Сыны Перуна

Сергей Жоголь

© Сергей Жоголь, 2014

© Е. Шварева, обложка, 2014

© Виктор Корольков, иллюстрация на обложке, 2014

Корректор М. Кубанова

Корректор Т. Бондарь

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

В оформлении обложки использована картина Виктора Королькова «Варяг» (1993 г.)

Книга первая

«Посланник Бека»

Глава первая

1

Солнце поднялось над горизонтом и осветило верхушки кустов, в которых притаился Радмир. Вся одежда юноши насквозь пропиталась росой, и поэтому каждый порыв ветра пронизывал все тело до самых костей и заставлял все мышцы непрерывно сжиматься. Несмотря на то, что он лежал в кустах уже несколько часов, Радмир не обращал внимания ни на холод, ни на затекающие до боли руки и ноги. С детства его и других мальчиков приучали не бояться ни холодных ветров, ни проливных дождей, терпеть укусы ненасытных полчищ комаров и мошек, а при необходимости побеждать и лютую зимнюю стужу. Все проблемы, создаваемые природой, легко можно преодолеть и стерпеть, нужно только знать как себя вести в этих ситуациях, не бояться трудностей и боли, четко ставить перед собой цель и добиваться ее любыми путями. Ветер и дождь не страшны настоящему мужчине, мужчине-охотнику, мужчине-воину, и если правильно выбрать место для засады, то можно свести до минимума приносимые ими неудобства. Запах пижмы и полыни или жженого багульника отгонят мошкару, а лист подорожника или белый млечный сок одуванчика, попадая на место укуса, снимают зуд и покраснение. В суровые зимние холода нужно знать, где лучше развести костер, как найти пригодные для этого дрова, а так же сухой мох, птичьи перья и пух для растопки. Вот и сейчас, применяя на практике полученные знания, поочередно напрягая разные мышцы тела, Радмир восстанавливал кровообращение, и ему становилось немного теплее.

В небе кружил ястреб, высматривая свою будущую добычу. Он парил высоко, то и дело то снижался, то поднимался ввысь, подбрасываемый порывами холодного ветра. Вот он пролетел совсем близко и завис, словно его внимание привлек притаившийся в кустах юноша, но вскоре снова поднялся высоко-высоко, почти исчезнув за облаками. Пернатый хищник так же как и человек был умелым и сильным, он тоже прошел свое обучение. Сама природа позаботилась о том, чтобы научить его жить и выживать в этом мире. Вот он снова появился вдалеке, словно затаился… мгновение, и сильная птица, поджав крылья, бросилась на землю и исчезла в высокой траве. Громкий клекот прозвучал в тишине, прерываемой завываниями ветра, возвестив о победе и желанной добыче ястреба, и через миг, обремененный своей ношей, удачливый охотник поднялся в небо, унося в гнездо трепещущуюся жертву.

Радмир, краем глаза наблюдавший за ястребом, сравнивал себя с вольной птицей. Вот он — молодой охотник сейчас здесь также высматривает свою цель, свою добычу. Но сегодня его целью были не зверь и не птица, на которых ему с малых лет доводилось охотиться, сегодня впервые его целью невольно стал человек.

Потеряв из вида ястреба, Радмир снова устремил свой взор к горизонту. Эти необъятные места, вместе с их необузданными обитателями все люди славянского рода называли в то время Диким Полем, а через многие годы их потомки дадут им имя Великая Степь. Над широкой равниной с редкими клочками невысоких деревьев и кустарников снова появилось едва различимое облако пыли, известившее о наличии тех, кто потревожил бескрайний простор.

Из Дикого Поля шла орда.

2

В овраге, примерно в половине полета стрелы, среди кустов, Радмира ждали его спутники — Зорко и Невер. Оба юноши, почти мальчики, с тревогой ждали известий от своего более взрослого спутника. Радмир, которому недавно исполнилось семнадцать, был старше Невера на год, а Зорко отметил лишь свое четырнадцатое лето. Все трое были славяне — радимичи[1] из одного рода, и хотя жили они в разных поселениях, но почти всегда были неразлучны. Всегда втроем, всегда вместе, они делили все радости и беды, постигали основы воинской науки и умения добывать зверя и птицу, ловить в реках и озерах рыбу, были приучены пасти стада, возделывать землю, которая с благодарностью платила людям за их заботу, давая пищу и жизнь. Но сегодня, ранним утром, когда молодые люди отправились в степь, чтобы пострелять полевую дичь, они встретили врага.

Невер и Зорко, укрывшись в глубине оврага, с нетерпением ждали вестей. Им обоим хотелось быть сейчас вместе с Радмиром и самим наблюдать за пришлыми воинами, но уже давно они привыкли слушать каждое слово своего старшего друга и безропотно выполняли любое его повеление. Радмир приказал ждать, и они ждали, сдерживая за повод коней, которые с нетерпением перебирали ногами и били копытами землю, как будто им самим передались тревога и беспокойство хозяев.

— Ты слышал, вроде шорох какой? — прошептал Зорко, ухватив за рукав, стоявшего позади него Невера.

— Может, это Радмир ползет, вроде трава шелестит? — и он зажал рукой морду лошади, приглушая ее негромкий храп.

— Да нет, это ветер, — Невер пригнулся и, повернув голову, приложил к уху руку.

— Хотя постой, возможно ты прав, я тоже что-то слышу.

Треснула ветка под ногой, зашуршали и раздвинулись кусты, и Радмир, стряхивая с рубахи налипшую грязь, присоединился к своим спутникам.

В отличие от высокого и широкоплечего Радмира Невер был невысок и худощав. С копной темных курчавых волос, он был мало похож на славянина, хотя и был чистокровным радимичем. Зорко был маленьким и вертким пареньком, на его лице, усыпанном мелкими веснушками, всегда светилась улыбка. Его мать, уставшая от постоянных проказ сына, часто только вздыхала, но не могла злиться и ругать мальчика, которого растила одна без отца, погибшего на охоте в стычке с медведем. Со своим бойким характером этот непоседа постоянно нарывался на неприятности. Он постоянно задирал соседских мальчишек, постоянно дрался, как со сверстниками, так и с парнями постарше. Поэтому часто был бит и почти всегда ходил с синяками. Но все это продолжалось до тех пор, пока мальчонку не приметил Радмир.

Случилось это три года назад, когда Зорко с парой своих ровесников пошел на реку проверять выставленные на ночь сети. Придя к реке, они обнаружили там четырех парней из соседнего поселения и повздорили с ними из-за того, чье это место для ловли. Дружки Зорко бросились наутек, но он сам не отступил. Не имея шансов на победу, он бросился на обидчиков с неистовством маленького хищного зверька, и бесспорно был бы жестоко избит, если бы не проходящий мимо Радмир. Увидев, что четверо старших по возрасту мальчишек пытаются избить его маленького сородича, Радмир вступился, и хотя ему тоже изрядно досталось, не дал в обиду своего нового друга. Одним из этих ребят из соседнего поселения и был Невер.

Так они все познакомились и с тех пор были всегда вместе. Но сейчас, в холодной степи, весельчак Зорко был как никогда серьезен.

Радмир подошел к своему коню, потрепав с нежностью его длинную гриву и достав из вещевого мешка, привязанного к седлу, флягу с водой, жадно сделал несколько глотков и только потом заговорил:

— Хазары, не меньше трех сотен, все конные, с оружием, думаю где-то впереди. Уже прошли их дозоры и в любой момент мы можем с ними столкнуться.

— Радмир убрал флягу и, повернувшись, добавил.

— Давайте оба в седла и стрелой в поселок Ты, Зорко, скачи в Дубравное к Вождаю, расскажешь все, пусть засылают гонцов в соседние общины, собирают войско, а ты, Невер, поезжай к себе на дальнее поселение, предупредишь воеводу. Да, вот еще что, смотрите не наткнитесь на их разъезды, они могут быть где угодно.

— А ты как же, куда пойдешь? — в глазах Зорко была нескрываемая тревога за друга.

— Может, с нами?

— Я остаюсь. Попробую отследить, куда они двинутся.

— Может, пройдут стороной? — высказал Невер последнюю надежду. — Вдруг они не с набегом.

— Эти не пройдут, все вои, и коней ведут заводных, чтоб было на чем добычу везти, сразу видно идут грабить. Ладно, некогда ждать, ступайте.

Оба молодых славянина вскочили в седла и сначала не спеша, чтобы ни наделать лишнего шума, озираясь по сторонам, потом все быстрей и быстрей последовали низовьем оврага к славянским поселениям, неся в их мирную жизнь дурную и страшную весть.

3

Люди! Кони! Снова люди и снова кони! Орда шла плотной и грозной стеной. Она шла так, как надвигается на землю грозовая туча, неся в себе могучую силу, которую простому человеку никогда не остановить, по крайней мере, не остановить в одиночку. Эта туча надвигалась, нависала над степью, над полями и селениями, реками и озерами, собираясь обрушить на них миллионы капель дождя в виде смертоносных, жалящих стрел, поражающих всех тех, кто не отступит перед ней. Она стремилась опустить на головы своих жертв разящие молнии, что бы сразить непокорных, породить яркие языки пламени, которое охватит, опалит и поглотит все живое, вставшее на ее пути.

Именно такой, страшной и грозной была эта людская стена, прошедшая мимо нашего героя, который, расставшись со своими друзьями, снова затаился в глубине оврага и наблюдал, запоминал и впитывал в себя всю то, что могло быть полезным для его соплеменников. Была надежда, что Невер и Зорко, его друзья, его гонцы успеют предупредить племя о грозящей беде, а он, Радмир, тоже сделает все, чтобы злое племя было разбито.

Хазарское войско насчитывало около трехсот воинов. Впереди шли черные хазары[2], основное войско Каганата[3]. Крепкие, хмурые, с широкими смуглыми лицами, они озирались по сторонам, высматривая все вокруг, втягивали воздух ноздрями как дикие, хищные звери. Они воплощали собой ту страшную силу степной кочевой рати, которую еще многие и многие годы все славянские, угро-финские и другие племена, населявшие просторы Восточной Европы, ощущали на себе в виде набегов и завоеваний гуннов, печенегов, половцев и монголов, пролетавших по бескрайним степям разоряя, разрушая и сжигая все на своем пути.

Низкорослые, но крепкие, неприхотливые и выносливые кони несли на своих спинах таких же диких и необузданных бойцов с хищными повадками и алчными глазами. Меховые и войлочные шапки или остроконечные шлемы покрывали головы всадников. Их одеждой были войлочные халаты, на которые у многих были нашиты металлические пластины для защиты тела от копий и стрел. Легкие кольчуги, увешанные бляхами из металла, укрывали тела воинов, но не являлись залогом их полной безопасности от оружия противника. Лук, сабля и копье были неотъемлемым атрибутом каждого степняка, а небольшие, легкие кожаные или деревянные щиты были до поры до времени заброшены за спины всадников, для того чтобы в нужный момент сыграть свою роль и защитить бойцов от ратного железа.

В середине войска Радмир увидел совсем других хазар, непохожих на тех, первых воинов с дикими раскосыми глазами. Эти были больше похожи на славян: широкие в плечах, высокорослые и белокожие, но их темные глаза и курчавые волосы отличали их от сородичей Радмира и его соплеменников. Сколько же гордости и величия было в этих суровых степняках, считавших себя воинской элитой, высшей кастой всего хазарского войска, способной сокрушить любого врага. Белые хазары — голубая кровь, знать, всего хазарского войска, восседали на породистых конях, сильно отличавшихся от лохматых степных лошадок.

Боевые жеребцы, покрытые, как и их всадники, тяжелыми доспехами из металла, несли своих седоков, соблюдая величие и достоинство, присущее их хозяевам. Доспехи и оружие белых хазар были гораздо лучше и в десятки раз дороже, чем амуниция их простоватого вида соплеменников.

Сородичи Радмира в ту пору не знали неравенства и жили одной большой родовой общиной. В поселениях были племенные вожди, которые управляли охотой, руководили полевыми работами, их слово являлось главным, но не было неоспоримым. У радимичей были воеводы — военные вожди. В моменты набегов кочевников или нападений со стороны враждебно настроенных соседей они вели войско в бой, но при этом были первыми среди равных. Воеводы не только не могли уклониться от боя, а, как правило, сражались в первых рядах, не особо отличаясь от остальных своих соплеменников. Божьи люди — жрецы, или иначе волхвы, представляли особый слой населения. Они — люди, посвятившие себя богам, постигали тайны природы и умели распознавать, ведать ее суровую волю. Принося требы[4] божествам, они знали то, что не знал простой люд: что может повлиять на урожай, на добрую охоту, или удачный рыбный промысел — умели исцелять раны и болезни, а порой предсказывали будущее всего рода или отдельную человеческую судьбу. Но все равно и они не были теми, кто мог просто, одним своим словом заставить другого упасть ниц, покориться и выполнить свою волю.

Радмир смотрел на передвигающуюся по степи рать и не понимал, почему воины врага разные.

4

Войско скрылось за горизонтом. Осторожно выбравшись из кустов, Радмир, пригнувшись, поспешил к оврагу, в котором он оставил привязанным своего коня.

— Давай, друже, пора нам до дома. — Радмир вскочил на своего любимца и, слегка пришпорив его, направил верного Сивку вперед. — Пусть боги нам помогут.

Кроме верных побратимов-сородичей у Радмира был еще один товарищ — Сивка.

Он был для Радмира любимым и единственным четвероногим другом, с которым молодой славянин проводил время, делил невзгоды и радости.

Высокий и статный двухгодовалый жеребец, вскормленный буквально с рук, слушал и понимал хозяина с полуслова. Не раз Радмир и его конь уносились в степь, чтобы оставить позади то, что было обыденным и скучным, вдвоем и только вдвоем предавались упоению степным простором, скоростью ветра, шелестом трав, вдыхали аромат дикой степной воли. Сивка получил свою кличку из-за своего окраса. Серо-сизая масть коня, только недавно ставшего племенным жеребцом, сделала его гордостью хозяина и предметом зависти окружающих.

Но, не успев сделать и двух десятков шагов, конь и всадник наткнулись на внезапную преграду. Впереди, с вершины оврага, приземистый степняк смотрел на радимича буквально в упор. Это был худощавый, средних лет черный хазарин в запыленном сером одеянии и в белой войлочной шапке, на блекло-рыжем жеребце с черной гривой. Кочевник увидел Радмира. Он забросил за спину свой небольшой круглый щит и вскинул лук. К тому моменту, когда первая стрела еще не успела оторваться от тетивы, Радмир и Сивка уже были на вершине. Не тратя времени на разворот, они удалялись от оврага, пытаясь скрыться от внезапно возникшей угрозы. Еще несколько стрел, выпущенных под другим углом, просвистели над головами всадника и коня, но, не задев их, улетели в траву. С левой стороны, наперерез, неслись еще двое степняков. Это был один из тех дозорных отрядов, о наличии которых говорил Радмир своим молодым сородичам. Осознав опасность и подобрав поводья, юноша направил коня правее, вслед только что растворившейся в бескрайней степи хазарской рати. Справа с криками и посвистом наперерез мчались еще двое врагов. Преследуя жертву с трех сторон, всадники мчались, стреляя на ходу. Трое из хазар уже закинули луки за спину и разматывали арканы. Сивка мчался, едва не отрываясь от земли, пытаясь спасти себя и своего хозяина. Но степняки-кочевники не зря имели славу лучших в сепии стрелков. Две стрелы почти одновременно впились Сивке в круп и шею, и, запнувшись, верный конь начал падать на землю, увлекая Радмира за собой.

— Ну вот и все, пропал, — подумал юноша в тот момент, когда ему в бедро, пробив его насквозь до седла, впилась еще одна стрела. — Живым не дамся, лучше смерть, чем плен.

Вырвав из себя окровавленную стрелу и выскользнув из стремян, юноша соскочил с коня, и, перевернувшись через голову, вскочил на ноги. Первый аркан, наброшенный на руку, удалось сбросить. Отпрыгнув в сторону и выхватив нож-засапожник, Радмир одним легким взмахом рассек кожаную петлю, освободившись от второго аркана в тот момент, когда третья петля затянулась на шее и конь одного из преследователей широкой грудью сбил преследуемого с ног.

Сильный удар о землю потряс молодого радимича и он на мгновение потерял контроль над окружающим. Тут же придя в себя, он попытался вскочить на ноги. Юноша почти поднялся, но тут навалившееся на него тело соскочившего с коня хазарина вновь опрокинуло его на землю и помешало встать. Радмир не собирался сдаваться. Зарычав как зверь, напрягая все свое тело, он сделал новую попытку встать на ноги и сбросить с себя навалившегося врага. Но второй хазарин, ловко спрыгнув с коня, навалился славянину на ноги и изо всей силы рванул арканную петлю, сжимавшую горло юноши. Радмир начал хрипеть, жадно вдыхая воздух. В нос бил исходивший от врагов резкий запах давно не мытых человеческих тел, перемешанный с кислым запахом конского пота. Радмир сделал последнюю попытку избавиться от насевших на него неприятелей, которые что было сил крутили веревками руки пленнику и били кулаками его по голове.

В пылу этой борьбы юноша вдруг услышал или, скорее, почувствовал легкий удар, и тело одного из противников как-то неестественно дернулось и стало сползать на землю.

5

Их было всего лишь трое. Из-за высокой травы юноша не сразу смог разглядеть мчавшихся во весь опор всадников. Но когда тело пронзенного стрелой хазарина, заливая землю кровью, упало рядом, а второй враг сам вскочил на ноги, позабыв о пленнике, Радмир, приподнявшись на колено, увидел их.

Выскочив из-за пролеска на разъяренных конях, почти стоя в стременах и мягко пружиня на полусогнутых ногах, они мчались так, что казалось вот-вот сумеют догнать выпущенные ими же на скаку свистящие стрелы. Кони всадников, роняя из пасти пену, летели по ровному полю и, казалось, еще немного, и они оторвутся от земли. Сами же седоки, являясь образцом воинской доблести и отваги, в своем предвкушении битвы были одновременно прекрасны и ужасны.

Две стрелы почти одновременно глухо ударились в тело на секунду оторопевшего хазарина, который только что пытался вязать Радмира. Но он, игнорируя боль, вскочил в седло своего коня и, что есть силы хлестнув плетью несчастное животное, попытался спастись бегством, и только следующая стрела, впившись точно между лопаток хазарина, заставила того, широко раскинув руки, вылететь из седла. Конь, словно не заметив потери всадника, продолжил свой стремительный бег, догоняя трех других кочевников, которые, не приняв боя, удирали с места событий в сторону недавно прошедшего по степи основного хазарского войска. Они удирали, выкрикивая на ходу непонятное слово:

— Уррусc! Уррусс!

Первый хазарин, с застрявшей в горле стрелой, пробившей кадык и шейные позвонки, уже не подавал признаков жизни. Радмир поднялся с колена и, озираясь по сторонам в поисках выроненного ножа, только сейчас увидел лежащего неподалеку несчастного Сивку. Позабыв про нож и раненную ногу, из которой лилась кровь, юноша бросился к издыхающему коню. Сивка жалобно ржал, хрипел и дергал ногами.

— Не спасти, — голос возвышавшегося над Радмиром воина был глухим и хрипловатым, речь была славянская, но с легким непривычным акцентом.

— Добей. Негоже, чтобы животина зазря страдала, — и внезапный спаситель протянул юноше его же потерянный нож.

Молодой радимич поднял глаза на своего собеседника. Двое других воев находились неподалеку и поглядывали то на стоявшего на коленях перед умирающим конем Радмира, то вслед умчавшимся в даль хазарам.

— Давай, парень, не робей, коню больше не помочь, лучше займись собой, вон как хлещет, — и собеседник Радмира указал рукой на кровоточащую рану самого юноши.

— А то давай помогу.

— Нет, я сам, — Радмир взял из рук воина нож и на мгновение замер.

Верный друг и слуга лежал на траве и, судорожно подергивая ногами, жалобно смотрел на своего хозяина. Радмир пригнулся к издыхающему животному и прошептал в самое ухо коня:

— Прощай, — и, приподняв конскую голову правой рукой, с силой полоснул левой по горлу.

Кровь брызнула их раны на землю, Сивка дернулся в последней судороге и через несколько мгновений затих, навеки уснув беспробудным сном.

— Левша, — не спросил, а сделал вывод незнакомец. — Да и вижу не из робких, совсем малец, а хотя двое воев тебя вязали, не сдался. Молодец, — покачав головой, произнес воин-рус.

Юноша, вытерев о сырую траву кровь с ножа, встал с колен. Только сейчас он как следует смог рассмотреть своих нежданных спасителей. Первый раз в жизни он видел варягов — руссов, которых умчавшиеся в степь хазары называли непонятным словом «уррусс»[5].

Воин, протянувший Радмиру нож, несмотря на сравнительно немолодой возраст (около сорока), был легок и подвижен. Он передвигался по земле как матерый хищник и в нем словно соединились необузданная медвежья сила, легкая волчья походка и стать лесного оленя. Кисти рук, привыкшие держать меч и копье, напоминали стальные клещи, а на мизинце правой руки не хватало двух фаланг, по-видимому, отрубленных в сражении. Такие же руки, только без отрубленных пальцев, были у поселкового кузнеца Радоты, который считавшегося самым сильным мужчиной в Дубравном — поселении, откуда был родом Радмир. Кузнец с легкостью гнул стальные подковы, мог разорвать не слишком толстую цепь и на всех праздниках и гуляньях неизменно выходил победителем в кулачных боях. Одет новый знакомый был в простую рубаху и штаны, поверх которых как влитая сидела длинная, почти до колен, кольчуга. На ногах были кожаные сапоги, а на голове — стальной остроконечный шлем. Вооружение руса состояло из висевшего на поясе меча в деревянных ножнах и притороченных к конскому седлу копья, лука со стрелами и небольшого щита, специально предназначенного для конного боя. Лицо, потемневшее от загара и покрытое морщинами, выражало спокойствие и уверенность, а длинные, поседевшие варяжские усы свисали ниже выбритого подбородка.

Когда рус снял шлем, Радмир увидел, что голова воина тоже выбрита наголо, и только прядь черных с проседью волос, как вызов врагам, гордо украшает мужественное темя. Все в этом человеке говорило о его профессии, профессии воина.

Сидевшие в седлах спутники незнакомца были гораздо моложе своего товарища. Младший, державший под уздцы коня старшего руса, мог быть на пару лет постарше Радмира, да и третьему можно было дать не больше тридцати. Одежда и оружие у всех троих были очень похожи, разве что вместо меча самый молодой из троицы носил кривую хазарскую саблю, он же, единственный из всех троих, не имел усов.

Как только конь испустил последний вздох, спаситель Радмира опустился перед юношей на колени, разорвал штанину и, промыв из фляги водой кровоточащую рану, наложил на ногу тугую повязку.

— Не опасно, скоро будешь бегать, не сегодня, конечно, но скоро, — он усмехнулся в седые усы и подошел к своему коню. — Нам тут с тобой болтать да разговоры говорить особо некогда, но если скажешь, откуда ты да как сумел в такую беду попасть, что чуть тебя не повязали степнячки-разбойнички, будем тебе за это признательны.

— Поселение мое Дубравным зовут, там оно, — Радмир указал рукой на север. — Славяне мы, радимичи.

— Так радимичи вроде под хазарами, дань Кагану платят, так чего ж ты с этими-то не поделил? — рус указал на мертвых хазарских воинов.

— Те, что дань платят, в низовьях живут, а мой род степнякам не подвластен.

— Ух ты какой гордый, — усмехнулся новый знакомый Радмира, — А ведь недавно с петлей на шее в грязи лежал, — повернувшись к своим товарищам, произнес старший рус.

— Все они поначалу гордые да смелые, а хазарин придет, так по кустам прячутся, — ответил самый молодой из руссов. — Поедем десятник, князь известий ждет, задержимся, по головке не погладит.

— Да уж и то верно, пора нам, князь-то наш уж больно суров. — Воин ухватился за гриву своего коня. — А ты, малец, гляди, леворукий боец — неудобный противник для врагов, да и если не трус, мог бы славным воем стать. А у нашего князя для храбрецов ворота всегда открыты.

Вскочив в седло, он водрузил на голову шлем и крикнул:

— Давай, парень, не поминай лихом, больше помочь тебе нечем, пробирайся к своим, а нам пора! — и, повернувшись к своим спутникам, скомандовал:

— Вперед.

Напоследок, пред тем как умчаться в степь, он уже на скаку еще раз обернулся и крикнул: — Может, еще свидимся, ежели что, запомни — Гориком меня зовут.

— А вы-то кто сами будете? — только и успел крикнуть Радмир.

— Мы люди княжи, Олега Киевского дружинники, — услышал он в ответ.

Радмир остался один посреди огромного поля рядом с трупами двух убитых врагов и павшего Сивки.

6

Загнав чуть ли не до смерти свою молодую серенькую лошадку, Зорко спешил в Дубравное — поселок, где жили Радмир и сам Зорко. Невер жил в располагавшемся дальше, верстах в пяти за рекой поселении, называемом Поречным, и поэтому именно туда его отправил Радмир, чтобы предупредить своих. Лесостепь заканчивалась, и юному гонцу все чаще приходилось преодолевать препятствия в виде оврагов, пересекать несколько небольших лесных массивов. Это затрудняло движение, и Зорко терзал себя мыслью, что не успеет вовремя.

— Как там Радмир? — беспокоился Зорко о своем верном друге. — Остался в самой гуще врагов, да и Неверу ехать в два раза дольше, успеет ли?

Вождай, к которому так спешил юный гонец, был в Дубравном кем-то вроде старейшины. Он руководил всеми общими делами поселения и пользовался заслуженным уважением родичей. Но самым главным в роду, в состав которого входило шесть поселений, был Пореченский воевода Борята.

В молодости Борята не раз ходил с вольной ватагой храбрецов в набеги на соседей, так что боевого опыта ему было не занимать. Говорят, что в приятелях у него в ту пору были и варяги-русы, от которых он набрался умения, так необходимого в сражениях и походах, и научился ловко орудовать не только привычными для каждого славянского мужика топором или копьем, но и настоящим варяжским мечом. Но позже, обзаведясь женой и детьми, Борята остепенился и вскоре принял на себя обязанности главного родового лидера, и теперь его волновали не походы в дальние земли, а ставшая главной в его жизни цель — забота о сородичах.

— Лишь бы Невер поспел к воеводе, а уж тот сумеет собрать ратников да оборонить поселения от степняков.

Вот еще один лесок, дорога огибала его, но чтобы срезать путь, Зорко повернул коня в самую гущу деревьев. Перескочив через поваленное дерево, он спустился в овражек, пересек его и выехал на открытую полянку. Именно в этот момент в грудь ему ударила стрела.

Зорко с ужасом глядел то на торчащий из его тела наконечник стрелы с черным оперением, то на выскочившего из за деревьев хазарского всадника. Степняк на всем скаку пронесся мимо и рубанул мальчишку своей острой кривой саблей. Зорко, из последних сил пытаясь защитится, прикрылся рукой, но стальной клинок отсек ему кисть и разрубил тело от плеча до самого сердца.

Умер Зорко быстро, единственной его мыслью перед смертью была мысль о том, что он так и не успел предупредить своих родичей.

7

Радмир шел уже несколько часов, почти не останавливаясь для отдыха, преодолевая препятствия и преграды на своем пути. Сначала он пытался бежать, но раненая нога давала о себе знать и каждый шаг отдавался нестерпимой, жгучей болью по всему телу. Как же ему не хватало верного Сивки, который домчал бы его до дома за несколько часов. Радмир стиснул зубы, его глаза едва не наполнились слезами, когда он представил, как тело его верного коня, брошенного посреди степи, терзают полевые вороны, выклевывают глаза, рвут на части его мертвую плоть.

— Прости меня, Сивушка, прости, — повторял юноша, не давая воли предательским, горячим слезам, которые так и рвались наружу. — Мне нужно спешить, мне нужно к своим. Успеют ли Невер и Зорко? — эта мысль не давала покоя молодому радимичу и заставляла его, терпя боль, продвигаться вперед.

Он вышел на заболоченный участок и, не рискнув идти напрямик, двинулся в обход. Несмотря на желание поскорее добраться до родных мест, Радмир, наученный горьким опытом, вел себя предельно осторожно, не выходя на открытые места без предварительного осмотра и разведывания местности. Теперь он воочию убедился, как поспешность и неосторожность могут не только погубить самого человека и его близких, но и не позволить выполнить возложенную на него задачу.

Перед глазами то и дело вставал образ воина-руса, который сегодня спас его от рабства, обратил в бегство грозных врагов и дал ему, Радмиру, свободу. Как же ему хотелось быть таким же, какими были они, эти бесстрашные ратники, способные обратить в бегство превосходящего числом противника.

Обойдя болото, Радмир подошел к лесочку и, спрятавшись в кустарнике, стал осматривать местность. Ничего не вызывало тревоги, но инстинкт охотника подсказывал, что что-то не так, сердце предчувствовало беду. Тело Зорко, верного его товарища, лежало в кустах, и над ним уже вились мухи, и только кобылка Зорко, склонив голову над мертвым хозяином, храпя и втягивая ноздрями воздух, не давала назойливым насекомым садиться на окровавленное тело.

Радмир упал на колени перед мертвым другом и только теперь, поддавшись порыву, разрыдался, выплеснув наружу все то горе, которое терзало его весь этот страшный день. Но день еще не подошел к концу, он грозил новыми бедами и страданиями.

Через пару часов подъезжая к Дубравному на кобылке, когда-то принадлежавшей Зорко, Радмир увидел поднимающиеся над поселком клубы черного дыма.

8

Ведя за собой лошадь, он шел по развалинам родного поселка, осматривая трупы своих сородичей. Проходя мимо все еще горевших домов, Радмир слышал вой выживших после налета собак; у него уже не было слез, не было жалости к самому себе, была только неудержимая ярость, стремление во что бы то ни стало покарать всех тех, кто отнял у него все, что он имел, любил и берег. Подойдя к собственному дому, войдя в ворота, он увидел лежащее посреди двора тело отца. Тот лежал на спине с огромной раной в груди, очевидно оставшейся от удара хазарским копьем. Ветер трепал седую бороду мертвеца, а руки крепко сжимали простые крестьянские вилы — первое попавшееся оружие, с помощью которого отец пытался защитить свой дом. Тело матери юноша нашел лежащим посреди обгоревших остатков небольшого жилища и, увидев его, в ужасе отвернулся. Огонь сделал свое дело. Радмир впервые порадовался тому, что был единственным ребенком в семье и не имел братьев и сестер.

— Всех, кого не побили, в полон увели, — в ковылявшем мимо сгорбленном седом как лунь старике Радмир узнал своего соседа по имени Мураш.

— Налетели ночью, как саранча, стрелами да факелами крыши домов закидали. Отец-то твой — герой, двух воинов вражьих вилами побил, прежде чем его копьем-то проткнули. Быстро отмучился, — старик закашлялся, прикрыв сморщенной рукой опаленную бороду.

— А мать? Как она умерла? — сдерживая набежавшую слезу, сквозь зубы прохрипел Радмир.

— Мамка-то плохо помирала, стрелой ей в живот попали, она в доме-то укрылась, а дом возьми да вспыхни. Горел дом-то, а она бедная кричала долго, да потом умолкла. Вот так-то, внучек. — А ты-то, смотрю, уцелел, спрятался где, али как?

— Не было меня в поселке, вот и выжил, а ты сам-то как же уцелел, дедушка?

— Вон оно значит как. А я что, я-то в погребе отсиделся, успел спрятаться, да и кому я нужен старик горбатый.

— Отвернувшись, старый Мураш побрел дальше.

Юноша вышел за ворота. Клубы дыма от обгоревших стен, которые были когда-то его жилищем, не давали дышать. Обойдя соседей, он нашел лишь нескольких оставшихся в живых таких же, как Мураш, стариков и старух, которые поведали о набеге хазар, кто что видел. Они остались живы лишь потому, что степняки не придали им значения, не убили и не угнали в рабство, так как видели в стариках только никчемное, бесполезное сборище, не представлявшее ценности и угрозы.

Выпустив поводья серой лошадки, которая все время следовала за ним, испуганно озираясь по сторонам, юноша присел на край поваленного забора и опустил голову. Радмир сидел, склонившись над валявшимися вокруг него телами родичей, и сегодняшний день для него завершился, и вместе с ним завершилась старая его жизнь, а новая только начиналась.

Глава вторая

1

Борята сидел за широким столом, не спеша черпая деревянной ложкой наваристые мясные щи, сдобренные мукой и сметаной, приправленные толчеными кореньями и рубленой зеленью. Он то и дело вытирал ладонью окладистую русую бороду, в которой пробивалась первая седина. Боряте было уже под пятьдесят, но он был крепок телом, все так же быстр и силен, как и в молодые годы, когда он с ватагою таких же удальцов ходил охотиться на лесного зверя, участвовал в кулачных боях с соседскими парнями, тогда же он в первый раз пролил кровь врага.

Большая семья у Боряты. За столом по правую руку сидят двое сыновей Рагдай и Самоха, уже взрослые бородатые мужики, оба как две капли похожие на отца. Был и третий, младшенький — Санко, но прошлую осень пришла в дом беда, ушел паренек охотиться на уток да пропал на болотах. Долго его искали да все без толку, сгинул бесследно младший сын пореченского воеводы на горе отцу с матерью. Выплакала по сыну все глаза Борятина жена Улада, да только слезами горю не поможешь, есть для кого жить, кого растить, пестовать и лелеять. Кроме двух старших сынов остались у родителей четыре дочки. Трое — сами уже матери, и поэтому за столом рядом со старшими сыновьями сидят трое зятьев, да их дети, да дети Рагдая и Самохи, все мальчики да юноши. Все они, подражая главе семейства, степенно стучат деревянными ложками по глиняным мискам, едят молча, медленно, со смаком.

На столе кроме щей много разной снеди — каша, хлеб да квас, как неотъемлемая часть славянского застолья. Все это расставлено рядом с вареным мясом, солеными грибочками да квашеной капусточкой, здесь и фаршированная гречей щука, подкопченая стерлядка, зайчатина в сметане да моченые яблочки. Простая пища, да только сытная и вкусная. Вокруг стола снуют девки да бабы — это Борятины дочки, жена Самохи, с ними же и младшая Борятина дочь Зоряна. В углу избы всем заправляет уже немолодая, но все еще статная да пригожая хозяйка дома — Улада. Чуть поодаль, не участвуя в хлопотах, стоит Рагдаева жена Иля с малым ребенком на руках. Все в заботе, все при деле. Женщины не сядут за стол до тех пор, пока мужчины не насытятся, таков обычай, таков уклад во всех славянских семьях с давних-давних пор.

Невер, настежь распахнув дверь, бесцеремонно влетел в избу, едва не сбив с ног вскрикнувшую от испуга Илю. Та, отшатнувшись в сторону от проскочившего мимо нее парня и качая головой да охая, принялась успокаивать сидящего на ее руках потревоженного малыша, который тут же своим громким криком нарушил царившее в доме молчание.

— Ты чего, парень, совсем ополоумел? — Борята грозно посмотрел на ворвавшегося в его дом нежданного гостя. — Уймись, не на игрищах.

— Не гневайся, воевода, не до церемоний! — выпалил Невер, еле сдерживая дыхание.

Он стоял в дверях с расцарапанным в кровь лицом, весь покрытый пылью и придорожной грязью, в надорванной в нескольких местах одежде. Вытирая рукавом струившийся со лба пот, Невер добавил.

— Хазары большим войском идут, все конные с оружием!

Сдвинувшиеся было брови пореченского воеводы слегка распрямились, но через мгновение взгляд его снова стал суровым.

— Сам видел или от кого слыхал? — задал вопрос хозяин дома, отодвинув в сторону душистое варево и распрямившись над столом. — Говори все, что знаешь, да без спешки, с толком, а то вон напугал почем зря баб моих. Говори, откуда такие вести.

Невер начал говорить и вскоре в подробностях рассказал пореченскому воеводе о том, как они с дубравновскими парнями обнаружили в полях большое хазарское войско, рассказал, как Радмир отправил его и Зорко с дурными вестями в оба близлежащих радимичских поселения. Все домашние Боряты внимательно слушали вестника, и даже ревущий младенец вскоре замолчал, словно и ему тоже были понятны ужасные вести. Невер закончил рассказ и только после этого украдкой взглянул на стоящую неподалеку синеглазую Зоряну, но тут же опасливо отвел в сторону глаза, остерегаясь гнева строгого родителя. Сама девушка, не заметив брошенного на нее робкого взгляда парня, с испугом глядела на становившееся все суровее и суровее лицо отца. Борята выслушал дурную новость молча, не прерывая рассказчика. С минуту он обдумывал, что делать, и только после этого поднялся из-за стола и направился к выходу.

Вся мужская половина присутствующих в доме тоже повскакивала со своих мест.

2

В отличие от Дубравного, состоявшего примерно из сорока домов, Поречное было довольно крупным родовым поселением радимичей, раскинувшимся между протекающей с восточной стороны речкой Вежницей и большим лесным массивом с противоположной — западной стороны. За рекой, в которой не переводилась рыба, в нескольких верстах начинались непроходимые топи и болота, в которых было полно клюквы, морошки и сладкой красной ягодки — земляники. Детям, ходившим за реку по грибы, по ягоды, строго запрещалось забредать в зыбкие топи, и только старики да бывалые охотники знали несколько тайных троп через эти труднопроходимые страшные места. Именно в этих зыбучих водах по глупости, ослушавшись родителей, и нашел свою кончину младший сынок Боряты.

Лес, сплошной стеной возвышавшийся с другой стороны поселка, был густым и местами труднопроходимым, в нем было множество разного рода зверья и птиц, вдоволь грибов, орехов и ягод. Здесь пореченские умельцы, оснастившись туесками — цилиндрическими коробочками из бересты, добывали сладкий мед диких пчел. С южной стороны были обрабатываемые земли, на которых в основном сеяли пшеницу и просо, а также ячмень, рожь и овес, выращивали репу, морковь и другие овощи. Поблизости от полей пастухи — в основном малые ребята да подростки — пасли многочисленный домашний скот. Все вокруг было приспособлено для того, чтобы обеспечить людей пищей и кровом. Только не ленись, не сиди сложа руки и будешь в жить в сытости и достатке. Пара сотен домов, окруженных сарайчиками для домашней живности и хранения сенозаготовок, а так же другими вспомогательными постройками были в свое время построены на разном уровне. Поречное к северу уходило в гору, на высокий холм и оканчивалось крутым обрывом, вдоль которого протекал левый рукав разделявшейся надвое речки Вежницы. На вершине этого холма залогом безопасности жителей возвышался деревянный детинец[6], построенный еще прапрадедами сегодняшних жителей и предназначенный для защиты от неприятеля.

Укрепление представляло собой три ряда плотно подогнанных друг к другу бревен, заостренных сверху и разделенных между собой слоем песка, окружающих пространство, внутри которого размещалось с десяток строений. Строения, а точнее полуземлянки, укрепленные рядами бревен, частично уходивших в землю, а частично возвышавшихся над ней, были укрыты настилами и засыпаны сверху толстым слоем земли, и в случае попадания на них пропитанных горючей смолой горящих стрел неприятеля были надежно защищены от огня.

Часть этих укрепленных полуземлянок была предназначена для запасов провианта и оснащена амбарными перекрытиями для хранения зерна. Остальные строения были приспособлены для укрытия людей от непогоды, а также защиты от стрел и копий нападавших. Два глубоких колодца, вырытых на противоположных концах укрепления, обеспечивали защитников в случае осады чистой питьевой водой. Бревна в стенах сооружения регулярно заменялись по мере их износа, а в хранилищах постоянно лежали и по необходимости обновлялись запасы провианта, за этим неукоснительно следил лично сам пореченский воевода и назначенные им помощники. При атаке неприятеля детинец мог вместить до полутора сотен защитников и провиант и был способен выдержать длительную осаду.

3

Борята вышел на крыльцо и огляделся: со всех сторон к его дому спешили люди. Юный гонец на полном скаку промчался по деревне, и прежде чем вбежать в дом воеводы, успел выкрикнуть несколько фраз повстречавшимся ему жителям, и молва о грозных захватчиках уже разлеталась по всему селению.

Гулко и тревожно зазвенело било, выполнявшее в Поречном роль вечевого колокола. Толпа становилась все больше и больше, люди кричали, стараясь перекричать друг друга, и Боряте не сразу удалось успокоить неуправляемое человеческое сборище. Многие, поддавшись панике, призывали немедленно уходить в леса, кто-то кричал, что хазары не с набегом, а возможно мимо пройдут, некоторые уже похватали первое попавшееся под руку оружие и звали всех выступить навстречу врагу немедленно. Борята с сыновьями тут же подозвал к себе криками и жестами самых преданных и верных воеводе мужиков, которые в считанные минуты успокоили толпу, не пренебрегая и парой оплеух для самых отъявленных крикунов, и уже в полной тишине сам обратился к народу.

Сейчас, когда первая паника прошла, все слушали воеводу и выполняли его приказы. Он подозвал нескольких молодых парней и отправил их оповестить еще четыре оставшихся поселения рода, предлагая им организовать защиту и прислать воинов для создания общего войска и организации обороны. Несмотря на то, что рассказал Невер, воевода отправил двух посыльных в Дубровное на тот случай, если Зорко не смог предупредить своих. После этого он приказал всем женщинам с детьми и старикам собирать самое необходимое, переправляться через Вежницу и уходить на болота. Для их сопровождения было выделено несколько опытных охотников, хорошо знавших тропы через трясину и способных отыскать безопасные места, где можно будет переждать беду. Этих же охотников он подрядил собрать поблизости все лодки и к моменту сбора беженцев организовать их переправу на другой берег. Часть мужиков получила задачу организовать сбор по всем домам припасов и переправлять их в детинец, другим выпала задача собрать побольше метательного оружия: стрел, копий, подготовить котлы со смолой, пополнить запасы дров, чтобы при осаде заливать нападавших кипящей смолой, им же он поручил и другие работы по подготовке детинца к осаде, наказал проверить и при необходимости укрепить ворота.

Часть наиболее умелых и уже побывавших в сражениях, он отправил в разведку навстречу степнякам, для того чтобы они попытались добыть сведения о передвижении неприятия, да и для того, что бы не быть застигнутыми врасплох, непосредственно в момент нападения.

Поселение стало похоже на большой муравейник, все куда то бежали, что то собирали, что то делали, помогая друг другу, но это уже не было паникой, людям этих земель было свойственно жить в состоянии тревоги за свою жизнь, но они умели в случае опасности объединиться и организованно бороться за себя, своих близких и свое, нажитое нелегким трудом имущество.

Меньше чем через час полсотни вооруженных тем, что было в их хозяйстве, мужиков и парней под предводительством одного из самых опытных воинов поселка — хоть и молодого, но уже неоднократно побывавшего во многих битвах Бойкана вышла из поселения и укрылась в лесу. Сотня всадников во главе с Рогдаем, проехав через поле, скрылась на другой стороне от поселка в неглубоком придорожном овраге.

Сам Борята с десятком воев, среди которых был и его второй сын Самоха, засел в детинце, откуда через гонцов и посыльных управлял всеми работами по подготовке к нападению. Все ждали непрошенных гостей.

К вечеру, когда стариков, женщин и детей удалось переправить через реку и они скрылись из виду, вернулись посыльные, отправленные в Дубровное, и известили пореченского воеводу и его людей, что соседнее село горит.

4

К тому моменту, когда солнце опустилось за горизонт, вернулись все посланные гонцы, а с ними тяжелой поступью, гремя доспехами и оружием, подошло подкрепление. Всего с четырех ближних поселений набралось около полутора сотен ополченцев. Все пришлые были вооружены по-разному, почти у всех были копья и луки со стрелами, у многих были топоры да кистени, лишь немногие имели мечи да щиты, доспехов, защищавших воина от ратного железа, было маловато. Некоторые вооружились рогатинами, с которыми было сподручней ходить на медведя, а не на сечу. Старые и молодые, богатые и бедные, охотники или пахари, кем бы они ни были, в трудный час все славяне мужского пола становились воинами.

Пореченские вои мало чем отличались от своих собратьев по оружию, в основном это были мирные труженики, не имеющие боевого опыта, было много молодежи, и только примерно одна пятая часть сборного славянского войска уже побывала в схватках. Им довелось за свою жизнь сталкиваться с дальними соседями — другими славянскими и угро-финскими племенами, с которыми зачастую приходилось вести суровые войны, но все же основными врагами радимичей в те времена были обитавшие в степях, именуемых Диким Полем, степняки — в основном хазары, болгары, да аланы[7].

5

Когда легкий утренний ветерок разогнал пришедший с реки туман и травы покрылись крупными прозрачными каплями росы, воины, не спавшие всю ночь, заметили первые конные разъезды врага. Несколько всадников, соблюдая тишину, промчались перед поселением радимичей и, сделав пару кругов, повернули назад. Завидев врага, на широкое поле, расположенное перед Поречным, из-за домов вышло сборное войско радимичей и сошлось в едином строю.

Грозная рать представляла собой плотную, ощетинившуюся копьями людскую массу, прикрывавшуюся спереди большими и малыми щитами. Основное войско возглавил сам пореченский воевода, который стоял тут же, в первых рядах, плечом к плечу со своими родичами. Накануне вечером он оставил под началом одного из своих помощников подготовленный к осаде на случай отступления детинец и занял место в строю основного войска, численность которого составила к утру около двух сотен человек. Борята смотрел вдаль, наблюдая за противником, изредка подбадривая робких или, наоборот, осаживая самых ретивых бойцов, готовых прямо сейчас броситься в бой. На предводителе славянской рати плотно сидел чешуйчатый доспех, из нашитых на поддоспешник медных тонких пластин, прикрывавших грудь, спину и плечи, на голове красовался обыкновенный шишак — полусферический округлый шлем, от которого к спине и плечам свисала бармица[8] из тонкого металлического плетения. В левой руке, помимо тяжелого деревянного щита, находилась полутораметровая сулица[9], и точно такая же была в правой руке. За пояс Борята заткнул тяжелый топор на длинной рукояти, лука и стрел у него не было, и только неизменный для каждого славянского мужчины нож-засапожник дополнял набор вооружения грозного воеводы.

Помимо основного войска, преградившего неприятелю вход в поселение, по правую руку, в лесочке, укрылось еще пятьдесят бойцов, возглавляемых храбрым Бойканом, они не должны были вступать в бой без условного сигнала или до того момента, пока их не обнаружат. Второй засадный отряд, спрятавшийся в овраге по левому флангу, представлял собой славянскую конницу, вооруженную тяжелыми копьями и легким рубящим оружием. Руководил этим отрядом старший сын воеводы. Рогдай, несмотря на то что ему не было еще и тридцати, уже не единожды проявил себя в сражениях со степняками и имел неоценимый опыт конного боя. Сейчас он восседал на статном вороном жеребце с косматой гривой и ждал сигнала от двух дозорных, которые, спрятавшись в кустах у кромки оврага, вели наблюдение за полем предстоящего сражения. Конь, вместе с хозяином побывавший в боях, чувствовал, что сегодня ему предстоит не простая работа, он бил копытами землю, грыз удила, храпя и потряхивая головой. Рогдай был бледен, но спокоен.

Накануне он попрощался с женой. Осунувшаяся и побледневшая, с младенцем на руках, его красавица-супруга не вздыхала и не плакала, как это делали жена Самохи да сестры, отправлявшие на бой своих мужей. Иля просто долго смотрела на него, словно старалась оставить в памяти его образ, и опустошенные глаза ее были сухие-сухие, а губы, когда их уста слились в прощальном поцелуе, холодные-холодные, как у мертвеца.

— Береги детей, — сказал жене Рогдай, — не поминай лихом, если что, бери себе нового мужа. — И развернувшись, выбежал из избы, даже не поддержав свою любимую, которая тут же рухнула без чувств, на руки подхватившим ее и младенца родичам.

6

Первая, большая часть хазарского войска представляла собой легковооруженное ополчение из рядовых черных хазар. Другую, не столь многочисленную, представляли белые хазары, знать, именуемая иначе тарханами. Это были хорошо вооружённые воины, облачённые в пластинчатые или кольчужные доспехи, защищавшие большую часть тела. Несмотря на то, что тяжеловооружённая конница в хазарском войске составляла всего лишь сотню воинов, именно она была способна решить исход битвы.

Степняки наступали сплошной конно-человеческой стеной, с шага переходя на рысь, а за тем, разогнавшись, с криками и свистом полетели вперед на стоявшую на месте пехоту славян. Сотни стрел, пущенных на скаку, обрушились на защитников славянского рода, и их истошные крики известили всех присутствующих о страшной боли тех, кто пролил первую кровь за свой отчий дом. Воины падали и снова вставали, занимая места, в общем строю. Черные хазары — легкая конница, а это именно они первыми начали бой — готовые вот-вот врезаться в ровный строй пореченской пехоты, приняли на себя несколько сотен выпущенных им навстречу славянских стрел, почти не причинивших им вреда, вдруг свернули в сторону и, продолжая осыпать неприятеля стрелами, помчались в сторону леса.

— Славные вои, на скаку стрелы кидают как в яблочко, да и кони у них неплохо обучены, вон как мчатся, — покачав головой, заметил один из стоявших рядом с Борятой пожилой ратник, — попробуй догони. Небось еще с жеребят их натаскивают.

В этот момент из леса навстречу мчавшимся степнякам полетели стрелы — это воины Бойкана с громкими криками и молодецким посвистом вступили в бой. Наткнувшись на внезапно появившегося неприятеля, первая сотня хазар не смогла уклониться от боя и вынуждена была начать плотную сечу с лихими бойцами, которые смогли ошеломить противника своим внезапным появлением.

— Давай, братцы, налегай веселей, — ревел, как медведь, разъяренный Бойкан, размахивая топором и кроша им, как скорлупу, конские и человеческие головы. — Не давайте им отойти, а то опять стрелами побьют.

Он уже опрокинул на бок одного хазарина, вогнав в бок его коня здоровенную рогатину, с которой не раз в одиночку ходил на медведя, и теперь рубил тяжеленным кружил вокруг скопившихся вокруг него всадников, подныривая под морды коней и рубя, как сучья, мохнатые ноги хазарских лошадок. Окружавшая его лихая толпа из таких же молодых и здоровенных парней, его верных сотоварищей по игрищам и пирушкам, не знавшая ни страха, ни горя, бросилась вслед отступившему передовому отряду черных хазар. Бойкан сам отобрал себе перед боем сотоварищей для засадного отряда с молчаливого согласия Боряты, который недолюбливал молодца за его буйный нрав и творимые его дружками безобразия.

— Ну вот, не вои, а одни тати[10] безголовые, — недовольно пробурчал воевода, но утвердил список Бойкановой рати.

Воодушевленное примером товарищей, вперед двинулось и основное славянское войско и слилось в Бойкановой ратью.

В этот момент ударили они. Звенящая железом, кричаще-свистящая лавина, взяв полный разгон, понеслась на упоенное первым успехом воинство Боряты. Идя по следу первой сотни, стремительно набирая скорость, белые хазары — тяжелая конница врезались в изогнутый дугой строй неприятеля, тут же смяв его первые ряды. Ловко орудуя тяжелыми копьями и пиками, прикрываясь щитами и рубя и сокрушая всех подряд выгнутыми саблями, защищенные добротными доспехами белые хазары не только остановили, но и отбросили назад храбрых соплеменников пореченского воеводы. Воины гибли, гибли десятками, наверное, не меньше трети радимичей полегло в считанные мгновения под железным натиском хазарской гвардии. Борята, прикрываясь щитом, стиснув зубы, смотрел, как вокруг него один за другим падают его родичи.

— Не устоять мужикам перед умелыми воинами, не сдюжить, — видя, что победа будет за неприятелем, воевода понял, что надо спасать своих воинов от неминуемой гибели.

— Отходим к детинцу все вместе! Не бежать, а то порубят! — заревел воевода, пытаясь организовать отступление своего войска.

Нет безвыходных ситуаций, пока верит человек в себя и свою судьбу, пока верит в свои силы и силы тех, кто рядом с ним. Пусть ты стоишь в окружении свирепых врагов, готовых тебя порвать, растерзать, растоптать конями, отнять твою жизнь или сделать тебя навеки рабом, но если ты не трус, если в жилах течет не водица, а настоящая горячая кровь, всегда верь и дерись, дерись до конца, и тогда ты или победишь, или, по крайней мере, погибнешь как герой.

Воины Рогдая налетели молча, но одновременно с тем, как врезаться в строй врага, издали такой крик, что даже бывалые и прошедшие множество битв хазарские ратники на какое-то время смешались и ужаснулись. Несмотря на то что славянская конница была слабо обучена и вооружена так, что глядя на нее вне боя, храбрецы степняки просто бы рассмеялись, сейчас никому из них было не до смеха. Сеча была страшная, кровь лилась рекой, хазары дрогнули, но лишь на несколько мгновений. Жесткая выучка и мастерство воинов, умение их командиров переломить ход сражения в свою пользу сыграли свою роль. Под крики своих десятников и сотников хазары перегруппировались, перестроились и постепенно плотным полукольцом взяли в стальные тиски бесстрашных конников Рогдая. Бились долго, упорно, не считая убитых и раненых, и не было в той сече побежденных. Одни победили, другие сложили головы, не уступив.

Когда Рогдай, наблюдавший за сражением перед тем как вступить в сечу, понял, что пореченским воинам приходит конец, он, не дожидаясь условного сигнала, повел конницу в бой. Видел он и первый успех своих ратников, когда дрогнул и распался правый фланг хазарского войска, но затем мастерство захватчиков пересилило героизм славян. Рогдай сражался до конца. Даже когда вокруг него осталась лишь горстка воинов и он упал к копытам коня с рассеченной головой, он уже знал, что сделал свое дело. Часть основного войска успела отступить и укрыться за стенами детинца. Борята, видя, как погибает его старший сын со своим отрядом, думал о спасении войска и продолжал отступать, поднимаясь к вершине холма. Прикрываемые горсткой удальцов Бойкана, которым, как и бойцам Рогдая, в этот день было суждено стать героями и спасителями остатков славянского войска, воины Боряты вошли в поселковое укрепление.

— Ну вот, парень, теперь и твоя силушка пригодилась, — промолвил Борята, видя, как Бойкан рухнул на землю с пробитой насквозь тяжелым хазарским копьем грудью. — Прости, если что не так о тебе думал, и спасибо тебе.

Тяжелые дубовые ворота захлопнулись перед самыми мордами коней передних хазарских всадников, пытавшихся с ходу ворваться в нехитрое славянское укрепление. На головы им тут же полетели стрелы, копья и камни, заставив даже самых отчаянных повернуть назад.

Сражение закончилось, но война продолжалась.

Глава третья

1

Сар-Авчи Хан, составляя полную противоположность своему имени[11], был мрачнее черной грозовой тучи. Его раздражало буквально все, и он был готов сорвать зло на ком угодно. Буйук подходил для этого, как никто другой. Вначале экспедиция в славянские земли сулила большие перспективы, и в случае удачи могла принести богатую добычу как Каганату, так и самому Сар-Авчи. В случае удачного завершения миссия укрепила бы его положение при дворе Бека[12], усилила его влияния по отношению к воинственным соседям из родовой знати — таким же белым хазарам, каким был и сам Сар-Авчи Хан — в особенности к ненавистному врагу и вечному сопернику Илькэ-Бэку. Но все почему-то с самого начала не заладилось.

Сар-Авчи был старшим сыном своего отца и в свое время кроме громкого титула унаследовал огромное зимовище, высокие стены которого были сложены из белого необожженного кирпича[13], вокруг укрепления были раскиданы небольшие поселения, состоящие из глинобитных мазанок и юрт. Кроме того, наследство Сар-Авчи составляли земли, на которых простые пастухи пасли многочисленные стада, перегоняя их с одного кочевья на другое. Много раз, выполняя вассальную повинность, по приказу правящей верхушки Сар-Авчи Хан ходил в военные походы в северо-восточные земли к буртасам, эрзе и черемисам — мордово-мерянским племенам, покоряя их и взимая с них установленную дань. Приходилось ему усмирять и воинственных вятичей, живших в устье Оки, и тоже плативших дань Каганату. Все его походы были удачны. Богатства его росли, деньги, рабы, скот, укрепляли его положение, позволяли расширять владения, когда-то полученные от отца, в том числе и за счет разорившихся соседей, пастбища которых удавалось прибрать к рукам. Только один ненавистный Илькэ-Бэк, вечный соперник и конкурент, не давал спать спокойно.

Проведя зиму в своем родовом имении, наслаждаясь теплом очага, сладкими заморскими винами, приобретенными у византийских купцов, и ласками трех жен и десятка наложниц, Сар-Авчи собирался лично выехать на летнюю кочевку. Но тут его посетил посланник самого Бека, представитель правящей иудейской верхушки Исса-Иар с повелением от великого Шада. Сар-Авчи не платил подати ни Кагану, ни его окруженью. Его данью была воинская повинность, и когда посланец Бека огласил ему повеление правителя, Сар-Авчи Хан, покорно закивав головой, заверил гостя, что выполнит свой долг перед Каганатом. Целью похода было покорение остатков славянского племени — радимичей, живших севернее своих соплеменников, уже покоренных и исправно плативших дань. Особую прелесть этого похода составляло то, что предыдущий набег на эти земли по приказу Каганата возглавлял Илькэ-Бэк, покоривший славян, но не доделавший всю работу до конца.

Теперь ему, Сар-Авчи, предстояло завершить то, что не смог сделать его соперник. Славяне-лапотники не представляли угрозы умелому и мудрому полководцу, не раз завоевывавшему племена и народы. Правда, грозные вятичи в одном из набегов изрядно потрепали воинов Сар-Авчи, но, как думал сам хан, это случилось по вине слабо обученной аланской конницы, которая в том походе составляла большую часть его войска. Сейчас же, помимо почти полутысячной орды черных хазар из скотоводов и пастухов, перегонявших стада Хана, он брал с собой сотню тарханов, поклявшихся ему в верности, оснащенных лучшим оружием и доспехами, стоивших целого состояния. Эти воины из знатных, но не слишком богатых семей имели боевой опыт и горели жаждой разбогатеть и обрести славу. Хан дважды водил их в набеги на буртасов и черемисов и сумел оценить возможности их ратного мастерства.

2

Буйук стоял перед Сар-Авчи с опущенной головой и на его красивом бледном лице были покорность и страх. Он знал, что любой другой из сотников на его месте мог бы уже получить смертельный приговор за то, что произошло. Но он, Буйук, не был простым сотником, он был младшим сыном и любимцем великого Сар-Авчи Хана, и только это заставляло Буйука надеяться на снисхождение к самому себе и к его воинам. Хан молчал и, глядя на провинившегося сына, думал.

Надежды рушились с каждым днем. Первый успех, отмеченный разгромом небольшого поселка, жители которого были застигнуты врасплох, и в ходе которого хазары потеряли только пятерых воинов, позволил Сар-Авчи поверить в свою удачу. Около сотни пленников, которые будут проданы на невольничьих рынках, захваченные шкуры лисиц, белок и бобров, зерно, изделия из металла, мед. Все это поступит в казну великого Кагана, но часть добычи достанется и самому завоевателю. Это, конечно, не золото и даже не серебро, но даже малая добыча радует сердце. Бой с основными силами непокоренных радимичей принес первое разочарование. В поселении их ждали, и внезапного набега не получилось, получилась битва с неумелыми, как считал Сар-Авчи, воинами. Но именно они, эти воины, эти славяне сумели сдержать натиск его непобедимых тарханов и сейчас, запершись в своей нехитрой крепости, были недоступны.

После того как остатки пореченского войска укрылись в детинце, все поселение было разграблено. Добычу сносили на центральную площадь и сваливали в кучу возле столба, на котором висело замолчавшее било, не так давно призывавшее селян на защиту родных земель. Поречное горело, а хазарские воины рыскали по всем углам, ища, чем можно поживиться. Пленных не набралось и двух десятков, половину из них пришлось тут же прикончить, поскольку Каганату нужны рабы, а не калеки. Перед тем как умертвить пленных, часть из них пытали железом. Под пытками удалось узнать, что часть селян ушли за реку, основные запасы и ценности, которые были в поселении, накануне были перенесены в детинец. С ходу взять укрепление не удалось, и сейчас несколько десятков воинов, изучая местность, кружила вокруг укрепления. Крутой обрыв не позволял напасть с одной стороны, с другой была река. Сар-Авчи отложил штурм, приказав воинам делать лестницы и щиты на колесах для подготовки к атаке.

— Ты ослушался меня, и это стало поводом для многих бед, — Сар-Авчи говорил медленно, растягивая слова, словно желая того, что бы каждое из произнесенных слов острым ножом врезалось в уши провинившегося сына. — Ты повел своих воинов на славян и поэтому не успел к началу основной битвы.

— Я хотел принести тебе еще одну победу, отец! — грозный взгляд заставил Буйука замолчать и снова опустить глаза. — То, что ты опоздал на бой, не говорит о том, что ты трус. — Молодой хазарин в страстном порыве попытался возразить, но, под взором отца, снова осекся на полуслове. — Ты повел воинов в бой ночью, без разведки и потерял почти половину своих воинов. — Хан тяжело вздохнул. — Я еще раз повторю, что ты не трус, ты — дурак.

Молодой хазарин дернулся, как будто его ударили плетью.

Накануне, после разгрома Дубравного, молодой Буйук с сотней воинов отделился от основного войска и прочесывал местность. Получив приказ от отца исследовать дороги к следующему, находящемуся на западе от Поречного поселению, он должен был к утру вернуться к основному войску, но своевольно напал на третье поселение радимичей. Здесь его ждала засада. Ночью славяне заперли дома и расстреляли с крыш ворвавшихся в поселок воинов Буйука. Они натягивали веревки, и мчавшиеся на полном скаку всадники падали вместе с конями на землю, где их добивали разгневанные селяне. Не имея достаточного количества оружия, защитники поселка использовали все, что попадало под руку: косы и вилы, лопаты и цепа для обмолота зерна, не говоря уж об излюбленном мужицком оружии — простых топорах для колки дров.

Сейчас, после такого поражения Буйук ждал вынесения приговора.

— По твоей вине в моем войске не было сотни воинов, которые могли решить исход боя, и сейчас, вместо того чтобы думать о том, как мне выкурить этих простолюдинов из их прогнившего улья, я мог бы уже праздновать победу.

Сар-Авчи отхлебнул из серебряной чашки прохладный кумыс. Он не стал занимать захваченного поселка, а велел разбить лагерь на ровном поле, неподалеку от места сражения. Хан сидел на расстеленных коврах в своем походном шатре, вход в который неустанно охраняли его лучшие воины из числа белых хазар.

— Ты провинился, но я дам тебе шанс искупить вину. Дети и женщины ушли за реку, найди их и будешь прощен, ступай.

Сияющий от счастья Буйук словно на крыльях вылетел из шатра и, вскочив на коня, помчался к месту, где стояли лагерем остатки его сильно поредевшей сотни.

3

Щуплый, тщедушный мужичонка смотрел на покрасневший в пламени костра наконечник копья с застывшим в глазах ужасом. Отеня — так звали этого пленника, захваченного в ходе последнего боя. Именно его Буйук выбрал из десятка других в качестве средства достижения своих целей. На слипшихся от запекшейся крови волосах мужичка сидела черная жирная муха, но несчастный не замечал назойливое насекомое, а лишь, вздрагивая всем телом, бросал взгляды то на своих мучителей, то на покрасневший от жара металл. Отеня был среди тех ополченцев, которые вместе с Борятой в составе основных сил поселян попали под мощный удар белых хазар. Получив кистенем скользящий удар по голове, от которого он потерял сознание, Отеня свалился к ногам оглушившего его железного всадника и очнулся связанным уже после окончания боя. В той, мирной жизни он был опытным охотником и знал наизусть все звериные тропы, а также ему были хорошо известны те тайные проходы через непроходимое болото, куда предусмотрительный Борята отправил женщин и детей. Отеня был неплохим стрелком, и когда в бою он стрелял в наступавших хазар, его стрелы точно летели в цель, он видел, что именно от его руки рухнули с коней один или двое черных хазар, первыми атаковавшие славянский стой. Но когда перед ним, как скала, вырос страшный стальной великан, маленький охотник оробел и, беспомощно прикрыв голову обеими руками, зажмурил глаза.

Почему именно его выбрали для допроса, Отеня не знал, может быть, выбор на него пал случайно, а может, кто из своих уже указал на него, выделив среди остальных как лучшего знатока пореченских топей.

Высокий хазарин[14] с тонкими черными усиками и красивым бледным лицом, одетый в богатый, расшитый многочисленными узорами халат, перетянутый золоченым поясом с множеством бляшек, подошел к лежащему пленнику и сильно ударил его в лицо ногой, обутой в мягкий кожаный сапог. Мучитель возвышался над ним и что-то громко кричал на непонятном Отене языке. Переводчиком служил рябой толстоносый мужик лет тридцати, по всей видимости, из вятичей или буртасов, которого называли непонятным Отене именем Тилмай[15]. Завороженный видом раскаленного железа, которым его собирались пытать, маленький охотник не сразу понял, что от него хотят, но потом, придя в себя, догадался, что его заставляют провести хазарских воинов через болота. Осознав это, Отеня судорожно замотал головой, но когда острый раскаленный наконечник прикоснулся к его обнаженной груди и резкий запах горелой плоти ударил в ноздри всех присутствующих, из уст страдальца вырвался истошный, нечеловеческий крик:

— Да-а-а, да-а-а, я согласен, не надо!

4

Его называли Тилмай, буртас по происхождению, он уже три года состоял переводчиком при молодом сыне хазарского хана и уже начал забывать свое настоящее имя — Кежайка. В результате одного из набегов, совершенном Сар-Авчи Ханом на родное поселение Кежайки, он попал в плен, и его ждали все ужасы рабства, если бы не его способности к языкам. Он знал несколько диалектов родного языка, а также языка черемисов, неплохо понимал славянскую речь и, проработав чуть больше года конюхом при стадах своего господина, быстро выучил хазарский. Это случайно заметил сын хана и попросил отца отдать ему смышленого раба. После этого жизнь Кежайки круто изменилась в лучшую сторону, он сменил лохмотья на недорогой, но все же вполне приличный наряд, питался остатками со стола своего нового хозяина и даже имел своего коня. Он повсюду сопровождал Буйука, прислуживал ему за столом и выполнял обязанности переводчика. У этого всего был один большой минус — очень часто вспыльчивый властелин Кежайки-Тилмая по поводу и без повода пускал в ход кулаки, а иногда, в приступе бешенства, и кожаную конскую плеть, и тогда верному рабу приходилось худо.

Сейчас Тилмай шагал по болоту, сжимая в руках конец толстой веревки, другой конец которой обвивал шею идущего впереди Отени. Следом за ними двигался сам Буйук, которому не терпелось поскорее найти ускользнувших от его отца беглецов. Сын хана был недоволен, и Тилмай, поглядывая через плечо, начал замечать первые, хорошо знакомые признаки хозяйского гнева. Следом шли тридцать воинов Буйука, в задачу которых входило обнаружить и пленить славянских женщин и детей, а при необходимости расправиться с сопровождавшими их несколькими мужчинами.

Отеня уже около шести часов водил по болотам охотников за легкой добычей и, нащупывая длинным шестом, сделанным из ствола молодой березки, зыбкую почву под ногами, перескакивал с кочки на кочку. Буйук с трудом сдерживал свой гнев. Это задание, поначалу показавшееся таким простым, теперь завело молодого хана в тупик. Не привыкший подолгу обходиться без коня, он не выдержал и заорал на Тилмая:

— Ты долго еще будешь делать из меня дурака? Где мои пленники? — Он выхватил из ножен свою саблю. — Отвечай и скажи этому змеенышу, что если он в течение часа не приведет меня к ним, я отрублю ему руку!

— Он говорит, что заблудился, — испуганно ответил Тилмай и отшатнулся от рассвирепевшего хозяина.

Эти слова еще больше взбесили Буйука, и он, оттолкнув в сторону своего насмерть перепуганного переводчика, подскочил к проводнику и, схватив его за горло одной рукой, занес над его головой саблю.

Никто из присутствующих не ожидал от мелкого мужичонки такого мужества и прыти. Увидев, что плюхнувшийся в воду Тилмай выпустил из рук веревку, он, словно дикий конь, почуявший свободу, что было сил оттолкнул налетевшего на него молодого хазарина и побежал по болоту, пытаясь как можно быстрей оторваться от преследователей. Буйук упал в воду прямо на барахтавшегося в тине несчастного Тилмая и, провалившись в трясину по пояс, заревев, как раненый зверь, принялся колотить руками по голове своего незадачливого раба. Молодой хан, казалось, не замечал, что его засасывает трясина и только тогда, когда вода достигла его груди, ухватившись за брошенный одним из воинов аркан, накинул его себе на грудь и позволил верным слугам вытащить себя на сушу.

Отеня бежал пригнувшись, петляя, как заяц, умелым взглядом на полном ходу определяя, где обманчивая топь, а где крепкий пень или твердая кочка. Оторопевшие хазары, озабоченные тем, как помочь своему господину, на какое-то время позабыли о пленнике, и у Отени появился шанс. Оказавшись на твердой земле, Буйук, весь мокрый и грязный, вырвал у ближайшего воина лук и пустил стрелу вдогонку почти спасшемуся Отене. Стрела предводителя хазарского отряда ударила в плечо, маленький охотник дернулся от боли и… оступился. Нога предательски соскочила с твердого пня, покрытого мхом, и мужичонка провалился в трясину. Только сейчас он обернулся и посмотрел на своих преследователей. По пояс в воде, неподвижный, теперь он представлял собой отличную мишень, и хазары, способные на скаку метать стрелы в бычье кольцо, выстрелили почти одновременно. Отеня смотрел в глаза смерти и улыбался. Пронзенный десятком стрел, он молча уходил под воду, и когда темные воды болота, окрашенные алой кровью, сомкнулись над его головой, он уже не дышал.

А неподалеку от места гибели славянского охотника безумный Буйук хлестал и хлестал ременной плетью бедного Тилмая. Он утопил в болоте свою изготовленную лучшими мастерами и украшенную золотом саблю. Возможно, окажись она под рукой в момент безумия, охватившего предводителя отряда, Тилмай был бы уже мертв. Рядом с ними стояли безмолвные хазарские воины. Они молчали, не обращая внимания на громкие крики истязаемого буртаса, и с восхищением смотрели не на своего хана и его жертву, они стояли и наблюдали за большим подвигом маленького человека, которого медленно забирало себе страшное болото.

5

Сар-Авчи не любил повторять ошибок ни своих собственных, ни допущенных кем-то другим. Не сумев одержать полную победу над пореченским войском и смирившись с поражением сына в бою за очередной населенный пункт радимичей, он не рискнул идти на захват остальных поселений, имея за спиной непокоренных, по-прежнему опасных для него славян, укрывшихся в детинце. Он выжидал. Сотню пленников и захваченную скудную добычу он отправил в Хазарию с охраной в пятьдесят всадников. В каждый из оставшихся поселков он отправил небольшие отряды с точным приказом не вступать в бой без острой необходимости. Потеряв убитыми почти полторы сотни воинов из пятисот, с которыми он пришел на земли северных радимичей, хан готовился к штурму. Буйук, ушедший на болота, не подавал никаких вестей, и Сар-Авчи был обеспокоен судьбой сына, которого в порыве гнева бросил в неизвестность.

К вечеру вернулись отправленные в поселения разведчики и сообщили, что села пусты, а люди, судя по следам, ушли в леса. Вскоре вернулся с отрядом, но без пленников Буйук. Он сумел выбраться из болот, потеряв двух коней и проводника. Сар-Авчи Хан не стал ругать сына, в душе он был рад, что снова видит его живым, и отправил его, не дослушав до конца рассказ о его походе на болота. Миссия была почти провалена, изменить все мог только удачный штурм укрепления, пленники из числа вождей и старейшин и договор с ними об уплате дани. Сар-Авчи решил дать день на отдых войску и получше подготовиться к штурму.

6

Пока мрачные мысли терзали великого воина и завоевателя, другой человек тоже находился в раздумье. Борята также ощущал на себе тяжелую ответственность. Но если Сар-Авчи Хан думал о власти, славе и богатстве, то пореченский воевода думал о людях. Только шестьдесят девять человек, включая самого Боряту, сумели укрыться за стенами укрепления, хотя в начале битвы в Поречном собралось не меньше трехсот пятидесяти защитников. Он видел гибель сына, камнем сдавившую его сердце, он видел смерть Бойкана, позже, со стен детинца, он, стиснув зубы, наблюдал, как жгут и грабят его родной дом и дома его родичей, слышал крики тех, кого победители беспощадно добивали или пытали железом и огнем. Временная передышка, которую получили осажденные радимичи, была очень кстати.

Из шестидесяти девяти выживших добрая половина была ранена; через несколько часов четверо умерли, хоронить их было негде. Многие не могли стоять на ногах и истекали кровью. Борята приказал унести раненых в укрытие. Только сорок восемь человек были способны сражаться. Воевода разбил их на три группы, назначил старших и приказал по очереди нести смену на стенах. Ночь прошла спокойно, только к утру умерли еще двое раненых.

Борята вышел на стену укрепления. Небольшой отряд хазарских воинов вплавь форсировал Вежницу.

— В болота пошли… Беды бы не было, вон Отеня их ведет. — В говорившем воевода узнал того самого пожилого родича, который перед боем восхищался хазарскими лошадками. — Этот все кочки знает, если продался, потеряем детишек и баб.

— Нечего раньше времени живых хоронить! Знаю я Отеньку, не может он так поступить. — Но в душе Борята был не так уж и уверен в своих словах.

— Ну не может, так не может, посмотрим, — вставил старик качая головой.

— Что делать будем, батя, вдруг и вправду найдут наших? — к воеводе подошел Самоха и посмотрел на отца единственным оставшимся глазом. В сече его зацепило копьем, глаз вытек, но сам Самоха выжил, и сейчас из-под тряпичной повязки все еще сочилась кровь.

— Ну уж точно не лезть сдуру на рожон. Пока ждать будем. — И Борята спустился со стены. Сам воевода в бою почти не пострадал, ему разбили чеканом[16] щит, помяли шлем, но на теле осталось лишь несколько царапин.

День тоже прошел без сюрпризов, некоторые из раненых пошли на поправку, и число защитников детинца увеличилось еще на трех человек. Когда вернулись с болот воины Буйука, грязные и злые, а главное без пленников, весь гарнизон маленькой крепости облегченно вздохнул. Не увидев среди вернувшихся маленького охотника, почти все осажденные, стоявшие у стен, поснимали шапки.

7

— Славьян! Славьян! — Кричавший коверкал хорошо знакомое каждому радимичу слово. — Хан звать, говорить. — Лохматый хазарин на сером коне размахивал куском белой ткани. — Хузар хан звать славьян хан — говорить! Славян хан идти шатер Сар-Авчи Хан, говорить, голова не рубить.

— Иш ты какой прыткий — голова не рубить, а у самого рожа-то разбойничья. — Рябой мужичок глядел на гонца и недоверчиво качал головой.

— А усищи-то, глянь, как у сома висят. — Молодой русоволосый парень наложил на налучье стрелу. — Дядька Борята, дай я его стрелкой попробую, хватит ему, собаке, язык наш коверкать!

— Не балуй, Ропша, нельзя его трогать, убери лук, пусть лепечет, послушаем. — Воевода положил руку на плечо молодца и тот неохотно опустил свое оружие.

— А жаль, стрелка-то моя — каленая, уж я бы его, ух! — И Ропша погрозил кулаком переговорщику.

— Солнц над голова стоять, хузар хан свой шатер ждать. Славьян хан приходить, мало-мало голова не рубить. — И хазарин умчался к своему лагерю.

Все посмотрели на Боряту, ожидая его решения. Воевода медлил: хазарский военачальник звал на переговоры и приглашал к полудню в себе в шатер воеводу радимичей и гарантировал его безопасность — вот, что понял Борята из слов посланника.

— Не ходи, отец, не верю я им, — Самоха, гневно сверкая единственным глазом, с тревогой посмотрел на отца. — Не смогли они баб наших взять, не смогут и нас отсюда выкурить.

— Продержимся, воевода, не ходи, — согласился с Самохой молодой Ропша. — Запасов в детинце много, а эти, глядишь, и не сунутся, постоят да уйдут, а ежели тебя убьют, то и нам несдобровать.

— Эх, узнать бы, как там наши, живы ли, а то сидим тут, как псы привязанные, а их там, может, уже порезали всех. — Вилюй, чернявый крепкий мужик, был не из пореченских, а пришел вместе со своими сородичами из соседнего села, называемого Белой Горкой, того самого, из которого так бесславно вернулся Буйук.

— Нужно идти, — решился наконец Борята. — Мы-то, может, и выстоим, да вот жены и дети наши долго ли продержатся на болотах? Да и прав Вилюй — как там соседи наши, может, узнаю чего.

— Постой, воевода, не спеши, — с лежавшего бревна поднялся Неклюд, белогорский староста. — Прав вот этот молодец, — он указал на Ропшу. — Тебя убьют, всем худо будет, я пойду к хазарам. — И с усмешкой добавил: — Просят они славянского хана, так я для своих ведь староста — ну чем я не хан, или бороду сбрить да усы покрасить?

Шутка Неклюда рассмешила мужиков.

— Если ты хан, так тебе гарем нужен, у ихнего хана жен-то много, а у нас тут из всех баб три кобылы да две козы, — под дружный хохот потешались мужики.

— Я с Неклюдом пойду. — Вперед вышел еще один белогорский мужик, Богутич. — Я и язык хазарский немного знаю, да и если погибать, так вдвоем веселее.

8

Войско готовилось к штурму, но что-то тревожило самого Сар-Авчи, а что, он не мог понять. Словно огромные грозовые тучи сгущались над ханом и его воинственной ордой. Он жалел о том, что взял с собой слишком мало воинов в этот поход. При желании он мог собрать для похода войско не в пятьсот воинов, а в два раза больше. Поступи он так, славяне были бы разбиты, и он бы принес Беку желанную победу. Но кочевавший по соседству от владений Сар-Авчи Илькэ-Бек с его ордой представлял собой реальную угрозу. Не сомневаясь в коварстве своего соседа, Сар-Авчи Хан оставил восемьсот всадников под началом своего старшего сына Сун-Джена для обеспечения охраны своих стад и кочевий.

— Как же они мне нужны сейчас, — размышлял Сар-Авчи, вспоминая своего храбреца сына и оставшихся с ним в родных кочевьях воинов. — Буквально сотня-другая и сражение могло бы быть выигранным, а теперь…

Ночью он плохо спал, дурные предчувствия не давали заснуть, и лишь под утро Сар-Авчи смог уснуть. Ему снился сон, странный сон.

Когда-то очень давно, когда Буйук или Сун-Джен, будучи еще детьми, становились жертвами кошмаров и прибегали ночью к отцу с просьбой защитить их от пришедшего во сне видения, Сар-Авчи только смеялся над сыновьями и даже бранил их за трусость.

— Настоящий воин и полководец не должен быть суеверен. Он должен быть мудр и стоек перед любой опасностью, вне зависимости от того, может он объяснить ее происхождение или нет, — всегда говорил Сар-Авчи Хан, поучая своих сыновей. — Нужно использовать суеверия своих врагов против них самих, заставлять их бояться и роптать, вселять в них ужас, чтобы они боялись вас, как боятся они своих злых духов.

Дети, сглатывая слезы, покорно слушали своего воспитателя и впоследствии, когда ночные сны пугали их, они тайком от отца искали утешения у матерей.

Сам Сар-Авчи очень редко видел сны и никогда не придавал им значения, но на этот раз все, что он увидел в своих ночных грезах, происходило как будто наяву. Он видел сон, и то, что происходило в том сне, было таким реальным, таким настоящим, что хан не понял даже, было ли это вымыслом или реальностью.

Ему снилось, что охотясь в степях, его лучший сокол погнался за уткой. Красавец хищник преследовал свою жертву со скоростью выпущенной стрелы. Предвкушая легкую победу, пернатый охотник ударил свою добычу влет, сбил и, упав на землю, вонзил в нее когти. Несчастная птица трепетала в лапах победителя, и в этот момент Сар-Авчи заметил, что происходящее он видит не своими глазами, а глазами своего любимого сокола. Это он, великий белый охотник, завладел жертвой. Победа была такой близкой, а добыча такой желанной, и жажда крови, которой ему предстояло напиться, захлестнула победителя. Но в этот момент солнце исчезло и огромная тень нависла над головами сокола и несчастной утки. Огромный белый орел, слетев с небес, напал на сокола. Могучий хищник клевал более слабого противника, терзал его до тех пор, пока сокол не вырвался из страшных лап своего врага и не улетел, оставив добычу орлу. Сар-Авчи, терзаемый ночным видением, метался во сне, словно наяву ощущая боль от ран, нанесенных более сильным и удачливым противником. Раненый сокол улетел под победные крики свирепого орла и, потеряв последние силы, опустился на землю. Он лежал, распластав крылья, и смотрел на растекавшуюся под ним темно-алую кровь, которая хлестала из его груди.

— Я проиграл, но я еще жив, — подумал Сар-Авчи-сокол, лелея в душе последнюю надежду. — Нужно бороться за жизнь, бороться до конца, — бредил во сне хан, чувствуя, как последние силы покидают его тело.

В этот момент новая тень нависла над головой. Над умирающим соколом кружил черный ворон, предчувствуя приближение его смерти, которая сулила желанную пищу. Ворон закричал так пронзительно и громко, что Сар-Авчи проснулся от этого страшного крика. Он очнулся, стоя на ногах посреди шатра, мокрый от пота и только сейчас понял, что это был лишь только сон. В эту минуту Сар-Авчи устыдился, что когда-то бранил застигнутых ночными кошмарами сыновей, тяжело вздохнув, он молча опустился на свое помятое ложе и стал дожидаться утра.

Утро пришло, но странный сон не выходил из головы.

— Я думаю, что нужно подождать со штурмом славянского укрепления, — сказал Сар-Авчи своим воинам, когда те собрались в его шатре на совет. — Давайте сначала пошлем к ним гонца, я не хочу рисковать остатками своего войска.

Несколько угрюмых воинов, составлявших его военный совет, только в недоумении пожали плечами. Все это случилось накануне того, как хазарский посланник посетил лагерь, в котором укрылись Борята и остатки его поредевшей рати.

9

Их было двое, обоим могло быть от сорока до пятидесяти лет, хмурые, бородатые, с крепкими мозолистыми руками. Они были сильны, но это были не воины, их руки привыкли держать соху, а не копье или меч, и Сар-Авчи в очередной раз подумал, как же так, почему удача отвернулась от него, и он не смог одолеть этих простолюдинов. С десяток хазарских командиров — десятников и сотников злобно смотрели на посланцев славянского воеводы. Вот они — воины, храбрецы, большую часть жизни проводившие в боях и набегах, сутками не покидавшие седла, вскормленные с копья богатыри. Хан знал, что по первому его слову эти волки степей готовы разорвать обоих посланников в клочья.

— Спроси их, кто они и их имена, — надменно произнес первые после встречи слова Сар-Авчи, обращаясь к выполнявшему роль переводчика Тилмаю, чудом выжившему после последней вспышки гнева Буйука.

— Мы вожди славян, и нас прислал наш воевода, чтобы выслушать тебя, — ответил Неклюд и назвал свое имя и имя Богутича.

— Великий хан Сар-Авчи, непобедимый воин и полководец спрашивает, почему вы противитесь воле великого Бека и отказываетесь покориться Каганату?

— Мы, славяне-родимичи, издревле живем на своих землях свободно и никогда не платили дани, — сказал белогорский староста.

— Но великий хан говорит, что все ваши соседи, одного с вами рода и племени, уже платят дань, теперь пришел ваш черед. Покоритесь, и мы оставим жизнь вам и вашим семьям. Передайте другим вождям, что если вы отдадите сейчас все меха, которые спрятали в своем деревянном укреплении, все серебро, которое у вас есть, великий хан уведет своих храбрецов из ваших земель.

— Видать, кто-то сболтнул им про меха и серебро, — шепнул в недоумении Богутич Неклюду. — Отколь прознали-то?

Толмай продолжал, упиваясь своим красноречием.

— Через год хан придет со своими воинами, и вы уплатите дань от каждого дома мехами, медом, и другим товаром, и так будет всегда. Хан милостив и не станет мстить за своих погибших воинов, но впредь он будет брать в свое войско воинов от славян по одному от десяти домов.

— Ишь ты, милостивый какой, смог бы нас побить, наверное, всех бы побил или в колодки засадил, — снова прошептал Богутич так, чтобы его слышал только Неклюд. Он понимал большинство слов хазарина без переводчика.

Сар-Авчи внимательно наблюдал за притихшими славянскими послами. Но те затаились и не отвечали ничего, правда, от взора хана не ускользнуло то, что один из радимичей несколько раз что-то прошептал своему товарищу.

— Этот понимает нашу речь, — подумал хан.

— Ступайте к своим и передайте, что если завтра, до захода солнца, ваш главный воевода и другие вожди не придут к нашим шатрам и не преклонят колени перед мы вырежем вас всех, как овец, и сравняем все ваши села с землей.

После этих слов Неклюд с Богутичем вышли из шатра и направились с тяжелыми сердцами к детинцу, где их с нетерпением ждали остатки славянского воинства.

Проводив славянских послов, Сар-Авчи отдал приказ своим командирам готовиться к бою, если противник не примет его условий. Больше откладывать штурм было нельзя. Сар-Авчи Хан взмахнул рукой, отпуская своих верных командиров, но не успели они встать, как в шатер влетел запыленный хазарский воин и, упав на колени и склонив голову до земли, прокричал.

— Прости, мой господин, дурная весть. Русы, большая рать, добычу твою, что отправил, взяли, воев побили, сюда идут.

Все вокруг повскакивали со своих мест. Лицо Сар-Авчи было похоже на камень.

10

В землянке было сыро и попахивало плесенью и смолой. Закрепленный прямо на стене светильник, изредка потрескивая, мерцал слабым огоньком, освещая тесное помещение, и немного дымил. Но этот дым был не так страшен и силен, как тот, который проникал в землянку через приоткрытую дверь. Запах гари перебивал запахи плесени, сосновой смолы и все остальные. Там, внизу, за стенами детинца, продолжали дымить постройки, когда-то являвшиеся домами мирного пореченского люда, и поэтому это был не просто запах гари, это был горький запах поражения, нагнетавший отчаяние и тоску. Когда-то давным-давно срубленные бревна, служившие сейчас стенами и потолочным настилом примитивного жилища, почернели от старости и местами стали превращаться в труху.

— Поменять бы сены-то, а то никуда не годные стали, — поймал себя на слове Борята и усмехнулся собственным мыслям.

За все то время, с момента, как хазарская орда нахлынула на мирное поселение, которым руководил бесстрашный пореченский воевода, Борята почти не ложился спать. Сейчас он сидел на грубо сколоченных деревянных нарах, поверх которых лежало что-то типа соломенного тюфяка и смотрел на свои покрытые мозолями ладони.

— Когда-то эти руки знали меч и копье, разили врага, а теперь… теперь даже мысли о мирном труде приходят раньше, чем мысли о войне и сражениях, — размышлял воевода.

Не сражаться и разрушать, а трудиться и созидать привык он в последние годы своей жизни, потерял навык боя, воинскую смекалку и задор. Пять веков назад пришли предки Боряты в эти края, и жили они на этих землях вольно и свободно, растили детей, сеяли и пахали. Бывало, ходили войной на соседей и воевали род на род, племя на племя, но, побеждая врага, взяв добычу, большего выкупа не требовали, не притязали на свободу и волю других народов. Сейчас, видя, как умеют сражаться хазары, видя, какое у них оружие и оценив их воинское умение, понял воевода, что не смогут славяне-радимичи выстоять против силы Дикого Поля, и даже победив сегодня, не спасут свои семьи, когда хазары придут снова. Только удача и случай спасли родичей в этот раз, в другой могло быть хуже. Тяжело было принять решение, славяне всегда ценили свободу, сражались за нее до конца и не жалели при этом своих жизней. Но сегодня, отдав жизни, они отдали бы жизни жен и детей своих, а этого допустить было никак нельзя. Завтра возьмет Борята всех вождей, пойдет на поклон к хазарскому хану, отдаст ему серебро и меха и станут последние радимичи данниками Каганата, как многие другие народы. Видно такова их участь, такова доля.

Утром с тяжелой душой Борята поднялся со своего примитивного деревянного ложа, служившего ему постелью, и услышал крики. В землянку к воеводе вбежал гонец и возвестил о том, что хазарский лагерь пуст.

Глава четвертая

1

Войско хазар возвращалось домой. Такого разочарования Сар-Авчи не испытывал никогда. Еще бы — потерять добычу, потерять треть войска, не добиться победы. Возможно, кто другой на его месте бросился бы на руссов, попытался бы отнять добычу и, зажатый меж двух огней, погубил бы себя и всех воинов, но он был мудр. Он, Сар-Авчи Хан, прославленный Белый Охотник не поступит глупо, он соберет новое войско и снова придет на эти земли, он покарает и непокорных славян, и разгромит грозных руссов, и вернется победителем к великому Беку.

Войско шло ускоренным маршем, преодолевая естественные преграды. Проходя мимо сгоревшего села, которое славяне звали Дубравным, хан вспомнил о единственной своей победе в этом походе. Битву за Поречное, где враг не был разбит, а лишь отступил, победой назвать было нельзя. Но облик разоренного поселения, напоминавшего о недавнем удачном налете, не радовал сердце хана, а напротив, приносил тоску и уныние, словно демонстрировал наглядно то, что в скором времени может ждать его самого. На обгоревших развалинах не осталось следа той жизни, которая в недавнем прошлом текла здесь полным ходом. Погубленные огнем остатки строений еще кое-где дымились, и среди них бродили голодные, злые собаки, оставшиеся без хозяев. В скором времени эти псы одичают и уйдут в леса и, возможно, если выживут, то вольются в многочисленные волчьи стаи, чтобы наводить ужас на мирных лесных обитателей. Трупы, оставленные здесь победителями, кто-то убрал, но это не помешало воронью слететься сюда на свое страшное пиршество. Вороны-падальщики кружили над поселением и, не боясь ни снующих вокруг изголодавшихся собак, ни проезжавших мимо людей садились на землю и выискивали все то, чем можно было поживиться.

Три сотни воинов вел хан домой. Скоро они покинут эти земли и попадут в родные степи. Впереди в трех полетах стрелы шли дозоры, затем основной отряд, обремененный возами и повозками, на которых везли шатры, юрты и оставшуюся часть добычи, позади также следовал заградительный отряд. Если с какой-то стороны появится опасность, разведчики должны будут предупредить основные силы о выявленной угрозе.

Орда уже миновала несколько опасных участков пути, но впереди еще оставались небольшие речушки, которые нужно было пересечь. Выйдя на берег одной из них, хазары остановились.

Река не была слишком широкой, но с ходу ее было не преодолеть. Перед подошедшим войском была обмелевшая ее часть, где в самом глубоком месте вода достигала холки коня. Хан выжидал, не давая приказа на то, чтобы пересечь реку вброд. Передовой отряд из десятка воинов уже преодолел реку и умчался вперед, и Сар-Авчи ждал от них вестей.

Несколько всадников догнали остановившееся войско. Один из них подъехал к хану и соскочил с коня.

— Конница, великий хан, русы, с полсотни, с оружием, на свежих конях, насилу ушли, — доложил предводитель замыкающего заградотряда и, низко поклонившись, отступил назад.

— Дозволь, великий хан, мне взять своих воинов, и я растопчу этих собак копытами наших коней. — стоявший поблизости Буйук опустил руку на рукоять сабли и подался вперед.

— И приведешь моих воинов в очередную засаду. Сколько я должен учить тебя, надо избегать боя, когда не знаешь сил врага, — горячность сына радовала Сар-Авчи, но его безудержная ярость, граничащая с безумием, порой даже пугала хана. Он пришпорил коня и помчался в тыл войска. Буйук и с десяток телохранителей последовали за ним.

Воины-русы кружили вдалеке, не отступая и не приближаясь. Нужно было принять решение. Пересекшие вброд реку передовые отряды, посланные в разведку, слишком долго не возвращались, и Сар-Авчи не знал, как поступить.

— Бери свою сотню и сделай вид, что хочешь напасть, но, что бы они ни сделали, не вступай в бой. Если они не отступят, отступай ты. — Предводитель хазар снова воплощал собой уверенность, мудрость и власть. — Ах да, вот еще, постарайся умерить свой пыл, мы не в том положении, чтобы рисковать.

Буйук, хлестнув плеткой коня, умчался в расположение своего отряда.

— Пусть он горяч, пусть вспышки гнева порой превращают его в безумца, но храбрости ему не занимать, к тому же он умелый военачальник. — Сар-Авчи любовался тем, как сотня хазарских воинов под началом любимого сына, разворачиваясь в длинную цепь, помчалась навстречу неприятелю.

— Почему же не возвращаются передовые разведчики, уже пора бы, — волнение все больше и больше охватывало великого хана.

Русы не начали бой, они просто отступили и умчались за горизонт.

Помня приказ отца, Буйук привел свой отряд обратно.

2

Хан отправил на другой берег еще двух разведчиков: то, что было за рекой, могло таить угрозу. Лощина, небольшой лесок, холм, за которым могла быть засада, все это не позволяло Сар-Авчи дать команду на переправу обоза и войска. Отступившие перед Буйуком русы снова показались на горизонте, и теперь сам хан решил поближе взглянуть на них. Их было человек пятьдесят, на резвых конях, они подошли медленно, словно берегли силы своих скакунов на тот случай, если опять придется отступить. Все воины были в кольчугах, с копьями и сулицами, их доспехи были добротными, а оружие могло вызвать восторг даже у самого требовательного знатока.

Впереди войска на могучем вороном жеребце ехал воин. На голове его, выбритой по обычаю знатных русов, не было шлема, и светлый как лебединое крыло клок волос развивался на ветру. Густые брови и не менее густые свисающие чуть ниже гладко выбритого подбородка усы были такого же светлого оттенка. Шлем, отделанный позолотой, со стальным надшлемьем он держал в руке. Меч и дорогой кинжал, висящие на поясе, дополняли его вооружение. Кольчуга и кожаные нарукавники с наклепанными на них металлическими бляхами были отличного качества и могли стоить целое состояние. Все это одеяние вместе с богатым красным плащом, скрепленным на груди золотой цепью с двумя крупными бляхами, еще больше добавлявшим всаднику величия, не позволяли усомниться, что именно этот человек и есть вождь русов. Но не суровое лицо и не дорогой наряд заставили Сар-Авчи вздрогнуть, страшный сон приснившейся накануне продолжал сбываться. На висевшем слева от седла небольшом красном щите с золоченой каймой был изображен расправивший крылья белый орел.

В глазах помутилось, сердце бешено забилось и холод подступил к рукам и ногам. Вот он белый орел, побеждающий сокола, лишая его добычи — страшный сон, страшное предчувствие. Сар-Авчи, словно охваченный безумием, развернул коня и погнал его к стоявшему на берегу войску; свита, так и не узнавшая причину странного поступка своего повелителя, устремилась вслед. Подъехав к центру обоза, хан созвал своих командиров и дал команду начать переправу.

Так он допустил свою очередную ошибку.

3

Как только первые хазарские кони перешли вброд реку и ступили на противоположный берег, из небольшого березняка навстречу им вышло пешее варяжское войско. Только сейчас хан понял, что посланные им разведчики больше не вернуться никогда. Войско русов, около сотни воинов, прикрываясь щитами, с копьями наперевес, развернутым строем побежало навстречу хазарам. Сар-Авчи с ужасом понял свою оплошность, но сильный дух возобладал над страхом, и взяв себя в руки, снова став самим собой, а именно бесстрашным и опытным предводителем, хан начал поспешно отдавать команды.

Побросав повозки и другую утварь, хазарские воины спешили как можно быстрее закончить переправу. Но тяжелые доспехи всадников и облачение коней стесняли движения. Кони отчаянно ржали, скользя по покрытым зеленым речным илом подводным камням. То здесь, то там кто-нибудь падал с лошади, где-то падали в воду и сами кони, их относило течением на более глубокие местах реки, где уже приходилось плыть. Но тяжесть груза и доспехи, такие спасительные в бою, сейчас сослужили своим владельцам дурную службу. Всадники тонули, тонули и кони. Пусть это были немногие, но их гибель видели остальные люди, и смерть товарищей вселяла в них страх. Но несмотря на все это большая часть войска уже преодолела реку. Мгновения решали все.

Сар-Авчи видел, что его гвардия — белые хазары, поспешно надевая шлемы и доспехи, пытаются собраться в кулак и, подгоняемые своими командирами, готовятся обрушиться на наступающего противника. Они успели собраться и даже развернуть многошереножный строй, но не успели взять разгон, который так был нужен для того, чтобы нанести мощный удар. Русы ударили первыми. Бегущая пехота обрушилась на стоящую конницу, и битва началась. Несмотря на то, что противник вдвое превосходил их числом, русы бились отчаянно. Это были не те сельские мужики, с которыми хан столкнулся накануне и которых его бравые тарханы в считанные мгновения обратили в бегство. С ревом и свистом грозные варяги-русы[17], прикрываясь большими тяжелыми щитами, били копьями всадников и их коней. Тяжелыми мечами они рубили хазарским скакунам ноги, секли головы или вгоняли свои тяжелые клинки в лошадиные бока по самую рукоять. Всадники падали и уже не могли подняться, гибли под копытами собственных коней. Белые хазары побросали свои длинные и ставшие бесполезными тяжелые пики и схватились за сабли. Многие из них даже не успели облачиться в доспехи и надеть шлемы, перевозимые на обозных лошадях, и бились как простые воины.

В тыл хазарскому обозу полетели стрелы, и конница под предводительством светловолосого всадника с орлом на щите ударила в спины врагам. Паника была ужасной, и даже непобедимые тарханы в считанные мгновения осознали свою беспомощность перед могучими и быстрыми дружинниками русского князя. Сар-Авчи не сводил глаз с так напугавшего его при первой встрече предводителя варягов. Вождь русов, окруженный горсткой таких же бравых и статных витязей, бился в самом центре сражения. Он ловко орудовал мечом и лично зарубил уже четверых хазарских воинов. Он успевал колоть и рубить противника и при этом громогласно отдавать приказы. Его понимали с полуслова, и бесстрашные дружинники тут же бросались именно туда, куда посылал их бесстрашный вождь. Сеча превратилась в резню. Сар-Авчи Хан понял, что битва проиграна. Хазарское войско раскололось: мелкие кучки воинов и отдельные всадники, прорываясь через ряды противника, стремились скрыться в степи.

Сар-Авчи, окруженный телохранителями из белых хазар, тоже пытался пробиться через плотный строй русского войска, и благодаря бесстрашию своих лучших воинов ему это удалось. Горстка всадников устремилась в степь, но понимая, что предводитель хазар может уйти, в погоню бросилась часть конницы русов.

— Уходи, отец, я прикрою, — не дождавшись одобрения Сар-Авчи, Буйук дал команду, и двадцать из тридцати окружавших великого хана воинов развернулись и помчались навстречу преследователям. Сар-Авчи Хан, покидал славянские земли, понимая, что оставил сына на смерть. Оборачиваясь, он видел, как возглавляемая его сыном кучка воинов сшиблась с преследователями. Он увидел, как окровавленный Буйук, рассеченный варяжским мечом, свалился с коня. Его воины продолжали сражаться и умирали, спасая своего господина.

— Мой сын умер, умер как герой, — думал Сар-Авчи, нахлестывая коня. — Но мне сейчас нельзя умирать, я должен вернуться домой, я должен позаботиться о своем роде, который лишился доброй половины своих защитников. Я должен одолеть ненавистного Илькэ-Бэка и обеспечить процветание своим потомкам.

Русы потеряли в бою у реки лишь семерых воинов.

4

— Сначала они пришли в кочевья Тениш-Бета и кружили вокруг лагеря несколько часов, а затем исчезли. — Сар-Авчи хмурый и недовольный сидел в большом шатре и слушал рассказ Сун-Джена. — на следующий день Тениш-Бет не досчитался целого стада, а на месте его выпаса нашли двух зарезанных пастухов, — продолжил свой рассказ старший сын хана.

Сун-Джен, в отличие от красавца Буйука, был точной копией своего отца — суровый и выдержанный, не проявляющий лишних эмоций и не бросающий на ветер лишних слов. Буйук вышел характером и лицом в мать. Чичак-Хатун — писаная красавица из знатного, но бедного рода, была капризна и своенравна. Великий Сар-Авчи, взял ее первой женой после смерти матери Сун-Джена и любил больше всех своих жен и наложниц. Где теперь Буйук, точнее его тело, погребено ли в степи, или проклятые русы бросили его на растерзание волкам и воронам? Поспешно покинув поле битвы, Сар-Авчи с десятком верных слуг пробирался домой, прячась, как загнанный зверь, через владения воинственных соседей, где любой более сильный мог отнять у слабого коня, оружие, а может быть, жизнь и свободу. Правда, здесь удача не покинула побежденного хана, и несмотря на все трудности пути, он наконец-то добрался до своих владений. Но именно здесь его ждало новое испытание. Илькэ-Бэк вторгся в его земли.

— Тениш-Бет пришел ко мне просить помощи, и я не мог ему отказать. — Сун-Джен выдержал короткую паузу и продолжил. — Я отправил Балыш-Чи с Тениш-Бетом и выделил для охраны три десятка воинов.

— А ты был точно уверен, что стада угнали именно люди Илькэ? — спросил хан.

Тениш-Бет — ворчливый старик — был белым хазарином, и имел свое кочевье и свои стада. Он кочевал во владениях Сар-Авчи Хана и считался его подданным. В поход на славянские земли ушли двое его сыновей и с десяток простых воинов. Это бесспорно были храбрые воины. Один из сыновей Тениш-Бета погиб в битве за славянское поселение, другой, рассеченный тяжелым варяжским мечом, пал при переправе в бою с русами.

— В этом был уверен Тениш-Бет, — ответил Сун-Джен, продолжая свой рассказ, — его люди нашли бляху, оторванную от пояса. Вероятно один из пастухов сорвал ее в момент борьбы и хозяин не нашел ее, потому что была ночь. Эту бляху признали люди Тениш-Бета, кто-то из них раньше видел такие на поясе одного из воинов Илькэ.

Хан кивнул, и Сун-Джен продолжил.

— Илькэ-Бек рассмеялся моим людям в лицо и посоветовал лучше присматривать за своими стадами. Тениш-Бет предъявил ему бляху, но тот сказал, что таких блях полно, и они даже могут быть на нижнем поясе жены Тениш-Бета. Это было серьезное оскорбление, и Тениш-Бет схватился за саблю. Люди Илькэ бросились на него и изрубили на куски. Наши люди вступились, но врагов было больше, они все погибли, лишь одному Балыш-Чи удалось бежать. Он прискакал один, с обломком стрелы в ноге и рассказал о том, что случилось. Ночью воины Илькэ напали на наши кочевья. Была битва, но их было больше, они напали внезапно, а мне пришлось собирать своих воинов, которые были разбросаны по разным кочевьям. Прости отец! — и Сун-Джен опустил голову в ожидании приговора.

— Ты все сделал правильно, — Сар-Авчи легонько похлопал сына по плечу, — просто Бог отвернулся от нас. Теперь наши враги в любой момент могут расправиться с нами, — и, глядя куда-то в сторону, продолжил: — Мой поход был неудачен, я потерял все: сына, войско, добычу. Теперь я должен ехать к Беку и просить у него заступничества. Я не выполнил повеление великого Шада, меня ждет позор и разорение, но, быть может, узнав о бесчестном поступке этого подлого пса Илькэ, великий правитель поддержит нас.

5

Распускаются цветы, поднимаются травы, природа оживает и молодеет. Оживает и молодеет не на глазах, потому, что глазу это омоложение незримо и незаметно. Она словно тесто в кадке, сдобренное дрожжами: оно поднимается, пузырится и набухает, как набухают весенние почки на деревьях, как набухает земля, переполненная влагой и живительным солнечным светом. Солнце поднимается над горизонтом, оживляет землю и… а впрочем, только ли это заслуга солнца? Пожалуй, нет. Солнце, оно ведь только греет. Есть еще и вода, которая готова напоить всех и каждого, есть ветер, приносящий живительный шелест и прохладу, есть еще и земля, в недрах которой скрыты неисчерпаемые запасы, ресурсы, которые словно вдыхают потоки живого во все, что просит, жаждет этого живого, что хочет не просто быть, что хочет жить, жить, полной и настоящей жизнью.

Степь поражала своим волшебным многообразием и красотой. Для каждого времени года у степи имелся свой неповторимый облик. Где-то в середине лета степь желтеет, словно покрываясь золотым налетом из увядающих листьев и трав. Она становится похожа на желтый ковер с изредка встречающимися вкраплениями зеленых кустов и деревьев, который где-то далеко-далеко обрывается линией горизонта, и над ней простирается голубое небо с покрывающими его белыми воздушными облаками. Ближе к концу лета степь становится бурой и мрачной и представляет собой довольно грустное зрелище. Зимой степь покрывается небольшим слоем снега, переносимого с места на место сильными ветрами, и невыносимая летняя жара сменяется суровыми морозами, пронизывающими землю глубоко-глубоко и делающими ее твердой как гранит.

Но сейчас, весной, степь расцветала. Свежая зеленая трава, еще не успевшая выгореть и пожухнуть под лучами палящего солнца, колыхалась под порывами легкого ветерка, и казалось, что земля двигается и дышит. Дышит так, как может дышать только живое существо, наделенное плотью и кровью, способное мыслить, чувствовать и любить, и она, эта степь, жила, жила и любила своих обитателей так же, как и они любили ее. Вот где-то вдалеке промчалась стайка антилоп и скрылась из виду. Любопытный сурок высунулся из своей норы и бесстрашно смотрел на проезжавший мимо конный отряд, не замечая, что прямо над ним, высоко в небе, кружат два огромных степных орла. Пение жаворонков раздавалось повсюду, дополняя красоту, ощутимую глазом, еще и приятной слуху живой музыкой.

Именно такой любил степь хан Сар-Авчи. Сейчас он, оставив жен и наложниц, а также все свои стада и богатства на попечение Сун-Джена, которому он поручил командование жалкими остатками своего войска, мчался с горсткой венных слуг в стан правителя Хазарии с просьбой о защите своих владений от коварного Илькэ-Бэка.

6

Наступил месяц Нисан[18], и великий и богоподобный Каган, потомок знатного рода Ашина, покинул свое зимовище — стоявшую на Волге столицу Итиль и выехал на свои летние кочевья, простиравшиеся на многие-многие километры к западу от Каспийского моря. Сопровождавшие его многочисленные жены и наложницы, охраняемые сильными злобными евнухами, преданными и верными, так же последовали за ним. Окружавшая Кагана в его зимних владениях, находящихся в стенах Итиля, приближенная знать, состоящая как из белых хазар, так и из богатой болгарской аристократии, сейчас покинула божественного правителя. Царские советники, министры и просто приближенные князья сейчас тоже разъезжались по своим родовым поместьям, находящимся поблизости от владений Кагана.

Но сам хазарский царь не покинул своего божественного владыку и сейчас сопровождал его. Ильк, что значит «первый», Иша или Бек, Малик-Хазар или как его еще называли Приобщенный Шад (так как он был одним из немногих, кто мог общаться с Каганом) — фактический и единственный полноправный правитель всего хазарского царства. Именно он, хазарский царь, вел мирные переговоры с соседями, объявлял войны народам и завоевывал их, собирая с них дань и подати. Он управлял вассальными князьями и прочей знатью, руководил сбором налогов с простого люда и вершил свой правый суд над теми, кто нарушил закон или его царскую волю. Поэтому именно к нему, к Беку, спешил подгоняемый страхом за свою жизнь и за свои богатства, преследуемый неудачами и бедами хан Сар-Авчи.

Кочевье представляло собой раскинувшееся на многие километры огромное поселение. В окрестностях кочевья паслись огромные стада лошадей, верблюдов и быков, а так же другого более мелкого скота. Всюду сновали небольшие конные отряды воинов, исполнявшие роль царской охраны. Уже подъезжая к резиденции правителей Хазарии, Сар-Авчи был остановлен всадниками из придворной гвардии, вожак которых затребовал объяснений от прибывших путников и, узнав цель их визита, сопроводил в поселение. Въехав в кочевье, Сар-Авчи Хан увидел раскинувшееся на большом расстоянии от основного поселения, располагавшееся на высоком холме жилище самого Кагана — богоподобного правителя всей огромной страны. Огромный шатер из белого войлока, разукрашенный дорогой вышивкой, был окружен более мелкими жилищами, в каждом из которых жили жены и наложницы Кагана. Божественный правитель имел двадцать пять жен из числа дочерей и сестер вождей покоренных народов и около шестидесяти наложниц, каждая из которых занимала отдельное жилище и охранялась собственным евнухом.

Помимо евнухов жилье кагана и его семьи охраняли грозные наемники из числа тюрок-мусульман, именуемых также арсиями. Это были беженцы, переселившиеся из земель, расположенных рядом с близлежащим к Хазарии Хорезмом. Храбрые и беспощадные воины, готовые в любую минуту прийти на выручку своему правителю, принять участие в любом завоевательном походе. Однако, по установленному соглашению, арсии имели право не участвовать в войнах против своих единоверцев-мусульман.

Сар-Авчи при встрече с гвардейцами Бека не стал полностью раскрывать своих планов, а сообщил, что прибыл с визитом к своему родичу. Кел-Дуган был двоюродным братом его матери и занимал незначительную должность при дворе правителя Хазарии. Именно к нему и поспешил Сар-Авчи, в надежде найти временный кров и пристанище для себя и сопровождавшего его небольшого отряда.

7

Жилище, в котором жил приближенный к правителю родственник Сар-Авчи Хана, представляло собой просторную, около шести метров в диаметре, юрту, в которой обитал пожилой хозяин вместе со своей немногочисленной семьей. В центре жилища горел очаг, от которого легкие струйки дыма уходили к потолку и через отверстие в крыше вырывались наружу. Каркас постройки был выполнен из дерева, а стены и потолок были изготовлены из нескольких слоев материи, чередующихся со слоями плотного толстого войлока. В самой дальней части жилища возвышался небольшой ящичек из твердого дерева с незатейливым резным узором, на котором красовалась позолоченная фигурка Тенгри-Хана — единого небесного бога. Несмотря на то, что сам Каган и правящий страной царь — Бек объявили государственной религией иудаизм, многие хазары, в том числе и знать, продолжали придерживаться старых языческих традиций. Возможно, именно эти убеждения и помешали упрямцу Кел-Дугану продвинуться по карьерной лестнице, и он до сих пор являлся одним из низших придворных чиновников.

Напротив очага, лицом к входу в юрту сидел хозяин дома, младший привратник Бека Кел-Дуган — дряхлый упрямый старикашка с длинной куцей бородкой и густыми нахмуренными бровями. Он не спеша потягивал холодный кумыс из дорогой китайской чашки и слушал свалившегося на него как снег на голову несчастного родича.

— Мои воины пали, кочевья разграблены, мой старший сын с остатками войска засел в крепости и боится выходить из нее. — Сар-Авчи сидел на толстом ковре по правую руку от хозяина, продолжая повествование о своих бедах. — Илькэ нарушил закон, и правитель должен вступиться за нас и наказать этого негодяя.

— Расскажи мне лучше о русах. Как могло случиться, что ты, воин в нескольких поколениях, имея войско, превосходящее числом, потерпел такое поражение. — Старик поднес чашу ко рту и сделал еще один глоток.

— Боги отвернулись от нас, — начал свой рассказ Сар-Авчи, но хмурый старик резко перебил его.

— Оставь в покое богов, я продолжаю молить великого Тенгри, мой владыка молится другому, невидимому богу, его стража поклоняется какому-то Аллаху, а русы приносят жертвы своим, неведомым нам богам, только в бою побеждает не тот, кто молился сильнее, а тот, кто лучше сражался, кто был мудрей и храбрее.

— Тогда я скажу тебе правду, мудрейший Кел-Дуган, — гость взглянул на хозяина юрты с волнением и продолжил. — Славяне были храбры, но мы разбили их, и они заперлись в своей крепости. Но те, другие — русы, они не просто воины, они воплощение зла. Они сражаются так, что наша доблесть меркнет перед их бесстрашием. Они идут в бой, как на праздник, убивая врага, они ликуют, и остановить их может только чудо, но ты запретил говорить о богах. А, как известно, без богов нет и чуда.

Сар-Авчи покорно опустил голову вниз, а слушавший его старик с усмешкой спросил.

— Ты что же, хочешь сказать, что их не победить?

— Победить можно любого, но для этого нужно знать своего врага, его сильные и слабые стороны, нужно разить противника в слабое место и не подходить к нему с той стороны, где он неуязвим. О русах пока мы не знаем почти ничего.

— Твои слова мудры и верны, но где была твоя мудрость в сражении? Ты говорил, твой младший сын пал, я сочувствую твоему горю.

— Отец, переживший сына, неутешен, но мой сын пал как герой, и это видели все, — возбужденный отец с гордостью расправил сильные плечи. — Мне не стыдно за то, что я родил такого сына.

— Быть героем почетно, но это укорачивает жизнь. Твой сын был слишком горяч и несдержан. Можно не становиться героем и при этом не быть трусом и, возможно, благодаря этому правилу многие люди доживают до старости. — Старик поставил опустевшую чашку на поднос. — Ты мой родич, и я помогу тебе. Попасть к правителю непросто, можно сказать, невозможно. Ты должен пойти к Исса-Иару, он сейчас в почете и любим Беком. Это он отправил тебя в поход, так что если кто тебе и организует встречу с правителем, так это он. Я попробую убедить его принять тебя, но это займет время, а пока отдыхай. Мой дом — твой дом, а мне пора вернуться к своим делам, — и Кел-Дуган, кряхтя, поднялся с ковра и побрел к выходу, оставив Сар-Авчи наедине с его мыслями.

8

Но попасть к одному из высокопоставленных чиновников страны было не просто, и Кел-Дуган, лишь через неделю случайно столкнувшись с Исса-Иаром, низко раскланялся и попросил того уделить ему несколько минут.

— Чего тебе? Не видишь, я спешу, — пренебрежительно взглянув на дряхлого старикашку, задал вопрос важный вельможа.

Этот старик всегда не нравился ему, но Исса-Иар, сдержав раздражение, остановился. Кел-Дуган был не глуп, и если бы не его ослиное упрямство, его верность старым традициям и нежелание принять новую религию, то старый разява смог бы достигнуть многого. Несмотря на свою напыщенность, Кел-Дуган, по мнению Исса-Иара, был еще и трусоват и не способен на авантюры, без которых никогда не обходилась жизнь придворного вельможи.

— Я прошу не за себя, — поспешно начал старик. — Хан Сар-Авчи, мой дальний родич и верный ваш слуга, просит об аудиенции правителя, — угодливо глядя в глаза собеседнику, продолжал Кел-Дуган. — Он вернулся из похода в славянские земли и нашел свое родовое имение разоренным. Он жалуется на своего соседа, который вероломно напал на него и пытается прибрать к рукам его земли.

— Какое мне дело до твоего родича, пусть сам пробивается на прием к Беку. Почему это я должен за него просить? — и Исса-Иар, потерявший интерес к беседе, повернулся, собираясь уйти.

— Но ведь это вы послали его покорять славян по приказу великого Бека.

Исса-Иар остановился как вкопанный. Как он мог забыть? Сар-Авчи Хан, мелкий провинциальный князь, совершивший несколько удачных походов в земли славян и мордвы, покоривший их и заставивший платить Каганату дань.

— А ведь верно, я отправлял его в набег на какое-то отдаленное славянское племя, — пытался вспомнить вельможа. «Отправляя его в поход, я сказал, что изъявляю волю самого Великого Бека», — подумал он про себя.

Тогда, пытаясь заслужить благосклонность правителя, он в качестве подарка хотел преподнести Беку известие о новых покоренных народах и решил сделать это руками Сар-Авчи, с которым ему раньше приходилось сталкиваться.

— Его поход к славянам был удачен? — резко повернувшись к оторопевшему просителю, выпалил Исса-Иар.

— Увы, мой господин, Сар-Авчи почти одержал победу, но на него напали русы, разбили его войско.

Ситуация становилась угрожающей. Исса-Иар почувствовал, как по его телу пробежал легкий холодок. Сейчас все мысли Великого Шада, царя и правителя Хазарии, были заняты разгоревшейся войной с взбунтовавшимися аланами. После принятия иудейства резко обострились отношения Хазарии с христианской Византией. Коварные греки при помощи наговора, подкупа и других средств натравливали на Каганат враждебно настроенные племена. Они же спровоцировали покоренных аланов к восстанию, и те совершили ряд набегов на прилегающие к Саркелу[19] провинции. Бек, пополнив войско наемниками из гузов[20], собирался в поход на аланские земли.

Если сейчас правитель узнает, что за его спиной этот несчастный Сар-Авчи развязал войну с Каганом Русов, и это сделано было по его, Исса-Иара, приказу, то за такое пострадать мог не только побежденный хан, сам ИссаИар мог лишиться не только должности при дворе, но и головы.

— Твой родич, как его, Сар-Авчи, он обращался за помощью к кому-то еще? — мозг Исса-Иара судорожно искал выход из сложившейся ситуации.

— Нет, мой господин, он прибыл неделю назад и все это время находился в моем доме.

— А тот, другой, на которого жалуется твой родственник, как ты говоришь его имя?

— Илькэ-Бек, его сосед из белых хазар, — ответил Кел-Дуган, не понимая причины внезапной перемены настроения собеседника. — Его владения лежат по соседству…

— Хватит! — не дослушав старика, воскликнул приближенный Бека. Он вспомнил это имя. Две недели назад он видел этого человека, тот жаловался, что сосед, обвинив его в краже лошадей, набросился на него с саблей, и ему пришлось, защищая себя, убить его и его людей. Эта история внезапно всплыла в памяти, и в голове Исса-Иара созрел план.

— Приведешь завтра, нет, сегодня вечером своего родича ко мне, но помни, если он хоть слово скажет кому-то еще о своих проблемах, я клянусь, что для тебя это будет концом твоей карьеры, а быть может, и жизни. — И приблизившись к самому лицу Кел-Дугана, Исса-Иар грозно посмотрел ему прямо в глаза. — Ты понял меня, старик?

Несчастный весь затрясся и, кивая головой, отступил назад. Он уже пожалел о том, что вмешался в это дело и, не понимая причин случившегося, попятился задом, повернулся и бросился проч.

Исса-Иар остался стоять в задумчивости. Через некоторое время он небрежным жестом подозвал к себе одного из своих слуг и велел ему срочно разыскать недавно прибывшего в лагерь Кагана человека по имени Илькэ-Бэк.

9

— Ты хочешь получить земли своего соседа вместо того, чтобы отвечать перед правителем за убийство его людей? — Исса-Иар грозно смотрел на своего одноглазого собеседника, словно сверля его пристальным взглядом. Слугам приближенного к Беку вельможи не составило труда разыскать провинциального князя, прибывшего из дальних кочевий. Сейчас Илькэ-Бэк стоял перед Исса-Иаром и не понимал, чего же добивается призвавший его чиновник. Исса-Иар с интересом рассматривал своего собеседника, обдумывая, сгодится ли он для исполнения его плана. Это был крепкого телосложения муж с покрытым оспинами квадратным лицом и мощными скулами. В одном из боев с буртасами он лишился глаза и сейчас смотрел на Исса-Иара своим единственным немигающим оком. Из беседы с ним стало понятно, что новый знакомец Исса-Иара не отличается большим умом, но его жадность может сделать его тем, кто сможет решить возникшую проблему.

Накануне вечером он принял у себя в жилище Кел-Дугана и Сар-Авчи, и теперь в полной мере представлял все то, что произошло между двумя соперничающими соседями. Отправив обоих родственников восвояси и пообещав им решить проблему с визитом к Беку, Исса-Иар взял с них слово молчать о произошедшем до тех пор, пока он не переговорит с Беком. Но искать правду он не собирался, как и посвящать в эту историю правителя. Для того чтобы самому выйти сухим из воды, ему нужно было замести следы, и именно сейчас перед ним стоял тот человек, которого он выбрал в качестве орудия своего спасения.

— Тениш-Бет первым бросился на меня с саблей, а я защищался, — хмуро ответил одноглазый великан.

— Так защищался, что прикончил его и заодно тридцать человек его охраны, — усмехнулся чиновник. — А потом разгромил все войско хана Сар-Авчи. И конечно же, ты непричастен к краже коней и убийству пастухов. Только я слышал, что этих коней видели в одном из твоих табунов.

Исса-Иар выстрелил наугад, но по реакции собеседника понял, что попал в точку.

— Покажите мне того, кто так говорит, и я отрублю ему язык, — Илькэ-Бэк сжал свои огромные кулачищи. — Я говорил и буду говорить, что все это ложь.

— Мне плевать на то, что ты там говорил, и если я захочу, тебя осудят и предадут смерти за твои поступки. Но я предлагаю тебе жизнь и, более того, обещаю все уладить. Но для этого ты должен прикончить Сар-Авчи и его людей, но нужно сделать это так, чтобы не оставить следов. Не должно быть ни людей, ни трупов.

Широкое лицо Илькэ-Бэка расплылось в широкой ухмылке.

— Этот пес давно уже заслуживает смерти, что я должен сделать?

— Ступай к себе, отбери нескольких верных тебе людей и жди моего приказа. Возможно, если ты все сделаешь правильно, я помогу тебе получить право на владения твоего соседа. Но помни о молчании.

Когда обрадованный Илькэ-Бэк выбежал из шатра, на лице хозяина жилища промелькнула довольная усмешка.

— Теперь осталось решить самую трудную задачу, и для этого мне понадобится еще один помощник.

10

— Как ты не понимаешь, что твой родич разворошил змеиное гнездо, — не говорил, а почти кричал Исса-Иар на съежившегося, трясущегося от страха Кел-Дугана. — Ему было приказано подчинить пару маленьких деревень, а он фактически развязал войну с Каганом русов.

— Но русы сами напали на него, — робко пытался оправдаться тщедушный старик.

— И мне ты предлагаешь сказать это правителю, когда варяжское войско ступит на наши северные земли, и это сейчас, когда нам предстоит битва с аланами, когда Византия засылает к нам под видом купцов своих шпионов. Ты совсем выжил из ума, старик?

Несчастный дрожал, проклиная тот день, когда Сар-Авчи ступил в его дом.

— Великий Бек расправится с теми, кто стал этому причиной, конечно, пострадаю и я. Хотя… — Исса-Иар искоса наблюдал за реакцией собеседника. — Сар-Авчи твой родич, ты хотел ему помочь, ты надоумил меня послать его к славянам, а теперь пришел покаяться. Да, я именно так и представлю всю эту историю нашему великому правителю.

Кел-Дуган был в ужасе. Он давно уже понял, в какую ловушку угодил. Исса-Иар вел свою хитрую игру и во избежание царского гнева собирался сделать его, Кел-Дугана, козлом отпущения. Кто он такой, упрямый старый неудачник, не сумевший подняться выше самой нижней ступени придворной службы. К тому же проклятый язычник, глупо цепляющийся за старых богов и не приносящий молитв иудейскому богу. Ах, зачем он стал помогать этому Сар-Авчи, достаточно было бы и того, что Кел-Дуган предоставил кров и пищу ему и его людям. Если русы придут на северные земли Хазарии и царь узнает, что они пришли по следам воинов его родича, доказать ничего будет нельзя. Любимец Бека, один из самых могущественных придворных, Исса-Иар все представит так, как будто Сар-Авчи действовал по собственной воле, а не по его указанию. Кроме того масла в огонь подольет ненавистный сосед, обвинив людей Сар-Авчи в нападении. Сар-Авчи был обречен, но что же ждет его, Кел-Дугана? Если коварный любимчик Бека обвинит старого чиновника в пособничестве сородичу, его лишат всего: богатств, должности, а быть может, и казнят или предложат совершить самоубийство. Великий правитель часто прибегал к такому способу устранения провинившихся вассалов, когда не желал публичной казни преступника. Старик упал на колени и, уткнувшись лицом в колкий ворс ковра, промолвил.

— Мой господин, не губи, я все для тебя сделаю, только помоги.

Злобное торжество отразилось на лице Исса-Иара, он в очередной раз доказал, что может повелевать недостойными.

— Твой родич должен замолчать, замолчать навсегда, и ты мне в этом поможешь.

— Но он сын моей сестры, к тому же я не воин, а дряхлый старик, я не смогу убить его.

Исса-Иар с презрением посмотрел на лежащего в его ногах старика.

— Чтобы кого-то убить, не обязательно быть воином. Отравленная стрела или просто яд в бокале — есть много способов лишить человека жизни. Просто для этого нужно не быть трусом. Убирайся, я скажу тебе потом, что ты должен будешь сделать, и не трясись, главную работу за тебя сделают другие.

Несчастный старец попятился назад и, с трудом поднявшись на ноги, выбежал из шатра.

11

Сар-Авчи любил соколиную охоту с детских лет, когда они вместе с отцом выезжали на промысел в степь. Потом, повзрослев, он сам частенько неделями пропадал в поле в сопровождении нескольких воинов. Но бывало, он выезжал на родные просторы один в компании с крылатым охотником. Он любил наблюдать, как сокол — ловчая птица, это воплощение людских представлений о свободе, бесстрашии и красоте, мчался за несчастной куропаткой или зайцем. Как, закогтив добычу, начинал рвать ее клювом, обагряя землю горячей алой кровью. Такая охота для него была не просто способом добычи трофеев, это было искусство, приносящее чувство упоения и какого-то безудержного счастья. Он, Сар-Авчи, сам представлял себя соколом, крылатым белым охотником, все время рвущимся ввысь. Он заставил полюбить соколиную охоту своих сыновей, и когда однажды он принес им обоим купленных за большие деньги двух соколов сапсанов, детскому счастью не было предела. Сун-Джену тогда было четырнадцать, а Буюку только десять. Где теперь его сыновья?

Они ехали впятером, удаляясь от кочевий Кагана, впереди не спеша двигались Сар-Авчи и Кел-Дуган. За ними на незначительном расстоянии следовали трое воинов Сар-Авчи, двое из них держали в руках защищенных большими рукавицами из воловьей кожи двух прекрасных, обученных ловчих птиц. Это были белые полуторакилограммовые самки кречета, лучшие образчики своей породы, натасканные на птицу и мелкого зверя. Белое оперение птиц на спине сменялось на груди на сероватое с замысловатым темным рисунком. Птицы вертели головами, издавая свое неизменное хрипловатое «кьяк-кьяк-кьяк» и изредка взмахивали крыльями.

Но сегодня предвкушение охоты не вселяло радости в Сар-Авчи. Вот уже третью неделю он, почти не выходя из жилища сородича, ждал встречи с правителем. Но каждый раз ему говорили, что нужно подождать. Судьбы близких, которых он оставил в родовом укреплении, под охраной оставшихся воинов, не давали хану покоя. Вчера, придя домой, Кел-Дуган сообщил, что возможно Бек на днях примет его прошение и назначит аудиенцию и, чтобы развеяться, предложил выехать в поля на охоту.

— Твои птицы натасканы на вертикальный удар, верно? — спросил Сар-Авчи своего спутника, — Бьют грудью, или хватают когтями?

— Честно признаться, я купил их совсем недавно и не успел опробовать их в деле. Я рад, что такой знаток, как ты, сможет сегодня оценить мое приобретение.

Они выехали к небольшому лесочку и остановились. День обещал быть ясным, на небе лишь кое-где проплывали легкие белые облака.

— Там, за лесом, в высокой траве могут быть куропатки, — произнес Сар-Авчи, натягивая на руку кожаную перчатку и собираясь взять из рук своего слуги одну из двух привезенных птиц. — Ну что ж, пожалуй, пора их опробовать в деле, — он протянул руку и поглядел на стоявшего рядом старика, тот заметно нервничал.

— Ты что же, испугался собственных птиц? Тогда я покажу тебе, как с ними обращаться, — и умелый охотник рассмеялся впервые за долгие недели и дни счастливым беззаботным смехом.

Тяжелая стрела со стальным тупым наконечником глухо ударила его в грудь, оборвав смех отважного хана. Такие стрелы специально были предназначены для незащищенного доспехом тела, они оставляли широкое входное отверстие, благодаря которому жертва с первых же мгновений начинала истекать кровью. Белокрылый кречет шарахнулся в сторону, сорвавшись с руки оседавшего на бок человека, и, отлетев, опустился на лежащую корягу. Еще несколько стрел вылетело из кустов, и один из воинов хана тут же упал замертво. Двое оставшихся соскочили с коней и бросились к рухнувшему к ногам своего коня Сар-Авчи. Кел-Дуган уже лежал на земле, уткнувшись лицом в траву и закрыв голову руками. Шестеро воинов подскочили к умирающему хану и двум его верным слугам, которые, выхватив сабли, смотрели в лицо надвигающейся на них смерти. Илькэ-Бэк пустил коня на одного из оставшихся, заставил его потерять равновесие и в момент падения рассек саблей его не защищенную шлемом голову. Второй, более ловкий воин Сар-Авчи Хана успел рубануть саблей одного из нападавших, проскочив под мордой коня, ткнул своим изогнутым клинком другого, угодив ему прямо в пах, но в тот же миг был насквозь проткнут брошенным в него дротиком.

— Убрать все трупы и привести коней, не оставлять никаких следов, — заорал Илькэ-Бэт, отдавая распоряжения своим людям.

Сар-Авчи лежал на земле и смотрел в глаза своему победителю.

— Я же говорил тебе, собака, что придет день и я прикончу тебя, — обращаясь к Сар-Авчи, произнес Илькэ-Бэк, сжимая в руке окровавленную саблю. — Теперь я отправлюсь в твои земли и расправлюсь с твоим старшим змеенышем-сыном, а твои жены будут по вечерам снимать с меня сапоги, а по ночам тешить меня в постели, — и он разразился оглушительным смехом.

Он говорил что-то еще, но Сар-Авчи Хан уже не слышал своего врага. Взор умирающего помутился, отяжелевшие веки опустились, он умирал, как тот, побежденный орлом, сокол из сна. Он умирал и слышал над собой жуткий смех своего врага, напоминавший карканье ворона.

12

Судьба не всегда бывает милостива к храбрецам и героям. Проявляя чудеса героизма, мудрости и отваги, они бьются за идею, за веру, которая ведет их вперед к победам и поражениям, но, к сожалению, не они зачастую празднуют на пирах и снимают те лучики славы, которые по праву должны были бы согреть их остывшие после военных пожаров сердца. Победы празднуют совсем другие герои. Эти герои не вдыхали своими ноздрями запахи битв, не смешивали свой кислый пот с соленой кровью, зачастую льющейся рекой из прорубленных ран истинных бойцов и героев. Эти горе-победители и самопровозглашенные герои не знали горечи боевых потерь, и даже сам запах битвы никогда не вызывал у них возбуждения и азарта, сопровождаемого яростью и жаждой боя. Хан Сар-Авчи пал, преданный и обманутый теми, кто послал его в чужие земли. Он пришел в земли, заселенные смелыми и свободолюбивыми людьми, такими же храбрецами и героями, каким был и он сам. Сар-Авчи Хан — белый охотник, белый хазарин древнего рода, именно он, один из лучших представителей белой хазарской расы, готовый бороться за свои земли, свои семью и ту жизнь, в которую он верил сам, в которую верили все его предки много-много веков, сменяя одно поколение другим.

На следующую ночь люди Илькэ-Бэка, сопровождаемые Кел-Дуганом, тихо вошли в шатер, в котором мирно спали четверо оставшихся воинов из отряда Сар-Авчи, и задушили их спящих. Они вынесли трупы и вывезли их из лагеря в повозке под слоем конского навоза, обманув тем самым бдительных стражей Кагана. Единственное тело, которое удалось обнаружить, было телом самого Кел-Дугана. Кел-Дуган был стар, и все поверили в его естественную смерть, хотя его просто удушили в постели собственной подушкой.

Илькэ-Бэк, поддержанный Исса-Иаром, вернулся домой и, с его позволения, разгромил Сун-Джена и его воинов. Старший сын Сар-Авчи, не посрамив отца и младшего брата, сражался до конца и умер как герой. Победитель завладел землями и имуществом побежденного, но вот только любимая жена убитого хана — Чичак-Хатун, мать Буйука, не стала тешить победителя в постели. Перед тем, как враги ворвались в ее жилище, она вонзила себе в сердце кинжал.

До того, когда воины киевского князя Олега вторглись в земли Хазарии и подчинили себе многие славянские племена, платившие дань Каганату, во дворце Великого Бека так никто и не узнал о неудачном походе провинциального хазарского князька Сар-Авчи.

Книга вторая

«Боярин и гридь»

Глава первая

1

Со стен маленькой крепости, в которой укрылись остатки пореченского войска, Невер смотрел на опустевший хазарский лагерь и не мог понять того, что же произошло. Из-за густого тумана рассмотреть бывшее место стоянки хазарского войска полностью было невозможно, но даже сейчас было видно, что враги покинули свой временный стан. На том месте, где вчера стояли шатры и палатки хазарских воинов, сейчас была пустота. Вокруг Невера и других защитников пореченского детинца, стоявших этой ночью в дозоре на стенах укрепления, собирались остальные славянские ратники. Они с удивлением осматривали покинутый лагерь, не веря своим глазам. И лишь когда туман полностью рассеялся, последние сомнения исчезли. Хазары ушли.

После того как Невер принес в славянский поселок тревожную весть о набеге степняков, и когда детинец был подготовлен к осаде, ему и нескольким другим молодым парням было поручено вести наблюдение со стен укрепления. Несмотря на то, что Невер, как и большая часть его невольных сотоварищей, рвались в бой, желая принять участие в битве, их мнение никто слушать не стал. Боряте даже пришлось прикрикнуть на разгорячившихся молодых парней, и те смирились со своей ролью праздных наблюдателей. Всю картину битвы, которая чуть было не переросла в истребление целого славянского рода, Невер и его соратники наблюдали с высоты холма. Из-за плотно подогнанных друг к другу бревенчатых стен пореченского детинца его защитники смотрели, как пали Рогдай, Бойкан и еще больше двух сотен их сородичей. Одним из первых в страшной сече пал и Ходота — отец Невера, осталась единственная надежда на то, что мать и две младшие сестры смогли уцелеть на болотах.

Невер обернулся. На стену детинца поднимался сам пореченский воевода.

— Ушли хазары-то, — рядом с Невером и Борятой оказался никогда не унывающий Ропша. — Глядишь, и кончились наши беды.

— Может, неспроста это али хитрость какая. Выманить нас небось хотят да напасть скопом, — вставил не столь оптимистичный Вилюй, стоявший невдалеке с другими белогорскими мужиками. — Что сам думаешь, воевода, как поступим?

Борята молчал, обдумывая увиденное. Почти отчаявшийся из-за принятого накануне решения о выплате дани и почти смирившийся с тем, что теперь его народ попадал в кабалу к слугам хазарского Кагана, воевода, обнаружив отсутствие врагов, поначалу тоже предположил какую-то хитрость с их стороны. Но поразмыслив, решил, что открытая местность не позволила бы хазарам спрятать большой отряд и напасть из засады.

— Гляди, гляди: вроде едет кто-то, — раздался чей-то голос с другого конца стены.

Все устремили взгляды вдаль, и многие тоже сумели рассмотреть одинокого всадника. Он не спеша ехал на мелкой лошаденке по направлению к крепости. Все, кто был рядом, тут же схватились за оружие, готовясь к самому худшему. Некоторые достали стрелы и луки.

— Кажись, наш это, не хазарин, да и без оружия он, чего переполошились? — прикрикнул на ретивых защитников крепости белогорский староста Неклюд.

— Это Радмир, — признал своего приятеля Невер, — а лошадка Зоркина.

Через некоторое время ворота детинца открылись, и людская толпа окружила въехавшего в крепость молодого всадника.

Невер выбежал вперед, и старые друзья обнялись.

— Зорко, что с ним, жив? — указывая на лошадь, спросил Невер.

— Нет его больше, да и всего поселка нет, не успел Зорко до Дубравного добраться, — и Радмир рассказал о найденном им несколько дней назад теле друга и о том, что стало с его родным поселением.

— Что про хазар скажешь, куда делись? — произнес, обращаясь к Радмиру, первые за это утро слова угрюмый Борята.

— Ушли они, воевода, совсем ушли, да только беды наши на том не кончились. Вслед им конные русы двинулись, думаю, не далеко хазары уйдут. Я тут в лесах уже несколько дней укрываюсь, да и с русами пообщаться пришлось, если бы не они, был бы я сейчас в плену у степняков.

— Так думаешь, нам русы не опасны? — спросил Борята. — Побьют хазар они, да глядишь, за нас примутся?

— Наверняка побьют и к нам придут, вот только вопрос, зачем. Тот обоз, что хан хазарский в свои земли отправил, русы уже захватили, всю добычу себе забрали, а вот пленных, что в обоих селах хазары повязали, русы на волю выпустили. В лесах они сейчас прячутся.

Все вокруг загудели, услышав такую новость, и бросились расспрашивать Радмира о том, не видал ли он кого из их близких.

2

Несколько дней радостные жители Поречного и их соседи, избавившись от грозного неприятеля, сновали вокруг своего поселения, убеждаясь, что опасность миновала. Первые освобожденные от хазарской неволи пленники стали возвращаться из лесов. Но думы о грозных русах не давали воеводе покоя, и поэтому, послав гонцов с вестями на болота, он приказал беглецам повременить с возвращением в поселок.

Но вот наконец-то пришли и посланцы от Киевского князя.

К воеводе прибежал молодой парень из тех, кто вместе с Невером в ходе хазарского набега отсиживался в детинце. Он с другими мужиками поутру ушел работать в поле и сейчас искал пореченского воеводу, чтобы сообщить ему новость.

— Русы пришли, дядька Борята, много, — взволнованно произнес запыхавшийся от длительного бега гонец. — Мужиков в поле окружили, спросили, кто у нас старший, говорить хотят. Вот меня к тебе послали.

— Окружили да повязали или как? Много — это сколько: два, десять, сто? Толком рассказывай, — проворчал недовольный воевода.

— Да нет, не повязали. Конные подъехали, человек двадцать, а может, больше, никого не тронули, велели вперед бежать, а сами сказали, что вслед поедут, со старшим нашим, с тобой то есть, говорить хотят.

Четверо вооруженных всадников въехали в поселок и направились к вышедшему им навстречу Боряте. Отовсюду к главной пореченской площади — месту встречи русов и воеводы сбегались любопытные поселяне. Всем хотелось взглянуть на славных воев, которые прогнали ужасных хазар, послушать, что они скажут. В одном из всадников оказавшийся поблизости Радмир узнал своего недавнего спасителя, назвавшегося Гориком.

— О, здорово, герой, как нога? — могучий рус ловко спрыгнул с коня, обращаясь к юноше, как к своему старому знакомому. — Я же тебе говорил, скоро бегать будешь. — Радмир на это только молча пожал плечами.

Окруженный толпой незнакомых ему людей рус совсем не испытывал страха.

— Ну, кто тут у вас за главного будет? — обратился к гудящей толпе княжеский посланец.

Спутники Горика находились поблизости и, не слезая с коней, наблюдали за происходившим.

— Ну, со мной говори, Борятой меня кличут. Я тут старший, верно говорю? — повернувшись к толпе, произнес вышедший вперед Борята. Все вокруг согласно закивали.

— Меня зови Гориком, мы люди Олеговы, князя Киевского младшая дружина[21], — рус говорил громко, словно хотел, чтобы речь его была слышна всем. — Хазар тех, что вам ущерб принесли, мы побили, сейчас сам князь сюда идет с ратью своей. Коли дадите нам пищу и кров да тризну по убитым братьям нашим справите, не будет вам от нас беды и разора.

— Коли с миром идете, то мы вам не враги, — промолвил воевода с молчаливого согласия всех окружающих. — Только после набега богатых столов от нас не ждите, хаты наши — не хоромы княжьи, и половина, вишь вон, сгорела.

— Олег, предводитель наш, — воин, не неженка, шатров с собой не возит, да и мы, гридь княжеская, на землице спать привычные, в походах дичину да конину есть приучены, так что если крыша над головой есть да солома под боком — вот нам и хоромы. А если еще девку горячую под бок положить — так и одеял не нужно, — трое конных русов, услышав последнюю фразу своего товарища, дружно заулыбались в усы.

— Девок силком трогать не дам, а то не будет у нас с вами ладу, — тут же нахмурился Борята.

— Так мы ж не силком, а только по любви, вон Славко у нас до любви уж больно охочий, — Горик указал рукой на рыжеволосого молодого воина, и остальные русы громко заржали. — Любят его девки, как пчелки медок, а уж где у него самое сладкое место, он никому не сказывает, — услыхав эту шутку, заулыбались и сами пореченские мужики.

Через час почти две сотни воинов князя с десятком пленных хазар вошли в поселение. Борята, договорившись с княжьей дружиной, послал гонцов на болота с добрыми вестями и приказом возвращаться.

3

Злобно смотрели славянские мужики на приведенных русами пленных. В драных перепачканных одеждах, со связанными руками, когда-то грозные хазарские вои сейчас не выглядели такими уж и страшными, какими они предстали перед пореченской ратью несколько дней назад. Угрюмо смотрели хазары на своих недавних противников, кто откровенно дерзко, а кто с испугом. Но никто при этом не проронил ни слова — ни победители, ни побежденные. Русы заперли их в одном из сараев, предварительно развязав руки и поставив двух сторожей из отроков. Поселковым мужикам было поручено напоить и накормить пленных. Среди запертых в ветхом строении людей сидел и думал о своей незавидной участи бывший слуга убитого Буйука — буртас Тилмай — Кечайка.

К вечеру в Поречное вернулись женщины, старики и дети и все поселение наполнилось криками радости и громким женским плачем. Жены и матери, потерявшие своих близких в сражении с хазарами, не стесняясь выражали свои скорбь и горе. Почти в каждом дворе, каждом доме горе и радость слились воедино. Оплакивая погибших, воем выли бабы, плакали маленькие дети, а выжившие в бою мужчины не знали таких слов, которыми можно было бы утешить вдов и сирот.

Невер, обняв мать и сестер, поведал им о смерти мужа и отца и, увидев на их слезы, отвернулся в сторону. Неподалеку в одиночестве стоял Радмир, ему уже некого было встречать, он постоял, насупившись, несколько минут и, повернувшись, побрел прочь. Навстречу ему попалась дочь пореченского воеводы. Зоряна увидела Радмира, ее глаза засветились, но несмотря на то, что девушка рванулась к нему навстречу, Радмир сейчас не чувствовал радость от встречи. Он только кивнул остолбеневшей красавице и побрел дальше, озабоченный своими, лишь ему одному ведомыми мыслями. Многие знали, что Борятина дочь тайно вздыхала по парню, и даже суровый воевода давно уже подметил, что дочь перестала быть маленькой девчонкой. Зоряна, почувствовав холод, исходивший от парня, побледнела и замерла. Наблюдавший эту сцену Невер только в очередной раз тяжело вздохнул.

4

Наскоро возведенная курганная насыпь возвышалась посреди огромной поляны, окруженной лесом, и семь мертвых тел лежали в ряд на самом ее верху в окружении скопившихся вокруг них воинов-русов. Оружие и доспехи мертвецов были аккуратно сложены у них в ногах, здесь же лежали их седла, уздечки, какая-то нехитрая посуда, турьи рога и чаши, на дне которых было насыпано по несколько медных монет. У подножья насыпи, вознося руки к небу, монотонно рыдали четыре старухи, которых русы пригласили из числа пореченских жительниц для совершения поминального обряда по усопшим воинам. Вокруг небольшого кургана горели костры, на которых в чугунных котлах варились мясо домашних животных, дичина и другие яства, предназначенные для предстоящей стравы — поминального пиршества. Все стоявшие вокруг дружинники были без доспехов и шлемов, в простых домотканых или богатых шелковых рубахах, в зависимости от степени знатности воина, его положения и уровня дохода, подпоясанные широкими золочеными поясами. Такие пояса отличали княжьего дружинника и выдавались при переходе из отроков в гридни. Из оружия они оставили при себе только кинжалы и мечи, с которыми княжья гридь не расставалась почти никогда. Луки, стрелы, копья и щиты, а также шлемы и кольчуги они оставили сегодня в домах, в которых расселили их пореченские жители. Все они, кроме небольшого, до зубов вооруженного отряда из тридцати облаченных в доспехи всадников, укрывшихся в лесу и выполнявших роль охраны, стояли с непокрытыми головами. Часть воев, с наголо бритыми головами, украшенными одной-единственной прядью волос, с длинными, свисающими ниже подбородка усами, представляли собой коренных варягов-русов из прибалтийских бодричей и верингов. Другие, бородатые и длинноволосые или постриженные «в кружок», были, в основном, из примкнувших к княжьей рати покоренных славян: кривичей, вятичей и древлян, а также ближних соседей радимичей — северян. Некоторые из дружинников были из мородово-мерянских племен, черемисов и бесстрашных, воинственных буртасов, часть воев были из степняков — угров и булгар — и для славян-радимичей они мало чем отличались от ненавистных хазар. Особняком держались немногочисленные скандинавы: рыжеволосые свеи, даны и угрюмые воины севера — нурманны, бородатые, с обезображенными шрамами хмурыми лицами. Но все это разноплеменное войско, присягнувшее великому киевскому полководцу, носило в ту пору одно имя — Княжья Русь. Многие по привычке называли своего вождя по-своему, каждый на свой лад: князем, воеводой, каганом или конунгом. Многие с трудом понимали славянскую речь, но все они, связанные узами воинского дружинного братства, умели воевать и воевать так, что слава о них гремела от холодных берегов Балтики до жарких земель, населенных византийскими греками.

Перед насыпью в сероватой полотняной рубахе до колен стоял седовласый старик с длинными распущенными волосами и клиновидной бородой до самой груди. Глаза его, взиравшие на окружающих из-под нависающих кустистых бровей, были разного цвета, один — темный, почти карий, другой — бледно-серый с зеленью, что делало высокого старца неким подобием той сверхестественной силы, в которую верили и которой боялись многие люди той эпохи. Он руководил всем обрядом, исполняя роль языческого жреца. Он смотрел на опускающийся за вершины деревьев солнечный диск и, призывая божества в свидетели, громко, почти крича, нараспев произносил заупокойную павшим.

— Приди к нам, Стрибог, бог ветра, и раздуй огонь на костре прощальном, а ты, Хорс-солнце, доставь души витязей, славных и смелых, в великую обитель Перуновых воинов, Ирей наш небесный, — старик подал знак, и две молодые девушки в белых траурных одеждах, также приглашенные для обряда, подошли к насыпи и положили к ногам усопших букеты цветов. — Зрите, люди, Желю и Карину[22], и пусть оплачут они храбрецов, павших в правом бою.

Обе девушки, отождествлявшие божества жалости и скорби, неспешно удалились, и под продолжающиеся речи жреца их сменили три другие женщины, которые молча возложили к насыпи кувшины с медом и мешочки с зерном.

— Пусть уста ваши насладятся медами сладкими, а чрева ваши не знают мук голода, — нараспев продолжал свою речь седовласый старец.

На смену женщинам вышли воины, каждый из которых нес жертвенное животное: петуха и собаку. Один из отроков вел коня-двухлетка. В руках старика появился нож, и несколькими минутами позже все три жертвы пали, окровавленные, к подножью маленького кургана.

Когда солнце исчезло за горизонтом, оплакиванье усопших переросло в тризну, состоящую из игр, плясок и состязаний в честь убитых воинов, сопровождавшуюся поминальным пиром. Вспыхнул прощальный костер, и подхваченные пламенем души мертвых вознеслись в Ирей под громкие песни восседавших за наспех сколоченными столами грозных воинов киевского князя.

5

— Ну так вот, решайте сами, быть вам под моей рукой или ждать, когда степняк придет, и под него ложиться, — князь восседал на своем статном вороном жеребце, в неизменно накинутом на плечи красном плаще, окруженный пореченскими мужиками во главе с Борятой.

Его щит с изображенным на нем парящим орлом, когда-то так напугавший Сар-Авчи Хана, держал стоящий неподалеку отрок — оруженосец. Толпа вокруг князя негромко гудела, напоминая потревоженный пчелиный рой.

— Соседи ваши, северяне, встали под мои знамена, теперь ваш черед. Везде, где ступало копыто коня моего, теперь моя власть, — Олег окинул гудящую толпу суровым взглядом.

— А сколько платить тебе, сказывай, а то, может, последние порты снять придется, нас-то вон как хазары потрепали! Пока теперь жизнь-то свою наладим! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Платить будете столько, сколько с вас хазары запросили. На прокорм войска да постройку градов-укреплений, чтобы степняки к вам не сунулись. Пока дани с вас не возьму, платой будет та добыча, что я сам у хана хазарского взял, а через полгода, как отстроитесь, тогда и плату давать будете, какую установил, — князь умолк.

— Что ж, справедливо, — высказался кто-то из пореченских мужиков. — За защиту домов наших платить надо, не то ни домов у нас не будет, ни голов на плечах.

— А коли откажемся, что тогда сделаешь? — в говорившем Борята признал Вилюя, который до сих пор не вернулся к себе в Белую Горку, а гостил у родича в Поречном.

— Все равно заставлю, если надо будет, то и силой. Не любо мне кровь славянскую проливать, но для общего блага не грех и за меч взяться, — князь нахмурил брови, и Вилюй под этим взглядом поспешил скрыться за спинами сородичей. — В общем, решайте, по добру под мою руку пойдете или поневоле, а все равно быть вам под киевским князем.

Из общей людской массы вперед вышел Борята и поднял руку, требуя тишины. Гудевшая толпа сразу умолкла. За последние дни уважение к воеводе стало почти безграничным, и теперь все смотрели на него с какой-то трепетной надеждой.

— Когда опытный пахарь за плугом идет, лемех его, как масло, землю режет. Потому что рука у того пахаря твердая и умелая. Когда эта рука зерно в почву бросает, высокий колос над полем встает, и зерна в нем полные да зрелые. Когда матерый зверолов уходит в лес, чтобы медведя добыть, рогатина да нож в его руке не дрожат, а как влитые сидят, и зверь перед ним почти что сам ложится. Умелый охотник и зверя выследит, и с добычей в дом вернется, — воевода сделал паузу, давая слушателям осознать услышанное. — У опытного кузнеца из-под молота искры летят, а кроме искр, из-под его руки и гвоздь, и подкова, и меч и кольчуга выходят — ладные да крепкие. К знающему рыбаку рыба сама в сети плывет. Так было испокон веку, кто умел да ловок и дело свое знает, у того это дело и спорится. — Воевода снова сделал паузу. — Показали нам хазары, что не устоять мужику перед воем: ни пахарю, ни охотнику, ни кузнецу. Много крови пролито, много братьев наших теперь в земле лежат. Так пусть мужики землю пашут да хлеб растят, а те, кто в деле ратном силен да жизнь этому посвятил, пусть воюют да жизнью этой и рискуют. А за жизнь плата не может быть слишком большой, на то она и жизнь. Пусть князь Киевский правит нами да жизни наши стережет, таково мое слово, а уж вы решайте, как вам быть, под князем или под Диким Полем.

Мертвая тишина повисла над толпой.

6

Русы уходили, но уходили не все. Князь велик, велики и дела его, а за малым и люди поменьше приглядят да присмотрят. Двенадцать воинов оставлял Олег в Поречном, в основном, раненые да неспособные в седле сидеть. Оставлял под присмотром старшего, знакомца Радмирова, Горика — варяга. Тех, кто покрепче, в детинце поселил воевода да людей к ним знающих приставил, лекарей да знахарей, чтобы раны лечить и в других делах помогать. Троих, самых тяжелых, из тех, кто сам ходить не мог, воевода в поселении оставил да к каждому своего смотрителя приставил. Один из этих троих, молодой безусый рус Чеслав, тоже старый Радмиров знакомец, которого он с Гориком встретил в Диком Поле, когда его хазары вязали, был сейчас на постое в воеводином доме.

Молодой красавец-варяг лежал в постели бледный и немощный. Пика хазарина в грудь ударила, пробив щит и кольчугу. Упал Чеслав с коня, поломал ребра да плечо вывихнул, много крови потерял, вот и лежал сейчас в постели, а Боритины ближние ухаживали за раненым русом, не жалея ни себя, ни потраченных на лечение средств. Для всех раненый рус словно своим стал, да только особо за ним Зоряна присматривает, бегает вокруг, суетится. Под такой опекой пошел молодой витязь на поправку. Молодое к молодому тянется, сердце девичье влюбчиво да переменчиво. Ушла из сердца старая любовь, пришла новая. Забывать стала того, по ком раньше вздыхала. Да и сам предмет воздыханий словно переменился.

Радмир да еще пара десятков молодых парней дни и ночи напролет проводили в детинце. Нет больше у юного радимича ни отца с матерью, ни дома своего, а из друзей только Невер один и остался. Раз нет дома, так и поселились Радмир с Гориком и девятью русами в просторных землянках пореченской крепости. Сначала выхаживали они раненых сообща, а как те на поправку пошли, стал Радмир первым учеником у княжьего воина. Горик знаний своих не жалеет, целыми днями то палки даст парням, то шесты длинные, заставляет их биться промеж собой да с теми из русов, кто уже окреп и сам сражаться может. Палка — меч, шест — копье, ученье трудное да небезопасное, тут не только шишку да синяк набить можно, один из парней уже руку себе сломать успел, у двоих ребра треснули. Почти каждый день выезжают молодые Гориковы ученики в поле на конях да учатся стрелы на скаку метать, врага с седла рубить мечом и саблей. Пускай оружие пока не настоящее, а простые деревяшки, но азарта парням не занимать. Да и конь боевой пока далек от того, о котором воин настоящий мечтает. Серая Зоркина кобылка после набега хазарского так у Радмира и осталась. Не потребовала Зоркова мать Ярина лошадку себе.

— Езди, сынок, ни к чему мне лошадка эта, а тебе она, глядишь, на первое время и сгодится. Да и память тебе о сыночке моем, уж больно он ценил тебя и уважал. Любил как брата старшего, — сказала это Ярина и, приложив по бабьи руку к груди, пошла прочь по своим делам. Побывала она в плену у степняков, но спасибо русам — вызволили.

Много пореченских парней в ученики к Горику да его славным сотоварищам рвались, но многих родители не пустили, а из тех, кто в ученики пробился, больше половины ученье-то побросали. Ох уж не легка она — наука воинская. От рассвета до заката идут тренировки будущих воев. Сам Борята частенько на те занятия посмотреть приходит, кряхтит только да головой одобрительно кивает. Славное дело делается, будут защитники роду славянскому. Воеводе тоже дел хватает, целыми днями в поселении топоры стучат и пилы звенят. Строится новое жилье да старое чинится. Как грибы, вырастают на месте сгоревших новые дома и хаты. В поле работы тоже полным ходом идут, успеть нужно землю вскопать и семена в нее бросить, чтобы к осени урожай собрать и собранными хлебами людей накормить, а еще дань обещанную князю собрать. Ох, не хватает рук, скотины почти не осталось, каждая тощая лошаденка в плуг впрягается, да и люди отдыхают, только когда спят. Тех парней, что с Радмиром в ученики к русам подались, родичи постоянно корят, на работы зовут. Не всем учебе полностью отдаваться приходится. Только Радмиру идти некуда, теперь тут его дом, его новая семья. Горик на него не нарадуется. Понравился матерому русу славянский паренек, упорный, сильный, да к тому же левша. Горик сам с малолетства левшой был, как еще с детских[23] меч в руки взял, так учили его с тех пор обеими руками рубить и колоть. Глузд — учитель его из коренных варягов всегда говаривал:

— Обоерукий вой двух воев стоит, а левше правую десницу к мечу приучить легче, чем правше. Любит Перун, когда витязь не за щитом в бою прячется, а рубит врага двумя мечами с обеих рук. Вместо щита ему — ловкость его, быстрота да мужество. Коли смел да удал, так и целую рать победить можно.

Сам Горик тоже сиротой с рожденья считался. Рожденный дворовой девкой от павшего в сече княжьего гридня, он был воспитан и вскормлен, как говорится, с меча. Мать Горика при родах преставилась, и остался бы он один-одинешенек, если бы не дружина и ее законы — законы воинского братства. Не бросали своих воины-русы. Взяли мальчонку на поруки, кормилицу ему нашли да всем наукам выучили. Так и вырос он в княжьей гриднице — особом доме типа казармы, не имея ни хором собственных, ни родни.

Олег перед отъездом Горику наказ дал — за ранеными приглядеть да новых воинов для дружины вербовать и учить. А если враг какой его новых подданных тронет, так помочь им оборониться от новой беды. Но к зиме велел назад вернуться, а людей своих, из тех, кого оставил, велел не неволить, если захотят остаться — пусть, ему, князю, в новых землях свои люди нужны. Радимичи теперь хоть и данники княжьи, но не рабы, а подданные.

7

Сидя на старом березовом пне в окружении двух десятков пореченских парней и троих русов во главе с Гориком, Кежайка наблюдал за поединком. Новгородец Юша, худощавый княжий дружинник средних лет из кривичей, ловко уклоняясь от наседавших на него противников, кружил по поляне так, словно вел не учебный бой, а демонстрировал окружающим развеселую пляску. Бойкий Ропша и Пешка — курносый полноватый паренек, тяжело дыша, кружили вокруг приземистого воя, размахивая березовыми болванками, вырезанными в виде мечей. Юша держал в одной руке такое же учебное оружие, а вторая, раненая, рука на перевязи была прижата к груди. Все трое замерли, высматривая слабые места в защите противника. Первым не выдержал непоседа Ропша. Он замахнулся и бросился на кривича с поднятым над головой деревянным мечом. Но тот, спружинив на полусогнутых ногах, опережая противника, втянув голову в плечи, бросился навстречу и ткнул парня под ребра березовой деревяшкой. Удар был не сильный, не удар — тычок, иначе ребра треснули бы враз. Если бы в руках у Юши был меч, а перед ним не товарищ по поединку, а враг, то он, конечно же, вложил бы в удар силу, способную пробить, как тряпку, кованую кольчугу и разворотить грудь до самого сердца. Но сейчас Юша просто сбил своему сопернику дыхание, и тот, скрючившись, повалился на землю, жадно глотая воздух. Для того чтобы расправиться с оставшимся в одиночестве Пешкой, ловкому новгородцу понадобилось не больше трех секунд. Кежайка и окружавшие его славянские парни восторженно загудели.

Ему снова пришлось сменить имя. Свое настоящее он уже успел забыть, и радимичи, переведя его хазарское имя Тилмай, стали звать его Толмач, против чего бывший Кежайка — буртас нисколько не возражал. Жизнь его снова переменилась к лучшему. Когда Олег сообщил радимичам, что отдает пленных на правый суд поселян, Тилмай понял, что жить ему осталось совсем недолго. Злобные пореченские мужики хмуро глядели на связанных хазарских воинов, и эти взгляды не сулили им ничего хорошего.

— Не убивайте, я не воин, я раб, — закричал будущий Толмач, упав на колени перед своими судьями. — Из буртасов я, не степняк, не хазарин. Пощадите!

Услыхав знакомую славянскую речь, мужики замерли.

— Помню я его, переводчиком он у хана был, когда мы в стан к степнякам на переговоры ходили, — крикнул оказавшийся в толпе Богутич. Он обернулся по сторонам и, увидав в толпе Неклюда, обратился к тому с вопросом. — Помнишь его? Он ведь и по нашему и по-хазарски лопочет.

— Откуда язык знаешь? — спросил по-хазарски стоявший поблизости Горик. Он немного знал хазарскую речь и, выслушав ответ буртаса, утвердительно кивнул головой.

— Дозволь, княже, мне этого пленника себе взять, — обратился он к Олегу. — Пригодиться может, раз языкам обучен. Да и хватит уж с нас на сегодня кровушки пролитой.

— Забирай его. А эти, — князь указал на остальных хазар, — ваши.

Так Кежайка-Тилмай попал в услужение к Горикуварягу. Остальных пленных мужики увели в лес и вернулись оттуда одни.

8

Чеслав поправлялся с каждым днем. Рана на груди почти затянулась, и хотя ребра еще побаливали, но дышать уже стало значительно легче. Больше всего беспокоило вывихнутое плечо. Хотя сельский лекарь вправил кость, растянутые мышцы и надорванные связки делали руку воина слабой и непослушной. Бойкая Зоряна во всем угождала парню, где накормит, где сапоги снять поможет. Приглянулся девушке красивый княжий витязь, да и Чеслав не устоял против чар юной пореченской красавицы. Когда-то Зоряна увлеклась молодым сородичем — Радмиром. Но после гибели всех своих близких замкнутым стал Радмир, нелюдимым, все время проводил в детинце с поселившимися там воинами князя. Не таким оказался Чеслав. Ласковый в разговоре, приветливый и веселый гость воеводиного дома быстро нашел с девушкой общие интересы. Бывало, часами рассказывал ей про жизнь киевскую, про людей разных, про страны и земли, в которых ему довелось побывать. Но больше всего любила Зоряна рассказы про богатырей, сражавшихся то с колдунами да ведьмами, то с огненным змеем — Горыном. Много сказок да небылиц знал выросший не в княжьей гриднице, а в богатом купеческом тереме Чеслав.

Отец его был из купцов новгородских, за товаром в разные страны ходил, много повидал, много разного знал и ведал. А в Новгороде кто купец, тот и воин. Нередко приходилось торговым людям из великого града в своих походах за товаром засыпать с мечом под боком, и просыпаться под свист хазарских стрел или под грозный рев скандинавской дружины. Возвратившись из своих странствий и походов, отец часто рассказывал сыну разные истории, а также забавные сказки и небылицы. Он же и начал обучать паренька воинскому уменью. Но однажды не вернулся отец из странствия своего, а погиб в бою с норвежскими викингами, потопившими его корабль и завладевшими всем товаром. Тогда-то и пошел Чеслав к князю Киевскому в услужение и, присягнув ему на верность, был зачислен отроком в младшую дружину.

Встанет, бывало, Чеслав с постели, выйдет во двор воеводиного дома размять больное плечо — меч поднять ему пока тяжело, так он с поленцем тренироваться начнет, а Зоряна тут как тут.

— Расскажи сказку про Чудище лесное, — и забудет парень про свою больную руку.

Расскажет девушке сказочку про разную нежить — Кощея и лешего, кикимору да Бабку Ягу, про водяного и русалок, красивых, но коварных, способных утащить в подводное царство усталого путника, расскажет да закончит сказ забавным стишком или песенкой. Зоряна смеется и вопросы разные задает. По сердцу девушке молодой воин. Пропадать стали они: то в поле гулять пойдут, то в лес по ягоды. А когда сердце к сердцу тянется, то и тело к телу ближе становится. Случилась любовь у них, первая для девушки, да страшно в том родителям признаться, а когда поняла, что ребенка носит, совсем страх замучил. Отец-воевода в трудах и заботах целыми днями то в поле, то в лесу пропадал, а мать что-то подозревать стала, но молчала, не спрашивала.

9

Утро выдалось теплым и солнечным. Повсюду раздавались птичьи трели и жужжание полевых пчел, перелетавших с цветка на цветок. Зоряна шла к реке, задевая свисавшими с коромысла ведрами высокую траву. Над речкой стрекотали стрекозы, а две горластые лягушки громко квакали до тех пор, пока не увидели подошедшую девушку и, испугавшись, не плюхнулись в воду. Зоряна прошла по деревянным мосткам, собираясь зачерпнуть ведром речной воды. Сквозь прозрачную воду было отчетливо видно дно водоема, на котором сидели выползшие из-под большой коряги два огромных зеленых рака. Мелкие рыбешки сновали туда-сюда в поисках корма. Только вся эта жизнь сейчас не радовала девушку. Словно камень лежал на сердце, под которым зарождалась новая жизнь, не знала она, как в этом признаться родителям. Внезапно раздавшийся голос за спиной заставил задумавшуюся девушку вздрогнуть.

— Здравствуй, Зоряна, — позади девушки стоял Невер, смущенно глядя на грохнувшееся с мостков ведро, которое Зоряна, испугавшись, уронила в воду.

— Ох, напугал, дурень! Совсем, что ли, с ума сошел, так подкрадываться? — вскрикнула Зоряна, выхватывая из воды свалившееся ведро. — Чего тебе, я тебя, кажется, не звала?

— Поговорить мне с тобой нужно, — на лице паренька было явное замешательство. — Не знаю я, с чего и начать.

— Говори скорей да иди, куда шел, меня мать дома ждет с водой, не видишь — некогда мне.

— Не говорил я тебе до этого, а сейчас скажу. Тебе Радмир раньше нравился, говорят, встречалась ты с ним, — юноша снова замялся. — Радмир друг мне, вот я и терпел.

Невер нервно теребил ворот своей рубахи.

— Только теперь я знаю, что ты не с ним, а говорят, с этим, русом раненым. Правда это?

— С русом или с кем еще, тебе-то что? Я тебе не невеста, не жена, чтобы ты меня тут расспрашивал, — в голосе девушки появились гневные нотки.

— Я же сказал, что раньше молчал, а теперь признаюсь. Люблю я тебя, люблю давно, как только первый раз тебя увидал, так с тех пор только о тебе думаю. Не хочу, чтобы ты с этим русом общалась. Если позволишь, к отцу твоему пойду, буду у него тебя в жены просить.

В ответ на эту трогательную речь паренька Зоряна рассмеялась. Но тут же, устыдившись, перестала.

— Да какой же ты жених, сколько лет-то тебе? Мальчишка ведь еще.

— Лет мне столько же, сколько и тебе, зимой семнадцать будет.

— Нет уж, дружок, тебе подружку помоложе искать надо. Ты паренек видный, найдешь для себя еще любушку, а мне тот рус дорог. Люблю я его, люблю всем сердцем, как никого не любила, — и внезапно для себя самой выпалила. — Ребенка я от него ношу, уж второй месяц пошел.

На душе сразу стало как-то легко и радостно. Она сумела признаться этому несчастному, влюбленному в нее парнишке, и камень с сердца как будто свалился. Видела Зоряна, что причиняет ему боль, но назад пути уже не было.

Невер побледнел, и, наверное, с минуту оба молчали. Потом юноша поднял опущенные было к земле глаза и выкрикнул с отчаянием.

— Не нужен он тебе, этот русич! Уйдет он к князю своему и не вернется. А может, сгинет в бою, и останешься ты одна-одинешенька. Будешь потом, как Иля Рогдаева с дитем мыкаться, а я, если хочешь, могу принять тебя и с ребеночком.

— Нет, Невер, не будет по-твоему. Любовь она ведь такая, что все стерпишь. Покинет меня мой суженый, значит, судьба моя такая. Только любит он меня и не оставит, вот так-то. А теперь уходи, не тереби душу ни себе, ни мне.

10

— Где он, убью гаденыша! — Борята орал на весь дом. — Прочь с глаз моих, а то и тебя пришибу, как клопа!

Зоряна только что признавшаяся отцу во всем, в слезах бросилась на грудь подоспевшей матери.

— Уймись, дурень старый, — заслонив собой дочь, выкрикнула перепуганная Улада мужу, прижимая Зоряну к груди и закрывая ее от взбешенного супруга своим телом. Все знали, что пореченский воевода в гневе был страшен, и редко кто осмеливался ему перечить и вставать у него на пути в такие минуты. Зоряна плакала навзрыд, уже тысячу раз пожалев о том, что осмелилась рассказать о своей беременности отцу. Борята не унимался. Он уже выскочил во двор и, отшвырнув сапогом попавшуюся ему под ноги, тут же заоравшую кошку, вырвал из стоявшей поблизости старой колоды для колки дров торчащий в ней огромный топор. В этот момент он наконец-то увидел того, кого искал. Чеслав, опоясанный мечом, с которым почти никогда не расставался, входил в ворота. Воевода бросился на молодого гридня, как разъяренный бык. Проходившие мимо бабы истошно завизжали.

Застигнутый врасплох, Чеслав не растерялся. Он качнулся навстречу воеводе, поднырнул под руку, рефлекторно выхватил меч и с разворота наотмашь привычным движением рубанул Боряту по запястью. Наблюдавшие за произошедшим из открытых ворот соседи только ахнули. Рука воеводы уцелела только потому, что умелый княжий дружинник в последний момент вывернул кисть, и удар мечом пришелся плашмя. Топор упал на траву. Чеслав сжал зубы от боли, вывихнутая кость, выскочив из сустава, заставила руку предательски повиснуть. Молодой рус, перехватив меч клинком к себе в другую руку, врезался в грудь воеводы левым плечом, предварительно ударив того ступней под опорную ногу. Борята рухнул на землю, как поваленный дуб. Чеслав, сжав от боли зубы и придерживая вывихнутую руку, медленно осел на землю.

— За что же мне такой позор на старости лет? — поднявшись, воевода сел на колоду. — Ведь я ж к нему как к сыну родному относился, а он… — он как-то сразу изменился в лице, постарел, осунулся.

Медленно, превозмогая боль, поднялся Чеслав и, подойдя к Боряте, упал перед ним на колени.

— Прости меня, сам я должен был тебе открыться. Но лучше поздно, чем никогда, — юноша протянул левой рукой воеводе свое оружие. — Возьми меч мой, жизнь мою возьми, отдаюсь я на суд твой. Только люблю я дочь твою, и нет мне без нее житья. Позволь мне в жены ее взять, позволь навсегда в семье твоей остаться. Будет ей муж, а тебе и роду твоему защитник верный вместо сынов твоих погибших.

— Батюшка, не гневись, не будет нам теперь друг без друга счастья, — бросилась на колени перед воеводой несчастная Зоряна. — Богами молю, благослови.

Лицо воеводы как будто посветлело.

— А как же князь да служба твоя? — удивленно заметил Борята.

— Не станет Олег меня неволить, а службу князю я здесь и буду теперь нести, здесь теперь его вотчина, а вотчину оберегать нужно.

— Ну ежели так, подойди, жена, — и вместе с Уладой они дали родительское благословение новой пореченской семье.

Маленькие мальчишки бежали по поселению и громко кричали.

— Молодой рус воеводину дочь замуж берет!

11

Меч представлял собой обоюдоострый стальной клинок с рукоятью из мореного дуба, приклепанного с двух сторон к стальному сердечнику. Ножны были сделаны из двух деревянных частей, выполненных из высушенного тополя, соединенных кольчатыми овальными стяжками из медного сплава, упакованных в потертый кожаный чехол. Конечно, нужны были еще долгие и долгие годы тренировок и специальных упражнений, чтобы этот клинок стал для его хозяина грозным оружием. Чтобы он мог рубить им с седла, точным движением пробивать прочные доспехи и кольчуги, одним словом, делать свою привычную кровавую работу.

Но сейчас это оружие, которое Радмир держал в руках, было для него чем-то сверхестественным, живым. Оно, несмотря на холод стали, грело юношу каким-то своим особенным теплом, исходившим через клинок из глубин веков. Словно души воинов, держащих такие мечи, витали над головой, передавая новоиспеченному владельцу свои силу и умение. Пусть меч был простоват, но для Радмира это был воистину княжеский подарок, и Горик, решивший одарить своего любимца, от всей души радовался, глядя в сверкающие глаза юноши.

Снова тренировка, снова поединок. Они вышли вдвоем на открытую площадку и приготовились. На этот раз все было гораздо серьезней, чем учебные бои с деревяшками. Радмир был первым из тех, кто вышел на поединок с настоящим мечом. Сжимая левой рукой рукоять своего нового оружия и отведя ее чуть в сторону, Радмир изготовился, слегка согнув ноги в коленях. В правой был тяжелый деревянный щит каплевидной формы с наклепанными на него стальными пластинами. Юный воин смотрел из-за верхней кромки щита на своего сегодняшнего соперника и ожидал.

Сегодня сам Горик стоял напротив и вел учебный бой со своим лучшим учеником из всех пореченских бойцов. Горик не спешил, он вышел на поединок без щита, в его правой руке, несмотря на то, что он был левшой, сейчас была кривая хазарская сабля. Бойцы двинулись по кругу, и поединок начался. Радмир атаковал первым, но не сразу бросился в бой, а попытался сделать несколько ложных выпадов. Но матерого руса было нелегко провести. Он лишь однажды, когда Радмир сделал обманную атаку, слегка дернул в сторону головой. Все остальные финты княжий гридень оставил без внимания. Хотя клинки обоих соперников еще ни разу не соприкоснулись, юноша почувствовал, как руки начали предательски потеть, а дыхание стало чуть более неровным. Горик был серьезен и тверд, как скала. Радмир не выдержал. Он обрушил на своего учителя целую серию мощных ударов, от трех из которых тот с легкостью уклонился, четвертый парировал своим кривым клинком, а в пятый раз просто ушел с линии атаки. Именно на пятом ударе нога Радмира ступила в лужу и, поскользнувшись на влажной жиже, неудачливый вояка грохнулся в грязь под общий смех наблюдавших за поединком товарищей.

Грозный окрик Горика заставил всех смеющихся замолчать и затаиться. Радмир вскочил на ноги, сплюнув попавшую в рот землю. Он был в ярости. Вся радость от сегодняшнего дня пропала, несмотря на полученный подарок, парень был просто убит горем. Весь перепачканный грязью, мокрый, он тяжело дышал, но снова встал в боевую позицию.

— Когда ведешь бой, ты не должен поддаваться гневу, будь спокоен. Хуже всего, когда ты трусишь, это делает тебя слабым. Твои колени трясутся. Мозг не работает, а мышцы предательски слабеют, — коренастый дружинник говорил, лениво отмахиваясь сабелькой от обрушившегося на него с новой серией ударов Радмира.

— Но гнев — тоже плохой советчик, ярость хороша только в меру. Ярость не должна наполнять тебя целиком, иначе ты тоже становишься уязвимым. Твой разум должен быть холоден, как сталь твоего меча. Твое сердце должно биться ровно, в такт твоим движениям. Меч — продолжение руки, щит — часть твоего тела, а глаза видят все вокруг, каждое движение врага, каждый камешек под ногами, каждую лужицу, корешок или кочку, — Горик одобрительно кивнул, когда Радмир с легкостью перескочил через очередную лужу, и на этот раз даже не покачнулся.

— Управляйте своим телом и своим оружием как его частью. Долгие годы тренировок делают отрока воином, только не нужно себя жалеть, как тебя не пожалеет твой враг. Либо ты, либо он.

12

Кони бежали по протоптанной тропе, изредка проваливаясь в хрустящий, белый, как молоко, искристый снег. На головах у всадников — мохнатые шапки, на руках — меховые рукавицы, на ногах — тоже меховая, теплая и удобная обувь. Под толстыми тулупами у двоих всадников стальные кольчуги, это Чеслав с Гориком, у них и у едущего третьим Радмира — мечи да сулицы. Замыкал шествие Невер, у него вместо меча топор, лук со стрелами и тяжелая рогатина со стальным наконечником-насадкой. Охота для русов — любимое развлечение, любят они ходить на матерого зверя даже больше, чем развеселые игрища и пирушки с развлечениями и поединками. На охоте и азарт, и опасность, кровь играет, а руки и ноги так и рвутся, так и спешат зверя найти да завалить. Два дня назад нашли ходившие в лес с капканами пореченские мужики медвежью берлогу. Сами не сунулись, но дорожку к ней особыми знаками пометили. Вот и ехали сейчас по прибитому радимичами-звероловами снежку четверо удальцов в поисках охотничьего трофея. Впереди два часа назад на лыжах прошли сами славянские следопыты, обнаружившие берлогу. Двое их, да с ними Толмач, Гориков слуга и товарищ.

Пообвыкся среди русов да примкнувших к ним парней-радимичей спасенный гриднем пленный буртас, для всех он уж своим стал, пищу готовил, за конями следил, к оружию да поединкам не тянулся, хоть в роду у него славные воины были в свое время. Вот только остальных пореченских людишек Толмач побаивался, без Горика да Радмира в поселение почти не выходил. Крепка еще по прежнему у людей была обида на степняков, побивших их родичей, вот и не рисковал Толмач, а то мало ли что. Мирный у Толмача нрав, не воинственный, а вот на охоту за Гориком и его товарищами напросился. Интересно посмотреть, как медведя валить станут.

Коней пришлось оставить под присмотром одного из мужиков, который ждал на полянке возле условленного места. С версту шли на лыжах через труднопроходимые овраги и бурелом. Возле берлоги уже с нетерпением ждали Толмач и второй пореченский охотник — Ковря. Он держал на поводу двух злобных лохматых псин, которые чуя зверя, грозно скалили зубы. Обе были неплохо натасканы, поэтому до поры до времени собаки не лаяли, а только грозно рычали и изредка поскуливали от возбуждения.

— Вон как дышит косолапый, аж пар валит, — заметил Ковря, указывая на берлогу. — Похоже здоров Хозяин.

— Ну, здоров аль нет, да только дышать-то ему недолго осталось, — усмехнулся Горик, скидывая тулуп и рукавицы.

За ним все остальные проделали то же самое. Все четверо после пробежки уже достаточно разогрелись, и теперь проверяли оружие да согревали рукоятки мечей руками. Ковря и Толмач подпрыгивали и переминались с ноги на ногу, чтобы согреться. Горик подошел к Неверу и взял из его рук двухметровую рогатину. Варяг снял с наконечника кожаный чехол и принялся рассматривать это грозное оружие[24]. Древко, иначе ратовище, толщиной в половину мужской ладони, было изготовлено из ствола рябины, пропитанное горячей смолой, оно было упругим и довольно прочным. Древко было обмотано кожей, чтобы стекающая по нему кровь не давала оружию скользить в руках охотника.

— Шлифонуть бы наконечник неплохо, да и вток на пятке болтается. Не подвела бы, а то шутка ли, мишка, видать, крупный, — сказал Горик, обращаясь к Ковре, который в это время вместе с Чеславом приминал снег вокруг берлоги.

Тот только молча пожал плечами.

— Ну да ладно. Для руса меч — главное оружие. А уж его-то я сам точу и шлифую, никогда не подводил.

Радмир с Невером в это время повалили две тонкие березки и срубали топориками с них сучки. Кольями предстояло будить спящего в своем логове мишку. Толмач наблюдал за своими спутниками, удерживая собак, которых передал ему Ковря.

— Что, друже, страшновато? — спросил с улыбкой Чеслав притаптывающего снег вблизи от входа в жилище зверя и с опаской поглядывающего внутрь Коврю.

— Скольких уже на копье брал, скольких топором да ножом валил, а пока он там, внутри, все равно как-то боязно, вдруг выпрыгнет, пока мы тут топчемся, — сказал старый охотник, поправляя рукой торчащий из-за пояса топор. — А как закружится вся эта карусель потом, страх через пятки в землю уходит — и будто не было его.

Чеслав в ответ только улыбнулся, одобрительно закивав головой.

Мохнатый хозяин леса облюбовал себе берлогу в яме, под корнями вырванной бурей огромной старой сосны. Сейчас, когда снег завалил все вокруг так, что тонкие деревца под его тяжестью согнулись над землей, словно коромысла, вход в берлогу был по величине не больше среднего размера тыквы. Через этот вход до охотников доносилось ровное дыхание зверя.

— Ну, поехали! — крикнул Горик, и по его команде Невер вместе с Толмачом вогнали в отверстие логова две длинные березовые жердины.

Несколько тревожных мгновений оба окладчика[25] энергично орудовали своими кольями. Огромная снежная шапка обрушилась на одного из охотников, стоявших в удалении от остальных. Зверь зашевелился, и оба нарушителя его покоя, побросав палки, бросились в разные стороны по притоптанному снегу, на ходу вырывая из-за поясов топоры. Медведь выскочил из берлоги довольно быстро, несмотря на частенько приписываемую людьми его роду неуклюжесть.

— Ату его, Бушуй, ату! — спустив на зверя собак, крикнул опытный Ковря.

Медведь, проигнорировав бросившихся к нему собак, осознавая, кто тут самый главный его враг, ринулся на стоявшего напротив него с рогатиной Чеслава. Зверь шел на четырех лапах, и когда до охотника оставалось чуть больше трех шагов, начал подниматься на дыбы. Именно в этот момент молодой гридень коротким точным ударом, без замаха, ударил рогатиной, целя в грудь хищника. Но в это мгновение зверь махнул лапой и, задев рогатину, отклонил удар. Наконечник копья вонзился в плечо медведя, разорвав ему шкуру и мышцы. Зверь заревел и снова ударил лапой по рогатине. Тяжелое копье отскочило в сторону, а Чеслав, потеряв равновесие, отлетел в сторону и упал. Зверь бросился к нему, ударил лапой. Железные звенья кольчуги спасли парня от страшных когтей, но рука, по которой, как назло, пришелся медвежий удар, снова выстрелила нестерпимой болью. Оба пса, мертвой хваткой вцепившиеся в зверя, изо всех сил рвали его мохнатую тушу. Чеслав лежал как раз между хищником и пытавшимся ему помочь Гориком.

Невер и Радмир одновременно бросились к зверю. Невер оказался ближе. Он взмахнул топором и обрушил его на затылок бурого врага. Удар пришелся в плечо. Медведь заревел и, сбив Невера с ног, начал рвать его своими огромными клыками. Радмир опоздал лишь на несколько секунд. Отважный юноша подскочил к зверю и вогнал ему под лопатку подаренный Гориком меч. Сталь разрезала сердце, и через миг с мохнатым хозяином было покончено.

13

Бушуй и Найда, две огромные лайки, радостно прыгали и резвились вокруг туши, периодически слизывая со снега стекавшую на него кровь. Огромная серо-бурая масса, бывшая когда-то ужасным свирепым зверем, сейчас лежала на снегу, не представляя больше никакой опасности. Но могучий хозяин леса сделал свое дело, будучи еще живым.

Невер лежал на наскоро срезанном и сваленном в кучу сосновом лапнике, прикрытый пропитавшимся кровью тулупом и громко стонал от боли. Страшные клыки зверя разорвали мышцы на груди, раздробив ключицу и поломав несколько ребер. Удар медвежьей лапы страшен, от него ломается хребет лося или другого крупного зверя, но самую большую опасность представляют именно медвежьи клыки, способные в считанные мгновения перемолоть кости жертвы в мелкие осколки.

— Кровью исходит, похоже, осколки ребра легкое пробили. Максимум полчаса — и все, — шепнул Горик стоявшему поблизости Радмиру. — Тащить его в поселок — только кончину его ускорить.

— Может, все-таки попытаться? Волокушу быстро срубим или носилки, может, как-нибудь можно его спасти?

— Прощаться с ним нужно, не жилец уже, повидал я людей, кто в клыках медвежьих побывал. Ах, что там говорить… — и, махнув в отчаянии рукой, Ковря вынул из-за пояса топор и принялся валить молоденькую елку для волокуши.

— Подойди, рус, — прохрипел слабым голосом Невер, обращаясь к стоящему поблизости Чеславу. — Ты не знаешь, а я ведь давно уже смерти твоей желал. Думал, как тебя извести.

Удивленный Чеслав, придерживая рукой вывихнутое плечо, подошел к умирающему.

— Бредит он, что ли, не пойму, — удивился сказанному Толмач и схватил за загривок Бушуя — крупного серого пса с черными пятнами на боках, пытавшегося ткнуться носом в лицо раненого юноши. — Как это смерти желал, если он только что жизнь тебе спас? — обратился буртас к не менее удивленному Чеславу.

— Давно уже, — снова прохрипел Невер. — С тех самых пор, когда ты в воеводином доме поселился. Видел я, как она на тебя смотрела, а меня и вовсе не замечала.

— Да кто она-то, объясни? — недоумевал молодой рус.

— Известно кто, Зоряна, невеста твоя. Я любил ее, а ты ее у меня украл.

Кровь хлынула изо рта умирающего, и он закашлялся. Чеслав и Радмир бросились к Неверу, припав перед ним на колени. Тот с силой стиснул протянутую Чеславом руку и произнес свои последние слова:

— Нет на земле никого лучше ее, люби ее, береги. Она выбрала тебя, значит ты должен быть ее достоин. Когда медведь тебя порвать хотел, понял я, что твоя жизнь для нее дороже моей, и поэтому на зверя пошел с топором, не ради тебя, ради нее. Поклянись, что сделаешь Зоряну счастливой.

— Клянусь тебе всем, что имею, мечом своим, Перуном, божеством своим клянусь. Спасибо тебе, друже, за жертву твою. Сын у нас будет, назовем его именем твоим, — Чеслав все еще сжимал руку Невера, не замечая, что она уже похолодела.

Рядом, сняв шапки и склонив головы, стояли остальные участники трагической медвежьей охоты.

14

Сборы подходили к концу, и процессия готовилась отправиться в долгий путь. Из двенадцати человек, оставленных князем в Поречном, с Гориком уходили семеро. Храбрецы, залечившие свои раны, оседлав коней, ждали сигнала своего предводителя, и Горик прощался с теми, кого оставлял.

— Ну, братец, не поминай лихом. Каждый свой путь сам выбирает, и жизни своей он сам владыка, — произнес Горик, обнимая Чеслава. — Ты теперь здесь старшим останешься, будешь здесь княжьим словом и делом, да и подмога тебе славная будет.

Горик по очереди обнялся с тремя остальными дружинниками, которые решили остаться у радимичей. Это были новгородец Юша, который обучал вместе с Гориком пореченских парней варяжскому бою на мечах, Ивор из эстов и Гудила, из соседнего с радимичами славянского племени — северян. Гудила, так же как и Чеслав, нашел себе здесь зазнобу. Бывшая Рогдаева супруга Иля очаровала храброго воя, потерявшего в бою с хазарами полкисти. Кривая сабля сделала воина калекой, оставив только большой палец на правой руке.

— Меч больше не смогу держать, а вот к плугу руки привыкнут, а топором второй рукой можно махать, — говаривал бывший гридень. — Да и сынок вот у меня теперь имеется, подрастет — помощником будет, — улыбался Гудила, указывая здоровой рукой на своего пасынка — сына Или и погибшего Рогдая.

По примеру Чеслава решился бывший дружинник князя — да и просватал у воеводы молодую вдову погибшего сына. На этот раз не гневался Борята, а быстро дал свое согласие, да и самой Иле приглянулся суровый княжий вой. Ну и что, что беспалый, главное, душой чист и ребеночку отцом хорошим стать обещал, вот и растаяло сердце красавицы. Так что у Боряты теперь снова семья полна. Утопленника Санко Чеслав заменил, а Рогдая — Гудила, славные мужи, к тому же защита роду-племени немалая. Легко на сердце у воеводы, только грустно с остальными княжьими людьми расставаться, такая сила из поселка уходит, жаль, конечно, но…

Вот стоят уже свои, новые вои, пусть и слабо, но уже обучены азам воинского дела, будет, кому род защитить первое время. Да и князь теперь киевский — защита роду надежная, если сила большая нагрянет. Прощались радимичи с русами да теми, кто с ними уходил. Радмир стоял и ждал команды Горика, готовясь тронуться в путь, с ним Ропша да Пешка, товарищи по обучению, и еще один паренек — Путьша, потерявший, как и Радмир, после набега степняков всех близких. Они уходили в неведомое, оставляя эти земли, и их ждала впереди новая жизнь, полная опасностей, скитаний. Но они шли смело к тем могучим и славным витязям, которые под знаменами Олега стояли у истоков нового великого государства, имя которому — Киевская Русь.

Глава вторая

1

Они втроем вошли в помещение, когда юные дружинники княжича Игоря готовились к очередной тренировке. Широко распахнув дверь, светловолосый юноша, почти мальчик, зашел в гридницу[26] словно к себе домой и окинул взором всех присутствующих. Взгляд у него был пронзительный и гордый. Он сразу направился в центр зала. Следом за пареньком, громыхая сапогами по деревянному полу, вошли провожатые. Парочка двухметровых светловолосых крепышей, вооруженных длинными мечами и одетых в добротные короткие кольчуги, остановилась у входа, надменно поглядывая на слегка опешивших молодых дружинников.

— Ну, кого из парней мне в противники дашь? — спросил юноша у поднявшегося с деревянной лавки Хрипуна. — Только давай лучшего, я ведь сюда не баловаться пришел, кости поразмять нужно.

Хрипун — сухощавый, слегка сутуловатый, жилистый рус, был для Радмира и живших с ним парней кем-то вроде наставника по воинскому ремеслу. Он кивнул чернявому парнишке.

— Здрав будь, молодой боярин, решил потешить себя? Так мы тебе подсобим, — сухощавый рус протянул руку в направлении двери. — Изволь во двор пройти, там и решим, с кем тебе сразиться.

— Это что еще за птица такая? — негромко спросил, почесывая затылок, заспанный Ропша, когда Хрипун с пожаловавшими в гридницу гостями вышел во двор.

— А кто ж его знает? Судя по одежке и охране, персона важная, — предположил курносый Пешка. — Ну, что молчите? Знает кто его аль нет?

Все остальные парни только пожимали плечами.

После того как Радмир с тремя пореченскими парнями прибыл в Киев, столицу Олегова княжества, прошло почти полгода. Князь определил прибывших радимичей не в свою дружину, а отдал их молодому княжичу Игорю в услужение. Малая дружина княжича состояла из отроков и юных, которых обучали денно и нощно несколько старых вояк, вроде Хрипуна, гоняя их и не давая ни отдыха, ни сна. Но дело того стоило. Радмир и прибывшие с ним Ропша, Пешка и Путьша первое время не могли сравниться с теми, кто начал проходить обучение раньше них. Но изнурительные тренировки, упорство и здоровая бойцовская злость в скором времени сделали свое дело. Молодые радимичи быстро поднаторели, и теперь в учебных боях представляли собой реальную угрозу для своих новых товарищей, многие из которых, особенно из богатых купеческих семей, частенько отлынивали от занятий. Особенно выделялся Радмир, уроки Горика, полученные в ходе занятий в стенах пореченского детинца, не прошли даром. Ловкий паренек — левша и для новых учителей стал любимцем и предметом гордости. Сейчас только пара-тройка старожилов, проживавших в Игоревой гриднице буквально с малых лет, могла составить конкуренцию бывшему ученику славного Горика.

— Ну что, дядька Хрипун, решил, кого мне сегодня в соперники выберешь? — паренек уже скинул с себя богато расшитую шелковую рубаху, оставшись в одних штанах и мягких кожаных сапожках.

Мальчонка был крепкий не по годам. Глядя на него, никто бы не сказал, что пареньку всего тринадцать лет, потому что тело его бугрилось сухими твердыми мышцами. Но в тот момент никто из учеников Хрипуна еще не знал возраст паренька, который, поигрывая мышцами, уже крутил в руках не слишком большой и не очень тяжелый затупленный тренировочный меч.

После смерти Рюрика — отца Игоря, первого князя обширных славянских земель, покоренных варягами-русами, к власти пришел нынешний князь — Олег, который являлся опекуном законного наследника княжеского рода. Олег покорил много славянских народов, захватил город Киев, убив его старых правителей, тоже варягов, — Аскольда и Дира, и сделал захваченный град столицей своего нового княжества. Сейчас Олег единолично правил покоренными землями, а семилетний Игорь дожидался наступления того возраста, когда ему можно будет вступить в свои законные права. После зачисления Радмира с товарищами в малую дружину княжича Олег снова отправился в поход к северянам и радимичам, чтобы собрать с них дань, а также потрепать расположенные по соседству хазарские земли. Горик и поступивший к нему в услужение Толмач последовали в составе дружины за своим князем.

2

Первым на поединок вышел крепкий восемнадцатилетний парень по имени Журба. Это был один из тех старожилов княжьей гридницы, который с малых лет тренировался и жил при дворе княжича. Парень был очень ловок и быстр, и практически никто из остальных учеников Хрипуна, до появления в дружине Радмира, не мог сравниться с ним в одиночном бою на мечах. Выставленный Хрипуном ученик тоже снял рубаху и встал напротив гостя с таким же учебным мечом. Журба был на целую голову выше своего сегодняшнего противника, но несмотря на это, тот нисколько не боялся.

— Пришибу ведь, совсем же малец он, — обращаясь к стоявшему рядом Хрипуну, произнес Журба. — Почто мне такая слава — мальчонку в противники дали. Может, кто из тех парней, что помладше с ним повозится.

— Ты смотри, как бы этот малец тебе самому бока не намял, — усмехнулся Хрипун. — Ты давай, Свенди, как-нибудь уж полегче, — добавил он, обращаясь к молодому боярину.

Тот в ответ только усмехнулся с сознанием собственного превосходства.

Того, что произошло за этим, Радмир и его товарищи не могли себе даже и представить. Паренек, которого Хрипун назвал варяжским именем Свенди, прыгнул в сторону соперника и ткнул того своим оружием в солнечное сплетение с такой быстротой, что Журба не успел даже напрячься. Он пытался отдышаться несколько минут, судорожно ловя ртом воздух. В это время его противник великодушно прохаживался поблизости, искоса поглядывая на разинувших от удивления рты остальных парней. Восстановив дыхание, Журба бросился на противника, но тот, с легкостью отбив несколько атак, ловким движением меча выбил оружие из рук соперника, при этом ударив его ногой по щиколотке. Журба, уронив меч, шлепнулся на землю.

— Ну что, порезвей никого не найдется? — Свенди, положив меч на плечо, направился к кивающему в восхищении Хрипуну.

— А вот с ним попробуй, он у нас недавно, но кое-что уже может.

Все повернули головы к Радмиру, на которого указал седоусый варяг.

Клинок мелькал перед глазами с такой быстротой, что Радмиру казалось, будто у противника не один, а целых десять мечей. Он с трудом парировал удары, отступая и кружа, стараясь повернуть противника лицом к солнцу и умело обходя все препятствия, которые могли оказаться под ногой, как учил его когда-то Горик. Но все усилия были тщетны. Меньше трех минут понадобилось Свенди, чтобы нанести Радмиру пару ударов, которые в реальном бою стали бы смертельными. Поединок закончился победой молодого боярина.

— А ты молодец, — произнес Свенди. — Кто тебя учил бою, техника твоя кажется знакомой? — видно было, что противник Радмира тоже слегка запыхался.

— Сейчас Хрипун учит, а начинал Горик из Олеговых гридней, — ответил Радмир, с трудом переводя дух.

— Точно, я мог бы сам догадаться. Тоже левша, — мальчонка улыбался. — Вот с тобой бы я еще сразился. Надо с левшой почаще пробовать. Ну да ладно, может, еще и свидимся.

Он взял из рук одного из телохранителей свою сброшенную рубаху, натянул ее, подпоясался и отправился восвояси. Охрана последовала за ним.

— Ну что, умыл вас малец, — усмехнулся Хрипун, покручивая длинный поседевший ус, когда троица исчезла из виду. — Поделом, никогда не надо соперника недооценивать. Этот вой, в отличии от многих из вас, кобылам хвосты не крутил, а как только ходить стал, такую школу прошел, что вам и не снилось.

— Да кто же он такой? — задал вопрос уязвленный Журба. — Не пацан, а просто нечистый дух лесной.

— Свенельд это, ближник князя нашего Олега. Молодой еще, но далеко пойдет, помяните мое слово. Отец его из свеев — скандийских викингов. Он еще с отроков в дружине у самого Рюрика, князя бывшего, ходил, то бишь отца княжича Игоря. Сам-то Рюрик да братья его усопшие Трувор Белоозерский да Синеус, бывший князь кривичей, все из ругов были — русов, стало быть, по-вашему, с Регена — острова воинского, где древо священное растет.

— Так ты ж, дядька, тоже вроде рус? — задал вопрос удивленный не на шутку Ропша.

— Ничего ты не смыслишь, дурья башка. Мы вагры — варяги прибалтийские из бодричей да лютичей, а они — руги, эти посреди моря на своем острове живут. Их еще по-другому руянами кличут, а остров тот — Руяном. У них там болота да леса, не пройти, не проехать. С малых лет, кроме меча и копья да весла корабельного, в руках ничего не держат. Сражаться сызмальства обучены, не хуже тех нурманнов да свеев[27] скандийских будут, тех, что для себя, кроме разбоя, другой жизни и не желают.

— А эти стражники его кто же?

— Вот они-то как раз свеи и есть. Викинги, наемники, телохранители Свенельда — Альрик и Барди. Тоже людишки опасные, как та змеюка. Любого враз зарежут и имени не спросят. Бог их главный Одином зовется. Вы, восточные славяне, Сварогу да Велесу требы несете, руянский бог — Святовит, а у нас, остальных варягов, главный бог — Прове — бог героев и воинов, Перун по-вашему. А русами теперь нас всех от тех руянов, стало быть, и звать стали — всех, кто под князем нашим ходит. Вот поэтому все мы теперь Русь княжья.

— А Олег тогда кто, из свеев али из руянцев? — спросил кто-то из парней.

— Олег сам-то — истинный варяг, из бодричей. Он тоже у Рюрика с отроков в дружине хаживал, да только в родстве у него и скандинавы были. У матери Олеговой сест ра была, как звали ее, не помню, но только она замужем за ярлом[28] нурманским была. Так вот дочь их — Ефанда — женой Рюрика стала да сына ему родила — Игоря, княжича нашего. Поэтому Олега частенько нурманским князем и величают, только неправда это. Из наших он, сынов Перуновых. Ну да ладно, чего разболтались, а ну давай, по парам разбились и по местам.

Очередная изнурительная тренировка будущих гридней началась.

3

Они сидели верхом на своих конях и, косясь друг на друга, ожидали условного сигнала к началу испытания. Между всадниками было расстояние равное примерно пяти саженям, а до реки, которую им обоим предстояло переплыть, было около версты. На определенном расстоянии были выставлены столбы с установленными на них обыкновенными тыквами — цели, которые необходимо было поразить. Перед самой рекой в землю был врыт столбик, на котором была закреплена деревянная мишень с красным кругом посередине. Для каждого из наездников были приготовлены торчащие в земле кривые хазарские сабли, в отдалении, по ходу движения, на земле лежали два лука и колчаны со стрелами.

В отличие от тренировок Горика, занятия с молодыми дружинниками включали в себя не только одиночные бои на мечах. Будущих гридней учили всему, что необходимо было настоящему воину, чтобы выжить в схватках, и не просто выжить, а победить. Суровый нурман, Торбьерн, обучал молодцев сече в плотном строю, где ратниками приходилось действовать сообща и где главными были не собственные удаль и ловкость, а единые слаженные действия. Воины первой шеренги, прикрываясь тяжелыми щитами, теснили воображаемого противника, изредка нанося колющие удары длинными мечами, а задние ряды разили противника из-за их спин длинными тяжелыми копьями. Благодаря подаваемым кем-то из вожаков командам плотная стена, состоящая из сплошного ряда сдвинутых друг к другу щитов, то сжималась, то снова расширялась, имитируя бой в ограниченном пространстве в условиях города.

— Тот, кто бьется один, никогда не сможет победить в одиночку, — учил Торбьерн своих воспитанников. — Только берсерки-оборотни, напившись зелья, сражаются по одному в толпе, не надевая доспехов. Их безумство, их ярость и невосприимчивость к боли позволяют им побеждать многих врагов, но даже им не под силу разрушить плотный железный строй.

Кроме того, нурман учил парней одиночному и групповому бою на борту морского или речного судна. Для этих целей за городом, на берегу протекавшей поблизости небольшой речки, стояла небольшая старая ладья, ставшая для учеников Торбьерна чем-то вроде учебного тренажера.

Сейчас занятия проводил совершенно другой учитель ратного дела. Невысокий здоровяк из белых хазар по имени Мангкуш обучал молодежь искусству конных сражений.

— Если вы ловко орудуете мечом, — пояснял хазарин, выучивший славянскую речь и говоривший почти без акцента, — вы можете выйти перед боем и сразиться с поединьщиком, которого выставит враг. Но в настоящей конной сече редко кому приходится сражаться один на один. Побеждает тот, кто лучше кидает стрелы, и тут вы должны править своим конем, стрелять так, чтобы не убить своих же воинов, которые могут в момент вашего выстрела оказаться на пути пущенной стрелы.

Мангкуш был выходцем из белых хазар, но повздорил с соседями. Его родичей перебили, а сам он, опасаясь дальнейшего преследования, был вынужден бежать в славянские земли, где поступил в услужение к киевскому князю.

Радмир и Путьша глядели на Мангкуша в ожидании сигнала и дальнейших указаний.

— Помните, вы должны двигаться вместе, ведя коней ноздря в ноздрю. У каждого свое оружие, свой конь, но задача общая. На обратном пути поменяться конями, но ни на миг не останавливаться. Все ясно?

— Ясно. А подвохи будут какие? — попытался выведать дополнительные сведения от коварного учителя Путьша.

— Ты к любым подвохам должен быть готов всегда, их преподносит сама жизнь. Ну, довольно. Вперед!

Оба всадника в одно мгновение сорвались с места и помчались вперед. Ветер свистел в ушах, сердце бешено колотилось от возбуждения и молодецкого азарта. Радмир и Путьша, пригнувшись в седлах, одновременно выхватили из земли сабли, торчащие у каждого из них по правой стороне. После этого, проскакав еще немного, оба наездника так же одновременно рассекли стоящие на столбушках две полосатые тыквы, после чего, перенеся вес тела на левую сторону, срубили еще две такие же цели, но уже с другой стороны.

— Эге-гей, — зычно закричал Путьша, радуясь собственному успеху и, присвистнув, погнал коня дальше.

Радмир не проронил ни слова, а лишь слегка придержал коня, заметив, что слегка вырвался вперед. Он не забывал, что хазарин обращал особое внимание на слитность и одновременность действий обоих испытуемых.

Обе сабли были заткнуты за пояс, и наездники, проскакав еще с полсотни шагов, повиснув в стременах, схватили лежащие на земле луки и колчаны со стрелами, опять же на полном скаку. Стрелы можно было метать в любой последовательности, кто сколько успеет. Радмир успел выстрелить пять раз, и все стрелы впились в деревянную цель, Путьша сумел выпустить только четыре стрелы, лишь две из которых достигли цели. После этого кони оказались на берегу и одновременно бросились в воду. Переплыть узкую речушку обоим парням не составило особого труда, хотя плыть в кольчуге, держась за луку седла, не такая уж и простая задача. Первое время почти все занятия с будущими гриднями проводились налегке, но со временем парней приучали всю учебу проводить в защитном снаряжении, шлемах и кольчугах.

Выскочив на берег, кони снова понесли обоих всадников, которые вскочили в седла на скаку. Проехав еще с сотню шагов, оба резко остановили коней, при помощи поводьев заставили их залечь в траву. Уже лежа на земле, прикрываясь конем, как щитом, оба выпустили по одной стреле в очередную деревянную мишень. На этот раз оба выстрела достигли цели. Первая задача была выполнена, и оба паренька, подняв на ноги коней, погнали их к месту, с которого начиналось их испытание.

Сблизившись на ходу, они, ухватившись за седла и упершись в них руками, почти одновременно прыгнули и каждый оказался в седле товарища. Правда, при этом коням пришлось значительно снизить скорость. Однако Радмиру и его товарищам частенько приходилось видеть, как более опытные дружинники проделывали этот трюк на полном скаку. Снова преодолев реку, Радмир с Путьшей возвращались к своим товарищам. Но перед самым окончанием дистанции в них полетели стрелы. Это и был тот подвох, о котором не предупредил своих учеников коварный Мангкуш. Ропша и Журба выстрелили из луков по всадникам. Пущенные стрелы были без наконечников с намотанными вместо них тряпицами. Но и тут сноровка не подвела парней — оба пригнулись, укрывшись за спинами коней, и пересекли заветную финишную черту пододобрительные крики и свист восторженных приятелей.

4

— Княжич! Княжич едет! — раздались чьи-то встревоженные голоса. — Слава княжичу Игорю!

Очередная тренировка была в полном разгаре, когда распахнулись ворота и на княжеский двор въехала целая вереница всадников. Кортеж состоял из двух десятков вооруженных до зубов воинов, большую часть которых представляли собой нурманы, которых легко было отличить от русов и других славян по длинным волосам, в основном, светлым или огненно-рыжим, длинным бородам, а также их одежде и снаряжению. На головах бывших викингов, являвшихся теперь княжьей гридью, были конические шлемы с прикрепленными к ним полузабралами, имевшими прорези для глаз. Громоздкие щиты, длинные мечи, кольчуги и доспехи, отделанные дорогими мехами и кожей — все это также придавало воинам Севера довольно грозный и устрашающий вид. Остальные дружинники Игоря своим видом мало чем отличались Олеговых гридней. Рядом с суровой охраной ехали несколько знатных княжьих мужей да бояр, разодетых в пышные одежды из парчовых тканей, подпоясанные шелковыми поясами, расшитыми золочеными нитями.

Впереди всего кортежа на молочно-белой некрупной лошадке с длинной вычесанной гривой ехал мальчик лет семи — восьми, с бледным и хмурым лицом, не выражавшим никаких чувств. На голове у княжича красовалась отороченная собольим мехом дорогая шапочка с низкой тульей, а на ногах были надеты красные сафьяновые сапожки.

— Здрав будь, княжич, люди твои к услугам твоим, славный Игорь, — выбежавший вперед Хрипун склонился в глубоком поклоне, приложив руку к груди, все остальные молодые дружинники последовали его примеру.

Ничего не сказав в ответ, Игорь соскочил с коня и, бросив поводья одному из молодых гридней, сопровождавших его, взбежал на крыльцо и вошел в гридницу. Вслед за княжичем поспешили сопровождавшие его бояре и охрана. В тот самый момент, когда мальчик входил в дверь, навстречу ему попался выбегающий из помещения Радмир, и они едва не столкнулись. Это могло бы произойти, но один из скандинавов, увидев спешащего Радмира, бросился вперед, с силой оттолкнул юношу, после чего тот упал на пол прямо перед оторопевшим князем.

— Так-то тут княжича встречают, — перед Радмиром как из-под земли вырос огромный краснолицый боярин средних лет. — Хрипун, сюда немедля. Что, отроки твои совсем страх потеряли? — и грозно посмотрев на Радмира, заорал: — А ты что же, деревенщина, куда прешь, на колени перед великим Игорем!

Радмир вскочил на ноги и теперь стоял, бросая полные ненависти и злобы взгляды то на толстого боярина, то на свалившего его нурманского воина, который, хищно оскалив зубы, уже потянулся к висевшему на поясе мечу. В это мгновение, откуда ни возьмись, между ними оказался Хрипун и, цыкнув на опешившего Радмира, прошептал:

— Кланяйся, дурень, пока голову тебе не оторвали, — и, уже обращаясь к мальчишке, громко добавил: — Не гневайся, княже, не заметил тебя мой ученик, прости нерасторопность ему, не по злобе он, случайно вышло.

Радмир, до сих пор еще не привыкший отбивать низкие поклоны, склонил голову перед юным наследником Киевского княжества, искоса поглядывая на державшего руку на мече нурмана.

— Дозволь, княже, наказать этого увальня за дерзость, — угодливо произнес краснолицый боярин. — Хрипун, где ты там? А ну, поди-ка сюда.

— Уймись, Страба, ты же видишь, не виноват он, да и от Сигвальда ему уже досталось, — и молодой княжич проследовал вглубь помещения. — Хрипун, что-то я утомился с дороги, вели квасу мне подать, да покажи, чему ты новую гридь научил за все то время, пока я в Новгород ездил.

Нурман, которого назвали Сигвальдом, убрал руку с рукоятки меча и только самодовольно ухмыльнулся. Так молодые радимичи, поступившие в услужение к княжичу

Игорю, впервые встретились со своим господином, а Радмир при этом сумел нажить себе аж двух опасных врагов.

5

В город молодым воям приходилось выходить нечасто, поэтому каждый такой поход был для них целым событием, ярким и запоминающимся. Прохаживаясь по широким улицам города в составе небольшой разудалой ватаги из отроков и юных, Радмир и его приятели, разодетые в свои лучшие одежки, с мечами на поясе, чувствовали себя едва ли не важнее самого князя. Особый интерес вызывала городская торговая площадь, на которой вечно сновали туда-сюда людишки, торгующие с лотков, расхваливая в полный голос свой товар. Купцы размахивали руками, зазывая покупателей в расположенные поблизости многочисленные лавки. Толпы зевак собирались на базарной площади, где, играя на гуслях и дудя в рожки, различные гуделки и пищалки, отбивая ритм деревянными ложками, веселили народ развеселые шуты и скоморохи.

— Гляди, гляди! Мишку ведут, — выкрикнул кто-то из толпы, бабы завизжали и перепуганный народец с опаской разбежался в стороны.

Два бородатых мужика в высоких забавных колпаках вывели в центр площади здоровенную, мохнатую медведицу, таща ее на цепи, привязанной к широкому кожаному ошейнику, надетому на шею зверя. Радмиру почему-то сразу вспомнилась последняя охота, на которой он потерял близкого друга. Но этот зверь был не страшен. Медведица рычала, тряся вытянутыми вперед губами, забавно подпрыгивала на задних лапах, кружилась и кланялась сотрясающейся от громкого хохота публике, постоянно выпрашивала морковку у своих бородатых хозяев.

— Пойдем, оружие посмотрим, — потянув за руку Радмира, шепнул Путьша своему товарищу. — Вон купец новгородский зазывает.

Приземистый крепкий купчина с широкой, как лопата, черной бородой вовсю махал молодым воинам руками, призывая их в свою в лавку.

— Посмотри, гридь, какие мечи да чеканы есть, — обратился купец к Ропше, который из всех молодых ратников казался самым важным из-за своей гордой осанки и напыщенного вида. — Наконечники для копий и сулиц, кинжалы. Все лучшими кузнецами ковано, любой враг не страшен с таким оружием. А если кольчуги надобны, так и их полно, на любой вкус и размер.

— А стоит-то все это сколько? — простоватый Пешка только ахал и качал головой.

— Товар хорош, а стоит недорого, — и купец называл цены на тот или иной товар.

В ответ на его слова молодые дружинники только качали головами. В их кошельках деньги еще не водились в том количестве, чтобы выбрать тот или иной по-настоящему добротный товар. Только Журба, выходец из богатой купеческой семьи, и Сувор, из варягов — бодричей, сумели прикупить себе по хорошему дорогому кинжалу из качественной стали с резными рукоятями из моржового клыка. Княжич Игорь и его ближние бояре да советники не слишком баловали своих будущих дружинников деньгами да подарками, особенно тех из них, кто ни разу еще не побывал в военных походах и схватках с врагами. Каждый из отроков и юных дружинников малой княжьей дружины получил в свое распоряжение по настоящей кольчуге, шлему, мечу да щиту, у всех имелись свои кони. Все это — и кони, и снаряжение, и оружие было, конечно же, не самого лучшего качества, и поэтому молодежи не терпелось поскорей побывать в настоящих боевых походах, чтобы обеспечить себя добротным снаряжением, которое имелось у большинства гридней киевского князя.

Выйдя от новгородского купчины, парни, пройдя дальше, оказались в рядах, где велась торговля лошадьми. Здесь тоже было на что взглянуть. От простых рабочих лошадок и жеребят до могучих, статных и сильных боевых коней. Все можно было посмотреть, купить или обменять на этом многолюдном участке торговых рядов.

— Вот эта похожа на Зоркину лошадку, — думал Радмир, глядя на невысокую кобылку и вспоминая о доставшейся ему от убитого друга животине, на которой он приехал в стольный град киевского князя. — А этот красавец похож на павшего Сивку, — заглядевшись на длинноногого жеребца, которого нахваливал его владелец — черноволосый и кудрявый византийский купец.

Вспоминая своего павшего от хазарской стрелы любимого коня, которого ему собственной рукой пришлось избавить от мучений, Радмир остановился.

— Эй, ты, что рот раззявил, зачем тебе такой конь, купи себе лучше козу, — раздался за спиной парня скрипучий хриплый голос.

Юноша обернулся. Позади него стоял тот самый дружинник нурман, который в день первой встречи с княжичем Игорем так ловко сбил паренька с ног.

«Как же его звать, Сигвальд, точно Сигвальд», — пытался припомнить Радмир имя своего обидчика.

Скандинавский воин стоял вместе с парочкой своих земляков, которые громко рассмеялись в ответ на шутку своего товарища. Оба приятеля Сигвальда представляли собой таких же отъявленных бесстрашных рубак, от одного вида которых у большинства окружающих стыла в жилах кровь. Многим из торговцев вне торговых площадей Киева приходилось сталкиваться с грозными скандинавами, являвшимися настоящей грозой холодных северных морей, и великим счастьем для этих купцов было, если после этих встреч они оставались живы.

— Ты их не зли, Сигвальд, вон они какие грозные, даже мечами опоясались, — с напускной дрожью в голосе выкрикнул один из спутников Радмирова обидчика. — Да что это я говорю, я из такого меча мог бы себе хорошую зубочистку сделать или заколку своей сестре в подарок.

Все как один оскорбленные спутники Радмира потянулись к своему оружию. Их было восемь против троих, но, несмотря на численный перевес, стычка, которая вот-вот могла случиться, вряд ли окончилась бы для молодых парней победой. Нурманы были гораздо опытней и сильней, иначе их откровенная наглость не была бы такой очевидной. Каждый из трех скандинавов представлял собой бесстрашную боевую единицу, способную прикончить десяток неумелых бойцов.

— Если ты, собака скандинавская, не заткнешься, я эту зубочистку затолкаю в твою бородатую пасть, — не на шутку разъяренный Ропша выскочил вперед. — А для твоей сестры у меня тоже найдется длинный и острый предмет, который я могу засунуть ей в ее мохнатое место, — и парень похлопал себя пониже пояса, где, по его представлению, и находился предназначенный для сестры нурмана предмет.

Хоть все знали, что Ропша был очень скор на руку и остер на язык, такого от него никто из своих не ожидал. А уж нурманы, так те и вовсе онемели от такой наглости. Мечи выскочили из ножен и под визг и крики перепуганной толпы одиннадцать бойцов изготовились к уже, казалось бы, неизбежной битве.

— Мечи в ножны! — раздался совсем юный голос, от которого обе противоборствующие стороны застыли на своих местах. — Именем Великого князя Олега, приказываю всем убрать оружие. Альрик, Барди, ко мне.

Между нурманами и молодыми гриднями стоял недавний противник Радмира и Журбы по учебному поединку, юный Свенельд. Оба его огромных телохранителя с обнаженными мечами тоже оказались рядом.

— Кнуд, ты не в вике, и тут не палуба дракара[29], — Свенди смотрел на грозных нурманов, не испытывая страха. — Вы на земле русов и дали клятву нашему князю.

— Щенок оскорбил меня и мою сестру, — нурман весь позеленел от гнева. — Сигвальд и Моди могут подтвердить это.

Оба нурмана согласно закивали.

— Они первые начали потешатся над нами и нашим оружием, — попытался вставить слово в свое оправдание неугомонный Ропша.

— Они люди княжича Игоря, а вы воины боярина Страбы, пусть ваш боярин просит у княжича правого суда, — если тебе так хочется сразиться с его отроками. — А пока всем мечи в ножны и покинуть площадь.

Свенельд, повернувшись, подошел к своему коню, которого держал один из сопровождавших юного боярина отроков, вскочил в седло и уехал прочь, сопровождаемый Альриком и Барди.

Радмир смотрел своему спасителю вслед, но не Свенди и его огромные телохранители привлекли взгляд юноши. Он уже позабыл и о страшных нурманах, с которыми он чуть было не вступил в бой. Высокая светловолосая красавица, разодетая в белоснежные, расшитые бисером одежды, сопровождавшая юного свея, привлекла внимание парня. Она заметила, как Радмир смотрит на нее и кокетливо поправив стянутые на лбу дорогим серебряным обручем волосы, победно улыбнулась ему. В глазах ее был вызов — и Радмира словно обдало жаром.

— Ты готов меня сжечь своими глазами, — красавица рассмеялась, обращаясь к остолбеневшему парню. — Мне, пожалуй, лучше уехать, а то на такой жаре я и правда могу вспыхнуть, — и, повернув коня, последовала за уехавшим Свенельдом.

— Кто это? — только и смог вымолвить юноша.

— Сестра Свенельда, Асгерд ее имя, мне про нее еще как-то давно Хрипун рассказывал, — ответил Сувор, еще не успокоившийся от того, что всем им так легко удалось отделаться.

— Ты мой, придет время, и, клянусь рыжей бородой Тора, я разрежу тебя на куски и скормлю псам и воронам, — прошептал Кнуд, ткнув пальцем в сторону Ропши, — теперь радуйся каждому мгновению, которое тебе осталось прожить.

— А я клянусь своим мечом, что прикончу тебя и сам сожру твою печень, потому что ты просто мне не нравишься, — обращаясь к Радмиру, добавил Сигвальд.

После этих слов вся страшная троица отправилась восвояси.

6

— Вы же осиное гнездо разворошили, — качая головой, сказал Хрипун, выслушав историю о том, что случилось на базарной площади. — Сигвальд, Кнуд и Моди — это люди из личной дружины боярина Страбы. Они хоть и опасны, но сам боярин и того хуже. Нанеся оскорбление его людям, вы и его гордость задели.

Пожилой варяг снова тяжело вздохнул. Провинившиеся парни слушали его, склонив головы.

— Ладно бы хоть Олег был тут, а не в походе. Князь-то сам не слишком Страбу жалует, они ведь при Рюрике еще вместе в его дружине числились. Так вот, тогда выбор был между Страбой-боярином и Олегом, кому княжеством править, а кому княжича Игоря пестовать. Выбор на Олега пал. Его, родича своего, Рюрик выбрал на княженье, а Страбу, стало быть, пестуном к сыну своему приставил, — Хрипун закашлялся. — Да, натворили вы дел. Ну да ладно, раз обучили вас тут кое-чему, пора вас в службу ставить, при княжиче будете, хоромы его стеречь да охранять. А покудова вы на службе, никто вас тронуть не посмеет, а там, глядишь, и сам князюшка пожалует, да и защитит вас, дурней, от гнева боярского да мечей нурманских.

Молодые воины, услыхав такую весть, радостно загудели. Шутка ли, ученье ученьем, а служба ратная — это дело особое, славное да почетное.

— А теперь прочь с глаз моих, готовьтесь к обязанностям своим новым. А ну, кому сказал, кыш, говорю вам.

После этих слов воодушевленные и счастливые молодые дружинники высыпали во двор.

— Эх, юнцы желторотые, дурье племя. Хотя чего это я разошелся, как будто сам таким не был, — и Хрипун довольно улыбнулся в длинные седые усы.

Глава третья

1

После того как Рюрик с братьями пришел по приглашению славянских племен, живших в окрестностях Ильмень-озера, на их земли, приведя с собой свою славную дружину, в основном состоящую из ругов, вагров, лютичей и бодричей, которых кривичи и поляне на свой лад стали называть русами и варягами, братья поделили власть на троих. Рюрик, как старший из братьев, начал править на Ладоге, Синеуса он отправил на Белоозеро, где тоже жили ильменские славяне, а Трувор, младший из братьев, пошел на княженье в Изборск к кривичам, жившим в междуречье Днепра, Волги и Западной Двины.

После того как три брата поделили власть, двое младших как-то внезапно умерли. И если кто и заподозрил что-то, то бунтовать не посмел. Тут-то и проявились хитрость и коварство самого Рюрика, а также ловкость будущего боярина Страбы. Из всех свидетелей, знавших о подлом убийстве Рюриком собственных братьев, в живых остался один только Страба. Именно он, человек никогда и ничем не выделявшийся в боях и сражениях, смог оказать своему князю неоценимую услугу. Он подыскал людишек, которых заслал к обоим братьям своего князя, и, дождавшись от них доклада, что дело сделано и оба несчастных варяжских князя отравлены, он лично прирезал нанятых отравителей и зарыл их трупы в лесу. С тех пор и началось его продвижение при дворе Рюрика, захватившего все земли, которыми ранее управляли Трувор и Синеус.

Позже Рюрик подчинил себе и богатый Новгород. Правда, жители его взбунтовались, но хитрый и жестокий варяг сумел подавить восстание и стал полновластным правителем всех земель, населенных кривичами и ильменскими славянами. Перед смертью Рюрик призвал своего родича Олега, который в то время управлял делами князя в городке с названием Старая Руса, и назначил его князем, правящим от имени своего совсем тогда маленького сына — Игоря. Хоть Страба и питал надежду, что этот пост достанется не Олегу, а ему, но, по-видимому, сам Рюрик тоже не особо доверял Страбе — отравителю. И опасаясь за жизнь сына, назначил Страбу к Игорю пестуном. Таким образом, Игорь стал гарантом высокого положения и власти боярина Страбы. Так Рюрик обеспечил относительную безопасность своему сыну.

— А ведь все это было так не просто, — вспомнил Страба минувшие события двадцатилетней давности. — Сделать так, чтобы два князя, два брата Рюрика, умерли почти одновременно, каждый в своем городке. Да, это была задачка не из легких.

Но он, Страба, тогда еще не боярин, а простой дружинник Рюрика, не имевший ни власти, ни особых заслуг, именно он стал тем избранником, на которого пал выбор великого завоевателя. Почему именно на него, Страба не знал, но знал, что Рюрик был великим человеком, и поэтому без сомнения все его решения и поступки были очень мудрыми и правильными.

— Когда моя дружина идет в бой, ты никогда не стоишь в первых рядах, — произнес Рюрик приглушенным голосом, когда Страба стоял перед ним один на один в его княжьем тереме. — Зато когда приходит время делить добычу, ты всегда получаешь лучшее.

Страба тогда впервые оказался перед грозным воином и князем и не знал, что ответить на такие обвинения. Колени его дрожали, и он чувствовал, что ему нечего сказать в свое оправдание.

— Ты и сейчас весь трясешься, и твой страх виден в твоих глазах, — усмехнулся старый варяг. — Но твой страх не лишает тебя способности мыслить, и я сейчас читаю то, что ты думаешь. А ты думаешь о том, что ты мог бы мне предложить из того, что не предложат мне те воины, которые во время боя стоят в первых рядах.

Рюрик повернулся к собеседнику спиной и посмотрел в окно. Страба лихорадочно соображал, чего же добивается от него хитрый варяг. То, что он находится здесь — это неспроста. Князь позвал его не для того чтобы наказать, нет. Значит он, Страба, нужен Рюрику — и это его шанс. Рюрик резко повернулся и почти выкрикнул:

— Ты сделаешь то, что я задумал, ты будешь молчать о том, что сделаешь, и тогда ты получишь многое. Ты получишь то, чего тебе никогда не достичь в боях и сражениях. Ведь во время боя ты боишься, но ты не совсем трус. Те, кто отдают жизни в боях, бескорыстны и погибают во имя славы, ничего не получая взамен. А ты будешь служить мне, рисковать и делать то, что угодно мне, и за это получишь богатство и власть.

Страба понял, что его час пришел. Он всегда был расчетлив и практичен. Он умел сражаться и убивать врагов, но предпочитал делать это так, чтобы иметь от этого пользу. Когда Страба узнал, что должен помочь Рюрику избавиться от братьев, то понял, что, сделав это, станет для него одним из самых близких, но заодно и самых опасных людей. Дружине может не понравиться то, что князь погубил братьев, и она может отвернуться от него, а это означало полное поражение. Значит, нужно сделать так, чтобы дружина ни о чем не догадалась, и, умертвив Синеуса и Трувора, он, Страба, стал для князя человеком близким, но не опасным. Поэтому он все продумает до мелочей.

Он готовил покушение несколько месяцев. Он не искал на роль убийц людей подобных себе, хитрых и расчетливых. Он нашел простаков, недолюбливавших обоих князей. Обманом и посулами заставил их себе служить, а потом, вложив им в руки отравленное зелье, привел свой план в исполнение. После этого он встретился с убийцами в лесу и в момент расплаты прирезал обоих. Один из отравителей был простым конюхом при Синеусе, которого белоозерский князь обидел тем, что когда-то лишил его любимого коня. Убить его было не сложно. Второй был дружинником Трувора, недовольный решением своего князя, когда тот не дал ему положенной доли в добыче одного из походов. Этого Страба зарезал спящим в лесном шалаше, предварительно опоив хмельным медом.

Таким образом, оба брата Рюрика были мертвы, лишних свидетелей расправы над ними не осталось. Это была нелегкая задача, но Страба понимал, что следующая будет посложнее. Ведь теперь для Рюрика именно он, Страба, оставался единственным, самым опасным свидетелем, которого следовало бы тоже лишить возможности говорить. Этого нужно было избежать во что бы то ни стало, и Страба нашел решение этого вопроса.

Рюрик, как и все люди его времени, был суеверен. Бесстрашный воин, умелый полководец, хитрый, расчетливый правитель — приглашенный князь восточнославянских земель опасался гнева богов, а боги, как и люди того времени, были коварны и жестоки. Эти же качества были присущи и их служителям — волхвам и жрецам. Одним из таких жрецов был послушник Перунова культа — Ярогост, дальний родич Страбы. Именно к нему и пришел с богатыми дарами будущий боярин и попросил о помощи.

Ярогост, горбатый тощий старик, нечасто навещал княжьи хоромы, он жил в своей избушке в дремучем дубовом лесу и показывался на людях только в особых случаях. Но на этот раз он пришел к князю без приглашения. Идея была проста: служитель Перуна сумел внушить князю, терзаемому мыслями о том, что на его совести лежит смерть собственных братьев, что боги будут к нему милосердны лишь в том случае, если тот, кто убил братьев, станет хранить жизни Рюриковых потомков. Так Страба стал опекуном молодого княжича и одним из первых мужей при дворе князя.

Хитрый и расчетливый Страба за эти годы сумел не только втереться в доверие к юному княжичу, но и упрочить свое материальное положение. Он, используя свою власть и все выгоды, исходящие из этого, вел активную торговлю не только на улицах Киева и Новгорода, но и засылал свои суда и обозы в другие города и страны. Особенно бойко шла торговля с Каганатом и Византией. В Саркеле и Итиле расчетливый боярин имел собственные дворы и торговых людишек, являвшихся его представителями и ведших его дела, в том числе и политические. Огромный торговый двор имелся у Страбы и в Константинополе. Благодаря своим связям с нужными людьми и тем неоценимым услугам, которые оказывал им киевский боярин, он имел многочисленные льготы в торговых делах, не брезговал принимать довольно ценные подарки и деньги даже от самого императора. Все богатства Страбы в разных городах, странах и торговых походах стерегла собственная верная дружина, большую часть из которой составляли скандинавы и варяги. Что бы знать, где и что творится в мире, боярина создал целую сеть соглядатаев и осведомителей. Засланные в разные страны и земли многочисленные шпионы доносили о том, где должны вырасти пошлины на те или иные товары, где назревает война, кто и где из правителей и важных людей имеет свои интересы и выгоды.

Таков был грозный боярин Страба, недругами которого невольно стали молодые радимичи Ропша и Радмир.

2

Страба был очень зол от того, что его дружинники из нурманов повздорили с отроками княжича, и теперь в глазах Игоря он предстал не в лучшем виде. Пусть мальчишка еще совсем ребенок, но он умен не по годам — кровь его отца дает о себе знать. Рюрик был хитер и коварен, и все эти качества унаследовал его сын. От своей матери-нурманки он взял жадность и какую-то безудержную жестокость. Всеми этими качествами юного княжича и старался воспользоваться хитрый боярин, чтобы оклеветать нынешнего князя и со временем занять его место.

Страба сидел в своем тереме. В маленькой комнатенке с единственным крохотным окошком под самым потолком, он, ссутулившись, восседал за дубовым столом и, нахмурив брови, и тяжело дышал. Вдруг негромкий стук в дверь прервал его размышления.

— Посетитель к тебе, боярин, купчина греческий, пускать аль не? — просунувшись в дверь, робко спросил вихрастый отрок, исполнявший в данный момент роль прислужника при Страбе.

— Я же сказал, что как только появится, сразу вести. Зови давай.

Отрок исчез, и через некоторое время в дверь, пригнув голову, вошел высокий худой человек, укутанный в длинный серый плащ с капюшоном, напрочь скрывавшим его лицо.

— Может, еще чего надо, только вели, — прислужник, задержавшись в дверях, глуповато улыбнулся.

— Пошел вон, ничего не нужно! — рявкнул в ответ неизвестно чем рассерженный Страба.

Парень только пожал плечами и испуганно скрылся за дверью. Тем временем посетитель прошел вглубь комнатки, освещенной единственной маленькой свечкой, и откинул свой капюшон.

Это был мужчина неопределенного возраста, с темной, аккуратно постриженной бородкой и такими же темными, слегка вьющимися волосами. Лицо его не выражало никаких чувств и эмоций, а от взгляда серых, слегка прищуренных глаз веяло каким-то леденящим душу могильным холодом.

— Здравия тебе, великий воин и славный муж, привет тебе от нашего правителя, императора Василия. Давно мы с тобой не виделись, не общались, да вот думаю, пришло время дела наши обсудить, — первым начал беседу таинственный посетитель.

— Не надо бы про императора, а то мало ли что, и у стен есть уши, — недовольно проворчал Страба, позабыв даже ответить на приветствие гостя.

— Великий боярин так осторожен. Ну что же, это, бесспорно, похвально. Обещаю тебе впредь учесть твое пожелание. Ты позволишь мне сесть?

— Да, садись, — и Страба указал рукой на заранее приготовленный стул.

Гость бесшумно уселся на предложенное место. Несколько минут оба молчали.

— Ах да, может, ты голоден, если хочешь, я велю принести ужин и вина? — прервав затянувшееся молчание, произнес боярин.

— Не беспокойся, мой друг, не нужно формальностей. Мы встретились для доброй беседы, а не для насыщения наших животов. Наполненное чрево нуждается в затратах энергии на то, чтобы переварить съеденную пищу, а нам сегодня, я думаю, понадобятся все силы, чтобы решить наши дела и проблемы, — усмехнулся гость.

— Ты искал этой беседы, Фотий, что на этот раз нужно от меня Византии? — Страба начал заметно нервничать.

— Да-да, конечно. Не буду испытывать твое терпение. Нам нужно знать, что ждать от твоего князя, я имею в виду Олега. Он укрепляет свои позиции на границах с хазарами. Он отнял у Каганата его данников — радимичей и северян как ты думаешь, возможна ли война Олега с хазарами?

— Князю не нужна война со степью. Он пощипал хазар, но воевать с ними не станет, — с уверенностью заявил боярин. — Хазары — это щит, защищающий земли руссов от Дикого Поля. Если этот щит рухнет, вся степь полезет на приграничные земли князя и будет их грабить.

— А хазары, ведь они лишились подданных, — перебил боярина грек. — Разве правитель Хазарии не почувствует себя оскорбленным тем, что лишился данников?

— Не смеши меня, Фотий. Каганат теперь не тот, что был раньше. Бек озабочен междоусобицами и аланским восстанием, — усмехнулся Страба. — Ты не хуже меня знаешь о том, что творится в землях иудейских царей Хазарии. Ведь это твои соплеменники приложили к этому руку, затеяв смуту среди покоренных Каганом народов.

Услышав эту фразу, хитрый грек только улыбнулся в ответ.

— Киев сегодня силен. Об этом позаботились Рюрик и Олег. Раньше кочевники грабили славян, вытаптывали их поля и уводили в степи пленников. Когда-то скандинавские ярлы жгли и разоряли северные земли нынешнего русского княжества, а теперь хазары боятся тревожить эти земли, а бывшие викинги нанимаются в наши дружины. Нет, Бек не решится на войну с русами. На приграничных с Хазарией землях вовсю строятся заставы и укрепления, чтобы защитить новых данников Олега от набегов степняков.

— Но ведь на все это — на укрепления и сильное войско — князю нужны деньги, много денег, а Олег, как я слышал, берет с большинства покоренных народов лишь малую дань. Да и что можно взять с простых славян-варваров, никогда не знавших золота? Ведь Олег — варяг, а в роду у него были скандинавские викинги, им не свойственно завоевывать земли. Может, он решится на простой набег на Хазарию не с целью ее разорить и поработить, а просто для того чтобы взять богатства и добычу? — в голосе Фотия наряду с любопытством слышалась слабая надежда.

— Оставь эти мысли, Фотий. Какой набег, какая добыча? Олег — настоящий правитель и полководец, как ни грустно мне это признавать. Он расширяет свое государство, и многие покоренные народы идут за ним добровольно, — Страба тяжело вздохнул. — Укрепив свои границы с хазарами, он пойдет на юг, к уличам и дулебам[30], а когда завоюет их, двинется на тиверцев и хорватов[31]. Олегу нужен прямой выход к морю, чтобы вести торговлю. А уж там, глядишь, и Византию потрясти можно будет, — и боярин с торжеством поглядел на скрывающегося под видом купца шпиона Византийского императора.

Фотий сидел, нахмурив брови. Все, сказанное боярином, не радовало его. Он думал.

— А возможно ли такое, что бужане и уличи, как и радимичи, встанут под знамена Киева добровольно?

— Уличи — это дикари, лесовики — лапотники, они добровольно под Олега не пойдут, — глядя на пылающую свечку, задумчиво произнес Страба. — Бужане и тиверцы, в отличие от радимичей, под Степью не были, и дань платить им не с руки, но все эти народцы погрязли в усобицах между собственными вождями да князьками. Так что по примеру ильменских славян да кривичей, пригласивших на княженье варягов, тоже могут захотеть сильной власти. Вот, значит, такая история, могут эти народы и добровольно под Киевом оказаться или малой кровью будут завоеваны.

Несколько минут оба молчали, после чего Фотий, хитро улыбнувшись, заговорщицки произнес:

— А ты прав, славный боярин, что-то у меня во рту пересохло, может, велишь вина да яств каких принести, а там и разговор продолжим.

— А чего ж не велеть, велю. Эй, Меньшак! — позвал Страба услужливого отрока, ожидавшего за дверью. — Неси нам вина фряжского да поесть чего, гость мой проголодался.

Через некоторое время оба заговорщика, испив хмельного и отведав боярской пищи, продолжили начатую беседу.

— Ты же понимаешь, что твоя торговля в нашей стране приносит тебе немалый доход и что имеющиеся у тебя льготы в пошлинах и налогах позволяют тебе вести торг с большой выгодой, — начал издалека коварный византиец.

— Ну и что ты хочешь этим сказать? — сразу напрягся Страба.

— Ничего, ничего такого, что будет неприятно узнать моему дорогому другу. Просто, насколько я знаю, ты не особо любишь князя Олега, это верно? — резко перевел беседу на другую тему хитрый грек.

Страба внимательно слушал.

— Если бы нашлись люди среди тех народов, которых подчинили себе Олег и Рюрик, которые были бы недовольны тем, что стали жить под властью киевлян. Если бы они пришли к бужанам и уличам да поведали бы тем о том, как велика дань князю и как тяжела жизнь его подданных, — Фотий внимательно следил за реакцией собеседника. — Моя страна и мой император, бесспорно, наградили бы того человека, который послал бы таких людей к уличам и тиверцам.

— Так ты хочешь, что бы Олег воевал со славянами долго и не вторгался в границы империи, — распрямив плечи, произнес хозяин дома. — Какова тогда будет моя выгода, если я помогу тебе в этом деле?

— Мой добрый друг не любит туманных намеков и длинных речей, а предпочитает сразу брать быка за рога. Так, кажется, говорят у вас, славян. Ну что ж, я думаю, что смогу убедить императора не брать с тебя вовсе никаких пошлин и налогов от торговли в Царьграде и, кроме того, ты получишь золото, много золота, на которое можно нанять воинов, которые станут верной опорой боярину. А если война Олега будет затяжной и длинной, а добыча от нее скудной, то дружина может взбунтоваться. Да и имея много золота, можно найти людей, способных сделать так, чтобы Олег внезапно заболел, а там глядишь и… — Фотий видел, что посеянное им семя дает свои всходы. — Я знаю людей, способных изготовить такое зелье, которое не имеет ни вкуса, ни запаха, но, выпив его, человек начинает чахнуть и в течение месяца или двух покидает этот мир.

Когда византийский гость покинул дом боярина, тот не мог уснуть до самого утра. Это был шанс, реальный шанс свергнуть нынешнего князя. Этот мальчишка — Рюрикович — недолюбливает Олега, побаивается его, подозревая, что тот добровольно не отдаст Игорю власть, когда придет его время. Если он, Страба, все сделает правильно, то можно будет избавиться от князя и занять его место. Имея византийские деньги, можно будет легко найти людей, способных посеять смуту среди уличских и бужанских князей. Ну а насчет того, чтобы избавиться от Олега, нужно хорошо подумать. После того, что случилось с братьями Рюрика о яде можно было и не помышлять. Но… эта ссора с нурманскими воинами, жаждущими мести княжьим отрокам. Да-да, это именно тот случай.

— Тот, кто принес мне тревоги и заботы, поможет и избавиться от моей главной проблемы, — и довольно усмехнувшись от пришедшей в голову идеи, Страба уснул.

3

— Так ты хочешь отомстить или нет? — боярин суровым взглядом сверлил могучего нурмана. — Или все твои слова пустой брех дворового пса?

Лицо Сигвальда побледнело. Среди знакомых нурманского воина были многие, кто только за эти слова готов был разорвать произнесшего их на куски. Но Сигвальд был воин, а не безумный берсерк, способный в приступе ярости убивать всех подряд по необходимости или без нее.

— Я не пес и не твой трель[32], чтобы ты разговаривал со мной в таком тоне, — в глазах Сигвальда появился яростный блеск, от которого Страба на миг почувствовал себя беспомощным. Он понял, что слегка перегнул палку. — Мы нанялись к тебе в дружину и принесли тебе клятву верности, но это не значит, что тебе дозволено все. Я могу отказаться от службы и уйти, когда захочу, добрый меч всегда в цене, ты должен помнить об этом.

Страба начал волноваться заметно сильнее, хотя его не так-то легко было вывести из себя. Если этот дерзкий викинг откажется от порученного ему дела, он станет опасен и от него придется избавиться.

— Ты предлагаешь нам убить князя взамен на то, что мы сможем при этом поквитаться со своими врагами и получить значительную сумму денег.

— Это жалованье дружинника за пять лет на каждого.

— Довольно, мы сделаем это и исчезнем, но деньги ты выплатишь нам вперед.

Страба пытался протестовать, но Сигвальд ответил так, что боярин отбросил последние сомнения.

— Мы все равно убили бы этих щенков, даже если бы ты не позволил нам это сделать. А теперь, когда у нас есть возможность еще и разбогатеть, мы в любом случае договоримся.

Довольная ухмылка появилась на красном лице боярина.

— Но все должны думать, что я выгнал вас из дружины за ссору с гриднями Игоря.

— Я все понял, мы уходим на рассвете, и ты знаешь, где сможешь нас найти, только помни, боярин, не стоит играть с нами. Когда человек стоит на вершине, он силен и ему все нипочем, но стоит только ему затеять грязную игру, он становится зависимым от тех, кого использует. Ты привык получать все, что хочешь, ты привык побеждать, но побеждать можно только тогда, когда рискуешь. Без риска нет успеха. Но рискуя можно потерять все — власть, положение, деньги и даже саму жизнь. Мы убьем князя, сделав вид, что пришли убить его охрану, но знай, теперь мы с тобой — звенья одной кольчуги, и если нашим жизням придет конец, значит и твоя будет под угрозой. Я — Сигвальд Эймундсон, мой отец был кормчим на корабле конунга Атли, я воин в седьмом поколении и мои предки ходили в вики на славян, жгли замки и дворцы франков и готов в Европе. Мой меч всегда при мне, значит, меня ждет Вальхала, а вот что ждет тебя? Ты никогда не задумывался об этом? — произнеся эти слова, бесстрашный нурман повернулся спиной к Страбе и не спеша вышел из комнаты в коридор, где его ждали Кнуд и Моди.

4

Киев гудел, словно потревоженный улей, встречая своего князя. Первые ряды всадников, миновав широкий ров, со всех сторон окружавший город, въехали в распахнутые ворота. Это была княжья гридь из младшей дружины, отборная рать Киевского князя. Следом за матерыми дружинниками ехала молодежь, за которой, громыхая оружием, шло тяжелым шагом пешее войско. Следом за дружиной шел обоз с собранной с покоренных народов данью. Здесь были туго упакованные в тюки шкуры зверей, меха и уже готовые, выделанные кожи, бочонки с медом, мешки с зерном, разнообразная глиняная и деревянная посуда, птичий пух и перо, вяленое и копченое мясо, рыба, икра осетровых и других рыбьих пород, всяческая железная утварь и, конечно же, оружие. За громыхающими по мостовой телегами и повозками молодые отроки гнали скот, в основном, быков и коров, а также рабочих лошадок и жеребят. Замыкали шествие добровольцы из славянских племен и родов, желающие пополнить ряды дружины великого киевского князя. Молодцы и удальцы в поисках богатства, а то и просто искатели приключений: радимичи, северяне, дерговичи и древляне, представители покоренных или, как еще говорят, примученных княжьей Русью народов следовали за основным войском, с любопытством поглядывая на встречающий их стольный град с его обитателями.

Киев еще не имел в ту пору высоких каменных стен, но помимо окружавшего город наполненного водой рва, переходящего в высокую насыпь, имел для защиты многорядную деревянную стену. Город, построенный полянскими племенами на правом берегу Днепра, стал для молодого развивающегося княжества политическим и культурным центром. Высокие склоны Днепра служили хорошей защитой от кочевников и других внешних врагов. Город стоял на пересечении важных торговых путей, именно поэтому Олег перенес сюда столицу своего княжества. Терема и боярские хоромы, чередующиеся с маленькими домишками простого люда, поражали новоиспеченных воинов князя своей аккуратностью и какой-то своеобразной красотой.

— Гляди! Гляди! Князь едет! — раздалось из гудящей толпы.

— Слава великому князю Киевскому, славному воину и защитнику Руси!

Впереди всего войска на своем верном коне с непокрытой головой ехал тот, чья слава в ту пору гремела от холодных северных земель до жарких южных стран. От его имени вздрагивали и пока еще не покоренные славянские и угро-финские племена, и многочисленные кочевые народы, проживавшие к востоку от границ Киевского государства. За спиной князя в руках передовых дружинников развевались его флаги, а щит с изображенным на нем неизменным белым орлом был небрежно заброшен за спину великого полководца и воина, за свою мудрость и прозорливость прозванного в народе Вещим.

Навстречу войску выехал окруженный своими дружинниками княжич Игорь и сопровождавшие его знатные мужи и боярство. Многочисленная толпа расступилась.

— Здрав будь, юный Рюрикович, — поклонившись молодому наследнику, произнес Олег.

— Честь и хвала великому княжичу Игорю! — выкрикнул князь, обращаясь к окружавшей их толпе.

Народ поддержал Олега, но в толпе не было слышно прежних радости и энтузиазма. Взгляд Игоря был, как обычно, холоден.

— Мальчик еще, а в душе уже старик[33], — прошептал кто-то в толпе на ухо соседу.

— Холоден, как ледышка, и праздник ему не в радость, и горе ему не в грусть.

Юный княжич, не ответив на приветствие Олега, наклонился к важно восседавшему по правую руку от Игоря боярину Страбе и прошептал тому что-то на ухо.

— Молодой Рюрикович приветствует тебя и зовет в свои хоромы отметить знатным пиром твой удачный поход, и люд Киевский может посетить тот праздник и возрадоваться вместе с нами, — обращаясь к толпе, громко произнес боярин.

Толпа, поначалу слегка возмущенная хмуростью и недовольством княжича, услыхав эти слова, восторженно заревела.

— Хвала Игорю, наследнику княжьего рода! — пронеслось над широкой площадью, на которой происходила торжественная встреча.

5

Столы ломились под тяжестью блюд и сосудов с винами и хмельными медами. Дружина восхваляла Олега и Игоря, славного варяга Рюрика, лучших воинов и бояр. Особые тосты поднимались в честь славных богов, в особенности грозного и могучего Перуна. Придворная прислуга: бабы, девки, парни и мужики не имели времени на то, чтобы утереть пот, струившийся со лбов. Они бегали вокруг гостей, таскали подносы с дичью, рыбой и напитками, резали мясо, раздавали пироги и хлеба. За постройкой на улице дымили костры, где в котлах кипело ароматное варево, на углях запекались целые туши животных, ожидая своей очереди перед подачей на столы. Сам устроитель пира — Игорь, после того как были подняты первые кубки, сослался на недомогание и покинул гридницу, в которой и происходило основное веселье. Во дворе перед княжьими хоромами были выставлены столы для простого люда. Здесь веселье тоже не утихало.

В княжьей гриднице веселье прервалось, и все воины, отложив яства и кубки, уставились на вышедшего на середину зала седого старца, державшего в руках закопченные, потрескавшиеся от времени резные гусли. Старик молча опустил голову и вдруг дернулся, ударил по струнам и громко запел.

Как у Князя нашего слава славная,

Слава славная, слава добрая.

А дружина его вся удалая,

Силой сильная да хоробрая.

Выйдет в поле рать, пыль летит за ней,

И гудит земля от копыт коней.

И от рати той враг бегом бежит,

И под ним опять вся земля дрожит.

С ратью выйдет князь в поле чистое

Да поднимет он буйну голову,

Да посмотрит сам вдаль неистово,

Как глядеть привык с детства, смолоду.

Пусть враги дрожат, когда поднят меч,

И слетают враз главы с сильных плеч.

Не страшны враги добрым молодцам,

Ни Хузарины и ни Половцы.

Только если вдруг на закате дней,

Полетит твоя жизнь — душа в Ирей.

Задымят костры до самих небес,

Зашумит листвой наш дубовый лес.

Придут к нам волхвы, люди божие,

На других людей непохожие.

Запоют тогда гусли струнами

Да на тризне той на Перуновой.

Воины слушали песнь старца молча и у многих из них появился предательский блеск в глазах. Слишком многим из них приходилось хоронить друзей, слишком многие лишились рода-племени, и только воинское братство, ставшее всем им домом и семьей, оставалось для них тем единственным, для чего они жили и за что стоило умереть.

— Хороша твоя песнь, старик, — князь поднялся из-за стола, — только больно уж грустна. Словно беду ты на нас накликать желаешь. Не любо нам сегодня грустить да горевать. Наполняйте, други, кубки свои, давайте пить сегодня за победы наши славные, за удаль молодецкую, за мастерство ратное, без которого не видали б мы тех побед. Пусть строится и растет земля наша, пусть народы покоренные живут на сей земле в мире и согласии, а о тризне нам пока думать рано, дел пока в этом мире видимо-невидимо.

— Слава, слава князю! — в сотни глоток заорали дружинники, приветствуя своего вождя. Снова звенели кубки, вина текли рекой под смех и крики разгулявшегося воинства.

Только Страба боярин после слов князя не кричал, не веселился. Он сидел рядом с опустевшим местом покинувшего пир княжича Игоря и думал свои думы. Руки его заметно дрожали.

Радмир стоял у входа в гридницу в полном боевом снаряжении. Он тоже слушал задушевную песнь старца, а также речь князя и его дружинников, но в отличие от них он не пировал, не веселился. Сегодня ему предстояла бессонная ночь, он должен был этой ночью стеречь княжий сон у его опочивальни, как пояснил Хрипун, по повелению княжича Игоря. В двух шагах от Радмира стоял закадычный товарищ и сородич Ропша, важно поглядывая по сторонам.

6

Пир продолжался до глубокой ночи, и уже за полночь лихое воинство разбрелось по своим спальням и углам, часть пирующих, свободных от службы и не обремененных другими делами, отправилась в город на поиски приключений да плотских утех. Олег уснул крепким спокойным сном в отведенной ему слугами Игоря светлице под неусыпным надзором Ропши и Радмира, которым в эту ночь выпала почетная задача оберегать его сон. Тишину ночи нарушали только изредка доносившиеся со двора крики захмелевших ночных гуляк, да и то едва слышные. Место, где почивал князь, находилось в самом дальнем конце Игоревых хором, и звуки сюда почти не доходили.

Радмир и Ропша негромко переговаривались, изредка поглядывая в окошко, через которое в светлицу проникал мягкий лунный свет. Запалив от старой обгоревшей свечи новую, Радмир уселся на прочную дубовую лавку и положив на колени подаренный Гориком меч, прислонился спиной к стене.

— Скучаешь по Поречному? — спросил Радмир задумчивого Ропшу, который понемногу начал клевать носом. — Родичи у тебя ведь там остались.

— Да, бывает немного, — вздрогнув, ответил разбуженный страж, — а ты, я смотрю, здесь совсем освоился.

— Так ведь у меня там не осталось никого. Оба лучших друга погибли, семью тоже убили, даже коня любимого и того потерял, — юноша тяжело вздохнул.

— А Зоряна как же, не жаль ее было русу отдавать, ведь у тебя вроде с ней любовь была?

— Она сама себе жениха выбрала, да и не любовь то вовсе, а так, детские мечты, — усмехнулся Радмир и задумался, вспомнив свою бывшую зазнобу.

Вокруг трепещущего пламени горевшей свечи одиноко порхал мотылек.

— Да уж мечты, вот только сейчас ты-то, смотрю, на свейскую боярышню глаз положил, — заговорщицки подмигнув приятелю, хохотнул Ропша. — Хороша баба, ничего не скажешь, хоть и не девка уж, постарше нас с тобой будет.

Щеки Радмира слегка порозовели от этих слов.

— Куда там глаз положил, кто она, а кто я. Да такая на нас, простых воев, и глядеть не станет, вон она какая важная, братца-то ее даже боярские нурманы слушаются.

Скрип шагов за дверью, донесшийся из примыкающего коридора, заставил обоих юношей почти одновременно вскочить на ноги.

— Кто там? Может, из старших кто, караул наш проверить идут, — шепотом спросил Ропша, но он ошибался.

Дверь с треском распахнулась, и в комнатку влетели трое воинов, сжимавших в руках оружие.

— Тревога! К оружию! — заорал что есть мочи бесстрашный Ропша, встав на пути нападавших. Обнажив свой меч, Радмир сделал то же самое и схватка началась. Двое против троих. Застигнутые врасплох, охранники князя были практически обречены, и буквально на третьей атаке Кнуд, а это именно он был первым из нападавших, отбив меч Ропши своим длинным клинком, что есть мочи рубанул парня маленьким топориком, который сжимал в левой руке. Ропша, истекая кровью, медленно опустился на деревянный пол. Торжествующий нурман подскочил к нему и склонился над своей жертвой.

— Ну что, щенок, помнишь меня? Я-то, как видишь, тебя не забыл, — и комната наполнилась яростным смехом счастливого от свершенной мести убийцы.

Возможно, этот поступок скандинавского наемника спас Радмира от смерти. Пока Кнуд упивался собственным торжеством, молодой дружинник сдерживал натиск двух других нурманов. Моди, пытавшийся ткнуть Радмира в бок длинным, слегка изогнутым кинжалом, поскользнулся на липкой крови несчастного Ропши и грохнулся под ноги своей несостоявшейся жертве. Перед Радмиром остался только один противник. Суровый Сигвальд Эймундсон, бывший викинг, сражавшийся во многих землях и странах, познавший вкус крови еще тогда, когда молодой радимич бегал за мамкиной юбкой, глядел на свою будущую жертву, наслаждаясь моментом.

Но его торжество было преждевременным. В комнату стрелой влетел, сжимая в руке обнаженный меч, сам Киевский князь. Великий воин тут же оценил обстановку и, ловко орудуя мечом, принялся отражать атаки бросившихся к нему Кнуда и Моди. Все пятеро вели схватку, не проронив ни единого слова, чтобы не тратить на разговоры сил. Олег сражался, не делая лишних движений, он крутился по комнате, ловко орудуя мечом, и, казалось, небрежно отбивал яростные атаки двух своих врагов. Радмиру приходилось труднее. Противник юноши практически зажал его в угол, не оставляя шансов. Но уроки Горика и Хрипуна не прошли зря. Радмир отшвырнул ногой попавшуюся на его пути дубовую лавку и, воспользовавшись тем, что враг отвлекся, услыхав в коридоре голоса и шум, поднырнул под просвистевший над его головой меч скандинава и вонзил свое оружие в бок своего врага. Кольчуга, защищавшая Сигвальда, лопнула, как тонкий шелк, ее разрубленные звенья посыпались на пол, и грозный викинг рухнул к ногам своего неприятеля, еще не осознавшего до конца, что он сумел победить.

В тот самый миг, когда меч Радмира пробил вместе с железной рубахой ребра Сигвальда, вскрикнул от боли гигант Моди и тоже упал к ногам князя с рассеченным лицом. Увидев, что остался в одиночестве, Кнуд, зажав рукой оставленную мечом князя рану на бедре, не стал проявлять героизма, а юркнув в дверь, помчался по коридору, распугав одним своим видом спешившую на помощь князю заспанную прислугу.

7

— Говори, кто послал? — Олег всей пятерней схватил за бороду умирающего Сигвальда и несколько раз ударил его головой об пол, — говори, пес, все равно узнаю. Кто — Игорь, Страба, ведь вы его люди?

Умирающий, хищно оскалив рот, улыбался.

— Он. Это он должен был умереть, — нурман указал рукой в сторону все еще не пришедшего в себя Радмира.

— Что ты несешь, причем здесь он. Правду, правду говори, — Олег отпустил бороду Сигвальда, потому что у того изо рта хлынула кровь.

Умирающий захрипел.

— Небо, небо раздвигается надо мной. Я вижу их. Вот они летят — валькирии. Один, я ухожу к тебе! А вы, я, я… — последние слова, сказанные Сигвальдом, не понял никто: ни князь, ни Радмир, ни перепуганная челядь, заполнившая место недавней битвы.

— Что за чушь он нес, ты понял хотя бы смысл? Почему ты должен был умереть? — Олег грозно посмотрел на своего молодого охранника.

— Это люди боярина Страбы, ссора у нас сними недавно вышла, — и Радмир поведал князю о недавних событиях, произошедших на рыночной площади.

— Прости, князь, не хотели мы этого, — парень покорно склонил голову.

— Все равно не верю, а этот уж теперь точно ничего не скажет, — Олег ткнул ногой лежащий в углу труп Моди. — На князя своего руку поднять посмели. Но погоди, Страба, будет у меня к тебе серьезный разговор.

— А где тот, третий, поймали аль нет? Я ведь его, кажется, зацепил, — обратился князь к перепуганной челяди.

— Ушел он, не поймали, как ураган, пронесся, — часто кланяясь в пояс, произнес средних лет мужичонка, исполнявший при дворе Игоря обязанности привратника, — не гневайся на нас, кормилец, не взыщи.

— Ну и раззявы вы сонные, гнал бы я вас таких в шею. А ты молодец, парень, такого воя свалил. Сигвальд Эймундсон тот еще рубака был, — произнес Олег, с задором поглядывая на Радмира, — как тебя звать-то, помню я тебя, ты ведь из радимичей, Горик тебя привел?

— Так и есть, княже, из радимичей, Радмиром меня кличут.

— Как теперь считаешь, тебе тот сбежавший тоже мстить захочет аль нет?

— Не думаю я так, великий князь. Меня этот грозился убить, — юноша указал рукой на Сигвальда, — а тот, что сбежал, Ропше грозил за то, что тот о сестре его сказал слова непотребные, вот, стало быть, и поквитался.

— Вечно вы, молодые, языками трепать любите — и вот тебе результат. Ну да ладно. Этого, — князь, грозно глянув на челядь, указал рукой на тело Ропши, — похоронить с почестями, как подобает, а этих убрать с глаз моих, воняет от них падалью, — и, обратившись к Радмиру, продолжил. — Ну, будет тот третий тебе мстить или нет, не ведаю, да только думаю, что опасно теперь тебе в дружинниках Игоря ходить. Ты вот что, придешь завтра ко мне. Такие храбрецы не в хоромах должны сидеть, баб да детей боярских сторожить, бока наедать да девок дворовых щупать. Такие воины мне самому в дружине нужны для дел ратных. Пойдешь ко мне, а Игорь ничего не скажет, должок у него теперь предо мной за то, что жизнь мою чуть не сгубил, вот я тебя у него в счет того долга и забираю. Коня доброго и оружие подарю, как-никак, а все же жизнь ты мне сегодня спас. Только знай, дружина моя на печи не сидит, а все время в боях да в походах. Ну что, пойдешь ко мне служить аль напугался?

— Твои вои, князь, тех хазар побили, что дом мой сожгли, отца, мать да друзей-приятелей всех моих порезали. Так что в дружине твоей мне самое и место, — голос Радмира чуть заметно дрожал.

— Ну, молодец Горик, таких удальцов мне в дружину приводит. Любо-дорого смотреть. Да неужто мы с такими молодцами любого врага не одолеем? Придет время — до самого Царьграда дойдем, — и князь крепко обнял своего нового гридня.

Глава четвертая

1

— Ну, ответь мне боярин, почему люди твои в опочивальню мою рвались с оружием? Почему охранника убили и меня самого жизни лишить хотели? — не сказал, а выкрикнул разбушевавшийся князь.

Глаза его горели праведным гневом, а желваки на суровом лице нервно дергались. Князь сидел на резном кресле, сделанном на заказ византийскими умельцами, и грозно смотрел на вытянувшегося перед ним Страбу. На вечно красноватом лице боярина на этот раз не было ни кровинки. Позади князя стоял приглашенный в качестве свидетеля молодой свей Свенельд в сопровождении неотлучных телохранителей — Альрика и Барди. Так же в комнате находилось несколько княжьих гридней во главе с Гориком. Среди дружинников стоял и новый гридь князя — радимич Радмир. Таким Олега юноша видел впервые.

— Нет в том вины моей, великий князь, — оправдывался провинившийся боярин. — Выгнал я их из дружины своей еще на той неделе, когда узнал о поступке их недостойном. Дело ли — с дружинниками самого княжича Игоря поединки устраивать, да еще посреди города.

При этих словах Олег недовольно поморщился. Все присутствовавшие с интересом слушали оправдания боярина.

— Так что не мои они более, прогнал я их давеча. Вся челядь моя подтвердить это может. А то, что молодых дружинников побить пытались, это их, тех нурманов, стало быть, грязная месть за слова бранные, что отрок погибший на торгах сказал про сестру Кнудову. Вон и Свенельд молодой боярин может подтвердить. Он был там, слышал, как нурманы отомстить грозились, и люди его тоже слышали, — Страба указал на Альрика и Барди, которые стояли в стороне с таким видом, как будто происходившее вокруг их совсем не касалось.

— Ну, что скажешь, Свенди, врет боярин аль нет? — слегка поостыв, спросил Олег молодого свея.

— Да нет, не врет вроде, была ссора, и поквитаться те нурманы грозились. Сам-то я их угроз не слышал, а вот люди мои подтвердят.

Услышав, что речь идет о них, Альрик и Барди согласно закивали головами. Эта неразлучная парочка никогда не отличалась многословностью.

— Ну вот, а я что говорю. Да и сам отрок, то есть, прости, оговорился я, дружинник твой новый, то же самое скажет. Или отрицать будешь, что вы с теми воями ссору затеяли? — и Страба, гневно сверкнув глазами, уставился на Радмира.

— Отрицать не буду, была ссора, только не мы ее затеяли, а твои викинги. Над нами они первые насмехались да над оружием нашим, — ответил молодой радимич. — Ропша и не выдержал, гордый он уж больно был, вот и пал оттого.

От этих слов лицо Страбы ожило и снова налилось кровью. Чувствовал он, что не сможет князь ничего доказать. Хороша была задумка, хоть и не выгорело дело.

«Князь-то — вот он, тут сидит, жив-живехонек, да и денег на убийц отдано немало, — размышлял про себя хитрый боярин. — Жаль, что согласился я всю сумму им наперед выдать. Плакали те денежки. Да кто же предположить мог, что эти птенцы желторотые самого Сигвальда завалят. Да и Кнуд куда-то пропал. Лишь бы его не поймали, а то у Олега найдутся умельцы всю правду у него выведать. А правду узнают, так и за меня примутся, тогда все, конец, ничего не спасет. Надо Кнуда искать, не то…»

— Больно у тебя уж все гладко боярин. И выгнать-то ты тех убийц успел, и в терем княжеский они прошли незамеченными, как будто кто их специально впустил.

И парни те именно в тот день в карауле стояли. Не верю я тебе, да только не буду тебя пока казнить. Помни, боярин, я ведь до правды дознаюсь. Придет и к тебе расплата за поступки твои, попомни мои слова, — подытожил Олег.

В этот момент дверь шумно распахнулась, и в покои вошел Игорь в сопровождении охраны.

— Ты зачем над людьми моими суд без меня чинишь? Ты хоть и князь, да только я наследник законный — Рюрикович. Именем отца моего я запрещаю тебе судить моих людей без моего участия, — тонким голосом выкрикнул молодой княжич и топнул ногой.

Страба заметно оживился.

— Да успокойся, Игорь, не сделали мои люди твоему боярину ничего дурного. Вот он стоит. Жив — живехонек. Правда, поджилки малость потряслись да в животе что-то все время урчит. Или мне показалось? — усмехаясь, произнес совсем уже развеселившийся Олег.

Дружинники князя громко захохотали.

Лицо мальчишки искривила уродливая гримаса. Он снова гневно топнул ногой.

— Пойдем, Страба, нечего нам тут делать. Хотя за то, что произошло, ты еще предо мной ответ держать будешь, — сказав это, Игорь выбежал из комнаты под молчаливые усмешки Олеговых гридней.

Страба поспешил за ним, второпях бросив полный ненависти взгляд на Радмира.

— Ну все, легко отделался, — размышлял довольный боярин. — Только бы Кнуд не попался. А уж Игорь мне не страшен, он сам Олега не любит, уж мне то ведомо, сам немало для того постарался.

2

Оружие и новый доспех— шлем и кольчуга — были отличного качества и, впервые примерив их, Радмир почувствовал себя настоящим воином. Но лучшим подарком для него стал прекрасный вороной жеребец, длинноногий, с мощной грудью и мохнатой гривой. Когда конюх князя первый раз подвел его к парню, конь звонко заржал и попытался встать на дыбы. Но Радмир перехватил твердой рукой поводья, уклонился от зубов, которыми жеребец попытался укусить нового знакомца за плечо, рванул книзу узду и, не используя стремян, ловко вскочил в седло. Тут уже конь, почуяв незнакомого седока, поднялся на дыбы, но молодой гридь крепко сжал коленями конские бока и что было сил потянул поводья. Жеребец как-то сразу успокоился, и когда ловкий наездник промчался верхом несколько кругов по двору, перемахнув при этом через высокую ограду, оба — человек и зверь — почувствовали доверие друг к другу.

«Эх, любо-дорого смотреть, совсем как я в молодости, — любуясь на своего воспитанника, подумал наблюдавший эту сцену варяг Горик. — Парень этот далеко пойдет, хорошие вои из славян выходят, не хуже самих русов». — Ты тут, я вижу, времени зря не терял, пока я с князем в походе был. Настоящим удальцом стал, — рус похлопал Радмира по плечу.

Парень погладил по шее своего нового друга и, достав из сумки заранее приготовленное яблоко, сунул его коню в рот. Жеребец проглотил лакомство и ткнулся слюнявыми губами в лицо Радмира.

— Ох, хорош! Не конь — мечта, — сияя от счастья, приговаривал Радмир. — Спасибо тебе, Горик, за все: за науку ратную, за меч, за то, что помогаешь мне во всем.

— Так мне-то и самому в радость видеть, как из простого паренька витязь славный получается. Шутка ли — первую кровь пролил, да не ополченца какого-нибудь, а самого Сигвальда — нурмана зарубил. Немногим бы такое удалось, немногим…

— Повезло мне, да и князь на себя основной удар принял, против двоих бился и победил. Вот кто лихой воин, ничего подобного я не видывал.

— Князь и в сече, и в любом начинании завсегда первым должен быть. На то он и князь. Чтобы дружина за ним шла в любое дело, любую битву. Чтобы вои головы за него, не задумываясь, сложить готовы были. Вот так то. Но ты смотри не возгордись. Про тренировки не забывай, только трудом да потом рука воина крепнет. Больше пота прольешь, меньше крови потеряешь, как собственной, так и товарищей своих. Скоро дела нам предстоят большие. Намедни князь в Новгород едет, дружину новгородскую у города просить для похода будет. Хоть он и князь, а бояре новгородские уж больно жадны да строптивы, могут и отказать. Тут не только рука крепкая, тут еще и голова нужна. Бояр да купцов новгородских, да вече их, вечно орущее, еще убедить нужно. Да, много у князя нашего забот.

— А ты тоже с князем едешь? — спросил Радмир.

— А то как же, куда он — туда и я, мы с ним давно уже одной веревочкой повязаны. Теперь за князем приглядывать надобно. Не верю я, что только за вами те нурманы охотились. Ох, не верю.

— Думаешь, то на князя покушение было?

— Все возможно. Князь-то у нас беспечный, на себя всегда надеется. Вон Свенди-боярин, всюду с телохранителями ходит, хоть сам тоже воин неплохой, хотя и малец еще, — суровый варяг укоризненно покачал головой. — А князюшка наш после пира того всех своих дружинников отпустил. На Игоря и стражей его понадеялся, а мне думается его-то самого больше всех опасаться надобно, княжича да бояр им приласканных. Один Страба чего стоит. Ух, будь моя воля, придушил бы гаденыша. Ты-то небось не слыхивал, а князя уже раз отравить пытались. Да только он вино отравленное на земь вылил, как будто знал заранее, — и шепотом добавил: — Люди сказывают, что князь-то наш — ведун.

— А как же узнали, что вино отравленное? — удивился Радмир.

— Псина его княжеская полизала и вскорости издохла. Так-то. Рюриковы братья тоже вон как-то странно померли. Может, тоже помог им кто. Одним словом, за князем теперь глаз да глаз нужен. А ну, что это я разболтался, как бабка старая. Пора мне. А ты давай тут без меня не ленись, да будь повнимательней. Не понравилось мне, как Страба давеча на тебя глядел, он тот еще лис. Опасайся его больше змеюки. Да и нурман беглый этот, помяни мое слово, мы о нем еще услышим. Ну да ладно, не буду тебя долго поучать. Вон у тебя товарищ теперь новый появился, тебе теперь его холить да к сече приваживать, чтоб врага грудью валил, зубами грыз да копытом бил. Как назовешь-то?

— Щелкуном будет, вон как копытами щелкает.

Так у Радмира появился новый товарищ и друг.

3

Полученное от боярина золото приятно позвякивало в дорожной сумке нурмана. Теперь он не просто наемник из северной холодной страны, он стал богачом. На полученные деньги можно снарядить корабль, если очень повезет, нанять дружину, и самому ходить в вики на другие народы и племена. Сигвальд и Моди пали, но Кнуд знал, где они спрятали свою долю, и поэтому, недолго думая, забрал все деньги себе.

После того как он выбежал из княжьего терема, распугав проснувшуюся, измученную накануне прошедшим празднеством прислугу, он, то прячась, то выдавая себя за подвыпившего гуляку, сумел выбраться из города. Ему очень повезло, что в тереме Игоря не нашлось ни одного трезвого дружинника, который бы смог его остановить. Этот мальчишка, которого он убил, поквитавшись за сказанные слова, часто стоял теперь перед глазами. Кнуд был доволен. Он добился своей цели, убил врага, получил целое состояние и сумел выжить. Конечно, жаль погибших товарищей, но что поделаешь, на то они и воины, чтобы умирать. То, что Олег выжил, не беда, князь был лучше, чем его прежний хозяин — надменный высокомерный, всегда недовольный и скупой Страба. Теперь Кнуд богат, и неважно, что он не выполнил свое обещание. Единственное, что вызывало тревогу, это раненая нога.

Первым делом нурман посетил поляну в лесу, где они жили втроем с Сигвальдом и Моди в наспех построенном шалаше, после того как Страба якобы прогнал их из своей дружины. Здесь они и дожидались гонца, который сообщил им, что Олег вернулся в Киев, и проводил их к месту предстоящего нападения на князя. Именно тут они и спрятали полученные от Страбы деньги. Откопав зарытое богатство, которое принадлежало теперь только ему одному, Кнуд покинул свое бывшее убежище.

Три дня он прятался в лесу. Рана на бедре была неглубокой, но пока Кнуд выбирался из города, он потерял много крови. Все это время он практически ничего не ел. Это не было бы большой проблемой, так как он привык подолгу обходиться без пищи, но потеря крови настолько ослабила его, что он прямо-таки валился с ног. У него был только меч и нож — хорошее оружие для боя, но малопригодное для охоты. Грибы, коренья и ягоды — вот все, что составляло ему пищу эти первые три дня. На четвертый день ему повезло: привязав к березовому колу нож и использовав его в качестве копья, Кнуд просидел несколько часов у барсучьей норы. Терпение его было вознаграждено и потерявший бдительность выползший из своего жилища зверь был пронзен незатейливым оружием ловкого воина. Кнуд не стал разводить костер, а выпотрошив зверька, сожрал его печень и сердце прямо сырыми. Барсучий жир он использовал, для того чтобы обработать рану и сделать повязку, которая могла вылечить его больную ногу.

К утру силы стали возвращаться к беглецу, и он решил развести костер и запечь на нем несколько кусков жирного барсучьего мяса. Еда и барсучий жир сделали свое дело, и на пятый день он снова побрел на охоту. Но тут у него произошла непредвиденная встреча. Ему повстречался один из бродивших по лесу местных охотников, который проявил беспечность и заметил Кнуда слишком поздно. Раненый нурман, притаившись в кустах, дождался, когда мужичонка приблизится к нему, и, внезапно выскочив из кустов, прикончил незадачливого охотника одним ударом своего меча. В походной сумке убитого он нашел краюху хлеба, немного соли и несколько клубней репы. Кроме того, на поясе у мужика висели две убитые утки и, завладев всем этим, Кнуд устроил себе целый пир. Помимо пищи теперь нурман имел пусть и не слишком хороший, но все же вполне пригодный для охоты лук со стрелами. С этого момента проблема пропитания больше не тревожила беглеца.

На следующее утро Кнуд вышел из леса и направился по дороге, постепенно удаляясь от Киева. Но пройдя примерно две версты, он увидел позади себя всадников. Они мчались, не жалея коней, и Кнуд понял, что эти люди гонятся за ним.

«Кто эти люди? Почему они преследуют меня?» — подумал беглец, устремившись в сторону леса.

Но шанса на успех не было, раненая нога не позволяла быстро бежать, и вскоре четверо всадников окружили его. В своих преследователях Кнуд признал людей Страбы и понял, что они все это время шли по его следу. Он попытался сопротивляться, но два тугих аркана, брошенных умелыми руками преследователей, затянулись на его шее, а удар кистенем заставил беглеца потерять сознание.

4

После того как Страбе удалось отвести от себя подозрение князя, ему еще пришлось выслушивать детские вопли княжича. Но тут Страба превзошел самого себя, и все закончилось тем, что Игорь еще больше озлобился на князя. Страба вернулся в свои хоромы и тут же велел позвать Челигу. Это был крепкий жилистый мужик из мерян[34], который давно уже служил боярину. Именно он накануне покушения поддерживал связь между Страбой и поселившимися в лесу нурманами. Именно он и впустил всех троих в хоромы княжича в ту злополучную ночь.

Сейчас Челига спокойно стоял перед боярином и выслушивал свое очередное задание.

— Возьмешь трех людей, не больше, только не из наших. Наймешь кого угодно, но они не должны знать, кто их нанимает. Мое имя не должно быть произнесено, — боярин протянул кошель с монетами. — Этого должно хватить. Ты сам бывший охотник, идти по следу тебе не впервой. Эти трое должны уметь убивать, тот, кого вы должны будете разыскать не простой воин, он бывший викинг. Да ты и сам знаешь, кто такой Кнуд.

Челига утвердительно кивнул.

— Пойдете на место, где они прятались, он должен вернуться туда. Думаю, там они спрятали деньги. Постарайтесь напасть на след. Если не удастся, прочешите окрестности. Он ранен, думаю, кто-нибудь его да заметил. Лучше брать живым. Но если не получится, прикончи его и избавься от тела.

— Как быть с золотом, если найдем?

— Если найдешь золото и приведешь Кнуда живым, половина твоя. Там очень большая сумма.

Челига ухмыльнулся, удивленный такой щедростью боярина.

«Видно сильно опасен нурман для Страбы, раз он так расщедрился», — подумал мерянин, и уже вслух сказал: — Все сделаем, хозяин, не тревожься, из-под земли достанем.

— Достаньте или упрячьте, только никто не должен об этом узнать. Ступай.

Челига поклонился и вышел за дверь.

— Ну что ж, с этим вроде пока все. О новом покушении на Олега думать глупо, слишком опасно. Придется пока отложить, — рассуждал коварный боярин.

Он подыскал нужных людей и его гонцы уже настраивали соседние племена против Киева, сея среди них недоверие и страх перед княжеской властью.

«Думаю, император византийский будет доволен. Его денежки не пропадут просто так. Пожалуй, теперь настало время подумать о собственных делах. Этот мальчишка, новопровозглашенный гридь Олега, Радмир. Это он сорвал покушение, и благодаря ему князь все еще жив. Думаю, пришло время убрать его с дороги, для этого нужно лишь сказать пару слов и тогда…» — Страба снова погрузился в свои черные мысли.

5

Сидя на солнышке, вдыхая аромат свежего сена, которое конюхи выгружали из подошедших возов, княжьи воины рассказывали друг другу различные байки и небылицы, в основном, про подвиги с бабами да девками, до которых княжья гридь была ох как охоча. В стойлах, перебирая копытами, стояли кони, храпя и тычась мордами в опустевшие после недавней кормежки ясли. Один из молодых гридней рассказал об очередном своем похождении, но после ответных шуток товарищей, обидных и колких, начал просто кричать и спорить.

— Дурень ты! На твою рожу такая дивчина и смотреть бы не стала, а мне платок подарила, — возбужденно распинался здоровый курносый детина с румяными щеками и толстой бычьей шеей, достав из кармана красненькую расшитую тряпицу.

— Зато тебя, красавца, она, наверно, век любить и ждать обещала. А платок она тебе дала, чтобы ты им свою конопатую рожу прикрывал, когда юбку ей задирать станешь.

Глаза любвеобильного вояки округлились и, осознав смысл сказанного, он вскочил на ноги и со всей мочи отвесил обидчику такую смачную оплеуху, что у того загудело в голове. Тот в свою очередь вскочил и схватил героя-любовника за чуб.

— А ну прекратить! А то я вам быстро все ваши молодильные яблоки поотшибаю. Заняться нечем, пошли бы в поле, стрелы покидали да мечами позвенели, а то, я смотрю, совсем заматерели. Богатырями себя почувствовали.

— Да мы что, так, отдохнуть немного решили, — ответил курносый здоровяк вышедшему во двор степенному мужу, одетому в зеленую шелковую рубаху.

Второй забияка, тоже выпустив из рук волосы своего противника, покорно произнес: — не серчай, дядька Сбывой, мы тут так, малость шутим.

— Вам, шутникам, делом пора заняться, а не языками трепать. Вон молодой гридь с утра до ночи железом гремит, коня воспитывает да науку воинскую постигает.

— Так он же молодой еще, ему и положено ученье постигать, а мы-то уже бывалые.

— Вот я щас вам, бывалым, покажу, а ну нацепили сброю[35], да по коням и в поле. Ты, Даньша, за старшего. Да, вот еще, позовите мне этого молодого, Радмира, поручение у меня к нему.

Бывалые вояки без спешки поднялись со своих мест и отправились седлать коней. Кто-то попутно окрикнул Радмира.

— Давай, братко, заканчивай, Сбывой тебя кличет.

Радмир, услыхав эти слова, сунул в ножны меч и помчался к ожидавшему его на крыльце сотнику.

— Будь здрав, батька, чего звал? — поприветствовал Радмир своего нового наставника, утирая с лица пот.

Радмир уже третий час упражнялся с двумя молодыми парнями из юных во дворике перед княжьей гридницей, где он нашел свой новый дом и новых товарищей. Теперь уже он преподавал молодым парням азы воинской науки. Жизнь при дворе Олега мало чем отличалась от той, прежней, разве что бывалые воины меньше отдавались учебе, они предпочитали настоящую сечу и любили не просто махать мечом. Они привыкли убивать, этому они посвятили всю свою жизнь. Суровые и задорные, болтливые и молчуны, задиры и степенные мужи — все они составляли воинское братство, готовое в любую минуту оказать помощь товарищу, пролить свою кровь за князя и его дело.

— То, что науку воинскую совершенствуешь, молодец. Только давай переодевайся, пойдешь к Свенельду от меня с поручением, и поскорей, дело важное.

Через несколько минут Радмир стоял перед Сбывоем в чистой белой рубахе, держа за узду фырчащего Щелкуна.

— Скажешь молодому боярину, чтобы дружину свою собирал. Всех, кого на постой да к родичам отпущены. Князь, мол, так приказал. Собирает он большую дружину для похода. Новгородцы дружину свою не дали, говорят, мол, эсты да даны пошаливают, опасаются с их стороны нападения да каверз разных. Князь в Новгороде добровольцев собирает, поэтому задержится, и к приходу его все бояре да большая дружина готовы к походу быть должны. Все запомнил?

— Запомнил, слово в слово передам, — и молодой гонец вскочил в седло коня.

— Ну, ступай, другие гонцы в пути уже. Эх, завертелась карусель, скоро польется кровушка, как водица. Война — она всегда не прогулка.

Глядя вслед своему гонцу, суровый рус любовно поглаживал рукоять своего меча.

6

Влетев через распахнутые ворота во двор боярского дома, напугав при этом стоявшую на крыльце дворовую девку, которая только и успела взвизгнуть от неожиданности, посыльный Сбывоя лихо соскочил с коня. Бросив поводья оказавшемуся поблизости мужичку, Радмир поспешно вбежал на крыльцо.

— Коня привяжи. Хозяин-то дома? С порученьем я к нему от князя.

— Нет хозяина-то, кормилец. Уехал он по делам давеча, только завтра поутру быть обещал. Боярышня дома, может, ей передашь вести свои, — схватив брошенные ему поводья, засуетился мужик, услыхав, что прибывший воин посланник самого Олега.

— Кто это там челядью моей командует, как у себя дома? Да шум поднимает, — раздался женский голос из соседней комнаты. — Кого еще там нелегкая принесла?

Светловолосая хозяйка дома показалась на пороге и с гневом в глазах посмотрела на Радмира. Юноша замер на полуслове. Это была она, та самая красавица, которую он не смог забыть с тех самых пор, как впервые повстречал ее на рынке при стычке с Сигвальдом и его дружками.

«Асгерд», — так назвал ее Сувор, один из тогдашних товарищей Радмира.

— Чего тебе, гридь, вы что там, у князя вашего, совсем страх потеряли, в дом врываетесь, прислугу пугаете, небось не враги тут, люди знатные живут, — женщина сурово глядела на Радмира, а тот, словно потеряв дар речи, стоял перед ней с полураскрытым ртом не в силах вымолвить и слова.

Вдруг Асгерд замолчала и взгляд ее потерял прежнюю суровость, а металлические нотки в голосе куда-то исчезли.

— А я тебя помню. Ты тот самый парень, который чуть не спалил меня глазами на рыночной площади, — молодая боярыня усмехнулась, прикрывая рот рукой. — Точно-точно, помню, вы тогда еще с нурманами княжича свару затеяли, а братец мой все это пресек.

Красавица снова прикрыла улыбку рукой, украшенной изящным серебряным браслетом. Ее в очередной раз приятно позабавило смущение молодого воина, которое она читала на его лице.

«А он красив. Высокий, сильный. Даже чем-то похож на Альва», — подумала Асгерд.

Она уже второй год была вдовой, но мужчины, который смог заменить ей погибшего мужа, пока не встретила. Альв верно служил нынешнему князю и погиб в битве с древлянами, сопровождая Олега в одном из его походов в славянские земли. Глядя на этого паренька, Асгерд поняла, как сильно она истосковалась по крепким рукам, по тому сладостному чувству, которое может дать женщине настоящий мужчина. Альв был старше стоявшего перед ней молодого гридня, но когда они познакомились и она из невесты вскорости стала женой, покойный супруг был как раз примерно в таком возрасте, как и этот, стоящий сейчас перед ней молодой красавец. Асгерд отбросила пришедшие в ее голову мысли и, снова приняв суровый облик, спросила.

— Так что ты хотел, воин, и как твое имя? Я же должна тебя как-то называть.

— Радмиром зови, боярыня, княжий дружинник я, с поручением от сотника нашего Сбывоя к брату твоему Свенельду, — голосу парня не хватало привычной твердости.

«Что же такое со мной, почему я перед ней робею?» — мысленно ругал себя юноша, не отдавая отчета в своих поступках и словах.

В его голове в один миг словно пронеслась вся его жизнь. Детство, друзья, хазарский набег, смерть близких и, конечно же, его старая любовь. Но тогда он почему-то не испытывал ничего подобного. Зоряна с ее простой полудетской красотой не шла сейчас ни в какое сравнение с этой величавой, светловолосой женщиной, красота которой так поразила Радмира еще при первой встрече. Зоряну он быстро забыл, как только сердце его наполнилось той болью, которую он испытал при потере своих близких. Да и Зоряна недолго горевала по парню. Молодой рус Чеслав стал новой ее страстью, которой она отдалась всей своей душой. Сейчас Радмир стоял и смотрел на стоящую рядом, но в тоже время такую далекую недоступную для него женщину, и в его горле словно застыл комок.

— Брата нет. Он завтра обещал быть. То есть приедет завтра.

Радмиру показалось, что голос Асгерд дрожит. Но, тут же устремив свой взгляд в сторону, женщина снова приняла гордый и величественный вид и сурово сказала.

— Можешь передать свое поручение мне, а я скажу о нем брату, а нет, так ступай и приходи завтра. Если хочешь, — женщина вновь смутилась, осознав, что она только что назначила новую встречу так приглянувшемуся ей парню.

— Да-да, я завтра, завтра приду. Прости, боярыня, что потревожил тебя и людей твоих, — Радмир попятился задом, кивая головой, — Завтра приду обязательно, к брату то есть.

Оказавшись на улице, молодой дружинник вздохнул полной грудью, переводя дух. Наедине с хозяйкой дома он потерял все свое самообладание и теперь испытал настоящее облегчение.

— Коня веди, — крикнул Радмир местному мужику, вскочившему при виде гридня с низенькой деревянной лавки.

Тот поспешил привести Щелкуна, который, увидев хозяина, ткнулся ему мордой в лицо.

— Ну чего ты, дурашка, всего меня перемазал слюнями своими, — ласково потрепав своего питомца за шею, произнес юноша, — Пойдем, завтра нам тут быть велено.

Не садясь в седло, а ведя жеребца на поводу, Радмир вышел за ворота.

— Стой, гридь. Дело у меня к тебе, — услышал замечтавшийся юноша грубый окрик, раздавшийся у него за спиной.

7

Ветки костра сухо потрескивали, и легкий дымок поднимался вверх, растворяясь в потоках прохладного ночного воздуха. Запах жареного мяса приятно щекотал ноздри и вызывал острое чувство голода. Брошенное в костер новое полено подняло над ним небольшой столб из искр, которые, разлетевшись в стороны, исчезли в ночной темноте.

Все четверо сидели у костра в предвкушении долгожданного ужина. Троих из тех, кто его пленил, Кнуд видел впервые. Бородатый, русоволосый, с курносым, слегка рябым лицом мужик внешне напоминал кривича, его звали Заруба. Двое других, судя по говору, были из мери. Их имена были труднопроизносимы для нурмана, но все окружающие называли их Позеем и Учаем. Эти двое были чем-то похожи друг на друга, и Кнуд сделал для себя вывод, что они братья. Старший из этой парочки, пухлощекий здоровяк с могучими плечами и толстой шеей, сидел сейчас на расстеленном на траве потнике[36] и резал острым ножом здоровенную краюху хлеба. Второй мерянин, помоложе, был худощав, жилист, и, глядя на его тренированное тело, можно было сказать, что он не простой деревенский мужик, а воин. Неподалеку, освещаемые светом луны, паслись стреноженные кони, перебредавшие с места на место в поисках новой порции свежей и сочной травы. Третьего мерянина, Челигу, Кнуд знал довольно неплохо. Хитрый и услужливый слуга Страбы, выполнявший для него особые поручения, был знаком большинству людей, находящихся в услужении у боярина. Его знали все, но в тоже время никто не знал о нем ничего. Он не жил в боярских хоромах, а значит и не был его челядником. В гриднице, где жили дружинники боярина, он тоже никогда не показывался, хотя, судя по повадкам и выправке, Челига был воином, и к тому же неплохим. В то время, когда они жили в лесу в ожидании предстоящего покушения на князя, Челига приходил несколько раз с поручениями, но общался он только с Сигвальдом наедине. Одним словом, пленивший его прислужник Страбы был для скандинавского наемника человеком-загадкой.

Кнуд попробовал пошевелиться, но связанные в запястьях руки затекли настолько, что каждое движение причиняло боль. Ноги у нурмана были свободны, но это не особо облегчало его страдания. Пленный попробовал размять одеревеневшие пальцы, это принесло некоторое облегчение. Ему все было понятно без слов. Страба послал за ним этих людей, чтобы вернуть свое напрасно потраченное золото и убрать ненужного свидетеля. То, что его не убили сразу, наводило на мысль о том, что сперва Страба желает его допросить на предмет того, не поведал ли Кнуд кому еще тайну покушения на киевского князя.

«Эх, если бы не нога, — подумал нурман о своей ране, которая после того как он попал в плен, снова напомнила о себе, — может, и удалось бы от них уйти».

Наконец-то ужин был готов, и вся четверка принялась насыщать изрядно опустевшие за время преследования пленника желудки.

— А что в мешке-то у него? — как бы невзначай спросил у сразу же насторожившегося от этого вопроса Челиги старший из братьев. — Вроде звенело что-то.

Когда преследователям удалось связать бывшего дружинника боярина Страбы, именно Позей первым снял с пленника его мешок и заподозрил, что в нем не только еда и одежда. Челига тогда буквально вырвал у старшего мерянина дорожную суму нурмана и лично осмотрел ее содержимое, не показывая остальным.

— Пленник и все его вещи — мои, — ваше дело было его поймать и доставить туда, куда я скажу. Тебе за это платят, Позей, а не за то, что ты задаешь лишние вопросы.

Челига, произнося эти слова, невольно поправил висевший на поясе меч, и это движение, безусловно, не осталось незамеченным для всей оставшейся троицы.

— Да я что, я ничего. Так, интересно просто, на какую дичь столько времени охотились.

— Так, может, правда есть там что полезное, может, скажешь, что прячешь, — поддержал своего старшего брата младший мерянин. — В самом деле, столько по лесам рыскали, жизнью рисковали, а плата-то не больно уж высока.

— Сказано тебе, не суй нос куда не следует, а то я тебе его отрежу, — сурово произнес вконец разозлившийся Челига, сделав угрожающий жест ножом, которым только что резал приготовленную на ужин дичь.

Учай только пожал плечами и снова принялся за еду. Они с братом давно уже знали Челигу и, признаться, немного побаивались этого таинственного вояку. У него всегда водились деньги, и порой не задумываясь, он мог пустить в ход свой нож, которым пользовался даже чаще, чем мечом, всегда висевшем на поясе. Несмотря на то, что оба брата тоже были парнями не робкими, их основным оружием были топоры да луки, они не владели мечом, а были простыми татями, готовыми за достойную плату пуститься в любую авантюру. Челига часто нанимал Позея и всегда платил пусть не очень большую, но все же приличную плату за его неприглядную и грязную работу.

— А ты чего тут расселся, или тебе тоже мало платят? — зло прикрикнул Челига на молчавшего все это время Зарубу, — иди вон лучше пленника проверь. — Вдруг развязался, так не успеете глазом моргнуть, он вам тут всем глотки перережет.

— Пожрать не дадут, — недовольно проворчал вечно угрюмый кривич, поднимаясь со своего насиженного места.

Он молча обтер жирные руки о траву и отправился к тому месту, где лежал связанный Кнуд.

— Все заканчиваем, теперь всем спать, ты, Позей, сторожишь первый, — и Челига, расстелив на земле свой толстый плащ, начал устраиваться на ночлег прямо под открытым небом.

Через несколько минут все, кроме часового, уснули.

8

Кнуд проснулся от резкого окрика. Он открыл глаза и, приподнявшись на локтях, увидел промелькнувшую возле костра тень.

— Там же куча монет, золото, — кричал Позей. — Мы можем все это поделить, и тогда мы будем купаться в роскоши всю оставшуюся жизнь.

Старший из братьев мерян стоял перед разбуженным Челигой сжимая в руке нож. Слуга Страбы держал в руках сумку Кнуда, в которую, пока он спал, успел слазить предприимчивый и любопытный Позей. Меч Челиги, отброшенный ногой его противника, лежал в стороне, и поэтому в руках у боярского слуги откуда ни возьмись появился нож. Разбуженные криками Учай и Заруба вскочили со своих нагретых телами мест и спросонья пытались осознать, что же происходит. В глазах у Челиги сверкнула злая усмешка, и он, не дожидаясь пока Позей предпримет следующий шаг, ударил его тяжелой сумкой по руке. Монеты в мешке звякнули, мерянин выронил нож, а Челига со змеиной быстротой выбросил вперед свою вторую руку. Сверкнула сталь, и длинный клинок обагрился кровью. Позей с искривленным от боли лицом упал. На секунду все остальные с ужасом застыли на своих местах.

— Брат! Ты же брата моего убил! — не веря в происходящее, закричал младший из братьев.

Челига не торопясь поднял лежавший в стороне меч и, обнажив его, повернулся лицом к Учаю, который, в свою очередь, схватил топор и бросился на убийцу брата. Тот сумел уклониться от атаки и попытался достать противника мечом, но молодой мерянин тоже был не новичком в воинском деле. Он ловко увернулся, и оба недавних соратника, ставшие теперь врагами, принялись молча кружить по поляне, выискивая слабое место в обороне врага. Челига был удивлен прыти молодого бродяги, которого он по совету старшего брата взял на это дело. С Позем Челига не раз прокручивал свои темные дела, а вот Учая использовал первый раз. Так легко расправившись со его здоровяком-братцем, который отяжелел и стал слишком неповоротлив в последнее время, Челига почувствовал,

что сейчас ему может прийти конец — противник его слишком быстр.

— Может, договоримся? — тяжело дыша, спросил главарь перессорившегося воинства. — Тебя кто же так ловко биться научил?

— Не договоримся мы с тобой, собачий сын, — зло скрежеща зубами, произнес молодой мерянин. — Ты брата моего убил, — он дышал ровно и был все так же быстр, как и в начале схватки. — А биться меня нурманы учили, была у нас в деревне парочка залетная. А для нурмана топор — любимое оружие. Бог их Торя больно уж это оружие любит, — исказив имя скандинавского божества[37], произнес Учай, потрясая своим топором.

Челига продолжал пыхтеть и, опустив меч, словно совсем выдохся, указав в сторону Кнуда, произнес:

— Вон тоже нурман, только топора у него нет.

Простоватый Учай повернулся в сторону пленника, не поняв подвоха. Челига, усталость которого оказалась напускной в тот же миг прыгнул вперед и сделал длинный выпад. Меч его вошел в грудь врага по самую рукоять.

— Дурак. Махать топором — это только полдела, побеждать нужно еще и головой, — и провернув меч в ране, Челига с силой вырвал его из тела осевшего наземь врага.

Он был горд собой. Он сумел победить молодого и сильного противника использовав не только свою силу и опыт. Он был хитрее, поэтому до сих пор жив, а поверженный враг валяется у его ног. В этот момент что-то больно врезалось ему в спину. Как он мог забыть про оставленного без внимания кривича. Челига, повернувшись, опустился на колени и посмотрел на своего убийцу.

— Ты не понимаешь, кто стоит за мной, тебя теперь за это золото из-под земли достанут и в пыль сотрут.

— Ты бы поменьше людям слов гадких сказывал. А то кричишь вечно, да обидеть доброго человека норовишь, — Заруба со спокойным видом вытащил из тела Челиги свой простенький нож с костяной ручкой и широким кованым лезвием, который он мгновенье назад ловким броском метнул в спину своего подельника. — Хоть и платил ты нам, да не больно я любил тебя.

Заруба спокойно приподняв голову Челиги, полоснул его ножом по горлу, как будто свинью, а не человека резал.

— Этих, правда, я тоже не больно любил. Дурные они какие-то, бешеные, — имея в виду погибших братьев — мерян, продолжил свой монолог Заруба. — Так что мне их тоже не жаль. А золотишко мне самому теперь сгодится. А то, что кто-то искать меня станет, так ты же сам говорил, что про нас, наймитов своих, никому не сказывал, как и нам про того на кого сам батрачишь. Искать вот его будут, нурмана беглого, ведь он золото украл. Мне нурман этот плохого не сделал, так что пусть живет, да и вас когда найдут, на него подумают, а я тем временем далеко уж буду.

Сказав это, Заруба побрел к коням и через некоторое время, забрав коней и мешок с золотом, исчез для Кнуда и оставленных на поляне мертвецов навсегда.

— А ведь он прав, — выслушав прощальный монолог уехавшего кривича, подумал оставленный на поляне среди мертвецов нурман. — Страба найдет Челигу и нанятых им мерян. Не обнаружив при них денег, он подумает, что золото забрал Кнуд, и поэтому пошлет новых людей по его следу. Из этого следовало только одно — пока мертвецы не обнаружены и коварный боярин не нанял новых убийц, он — Страба — должен умереть.

Кнуд пополз к мертвецам в поисках чего-нибудь, что помогло бы ему избавиться от опостылевших тугих пут, стягивающих его руки.

Глава пятая

1

Его звали Горемысл. Тучный, невысокий коренной варяг из родовитых бодричей, он стоял перед Радмиром и смотрел на парня свысока. Рядом с разодетым в богатые одежды почтенным мужем стояла парочка слуг, облаченных в менее дорогие, но тоже вполне приличные наряды. Оба сопровождающих варяга были вооружены короткими мечами, кроме того у них на поясах висели дорогие кинжалы. У самого Горемысла на поясе висела длинная кривая сабля, изготовленная восточными мастерами, ножны и рукоять которой были отделаны драгоценными камнями и оторочены золотой насечкой.

«Не оружие, а украшенье бабское, — подумал Радмир, бросив взгляд на саблю окрикнувшего его варяга. — Как с таким воевать-то? Разве что враги от блеска тех каменьев зрение потеряют».

На шее престарелого красавца висела золотая цепь толщиной с большой палец, которую он то и дело теребил своей левой рукой. Правую грозный воин держал на рукояти своей драгоценной сабли. Радмиру Горемысл был немного знаком. Он не раз видел его при дворе юного княжича, и по словам более старых вояк, вроде Сбывоя, сей почтенный муж был когда-то неплохим воином. Но с годами этот богатырь отяжелел, обленился и чаще вел светские мудреные беседы да торговлю, пополнявшую его богатства и приумножавшую владения, полученные им еще от самого Рюрика.

Радмир отвесил собеседнику почтительный поклон.

— Чем обязан, боярин, что за дело у тебя ко мне?

— Да вот спросить тебя хочу, что ты тут, возле этих хором, крутишься? Какие у тебя тут дела могут быть?

— Не серчай, почтенный господин, дела те не мои, а княжьи. А делиться теми заботами, которые меня сюда привели, мне не велено. Кому надобно — о том поведаю, а тебе не могу.

Радмиру сразу не понравился этот напыщенный боярин, своим поведением и манерой общения напоминавший ненавистного Страбу.

— Совсем гридь княжья от рук отбилась. Не чтит мужей уважаемых да почтенных. Вот я возьму, да и княжичу нашему пожалуюсь, что грубишь ты да старшим почтения не кажешь.

— Воля твоя, боярин, жалуйся, только я тебе все одно ничего не скажу. Ты хоть и муж важный да знатный, а мне все равно не указ. Мне князь наш — голова, командиры и вожаки наши дружинные, перед ними и ответ держать.

— Ты смотри, какой наглец, ну я тебе припомню, — взбешенный ответом парня Горемысл топнул ногой. — Попомнишь меня еще, точно все Игорю расскажу, смотри у меня, а здесь, возле хором Свенельдовых, я тебя чтобы больше не видел, а то…

Радмир не дослушал последних слов знатного варяга, потому что мгновение назад вскочил в седло и уже вовсю мчался доложить Сбывою, что не смог выполнить его волю.

«Чего это пузан этот ко мне пристал, — думал Радмир, въезжая в ворота княжеского двора. — Всем им слова ни скажи, только поклоны бей да угождай во всем».

Сбывой, услышав отчет от своего гонца, повелел тому завтра с утра снова съездить к Свенельду и дожидаться там его возвращения. Про инцидент с Горемыслом молодой дружинник никому не сказал.

Весь оставшийся день и почти всю ночь юноша думал о прекрасной сестре свейского боярина.

2

Они сидели в просторной светлице, в которой со всех сторон были большие окна, на каждом из них красовались расписные резные ставенки. Посреди комнаты стоял широкий стол, накрытый шелковой красной скатертью, вокруг которого суетилась парочка боярских прислужников.

Оба, хозяин и гость, восседали на удобных дубовых стульях с высокими резными спинками. Посреди светлицы между столом и побеленной печной стенкой, служившей для обогрева помещения, лежала огромная медвежья шкура с оскаленной пастью. На столе стояли серебряные кубки с заморскими винами, мясо, дичь, сладкая выпечка и другая, очень редкая по тем временам снедь.

— Знатные у тебя хоромы, боярин и пища у тебя знатная, — обращаясь к хозяину, произнес Горемысл, запивая терпким виноградным вином гусиную ножку. — Даже терем с балконом построил, любо-дорого смотреть.

Тяжело вздохнув, Горемысл потянулся за очередным куском пирога с гусиной печенкой. Страба, сидящий напротив, поглядывал на гостя, попивая вино.

— Так ведь и у тебя, боярин, хоромы-то вроде не хуже моих, мастера-греки строили. Кучу золота, наверное, в них вложил?

— Ох, и не говори, друг, много денег ушло на новые постройки. Много, — тучный варяг озабоченно покачал головой. — А дела-то торговые все хуже и хуже идут, одни убытки от торговли. У тебя-то с этим вроде бы проблем нет, вон я слыхал, недавно ладьи твои от греков пришли, да доверху товаром груженные. Как ты так удачно торговлю ведешь аль у тебя секрет какой? — Горемысл, хитровато прищурившись, с интересом посмотрел на Страбу.

— Какой секрет, просто удача с моими купцами да охрана надежная, вот торговля-то и идет да люди лихие, до чужого добра охочие, на мои товары не зарятся, а кто зарится, тот побаивается. Охрана-то у меня надежная, нурманы да варяги, кто ж с ними сладит.

— Да, дружина-то у тебя славная, и земли на прокорм тебе Рюрик хорошие отдал, говорят, три шкуры со славян твои удальцы-дружиннички дерут? Народец-то, дескать, недоволен.

— На то он и народец, чтобы землю пахать да дружину кормить, а недовольных и укоротить можно. А ты сам-то что так прибедняешься? Дружина у тебя тоже немалая, да и торговля вроде бы неплохо продвигается, а коли денег мало, так вон князюшка наш — Олег — в поход, говорят, собирается. Большую дружину кличет, всех под свои знамена зовет. Садись на коня, собирай дружину да воев из мужичков своих и отправляйся в новые земли. Война нынче — дело самое прибыльное.

— Какая война, стар я стал, на коня-то с трудом влезаю, — тучный гость похлопал себя по круглому животу. — Людей-то я Олегу дам и командиров назначу, попробуй не дай, князь-то наш на расправу лют. Это тебе хорошо, ты при княжиче, он малец еще, ему в бой идти не надобно, да и тебе вместе с ним.

— Ну, а коли стар, говоришь, зачем тебе богатства-то?

— Да как зачем. Прошлую весну жена у меня померла старшая, так вот решил я еще одну жену взять из знатного рода, поэтому и на войну мне никак нельзя.

— А кому же честь такая выпала? — усмехнулся Страба, глядя на незатейливого жениха.

— Асгерд, сестре Свенельда, боярина свейского. А что, и богата, и рода знатного, да и к князю нашему их род приближен. Да и вдовая она, говорят, уж второй год.

— Этот пузатый выскочка — жених Асгерд, — Страба прикрыл рот рукой, чтобы не прыснуть со смеху. — Да она же на него и смотреть не станет.

— А что, роду я знатного, не беден, при княжиче молодом всегда, — продолжал рассуждать Горемысл. — Так я вот и подумал, может, поможешь мне в этом деле. Ты при Игоре, считай, первый знатный муж, не смогут Свенельд и Асгерд отказать, коли ты за меня попросишь да посватаешься, а я век признателен буду, отблагодарю, чем смогу.

Страба начал судорожно рассуждать, как же отказаться от столь неожиданной просьбы, чтобы просящего не обидеть.

— Только вот сомненья у меня есть, — продолжал престарелый жених. — Я тут сегодня поутру к ней домой, к Асгерд то бишь, захаживал, напрямик не сказал, но намекнул, стало быть, а она в ответ ничего. Братца-то её на месте не было. Но вот перед тем, как я к ним в хоромы-то вошел, возле дома паренька встретил из дружинников Олеговых.

Страба с трудом сдерживал смех.

— Что, к невесте твоей уже добры молодцы похаживают, пока ты сватов подыскиваешь?

— Вот именно, чего он там крутился? — не замечая иронии хозяина, размышлял простоватый гость. — Говорит, что по делам княжьим, а каким — не сказал. Да еще наглый такой, глазищи дерзкие, ты его знать должен. Он же недавно Сигвальда, дружинника твоего бывшего, убил, когда князя стерег после попойки Игоревой.

Страба сразу насторожился. Дело принимало интересный оборот.

— Если она молодых парней принимает, так зачем же мне такая жена нужна? — совсем уже разболтался захмелевший варяг. — А если правда по делам, то дело другое. Ты не знаешь часом, чего этот деревенщина у Асгерд делать мог.

— Я-то не знаю, но на твоем месте непременно бы узнал. Если они и вправду полюбовники, так наказать его нужно. А раз говоришь, что он еще и нагрубить тебе посмел, так точно не надо такого прощать. Ты у нас, говорят, воин славный, хоть на коня и почти и не садишься сейчас, так мы, варяги, всегда пешими бились и как бились!

— Да он же, говорят, самого Сигвальда Эриксона зарубил, где мне с ним биться, стар я стал для ратных дел.

— Стар не стар, а силушка-то есть еще, — Страба похлопал гостя по широкой спине. — А гридь этот молодой еще да неопытный, из славян примученных, из радимичей. А они никогда меча и сабли в руках не держали, борона да соха — весь их арсенал. А Сигвальда, скорее всего, не он, а князь сам и сразил, он ведь в сече той изрядно мечом помахал, а князь у нас, сам знаешь, какой воин славный.

Страба разразился целым потоком красноречивых похвал в адрес своего гостя, перечисляя и приукрашивая все его былые подвиги и заслуги. С Рюриком, дескать, в походы ходил, славу и богатства мечом добыл. Подвыпивший Горемысл разошелся, сам уверовав в то, что говорил ему хитрый Страба.

— И в самом-то деле, чего это я, если узнаю, что этот гридь к моей невесте пристает, ох не поздоровится молодцу. Завтра же пойду к Свенельду сватать сестру его, а если опять мальчишку этого встречу, вызову его на бой, тогда Асгерд по-другому на меня смотреть станет, поймет, кто чего стоит.

Так оба собеседника просидели за столом до глубокой ночи, изрядно накачав себя вином, и Горемысл, уснув прямо за столом, остался ночевать в доме своего гостеприимного приятеля.

3

Одетый в свои лучшие одежды, подпоясанный шелковым красным поясом, с мечом на боку, на этот раз Радмир загодя остановил коня перед домом, дав ему и себе перевести дух. Как он ни старался, но волнение и легкую дрожь в коленях побороть не смог.

Он въехал в ворота и огляделся. Боярская челядь занималась своими делами. Между дворовыми постройками, хлевами и амбарами бегали несколько человек прислуги, задавая корм скоту да перетаскивая от одного строения к другому какие-то вещи и мешки. Одним словом, сегодня молодой дружинник не произвел такого переполоха, который случился по его приезду днем раньше. Сегодня его встретила сама хозяйка. Асгерд вышла на крыльцо, как только Радмир въехал в ворота. Перед ступеньками молодую хозяйку ждал тот самый мужичок, которому вчера Радмир вверил своего любимого Щелкуна. Только теперь боярский слуга держал под уздцы оседланную пегую красивую лошадку с тонкими ногами и белым пятном во лбу.

— А, это снова ты! Братца моего нет еще, человек от него был, сказал, еще на день задержится, — словно только сейчас заметив прибывшего всадника, с улыбкой произнесла Асгерд. — Ну что, раз уж приехал, составишь мне компанию, я вот лошадь свою новую решила объездить немного, хочу за город выехать покататься.

Радмир не поверил своим ушам от свалившегося на него счастья.

— Как прикажешь, боярыня, все равно мне брата твоего дожидаться велено.

— А что же ты, матушка, нас заранее не предупредила, вон дружиннички все дрыхнут еще, погоди малость, сбегаю, подниму кого-нибудь в охрану тебе, — засуетился слуга.

— Не нужна мне стража, я и сама за себя постоять могу, — и молодая женщина, отодвинув накинутый на плечи плащ, продемонстрировала окружающим висящий у нее на поясе кинжал с дорогой отделкой.

— Как же так, а если худое случиться с тобой или люди лихие нападут? Вон братец-то твой всюду с охраной ходит, хоть и сам воин знатный. Не губи, родимая, дозволь людишек кликну.

— Не бойся ничего, а от татей разных да людей лихих меня вот он стеречь станет, — и задорно посмотрев на опешившего Радмира, спросила. — Ну что, герой, будешь меня охранять или как?

— Жизни не пожалею, боярышня. Не волнуйся, все для тебя сделаю.

После этих слов Асгерд ловко, по-мужски, запрыгнула в седло и, пришпорив свою лошадку, величаво выехала за ворота. Радмир молча последовал за ней.

— Надо же, охранник. Да от таких охранников тебя в первую очередь и надо остерегать, — недовольно пробурчал заботливый слуга. — Влетит нам от Свенельда, ох, влетит.

По улицам города они ехали молча, стараясь не привлекать внимания окружавшего их киевского люда. Выехав за город, Асгерд пустила свою лошадь в галоп, и Радмиру пришлось слегка пришпорить Щелкуна, чтобы не отстать от своей прекрасной спутницы.

Кони несли их вперед по проселочной дороге, слегка разбитой проходившими здесь ранее возами и телегами, на которых горожане и приезжие гости стольного града ежедневно возили свое имущество и товары. По обеим сторонам дороги колыхались под порывами ветра слегка пожелтевшие от солнца, но все еще окрашенные яркой зеленью высокие травы. Вдалеке виднелись засеянные поля, золотившиеся колосьями злаков. Небольшие еловые лесочки чередовались с шелестящими листвой осиновыми рощицами. Дорога уходила вдаль и упиралась в горизонт, над которым легкой пеленой нависали белые пушистые облака, плавно переходившие в голубую бескрайнюю ширь.

Асгерд остановила свою лошадку и посмотрела вверх. Высоко-высоко в небе, оглашая землю своим громким криком, летели журавли. Радмир тоже остановил коня.

— У нас на севере, в землях, где я родилась, нет такой красоты, — голос женщины непривычно дрожал. — Там, конечно, тоже очень красиво, и я любила свою родину, но здесь все другое. Тут нет холодного моря, посылающего на людей штормы и бури, в которых гибнут моряки и воины, нет фьордов, окруженных прибрежными скалами, над которыми кружат чайки и другие морские птицы. — Асгерд усмехнулась. — Ты не поверишь, только здесь я впервые увидела журавлей.

— Там, откуда я родом, много журавлей, — ответил юноша, не найдя никаких других слов.

— Только не думай, что я не тоскую по своей родине, просто глупо это — тосковать по тому, чего никогда не будет. Ведь теперь мой дом здесь, и назад я не вернусь никогда. А где твой дом? Расскажи.

— Наверное, мой дом тоже теперь здесь, поскольку там, откуда я родом, у меня не осталось никого: родители, друзья — все погибли.

— А любовь, была любовь?

— Не знаю, была ли это любовь, только нет ее больше.

Они оба слезли с коней и просто шли по ровному полю, касаясь руками высокой травы.

— А чем ты так рассердил Горемысла, он вчера пришел ко мне и все делал какие-то намеки, будто сватать меня собрался, а потом стал про тебя расспрашивать. Что за воин, зачем приезжал? — Асгерд рассмеялась.

— А ты что? Что ответила ему?

— Что я ему отвечу, все как есть, приезжал к брату по поручению княжьему.

— Да я не об этом, по поводу сватовства, что сказала? — в глазах юноши была тревога.

— Ах, ты об этом. Да зачем он мне, старый, толстый, да и род наш повыше его по положению будет.

Асгерд сразу заметила, что после последних ее слов молодой гридь весь напрягся.

— А ты, что ревнуешь?

Радмир еще сильнее напрягся и сжал кулаки. Его спутница не знала, что и сказать. Ей безусловно нравился этот молодой и красивый воин, но женщина понимала, что все это просто мечты, и это ее безгранично раздражало.

— Довольно. Нам пора возвращаться.

Обратно они ехали молча до тех самых пор, пока не въехали в распахнутые ворота Свенельдовых хором.

4

— Я же говорил тебе, чтобы тут носа своего не показывал! — толстый боярин весь позеленел от гнева. — Ты вчера мне надерзил и сегодня крутишься здесь, несмотря на мое повеление.

После этих слов Радмир тоже начал терять терпение. Горемысл встретил их в дверях боярского дома. Накануне утром он заявился к Асгерд с твердым намерением просватать молодую свейскую вдову, но услышав от прислуги, что та уехала за город с княжьим дружинником, пришел в ярость. Голова его еще гудела после вчерашней попойки, но уходить он не пожелал, увидев возвратившуюся с прогулки парочку, Горемысл был готов на все.

— Уймись, боярин, я же говорил тебе — не указ ты мне, — Радмир все больше и больше выходил из себя.

Теперь зная, что этот толстяк собирается сватать так приглянувшуюся ему женщину, юноша с трудом сдерживал свой гнев.

— Ты деревенщина, нищета безродная. Куда лезешь, на кого заришься?

— Сказано тебе, уймись, ты на моей земле, а командуешь, как будто у себя дома! — выкрикнула Асгерд, задетая наглостью своего новопровозглашенного жениха.

— Сама уймись, связалась с каким-то босяком, посмотрим, что братец твой скажет. А на моей стороне и Страба-боярин, и сам княжич будут! — истошно орал Горемысл.

— Тебе, собака, за босяка ответить придется и за то, что хозяйку дома оскорбил, — вконец вышел из себя Радмир.

— Что? Ты! Грозить мне! — при этих словах Горемысл выхватил свою дорогую саблю и бросился с ней на стоящего на краю крыльца Радмира.

Дело зашло слишком далеко. Молодой гридь действовал мгновенно. Он не стал прибегать к оружию, поскольку противник был слишком тяжел и медлителен. Юноша просто уклонился от удара, поднырнув под правую руку врага и отведя ее за локоть в сторону, с разворота ткнул правой ладонью противника в плечо. Этим все могло и закончиться, но Горемысл, потеряв равновесие, оступился и, кубарем слетев с высокого крыльца, всей своей массой грохнулся на землю.

— Не дышит, — подбежав к боярину, сообщил один из сопровождавших его слуг.

— Похоже шею свернул, — вставил слово прислужник Асгерд, наблюдавший всю эту сцену. — Худо дело, ох худо.

— Родичи убитого будут требовать княжьего суда над убийцей, — указав рукой на Радмира, произнес второй слуга Горемысла.

Асгерд стояла бледная как труп.

— Садись на своего коня, скачи в центр города, туда, где рынок. Где первый раз мы встретились с тобой, когда вы с нурманами ссору затеяли. Последний дом по левую руку на этой улице. Женщина откроет, скажешь, от меня. Она спрячет тебя. Я приду к тебе, скажу, что дальше делать. Князя в городе нет, защитить тебя некому, — Асгерд говорила шепотом, чтобы ее мог слышать только Радмир. — Езжай, не задавай вопросов, иначе не сносить тебе головы.

Радмир вскочил в седло и выехал со двора под осуждающие крики слуг погибшего боярина.

5

Радмир нашел дом, про который говорила Асгерд, без особого труда. Старая избенка, окруженная невысоким тыном, то там, то здесь покосившимся от старости, представляла собой обветшалое строение с пожухлой соломенной крышей восьми венцов в высоту, состоящее из двух клетей, соединенных сенями. Позади этого неприглядного домика стоял небольшой сарай, из которого раздавалось жалобное блеяние коз и кудахтанье кур. Сама изба, не имевшая трубы и отапливаемая по-чёрному, вся перекосилась, а осиновые венцы везде дали широкие трещины.

Юноша спешился, и, отворив калитку, вошел во двор. Он окликнул хозяев, но ему никто не ответил. Привязав коня под соломенным навесом, который примыкал к сараю, молодой гридь подошел к входу в избушку и громко постучал в дверь. Через несколько минут по какому-то шороху в доме понял, что жилище обитаемо. Внутри громыхнули какие-то горшки, по всей видимости, задетые хозяевами, и скрипучий старческий женский голос произнес:

— Кто там прётся на ночь глядя? Я гостей не жду.

— Меня прислала боярыня Асгерд, сказала, что тут мне смогут помочь.

После этих слов дверь слегка приоткрылась, и сквозь щель Радмир увидел старуху с седыми спутанными волосами, свисающими на лоб. Хозяйка долго рассматривала гостя подслеповатыми глазами.

— Воин? От хозяйки пришел, говоришь? Ну, входи, входи, — в голосе старухи слышалось удивление.

Низко пригнув голову, Радмир прошел в помещение.

Внутри этого убогого жилища сохранялась такая же атмосфера запущенности и нищеты. Нависающий над головой, покрытый сажей потолок с узкой дымницей[38] заставил высокого дружинника сгорбиться. Запах гари и сырости резко ударил в нос. Всюду на стенах и под потолком висели какие-то амулеты, обереги из костей животных, клочков кожи и перьев птиц. На полках стояли вырезанные из дерева и кости фигурки зверей и каких-то неизвестных Радмиру божков.

— Проходи сюда, садись, — старуха указала рукой на невысокую лавку, стоящую в углу. — Говори, зачем тебя моя госпожа прислала. Чем я могу помочь, от меня ведь теперь толку мало, сама еле хожу.

— Укрыться бы мне на время, вот с чем я пожаловал. Боярыня сказала, что здесь безопасно.

— Укрыться — это можно, ко мне сюда никто не захаживает, не больно людям жилье мое нравится, — старуха разразилась скрипучим смехом. — Располагайся, хозяйке моей мне угодить завсегда приятно.

— Мне бы коня напоить да корму ему какого задать, а то не успел я.

— Воду во дворе в колодце найдешь, а овса для вас у меня нет, твой-то конь, поди, сена не ест, а у меня только сено, я ведь коз держу.

— Ничего, и сено сгодиться, нам теперь выбирать не приходится, — и Радмир вышел во двор.

— Коня потом в сарай заведи, а то забор у меня невелик, по коню тебя признать могут, — крикнула в ответ хозяйка дома.

Напоив и накормив Щелкуна, Радмир спрятал своего четвероногого друга в сарае и только после этого снова вошел в избу.

— Да, гость у меня — явление редкое, — сидящая возле горящей лучины старуха с грустью посмотрела на свои сморщенные руки. — Спрашивать, что за беда у тебя, не стану, захочешь — сам расскажешь.

Голос хозяйки оторвал парня от грустных мыслей.

— Ты, наверное, думаешь, что беда твоя самая страшная, и сердце свое терзаешь. Вижу я это по глазам твоим. Печаль в них страшная, — старая женщина разразилась тяжелым хриплым кашлем. — Только я тебе скажу так. Молод ты и силен, конь у тебя боевой, одежа, доспех воинский, меч, кровь в теле играет, а значит, пока жив, нужно бороться и не предаваться горю, а то сгинешь и сам себя сгубишь.

Радмир внимательно слушал слова старухи. Она продолжала.

— Я ведь тоже молодой когда-то была и из себя была недурна, от парней отбою не было. Не веришь? — в запале вскрикнула старуха, заметив улыбку юноши. — А, ладно, — женщина махнула рукой. — Я не обижаюсь. Только если хочешь, расскажу тебе историю свою, меня это развлечет, да и у тебя мыслей тяжелых поубавится.

6

— Мы, народ суоми[39], на севере живем. Охотимся на зверя, рыбу добываем. Деревня, откуда я родом, маленькая совсем была, всего несколько семей, все охотники да пастухи. А пасем мы не коров да коз, как здешний люд, олень — наше главное животное. Он и молоко, и мясо нам дает, а из тех шкур оленьих мы жилища свои строим, леса-то мало на севере, таких домов мои соплеменники не строят, — старуха указала рукой на стену избенки, служившей ей домом.

Юноша внимательно слушал рассказ старой хозяйки, которой было в радость поделиться хоть с кем-то своими воспоминаниями.

— Жили мы, горя не знали. В реках рыба не переводилась, оленям корма хватало, правда, зимы у нас лютые, не такие как здесь. Но мы народ к холодам привычный, да и скотина наша рогатая тоже морозов не боится. Мужчины наши охотники были, воевали с соседями редко, всего нам хватало, а раз хватало, то и убивать друг друга незачем. Жениха мне родители нашли, свадьбу играть хотели. Только беда к нам пришла, напали на деревню викинги датские. Приплыла лодка огромная под парусом с звериной мордой на носу, по бокам весла огромные, щиты круглые. А с лодки люди повыскакивали, все в железе, с оружием, мечами да копьями, в шапках железных. Сейчас-то я на всяких ратников нагляделась, ты ведь тоже из них, из воинов сам-то будешь, а тогда нам все в диковину были. Страху нагнали, — старуха хлебнула из ковша колодезной водицы и продолжила свой рассказ. — Народ-то наш весь к центру деревни согнали. Тех, кто противиться посмел, мечами посекли, остальных в колодки заковали. Потом пир устроили, мужиков наших пытали железом до смерти, где у кого какие запасы припрятаны, да только какие у нас запасы да богатства, все на виду. В общем, пытали мужиков так просто, забавы ради, а нас, девок да баб молодых, сильничали долго и жестоко. Я ведь тогда еще девицей была, а меня шесть человек по очереди всю ночь пользовали, — старуха поежилась от жутких воспоминаний. — Звери они, нелюди. А старший их ярл с бородищей косматой Торбёрном Сноррсоном звался, так он вот всех пленных железом калёным метить приказал. Вот она, метка его звериная, — и старуха, откинув со лба свисавшие на него седые волосы, показала юному дружиннику давным-давно выжженное клеймо в виде направленной вверх стрелы. — Руна эта первую букву имени его медвежьего означает[40]. Все мы потом трелями — рабами его стали. С тех пор ношу я клеймо и позор на своем челе. В трюмы нас погрузили и в земли его привезли. Нелегко жилось трелям у данов, работали с утра до ночи, туши китов, моржей и других зверей и рыб разных морских разделывали, потрошили, а из их шкур канаты плели, кровь из пальцев текла, ногти чернели и отваливались, а кормили рабов остатками мяса того вонючего. Страшная жизнь у невольников скандинавских.

В маленькое, прорубленное в стене оконце падал мягкий свет взошедшей на небо луны. Радмир за все это время не проронил ни слова. Где-то на улице залаяла собака.

— Всем трелям Торбьёрна нелегко жилось, а мне тогда тяжело вдвойне было. После набега того, когда нас в полон взяли, в чреве моем плод жил. Когда живот уж совсем большим стал, я сознание терять начала. Только после этого работу мне более легкую давать стали, помои убирать приходилось. Дитя мое на свет мертвое родилось, а я сама чуть кровью не изошла, но выжила как-то, боги, наверное, меня любили.

Радмир заметил, что, говоря о погибшем ребенке, старуха заплакала.

— Только день тот для врага моего, ярла Торбьёрна, роковым стал. На поселение его такие же викинги, как и он, напали, только те не даны, а свеи были. Такие же разбойники морские. Только для меня спасителями они стали. Главным у них покойный отец хозяйки моей нынешней был, ее да братца её Свениди, тогда еще не родившегося. Всех мучителей наших они побили, жилища их пожгли, добычу богатую взяли, а нас, рабов, стало быть, в свои владения привезли. Мне тогда повезло. Как в фьорд их приехали, узнал свейский ярл, что, по-видимому, за какие-то дела его недобрые наказали боги его. При родах жена его померла, дочь маленькую лишь ему оставила. Вот тут-то я им всем и пригодилась. Стала я тогда кормилицей при дочке свейского викинга, а как девочка подросла, ярл свободу мне подарил, только я при них осталась. Куда я пойду с такой отметиной на лбу, до сих пор словно мозг огнем жжет. С тех пор как выкормила я Асгерд, при ней всегда была, а она меня всюду с собой возила, вот и сейчас заботится обо мне, хоть мне и жить-то уже не долго, похоже, осталось на свете этом, — старуху вновь затрясло от глухого сильного кашля. — А отец Асгерд другую жену себе взял из славянок. Она-то ему сына Свенельда и родила. Так что смотри, воин, так ли уж беды твои велики, мои-то, небось, поболе будут. Мне ведь только пять десятков минуло.

Радмир с удивлением посмотрел на хозяйку, которая выглядела никак не моложе семидесяти.

7

Так он провел у старой финки весь следующий день, и только к вечеру в дверь кто-то постучал. Радмир, услышав стук, напрягся и вытащил из ножен меч.

— Не пугайся, она это, хозяйка моя. Стук у нее условный, — и старуха отправилась отпирать дверь.

Вошедшая прошла в душную комнатку и откинула надвинутый на голову капюшон. Молодая женщина поприветствовала свою кормилицу и обняла ее.

— Твой дом совсем пришел в запустение, почему ты не хочешь, чтобы я подыскала тебе новое жилье? Как можно так жить? — Асгерд с ужасом оглядела ветхое жилище старухи.

— Ты же знаешь, моя хозяйка, мне не нужны роскошь и богатство, здесь спокойно и для меня это — самое главное.

— Надеюсь, мой гость тебя не слишком обременил, боюсь, что ему придется провести у тебя еще некоторое время.

— О, ты же знаешь, что для тебя я готова на все, ну а тем более, такая мелочь. К тому же, он молчалив и умеет слушать. Старики с годами становятся болтливы, и я не исключение, — усмехнулась финка.

— Мне нужно поговорить с тобой наедине. Выйдем во двор, только накинь что-нибудь, что помешает тебя узнать, — и, поманив Радмира за собой, Асгерд вышла во двор.

Юноша, накинув на голову капюшон, вышел во двор и проследовал к стоящему позади дома ветхому сараю, куда уже прошла его прекрасная спасительница.

Они стояли под крышей и несколько минут смотрели друг на друга. Рядом, почуяв запах хозяина, фырчал и бил копытами обрадованный Щелкун.

— Все плохо, как я и ожидала, — в голосе Асгерд слышалось волнение. — Тебя ищут люди покойного Горемысла, ты для них теперь кровник и они постараются убить тебя, если найдут. С ними люди тиуна из городской дружины. Я отправила человека к твоему командиру, он все знает и говорит, что постарается тебя защитить, но лучше тебе дождаться князя, он-то точно не даст тебя в обиду. Боярин Страба мутит воду и настраивает против тебя княжича. Говорит, что дружинники Олега совсем распоясались, теперь вот и людей знатных убивать стали безнаказанно. Требует от тиунов городских твоей поимки и немедленного строгого суда. Сегодня вернулся мой брат, новгородцы не дали городскую дружину, Свенди сказал, что не иначе греки к этому руку приложили. Олег в гневе, кличет добровольцев из новгородских людишек для похода, говорят, сердит очень, так что как приедет, до тебя ли ему будет, вот вопрос? Еще брат сказал, что все славяне южные к войне готовятся, не хотят под русов добровольно идти, значит, война долгой будет, затяжной. Крови много прольется.

— Значит, воевать будем, это хорошо, надоело мне в городе сидеть да всяким боярам кланяться, лучше врага бить, чем поклоны.

— А если убьют тебя, что тогда?

— Пусть убьют, все одно лучше, чем так… — юноша не успел договорить, потому что Асгерд прикрыла ему рот рукой.

— Глупый ты, молод ты. Жить тебе еще да жить.

Вторая рука женщины легла ему на плечо. Губы их соединились и, через несколько мгновений упав на сеновал и отдавшись порыву страсти, молодые мужчина и женщина позабыли на время об опасностях и бедах, которые готовила им суровая жизнь.

8

Олег вернулся только через неделю, и на следующий день после его приезда Асгерд прислала к старухе-финке гонца, который сообщил, что Радмир может возвратиться в княжью гридницу. Все это время юноша ждал свою спасительницу, но она ни разу больше не появлялась в доме бывшей рабыни. Простившись со старухой, юноша выехал с ее двора.

В княжеских хоромах была необычная суета. Весь маленький воинский городок словно превратился в один большой человеческий муравейник, где каждый выполнял свою задачу, важную и необходимую как ему самому, так и всем окружающим. Дружинники точили мечи, проверяли луки и другое оружие, а также начищали до блеска свои тяжелые шлемы и доспехи. Ржали кони, словно общее возбуждение и азарт передались этим отважным животным, которые, так же как и их хозяева, готовились к боевому походу. Прислуга таскала на спинах мешки и провиант, загружая им возы и телеги, которым предстояло сопровождать готовящееся к большому походу войско. Радмир встретил Сбывоя, который отдавал приказания воинам и отрокам, подгонял суетившихся вокруг слуг.

— А, явился, пропащая головушка. Ну, не буду тебя бранить, хоть и следовало, а лучше скажу тебе, что рад тебя снова видеть, — и матерый рус обнял своего молодого товарища. — Видишь, что у нас тут творится, к походу войско готовится. За городом ополчение новгородское лагерем стоит. Со всех концов вои в Киев спешат — с Ладоги, с Изборска, других городов и земель славянских, тех, что теперь под руку князя нашего встали. На днях воинство выступает, а ты прохлаждаешься где-то.

— Так я же не по своей воле, я же…

— Да ладно, шучу я, понимаю, что в беду попал, сочувствую. Только теперь, думаю, князь-то тебя прикроет. Не принято у нашего вождя свою гридь в беде бросать. Влетит тебе, конечно, зато жив остался да в кабалу вечную не попал. Виру-то за боярина убиенного, ох, большую назначить могли, век не расплатишься, а нечем платить, так и в неволю попасть можно. Ну ладно, ступай. Вон тебя в гриднице Горик со Свенельдом дожидаются, — произнеся эту речь, Сбывой продолжил руководить сборами.

Радмир поднялся на крыльцо и вошел в гридницу.

В конце длинного коридора он нашел ожидавших его Горика и юного Свенельда. На этот раз брат Асгерд был без своих привычных охранников.

— Наконец-то, явился, — стоявший у красного окна[41] Горик был непривычно суров. — Ну, здравствуй, друже, рады мы видеть тебя с головой на плечах, а не с обрубком.

— Приветствую тебя, Горик, и тебе, боярин, желаю здравия, — обращаясь к обоим воинам, произнес Радмир и покорно склонил голову.

Сидящий на широкой скамье Свенельд только кивнул головой в ответ.

— Ну что, поведаешь нам, товарищам твоим, где ты бегал, пропадал столько времени, и почему головушка твоя нынче к полу опущена? Вижу, не слишком торопишься рассказать, что натворить успел, — продолжал корить парня суровый рус.

— А чего ж не рассказать, — Радмиру начало надоедать то, что его отчитывают, как мальчишку.

Привычная гордыня начинала брать свое.

— Мне стыдиться нечего: боярин Горемысл на меня сам с саблей кинулся, после того как оскорбил и меня, и сестру боярина Свенельда, — указав на сидящего подростка, произнес с запалом Радмир. — В доме боярском я не по своей воле оказался, а по повелению Сбывоя, старшего нашего. Гонцом он меня туда направил, послание боярину передать.

— Вот именно, что послание передать, а не глазки боярыне строить да голову кружить, да еще шеи знатным мужам киевским сворачивать, как тем гусям, — Горик почти кричал.

— Так я… — попытался возразить парень, но Горик его перебил.

— Хватит, не для того я тебя искусству воинскому учил, чтобы ты бояр княжьих губил. Князь наш милостив, он тебя перед тиунами городскими обелил, не сам князь, конечно, а мы, люди его. Видаков нашли, которые подтвердили, что боярин на тебя первый с оружием кинулся. А ты, дескать, его не бил, а он сам оступился, — голос руса чуть потеплел. — Так что тебе не только жизнь спасли, а еще и от виры тебя избавили, которую ты бы всю жизнь свою выплачивал.

— Прими благодарность мою за то, Горик, век тебе благодарен за все, что ты для меня сделал, — сказал Радмир, прервав речь руса.

— Ладно, чего уж, ты вместо благодарности теперь проявить себя в делах наших воинских должен будешь. Видишь, какие теперь дела творятся. Послезавтра в поход выступаем, так что на сборы у тебя только день.

Радмир словно расцвел при этих словах подобревшего варяга.

— А про сестру Свенельдову забудь. Она тебя спасла, так что ты имени ее славного порочить не должен. Не ровня ты ей и не спорь, — Горик взмахом руки остановил попытавшегося возразить парня. — Вот и боярин, Свенельд, тебе тоже скажет.

Молодой свей поднялся со своего места.

— Все, что сказал Горик, правда, не забывай, покажешь себя воином настоящим, славу и богатство найдешь, — молодой скандинавский воин говорил степенно, и молодость его не принижала его величия. — Сегодня вечером в доме, где ты прятался все это время, тебя будет ждать Асгерд, это была ее просьба. Она сама все тебе скажет, поэтому приходи, я разрешаю вам проститься, но проститься навсегда. Я ухожу, до встречи, гридь, во всех последующих походах и боях, я рад, что ты на нашей стороне, — и Свенельд вышел из гридницы во двор, где по-прежнему кипели сборы киевского войска.

9

После того как Новгород отказал князю в помощи и не дал дружину, Страба опасался открыто встречаться с византийским купцом и поэтому назначил встречу не у себя в хоромах, а в небольшом крестьянском домишке, принадлежавшем одному из его прислужников, находящемся на окраине города. Он пришел на встречу без охраны, пешком, укутавшись в плащ, скрывавший его лицо. Хозяин избенки, тот самый вихрастый отрок по имени Меньшак, который прислуживал боярину при прошлой встрече с византийским посланником, открыл ему дверь и запустил внутрь. Страба, скинув плащ, прошел в комнату и огляделся. Обстановка комнаты, конечно же, не вызвала восторга у спесивого, привыкшего к роскоши боярина, но он понимал, что сейчас ему важнее всего скрытность, а не удобства и уют. Он прошел через сени и, войдя в комнату, по-хозяйски уселся за стол.

— В доме есть кто еще, кроме нас с тобой? — спросил боярин услужливого хозяина и, услышав в ответ, что они одни, удовлетворенно кивнул. — Мой гость будет с минуты на минуту, проведешь его ко мне, и будешь ждать во дворе до тех пор, пока мы не закончим, и не вздумай подслушивать.

— Что ты, что ты, боярин, как можно. Сделаю все, как ты велишь, — угодливо закивав головой, прислужник вышел из комнаты.

— Этот мальчишка Радмир почти уже был уничтожен, но в последний момент ему удалось избежать наказания за гибель этого простофили Горемысла.

Страба в задумчивости не заметил, как бесшумно открылась дверь, и посетитель тихо вошел в комнату.

— Ты напугал меня, грек. Вас что, учат так подкрадываться к людям?

— Ты же сам говорил, что встреча наша должна быть тайной, тогда к чему поднимать лишний шум? — Фотий хитро улыбнулся, снимая такой же, как у Страбы, плащ, и без приглашения опустился на соседнюю скамью.

За стеной послышался какой-то неясный шум, словно что-то упало на пол.

— Меньшак, я же сказал тебе не крутиться возле дверей, пошел вон, — рявкнул что было мочи разгневанный Страба.

— Ну да, пожалуй, ты прав, — снисходительно продолжил разговор боярин, уже обращаясь к своему гостю. — Ну, так что ты хотел от меня на этот раз?

— Всего лишь беседы, мой друг, разве не могут старые приятели встретиться просто так, без повода?

— Довольно притворства, Фотий, вы, византийцы, ничего не делаете просто так, да и я не стал бы с тобой встречаться без повода. После того как Новгород не дал князю воинов, а позволил лишь набрать ополчение, Олег во всем винит вас, греков. Так что, встречаясь с тобой, я могу попасть в немилость.

— Но ведь князь и без того тебя не жалует?

— Одно дело — не любить, а другое — заподозрить в измене, — и Страба потер рукой толстую шею. — Тут у него разговор короток, головы можно не сносить.

— Тогда не стану испытывать твое терпение. Ты хорошо помог нам, и награда, полученная тобой, получена не зря. Уличи и дулебы готовятся к войне. Тиверцы и хорваты не желают вступать с Киевом в переговоры. Все вожди этих народов — чванливые заносчивые глупцы, и ты очень хорошо сыграл на этом. Мы благодарны тебе.

— Да уж я думаю, что золото свое ты обратно не потребуешь.

— Нет-нет, что ты, зачем мне требовать что-то назад. К тому же, мне показалось, что часть твоего золота пропала, твои люди искали сбежавшего нурманна и не нашли. Говорят, он исчез, не так ли?

«Откуда хитрый грек может об этом знать?» — недоумевал Страба и ответил вслух: — Я не думаю, что эта тема заслуживает обсуждения сейчас.

«Челига до сих пор не вернулся. Нужно послать еще людей на поиски уже его самого, а это опять новые траты», — продолжал размышлять боярин.

Словно прочитав его мысли, Фотий продолжил.

— Да, да, ты прав, но если тебе нужны новые средства для достижения наших целей, то я готов тебе их дать.

Грек достал из-за пояса большой кошель и бросил его на стол. Страба услышав звон монет, схватил свою награду и поспешно засунул ее в свою походную суму.

— Олег уходит примучивать славян, те, благодаря твоим стараниям, подготовят ему достойную встречу, и, как бы не была сильна дружина киевского князя, ополченцы мало чем отличаются от тех, кого идут завоевывать. Ты получил золото, ты получишь еще, но за это ты в отсутствие Олега должен делать так, чтобы здесь его не ждали с победами и славой. Чтобы он не получал поддержки ни от Киева, ни от других земель, покоренных русами, — грек поднялся со своего места. — А теперь я ухожу. Мне пора.

Фотий вышел за дверь, а Страба остался сидеть в задумчивости. Так он просидел почти полчаса, когда за стеной снова послышался непонятный шорох.

— Это опять ты, дурень, я же сказал тебе, чтобы ждал во дворе. Ладно, раз уж ты здесь, принеси-ка мне квасу, а то в горле першит.

Дверь отворилась. Вошедший был укутан плащом, какой был на Страбе тогда, когда он пришел в дом для встречи с византийцем.

— От кого ты здесь-то прячешься? Нет тут никого, кроме нас с тобой.

— Это хорошо, что никого нет, значит, нам не помешают, — вошедший откинул плащ и посмотрел Страбе прямо в глаза. — Ну что, признал меня? Вижу, что признал.

Глаза боярина округлились от ужаса. Прямо на него смотрел пропавший без вести Кнуд, сжимая в руке длинный острый кинжал.

— Не кричи. Все равно никто не услышит. Поблизости никого нет, ты сам об этом позаботился. А человека твоего я зарезал, вон он там, в коридоре лежит, остывает, — беззвучно рассмеялся убийца, приставив к горлу боярина нож. — Надо бы тебя князю выдать, посмотрел бы я, как он тебя на части рвать будет, да только если сдам, боюсь, что и меня он не пощадит за ту ночку, что мы ему устроили по твоей просьбе.

Страба дрожал всем телом, не в силах вымолвить и слова. Нурман шмыгнул носом и сплюнул на пол.

— А грека твоего я не тронул, он мимо прошел, ничего даже не заподозрив. Пусть князю киевскому вредит, мне от того большой беды не будет, только благо. Он ведь, Олег, стало быть, друзей моих погубил. Моди и Сигвальд по его вине погибли. По его и по твоей.

— Я тебе денег дам, — наконец-то произнес трясущийся боярин.

— Деньги я и сам возьму без твоего позволения, — и Кнуд рванул мешок, который Страба сжимал в руках.

Страба изо всех сил вцепился в сумку с золотом, и в этот момент нурман с хищным оскалом вонзил боярину нож прямо в горло. Несчастный захрипел, выпуская из рук свое золото. Монеты с громким звоном разлетелись по полу.

— А здесь даже больше, чем украл этот кривичский пес Заруба, — произнес Кнуд, сжимая в руках окровавленные монеты. — Теперь, пожалуй, стоит подумать о том, чтобы построить свой корабль, — усмехнулся нурман и принялся собирать свое внезапно обретенное богатство.

10

Когда Радмир подъехал к дому заклейменной финской старухи, Асгерд уже ждала его. На ней был скромный наряд, не было броских украшений, а лицо ее было бледным и бесстрастным. Она стояла перед домом и смотрела куда-то в сторону, словно не замечая подъехавшего юношу. Молодой воин слез с коня и подошел к женщине.

— Лето закончится скоро, и дороги размоют дожди. Князь выбрал неудачное время для похода на южные земли, — Асгерд словно говорила сама с собой.

— Олег планировал начать поход раньше, но ему помешали, — словно бы оправдывая своего вождя, произнес Радмир.

— Ваш конунг собрал большое войско из покоренных им народов, — Асгерд назвала Олега на скандинавский манер. — Сотни ратников встанут под знамена предводителя русов и будут сражаться, прикрываемые его щитом с белым орлом. Олег уже не может отложить войну и поведет вас в бой во что бы то ни стало. Эта война будет трудной и долгой. Много прольется крови, и многие воины падут в боях за новые земли. Ваш Перун любит воинов, любит кровь, так же как любит их наш бог Тор — сын великого Одина. Завтра запылают костры в дубовых рощах, ваши жрецы напоят идолов жертвенной кровью, и боги будут слушать песни ваших скальдов о боях, победах и героях. Ты можешь не вернуться с этой войны, как не вернулся с прошлой мой муж Альв. Я не хочу снова оплакивать дорогого мне человека. С тобой будет сражаться мой брат, и он тоже может погибнуть.

— Но мы оба можем выжить и обрести славу.

— Слава не дает женщинам мужей, а детям отцов. Она дает только горечь и боль.

В глазах Асгерд стояли слезы.

— Слава дает гордость, и эта гордость наполняет сердца живых. Дети растут, купаясь в славе отцов, и стремятся стать похожими на них. Жены, не дождавшиеся своих мужей, получают заботу выживших. Мы, воины, должны выполнить свой долг или умереть, этому мы посвятили свою жизнь. Твоя кормилица была права. Пока ты молод и силен, пока кровь твоя горяча, нужно жить и радоваться тому, что ты жив, даже боль может приносить радость. Для меня это будет первый опыт. Я убивал, но ни разу не был в сражении и теперь я хочу почувствовать, что это такое.

Асгерд рассмеялась ему в лицо.

— Ты совсем еще мальчишка, как я могла не заметить этого раньше. Но все равно ты нравишься мне таким, какой ты есть. Прощай, мы не увидимся никогда, мы с тобой из разных миров, и нас не может связывать что-то по-настоящему большое.

Женщина села в седло и пустила коня вскачь. Радмир еще долго смотрел ей вслед, освещаемый ярким светом луны.

Книга третья

«В славянских землях»

Глава первая

1

След обрывался на берегу реки. Вода еще не успела размыть прибрежный песок, и место, где стояла лодка, было отчетливо видно.

«Значит, только что они были здесь», — подумал Радмир, отодвигая концом копья закрывавшие обзор заросли тростника.

Над рекой, водная гладь которой покрылась чуть заметной рябью, плотной стеной стоял густой непроглядный туман. От воды тянуло холодом, а от речной зелени — кувшинок, лилий и густого камыша, — исходил какой-то особенный, ни на что не похожий запах утренней свежести.

— По воде ушли, — тщетно вглядываясь в туман, произнес Радмир, обращаясь к своим спутникам. — Лодка у них тут была, теперь не догнать.

— Вниз по реке они спустились, — потрогав рукой влажный буровато-зеленый мох, сказал Любим. — Видишь, на том берегу тростник не примят, не поломан. Мы сверху пришли по реке, раз их не встретили, точно вниз поплыли.

— Какой еще тростник, я того берега вообще не вижу? Туманище стоит, хоть топор вешай, — молодой рус по имени Варун зачерпнул пригоршню воды и жадно припал к живительной влаге губами.

— А ты не брюхо водой наливай, а лучше ей глазищи свои промой, может, тогда и разглядишь чего, — старый матерый полянин, озираясь вокруг, втягивал носом воздух, как идущая по следу гончая.

Варун что-то недовольно пробурчал в ответ, но не стал вслух спорить с Любимом, умению которого идти по следу зверя или человека завидовали многие.

— Значит, идем вниз по реке. Смотреть во все глаза, если кто увидит что, сразу подать сигнал условный, — и Радмир бесшумно нырнул в кусты.

Все четверо воинов, сопровождавших Радмира, последовали за своим молодым предводителем без рассуждений.

Пробираться приходилось через густые кусты, которыми зарос весь берег реки. Воины передвигались неспешно, стараясь не создавать лишнего шума. Они двигались по одному, на незначительном расстоянии друг от друга то и дело оглядываясь по сторонам, перешагивая через поваленные на землю деревца и ветки. Так они шли еще примерно час, не обнаружив ничего подозрительного.

Впереди, постоянно озираясь по сторонам, шагал Любим. Бывший охотник, исходивший в поисках зверя многие леса Приднепровья, двигался бесшумно, переступая с одного места на другое, почти не задевая кустов и переступая даже маленькие веточки, лежащие на земле. За полянином шли Радмир и Варун. Они производили гораздо больше шума, чем Любим, и этим самым вызывали неодобрение старого охотника, который, услышав очередной треск ветки под ногой кого-нибудь из своих спутников, то и дело ворчал и укоризненно качал головой. Позади первой тройки двигались еще два воина, тоже входившие в небольшой отряд, высланный на поиски нескольких уличей, обнаруженных вблизи лагеря русов. Одним из этой пары был молодой соплеменник Радмира радимич Путьша, с которым они вместе пришли в Киев и поступили на службу в услужение княжича Игоря. Самым последним шел крепкий воин из русов по имени Боримир.

Кустарник как-то внезапно закончился, и перед глазами воинов открылась широкая панорама огромного озера, цвет воды которого изменялся от желтоватого на отмелях до изумрудно-зеленого в самых глубоких местах водоема. Озеро с трех сторон было окружено густым невысоким лесом, с четвертой открывалось покрытое ярким разнотравьем широкое поле.

— Ну вот и пришли, — шепотом произнес Любим. — Вот он, стан уличей, не зря четверо суток сапоги сбивали. Теперь-то уж никуда не денутся.

Перед глазами высланных в разведку воинов предстал разбитый посреди поля лагерь врага.

2

Прошло шесть с половиной лет с тех пор, как войско киевского князя Олега выступило в поход для покорения славянских племен, заселявших территории, расположенные к югу от обширных славянских земель, завоеванных русами. Жившие на юго-западе дулебы, которых русы и покоренные ими славяне называли бужанами и волынянами по именам рек, в устьях которых проживали эти народы, не пожелали встать под знамена Киева добровольно. Подстрекаемые Византией вожди дулебов объединились и, собрав большое войско, выступили против киевского князя. Битва состоялась зимой на широком, засыпанном снегом поле, неподалеку от стольного городища бужан. Хотя войско киевлян насчитывало в два раза меньшее число воинов, чем было у их врагов, сеча закончилась полным разгромом дулебского воинства.

Поначалу дулебы, воодушевленные тем, что противник уступает им в численности, стали теснить ополчение, набранное Олегом из подвластных Киеву городов, но в этот момент в бой вступили пешие полки большой дружины князя. Суровые варяги-русы и грозные скандинавские наемники, составлявшие большую часть отборных киевских полков, как могучим молотом, ударили по разношерстному, плохо обученному и вооруженному чем попало дулебскому воинству. Загудели боевые трубы русского войска, сделанные из обыкновенных турьих рогов, завыли грозным воем скандинавские бойцы, подражая вечно голодным жителям лесов серым волкам, закричали во все горло пополнившие княжеское войско славяне-дружинники. Резня была страшная. Напуганные волчьим воем, плохо обученные настоящему конному бою лошадки дулебов шарахались в стороны, с испугом налетая друг на друга и сбивая с ног окружавших их пехотинцев. Кони громко ржали и валились с ног, пронзенные тяжелыми калеными стрелами. Прикрываясь огромными деревянными щитами, в считанные минуты еще больше потяжелевшими от впившихся в них стрел, варяги, ловко орудуя тяжелыми копьями, опрокинули стоящую впереди конницу дулебов. Кони падали с ног, а суровые русы рубили мечами их и их незадачливых седоков безжалостно и уверенно. Во фланг войску дулебов, которое смешалось в бесформенную людскую массу, с лихим посвистом, перенятым русами у кочевников, ударила конница, состоящая из воинов малой дружины самого князя.

Дулебы бежали, проваливаясь в глубокий снег, а русы преследовали их и вязали. Жестокие беспощадные скандинавы, предпочитавшие добивать убегающих врагов, не возились с веревками и арканами, они просто рубили бегущих дулебов мечами и топорами, упиваясь вкусом победы и видом крови.

Войско Олега с боем вошло в главный дулебский град-поселение. По приказу князя воины не жгли домов, не убивали мирных жителей, а просто согнали тупыми концами копий всех побежденных на главную площадь поселения. Сюда же стащили и всю взятую в дулебском городище добычу. Правда, вечно жадные до крови нурманы и свеи порубили мечами несколько десятков мужиков вместе с их семьями, которые по глупости похватали топоры и попытались защитить отнимаемое у них нажитое непосильным трудом добро. Но на помощь жителям пришли воины князя из малой дружины. Ловко разоружив нескольких особо ретивых скандинавов, прикрыв своими щитами баб и детишек, гридни Олега именем князя остановили любителей проливать невинную кровь. Кого-то из мародеров лишили парочки зубов, а кто-то, получив по шлему увесистый удар плоской частью варяжского меча, сразу оставил желание резать мирный люд.

Олег сам выехал на главную площадь града и обратился к жителям, стоящим на площади и переминавшимся с ноги на ногу. Многие из побежденных не успели накинуть верхнюю одежду и поэтому вскоре просто тряслись от холода. Князь в полном боевом доспехе гордо возвышался над трясущимся на морозе людом. Сидя на своем любимом боевом коне, Олег снял шлем, продемонстрировав окружающим свой светлый чуб, и обратился к толпе.

— Есть ли среди вас люди знатные, вожди да князья? А ну, покажись!

Дружинники вытолкали вперед из толпы нескольких мужей, одетых в более дорогие наряды, чем основная масса пленников. Вышедшие вперед стояли перед князем с низко опущенными головами, выражая покорность.

— Слушайте меня, вожди и мужи дулебские, да мотайте на ус. Многие из славян да других племен и народов, что сейчас в княжестве моем состоят, встали под мою руку добровольно и теперь живут в мире и согласии. Никто не смеет тронуть мирного пахаря, обрабатывающего землю во владениях киевского князя. Купцы, что киевские, что заморские, свободно возят товары по дорогам княжества моего, не боясь ни татей, ни разбойничков. Любой из славян, если у него твердая рука и отважное сердце, может прийти ко мне и стать воином дружины моей.

Посиневшие от холода дулебы слушали своего завоевателя молча, завороженные силой его голоса и смыслом сказанных им слов. Стоявшие впереди знатные дулебы подняли головы.

— Не захотели вы добром власть мою принять, так я к вам с ратью пришел, воев ваших побил, добро ваше силой взял. Теперь могу всех вас побить да град ваш спалить, а вас всех, жен да детей ваших в колодки заковать, да на рынках невольничьих продать с большой для себя выгодой.

Ропот прошел по рядам людей, стоящих перед князем.

— Неужто и вправду сожжет город да в рабство вечное продаст? — раздался чей-то шепот.

Кто-то из баб запричитал в полный голос, услышав последние слова князя. Бабский плач подхватили маленькие дети. Князь снова умолк, давая всем пленникам время ощутить весь ужас своего положения.

— Но если вы, вожди племен, да родов, знатные мужи земель дулебских, клятву мне принесете, не воевать против меня, дань мне платить станете на прокорм войска, которое вас от ворогов беречь станет, да на построение градов, крепостей да застав пограничных, не велю вас трогать и города ваши грабить дружине своей не дам. А коли не встанете под мою руку, или того хуже, слова своего не сдержите, пеняйте на себя, приду с воинами, пролью кровь вашу, никого не пожалею.

Над площадью стояла мертвая тишина. Бабы примолкли, даже деток малых замолчать заставили. Весь люд на первые ряды смотрел, смотрел, да потихоньку ворчать начал. Бабы стоящих в переднем ряду уж в спины пихать стали.

— Ну чего молчите, будто рыбы, не смогли род свой отстоять с мечом в руках, так хоть теперь не губите. Клянитесь князю, авось, помилует да простит, что воевали супротив его. Ну же, детишек хоть пожалейте, больше часа уж на морозе стоят.

Из первого ряда вышел вперед длиннобородый чернявый старец с густыми нависающими на глаза бровями. Он обернулся назад, посмотрел на ждущих его решения сородичей, словно прося их одобрения молвить слово, снова провернулся к Олегу и громко произнес:

— Князя нашего, что градом этим правил, твои вои в бою порубили, так что, похоже, я теперь тут за главного, — говоривший снова глянул на толпу.

Все, кто стоял поблизости, согласно закивали.

— Зовут меня Гораздом, старейшина я, князем нашим погибшим над градом этим поставленный с одобрения народного, — старец заметно нервничал, но говорил уверенно, с убеждением. — Нелегко нам свободу терять, да уж коли случилось так, то деваться некуда. Клянемся тебе богами нашими бед тебе впредь не учинять, воле твоей княжьей покорными быть. Ну, а дань, какую назовешь, соберем и впредь платить станем.

Толпа одобрительно загудела. Олег был доволен. Только часть княжьего воинства, в основном, ополченцы-вои, побурчали что-то по поводу того, что неплохо бы городишко пограбить как следует, воевали, мол, так подай за то награду.

— Да еще бы, баб да девок дулебских неплохо было бы пощупать. Вон сколько красавиц на площади стоит, лица в платки пуховые прячут, — бурчал себе под нос недовольный исходом переговоров лохматый ополченец-древлянин с мясистым, покрасневшим от мороза носом.

— Так ты им словцо ласковое шепни да пряничек подари. Глядишь, они сами тебя на сеновал и потащат, — посмеиваясь, подначивал говорившего его сосед, высокий гридь из младшей дружины Олега. — Только на твоем месте я бы тоже свой нос платком прикрыл, а то он у тебя, как свекла, красный. Как бы ты им всех баб-то не перепугал, а то и мы из-за твоего носа без ласок да утех останемся.

Все окружающие громко захохотали, а обиженный вой, пробурчав что-то в ответ, с позором удалился, не рискнув вступать в спор с рослым красавцем-дружинником.

Остальные поселения и городища дулебов и их соседей, белых хорватов, приняли власть киевского князя добровольно. По-другому пришлось завоевывать тиверцев и уличей, населявших земли, лежащие к югу и к юго-западу от вновь присоединенных к Киевскому княжеству территорий. Уличи не приняли послов Олега.

3

Олег сидел на простом дубовом стуле в просторной комнате с высокими потолками и деревянными стенами, увешанными оружием. За те годы, в течение которых он вел новую завоевательную войну против уличей и тиверцев, на его суровом лице заметно прибавилось морщин, но до старости ему было, конечно же, еще далеко. Князь, как и раньше, был силен и быстр и в такие дни, как сегодня, он был очень грозен и крут на расправу.

Уличи не вели обширной торговли с другими народами и не были заинтересованы в присоединении своих земель к разраставшемуся за счет соседей-славян Киевскому княжеству. Поэтому они оказали завоевателям сопротивление, сумевшее остановить доселе непобедимую русскую рать. Учтя опыт дулебов и других покоренных народов, они не решились вести войну в открытом поле, где их войско непременно было бы разбито, грозными варяжскими полками, а скрылись в лесах и заперлись в наиболее укрепленных градах, где можно было бы выдержать длительную осаду и вести активную оборону. Воины киевского князя сумели взять штурмом несколько городков, и на этом их воинские успехи, казалось бы, окончились. Столицу уличских земель — град Пересечень, расположенный в южном течении Днепра, Олег осадил, так как штурмом взять не смог. Простояв под стенами всю зиму, киевский князь вынужден был отступить.

Помимо князя в комнате сидели шестеро суровых искушенных в ратном деле мужей, возглавлявших собственные дружины и рати, входившие в состав единого княжеского войска. Вельмуд — огромный седоволосый варяг с квадратным подбородком, воевода младшей дружины, сидел по правую руку от своего князя и исподлобья поглядывал на остальных членов княжьей Думы. Рядом с ним восседал приземистый и плотный боярин Стемид из знатных бодричей. Напротив варягов сидели предводители скандинавских дружин, повзрослевший и возмужавший Свенельд и одноглазый нурман Фрейлаф со шрамом на левой щеке. Вожаки ополчения, собранного в основном из киевлян и новгородцев, Сновит и Глоба, сидели спиной к входу в комнату напротив недовольного итогами завоевательного похода и от этого хмурого киевского князя.

— Ну, что скажете мне, воеводы да бояре, сколько нам в стенах этих еще сидеть, бока наращивать? — в голосе Олега чувствовалась нескрываемая злоба. — Вот вам и уличи, лесовики-лапотники, всем вам, великим ратникам, носы утерли, да и мне вместе с вами. Что скажешь, Вельмуд, есть мыслишки какие аль дар речи потерял?

— С речью-то все в порядке, великий князь, да и слова твои, что бока наращиваем, тоже неверные, ты и тут малость ошибаешься, — даже в минуты княжьего гнева воевода младшей дружины не боялся говорить Олегу правду в глаза. — Два обоза для войска, что из земель дулебских к нам шли, уличи-то захватили. Запасы кончаются. Как бы вскорости конину жрать не пришлось, туговато у нас с провизией.

— То, что о людях заботу проявляешь, это правильно, — слегка смягчился Олег. — Вот только нам сейчас не о харчах думать нужно, а о том, как врага одолеть. А что провизия кончается, так сам же знаешь, еще один обоз к нам идет под охраной усиленной, так что животы будет, чем набить.

— Надо бы нам людишек местных как следует попытать, попрятали, небось, припасы на черный день. Если взяться за них, они и расколятся. Никакой обоз с провизией ждать не придется, — прорычал сквозь зубы здоровяк Фрейлаф. Дозволь, князь, мои хирдманы[42] местным уличам быстро языки развяжут.

— Вы мне тут уж поразвязывали языки, когда всю деревню у тиверцев перерезали, — в голосе князя снова по явились стальные нотки. — Твои нурманы — воины, конечно, хорошие, но зачем же люд мирный резать, как скотину бездушную? Когда тиверцев примучивали, твои воины земледельцев простых порезали, баб да девок всех посильничали, да ладно бы просто блуд свой потешили, так еще и потом головы им порубили, как курам, несколько хат спалили, добро какое-то искали.

— Так ведь нашли же запас припрятанный, — самодовольно возразил бывший нурманский ярл.

— А что толку, шкур стопка, зерна несколько мешков да три бочки меда — и весь твой клад найденный, а проблем-то теперь из-за того не расхлебать. Чтобы ложку из березы вырезать, необязательно все древо валить, одного сучка достаточно да ножика малого, а твои хирдманы только топорами рубить и умеют, как лес, народец валят. Глядишь, не было бы у нас такой славы, людишки местные и не воевали бы против нас так рьяно. Вон, половина народов покоренных добровольно в княжество наше влилась, а теперь что? Вы не с виком на эти земли пришли, нам княжество растить да ширить надобно, чтобы земли эти нашими стали, пути торговые в страны заморские открытыми были. К морю выход нам нужен, тогда богатства к нам рекой потекут, серебро да золото, а не те шкуры драные, что вы в деревне откопали. Вперед смотреть надобно, а не баб топтать да кровь людскую напрасно лить.

Фрейлаф только пожал плечами и отвернулся.

— Вон Свенельд тоже из вас, из скандинавов, так его дружина без боя несколько городков взяла, и добыча у них, и грады покоренные, — продолжал Олег, указывая на сурового светловолосого свея с гордо поднятой головой, молча сидевшего на своем месте.

— А что делать-то будем, если обоз с провиантом вовремя не придет? — поворачиваясь к князю правым боком, громко произнес Сновит. — Ропщут мужики-то.

Левое ухо, срубленное боевым топором, воевода-кривич потерял в схватке с ятвягами[43], поэтому был слегка глуховат.

— Ой, накличет беду этот глухиня, чтоб ему, — прошептал сидящему рядом Вельмуду боярин Стемид.

— Ну, а ты, Глоба, чего молчишь, как воды в рот набрал? — обратился к предводителю новгородского ополчения князь. — Город твой Великим зовут, а толку? Дружину в свое время не дали, помощь обещали, а где она теперь, помощь та?

— Не в ответе я за город Новгород, княже, мне бы воинство свое удержать в повиновении, недовольны вои, — Глоба тут же пожалел о сказанном.

С самого начала похода Олег очень уж зол был на новгородцев за то, что ратников городских ему для похода не дали. А сейчас, услыхав о том, что предводитель новгородцев управу на них теряет, совсем осерчал, разгневался.

— Что?! — уже не говорил, а кричал князь на перепуганного новгородского воеводу, — Вы что же, думали, мечи взяли, шеломы на головы дурные напялили, вот вам тут и добыча, и слава? Нет уж, дело ратное — оно дело трудное, не легче любой другой работы, только тут еще кровушку лить нужно, частенько не только вражью, но и свою собственную!

В этот момент раздался стук в дверь, и через мгновение запыхавшийся и возбужденный Горик влетел в комнату, вызвав у всех сидящих неодобрительные взгляды.

— Не серчай, княже. Вести срочные, недобрые. Вой раненый в лагерь пришел. Говорит, обоз к нам шел с припасами. Вороги наши, уличи, тот обоз перехватили, охрану побили, ну, в общем… — вбежавший в комнату гридь не договорил до конца свою фразу.

Все сидевшие в комнате встали со своих мест.

4

После того как Горик сообщил князю и его воеводам дурную весть и удалился, Олег быстро указал всем своим военачальникам, что кому из них нужно делать, не вдаваясь в рассуждения, и отослал их к своим воинам. Закончив с этим, князь призвал к себе своего верного сотника, и остался с ним в комнате наедине.

— Верно про тебя говорят, что ты ведун, — удивленный Горик смотрел на князя с нескрываемым восхищением. — Как прознал, что говорить с тобой я хотел с глазу на глаз, без свидетелей.

— Тут не надо ведуном быть, а просто голову на плечах иметь, — князь выглядел очень усталым и опустошенным. — Ну, говори, что сказать хотел, не томи.

— А то и хотел, что воин тот, что обоз сопровождал, на руках у меня помер, кровушкой истек, но сказал главное, — в глазах Горика была тревога. — Ждали тот обоз уличи, точно ждали. Тот вой, что весть дурную принес, из русов был, воин опытный. Так вот он поведал, что засада была по всем правилам организована, охрану побили в считанные мгновения. Вывод какой? Кто-то из своих им о том обозе донес, где и когда пойдут, каким числом.

Горик смотрел на князя и ждал его ответных слов. Олег молчал, обдумывая услышанное.

— Была у меня такая мысль еще когда первые два нападения были, да не хотел верить, что кто-то свой предал, а теперь и ты вот туда же. Но кто? — Олег размышлял вслух.

Горик стоял и смотрел на князя.

— Все у тебя иль еще чего сказать хочешь? — посмотрев на варяга, спросил князь.

— Воин тот погибший сказать успел, что те людишки, что на обоз напали, не просто уличи-лапотники. Старший у них странный какой-то, сразу в нем опытный вое вода чувствуется, не из простых мужиков воин — умелый да мудрый. Наверняка византиец или хазарин знатный.

— Откуда здесь хазарину быть? — с недоумением посмотрел на Горика князь.

— Так слух есть, что уличи с Каганатом союз заключили, да и в нападавших на обозы степная повадка чувствуется. Ловко нападают, исподтишка. Побьют народец стрелами и исчезнут с добычей.

Олег нахмурил брови — вести были действительно недобрые. Он размышлял долго, Горик все это время молчал.

— Ладно, — Олег словно очнулся ото сна. — Про то, о чем мы тут говорили, никому не сказывай, а обоз мне ищите и людей тех, что его захватили. Ты мне их из-под земли достать должен вместе с вожаком тем загадочным. Понял?

— Понял, княже, как не понять. Ищем уже. Я тут в леса Радмира послал, со дня на день вестей от него жду. Вроде бы взяли они след тех разбойничков.

— Радмиру-то своему доверяешь? А то всякое может быть, да и молод он еще, — усмехнулся князь. — Неровен час, опять дел каких наделает, не расхлебаем.

— Не наделает, будь уверен. Как за себя ручаюсь.

— Ну, коли так, ступай. Да про молчание не забывай. А того, кто дело наше предает, я сам поищу, а найду, так не пощажу! — и князь со всей силы грохнул по столу огромным кулаком.

5

За все годы, пока войско князя вело войну со славянскими племенами, Радмир возмужал, заматерел и, как и многие воины киевского князя, потерял счет врагам, которых сразила его рука. В землях дулебов и хорватов, в боях с тиверцами и уличами молодому дружиннику пригодилось все то, чему обучили его сначала в младшей дружине княжича Игоря, а затем и в гриднях у самого князя русов — Олега. Теперь он, простой славянский юноша, стал даже не просто воином-дружинником, теперь под его началом был десяток гридней, которых молодой воин водил в бой. В этот поход Радмир взял лишь половину своего небольшого отряда, и сейчас четверо воинов, несколько дней преследовавшие врага по труднопроходимым лесам, ждали решения своего вожака.

— Ну что, пожалуй, вот они, те уличи, что на наших нападали, — сказал Радмир смывая пот с лица. — Теперь вы двое, — обратился молодой вожак к Путьше и Варуну, — вернетесь в наш лагерь. Скажите Горику, что мы нашли тех, кого искали. Пусть просит у князя сотню воинов, или сколько сам решит отправить, и двигается сюда. Если уличи покинут эти места, идите по нашему следу.

Оба молодых гридня только кивнули и, подхватив свое оружие, скрылись в густых зарослях.

— Ну а нам нужно узнать как можно больше о наших врагах, мы остаемся здесь.

— Я один к ним проберусь, разведаю, а то от вас уж больно шуму много, — пробормотал Любим, в очередной раз не позабывший попрекнуть своих более молодых и неопытных по его меркам спутников.

Оба дружинника только переглянулись, скрывая усмешки. Любил поворчать старый воин, хоть на самом деле и был довольно беззлобным.

— Ничем его не сморить. Столько дней в пути, а старый ворчун будто бы и не устал вовсе, — со вздохом произнес Боримир, развалившись на мягкой влажной траве, после того как Любим исчез из виду. — У меня вон все ноги от ходьбы распухли, а ему хоть бы что.

Огромное озеро разделяло притаившихся в кустах дружинников от обнаруженного ими лагеря уличей. Любим отсутствовал несколько часов, и молодые гридни уже начали беспокоиться, но старый следопыт вскоре появился, бесшумно выйдя из кустов и направившись к ожидавшим его воинам.

— Обоз они пригнали с провизией, который к нам в лагерь шел. Те самые это вои, — произнес полушепотом полянин. — Только чудные они какие-то, сборище непонятно кого. Половина, похоже, степняки, половина — уличи, а главный у них — чернявый такой, увидел бы я его в Киеве, так решил бы, что византиец он, вылитый грек.

— Если грек ими командует, то понятно, почему они так ловко на отряды наши нападают да на обозы с провизией. Греки — воины славные, трудно нам будет их побить, когда наши придут, прольется кровь, — покачав головой, озабоченно произнес Радмир.

— А откуда ж степняки в их воинстве? — с недоумением спросил Боримир, обращаясь к обоим своим спутникам.

— Может, уличи с Каганатом союз заключили, а может, с булгарами, — пожал плечами вернувшийся с разведки старый полянин. — Больно уж их вои на хазар похожи и одежкой, и повадками.

— С хазарами у меня счеты старые, давно за родичей своих с ними поквитаться хочу, а то ни разу еще не приходилось с тех самых пор, как они селение наше сожгли, — посмотрев в сторону вражеского лагеря, произнес Радмир.

— Если Путьша с Варуном не заплутают в лесах, то подойдут наши через несколько деньков, вот тогда и поквитаешься, а сейчас я бы в их лагерь больше не совался. Часовые у них кругом выставлены, лучше пока их не тревожить понапрасну.

Через четыре дня сотня конных воинов во главе с Гориком подошла к большому озеру, возле которого был разбит лагерь уличей. Но поквитаться с врагом не получилось. Накануне ночью уличи скрытно покинули свой стан и ушли в болота. Преследовать врага по незнакомым топям Горик не решился. Кто-то снова предупредил загадочного вождя непокорных славян, и наградой для подошедших к озеру дружинников князя стал лишь брошенный беглецами обоз с провизией.

Глава вторая

1

Сидя на скрипучей старой лавке в сырой, не протопленной клети, Иларий смотрел на стоящую перед ним клетку и размышлял. Казалось бы, совсем обычные, такие же как сотни других птиц, эти маленькие живые существа в очередной раз спасли его от большой беды. Гордый и напыщенный голубь-самец, нахохлившись, сидел в своем сплетенном из тонких ивовых прутьев жилище и громко ворковал что-то на своем непонятном птичьем языке. Голубка, сжавшись в небольшой мягкий комочек, сидела молча, пытаясь согреться, и слушала песни своего пернатого друга. Иларий приоткрыл клетку и, стараясь не напугать ее обитателей, поставил внутрь маленькую мисочку с водой.

— Он всегда знает, где искать свою подругу. Как бы далеко его не увезли, он найдет свою самку, а значит, и того, кто держит ее в своей клетке, — Иларий вспомнил слова Фотия, когда византийский купец вручил ему эту пару голубей. — Если установить нужные сигналы, то лучших гонцов, для того чтобы передавать сообщения, не сыскать на всем белом свете. Береги их.

Иларий и сам когда-то был византийским подданным, и не простым подданным, а воином на службе у двух императоров — Василия и его сына Льва[44], повидавшим за свою жизнь много боев и сражений, проливший реки человеческой крови. На вид Иларию было около тридцати. Он отличался отменным здоровьем и, несмотря на относительно невысокий рост, был силен и быстр, как барс. Его мышцы на руках и ногах напоминали стальные канаты, а огрубевшие от долгих занятий с мечом и копьем ладони были покрыты твердыми, как воловья кожа, мозолями. Гладковыбритое лицо бывшего кентарха скутатов[45], несмотря на несколько неглубоких шрамов, носило следы былой привлекательности, когда-то так притягивающей к отважному воину женщин всех возрастов и социальных слоев византийского общества.

Несколько дней назад, когда возглавляемый Иларием отряд уличей и их союзников, хазар, проведший накануне несколько успешных нападений на вражеские отряды и завладевший тремя обозами с провизией, остановился на постой вблизи большого озера. Красавец-голубь прилетел и стал кружить возле клетки, в которой сидела его самка. Поймав птицу, Иларий увидел на его лапке клочок красной материи. Это был условный сигнал. Обычно союзник-воевода, находившийся в лагере русов, присылал гонца, который сообщал, где и когда пройдет обоз с провизией, где пойдут небольшие отряды, на которые могут напасть воины Илария, скрывавшиеся в лесах. Но голубь с красной тряпкой на ноге был сигналом опасности, которая грозила воинам византийского командира. Действовать нужно было немедленно. Не теряя времени на сборы, бросив добычу и недавно захваченный обоз, ночью Иларий увел своих людей в леса. Долго скитаясь по заболоченной местности и запутывая следы, отважные воины уличей ценой брошенной впопыхах добычи смогли спастись от грозного врага, а непобедимые русы снова остались ни с чем.

Оставленная добыча представляла собой большую ценность, но Иларий бросил ее, не сожалея. Однако он не забыл прихватить с собой клетку с голубями, которая сейчас стояла перед ним на столе. Напившись воды, голубь умолк и прижался к своей любимой. Вскоре обе птицы, прикрыв глаза, уснули безмятежным сном, словно влюбленная пара. Иларий продолжал смотреть на птиц молча, словно боялся ненароком потревожить их сон.

2

Он родился в семье крестьянина и с детских лет был приучен к простому труду, когда для того что бы заработать на кусок хлеба, приходилось целыми днями работать в поле под палящими лучами беспощадного солнца. Но когда Иларий подрос, крепкого и смелого юношу забрали в солдаты. Империя постоянно вела войны с соседями, и юноша вскоре понял, что с помощью спаты, скутума[46] и собственной храбрости можно заработать гораздо больше того, что может дать изнурительный труд на плантациях аристократов.

Василий Македонянин, в то время правивший Империей, вел ожесточенные войны с арабами. Походы византийского войска были не всегда успешны, и для того чтобы защитить границы, требовались все новые и новые воины. Когда на смену Василию, умершему на охоте, пришел его сын Лев, положение в армии не улучшилось. Талантливый писатель и философ, нареченный в народе Мудрым, новый император написал немало книг и трудов по стратегии и тактике ведения войны, но при этом не слишком прославился, ведя войны с соседями. Но Иларию повезло, он стал служить под началом талантливого и храброго военачальника Никэпора Покаса[47], где получил колоссальный опыт и дослужился до кентарха. Такому успеху бывшего крестьянского паренька могли бы позавидовать многие, и жизнь Илария сулила ему новые и новые достижения, если бы не случай.

После возвращения из военного похода его кентархия стояла лагерем во Фракии, где стратигом[48] в то время был старый толстый аристократ по имени Семеон Полиник. Надменный и надутый, как индюк, пятидесятитрехлетний правитель фемы имел тридцатилетнюю жену Стефанию, которая не отличалась целомудренностью и пристойным нравом. Молва на этот счет ходила по всей провинции, но до слуха рогоносца-мужа эти сплетни, как ни странно, до поры до времени не дошли.

Так уж случилось, что именно над Иларием фортуна и сыграла свою злую шутку. Его солдаты в ту ночь несли караул на вилле мезийского наместника, и именно Иларий пошел в ту ночь проверять караул. Накануне он посетил с друзьями соседнюю деревеньку, где вернувшиеся после похода воины, изрядно накачав себя вином, разбрелись по деревне в поисках доступных женщин, чтобы утолить изголодавшуюся плоть. Иларий затащил в какой-то сарай молоденькую пастушку и уже задрал ей подол, когда громкие крики прервали его любовные старания. Голос кричавшего принадлежал отцу веселой шалуньи, и девушка, перепугавшись, вырвалась из рук пьяного скутата и скрылась в ночи. Иларий долго искал ее ночью, но не смог отыскать.

— Ну и черт с тобой, — злобно выругался неудачливый любовник и отправился на виллу стратига проверять караул.

Ничего лучше он не смог придумать, и собрался выместить свою злость на несущих службу подчиненных. Обойдя все посты под недовольными взорами своих солдат, впервые видевших своего бравого командира в таком виде, Иларий уже собирался покинуть виллу, как вдруг чей-то мелодичный и сладкий голос окликнул его в тот момент, когда он, покачиваясь, вышел в сад.

— Ты куда-то спешишь, храбрец? — эти звуки в ту минуту показались Иларию сладкими, как мед. — Может, ты проводишь хрупкую женщину к ее покоям? Я гуляла по саду и теперь хочу вернуться к себе, но тут такая темень, что я боюсь оступиться и упасть.

Иларий сразу узнал в своей случайной спутнице хозяйку дома. Суровый воин не раз слышал про порочный нрав Стефании, но в тот момент его уже ничто не могло остановить. Зрачки женщины горели, как угли костра, и не позволяли даже усомниться в том, чего добивается обладательница этих прекрасных глаз. Потерпев неудачу с молоденькой пастушкой, подогретый винными парами, бесстрашный солдат империи протянул руку, позволив своей нежданной спутнице на нее опереться. О том, что произошло позже, догадаться было нетрудно. Иларий овладел женщиной прямо на траве посреди маленького сада, и, по-видимому, его порыв был таким сильным, что крики партнерши переполошили спящих. Проснулся и хозяин дома.

То, что случилось потом, напоминало кошмар. Семеон Полиник, обнаружив почти голую жену в руках бравого вояки, с которого ручьями лился пот, схватил у оказавшегося поблизости стражника копье и бросился на своего обидчика. Стефания, подхватив разбросанные одежды, с визгом бросилась бежать. Копье взбешенного мужа порочной красавицы оставило глубокую борозду на плече умевшего кое-как увернуться Илария, и несчастный любовник бросился бежать под громкие крики стратига, который орал, что сначала кастрирует своего соперника и сделает из него евнуха, а затем только отрежет ему голову.

3

— Вот такой жестокой бывает судьба, — думал Иларий, кутаясь в длинный суконный плащ. — Вчера она смотрела тебе в лицо, улыбалась во весь рот, а сегодня злобно скалит зубы, усмехаясь в спину.

Он скитался из одного городка в другой, скрываясь от преследования. Разгневанный не на шутку Семеон Полинник натравил на беглого солдата весь округ. Опасность подстерегала беглеца буквально повсюду, так как за его поимку взбешенный фракийский стратиг назначил немалую награду. В одном из приграничных портов беглеца почти схватили люди местного префекта, но в последний момент Иларию удалось скрыться, спрятавшись на одном из торговых кораблей. Как только корабль отчалил от берега, один из матросов обнаружил притаившегося под сырой толстой парусиной беглеца и поднял тревогу. Иларий выхватил меч и готовился дорого продать свою жизнь, стоя один против дюжины вооруженных чем попало матросов, которые пытались схватить незваного пассажира. Он отбивался больше минуты, ранил двоих нападавших, но на него сзади накинули рыбацкую сеть, и несчастный беглец оказался во власти взбешенного капитана судна и его команды.

В тот момент, когда его участь была уже практически решена, и сильные руки матросов схватили несчастного солдата, для того чтобы выбросить его связанное тело за борт, судьба снова, коварно переменив свое решение, улыбнулась ему в лицо.

— Прекратить! — голос человека, произнесшего эти слова, был негромок и тверд.

Голос этот был услышан, и разгневанные члены команды замерли, словно завороженные, и опустили спутанное веревками тело Илария на пропитанную морской солью и воняющую рыбой палубу.

— Отнесите его в мою палатку, он нужен мне живым.

Беглый солдат был поражен тем, что необузданные суровые матросы даже не попытались возразить появившемуся так вовремя неизвестному спасителю. Когда связанного по рукам и ногам беглеца бросили возле небольшой палатки, установленной на самой корме скользящего по волнам суденышка, неизвестный несколько минут пристально рассматривал своего найденыша.

— Ты — солдат, — не спросил, а сделал вывод спаситель Илария. — Если хочешь жить, ты должен рассказать мне все о себе. Почему за тобой гнались, кто ты и откуда, и не пытайся меня обмануть, я очень хорошо умею распознавать ложь.

От голоса говорившего становилось жутко, а ледяные глаза смотрели сурово и безжалостно. Тогда Иларий рассказал своему спасителю все: откуда он родом, как попал в солдаты, как навлек на себя гнев правителя округа, как скитался, скрываясь от преследования, и о том, как смог пробраться на корабль. Беглый кентарх даже не забыл признаться в том, что за его голову назначена награда. Фотий, а именно этим именем представился новый знакомый Илария, выслушал весь рассказ молча. Весть о том, что Иларий соблазнил жену стратига Фракии, не вызвала на лице Фотия ухмылки, а весть о награде не зажгла в глазах алчного блеска.

— Я могу отдать тебя матросам, для того что бы они скормили тебя рыбам, или высадить на берег и сдать властям, но я не буду этого делать при одном условии.

С этого момента ты будешь служить мне, — произнес Фотий, глядя Иларию в глаза.

— Ты хочешь сделать меня рабом? — Иларий напрягся.

— Неужели перспектива стать утопленником или евнухом тебе нравится больше? — Фотий впервые за всю беседу скривил лицо, по-видимому, так выглядела его улыбка.

Иларий не ответил, а только молча стиснул зубы.

— Не бойся, мне хватает денег, так что награда за твою поимку меня не интересует. Да и глупо делать рабочую скотину из прекрасного воина, ведь я видел, как ты сражался с матросами. Этот корабль плывет в далекую страну, в которой хороший воин многого стоит, и ты будешь мне служить, в основном, своим мечом. Я купец и везу товары в города русов — Киев и Новгород, — и для начала ты будешь числиться одним из моих охранников, а потом посмотрим. — Ты согласен? Если да, то я велю развязать тебя и накормить.

Иларий молча кивнул. Так началась его новая жизнь.

Потом было долгое, трудное плаванье. Вся команда, поначалу невзлюбившая Илария за то, что он пустил кровь парочке матросов при первом знакомстве, со временем переменила о нем свое мнение. Когда во время одной из стоянок, команда, пытаясь пополнить запасы воды, подверглась нападению небольшого отряда степняков, меч Илария сделал свое дело. В схватке погибли несколько матросов и охранников, сопровождавших судно и груз, но бывший солдат Империи не ударил в грязь лицом. Иларий прикончил в этом бою четверых воинов врага и нескольких ранил. Степняки отступили, а благодарные матросы с этих самых пор перестали косо поглядывать на нового члена команды.

Потом были поселения, в которых жили славяне и русы, бойкая торговля на ярмарках, городских рынках, выполнение разных мелких поручений Фотия, все это не приносило особой радости бывалому солдату. Он почти все время проводил в лавках, набитых тюками с товарами и слушал, как приходившие люди ведут беседы по торговым делам и треплются о каких-нибудь важных для них самих делах, но так наскучивших вынужденному все это слушать Иларию. Но вскоре Иларий начал замечать, что его новоявленный спаситель не так прост, как хочет казаться. Помимо торговли, Фотий встречался с разными людьми, среди которых были не только жадные, скуповатые купцы да незадачливые простоватые покупатели привезенного товара. Гостями византийского купца были представители разных слоев общества от простых челядников до важных и знатных бояр. Иларий слушал, как гости его нового хозяина разговаривают на разных языках и обсуждают разные дела, связанные с политикой и войнами. Однажды Фотий вызвал своего нового охранника к себе и сказал ему следующее:

— Я вижу, ты утомлен тем, что тебе приходится сидеть взаперти в моих лавках и чахнуть над пыльными мешками и сундуками, полными разного добра. Теперь я знаю, чем ты можешь помочь мне по-настоящему и принести реальную пользу.

В глазах Илария появился интерес к разговору.

— Завтра небольшая ладья с товарами уйдет на юг, и ты поплывешь на ней. Главным на корабле будет верный мне человек, он привезет тебя в земли славян-уличей. Эти народы не подвластны киевскому князю и практически не ведут никакой торговли ни с русами, ни с их соседями — хазарами, живущими на востоке, — Фотий смотрел прямо в глаза собеседнику. — Мой человек представит тебя князю уличей, и ты будешь служить ему.

— Мне придется прислуживать какому-то дикому варвару? — воскликнул удивленный солдат.

— Не перебивай. Тебе не придется прислуживать никому, — в словах византийского купца зазвучали стальные нотки. — Тебя представят как воина. Князь руссов Олег идет на уличей войной. Ты будешь сражаться с русами, чтобы помешать Олегу завоевать южных славян.

— Я сделаю, как ты велишь, но я не понимаю, зачем тебе это нужно, ведь ты торгуешь с Киевом, и торговля приносит тебе прибыль.

— Если Олег завоюет уличей, то ему откроется прямая дорога на Царьград, и вскоре полчища варваров придут на земли Империи и будут грабить и жечь наши города, разорять наши святыни и разрушать памятники. Мы с тобой можем этому помешать.

Удивленный Иларий только молча пожал плечами. Фотий открылся перед ним и доверил ему важную миссию, и бывший воин империи был этим горд.

После этого Фотий и дал своему посланцу клетку с парой голубей.

— К тебе будет приходить человек от одного из воевод князя Олега и будет говорить, где и когда напасть на врага. Голубку держи при себе, а самца отдавай посланцу. Если случится беда, киевский воевода выпустит голубя, и он прилетит к тебе с вестью об опасности. Ты сможешь узнавать о приближении врага раньше, чем враг сможет подобраться к твоему войску. Береги птиц, каждая из них стоит столько, сколько стоит породистый боевой конь.

Иларий удивленно посмотрел на маленьких птичек, с трудом веря сказанному. Фотий в ответ только улыбнулся своей странной неприглядной улыбкой. Через месяц Иларий стал вожаком небольшого отряда из уличей и их союзников-хазар.

4

Всю ночь лил проливной дождь, и все жители поселка спокойно спали в своих домах, не выглядывая на улицу. Даже собаки забрались каждая в свою конуру и, поджав хвосты, поскуливая, мирно посапывали сквозь сон. Накануне вечером гроза разыгралась не на шутку, и молнии сверкали до полуночи, ввергая в волнение жителей поселка.

— Видно, гневаются на нас боги, раз так сверкает небо, — качали головами суеверные жители поселения, насчитывавшего около полутора сотен домов, расположенного в паре десятков верст от стольного града уличей — Пересеченя.

Под утро грохот прекратился, но дождь все лил и лил. Жители спрятались в домах, не подозревая, что бояться им нужно было вовсе не божьего гнева.

Со стороны озера донесся необычный звук, приглушаемый легким завыванием ветра и ударами капель дождя по ровной глади огромного озера. Ветер донес до поселка запах опасности и тревоги, но попрятавшиеся в будках собаки учуяли его слишком поздно. Пять длинных лодок, управляемых сильными руками гребцов, почти одновременно пристали к берегу. Из лодок, побросав весла, под лязг доспехов, выпрыгнули на сушу воины.

Только сейчас ленивые псины подняли лай. Запах крови, пота, жира, размокшей кожи, знакомый каждому псу, резко ударил в носы дворовых шавок, которые повыскакивали из своих жилищ и залились звонким лаем. Но эти звуки уже не могли помочь их хозяевам, которые начали выглядывать в окна и высовываться в чуть приоткрытые двери. Около полусотни хирдманов одноглазого ярла Фрейлафа уже вбежали в обреченный на смерть поселок славян-уличей. Нурманы не издавали ни боевого клича, не дудели в рога, они делали свое дело молча, с настоящим мастерством, упиваясь результатами своей кровавой работы. Крики жителей, ржание коней и мычание коров, заглушили поднятый собаками лай. Кровавая бойня шла полным ходом.

Немногие жители смогли оказать сопротивление озверевшим захватчикам, и буквально через час повсюду были только кровь и смерть. Все ценное нурманы выносили из домов, сгоняли в одну общее стадо перепуганный скот, в другую сгоняли выживших пленников-уличей.

Это было уже четвертое поселение, на которое разгневанный киевский князь выпустил своих самых безжалостных и суровых воинов из скандинавов и варягов. Первые два атаковали свеи из личной дружины Свенельда, второе и третье пожгли варяги Стемида и воины младшей княжьей дружины во главе с Вельмудом.

— Не вынув меча и не пролив крови, не выиграть войны, — эти слова произнес Олег, узнав, что на очередной его обоз с провизией для войска совершено нападение.

5

— Я послал своих лучших воинов грабить и убивать. Это послужит уроком непокорным уличам. Но я не могу идти дальше, пока не возьму Пересечень, — князь стоял посреди комнаты и смотрел куда-то в сторону.

Верный варяг Горик слушал и ждал тех слов, для которых Олег вызвал его, чтобы поговорить с глазу на глаз.

— Ты ведь не это хотел мне сказать, мой князь, — в голосе Горика появились вопросительные нотки. — Мы оба знаем, что тебя тревожит, так может, поговорим об этом?

— Ты тоже становишься вещим, — усмехнулся Олег, но в его голосе не чувствовалось прежнего задора. — Да, ты прав, нужно поговорить о главном, и для этого ты здесь.

— Среди моих воевод — предатель и, кроме того, нас преследует неуловимый враг, который грабит нас и убивает наших воинов. Нурманы Фрейлафа разграбили поселок, пытали пленников да так после этого напились, что позволили врагам застать себя врасплох. Две сотни хазар и около сотни уличей напали на них, когда они упивались победой над беспомощными жителями. Половина из них выбежала из домов со спущенными штанами, потому что в момент нападения все они ублажали местных девок и баб, вместо того чтобы помнить об осторожности, — на лице предводителя русов снова появилась вымученная усмешка. — Уличи стали использовать отравленные стрелы, и для нас это очень плохо. Возможно, это один и тот же отряд.

— Я слышал, что Свенельд потерял одного из своих телохранителей.

— Барди. Во время набега на простую деревушку его зацепило стрелой. Рана распухла, и через три дня здоровяк умер. Свенельд поклялся, что во что бы то ни стало отомстит уличам за своего лучшего воина[49]. Альрик, побратим Барди, тоже в ярости. Но я действительно вызвал тебя не для этого. О том, где и когда пройдут наши обозы с продовольствием, знало не так уж много людей. Предатель — один из шести воевод, которые восседают на моем совете. Мне тяжело думать о них плохо, все они славные воины, но кто-то из них предал своего князя и наше общее дело. Я пока не знаю, как мне узнать, кто это, но ты должен найти тех уличей, которые нападают на наши обозы, лишая нас провизии.

— Что я должен сделать, мой князь? Говори, я готов.

— Я сказал на последнем совете, где присутствовали Свенельд, Фрейлаф, Стемид, Вельмуд, Глоба и Сновит, что будет еще один обоз, и указал, где он пройдет и когда.

— Как же, княже? — в голосе Горика слышалось неподдельное удивление. — Ведь теперь и этот обоз вместе с его охраной разграбят эти тати лесные.

— Не разграбят, — князь пристально посмотрел своему верному сотнику прямо в глаза. — Потому что нет никакого обоза, точнее, пока нет, потому что скоро он появится, и для того чтобы он появился, мне нужен ты.

6

Олег ошибся в одном. На хирдманов Фрейлава напали не воины Илария, это сделал другой отряд уличей, усиленный союзниками-хазарами. Изрядно потрепанные внезапным нападением воины скандинавского ярла понесли большие потери, но не отдали врагу захваченной добычи и вернулись к своему князю, словно победители. Олег на этот раз не стал бранить своих наемников-скандинавов ни за их беспечность, ни за их жестокость. Он просто выслушал доклады воевод и удалился в свой шатер. А довольные герои отправились залечивать полученные раны, на всех углах похваляясь своими подвигами, как ратными, так и любовными. Все не участвовавшие в набеге вои-ополченцы с завистью слушали бравых вояк, хотя прекрасно понимали, что большая часть сказанного заметно приукрашена.

Иларий со своими людьми в это время отсиживался на болотах, не желая наткнуться на рыскавшие по всей округе дружины русов. Именно здесь, на болотах, в условленном месте, византийского предводителя славян в очередной раз навестил посланник киевского воеводы. Неказистый с виду тощенький мужичонка снова появился ниоткуда, прошмыгнув мимо выставленных Иларием часовых, которые уже узнавали посланца и не препятствовали ему. Глядя на этого заморыша, крепкий телом византиец все время задавал себе вопрос: «Откуда берутся силы у этого человека, чтобы постольку дней скитаться по болотам и не заплутать в них?»

Гонец, миновав охрану, бесшумно подошел к вожаку отряда и опустился рядом с ним на небольшой, поросший мхом пень.

— Мой хозяин шлет тебе поздравления, славный воин, с твоей очередной победой.

Иларий оставил эти слова без ответа и говоривший продолжил.

— Все труднее стало добираться до тебя. Князь и его люди, по-видимому, стали что-то подозревать, так что мы должны быть осторожны.

— Я и так стараюсь лишний раз не высовываться из этой грязи, — недовольно огрызнулся грек, которого уже стало воротить от болотного климата. — Мы берем на себя самую грязную работу, а потом еще и прячемся в грязи, а князь уличей и его воины отсиживаются за стенами своего града. Хазары нападают на русов, только если превосходят их числом как минимум вдвое. При первом же сопротивлении они удирают, показав врагу только конские хвосты.

Иларий за время своего пребывания на славянских землях неплохо освоил местный язык, хоть и говорил с сильным акцентом.

— Будет еще один обоз, я скажу, когда и где, — продолжил мужичок, словно не замечая недовольства своего собеседника. Почти все лучшие дружины Олега рыщут по лесам, ища тебя и твоих воинов, но обоз придет с другой стороны. Тебе в помощь послан молодой Туле-Хан. У него двести сабель на тот случай, если будет усиленная охрана.

— А увидав усиленную охрану, этот хан не сбежит, поджав хвост, как это делает большинство его соплеменников? — зло огрызнулся Иларий.

— Хан Туле из белых хазар. Он знатного старинного рода, и его предки все были воинами, ты не должен беспокоиться на этот счет. А теперь отдай мне самца. Все будет, как всегда, если мой хозяин узнает, что вам грозит опасность, я выпущу голубя, и твои люди успеют скрыться в лесах.

7

Солнце уже достигло зенита, и все изделия из металла накалились до такой степени, что обжигали тело. Страшная жара заставляла страдать не только людей, но и животных, которые покрывались потом, тут же превращавшимся в белую соленую корку. Тащившие возы лошади и быки энергично махали хвостами, отгоняя полчища кровососущих насекомых, и как-то обреченно, не спеша передвигали ноги, ступая по твердой, как камень, изрытой дороге. Позади растянувшегося на полверсты каравана, состоявшего из нескольких десятков нагруженных доверху телег и повозок, несколько конных воинов гнали разношерстное, мычащее, блеющее стадо. Из-под копыт коров, овец и лошадей поднималось огромное облако пыли, которое не позволяло погонщикам рассмотреть ничего, что находилось от них дальше десятка шагов. Поэтому они время от времени обменивались криками, чтобы не потерять в этой страшной пыли какую-нибудь отбившуюся от стада скотину.

Длинным рукавом простой домотканой рубахи, которая была надета поверх раскалившейся на солнце кольчуги, Радмир вытер со лба струившийся пот. Воин, невзирая на страшную жару, пристально всматривался вдаль, высматривая любые признаки опасности. Справа под рукой, прикрытое запыленной рогожей, лежало его оружие — кривая хазарская сабля и лук со стрелами, а также шлем и небольшой щит, предназначенный для конного боя. Впереди, в десятке шагов медленно тащилась по дороге такая же повозка, как и та, на которой ехал Радмир. Позади этого воза шагал на привязи боевой конь Радмира — Щелкун. Верный конь тоже страдал от жары, недовольно тряс головой, не понимая, почему хозяин не снял с него седла и зачем заставил тащиться позади какой-то старой скрипучей телеги.

Дюжина всадников следовала по обеим сторонам от вереницы телег, и каждый из этих воинов, так же как и Радмир, вглядывался вдаль в ожидании долгожданного нападения. Именно долгожданного, потому что каждый, кто следовал с обозом, был настроен на битву. Хуже всех было тем, кто сидел за спинами Радмира и таких же, как он, дружинников киевского князя, которым выпала задача управлять повозками. На каждом возу, укрывшись за сколоченными деревянными щитами, сидели облаченные в доспехи вооруженные гридни. Со стороны могло показаться, что воз доверху нагружен мешками и каким-то вполне безобидным грузом, но это было не так. Горик по совету своего мудрого предводителя готовил сюрприз отряду уличей, который так долго досаждал всему многочисленному воинству князя русов.

— Как специально, природа гневается. Давненько такой жары не видывали, — рядом с повозкой Радмира шагал бывший слуга погибшего хазарина Буйука — Толмач. — Кваску бы холодного испить, вот было б дело, а то уж весь потом изошел, аж сил никаких нет.

— Ошибаешься ты, друг, это просто солнышко светит и палит, а жара-то настоящая начнется, когда нас вороги наши встретят. Тогда не только потом, тогда и кровушкой умоемся, — ответил Радмир проходившему рядом буртасу.

— Да уж скорее бы, а то руки-ноги затекли. Лучше в сече биться, чем на возу под досками лежать, — раздался чей-то голос за спиной переодетого в простой мужицкий наряд Радмира.

Тем, кто прятался в телегах, было особенно тяжело, но привыкшие к неудобствам и невзгодам дружинники терпели. Толмач, которому было не так жарко, как спрятавшимся на возах гридням, тем не менее, не умолкал.

— А воронья-то сколько, — устремив свой взор в небо, продолжил верный слуга Горика-варяга. — Так и кружат над нами. Верно, чуют птицы черные поживу, видно, уж скоро.

— Смотрите, кажется, начинается, — в очередной раз нащупав рукой саблю, произнес, напрягшись, Радмир, обращаясь к притаившимся за спиной воинам. — Готовьтесь, други, пришло наше время, начинается.

Впереди из-за холма показалось поднятое конницей облако пыли.

8

Горик и сопровождавший его десяток всадников долго скакали на север. Оставив свою сотню в лагере Олега, Горик взял с собой только воинов Радмира и сейчас спешил навстречу новому обозу с провизией, о котором говорил князь. Но, как уже говорил Олег, никакого обоза не было, и вместо него из самого Киева к стоящему на землях уличей войску русов спешила сотня дружинников, которую возглавлял молодой варяг Труар. Вчерашние отроки, а ныне молодая гридь из числа младшей дружины князя, эти воины были призваны в земли уличей на помощь основному войску. Все удальцы, как на подбор, ратники пока еще не имели богатого боевого опыта, но при этом прошли очень хорошую подготовку и поэтому рвались в бой, чтобы обрести богатство и покрыть себя славой.

Горик и его люди встретили подходивший отряд еще на землях, населенных полянами.

— Надо же, — весело улыбаясь, прогудел гулким басом молодой великан Труар, снимая с головы боевой шлем. — А я-то гляжу, кого это князюшка наш к нам навстречу послал, уж не моего ли старого товарища?

Горик и Труар сошли с коней и обнялись, как старые друзья. Оба руса давно знали друг друга, обоим не раз приходилось биться плечом к плечу под знаменами киевского князя. В отличие от большинства своих воинов, молодой рус Труар побывал в многих схватках и сражениях, где показал свои доблесть и силу, за которые не однажды был отмечен самим князем.

— Только, смотрю, не весел ты аль новости мне плохие везешь? — продолжил свою речь Труар.

— Новости есть, есть и дело, — Горик, как никогда, был суров и серьезен. — Князь повеление прислал тебе. Задача нам предстоит нелегкая и трудная, так что пока тебе и твоим воинам быть под моим началом.

Брови Труара слегка сдвинулись ко лбу.

— А что же это, князь мне уж более не доверяет, раз тебя мне в няньки назначил? — молодой великан внезапно стал хмур и суров. — Неужто я без твоей помощи не смогу дело какое-то уладить?

— Не гневайся, Труар, не в том дело, что у князя вера в тебя пропала, напротив. Нам с тобой поручение особое выпало, очень важное. Секрета оно требует, — Горик пригнулся к плечу собеседника и вполголоса прошептал. — Враг завелся в войске нашем, причем, не простой воин, а кто-то из воевод княжеских. Так вот, он уличам, врагам нашим, о всех действах наших доносит. Отряды вражьи к нам подсылает, да и бьют нас там, где у нас места самые слабые, так-то.

Суровость на румяном лице Труара сменилась живым любопытством.

— Так что же мы, лазутчика уличского изловить, что ли, должны? — с недоумением прошептал в ответ Труар. — Так мои молодцы вроде бы не по этой части. Головы у них горячие, кровушка играет, все в бой рвутся.

— Так вот им бой и придется принять, трудный и опасный. Против врага, превосходящего нас числом, врага хитрого да умного. Поэтому именно тебя и дружинников твоих князь наш для этой цели выбрал и под знамена свои призвал.

— Ну, коли так, то говори, что делать, люди мои готовы.

9

Иларий, сидя верхом на статном гнедом жеребце, пристально рассматривал медленно передвигающийся по запыленной проселочной дороге обоз. Вереница телег и повозок, подскакивающих на ухабах, медленно передвигалась по пыльной проселочной дороге. Воины Илария, укрывшись в лощине, прятались в тени кустов, которая хоть как-то спасала людей от изнуряющей жары.

— Я не понимаю, что тебя смущает? По-моему, пора отдать приказ воинам напасть на русов, — произнес находящийся рядом с Иларием Туле-Хан, вопросительно поглядывая на своего собеседника.

— Слишком мало охраны, неужели они не учатся на своих ошибках? — в голосе Илария были озабоченность и тревога. — В прошлый раз охрана была больше.

— Ты перегрелся на солнце, — усмехнулся молодой хазарин. — Мои лазутчики донесли, что русы грабят поселения уличей вокруг их главного града, — Туле говорил медленно, коверкая плохо знакомую ему славянскую речь.

Молодой союзник Илария был среднего роста, но широк в плечах. Он восседал на белом мощном коне, защищенном дорогим доспехом.

Издалека трудно было точно рассмотреть, сколько воинов охраняет обоз, но Иларий сосчитал, что по дороге передвигается около сорока повозок. Из-за пыли, поднятой стадом, которое русы гнали на прокорм своего застрявшего в чужих землях войска, предводитель уличей не знал точного числа воинов, которые охраняли обоз.

— Сегодня мы снова покажем князю Олегу, что он не всесилен, мои богатыри готовы к бою, ты должен дать сигнал к атаке, — и молодой предводитель хазар, хлестнув плетью своего коня, помчался к стоящим на небольшом удалении хазарским всадникам.

— Он бесстрашен. Это хорошо, но нельзя полагаться только на собственную удаль и силу, — бывший ромейский[50] воин поднял глаза к небу. — Как много воронья, чьи же тела вы будете терзать сегодня? — рассуждая про себя, Иларий взмахнул мечом, подав сигнал к атаке.

Увидев сигнал своего вожака, воины-славяне выбежали из засады и устремились на врага. С противоположной стороны из-за небольшого пригорка выскочила лихая хазарская конница, которую возглавлял бесстрашный Туле-Хан. Воины Илария и их союзники-хазары напали с двух сторон, и, казалось бы, русы обречены. Но на этот раз что-то пошло не так. Вместо того чтобы броситься бежать, обозники, перегонявшие телеги, спрыгивали с возов и, схватив заводных лошадей под уздцы, тащили перепуганных животных каждый в своем направлении, образуя круг из повозок и телег. Одетые в кольчуги дружинники, составлявшие охрану, укрылись внутри образовавшегося укрытия и начали стрелять из луков. В тот момент, когда воины уличей приблизились к обозу на полсотни шагов, произошло что-то странное. Со всех возов полетели прикрывающие груз холстины и около сотни вооруженных дружинников-русов соскочили с телег на землю. Княжьи гридни на ходу надевали шлемы, выхватывали из ножен мечи, и в считанные мгновенья за стеной, состоявшей из телег и повозок, образовался ощетинившийся копьями плотный варяжский строй. Около трех или четырех десятков воинов, которые вели в обозе боевых коней, вскочили в седла, и небольшой конный отряд был также готов к бою. Одновременно с этим десяток всадников, из числа тех, кого Иларий до этого момента считал единственной охраной каравана, со свистом и гиканьем погнали сгрудившееся в огромную живую кучу стадо прямо на хазарскую конницу.

«На этот раз, устраивая ловушку, я сам угодил в западню», — подумал грек и дал приказ ввести в бой резерв.

Около пятидесяти уличей устремились к месту битвы. Но это не повлияло на исход сражения. Хазарский строй в одно мгновение был развален. Всадники уворачивались от рогов и копыт перепуганных ревущих животных, позабыв про основную грозившую им опасность со стороны людей. Русы метали в хазар десятки стрел. Воины Илария попытались штурмом взять внезапно возникшее на их пути укрепление, но бесстрашные защитники обоза били их копьями и разили мечами. Силы нападающих таяли на глазах. Лишь только уличи отхлынули назад, осознав тщетность своей затеи, несколько телег раздвинулись, и железный строй русов ударил по отступающему врагу. Иларий, оценив обстановку, понял, что в начале боя на каждого из бойцов, оборонявших обоз, было не менее трех уличей и хазар, но в первые минуты сражения примерно треть его бойцов полегла под железом русов. Через второй проход, образовавшийся в плотном кольце повозок так же внезапно, как и первый, выдвинулась конница. Киевская гридь, взяв небольшой разгон, ударила по отступающим хазарам, которые в панике пытались скрыться с поля боя, ища проход в плотном потоке ревущего стада.

«Их же почти вдвое меньше, чем нас, даже после того как половина моих воинов пала, — с ужасом думал Иларий, глядя, как гибнут его бойцы. — Их меньше, бесспорно, меньше, но они не обороняются, они атакуют. Фотий, боже мой, как же он был прав. Что же станет с Империей, если эти русы, эти варвары придут в византийские земли с оружием в руках?»

Еще несколько мгновений, и отступление превратилось в бегство. Русы преследовали врага, никого не щадя. Византийский воин понял — битва проиграна. Он повернул коня и услышал до боли знакомый звук. Над его головой, громко хлопая крыльями, кружил голубь. Ромей смотрел то на опоздавшего посланника, то на привязанную к седлу клетку с голубкой.

— Ты не успел! Негодная птица! — Иларий в гневе сорвал привязанную к седлу клетку с самкой и с силой швырнул ее в сторону опустившегося на земли пернатого гонца.

Голубь взлетел, но когда клетка пролетела мимо, снова опустился на землю и, не обращая внимания на все происходившее вокруг, важно направился к своей вновь обретенной подруге.

10

Завершив преследование врага, русы наконец смогли снять с себя перепачканные кровью, раскаленные на солнце кольчуги и панцири. Из шлемов, которые обессиленные воины побросали на землю, вытекал пот. Битва была окончена, но на этот раз потери были велики. Труар, который в ходе сечи возглавлял конницу, стоял с опущенной головой возле лежавшего на одной из телег Горика. Молодой рус тоже был ранен, и повязка, которой он наскоро перевязал простреленную хазарской стрелой ногу, покраснела от сочившейся из раны крови. Рядом с Труаром стоял поникший Радмир.

В отличии от Труара, получившего в этом бою незначительную рану, Горик был ранен смертельно, и его друзья это понимали. Копье одного из белых хазар пробило пластинчатый доспех, который дополнительно укреплял кольчугу и вышло со спины. Все понимали, что жить отважному сотнику Олегова войска осталось считанные мгновения. В ногах раненого сидел, не скрывая слез, его верный слуга Толмач, в руках у него была клетка с парой голубей.

— Что это? Где ты это взял? — с недоумением спросил убитого горем буртаса Труар. — Кругом одно воронье, а ты где-то голубей отыскал.

— Это не простые птички, а особые. Я, когда у хазарского хана жил, таких вот видал. С их помощью вести посылают, дурные или хорошие. Говорят, еще с самых давних пор таких птиц люди используют как вестников. Нашел я их, когда уличи разбежались, вот и подобрал. Голубка, правда, долго ловить пришлось, не сразу в руки дался. — Толмач погладил рукой прутья клетки. — А еще хазары соколов обученных держат, чтобы вестников таких перехватывать. Много они разных хитростей придумывают.

— Но на этот раз ни хазарам, ни уличам, ни вождю их ромейскому хитрости не помогли, — злобно стиснув зубы, произнес Радмир. — Теперь не голуби им помогают, а вороны. Вон они с каким наслаждением мясо их клюют.

Стон умирающего прервал беседу.

— Ты, Труар, свое дело сделал, — повернув голову к молодому русу, произнес Горик сквозь боль. — Ты и молодцы твои. Теперь слушайте.

Было видно, сколько сил приходится тратить умирающему, чтобы успеть сказать свои последние слова.

— Поедешь к князю нашему, поведаешь ему о сече этой славной. Жаль, конечно, что ромей, командовавший ворогами нашими, ушел, — изо рта говорившего вытекала тонкая струйка крови. — Князю все расскажи, как бились, как меня ранили, как он вот, — Горик указал на молчавшего Радмира, — хана хазарского саблей срубил.

В голосе варяга слышалась гордость за своего воспитанника.

— Все скажу, друже, не беспокойся, — в голосе Труара тоже была печаль. — Тебе помолчать бы, а то слова сказанные силы отнимают, а тебе…

— Подожди, — Горик перебил молодого руса. — Мне уж недолго осталось, а сказать я должен. Проси князя, чтобы сотню мою Радмиру под начало отдал, расскажи, как он бился и как воинов в бой повел, когда меня хазарин сразил. Ну, а вы, дружина, согласны со мной? — обращаясь к остальным гридням, среди которых были Варун и Броимир. — Люб вам такой предводитель, как Радмир аль нет?

Воины одобрительно закивали головами. Даже вечно ворчащий и хмурый Любим на этот раз одобрительно произнес:

— Знаем мы Радмира. Хоть молод он, а воин знатный, и войском править может, не откажет князь воле твоей последней, а уж если мы все его просить будем, так тому и быть. Будет он предводителем нашим вместо тебя. Командовал десятком, а теперь быть ему сотником.

Остальные воины только согласно кивали. В этот момент кровь изо рта умирающего хлынула уже ручьем. Все стоявшие невольно рванулись к умирающему. Горик сжал руку Радмира.

— Слугу моего не бросай. Пусть с тобой будет, не дай его в обиду. Я ведь ему жизнь тогда спас, а он служил мне верно, пусть теперь при тебе будет.

Толмач приблизился, и Горик схватил его кисть своей второй рукой. Это были последние слова павшего в сече руса, когда-то спасшего Радмиру жизнь и заменившего ему отца.

После того как жизнь покинула Горика, Толмач вышел в открытое поле и выпустил из клетки голубей. Освобожденные птицы поднялись в небо и, сделав несколько кругов над недавним полем битвы, улетели за горизонт.

Глава третья

1

Страшные вопли доносились сквозь приоткрытое окно, и это нервировало князя. Эти звуки мало походили на человеческий голос и больше напоминали рев раненого зверя. С трудом сдерживая раздражение, князь прикрыл окно, но это не избавило его от неприятного ощущения неприязни к тому, что происходило на улице. Олег не любил причинять страдание людям, но сейчас это было необходимо, и он это знал.

Для того чтобы править, нужно иметь власть, а власть опирается либо на страх, либо на уважение. Какого бы знатного рода ты не был, для того чтобы повелевать людьми, нужно либо заставить их себя бояться, либо любить. При помощи страха править легче и проще. Сила и жестокость порождают страх, завоевать уважение гораздо труднее. Если твои подданные боятся твоего гнева, они будут исполнять то, что ты скажешь, делая вид, что делают это добровольно, но стоит тебе ошибиться, и они непременно захотят предать тебя и свергнуть, а быть может, попытаются даже отнять твою власть. Если править при помощи страха, нужно быть всегда начеку, чтобы не быть убитым или свергнутым. Поэтому, когда правишь при помощи страха, не отдаешь делу всего себя, часть всегда борется не только с врагами, она еще борется с ненавистью твоих подданных. Воины будут сражаться и убивать по твоему приказу, чтобы угодить злому и страшному правителю в надежде завоевать его благосклонность, но в душе будут ненавидеть его и завидовать ему. Они, так же как и он, не смогут полностью отдаваться своему долгу, потому что то, что они делают, они делают для него, а ведь именно его в душе они больше всего и ненавидят. Но если ты силен и удачлив, если ты справедлив и щедр, то тогда дружина полюбит тебя — своего князя и героя, поверит в тебя и в то дело, которое делаешь ты, их вождь и предводитель. Именно тогда верная тебе дружина пойдет за тобой до конца. Каждый воин уверует в общее дело и будет отдаваться ему до конца, а при необходимости отдаст за это дело свою жизнь и тем самым добровольно принесет себя в жертву. Поэтому лишняя жестокость ни к чему, но сейчас то, что происходило во дворе, было необходимостью, и Олег это знал.

— Это тот, кто предал нас? — стоящий в дверях Труар вопросительно посмотрел на своего князя. — Больно громко орет, не перестараются мучители-то?

— Если и перестараются — неважно, мы и так знаем, кто изменник, а это просто слуга, исполнитель, скоро сознается во всем, тогда пойдем и повяжем предателя.

Со двора снова донеслись истошные вопли.

— Как же изловили-то его? — задал очередной вопрос молодой гридь. — Чем себя выдал?

— Теперь это не тайна уж, поэтому поведаю тебе, — на губах князя появилась довольная усмешка. — Когда я Горика с малым войском тебе навстречу отправил, велел я людям своим верным присмотреть за воеводами моими, а перед тем им всем на совете по секрету поведал про то, что новый обоз, дескать, к нам идет. Вот людишки мои и заметили, что к Глобе — воеводе новгородскому — мужичонка этот пришел, а после разговора с ним в леса подался. Долго мои следопыты за этим мужичком-то по лесам плутали. Увидали, как он в домишко ветхий лесной забрел, а затем голубя выпустил, тут то его и повязали. Жаль только, голубя перехватить не смогли.

— Да уж, прилети голубок пораньше, еще неизвестно, как бы наша битва закончилась, а то и вовсе попрятались бы уличи в лесах, лови их потом, — покачав головой, произнес Труар.

— Не прост посланец-то Глобин оказался, — продолжал свой рассказ князь. — Люди мои втроем на него кинулись, так он одного насмерть порезал, второго ранил, хорошо, третий ему кистенем по макушке-то приложил, а то упустили бы и самого посланца, как и голубя его.

Запах горелой плоти проник в светлицу, вызвав у обоих собеседников неприятные ощущения. Крики пытаемого вскоре стихли. Князь приоткрыл окно и выглянул во двор. В этот момент в дверь постучали, и крепкий сутулый посетитель в холщовой рубахе с закатанными по локоть рукавами прошел в княжьи покои.

— Все сказал, вину полностью признал, — хриплым голосом произнес вошедший. — И хозяина своего выдал, того, кто его с поручениями к уличам засылал да велел голубей пущать. Воевода это новгородский, боярин Глоба.

При этих словах князь и молодой варяжский сотник только переглянулись.

2

Дом, в котором находилось походное жилище новгородского воеводы, принадлежал раньше одному из богатых уличей и представлял собой довольно просторное жилище. Именно здесь, за широким столом, сейчас и сидел боярин Глоба, свесив голову над стоящим перед ним сосудом, изготовленным из прозрачного китайского стекла. Хмурое бородатое лицо новгородского мужа было усеяно морщинами, а в глазах, смотрящих на приготовленное зелье, находившееся в сосуде, ясно можно было прочесть отчаяние и страх. В голове воеводы был полный хаос, и воспоминания захлестнули его, словно вся череда событий, которые произошли с ним не так давно, в очередной раз пронеслась мимо.

Предки Глобы были в большом почете в славном граде Новгороде еще до начала правления Олега. Богатые купцы благодаря своим связям и золотому кошельку получили боярство при старых ильменьских князьях еще до прихода Рюрика. Теперь, получив в наследство богатую торговлю, связи и земли, Глоба успешно приумножал свои богатства и укреплял власть. Такие, как он, не всегда были довольны тем, что Новгород встал под руку киевских князей. Именно новгородское вече, возглавляемое боярством, и не дало Олегу городскую дружину, состоящую из лучших воинов великого града, среди которых треть составляли варяги и скандинавы. Но простой люд поддержал Олега, и многие пошли с князем в поход в составе ополчения. Именно это ополчение и возглавил Глоба не по своей воле, а по принуждению. А причиной этого стали события, случившиеся еще раньше.

Он познакомился с Фотием случайно, или так это показалось, несколько лет назад, когда Глоба по торговым делам побывал в Константинополе — стольном граде ромейского Императора. Умный и хитрый грек поразил Глобу своей осведомленностью во всех делах, как торговых, так и политических. У него имелись связи и с чиновниками, и со сборщиками податей и торговых пошлин, были связи при дворе и даже, как выяснилось позднее, с не совсем чистыми на руку людишками из константинопольской бедноты, а проще говоря, местными разбойниками. Фотий проявил к новгородцу полнейшее участие, он был всегда весел и приветлив, хотя страшный звериный взгляд нового знакомца зачастую настораживал Глобу. Но прошло время, и боярин отбросил все сомнения относительно своего вновь обретенного приятеля. Благодаря Фотию, его советам и знакомствам с нужными людьми из числа правящей верхушки Царьграда, Глоба провернул несколько удачных сделок, получив при этом немалые барыши. Позже, когда боярин вернулся в Новгород, он не забыл своего царьградского приятеля, и когда в очередной раз увидал его уже на улицах собственного города, был приятно удивлен. Позже были новые встречи, новые дела. Оказалось, что у умного греческого купца связи не только в Царьграде — в Великом Новгороде Фотий также был как у себя дома. Он знал буквально все и всех, его знали только избранные, среди которых теперь был и сам Глоба.

Как-то раз Фотий пригласил Глобу к себе и угощал привезенными заморскими винами и яствами, развлекал умными речами да беседами, и когда новгородец слегка захмелел, предложил ему диковинку — восточный танец, который должна была исполнить красавица-рабыня. Увидев девушку, Глоба почувствовал себя моложе. Танец, исполненный красивой восточной невольницей, которую Фотий, по его словам, купил за большие деньги у арабских купцов, также привел боярина в восторг.

— Продай, любые деньги уплачу, — буквально вцепившись в рукав византийца, принялся умолять подвыпивший Глоба. — Больно уж хороша девка, аж мочи нет.

— Так ты что же с ней делать-то будешь? — усмехнулся ромей. — Неужто в дом свой приведешь да челядьницей сделаешь?

Фотий пристально смотрел на своего гостя, и в глазах его стоял тот самый зловещий блеск, который при первых встречах так настораживал новгородского боярина. Глоба не унимался.

— Продай, не будет она с челядью моей жить. Домишко ей куплю, да к ней самой челядь приставлю, чтобы прислуживали. Домой-то мне ее, пожалуй, вести не с руки. Жена уж у меня больно сварливая да вредная, не поймет, старая, да и проходу не даст, — хитровато прищурившись, Глоба усмехнулся.

О том, что его жена — настоящая карга и склочница, новгородец уже не раз жаловался своему приятелю-греку. Фотий из слов Глобы уже давно сделал вывод, что грозный муж в душе побаивается своей престарелой супруги.

— Эта рабыня очень дорога, поэтому я не продам тебе ее. Мы ведь с тобой теперь друзья, и ради нашей дружбы я тебе ее просто дарю, — произнеся эти слова, Фотий пристально посмотрел на собеседника, оценивая его реакцию.

Счастью новгородца не было предела, он в душе даже корил себя за то, что раньше немного не доверял ромею и сомневался в его искренности и доброте.

3

Всем нам когда-то приходится делать выбор между тем или другим поступком, который может повлиять на всю нашу дальнейшую жизнь. Все мы когда-то выбираем дорогу, тропку или путь, по которому нам придется идти впредь. Глоба тоже выбрал свой путь и тем самым определил свою судьбу. Выбрал тогда, когда в его жизнь вошла прекраснейшая из всех женщин, которых он видел до того момента, когда ромей Фотий показал ему свою невольницу и позволил ей продемонстрировать ее заманчивый, дурманящий танец. С этого момента новгородец Глоба, купец и воин, словно потерял разум, поддавшись искушению и страсти.

Женщины, женщины, в чем же ваша сила? Ваши руки слабы и вы не можете держать в них меч или копье, не можете строить города, сражаться и убивать врагов так, как это умеют мужчины, но вы достойны гораздо большего. Женщина может заставить сильного мужчину стать слабым, даже хитрый и коварный, смелый и до безумия отчаянный, поддавшись вашим чарам, может потерять свою суть и превратиться в податливое и мягкое существо. Мужчина, в чье сердце закралась страсть, которую многие называют любовью, если не боятся произнести этого слова, способен отречься от всего, во что верил, чем жил и дышал до того момента, когда его сразила та быстрая, до упоения смертельная и страшная стрела, которая перевернула всю его жизнь.

Ее настоящее имя Лейла, переводимое с арабского как «рожденная ночью», Глоба заменил на более привычное, славянское Леля — богиня весны. Но кем была она, богиней или рабыней, ответа на этот вопрос новгородский воин так никогда и не узнал. Стройная красивая девушка с пронизывающим взглядом карих, почти черных глаз, купленная когда-то ромеем Фотием на невольничьем рынке у арабских торговцев живым товаром, вошла в жизнь Глобы и перевернула ее в один миг.

Он не нарушил своего слова и поселил свою новую рабыню, ставшую его наложницей, в маленьком уютном домике в одной из близлежащих к городу деревень. Боярин приставил к ней двух девок-прислужниц и престарелого лысенького мужика для охраны. Глоба проводил много времени со своей новой забавой, осыпал подарками и баловал, как мог. Характер у восточной красавицы был весьма переменчивый. Она то баловала своего покровителя и любовника, то временами становилась своенравной и строптивой, но Глоба терпел и прощал все капризы и упреки своенравной женщины и наслаждался тем, что является ее любовником и господином. Так он жил до поры до времени, но жизнь бывает переменчива, и однажды его страсть навлекла на него беду.

Важный боярин из Киева прибыл на двор к Глобе, и хозяин затеял шикарную пирушку, чтобы порадовать своего дорогого гостя. Шутка ли, ведь гость был приближенным самого киевского князя, и гостеприимный Глоба постарался не ударить в грязь лицом. Вина и мед лились рекой, лучшие кушанья лежали на столах, и дворовые девки-прислужницы только и успевали уворачиваться, когда то хозяин, то гость пытались ущипнуть какую-нибудь розовощекую и грудастую красотку или залезть под подол. Визг и хохот сотрясали воздух, и сердца пирующих были полны радости и веселья.

— Ох, потешил ты меня, боярин, порадовал, — развалившись на огромном стуле, произнес раскрасневшийся от хмельного киевлянин, когда веселье было в самом разгаре.

Довольный Глоба, такой же красный и распаренный, самодовольно ухмыльнулся в ответ.

— Для гостя дорогого ничего не жалко, гуляй, веселись, у меня всего вволю — и девок красных, и кушаний сладких, — произнеся эти слова, Глоба бросил взгляд на гостя и увидел в его глазах лукавую усмешку.

— А коли не жалко ничего, чего же ты мне главную свою жемчужину не кажешь? — произнеся эту фразу, гость не мигая, пристально уставился на своего собеседника.

— Ты о чем же это, в толк не возьму? — попытался изобразить недоумение Глоба, прекрасно понимавший, что кто-то шепнул киевскому гостю о его тайной страсти.

— Ой ли, не понимаешь, не лукавь, боярин. Ведомо мне, что есть у тебя дева красоты невиданной, танцам заморским обученная, хочу я на танец тот взглянуть и рабыню твою увидеть, правда ли то, что я о ней слыхивал аль нет, — при этих словах Глоба заметил, что гость сжал кулаки и нахмурил брови.

«Гневается, ох, не быть добру от всей этой затеи. Кто ж рассказал-то злыдню этому про Лелю мою кареглазую?» — подумал озадаченный таким поворотом событий новгородец и вслух произнес, изображая недоумение и невинность:

— Ах, ты про танцовщицу арабскую, так чего ж в ней такого, тоща да невзрачна, ухватить даже не за что, ты вон на этих взгляни, девки — кровь с молоком — и посмотреть есть на что и пощупать.

Девки-прислужницы, о которых шла речь, только глупо хихикали, прикрывая рты руками и переглядывались.

— А та, рабыня заморская то бишь, ну танцует, ну и что с того, так.

Но киевлянин не унимался, и Глоба понял, что если не уступит, то рискует сильно обидеть гостя, а заиметь такого врага ох как не хотелось. Скрепя сердце хозяин пригласил гостя в жилище своей тайной любовницы, так как в хоромы свои вести ее не решался.

4

Страстный танец стройной восточной красавицы превзошел все ожидания гостя, который смотрел на девушку, в буквальном смысле, разинув рот. Сначала Лейла препиралась и капризничала, увидев, как в ее жилище ввалились подвыпивший хозяин и какой-то незнакомый разряженный мужчина, но после того как Глоба шепотом наобещал ей целую кучу разных подарков и нарядов, согласилась порадовать своего господина и его гостя. Танец, исполненный Лейлой под музыку, которую исполнил на каком-то восточном незнакомом гостю инструменте прислуживавший девушке старик, которого она сама обучила музыке за то время, пока жила в Глобином доме — восхитил киевлянина, но больше всего его поразила красота самой танцовщицы.

— Продай девицу, любые деньги уплачу, — пристал к Глобе сластолюбивый киевский боярин. — Деньги дам, пред князем за тебя слово замолвлю, помогу возвыситься и почет добыть.

Но на этот раз Глоба не уступил, и оба приятеля расстались очень холодно. Киевлянин даже осыпал новгородца бранными словами и угрозами по дороге в город, и вся прислуга гостя слышала и видела ту ссору. А через день во двор Глобиного дома вбежал впопыхах тот самый старик, который прислуживал Лейле и играл для нее музыку, и сообщил хозяину, что девица исчезла.

Лишившись любимой игрушки, боярин пришел в ярость, и даже отчаянные вопли жены, которая не могла взять в толк, что случилось, и принялась бранить мужа на чем стоит свет, на этот раз не остановили лишившегося рабыни хозяина. Прихватив с собой с десяток удальцов из личной дружины, Глоба бросился на поиски.

— Вот злодей, ворюга, добился-таки своего, не удалось купить, так посмотрите-ка на него, взял и выкрал, — негодовал Глоба, обвинив в случившемся киевского гостя.

Посетив хоромы, где останавливались киевляне, Глоба узнал, что накануне они собрались и уехали. Выяснив у очевидцев, по какой дороге уехали похитители, разъяренный боярин бросился в погоню со своим небольшим отрядом. На второй день пути новгородские всадники настигли тех, кого преследовали. Но тут незадачливых преследователей поджидало горькое разочарование, те, за кем они гнались, закончили свой путь буквально несколько часов назад. Глоба нашел еще не остывшие тела киевского боярина и двух его охранников в кустах возле дороги. Кто-то опередил преследователей и убил тех, кого Глоба обвинил в похищении. Ничего, что могло бы указать на то, что Лейла была похищена именно этими людьми, обнаружить не удалось. Только сейчас Глоба понял, в какую беду он попал: многие слышали, что он ругал киевлянина и грозился расправиться с ним, и если теперь обнаружат их тела, то все, конечно, подумают на Глобу и его людей. Они, мол, поквитались с похитителями.

«А если до князя дойдет весть, что я людей его побил, князь на расправу крут, не сносить мне тогда головы», — обреченно размышлял несчастный боярин, вернувшись домой.

В этот момент к нему в комнату робко постучал прислужник и сообщил, что к Глобе прибыл ромейский купец Фотий. Убитый горем новгородец, отчаявшись, выложил своему, как он считал, приятелю всю историю от начала до конца и попросил совета. Фотий обещал помочь, но взамен потребовал кое-какие услуги. Так Глоба стал служить византийцу, поняв вскоре, в какую ловушку он угодил. То, что Фотий был не просто купцом, а шпионом Империи, всячески старавшимся внести раздор в княжеские дела, Глоба понял очень скоро, но обратного пути уже не было. Фотий сумел подыскать людишек, которых обвинили в убийстве киевских мужей. Правда, эти люди вскоре также таинственно исчезли. А Глоба с тех пор выполнял все приказы византийского шпиона вплоть до того момента, когда помог уличам захватить несколько обозов с провизией для княжеского войска, тем самым фактически лишив Олега и его воинов победы над уличами. Куда же делась Лейла, новгородский боярин так и не узнал, он, конечно, позже догадался, что, скорее всего, бегство рабыни тоже было подстроено Фотием, но прямых доказательств тому не было, да и Глоба так уже погряз в коварных интригах ромейского лазутчика, что выбора у него уже не осталось.

5

Продолжая смотреть на стеклянный флакончик с ядом, Глоба вспомнил всю свою жизнь, осознавая, что для него этот день — последний. Несмотря на то что отряд, возглавляемый византийским кентархом Иларием, был уничтожен, уличи выиграли эту войну. Незадолго до того, как до князя дошли вести, что его хитрый план сработал, и уличи, побившие его воинов и захватившие обозы с провиантом, разбиты, Олегу сообщили, что, узнав об успехах уличей, взбунтовались недавно покоренные тиверцы. Князь решил довольствоваться малым и отступил. Сил для завоевания новых земель на тот момент не было, а подавить бунтарей было жизненно необходимо. Тревожные вести приходили к князю и из других покоренных русами земель. Нелегко захватить власть, а еще труднее ее удержать. Трудно править тогда, когда подвластные тебе земли простираются на многие-многие дни пути.

Глоба знал все это, а еще… Еще он знал, что киевский владыка не пощадит его, человека, ставшего виновником того, что русы проиграли эту войну, человека, из-за которого пали дружинники, дорогие сердцу князя, пал и его любимец, и товарищ — варяжский сотник Горик.

Теперь Глоба — изменник, предавший своего князя, свой народ, свой город — славный Новгород. А все из-за простой человеческой слабости, из-за женщины, затуманившей его разум.

— Эх, Леля, Леля, вестница весны, где же ты теперь, для кого танцуешь свои танцы, кому кружишь голову и дурманишь кровь? — произнеся эти слова, Глоба поднял прозрачный флакон с мутноватой жидкостью и опрокинул его содержимое себе в рот.

Когда дружинники князя ворвались в дом, тело Глобы лежало на полу. На лице его застыла улыбка, словно он снова нашел свою Лелю, прекраснейшую из женщин, страсть к которой привела его к такому печальному финалу.

Глава четвертая

1

Когда войско Олега, ослабленное продолжительными боями с уличами и их союзниками-хазарами, увязло в долгой войне, один из тиверских князей по имени Кареслав, вместе со своим младшим братом Раду собрав вокруг себя единомышленников, провозгласил себя независимым от захватчиков-русов и отказался платить дань Киеву. Недовольных хватало, и к взбунтовавшимся братьям вскоре присоединилось еще трое или четверо тиверских князьков со своими дружинами. Восставшие разгромили несколько оставленных русами застав и прекратили выплаты Киеву. Много смуты внесли поддержавшие братьев тиверские жрецы, не признававшие культ Перуна, а поклонявшиеся своим собственным божествам, запугав народ гневом своих деревянных лесных идолов. Различные волхвы и жрецы ходили по городищам и деревням, проклинали тех, кто покорился русам-захватчикам, и тем самым толкали свой народ на верную гибель, которой грозила им война с киевским войском.

Сравнительно молодой, ему не было еще и сорока, и честолюбивый князь Кареслав был храбр до безумия. Широкоплечий чернобровый красавец с пышными, слегка подернутыми сединой густыми усами, князь тиверцев был самим воплощением бесстрашия и отваги. Поговаривали, что по молодости он любил баловать на охоте, и одним из любимых его увлечений была охота на кабана, причем, ходил он на зверя в одиночку, вооружившись тяжеленной рогатиной и топором на длинном древке. Но, повзрослев и возмужав, князь отбросил эти молодецкие забавы и сменил рогатину на боевое копье, а топор заменил добрым мечом. Он часто воевал с соседями и приобрел репутацию отменного воина и мудрого предводителя и вождя. Неудивительно, что его соплеменники поверили ему и вручили в его руки свои жизни. Наученный предыдущим опытом войны, Кареслав избегал открытых стычек с русами и прибегал к партизанской тактике. Он нападал внезапно из засад и именно этим наносил противнику максимальный урон. Но, в отличии от Илария, возглавлявшего бесстрашные отряды уличей, у храброго вождя тиверцев не было такого опыта ведения войны, как у опытного византийского кентарха, побывавшего в сотнях битв и сражений, ведь он до этого воевал только с такими же, как он сам, славянами — земледельцами и охотниками. Не было у Кареслава и могучей и неуловимой хазарской конницы, а главное, не было такого человека, как Глоба, способного дать бесценные сведения о противнике. Поэтому судьба восставших изначально была обречена.

Русы действовали решительно и жестко. Восстание, поднятое тиверскими князьями, захлебнулось в крови. Киевский князь, когда было нужно, был очень тверд и даже жесток. Варяжская дружина прошлась по землям восставших славян, сея на своем пути ужас и разорение. Те, кто поклялся в верности князю и предал его, должны были ответить за свои поступки, и они отвечали своей кровью и кровью своих близких. Правда, Олег не велел своим воинам без нужды трогать жрецов, опасаясь, что их кровь и гнев восхваляемых ими богов вызовут у покоряемых народов такую обиду, что на войну поднимутся все тиверцы без исключения. Эти действия русов не могли не принести долгожданного результата. Многие вожди племен понимали, что лучше отбросить гордыню и отдать в качестве дани часть своих богатств, чем потерять все. За время правления киевского князя прекратились усобицы и войны между удельными князьками за власть, тиверцы жили в мире и не боялись за свою жизнь и добро, а после того как Кареслав решил освободиться от ига «ненавистных», как он говорил, русов, кровь в тиверских землях полилась рекой. К тому же многие тиверцы, как и большинство славянских народов, считали большим злом нарушение данного киевскому князю слова и считали восстание бесчестным делом.

Несколько долгих лет заняла эта новая война, и сейчас все шло к долгожданному финалу. Основные силы восставших были разбиты, большинство родов принесли новые клятвы-роты на верность Киеву, и только несколько небольших отрядов тиверских воинов укрылись в труднопроходимых лесах и не сдались на волю победителя.

— Клятва, даже та, что дана врагу, священна и незыблема, — говорили многие вожди из числа тех, кто не поддержал Кареслава в его войне с русами. — Мы принесли киевскому князю роту на верность, поклялись нашими богами и нашим оружием, что будем ему верны, так можно ли было слово данное рушить? Олег слово свое держит, землями нашими правит, врагов со стороны не пускает, усобицы прекратил.

Эти слова говорили Кареславу прибывшие в его лагерь гонцы из соседних родов.

— Довольно кровь славянскую понапрасну лить, земли не паханы, села огнем сожжены. Уймись, князь, не гневи богов, не губи народ, покорись.

Наконец, вняв мольбам своих соплеменников и поняв, что борьба его проиграна, Кареслав сдался на волю победителя. Он прибыл в лагерь русов и торжественно принес клятву Олегу на своем мече. Храбрый бунтовщик тут же был помилован и, казалось бы, на этом война должна была закончиться, но не тут-то было. Кареслав был храбр и мудр, но не таков был его брат Раду.

2

Радмир вел свою сотню по извилистой тропе, такой узкой и труднопроходимой, что дружинники шли один за другим, так как два воина просто не уместились бы на узенькой дорожке. Впереди шли пешие бойцы. За ними, ведя в поводу лошадей, пригибаясь и разводя руками свисавшие над головами ветви деревьев, следовали дружинники, составлявшие конницу русов. Сам Радмир следовал во главе отряда, время от времени останавливаясь, прислушиваясь, не подадут ли условный сигнал идущие далеко впереди отряда разведчики. В деревушке, которую предстояло отыскать, могли укрыться остатки тиверского войска, возглавляемого молодым князем Раду. Несмотря на то, что старший брат отказался от войны и присягнул на верность киевскому князю, молодой и горячий Раду продолжал свою безнадежно проигранную войну с поразительным упорством.

Молодой тиверский вожак был точной копией своего старшего брата, безумно смел и отважен, но мудрость и благоразумие, которые приобретает настоящий мужчина с опытом и с годами, еще не пришли к этому храбрецу. Он чем-то напоминал Бойкана, погибшего в битве с хазарами соплеменника самого Радмира. В одной из предыдущих схваток с восставшими тиверцами Радмир видел, как отчаянно и лихо сражался Раду, не покорившийся до сих пор ни киевскому князю, ни даже воле своего брата, который решил прекратить эту войну.

«Тогда побеждали нас, сейчас побеждаем мы, — подумал Радмир. — Тогда хазары били нас, сейчас мы бьем тиверцев и уличей. Побеждает сильнейший, всегда и везде. Неужели мы такие же, как и те хазары, погубившие всех моих родных и близких? Нет, теперь все иначе. Наша борьба на благо, мы не продаем пленных в рабство на невольничьих рынках, народы, которые покоряет наш князь, лишь платят дань за то, чтобы мирно трудиться и жить на своих землях, и плата та невелика. Только сильный князь с могучей дружиной способен прекратить усобицы, способен вершить правый суд над преступниками, расширять свои земли и вести народы к свету и славе. Мы, славяне, в отличие от степняков, восхваляем одних и тех же богов, говорим на одном и том же языке. Даже тиверцы понимают это, как понял покорившийся князь их Кареслав. Каждый из тех, кто желает, может вступить в войско князя и сражаться за его дело, а если нет желания сражаться, жить мирным трудом и не страшиться за свою жизнь. Каждый выбирает свой путь, наполненную добром и светом тропу Сварога и Мокоши, или полный опасности и битв путь сына Перуна».

Этот путь выбрал сам Радмир, славянин-радимич, выбрал, когда потерял всех своих близких. Теперь его близкие — это княжья дружина, где все такие же, как он, где за каждого он готов сложить свою голову и умереть. Этот путь, полный опасностей и битв, выбрал павший в бою с уличами Горик, близкий друг и товарищ Радмира, ставший ему вторым отцом; этот путь выбрали и все те, кто шел сейчас вместе с ним по труднопроходимой тропе, звеня железом, смахивая со лба соленые капли пота, не замечая укусов комаров и мошек и веря в свою удачу и славу…

Выскочивший навстречу из соседних кустов воин-разведчик прервал размышления своего командира.

— Есть деревня, сотник, отыскали, — появившийся перед Радмиром словно из-под земли Варун весь светился от радости. — Большая деревня, под сотню домов. Печи топятся, народец снует туда-сюда, не ждут нас, бабы орут да мясцо жарится, ух, будет нам сегодня потеха.

— Не о харчах да бабах думай, а о врагах наших, есть там вои аль нет? — грозно прикрикнул Радмир на своего старого товарища, с которым давно уж сражался плечом к плечу еще с самого начала похода по славянским землям. — Учуял, как мясцо да каша варятся, да о деле позабыл, позабыл, небось, зачем сюда пришли, кого ищем-то?

— Не забыл, сотник, не забыл, — ничуть не обидевшись на своего предводителя, продолжал, улыбаясь в усы, Варун. — Были б там вои, я б тебе сразу поведал о том, мирная деревенька, отдохнем, а то уж сил нет, как жрать да спать хочется, вторые сутки топаем, мочи нет.

Старый товарищ Варун, бывший под началом Радмира еще когда тот командовал десятком до смерти Горика, любил и уважал своего командира. Знал, что ворчит тот не со зла, а просто так, для важности. Шутка ли, князь ему — Радмиру — и людям его такое дело важное поручил: последних ворогов добыть, что покориться не желали, ни на что не глядя.

— Ну раз нет там врагов, пойдем глянем, что там за деревня, может, и вправду отдохнем да силушек наберемся, а там и снова в битву. Нельзя нам без победы к князю возвращаться, в этой войне уже давно пора конец отыскать, веди, гридь, показывай, чего отыскал, — и отряд двинулся вперед за своим командиром и по-прежнему ухмыляющимся во весь рот молодым варягом Варуном.

3

Народ сгоняли в центр села, слегка тыкая тупыми концами копий в спины. То там, то здесь какой-нибудь особо игривый дружинник шлепал визжащих и орущих баб и девок по упругим задам плоской стороной своего меча, чем вызывал приступы хохота у своих боевых товарищей. Но ни у самих жительниц поселения, ни у их соплеменников эти шутки смеха не вызывали. Люди тряслись от страха в ожидании решения своей участи.

— Давай, давай, толстозадая, шевелись, — гогоча, кашляя и сплевывая на землю поднятую толпой пыль прикрикивал кто-то из гридней, попутно поправляя съехавший набок шлем. — Пришли мы до вас, так извольте нашего слова слушаться.

Радмир с презрением смотрел на то, что происходило вокруг. Каждый раз, когда воины входили в захваченные поселения и издевались над жителями, он вспоминал хазарский набег, в эти минуты он отворачивался и терпел. Въехав в один из дворов верхом, он соскочил с коня и, отыскав брошенное кем-то впопыхах ведро, подошел к стоящему посреди двора колодцу. Набрав воды и убедившись, что конь не сильно распарен, поскольку почти все время шел пешком и без седока, Радмир поднес своему верному скакуну живительную влагу. Щелкун пил жадно, расплескивая воду, похрапывая и помахивая хвостом, словно дворовый пес. Напоив коня и привязав его к плетню, Радмир снял шлем и, зачерпнув из колодца следующее ведро воды, вылил его себе на голову. Холодная влага, пробравшись под кольчугу, стекала по всему телу до самых сапог. Только третье ведро он поднес ко рту, припал к нему и жадно начал пить.

Во двор вбежал перепачканный и запыленный дружинник, в котором Радмир узнал силача и увальня Деяна.

— Старейшины ихние, сотник. Дозволь привести и скажи, что с остальными делать, — круглолицый широкоплечий Деян преданно взглянул на своего вожака чуть прищуренными глазками. — Воев в поселении нет, мужики да бабы, да еще дети малые, что с ними делать-то?

По силе во всей сотне Радмира с кривичем Деяном мог соперничать разве что рус Боримир. Но не смотря на это почти все любили подшучивать и насмехаться над этим забавным и незлобным по натуре воином. Он без труда гнул руками стальные подковы и при желании, пожалуй, ударом кулака мог бы свалить двухгодовалого бычка. Но по натуре Деян был безобиден, на шутки, бывало, отвечал с запалом, но никогда ни на кого не обижался всерьез. Все смеялись над ним, а он смеялся со всеми, был любим за свой добрый нрав и беззлобную душу. Даже Радмир зачастую не прочь был пошутить над этим забавным воякой, но сейчас почему-то ему было не до смеха.

— Веди старейшин. Народ пока не трогать. И еще — хоть одна мышь из деревни уйдет, шкуры со всех спущу. Нельзя нам сегодня себя выдать, если враги рядом да узнают, что мы здесь, все труды наши напрасны будут. Ясно? — в голосе сотника прозвучали стальные нотки. Радмир знал, что Деян зачастую бывает нерасторопен и ленив, но если на него прикрикнуть и поглядеть грозным взглядом, то сделает все так, как надо, и не допустит ни одной промашки.

Беседы со старейшинами результатов не дали. Старцы молчали, молчали и другие жители деревни, только дворовые псы громко лаяли, пытаясь покусать непрошеных гостей. Но грозные русы-дружинники так напугали жителей поселения, что, похоже, их страх передался даже верным собакам, которые лаяли все тише и тише и наконец совсем умолкли и даже начали жалобно поскуливать, словно прося прощения у новоявленных гостей за свое прошлое злобное поведение.

Радмир погрузился в раздумья. Можно было прибегнуть к проверенным способам добывания сведений, но Радмир почему-то решил сегодня не прибегать к пыткам, он решил подождать. Он словно смотрел вперед, будто сама судьба и боги подсказывали ему, что делать дальше.

4

Он разрешил воинам отдых, запретив настрого насилие и погромы. Часовых назначил лично, отобрав самых стойких и серьезных воинов. Он вошел в избу, развалился на лежанке и закрыл глаза. Как же долго он не спал, как он устал! Готовый погрузиться в безоблачный покой, Радмир лежал, лежал долго. Сон не приходил. Ворочаясь с одного бока на другой, Радмир ругал себя за то, что пошел на поводу у своей совести. Нужно быть жестче, нужно было развести костры и при помощи каленого железа и пыток узнать то, для чего они пришли сюда, заставить этих людей страдать, корчиться от боли и на веки вечные ощутить, что люди, пришедшие к ним, не остановятся ни перед чем. Радмир встал с лежанки, служившей ему постелью. Он не надел кольчуги, не взял с собой ни шлема, ни щита. Он просто вышел во двор и пошел. Пошел, не зная куда, не зная зачем, словно сама судьба вела его куда-то вперед. Но меч он не забыл, выработанные рефлексы заставили его взять в руки то, чему он служил всей душой. Его оружие, словно часть его тела, всегда должно было быть при нем. Этому его учили его наставники, его учителя: варяг Хрипун, хазарин Мангкуш, нурман Торбьерн и, конечно же, его главный и любимый учитель, неоднократно спасавший ему жизнь, поведавший смысл самой этой жизни, подаривший первый настоящий меч — варяг Горик, верный слуга и воин князя Олега.

«Твоя душа унеслась в Ирей, как унесутся все наши души, души тех, кто посвятил себя делу ратному, тех, кого любит Перун, кто не знает страха и служит законам воинского братства», — думал Радмир.

Над головой было прозрачное, озаряемое звездами небо, и воздух врывался в грудь, вытесняя оттуда все сомнения, неуверенность и тоску. Радмир был прав. Нельзя поддаваться слабостям, нельзя вершить неправый суд, нельзя просто так убивать невинных людей. Он воин, а не убийца. Он найдет способ, как добиться своей цели, не прибегая к недостойным поступкам.

Крики и шум доносились откуда-то сбоку, и Радмир насторожился.

Где же охрана, ведь те, кого он отобрал следить за селением, не вызывали сомнения. Это были лучшие воины, отборная гридь княжьей малой дружины. Очередной вопль заставил Радмира выхватить меч.

— Женщина, — в этом не было сомнений. — Женщина и ребенок.

Услышав сменивший крики детский плач, воин бросился на звук, отбросив последние сомнения. Звуки доносились из небольшого сарая, стоявшего возле осевшего маленького домика, мимо которого в этот момент проходил замученный бессонницей сотник киевского князя. То, что он увидел внутри, ему приходилось видеть сотни раз в ходе многочисленных боевых походов, в которых ему удалось побывать. Война — это не прогулка, это борьба, кровь и смерть, война — это насилие, насилие победителя над побежденными.

В самом углу сарая копошились какие-то люди. Их было двое, мужчина и женщина. Приглядевшись, Радмир признал своего воина, варяга Боримира, который одной рукой рвал платье на беззащитной женщине, а другой пытался зажать ей рот. Хоть воины и получили приказ не насильничать и не грабить, для многих это означало лишь то, что жителей нельзя резать, жечь и разрушать их дома. Женщины, пища — все это законная добыча победителя. Громкий детский плач раздался откуда-то из-за наваленного и разбросанного по всему помещению сена. Ребенок кричал громко и пронзительно, но насильник продолжал свое дело, не обращая внимания на истошные вопли младенца.

— Оставь ее, или ты забыл мой приказ? — Радмир сказал это негромко, но голос его был твердым, как сталь его меча.

Только сейчас Боримир, увлеченный своей сладостной забавой, заметил в сарае постороннего. Он отшвырнул от себя женщину и вскочил на ноги. Оказавшись напротив Радмира, он хищно взглянул на него. Даже самые отважные воины не решались вступать в конфликт без видимой причины с этим невысоким, но до ужаса сильным и вспыльчивым русом.

— Убирайся отсюда, она — моя, или я быстро переломаю тебе все кости.

Боримир не выхватил засапожник, он не нуждался в оружии, так как был уверен в себе, а точнее, в своей медвежьей силе. Свет луны осветил лицо Радмира и только сейчас охотник до женских ласк признал в незваном посетителе сарая своего командира.

— Кому это ты тут собрался ломать кости? — голос сотника был по-прежнему тверд. — Я ведь приказал не трогать жителей.

Боримир зарычал от негодования и отчаяния. Окажись на месте Радмира любой другой воин, стычки было бы не избежать, но сейчас…

— Князь же приказал не жалеть мятежников, так почему же ты… — здоровяк умолк, не договорив.

В его голосе звучало отчаяние, он дышал тяжело, но это была не усталость. Возмущение и злость, злость на самого себя буквально душила Боримира, но он сдерживался, как мог.

— Я принес роту князю, я клялся и тебе, что ты — мой вождь, мой сотник, еще накануне этого ты был моим десятником, и я был верен тебе, — на мгновение Боримир умолк, чтобы собраться с мыслями. — Я не изменю своему слову, хоть я считаю, что сегодня ты не прав, нельзя лишать воина его законной добычи. Я ухожу, можешь забрать девку себе.

Подобрав лежащий поблизости меч, который он накануне бросил на землю, Боримир вышел из сарая и направился восвояси.

В эти минуты Радмир снова вспомнил Дубравное, его родное селение, сожженное хазарами, вспомнил старика Мураша, который спасся и рассказал, как погибли его родичи, вспомнил их обгорелые тела.

Шорох в углу сарая заставил его взглянуть на спасенные им жертвы. Буквально сразу после того как ей удалось высвободиться из рук своего обидчика, женщина бросилась к ребенку, схватила его и крепко прижала к груди. Сейчас она с ужасом взирала на своего спасителя и слегка всхлипывала. Согретый теплом женщины, ребенок умолк. Только сейчас Радмир заметил, как она красива. Несмотря на растрепанные волосы и разодранное платье, которое она прижимала к груди одной рукой, потому что во второй она держала свое дитя, Радмир был поражен тем поразительно невинным, но, в то же время внушающим уважение видом молодой женщины.

«А ведь ей не больше семнадцати», — подумал воин, а вслух произнес:

— Воины не всегда отличаются добротой и благородством, воины — орудия насилия и служат насилию. Поэтому ты не должна держать зло на моих людей, постарайся их понять. Но теперь тебе ничего больше не грозит, забирай свое дитя и ступай в свой дом. Мое имя Радмир, если кто-то попытается тебя тронуть, просто назови мое имя и скажи, что я запретил тебя трогать и ты под моей защитой. Произнеся эти слова, Радмир повернулся к молодой женщине спиной и побрел прочь.

— Постой, воин, — голос, раздавшийся за спиной, заставил мужчину вздрогнуть. — Я знаю, что вам нужно, зачем вы пришли сюда.

Радмир повернулся и с интересом снова взглянул на свою собеседницу.

— Я знаю, где прячется княжич Раду и его люди, и могу помочь тебе их найти.

Вот он, путь, который подсказала ему судьба, он чувствовал это своим нутром, и вот он, способ достижения цели.

— Ты поможешь нам найти Раду? — в голосе киевского сотника было больше утверждения, чем удивления. — Но почему?

— Ты спас меня, а люди Раду… — на этих словах девушка запнулась. — Одним словом, я помогу тебе. И еще, этот ребенок — не мое дитя.

5

Воины снова шли по лесам, продираясь сквозь густые чащи. Но на этот раз цель их поиска была где-то рядом, Радмир чувствовал это всем своим существом. Впереди, переодетая в мужские одежды, шла Милослава, девушка, которую Радмир защитил от грозного варяга Боримира. После первого их знакомства, в ходе которого девушка была немногословна, Радмиру все же удалось выслушать ее историю, и что многое объяснило.

Поначалу, пока Кареслав руководил отрядами тиверцев, все шло хорошо, и местное население поддерживало своих, воюющих с русами соплеменников, но после нескольких поражений все как-то изменилось. К окончанию войны, когда Кареслав покорился киевскому князю, войну продолжали всего несколько небольших отрядов и молодой княжич Раду, который хоть и был храбрецом, но оказался совсем никудышным предводителем. Его воины, охваченные отчаянием, приходя в селения своих соплеменников, зачастую вели себя не лучше, а временами и даже хуже своих противников-русов. Дисциплина в войске Олега всегда была на высоте, чего нельзя было сказать о воинах Раду. Мародерство среди них процветало.

То, что собирался сделать с Милославой Боримир, не так давно сделали с ее сестрой, Снежаной, воины Раду. Молодая женщина была изнасилована, и чтобы остальные жители селения остались в неведении, сестру Милославы просто задушили и бросили в реку. В поселке никто не узнал, куда подевалась женщина, но Милослава видела всё, что произошло, хотя не решилась рассказать старейшинам. Среди насильников был Честа — сын местного воеводы — и девушке, скорее всего, просто никто бы не поверил. Следов преступления не осталось, тело убитой унесла река. Радмир был первым, кто услышал от Милославы правдивую историю о гибели ее сестры.

— Честа в тот день меня искал, — сказала девушка своему спасителю. — Он за мной давно бегал, в жены звал. Только не люб он мне, злой он, подлый. Мы с сестрой — сироты не из этого рода, наши родители, еще когда я маленькой девчушкой была, в пожаре лесном сгорели. Вот мы в эту деревеньку жить-то и перебрались. Тетка у нас здесь была, старенькая, но вскоре и она померла, и остались мы жить вдвоем. Снежана вскоре замуж вышла, по любви, дитя родила, девочку. Муж у нее добрый был, они с сестрой мне вместо отца с матерью были.

Девушка, вспоминая это, быстро смахнула со щеки набежавшую одинокую слезу.

— Потом этот Честа за мной увиваться начал. Был он упрямый, отказов моих принимать не хотел, отцу своему плакался, а тот с детства сыночка баловал, так что Честа ни в чем с малых лет отказа не знал. Отец его, воевода, меня разными подарками соблазнял, чтобы я за сынка его замуж шла, а я не соглашалась. Муж Снежанин за меня вступился, так они стали и ему грозить. Потом, как-то раз, ушел сестрин муж на охоту, да и пропал вовсе. Доказательств у меня нет, но думаю, что воевода с сыном да людишки его верные к тому руку приложили. Проплакала Снежана по мужу все глаза, да что делать. Жить надобно, девчушку, доченьку растить, вот так и жили мы, три молодки, без мужского плеча, без помощи. Бабы местные на нас тоже наседали: «Чего мол, воротишься? Чем воеводин сын плох, богат, силен, и голова на плечах, хозяйственный. Негоже вам, трем бабам, одним жить, ишь какая разборчивая».

— Только я не соглашалась, — продолжила Милослава, — да и сестра меня ни разу тем не попрекнула. Потом война эта началась. Честа в войско тиверское попал. Не было его, так нам и жилось спокойно. А недавно пришел Раду с воями своими в нашу деревушку, и Честа тоже меж них оказался. Ночью напились все те вои, шум, драки в деревне начались, погромы. Это надо же такому быть, свои-то своих грабить стали. И в ночь ту Снежана в дом наш вбегает, кричит: «Честа там с дружками своими, пьяный напился, тебя ищет, беги в лес, прячься!» Я Яринку схватила, дочку Снежанину, да в лес. А эти злодеи сестру схватили, в лес притащили, там надругались над ней, убили да в реку-то и бросили. Я все видела, а выйти к ним побоялась, за себя побоялась да за племянницу свою малую.

По щеке Милославы покатилась очередная слеза, но на этот раз девушка ее даже не заметила.

— Теперь ты понимаешь, почему я с убийцами этими поквитаться желаю? — пристально взглянув своему спасителю в глаза, произнесла Милослава. — Я пока в кустах сидела, слышала, что Честа дружкам своим говорил, ругался он много да назвал, куда Раду воев своих вести собирался, деревенька тут еще одна есть по соседству, день пути всего, там они и остановиться должны были. Провожу я вас туда, сама провожу.

Радмир с сомненьем глядел на девушку.

«Не обманет ли? А вдруг возьмет да привет в засаду», — подумал воин, но, взглянув в глаза разгневанной красавицы, он отбросил эти мысли и вслух сказал:

— Собирайся, завтра поведешь воинов к людям Раду.

— Только мне ребенка оставить не на кого, говорила же, одни мы с ней остались. А местным я теперь Яринку не отдам. Как узнают, что я с Честой поквитаться собралась, не обидели бы девчушку-то мою.

— За девочку не бойся, о ней позаботятся, завтра выходим, — и Радмир вышел на улицу.

Сейчас он вел свою сотню вслед за указывающей дорогу Милославой. По приказу Радмира несколько воинов остались в деревне. Ребенка он оставил с ними, на попечение Толмача, который после гибели Горика сопровождал своего нового покровителя почти во всех боевых походах.

6

Воины подкрались к деревне с четырех сторон и сумели беззвучно снять часовых. Это не составило труда, так как охрана на своих постах просто-напросто спала. Было видно, что с дисциплиной это воинство было не в ладу. После того как русы ворвались в жилища ничего не подозревавших жителей, наступила полная паника. Половину тиверских воев перебили в считанные минуты, других повязали. Здоровяк Боримир свалил ударом кулака только-только продравшего глаза Раду и, скрутив веревкой ему руки, притащил на суд да расправу к своему сотнику.

— Отлетался голубь, теперь-то мы ему крылышки и подрежем. Что с ним делать-то будем да с остальными, вон их сколько? — здоровяк указал рукой на толпу пленников. — Троих они наших положили, может, ножичком по горлу — и дело сделано, а?

— Пусть князь их судьбу решает, — произнес Радмир, глядя на находящегося в бессознательном состоянии предводителя тиверцев. — Собирайтесь в путь, пора нам к князю возвращаться, дело наше сделано, думаю, и война на этом закончена. Земли эти снова наши по праву.

Радмир прошелся по деревне и нашел в одном из дворов ту, кого искал. Милослава сидела на крыльце одного из домов рядом с телом здоровяка с толстым рябым лицом. Тело мертвеца было рассечено мечом и, уродливо изогнувшись, лежало у ног девушки.

— Это он, сын вашего воеводы?

— Да, это он — Честа, убийца моей сестры. Жаль, что я своими глазами не увидела, как он сдох, — девушка с пренебрежением смотрела на мертвеца.

Радмир смотрел в печальные глаза своей новой знакомой и невольно сравнивал ее с теми женщинами, которые были в его жизни когда-то раньше, давным-давно.

Зоряна — нежная и юная. Её он оставил сам, а она тут же выбрала себе другого мужчину. Асгерд, гордая и холодная свейская красавица, подарившая ему несколько полных счастья и нежностей счастливых мгновений, но впоследствии отказавшаяся от него. Теперь перед Радмиром была совершенно другая женщина. В ней сочетались нежность и сила, его восхищал ее праведный гнев и ни с чем несравнимые нежность и красота. Сейчас он снова уедет, снова пойдет по тому же пути, по которому шел все эти долгие годы, продолжая сражаться и убивать. Он больше никогда не увидит ее глаза, ее волосы, от этого чувства ему стало горько, но таков его удел. Голос, прозвучавший в затянувшейся тишине, вывел Радмира из задумчивости.

— Возьми меня с собой, воин, — в глазах Милославы были отчаяние и снова появившийся страх. — Мне и девочке не будет теперь жизни в этих землях, люди не простят, что по моей вине погиб этот злодей.

Девушка указала рукой на лежавшее на земле тело Честы.

— Ты спас меня однажды, помоги же и теперь, я не буду обузой, я буду твоей служанкой, рабыней, наложницей, кем скажешь, только не бросай меня, во имя девочки, которую я должна буду растить, которую ты спас, во имя ее убитой матери.

— Но я воин, дружинник киевского князя, у меня нет даже дома, нет семьи, — Радмир смотрел на Милославу и не знал, что ещё ответить.

— Мне все равно, я вижу в твоих глазах доброту, и твои поступки доказывают, что я права, я очень тебя прошу, возьми меня с собой.

Радмир испытывал чувство сомнения и стыда, он понимал, что не хочет терять ее. Ему хотелось сказать ей «да», но он ответил резко, тоном, не терпящим возражений.

— Я спас тебя и ребенка, помог тебе отомстить, а за это ты помогла мне победить моего врага. Я воин, и на моем пути больше нет места для тебя. Радмир повернулся и медленно пошел прочь, подальше от этой женщины, слова которой перевернули всю его душу.

7

Русы умели воевать. Но где война, там и смерть, где смерть, там и тризна, где тризна, там и страва. Пир княжий шел полным ходом. Тиверцы повержены и снова под Русью. Правда, уличи сумели отстоять свободу, но это не беда, придет и их время. Столы ломились, суетилась прислуга, побежденные угощали победителей медами и заморскими винами, звучала музыка. Потешая грозных властителей тиверских земель, плясали скоморохи.

Князь и его знать, воеводы да бояре, восседали во главе широкого стола, дальше от них сидели воины старшей дружины, подале сидела простая гридь, отроки и просто вои из ополчения.

— Хвала и слава князю Олегу — победителю! — время от времени звучало из-за столов.

Толпа громко подхватывала хвалебные речи, звенели кубки. Гуляла от одного воина к другому братина — огромная чаша с хмельным медом. Славили и воевод, и лучших воинов, кто отличился теми или другими воинскими поступками.

Наконец, пара дюжих отроков вывела на середину двора, на котором проходило пиршество, захваченных пленников. Впереди всех стоял Раду в разодранной рубахе и со стянутыми тугими ремнями руками.

— Вот, княже, пленники твои, коих мы для тебя захватили. Те, что противились воле твоей, те, что смуту учинили, клятву вождей своих нарушили, которые роту верности тебе принесли. Суди их судом своим, а мы приговор твой исполним! — произнеся эту торжественную речь, один из приведших пленных отроков низко поклонился Олегу.

Второй вслед за первым тоже отвесил низкий поклон.

— А чего ж вы руки-то им связали аль боитесь, что сбегут отсюда эти горе-вояки? — ответил князь беззлобно, глядя на своих удалых дружинников. — Режьте, режьте им путы, негоже им связанными быть. Уж думаю, с пира моего, да от всей дружины киевской, они не сбегут.

Отроки бросились резать стягивающие запястья ремни, которыми были связаны пленные.

— Ну? — в очередной раз усмехнулся князь. — Ты, что ли, Раду — княжич тиверский? Почто ж ты, княжич, бунтовать против меня вздумал да покориться не хотел, когда все земли ваши покорились, а ты, как заяц, от меня по лесам бегал. Дружиннички мои за зайцами гонять не привычны, им медведя да тура подавай аль вепря дикого.

Одобрительный рокот пронесся по рядам пирующего братства.

— Что же тогда твои дружиннички на меня да на людей моих на спящих-то набросились? Пусть бы кто из них со мной в честном бою сразился, глядишь, и не стоял бы я тут пред тобой, а в твоем воинстве несколькими героями бы и поменьше стало. Глядишь, и сейчас за столом этим ртов бы поубавилось.

Теперь дружина заревела возмущенно. Многие повыскакивали из-за столов, оскорбленные дерзкой речью тиверца.

— Дозволь только, княже, порвем на части этого пса брехастого! — раздавалось со всех сторон. — Негоже ему так с тобой разговаривать да дружину нашу позорить.

Но Олег в ответ на это только сдвинул брови и поднял вверх руку, требуя тишины. Толпа умолкла.

— То, что смел ты да отчаян, это похвально, но не во всем ты прав. Тот, кто смел, но глуп, тот воин никудышный. То, что спящим тебя повязали, победу добыли да жизни свои сберегли, то не хула воинам моим, а похвальба. Одной удалью войны не выиграть, тут смекалка да хитрость воинская не меньше храбрости нужны. Да и не в том ты положении, чтобы бахвалиться. Права дружина моя, я ведь могу сделать так, что смерть твоя не будет легкой. Не боишься перед смертью своей муки телесные принять?

— Не боюсь я пыток твоих да и воинов твоих тоже. Ни с хитростью их, ни со смекалкой. Хочешь, режь меня, хочешь, жги, все одно, не покорюсь тебе и ни под каким поводом служить тебе не буду.

— Вот же дурень упрямый. Не голова, а бочка пустая, — от досады князь аж стукнул кулаком по столу. — А вот смел, это да. Ничего не скажешь. Ну что, дружина, есть такие, кто потешить нас желает, а этого героя-молодца уму-разуму поучить?

— Дозволь мне, дозволь, — десятка два подвыпивших воинов поднялись с деревянных лавок, вызываясь добровольцами для княжьей потехи.

— Полно, полно, не все сразу, — со смехом прокричал Олег, снова поднимая руку, чтобы успокоить толпу и, обращаясь к Раду, продолжил. — Так вот тебе слово мое, коль побьешь воина моего в честном бою, тебя и людей твоих отпущу без выкупов, без каких-либо обязательств. А коль проиграешь, то всех вас смерти предам, принимаешь такие условия или нет?

— Нет, князь, не принимаю. Сражаться с воином твоим я буду и погибну, коль придется, если без всяких условий людей моих отпустишь, независимо от результата поединка нашего, а нет, то лучше сразу пытай меня да мучай.

— Ну ты дерзок, княжич, — в очередной раз усмехнулся предводитель русов, которому все больше и больше нравился этот безумный и смелый бунтарь. — Но да ладно, быть посему. А ну, кто там пленил его связанного, назовись, докажи, что и в честном бою не посрамил бы оружия нашего.

Взгляды всех присутствующих устремились на сидевшего за дальним столом богатыря Боримира, который сидел на своем месте и спокойно грыз огромную баранью ногу, запивая ее медовой брагой. Когда здоровяку объяснили, что от него требуется, он равнодушно бросил свое недоеденное яство, поднялся из-за стола, вытерев жирные руки о скатерть и не спеша направился навстречу своему будущему противнику.

— Подраться — это я завсегда, — Боримир подошел к Раду вплотную и одарил тиверского княжича своей звериной улыбкой. — Теперь рад, что тогда тебя не прикончил, теперь хоть сам повеселюсь да друзей своих потешу. Выбирай, как биться будем, с каким оружием.

8

Поединок проходил тут же, на большой площади поблизости от того места, где пировала княжья дружина. Оба бойца отличались друг от друга как фигурами, так и стилем ведения боя. Высокий и стройный Раду стремительно кружил вокруг приземистого Боримира. Тот двигался мало, но в те моменты, когда бросался на тиверца, трудно было поверить, что такое огромное тело варяга может быть настолько стремительным.

На удивление князя и остальных дружинников, Раду оказался довольно неплохим бойцом. Скорости его могли бы позавидовать многие из присутствующих на пиру воинов. Но сам противник тиверского княжича не унывал. Почувствовав перед собой реального бойца, представлявшего собой настоящую угрозу, княжеский поединщик аж взвыл от возбуждения. На губах его выступила пена и злобная хищная усмешка не покидала его лица в течение всего боя. Несмотря на то что Раду один раз изрядно приложился своим мечом по шлему варяга, тот по-прежнему был на высоте.

— Сражается, как настоящий берсерк, — прорычал нурман Фрейлаф, имея в виду Боримира. — У нас о таких слагают саги.

Он сидел поблизости от князя и смотрел на поединок своим единственным глазом, от волнения и азарта то и дело сжимая и разжимая кулаки. В этот момент Раду снова попал по шлему Боримира, и на этот раз варяг немного пошатнулся.

— Куда же он смотрит, этот тиверец достает его одним и тем же ударом, так ведь можно и проиграть! — с волнением выкрикнул кривичский воевода Сновит. — Ой, неужто уступит он местному княжичу?

— Хитрит. Он же все слышал, весь наш разговор, только вида не подал. Не удаль ему нужно сегодня показать, а хитростью бой выиграть, — улыбаясь произнес князь, взглянув на сидящих неподалеку от него варяжских воевод Стемида и Вельмуда.

— Конечно, играет, то сразу видно, — подтвердили догадку князя оба руса, понимающе переглянувшись между собой.

Радмир тоже наблюдал за поединком. Но особого интереса не проявлял. Он знал, на что способен его воин, и видел его хитрую игру в кошки-мышки. Он сейчас думал о девушке, которую вместе с дитем оставил в разоренном его воинами селении тиверцев. А ведь он мог, если бы захотел, взять ее с собой, мог увезти ее в Киев и на свою долю добычи купить дом. Он уже не простой воин, он предводитель сотни в малой дружине князя, ему можно позаботиться и о себе, скорее всего, князь бы ему не отказал. В это мгновение громкие крики толпы прервали размышления Радмира.

Раду, окрыленный своим успехом, увидев, что противник дезориентирован и трясет головой, снова нанес удар, которым он уже вроде бы дважды достал своего врага. Но в этот момент Боримир, который изучил к тому моменту тактику своего противника, ловко пригнулся и, когда меч просвистел над его головой, бросил на землю свой длинный клинок и тяжелый щит, перехватил руку тиверца и нанес тому удар коленом в грудь. Все произошло так стремительно, что Раду не сумел даже сообразить, что произошло. У него сильно сдавило грудь, и он не мог дышать. Боримир спокойно, не прилагая усилий, просто забрал меч из рук противника в тот момент, когда тот, согнувшись, осел на землю.

Дикий рев восхищения раздался над местом сражения.

— Славься Русь, слава Боримиру! — кричали дружинники, и от этого крика местное население приходило в ужас.

Князь с воеводами переглянулись, сдерживая улыбки. А Боримир спокойно поклонился князю и воеводам и направился к своему месту доедать баранью ногу.

Когда Раду пришел в себя, на его лице была печать отчаяния.

— Убей меня, князь, ты победил, и я теперь не смогу жить с этим позором, ты украл мою славу.

Улыбавшийся перед тем Олег вдруг стал серьезен.

Дружина замерла в ожидании его слов.

— Не будь глупцом, княжич Раду. Позор — это не выйти на поединок, зная, что противник твой сильнее тебя.

А ты вышел. Бесславие — бежать с поля боя и бросить своих воинов на верную гибель. Ты не бегал с поля боя, а сейчас ты еще и спас жизни своих людей. Сегодня ты вел себя и сражался, как герой. В том, что ты проиграл, нет позора, есть только слава, и ты той славой сегодня себя покрыл. Поэтому я отпускаю тебя. Тебя и твоих людей и, надеюсь, никто из них никогда не поднимет против меня своего меча. Много сражений и походов ждет нас впереди, много великих дел и славных завоеваний. Может, вскоре ты и твои воины встанете под мои знамена против общего врага и в очередной раз покроете себя славой. Ну, а если я обманулся в вас, что ж, так тому и быть, значит, такова воля богов.

Раду слушал эти слова, опустив голову. Дружина молчала, потрясенная словами своего вождя.

9

Пир продолжался еще несколько дней. Но на четвертый день веселье было омрачено одним случаем, который сыграл в жизни многих очень важную и заметную роль. Дружина по-прежнему пила, ела и веселилась, проходили еще состязания и поединки, но они вызывали у присутствующих больше веселье, чем восхищение и гордость.

Вдруг в центре круга, перед самым столом князя, появился дружинник, который тащил по земле за шиворот какого-то старика и что-то бормотал про себя. Старик же орал что есть мочи, проклиная молодца, а также всех присутствующих бранными словами и грозя им гневом всех богов. В здоровяке дружинники узнали кривича Деяна, который, похоже, как всегда, изрядно поднабрался, и поэтому все предвкушали славную потеху.

— Кого поймал, Деянушка, что за лихо такое страшное? Смотри, чтоб не покусало тебя, — под общий хохот потешались пирующие.

Но крепыш, не обращая внимания на шутки, принялся объяснять.

— Вот, пошел я, значит, по малой нужде за конюшню, а этот старикашка кривой коней наших потравить хочет. Дрянь какую-то в поилки им всыпал, слова непонятные шепчет, а сам озирается как сыч, точно опасается чего. Ну, я, стало быть, портки подтянул, да хвать его за волосья, а он как заорет, как завоет, — язык у говорившего слегка заплетался. — Вот теперь я к князю его веду, чтобы он суд над ним учинил, за то, что он воина княжьего словами бранными называл.

— Ну, конечно, серьезного ты вражину споймал. Не иначе, наградит тебя князь.

Хохот не умолкал, но Деян, казалось, его не замечал, а продолжал шагать с важным видом в сторону княжеского стола.

Вскоре и сам Олег заметил приближающуюся к нему странную парочку и, расспросив очевидцев, что же случилось, вдруг стал серьезен. Гридни, увидев выражение лица своего вожака, сразу же примолкли.

— А ну, говори, старик. Правду мой воин говорит, что ты коней наших травить сюда пришел, или нет. Кто такой, отколь взялся, — голос Олега был грозен.

Старик уставился на князя своими змеиными глазами и сипло прошипел:

— Да, правда, потравить лошадок хотел, чтобы вам на них не садиться, не скакать, земель наших не топтать.

— Так чем же мы тебе-то досадили?

— Вы, русы, все воюете, людей режете, под себя землю да весь мир подмять да переделать хотите. Поклоняетесь только Перуну своему, а про богов истинных забыли. Придет кара вам от богов наших. Всем придет, и тебе, — старик ткнул князю своим крючковатым пальцем прямо в лицо. — Остерегаться пора, смерть твоя уже рядом с тобой ходит.

— Прекрати, дед, не то покараю по-княжьи. Воины мои пытать умеют, — Олег рассердился не на шутку.

Дружинники же невольно напряглись. Старик и его пророчества вызвали страх даже у бывалых рубак.

— Не боюсь я ни тебя, ни воинов-палачей твоих варяжских, а вот твое время бояться уже пришло, — и старикашка разразился гнусным хохотом, от которого стыла кровь. — Смерь твоя, видел я ее давеча, только она не над тобой, а под тобой ходит, берегись, смерть твоя близка. Не дали мне коня твоего сгубить, так пусть этот конь тебя самого на костер погребальный и приведет. Вижу я, вижу, как умрешь ты, и скакун твой верный, он, и никто другой, тебя и погубит.

Старик вдруг повалился на землю и стал биться в судорогах, не прекращая ужасно смеяться.

— Ой, не к добру это, — вставил фразу один из местных жителей, оказавшийся неподалеку от княжьего стола. — Урош это — жрец Велесов[51]. Он всегда пророчит по злому, все его боятся. В прошлом году на свадьбу его не позвали, так он сам заявился, обиду высказал, что, дескать, не пригласили. Как ему не пытались угождать, да он все одно твердил, увянут все цветочки на венке невесты, быстро увянут. Так и вправду венок, словно на глазах завял. А в семье той как детишки потом не рождались, так все мертвенькие, во как.

Все слушали говорившего с суеверным страхом.

— Деян, — лицо князя побледнело, как мел, но голос был по-прежнему тверд. — Вышвырни его отсюда немедленно. Но не убивать. Ясно тебе? Просто за город выведи и страже накажи, чтоб обратно не пускали. Не то он и впрямь наших коней потравит.

Олег попытался улыбнуться, но все видели, что лицо его по-прежнему оставалось мертвенно-бледным.

10

Солнце уже опускалось, и тьма начала накрывать землю своей темной пеленой. Первые звезды сменили спрятавшееся за горизонт светило. Где-то вдалеке замычала корова, и этот звук поддержали деревенские псы, залившись долгим и частым лаем. Но вскоре все звуки стихли.

Деян волок за собой злосчастного старика, ругая себя за то, что снова попал в скверную историю.

— И угораздило же мне это пугало к князю притащить. Выгнать бы его с конюшни, да и всего делов-то, а теперь… Теперь вот тащи его за город, от беды, — круглолицый крепыш бормотал себе под нос, надув свои пухлые губы. — А вот не уведу подальше, гляди как, он назад воротится, да стража его возьмет да проморгает, а он после того князю на глаза попадется. Тут-то мне и влетит. Скажет князь, что повеление его я не выполнил, осерчает.

Так рассуждал Деян, разговаривая сам с собой. Он тащил старца, а тот плелся за ним молча, мотаясь на каждом шагу, как безжизненная тряпичная кукла, набитая соломой. Старик еще не отошел от своего какого-то особенного транса, в который сам себя вогнал, пророча смерть князю.

Давным-давно, когда он был еще юнцом, задолго до того, как благодаря своей богатырской силушке Деян попал в княжью дружину, ему приходилось слышать много забавных и страшных сказок и былин про разную нечисть. Приходилось ему видеть и ощутить силу языческой магии, которой обладали живущие, как правило, отдельно от простых людей волхвы и жрецы, поклоняющиеся своим деревянным истуканам. Все эти древние старцы и уродливые колдуньи почему-то всегда вселяли в Деяна страх. Он не боялся ни драк, ни сражений и в бою всегда был в первых рядах воинов, потрясая всех своей мощью и какой-то безумной отвагой, но колдовство да ворожба, все, что нельзя было объяснить и понять, вызывало у Деяна панический страх. Если бы он только знал, что конский отравитель окажется жрецом ужасного звериного бога Велеса, он, пожалуй, не стал бы связываться с ним вовсе. Вдруг тело старика как-то неестественно дернулось.

— Плетется, словно неживой, — поглядывая на впавшего в транс старика, с испугом пробормотал здоровяк. — Как бы не преставился, а то вон слюни пускает да хрипит не по-человечески.

Озноб так и колотил дружинника-кривича, но он продолжал с поразительным упорством тащить свалившуюся нежданно-негаданно ему на голову обузу. Они подошли к лесу и остановились. Кроны деревьев черной тенью покрыли обоих путников, нависая над ними высокой непреодолимой стеной.

— Ну вот, пожалуй, здесь тебя и оставлю, — проворчал воин и, слегка подтолкнув старика вперед, только собрался возвращаться в город, как вдруг увидел, что дряхлый колдун смотрит на него пристальным, немигающим взглядом и хищно улыбается.

— Фу ты, леший тебя побери, чего уставился? — дрожащий голос Деяна выдавал его состояние.

Вдруг в находящихся рядом кустах что-то зашевелилось, раздался шорох и какая-то огромная птица со страшным криком, громко хлопая крыльями, выпорхнула из лесной чащи и пронеслась над головами воина и старца. Деян от неожиданности шарахнулся в сторону, обо что-то споткнулся и грохнулся на землю. Падая, воин стукнулся головой о трухлявый пень, который тут же рассыпался от удара Деяновой головы. Превозмогая боль, дружинник тут же вскочил на ноги и, тряся головой, начал судорожно озираться вокруг. В этот момент он снова увидел стоящего на прежнем месте старца. Тот смотрел на кривича и смеялся беззвучным, судорожным смехом.

— А ну! Ты это, ты давай это брось, не то я тебя того! — немного приободрившись, здоровяк расправил могучие плечи и погрозил своему собеседнику кулаком.

— Чего же того? — сквозь смех прохрипел своим скрипучим голосом старик и, прекратив смех, добавил уже как-то по-злому, грозно. — Не угрожай мне, человече, ибо ты теперь в моих владениях, лес — мой дом, ибо тут обитает мой бог, звериный предводитель Велес. Тут он, родимый, и все его слуги верные, все они здесь, рядышком живут-поживают.

Деян оглянулся вокруг, словно и впрямь собираясь увидеть обитавшую в лесу нежить, но вокруг никого не было.

— Ты в панике, вой. Страх наполняет твою душу, и теперь ты во власти моего бога, — нараспев продолжил жрец свою речь. — И теперь он будет решать твою судьбу, как он решил судьбу князя твоего, предсказав ему гибель лютую. Теперь очередь за тобой.

Не на шутку перепуганный воин, сжав кулаки, с открытым ртом слушал своего собеседника.

— А ну, говорю тебе, замолчи. Убирайся в свой лес сейчас же, не то заткну рот твой мерзкий, нечего меня страшить.

Но старик не унимался, не обращая внимания на угрозы, он, напротив, бросился к Деяну, схватил его за руку и заорал.

— Предрек Велес смертушку князю твоему, а теперь и тебе пора прознать про то, как ты умрешь, где голову свою буйную сложишь.

Перепуганный кривич попытался высвободиться из цепких лап старикашки, но тот держал воина с невиданной силою и не выпускал его из своих рук.

— Замолчи, говорю в последний раз. Не желаю я знать ничего про колдовство твое. Не желаю, и все, — разгневанный Деян, опасаясь дальнейших слов старика, занес над его головой свой огромный кулак. — Закрой рот свой, не то зашибу.

— Вижу, я вижу её, смерть твою, вот она за тобой идет, вот…

Деян не дал старцу завершить своего злого пророчества, потому что кулак молодца с силой обрушился на голову служителя Велесова культа, и старик, как подкошенный, рухнул на землю.

— Ну вот, предупреждал же тебя. Нечего добрых людей ужасами разными пугать, теперь будешь знать, кто здесь главный.

Стряхнув с себя землю и сырой мох, оставшийся на волосах и на лице после удара о пень, довольный собой и немного успокоившийся Деян собрался поскорее убраться из этого жуткого места.

— Ну, чего разлегся, вставай, — здоровяк пнул лежащее у его ног тело. — Полежал и будет, сам виноват, я тебя предупреждал, зашибу.

Старик лежал на земле, не подавая признаков жизни.

— Неужто прибил убогого? — прошептал воин и с опаской приблизился к старику.

Колдун лежал на спине, шея у старца была сломана и поэтому голова его безжизненно свисала набок, а страшные немигающие глаза глядели на невольного убийцу, словно посылая ему немой упрек за столь жестокий поступок.

— Ну, что же это? Как же так? Ведь вроде легонько треснул то по башке его дурной. Что же теперь будет, что князь скажет, как прознает? — в голосе Деяна слышалось отчаяние и испуг.

Дружинник робко огляделся по сторонам.

— День сегодняшний с самого утра не задался. Противный старикашка, вот теперь тебе и досталось за язык твой мерзкий, ну и поделом.

Не долго думая, Деян схватил мертвеца за шиворот и затащил подальше в кусты.

— Ну и пусть помер, никто ж не видел, а князю, если что, скажу, что отвел и отпустил. Мало ли татей по лесу шастает, мало ли кто мог на добро стариково позариться, я-то тут причем? — бормотал здоровяк, закидывая тело ветками.

Закончив свою работу, весь перепачканный и насквозь промокший от пота, Деян вылез из кустов и, изредка озираясь по сторонам, потрусил в сторону города.

11

Ужасное пророчество не давало Олегу покоя, и он не спал по ночам. Страшный старик, его голос, его жуткие слова словно каленым железом обжигали мозг, холодили сердце и туманили разум. Князь побывал в сотнях битв, не страшась смерти, порою он даже играл с ней в игры и всегда выходил из них победителем, но сейчас… Он не был слишком суеверен, но старался не гневить без надобности богов, он поклонялся Перуну, мечтал, что, пав в бою, он обретет бессмертие и славу, и его душа вознесется в Ирей. Но это пророчество — смерть от коня — почему-то пугало его. Громкие крики за окном прервали рассуждения князя. В дверь постучались, и, низко пригнувшись, чтобы не удариться о дверной косяк, в комнату вошел Стемид.

— Здрав будь, князь. Дозволь, — огромный варяг, казалось, был чем-то взволнован.

— Ну, чего тебе, боярин? — Олег был немного раздражен появлением своего воеводы, сегодня ему хотелось побыть одному. Да, и скажи заодно, что за шум там во дворе у нас, не возьму в толк, что у дружины нынче дел нет никаких, что они галдят, как бабы деревенские?

— Не гневись, князь, — воевода говорил с волнением, что было совсем на него не похоже. — Дружина с просьбой к тебе, говорить с тобой желает, по делу важному.

На лице князя промелькнула усмешка.

— Вон оно как, ну тогда пойдем, поговорим, что там за дела у ратничков моих, — при этих словах Олег стремительно вышел из комнаты, заставив при этом огромного воеводу буквально отскочить в сторону.

Яркие лучи солнца ослепили князя, долго просидевшего в полутемной комнатушке. Олег прищурился, вдохнув полной грудью свежий воздух, такой приятный и сладостный. Князь поглядел на небо, эх, полно горевать да печалиться, нужно дальше жить да поживать, а все эти пророчества — просто глупые сказки для детишек и баб. Великий полководец и воин свысока посмотрел на переминавшихся пред ступеньками крыльца воинов его славной дружины. Впереди стояли княжьи мужи, воеводы и бояре, а прочая гридь расположилась за спинами своих вождей и предводителей. Одни смотрели с мольбой во взгляде, другие вовсе опускали глаза, столкнувшись напрямую с пристальным взглядом своего полководца.

— Ну, с чем пожаловали, дружина, что за сборище такое странное, не возьму в толк, — князь усмехался, но в глазах его можно было разглядеть признаки легкого недовольства. — Что у вас за дело такое, что сами разобраться не в силах?

Выйдя вперед, взял слово воевода Сновит.

— Ты вождь наш, князь наш, и вера у дружины твоей к тебе немалая. Вера да любовь. Воины за тобой в битвы, как на праздник, идут, и слову твоему, и делу служат, да в удачу твою веруют, — воевода говорил громко и протяжно, словно не воин, а сказитель-сказочник. — Но удача за тем спешит, кого боги любят, а любят боги того, кто их чтит, да требы-жертвы приносит, верно я говорю? — обратился к стоящим за его спиной воинам воевода-кривич.

Гридни и отроки загудели, кивая головами, тем самым одобряя слова своего представителя. Вдохновленный поддержкой войска Сновит продолжил.

— Так вот, я и говорю, что удачу воинскую нужно беречь, ибо переменчива она. Кто богов не почитает да гнева их не боится, может удачу свою спугнуть, и отвернется она от него на веки вечные.

— Так, боярин, утомил ты меня. Не возьму я в толк, чего ты добиваешься. Кто это у нас тут богов не чтит да удачу спугнуть желает? Говори толком, про что ты тут поешь-напеваешь, — в голосе князя теперь уже все почувствовали стальные нотки.

— Да про то и напеваю, что пророчество жреца тиверского, который смерть твою предсказал, не надобно бы без внимания оставлять. Не для того колдун тот так распинался, чтобы просто воздух сотрясти. Мы тут кой-кого поспрашивали, народец-то местный говаривает, что жрец тот Велесов всегда правду предсказывал, все его слова от богов.

— Это кто же тут на моих землях без моего ведома суды судить да допросы чинить посмел, людишек моих пытать решился? — князь уже не говорил, а почти кричал. — Ну, ты совсем, воевода, обезумел, что про такое мне, князю киевскому, сказать посмел.

— Да уймись ты, — не убоявшись гнева своего князя, бесстрашно ответил Сновит. — Никого никто не пытал. Местные вожди, из тех, кто власть твою признал, сами к нам пришли да поведали, что старец тот без вести пропал, а в конюшнях тех вождей несколько боевых коней издохли. Страшатся они гнева Велесова. Волхвы их да жрецы на то сказывают, что задобрить Велеса надобно, костры разжечь да жертвы кровавые принести.

— Так в чем же дело, пусть жгут костры свои жрецы да режут свою скотинушку, сколь не жалко, из-за того, что ли, такое скопище собирать было надобно, не пойму.

— Костры-то зажгут, да вот есть препятствие одно, — при этих словах Сновит сделал паузу и опустил глаза в землю.

— Ну, чего умолк, говори, что за трудность такая, — в голосе Олега прозвучали вопросительные нотки.

Сновит посмотрел на молчаливую толпу, словно ожидая поддержки, и затем снова, повернувшись к Олегу, промолвил.

— В общем, не гневись на нас, князюшка. Есть тут у местных людишек еще один жрец Велеса, так вот он растолковал нам пророчество то. Если не смог тот первый колдун у нас, у русов, коней потравить, так надобно теперь, чтобы пророчество то не сбылось, в жертву Велесу коня принести, да не простого, а самого лучшего, княжеского, того самого, от которого жрец пропавший смерть тебе предсказал, так-то.

Лицо Олега покрылось мертвенной бледностью. Слова воеводы, словно молния, поразили князя в самое сердце. Дружина не проронила ни звука в ожидании ответа своего вождя. Олег не шевелился, замерли и дружинники, и только легкий ветер слегка посвистывал и обдавал холодком загорелые лица воинов.

Наконец, Сновит, видя, что вспышки гнева не будет, решился нарушить затянувшуюся тишину.

— А ведь и верно, князь, не будет коня того, не будет и от кого тебе смерть принимать. Ведь смерть твоя для всех нас хуже собственной. Ты нам живой нужен, и удача твоя нужна. Погляди, все пришли, у тебя и за тебя дружина просит. Отдай жрецам коня, не гневи богов.

— Довольно, — Олег вытянул вперед руку, словно хотел прикрыть говорившему рот. — Скажу я вам так, воины мои. То, что за жизнь мою печетесь, благодарствую. Жизнь мою вы в боях и сечах уже не раз спасали, то я ведаю. То, что богов чтите, тоже правильно. То, что в удачу мою веруете, также хорошо, а вот что меня на убийство друга моего верного толкаете, то мне не по сердцу. Конь боевой для воина — что товарищ. Убить его — как любого из вас убить да предать, а такое для меня невозможно и немыслимо, уж лучше смерть. Посему вам велю костры зажечь, требы Велесу принести, да только не коня моего боевого, а другого любого из конюшен взять да кровью его идолов тех напоить. А чтобы вас уважить, коня своего велю в Киев в конюшни мои доставить, кормить, поить, чистить, чтобы ни один волосок из гривы его не выпал.

Сам же слово вам даю на коня того не садиться, а в бой впредь на другом коне выезжать стану. Вот таково вам мое слово.

Произнеся эти слова, князь повернулся и скрылся за дверью, оставив дружину обдумать услышанное.

12

Прощание было недолгим. Радмир стоял в толпе воинов и челяди, которые пришли взглянуть на князя, прощавшегося со своим длинногривым любимцем. Воины стояли и смотрели, как князь обнял за шею своего вороного и, передав одному из отроков удила, укутавшись в свое неизменное красное корзно, покинул двор.

Радмир снова вспомнил своего павшего Сивку. Князь тоже лишился коня, но сам конь, не смотря на требования жрецов, не лишился жизни. Олег спас жизнь своему скакуну, но не все этим были удовлетворены. Многие считали, что пока конь жив, есть угроза жизни самого князя. Но спорить никто не посмел.

Войско возвращалось с войны. Радостные крики, веселая суета, тревожные глаза покоренных тиверцев. Все это вызывало волнение и трепет. Покинув место, где Олег простился с конем, Радмир направился на поиски Толмача, который где-то пропал, организуя сборы имущества. Сотня Радмира должна была выступить в составе основного войска на следующее утро. На душе было радостно, но в то же время грустно. Он провел в этих землях много лет. Сражаясь, он убивал врагов и терял друзей, становился опытней и сильнее как телом, так и духом. Но что-то он оставлял здесь, что-то, что не давало ему покоя, и Радмир понимал, что, хоть и боялся признаться самому себе. Поэтому, когда он увидел ее, он просто замер, боясь произнести хотя бы слово.

Девушка стояла на краю улицы под молоденькой березкой и смотрела на Радмира, слегка улыбаясь уголками губ. Девочка, которую Милослава держала на руках, засунув в рот крохотную ручонку, мирно посапывала во сне.

— Здравствуй, воин. Прости, но я следовала за вами и вот я здесь. Снова стою перед тобой, — девушка говорила чуть слышно, но Радмир прекрасно слышал каждое её слово, словно остальные звуки просто перестали для него существовать.

— А я ведь даже не знаю твоего имени. Если нам суждено сейчас расстаться, назови хотя бы свое имя.

Яринка на руках Милославы захныкала во сне, но тут же умолкла.

— Мое имя Радмир, я сотник князя, и завтра мы уйдем из этих земель.

Услыхав эти слова, девушка кивнула головой.

— Прощай, сотник Радмир, мы многим обязаны тебе и будем молить за тебя богов, — девушка поклонилась в пояс и, смахнув слезу, побрела в сторону соседней улицы.

Когда Милослава уже почти исчезла за соседним домиком, Радмир окрикнул ее.

— Пусть будет по-твоему. Война окончилась, и завтра князь поведет свое войско в Киев, бери ребенка и следуй с обозом. Там я найду для вас жилье и кров. Мой человек, Толмач, тот, кто заботился тогда о твоем ребенке, найдет для вас место в повозке, а там посмотрим. Постарайся от нас не отстать.

При этих словах Радмир повернулся к девушке спиной и пошел к своим воинам. На его лице в этот момент промелькнула счастливая улыбка. Если бы в этот момент он повернулся, то увидел бы, что Милослава улыбается ему в ответ, и из глаз ее текут уже счастливые слезы.

Глава пятая

1

Жизнь — это такая штука, которая все время преподносит сюрпризы, наполняет тебя либо радостью, либо разочарованием. Сегодня ты восседаешь на прекрасном коне перед грозными рядами непобедимого войска, а завтра ты скачешь на этом же коне, содрогаясь от страха, спасаясь от преследователей.

Он снова был в бегах, как тогда, когда он, будучи солдатом империи, одурманенный вином и женскими чарами, преступил нормы общепринятой в его стране морали и овладел женой знатного аристократа. Но на этот раз его не преследовали суровые представители имперского закона. Сегодня он оказался один в чужой стране, и ему снова некуда было идти. После битвы он долго гнал коня, пытаясь оторваться от погони. Но русы не преследовали его долго, и он без труда ушел от них. Иларий решил больше не возвращаться к уличам. Его отряд был разбит, и неизвестно было, как отнесутся вожди воюющих славян к чужаку, погубившему сотню их соплеменников. Хазарам бывший ромейский кентарх и вовсе не доверял.

«Те, кто попадает к ним в лапы, вскоре оказываются на невольничьих рынках Саркела», — вспомнил Иларий слова одного из своих давних приятелей-сослуживцев, который не понаслышке знал хазар и их повадки.

Поэтому Иларий не последовал на восток, где расстилались огромные просторы Дикого Поля, контролируемого Каганатом и населенного ордами его подданных. Лучше всего было бы разыскать Фотия, но для этого пришлось бы пробираться через все земли, завоеванные бесстрашными русами, а это было бы равносильно самоубийству. Так что путь на север тоже не подошел бывшему ромейскому солдату. И потерявший все надежды беглец решил пробираться на юг, к себе на родину, в надежде, что после того как прошло столько времени, он сможет затеряться среди многочисленных провинций Империи.

Но, если от русов он ушел, то с хазарами ему все же пришлось столкнуться. Иларий встретил их на второй день, после того как бежал с поля сражения. Они выехали из кущи деревьев внезапно и направились навстречу одиноко едущему всаднику. Их было трое, все из отряда Туле-Хана, такие же, как и он, чудом спасшиеся после того как отряд Илария угодил в засаду. Обычные пастухи, из черных хазар, призванные на войну собственными вождями племен и кланов. Несмотря на то что несколько дней назад они с Иларием были союзниками, эта встреча не сулила бывшему вожаку уличей ничего хорошего. Ах, если бы он заметил их первым, то непременно бы постарался не попадаться на глаза.

Двое из чужаков не понимали славянскую речь, и поэтому разговор повел третий, круглолицый крепыш с хитрыми немигающими глазками. Его речь была отрывистой, но вполне понятной. Иларий сразу заметил, как смотрят его случайные знакомцы на его коня, меч и, хотя и примитивный, но вполне сносный доспех. Эти не упустят своего случая поживиться. Круглолицый, по-видимому, сразу признал Илария, и, возможно, поэтому дивная троица и не напала на него сразу, а решила прибегнуть к переговорам. Обменявшись несколькими общими фразами, куда следует путник и какие у него планы, круглолицый попытался предложить Иларию проследовать с ними, но Иларий сразу отверг столь «заманчивое» предложение и сказал, что ему необходимо ехать в другую сторону. Здесь поблизости, дескать, находится еще один лагерь уличей. Хазары, услышав такую весть, стали тут же переговариваться на своем языке, видно было, что они сомневались в правдивости слов своего собеседника.

Иларий не стал дожидаться, когда случайно встреченные им нежелательные знакомцы примут какое-то решение. Крикнул им прощальное слово, развернул коня и помчался вскачь, подальше от нежелательных попутчиков. Жуткий холод пронизывал его до самых костей. Он слушал, слушал звуки, пытаясь при необходимости, распознать тот страшный свист, который издает стрела, пущенная вдогонку удаляющемуся врагу. А ведь он даже не закинул за спину щит, демонстрируя тем самым свою полную уверенность. Возможно, именно это, а может, и что другое в очередной раз спасло ему жизнь. Черные хазары не решились напасть.

2

После встречи с хазарами он не спал несколько дней, опасаясь преследования и все той же коварной стрелы, которую посылает матерый степняк в беззащитное тело своего врага. Но на этот раз фортуна улыбнулась ему. Степняки не пошли по его следам, и он, по-видимому, снова был в безопасности.

Он остановился, прислушиваясь к звукам, которые могли быть предвестниками опасности, но ничто не наталкивало на мысль о возможном присутствии людей. На этот раз не русы, не хазарские воины, а всего лишь маленькая, в несколько сажень шириной, речушка преграждала Иларию путь, который он наметил себе, следуя в том направлении, которое должно было вывести его к морю.

Солнце продолжало парить, причиняя страдания и всаднику, и коню, и поэтому преграда на его пути в виде речки не огорчала путника, а, напротив, сулила облегчение и возможность смыть соленый пот, который покрывал все тело. Утомленный многодневной скачкой конь возбужденно затряс головой и негромко заржал в предвкушении долгожданной живительной влаги. Иларий спешился и, выждав некоторое время, чтобы его скакун остыл, подвел коня к реке. Животное пило жадно, храпя и вздрагивая, отмахиваясь хвостом от многочисленных насекомых, которых было особенно много вблизи внезапно обнаруженного путниками водоема. Еще раз осмотревшись по сторонам, беглый ромей пустил коня пастись, а сам, скинув одежду и аккуратно сложив в теньке кустарника свое оружие, раздвинув руками плотные заросли тростника, медленно вошел в реку. Вода, в первые мгновения показавшаяся прохладной, тут же приятно освежила тело. Иларий плыл не спеша, делая привычные взмахи руками, стараясь не поднимать брызг. Он отдыхал не только телом — душа его словно растворилась в этом желанном водном потоке, мозг отдыхал от долгого, мучительного напряжения. Ничто не тревожило его разум. Заметив, что заплыл уже слишком далеко, Иларий еще раз погрузился под воду с головой и только-только собрался плыть обратно к тому месту, где он оставил свое имущество, как вдруг на другом берегу реки в кустах раздался какой-то странный шум.

Эти звуки тут же заставили пловца насторожиться, он мгновенно напрягся, и его мозг снова обрел четкость и ясность мыслей, чтобы в случае угрозы принять быстрые и правильные решения. Иларий тут же пожалел о своей беспечности. Конь и оружие находились сейчас слишком далеко, и мужчина, набрав в грудь воздуха, нырнул и, проплыв под водой, вынырнул возле растущего над водой густого кустарника. Громкие крики раздавались с берега, и Иларий рискнул высунуться из своего не слишком надежного укрытия.

То, что открылось взору византийца, вызвало у Илария вздох облегчения. Страшные звуки, которые так напугали его во время плавания, издавались вовсе не людьми, встречи с которыми он так хотел избежать. На поляне возле кустов всего лишь паслось небольшое, в дюжину голов, овечье стадо. Но если Иларий и ощутил себя в безопасности, этого было нельзя сказать о бедных животных, которые в панике метались вокруг большой старой овцы привязанной длинной веревкой к вбитому в землю колу. Неподалеку от перепуганного насмерть стада, широко расставив ноги и пригнув морду к земле, стояла поджарая волчица с мощной покатой спиной и острыми, торчащими вверх ушами. Она смотрела на свою добычу спокойно, не выражая агрессии, и выжидала. Напротив, по другую сторону от блеющего стада, стоял волк-переярок[52] и, оскалив зубы, угрожающе рычал. Парочка мелких прибылых[53] волчат, для которых и была устроена эта забава, гоняли по кругу зажатых с двух сторон более взрослыми особями овец. Волки-первогодки делали свои первые взрослые шаги, осваивая все тонкости охоты в стае. Волчица и ее старший детеныш не трогали обезумевшую от страха скотину, а молодые волки носились за овцами, стараясь вцепиться в них острыми зубами.

Вот один из прибылых волчат, изловчившись, сделал удачный бросок и ухватил за шею молодую ярку, повалив ее на землю. Второму зверёнышу повезло меньше. Выбрав в качестве добычи молодого барана, он бросился ему на спину, но промахнулся, лишь лязгнув зубами, и тут же ощутил на себе мощный удар твердых, как камень, рогов. С визгом маленький хищник отлетел в сторону. В этот момент переярок, словно молния, бросился на помощь своему меньшому собрату. Он сбил своей широкой грудью несчастного барана и в тот же момент разорвал ему горло своими крепкими, как сталь, клыками. Совершив этот акт насилия, молодой волк отскочил в сторону и взглянул на волчицу, словно ожидая от нее одобрения. Но старая самка стояла неподвижно, проигнорировав этот жест своего старшего питомца. В это время более удачливый волчонок потащил к реке пойманную им ярку, которая билась в его зубах, изо всех сил борясь за свою жизнь.

— Вот зверюги бесовы, так ведь и все стадо порежут, — покачав головой, проворчал Иларий.

В детстве ему доводилось видеть последствия того, как волчьи стаи вырезали целые стада скота. Унося с собой лишь пару-тройку особей, жестокие хищники оставляли на месте своей охоты десятки окровавленных козьих и овечьих туш. Иларий вышел из кустов и, засунув соединенные в кольцо большой и средний пальцы правой руки, громко свистнул. Такому способу подачи звука его обучили уличи, когда он помогал им оборонять их земли от захватчиков — русов.

Увидев человека, вся стая бросилась наутек. Трое хищников в одно мгновение переплыли реку и скрылись в кустах на другом берегу. Правда, волчица немного замешкалась, поджидая своего волчонка, который сначала не выпускал из зубов свою первую добычу и пытался перенести овцу через реку. Но запутавшееся в речной траве тело ярки было слишком тяжело для него. Поэтому, услышав очередной свист, которым Иларий подхлестнул скоропостижное бегство стаи, звереныш выпустил свою жертву и вслед за матерью прыгнул в густые заросли.

— Ну, что же, придется в эту грязь залезть, — проворчал Иларий, продираясь сквозь заросли камыша и проваливаясь в глубокий ил.

Он вошел в воду в том месте, где барахталась в тине молодая овца, и, схватив ее двумя руками за длинную шерсть, вытащил на берег.

— Эта вроде бы выжила, — усмехнулся невольный спаситель, наблюдая за тем, как перепачканная кровью ярка, жалобно блея, побежала к тому месту, где ее поджидало снова собравшееся в кучу стадо.

3

Их было двое. Седой сутулый старик с куцей бороденкой и такими же невзрачными усами, которые лишь слегка прикрывали заячью губу, которой наградила его природа, и щупленький голубоглазый мальчонка лет тринадцати. Они плыли в узкой старенькой лодчонке и забрасывали в воду сети. Оба были по пояс голые, в одних портах, босиком. Они так были увлечены своим промыслом, что поначалу не заметили притаившегося в кустах Илария. К этому моменту византиец уже оделся и снова был готов к продолжению своих нелегких скитаний. Хорошенько рассмотрев обнаруженную им неподалеку от места волчьей охоты парочку рыбаков, беглец наконец-то решился. Эти двое не могли таить в себе угрозы, и Иларий окрикнул их.

— Эй! Овцы не ваши поблизости пасутся? А то проведать бы их не мешало.

Услыхав человеческую речь, старик вскочил на ноги, едва не перевернув лодку. Увидав стоявшего на берегу всадника с оружием, дедок начал искать глазами топор, который валялся на дне рыбацкого суденышка. Мальчишка тоже весь напрягся. Пару минут все трое молчали, потом, убедившись, что незнакомец один и не проявляет признаков агрессии, старик не стал хвататься за топор. Он пристально, без стеснения разглядывал Илария, который тоже разглядывал эту забавного вида парочку.

— Чего это ты, родимый, про овец-то сказывал? А то стар я, сразу и не расслышал, — тонким сиплым голоском прогундосил старик-рыбак.

— Овцы, говорю, там на лугу у лесочка пасутся, не ваши ли? Проведать их надобно.

— А чего ж их проведывать, пасутся себе — и славненько. Пусть себе пасутся, это, видать, бабки Вереи барашки, чьи ж еще могут тут быть, — обращаясь уже к пареньку, добавил старик.

Мальчик быстро закивал головой, не отрывая взгляда от незнакомца.

— Пасутся-то они пасутся, да уж пасутся не все. Волки тут у вас шалят. Одного барашка зарезали да ярку молодую потрепали. Если бы я их не пуганул, могли бы все стадо вырезать. А ярку я уж из воды вытащил, когда ее на другой берег тянули.

— Ох ты, вот так напасть, — тут же засуетился старик, — говорил я Верее, негожа скотинку так близко к лесу привязывать, зверья-то нонче мало в лесу стало, вот волчары и обнаглели. Средь бела дня скотину режут. Ой, беда, беда. Беги, сынка, к бабке, поведай про овечек, пускай уводит, а то, глядишь, вернутся зверюги за мясцом-то.

Старый рыбак ловко оттолкнулся шестом от дна и быстренько подогнал лодку к берегу. Мальчишка выскочил на землю и стремглав бросился выполнять поручение дедка.

— Сынок, что ли, твой? — с сомнением задал старику вопрос Иларий. — Молод уж больно, а тебе, судя по виду, годков-то уже немало.

— Да уж, немало. Да сколь есть, все мои, — усмехнулся старый рыбак. — А сынка-то вот боги под старость все ж дали. Младшенький он у меня, а старших аж семеро, вот.

— Ну ты даешь, дедуля, прямо бык племенной, — рассмеялся Иларий, отмечая про себя, что мир между ним и его новыми знакомыми вроде был заключен.

— А ты сам, кто ж будешь, мил человек? Судя по коню, мечу да кольчужке, вроде как вой, одет, как славянин, а лицом да говором не то на грека смахиваешь, не то на булгара.

— Все разы не ошибся ты, отец, — решил не таиться Иларий. «Была не была», — подумал он и вслух добавил:

— Сам я родом из Византии, из земель Царьградских, но последние годы жил со славянами. А доспех да меч со мной, потому как воевать мне пришлось за земли уличские с русами да их князем Олегом.

— Вон оно что, — покачал головой старик. — Значит, угадал я все. А сюда как попал? Каким же ветром занесло то тебя?

— На юг я пробираюсь. Отвоевался я здесь. Хочу к себе, в Империю то бишь, возвратится. К морю мне надобно, а там на судно какое-нибудь пристроюсь и, глядишь, я и дома.

Внимательно выслушав Илария пожилой рыбак покачал головой.

— Но, коль так, пойдем со мной, к старейшине нашему. Раз ты овечек наших спас, да с миром к нам, думаю, помочь тебе надобно. Поговоришь со старейшиной деревенским, он тебе пособит да как к морю выйти подскажет.

Старик привязал лодку к кустам, убрал весла и, взвалив на одно плечо сети, а на другое мешок с уловом, последовал по тропке, по которой недавно убежал посланный им мальчонка.

4

Старейшина — крепкий лысоватый старик — жил в грубо сколоченном, но основательном доме на самом краю деревушки. Он внимательно выслушал историю Илария, которую тот поведал, не таясь, от начала до конца. Сказал, что подумает, как помочь прибывшему путнику, а пока определил Илария на постой к той самой бабке Верее, овец которой чуть не порезали волки. Мол, оказал гость бабке услугу, так ей его и благодарить надобно, напоить, накормить да местечко для сна определить. Иларий охотно согласился, потому что после долгого пути и постоянного чувства тревоги был готов уснуть прямо в седле.

Бабке было под шестьдесят, и жила она в стареньком домишке с двумя младшими сестрами, которые тоже не особо отличались молодостью и пригожестью, по этому компания подобралась неважнецкая. Хоть старая Верея и рассыпалась в благодарностях да отвела гостю лучший угол в доме, Иларий постарался побыстрей отделаться от добродушных старушек, которые то и дело называли его спасителем и поясняли, что те овечки, которых он спас, да еще одна тощая коровенка были единственной скотинушкой их небольшой семьи. Верея отправила обеих сестер топить печь да свежевать тушку задранного волком переярком барашка, а сама стала хлопотать в огороде да попыталась рассказать ромейскому воину о своей горькой доле, но, к счастью Илария, во двор вбежал его новый знакомец, сынишка рыбака, да позвал его с собой, мол, тятя кличет.

Жилье рыбака, которого, как позже выяснилось, звали Берестом, располагался как раз рядом с домом Вереи, так что только-только выйдя из одного двора, Иларий тут же оказался в другом. Кроме хозяина да его младшего сынишки, гостя встретили четверо старших сынков Береста, которые все как один были похожи друг на друга, худые и русоволосые, с растрепанными бородками и хмурыми лицами. Отличались они, по-видимому, лишь возрастом. Как предположил Иларий, мужикам было где-то от двадцати пяти до сорока лет. Где были еще три сына, про которых упомянул Берест при первом знакомстве, гость расспрашивать не стал, постеснялся. Как постеснялся он отказаться и от предложенного Берестом удовольствия, а именно баньки по-черному, которую к моменту прихода гостя как раз истопили.

— Нечего тебе с бабами лясы точить, от них тоска одна. А вот с мужиками баньку перед трапезой посетить — дело верное, — проговорил своим скрипучим голосом старый рыбак.

После его слов вся компания, оснастившись вениками да мочалками, проследовала через огороды к невысокому закопченному строению, из которого валили черные клубы дыма. Иларий шел с мужиками, поглядывая то на своих спутников, то на покосившийся от времени тын, которым был окружен огород, а еще на весь поросший травой небольшой деревенский пруд, расположенный за ветхим забором. В этом пруду, издавая громкие крики, плавало десятка два гусей, мирно поедая обильно растущую в воде зелень.

Еще там, у себя на родине, Иларий любил попариться в общественных банях, построенных из камня по типу римских терм, но здешние бани мало чем походили на те роскошные купальни, к которым он привык. Живя у уличей, Иларий просто мылся разогретой водой из огромной бочки и не решался войти в славянскую баню — это напоминающее адское пекло, покрытое копотью и сажей помещение. Но здесь воин-ромей не решился отказать гостеприимным хозяевам.

— Ты украшенье-то свое сыми, а то раскалится от жару, — указав на висевший на шее византийского воина серебряный православный крест, произнес Берест, по всей видимости, никогда не слыхавший про этот священный для каждого христианина божественный символ.

«Язычники все равно остаются язычниками», — про себя подумал Иларий, но крест снял и передал его с остальными вещами, которые младший берестов сынишка отнес к Верее для стирки и штопки.

Сама баня представляла собой наполовину врытый в землю деревянный сруб с низкой покосившейся дверью да очень высоким порожком, который не позволял пару выходить раньше времени наружу. Все щели меж бревнами были законопачены засохшим древесным мхом, и лишь прорубленное в одной стене узкое оконце позволяла дневному свету проникать внутрь.

То, что было потом, Иларий вспоминал с содроганием. Сначала они вошли внутрь, потом кидали щипцами в волу раскаленные докрасна камни, затем плескали на каменку-печь ковши с водой и в клубах раскаленного пара хлестали друг друга вениками. Когда его окатили из ведра ледяной колодезной водой, Иларий думал, что потеряет сознание. Но этого не произошло, и потом он уже сам вместе со всеми выскакивал на улицу и прыгал в расположенный поблизости пруд, пугая облюбовавших водоем гусей, которые тут же выражали свое возмущение громким гоготом, а потом снова и снова вбегал в баню, которая поначалу показалась ему дьявольским пеклом. Потом пустили по кругу братину с холодным ядреным кваском, приятно щекочущим внутренности и горло. Кровь потекла по жилам ровней. Тело обрело легкость и тепло, которое снова и снова согревало его израненную одинокую душу. Этот одновременно кошмарный и прекрасный языческий ритуал очищения он запомнил на всю жизнь.

5

Он сидел в доме Береста в чистой домотканой рубахе, выданной ему после купания заботливой Вереей, по правую руку от хозяина и поглощал стоящую на столе снедь. Помимо густой и жирной бараньей похлебки с овощами и крупами, был хлебушек и моченые яблочки да грибочки, запеченная в печи рыба и пареная репа. Верея с сестрами да несколько баб из Берестова дома обслуживали пирующих.

— Ты уж сам пойми, негожа тебя было у Вереи-то потчевать. Что они, бабы, живут бедно, а тут тебе и банька, и пирок, — шепча на ухо гостю, говаривал старый Берест. — Вот только ночевать туда иди, чтобы хозяйку старую совсем не обидеть, поскольку она уж место тебе отвела да приготовила.

Сыновья хозяина ели, в основном, молча, изредка в полголоса переговариваясь друг с другом да отвечая на отцовские вопросы.

«Да, старших тут почитают, — мысленно в очередной раз сделал вывод Иларий. — А может, остаться тут навсегда и жить, просто жить, ловить рыбу, охотиться, как когда-то давно, обрабатывать землю, одним словом, жить простым и мирным трудом».

Но он тут же отбросил эти мысли. Пожалуй, как только его тело отдохнет, восстановится, эта жизнь покажется ему скучной и бесполезной. Он любил свою землю, свой народ и почему-то именно сейчас ему снова вдруг стало тоскливо. В этот момент Иларий услышал, как Берест что-то растолковывает своему младшенькому сынку. Нетрудно было понять, что поздний ребеночек, появившийся на свет у престарелых родителей, был в семействе общим любимцем. Он стал для отца с матерью настоящим чудом, посланным богами, даже имечко ему дали в честь этого, назвав Нежданом.

— Так я не понял, тятя, для чего ты каждый раз, после того как из баньки выходишь, на лавку чистый веник кладешь да жбан с водицей около него ставишь да перед тем, как дверь прикрыть, еще парку поддаешь? — снова дернув чем-то отвлекшегося отца за рукав, расспрашивал Береста маленький Неждан.

— Так я ж тебе и говорю, не для чего, а для кого, — терпеливо разъяснял отец сыну. — Дух это банный, старичок такой маленький с бородкой до пояса, сам ростом с пенек, а силой обладает невиданной, может раскаленный камень на куски расколоть, чтобы эти куски в человека полетели да кожу ему сожгли, или просто кипятком ошпарить.

— Так он такой же, как и домовой? — не унимался с расспросами разговорившийся паренёк. — Помнишь, ты нам про него рассказывал, он ещё в доме под печкой живет.

— Домовой, он из всех божков самый добрый будет, он да Дворовой. А вот другие пострашнее, Леший да Водяной, да девица Полудница, что в час, когда солнце в зенит восходит, может человека жаром поразить, что тот сознание теряет. А Банник тоже злым может статься. Потому что нечистым его считают, вот он в бане и живет, на самом отшибе, подальше от людских домов, поэтому и злится он по любому поводу, но если поддать ему парку, воды чистой налить да свежий веничек оставить, он подобреет и только радость приносить будет.

— А ты сам-то его видел, старичка того? — снова пристал к Бересту Неждан.

— Видать-то всего его не видел, а вот как-то раз угар меня на полоке накрыл, видел я, как Банник тот бороденку свою плесневую из щели высунул да сразу скрылся. Я потом еле-еле в себя пришел, насилу отдышался. Потому-то каждый раз с того момента задобрить его, Банника то бишь, стараюсь.

Иларий с интересом слушал наивные россказни старика о его крохотных языческих божествах и их привычках. Придет ли время, когда познают эти наивные и добрые люди истинного бога, в которого верил он сам? При этих мыслях он нащупал рукой снова надетый на шею маленький серебряный крест. Посидев еще немного, он с разрешения хозяина покинул дом и отправился в соседний двор, где, уже в доме Вереи, на полатях у печи проспал до самого утра безмятежным сном.

6

Неждан бежал впереди идущего медленным шагом коня, указывая дорогу. Всего три дня провел Иларий в деревне, где его приняли как дорогого гостя и снабдили провизией в путь-дорогу.

— Вон она, деревенька та, дядя Илар, — забавно коверкая ромейское имя, произнес Неждан своим звонким голоском. — По этой тропке езжай, не заблудишься, а я назад побегу, а то мне еще отцу с сетями помочь бы надобно, — с важностью добавил сынок рыбака. — Засветло, думаю, доберешься.

С высоты холма почти на горизонте Иларий рассмотрел крыши домов маленькой деревушки.

— Ну, спасибо тебе, друг, поблагодари отца с братьями еще раз за все, — произнес путник, прощаясь со своим проводником.

Так он пробирался от деревни к деревне, от городка к городку, пока не добрался до того места, где великий Днепр сливался с морем. Тут он наконец-то увидел огромное поселение, расположенное на самом берегу великой реки.

Жизнь здесь шла полным ходом, и поэтому въехавший в городишко одинокий всадник практически ни у кого не вызвал особого интереса. Только парочка вояк, по-видимому, представители городской стражи, при въезде в город искоса поглядели на него да и продолжили неоконченный разговор. Иларий ехал по широким улицам городища, изредка поглядывая на снующий вокруг него живой люд. Кто-то грузил имущество на телеги и повозки, кто-то просто без дела слонялся по улицам, заглядывая в понатыканные на каждом углу торговые лавки и склады с товарами. Вокруг слышалась разноязыкая речь. Иларий даже увидел парочку темнокожих арабских купцов, которые нахваливали толстому рыжебородому купчине в дорогой, расшитой золотыми нитями рубахе привезенных ими чистокровных длинноногих лошадок, стоявших неподалеку. На одном из постоялых дворов он договорился о временном месте для ночлега и тут же прямо с владельцем заведения решил вопрос о продаже коня вместе со сбруей и седлом. Иларий понимал, что предприимчивый хозяин дал ему лишь половину стоимости, которую можно было бы получить за выторгованный товар, но особо спорить не стал. Утомленному долгой дорогой скитальцу не терпелось поскорее попасть на пристань. Наконец покинув постоялый двор, он вышел на набережную и стал рассматривать покачивающиеся на воде у причалов разномастные суда. Ладьи, струги, баржи всех цветов и размеров предстали перед ромейским воином, прошедшим столь далекий путь. Даже прокопченный и воняющий прогорклым китовым жиром боевой драккар, принадлежащий какому-то датскому ярлу, предстал перед путешественником во всем своем гордом величии, а его страшная драконья голова, украшавшая нос корабля, словно бы поглядывала на Илария с высоты своего огромного роста.

— Ну вот наконец то, что мне нужно, — прошептал негромко Иларий, заметив среди множества кораблей и лодок византийское торговое судно.

Эта посудина представляла собой одномачтовый малый латинский парусник. Они, в отличие от огромных многовесельных военных кораблей Империи — дромонов — имели всего лишь два весла, выполнявших роль румпеля, и именно на них на протяжении последних двухсот лет предприимчивые византийские купцы бороздили просторы бескрайних водных просторов. Именно к этому кораблю решительно направился наш путник в надежде оказаться на его борту и вернуться на нем к себе на родину.

Капитан и команда судна оказались понтийскими греками[54], а корабль должен был выйти в море через три дня. Несчастный беглец в первый момент не поверил в такую удачу, но вскоре пришел в себя и начал переговоры с капитаном. Поначалу вожак матросской команды не слишком обрадовался перспективе иметь на борту такого странного пассажира, но узнав в выряженном в славянскую одежду незнакомце Византийского подданного, оттаял и согласился доставить Илария во Фракию. Правда, за столь весомую услугу Иларию пришлось выложить почти всю свою наличность, причем половину денег он тут же отдал в виде задатка, но эти мелочи вовсе не волновали его. Скоро он будет дома. Через три дня корабль с беглецом на борту точно так, как и планировалось, отчалил от славянских берегов.

7

— Так ты говоришь, что до того как попасть к славянам, ты жил во Фракии? — невысокий крепыш с густыми черными усами, упершись ногами в отполированное морской водой днище корабля, что было сил, тянул на себя толстый канат, крепя колышущийся на ветру парус.

С этим жизнерадостным и добродушным понтийцем Иларий познакомился еще до того, как судно вышло в море. Маленький грек с первых дней пути проникся симпатией к новому спутнику и вел с Иларием частые беседы.

— Мне пришлось побывать в разных частях страны, — уклончиво ответил Иларий, который по понятным причинам, не особенно любил распространяться о своем прошлом.

— Понятно, понятно, но сейчас-то ты плывешь именно во Фракию, — продолжал болтать добродушный моряк, не обращая внимания на то, что его собеседник избегает разговоров на эту тему. — Приходилось мне бывать во Фракии, там, говорят, самые лучшие в Империи кони. Это правда?

Иларий в ответ только пожал плечами. В свое время он служил в пехоте, поэтому о Фракийских конях знал немного. Только сражаясь за славян-уличей, он воевал, сидя в седле.

— Да, я ведь моряк и в лошадях тоже смыслю мало. Но и кроме того, Фракийская фема известна в стране. Кто в наше время не слыхал о тамошнем правителе? Он, по слухам, в большом почете у самого Императора Льва. После того как арабы изрядно потрепали нашу эскадру у Мессины[55], только Фракийский стратиг приносит Империи новые победы. А то совсем уж теснят нас со всех сторон, то болгары, то арабы, да и с севера, я слышал, идет новая опасность. Эти варвары-русы, они тоже вроде бы сегодня угрожают Византии.

Услыхав о том, что стратиг Фракии поднялся при дворе, Иларий весь напрягся.

— Ты говоришь, что Симеон Полиник приносит славу Империи? Этот толстый бездельник и пьяница, да быть того не может! — в голосе Илария прозвучало неподдельное удивление.

— Да нет же, — рассмеялся маленький понтиец. — Я имею в виду стратига Фоку — героя Испанских войн.

— Фока? Ты говоришь о Никифоре Фоке, он стал префектом Фракии? — удивлению Илария не было предела.

Известный военачальник и полководец — Никифор Фока, тот самый, при котором Иларий начинал свою службу еще простым скутатом, с которым побывал во многих походах и боях. Это же его судьба, его шанс.

— Ну да, конечно же, он, и уже давно, — увидав, что его слова приятны собеседнику, продолжил черноусый моряк.

— А куда же тогда подевался Симеон Полиник, предшественник Фоки?

— Я точно не знаю. Но там была какая-то странная история, связанная с женщиной, не то наложницей, не то женой…

— Бывший префект приказал долго жить, — встрял в беседу седовласый кучерявый матрос, который в это же время крепил по соседству другую снасть и поэтому слышал весь разговор. — Мне довелось услышать об этом от одного знакомого фракийского моряка. Говорят, толстяка прикончила его красавица-супруга. В тот момент, когда муж застукал ее с очередным любовником, эта стерва вонзила стратигу в брюхо кинжал и поспешно скрылась от правосудия, прихватив с собой парочку верных ей одной слуг и большую сумму денег. Только почему-то дело то замяли. По-видимому, и те, кто был должен расследовать это дело, тоже были чем-то с ней связаны.

— Так, значит, Симеон Полиник был убит собственной женой? — теперь в голосе Илария слышалось откровенное облегчение.

Его враг, вынудивший его бежать из страны, мертв, и неважно, как он погиб, важно, что ему, Иларию, не придется теперь скрываться в собственной стране. Ведь обвинения, выдвинутые ревнивым мужем против бывшего кентарха, были ничем не обоснованы и теперь…

— Так вот жена того префекта, говорят, была еще та развратница, и то, что случилось, никого не удивило, — продолжал, усмехаясь, седовласый. — Тот моряк — фракиец мне поведал, что эта аристократка — Стефания — падала чуть ли не под всех мужчин, которые ее окружали. Хвастал по секрету, что и ему удалось отведать этого пирога, — и моряк сделал непристойный жест изображающий соитие. — Правда, я не особо ему верю, разговор-то был во время попойки.

Но эти слова не удивили Илария. Сам-то он прекрасно знал, кто такая Стефания и на что она способна. Ведь именно из-за этой её страсти к мужскому полу он — бывший кентарх скутатов, бывший солдат Империи — вынужден был столько лет скитаться по чужим землям, проливать кровь за чужие интересы.

Его судьба вновь преподнесла ему сюрприз, на этот раз приятный. На этот раз он не упустит свою удачу, а будет крепко держать ее в своих руках. Иларий не знал, для чего он был рожден, не знал, во имя чего он был готов умереть, но сейчас он понял, во имя чего стоит жить. Сражаясь в далеких славянских землях за чью-то правду, чью-то независимость, чью-то власть, он просто тратил самого себя, беспощадно и неразумно. Сейчас он вернется на родину, в те края, где он вырос, и начнет другую жизнь. Он пойдет к фракийскому стратигу Фоке и попытается наняться на службу. Он воин, и если ему суждено сражаться, то он будет воевать за свою землю, за свой народ. Довольно с него чужих войн. Арабы так арабы, болгары так болгары, русы так русы.

Над головой кружили чайки, ветер наполнял паруса, заставляя мачты гнуться и скрипеть, а свежий морской воздух — воздух родных земель, — сладостно щекотал ноздри, заставляя душу петь. Скоро он будет дома.

Книга четвертая

«Под эгидой Перуна»

Глава первая

1

Один из величайших людей своей эпохи, воин, полководец, а теперь ещё и стратиг фемы Фракия (одного из самых богатых и приближенных к византийской столице военных округов) — Никифор Фока по прозвищу Старый, дед и тезка будущего императора[56], неспешным шагом вошел в большую залу своего поместья. Он проследовал к стоящему посреди комнаты резному золоченому креслу, по своей красоте и уникальности походившему на императорский трон. С трудом опираясь на тяжёлый резной посох с посеребренной рукоятью, Фока опустился на свое законное место и крикнул прислугу. Сегодня ночью он почти не спал, острые боли в спине и суставах заставляли фракийского стратига буквально корчиться от боли. Лечение, которое проводил его личный эскулап, маленький тощий араб с кучерявой седой бородкой и выпученными, как у рака, глазами, помогало теперь все меньше и меньше. Особенно сильные боли приходили под утро, жар охватывал тело, но несмотря на это было холодно, холодно так, словно стоишь под струей ледяной воды, текущей из горного источника. Но жар и озноб не были сравнимы с теми муками, которые пронизывали суставы, кости ломило так, что хотелось кричать, бросаться на стены и плакать, да-да, именно плакать. Никто и никогда не видел его слез, ни один живой человек, разве что мать и отец, когда он был еще совсем маленьким мальчиком. Но сейчас он плакал каждую ночь, плакал, стыдясь своих слез и пряча их в пуховые подушки и перины. Утро, как правило, приносило некоторое облегчение. Но сегодняшнее утро, хоть и принесло освобождение от боли, но радости совсем не доставило.

Сегодня утром, когда после бессонной ночи старый воин принимал горячую ванну, к нему вошел его слуга и приближенный — Анисим — и доложил, что утром во время прогулки любимый конь стратига, провалившись в кротовину, сломал ногу.

— Я уже приказал выпороть раба, который выгуливал вашего коня, господин, — грустно произнес Анисим, ожидая реакции своего хозяина. — Ваш врач осмотрел несчастное животное и сказал, что коня лучше умертвить.

Произнеся это, верный слуга не сжался, ожидая гневных слов, не испытал страха, а только тяжело вздохнул в ожидании ответа. Стратиг Фока только издал жалобный стон и опустил голову. Ему уже за шестьдесят, и если буквально несколько лет назад он был еще в полном расцвете жизненных сил и гордого величия, то сегодня он стал совсем другим, немощным и дряхлым стариком, неспособным на великие дела и поступки. Тогда, в дни своего расцвета и славы, гонец, принесший недобрую весть, дрожал бы от страха за свою жизнь, ведь великий Никифор Фока — герой и триумфатор — умел не только повелевать людьми, он умел карать виновных и возвышать отличившихся.

— Так вы велите умертвить коня? — и, не дождавшись ответа, Анисим сам ответил на свой вопрос. — Я уже дал приказ, чтобы его…

— Подожди, я должен еще раз увидеть своего красавца Зевса, а потом… потом он умрет, — Фока встал и отправился в конюшни.

Зевс, добрый, прошедший десятки битв жеребец, тоже был уже не в самой лучшей форме, как и его хозяин, но Фока по-прежнему велел заботиться о своем боевом товарище, и сегодняшнее происшествие, бесспорно, расстроило стратига. Прощание хозяина с конем было недолгим. С тех самых пор, когда он вернулся из последнего похода в земли Халифата с богатой добычей, увенчанный славой, он почти не садился в седло. Тогда сам Император Лев чествовал победителя и героя, организовал ему что-то наподобие триумфа и одарил почестями и золотом. Но именно после этих мгновений славы у великого полководца начались первые симптомы страшной болезни.

Сейчас Никифор Фока, потерявший своего любимца, сидел, насупившись, на своем огромном троне и грустно смотрел в пол, разглядывая узоры на гладком разноцветном мраморе. Вошел слуга, и стратиг велел накрыть на стол. Врач-араб строго-настрого запретил пить вино, есть мясо и даже рыбу, но сегодня Фока решил наплевать на все запреты, все эти травяные отвары и примочки уже вызывали у него дрожь. Когда принесли вино и еду, Фока набросился на них с видом человека, дорвавшегося до запрещенного плода. В тот самый миг, когда вино уже начало ударять в голову, в дверь постучали, и верный Анисим вошел в залу.

— К вам посетитель, мой господин, из северных земель, купец Фотий, — доложил слуга, отвесив глубокий поклон.

— Какой ещё посетитель, я не желаю никого принимать, пусть убирается прочь, иначе я… — Никифору не дали договорить.

— У него печать Императорского дворца, и я не думаю, что стоит игнорировать его визит, — перебив хозяина, выпалил слуга.

2

«Фотий, Фотий, где же я слышал это имя? Так звали патриарха, учителя самого императора, которого он сместил с должности после прихода к власти[57], но этот, где же я его встречал? — размышлял Фока, глядя на вошедшего в залу посетителя. — Нет, не помню».

В этот момент Фотий вошел в комнату, и старый стратиг вспомнил этого человека, лишь только взглянув ему в глаза. Приближённый Льва Мудрого, его шпион и осведомитель, лучший в своем деле, с этим человеком Никифор Фока встречался лишь однажды, но если он и забыл его имя, то не забыл этот взгляд.

Отвесив престарелому воину поклон, вошедший пристально посмотрел на собеседника. Последствия жуткого недуга, так исказившие образ великого когда-то воина и полководца, не ускользнули от внимательных глаз Фотия.

«А ведь старик при смерти, — эта мысль тут же пришла на ум Фотию, стоило лишь только ему взглянуть на искажённое болью лицо хозяина дома. — Как же это некстати и это именно сейчас, когда его способности так необходимы стране».

Если образ Фоки огорчил посетителя, то и вид самого купца, а именно так и представился пришедший гость, тоже в некоторой степени шокировал хозяина дома. Это тоже не ускользнуло от цепких глаз нежданного визитера.

— Я прошу извинить меня за мой неприличный костюм, одежды мои покрыты прилипшей к ним грязью, а тело мое покрыто потом и дорожной пылью, но дело, ради которого я здесь, не терпит отлагательств, и поэтому я предлагаю отбросить условности.

«Мало того, что он заявился на прием без приглашения, так он ещё и осмеливается мне указывать, как себя вести».

Измученный своим страшным недугом, фракийский стратиг смотрел на посетителя немигающим взглядом, сдерживая раздражение. Этот плебей, каким-то чудом достигший небывалых высот, вел себя так, словно он был здесь господином. Но Фока не посмел возразить и потребовать от гостя элементарных правил приличия, он лишь принял величественную позу и гордо промолвил:

— Говори, я готов выслушать тебя.

— Я принес вести и, боюсь, вести весьма печальные. Вчера вечером корабль, на котором я прибыл, вошел в порт Мидии[58], теперь я спешу в Константинополь к самому Императору, но я подумал и решил, что попутно должен сообщить свою весть тебе, — Фотий сделал паузу. — С севера, из славянских земель, на Империю движется войско, возглавляемое киевским князем Олегом. Огромные силы идут по берегу, но основная часть плывет на кораблях. Мы срочно должны готовиться к войне.

— А ты уверен, что это не просто кучка варваров, решивших пограбить приграничную территорию? — старый Фока усмехнулся в кулак. — Славяне, да ведь они просто дикари, живущие в лесах и способные лишь на то, чтобы пугать женщин и детей. Я думаю, что пары фракийских турм[59]будет вполне достаточно, для того чтобы вышвырнуть захватчиков из наших земель.

В ответ на эти слова гонец лишь укоризненно покачал головой.

— Ох, как бы я хотел, чтобы ты был прав, но, поверь мне, это не так. Князь русов — Олег — ведет многотысячное войско, и большинство его воинов умеет сражаться. Я долгие годы по приказу бывшего Императора Василия и с ведома нынешнего императора Льва прожил в землях славян. Мне кажется, что я знаю этих людей даже лучше, чем самого себя, и поверь мне, их нельзя недооценивать. За эти годы князь русов Олег, завладев самым большим славянским городом Киевом, подчинил себе большую часть славянских земель. Он потеснил хазар, прекратил набеги на свои земли со стороны северян-скандинавов. Олег создал мощную державу, и теперь она способна разрушить наш мир. Я много слышал о твоих заслугах, Никифор Фока, и преклоняюсь перед тобой, — при этих словах Фотий отвесил собеседнику низкий поклон. — Ты защищал земли Империи много раз. Ты разил врагов страны своей мощной рукой, принося нам славу и победы. Мятежники-болгары и надменные захватчики-арабы дрожат при звуке твоего имени. Так послужи же ещё своему народу. Я тоже служу Империи. За все эти годы я тоже многое сделал, для того чтобы опасность с севера не грозила стране. Обо мне никто и никогда не слышал и, возможно, не услышит, но, быть может, благодаря мне, опасность с севера не пришла на десять лет раньше, когда наши воины сражались на юге и на западе. Нам и сейчас будет нелегко отразить натиск русов, но мы должны собрать все наши силы и спасти страну.

Фока слушал собеседника молча, и руки его дрожали от возбуждения. Теперь он понял, почему этот простолюдин достиг такого положения и таких небывалых высот. Это же фанатик, готовый на все ради своей страны, но этот фанатизм подкупал и очаровывал.

«Да, он не шутит. Такой человек не убоится кучки варваров и не станет делать из мухи слона. Если он говорит о серьезной опасности, значит, она есть», — размышлял старый полководец.

— Я понял тебя, Фотий, и я сделаю то, что от меня зависит, чтобы победить захватчиков, — Фока поднялся на ноги. Теперь он снова воплощал собой того бесстрашного и великого воина, которым был когда-то.

— Ступай, сообщи Императору о войске русов, а я сделаю то, что должен. Фракия начинает подготовку к войне.

При этих словах Фотий поклонился стратигу и поспешно вышел из комнаты.

3

Весть о том, что войско киевского князя идет на Константинополь и скоро вторгнется в границы Империи, застала Илария в тот момент, когда он нес службу в карауле.

С того самого момента, когда судно, управляемое понтийцами, вошло в один из фракийских портов и Иларий, наконец-то вступил на родную землю, прошло уже почти семь долгих лет. Дальнейший его путь к цели пролегал без особых проблем, хотя отсутствие средств порой создавало некоторые трудности. Прибыв а Аркадиополис — столицу Фракии — Иларий поспешил во дворец, где проживал Никифор Фока. Но попасть на прием к командующему военным округом оказалось не так-то просто. Бдительные стражи очень долго не пускали к своему командиру не известного никому путника, похожего на обычного бродягу. Но Иларию снова повезло. Совершенно случайно он попался на глаза Анисиму, слуге и приближённому самого стратига, и именно это сыграло важную роль в дальнейшей судьбе Илария. Анисим уже много лет сопровождал во всех скитаниях и походах своего господина, он был очень умен и, что самое главное, имел замечательную память. Увидев, что стражники пытаются прогнать незадачливого просителя, он решил вмешаться. Расспросив Илария, в котором он признал давнего сослуживца и подчиненного своего господина, Анисим обещал помочь бывшему кентарху.

— Не советую тебе идти к Фоке. Если тебя разыскивали стражники бывшего префекта, то это вовсе не значит, что тебя оправдают спустя столько лет и поэтому о твоей истории лучше никому не знать.

— Но ведь я же ни в чем не виноват. По крайней мере, с точки зрения закона, — возбужденно заявил бывший кентарх.

— Но ведь есть еще и мораль, если ты попадешь под суд и какой-нибудь благочестивый судья решит, что ты и впрямь виновен в том, что соблазнил или даже изнасиловал супругу знатного человека, а может, найдутся люди, которым Полиник в свое время приказал тебя оговорить. Я думаю, что не стоит этого исключать. Фока, конечно, великий воин, но сейчас его мучает страшная болезнь, так что ему сейчас не до беглых солдат, и поэтому тебе лучше слушаться меня. Если ты согласен, то думаю, я смогу тебе помочь, — слуга Фоки пристально поглядел на своего собеседника. — Ты уже не молод, и в простые солдаты тебе поступить, пожалуй, не удастся, поэтому должность декарха[60] охраны дворца, думаю, будет для тебя пределом мечтаний. Сейчас мы пойдем к дунгарию[61] Еввулу Гебе, у него передо мной есть небольшой должок, и думаю, он нам не откажет. На днях он понизил в должности одного из своих декархов, который по глупости не вернулся в расположение из отпуска, так как слишком долго предавался разгулу и пьянству. Но не вздумай рассказать ему о своих подвигах с женой бывшего стратига, иначе ты снова окажешься на улице, и помни, теперь ты мой должник.

Чем уж Еввул Геба задолжал Анисиму, Иларий так и не узнал, но должность декарха охраны дворца он получил без особого труда и, конечно же, был этим доволен.

Для старого воина снова начались суровые армейские будни. Семь долгих лет Иларий служил Империи с легкой руки Анисима, который время от времени интересовался жизнью бывшего кентарха, которому помог начать новую жизнь. И вот, как гром среди ясного неба, страшная весть о нашествии варваров. Иларий, как никто другой, мог себе представить, что может принести стране многотысячная армия князя русов.

4

После визита Фотия старый полководец буквально очнулся ото сна. Болезнь, так долго мучившая его, словно отошла на второй план, он снова ощутил веру в себя и в свои силы. Только дело, настоящее дело помогло ему избавиться от страшного недуга, и Фока словно ожил. Он отправил гонцов с распоряжениями во все Фракийские города и крепости. Дал команду усилить пограничные укрепления, провести смотры войск и полную мобилизацию населения. Вся Фракия перешла на военное положение, конные разъезды патрулировали все участки границы вдоль и поперек, мирное население занималось заготовкой припасов, которые доставлялись на склады и арсеналы всех укрепленных населенных пунктов.

Так что к тому моменту, когда из Константинополя пришли распоряжения о подготовке к военным действиям, Фракия была уже во все оружии. Когда гонец из столицы посетил Аркадиополис, он увидел, что великий Фока снова оказался на высоте. Столица Фракии была похожа на ощетинившегося ежа, городской гарнизон исправно нес свою службу, а все четыре турмы, входившие в подчинение стратига, стояли лагерем у стен города, приведенные в полную боевую готовность.

Полководец и воин, герой Византии, Никифор Фока снова чувствовал себя в ореоле величия и славы, он забыл про рекомендации врача-араба и позволил себе небольшое застолье, на которое были приглашены все четверо турмахов[62] фемного войска, которые составляли военный совет стратига. Смех и уверенность в себе, в собственных силах и величии — вот что было присуще воинам, сидевшим за столом. Фока много пил и ел, не ограничивая себя ни в чем, и когда в очередной раз он взглянул на Анисима, который наполнял кубки пирующих, то увидел в его глазах лукавую усмешку.

— Чему ты улыбаешься? — беззлобно выкрикнул Фока, обращаясь к своему верному слуге. — У меня такое чувство, что ты от меня что-то скрываешь. А ну говори, ничтожный плут, что засело в твоей хитрой голове, не то я заставлю тебя пожалеть о своем коварстве.

Все сидящие за столом рассмеялись, понимая, что угроза старика-стратига — всего лишь шутка, уж кто, кто, а они-то знали, как ценил Фока своего верного слугу.

Улыбнулся и сам Анисим.

— Не пристало ничтожному плебею вмешиваться в беседы ученых мужей и великих воинов, а уж тем более, давать советы. Так что мне пристойно будет промолчать, — и Анисим отвесил нижайший поклон всем сидящим за столом.

— Ну-ну, не томи. Твоя скромность тебя, конечно, красит, но если ты задумал сказать что-то дельное, то мы не просим, мы требуем ответа, — величаво произнес предводитель первой турмы Тимон Калисса.

— Ну, если вы так настаиваете, то я, пожалуй, признаюсь в том, что несколько лет назад по доброте душевной оказал помощь одному бедняге. Всем своим видом он тогда был похож на обычного бродягу, но выправка и стать его говорили о многом. Он хотел попасть к вам на прием, — произнес Анисим, обращаясь к Фоке. — Но стража не пустила его в ваши покои.

— Ну и правильно, на то она и стража, чтобы не допускать к стратигу разный сброд, — высказал свое мнение Калисса.

— Так-то оно так, но этого человека я узнал. В свое время он сражался с вами, мой хозяин, в Италии, и по всем отзывам сражался неплохо. Я выслушал историю этого человека и порекомендовал его Еввулу Гебе на должность декарха охраны дворца. Ведь этот воин был когда-то кентархом и командовал сотней воинов.

— Ты помог какому-то дезертиру устроиться в охрану к нашему командиру, а если это шпион? — насупив брови, выкрикнул разгневанный Калисса. — Да и Геба хорош, как он мог взять в охрану дворца кого попало, да еще на командную должность?

Разгневанный турмах вскочил со стула.

— Может, ты успокоишься, Тимон, и дашь мне самому разобраться в этом деле? — спокойным и твердым тоном произнес Фока. — Или теперь ты решаешь, кого наказывать, а кого миловать в моем войске. Конечно, я уже стар и немощен, и, возможно, мне пора на покой, но сегодня еще попрежнему я решаю, кого брать в войско, а кого гнать прочь.

— Прости, великий, это все вино, оно слишком бьет в голову. Если хочешь, то я готов принести извинения и твоему слуге, достоинства и ум которого всем нам хорошо известны.

— Не пристало великому военачальнику просить прощения у слуги. Анисим слышал, что ты раскаиваешься, и, я думаю, этого будет вполне достаточно.

При этих словах Анисим поклонился Калиссе, тот ответил кивком головы.

— Говори, мой друг, в последние годы ты всегда принимал верные решения, помогал мне во всем, и я с радостью приму твой совет, — обращаясь к слуге, произнес Фока.

— Его зовут Иларий. Он десять лет прожил в славянских землях. Он знает их обычаи и нравы, знает их язык и, самое главное, — Анисим посмотрел на тех, к кому была обращена его речь. — Он воевал с русами на стороне какого-то славянского племени и умеет их побеждать.

Все пятеро сидевших за столом воинов молча смотрели на ничтожного слугу, дивясь его прозорливости и уму.

5

Чем дольше Фока слушал Илария, тем более мрачным становилось его лицо.

— Похоже, Фотий, посетивший стратига накануне, не преувеличивал угрозу, которую представляли эти полчища варваров, их нельзя было недооценивать. А Анисим, — Фока еще раз мысленно поблагодарил бога за то, что тот дал ему такого смышленого слугу и помощника. — Анисим словно смотрел в будущее, когда вместо того чтобы выдать этого Илария, оставил его, чтобы использовать для общего дела его знания и опыт. А ведь попади он в руки правосудия в тот момент, когда вернулся из славянских земель, рабский ошейник — лучшее, на что он мог бы рассчитывать.

Иларий стоял перед старым полководцем и говорил, говорил долго, и каждое сказанное им слово было на вес золота.

— Они хитры и коварны в бою, умеют биться пешими и конными, знают толк и в морских сражениях, хотя только дружина князя имеет приличные доспехи и оружие, — каждое слово, произнесённое Иларием, Фока старался запомнить. — В бою они могут использовать отравленные стрелы, которые, попадая в тело, обрекают жертву на смерть в течение нескольких дней. Но если они заключают с тобой договор, то всегда держат свое слово, их хитрость в бою равна их честности в мире. Лучше быть их другом, чем врагом.

«Похоже, этот воин, побывавший в сотнях боев, воевавший в лучшей армии мира, умный и смышлёный, восхищается этими русами и их князем», — думал Фока.

Накануне ночью ужасные боли снова вернулись и с двойной силой терзали его плоть всю ночь. Утро принесло лишь некоторое облегчение, но даже сейчас стратиг не мог сдерживать гримасы боли.

— Князь их, Олег, — прирожденный воин и вождь. Он бил хазар, а те умеют сражаться, и их тяжелая конница — тарханы — не уступят в мощи нашим катафрактариям[63].

— Я слышал от Анисима, что тебе удавалось бить этих русов, ты сам руководил войском и одерживал победы.

— Мне говорили, где и когда пройдет их обоз с малой охраной. Я устраивал засаду и брал этот обоз. Но как-то раз я сам угодил в засаду и потерял всех своих воинов. Русы слабы в штурме укреплений, они не имеют мощных осадных орудий, по крайней мере, не имели тогда, когда я воевал с ними. Они сильны в открытом бою. Их пехота способна сдержать атаку тяжёлой конницы, а конница быстра и умеет мощно атаковать пехоту. Я не стану давать тебе советов, но я бы не стал сражаться с ними на открытом поле, не имея как минимум полуторного превосходства в воинах.

Отпустив Илария, Фока долго размышлял. По приказу Императора он должен завтра отправиться с тремя турмами к Константинополю и присоединиться к общему византийскому войску. Но ночь снова сразила Фоку, и поутру он даже не смог встать с постели. Три турмы вышли в поход под предводительством Тимона Калиссы.

Глава вторая

1

Огромный полосатый парус, наполняемый потоками ветра, издавал громкие хлопки, гнул толстую мачту, которая скрипела и трещала от напряжения. Корабль мчался, рассекая мощным килем набегавшие волны, разбивавшиеся о корпус большого деревянного судна. Ветер гнал огромную ладью сам, не требуя помощи гребцов. Воины, сидящие на веслах, отдыхали, переговаривались друг с другом, и время от времени какой-нибудь сладкоголосый искусник, вдохнув широкой грудью побольше воздуха, громким раскатистым басом затягивал песню.

Покидая родимую сторонушку,

Оставляя жену да малых детушек,

Уплывал по морю в путь далек купец,

Да в сторонку все чужую да неблизкую.

Целовал он жену в губы алые,

Обнимал он её да наказывал:

«Ты не плачь, не печалься моя ладушка,

Береги ты себя да сына с доченькой.

Раздобуду я гостинцы заморские,

Привезу жемчуга да злато-серебро,

Наряжу тебя в платье парчовое,

Чтоб гулять тебе в нем, ходить павою.

А ребяткам-то нашим — сыну с доченькой,

Привезу я пряники печатные,

Подарю я им забавы потешные,

Чтоб росли они, горюшка не ведали».

Отвечала да купцу его милая,

Провожая в дорогу далекую:

«Не хочу я того злата-серебра,

Не нужны нам те платья да пряники.

Возвращайся ты к нам, цел-целехонек,

Приезжай поскорее в родимый дом,

Чтобы жили мы все долго, счастливо,

То и будет нам лучшим подарочком».

Заслушавшись, Радмир на несколько мгновений закрыл глаза. Он вспомнил тех, кого оставил там далеко-далеко, в стольном Киеве, который отныне стал для него домом. Несколько лет прошло с тех пор, как войско Великого князя вернулось из славянского похода, много воды утекло с тех пор. Теперь Княжьей Русью не только дружину Олегову называть стали. Теперь Русь — это все народы, что клятву на верность принесли, как самому князю, так и государству его, землям, в которых народы те проживают.

Хорошо на душе, легко и весело. Да вот только есть опаска малая, боязно как-то, неспокойно, аж мурашки по спине. Отрекся когда-то Радмир от любви да жалости, наверное, в тот самый день отрекся, когда хазары Дубровное пожгли, родных и близких Радмировых убили. Все эти годы, пока учился искусству ратному, пока сам в княжьих гриднях воевал, а потом уж и сам водил за собой воинов в походы да сечу лютую, не было в нем ни страха, ни жалости к окружающим и к себе самому. Потому-то, видимо, любовь у него по первой и не заладилась: ни с Зоряной — красавицей пореченской, ни с Асгерд — сестрой боярина Свенельда. Холод был в сердце у воина, холод и пустота. Но ведь не зря говорят, что время раны заживляет. Течет оно, словно сок берёзовый по стволу израненному, течёт да рану затягивает, и вновь оживёт то дерево, набухнут на нем почки, да листья зазеленеют. Понял тогда Радмир, что душа его истинная просто часа своего ждала, а может, и не часа, а просто душу близкую. Душу, что не предаст, не променяет ни на что, душу, что так же как и он сам, боль долгое время терпела и так же ждала то ли часа назначенного, то ли человека, богами посланного. Уходя в поход, прощался Радмир с Милославой уже не просто как с пленницей, взятой в военном походе. Прощался он с женой любимой и тем живым существом, которое в скором будущем должно было на свет появиться. Вот по ком сердце его в ту минуту болело да сжималось.

Сегодня Радмир сидел на скамье огромной ладьи, срубленной и оснащенной лучшими киевскими умельцами. А за той ладьей, след в след, увлекаемые попутным ветром, плыли по морю сотни других кораблей. Корабли разные, большие и малые, а на тех кораблях войско русское. Много, много воинов. Разные народы собрались в великий поход под знаменами киевского князя. Тут и варяги балтийские в шлемах и стальных рубахах, нурманы да свеи на своих грозных кораблях-дракарах, славяне из кривичей да вятичей, древлян и полян, чудь, мурома да меря, да еще множество народов разных, которые ныне Русью зваться стали. Среди земляков Радмира — радимичей — паренёк светловолосый сидит с только-только пробивающимися над губой усами. В юноше том признал Радмир сына зазнобы своей давешней, Зоряны, и оставшегося когда-то давным-давно в Поречном красавца-витязя Чеслава. Пришел юноша с воями-радимичами в Киев по призыву князя, чтобы себя в настоящем деле испробовать. Шутка ли, парня бою отец его обучил, рус Чеслав — бывший гридень княжий. Мятежники недавние, с кем не раз мечи скрещивали, тоже здесь. Воинство, тиверское братья родные, Кареслав да Раду, в этот поход ведут, не враги они теперь — союзники.

Но не вся рать по морю идет. Вдоль берега, верхами, дружина варяжская движется под командованием боярина Вельмуда — сотни всадников на горячих конях. За дружиной малой старшая следует — мужи княжьи, каждый со своим собственным войском. Тут и Стемид, и Труар, и с десяток других приближенных к Олегу воевод, все проверены временем в лихих схватках да нелегких кровавых битвах. Берегись, враг, не будет тебе пощады, коль не преклонишь колен пред ратью земли русской. Бурлит море, дрожит земля, идет Русь великая в большой поход на город далекий — Царьград.

2

— Высматривает что-то, видать, неспроста, — вполголоса промолвил сидящий на отполированной корабельной скамье курносый рябой полянин с густой бородищей, не переставая энергично работать тяжёлым веслом. — С самого утра так стоит, не уходит.

— Князь ничего просто так не делает. Раз высматривает, стало быть, надобно так, — пробурчал в ответ его сосед — худощавый дружинник с длинными рыжими усами и бритой головой. — Хотя, конечно, дюже интересно, что же наш князюшка задумал.

Ветер стих, и сотни мускулистых и сильных рук снова взялись за весла. Весь многочисленный флот русов не сбросил скорости и продолжал скользить по волнам навстречу к своей заветной цели.

Олег стоял на носу передового корабля и пристально глядел вдаль. Он жадно всматривался в горизонт и чего-то ждал. Две огромные белые чайки с громкими криками кружили над судном, но суровый вождь русов как будто не замечал их назойливого присутствия. Он вспоминал последние события, те, что случились перед самым началом похода.

На этот раз не взял в поход с собой князь своего любимца и товарища, боярина Свенельда. Оставил его в Киеве с княжичем Игорем. Вырос княжич, не ребенок — муж. Вот потому-то и решил Олег перед самым походом в ромейские земли, что пора уж Игорю и жену в дом привести. О будущих наследниках земли русской подумать.

Подыскали невесту довольно быстро. Отец молодой девушки из знатного варяжского рода в бою пал несколько лет назад, мать из славян — вятичей. После гибели отца взял над девицей сам князь опеку, а та даже имя от князя приняла, и стала Ольгой зваться. Пришло время княжичу жену брать, вот Олег свою воспитанницу и просватал. Игорь несмотря на свой довольно своенравный и капризный характер не отказал Олегу. Девица эта красавицей писаной была, умна да величава — не устоял княжич, и свадьба прошла на славу.

Ну, а как свадьбу сыграли, велел Олег гонцов в земли славянские засылать, собирать воинов для великого похода. И вот оно, войско, на кораблях плывет да по берегу идет, огромная рать. Никогда ещё русы не выставляли против врага такой огромной силы.

— Глянь-ка, парус, кажись, — в полный голос прохрипел бородач-полянин, указав рукой в сторону горизонта. — Судно какое-то навстречу плывет.

Олег, услыхав эти слова, вздрогнул: задумавшись, он проглядел то, что высматривал с самого утра. Встречный корабль бесстрашно, на всех парусах, мчался навстречу многочисленной флотилии русов.

— Корабль-то, кажись, ромейский, а без опаски плывет, — не унимался разговорчивый вой, почесывая лохматую бороду. — Надо бы его на копье брать, а то скроется да всё ромеям про нас донесет. Верно я мыслю?

— Мыслишь-то верно, да только тому, кто поперёд батьки в миску лезет, по лбу ложкой бьют, — с улыбкой произнес Олег.

Все, кто услышал слова князя, дружно рассмеялись.

— Это за что ж мне по лбу? — не унимался болтун. — Я ж чего сказать-то хотел, я…

Но договорить полянину не дали. Кто-то из гридней цыкнул на него уже строго, и бородач тут же умолк. В это время судно, сделав круг и встав на общий курс с флотилией русов, пришвартовалось по левому борту с княжеской ладьей, которая по команде князя замедлила свой ход. Корабль этот был точной копией того самого суденышка, на котором когда-то покинул славянские земли бывший союзник уличей — Иларий.

На носу корабля стоял высокий, поджарый мужчина в греческой тунике и сандалиях. Он приветливо махал рукой. Когда оба судна поравнялись, он что было сил оттолкнулся от борта своего судна, одним прыжком перескочил на ладью и через мгновение встал перед князем во весь свой огромный рост.

— А ты, Заслав, смотрю, прыти своей не утратил. Ловок, ловок, ничего не скажешь, — посмеиваясь, сказал Олег, похлопав незнакомца по плечу.

— Здрав будь, княже, дождался я вас наконец-то, то оно и добре, — произнес тот, кого назвали Заслав по-славянски.

— По-нашему лопочет, а с виду чистый грек, — вполголоса вставил замечание болтливый полянский вой, снова обращаясь к рыжеусому. — И одежка на нем ненашенская.

Но его никто не слушал, так как все уставились на лихого незнакомца и ждали развития событий.

— Ну, говори, Заслав, с чем пожаловал, чем порадуешь, — произнес князь, присаживаясь на скамью. — Да ты садись, не стесняйся, нам сейчас не до церемоний.

— Все готово, мой князь, в городах людишки верные нашлись. Кто по убеждению, а кто на золотишко позарился. Подойдешь к тем городам, дашь им знак, я потом поясню, как должны они тебе ворота открыть, — вполголоса произнес Заслав. — В Царьград нам, конечно, так просто не войти, но малые города, думаю, нам по зубам будут.

Да ещё город такой есть — Аркадиополисом зовется, там тоже войско большое стоит, в том граде сам стратиг — глава всей Фракии — проживает. Ты уж прости, княже, не смог я туда своих людей внедрить, стража местная там лютует, да и предупредил кто-то ромеев, две недели уж к войне готовятся, войска к Царьграду стягивают да крепости укрепляют.

Услыхав эти слова, Олег нахмурился, но, кивнув собеседнику, попросил не прерываться.

— Тут поблизости Визие[64] — городок такой, — продолжил Заслав. — Войска в нем мало, хотя укреплен неплохо, да и глава городской, из местных, приказ от стратига получил города не сдавать. Мой корабль только оттуда вышел с грузом леса. Пришлось прикупить, чтоб подозрений никаких не было. Если с умом подойти — так с ходу его взять можно.

— С умом, говоришь, это можно, — князь поднялся на ноги. — А ну, Заслав, скидывай-ка ты свои дрова в воду, освобождай трюмы да палубу. А ну, братцы, пособите гостю.

Услыхав команду, с десяток дружинников повскакивали со своих мест и, поспешно перебравшись на византийский парусник, принялись выбрасывать за борт груз.

— Ну а ты, сотник, — весело крикнул князь сидящему возле самой кормы Радмиру. — Не позабыл ещё, как от уличей своих дружинников под пыльными мешками на возах прятал? Готов повторить сей подвиг славный?

— Только прикажи, мой князь, сделаем, — Радмир поднялся со своего места и принялся натягивать на себя кольчугу. — Ну что, гридь, покажем князю, да заодно и грекам, как нужно города брать?

Услыхав команду своего сотника, воины поднимались с мест, одевали свою броню, брали в руки оружие и организованно перебирались на византийский корабль.

— Это что ж делать-то, не пойму, — не унимался бородатый полянин, снова обращаясь к своему соседу. — Мы что, на этой скорлупке теперь в Царьград поплывем?

— Кто поплывет, а кто и нет. Сказано тебе, что только сотня Радмирова на тот корабль идет, а ты сиди пока да гляди гляделками, как мы город ромейский на копье брать будем, — важно произнес рыжеусый гридень, вынимая из-под лавки кольчугу и меч. — Ну и князь, ну голова, все продумал. Ну, а теперь и наш черед руки-ноги размять да железом позвенеть.

3

Небольшой парусник, который несколько часов назад вышел из порта Визие с грузом леса, не вызвал никакого подозрения у местного населения и береговой охраны. Так же никто не поднял тревоги, когда с десяток человек сошли с палубы корабля на землю и направились к городским воротам. Переодетые в грубые длинные плащи воины князя остановились поблизости от входа в город, но не стали заходить внутрь. Стражники, стоящие в воротах, конечно же, обратили внимание на странных гостей, но, когда к ним приблизился Заслав и начал энергично рассказывать им что-то на чистом ромейском диалекте, утомленные от жары солдаты на время позабыли о странного вида людях. И только когда на горизонте со стороны моря показались паруса княжеского флота, охранники спохватились.

В тот самый момент, когда с пирса раздались тревожные крики, Заслав выхватил из-под своей туники длинный кинжал и ударил им ближайшего стражника. Ромей еще не успел осесть на землю, а Заслав уже выхватил из ножен убитого меч и ударил им второго стража. В этот момент стоящие неподалеку одетые в плащи дружинники, скинув с себя свои грубые одежды, ворвались в город. Вслед за ними с недавно прибывшего в порт корабля на берег выпрыгивали вооруженные гридни Радмировой сотни. На палубе затрубил боевой рог, и через несколько минут из-за холма, расположенного в паре километров от городка, показалась конница русов во главе с Вельмудом.

Город словно ожил. Паника началась страшная. Сотня Радмира, захватившая ворота, не стала продвигаться вглубь городка, а закрепилась на захваченной территории, ожидая помощи остального войска.

Конница Вельмуда влетела в город на полном скаку, круша все на своем пути.

— Добро, сотник, ой, добро, на тарелочке нам городишко преподнес! — не останавливая коня, выкрикнул седовласый воевода, обращаясь к Радмиру. — Отдохни, дай и нам повеселиться малость.

После этих слов Вельмуд пришпорил коня и скрылся за домами.

— Ну, кажись, можно и передохнуть, — вытирая кровь с меча, прохрипел запыхавшийся не на шутку Заслав. Теперь дело за малым.

— Задело тебя маленько, — указав на сочащуюся из раны на руке кровь, произнес Радмир, обращаясь к Заславу.

— А, так, ерунда, от царапин не умирают.

— Ловко ты стражников тех побил, они и ртов раскрыть не смогли. Молодец. Может, скажешь, уж больно интересно, кто ж ты такой, по виду чистый грек, а имя славянское.

— Так отец мой из бодричей, а вот мать — ромейка, так я лицом в нее и пошел, да и языку местному она меня обучала, — посмеиваясь, поведал Заслав, зажимая рану на руке той же тряпицей, которой только что вытирал кровь с добытого в бою меча. — Меня князь в Империю уж давненько заслал, проведать, где, что и как. Лет семь я на судах туда-сюда плаваю. От Киева до Царьграда да от Царьграда до Киева.

— Значит, давно уже Олег на Империю-то нацелился? Не только тиверцы да уличи у него на уме были. Планировал, стало быть, он поход этот еще тогда, когда мы в славянских лесах сражались, планировал и предвидел.

Правду говорят, что вещий, — и Радмир отправился к своим крушащим все на своем пути лихим дружинникам.

Большинство жителей Визие не оказали сопротивления захватчикам, а городской гарнизон частично был уничтожен, частично сдался в плен на милость победителей.

«Еще одна победа, одержанная малой кровью», — подумал киевский князь, въезжая в захваченный город на своем боевом коне.

4

Фока лежал в постели, время от времени стискивая зубы, чтобы хоть как-то справиться с болью, тисками сдавливающей воспаленные суставы. Он не вставал на ноги уже вторые сутки, и поэтому обороной Аркадиополя руководил начальник четвертой фракийской турмы Пелий Маркел. Через стены были слышны крики солдат, панические вопли горожан и ни с чем не сравнимый гул наступающего войска. Русы в очередной раз шли на штурм города. Шел девятый день осады Аркадиополиса. Где-то вдалеке раздавались глухие тяжёлые удары. Наступающие захватчики, методично раскачивая огромное, обшитое железом бревно, пытались разрушить толстые дубовые ворота. Казалось, что каждый удар тарана, словно землетрясение, сотрясал почву под ногами.

Два дня назад под покровом ночной тишины нескольким ромейским беглецам из окрестных деревень удалось пробраться в город. Когда их привели к Фоке, они сообщили неутешительные вести. Прибрежный городок Визие был захвачен в течение нескольких часов. Перепуганные жители Силиври[65] сами открыли ворота захватчикам и сдали город. Столица Македонии — хорошо укрепленный и почти что неприступный город Аркадиополь — держал оборону неделю, но на восьмой день осады, ночью, какие-то люди перебили охрану у ворот и впустили захватчиков в город. Во всей Фракии и соседней с ней Македонии горели виллы аристократов, а воины киевского князя свозили к морю богатую добычу, сгоняли стада скота. Но это было еще не всё. По слухам, сам князь русов — Олег, с основными силами осаждал Константинополь с моря и с суши. Армия Императора не рискнула принять бой и укрылась за неприступными стенами столицы. Один из беженцев сообщил, что в Анкире[66] собираются основные войска Империи, которые стягиваются к центру страны со всех провинций, но вопрос о том, кто же возглавит сводные войска востока, пока ещё не решен.

— Мы не продержимся до того момента, когда эти тугодумы и трусы соберутся прийти нам на помощь, — размышлял Фока, лежа на своей постели.

В помещение вошел Анисим и на цыпочках прокрался к своему хозяину.

— А, это ты, — глядя на верного слугу, с трудом прохрипел Фока. — Какие новости ты мне принес? Может, хоть ты утешишь мою измученную душу.

— Увы, господин, вести весьма плохие. Пелий Маркел тяжело ранен, он продолжает командовать войском, но, боюсь, долго не протянет.

— Кто обороняет главные ворота города?

— Первая центурия. Их командир пал, и теперь её возглавил тот самый беглый солдат, которого я рекомендовал Гебе — Иларий. Он очень хорош в бою, хотя, конечно, его возраст уже дает о себе знать.

— Это хорошо, что главные ворота в надежных руках, — Фока приподнялся на локтях. — Помоги мне подняться, я хочу выйти на свет.

— Но, господин, как же так, — в голосе Анисима звучала тревога.

— Не перечь мне, делай то, что я говорю.

Опираясь одной рукой на своего слугу, другой на свой тяжёлый посох, стратиг Фракии поднялся на крышу верхнего этажа здания и увидел всю ужасную картину боя.

5

Струя раскаленного масла вновь с шипением плюхнулась где-то поблизости, и очередной вопль сообщил о том, что кому-то из атакующих вновь не повезло. Камни, стрелы, дротики — все это летело на головы воинов, которые с поразительным упорством, скрипя зубами и кусая губы от страха и боли, раскачивали огромное бревно тарана и били, били им в неприступные ворота. Радмир, прикрываясь передвижным, наспех сколоченным деревянным щитом, громким голосом отдавал команды своим воинам, время от времени выскакивая из-за своей примитивной ограды чтобы послать стрелу в кого-нибудь из защитников, скопившихся на городской стене. Ворота трещали и после очередного удара дали незначительную брешь. Радмир снова выскочил из-за щита, натянул лук и вдруг получил резкий удар в бок. Стрела ушла в пустоту, и бесстрашный сотник отлетел в сторону, умудрившись при этом удержаться на ногах. На то место, где он находился мгновенье назад, грохнулся огромный валун размером с бычью голову.

— Не зевай, ты нам пока живой нужен, — Радмир увидел справа от себя здоровяка Боримира, который при этом наградил собеседника своей устрашающей улыбкой.

Именно он, оттолкнув в сторону своего командира, только что спас его от выпущенного катапультой камня. Перепачканный грязью, весь в копоти и крови, Боримир был ужасен. Кипящая струя масла опалила ему руку, и на месте ожога появилось огромное красное пятно. Местами кожа вздулась водянистыми пузырями, но несмотря на это здоровяк не прекращал удивлять многих. Он ревел, как зверь, и рвался в бой.

Очередной удар тарана, и ворота треснули.

— Всем приготовиться к атаке! — прокричал Радмир. — Гридь, вперед!

Прикрываясь щитами, три десятка бойцов тут же оказались возле пошатнувшихся ворот.

Удар, еще удар, еще. Одна половина ворот рухнула, придавив кого-то из осажденных, и толпа отважных дружинников стремительно кинулась в образовавшуюся брешь. Но ромеи были готовы к атаке. Плотная стена щитов, ощетинившись копьями, встретила княжеских гридней и опрокинула их строй. Примерно половина из тех, кто оказался внутри осажденного города, тут же пала, сраженная наповал. Атака почти захлебнулась, но тут гигант Боримир ворвался внутрь ромейской пехоты и, круша все на своем пути, умудрился нарушить плотный строй неприятеля. Вслед за ним еще несколько бойцов оказались внутри смешавшегося строя византийской пехоты, и началась беспорядочная сеча. В образовавшейся толчее трудно было отличить своих от чужих. Только один Боримир, с ревом махавший длинным варяжским мечом оказался в кругу. Окружившие его враги боялись приблизиться к разбушевавшемуся гиганту и пытались достать его копьями на расстоянии. У ног руса уже лежало четверо ромейских солдат, сраженных его молниеносным клинком.

Возглавлявший оборону городских ворот Иларий, увидев, что один человек способен решить исход боя, бросился к Боримиру, который в этот момент рассек голову еще одному из ромейских воинов. Увидав перед собой нового противника, который не побоялся принять честный бой, гигант-рус, оскалившись, бросился на Илария. Схватка длилась буквально несколько минут, но многим она показалась вечностью. Отразив несколько мощных ударов дружинника, Иларий сумел достать противника концом своего меча и при этом проткнуть русу его обожжённую ранее руку. Боримир зарычал от боли, дернулся и, оступившись о тело одного из ранее убитых им врагов, потерял равновесие. В этот миг меч Илария рассек звенья кольчуги богатыря и сразил варяга наповал. Воодушевленные этой победой защитники города бросились в бой за своим предводителем. В этот момент прозвучал сигнал отступления, и ромеи расступились. Пока длился бой у ворот, горожане подкатили к месту сечи несколько катапульт и произвели залп, буквально в упор расстреляв атакующих русов. Длинные дротики с тяжелыми металлическими насадками, посланные сильной стальной пружиной в нападавших, пробили насквозь несколько человек. Произведя залп, из-за катапульт ровным строем вышли новые ровные ряды пехоты и двинулись вперед. Защитникам, находившимся на стенах, удалось остановить идущее на подмогу Радмировой сотне славянское воинство из воев-ополченцев. Радмир понял, что очередная атака, начавшаяся так удачно, захлебнулась. В отчаянии, стараясь спасти остатки своих бойцов, бесстрашный сотник дал сигнал к отступлению.

Русы отошли, оставив защитникам ворота и тела героя этой битвы: Боримира и других павших дружинников.

6

Через одну из бойниц высокой башни Никифор Фока наблюдал воочию битву у главного входа в город. Он видел, как рухнули ворота, как русы ворвались в город, как Боримир почти добился победы и как бесстрашный Иларий её у него отнял. Рядом с полководцем стоял турмах Пелий Маркел и ещё несколько командиров. Преданный Анисим держался рядом со своим господином, готовый в любой момент подхватить стратига, так как тот еле-еле стоял на ногах.

— Они сражаются, как боги, эти варвары-русы. В них есть что-то демоническое, но в то же время прекрасное, — с грустью произнес великий стратиг. — Но и среди наших бойцов есть немало героев. Кто этот воин, что сразил того огромного варвара у ворот?

— Это и есть Иларий, мой господин, мы не так давно говорили с вами о нем, — вполголоса проговорил Анисим.

— Ах да, я стал хуже видеть и, видимо, поэтому его и не узнал. Так что же, ты, Пелий, предлагаешь мне сдать город на милость победителю? Это когда мы имеем в запасе таких героев? — сказал Фока, обращаясь к стоящему поблизости предводителю турмы.

— Увы, великий, именно запасов нам и не хватает. Две трети воинов пали, защищая стены города, войско князя у ворот столицы, помощи ждать не приходится. Войска в Анкире по-прежнему бездействуют, а Император не в силах что-либо изменить, — проговорил недовольным голосом Пелий Маркел. — Я думаю, что мы обречены и разумнее было бы попытаться спасти жизни своих солдат и жителей города.

В ответ на эти слова Фока только грустно усмехнулся.

— Я не думаю, что обречены все. Я — да. Я обречён, так как доживаю свои последние дни, а может быть, и часы. Боль пронизывает все мое тело, мои суставы горят адским огнем, а кожа словно готова разорваться и лопнуть. Я не боюсь смерти, потому что смерть только облегчит мои страдания. Да, да, я не боюсь умереть, но я боюсь позора, боюсь стыда. Я сражался в сотне битв и не желаю перед смертью потерпеть поражение. Язычники пришли на нашу землю, чтобы разорить нас и разрушить то, что веками строили и создавали наши великие предки. Города, храмы, памятники — всё это наше достояние и гордость, и мы обязаны все это беречь. Так что пока у нас есть такие солдаты, как этот Иларий, наши стены стоят. Пока Константинополь — величайшая из столиц мира, второй Рим, отстаивает свою независимость, я приказываю всем вам сражаться. Ступайте к своим воинам, ступайте и бейтесь, и помните то, что я вам сказал.

После этих слов воины удалились, оставив своего бесстрашного вождя наедине с его верным слугой.

7

С легкой руки Фоки Иларий получил чин дунгария и теперь в его подчинении формально было почти четыреста воинов, готовых выполнить любой его приказ. Но, принимая в подчинение свое новое подразделение, он вынужден был признать, что в каждой центурии недостает по два-три десятка бойцов. Ничего не поделаешь — боевые потери. Ведь для того чтобы укомплектовать воинские подразделения, у их нового командира не было ни времени, ни средств, война вносит в жизнь солдат свои поправки и корректировки.

Иларий поднялся на стену и окинул взором всю панораму боя. Густой непроглядный туман окутал землю, и со стен крепости не было видно, что же готовит горожанам очередной день осады. Вокруг новоиспечённого декарха, полулежа, полусидя, расположились защитники стен — солдаты, городская стража и простые горожане — торговцы и ремесленники, взявшие в руки оружие, чтобы защитить свои дома, семьи и годами нажитое имущество.

«А ведь для многих из них этот день может стать последним», — с грустью подумал Иларий, глядя на потрепанных, перепачканных кровью и грязью защитников города.

Перед ним сидел молодой солдат с перевязанной грязной тряпкой головой и, стиснув зубы, при помощи неизвестно откуда появившейся у него в руках иглы пытался зашить рваную рану на бедре. Кровь стекала по пальцам юноши, но он, словно не замечая этого, втыкал иглу в собственное тело и продолжал накладывать швы.

— Мой отец — лекарь. Он врачевал всех жителей в нашей деревне, даже некоторые знатные господа время от времени обращались к нему за помощью. Это он показывал мне, как нужно штопать такие раны, — с гордостью заявил раненый, увидев, что Иларий пристально смотрит на него. — Правда, я сам раньше никогда никому не накладывал швов, теперь вот приходится тренироваться на собственной шкуре, — и, пожав плечами, юноша продолжил свое занятие.

Оставив солдата наедине с его раной, Иларий проследовал дальше, изредка посматривая сквозь бойницы, в надежде хоть что-то разглядеть в этой густой, плотной стене тумана.

После героической схватки за городские ворота стратиг Фока вызвал Илария в свои покои и торжественно, в присутствии нескольких кентархов, назначил его на новую должность.

— На войне карьера солдата идет быстрее, — печально усмехаясь, заявил старый полководец. — Так глупо же было бы этим не воспользоваться. Верно?

Иларий ничего на это не ответил, а лишь молча кивнул. Старый воин больше не выходил на стены. Очередной приступ снова свалил его, и поэтому всю организацию обороны города снова взял на себя Пелий Маркел, и именно к нему должен был проследовать вновь назначенный дунгарий, чтобы доложить о том, как организована оборона восточной части городской стены. Но он не успел.

Сквозь густые клубы плотного тумана, который начал понемногу рассеиваться, Иларий увидел конницу русов. Небольшие отряды всадников стремительно проносились вдоль стен. Огромные человеческие толпы выходили на заданные позиции и выстраивались в ровные, плотные ряды, готовые для новой атаки. Передвижные щиты, лестницы и другие примитивные осадные орудия — всё это занимало свои места в движущейся человеческой массе, чтобы выполнить отведенную им роль.

— Все на стены, к оружию, трубить сигнал к бою! — что было сил прокричал Иларий. — Отправить гонца к Пелию Маркелу, они снова идут на штурм.

Осаждающие тут же засуетились, прозвучали сигнальные трубы, и на стенах задымили костры, на которых разогревали котлы со смолой, чтобы опрокидывать её на головы нападавших. Мимо Илария пробежал тот самый молодой солдат, который недавно сам пытался зашить разошедшуюся рану на ноге. Рана кровоточила, и парень, поскользнувшись на собственной крови, стекавшей прямо на сандалии, чуть было не сшиб Илария с ног.

— Не успел до конца зашить, теперь снова разойдется, — виновато пожав плечами, произнес молодой солдат, глядя на своего нового начальника.

Руки его дрожали, а лицо было покрыто мертвенной бледностью.

«Много крови потерял, а может быть, просто от страха», — глядя на осунувшееся и обескровленное лицо парня, подумал Иларий.

— Как твоё имя, воин? — твердым голосом задал вопрос Иларий.

— Ермий Кибела, мой господин, пентарх шестой контубернии, второй центурии[67], — молодой воин весь вытянулся перед своим командиром, ожидая, что тот станет его ругать за проявленную неловкость.

— Приказываю тебе спуститься вниз и как следует перевязать свою рану, — если ты этого не сделаешь, то истечёшь кровью до того, как эти варвары подойдут к стенам города.

— А как же команда «К бою», всем же приказано оборонять стены? — в глазах юноши появилось недоумение.

— Я твой командир, и я отдаю тебе приказы, — Иларий с улыбкой похлопал солдата по плечу. — Не волнуйся, они начнут атаку не раньше чем через полчаса, так что ты ещё успеешь вернуться на стену. Ступай вниз, Ермий Кибела, мне нужны здоровые солдаты, обещаю, что мы оставим тебе парочку варваров, чтобы ты смог с ними сразиться.

— Я скоро, мой командир, обработаю ногу и вернусь к вам, не сомневайтесь, — радость и гордость можно было прочесть на лице раненого солдата. — Не забывай про своё обещание, дунгарий. Я имею в виду то, что ты сказал про парочку варваров, — и Ермий Кибела бросился выполнять приказ.

«Совсем мальчишка, а настоящий герой», — подумал про себя Иларий и вновь устремил свой взгляд туда, откуда надвигались ровные шеренги атакующих.

Атака прервалась внезапно, не успев начаться.

8

Посланца Императора Льва Иларий смог увидеть лишь с высоты городской стены. Он подъехал к воротам в сопровождении десятка императорских гвардейцев и двух десятков русов и именем императора потребовал впустить его в город. Всё это случилось сразу после того, как армия киевского князя, так и не начав атаку, внезапно отступила от города, озадачив тем самым всех защитников Аркадиополиса. Не оставляя своего поста, Иларий вместе со своими воинами не покидал крепостной стены на протяжении всего времени, когда кавалькада, состоящая из императорского посла и сопровождавшей его свиты, проследовала в главную ратушу города. Здесь послов принял сам Пелий Маркел. Гордый турмах, заменивший умирающего стратига, оправился от своей раны, полученной им в самом начале осады, и теперь ждал известий из Константинополя. Встреча послов проходила при закрытых дверях, и когда наконец-то ворота ратуши отворились и глашатай, вышедший из них, во всеуслышание объявил жителям города, что между Византией и князем русов заключен мир, радости защитников города не было предела.

Весть об окончании боевых действий мгновенно разнеслась по всему городу. Жители кварталов, солдаты, стража, беженцы, накануне осады наводнившие город, ликовали, пели песни, плясали от радости, у многих из глаз лились горячие слезы счастья. Они выжили, выжили в этой битве и уже неважно, какой ценой. А цена получилась немалой.

По двенадцать гривен серебром должны выплатить ромеи каждому воину Олега, отдельная подать на всех князей и воевод, купечество из Киевских и других земель славянских беспошлинно может торговать на рынках Константинополя — Царьграда. Собрать в обратный путь пообещали греки и оснастить новыми парусами весь флот русов, и четыре года выплачивать в пользу самого князя дань немалую. Такова была цена за мир, который выпросили ромеи у свирепых русов-захватчиков. Но и это еще не всё. В знак своей победы повелел князь, прибить щит свой над северными вратами византийской столицы, в знак победы своей и как гарантию мира между греками и Русью.

— Мечом я вас побил, а теперь щит мой вас хранить будет. Пусть висит он над вашими вратами северными в знак того, что Русь Великая с севера вас от ворогов и других напастей беречь станет, — заявил князь Олег ромейскому Императору. — Будут земли ваши отныне под моим щитом, и под защитой наших мечей и богов наших. Жить вам долго отныне под эгидой Перуна и Велеса, а народам нашим не помнить зла да обид, друг другу принесенных. Вот вам слово мое и людей моих.

Подписал сам князь договор, и другие воеводы тоже: князь тиверский Кареслав и брат его княжич Раду, варяги Вельмуд, и Стемид, и Труар, Гудим — воевода перьяславльский, нурман Фрейлаф и другие великие мужи народа русского. Поклялись они оружием своим и богами своими впредь не чинить бед грекам, а жить с ними по закону и по совести, в мире и согласии.

Иларий спешил туда, где перед боем оставил умирающего стратига Фоку, он спешил к человеку, возвысившему его самого и спасшего от поражения столицу Фракии. Но не смог Иларий донести свою радостную весть по назначению. Великий полководец, чьи потомки ещё не раз прославят силу византийского оружия, лежал на своем ложе в объятиях верного слуги, не покинувшего своего господина в его последнюю минуту. Когда Иларий вошел в залу, Анисим сидел у смертного ложа хозяина, и его слезы падали на холодное тело мертвеца.

Глава третья

1

Снег хрустел под крепкими копытами коней, а широкие полозья, утопая в белом пушистом ковре, легко скользили по проторенной тропе, изредка подпрыгивая на ухабах. Лошади храпели и трясли гривами, таща за собой навьюченные тяжелым грузом сани. Густой пар поднимался над лошадиными спинами и тут же растворялся в морозном воздухе. Снег искрился и блестел так, что щипало глаза, и от этого блеска хотелось зажмуриться и провалиться в неведомую, далёкую пустоту, помечтать, вспомнить что-то светлое, доброе, полное грёз и простого человеческого счастья. Когда под тобой верный конь, когда чувствуешь во всём теле силу, и на сердце у тебя легко, потому что знаешь: там далеко-далеко у тебя есть родной дом, где тебя любят и ждут. Душа радуется, поёт, словно рвется наружу, чтобы лететь вперёд и всё тебе нипочём, всё в радость.

Радмир слегка пришпорил коня, обогнал несколько возов с поклажей и поравнялся с Вельмудом.

— Торопишься? Понимаю, — со знанием дела промолвил седовласый варяг. — Когда ребёночка-то ждёте?

— Да вот уж со дня на день должен появиться. Бабка-повитуха была, предсказала, аккурат в середине февраля должен родиться, говорила, что мальчик будет, — с улыбкой ответил воеводе Радмир. — Люди сказывают, бабка эта никогда не ошибается. Как скажет, так и будет. День в день угадывает.

— Ну, мальчик — это хорошо, богатырём вырастет, будет смена тебе и радость матери. Вон уж за тем холмом лесок, а за ним уж и земли киевские. Так что недолго тебе ждать осталось, скоро дома будем.

— Дома-то дома, да только пока весь груз приказчикам сдадим, пересчитаем да оценим, немало времечка пройдет. До ночи бы управиться, вон тут всего сколько, только шкур одних звериных, пожалуй, шесть возов будет, а железа, да зерна, да другого добра, видимо-невидимо. Да, попотеем ещё, пока к своим-то попадем, — с грустью покачал головой Радмир.

— Да неужто я тебя всё считать заставлю, вон народу то сколько, сам я за всем присмотрю, да прослежу, — усмехаясь в усы, пробасил Вельмуд. — А ты уж беги к себе во двор, к своей любушке, может, уж разродилась она. А меня моя старушка-жена как-нибудь уж подождет. Она уж своё отрожала, трое у меня ребятушек, да все парни, уж своих детей нянчат.

— Ну, благодарствуй за такое дело, воевода. Порадовал ты меня, значит, как приедем, поспешу я к себе, уж больно не терпится узнать, как там моя Милослава, — и Радмир, вновь пришпорив коня, умчался в хвост обоза, где несколько саней почему-то остановились.

— Ух, горячая кровь, не молодой уж, а волнуется, как зелёный малец, как да что. Да и ребёнок-то у него не первый, дочке-то уж, поди, три годика аль четыре, а всё как первый раз. Да, вот оно дело какое — любовь, — и суровый варяг, стянув рукавицу, потёр грубой ладонью свою покрытую щетиной квадратную челюсть.

Снова надев рукавицу, Вельмуд поднял руку над глазами, прикрываясь от яркого солнца. Радмир подъехал к отставшим повозкам и что-то крикнул кучеру. Мужик тут же забегал, засуетился и буквально через пару минут вскочил в сани и хлестнул вожжёй своих лошадок. Отставшая часть обоза нагоняла тех, кто вырвался вперёд.

— Ну, вроде бы порядок, — и воевода не торопясь поехал вперёд.

2

Малая княжья дружина возвращалась из земель кривичей и вятичей, где по веленью княжьему дань брала. Сам князь за полюдьем не пошёл, дружину с Вельмудом отправил, не до того ему, в Киеве дел невпроворот, рука твердая везде нужна. Четыре года прошло, как с греками воевали, теперь с ними мир, вновь в Царьград послы морем ходили, новые договора подписывали, снова в дружбе братской клялись. Это дело доброе, хорошее, нет более с ромеями войны. Русь богата, много в ней товара разного, вот и везут его купцы в далёкие страны, деньги за него берут или товары южные, ведь у греков есть что купить да обменять — богатая держава. Ну а свой товар, со всех земель, подвластных Киеву, тоже собрать дело немалое, важное. Вот и ходит дружина по славянским лесам да полям, полюдье собирает да за порядком следит, чтобы нигде никто не баловал, враг никакой на земли славянские не зарился.

Ушли за полюдьем, как только земля промерзла да снег первый выпал, теперь уж и до весны недолго осталось, торопятся воины, пока дороги не потекли, иначе беда, встанут обозы с добром, не поступят в казну княжью, тогда и дружине не поздоровится. Князь суров на расправу, не любит он, когда дела спустя рукава делаются. Но на этот раз вроде бы всё добром выходит. Успевает дружина, постоят ещё морозы.

А поход-то сам не без проблем вышел. Когда воюют людишки меж собой, тати в лесах шалят, а то и того хуже — степняки с набегом нагрянут, тут мужики деревенские любые запасы свои достанут, чтобы дружину задобрить, а когда мир в землях славянских, тишь да гладь, начинает народец прижиматься. Кому же хочется добро своё за просто так отдавать, оно и на своем дворе сгодится. Прячут богатства кривичи да вятичи, норовят посланцев княжьих обмануть.

— Неурожай у нас нонче, — говорил Вельмуду сухопарый мужичонка в одной из деревень. — Все амбары пустые, сами лебеду жрём, да и зверь из лесов ушел, белка да соболь раньше времени в линьку пошли, шкурки совсем негодные, один подшерсток да и только.

— Врёшь, небось, по глазам вижу, что врёшь, — грозно проревел седовласый варяг. — Ваше дело дружину кормить, а вы добро, поди, попрятали.

После этих слов мужик заметно струхнул, но продолжал стоять на своём.

— Не врём, милай, нечем нам платить, сами бедствуем.

— А ежели я молодцам своим велю в ваших амбарах поглядеть? — хмуря брови, произнёс Вельмуд. — Ну, смотри у меня, ежели узнаю, что припрятали чего, вдвойне против положенного возьмём. А ну, гридь, кто найдёт запасы укрытые, тому гривну серебряную за усердие.

Услыхав об обещанной награде, с десяток отроков поспрыгивали с коней и бросились шарить по деревне. Не столько наградой прельстились молодцы, сколько себя хотелось потешить да косточки размять после долгого сидения в седлах, опять же, перед воеводой отличиться, дело хорошее. Через полчаса прознали отроки, что мужики все запасы в лесу попрятали, когда услыхали, что дружина за данью идет. Видно, поприжали кого из местных, вот кто-то и проговорился.

— Ну что, пенёк трухлявый, говорил я тебе, что шутки со мной шутить себе дороже, — воевода слез с коня и схватил хитрого мужика за грудки.

Тот зажмурился, а Вельмуд, недолго думая, отвесил хитрецу такую оплеуху, что мужик покатился кубарем. Не кулаком ударил, ладошкой, а не то бы зашиб насмерть.

— А ну, братцы, берите добро сами, в двойном исчислении, моё слово верное.

Дружинники тому только рады, побежали по дворам и стали хватать что ни попадя. Визгу было, криков. В одном из дворов кто-то за топор схватился, на отрока молодого кинулся. Но тот не оплошал. Вырвал оружие мужицкое из рук героя да кулаком в зубы, бедняга улетел за плетень и больше в драку не рвался.

К вечеру в деревню прибыли старосты и воеводы всего рода, к которому относилась не желавшая платить дань деревня.

— Ты уж прости их, воевода киевский, жадность — она до добра не доводит. Клялись мы князю платить, так и впредь платить будем. А про то, что случилось, ты уж князю не сказывай. То, что взял в деревне этой, твоё по праву, да и вот ещё от нас прими в знак извинения нашего три шкуры медвежьих, чтоб обида быстрее из памяти твоей стёрлась, — обращаясь к княжьему воеводе, произнес старший в роду селянин и велел выложить перед Вельмудом обещанные шкуры.

Воевода подобрел, смилостивился.

— Ну, коль так, то прощаю, будет вам впредь наука.

Радмир не особо любил участвовать в подобных походах. Сам ведь когда-то из вот таких же мужиков-то и вышел. Это сейчас он дружинник княжий — сотник. Да и думы у него не о том. Дома жена осталась на сносях. Уходил он в поход на Царьград, Милославу беременную оставил. Теперь доченька у Радмира — Олёнка. Красавица писаная, глазастая, пригожая, уж четыре годика, а бегает, болтает без умолку, будет матери помощницей. Дочка старшая, приёмная — Ярина, дитя сестры Милославиной — Снежаны, тоже в Радмировом доме живёт, нужды ни в чем не знает. Ни вниманием, ни любовью не обижена. Взрослая уж, пятнадцатый годок пошёл. Не ради ли неё в последнее время к Радмиру в гости всё чаще Невер стал захаживать? После похода в земли ромейские молодой отрок из младшей дружины княжича Игоря — радимич, сын Чеслава и Зоряны, названный таким именем в честь погибшего на медвежьей охоте Радмирова друга, по рекомендации своего сородича тоже в дружину попал. Молодое к молодому тянется. Будет у Невера с Яринкой по-доброму, можно и свадьбу справить будет.

Но больше всего беспокоился Радмир о жене. Не хотелось уж больно, чтобы второго ребёнка родила, пока отца дома нет. Но куда уж деваться. Такова она доля женская, коль муж на службе у князя, так с тем и жить приходится. Жить да терпеть.

— Ну да ладно. Скоро, скоро встреча долгожданная.

3

— Ох, злыдень безродный, пёсья кровь, — толстая рябая баба в цветастом платке, погрозив кулаком, истошно визжала вслед всаднику, который, едва не сбивши её с ног, промчался мимо на полном скаку. — Пусть тебе будет пусто, пусть тебе раки речные печень повыедут, пусть лешаки дубравные тебя в трухе пнёвой сгноят!

Пожилая женщина орала на всю улицу, не ведая того, что всадник, только что пронесшийся мимо, был верным слугой самого киевского князя. Радмир не развернул коня, чтобы наказать болтливую женщину за её бранные слова. Он просто сдержал улыбку и вновь пришпорил своего скакуна. Князь Олег не жаловал тех, кто понапрасну пугал добрый киевский люд, но когда дело того требовало, можно было и наплевать на запреты. Шпоры в бока, и вскачь. Неси, конь лихой, да лихого седока, и пусть все, кто на пути его, посторонятся. Радмир мчался в свой дом, к жене и дочкам, а, быть может, не только к дочкам, знал он, ведал, сердцем чуял, будет ему весточка добрая, будет у него сынок, деточка — кровиночка долгожданная.

Двор у Радмира нынче знатный, не хуже, чем у бояр иных. Не дом обычный — хоромы, с подклётом и горницей, светлицами да теремом. Не самый богатый, но и не стыдно в такие хоромы гостей созвать. Радмир — воин, ему все эти удобства без надобности, конь горячий и степь — вот ему хоромы, ан нет. Теперь у него семья, жена да ребятки малые. Но и жена из простых, не купеческая дочь, не боярыня. Милослава скромна да ласкова, никогда слова мужу поперёк не скажет, а коль что попросит, так сразу покается: «Ты уж прости, любый, что прошу тебя, не гневись, просто надобно, да и всё, а коль не хочешь, так и знамо мне-то не нужно». Но Радмир ни в чём жене не отказывал, а дом да хозяйство есть кому в порядке держать. Толмач — буртас уж больно домовитый, всё у него в нужном русле вертится. Он у Радмира за домоправителя, всё хозяйство на нём. Милослава смеётся: «На что тебе жена, коль такой справный слуга да товарищ есть?»

Радмир не сердится, его забота — в дом нести, семью кормить да защищать от лиха да зависти людской, от любого другого ворога. Давно, уж три месяца прошло, как не был Радмир на своём дворе, а сейчас влетел на него на коне верхом, через забор высокий перемахнул и спрыгнул с коня по-молодецки.

Не мальчик вроде, из отроков давненько ушёл, а сегодня, пожалуй, не грех и поспешить. Бросил Радмир поводья челядьнику, тот аж глазами захлопал да рот разинул.

— Ох-ма, сам хозяин пожаловал, вот радость-то!

А Радмир уже взбежал на крыльцо, да бросился в дом.

Милослава лежала в постели, на чистых простынях, и когда двери распахнулись и бурным ураганом в светлицу влетел её долгожданный муж, просто охнула по-бабьи и чуть было не уронила слезу. В руках у жены, завёрнутый в белые пелёнки, пуская слюни и посапывая, спал крохотный розовый малыш с забавным курносым носиком и пухлыми щеками. Радмир одарил жену горячим поцелуем и, не прося разрешения, бережно взял на руки ребёнка.

— Ну, вот оно, дождались, свершилось, — Радмир держал крохотный свёрток в руках, и глаза его предательски блестели. — Сын, что ли? — обращаясь к Милославе, произнёс воин.

— Ну, а ты что, сомневался? Как заказывал, — счастливая мать звонко рассмеялась, глядя на своего вновь обретённого супруга.

За дверьми раздался стук каблучков, и Яринка с Олёнкой вбежали в двери и бросились к отцу.

— Папка вернулся, а у нас теперь прибавление! — кричали во весь голос девчонки, не замечая, что их крики и радость вызвали на лице Милославы редкую и горячую, но не грустную, а счастливую слезу.

Заметно постаревший, но напыщенный и важный Толмач стоял в дверях и смотрел, как в этом доме вновь все лица светятся от счастья.

4

Ушли морозы, ушло холодное очарование Марены-зимы с её ветрами да лютыми стужами. Тронулся лед на реках, потекли ручьи, повылезали из-под пожухлой бурой прошлогодней травы первые цветочки — подснежники. Хороша зима-зимушка, только на смену ей весна-красна идет, спешит, торопится. По небу на огненной колеснице сам сын Велеса катит. Ярила — бог солнца весеннего, молодой красавец — воин, победитель Мороза. У славян западных, варягов да русов, да всех других прочих весенний бог Яровитом зовётся, а то как же, горяч он да яростен, как в бою с холодом, так и в любви, что земли весной согревает. А вот про любовь, весеннюю дочь Лады, Леля более всех ведает. Она приносит в сердца людей волшебные чувства, теплоту и свет, и зарождается в тех сердцах новая жизнь, как зарождаются в полях новые весенние всходы, как распускается на деревьях молодая зелень, как оживает всё, что видно глазу человеческому и зримо сердцу людскому.

Поёт душа, радуется, только на сердце у князя грусть-тоска неведомая. Словно тянет что-то, гнетёт. Только нет той тоске объяснения. Вроде бы хорошо всё, ладно. Вон на днях целый флот пришёл из земель греческих, из Царьграда да других городов ромейских. Товаров тот флот привёз видимо-невидимо. Диковины разные, шелка, жемчуга, яства да вина заморские. Всей жизни не хватит, чтобы всё это добро узреть да переглядеть, перепробовать. Степняки в земли княжьи и носа не кажут, на границах заставы крепкие стоят, храбрецы в тех заставах службу несут, в основном, из местных народов, северян да радимичей. Руяне да бодричи теперь бороды отпускать стали, а славяне головы бреют да усы до плеч растят, и не понять, то ли рус иль варяг, то ли полянин иль кривич, а то и вовсе буртас аль чудин, все теперь едины, все одним словом — Русью — зовутся. Любо-дорого сердцу, ан нет, что-то засело в груди, тревожно да совестно, словно не узрел, не усмотрел что.

«Сколько пройдено дорог, сколько достигнуто целей, сколько повергнуто врагов, — размышлял князь, стоя на крыльце и вдыхая полной грудью чистый аромат весеннего дня. — А какова же цена? Не равно ли число повергнутых врагов числу павших друзей? Нет, нет, врагов мы сразили больше, но это не решает вопрос цены. Ведь жизнь друга и бесценна».

Почему-то Олег вспомнил в эту минуту именно варяга Горика, погибшего в земле уличей, которых так и не удалось покорить.

— Так что же, выходит, Горик пал зря, его смерть была напрасной и ненужной никому?

Только сейчас Олег увидел возле себя конопатого парнишку, который стоял так уже довольно долго, боясь прервать размышления князя.

— Ну, чего тебе, что встал, как столб придорожный? Коли весть какую принёс, так говори, аль язык проглотил со страху? — гневно промолвил князь и тут же пожалел о сказанных в порыве минутного раздражения словах. «Парень-то причем, его ж послал кто-то, а я на него накричал сгоряча», — уже не произнёс, а подумал Олег, увидев, что молодой посыльный аж позеленел от страха.

— Прости, князь, но меня Шига к тебе послал, про коней поведать, что подохли вчерась, — сглатывая слова, произнёс, заикаясь, паренёк. — По первой не посылал, когда лошадка-то твоя помёрла, а тут, когда целых пять, так он и послал к тебе, что неспроста это всё, вот.

Посланцу было от силы лет пятнадцать, и он, конечно же, впервые разговаривал с князем и поэтому, сам того не желая, весь дрожал от волнения.

— Ты что несёшь, дурень, кто там у вас помер вчерась да потом? — тут князь разозлился уже не на шутку. — Кто такой Шига, у кого там конь мой издох? Я коня своего два часа назад сам видел, жив он был, живёхонек.

— Как же ты князь, не знаешь, кто такой Шига. Это же наш старшой, на конюшне, стало быть, твоей да дружинников. Узкоглазый такой да лохматый, хузарин он Шигэ, Шиге, аль Шингун по-ихнему, только у нас его Шигой кличут. Вот он и послал, — важно заявил мальчуган, на этот раз переборов свой страх.

Его, по-видимому, удивило, что князь не знает, кто такой Шига, ведь для самого мальчишки это был ну уж больно важный муж.

— Да на кой мне Шига твой сдался, дурила деревенская. Говори, где конь мой, что с ним сталось!

Парень снова затрясся, поняв, что опять сказал что-то не то.

— Так твой-то конь, он целёхонек. Наверное. Да, да, тот-то конь, он не подох, а этот, что подох, так это другой, бывший. Его ещё давненько привели в конюшни, когда ты к уличам ездил, ещё до похода Царьградского.

Сердце Олега сжалось. Словно клещами стальными сдавило.

«Ох, вот оно, чувство, предчувствие. Ведь недаром павших другов своих вспоминал накануне».

— Так ты говоришь, что конь мой, которого из земель уличских в конюшни привели, помер недавно?

— Да, да, он-то и помер. Тот, бывший конь, старый уж был, еле ходил, да зубов-то у него раз-два осталось. Только Шига его холил, как доброго коня, корма давал лучшие, воду чистую в поилку лить велел. Говаривал, добрый был конь, да ты почему-то от него отказался, будто бы он какой заколдованный. А Шига, он ведь хузар, а они в лошадушках толк знают, он и нас учил, как коня выбирать для боя, как для повозки, как для…

Олег уже не слушал того, что говорил ему расхрабрившийся паренёк. Он думал о своём любимце, от которого он отказался. Которого он, поддавшись минутной слабости, в общем-то, предал. Не нужно было слушать того пророчества, точнее, верить в него. Пусть дружина и настаивала, но ведь он же всё-таки князь, но… Он отослал коня, убоялся, а теперь… Конь-то мертв. Старый колдун пропал и не появлялся, а конь, его лучший конь, не раз спасавший его в битвах, теперь мертв.

Отчаявшись получить вразумительные ответы от молодого посланника, князь быстрым шагом отправился на конюшни.

5

Прошлое предстало перед глазами, как наяву, когда он увидел, лежащие на постеленной соломе тела нескольких коней, холодные и бездыханные. Тут Олег вспомнил всё: трудная, затяжная война с уличами, леса, непроходимые болота и неуловимые отряды врагов, так ловко и удачно проводившие свои налёты. Он вспомнил того старика, который нагнал страху даже на бывалых дружинников, которые хотели, требовали, чтобы князь сам принёс в жертву Велесу своего коня. Да что там дружинники, ведь он сам тогда испугался, но что теперь…

— Конь-то мертв, так что же пророчество? Эх, а ведь называют меня вещим, а я… Послушал старого шептуна, предал своего верного скакуна, а теперь он мертв. А что же эти кони? Ведь не так просто померли. Не иначе, потравил кто-то. Вон, и пена у ртов, и ноздрями кровь шла. Точно, отравлены. Может, вернулся тот старый жрец, да довёл своё дело до конца?

К князю подбежал тот самый хузарин — Шига и принялся кланяться и молить о прощении.

— Молчи, пес степной. Не уследил за конями. Отвечай на вопросы чётко и не будешь наказан, а попробуешь врать, я тебя… Впрочем, сам знаешь, что с тобой будет.

Шига тут же умолк и продолжал стоять перед князем, изредка моргая своими прищуренными глазками.

— Конь мой. Тот, которого из земель уличских привели, как давно помер?

— С неделю уж прошло, да, да, с неделю.

— Помер он так же, как эти, пена у рта и кровь в ноздрях были?

— Были, мой князь, ох, точно были, — не отвечал, а причитал хазарин.

— Не вой, я же сказал, отвечай всё как на духу. Значит, тоже отравлен был, так? А что ж ты, пёс, сразу тревогу не забил, не догадался?

При этих словах Олега несчастный конюх упал на колени и попытался схватить князя за ноги, моля о прощении.

— Не доглядел, о великий, прости, пощади меня, искуплю вину свою, — несчастный Шига обнимал и целовал ноги Олега, причитая во всё горло.

Князь отпихнул несчастного хазарина сапогом. Презрительно посмотрел на распластанное у ног тело.

— Я же сказал, не будешь врать, не покараю. Встань. Где коня моего схоронили, ведаешь?

Шига поспешно закивал бритой наголо головой.

— Ведаю, ведаю. Сам его отвозил за город. Показать смогу.

— Хорошо, завтра проводишь меня к моему коню. Проститься я с ним должен, — склонив голову, Олег задумался. — А что думаешь сам-то, кто коней моих потравил? Может, кого подозрительного заметил. Аль из чужих кто заходил?

— Как же, как же, князь. Был тут конюх один странный. После того, как коня твоего сюда привели. Когда ты его от себя убрал, аккурат через пару месяцев он тут и появился. Крутился вокруг, коней, дескать, любит. Вот и взяли его работником на конюшни. Работяга добрый был, всё за лошадками следил да приглядывал. Так вот он-то и пропал, аккурат перед тем, как кони померли. Может, он-то их и того, потравил, стало быть?

— Дурак, он и потравил, кто же ещё. Берёте в княжьи слуги кого попадя, а потом… Эх, да что там говорить. Завтра поутру чтобы у моих хором ждал. Желаю с конём своим проститься.

И, произнеся эти слова, Олег быстрым шагом поспешил в свои покои.

«А ведь ошибся Урош тот, жрец Велесов. Помер конь-то, а я вот он, жив».

И от этих мыслей князь довольно улыбнулся.

6

В доме у Радмира новая радость. На Ярилино возрождение от сна и зимней спячки Невер и Ярина сыграли свадьбу. Правда, свадьба не шибко пышной вышла, но всё честь по чести, со смотринами, сватовством и сговором, медами да яствами, караваем и курником[68]. Радмир за приемную дочь по тайному уговору с Невера вено[69] малое взял — что брать, парень молод. Хоть в Царьградском походе и получил княжий отрок долю добычи свою, так ведь молодым на что-то жить надобно, опять же, дом строить, обживать его. Родичи-то у Невера далеко, в землях радимичей живут. Чеслав теперь место Боряты занял, воеводой он в Поречном. Кроме старшенького Невера, что в дружине княжьей теперь, ещё троих детишек Зоряна мужу родила, да все девки. Сам-то Борята на покой ушёл, от дел ратных отошёл, всё больше мирные дела у него, разрослось нынче Поречное, не поселение уж, а целый град.

«Эх, навестить бы места родные, — мечтательно подумал Радмир. — Пройтись по родной сторонушке, да поглядеть на своих сородичей-соплеменников. Ан нет, не до того сейчас, дел-забот непочатый край».

Куда ж он от князя теперь, целая сотня дружинников теперь на нём, дела да заботы. Князь за свою гридь с сотника всегда спросит со всей строгостью, не посмотрит на то, что Радмир для него теперь близким человеком стал. Жизнь его спасал да славные победы для князя и для всей дружины завоёвывал. Да и от дома нового куда уйдёшь, тут, в Киеве, теперь его дом. Тут жена, дети. Он и так всё в делах да походах, а так хочется с детками побыть, понянчить их да приласкать. Всё хозяйство на жене, а торговыми делами Толмач занимается. Добрый у Радмира слуга, неприхотливый и хозяйственный, вот только сам семьи себе никак не заведёт. Радмир Толмача спрашивал и в шутку, и всерьёз.

— Что же ты, друг сердешный, женушку-то себе никак не найдёшь? Нарожала бы она тебе детушек на старость лет, была бы сердцу радость.

Но Толмач только улыбался да отшучивался.

— Да поздно мне о детках своих уж думать. Больно уж всё это хлопотно. Раньше всё при воинах был, то толмачом у хазар, то при Горике. Потом вот с тобой всюду, войны да походы, как-то не случилось, не срослось, — сказал пожилой Буртас с легким налётом печали. — А сейчас, когда при доме да при дворе осел, уж чувствую, что староват я нынче, а что для души, так мне и твоих детушек хватает. Они ж мне как свои — родные. Вот пока тебя нет, с ними и играюсь, вон оба какие живчики, на месте не сидят, кровь-то в них твоя, горячая, так что я уж как-нибудь при вас останусь, так мне привычнее да спокойнее.

Радмир вышел на крылечко и потянулся. Сегодня он проспал до обеда. Нынче дружина на постое, мир нынче в Киеве. Вот и выдалось у княжьего сотника несколько спокойных деньков. Вот и отпустил князь Олег своего верного сотника к жене и детям, чтобы воин побаловал себя харчами домашними да теплыми ласками верной жены. Весеннее солнце сияло ярко и приветливо. Пушистые лёгкие облака, словно воздушные кораблики, мирно плыли по ясному небу, ничто не предвещало беды. Радмир зачерпнул ковшом чистой колодезной воды из стоявшего в сенях ведра и жадно припал к нему губами. Следующий ковш он вылил себе на голову и, словно боевой горячий конь, затряс головой, стряхивая с волос холодную влагу. Из дверей вышла Милослава и подала мужу расшитый рушник.

— А сынок-то с кем? — негромко спросил Радмир. — Аль спит ещё?

— Куда там спит, вон, возится вовсю, всё подряд ручонками хватает да в рот тащит. Яринка с ним нянчится. Невер то нынче в гриднице ночевал, вот она к нам и прибежала. Скучно ей без мужа-то одной, а тут все свои — родные.

— Пускай привыкает, такова долюшка жен воинов, ждать да терпеть. Сейчас хорошо всё да мирно, а завтра глядишь, опять поход.

— Да уж привыкнет, куда ж денется. Я-то привыкла, — Милослава нежно улыбнулась мужу. — Ой, скачет кто-то. Похоже, к нам.

При этих словах встревоженная женщина приложила руки к груди.

— Невер это, я его по коню да по осанке узнаю, не случилось бы чего, — голос Радмира сразу стал суровым.

Через несколько мгновений всадник осадил коня у самого крыльца, подняв при этом огромное облако пыли.

— Беда, дядька Радмир. Собирайся скорей. Вельмуд воевода всю дружину малую кличет! — прокричал, не слезая с коня, взбудораженный Невер.

— Коня моего седлать, и побыстрее, — только и крикнул княжий сотник и, не задавая вопросов, исчез за дверью.

На крыльцо поспешно выбежали Яринка с малышом на руках, Толмач и несколько человек из челяди.

— А что случилось-то? Скажи толком, не томи, — тревожно спросила Милослава, забирая сына из рук племянницы и прижимая его к груди. — Небось, опять война какая?

— Нет войны, матушка. Но беда та страшная. Сегодня утром князя нашего, Олега убили.

7

Весть о гибели Олега мгновенно разнеслась по всему городу. Вся дружина малая была в сборе через несколько часов и во всеоружии ждала, что же будет дальше. Чуть позже к княжьей гриднице стали подтягиваться и знатные бояре старшей дружины. Прибыл и сам княжич Игорь в сопровождении небольшой охраны. Он подъехал к телу князя, которое лежало на деревянном помосте, и взглянул на него с высоты своего коня. Те, кто стоял поблизости, видели, как дрожали от волнения сильные руки княжича.

Олег лежал бездыханный, на собственном плаще, одетый в чистую белую рубаху, одна сторона которой пропиталась засохшей кровью, сливавшейся с алым корзно Олега. Откуда-то со стороны выскочил весь взъёрошенный Шига и, упав перед Игорем на колени, стал беспорядочно кланяться, то и дело тычась головой в пыль.

— Говори, — только и произнёс Игорь.

— Прости, княжич, не уберегли. Только не виноваты мы, он сам велел на могилу к коню его убиенному ехать, там его стрела и достала, — от волнения Шига начал запинаться и пролепетал что-то ещё, но уже на хазарском языке.

В это мгновение вперёд вышел молодой отрок в добротной кольчуге и с мечом у пояса.

— Прости, княжич, что не сберегли, — голос воина слегка дрожал, а лицо было смертельно бледным. — Поутру велел нам князь сопровождать его к месту, где коня его давеча схоронили. Сказал о себе, мол, предал он друга своего верного и отказался от него, убоявшись глупого пророчества, высказанного безумным старцем. Говорил, что долг его хоть прах конский навестить. Подъехали мы к могиле. Подошёл князь к коню, а тут стрела из кустов. Мы к князю, а он схватился за бок, куда стрела впилась, и хрипло так говорит: «Да жив я, жив. Только задело малость. Давайте вперёд, да достаньте мне того стрелка, да лучше чтоб живым». Несколько часов по лесу да по болотам бегали, а он в трясину ушёл, в самые топи. Мы-то тех мест не знаем, несколько раз в болота проваливались, насилу сами выбрались, — отрок поднял глаза и в очередной раз виновато взглянул на княжича. — А когда вернулись, он уж мертвый лежит. Да вот этот, — отрок указал на трясущегося Шигу, — возле него сидит да причитает.

— Что же вы, олухи, князя-то одного смертельно раненного оставили? — грозно спросил Игорь.

Было заметно, что он уже поборол волнение и вид перепуганных отрока и Шиги вернули ему прежнюю уверенность и величие.

— Так он же сам нам приказал стрелка того изловить, да и рана-то была пустяковая, вот мы и побежали за убийцей тем, — продолжал виновато оправдываться юноша.

— Какое наказание вас ждёт, я решу позже, — произнёс Игорь, глядя на Шигу и молодого воина.

В эту самую минуту к телу князя подошёл Вельмуд и оголил рану на теле, куда угодила стрела.

— Не простой стрелой стрельнули в него, княжич, — указав на опухоль вокруг раны, произнёс воевода. — Не иначе, яд был на стреле, вот князь и умер. Видать, сильное зелье, раз так быстро преставился.

Ропот пронесся по рядам обеспокоенных воинов.

— Как же так? Кто же это? Как посмел? — то там, то здесь раздавались взволнованные голоса. — Что же будет-то теперь?

В этот момент из толпы неспешным шагом вышел вое вода Свенельд и подошёл к Игорю.

— Князь Олег мертв. Слава Великому князю киевскому Игорю, — громко крикнул он, и слова его долетели до самых дальних рядов. — Мечом своим, богами своими, клянусь служить ему и приношу роту на верность.

При этих словах могучий боярин припал на колено, вынул свой меч и, склонив голову, положил его перед собой. На мгновение стояла мёртвая тишина. Воины замерли, но когда, вслед за Свенельдом, свое оружие положили на землю Вельмуд, Стемид, нурманн Фрейлаф и несколько других знатных мужей киевских, тоже припали на колено, вся дружина с криками: «Слава, слава Великому князю Игорю», — также поклялась своему новому вождю.

Крики гремели на десятки верст, и весь стольный Киев по ним узнал о смене правителя Руси.

Новоиспечённый князь гордо восседал на своём коне и, сдерживая довольную улыбку, взирал на своих подданных.

Радмир тоже стоял на колене посреди бушующей толпы воинов, принося тем самым клятву новому вождю. Он был совсем рядом с новым князем и поэтому услышал, как тот спросил Шигу:

— Ты был с ним до конца. Что он сказал перед смертью?

— Он умирал смеясь, и последние его слова были: «Вот оно, злое пророчество, всё-таки сбылось».

8

Олег умер, умер в лучах величия и славы, погиб от руки неведомого убийцы, но то, что он оставил, люди будут помнить многие, многие тысячелетия. Остался Игорь, наследный князь, осталась дружина, готовая идти в бой за нового вождя, остались земли, дающие хлеб, дающие жизнь. Остались жены, способные рожать храбрецов, готовых защитить то, что завоевано, построено, сохранено. Теперь славяне и русы — не просто северные варвары для гордых и великих греков, жителей Византии, теперь Русь — мощная держава, которую стоит чтить и уважать. Щит вождя русов над вратами Царьграда символизирует защиту от врагов. Теперь славяне — вятичи и радимичи, северяне и тиверцы, и многие другие соседние с ними народы — не просто данники и источник для невольничьих рынков Саркела и Итиля — нет, хазары боятся руссов и не решаются грабить их земли. Слава великому князю и воину, слава построенному им государству, слава тем, кто прошел этот путь вместе с ним, умылся собственным потом, кровью своей, кровью своих товарищей, а главное, кровью врагов.

Вернувшись к себе домой, Радмир не спеша опустился на стул и положил перед собой проверенный боями, отполированный до блеска и острый, как бритва, меч. Вынув клинок из ножен, воин сидел и молча смотрел, как проникающие через открытое окно яркие лучи весеннего солнца играют, отражаясь в глади стального клинка. В комнату бесшумно вошли обе дочери и, стараясь не беспокоить отца, с любопытством поглядывали, как могучий взрослый мужчина, словно ребёнок, играет со своим грозным оружием. Вслед за девочками вошла Милослава с ребёнком на руках. Заскрипела половица, это вошли Толмач и Невер. Только сейчас Радмир заметил, что он в комнате не один. Воин ласково посмотрел на жену и бережно взял у неё сына. Мальчик сидел на коленях отца и беспорядочно махал ручками. Радмир смотрел на самых дорогих и близких ему людей и чувствовал их поддержку и теплоту. Все, кто сейчас оказались в этой комнате, словно слились в одно целое, хотя при этом никто из них не проронил ни слова. Радмир рассуждал про себя: «Люди рождаются и умирают. Холопы и воины, земледельцы и князья, но на смену им приходят новые герои, которые будут жить и строить то, что не достроили отцы и деды. Пройдут года, пройдут столетия, но созданное нами будет жить, и дети наши продолжат наше дело на полях сражений или мирным трудом. И быть может, в очередной раз выйдет вновь в поле чистое какой-нибудь скальд, былинщик-гусляр или просто человек с сильным и красивым голосом. Выйдет и затянет песнь про доблесть, про славу могучую, про древних богов, что грозными исполинами возвышались средь вековых дубов и взирали на славных воинов, создателей русской земли».

Поучал славный витязь мальчишку-юнца,

Что ручонкою гладил по шрамам отца,

А другою хватал рукоятку клинка,

Но отец не ругал, он учил паренька.

Сила воина множится верным мечом,

Шрамы красят бойцов, ведь им всё нипочём.

Ты на раны смотри, мой сынок, но поверь

Да послушай слова, что скажу я теперь.

Я сказать этих слов нынче не убоюсь,

Ведь не твердостью копий построена Русь,

И не сталью мечей, и не мощью щитов,

Ими просто мы били злодеев-врагов.

Только крепостью духа и волей своей

Мы построили царство меж бурных морей.

От хазарских степей до Царьградских ворот,

Стоит Древняя Русь, своей славой живёт.

Когда в бой уходили мы с верой в богов,

Каждый верил в судьбу, умереть был готов.

И от той самой веры крепчали тела,

Наши храбрость и воля вершили дела.

Всем уменьем своим и удачей своей,

Бесконечною мудростью наших вождей.

Поощряли мы смех, презирали мы грусть,

Вот на этом и держится матушка-Русь.

Будут помнить потомки про наши дела,

Будет память жива, будет слава цела,

Будут помнить враги, не забудут в века,

Как мы взором одним побеждали войска.

И запомнил сынишка ученье отца,

Нет, не сталью холодной согреты сердца,

И гордиться мы будем, и будет не жаль

То, что в сердце у нас настоящая сталь.

Голубоглазый малыш, совсем ещё крохотный, но уже сильный и крепкий, словно прочитав мысли отца, замахав маленькими ручонками, забавно и мило улыбнулся ему.

Эпилог

Его звали Лешко, это прозвище он получил уже в зрелом возрасте, и оно накрепко приклеилось к косматому худющему мужику с зелёными водянистыми глазками и напоминающей клок пакли бородой. Может, так его назвали оттого, что он и вправду был похож на духа лесной чащи — Лешего, а может, оттого, что был он очень странный, убогий, словно лишённый чего-то, может быть, разума, а может, души. Но убогих славяне не обижали, порой даже заботились о них, а Лешко был особенным. Не любили его люди, может, за взгляд его недобрый, может, за злобный нрав, но связываться с ним побаивались оттого, что был Лешко сыном Уроша — того самого тиверского колдуна, который предсказал Великому князю киевскому смерть от собственного коня. Сам-то Урош культу звериного бога, Велеса, поклонялся, может, оттого и любил Лешко не людей, а всё больше зверьё всякое лесное, умел с всякими тварями общаться и даже поговаривали, разговаривал с ними на их зверином языке. Многие, конечно, говорили, что сказки всё это, но были и такие, которые верили. Не любил Лешко только лошадей да собак.

— Они — псы да кони — природу свою предали, — говаривал безумный сын жреца. — Все зверушки в лесу живут, сами себе кормятся, а эти человеку служат, значит — они плохие, нечистые.

Никто с безумцем не спорил. Мало ли, что этот лишенец болтает. Только не все его таковым считали, многие замечали в Лешко хватку крепкую да коварство и не связывались с ним.

Когда Урош в последний раз уходил из дома, он небрежно обмолвился:

— Пришли вороги наши. Эти русы — Перуновы слуги, а значит, убийцы. Они людей режут, а охота у них любимое развлечение. Убьют зверя какого, медведя или лося, даже прощения не попросят ни у духов леса, ни у самого Велеса. Упыри чистые. Но я-то им покажу, что и как. Надобно лошадей у них потравить, чтоб не ездили больше в наши земли.

С этими словами Урош покинул свою лесную обитель и отправился в неизвестном направлении. Провожая отца, Лешко только согласно кивал головой и глуповато посмеивался. С того самого дня, как отец ушёл к русам, его никто не видел. Через неделю Лешко, испуганный и голодный, отправился на поиски отца. Он приставал к жителям, расспрашивал их, не видели ли они старого жреца, но никто ничего толком ему так и не сказал. Люди то ли из жалости, то ли из страха время от времени давали ему еду, то хлеба кусок, то репу пареную, то миску с кашей. Лешко был неприхотлив и, каждый раз, схватив очередную подачку, убегал куда-нибудь в укромное место и поедал свою простую пищу.

Но однажды ему всё-таки повезло. Какая-то сердобольная баба рассказала ему о том, как Урош заявился к русам, пытался потравить их коней и после этого предрёк самому князю скорую смерть от собственного коня. Баба оказалась болтливой и рассказала Лешко всё, что случилось на том самом пиру, когда русы праздновали свои победы. Оно и немудрено, про историю с пророчеством в поселении тиверцев не знал разве что глухой. Всех напугал старый колдун, вот и ходили с тех пор слухи да небылицы о том, как Урош самого князя не убоялся да потом ещё и сгинул неизвестно куда. Баба сунула убогому мужичку краюху черствого хлеба и добавила:

— А папаню-то твоего какой-то вой в лес повёл, вон в ту сторону, — бабка кивнула головой в том направлении, куда по приказу князя увёл старого жреца дружинник Деян. — Я-то сама видала, поищи, может, и сыщется батяня твой, а то как же ты один, пропадёшь ведь, небось.

Лешко, услыхав эти слова, схватил сухую краюху и, не поблагодарив свою благодетельницу, молча побежал в указанном женщиной направлении. Проглотив почти не жуя свою пищу, сын жреца отправился на поиски.

И вправду говорят, кого природа лишает разума, того она и одаривает каким-то другим талантом. Лешко обладал каким-то нечеловеческим, звериным чутьём. Пожалуй, только благодаря ему он и сумел отыскать заваленное ветками тело Уроша, которого перепуганный Деян спрятал в лесу. Лешко долго сидел перед начавшим уже гнить телом и когда наконец понял, что отец больше не станет ему помогать, просто встал и пошел, куда глаза глядят.

Но теперь Лешко словно прозрел, часть его безумного мозга словно ожила, и в ней вертелись всего несколько фраз. Последние слова, которые он услышал от отца о том, что надо отравить княжьих коней, и слова пророчества, услышанные от болтливой бабы-благодетельницы, о том, что князь должен умереть от своего собственного коня. Именно с этими мыслями он продолжал скитаться по разным землям и странам, пока не добрёл до самого Киева, места, где, как он знал, живёт сам князь-упырь, которого нужно покарать. Здесь Лешко снова повезло. Он поселился прямо у княжьих конюшен и стал ждать, когда князь явится сюда собственной персоной. Мужики-конюхи, которые сперва хотели намять ему бока, потом поняли, что имеют дело с убогим, и пожалели бедолагу. А когда увидели, что у Лешко какой-то особый дар общения со зверьём, лошади словно слушали странное его бормотание и совсем не боялись его, то и вовсе разрешили ему жить на конюшне, убирать навоз, чистить, кормить и поить коней. Пусть он не любил лошадей, но об этом он не сказал никому. Словно по волшебству единственное животное, которое не признало убогого тиверского мужичонку, был тот самый конь князя, которого по просьбе дружины князь убрал от себя, хотя и приказал заботиться о нем самым лучшим образом. Стоило только Лешко приблизиться к старому жеребцу, как конь начинал громко ржать, бить копытами и каждый раз пытался укусить пришлого чужака.

— Не нравишься ты ему, — говаривал Шига — старший конюх. — Конь-то это княжеский, самых знатных кровей, вот он тебя, оборванца, и не жалует. Ступай отсюда, вон, других лошадей полно, отрабатывай хлеб свой, а к этому коню больше не суйся.

Лешко больше и не подходил к княжьему коню.

— Подожди ещё, пока не пришло времечко твоё, — каждый раз бормотал он, злобно поглядывая на разъярённого жеребца. — Скоро помирать вам времечко придёт, ты ведь у меня на счету первый.

Так он прожил на конюшнях несколько лет, пока однажды сам Шига не показал ему приехавшего на конюшни князя.

— Вон, видишь воина в красном плаще? — прошептал Шига Лешке, держа его за рукав. — Не вздумай на глаза ему попасться, а то я не посмотрю, что ты дурень, намну бока так, что не поздоровиться. Не хватало ещё, чтобы князь меня отчитал за то, что я всяких оборвышей на конюшне держу.

— Ну вот, значит, ты какой, князь-упырь, — пробурчал про себя Лешко, хищно улыбаясь. — Стало быть, пришло время пророчества.

— Что ты сказал-то, я не понял? — переспросил Шига, но Лешко отвернулся от него и убежал в свою каморку, где он всё это время жил.

— Да, странный он, как бы и вправду не сотворил чего, — и Шига поспешил встречать прибывшего князя, напрочь позабыв про своего безумного помощника.

На следующий день бывший конь Олега издох, а через некоторое время пали ещё пять лошадей из княжьей конюшни, и в довершение всех бед Лешко исчез.

* * *

Лешко бежал по болоту, ловко перескакивая с кочки на кочку, время от времени, чтобы удержать равновесие, хватаясь за тонкие стволы берёзок и осин. Он сразу же выбросил лук, из которого стрелял в князя, и колчан с тремя оставшимися в нём отравленными стрелами. Дружинники, которые погнались за ним, давно уже отстали, так как были в кольчугах и с оружием, да к тому же не знали тайных троп, которые заранее разведал Лешко.

Кроме дара общения с животными, которым наградила его природа, у Лешко было ещё две способности. Они были у него от отца. Лешко отлично разбирался во всяких снадобьях, а также умел готовить смертельные для человека и зверя яды. Ещё одно умение, преподнесённое ему Урошем, была стрельба из лука. Старый колдун умел поражать любые цели и обучил этому сына. Правда, Лешко никогда не стрелял в животных, а любил просто попадать в обычную мишень: брёвнышко или кусок берёзовой коры, закреплённой на дереве. Поэтому, когда он стрелял в князя, рука его не дрогнула и стрела нашла свою цель.

Накануне Лешко приготовил два вида зелья. Одно он подмешал в пойло ненавистного княжьего коня, а когда тот умер, ровно через семь дней напоил той же отравой ещё пятерых лошадей. Второе зелье Лешко готовил особенно тщательно.

— Это для князя-убийцы, скоро он узнает, как страшен гнев Велеса, пожалеет о том, что убивал людей и зверушек.

Лешко намазал зельем наконечники стрел, и поджидал князя пару дней возле захороненного конюхами старого жеребца. Всё вышло так, как он загадал. Выстрел достиг цели и злодей мертв.

— Сбылось пророчество. Отец мой, я отомстил за твою смерть.

Лешко остановился и присел на старый трухлявый пень. Улыбка сияла на поросшем лохматой бородой лице убийцы, он ликовал. Горячее весеннее солнце светило и согревало вспотевшее тело беглеца.

Что-то зашуршало в траве, и человек посмотрел вниз.

— Кто тут ползает, иди сюда, моя зверюшка, — Лешко сунул руку в траву и схватил неизвестное существо. — Иди ко мне, я тебя не обижу.

В этот момент Лешко почувствовал легкий удар и резь в кисти руки.

— Ой, больно! — вскрикнул беглец, увидев на запястье капли крови. — Что же ты, я же по-доброму к тебе, а ты?

Прошелестев в траве, гибкое тело гадюки в полтора локтя длиной, исчезло под тем самым пнём, на котором устроился Лешко.

— Как же так, я ведь её просто потрогать хотел, а она меня — цап — и за руку.

Если бы он попытался разрезать место укуса, высосать кровь или выпить какое-нибудь противоядие, он, конечно же, мог бы выжить, но нет. Нож-засапожник он уронил в воду, когда убегал от дружинников князя. Он долго готовил яды, но не подумал, что самому ему может понадобиться противоядие. Да к тому же его воспалённый мозг просто, похоже, выработал весь свой запас. Человек сидел на пне и плакал, глядя на свою прокушенную змеёй руку. Яд быстро распространялся по телу убийцы, рука опухла, веки тяжелели, а сердце начало биться всё чаще и чаще. Первый спазм скрутил Лешко через полчаса. Он застонал и свалился на траву. Где-то поблизости закуковала кукушка. Лешко вспомнил про обычай спрашивать кукушку, сколько осталось жить.

— Кукушка, кукушка, сколько мне жить?

Птица продолжала куковать долго, её голос прозвучал над болотом не меньше сотни раз, но выслушать её до конца Лешко уже не смог.

Нет, сегодня годы жизни кукушка отсчитывала не ему.

Примечания

1

Радимичи — союз восточнославянских племён, живших в междуречье верховьев Днепра и Десны.

2

С давних пор различает два рода хазар — чёрных и белых, различие между ними чисто внешнее — одни со смуглой кожей, другие — белокожие. Но возможно, в основе этого деления лежат не расовые, а социальные категории, соответствующие известным в тюркском обществе, где чёрные хазары представляли собой низший, зависимый, слой населения. Термин «белый» у тюрок и других народов означает «свободный», независимый. Белые хазары, вероятнее всего, состояли из свободных, привилегированных, господствующих хазар, из родовой и служилой аристократии хазарского народа.

3

Хазарский каганат в конце IX века был гигантским государством, занимавшим все Северное Причерноморье, большую часть Крыма, Приазовье, Северный Кавказ, Нижнее Поволжье и Прикаспийское Заволжье. В результате многочисленных военных сражений Хазария превратилась в одну из могущественнейших держав того времени. Во власти хазар оказались важнейшие торговые пути Восточной Европы: Великий Волжский путь — «Из Варяг в греки», великий шелковый путь из Азии в Европу. Огромная дань, собираемая с многочисленных покоренных народов, обеспечивала процветание и благополучие этого государства. Этнически, Хазария представляла собой конгломерат тюркских и финно-угорских народов, ведших полукочевой образ жизни. Зимой хазары проживали в го родах, в теплое же время года кочевали и обрабатывали землю, а также устраивали регулярные набеги на соседей.

4

Требы — жертвы языческим богам.

5

Существует множество версий о том, кто же на самом деле были приглашенные на славянские земли в лице Рюрика и его брать ев легендарные «варяги — русь». Кто-то до сих пор считает их скандинавами, кто-то поморами и т. д., но, проанализировав множество источников и изучив разные мнения и версии, я склонен придерживаться того, что варягами были прибалтийские славянские племена ободритов (бодричей). Они слившись с самым боевым и воинственным племенем — руянами (русами), жившими на острове Руяне (о. Буян в древнерусском фольклоре). Руяне не возделывали землю и не пасли скот, поскольку их земли были болотистыми и непригодными для пашни и выпаса скота. Они занимались только морским разбоем, и фактически мало чем отличались от легендарных скандинавских викингов, которым они не уступали в воинском умении, и даже иногда сами ходили походами в скандинавские земли. Языческие сказители помещают именно на острове Руяне мировое древо, над кроной которого простирается Ирий, воинский Рай русов. Главным богом руянов (русов) был славянский бог войны Перун, мало почитаемый остальными славянами, но ставший в дальнейшем основным божеством для первых русских князей и их дружин, вплоть до принятия христианства при князе Владимире в 988 году (Прим. автора).

6

Детинец — полевое укрепление внутри поселения (города), впоследствии кремль.

7

Аланы — обитавшие в описываемые времена в предкавказских предгорьях кочевые племена. В отличие от тюркоязычных хазар и болгар (булгар), аланы были ираноязычными потомками сарматов, владевших южно-русской степью до гуннского нашествия, обрушившегося па них в IV в. н. э.

8

Бармица — кольчужная привеска (кольчатая металлическая сетка), прикреплявшаяся по венцу к шлему воина для защиты ушей, шеи и затылка.

9

Сулица — разновидность метательного оружия, нечто среднее между стрелой и копьем.

10

Тати — разбойники.

11

В переводе c хазарского Сар-Авчи означает Белый Охотник.

12

В первой половине VIII века один из знатных людей Хазарии Булан принял иудейскую веру и сумел навязать ее ряду других хазарских аристократов. Принял иудаизм и сам Каган. Потомок Булана хазарский военачальник Обадия, совершив государственный переворот, захватил в стране власть и превратил Кагана в послушную марионетку. Вся реальная политическая власть полностью перешла к царю-иудею (Беку или Шаду) и его ближайшему иудейскому окружению, состоявшему из нескольких тысяч человек.

13

Никто из хазар, кроме Кагана, не имел права использовать обожженный кирпич.

14

В переводе c хазарского Буйук — высокий.

15

Тилмай — знаток языка (толмач).

16

Чекан — оружие ближнего боя, имевшее боевую часть в виде узкого топора, закреплённого проушиной на прямом топорище, а обух в виде молотка.

17

Напомню читателю, что в моем романе слова варяги и русы имеют практически одно и то же значение, это прибалтийские славяне, избравшие своим основным родом занятий воинское ремесло, пришедшие на славянские земли и подарившие нам первую династию русских князей — Рюриковичей.

18

Нисан — апрель.

19

Саркел — «белая крепость» — второй по значению торгово-ремесленный центр Хазарского Каганата. После разгрома его в 965 году Святославом Игоревичем перешел под власть Киевской Руси и получил название Белая Вежа.

20

Гузы — тюркоязычные племена, предки турок, азербайджанцев и туркмен.

21

Княжеская дружина делилась на высшую, которая состояла из княжьих мужей и бояр, входящих в его думу и призываемую для военных дел при необходимости, и низшую (младшую). Младшая дружина постоянно находилась при князе и составляла его регулярное войско. Она состояла из детских и отроков — мальчиков и юношей — будущих воинов и взрослых мужчин (гридней), выходцев из простого народа. Впоследствии младшая дружина (гридь или гридьба) стала называться княжим двором, а выходцы из нее — дворянами.

22

Желя — вестница мертвых, богиня скорби и жалости. Карина — богиня-плакальщица, сопровождает погребальные обряды, витает над полями сражений, тоскует в местах упокоения усопших вместе с Желей, своей сестрой.

23

Входившие в княжью дружину детские и отроки — подростки от 7 до 15 лет. Юными называли молодежь от 15 до 20 лет. Основу дружины составляли гридни — зрелые мужчины.

24

Хочется отметить, что рогатина, с которой ходили на зверя (медведя или кабана) не имела ничего общего с рогаткой или двухзубьевыми вилами. Она представляла собой копье с широким обоюдоострым наконечником на древке, к втулке наконечника привязывалась поперечина, за которую медведь сам хватался, когда лез на рогатину. Чаще всего этой поперечиной служил кусок рога животного, отсюда рогатина и получила свое название.

25

Окладчик (обкладчик) — охотник, обкладывающий (окружающий) зверя.

26

Гридница — большое помещение для рядовых дружинников (гридей) в княжеском дворце. Использовалось также для праздничных пиров. Иногда гридница была отдельно стоящим строением.

27

Свеи — шведы, нурманы — норвежцы, жители древней Скандинавии.

28

Ярл — высший титул в иерархии в средневековой Скандинавии, а также само сословие знати. Первоначально означал племенного вождя, позже стал означать титул верховного правителя страны.

29

Вик — завоевательный поход, в который уходили скандинавские воины в поисках славы и добычи. Дракар — боевой корабль викингов.

30

Уличи — восточнославянское племя, населявшее в период VIII–X веков земли вдоль нижнего течения Днепра, Южного Буга и побережья Чёрного моря. Дулебы — союз восточнославянских племен, обитавших в VI — начале X вв на территории Западной Волыни.

31

Тиверцы — восточнославянское племя, расселившееся в IX веке в междуречье Днестра и Прута, а также Дуная, в том числе у Буджакского побережья Чёрного моря на территории современных Молдавии и Украины. Хорваты — южнославянский народ, живший в IX веке на востоке от поселений бужан и уличей.

32

Трель — раб у скандинавов.

33

Князь Игорь — сын Рюрика — еще с молодых лет носил в народе прозвище — Старый.

34

Меря, меряне — древнее финно-угорское племя.

35

Имеется в виду броня, доспех.

36

Потник — войлок, подкладываемый под седло или под седелку.

37

Тор — сын Одина в скандинавской мифологии. Был небесным божеством и прежде всего — богом грозы. Он владел молотом, который символизировал молнию. Считается, что свастика и топор также были символами его могущества.

38

Дымница — находящийся в потолке дома, отапливаемого по-черному, деревянный дымоход.

39

Суоми — самоназвание финнов.

40

Торбьёрн — Тора — медведь, Снорри — ревущий, руна «Тейваз» — руна воина, посвящена богу войны Тору.

41

Красное окно — большое окно с рамой, или колодой. Рамы красных окон окрашивали краской. На рамы натягивали паюсный мешок рыб, также использовался бычий пузырь, слюда, промасленная ткань.

42

Хирдман — рядовой воин у скандинавов, один из членов Хирда — дружины.

43

Ятвяги (судавы) — народ, входящий в балтийскую группу, в которую, помимо них, входили такие народы как аукштайты, жемайты (жмудь), земгалы, пруссы, скальвы, надравы, галинды, курши, латгалы.

44

Василий I — византийский император (годы правления с 867 по 886), основатель Македонской династии. Лев VI Мудрый — сменивший Василия на троне его сын (годы правления с 886 по 912). По одной из версий настоящим отцом Льва был Михаил III, предшественник Василия. Последний организовал убийство Михаила и единолично занял императорский престол, основав новую династию.

45

Кентарх (гекатонтарх) — предводитель кентархии — сотни, слово идентично римскому — центурион. Скутаты — тяжелая пехота в армии Византийской империи.

46

Спата — сравнительно компактный рубящее-колющий меч. Скутум — большой деревянный щит овальной формы, покрытый кожей и украшенный росписью.

47

Никэпор Покас (Никифор Фока Старший) — полководец, прославившийся целым рядом побед в Италии и в последующем организовавший успешную военную экспедицию во владения Халифата.

48

Стратиг — командующий военным округом (фемой). Стратиг возглавлял военную и гражданскую администрацию, ему подчинялось ополчение, собираемое в округе. Фракия — историческая и географическая область на востоке Балкан.

49

Только в 940 году, уже во времена правления Игоря, после трехлетней войны войска русов под предводительством воеводы Свенельда взяли Пересечень и обложили уличей данью.

50

Ромеи — самоназвание жителей Византийской Империи, от слова «римляне».

51

В славянской языческой мифологии Велес зачастую предстает в обличье Змея, божественного противника Перуна.

52

Переярок — волк прошлогоднего помета.

53

Прибылой — волчонок моложе одного года.

54

Понтийские греки (понтийцы) — этническая группа греков, представлявшая собой выходцев из исторической области под названием Понт, расположенной на северо-востоке Малой Азии.

55

Мессина — провинция в Италии, районе Сицилии.

56

Имеется в виду византийский император Никифор II Фока (963–969).

57

Лев VI был учеником патриарха Фотия, одного из ученейших мужей своего времени, но несмотря на это, взойдя на престол, император Лев сместил с поста своего учителя и наставника и назначил патриархом своего брата Стефана.

58

Мидия — название древнего государства, когда-то расположенного в западной части современного Ирана.

59

Турма — подразделение византийской фемной армии, которая формировалась из свободных крестьян. Численность турмы составляла примерно 2400 легковооружённых всадников.

60

Декарх — предводитель контубернии, подразделения численностью в десять воинов.

61

Дунгарий — предводитель дунгарии, подразделения численностью в четыреста воинов.

62

Турмах — предводитель турмы.

63

Катрафактарий — тяжеловооруженный всадник.

64

Визие — древний греческий город, расположенный невдалеке от Константинополя.

65

Силиври — районный центр на берегу Мраморного моря.

66

Анкира — столица фемы Вукелоарии.

67

Центурия состояла из десяти контуберний, в состав каждой из которых входил её командир — декарх, пять пентархов, составлявших авангард, и четверо тетархов, составлявших арьергард.

68

Курник — свадебный пирог с курятиной, олицетворяющий счастливую жизнь и достаток в семье.

69

Вено — выкуп за невесту.

Content

Сыны Перуна
Сергей Жоголь

Книга первая «Посланник Бека»

Глава первая

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава вторая

1

2

3

4

5

6

Глава третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава четвертая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Книга вторая «Боярин и гридь»

Глава первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Глава вторая

1

2

3

4

5

6

Глава третья

1

2

3

4

5

6

7

Глава четвертая

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава пятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Книга третья «В славянских землях»

Глава первая

1

2

3

4

5

Глава вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава третья

1

2

3

4

5

Глава четвертая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава пятая

1

2

3

4

5

6

7

Книга четвертая «Под эгидой Перуна»

Глава первая

1

2

3

4

5

Глава вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава третья

1

2

3

4

5

6

7

8

Эпилог

Примечания