Га. Кому?

– Ну и разберемся заодно.

Фахрутдинов не услышал, как борзого и важного, которые быстро допинывали и добивали его, пытаясь оторвать от Вовки, окликают два вышедших из джипа хорошо одетых молодых человека. Он не почувствовал, как важный все-таки сумел просунуть руку ему под живот, выдернул ствол и почти не глядя двумя выстрелами срубил заступников. Он не увидел, как важный, побежавший проверять, не остался ли кто в джипе, заметил вылетевшую на проспект милицейскую «десятку», экипаж которой только тут врубил сирену и гаркнул приказ стоять на месте с поднятыми руками – а важный в ответ выстрелил всего раз, но так, что машину понесло юзом и воткнуло в сугроб близ обочины. Он не узнал, что важный, не опуская ствола, несколько раз приказал борзому бежать к джипу, а тот пытался подняться и снова падал – и когда из-за поворота вылетели две надрывающихся «синеглазки», важный выстрелил еще раз, под отчаянный скрип и грохот сел в джип и рванул задним ходом на полном газу, пнув одну из судорожно выворачивающих «синеглазок», и с ревом скрылся. И он не заметил, конечно, в какую сторону сумел ухромать борзой. Не заметили этого ни жильцы, ни зеваки. Лишь мужик в синей куртке.

Которого, в свою очередь, не заметил совсем никто.

Часть шестая. В кругу семьи

3—4 декабря

Глава 1

Чулманск. Сергей Шестаков

– Как? – изумился Жарков неприятным тоном.

Очень хотелось ответить «так», но Шестаков сдержался и повторил по разделениям:

– Сегодня мне в приемную позвонила дочь Неушева. Сказала, что как владелец предприятия хочет провести внеочередное собрание с перевыбором правления и переназначением дирекции. И совет директоров, говорит, собирает уже завтра. Вот так.

– А почему она в приемную-то вам звонила?

– Корпоративного секретаря у меня нет, да он и не нужен – если единоличное владение и управление. Вы же говорили, что единоличное, так? А оно если и единоличное, то не от той личности исходит. Если девушка не врет, конечно. Она ведь врет, Игорь Владиславович? Мне, кстати, и от регистратора звонили, тоже интересуются.

– Что за дочь-то? Старшая, младшая?

– Их еще и две? Бог ты мой. Так все-таки, Игорь Владиславович, мои действия? Мне всерьез к этому относиться, или, как это говорится, забить, или что?

Жарков впервые на памяти Шестакова допустил неуверенность в речь и даже оборвал себя на полуслове:

– Давайте так. Сейчас вам позвонит один… Стоп. Отбой. Я наведу справки и сам все вам расскажу. Пока давайте, что у нас по основной теме.

– Расскажете – это славно, но мне-то что…

– Сергей Иванович, всё, достаточно. У вас вариант забить был? Вот забейте, если так проще. Я сам все разрулю, завтра же. По основной теме, пожалуйста.

Шестаков к такому тону не привык, но формальных оснований для протеста не было – сам напросился. То есть да, его умоляли, уговаривали согласиться на этот проект, обещали златы горы и моря благости для всей Родины – и теперь выходило, что он сам напросился. Будет о чем подумать. Но это потом, а пока:

– По основной теме. Третий цех введен. По прототипам прогнали, итоговую сборку мне КБ обещает выдать вот прямо сейчас. За декабрь должны все отточить, с новогодней пьянки как выйдем, сможем запустить «четверку» на промышленный цикл.

– Вот прямо сейчас – это когда?

– Это вот прямо сейчас, – терпеливо сказал Шестаков. – На час пополудни у меня как раз совещание назначено, а время уже…

– Вижу. Извинитесь там от моего имени. Да, у вас инопартнеры потенциальные не проявлялись еще?

– Кто?

– Ну, кто-нибудь кроме Boro, их-то я сам веду.

– Хм. Нет. А еще и инопартнеры должны были проявиться?

– Ну да, я же предупреждал.

– И зачем? – с выражением спросил Шестаков.

– Сергей Иванович, я помню ваше отношение к вопросу. Решение принимаем не мы с вами, решение принимает руководство, и оно решение уже приняло, окей? Мы должны вписаться в мировой тренд, а без инонаработок, а скорей даже без их инфраструктурных заделов и особенно без их заказчиков так и будем лапу сосать. «Морриган»…

– Так. А может, мы не будем сейчас? – резко осведомился Шестаков.

Жарков рассмеялся.

– Да защищенная линия, что вы в самом деле. Ладно, не будем. В общем, с Boro я сам встретился, а к вам сегодня-завтра евреи пожалуют, вы с ними пообщаетесь, все покажете – и, пожалуйста, постарайтесь потеплее.

Шестаков хотел спросить, следует ли ему лично греть волосатую еврейскую задницу взятыми у бабушки пуховыми рукавичками, но это было неконструктивно, к тому же затянуло бы разговор, который по-хорошему следовало свернуть минут пять назад.

– Буду как солнышко, – пообещал он, еще раз напомнил Жаркову про проблему неушевской дочки, вернее, дочек, попрощался и швырнул трубку.

Закурить, что ли, с тоской подумал он. А что, нормально – три года продержался и хватит. Тут холодно и нервно, повод есть.

Он отжал кнопку и осведомился, ждет ли Еремеев.

– Да, Сергей Иванович, – сообщила секретарша тоном застенчивым и гордым, словно выдавала цвет своего белья.

– Пусть войдет. И, Людмила Петровна, кофе нам сделайте, пожалуйста.

Еремеев вошел с привычно кислым выражением и так же кисло выглядящим потертым чемоданчиком, беззвучно поздоровался и замер у входа.

– Здравствуйте, Пал Викторыч, – откликнулся Шестаков. – Ну что же вы встали. Заходите, садитесь.

– А может, лучше все-таки к нам в КБ, – просипел Еремеев.

– Пал Викторыч, мы договаривались, – напомнил Шестаков, сообразил вдруг, что в ноль воспроизводит интонации Жаркова, но все-таки продолжил: – Сейчас краткая презентация на два лица, так сказать, потом уже я у вас в КБ, а вечером, если успеем, для всего круга – в третьем. А не успеем, так завтра утром с этого и начнем.

Если гости да хозяева не налезут, с отвращением добавил он про себя.

Еремеев потоптался, водрузил чемодан на гостевой стол, повозился с замочками, открыл крышку и сразу закрыл, потому что вплыла секретарша – как первая кофейная каравелла из Магриба. Шестаков опять подивился тому, какая он собака, а секретарша – Павлов. Еремеев, что характерно, на аромат и саму чашечку не среагировал – стоял и ждал, пока можно будет снять пальцы с крышки чемодана. Дождался, огляделся и открыл.

– Вы кофе-то пейте, Пал Викторыч, – сказал Шестаков, воровато покосившись на собственную чашку.

Еремеев дернул щекой, небрежно отодвинул чашку, чуть не выплеснув половину красоты на полировку, и просипел:

– Будет доводиться по дизайну, ну и по сопряжениям, но функционал тут уже понятен.

Шестаков метнул свою чашку к губам и обратно на блюдце, поспешно поймал глоток, а вместе с ним ноту насыщенной шоколадной радости, почти как в детстве на Новый год, и шагнул к чемоданчику, пытаясь не смаковать вслух и придать лицу выражение предельного интереса. Сперва это было непросто – мучительно хотелось вернуться к чашке и упрочить счастье вторым глотком. К тому же Еремеев опять принялся вещать на нечеловеческом языке. Ко второй минуте Шестаков все-таки разобрался, отпустил пару замечаний – и попал, судя по спокойной реакции Еремеева. А потом все-таки сказал:

– А если по-простому? Предположим, что мы показываем это заказчику.

– Заказчик должен понимать, – ответил Еремеев, набычившись.

Шестаков все-таки вернулся к кофе, высосал остатки, задумчиво покачал чашку на пальце, размышляя, не покончить ли с этим бардаком и выпендрежем быстро и так, как они заслужили. Вдохнул и сказал, аккуратно возвращая чашку блюдцу:

– Хорошо, не заказчик, а его куратор – Минобороны, грубо говоря. Кто деньги дает. Он тоже должен понимать, но в общих чертах, так ведь? Давайте в общих.

Еремеев, похоже, мысленно прошел той же дорожкой, что и Шестаков, и достиг сопоставимых выводов. Во всяком случае, захлопывать чемоданчик и уходить с сиплыми воплями про безмозглых торгашей, как бывало, он не стал. Вздохнул и начал, поводя корявыми пальцами по скучным обводам:

– Как известно, идеология «КАЗСиК» и его аналогов предусматривает комплексную, эшелонированную и многоуровневую защиту, отстраиваемую по заданным параметрам. В двух словах, скажем так, мониторинг периметра охраняемого объекта, всей территории внутри периметра, наземных, подземных, воздушных помех, засечка, отслеживание и ведение целей, анализ и прогнозирование развития событий, установление связей между ними, выдача рекомендаций по подавлению, нейтрализации и уничтожению, а в крайнем оснащении, в зависимости от периферии и выведения на боевые платформы – нейтрализация и уничтожение целей в автономном…

– Прекрасно. А при чем тут «Морриган»? – оборвал Шестаков.

– «Морриган» никакой я не знаю, – после короткой паузы сказал Еремеев. – Мне ставили задачу внедрить тип СПАЗ-4. Про него речь?

Шестаков многое мог сказать или хотя бы призвать к конструктивной дискуссии на одном языке, словарь которого в первой же строчке поясняет, что «СПАЗ» по-русски и значит «Морриган», ровно так же, как «КАЗСиК» значит «Сумукан», «РСД-10» значит «СС-20», а «малый ракетный корабль» – «корвет». Но это значило либо подыграть Еремееву, либо обострить ситуацию. Первое противоречило принципам Шестакова, второе – решению поставленной перед ним задачи. Поэтому он согласился: «Совершенно верно», – и показал лицом, что готов слушать дальше.

Еремеев, к счастью, счел урок патриотической лингвистики завершенным и продолжил без выкобенивания:

– СПАЗ решает задачу подавления этой защиты в любом оснащении и в любой стадии. Подавление носит как точечный, так и комплексный характер, в зависимости от конкретных условий и избранной тактики. В первых моделях типа использовался принцип прямого реагирования: отслеживание и подавление средств мониторинга, выставление помех, фантомное целеуказание…

– Это-то я в курсе, – сказал Шестаков. – Потому первые модели и зарубили, что невозможно выиграть партию, если реагировать на ходы противника. Особенно если противников много, у каждого свой «Сумукан»… Виноват, свой КАЗСиК, достоверных данных шиш да маленько, и они все время меняются. Заказчик потребовал, чтобы СПАЗ одновременно сек активизацию «Сумукана», вы уж позвольте, как я привык… Сек его активацию, мгновенно отрабатывал сценарии подавления, уничтожения, фантомного перепозиционирования и обращения против самого противника, так ведь? И так же мгновенно реализовывал один или несколько из этих сценариев в зависимости от команды руководства или подтвержденной руководством целесообразности, так? Что из этого реализовано в «четверке»? Полноценно, я имею в виду?

– Все.

Шестаков подумал и уточнил:

– Мы в этом убедились?

– В расчетах, моделях и на полигоне – да. Нужны полевые испытания, нужна отработка связок с периферией, нужно промпроизводство надежных комплектующих, особенно микро и нано, нужно взаимодействие, нужно прописывание программного обеспечения для всего этого и, само собой, строительство всей инфраструктуры, а ее местами даже в проекте нет. Но мы свою задачу выполнили: приняли «четверку» от разработчика, отрихтовали в соответствии с дополнительными пожеланиями заказчика, наладили малую серию и подготовили к полноценному запуску, разработали, заказали и получили станки, оснастку и оборудование для промпроизводства.

– Вот этой штуки? – уточнил Шестаков, показывая на невзрачное сокровище в чемодане.

– Этой и модификаций. Конструкция модульная, к базовой версии можно пристегивать в зависимости от задач и уровня загрузки различные спецификации. Это – базовая версия. То есть ее сердечник, так скажем.

– Можно? – спросил Шестаков, дождался неохотного кивка и осторожно вытащил «четверку» из чемодана, вежливо не заметив, как Еремеев нечаянно качнулся в его сторону, чтобы поддержать и подхватить, случись чего. «Четверка» была гладкой, увесистой и неожиданно приятной на ощупь и объятие – как правильно сбалансированная смесь хорошего автомата и сувенирного вискаря.

– А куда она устанавливается? – спросил он, поглаживая матовый бочок.

Еремеев, не отрывая глаз от детки, пожал плечами.

– Да куда угодно. В БТР, вертолет, в багажник гражданского авто, да хоть на стол или вот так, на руках – спецкейс с портами под проводное или беспроводное соединение у нас уже разработан.

– Да уж вижу, – пошутил Шестаков, неожиданно развеселившись.

Еремеев покосился на чемоданчик, не меняя градус напряжения в лице и фигуре.

Шестаков с сожалением уложил «четверку» в гнездо синего бархата, не отвлекшись на очередной качок Еремеева, и хотел уже поблагодарить да позвать народ на смотрины – но неожиданно для себя спросил:

– А вот прямо сейчас можно ее опробовать?

– Ну да, как и договаривались, – удивился Еремеев. – У нас все готово, сейчас на стенд спустимся, там показательные и проведем.

– Да нет, Пал Викторыч. Я имею в виду – прямо здесь можно?

– Ну как, – просипел Еремеев неохотно. – Ну включить можем – только она же ничего делать не будет, это ж как процессор без компьютера. Потом, как она себя покажет? Она ж контрприбор, так сказать. Тут объект нужен – элементы КАЗСиК, не знаю, сигналка как минимум.

– Так у меня сигналка есть, ежевечерне сдаю, – обрадовался Шестаков. – На нее как среагирует? Вырубит к черту?

– Да как скажете, – сказал Еремеев. – Можно настроить, чтобы вырубила, можно, чтобы всю систему замкнула, можно – чтобы показала, куда сигнал уходит, и что делать, чтобы охрана не примчалась.

– О! – сказал Шестаков. – А давайте, а? Ну быстренько, на минимуме и без ущерба, а? У нас же есть еще, э, десять минут – хватит ведь, а?

Еремеев пожал плечами, странно глядя на Шестакова. А тот заторопился:

– Включайте тогда, лады – а я пока на охрану позвоню, чтобы сигналку приняли – ну и чтобы потом в ружье не поднимались, если что вдруг…

– Что значит если, – пробурчал Еремеев, сложно провел руками по «четверке», чем-то щелкнул и десяток раз ткнул пальцем в засветившуюся голубым полоску, которая тут же погасла.

– О, – сказал Шестаков, почувствовав, что стрижка на затылке вдавливается корешками в череп, а лопатки ведет к хребту.

– Это безвредно, мы и снимать не стали, – просипел Еремеев, не глядя на него. – Лишний индикатор, скажем так. Вы звоните.

– Ага, – сказал Шестаков, обошел стол, снял трубку, набрал охрану и сказал:

– Да, дежурный, добрый день. Митин далеко? Дай его. Герман Юрьевич, здравствуйте. Мы тут эксперимент… Что?

– Тихо, – повторил Еремеев, уставившись на «четверку», которая ныла негромко и противно.

– Секунду, – сказал Шестаков в трубку, прикрыл ее ладонью и спросил, чуя недоброе: – Проблемы?

– Тихо! – повторил Еремеев, не отводя взгляда от чемоданчика.

Накрылся приборчик, с подступающим бешенством понял Шестаков и сжал трубку, как гантель. Еремеев осторожно поднял «четверку», повел ее вправо и влево. Звук чуть изменился.

– Экранчик бы, да ладно, – пробормотал Еремеев и что-то подкрутил внизу. На прежнем месте затеплилась голубая полоска. Еремеев поднес «четверку» к телефону на столе Шестакова – и полоска вспыхнула, как светофор юных летчиков, для которых нет цветов кроме небесных. Еремеев ткнул прибором в сторону Шестакова, компьютера, двери, провел «четверкой» вдоль столешницы и пола, уложил ее в гнездо и поинтересовался:

– Отвертка у вас есть?

– Зачем? – глуповато спросил Шестаков.

– «Жука» достать, – объяснил Еремеев. – У вас прослушка в телефоне.

Глава 2

Вячеслав Забыхин. Чулманск, 3 декабря

Славка сразу понял, что не успеет добраться до SsangYong. Было ощущение, что и до подъезда-то добраться не сможет – так и застынет кривой березкой возле слипшихся в страстном объятии объектов, время от времени тюкая их кулачком в ожидании патруля. Да и босс по всем признакам не должен был успеть – больно уж круто и обложно выскочили официалы, как будто рядышком караулили.

А раз так, включался вариант «Врассыпную». После Ростова регламент «звездочки» предусматривал для таких случаев немедленный разбег в разные стороны. Предусматривал железно и чуть ли не под кровавую расписку. Впрочем, почему чуть ли. В Ростове Паша так страстно намеревался всех спасти, что сам лег и еще кой-кого под донорство подвел.

Славка побежал, почти не отвлекаясь на сеанс Вильгельма Телля, устроенный боссом. Только отметил, уже покидая двор, что озвучка намекает на веселые титры.

Он захромал вторым из трех маршрутов отхода, сквозь дворы до микрорынка – там можно затеряться и заскочить в маршрутку. Этот вариант был самым глухим и коротким. Славка не сомневался, что с длинным не справится. Нога, которую он на ходу судорожно перетянул шарфом, не слушалась напрочь, застывала на месте и подворачивалась, как мерзлое бревно с острием вместо ступни. Короткий-то путь представлялся неодолимым, особенно поначалу, когда каждое движение протыкало велосипедной спицей, тупой и длинной. И что, сука, характерно, протыкало, помимо простреленной голени, всю ногу, копчику тоже прилетало. Спасибо хоть кровь с джинсов не падала, а джинсы черные. Ледянистое хлюпанье в ботинке мы переживем. Наверное.

Славка хромал, сосредоточась на необходимости не хромать, не быть на виду и выглядеть обыкновенно. И уже не удивляясь, а радуясь свойственной Чулманску пустоте широченных проспектов и просторных дворов. Навстречу попались несколько спитых пролетариев и штук пять однотипных теток, толстых и с гроздьями растопыренных и потрескивающих на морозе полиэтиленовых пакетов с эмблемами «Пятерочки» и «Магнита». Пакеты – это хорошо, в незагруженном виде тетки представляли бы собой цепких свидетелей, а так были сосредоточены на грузе и мыслях о его оприходовании.

Постепенно Славка разошелся и разогрелся. Спица уже не протыкала насквозь, а лениво выламывала, да не могла выломать колено. Ботинок изнутри подсох и стал липким, зато теплым.

Первый раз Славка присел у самого рынка – это, значит, почти через километр. Возможность возникла: базарчик мерз вдоль неожиданной аллеи, разбитой на пустыре между кварталами, а перед аллеей был окаймленный скамейками сквер с заснеженным провалом, под которым архитекторы подразумевали фонтан. На скамейках с противоположных сторон фонтана куковали смешной дед с сумкой и парень, похожий на наркомана.

Славка, смахнув снег, подложил перчатки и сел через скамейку от деда. Пора было отдышаться, перекурить, стянуть шарф с ноги, которую задергало по-другому, вбок и внутрь. А заодно убедиться, что синяя куртка не мерещится, а в самом деле устойчиво держится в кильватерной струе. Идею решить вопрос методом ускоренного заскакивания в маршрутку Славка отмел как нереальную. Рынок был полупустым, нога терпимой, но даже мечтать о внезапном и стремительном рывке было больно.

Славка в один затяг высадил полсигареты и лишь затем осторожно ощупал штанину с почти незаметной задубелой дыркой. Дымя уже менее надсадно, потихоньку стянул шарф с ноги, оскалился на мурашек и принялся закручивать модную петлю на шее. Закинув голову и почти по правде не замечая мужика в синей куртке. Мужик деловито и не глядя по сторонам, а особенно в Славкину сторону, прошагал по ту сторону фонтана и остановился у первого же навеса с шерстяными носками, в которые немедленно уткнулся. Носом. А глазами почти звучно постреливал в сторону Славки.

И стало понятно, что делать.

Слава еще немножко посидел, с наслаждением обмякнув всем, чем можно, и сожалея, что ногой вот никак нельзя – хуже будет. Выкинул окурок и сказал себе: подъем, спецназ. Повозился здоровой половиной тела и повторил увещевающе: спецназ, подъе-ом. Осоловеешь щас, замерзнешь и все такое. Труба зовет.

Почти ловко поднялся, подхватил перчатки и пошел, будто и не хромая, на синюю куртку, прикидывая, не купить ли и впрямь носки, дома по ламинату кататься. Сейчас ведь самое состояние для покатушек.

Судьба носки не вытянула. Когда до синей куртки осталось двадцать метров, синяя башка дернулась, и синяя куртка переместилась к следующему ларьку. Тоже с носками. Не придерешься.

Славку с детства обзывали наглым, эгоистичным, пару раз даже прожорливым. Ленивым его не называл никто. Потому что ленивым Славка не был. С детства. Он пошел к следующему ларьку. Синяя куртка поспешно перекантовалась еще глубже, к женским сапогам.

Широких интересов дяденька.

Славка махнул рукой на прибарахление и решительно двинулся вперед.

Мужик тоже. Почти вчесал – впрочем, без особого фанатизма.

Это был уже интересно. Славка заулыбался и откровенно поковылял следом, размышляя, что сделает, если мужик бросится бежать или нырнет в маршрутку. Впрочем, чего тут размышлять – плюнет и петлями почапает до хаты, постоянной или резервной.

Плевать не хотелось. То есть полезно было бы перебинтоваться и насовать заживляющих веществ в дырку и в пасть. И лечь хотелось. И согреться. Но тогда итогом операции вполне официально будет слив, позорный и без оправданий. Надо довести до решения хотя бы одну задачу. Пусть даже возникшую спонтанно.

Условия основной задачи вторым действием предусматривали вечерний визит к дочке Неушева и подчистку брака – радикальную и с упреждением. Так еще вчера договорились. Подчистку Славка выполнил бы и в нынешнем состоянии, невелик бином, но с условием, что ему обеспечат транспортировку, техоснащение и ограниченную мобильность объекта. Но веры в явление такой службы обеспечения не было совсем. Была надежда на то, что босс и сам справится. Он же быстрый, меткий и теперь уже весь упакованный. На тачке, со стволом и без пробитого обременения.

Пробитое обременение велело себе не заводиться и оценило расстояние до синей куртки. Расстояние удавалось удерживать. Парочка давно вывалилась с торговой площадки и теперь пересекала уже третий широченный двор вдоль черных подъездов, заснеженных машин, куч наколотых ледяных булыганов и истерически ярких качелек, зябнущих по детским площадкам, как сиротки из сказок Андерсена. Немножко раздражало, что Славка не понял до сих пор, куда они идут, к тому же толком не рассмотрел ведомого. То есть понятно было, что синяя куртка неплохая, финская или канадская, а ботинки вообще ништячок. А может, всё голимый Китай, пятьсот рублей мешок. В этом только Мишка разбирается.

Можно было, кстати, позвонить Мишке и вызвать его сюда для экспертизы прикида. Вот он очумел бы от злобы нутряной. Еще можно рассказать ему о провале акции и направить к Неушевой. Но слышать Мишку Славка сейчас не хотел – разве что видеть его хотел еще меньше. Мишка иронизировать начнет, пальцы гнуть или смотреть сочувственно. У него-то, поди, с лысым все тип-топ. Невелика доблесть лысого пасти. Да по лысине и стучать проще, тем более Мишкиными маникюренными ногтями. Так что пускай босс сам командную функцию обеспечивает. Он в строю, тревожный сигнал не сработал, стало быть, мы через субординацию не прыгаем. А тихо плетемся за синей курткой.

Куртка и ботинки производили впечатление добротных, шапка тоже, зато джинсы были явно с базарчика. А мужичок – с рабочей окраины, которой, впрочем, был весь Чулманск. Средний рост, среднее телосложение, средний возраст, остальное наверняка тоже среднее. Размер ноги сорок два, нет, чуть поменьше, стандартная походка, слегка сутулится – но при минус двадцати кто не сутулится-то, разве что тетки в шиншилле. Лица разглядеть так и не удалось, но ни носом, ни щеками оно не выделялось, разве что смугловато не по сезону. Тут таких много – то ли татарщина проскребается, и что характерно, не всегда в татарах, то ли рекламы соляриев висят на каждом углу не для красоты.

Скоро вблизи оценим эту красоту, подумал Славка и похолодел. Он впервые сообразил, что возможности мужика не ограничиваются ролями ведомого и беглеца. Мужик может тупо подойти к ближайшему менту и натравить его на Славку. Который уж точно не убежит. Отдельный и безнадежный копец заключался в том, что до прогноза Славка добрался не самостоятельно, а потому что увидел в просвете между двумя пятиэтажками, в направлении которого они шагали, дорогу, а на обочине – полицейский автомобиль. Рядом с ним мужественно всматривался вдаль мент с автоматом. Славку даль не охватывала. Пока.

План «Перехват», все правильно, подумал Славка, подтормаживая. Мужик, слава богу, юркнул в арку, уходя с вектора, упертого в сержанта.

Пора заканчивать с этим, понял Славка, нащупывая нож. Арка была ветреной, ритмично гулкой. Славка снова затормозил, соображая, потом понял: раскатисто отдавались не только его шаги, но и тюкание мужика в синей куртке, который покидал арку, поддевая ногой округлый ледяной обрубок почти с волейбольный мяч величиной. Роналдо, Ривалдо и черт побери. Ну как такого не резать, подумал Славка, прокачивая легкие, и прибавил шаг, почти не страдая от этого. Пошел адреналин, голова стала ясной. Попасть коленом в колено, дальше проще: повалить, прижать горло, выпотрошить, зачистить. Издали долетел запах мандарина. Славка привычно отмахнулся от него, убедился, что пустырь, на который они вышли сквозь арку, реально пустой и подходящий: впереди навес с мусорными баками, слева неровно заснеженный широкий газон, сзади и справа балконы длинной девятиэтажки, на которых вроде никто не курит – не сезон. Славка раскрыл в кармане нож и наддал, стараясь не грохотать.

Двенадцать шагов.

На пятом, когда Славка уже четко сообразил, как, не теряя скорости, погасить и завалить объект, синяя спина плавно качнулась. Славка, смотревший в ноги мужику, успел заметить, что пятки ботинок сменились носками, на одном из которых балансирует ледяной булыган. Тогда подсечка и кулаком в грудь, понял Славка, и успел увидеть, как мужик ловко, в манере Роналдо-Ривалдо, подкидывает булыган выше пояса и тут же быстро двигает ногой. Попадания Славка не увидел – и даже не почувствовал.

Глава 3

Чулманск. Елена Новикова

Газизов уперся пальцами выше переносицы, а свободной рукой помахал перед собой.

Новикова моргнула и снова набрала воздуха.

– Погоди, Лен, – сказал Газизов и уткнулся лбом в обе ладони.

Новикова кивнула, хоть начальник не видел, и уставилась в окно, тоскливо мечтая о затяжке. Газизов приехал в час ночи с какого-то экстренного совещания, через час отправлялся на следующее совещание, и все эти полтора часа слезать с Лены не собирался. В принципе, против буквального смысла Новикова сильно не возражала бы. Газизов был мужик славный, мудоватый в меру, а для начальника даже и ниже всякой меры, к тому же поджарый и не вонючий. Но сейчас ей было не до отвлеченных размышлений. В голове звенело, во рту плесневела закиданная окурками кофеварка, к тому же хотелось в туалет. А курить не то что хотелось – просто бешено колбасило.

Лена хотела уже извиниться и быстренько сбегать до сортира, но Газизов убрал руки от головы, потряс ею, как собака, и сказал:

– Лен, я более-менее понял, но давай восстановим последовательность – насколько можем сейчас.

Лена кивнула и сказала, устраиваясь не поудобнее, а так, чтобы страдать поменьше:

– Рапорты я пока не по всему кругу собрала, но в целом картина понятная. Терлеев ушел из управления в 14.10. Где был следующие два часа, выясняем. В 16.14 он вошел в магазин «Пятерочка» на улице Химиков, рядом с домом, где его мама живет, и накупил ей разных продуктов.

– И это нормально, – не то спросил, не то подтвердил Газизов.

– Да, он два-три раза в неделю ей еду приносит. Тут дальше у нас вилка: есть слабая вероятность, что его ждали у подъезда, но, скорее, пасли в магазине и уже возле дома настигли. Съемку из магазина мы изъяли, ребята изучают.

Газизов что-то пробормотал, взглянув на часы. Лена прислушалась. Газизов показал ей, чтобы продолжала.

– Сигнал о нападении пришел в УВД в 16.35, а к нашему опердежурному двумя минутами позже. Сигнал зафиксирован особым порядком, потому что пришел по линии ФСБ. Первый экипаж был на месте в 16.47, еще два подлетели через минуту – ну и, собственно, тоже словили.

– А чего они так шустро-то набежали?

– Патруль, рядом колесили. К тому же пробок еще не было.

– Кто первым позвонил, напомни – жильцы?

– Да нет, жильцы ближе к пяти звонить начали. Первым оперативный дежурный отделения УФСБ звонил, и поцам, и нам. Сослался на полевую информацию.

– Ага. Даже и не скрывались. А у нас-то что – кто звонок принял и что дальше?

– Тоже дежурный, Абзалов. Нет, к нему претензий нет, он штатно сработал – физиков дернул. А вот они через пятнадцать минут выдвинулись. Приехали через полчаса, когда, в общем-то…

– Да, – сказал Газизов. – Порву тварей. А конторские?

– А конторских как раз не было. Ну, то есть пока менты у терпилы корку не нашли.

– Терпилы не рассчитывали на физический контакт или были в себе уверены. Так, видимо? Это они зря.

– Ну, говорят, живы будут, оба, хотя один совсем плохой. Анвар Юнусович, их ловко так уработали, что ужас, даже не верится, что руками-ногами. Как битами. Причем свидетели говорят, один человек всех троих там разукрашивал.

– Брюсов Ли нам на просторах наших не хватало. Терпилы говорят чего?

– «Соседи» молчат – да нас к ним особо и не пускают. Артем пытается говорить…

Новикова замолчала и полезла за платком.

Газизов, не глядя на нее, уточнил:

– То есть вызов пришел минут за десять до нападения, я правильно понял? И все равно ни фига…

– Анвар Юнусович, у него вместо лица пузырь, багровый такой, глаз не видно.

– Лена, – осторожно сказал Газизов. – Ты с другой стороны посмотри. Он жив, во-первых – а могло по-другому выйти. А во-вторых, Артемка себе индульгенцию купил. Понимаешь, нет?

Лена понимала. Теперь Артему должны были проститься все или почти все грехи, действительные и придуманные – да и отделение под эту сурдину могло позволить себе практически все.

– Извините, – сказала Новикова, высморкалась, убрала платок и быстро закончила, почти не косясь в блокнот:

– Из магазина Терлеев вышел в 16.39. Больше камер в окрестностях нет, и на доме его мамы тоже, но ходу там минуты три максимум. Жильцы подтверждают, что шум начался без пятнадцати где-то. И с поцами, в принципе, согласуется.

– Лена, по хронологии, – напомнил Газизов.

– По хронологии: примерно в 16.43 плюс-минус минута Терлеев вошел в дверь подъезда. Возле лифта его настигли или подстерегали двое. Можно предположить, что нападавшие пытались сымитировать попытку ограбления или разбойного нападения, но Артем сумел вырваться и выскочил наружу. А там уже поджидал хвост из ФСБ.

– Хвосту и прилетело. Но спасибо ему, конечно. Конторские, кстати, тебе как объясняют, с чего они нашего сотрудника пасли?

– Анвар Юнусович, они утверждают… – начала Новикова, но замолчала, потому что у Газизова на столе заорал телефон – тот, на вызовы которого положено отвечать после первого сигнала.

Газизов, сморщившись, смотрел на телефон несколько секунд, будто ожидая, что тот заткнется, и снял трубку после третьей трели.

– Да, – сказал он. – Очень добрый, ага. Ага. Я помню. Да, через сорок… через сорок семь минут буду на месте. Ну есть, есть подвижки. Выясняем. Я говорю, выясняем. Так. Я прошу прощения, у меня как раз по этому поводу рапорта сейчас, так что… Да-да, всю серьезность и в полной мере. Понесу куда скажете. До встречи.

Он брякнул трубку на рычаги и, не поднимая от нее ненавидящих глаз, напомнил:

– Утверждают они что-то, ты сказала.

– Они утверждают, что пасли не Артема, а как раз нападавших. По какому поводу, не говорят. Намекнули, что на них вышли чуть ли не случайно и решили на всякий случай размотать. То есть официальная версия такая. А вам как сказали? Что Артема пасли или этих?

– Да ни хрена они не сказали. Штирлицев из себя корчат, а мы типа пасторы Шлаги, которые втемную, и знать ничего не должны, сугубо спасибки говорить и кланяться заезжему барину.

– Заезжему? Так они еще и прикомандированные?

– Тоже не говорят, – неохотно сказал Газизов, – но мне шепнули, что все сложно – один «сосед» местный, а другой откуда-то сверху.

– Из Казани? – почти без пренебрежения уточнила Новикова.

– Может, даже из Нижнего или Москвы.

– Ой мамочка, – без выражения сказала Новикова, вытаскивая сигареты и тут же пряча их обратно на остатках благоразумия.

– Типа того. Кстати, там никто не лысый?

Новикова пожала плечами и тут же замотала головой.

– Ага. А когда беседовала в гэбухе, не заметила лысого? Ну, в смысле, молодой, но башка голая – и чтоб явно москвич, допустим?

– Н-нет, – с запинкой, но уверенно ответила Лена. – Меня дальше Салимова не пустили, ну, Красненков еще заскочил, а с остальными я по телефону – и там все знакомые. А что?

– Да ничего. Бред какой-то. Чулманск скоро в Лубянск переименовывать будем, вся московская ЧК к нам собралась, по ходу. Короче, неудивительно, что контора на ушах – ну и нас соответственным раком ставит. И это они еще живые остались.

– Вот именно, – вставила Лена и опять уткнулась в платок, вспомнив лицо Артема и то, как он пытался рассмотреть ее и все мычал про мать и про то, все ли у нее в порядке. Хотя бы мать была в порядке, почти: кардиолог позвонила и сказала, что подозрение на микроинфаркт не подтвердилось.

Газизов понял Лену неправильно. Воткнулся лютым взором и напомнил:

– Новикова, у нас все можно – воровать, насиловать, предавать Родину. Нельзя только в нас стрелять. Мы не гражданские какие, мы государева стража. За нас будут кровью умываться и по семье рыдать. Короче. Упырям этим твоим я не завидую.. Будем гасить по полной – и уже не волнует, чьи они и чью волю исполняют.

– А с Неушевым теперь что делать?

– А там разберемся. Давай-ка дальше по хронологии. Жмуры откуда взялись и что про них известно?

– Тут все плохо, Анвар Юнусович. У обоих московские водительские права, ну и сами на москвичей похожи – ухоженные, одеты хорошо. Права липовые, адреса пробили, нет там таких. По портретам и описаниям ничего не ищется. На всякий случай пытаемся имена и инициалы пробить – ну и фотки разослали куда можно. Пока ждем.

– Машина?

– С машиной интересно. SsangYong прошлогодний, принадлежит местному жителю, он нефтяник, вахтовик, сейчас в Нефтеюганске, улетел в октябре, вернется к Новому году. Машина стояла в гараже за городом.

– Дети, родня?

– Жена, две дочки пять и семь лет, другой родни в городе нет. Соседей и друзей потрошим, но, похоже, пустышка. Сторожа в гаражном кооперативе клянутся, что ничего не видели, и когда машина выехала за территорию, не знают.

– Ладно, это с ними пусть владелец и страховая разбирается. В машинах-то нашли что?

Лена покачала головой. Брошенный SsangYong с подпаленным салоном обнаружился в нескольких кварталах от места происшествия, рядом с незаснеженным прямоугольником, с которого угнали «шестерку». «Шестерка» нашлась на другом конце города. Ее угонщик пощадил, здраво рассудив, что в этой помойке найти следы последнего водителя не сможет никакой Шерлок.

Газизов спросил:

– А я правильно понял, что эти, московские, как нинзи прокрались, а потом тупо голой грудью на стволы полезли?

Лена замялась и сказала:

– Пока неясно. То есть очевидно, что они тоже следили за кем-то – за Артемом, за нападавшими или за «соседями». И подъехать на место умудрились раньше всех, но своего присутствия не выдавали, пока наших, ну, Артема и остальных, всерьез убивать не начали. Но ствол они могли и не видеть – там, если я правильно поняла, все довольно быстро произошло.

– Ну… Светлая память, как говорится. Знать бы еще, кому. В итоге наших не убили, а убили их самих.

– Один выстрел на каждого, потом по патрульным машинам таким же образом.

– Ох ты ж еж… Один Брюс Ли, другой Василий Зайцев, – тоскливо сказал Газизов, глядя в черное окно, будто пытаясь высмотреть их там.

Про Зайцева Новикова не поняла, но уточнять не стала – и так понятно, что знаменитый снайпер уровня Леши Солдата или Саши Македонского. На столе у Газизова опять зазвонил телефон – другой, обыкновенного вида, но тоже довольно важный.

Газизов поднял брови, разглядывая аппарат, как закукарекавшую собаку. Хмыкнул, поднял трубку, послушал немного и сказал:

– Здравствуйте. А вы кто? Очень приятно, Сергей Витальевич. А почему вы сюда звоните? Ах, Никита Геннадьевич. И кто же это, Никита Геннадьевич? Да нет, важно. А мне вот кажется… О, а мы сейчас хамить будем, да? Тогда скажите Никите Геннадьевичу… Как?

Он замолчал и откинулся на спинку кресла, от внимательности странно повернув глаза – ушам в помощь. Сидел он так долго, минуты две, но на сей раз Лена не подумала счелночить до гальюна.

– Ну и что же я для вас могу сделать? – сказал Газизов вроде бы иронично, но Новикова знала, что он серьезен и, скажем так, встревожен.

Газизов послушал еще немного и спросил:

– Ваш представитель здесь будет? Понял. А когда? В шесть утра? Вы знаете, я вас, может, огорчу, но первый рейс из Москвы садится в девять двадцать. Как? Не буду беспокоиться, хорошо. Еще раз?

Он прикрыл трубку ладонью и прошептал Лене:

– Фамилии этих упырей, быстро.

Лена качнулась на месте вхолостую, но быстро сообразила, пролистала записи и положила нужную страницу перед Газизовым.

Газизов заглянул в него и сказал:

– Извините, но вот так, по телефону… Как, еще раз? Хм. Да, Глухов и Забыхин. Этот тоже есть. Пока подозреваемые, конечно. Да я понимаю. Как, простите?

Он закрыл трубку рукой и снова прошептал Лене:

– Оставенко и Бутяков. Не было таких?

Лена, лихорадочно прикинув, развела руками.

– Нет, такие не светились. Хорошо. Хорошо, буду ждать. Секундочку. Встречный вопрос можно? Да, я понимаю, но надо же попробовать. Скажите, вы потом как все это объяснять будете? Ну, кому… Начальству, общественности. Интересный подход. Я вас понял. Да, этот. Куда я денусь. Никита Геннадьевич подскажет, я думаю. До связи.

Он положил трубку и с некоторым изумлением сообщил Лене:

– В зависимости от накопленных потерь. Поняла?

– Не поняла, – призналась Лена. – Кто это был-то?

– Так, – сказал Газизов, вскочил и засобирался. – По ходу, мне надо будет еще пару старых дружков разбудить. Давай-ка в темпе, напомни, кто и как на «Потребтехнику» залазил и какие у вас с Артемом еще идеи были по этому поводу. Давай прямо на ходу, до дежурного меня проводи.

– Да, – сказал Лена, и все-таки не вытерпела: – Анвар Юнусович, это мы, получается, в курсе теперь, кому светлая память?

– Как? – спросил Газизов и даже отвлекся от накидывания пальто.

– Это хозяева москвичей, которых положили?

– Молодец, – сказал Газизов и открыл перед ней дверь. А когда Лена проходила мимо, добавил: – И они уже выезжают. Другой стороне светлую память обеспечивать. И это будет инновационный…

Он не договорил, запер дверь и зашагал к выходу, бросив Лене:

– Рассказывай. У нас минута.

Глава 4

Чулманск. Вячеслав Забыхин

Солнце было желтым и горячим. Затылок, ухо и скула под банданой ощущались липкими, поширканными наждачкой-нулевкой. Славка щурился и улыбался все шире, словно улыбка могла щелк – и раздавить безнадежный ужас.

Ужас накатывался сзади, холодно, медленно и беспощадно, как асфальтовый каток с сорванным тормозом. Мандарином пахло все сильнее, и солнце было уже как мандарин, оранжевое и пористое. Отойти нельзя, обернуться тоже. Славка улыбался, чувствуя, как стынут мокрые бока и ладони в митенках, которые он никак не мог вытереть о сталь автомата. Запах мандарина усилился, голой шеи коснулся прохладными пальчиками эльф-акробат. Старшой с шипеньем втянул сок из дольки и невнятно сказал, дожевывая мандарин:

– Хорош любоваться. Вперед, на.

Славка поспешно кивнул, все так же отворачиваясь от солнца и того, что под солнцем лежало и слабо шевелилось, закрывая голову руками.

Каток за спиной глотнул и рявкнул – судя по запаху, принимаясь за очистку второго мандарина:

– Рядовой Забыхин, я не понял! Что стоим, на? Вперед пошел, на, зачищаем-зачищаем!

Славка перестал улыбаться, а губы растягивать не перестал, потому что не до них было. Он потоптался и решительно потянул автомат с шеи, чтобы взять как следует.

Старшой хихикнул и поинтересовался сквозь чавканье:

– Солдат, ты что, на? Расстрел мирных жителей тут устроишь, что ли?

Славка уронил автомат, чувствуя, как от бровей до пупка падает горячая волна облегчения и чистого счастья. Этот, под солнцем, тоже обмяк и издал звук – может, поблагодарить пытался, а может, права качать. У них такое быстро включается. Славка шагнул назад, но уперся в граненый кулак старшого. Тот толкнул его между мокрых лопаток и сказал, дожевывая:

– Руками, солдат. Ру-ка-ми.

Горячее счастье ушло, осталась ледяная пустота. Славка хотел повернуться, но граненый кулак подтолкнул его чуть вперед, а голос хлестнул так, что за висками хлюпнуло:

– Выполнять! Р-ряз!

Славка, распахнув занемевший уже рот, упал лицом в солнце и коленями в мягкое елозание, вскинул локоть и сипло вдохнул, сворачивая кулак.

– Дыв-ва! – рявкнул старшой, и Славка рухнул кулаком и всем телом, стараясь не смотреть, куда, и все равно увидев сквозь белую лучистую слепоту огромные черные глаза в красных прожилках, и в них с тупым стуком вошел кулак, и рука, и весь Славка, и вынырнул уже совсем не Славка, ааааааааааа

Он судорожно хапнул воздух распяленным ртом и вскочил. Верней, попытался вскочить, но неловко и болезненно затрепыхался мордой в пол.

Это была глупость, как в кино, блин. Страдать из-за первого трупа, когда этих трупов за плечами болталось – не то что сосчитать, вспомнить невозможно. Первый тоже не помнился. Он снился. Всякий раз неправильно. Будто Славка его не быстрым скрутом головы кончил, а кулачками, как сейчас, забил, или башкой по камню, или затоптал – а были в дюпель больные варианты типа выдавливания глаза или кадыка. Бред, и ничего не сделаешь – приходит, особенно с перепоя. Поэтому Славка и не напивался практически. Вчера тоже не напивался. Какого ж тогда, интересно?

Это двойная глупость была – вскакивать прямо из сна. Можно шарахнуться о светильник, сустав выбить, с кровати сковырнуться, в дружеский сюрприз башкой влететь, подругу пришибить – многое можно, и все ненужное. Из сна надо выплывать, а еще лучше выходить – твердо и спокойно.

И тройная глупость была – пытаться вскочить, не удостоверившись в наличии и целости рук, ног и иных полезных ответвлений организма. Вот и мучайся теперь от невнятной боли и давящего подозрения, что ответвлений недобор.

По уму следовало немного полежать, прозванивая периферию, тестируя неполадки и не показывая потенциальному наблюдателю и противнику, что вот он я, проснувшийся и готовый к употреблению. Но после замечательно шумного подскока это был бы совсем тупняк. Тупым Славка казаться не мог. Но продолжать подскоки было еще тупее.

Славка приоткрыл глаза и попытался оглядеться, сориентироваться и сообразить, на каком свете находится.

Свет был неяркий, но, кажется, этот. Если, конечно, на том не наладили строительство панельных многоквартирных домов ленинградского проекта, квартиры в которых принято отделывать волнистым линолеумом и бедными обоями, а кухню приличного, по сравнению с московским проектом, размера – еще и небрежно налепленным кафельным фартуком, напоминающим сдавленные до белизны ногти с грязной каемкой раствора. Славка лежал на такой кухоньке между засаленной польской электроплитой и тонконогим белым столиком на полторы персоны.

Лежал на полу, без верхней одежды и обуви. Они валялись в почти не видном отсюда углу прихожей. Все равно было жарко и душно. И муторно, особенно в правой ноге и над бровями. Свитерок бы снять и от батареи отодвинуться. Да как отодвинешься, если по рукам и ногам связан – вернее, перехвачен, – тонкими пластиковыми хомутиками легкомысленно синего цвета. Примерно такими хомутиками, только черными и куцыми, собирают в моточек провода новых проигрывателей и компьютеров – и фиг порвешь. Строго расстегивать или резать. Славку, к счастью, до мотка не довели, но принять расстегивающую позу он не мог, а резать было нечем. Что-то смутное вспомнилось про нож в куртке, но где эта куртка. Да и не сгинь она, тяжко было бы добраться до кармана, если запястья за спиной стянуты. Так стянуты, что можно лишь осматриваться – насколько позволяла голая лампочка, пылавшая в прихожей.

Убедившись в этом после утомительной и неприятной возни, Славка уперся затылком в стекло духовки, уложил наименее болезненным образом простреленную ногу и попытался рассмотреть, что там за прихожей.

Он почти не сомневался, что. Одна или две комнаты, заставленные паршивой мебелью в белесых пятнышках отбитой лакировки. Судьба у таких квартир была – заставляться чем попало и сдаваться внаем кому попало. Славке, например, попало. «Звездочка» как основную снимала почти такую же квартирку с такой же кухонькой, единственно – здесь обои были бумажные, а там допотопные пластиковые, под дерево. Кому еще попало, Славка не видел и почти не слышал, но понимал, – спиной, затылком и немножко задницей, – что невнятные еле слышные пикания, шелесты и вроде даже мяуканья, дотекающие через прихожую, происходят не сами по себе, не от мышиного изобилия и не в связи с новым снегопадом. Ответственный квартиросъемщик их производит. За все ответственный. За съем квартиры, за Славкино возложение, а до того – за его поганый сон, необоснованное похмелье, внезапное беспамятство и тупо саднящий лобешник.

Лобешник саднил снаружи, а изнутри поддавливался вспухшим и затвердевшим. Мозгом, не иначе. Набил, как костяшки в юности, молодец. Голень болела ярче и откровенней, но дырка под коленом не кровила. Просто болела. Не от набивания, а от пулевого – это Славка помнил. У одного из дурачков, которые пасли следака, оказался ствол самого табельного вида. Стало быть, дурачки были официалами – кто еще с таким неудобным стволом пасти будет-то. Стало быть, Славка преспокойно и невозбранно мог получить пулю не в ногу, а в лоб. Из цикла «Зато саднить не будет». Да и в ногу мог получить так, что ни ноги бы не осталось, ни, в самом скором будущем, Славки. Это ж Макаров. Он же как русская женщина в ярости – валит коня, сносит избу, отрывает руку и распускает почку, невзирая на сезон.

А Славка легко отделался. Лежит в тепле, уюте и уголку, одетый и прихваченный в нужных местах. Шевелит затекшими органами и пытается понять, где конечность, где конец.

Ща подскажут.

Славка не помнил, как и почему он здесь оказался, но был почти уверен, что накрыли его инновачечники. С формальной точки зрения это был беспредел и нарушение конвенции, но, откровенно говоря, сегодня – или вчера уже? – Славка с боссом на пару сами выступили по беспределу. Что обосновывало претензии как инновачечников, так и кураторов. Не говоря уж об официалах.

В то, что его спеленали и выложили здесь кураторы, Славка не верил – не так это делается, гораздо быстрее и проще. Официалы тем более не стали бы по квартиркам шарахаться – особенно с учетом фестиваля, устроенного боссом. Сразу бы за ноздри – и в застенки.

Значит, инновачечники. Ну, здравствуй, родной.

Славка снисходительно улыбнулся силуэту, двинувшемуся в кухню. Силуэт вырос и потемнел, зачернив тенью Славку. Неузнанным остаться хочет, что ли. Ну и дурак. Что не видно, то просчитывается: рост средний, 175 или чуть выше, среднее сложение, ноги не кривые, под сорок, но выглядит моложе и пузо не отрастил – не обжирается, много не пьет и подкачивается. Видимо, ходит или бегает – судя по тому, как ступни ставит. Спину и руки тоже держит хорошо, свободно, хребет не тянет и не гнет, локти не расставляет, хотя в людской природе прописано на соперника, особенно лежащего, надвигаться с понтами и нарастопырку. Одет плотно – джинсы, вязаная кофта на молнии, теплые носки – кроме джинсов все, судя по крою, недешевое. Парфюмом и потом не пахнет, только мылом и почему-то свежим сеном – а еще какой-то тонкий запах химии вьется, не понять. Возможно, от узкого флакончика, который мужик вертит в руке перед собой. Пальцы не скрипаческие, ногти короткие, на правой руке идиотская темная то ли варежка, то ли прихватка. Голова правильной формы, стрижка короткая, но не лысеет, уши прижатые. Лицо тоже попробуем разглядеть. Прямо сейчас попробуем.

Попробовать не удалось: мужик остановился в шаге от Славкиных подошв. Думает, так не допрыгну, подумал Славка снисходительно и тут же сообразил, что и впрямь не допрыгнет. Он пощурился немного, всматриваясь, и все-таки заговорил первым:

– Ну и что мы тут делаем?

Вопрос вышел низким и сиплым. Славка прокашлялся было, но между лобной и височной костьми шевельнулся внезапный ломик. Славка сглотнул и на секунду зажмурился.

И в эту секунду – за эту секунду – по закрытым глазам рекламным роликом пролетел последний час перед отрубоном.

– Вот ты футболист, – начал Славка с оттенком уважения, открывая глаза, и успел заметить, что мужик опрокинул флакон в варежку.

Славка дернулся назад, но опоздал: варежка сырым бархатом ткнулась ему ниже глаз, запечатав нос и рот. Славка попробовал не дышать, но весь легочный запас ушел на спортивный комплимент. Рука давила как вода на десятиметровой глубине, мягко, но фиг вырвешься. Боль во лбу стала резкой, Славка задергался, попробовал укусить, отпнуться, выпрыгнуть головой в огромное черное лицо, обрамленное лучистыми пятнами, охнул от дикой боли в ноге – и вдохнул. Ту самую невнятную химию – типа растворитель на сеновале разлили в рамках карательной экспедиции.

В носу и уголках глаз крутнулись штопоры, Славка вздохнул еще глубже и оглушительно чихнул, мстительно надеясь перепачкать сволоча соплями и слюной. Кое-что получилось, но радость оказалась недолгой: все продукты мщения пришлось подобрать следующим вдохом. После третьего вдоха мужик убрал руку и отступил на шаг, внимательно наблюдая.

– Фашист, – пробормотал Славка, ерзая мокрым лицом. – Убью, сука. Чего мучишь-то зря.

Мужик кивнул, вышел из кухни и тут же вернулся уже без варежки, зато с древним табуретом и чем-то, завернутым в ярко-оранжевый полиэтиленовый пакет. Табурет, побитый и обшарпанный, он поставил почти у порога, раздражающе долго зашуршал пакетом, наконец вытащил из него то ли небольшую камеру, то ли видеорегистратор.

Славка следил, прищурясь. В голове шумело. Предчувствия были нехорошими.

Мужик поставил камеру на табурет объективом к Славке, щелкнул раз и другой, хмыкнул и снова полез в пакет – теперь за стопкой брошюрок и отдельных листков, которые неторопливо принялся рассматривать. Деревня, подумал Славка, начиная почему-то радоваться. Перед первым использованием внимательно ознакомьтесь с инструкцией.

Мужик хмыкнул, положил листки на пол, приподнял камеру и несколько раз щелкнул чем-то разным, судя по звуку. Кухню залил иссиня-белый свет.

– Слышь, душман, ты чего мне, из цикла «Отрезаем голову в домашних условиях» передачу заснять хочешь? – весело спросил Славка.

Мужик застегнул ворот кофты, за которым спрятался до носа, и сообщил низким глухим голосом:

– Третье декабря, понедельник, десять часов вечера. Допрос подозреваемого по делу Неушева.

– О как. А ты кто такой, чтобы допрашивать? Назовись, тайный герой, а. Ты чьих будешь?

– Вопрос первый, – провозгласил мужик, но Славке это уже надоело.

Он напряженно сказал, изгибаясь фигурной скобкой:

– Чтобы ты время не тратил… А то свет яркий, аккумулятор скоро сядет… Вот это запиши, чисто для понимания.

И воткнул палец в дырку на ноге.

Белый свет стал кривым и порвал Славку два раза пополам, через ногу и голову. Он не ждал, что будет так больно, но выдержал еще несколько секунд, оскалясь. Потом с всхлипом вдохнул и показал камере, как сумел, блестящий черным лаком средний палец.

Мужик дождался, когда Славка уронит руку и голову, и предложил глухо, низко и размеренно:

– Назови свою фамилию, имя и отчество.

– Забыхин Вячеслав Евгеньевич, – нехотя ответил Славка, потому что это ничего не значило.

– Официальное место работы.

– ЗАО «Звездочка», ведущий специалист.

– Когда прибыли в Чулманск?

– В пятницу вечером, считай, в субботу уже, – сказал Славка, начиная удивляться собственной покладистости.

– С кем вместе?

– Всей «звездочкой».

– Состав «звездочки» и что она представляет собой.

Славка стал рассказывать, пугаясь все больше и не понимая, в каком месте можно заткнуть глотку, рот и легкие, которые жили отдельно – и вываливали то, что спрашивает мужик. Вываливали быстро, охотно и непоправимо. Славка понял, что отравлен, что пары с запахом сена в растворителе закачивалась в него не просто так, и что если немедленно что-нибудь не сделать с собой или допрашивателем, то придется наговорить не то что на срок или страшную смерть, но на петушиную шконку в самом зачуханном углу ада, скорую и бесконечную. Он честно пытался замолчать, бился головой о духовку, чтобы разбитое стекло срезало ему бошку или хотя бы язык, снова совал палец в мягкую дырку от пули, и орал, запрокинувшись от белого света, орал в багровые круги, сжимающие мир и рвущие потихоньку горло. Но горло не рвалось, виски не лопались, язык не откусывался и даже голос сильно не садился. А мужик спокойно дожидался, пока Славка додергается, замолкнет и сипло отдышится – и задавал очередной вопрос. И Славка тут же отвечал – в безнадежной оторопи слушая, как складно, подробно и немного сбоку льется предавший его собственный голос.

Изливался он, кажется, всю жизнь. Хотя почему кажется. Славка действительно всю свою жизнь под запись отдал, как стволы под роспись сдают, все значимое из пройденной жизни – и всю оставшуюся. Если запись будет завершена и уйдет вместе с мужиком, жизни не будет.

Славка, почти не прислушиваясь к собственному гладкому рассказу о нейтрализации Неушева, которая почему-то особенно интересовала мужика, сполз на пол, как от усталости, и потихонечку смещался ближе к табурету. Мужика бы он все равно не вырубил, а вот над камерой потрудиться шанс был. Другой камерой мужик вряд ли запасся. Правда, никто не гарантировал, что химик-футболист-большая-сука не проделает тот же фокус, например, с обычным диктофоном. Но, во-первых, мог и не проделать. Во-вторых, диктофон – это не конец света, а обычная беда, которая все равно по факту уже произошла и не будет исправлена, пока не будет зачищена память самого мужика.

Мужик, похоже, и впрямь усердно записывал что-то на винт в башке: торчал черной статуей за горкой белого света, как маньяк из голливудского фильма, и новых вопросов не задавал. Славка уже заткнулся и отдыхал, ожидая – и сам не понимал, чего ждет.

В самом деле, чего он ждет-то.

Славка оттолкнулся плечом и запястьями от пола и выкинул пятки в ножку табурета. Сквозь дырку в ноге как арматурину сунули, зато табурет с дробным клекотом улетел к мужику. Тот дернулся, но в голень или ступню ему уголком прилетело – смачно, как клевцом. Камера с подскоком скользнула в черный угол. Славка тоже дернулся с воплем, надеясь достать табурет и мужика еще раз. Ноги коротки. Мах оказался пустым, а боль дикой. Славка уперся башкой в бумажки на полу и закостенел вычурной кривулиной, пережидая рвоту, искавшую выход в самых неожиданных местах организма. А когда смог дышать, смотреть и видеть, обнаружил, что мужик криво стоит, приподняв ногу, и озабоченно разглядывает камеру. Считаем чувака временно выбывшим из рядов Ривалдо-Роналдо, торжественно подумал Славка. Может, и камеру долбанул как следует.

Но мужик щелкнул чем-то, и включился чужой предательский голос:

–…А есть инновачечники – они неформально под крылом Арзанова, который отвечает за инновационное развитие. Ну, в администрации. Они, соответственно, так же решают сложные вопросы, как мы для ОМГ. И есть конвенция, что в дела друг друга мы не…

Мужик щелкнул снова. Голос умолк. Славка уронил голову в бумажки, тупо разглядывая неграмотный штамп на голубом гарантийном талоне.

– Так приятно быть шестеркой? – внезапно спросил мужик другим голосом, не глухим и не таким механически правильным – хотя что неправильно, Славка понять не мог. И вопрос тоже не понял. Мужик пояснил:

– Бегаете стаями, как шакалы, убиваете кого-то. Куски выдираете. Только шакалы для себя стараются, а вы для хозяина. «Звездочка», инновачечники. Вы что творите-то, люди, а? Построили себе феодализм, ну я понимаю – нет ничего, кроме интересов хозяина и касты. У вас маму резать будут, а вы отвернетесь, с рыданием, с криками про сраную Рашку – и ничего не сделаете. Для мамы, для брата, для соседа – ничего. Вот за касту вы будете драться, это ведь единственное, что вас защищает. Полиция за полицию, чекисты за чекистов, бандиты за бандитов, рэкетиры вроде вас – за рэкетиров. Себя-то, я понимаю, красиво называете: самураи, мушкетеры, эти… Опричники. А вы просто холопы с кольями, челядь на цепи. Вы не заводы захватываете, вы страну захватываете. Приходится, я понимаю. Потому что она чужая вам, страна-то. Оккупанты вы, хуже фашистов.

Он осторожно ступил на больную ногу, попробовал ее на прочность и продолжил тихо и снисходительно, как неуместно нагадившему щеночку:

– Вот ты и дергаешься здесь, чтобы своих спасти, потому что и тебя никто, кроме твоей команды не спасет. А тебя бросили, Вячеслав Евгеньевич Забыхин. Командир тебя бросил и уехал. И его тоже бросят. Вас всех бросят, как электрод отработанный. И не вспомнят ни разу. Понял, гнида?

– Понял, – послушно буркнул Славка, начиная улыбаться. Боль улеглась и задавила позорную жажду угодить ответом. А может, срок действия этого сена истек. Настал срок соображать. Славка еще раз моргнул, но слово «Електронний рай» не исчезло ни со штампа, ни, когда он сел, с оранжевого пакета.

– Слу-ушай, – протянул Славка с удовольствием. – А ты ведь гэкаешь, да?

Мужик нагнулся, аккуратно поставил камеру у ног и чем-то зашуршал.

Славка продолжил, не обращая внимания на возню:

– Это что получается? Это получается, ты из Украины сюда приперся выпендриваться? Ну ты… Э, хватит, пошел вввв…

Варежка заткнула лицо другим, льдисто-арбузным запахом, и сопротивление вышло короче, чем в первый раз. Уплывая под золотисто-коричневый обрыв, Славка услышал:

– Не из Украины, а с Украины.

И уже не услышал почти пропетое вполголоса:

– И не с, а через.

Часть седьмая. Дочернее предприятие

4 декабря

Глава 1

Чулманск. Гульшат Неушева

Звонок Айгуль настиг Гульшат, как обычно, в самый неудобный момент. Любимая старшая безошибочно угадывала, когда любимая мелкая растягивается в ванне, намыливает руки или наконец засыпает после 40-минутного ворочания. Гульшат, впрочем, отличала немногим меньшая точность попаданий в ненужные точки пространства и времени. Поэтому стандартный телефонный разговор между сестрами начинался неласково – и не всегда теплел к завершению.

Последние недели было по-другому. Сегодня эпоха отлистнулась назад.

Телефон зачирикал, когда Гульшат миновала ворота завода. Они и без того опаздывали – Захаров сказал, что прибыть необходимо к восьми утра, и они подъехали к заводской стоянке без пятнадцати, но рассыпали запас времени, пытаясь сперва обогнуть два автобуса с черными стеклами, брошенных, как нарочно, поперек въезда на парковку, потом – найти идиотов-водителей, потом – припарковаться на обочине, плотно утыканной машинками тех работяг, что не теряли времени на маневры и поиски. Гульшат жутко нервничала, и звонок чуть не сшиб ее – во всяком случае, заставил поскользнуться на ровном месте, расчищенном и даже присыпанном песком. Захаров, шустрый дедушка, твердо подхватил под руку, одновременно жестом останавливая кинувшегося было на подмогу гастарбайтера-дворника. Гульшат ответила благодарным кивком, как могла изобразила сожаление и удивительно шустро выковыряла телефон из надетой по торжественному поводу шубы.

Айгуль говорила как пьяная или очень перепуганная. Гульшат сама перепугалась и стала переспрашивать, что стряслось с сестрой, с Виладой, даже про отца чуть не спросила, но не Айгульку, в самом деле, было про него спрашивать. Айгуль немножко успокоилась, но осталась невнятной: то тараторила, почти срываясь на крик, то надолго умолкала. Но было все-таки понятно, что с ней все в порядке, с племянницей тоже, и ничего страшного не случилось – а случилось странное. Что именно, Гульшат разбирала с трудом. Захаров выразительно поглядывал на цифры, изумрудно полыхающие в полумраке над проходной, а дворник смотрел сквозь Гульшат, распахивая глаза не по-азиатски.

Гульшат шагнула в сторону, чуть не налетев на прохромавшего мимо пижона в узком черном пальто при портфелище – он удивительно ловко обтек ее, пахнув дорогим одеколоном даже сквозь плотный мороз, – отвернулась от нетерпеливых взглядов и сосредоточилась, пытаясь сообразить, что за коттедж, какой взлом, о какой камере речь и при чем тут соседи. Айгуль замолчала, словно захлебнувшись – и тут до Гульшат дошло. Но она все-таки заставила Айгуль повторить.

Ночью кто-то влез в родительский коттедж, в котором сестры накануне договорились встретиться на мамины сорок дней. Айгуль сказала, что приходила туда вчера утром – ну, чтобы понять, смогут ли они здесь. И заподозрила, что в доме недавно кто-то был. Все выглядело как обычно, и следов в заснеженном дворе не было, и даже беспорядок в доме показался чуть меньшим, чем остался после последнего набега ментов и следователей. Айгуль решила, что ошиблась: все комплекты ключей оставались у нее, из вещей ничего не пропало, да и в любом случае беспорядок – это вещь, которая способна уменьшаться только в результате целенаправленной уборки. Остальные проявления жизни, – тут она запнулась, но тут же продолжила погасшим голосом, – они, в общем, увеличивают беспорядок.

Гульшат зажмурилась, но Айгуль, судорожно вздохнув, уже говорила быстро, но, кажется, не срываясь в истерику. По ее словам, сегодня все было по-другому. Во дворе натоптано, замки открыты, один выбит, сигнализация при этом отключена и не сработала – а может, Айгуль сама забыла ее вчера активировать. Все три камеры тоже сломаны, а сервер, на который шла запись, разбит железкой из гаража. Бардак в доме страшный, как будто бомжи в теннис мебелью играли. И соседи сказали, что вечером что-то громыхнуло, но в это время как раз из поселка вывозили мусор, вот они и не стали в охрану звонить.

– А ты хотя бы позвонила? – нетерпеливо спросила Гульшат.

– Думаешь, надо?

Голос у старшей сестры был затравленный.

Гульшат чуть не взорвалась, подышала и сказала:

– Надо, прямо сейчас. Или хочешь, я вызову? Ну хорошо. Паспорт у тебя с собой? Ладно, давай, если что, звони – или лучше нет, пока не надо, я сама перезвоню, когда тут закончу. Целую.

Она торопливо убрала телефон и огляделась. Гульшат стояла возле дворника, который так и таращился, но уже не сквозь нее, а в сторону проходной, подсвеченной зелеными цифрами 8.05. Туда же смотрел нахохлившийся Захаров. Выразительно так.

Гульшат опять изобразила сожаление и побежала к проходной.

Сразу их никуда не пустили. Захаров несколько минут ругался. Из-за стеклянной перегородки выскакивали персонажи, растущие старшинством, как в подкидном дураке – охранник, старший смены, начальник охраны, кадровик, из дирекции кто-то. И каждому Захаров все более спокойным и оттого страшным тоном напоминал, что мы вообще-то звонили, мы вообще-то согласовали, мы вообще-то хозяева и мы вообще-то должны немедленно пройти. Он не угрожал и не качал права, и от этого всем становилось жутко. Больше всех Гульшат, которая тряслась третьи сутки. Но она-то привыкла. А солидные дядьки в мрачных костюмах явно не имели опыта впадения в беспросветный ужас. Когда колода иссякла, длинный дядька с рыжими бровями встал перед выбором: звать генерального на проходную, пропустить к нему гостей, или, например, истребить гостей на месте чем-нибудь хорошо заточенным. Выбор был страшным, брови у дядьки совсем покраснели. Но Захаров не стал ждать итогов. В нашей стране ждать итогов выборов – только время тратить, механически подумала Гульшат, когда Захаров зажатой в руке допотопной дерматиновой папкой осторожно, как стеклянный шкафчик на колесиках, отодвинул рыжего и легонько подтолкнул грозную и старательно не трясущуюся хозяйку мимо. Сквозь турникет, дверь, дворик, еще дверь, сквозь охранников, по лестнице до третьего этажа, по пустому коридору, сквозь приемную и невыносимый запах кофе, в знакомую дверь со знакомой табличкой «Генеральный директор». Без фамилии.

Запнулась Гульшат не оттого, что отвлеклась на Людмилу Петровну, которая выпучилась на нее из-за чудовищной своей кофеварки. Не отвлекалась Гульшат на секретаршу, на дверь она отвлеклась. Со стороны смотрелась, наверное, как баран у известных ворот, но плевать. Потому что это ведь была папкина дверь. Она всегда тут была, с табличкой без фамилии. Раньше была обыкновенная советская, с шпоном под орех, потом, в кооперативные годы, вычурно резная по дереву и блестящая лаком, как глупое весеннее солнышко, а теперь вот тяжеленная красно-коричневая, Гульшат сама ее выбирала, сама объясняла, какого цвета табличку делать, и сама рисовала шрифт, который будет смотреться лучше всего. Папке выбирала, объясняла и рисовала.

А теперь за этой дверь сидел не папка.

Ну, значит, я буду сидеть – или тот, кого я сюда посадить хочу, резко вспомнила Гульшат и чуть ли не с ноги открыла кабинет.

Шестаков сидел за папкиным столом и смотрел на пустую столешницу. Ну, не пустую – была там папкина подставка под документы, монитор с клавиатурой и руки Шестакова. А письменного прибора с подарочными часами, который папке подарил трудовой коллектив на пятидесятилетие, не было. Сократил, видимо, Шестаков. И теперь думал, кого бы еще сократить. Или как иным способом изуродовать папкин – вернее, мой уже, – завод.

Удивительно крепко думал.

Гульшат ожидала, что Шестаков вскочит и начнет орать. Про его характер по Чулманску плескались такие слухи, что брызги долетали даже до Гульшат, которая месяц ничего не слышала и при которой все, кроме Айгуль, переходили на неприятный шепот.

Шестаков был жесткий менеджер со скверным характером – больше насчет срезать, чем насчет исправить. Чтобы он прямо орал, Гульшат, правда, не слышала, но после вчерашних предварительных бесед, которые, по словам захаровских дружков на заводе, Шестакова завели до черного звона, она совершенно не исключала бешеной встречи. Распаляясь, не исключала даже, что Шестаков, наоборот, молча полезет драться. И тут уж Гульшат дожидаться помощи Захарова или еще кого не будет. Схватит графин – и графином. Где стоял графин, она помнила.

Ее ждали два сюрприза. Графина не было. А директор так и сидел за папиным столом, как первоклассник утром второго сентября – тихо и с пониманием, что вляпался всерьез и безнадежно.

Еще в кабинете не было накурено, как при папке, наоборот, было свежо и чересчур пахло дорогим одеколоном – остро знакомым. Модная, видать, марка, пользующаяся повышенной популярностью у дорого одетых мужчин средних лет. Что быстрых, что заторможенных.

– Здравствуйте, Сергей Иванович, – вежливо сказал Захаров, немножко выждав.

Шестаков не ответил. Захаров поднял брови, и тут в кабинет втиснулась спохватившаяся наконец Людмила Петровна.

Раньше она при виде Гульшат немедленно принималась кудахтать комплименты. Теперь не знала, что сказать, и переводила взгляд с хозяина на – а на хозяйку ведь. И помалкивала, и не выпихивала обширным бюстом непрошеных гостей. Явно знала, что не гостей, что на хозяйку. Ничего удивительного. Секретарши да шофера всегда больше всех знают. Работа у них такая.

И еще знают, когда и что говорить.

Сейчас Людмила Петровна, похлопав голубыми веками, сказала неожиданное:

– Сергей Иванович, так кофе два нести или сколько?

– Почему два-то? – обрадовался Захаров, заулыбавшись, как он умел – так, что Гульшат снова стало страшно, а уж секретарша вторично поседела под благородным златом укладки.

Гульшат из дурацкого и неуместного сочувствия хотела объяснить, что два кофе – это потому, что она кофе не любит, и папкина секретарша это должна помнить, так что вместе с кофе принесет сладкий чай. Но тут Шестаков сильно моргнул, приподнял, тут же уронил обратно лежавшие на столе ладони и сипло сказал:

– Кофе.

– В смысле… Всем? То есть три или четыре?

Не помнит все-таки.

Захаров совсем заулыбался, но Шестаков успел первым – и действительно в разрекламированной манере:

– Какие четыре, почему не пять сразу? Мне и…

Он тягостно задумался, уставившись на кончик носа, зыркнул на Захарова и резко спросил:

– Так, а вы кто?

Гульшат хотела ответить громко и отчаянно, чтобы Шестаков посмотрел на нее и больше уже глаз не отводил, бледнея от ужаса. Но Захаров мягко, почти мяукая, объяснил:

– Законный владелец данного актива и его законный представитель. Вы позволите?

Он решительно шагнул вперед и показал Гульшат, чтобы она садилась за гостевой стол. Щербаков привстал, поморщился и плюхнулся обратно, точно ноги отсидел. Захаров повернулся к секретарше и сказал:

– Три кофе, Людмила Петровна. Гульшат Сабирзяновна, вы?..

Гульшат не ответила, глядя на Шестакова. А он на нее не глядел. Опять в стол уставился.

– Ну да, три кофе, поскорее, пожалуйста, – закончил Захаров и отпустил секретаршу движением левого мизинца.

Людмила Петровна качнула укладкой, как сосна, в которую вписался весенний кабан, но устояла и, стрельнув голубым в сторону застывшего вновь Шестакова, поспешно удалилась.

Шестаков не среагировал – так и пялился в стол застенчивым грибником. С хозяевами-то не такой смелый, подумала Гульшат, понимая, что торжествовать рано. Шестакова ушиб не их визит, а что-то другое. Может, его настоящие хозяева позвонили и сказали, что выдадут тринадцатую зарплату не изумрудами, а кровью мордовских девственниц. А может, модным московским наркотиком закинулся – под одеколон, например. Впрочем, одеколоном пахло все-таки не от Шестакова. От Шестакова не пахло ничем. А запах витал по кабинету собственными маршрутами – да и рассеялся почти. Или, скорее, стал привычным и незаметным.

Через пару минут такими же привычными и незаметными станем и мы, подумала Гульшат. Даже шубу снять не предложил, козел. Захаров, все это время разглядывавший Шестакова, не выдержал:

– Сергей Иванович, может, вы соблаговолите обратить свое высочайшее внимание на нас?

Шестаков немедленно поднял глаза. Гульшат подумала, что либо наркотик неласков, либо у Шестакова впрямь стряслось неладное. Глаза были потерянные и немножко безумные, как будто Шестаков судорожно вспоминал и никак не мог вспомнить важнейшую вещь жизни. Впрочем, заговорил он в знаменитом фирменном стиле:

– Я обратил и недоумеваю. Вы, я так понимаю, Захаров, а вы, девушка, Неушева, так? Прекрасно. И чего вы от меня хотите – я так и не понял по телефону.

– Да от вас почти ничего, Сергей Иванович. Мы просто хотим провести максимально корректным и, если пожелаете, публичным образом заседание совета директоров с участием единоличного владельца, о чем, согласно уставу, заявили вам заблаговременно. И совет хотим провести здесь, на заводе. Вы подготовились?

– Дурдом, – сказал Шестаков, утыкаясь лбом в ладонь. – Именно сегодня, что характерно.

Он убрал руку и сказал почти жалобно:

– Ребят, а давайте завтра, а? Ну то есть я могу вас сейчас вывести с территории, не говоря уж о полиции и всяком таком прочем. На скандал-то по фиг, но вам он не нужен, и мне именно сегодня – ну никак. Большой день сегодня, честно говоря. Давайте на завтра все эти прыжки и ужимки отнесем. А?

– Большой день я бы хотела прожить вместе со своим активом, – сказала Гульшат, поежившись от того, как звонко и глупо это прозвучало.

– Или выгнать на хрен, – вяло сказал Шестаков, глядя мимо них на дверь. – Зараза, кофе-то где? Людмила Петровна!

В дверь тут же по-хозяйски постучали. Понятно, не секретарша с кофе. В кабинет сунулся незнакомый мужик в удлиненной кожаной куртке поверх плохо сидящего костюма. Да и сам мужик был из тех, что сидит плохо, зато куда лучше ходит туда-сюда или стоит, держа руки за спиной. Сейчас он держал руки в карманах куртки, что выглядело откровенным хамством даже с учетом того, каким гадом был Шестаков.

– Разрешите? – осведомился он, прикрывая дверь спиной.

– Вы-то кто? – спросил устало Шестаков.

– Я-то? Я, скажем так, Гредин. Вам звонили.

– Кто мне звонил? – уточнил Шестаков, медленно уводя затылок в спинку кресла. Похоже, у него разболелась голова.

– Скажем так, Субботкин звонил.

– О боже мой. Что за день-то, а. Проходите, садитесь, – сказал Шестаков, с отвращением глядя на коричневый галстук гостя.

Гульшат быстро посмотрела на Захарова, Захаров, не уступая конкуренту подступы к гостевому столу, сказал:

– Минуточку. А нам куда прикажете?

– Да вам прикажешь, – буркнул Шестаков, не обращая внимания на живой интерес Гредина к происходящему. – В зал заседаний идите, в малый.

– За каким?.. – ледяным тоном начал Захаров.

– Ну вы же на совет директоров? – раздраженно уточнил Шестаков. – Ну вот, он как раз там будет. В девять начало, я всех предупредил. Знаете, где? Вот и вперед.

Захаров, выставив перед собой антикварную папку, напомнил:

– А вы не желаете предварительно узнать круг вопросов? Вас это в том числе…

– Да все, что угодно. Снимайте, одевайте, передавайте для опытов. Принимайте, что хотите, мне одинаково, всё это яйца выеденного… Ладно. Готовьтесь вон пока. Члены совета подойдут через полчаса. Я тоже. Полчаса! – сказал он уже Гредину, стуча пальцем по запястью.

Гульшат взглянула на Захарова, пожала плечами и вышла в распахнутую им дверь. Но успела услышать, что Гредин, размашисто садясь напротив Шестакова, сообщил:

– А это уж как получится.

В приемной Гульшат с Захаровым снова переглянулись, не обращая внимания на секретаршу. Чего на нее, на предательницу, обращать. А она сама обратила, вдруг спросив:

– Гульшат, а там у него… никого?

– Как уж никого, вы же сами видели, мужик какой-то зашел, деловой такой, – сухо ответила Гульшат.

– А еврей? – начала секретарша и осеклась.

Гульшат подождала еще полсекунды, не глядя на Людмилу Петровну, ничего не дождалась. На еврея мужик в кожане походил меньше всего, да и какая разница, еврей он или чуваш. Гульшат пожала плечами и решительно выскочила из ненатурально густого кофейного запаха, взяв курс на малый зал заседаний, дорогу к которому знала получше Захарова. Она там, на втором этаже, полдетства провела, рисуя на обороте старых стенгазет принцесс с собачками, пока папка проводил очередное заседание.

Коридоры были пустыми – то ли Шестаков навел гестаповскую дисциплину, то ли впрямь разогнал почти всю дирекцию в рамках заявленного намерения сдать административно-бытовой корпус под посторонние офисы.

– Как думаете, этот Гредин – он кто? Прокуратура какая-нибудь, или от этих, ОМГ? – спросила Гульшат Захарова на лестнице.

– Для прокуратуры одет паршиво, для ОМГ тем более.

Гульшат хмыкнула.

– Тогда от союза программистов, что ли? Нет, они ж костюмов не носят. А Субботина этого знаете?

– Субботкина. Н-нет, не слышал, – сказал Захаров, напряженно соображая.

– Вот дверь в малый зал поцелуем сейчас, я вернусь и устрою им такого, что они всех Субботкиных на нас натравят для защиты. Заодно и узнаем, кто это такой серьезный мужчина, – пообещала Гульшат.

Но зал был открыт и подготовлен к заседанию. На длинном столе были разложены листки бумаги и карандаши, в дальнем углу свистел пятилитровый вишневый термопот, такой же, как у родителей. Вокруг него выстроились чашки с блюдцами и несколько корзиночек с заварочными пакетиками и всяким разным к чаю.

– Кофе растворимый, – разочарованно сказал Захаров, подумал, снял пальто, решительно сел за стол, распотрошил папку и углубился в документы.

Гульшат скинула шубу на спинку стула, но садиться не стала, а неторопливо пошла к чайной тумбочке. Надо же было как-то потратить полчаса.

От двери окликнули:

– Простите, вы не подскажете?..

Гульшат обернулась.

В зал вошел парень, высокий, симпатичный и элегантно одетый, с пальто через руку. Вошел и замер, разглядывая Гульшат.

Не отвлекайся, сказала себе Гульшат и продолжила путь чайной церемонии.

Захаров поднял голову:

– Да, молодой человек? Вы здесь…

И тоже сделал паузу.

Парень заулыбался и объяснил:

– Да нет, мне сказали, тут… Ну, попросили помочь, если что надо. Вы Гульшат Сабирзяновна, я правильно понял, да? А вы?..

– Да, все правильно, а я Захаров Юрий Петрович, ее, стало быть, ассистент, – подтвердил Захаров, почти не ухмыляясь. – Вы из протокольного?

– Ну да, типа. Меня Миша зовут, вот. Чаю, кофе?

– Нет, спасибо, – сказал Захаров и снова углубился в бумаги.

Парень мазнул взглядом туда-сюда поверху, будто проверял потолок на протечку, подошел к Гульшат и улыбнулся как-то робко. Что-то интимное сказать хотел, не иначе.

Гульшат была в совершенно невосприимчивом к интиму настроении, но все же напряглась.

– Может, все-таки чаю? Я хорошо делаю.

– Ну, пожалуйста, – согласилась Гульшат, вернулась к столу и оперлась на него, наблюдая за движениями широкой спины под тонкой синей шерстью. Движений было многовато, хватило бы сложный коктейль сбить, но они зачаровывали.

– Вот, – сказал Миша, протягивая чашку на блюдце, и Гульшат тряхнула головой. Загипнотизировал, как кобра кролика. И это только задницей, можно сказать. А ну как передницу включит.

Гульшат приняла чашку с благодарностью и почти поднесла к губам, но спохватилась:

– А вы?

Миша махнул рукой.

– Да я не хочу, спасибо. Вы пейте, я же старался.

Его лицо снова дрогнуло в робкой и странно знакомой улыбке.

– Да, конечно, – сказала Гульшат и снова поднесла чашку к губам, но решила покапризничать: – А шоколада нет?

Миша метнулся к тумбочке и притащил пирамидку из корзинок, набитых печеньями, конфетами и еще чем-то антиграциозным. А пофиг, подумала Гульшат. Я хозяйка, что хочу, то творю.

Она пошвырялась пальчиком в конфетах, выбрала голубую с картинкой «Утро в сосновом бору» и не спеша развернула, украдкой поглядывая на Мишу. Миша стрелял глазками по углам, иногда улыбаясь, и наконец сказал:

– Чай без церемоний пить – отчаяться.

Словами Костика, исчезнувшего так внезапно. И взгляд, манеры, даже жесты у него были как у Костика.

Гульшат со стуком поставила ухваченную было чашку обратно на блюдце и спросила:

– Миша, а вы не знаете?..

Стол под нею дернулся – вместе со всем миром, и под далекий грохот.

Гульшат растерянно застыла. Миша глядел на нее уже без улыбки. Захаров, вскочив, торопливо собирал бумаги, вытягивая шею, чтобы высмотреть что-то в окно или приоткрывшуюся дверь.

– Что это? – спросила Гульшат.

– Да это в цеху, бывает, – сказал Миша спокойно.

– Не бывает, – отрезал Захаров, подхватывая пальто и шапку. – Что-то там… Гульшат, пойдемте-ка глянем, что творится.

– Ну чай-то допейте, – расстроенно сказал Миша, не сходя с места.

Он заслонял Гульшат дорогу к двери.

– Молодой человек, позвольте, – начал Захаров, пытаясь мимо него протянуть руку Гульшат.

Миша, не глядя, двинул локтем раз и два – почти без размаха, но громко.

Захаров быстро осел на пол.

Гульшат обомлела.

– Пей, овца, я сказал, – почти ласково попросил Миша, поворачиваясь к ней.

Глава 2

Чулманск. Сергей Шестаков и другие

В голове немножко наладилось – так, что уже не приходилось до спазма в затылке вспоминать, как правильно, «садитесь» или «садовый». Но все равно где-то там, между спазмом, жестким и болезненным, как сфинктер разорителя абрикосового сада, и будто запыленными глазами, посвистывала пустота. Ровненькая такая, граненая. Кто-то аккуратненько, как из арбуза, вырезал Шестакову из башки пирамидку, выдернул ее через ноздрю и убежал, задорно чавкая. А Шестаков теперь должен сидеть, выдыхая холодный запах наодеколоненного арбуза, делая вид, что ничего такого не произошло, и сам он не заметил пропажи кусочка головы и нескольких минут жизни.

Будет сидеть, я сказал.

Слева опять прилетели слова, острые, как искры от сварки. Шестаков, скрутившись так, что по предположительному сфинктеру высыпали белесые пузырьки, отъехал по вопросу чуть назад, удержался от пожимания плечами и иных убедительных жестов, и устало сказал:

– Я не знаю никакого Леонида Соболева. Писателя знаю, он писал…

Помолчал, уставившись перед собой, напрягся и представил большие железные лодки с пушками, серые и толстые. Обозначающее их слово оказалось в дырке. Шестаков улыбнулся и посмотрел на чекиста, фамилию которого он запомнил почему-то истово, как размашистыми сизыми буквами написал. Посмотрел так, словно и не собирался завершать фразу.

Прокатило. Чекист Гредин спокойно кивнул и уточнил:

– А Матвеев, скажем так, Денис, вам тоже незнаком?

– А отчество?

Чекист дернул глазами вбок, но ответил мгновенно:

– Валерьевич. Неужто знаком такой?

– Ну как знаком, он, скорее, вам знаком. Коллега ведь ваш. Ну да, приходил, спрашивал всякое. А Соболев, получается, тоже ваш? У вас какие-то свои?..

Шестаков опять запнулся о дырку вместо слова, и Гредин воспользовался этим, чтобы закидать его вопросами про Матвеева. Да чего он хотел, да с кем встречался, да забудьте вы про Соболева, наконец.

А Шестаков как раз вспомнил, что большие серые лодки называются кораблями, и вот про них Леонид Соболев и писал – и теперь страшно хотел обрадовать этим известием нудного чекиста, не показавшись при этом кретином. Желание было невыполнимым, отчего Шестаков призверел и только тут вспомнил, насколько это комфортное состояние.

– Слушайте, товарищ или как вас там правильно, Гредин, в общем. У меня тут и так дурдом – ну вы видите, а сегодня, между прочим… Короче, ко мне теперь каждую неделю гости от вашей уважаемой службы ходить будут – и каждый будет про предыдущего интересоваться? Это, извините, бред непродуктивный, так?

– И все-таки, о чем он?..

– Да говорю же, бред нес ваш Матвеев, как и… Про шпионов спрашивал, про вредителей – кто пытается на завод забраться, нет ли вражеских усов в углах, не слушает ли враг…

Шестаков резко замолчал, вспомнив «жучка» в телефоне. «Жучка», про которого он так никому и не рассказал. Жаркова не было на линии – он исчез после вчерашней нервной беседы, сказали, сегодня объявится. А минуя Жаркова такие новости распространять невозможно.

– Не слушает ли враг, – терпеливо повторил, не дождавшись продолжения, Гредин. – Это я, скажем так, понял. А с кем встречался на заводе? Пофамильно, если можно.

– А, ну это вам как раз Людмила Петровна подскажет, так, Людмила Петровна?

Всунувшаяся с беглым стуком в кабинет секретарша сглотнула и сказала:

– Сергей Иванович, к вам еще иностранец. Американец.

Шестаков нахмурился, соображая. Гредин расцвел и поинтересовался, вставая:

– Что значит еще?

– Да, что значит? – поддержал Жарков, вводя в кабинет под руку сияющего парня в ярком пуховике поверх очень приличного костюма английского кроя. Жарков, сиявший немногим слабее, отсалютовал Шестакову – свистнув салютом эдак мимо чекистского виска, – и радостно сообщил, что мы ведь с гостем со вчерашнего дня чулманские красоты изучаем.

Гредин переводил взгляд с гостя на Жаркова. Недобрый взгляд. Так же недобро улыбнувшись, он спросил:

– А у вас есть право заводить на территорию, скажем так, режимного объекта иностранцев?

Жарков, подняв брови, ласково осведомился:

– А вы кто, простите?

Чекист, стрельнув глазами в сторону американца, сказал:

– Гредин я, скажем так, второе управление каэр. А вы у нас Жарков Игорь Владиславович, я правильно понимаю?

– Гредин, вас кто сюда направил?

– Субботкин, – сказал Гредин вполголоса, снова стрельнув глазами на американца, который то ли изображал американского туриста из европейской комедии, то ли впрямь ничего не понимал.

– Не знаю такого, – сухо сказал Жарков. – Кому подчиняетесь?

Гредин выдул сквозь губы короткую пренебрежительную трель.

– Ну ладно, господь с ним. Вы можете выйти на минуточку?

Теперь трель получилась чуть подлиннее.

– М-да, – сказал Жарков вместо чего-то более существенного, секунду подумал, повернулся к американцу, чтобы изысканным и, насколько понял Шестаков, по-дикторски правильным английским попросить американца, с интересом наблюдавшего за концертом, подождать минутку в приемной.

Американец просиял, воскликнул что-то бравурное и ринулся прочь.

Жарков с улыбкой дождался, пока он прикроет дверь, и развернулся к Шестакову, чтобы снова спросить сквозь Гредина:

– Ты его к себе зачем пустил?

Шестаков набычился, но спросил спокойно и даже заморожено – не двигаясь, во всяком случае:

– Это кто?

Молодец, подумал Гредин снисходительно. Держит марку невзирая на лица и размеры подошв.

Гредин работал давно и видел всяких: наглых, испуганных, бьющихся в истерике, даже спокойных поначалу видел. К концу беседы все они меняли настроение. Суть грединской работы состояла в том, чтобы после общения собеседник изменился. Не только настроением. И с работой Гредин справлялся.

Но сегодня что-то не получалось. Может, слишком подорвался за длиннющие последние сутки, пока метался между больницей и местным управлением, устанавливал контакты фигурантов, все-таки сумел отследить и на скорую руку выпотрошить Цехмайстренко, которая оказалась удивительно жесткой, упертой и умной бабой, несмотря что блондинка, – а потом встречал спецназ, злобно ругался со всем его тугим руководством, но выбил таки себе полчаса до силовой операции. А может, клиент впрямь был непрошибаемым.

Будем успокаиваться тем, что не один Гредин оконфузился. Даже любоваться будем тем, как непосредственный начальник клиента страдает.

Непосредственный начальник успел пошвырять в Шестакова горсть вопросов и получить сопоставимую порцию обратно (статья «Горох об стенку», иллюстрированный словарь фразеологизмов для дефективных, контуженых и непоправимо важных). Это Жаркова ушибло всерьез. Во всяком случае, он резко поменял придуманные было правила, свирепо повернулся к Гредину и принялся отрабатывать начальственную функцию на нем.

– Вы чего здесь цветете, как вас, Гредин, а? Вас не инструктировали про пределы компетенции – ну или в детстве не учили в чужие дела нос не совать? Вы стойте нормально, когда с вами разговаривают!

Гредин огляделся, обнаружил, что все еще стоит, и неторопливо сел, закинув ногу на ногу. Сообразил, что бездарно теряет время и хотел быстро все объяснить – но этот напыщенный дурак опять вздумал мериться величием достоинств.

Прямо сейчас спецназ вызвать, что ли, раздраженно подумал Гредин. Мысль была несвоевременной, но годной – так что Гредин далеко убирать ее не стал, а пока шарахнул кулаком по столу.

Жарков оборвался на полуслове, недоверчиво глядя на Гредина. Такой способ перехода реплики на нем пробовали впервые.

– Вы чего здесь устроили, я не понял? – тяжело спросил Гредин. – Тут главк работает, дело государственной безопасности, а вы мне помехи, скажем так, учиняете, так еще под ноги пиндосов суете. Это провокация такая, что ли? Немедленно убрать – и я все забуду.

– Парень, ты нюх потерял, – сказал Жарков изумленно. – Я ж сейчас Кочину позвоню, и тебя в полминуты…

– Да хоть Путину, блин, – пренебрежительно сказал Гредин.

За спиной Шестакова приглушенно пиликнул и тут же стих проигрыш к синатровской песне «My Way».

– Телефончик там оставили? – спросил Гредин, кивая. – Путин, по ходу, звонит, надо ответить.

Шестаков услышал, но не понял. Он был занят – опять мучительно вспоминал. Что-то с ним было не так.

Жарков перевел недобрые глаза с одного на другого. И тут ожила рация у самого Гредина.

Он сунул контакт в ухо.

– Что?

– Двойка, тут движуха, группа вошла в здание.

Гредин обозначил губами неэфирное слово, но вслух обошелся без него:

– Блин, я же сказал ждать.

– Двойка, не мы вошли, левые какие-то. Мне тут говорят, с начальством согласовано.

– С-с-с. Сколько их?

– Семь человек.

– Смелых, нах. Кто такие? Ладно, сам. С оружием?

– Не показывают, но охрану сняли чисто.

– Буквально сняли?

– В том и масть, что нет. Обезоружили и в углу сложили, без звука. Наши действия?

– Дурдом, блин, – восхитился Гредин. – Секунду, думаю.

Он отщелкнул прием, не слушая объяснений, и сообщил Жаркову:

– Через проходную ща толпа вошла, охрану сняли. Ваши торпеды?

– Какая толпа? – вскинулся Шестаков.

Жарков крутнул головой и сказал:

– Быстро ментам звоним или там мэру. Телефон есть?

Да все менты здесь давно, снисходительно подумал Гредин, но вслух уточнил:

– Точно не вы гостей ждете? В воспитательных там целях, нет?

Жарков, не обращая на него внимания, требовательно смотрел на Шестакова. Шестаков нажал кнопку на селекторе и сказал:

– Людмила Петровна, быстро милицию вызывайте, ну и в администрацию звякните тоже – у нас тут какие-то разбойнички…

Ковролин под ногами вспух на полмига, под полом крупно раскатился грохот.

– Видимо, основные американские силы подтянулись? – хладнокровно предположил Гредин, уже на ходу врубил связь и скомандовал: – Первый отряд пошел – по возможности нежно. Да пофиг мне, кто там. Нежно – и хватит с них. И меня там пусть не зацепят, ага.

Он вышел в приемную, огляделся и снова сунулся в кабинет, чтобы предупредить:

– Вы тут по возможности тихарнитесь – и амера к себе заберите, а то скучает человек.

Кивнул смирно сидевшему у стеночки амеру, который нерешительно улыбнулся в ответ, не выпуская из ладошки телефон – BlackBerry, естественно, – и выскользнул в коридор.

В коридоре пока было пусто и намекающе тихо. До лестничной площадки что-то уже доносилось – не звуки, не толчки, а обещание того, что сейчас все здесь разлетится к едрене жене. Гредин ссыпался на пару пролетов, вглядываясь сквозь перила, скользнул ниже, но тут же дал задний ход. Дверь в коридор второго этажа не успела затвориться, и там, за дверью, шел кто-то невозможно знакомый. Гредин сунул в щель сперва ступню, потом нос.

По спине и лысине узнавать человека глупо и даже непрофессионально – но это был Соболев. Кто еще-то. И когда еще.

Плохое кино, блин. Гредин впал в щель, как вода из ковшика, и обнаружил, что объект уже растворился. Да ладно, теперь-то не денется, подумал Гредин, бегло взглянув на украшавший стену план эвакуации, и двинул – не суетясь, но в темпе. Буркнув в рацию – для отчетности, главным образом:

– Вижу основной объект, коридор второго этажа, следую, больше здесь зрительно никого, до связи.

– Кого? – услышал Валерий, и связь выключилась. Валерий немножко подождал, потом пошарил по другим частотам. Ничего интересного: зашуганные поцы из оцепления отслеживали каждую ворону, «соседи» и «кони» помалкивали, спецназ рассредотачивался по корпусу, блокируя инновачечников, инновачечники были вне эфира. Валерий прижал пальцы к кромке стекла, дождался, пока вытает гусеничка размером с ряд монеток, и осторожно выглянул. На площадке перед воротами было пусто, за воротами тоже. Штабисты вернулись по автобусам, спецназ всосался в корпус, подбирая снятую вохру. Валерий улегся обратно на разложенное водительское сиденье, вернулся на исходную частоту, спрятал рацию и, поколебавшись, набрал Мишу. Вряд ли Миша мог оказаться основным объектом, но последним его докладом было: «Сейчас второй этаж дочешу – все сразу объясню, тут, по ходу, забавное ожидается».

Валерий выждал пять гудков, нажал отбой и ругнулся. Надо было идти вдвоем. Шут с ним, с розыском, с ориентировками, с секретками, сработавшими ночью на обеих точках, и с очень вероятным портретом в каждой ментовской рукавице и на столе у каждого охранника. Зато все было бы просто и ясно. И не холодно, кстати. Валерий потянулся разуться и растереть ноги, но передумал и снова вызвал Мишу.

В этот раз телефон замолчал почти мгновенно. Гульшат даже не успела понять, далеко он бренчит старинным будильником или рядом с дверью. А вздрогнуть успела. Она прислушалась, но прижиматься ухом к двери не стала – видала она, что в фильмах бывает с героями, которые ухом к двери прижимаются. Гульшат постаралась успокоить дыхание и легко коснулась выстроившегося у ног арсенала, не отрывая глаз от щели под дверью. Щель лучилась, ничем не пересекаясь. Гад был поодаль. Или сбоку.

В туалет Гульшат вбежала, не помня себя – но помня про туалет. Она про него с детства помнила – он всегда тут был, в углу малого зала заседаний. Гульшат здесь стаканчик с сине-бурой водой мыла после акварельных упражнений. Тогда туалет был подчеркнуто заводской, гулкий, с желтоватым кафелем в серых трещинах, с разноцветным слоисто облупленным потолком, черными трубами, нашлепками цемента, певучим унитазом и раковиной, всем своим видом исключавшей возможность температуры выше четырех градусов Цельсия. Расходные материалы исчерпывались мыльницей с чем-то растворившимся в тягучие хлопья, да стопкой аккуратно надранной на квадраты оберточной бумаги на бачке. Зато дверь тогда была тяжеленная, из многослойной фанеры и с огромной чугунной щеколдой кустарной варки.

Теперь туалет был среднестатистический офисный – бежевый, кажется, кафель, беззвучная турецкая сантехника, итальянский водонагреватель с ярким глазком и куча всяких контейнеров, подставок и держалок с мылом, освежителями, пипифаксом и салфетками. Чувствовалось, что сладенький хохол из хоздепартамента – Мартынюк, кажется, – сало свое жрет не зря. А вот дверь теперь была хлипкая. Красивенькая, резная из сосны – так что в наиболее резных местах прошибалась, наверное, любым молотком. И с несерьезным замком внутри здоровенного золотистого набалдашника.

Но вариантов не было все равно.

В туалет Гульшат рванула на автомате, еще не поверив, что все всерьез. Парень даже после того, как ударил Юрия Петровича – страшно ударил, тот даже охнуть не успел, – оставался симпатичным, и виноватое выражение лица не менял. С ним и пошел на Гульшат.

Когда Гульшат метнулась мимо стола в дальний темный угол, гад на секунду дернулся, но сообразил, что к выходу она все равно не поспеет, и что-то сказал, будто утешая. А Гульшат перед туалетом замешкалась, потому что теперь дверь открывалась на другую сторону – и пока сладила с заклинившей соображалкой и скользкой ручкой, парень чухнул и рванул следом.

Чуть-чуть не успел. Вернее, даже успел – успел просунуть пальцы в щель и отжать дверь. Гульшат увидела его немного напряженную улыбку, вдохнула его аромат – богатым выдалось утро на дорогие ароматы, – и услышала, как парень бормочет что-то жалобно-успокаивающее, вроде «Щас-щас-щас, потерпи», словно она и впрямь дотерпеть не могла. Дожидаясь, пока этот симпатяга ей шею сломает.

В том, что сломает, Гульшат почти не сомневалась – и все ровно жалобный шепоток почти подействовал. Страшно хотелось вслушаться, все разобрать и убедиться, что это дурацкая игра такая. Гульшат уцепилась за ручку поудобней, чтобы уверенно и твердо спросить, что происходит и что за дурацкие шутки – и тут у нее чуть кисти из запястий не вылетели. Парень дернул дверь – к счастью, одной рукой – а другую быстро всунул в щель. Гульшат испугалась не лезвия, которого, честно говоря, даже не заметила, а резкого движения – и с размаху шарахнула дверью о косяк, о пальцы парня и о ручку ножа. Стукнуло, звякнуло, охнуло, Гульшат чуть отвела дверь и захлопнула ее еще раз – теперь полностью. И быстро повернула собачку замка.

Она бы долго суетилась, металась в темноте и выкрикивала всякие обидные слова, если бы сразу не наступила на нож. Наступила, подняла, рассмотрела, насколько позволяла щель под дверью – и стала готовиться.

Нож был небольшой, складной, хищного вида, с крохотной латинской надписью на лезвии. Чуть маслянистый и страшно острый, в том числе на кончике, который был как плоское шило. Такой нож покупают не для того, чтобы кромсать колбасу или зачищать провода. Им людей режут. Нож куплен недавно, и старательно заточен – чтобы резать людей. Конкретно ее, Гульшатку Неушеву.

Чтобы никаких Неушевых не осталось.

Зря, что ли, все это здесь, на заводе происходит.

На ее заводе, между прочим.

Телефон остался в сумке. Надеяться оставалось на себя. А еще на нож, освежитель воздуха, флакон с жидким мылом и ведерко с очень горячей водой, которые Гульшат расставила вокруг и постаралась отрепетировать, что и как делать с каждым. Надежда была не особенно мощной – вон как ловко гад Юрия Петровича вырубил, а Юрий Петрович крепкий мужчина. Но надо же поста…

Лучистый отрезок под дверью с грохотом рассекся – и к нему рванулся еще один отрезок, в двери. Гад пробил сосну с одного удара, поняла Гульшат, и прижала спину к стене, а к бедрам – нож и освежитель воздуха.

Вторым-третьим дыру сделает и пролезет, понял Соболев. А что там, за дверью, интересно. В принципе, можно подождать секунд пять – все само и выяснится. А вмешаться всегда успеем. Удар ногой у мужчика был поставленным, но супербойцом буян не выглядел, к тому же замотанную тряпкой правую руку прижимал к животу – пострадать успел. А уж без правой какой он боец – хоть в бой рвется, конечно, на зависть.

Эти мысли пролетели и отпали, пока Соболев, не топоча, но и не мешкая, пересекал зал, чтобы пнуть мужичка по заднице и быстренько призвать к порядку. Уже на лету он заметил седую голову под столом, мучительно знакомую, и, протягивая руку, чтобы похлопать мужичка по спине, сообразил, что седой – тот самый темнила Захаров, который вчера, пока Соболев играл себе в догонялки, наговорил ему в голосовую почту приглашение непременно прийти с утречка на завод. От законных владельцев приглашение, подчеркнул он многозначительно. А теперь валялся под столом. Это тоже что-то значит, понял в некотором ступоре Соболев и еле успел выпрыгнуть из ступора, когда мужичок, не глядя, двинул в его сторону локтем, ступней и снова локтем. Не на шлепок и не на шум, которых не было – просто так, по привычке.

Локтями не попал, ногой чуть чиркнул, но голень захотела отняться, точно ей сапогом, а не изящным ботиночком прилетело. Соболев, немея от боли и возмущения, дал без замаха и хитростей – кулаком в ухо. И улетел сильно влево: уха на пути кулака не оказалось, а голень двигаться не пожелала. Спотыкаческий стиль Леонида и спас: мужичок с выдохом и шелестом, как в китайском фильме, порвал на два куска воздух в точке, из которой едва вывалился Соболев.

Соболев поспешно сместился к столу, через который можно прыгнуть, и к стульям, которыми можно пошвыряться, – и начал по возможности спокойно:

– Мужик, ты откуда такой…

Мужичок выпрямился. и Соболев узнал, откуда он такой. С проспекта Мира он и из Лёниного телефона, в котором сохранились три отличных портрета. Без пальто хлыщ выглядел совсем лощеным и безопасным. Захаров, валявшийся куклой, наверное, так же подумал. Если успел. А я еще вчера, выходит, так валяться должен был – если бы разозлился, что по своей стране меня как по Норвегии гоняют, нагло и неумело, и разбираться полез. Впрочем, и сейчас успею.

Хлыщ дрался лучше, чем пас. Даже без одной руки – ее он так и держал небрежно у пояса. Зато остальными конечностями работал в темпе кукурузного комбайна.

Атаку Соболев заметил, но к столу не успел. Пришлось отступать по стенке в другую сторону. Соболев уклонился раз и другой, а третий почти – и белая волна боли, кольцом раскинувшаяся от ребер, сперла дыхание и помогла разом понять две вещи. Первая – хлыщ с ним играет. Вторая – игра закончится быстро и грустно.

Это было удачно – зачистить два объекта одним хлопком. Миша узнал лысого сразу и от радости чуть не испортил все удовольствие. Помятая рука помогла опомниться – и теперь можно было поработать со вкусом. Жаль, лысый чухнул – сообразительный, гондон, – и геройствовать в отмахе не собирался. Ладно, в догонялки тоже интересно играть. И отыгрываться – и за вчерашнее, и за Славку, и за Костю, и за октябрь, и за то, что приходится по этой арктической степи шарахаться вместо заслуженного отдыха. Зачулманали, блин.

В провинции всегда все через ухо, но Чулманск в этом плане был каким-то телевещанием в дециметровом диапазоне: здесь все происходило предельно нелепым образом, в куче непредсказуемых помех, одновременно и в противоположные стороны. Это здорово нервировало. Миша привык, что реальность реагирует на соприкосновения со «звездочкой», это нормально. Но здесь она реагировала на все подряд, что существенно затрудняло выработку тактики. Как сегодня, например: босс придумал вычурную трехходовую операцию проникновения, с двумя страховками и тремя путями отхода – а Миша спокойненько прошел по старому пропуску Филатова и совершенно на шару ткнулся носом в мишень – в самое яблочко. А теперь и в еще одно. И мало того, что этого никто не заметил, так еще, – судя по сигналам босса и звукам, доносившимся из коридора, – мог не заметить и впредь. Какая-то там бурная ментовская операция происходила, с топотом, щелканьем затворами и хищным сопением. Под это сопение мы и уйдем – если опять не вляпаемся.

Сбоку крикнули:

– Стоять!

Ну вот и вляпались. Неудачно-то как, подумал Миша и быстро ударил всерьез, на раз-два-три. Кулаком получилось вскользь, зато колено и локоть зашли хорошо, на встречку: лысый попытался увернуться, отлетел от стеночки и рухнул шкапчиком.

– Стреляю, – сказали от двери так, что Миша не медля вскинул левую руку повыше и, разворачиваясь, заговорил:

– Ну не стреляй уже, я все, тут с друганом закончил, он сам нарвался.

– На месте стой, лапы в гору. Обе.

Тон был уже не спусковым, так что Миша спокойно завершил разворот, объясняя – главное не умолкать, стрелять принято в договорившего, а не говорящего:

– Так я и стою, а насчет руки не могу, прости, брат, у меня…

Он все-таки замолчал. На пороге вместо ожидаемого спецназовца или хотя бы охранника в дешевеньком черненьком стоял какой-то комиссар-полярник: в корявой кожаной куртке на паршивый костюм – пролетарии такие на свадьбу покупают, а потом в гроб в них ложатся, если пуговка на пузе застегивается. У этого пока застегивалась, но видок был не героическим, типичная такая недовольная физия из-за стекла троллейбуса. И ствол у комиссара был не героическим – отчаянно табельный «макаров». Мент, что ли? Правда, держал его чувак не как мент, а как ковбой, у бедра. И направлял его в самую Мишину середку. Иствуд, блин.

Как жаль, что босс вчерашний трофей выбросил, сбацали бы сейчас «Макарену» на двоих. Ладно, я не Славка, меня в ногу не подстрелишь.

– Товарищ, вы кто? – спросил Миша снисходительно и чуть опустил руку. Самую малость, чтобы посмотреть реакцию.

Реакция ему не понравилась. Иствуд, не шелохнувшись, предупредил:

– Я не шучу, на поражение стреляю. Про перитонит слышал? Обе вверх, живо.

В ногу отсюда фиг попадешь, подумал Миша и объяснил, чуть подняв левую руку:

– Да я ж говорю, у меня тут повреждение, прищемил нечаянно…

– Вчера, что ли? – спросил Иствуд другим тоном. Совсем неприятным.

– Зачем вчера, – сказал Миша, соображая. – Вот сейчас, дверью, понимаешь. Ты из Москвы?

– Рыбак рыбака. Вчера на Химиков ты был?

– Каких Химиков? А не, точно не я. Так это ваши все-таки, по ходу. А я и… Слышь, а Мага тоже здесь? Он же у вас теперь. Ты его спроси, пока глупостей не натворил, мы с ним…

– Был ты там вчера, – удовлетворенно сказал Иствуд и чуть набычился, то ли всматриваясь, то ли целясь. – Ты, сука, думал, что офицера можно, скажем так, ногами херачить, и сойдет, прикроют, да? Ошибся, парень…

– Не было его там, – невнятно сказал лысый от плинтуса и с усилием вытолкнулся спиной на стенку. – Там дружки его были, Глухов и еще один. А он меня пас. Ты каэр, что ли?

Иствуд лицо удержал, но по тому, как он вернул голову в нормальное состояние, Миша понял, что и лысый попал в самое яблочко адамовой хрупкости.

– Как понял? – помедлив, спросил Иствуд, тут же предупредив: – Спокойно лежи.

И даже стволом чуть в сторону лысого повел. Лысый слабо улыбнулся, разглядывая Иствуда сквозь сведенные веки.

– Да кто еще за мной из самой Москвы-то… Я типа двойной, что ли?

– Ты сказал.

– Ох, ребята. А я не верил, что вы на всю голову. То есть я сюда приехал в открытую, считай, и хожу, коры мочу, чтобы на потенциального отработать?

– Ты тут, малой, вообще работать права не имеешь. Тем более сотрудника с собой тащить.

Лысый тронул языком разбитую губу, сморщился и повторил задумчиво:

– Тем более сотрудника.

– С ней уже работают, можешь Зою не включать.

С ней, подумал Миша и вспомнил вчерашнюю бабу, так некстати занявшую ровно то такси, на котором можно было угнаться за лысым. Вот я дурканул. Вот я влез. Вот я попал. Что делать-то? А делать надо, пока мужчина стволом на лысого машет.

Лысый тем временем зашевелился, видимо, в волнении, и забурчал:

– Какое работают, отлезьте от барышни, она не при делах.

– Спокойно сиди, пока до тебя не дошли, – посоветовал Иствуд лысому, качая стволом в такт.

Миша прыгнул на стол.

Он рассчитал, что с первого прыжка уйдет на полметра с линии огня, второй прыжок будет в другую сторону, а третий – на Иствуда, что Иствуд отвлекся, что, скорее всего, заклинится на долю секунды и по-любому не попадет в быстро передвигающиеся ноги.

Иствуд выстрелил сразу, от пояса и в пояс, как в середку ростовой мишени. Звонко.

Мишу будто битой в бок снесли, хорошим бейсбольным ударом – и прямо в стол.

Погасили.

Он рухнул с выдохом, держа на весу руку, только что считавшуюся больной. Ни фига она не больной была по сравнению с боком, который, кажется, порвался весь и нараспашку, вспоротым мешком с гречкой. Обратно вдохнуть не получалось, и это было почти удобно: все, кроме бока и правой руки растеклось по столешнице и застыло вчерашним киселем.

Нет, все-таки не удобно. Грудь защемило. Миша осторожно, через сипящую щелочку, потянул воздух – так, чтобы он не выкачивался сквозь зажужжавшую дыру в боку, – и прошептал:

– Тварь, ты чего…

– Да ладно, – с оскорбительной бодростью сказала тварь. – Царапина, скажем так, почти, заживет через месяц. И сквозное явно. Слышь, коллега, там тебя не задело?

Миша не услышал, откликнулся ли как-нибудь лысый коллега твари. Он пытался понять, как может царапина так болеть – да еще и жужжать при этом.

– Ты на звонок отвечать не будешь, что ли? – поинтересовался Иствуд-тварь, подходя. Пистолет он убрал – не боится больше, гнида. Правильно, хоть и обидно. При чем тут звонок?

– Ну давай помогу, – сказал гнида и ловко, Миша едва охнуть успел, вытащил у него из кармана надрывающийся телефон. – Хм. Глянь-ка – таинственный незнакомец, по ходу, звонит. Просто номер, «Билайн», на семьдесят девять кончается. Отвечать, нет?

Миша смотрел перед собой. Он не помнил, на какие цифры кончался сегодняшний номер босса, как не помнил номеров собственных полевых симок, закупавшихся и выбрасывавшихся пачками. Все равно никто, кроме босса, звонить ему не мог. Возможность спама была формальной и маловероятной.

– Ну как знаешь, – сказал гнида, нажал на кнопку приема сигнала и поднес трубку к уху. Миша выждал секунду и гаркнул:

– Сто!

Туловище разрубилось гильотиной.

Иствуд вздрогнул и сунулся рукой, прямо с телефоном, в карман куртки, спохватился и, зажав пальцем микрофон, снова поднес ее к уху.

Миша, коротко и сипло вздохнув, рявкнул снова:

– Сто! Сто!

Лена приноровилась всматриваться сквозь сумрак в черный зев проходной под цифровыми часами. Часы говорили, что высокие гости почти выбрали двадцать минут, выделенных им от щедрот начальственных. Еще они, каждые полминуты притворяясь термометром, говорили, что солнце, которое все ближе, светит и греет. Воздух потеплел уже на два градуса и был не голубым, а серым. А рассвет уже все замет-не-е. А стужа перед рассветом была еще замет-не-е.

Лена похвалила себя за то, что не постеснялась надеть шерстяные колготки самого колхозного типа. И все равно было холодно, даже в автобусе, особенно ступням. Сволочь ты, торговый центр «Модельная обувь», продающий настоящий Gore Tech, устойчивый к любым морозам, а также изгибам пальцев и погоды. Не тех горе на самом деле, а этих, вернее, этой. Этой дуры, которая до тридцати пяти лет дожила, а все ведется на рассказы продавцов. Да еще продавщиц. Да еще рыжих.

Только валенки. Дресс-код не запрещает, климатическая зона вопиет, а мужики сиволапость принцессы либо перетерпят, либо могут идти в произвольном направлении. В котором, например, выстроились борцы с женским курением.

Кто про что, а Лена про затяжку.

До завершения срока, выделенного московским гостям, оставалась одна сигарета. По хорошему-то две, но давайте не будем наглеть, а лучше проведем эту сигарету так, чтобы не было мучительно и больно, когда Ильдарик вернет в автобус своих сплошь некурящих марсиан.

В эфире была тишина – крики про выстрел, который вроде бы донесся из глубин АБК, Ильдарик, переговорив с Газизовым, умело подавил. Мало ли что в здании могло хлопнуть в рамках карт-бланша, выписанного москвичам. Они дверь взорвали, чего теперь выстрелы считать. Пусть хлопают, разбираются со встречными хлопками и затирают следы, пока время есть.

Лена уронила рацию в карман, нашарила сигареты, дотянулась до рычага, вышла в зашипевшую дверь и огляделась, щурясь от схватившей за лицо стужи. Загнанные в ворота штабные автобусы слепо отсвечивали черными стеклами, зато административно-бытовой корпус «Потребтехники» сиял всеми-превсеми окнами. Под ним густо лежала неровная голубая тень. В тени несколькими кучками размазались вдоль фасада остатки марсиан Ильдарика, особо сбугрившиеся вокруг проходной. Тоже, поди, секунды считали – ну и прислушивались к ходу первой группы, которой пришлось войти досрочно на пятках анонимных москвичей, по приказу московского же гостя.

Вокруг было тихо и спокойно – все, кто мог, на работу уже пришли, опоздавших на «Потребтехнике» не водилось с ельцинских времен, а случайная машина досюда не долетела бы, как частая птица до средины Днепра. Выверни кто из города в район первой промплощадки по какой лунатической надобности, дальше Орловского кольца не проехал бы – там стоял кордон ДПС, подкрепленный блокировавшим дорогу ментовским «КамАЗом». А со стороны второй промплощадки никто не ездил с тех пор, как накрылся окончательно завод промпластмасс.

Лена закурила и, пряча сигареты с зажигалкой, попыталась сообразить, что изменилось в картине застывшего напоследок мира. Насколько различали ошалевшие от вспышки глаза, марсиане с мест не двигались, окна полыхали безупречным тройным оскалом, и вокруг ничего не шевелилось и не издавало никаких…

Издавало. Серая «Chevrolet Нива», приткнувшаяся к самому краю парковки, рокотала, выплевывая быстро растворяющиеся, но уже заметные в почти выбеленном воздухе клочья дыма. А ведь к ней никто не подходил. Дистанционный прогрев движка, может, неуверенно подумала Лена, вглядываясь. И увидела, что за индевелыми стеклами мелькнул бесспорный силуэт, а водительская дверь приоткрылась, и в щели что-то мелькнуло. Раз, другой. Третий. Водитель вышвыривал не окурки, а мелкий мусор. Очень что-то напоминающий.

Последняя дощечка зарылась в далекий сугроб, сверкнув кнопками – и Лена сообразила, что это телефон, лицевая панель дешевой мобилы, а до того были батарея, крышка и симка. Водитель поговорил, осерчал, демонтировал, раскидал и теперь отчаливает.

«Нива», сверкнув белым, сдала назад, вперед-вправо и снова назад, объезжая комкастый снежный отвал, и Лена поняла, что водитель сейчас, так и не зажигая даже габаритов, выедет на дорогу и скроется. А она останется гадать, кто это был, зачем таился в холодном салоне больше получаса и зачем так проворно уходит от возможной засечки и слежки. И от Лены, которая, конечно, не должна засекать и следить, но ловить и сажать вот таких шибко уходчивых должна по жизни. Особенно когда они смываются с места крупных событий, где паслись втихую.

Лена вытащила рацию и сказала:

– Четыре-три, слышишь меня? Четыре-три, это один-семь. Прием.

– Слышу, норма. Новости?

– Дим, тут «Нива» нарисовалась вдруг, «Шурале», сейчас к вам собирается. Ты ее тормозни, ага? Серая, чумазенькая, госномер Кирилл два-семь…

– Так. Дальше?

– Сейчас, – сказала Лена, замерев.

«Нива» замерла, так и не объехав сугроб. Водительская дверь снова приоткрылась, и уже в другую щель выползла черная перчатка, потыкалась в зеркало и снова убралась. Водитель пытался разглядеть, что творится у него за обледенелой кормой.

– Два-семь-девять Харитон-Харитон, – быстро сказала Лена.

«Нива» взревела и, раскидывая снежные салюты, грузным бараном скакнула сквозь сугроб, развернулась почти на месте, врубила фары – и помчалась на ослепшую Лену.

– Дим, он на меня едет! – крикнула Лена жалобно, уронила рацию, отступая не знай куда и судорожно нашаривая пистолет, больно повалилась поясницей и голенями на ступеньки автобуса. Фары полыхали ярко и цепеняще. Лена судорожно, на спине, проскочила в салон, поднялась и со второго раза дернула рычаг.

Дверь с шипением захлопнулась. «Нива» прорычала мимо и, сбавив тон, улетела в сторону пластзавода.

Лена перестала выдергивать запутавшийся в складках пуховика пистолет, дернула рычаг и бросилась наружу, нашаривая в снегу рацию.

Подобрала она ее секунд через пять – для того, чтобы со слабым криком уронить. Потому что к этому моменту завершился предстартовый прогрев изделия СПАЗ-4, со вчерашнего дня дожидавшегося первого испытания в составе комплекса активного подавления. Еремеев подключил СПАЗ, едва программист Муртазин прибежал в цех, крича про автоматчиков, которые ворвались в АБК и взорвали пиропатроном железную дверь к основной площадке. Еремеев убедился, что дирекция не отвечает на звонки, объявил по цеху режим чрезвычайных испытаний, велел вырубать и изолировать все оборудование, проверил тонкую настройку СПАЗ, убедился, что все работники сгрудились по отведенным площадкам, и пять минут беззвучно и односложно молился матерному богу, чтобы он позволил успеть. Бог позволил. СПАЗ мигнул и зажег две одинаковых цепочки голубых искр.

Еремеев, сипло крикнув «Все на изолятор!», вывел ползунок на максимум.

И все, способные держать оружие и воспользовавшиеся этой способностью здесь и сейчас, повалились наземь быстро и почти без воплей.

Глава 3

Чулманск. Адам Дарски и другие

Адам лежал носом в ковролин. Ковролин был приятно серым, похвально новым и ужасно вонючим – до рези в голове. Дико хотелось оглядеться и понять, почему все так резко замолчали и что так множественно обрушилось, едва погас свет. Но когда Адам поднял голову в прошлый раз, чтобы объяснить, наконец, что он здесь человек случайный, ничего не понимающий и вообще американец, рейнджер в черном и с маской, закрывающей лицо, больно пнул в бок и сказал высоким голосом что-то, чего Адам не понял, но уточнять не стал. Он уткнулся лбом в шершавую синтетическую вонь, грустно размышляя над тем, каким идиотом надо быть, чтобы повестись на уговоры Жаркова, а также собственный авантюризм, и сперва тысячу и одну ночь, сгущенную в пятьсот раз, одурело ползать по диким московским красотам и ручным красоткам, отбиваясь от дружеских невинных расспросов и уговоров Жаркова полученными от мастера ремарками, а потом, вместо того, чтобы заживлять истертые выпуклости и обожженные полости, переться в дикую снежную степь, уставленную чудовищными панельными многоэтажками. За которыми, как выяснилось, прячутся черные автоматчики. Захотелось глупому уродцу увидеть настоящую Россию – там, где она уже почти и не Россия. А еще больше захотелось помянутому уродцу, честно говоря, лично изучить уровень и возможности «Потребтехники», а то и, не сходя с места, договориться с ней о сотрудничестве. Украсить перспективы родной фирмы, параметры армейского контракта и свою репутацию в целом. Особенно в глазах мастера. Который поймет, что зря сдерживает порывы любимого подмастерья, и особенно зря запрещает ему проводить разведку боем восточнее родины предков.

Оказалось, не зря. Оказалось, не сходя с места – это довольно унизительно, временами болезненно и очень страшно. И оказалось, что договариваться невозможно чисто физически. Всех, с кем имело смысл это делать, черные автоматчики увели. Втолкнули из приемной Адама и охранника Жаркова, скрутили и выволокли самого Жаркова вместе с охранником, а с ними нервного директора. С теми, кто остался, говорить смысла не было – языки разные, да и пинают больно. К тому же неудобно такому выгнутому разговаривать: Адаму захлестнули пластиковыми наручниками лодыжки и запястья за спиной, сцепив эти петли.

А мастера надо слушаться. Сто раз доказывалось. Теперь вот сто первый. Буду мастеру в лицо заглядывать, ботинки чистить и в туалет по его команде ходить. Выйти бы отсюда.

Ужас прорвался все-таки сквозь пленку трепа, которой Адам старательно оборачивал мысли и чувства. Прорвался и всадил холодные грязные когти. Адама затрясло, он с силой, до красных кругов, уперся лбом в синтетический ворс, выдохнул и подумал: какого черта. Вскинул голову так, что остро вступило в шею, и попробовал посмотреть через левое плечо. Там была опрокинутая тумбочка, дальше стол, и из-за стола что-то неровно высовывалось. Нога в ботинке с толстой рифленой подошвой. В глубоком узоре словно змейка притаилась. С улицы человек пришел, влага с рабочей части подошвы стерлась вонючим ковролином, а глубже снег только растаять успел – и теперь влага блестела под точечными светильниками. Неподвижно блестела: нога не шевелилась.

Адам поморгал и неловко развернул голову, чтобы заглянуть через правое плечо. Рассмотреть ничего не удалось: грудой лежали стулья, сквозь ножки зияла приоткрытая дверь в приемную, в которой что-то редко и тихо шуршало. И тут Адам почуял шевеление совсем рядом, в стороне, от которой с таким трудом отвернулся.

Ужас схватил, как мгновенный клей. Ни развернуться, чтобы поглядеть, ни уронить голову. Адам лежал лодочкой со свернутым бушпритом, и слушал сквозь острое неудобство в шее, как с затылка к нему кто-то подходит. Мягко и чуть неровно. Перед этим прикрыв какую-то дверь. Которой там, за столом директора, не было.

Да какого, собственно, снова подумал Адам и решительно, хоть и чуть неуклюже, развернул лицо в сторону движения. Но там никого не было, и двери не было, – только мебель и мебельно неподвижные подошвы. А голос донесся от адамовых каблуков – не голос, сиплый шепот. Короткая фраза на русском. Адам понял только «Спокойно» и утратил последние ошметки спокойствия. К тому же взыграл застарелый ковбойский синдром – так захотелось не находиться к исходящему парфюмом незнакомцу затылком, аж в заду засвербило и икры свело. Но перевернуться было почти невозможно, а заглянуть себе за лопатки Адам сумел бы, лишь временно перевоплотившись в жирафа. Но это умение он официально утратил в начальной школе, когда был изгнан из театрального кружка за недисциплинированность и смешливость.

Незнакомец, кажется, отошел и завозился с шуршанием и толчками, не столько слышными, сколько передающимися по полу. Раздевается, что ли, с ужасом подумал Адам, напрягся и сказал, с трудом подбирая русские слова:

– Пожалуйста. Я американский турист. Поможьте.

Голос вышел сдавленным и писклявым. Я же его провоцирую, понял Адам, велел себе заткнуться, попытался обратиться головой к шуму и ткнулся в ковролин, кажется, ссадив полноса. Да что ж я как букашка перевернутая, посетовал Адам, заводясь, и дернулся, чтобы порвать хлипкие пластиковые петли – раз и другой. Хребет вскрикнул, а кожа, кажется, рассеклась до костей. Адам выругался и, перекрикивая прилив в ушах, рявкнул уже по-английски:

– Освободите меня, кто-нибудь!

Щелкнуло. Плечи перестало выворачивать, ступни сорвались с крючка и рухнули на пол. Незнакомец разрезал петлю, прихватившую руки Адама к ногам. И на том спасибо – если, конечно, чувак не себе таким образом рабочее пространство открывает.

Адам завозил онемевшими ногами, переворачиваясь. Рука в перчатке коснулась его, и сиплый шепот что-то велел. Без угрозы, но твердо. Адам дернул плечом, сбрасывая чужую руку, и попытался продемонстрировать собеседнику руки-ноги – мол, их-то тоже освободи. Шептун тем же тоном сказал: лежи спокойно, сейчас тебя освобожу. На чистом английском сказал – и Адаму показалось, что очень знакомо. Видимо, от ужаса показалось.

Он замер, соображая. А незнакомец мягко и все-таки неровно – хромает, что ли? – отошел от него и вышел в приемную.

Бандит рухнул на стол внезапно и как-то основательно. Людмила Петровна заподозрила подвох, но быстро убедилась, что бандит не двигается, на толчки не реагирует и дышит еле-еле. Она в несколько приемов спихнула его со стола, боязливо полюбовалась тем, как мягко и плотно, будто тесто, бандит улегся в проход между столом и шкафом. Поколебалась, но стащила маску с прорезями. Внимательно рассмотрела лицо – нестрашное, даже, несмотря на бессознательную вялость, почти симпатичное, и совершенно незнакомое. А она-то подозревала, что свои балуются – за Неушева мстят, младшую Неушеву поддерживают или наоборот, свергают – да мало ли поводов у дураков.

Людмила Петровна хотела сфотографировать налетчика на всякий случай, но телефон повредился во всей это чехарде – слепо пялился серым экраном и отказывался включаться. А стационарный телефон бандит, похоже, повредил, падая. Ни в полицию, ни в администрацию, ни на охрану позвонить не удавалось: гудка не было совершенно.

Людмила Петровна ощупала и подергала все торчащие из аппарата провода и полезла под стол проверить, не там ли вылетел штекер. Свет так и не зажигался, зато голубое окно наконец стало белесым, и действовать приходилось не совсем вслепую. Но едва Людмила Петровна добралась пальцами до телефонной розетки, подстольные сумерки сменились мраком. Щель между панелью стола и полом перекрыли чьи-то ботинки. Людмила Петровна, едва не стесав голову, рванулась ввысь, на ходу успокаивая себя тем, что ботиночки вроде не армейские, как у остальных бандитов.

Зря успокаивала: перед столом стоял натуральный бандит, в бронежилете, куртке и главное – в шерстяной шапке-маске на всю голову.

Людмила Петровна схватилась за прическу, то ли от ужаса, то ли чтобы поправить, и неожиданно для себя выпалила:

– Я его не трогала, он сам упал.

Бандит кивнул и сказал неожиданно мягко и негромко:

– Людмила Петровна, а Сергея Ивановича куда увели?

Проодеколонен он был насквозь. Знакомо как-то.

Людмила Петровна покрепче взялась за голову и сказала:

– Я не знаю! Не знаю!

Хотела сказать еще разок и громче, но бандит снова кивнул, уперся перчатками в стол, заставив ее откинуться на спинку кресла, и напористо сообщил, сверля блестками черных глаз в прорезях маски:

– Людмила Петровна, в кабинете американец лежит, связанный. Это скандал, вы понимаете. Вы его освободите, напоите кофе или чем покрепче – есть ведь? Хорошо. Тут все равно заняться нечем, связи нет и не будет никакой. Идите, пожалуйста.

Людмила Петровна, засуетившись, открыла и закрыла шкафчик, открыла тумбочку и вытащила бутылку из коллекции, в которую Неушев не глядя сгружал все дары, и которую Шестаков, так же не глядя, велел выкинуть. Обойти лежащего бандита не получилось, а перепрыгнуть через него не позволяли юбка, возраст и, в общем-то, все остальное. Людмила Петровна нерешительно посмотрела на стоящего бандита. Он подхватил лежащего товарища за одежду и ловко, в одно движение, оттащил в середку приемной. Людмила Петровна быстро проскочила мимо, открыла дверь в кабинет и тут же прикрыла ее.

– Там еще эти лежат, в масках. А если очнутся – ну или вот этот… Мне что делать?

– Десять минут еще точно не очнутся, а там и милиция в себя придет. Она тут валяется, на первом этаже. Вот пусть между собой и разбираются.

Людмила Петровна открыла рот, чтобы спросить, а что случилось-то такого, из-за чего вырубился свет и все попадали, почему не попадала сама Людмила Петровна и этот вежливый бандит, кто он такой вообще, и куда все-таки делся симпатичный израильтянин, вошедший в кабинет с утра. Но бандит изысканно указал ей перчаткой на кабинет. Людмила Петровна быстро сказала:

– Они когда Сергея Ивановича уводили, с москвичом, говорили про юротдел, это в другом конце коридора.

И юркнула в кабинет, к бубнящему что-то американцу.

– Пал Викторыч, а может, по башкам им надаем сейчас, пока они дохленькие? – предложил Масютин, обшаривая мужика в маске.

Еремеев, отдыхиваясь, махнул рукой – не надо, мол. Срабатывание СПАЗа гарантированно вырубало всех, находившихся в контакте со сплавами железа, минут на двадцать – а человека с гранатометом могло ввести в кому или убить. Но это уже не мы виноваты, а древний народ, который объяснил, от чего погибнет взявший меч. В таких условиях бить контуженых по башке было совершенно необязательно. Масютин и сам это прекрасно знал. Но пар выпустить очень хотелось, кто ж спорит. Пар ой как накопиться успел: и за месяц, и за сегодняшнее дурное утро.

Утро было невероятно дурным: сперва ждали высокое начальство, потом высокое начальство с иностранными гостями, далее высокое начальство велело ждать, не расслабляясь, затем из АБК пошли сигналы о каком-то маски-шоу: то ли полицейской операции, как в кино, то ли рейдерском захвате, как в телевизоре. Наконец прибежал программист Муртазин.

Когда в цехах погас свет и наступила непривычная тишина, Еремеев с ужасом подумал: а если это ошибка или путаница какая-то. Вдруг нет ни захвата, ни стрельбы. Просто кто-то что-то не так понял или решил разыграть кого-то. А я шарахнул секретным оружием по живым людям и мощностям родного завода. Мощности-то ладно, они были штатно запаркованы и защищены от воздействия, но в АБК-то сегодня никто схему не отработал. Одних компьютеров и оргтехники, поди, на несколько миллионов сгорело.

Эта мысль колотилась в голове и даже легких Еремеева, пока он вместе с тройкой ребят поздоровее, оскальзываясь, бежал через двор в АБК. Остальным он велел быть на рабочих местах и охранять цех, а заодно СПАЗ. И отпустило Еремеева не скоро. Даже не при виде мужика в маске, черной форме без опознавательных знаков и с автоматом, скорчившегося у вертушки, через которую работяги шли в цех. Отпустило тогда, когда нормального человека, наоборот, должно было прихватить. Когда Еремеев вышел на лестницу, красиво заваленную взводом полицейского спецназа. Видать, стояли ребятки, ждали команды – а дождались импульса в центральную нервную. И удивиться не успели.

На третьем этаже валялся опять не спецназовец, а такой же, как у вертушки, мужик в маске и анонимной униформе. С таким же вычурным автоматом. Слава богу, из такой же оружейной стали.

– Они живы? – спросили сзади, и едва угомонившееся сердце Еремеева снова оборвалось и затрещало из холодных кишок, а Масютин без затей замахнулся черенком, выдранным из дворницкой лопаты.

– Тихо, – сказал Еремеев, потому что голос все-таки был женским, и повернулся.

К ним подошла молодая и довольно пригожая женщина в черном удлиненном пуховике. Лицо у нее было строгим и немного испуганным, что добавляло пригожести. А руки в карманах добавляли то ли простецкости, то ли, наоборот, загадочности.

– Вы здесь работаете, так? – спросила она напористо. – Это что, короткое замыкание какое-то было?

– Длинное, – сказал Масютин и небрежно оперся о черенок, как шевалье о клинок. – Мать, ты сама кто и откуда?

– Новикова, следственный комитет, – ответила она, даже не пытаясь вытащить руки из кармана или каким-то иным способом показать удостоверение, погоны или какую-нибудь бляху на груди. Груди хватило бы, подумал Еремеев и немного даже испугался за себя. В связи с тем, особенно, что сразу понял: не врет девушка. И Масютин это понял, потому что присмирел и палку убрал за спину. А девушка приободрилась, попав в родную стихию, в которой можно допрашивать и строить всяких посторонних мужиков.

– Это ваши? – спросила Новикова, дернув подбородком.

Масютин быстро оглянулся и кивнул. Пробежавшие по коридору Яманаев и Лодыгин возвращались на голоса.

– Вы представьтесь, пожалуйста, – сказала Новикова Еремееву.

– Еремеев Павел Викторович, начальник КБ, и. о. главного инженера. Это ваши вояки, что ли?

– Не совсем, – сказала Новикова. – Можете кратко сказать, что случилось?

Еремеев развел руками, посмотрел в обе стороны и начал:

– Ну, я бы сказал, рейдерский захват, причем не первый…

– Это я в курсе, – оборвала Новикова. – Вы скажите, вы из какого-то оружия выстрелили, или что? Просто для понимания.

– Просто для понимания: была приведена в действие наша разработка. Штатно. Остальное – извините, секретная информация.

– Они живы хоть?

Еремеев пожал плечами.

– Ну вы же видите. Очнутся минут через пятнадцать.

Новикова поморщилась и уточнила:

– А у вас право есть на такое, как это, штатное приведение в действие?

– Есть у нас все, – сказал из-за плеча Яманаев. – А у вас право есть с автоматами по заводу бегать?

– Я без автомата, и вообще, – сухо сказала Новикова и осторожно выпростала руки из карманов.

Масютин охнул, кто-то свистнул, а Еремеев, растерявшись, просипел:

– Ну, это еще повезло – на периферии были, и металл изолирован – телефон, что ли?

Новикова прострелила его непременно синими – в полутьме коридора не понять, но какими еще, – глазами и хотела сказать что неласковое. Но ей самой сказали: «Позвольте» и осторожно, но прочно взяли за запястье.

Мужик в униформе охранника и с заводской нашивкой на груди быстро исследовал ладонь Новиковой и сообщил:

– Ну, ожог, сильный, но более-менее чистый. Пластмасса потекла, так? Надо спиртом обработать и повязку, тоже спиртовую. Пойдемте, я знаю, где есть.

Новикова оглянулась почему-то на Еремеева. Еремеев открыл рот, но охранник сказал:

– Ребят, там в юротделе Шестаков и номенклатура из Москвы связанные, и с ними еще эти вот с автоматами, три штуки. Очнутся – нехорошо получится. Вы бы поспешили.

Масютин, что-то прошипев, гулко ткнул палкой в пол и рванул в сторону юротдела так, что Еремеев на всякий случай решил не завидовать ни Шестакову, ни рейдерам. Яманаев с Лодыгиным, переглянувшись, затопали следом.

Еремеев снова открыл рот, но обнаружил, что Новикова об руку с охранником уже удаляется в крыло приемной. Хороша парочка – хромоножка да сухоручка. Еремеев опомнился, нагнал их и как бы между прочим поинтересовался:

– А вы откуда, собственно?

Мужик прервал увлекательный рассказ о наружном применении хорошо очищенной водки и легко объяснил:

– Да я после ночной отсыпаюсь, в себя прихожу – стук, крики, р-раз – свет погас. Ну я туда, сюда – все лежат, вот, на вас выбежал.

Акцент у него тоже был легким – легче, чем, допустим, у Яманаева. Зато парфюмом он злоупотреблял тяжко.

– А оружие где? – спросил Еремеев.

– Да какое у нас оружие, – сказал мужик, широко улыбнувшись и хлопнул локтем по висевшей на плече сумке. – Журнал проходок наше оружие. Вот, товарищ следователь, сюда проходите, пожалуйста.

Новикова хмыкнула, толкнула дверь, перешагнула через какое-то черное тряпье и очередного захватчика, лежавшего мордой в пол поперек приемной, присела на стул возле пустующего стола секретарши и неловко, левой рукой, расстегнула пуховик. Под пуховиком оказались синий свитер, черная юбка и толстые колготки. А также грудь и коленки – такие, что сквозь любой слой шерсти насквозь прожгут.

Еремеев, почти не замешкавшись, отвел глаза, тоже перешагнул кучу одежды, прислушался и спросил охранника, деловито открывавшего директорские шкафчики:

– Шестаков в юротделе, а кто в кабинете-то, я не понял?

Из кабинета доносилось невнятное кудахтанье на два голоса, женский и мужской.

Мужик, не оборачиваясь, пожал плечами и тут же восстал с двумя бутылками наперевес, брякнул их на стол и прицельно заозирался. Новикова смотрела на него с интересом, держа наизготовку ладошку с неровными алыми полосами.

– Проверю тогда, – буркнул Еремеев и, бросив короткую дробь по косяку, заглянул в кабинет.

Там царила картина из цикла «Гостям рады». На полу, оперевшись спиной о директорский стол, сидел мордастый парень нерусского вида – ну и нетатарского, радикально не местного, – держал в одной руке бутылку с марочным армянским коньяком, в другой – граненый стакан, заполненный явно тем же коньяком, прихлебывал по очереди из обоих сосудов, вздыхал и мычал что-то совершенно непонятное, но ужасно жалобное. А рядом с ним, уперевшись ладонями в коленки, как Снегурочка перед детсадовцем, стояла Людмила Петровна, нараспев бормотала что-то почти понятное и время от времени, рискуя равновесием, поднимала ладошки, чтобы поддержать трясущуюся руку парня или не дать ему шарахнуться встрепанной башкой об угол столешницы.

Ни на торчащие из разных углов бессознательные ноги в грубых берцах, ни на обалдевшего Еремеева парочка никакого внимания не обращала.

Зрелище было чарующим.

Еремеев с трудом сообразил, что надо бы попробовать узнать суть и смысл происходящего. Он убил на это кучу времени, но поглощенная взаимопониманием парочка оказалась неготовой к членораздельному отвлечению на внешние раздражители.

Еремеев плюнул, рассудив, что бандюки в кабинете уже обезоружены, так что первые полчаса после восставания из полумертвых заметного вреда от них не ожидается. И вернулся в приемную.

Там творилась какая-то ерунда. Рука Новиковой уже была перебинтована чем-то похожим на располосованную мужскую сорочку, не исключено, что из директорских запасов. Новикова держала руку на весу, но внимания на нее не обращала, а во все глаза смотрела на вещающего охранника. Который, покосившись на Еремеева, деловитым докторским тоном закончил не докторскую речь:

– Ну, диск посмотрите, сами все поймете – только сегодня же. На диске – всё. И у вас доступ к мейлу Терлеева есть ведь? Почту его тоже проверьте, Елена Николаевна, там интересно. Все, удачи.

– Откуда вы знаете, как меня…

– Ну Артем же, – терпеливо¸ будто не в первый раз, сказал мужик, улыбнулся и вышел.

– Что это? – спросил Еремеев, глядя на плоский футлярчик в руке у Новиковой.

Она перевела взгляд на футлярчик и, поспешно упихивая его в карман, сказала:

– Э, Павел… А вы с этим сотрудником знакомы или?..

Еремеев понял, что она просто не запомнила его отчество, но все равно обрадовался такому обращению и собрался было сказать что-нибудь остроумное про круг лиц, с которым предпочитает знакомиться. Но тут ребята с шумом, спотыканием и опрокидыванием мебели заволокли в приемную Шестакова и сухопарого джентльмена, сохранившего остатки лоска на отдельных фрагментах поверхности. Видимо, ту самую номенклатуру. Где уж охранник слово такое нашел.

Выглядели оба плохо, зато были живыми.

Вылетевшая из кабинета Людмила Петровна завертелась и заохала, опрокидывая всё и всех. Выползший следом иностранец присел на стул, пьяненько улыбаясь. Новикова, взыграв действительно синим глазом, вскочила и принялась командовать, ругаться и немножко допрашивать. А Еремеев, выглянув в окно, увидел всполохи подлетающих к воротам синеглазок, подумал, да и пошел обратно в КБ, к СПАЗу и народу. Здесь ему делать было нечего.

И никто на третьем этаже в ближайший час не вспомнил ни про мужика в форме охранника, ни про Гульшат с Захаровым, ни про фээсбешников.

Глава 4

Чулманск. Леонид Соболев, Марат Маликов

– А если они умерли? – спросила Неушева плаксиво.

Простреленный хлыщ зло хахакнул и тут же замолчал, шевеля выпендрежными подошвами – больно стало. А Соболев рассудительно объяснил Неушевой и себе:

– Да живы, что вы, в самом деле. У того пульс, я же слушал, а Юрий Петрович – ну, сейчас мы его…

На того Неушевой было плевать, а вот за Захарова она переживала, как за родного. Теребила его, водрузила голову себе на колени и разве что искусственное дыхание делать не пыталась.

Под окнами шумело и клокотало – к выбывшим бойцам подоспела помощь. Которая бывает необходимой и несвоевременной. Соболев потрогал шею каэра, решил, что чем позже тот придет в себя, тем лучше. Осторожно, накинув шарф, поднял пистолет и подсунул его под спину любимому коллеге – так, чтобы контакта не было, но чтобы контрик, оклемавшись, даже перепугаться потере табельного оружия не успел. И пошел к Захарову.

Захаров выглядел и впрямь не очень хорошо. Лицо у него было серым и осунувшимся, а дыхание дробным, как разговор в бричке.

Соболев не без труда опустился на корточки – все-таки хлыщ что-то ему не порвал, так отбил, – вгляделся в лицо Захарова, судорожно вспоминая правила реанимации вырубленных пенсионеров. Ничего определенного не вспоминалось.

– Так. А давайте-ка мы сейчас водички ему дадим, – сказал он, чтобы сказать что-нибудь, и уверенно подхватил Захарова за затылок, неожиданно горячий под мяконькой сединой. – Девушка, вы из чайника нацедите, пожалуйста. А, света нет. Ну тогда зачерпнуть…

– Стоп-стоп-стоп, – сказали сзади, и Соболев вздрогнул.

Рядом, тесня его, опустился на колени мужик в черной форме. Он отвел руки Соболева, подсунул ладонь под седину, не глядя отодвинул Неушеву, которая с готовностью отползла на пяточках, и начал что-то делать с Захаровым. Соболев несколько секунд оторопело пытался понять, что творится, по шевелению обтянутой черным сукном спины, с трудом поднялся. И сумел разобрать, что мужик, проворно перевернув пенсионера на живот, оттянул ему веко, губу, подержал руку на шее, и вдруг сильно потер Захарову уши – счищая, как кожуру с арахиса.

Неушева ойкнула, а Соболев дернулся спасать старика. Но старик зашипел сквозь зубы и повел руками. Мужик одобрительно буркнул и сделал что-то возле головы Захарова – ладно не возле ушей. Отвел ладони в стороны, и Захаров сел, точно прихваченный к ладоням лесками.

– Юрий Петрович! – взвизгнула Неушева, бросаясь на дедушку и без малого ломая ему шею неуклюжим объятием. Мужик поспешно отодвинулся, встал и, отряхивая штанины, неровно отошел в сторону. Запах парфюмерного салона остался.

Захарова относительно прочно сидел на полу, озираясь с потрясенным видом, которому сильно способствовало щебетанье Неушевой. Как содержание, так и плотная пронизывающая форма. На словах «А этот гад вас ударил и за мной погнался с ножом» хлыщ на столе снова зашевелился и невнятно, но смачно выступил в столешницу. Соболев опять ощутил пару тяжких вязких комков в районе печени и посоветовал:

– Ты молчи, мужчина, а то сейчас второго разбудим.

– А второй кто? – полюбопытствовал оживитель старичков, разглядывая каэра, как интересную корягу.

Соболев почесал бровь, зыркнул на присутствующих и спросил:

– А вы-то кто, товарищ спаситель?

Мужик словно обрадовался:

– Да охрана, видите же. Меня тут послали обход провести, узнать, все ли в порядке. Ну и заодно, Гульшат Сабирзяновна, вам просили передать…

– А мы знакомы, да? – спросила Неушева, старательно вглядываясь в охранника, который так и не выходил из затемненного угла.

– Ну, вас-то кто не знает, – сказал охранник серьезно. – В приемную от соседей ваших звонили, из дома то есть вашего. Сказали, к вам в дверь котенок ломится, орет, не дается никому.

– Ой, – протянула Неушева. – Так это соседский, наверное. Он ко мне уже… Ой, замерзнет ведь. А Гавриловым звонили?

Охранник пожал плечами и снова склонился над контриком.

– Юрий Петрович, вы как? – спросила Неушева, разбрасывая беспокойные взгляды. – Мне, оказывается домой… А, ну вы слышали. Или все-таки собрание надо провести?

Соболев прыснул. Захаров сказал:

– Собрание, Гульшат Сабирзяновна, боюсь, переносится, э-э, на некоторый срок. Молодой человек, на заводе что творится? Живые есть?

– Вскрытие покажет, – ответил охранник, и Неушева опять закрутила головой. Но неведомый котенок был для нее важнее любого вскрытия. Дите ведь совсем, боже мой, подумал Соболев, – оттого и храбрая такая. Будь постарше, впрямь под вскрытие угодила бы.

Захаров довольно бойко поднялся, проигнорировав протянутые с двух сторон руки, и вопросительно посмотрел на Соболева. Соболев изобразил губами: «Вечером». Захаров чуть кивнул и сказал:

– Давайте-ка я вас провожу, Гульшат Сабирзяновна. Защитник из меня, как показывает практика, никакой, но уболтать охрану или милицию – виноват, полицию, – буде они попадутся на пути, я, надеюсь, сумею.

Неушева покивала, снова рассыпалась в благодарностях, подхватила богатую шубу и нетерпеливо зацокала каблучком у порога. Захаров церемонно пожал руку Соболеву и охраннику. которому что-то вполголоса сказал, – тот так же вполголоса ответил, – протяжно посмотрел на хлыща, перекинул пальто через руку и вышел, пропустив Неушеву. Через секунду она сунула голову в дверь, прозвенела: «Спасибо большое, до свидания!» – и уцокала прочь.

Соболев с облегчением сполз на ближайший стул и спросил:

– Менты допрос где ведут, в приемной?

– Ну, пока намереваются, но, думаю, остановят выбор именно на приемной, – ответил охранник, выйдя наконец из темного угла. – Простите, у вас часом ручки с бумажкой не будет?

Соболев, подивившись несколько вычурному строю фраз, подумал, кивнул, пошарил по карманам, выдрал двойной листок из блокнота и протянул охраннику вместе с одним из карандашей, которые вечно таскал с собой. В первой командировке случайно получилось, а потом стало традицией. Охранник кивнул в ответ, сел на стул, чуть отставив ногу, буркнул что-то типа «Сейчас» и быстро зачиркал по листочку. Стих потребовалось записать или философское умозаключение вселенского масштаба. Не снимая перчаток, которые успел зачем-то натянуть. Недаром говорят, что охранная работа по интеллектуальной нагрузке уступает разве что депутатской. Кроссворды увеличивают словарный запас, постоянные размышления углубляют познание себя и мира, наблюдение за всем на свете выращивает логические навыки и чуткость к гармонии, а требования гигиены засталвяют писать в перчатках. Даже лицо охранника, которое Соболев наконец рассмотрел, светилось живостью, умом и загаром. Или солнышком, залившим зал сквозь просторные окна. Чего-то меня в архивную стилистику бросило, надо печенку проверить, подумал Соболев с неудовольствием и спросил:

– А что, в приемной телефоны работают?

– Прошу прощения? – изысканно осведомился охранник, добивая второй листочек. Скоропись у него даже в перчатках была завидная.

– Ну, вы сказали, что Гульшат Сабирзяновне соседи позвонили – а я так понял, тут вся электрика накрылась, в том числе телефония.

Охранник лихо добил страничку, поднял голову, пожал плечами и объяснил, осторожно закидывая ногу на ногу:

– Дело в том, что они раньше успели позвонить. А сейчас, по всей видимости, дозвониться уже не могут.

– Бедный кот, – сказал Соболев.

И тут дырявый хлыщ приподнял голову, пометался глазами по охраннику и рявкнул:

– Таксофон!

– Чего? – настороженно уточнил Соболев, готовый к тому, что хлыщ отвлечет их внимание да и бросится с очередным припасенным ятаганом наперевес.

Охранник, не исключено, испугался того же. Он встал, убирая писчие принадлежности в карман, и смерил хлыща длинным взглядом.

– Фраи-то по почте?.. – непонятно начал хлыщ.

Охранник шагнул к нему и коротко, но сильно ударил кулаком под ухо.

Хлыщ мотнул головой и со стуком уронил ее на стол.

Соболев тоже вскочил, не понимая.

– Сам ты таксофон, – сказал охранник с презрением, потирая костяшки. – Еще обзывается, гаденыш.

– Мужик, ты чего вообще? – спросил Соболев, не зная, что делать. Резкость и прозорливость собеседника пугала. Или это не прозорливость, а он с самого начала намеревался кулачками поработать, потому перчатки и надел?

– Я прошу прощения, – сказал охранник. – Не сдержался.

Она развернулся и пошел к выходу, стараясь не хромать. Что значит хорошая обувь – в ней и хромоножке легче.

Соболев туповато смотрел, как охранник подбирает и отряхивает брошенную, оказывается, у порога куртку – не форменную, кстати, лишь похожую. А его ботиночки с корявыми форменными берцами, как говорится, рядом не валялись. Зато с хлыщевскими валялись. Совсем рядом. А теперь вот хлыщ рядом валялся. В ботиночках.

Охранник на миг вскинул руку, то ли салютуя, то ли разминаясь, и вышел. Через секунду дверь слабо клацнула.

И в голове у Соболев клацнуло.

Он тряхнул хлыща за плечо – башка мотнулась, – открыл рот, отчаянно покосился на контрика, подхватил зачем-то пальто и бросился из зала. За дверь он выскочил, когда охранник уже готовился уйти за угол, к лестнице.

– So what `bout Frye? – крикнул Соболев.

Черная спина не дрогнула и не сменила угол наклона. Она просто скрылась.

Соболев рванул следом, охнул от вилочки под ложечкой и заковылял, нащупывая баланс между нестерпимой болью и нетерпимой медлительностью. Он выскочил на лестницу, когда черные плечи спустились на два пролета. Соболев запрыгал через ступеньки, не отвлекаясь на звуки сверху, где кипела самая жизнь. На последнем прыжке одной ступеньки не хватило. Зубы брязнули, а хребет верхушкой чуть не выломал затылок. Зато в пустой и темный коридор первого этажа Соболев вывалился вовремя. И успел заметить, как далеко впереди, перед входными турникетами, равняется с косяком дверь, ведущая в комнату охраны.

Соболев, подышав, приблизился к двери, но взяться за ручку не успел, потому что заметил движение за черными стеклами «аквариума», из-за которых охранники по утрам и вечерам утомленно рассматривали работяг и гостей с важными корами. Теперь «аквариум» был пуст и заброшен – как и весь первый этаж. Сюда почти не долетали звуки ни сверху, ни со двора.

Соболев облокотился о первую вертушку, пальцами чуть отвел захлопнутую, но не запертую форточку «аквариума», и заговорил по-английски:

– Мой друг родился в Андижанской области. Его отец, уйгур из Восточного Туркестана, в молодости бежал из Китая в СССР, учился в Ташкенте и Казани, откуда привез жену, но умер в Оше от вспышки малярии. Мать в одиночку подняла сына, хотела, чтобы он стал переводчиком – а он с детства знал узбекский, киргизский и немного таджикский, как все вокруг, плюс еще уйгурский, татарский… В общем, парень мог общаться почти на любом тюркском языке, к тому же немного говорил по-китайски и успешно учил английский. Только мама умерла, и парень пошел работать на местный хлопковый завод, а заочно учился на химфаке и играл в драмкружке. Пока не началась резня между узбеками и киргизами. У моего друга сожгли дом и крепко помяли его самого. Он уехал в Россию, нашел единственного родственника – младшего брата матери, который помог ему…

За стеклом что-то хлопнуло. Соболев прислушался и толкнул форточку посильнее. Она уползла внутрь, но виднее от этого не стало. Из черного проема несло теплом, гуталином, табаком и искусственным бульоном, которым разводят пакетную лапшу. Соболев нагнулся к самой форточке и продолжил:

– В любом случае, мой друг отслужил в армии, окончил юрфак и умудрился, со своими-то знаниями, улизнуть от КГБ, хотя беседы с ним проводились. Он устроился в отдел переводчиков при местном правительстве, потряс знаниями чиновников и начал было расти по службе – но не успел. Татары тогда хотели прямых контактов со всеми на свете, они хотели продавать самолеты и «КамАЗы», покупать лапшу и магнитофоны, флагами трясти и все такое. И моему другу поручили готовить великий визит какого-то главного татарина на север Китая и в Пакистан. И вот где-то между ними мой друг потерялся.

Несколько входных дверей асинхронно хлопнули, на миг просыпав на пол солнечные отрезки. По коридору беззвучно проскочил холодный вздох. Соболев заговорил торопливей и быстрей:

– Я не знаю, что было с моим другом дальше. Я знаю, что он встретил моего дядю, и они помогали друг другу, и никогда не подводили. И в этот раз я думал, что он мне поможет ради моего дяди, как я пытался его дяде помочь! Нияз, я пытался, честно! И я буду пытаться! Что?

И уже по-русски повторил:

– Что?! – понимая, что ослышался, что никто ничего ему не ответил, и что последнюю пару минут вещает в пустоту.

Соболев сунулся в форточку, с запоздалым ужасом вспомнив: «Вот тут мне ее и отрубят», вслушался, выскочил обратно и, задыхаясь, распахнул дверь в сторожевую настежь.

Внутри «аквариума» не было никого и почти ничего – длинным козырьком стол с телефонами и черными экранчиками, три стула, два шкафа, дверь между шкафами. Дверь была открытой. Соболев почти на автомате прихватил со стола посверкивавший орлом паспорт и выскочил в тот самый запах гуталина-лапши-несвежести, заполнявший каморку с двумя койками и несгораемым шкафом. Пару шкафу пыталась составить еще одна дверь, стальная и незапертая. За ней был короткий тусклый коридорчик, упиравшийся в такую же стальную-незапертую, а за ней – двор завода, морозный, истоптанный, заставленный машинами и оставленный людьми.

Единственный человек стоял посреди двора – невысокий коренастый дворник-азиат. Он растерянно смотрел в сторону ворот, комкая в руке что-то ярко-синее, как курсистка платочек.

– Слышь, земляк, мужик такой хроменький, с меня ростом, куда прошел, не видел? – задыхаясь, спросил Соболев.

Дворник, повернувшись всем корпусом, поморгал смешными глазами и протянул Соболеву зажатую в руке шерстяную шапку невозможно лазурного цвета. Соболев посмотрел на нее, на дворника, благодарно кивнул, потому что и впрямь выскочил на мороз топлесс – и побежал к воротам, вдеваясь в пальто. Не так уж он и отстал, да и за воротами наверняка менты всякие толклись. Не мог этот клоун далеко уйти.

Похоже, смог. За воротами впрямь суетились менты и неопознаваемые силовики. Соболева прихватили два крайне молодых и крайне суровых полисменчика, вооруженных резиновыми дубинками – а кобуры застегнуты от греха, ага. Соболев ткнул им в нос удостоверение майора Матвеева и быстро расспросил, кто куда ходил и ездил последние две минуты. Полисменчики замычали и запереглядывались с довольно искренним недоумением, один вызвался было уточнить, не видел ли чего третий пост, но тут же отдернул руку от рации.

Соболев, зверея, поинтерсовался, где они были две минуты назад. Курили оба, паразиты, мордами к второй промплощадке – «Ниву» какую-то караулили. Соболев грозно велел соплякам бдеть во все стороны, как герб в 3D, осмотрел снег, нашел знакомый отпечаток с пятью крестозвездами – молодец хромоножка, не скрипнув, куряк миновал, – и поковылял в указанную носком сторону. В сторону города, собственно.

Ковылять пришлось недолго – колея впадала в кольцевую развязку и дальше – в Машиностроительное шоссе, которое шло вдоль города, выстреливая свороты в его сторону каждые полкилометра. Машины шикали мимо не густо, но почти ритмично. Железный хромец разыграл с Соболевым примерно тот же фокус, который Соболев и Цехмайстренко разыграли вчера с хлыщом. А если не разыграл, то разыгрывает ровно в эту секунду.

Соболев наддал, но почти сразу сбросил газ и задумался. Хорошо, догонит он эту заразу, схватит – дальше-то что? Допрашивать? Сдавать контрикам? Вкалывать правдогонку? Нечего с ним было делать. Зараза был как медуза или снежинка, которыми можно любоваться одному и тихо, никому не показывая – иначе растает и порвется.

А теперь, Лёнечка, тебя самого порвут. Какая жалость.

Соболев обнаружил, что до сих пор сжимает в задубевшем кулачке удостоверение, раздраженно сунул его в карман пальто, озадачился и эдаким престидижитатором, специализирующимся на аусвайсах, вытащил паспорт. Тот, что схватил со стола охраны завода и нечувствительно прибрал, выбегая наружу.

Паспорт был его собственным – не Соболева, конечно, а Матвеева. Тем самым, который Соболев, проходя утром на завод, предпочел для сокращения процедуры оставить охранникам. Первый-то раз он по удостоверению заходил, и то была сказка о потерянном времени, написанная беспощадным графоманом.

И очень, стало быть, сей паспорт охрану заинтриговал, раз так и остался лежать на столе, а не в специально предназначенной для этого ячейке стенного шкафчика. В номера с его помощью играли или еще как-то с документами работали, мельком объяснил себе Соболев и засунул было паспорт поглубже во внутренний карман. Стоп.

Он торопливо, не обращая внимания на костенеющие от мороза руки, пролистал страницы и поймал едва не упорхнувшую бумажку. Из его собственного блокнота, исписанную его собственным карандашом. Стыренным на память.

Спасибо за стишата, подумал Соболев, разворачивая листочек затрясшейся вдруг рукой и уже понимая, что раз не охранник это был, то и не стишата он записывал.

Но такого Соболев не ждал.

На бумажке было полсотни коротких строк на английском, довольно четких по форме и смыслу.

Соболев, десять лет назад выбивший из себя умение читать вслух что бы то ни было, не заметил, что, пролетев текст раз и другой, бормочет подворачивающимися от ветра губами:»«Хеймдалль» – система подавления активной защиты, отменена в проекте в прошлом сентябре, не существует… «Сумукан» – система активной защиты, разрабатывается UCC и Motorola, испытана в марте. Параметры… Есть альтернативные разработки, которые ведут мелкие компании, в том числе New Frontier Hardware и Boro Security, шансы оцениваются как… С лета усеченная версия по согласованию… с кем?.. С военной администрацией, что ж он сокращает так… На базах американских компаний в Ираке и Афганистане, перечисление… Ага, и даже нефтяники… Три протокола о намерениях с инженерным корпусом, возможно итоговое подписание в феврале…»

И снова улыбается как дурак, упершись в последнюю строчку: «Варшавский договор исполнен».

По радио без объявления войны завыл кто-то модный, и Марат на секунду отвлекся от все равно пустой дороги, чтобы переключить станцию. А через секунду чуть не сдох: На дорогу перед машиной строевым шагом выперся мужик, зырящий в телефон, что ли. До него было метров двадцать, и Марат особо не втапливал на такой-то дороге – но дорога-то была совершенно растакой.

Бить по тормозам на растакой дороге – последнее дело, но чего оставалось-то. Марат ударил, вводя машину в управляемый юз и обрывочно молясь милосердному Аллаху, пустой встречке и мягким сугробам по обочинам.

Lancer с визгом заболтался по кочкам, не отрывая носа от растущей фигуры, и лишь в корпусе от нее отскочил чуть вправо, забрасывая корму вперед и разворачиваясь, чтобы сковырнуть задумчивого пешехода последним щелчком. Дернулся и застыл в оседающей снежной туче.

Марат влип мокрой спиной в спинку кресла, пытаясь продышаться. Задумчивый пешеход вместо того, чтобы падать в ужасе или бежать куда подальше, сосредоточенно ковырялся за пазухой. Травмат достает, что ли, подумал Марат, мгновенно взбешиваясь, воткнул кнопку аварийки и выскочил наружу, рыча короткие лютые слова, ни одно из которых от злобы и напора целиком не выговаривалось.

Пешеход посмотрел на него рассеянно, выпростал пустые руки и что-то сказал.

– Че-го? – переспросил Марат, не веря.

– Курить не будет? – растерянно улыбаясь, повторил пешеход.

– Вот ты красава… – начал Марат и замолчал. Захлопал по куртке, вытащил пачку, протянул прохожему и сказал: – Ты вообще в порядке? Может, подвезти?

– Да не, спасибо. Уже подвезли, – ответил тот, выковыривая сигарету из пачки. Далось ему это дело с трудом, дальше легче не стало. Он тупо посмотрел на сигарету и сказал, засмущавшись:

– А огоньку?

– Так есть хочется, аж переночевать негде, – буркнул Марат, окончательно успокоившись, и принялся обхлопывать себя в поисках зажигалки. Аплодисменты оказались бурными и продолжительными. Зажигалка нашлась в специальном кармашке джинсов, очередь которого, как всегда, пришла последней.

– На. А ты, братёк, совсем звонкий, а?

Смертничек сказал:

– Елки. Я ж курить бросил. Извини, ладно?

И заозирался, видимо, только сейчас заметив, где находится.

Марат кивнул, забрал у него сигарету, повертел в руках, кинул в полосы жеваного снега под ногами и уточнил:

– Давно бросил-то?

– Да это… – рассеянно сказал смертник и завис. – Давно. Ага. На Новый год как раз. Десять лет, значит, будет.

– Так ходить через дорогу будешь – не будет, – пообещал Марат. – Айда отвезу куда скажешь.

– Да не, спасибо. Я тут договорился, – сказал он и показал куда-то в сторону пустыря.

– Ну смотри. Договорился – держись. Удачи.

Соболев, глядя на удаляющийся Lancer, еще раз прошептал «Спасибо». Потом тряхнул головой, огляделся и понял, что в эйфории немножко заврался, так что следовало воспользоваться предложением доброго чулманского самаритянина. А с другой стороны, хорошо, что отказался. Разболтался бы от счастья, стал бы снова бумажку смотреть или всячески намекать славному водителю, какие чудеса бывают на свете.

А ведь нельзя. Нельзя показывать эту бумажку никому на свете, включая самое разначальство, жену, любимых племянников и провереннейших братьев по оружию. Никому нельзя сдавать этого человека. И самому нельзя помнить любые подробности и все мусульманские имена, начинающиеся на Н.

Так будет правильно. И перспективно.

На вытянутую руку остановилась следующая же машина, громоздкий новый УАЗ с усатым водителем. Обилие самаритян в зоне промышленной лесостепи почти пугало. Соболев попросил добросить до города, мужик, приводя московскую душу в ужас, мрачно уточнил: «Куда надо-то?», рыкнул, что все равно мимо гостиницы «Чулман» ехать, а чай в термосе вон, в ногах стоит, попей, а то белый весь.

Соболев всю дорогу тихо улыбался, на прощанье чуть не схлопотал в морду за попытку расплатиться и заулыбался еще сильнее. Он набрал и быстро проинструктировал Цехмайстренко, не позволив ей ни прорыдаться, ни извиниться, ни рассказать про ужасы последних суток. Собрался и поехал в аэропорт – и там не выдержал последний раз. Наорал на ноющую Цехмайстренко, отправил ее в Москву, а сам засел у кромки зала вылета. Соболев пропустил два рейса в Москву, внимательно разглядывая пассажиров, не сомневаясь, что теперь-то узнает – и опять сомневаясь. Потом плюнул и улетел.

И прекрасно успел с отчетом и со всем остальным.

Соболев не вспомнил про Неушева и про свое обещание сделать все, что возможно. Он решил, что и так сделал все, что мог. Ведь Варшавский договор исполнен.

Наверное, Соболев имел на это право.

Часть восьмая. Дядя ведь недаром

4 декабря

Глава 1

Чулманск. Сабирзян Неушев

– Пять минут – и все. Ждать больше не могу, – вполголоса сказала судья насморочному лейтенанту.

Тот что-то зашептал, напористо пыхтя. Судья прервала его движением пухлой руки и отрезала уже громче:

– Мне это неинтересно. Начальнику своему будете докладывать. Пять минут, поняли?

– Простите, я опоздала, – донеслось с лестницы.

Неушеву был все равно, но он все же покосился и увидел, что по коридору стремительно несется следовательша, на ходу снимая нелепый черный пуховик. Неушев представлял себе верхнюю одежду подтянутой дамочки несколько иначе. Не то чтобы он специально отвлекался на такие размышления… Неважно.

Следовательша уже дошагала до судьи, кивнула всем, странно посмотрев на Неушева, – Неушев отвел глаза, – и что-то объяснила судье, пытаясь вручить файл с бумагами. Судья отмахнулась и укоризненно сказала:

– Позвонить-то можно было.

Следовательша подняла забинтованную ладонь, открыла рот, закрыла его и развела руками.

Судья покосилась на перевязку, буркнула «Ждите» и ушла в свою дверь.

Секретарша пригласила всех в зал через минуту, через две вышла судья и, протараторив формальные предисловия, спросила, есть ли ходатайства.

Следовательша встала и принялась говорить. Вскоре Неушев уловил нетипичное движение со стороны лейтенанта. Лейтенант, который на таких технических выездах знай дудел носом да бдительно рассматривал колени присутствующих дам, теперь пялился не на скрытые столом колени следовательши, а в лицо ей. Пялился потрясенно, почти беззвучно – и тянулся к карману брюк. Стрелять сейчас будет, спокойно подумал Неушев и решил послушать, раз такое дело.

Дело было непонятное. Следовательша говорила, что в связи со вновь открывшимися обстоятельствами управление следственного комитета снимает с гражданина Неушева обвинение, переквалифицирует его в свидетеля и отзывает ходатайство о продлении ареста гражданина Неушева, в связи с чем просит освободить его из-под стражи немедленно.

Лейтенант отчаянно сигналил скучавшему в углу судебному приставу. Судья смешно моргнула несколько раз и перевела взгляд со следовательши на Неушева, потом обратно. Неушев привычно опустил глаза. Не мог он смотреть людям в глаза, даже курицам вроде судьи и истерикам типа того парнишки-дознавателя. С 25 октября сего года не мог.

Пристав подошел к лейтенанту, выслушал его горячий шепот, кивнул и встал рядом с клеткой Неушева. Лейтенант выскочил в коридор, на лету выдирая из кармана телефон. Можно понять пацана, подумал Неушев.

Через десять минут он уверился, что пацану можно еще и позавидовать. Ему явно кто-то что-то объяснил – так что был лейтенант успокоенным, многознающим и даже сочувственным. Судья тоже малость успокоилась, когда приняла все-таки бумаги от следовательши, изучила их и услышала, что «остальное оформляется, но к пяти обязательно успеем и бумаги, и фигурантов подвезти, база там прочная». Судья выразительно посмотрела на часы, вышла на минуту, чтобы посовещаться с собой, вернувшись, сообщила, что своим решением объявляет Неушева Сабирзяна Минеевича свободным вот с этой буквально минуты – и шустро выскочила прочь.

Пристав отпер клетку, распахнул дверь и сказал по-татарски:

– Все, Сабирзян-абый, свобода.

Неушев вышел не сразу. Он немного посидел, ожидая хоть каких-то объяснений. Посмотрел на лейтенанта. Лейтенант, сопя от старательности, спрятал наручники в сумку, надел шапку, козырнул и вышел. Неушев посмотрел на следовательшу. Она сидела за столом и смотрела то ли в стол, то ли на повязку.

Неушев грузно покинул клетку, постаравшись не коснуться прутьев, и спросил:

– А что это было-то?

Следовательша встала и сказала, не глядя на него:

– Сабирзян Минеевич, я приношу вам извинения от имени всего следственного комитета и от себя лично. Вы можете требовать компенсации и… Простите.

– Так, – сказал Неушев. – А что изменилось, можно узнать?

Следовательша наконец посмотрела на него и сообщила:

– Мы их поймали.

На первом слове она споткнулась, и Неушев не первый раз подумал, что для представительницы силовых органов она удивительно паршиво врет. Он повторил:

– Их. И кто они?

Следовательша, как будто решившись, выпалила:

– Сабирзян Минеевич, я пока не могу все вам рассказать, потому что… Ну не могу пока. Я обещаю – как только можно будет, вы первым все узнаете.

Неушев пожал плечами и спросил:

– А они где? В СИЗО, где я был? Их можно, я не знаю, увидеть там?

– Сабирзян Минеевич, пожалуйста, – умоляюще сказала следовательша.

Что пожалуйста-то, хотел спросить Неушев, но резко устал и обмяк, а этого показывать был нельзя, даже теперь. Поэтому он спросил:

– Вы мне такси не вызовете? А. Денег-то у меня…

И с испугом подумал, что они сейчас сами его отвезут – и будут всю дорогу что-то говорить, все так же извиняясь, и он приедет домой, как и уехал, на мусорской машине. Но следовательша сказала:

– Я вашей дочери позвонила, она приехать должна. Пойдемте.

– Гульшат? – спросил Неушев, страшно обрадовавшись и еще сильнее перепугавшись.

– Н-нет, Айгуль, у Гульшат пока…

Дверь распахнулась, и влетела Айгуль.

Пристав, усердно притворявшийся, что не слушает, вскочил и начал, протягивая руки:

– Девушка, сюда…

– Папа! – заорала Айгуль и влипла в Неушева так, что у него на полчаса вылетели из головы все мысли и слова – остались чувства, которые он старался из себя не выпустить. Сидел, шел и стоял, сжавшись в толстый морщинистый кулак. А разжавшись, обнаружил себя дома, у стола, заставленного нарезками сыров, колбас и овощей, а с двух сторон в Неушева вцепились дочери. Старшая, вытирая слезы, тараторила про на фиг не нужный никому завод и про то, как они мощно убирались в на фиг не нужном никому доме. Младшая зачем-то пихала отцу в нос мелкого серого кота довольно бандитского вида и пискляво излагала до одури непонятную историю его обретения.

Неушев послушно сжевал несколько разных ломтиков и коротко изобразил удовольствие, хотя никакого вкуса не почувствовал. Он улыбался в ответ на шутки и почти наугад кивал или качал головой в ответ на вопросы.

Через полчаса девки вскочили с воплями «Вилада!» и «Тетя Римма!» Оказывается, Айгуль надо было срочно забирать дочь с танцев, а Гульшат зачем-то упросила тетю Римму наготовить всякого на стол – и до пяти, когда ресторан переходил на активный режим, должна была непременно забрать балиш, пять тысяч эчпочмаков, три салата и еще какие-то вестники эндорфиновой бури. Девки знали, что Неушев всегда был неудержимый фанат чего повкуснее и понациональней. Они могли догадываться, что сейчас гурманические радости трогали его не больше, чем перемена погоды на Антарктическом побережье. Но обижать дочек не хотелось. Зато очень хотелось увидеть внучку – может, хоть ей Неушев сможет заглянуть в глаза без боязни. И хотелось остаться одному. Ненадолго. Вдруг получится понять, что случилось, что происходит и как должно быть дальше. Если должно, конечно.

Неушев ответил слабой улыбкой на щебетания, убегания-возвраты с перечислением забытого и прочие ритуалы, больно напоминавшие о позапрошлой жизни. Наконец Гульшат, чмокнув отца, убежала совсем. Айгуль задержалась в двери и сказала:

– Пап, я с абыстайками из мечети договорилась на сегодня, но раз так, то на завтра перенесли – они читать придут.

Неушев кивнул, не понимая. Айгуль тоже кивнула, закусив губу, хотела сказать и не сказала. Повернулась и вышла.

Хлопнула дверь. Стало тихо.

Котенок, лежавший рядом, уперся в Неушева пестрыми глазами, поразмышлял о разном наглом и легонько цапнул лапой за брючину. Раз и другой.

Неушев поднял руку, чтобы погладить полосатую шерстку, но уронил обратно. Этого он, оказывается, тоже сделать не мог. Даже закурить не мог – и не хотел, что самое странное.

Котенок боднул Неушева ушастой башкой в бедро и забурлил было, да притих, соскочил с дивана и умчался прочь. Судя по цоканью когтей, в кабинет.

Мыши, что ли, завелись, подумал Неушев. Посидел немного и пошел следом.

В кабинете было чисто, тихо и сумрачно. Котенок бродил, урча, вокруг рабочего кресла, огромного, кожаного, так и не освоенного Неушевым. В кресле сидел мужик.

Опять, подумал Неушев почти с облегчением. А следовательша говорила, поймали их. С другой стороны, она же не сказала, что всех поймали. Ну что, вариант. Не убью, так покалечу гада. С болью жить, быть может, не сильно приятней, чем не жить. Вот и проверим.

Он шагнул вперед и застыл. Мужик сказал по-татарски:

– Привет, Сабир-абый.

Сабиром Неушева не называли лет тридцать, да и раньше называли лишь в семье. Но не только в этом дело было. Еще в голосе. Неушев знал этот голос, хоть и не слышал страшно давно.

Неушев изо всех сил всмотрелся в лицо напротив и с трудом выговорил:

– Нияз. Ты живой, значит.

В груди стало пусто и лихо, и эта пустота выкусила все до горла. Неушев потерялся, а нашелся уже в кресле – том, что для отдыха, мягком, низком и с обивкой из толстого хлопка. Нияз, как-то оказавшийся рядом, отступил обратно.

– Нияз, – повторил Неушев, когда снова смог дышать. – Сынок. Ты здесь откуда… Нет, ты где вообще, как живешь?..

– Да это без разницы, Сабир-абый, где да как. Живу и ладно. Ты вот про себя скажи – что устроил?

Нияз всегда говорил по-татарски не то чтобы с легким акцентом, но будто немножко притворяясь то ли старцем, то ли конферансье – округло и с придыханием. А теперь у него и слова проскакивали какие-то неживые, как из старинной книжки. Зато говорил он живо, чересчур. Это Нияз-то, который даже в щенячью пору был сдержан и собран.

Тут Неушев вспомнил, как собранность-сдержанность не помешала Ниязу щенячьей поры взорваться вполне в фамильном стиле. Даже изощренней. Неушевы от обиды орали, посуду били и рвались в рукопашную. А Нияз тогда, четверть века назад, в ответ на какую-то ерунду – глуповатую, но беззлобную шутку про то, что при взрослом племяше-нахлебничке и грудная дочка быстрее расти будет… Так вот, он встал, извинился, перешагнул через коробки и вышел из квартиры, осторожно прикрыв дверь. Из новенькой и, как тогда казалось, огромной трехкомнатной квартиры, в которую Неушевы два дня как въехали, покинув «малосемейку». Последней волной, как оказалась, въехали, больше завод никому квартир не выдавал.

Девчонки, понятно, не поняли ничего – Гульшат в принципе ничего кроме титьки не понимала, а Айгуль, высунув язык до ключиц, разрисовывала недовыброшенную строителями ленту обоев. Фирая не услышала, она на кухне возилась. Ночью, когда Неушеву пришлось поверить самому и признаться жене, что племяш, скорее всего, не придет, Фирая, конечно, устроила скандал – шепотом, чтобы дочек не разбудить. Неушев тогда еще такие скандалы пресекать стеснялся, поэтому всю ночь молча курил на балконе. Ну и потом три дня молчал. И все представлял, каким пенделем встретит Нияза, когда тот наблуждается – без денег, вещей и работы, – по чужому городу, чужой республике, чужой стране. И вернется. Побитым щенком.

Нияз не вернулся.

Больше они его не видели. И ничего, выжили. Айгулька, правда, пару недель ныла: «Де Иязабы, хотю Иязабы». Фирая с полгода хранила вещи Нияза – пару рубашек и брюки без пиджака. Потом кому-то снесла или похоронила, с нее станется – к Новому году, когда от Нияза пришла открытка из Казани. С поздравлениями, наилучшими пожеланиями, извинениями за причиненные хлопоты и уверениями, что все с ним хорошо. Потом еще перевод от Нияза пришел на восьмое марта, немалая по тем временам сумма. Неушев порвал извещение, позвонил на почту и велел отправить деньги обратно с указанием, что адресат выбыл. Он уже стал главным инженером, фактически вторым человеком на заводе, следовательно, и в городе, так что почта козырнула, невзирая на отмену синей форменной фуражки. Больше писем и открыток не было.

Хотя нет, Неушев видел Нияза – по телевизору однажды. В местных новостях был короткий сюжет про визит какого-то азиатского министра. Нияз стоял за плечом министра и бегло переводил с азиатского на русский и обратно. Племянник был в костюме и с бородкой, так что Неушев сперва решил, что ошибся – но голос был Нияза, и глаза были Нияза, и кто еще мог этот дурацкий язык знать, кроме Нияза, про толмаческие таланты которого Сабрия пела чуть ли не с Ниязова младенчества.

Неушев постарался забыть этот сюжет, но не смог. Через месяц он потихоньку узнал телефон местного полуМИДа, убедился, что Нияз действительно работает там в протокольном отделе, за несколько дней собрался с силами и мыслями и позвонил. Девушка ответила, что Нияз Ахметзянович в командировке. Потом она отвечала, что Нияз Ахметзянович в отпуске, отвечала все более нервно, и когда этот бесконечный отпуск завершится, не говорила, бросая трубку. В следующей казанской командировке Неушев не поленился, купил бутылку коньяка, а также всяких вычурных фруктов – на случай, если Нияз так и не научился пить, – и отправился в протокольный отдел. Девушка пыталась начать разговор еще более нервно, но, узнав, что Неушев родственник, причем единственный, подскочила к нему, делая странные движения лицом, вытащила на улицу и там, ежась от октябрьской слякоти и косясь на скучающего неподалеку милиционера, нашептала какую-то чушь про то, что Ниязика отправили за границу, а там война началась, и он не вернулся и, видимо, уже… Тут она перекосилась и убежала, смешно раскидывая каблуки в стороны. А Неушев поехал в гостиницу, заперся в номере и нажрался до беспамятства – кажется, последний раз в жизни.

Нажрался последний раз. А беспамятство-то еще было, как минимум однажды.

Извиниться, что ли, за тот разговор, подумал Неушев, но сообразил, что дело снова кончится печально. Кроме того, в доме не было коньяку и фруктов, а в организме – желания и способности извиняться. Да и смысла в этом не было никакого. В любом случае, Нияз пришел не за извинениями.

А зачем пришел-то?

– Ты зачем пришел-то? – спросил Неушев тяжело.

– Тебе помочь, – негромко ответил Нияз.

– Думаешь, мне еще можно помочь?

Нияз пожал плечами, не собираясь отвечать, но все-таки ответил, хоть и не совсем впопад:

– Сабир-абый, все-таки, что ты устроил тут?

– Что я устроил? Что устроил? Всё уже устроил, нечего больше – ну, почти. Не волнуйся так, сынок.

– Ага. Дядюшка храбрый. О девчонках своих подумай.

– Так, – сказал Неушев, наливаясь фиолетовой злобой знакомо и опасно, да и черт с ним. – Вот с этого места поподробней. Что с девчонками?

– Да ничего с девчонками. Это с тобой что-то. Семью пытался разрушить, девчонок расшугал, потом жену…

Он резко замолчал.

– Продолжай, – подбодрил Неушев. Фиолетовая злоба мгновенно ушла, в груди стало пусто и горько.

– Да нечего продолжать, – тихо сказал Нияз. – Что случилось, то случилось. Ты сам знаешь, что ты говорил, зачем ты говорил и что было потом. И ты сам себе судья. Паршивый, правда, но уж какой есть. Судья. Но не палач.

Неушев зашевелился, криво улыбаясь. Нияз, чуть повысив тон, продолжил:

– Ты знаешь – а больше не знает никто. И не узнает, понял?

Да ты-то откуда, хотел сказать Неушев. Что ты вообще знаешь про жизнь и про смерть, щенок, который шлялся где-то сто лет, заставляя людей стыдиться и страдать, а теперь, когда всё решилось само собой без чьей-либо помощи, зато стыд и страдания стали невозможными, явился ясным солнышком и высокопарную чушь несет.

Нияз опять его подсек – теперь почти шепотом:

– Господь только знает.

Неушев ухмыльнулся еще кривей и шире. И подумал: скоро проверим.

А слова опять заметались в голове, как метались все эти сорок дней. Как метались по недооборудованной и оттого подоткнутой мелкими эхами комнате базы отдыха. Метались – а Фирая медленно поднимала руку к лицу, как после пощечины, и Неушев видел с удовольствием, перекисающим в испуг, как ей плохо, и хуже, и хуже – и она закрывает глаза и слепо бредет к выходу, а за ней, порхнув глазами, кидается тоненькая девочка Юля, которой он, как ему казалось, нравится – сединами, статью и анекдотами, – и потому, думал он, девочка Юля на базу и примчалась, а она с собой жену притащила, чтобы чушь про коварных злодеев рассказывать, а он-то думал – и под незатихающее эхо Неушев высадил полстакана и кончился, и не слышал ни выстрелов, ни криков, и больше не начинался, и начинаться не собирался.

Слова так и метались в черепной коробке, искаженные злобой и эхом так, что непонятно было, где там старая корова, где пошла вон, идиотка, а где себе всю жизнь отравила и теперь мне хочешь. И лишь сейчас Неушев понял, что примерно то же он другими словами четверть века назад сказал Ниязу. Нияз ушел. А сорок дней назад после похожих слов ушла жена. Нияз вернулся, а жена нет. И уже не вернется. И кто-то в этом был виноват. Возможно, Нияз.

Неушев открыл глаза и посмотрел на Нияза с ненавистью. Нияз смотрел на него спокойно и требовательно. Он сказал:

– Сабир-абый, ты не виноват в смерти Фирая-апы. И в… полусмерти той девушки не виноват. В них злые люди стреляли. Твои враги. Твари. Они с самого начала хотели их убить, и тебя тоже, тут ты не мог ничего сделать. Это целая операция была, длинная – ну, тебе расскажут еще.

Кто расскажет, хотел спросить Неушев, но силы кончились. Нияз продолжал:

– Это не значит, что ты ни в чем не виноват. Ты виноват, очень сильно. И сам лучше меня знаешь, в чем.

Сил по-прежнему не было, даже на то, чтобы иронически поднять бровь и показать, как полезны и интересны опытному безнадежному человеку слова дурака, молодого и не знающего, что такое настоящее горе.

– Ты виноват в том, как жил последние годы. Как в семье жил, с Фирая—апой – с женой твоей, любимой женой, прошу заметить. Ты виноват в том, что Айгуль ушла из дома, от тебя подальше ушла. И в том, что Гульшат, несчастный ребенок, металась все между вами, не могла предать никого из вас, чтобы пристать к одному из… осколков. Это, Сабир-абый, твоя вина и твой грех, за который ты будешь отвечать всегда. Но это не смертный грех. И его можно искупить. Но только живому.

Как, зачем-то хотел спросить Неушев молодого дурака – вернее, уже не молодого и не дурака, но несправедливого и жестокого человека, которого он давным-давно прогнал из своей жизни против желания, но все-таки, похоже, справедливо и дальновидно.

– Это твоя семья и твоя жизнь, – будто услышав вопрос, ответил Нияз. – Ты и решай. Но что бы ты ни решил, ты не должен оставлять дочерей одних. Ты не можешь оставлять их одних с заводом, на который кидаются твари. Убийцы. Первую атаку нам… – он запнулся, но тут же продолжил, – отбить удалось, но это же не последняя атака. Без тебя их сожрут. Ты ведь не хочешь, чтобы их сожрали? В физическом смысле, я имею в виду. А будет в физическом. И тебя без них сожрут. И мне пофиг, хочешь ты этого или нет. В этом смысл семьи, ты разве не понял? Семья – это свои, которых ты должен защищать. Если некого защищать, значит, ты прожил жизнь зря. Тебе есть кого защищать, Сабир-абый.

Нияз помолчал, ожидая возражений, не дождался и продолжил:

– Я понимаю, что тебе пока все равно. Но если тебя сожрут, тем более если ты сам себя сожрешь, девчонки останутся сиротами. А сиротам очень плохо. В любом возрасте. Ты уж поверь. И постарайся им это горе отсрочить.

Он снова помолчал.

– Сабир-абый, ты меня больше не увидишь. Поэтому, пожалуйста, попробуй запомнить, что я тебе говорю. Семья – это главное. Разбивать ее нельзя. Отказываться от нее нельзя. И уходить из нее тоже нельзя. Никуда.

Он потер пальцами лоб, удивленно посмотрел на пальцы, и сказал, глядя уже мимо пальцев на развалившегося под ногами кота:

– И прости меня за то, что я тогда ушел. Нельзя было. Я извинялся уже, кажется, но это не от души было. Сейчас от души. Прости. Нельзя было так делать. Ты был неправ. Но я своей неправотой тебя переплюнул.

Он снова поднял глаза и закончил злым голосом, из которого ушла округлость и ученость:

– Не бросай своих. Своих бросать нельзя.

Нияз покачал головой, словно сам удивился банальностям, которые нес. Встал, не обращая внимания на недовольный вопль кота, и почти незаметно дернулся в сторону Неушева. Руку, что ли, хотел протянуть на прощанье. Неушев и не заметил. Сидел себе неподвижно.

Нияз кивнул и неровно пошел к двери. Кот нехотя поплелся за ним. Когда Нияз почти вышел, Неушев окликнул его, как мог быстро поднимаясь из кресла. Нияз запнулся на пороге и показал, что ждет.

Неушев подошел к Ниязу, чуть не споткнувшись о наглое юркое животное, протянул руку, дождался крепкого пожатия и обнял племянника. Нияз был тощий и жилистый – кажется, даже тощей и уж, конечно, жилистей, чем был щенком. Что, в принципе, логично.

Неушев отстранился от Нияза и попросил, глядя ему в очень усталые, оказывается, глаза:

– Останься, сынок. С сестрами толком познакомишься.

– Да я уже полюбовался, – ответил Нияз, как-то по-доброму усмехнувшись. – Славные девчонки. Большие – ужас. Не могу, Сабир-абый, прости – спешу.

– Ну маленько-то побудь, – почти взмолился Неушев. – Неужели полдня что-то решат?

– Решат, – сказал Нияз. – Сын ждет.

– Сын, – повторил Неушев с завистью.

Не потому что у Нияза был сын, а у Неушева сплошные бабы во веки веков и навек теперь уже. А потому что Нияз так спешил к сыну, а Неушев давно ни к кому так не спешил.

Нияз несильно хлопнул Неушева по плечу и ушел. Кот ушел следом.

Неушев некоторое время прислушивался, но так и не услышал ни хлопания двери, ни скрипа во дворе, ни отъезда машины. Когда сумрак перед глазами прекратил переливаться, а вернувшийся кот цапнул когтем брюки, Неушев вытер лицо, подманил кота колбасой на кухню и запер его там вместе с колбасой. Принял душ, разыскал и вытащил давно подаренный намазлык, с трудом нашел серебряную киблу, которую в свое время заказал и постоянно этим хвастался, и которая ни разу не пригодилась. Сегодня вот был первый раз.

Он не молился с детства, поэтому то и дело запинался на словах и поклонах. Не беда. «Всевышний – он не слышит, а знает. Ты, главное, верь и старайся быть правильным – и он узнает» – так говорила жутко суровая отцова бабка, которая не умела врать.

Прочитав все не забытые с детства строчки, Неушев обмахнул лицо руками, но движения не закончил – уткнулся в ладони и снова заплакал.

Легче не стало. Но он знал, что станет. Пусть не сейчас. Но когда-то обязательно станет легче.

Он тщательно спрятал намазлык, снова сходил в душ и сел ждать своих девчонок.

Глава 2

Байтаково. Расти Харрис

Невозможно контролировать все на свете.

Поэтому надо контролировать отдельные части света, в которых собираются подлежащие контролю объекты.

Этому будущего Расти Харриса научил Панченко Вадим Алексеевич. Он много чему научил будущего Расти Харриса. Он ему жизнь подарил, когда помог уйти из пакистанской тюрьмы в английскую и подсказал, как выхлопотать паспорт на имя Ростома Хариса, полукровки с британским гражданством. Дальше Расти выживал сам, но Панченко Вадима Алексеевича не забывал. Не забывал, ни кому по жизни должен, ни в какой валюте долг следует отдавать.

Кроме Панченко Расти Харрис не должен был никому. В том числе Соболеву Леониду Александровичу, которого Панченко Вадим Алексеевич явно недоучил. Поэтому Соболев Леонид Александрович думал, что бдительно и незаметно отслеживает все вокруг, а сам сидел в контрольной точке, сигналящей любому профессионалу – вот здесь, здесь тот, кто пытается за кем-то следить, смотрите, товарищи.

А чего там смотреть.

Расти закрыл и выбросил окошко Соболева. Вытащил на поверхность его начальника, который сегодня будет счастлив – тем, что получил чудесно полные данные о «Сумукане», и завтра будет счастлив – тем, что представит эти данные начальству, а послезавтра потребует от Соболева форсировать и развивать источник, а то и лепить на его основе сеть. Это мы уже проходили, это нам неинтересно, и это нас не пугает. Вы, главное, вокруг Motorola с UCC потолкайтесь, так, как любите, усердно и бестолково, чтобы вас заметили и задумались. Boro такой козырь не помешает. Бог вам в помощь, ребята. Терпите, надейтесь, и ждите – я ничего не исключаю. Да у вас пока дела-то будут: Расти втолкнул соболевского начальника, которого так и представлял себе в виде силуэта, в тесную компанию фээсбэшников. Известные Расти фээсбэшники пока варились в болезненном соку, а местный начальник Ибрагимов этот сок перемешивал, бегая из палаты к палате между своим подчиненным Фахрутдиновым, прикомандированным оперативником Сухановым и сыскарем-контрой с особыми полномочиями Грединым, которые сейчас отличались друг от друга разве что формами белоснежных коконов – зато были живы, а рано или поздно будут здоровы. И все здоровье направят на уязвление обидчиков и пособников. Вперед, ребята. Расти закрыл эту сборку и снес ее.

Следом отправился и Жарков, списанный всеми сторонами, и два хороших статиста, Юрий Захаров и Замирбек, фамилию которого Расти не узнал, а теперь забудет и имя. Стираем.

Переходим к лицам, действующим до сих пор.

Адам сидел, видимо, в том самом кабаке, из которого пятью днями раньше вышли под ручку Гульшат Неушева и Константин Яковлев. Адам, переживший два дня загула, вражеский плен, истязания и допросы, был беспощадно весел и отчаянно пьян. Заслужил, хотя честно пытался все испортить. Теперь русские будут считать Boro Security, представитель которой самым дурным образом засветился где только можно, заведомо несерьезным игроком – что и требовалось. И свой кусок славы Адам заработал: вывезенные из России впечатления и выводы непременно потрясут ненаглядного мастера и поразят сердце красотки из инженерного корпуса. Пока же самому герою угрожали потрясения и сердечные травмы. Компанию Адаму за столиком радостно и громко составляла та самая шмара, которую спугнул Константин Яковлев. А из дальнего темного угла на счастливую пару злобно смотрели два парня – один с марлевой нашлепкой на весь нос, другой с похожей марлевой нашлепкой на неровно выбритом фрагменте скальпа, стиль полупанк. Сплошные повязки были сняты только сегодня, в честь чего парни и устроили рейд по местам боевой славы – в их случае боевого Кости. Костю парни, понятно, не нашли, зато нашли его невольную пособницу. Это грозило некоторыми переживаниями ей и, возможно, Адаму. От калек-то в крайнем случае отмахается, подумал Расти. А нет – будет партнеру дополнительный урок на тему «Старших надо слушаться».

Расти закрыл и выбросил окошки «Адам в России», «случайные инциденты» и «угрозы Неушевым третьего порядка».

Отвлекаться на Константина Яковлева смысла не было. Он (вернее, неопознанный мужчина 25—27 лет, среднего роста, спортивного телосложения, причина смерти – несовместимые с жизью травмы, полученные в результате падения с большой высоты, особые приметы – на правом боку след пулевого ранения полугодовой примерно давности) так и лежал в дальнем отсеке чулманского морга, дожидаясь тихого погребения по истечении установленного законом срока. Опознать его никто не соберется. Подельники были аккуратно рассованы по разным помещениям здания, скрытого во дворе чулманского Дворца правосудия. Шелехов, тоже с дыркой в боку, зато живой и опознанный, отходил после операции в зарешеченной палате хирургии. Филатов разглядывал потолок одиночной камеры. Забыхин, после особенного буйного приступа раздражения обколотый сибазоном, медленно вращал глазами и пытался скрипеть зубами. Расти выковырнул из «звездочки» Глухова и замкнул оставшихся окошком, которое снес.

Фигурку Глухова Расти, поколебавшись, принял на хранение в долгом ящике. Глухов, насколько понимал Расти, сейчас находился в паре сотен километров от Чулманска и, скорее всего, садился в поезд до Москвы – а оттуда отпрыгнет в самое глухое и безопасное место мира. Дорога ему пухом. Из всех сетей и ото всех контактов Глухов ушел надолго, но вернется. Рано или поздно. Так или иначе. Коммуникативный профиль, в том числе сетевой, составлен. Месяца через три проверим.

Расти вернулся к проплешине, оставшейся после сноса «звездочки». Рядом, как раз во Дворце правосудия, несчастная красавица Новикова вместе с неудачливым болельщиком Газизовым по пятому кругу пересматривали ролики, на которых Вячеслав Забыхин, даже не мечтающий о сибазоне, кривясь, излагал подробности организации и совершения убийства Фираи Неушевой и попытки убийства Юлии Большаковой, а также мошенничества с целью овладения имуществом «Потребтехники». Терзали несчастных следаков и письма, присланные Расти на ящик Артема Терлеева. В письмах были перечислены связи «звездочки» с заказчиками и местными пособниками, включая номера задействованных телефонов. К тексту прилагались ссылки на файлораздачи с записями прослушки «звездочки», расширенными вариантами роликов и некоторыми рабочими материалами к ним. Очевидные соображения о том, что где-то могут храниться и другие копии, не говоря уж об оригиналах записей, должны были стимулировать розыскную способность Газизова с подчиненными. Ну и неспособность завешивать дело на середине.

В Газизове-то Расти почти не сомневался. А вот разные добро– и недоброжелатели, наблюдатели и вершители, следившие за чулманскими потягушками и перестрелками с обоснованным интересом, при таком раскладе должны были устремиться к скорейшему и непыльному доведению дела до победного конца, рассадке стрелочников и переходу противоборствующих сторон в привычное состояние пусть вооруженного, но нейтралитета.

Воюющие стороны, насколько мог судить Расти по косвенным признакам и слабым сигналам, в это время как раз заседали где-то в ближнем не всем Подмосковье, пили что-то благородное – в их понимании благородства – и вели беседы, оценивать которые следовало с той же оговоркой. Непосредственной угрозы Неушеву они пока не представляли, так что не страшно.

Зато Артем Терлеев был по-прежнему страшен, но сейчас еще и сосредоточен. Он спокойно выслушал новости о штурмах, задержаниях и признаниях, рассеянно порадовался тому, что комитет оплатил ремонт и перегон машины в Чулманск, облегченно попрощался с гостями и снова побрел этажом ниже, в реанимацию. Первый раз Терлеева не пустили дальше стола дежурной сестры, второй раз он прорвался к палате Большаковой. Успех следовало развивать. Пусть. В сказки про Спящую красавицу и волшебный поцелуй Расти последние лет сорок не верил, но чужую веру уважал.

Расти собрал в кучу следаков, чиновников, высокотехнологов, инновачечников – всех, кто проходил по разряду «угрозы Неушевым второго порядка», – и снес. Вопрос закрыт. Пусть обсуждают параметры нейтралитета дальше.

Было опасение, что несчастная «Потребтехника» в параметры снова впишется слишком криво. Но тут Расти ничего поделать не мог. Сабир-абый сам должен отковать свое счастье в нужной форме и сам решить, как, зачем и с кем он будет развивать завод. Как и зачем, в принципе, понятно: Неушев, в конце концов, бизнесмен, а выпуск «Морригана» здесь и сейчас представлялся сугубо выгодным и перспективным предприятием.

А вот с кем – касается и Еремеева, и Захарова, и даже Шестакова. Впрочем, Шестаков уже определился. Он отошел наконец от LastMinuteCleaner, к которому оказался гипервосприимчив (секретарша Шестакова, получившая такую же дозу неделей раньше, когда Расти ставил «жучки» в кабинете директора, пришла в память и чувства в совершенно штатном режиме) и сейчас сумрачно бродил по пустой служебной квартире, пытаясь сообразить, все ли вещи уложил в чемодан. Сообразить было несложно, учитывая, что вещей у Шестакова исторически почти и не водилось. Пара костюмов, пучок рубашек, мыльно-рыльные принадлежности, три кредитки да пара грошовых безделушек, привезенных заботливой дочкой из Европ. Цену им Шестаков знал, но расстаться не мог.

Расти закрыл окошко «Потребтехника» и снес.

Осталось единственное окошко – «Неушевы». Неушевы сейчас, скорее всего, сидели за столом и были, скорее всего, почти счастливы – насколько это возможно. Все – Гульшат, Айгуль, Вилада, Сабир-абый и Мыраубай, конечно. Это было не совсем правильно, сорок дней, все-таки. Но они почитают завтра, Расти слышал. Надо тоже почитать, подумал Расти. Завтра. Вернее, послезавтра, когда дома буду. Пусть душе Фирая-апы будет спокойно. Она была очень красивой, очень доброй, очень хорошей женщиной, очень счастливой и очень несчастной.

Незнакомая мне девочка Юле, говорят, тоже была красивой, доброй и хорошей, и не успела стать ни счастливой, ни несчастной, ни, по большому счету, женщиной. Пусть успеет, как-нибудь. Пожалуйста. За это почитаю тоже.

Расти закрыл последнее окошко, подумал и почти уже снес его навсегда. Помедлил.

И тут накрыло. Страшно, до судороги, до срыва ногтей и лопанья кожи захотелось зажмуриться и заорать, затопать и выдавить из себя, как гной, нагромождение последних дней, скомканную паутину комбинаций, отношений, диалогов, людей и ролей, бессонные ночи, словно прихватившие каждую мышцу оберточной бумагой, пульсирующую боль в проткнутой ноге и глухой ужас отлично продуманных, структурированных и постоянно караулящих рядом с бровью ответов на вопрос «А если попадусь?» Что будет с ним, с женой, с сыном, с жизнью, на которую давно плевать, но на которой висит слишком много дорогих обременений?

Пускать эти ответы в голову нельзя – захлебнусь и сгину. Топать и орать нельзя – удивятся и успокоят. Даже жмуриться нельзя – могут запомнить. А меня нельзя запоминать. Меня нельзя узнавать. Меня нельзя поймать.

Я сейчас сдохну.

Нет не сейчас. Рано. У тебя еще плечо не сформировалось. Терпи. Сейчас все пройдет. Не может не пройти. В Турфане прошло, и в Герате прошло, и в Пули-Чархи, и в Скрабсе, и везде. Здесь тоже пройдет. И я буду жить дальше, раз уж должен сыну и жене. Что бы и кто бы себе по этому поводу ни думал.

Расти снес последнее окошко и открыл глаза.

– Что-нибудь еще желаете? – спросила милая девочка с узенькой серебристой табличкой «Эльвира» на груди.

– Нет, спасибо, дочка, двадцать лет такой вкусноты не ел, – честно ответил Расти по-татарски, запнулся, потому что забыл, как будет «счет». Улыбнулся и показал, что пишет.

Девочка улыбнулась в ответ, убежала и тут же вернулась с папочкой. Милая какая.

Расти положил деньги вместе с хорошими чаевыми – так, чтобы в Москве извести остаток рублевой наличности одним ужином, – и уже с открытыми глазами проскакал по всем квартирам, улицам, девайсам, зельям и вещам, с которыми имел дело в Чулманске. Все было вычищено, закрыто, разобрано, слито и выброшено по разным бакам – ну, кроме шапки. Шапку получил… Как его… Все, забыл. Ладно, это не в счет.

У Расти остались два телефона да пустой портфель с пирамидкой чак-чака. В Киеве сгрызу, перед последним переодеванием и сменой документов, подумал он, закрыл глаза и вздохнул.

Расти затрясло – от жуткой усталости, от сброшенной с плеч наковальни, от дикой свободы чувств, мыслей и движений.

Так и палимся, между прочим.

Терпи, скомандовал он себе. Немного осталось.

Расти открыл глаза, дождался, пока Соболев выскочит в туалет, улыбнулся Эльвире и, старясь не хромать, прошел в зал досмотра.

Глава 3

Чулманск. Раиля Латыпова

Из истории болезни №5711, реанимационно-анестезиологическое отделение Центральной клинической больницы Чулманска, врач Р. Латыпова

Пациентка Ю. Большакова, 24 года, проникающее огнестрельное ранение головы, поражение правой височной доли мозга, контузия ствола мозга, многооскольчатый перелом правой височной кости. В РАотд с 25.10, прооперирована 25.10 и 30.10. С момента госпитализации в сознание не приходила.

1—2.12

Состояние стабильно тяжелое, сознание кома-2, гемодинамика стабильна, АД 120/70, Рs 97, SpO2 100%, t 37.8, диурез в норме. Проведена нехирург. санация легких (предыдущая – 25.11).

3.12

Генерализованный судорожный припадок в 13.10. На ЭЭГ короткие разряды ОВ-МВ в лобно-височных областях с правосторонним акцентом, негрубое региональное замедление в правой передне-височной области. В лечение: реланиум 10 в/в, конвулекс 500 в/в капельно, контроль ЭЭГ, сост. дых. пут.

4.12

Состояние стабильно тяжелое, сознание кома-2, t 38,2, спонтанное дыхание отсутствует, основной режим ИВЛ. Рентген легких. Энтеральное питание усваивает в полном объеме. Судорожных припадков нет, в ЭЭГ от 04.12 эпиактивности нет, сохраняется негрубое региональное замедление в правой передне-височной области. Реланиум отменить, конвулекс в прежней дозировке. Планируется трахеостомия 5.12.

(Записки на отдельном листке

«Девки, к Большаковой космонавт из травмы рвется. Не пускать, гнать».

«Раиля Сагировна, простите, это я виновата. Настя»)

5.12

Резкое улучшение состояния, сознание сопор, выполняет команду сжать пальцы, открыть глаза. Быстрая истощаемость. Появилось спонтанное дыхание, трахеостома не показана, назначен вспомогательный режим вентиляции. При благоприятном течении экстубация. t 36,9.

(Записки на отдельном листке:

«Ромео этот пусть подальше сидит – а то девка очнется, а рядом такое страшилище. Левачева, я тебе башку сверну.»

«Сверните, Раиля Сагировна. Артем красивый. Юля глаза открыла! Звоню вам!!!»)

6.12

Состояние с положительной динамикой. Спонтанное дыхание в достаточном объеме. Пациентка экстубирована в 9.30. Сознание ясное. Пациентка открыла глаза, выполняет команды, узнает людей, особенно косм прогноз благоприятный. 08.12. планируется перевод во 2-е отделение. Продолжить противосудорожную терапию в прежней дозировке до консультации эпилептолога.

Сказка, ей-богу

Глава последняя

Фоксборо. Тим Харрис

Сперва Тим почти обиделся. Папа приехал с невероятными подарками и обещал, что в следующий раз возьмет с собой в Канаду и Тима, и маму. Но хромал он совсем как сын, причем на ту же ногу. Тим некоторое время пытался понять, какой вариант оскорбительней – «Папа издевается» или «Папа по-уродски выражает сочувствие». Но после ужина, когда мама убежала спасать из духовки какой-то особенный пирог под названием «Опоздал к Благодарению – Рождество опереди», благоухающий и впрямь особо, папа, поняв вроде, в связи с чем Тим звереет, воровато огляделся, приспустил носок, отлепил пластырь и показал Тиму неприятную дырку на стопе, бурую и треугольную, как от упавшего с колена граненого напильника. Пожаловался на канадских идиоток, которые среди зимы бегают на шпильках по ногам как по асфальту, и велел маме не говорить.

Тим и не говорил. Как будто у нее самой глаз нет.

Седьмого они сходили на матч, и Revolution выиграла. Раны у обоих Харрисов зажили одновременно, однако хромать отец перестал только в апреле – на месяц позже сына и почти через месяц после весеннего фестиваля семейных команд на призы New England Revolution. На фестивале «Одноногий снайпер» Харрисов порвал всех, включая «Суперлисов» Майки и его супермастера-папаши в футболке с автографом Бекхэма.

Футболку с автографом Месси Тим надел на церемонию награждения. Всю церемонию папа держал страшно серьезное лицо и не позволяя изнемогавшей от хохота маме выскользнуть из белой майки распоследнего размера, на которой написал маркером «Тим мечты». Так, засунутые в одну майку, они и досеменили бы до фуршета, кабы в нее не влез еще и Тим вместе с кубком.

Мечта порвалась, а счастье осталось. Наверное, навсегда.

Эпилог

10—14 апреля

Макуто. Екатерина Петрова

Началось все скверно, а кончилось быстро.

Санечка всегда был с подзаскоками, но обычно это не слишком бросалось в глаза – а может, он как-то сдерживался. В Макуто сдерживаться перестал. Сразу.

Катя терпела два дня. В конце концов, она долго упрашивала Санечку поехать на Карибы, хотела как следует отдохнуть и не хотела портить отдых скандалами. Но Санечке все не нравилось: комнаты были душными, море теплым, город грязным, а Катя вдруг шлюховатой. Он вздумал указывать, какое платье и какой купальник надевать, на кого не смотреть, приставал в самое ненужное время, а затем заявил, что надо непременно переться в горы, чтобы лазить по ледникам и прыгать с парашютом. Вот тут они и поссорились. Можно сказать, расстались.

В последний момент Катя попыталась дать задний ход, но Санечка, козел, уже выбросил ее вместе с чемоданом из бунгало, а дверь номера захлопнул. Катя хотела вызвать полицию, но вспомнила, какие ужасы про нее рассказывают. И потащилась вместе с чемоданом в пляжный бар.

Там Валерик ее и подобрал. Вернее, она сделала так, чтобы он ее подобрал. Потому что не подобрать ее такую было невозможно.

Уже через час Катя красиво прошла, или, как это, – продефилировала – мимо окон бывшего своего бунгало вслед за Валериком с чемоданом. А Санечка мог смотреть в окно и беситься. К сожалению, все-таки не мог – он, оказывается, уже мчался в джипе по направлению к горам и парашютам. Но это не избавляло его от возможности беситься – все сильнее и сильнее. Катя и Валерик очень старались.

На пляж Валерик не пошел – сказал, что подцепил какую-то аллергию на ультрафиолет и теперь бережется. Это было странно – зачем тогда приезжать на Карибы? К тому же на теле у Валерика были явные следы давнего, но сильного загара. Но лицо и в самом деле было гораздо светлее, а за ухом Катя нашла свежий рубец – правда, язык пришлось быстро убрать, потому что Валерик зарычал и приступил к активным действиям.

В итоге Валерик сидел в баре и наблюдал, как красиво Катя загорает. А она время от времени подходила к нему так, что весь пляж впадал в косоглазие и шейных вывих, со вкусом выпивала что-нибудь обалденное, а Валерик платил не покорно даже, а с явным удовольствием.

День был сказочным, вечер волшебным, ночь восхитительной, а утро чудесным. А потом все кончилось.

На обед они выбрались в рыбный ресторанчик рядом с отелем, сделали грандиозный заказ – причем Катя хохотала над названиями блюд так, что даже повар вышел посмотреть и попробовать объяснить, что имеется в виду. Все разошлись, тоже посмеиваясь, а Катя все не могла прохихикаться. И вдруг Валерик, сидевший посреди этой камеди с каменный лицом, заулыбался, сказал Кате: «Я сейчас, жди», встал из-за стола и ушел.

И не вернулся.

Катя поулыбалась, понервничала, пару раз отогнала халдея, пытавшегося начать вынос блюд, подозвала его и попробовала объяснить, что друг, мол, ушел в туалет и долго не возвращается – пойди проверь. Халдей попался тупой, знай улыбался и что-то лопотал. Катя сама дошла до туалета. Он был пуст. Катя сунулась на кухню, в какую-то комнату, набитую индейцами, толкнула еще дверь – она вела на жаркую пыльную улочку, совершенно пустую. Катя вернулась за столик и велела нести еду.

Ела она долго, тщательно и зло, не обращая внимания ни на вкус, ни на вычурные формы, ни на восторги халдеев и глазенья прочих едоков. И особенно на белобрысого парня в дальнем углу, который сверлил Катю глазами как-то совсем дерзко. Не то чтобы мачо строил или там пытался цвет камня в сережке разглядеть, а именно всматривался, будто в картинку с загадкой.

Кате и без него было чем заняться. Рыба с омарами только казались невесомыми. Сытость упала быстро и бесповоротно. Половину блюд Кате пришлось в себя впихивать, запивая их лимонадами и то и дело обманывая раздавленный желудок тем, что я не ем, а лишь пробую – вот, отщипнула, и все, и еще отщипнула, и… ой, больше не щипаю, пью только, успокойся. И еще отщипнула.

Добив заказ, Катя сообразила, что денег-то у нее нет. Деньги были у Валерика – и ушли вместе с ним. Валерик, правда, оставил на столе ключ от бунгало, так что в крайнем случае можно было сбегать поискать деньги там. Или, наоборот, оставить ключ как залог, а самой смотаться. Но оба выхода были негодящими, Катя это понимала. Она мрачно попросила у халдея кофе и принялась размышлять о том, какие козлы все мужики и что делать с этим и со всем остальным.

А может, белобрысый поможет, подумала она. Явно русский же. Глазел – плати. Он, конечно, не такой красавчик, как Валерик, но если Валерик тварь такая, бросил и ушел, что делать-то.

Катя посидела немножко, прикидывая тактику, бросила интересный взгляд в дальний угол и обнаружила, что белобрысый встал и смотрит теперь не на нее, а на дверь, в которую входили два крепких мужика, один рыжий, другой звероватый брюнет. Одеты они были не по климату плотно – видимо, только прилетели. Они парню, кажется, кивнули. Полный цветовой набор сейчас образуется, подумала Катя и ошиблась. Белобрысый крупным шагом и совершенно не глядя на Катю вышел из ресторана. На столе он оставил некрупную местную купюру.

Катя разочарованно вздохнула и тут же напряглась: мужики сели за соседний столик. Подчеркнуто нагло сели: рыжий двинул стул так, что чуть Катю не задел. Катя не успела сообразить, что ей выгодней, скандал или дальнейший поиск временного папика, поэтому сдержалась и выразительно посмотрела на халдея. Халдей тут же подлетел с подносиком.

Пока он хлопотал, Катя слушала мужиков. Это было несложно: мужики, как принято у наших, говорили в полный голос, не стесняясь никого и ничего. Вернее, говорил рыжий, а звероватый знай насасывал кулак да невнятно буркал время от времени. Рыжий говорил невнятную чушь: и от анонимов бывает толк, а еще говорят, хуже пидараса, да, Мага? А Артемка молодчик, я бы по фотке не узнал, да, Мага? Ну ты тоже, Мага молодчик, только руками зря лезешь, да, Мага?

Тут он прервался, чтобы удивительно ловко и быстро сказать что-то халдею. Звероватый Мага, отвлекшись от любимого кулака, тоже что-то брякнул на испанском – похоже, впопад. Халдей засиял, протараторил что-то в ответ и мигом принес две запотевших бутылочки разного цвета. Рыжий высадил свою в два глотка и бессовестно рыгнул, звероватый свою внимательно рассмотрел, слегка пригубил и тут же легко вскочил.

Он стоял слишком близко к Кате, и несло от него туалетной водой Hugo Boss из прошлогодней коллекции, потом, жаром и немного мокрым железом. Но Катя смотрела не на звероватого, а на рыжего. Рыжий достал из кармана деньги. Тощую пачку долларов.

Он бросил на стол двадцатку – раз в двадцать больше стоимости их заказа, – посмотрел на Катю, не успевшую отвести взгляд, и спросил:

– Ты Катя ведь?

– Д-да, – сказала Катя, напрягаясь.

– Короче, мать, штука такая. Мы ща Валерия Николаевича встретили, он просил передать, что извиняется, срочно должен уехать, типа по работе вызвали. В общем, ты его не жди.

– К-какой работе? – выдавила Катя.

– Ну, инновации, все такое, – сказал рыжий, внезапно ухмыльнувшись. – Серьезное предложение, он отказаться не мог.

Катя хотела возмутиться, хотела спросить, как же так, хотела сказать, что не мог Валерик уехать без вещей, а вещи в номере, а ключ у нее. Но тут рыжий с шелестом отстегнул от пачки сотку и протянул ее Кате:

– Вот, за обед просил передать.

Это было раза в два больше, чем нужно. Катя сказала почти на автомате:

– Тут двести нужно минимум.

Рыжий пожал плечами и отстегнул еще пару сотен. Катя быстро, пока он не передумал, схватила деньги. Рыжий встал рядом с Магой, который смотрел на Катю, будто плюнуть хотел. Но вот взгляды и рожи зверей и хачей волновали Катю примерно как симфоническая музыка.

Она отхлебнула кофе и с наслаждением выдохнула.

– Пошли, – сказал звероватый без акцента и направился к двери. Рыжий за ним.

Катя немножко поразмышляла о том, как интересно получается: мир населен козлами, мешающими правильной девочке жить как следует, и все равно правильная девочка может жить как следует, несмотря ни на каких козлов. Потом подозвала халдея, вручила ему сотку, стрясла сдачу до копейки, подхватила ключ и отправилась заслуженно отдыхать.

Номер Валерика оказался оплаченным всего на три дня. Зато провела их Катя так, что потом сильно себе тогдашней завидовала. А козла Валеру ни тогда, ни потом не вспоминала.

Чего его вспоминать.

Примечания

1

Источник информации, заслуживающий доверие

2

Штаб-квартира ГРУ Генштаба (военной разведки) находится на Ходынском поле в Москве

3

Оперативный агент, действующий самостоятельно

4

Неофициальное название штаб-квартиры Службы внешней разведки в московском Ясенево

5

Покрышка – компания, обеспечивающая оперативное прикрытие сотрудникам спецслужб

6

Английский термин для обозначения оперативного агента под прикрытием (Non-official cover)

7

Оперативный источник, в том числе используемый «втемную»

8

Сотрудники контрразведки (КР)

9

Жаргонное наименование сотрудников ФСБ (используется, как правило, сотрудниками других силовых структур)

10

Жаргонное наименование сотрудника контрразведки

11

Жаргонное наименование сотрудников Следственного комитета (используется, как правило, сотрудниками других силовых структур)

12

Номера статей «Убийство» и «Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью» УК РФ

Content

Варшавский договор
Шамиль Идиатуллин

Пролог

Часть первая. Отеческий долг 20—21 ноября

Глава 1 Фоксборо. Тим Харрис

Глава 2 Москва. Леонид Соболев

Глава 3 Фоксборо – Хантсвилл. Адам Дарски

Часть вторая. Как родного 26—27 ноября

Глава 1 Чулманск. Замирбек Сооронбаев

Глава 2 Чулманск. Сергей Шестаков

Глава 3 Чулманск – Москва. Денис Матвеев

Глава 4 Москва. Адам Дарски

Глава 5 Москва. Леонид Соболев

Глава 6 Москва. Валерий Глухов

Часть третья. Сестра – хозяйка 28—29 ноября

Глава 1 Чулманск. Гульшат Неушева

Глава 2 Чулманск. Артем Терлеев

Глава 3 Чулманск. Айгуль Неушева

Глава 4 Чулманск. Гульшат Неушева

Глава 5 Чулманск. Константин Яковлев

Часть четвертая. Чисто по-братски 29 ноября-2 декабря

Глава 1 Москва-Чулманск. Валерий Глухов

Глава 2 Чулманск. Артем Терлеев

Глава 3 Чулманск. Леонид Соболев

Глава 4 Чулманск. Михаил Шелехов

Глава 5 Чулманск. Артем Терлеев

Часть пятая. Братья по крови 3 декабря

Глава 1 Чулманск. Леонид Соболев

Глава 2 Чулманск. Михаил Шелехов

Глава 3 Чулманск. Ильнур Фахрутдинов

Часть шестая. В кругу семьи 3—4 декабря

Глава 1 Чулманск. Сергей Шестаков

Глава 2 Вячеслав Забыхин. Чулманск, 3 декабря

Глава 3 Чулманск. Елена Новикова

Глава 4 Чулманск. Вячеслав Забыхин

Часть седьмая. Дочернее предприятие 4 декабря

Глава 1 Чулманск. Гульшат Неушева

Глава 2 Чулманск. Сергей Шестаков и другие

Глава 3 Чулманск. Адам Дарски и другие

Глава 4 Чулманск. Леонид Соболев, Марат Маликов

Часть восьмая. Дядя ведь недаром 4 декабря

Глава 1 Чулманск. Сабирзян Неушев

Глава 2 Байтаково. Расти Харрис

Глава 3 Чулманск. Раиля Латыпова

Глава последняя Фоксборо. Тим Харрис

Эпилог

Примечания