Сокол Ясный

Елизавета Дворецкая

© Елизавета Дворецкая, 2014

© Елизавета Тимошкина, обложка, 2014

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Часть первая,

Кровь деревьев

Глава 1

Земля кривичей, 852 год

Зима подходила к концу – одна из бесконечной цепочки зим, очередной выдох Лада Всемирья. Марена одряхлела, устала, у нее больше не было сил волочить по земле свое старое промерзшее тело. Костлявая, морщинистая, осыпанная длинными, совершенно седыми слипшимися волосами, с провалившимся ртом и погасшими глазами, она уже ничем не напоминала ту стройную красавицу, что прилетела в земной мир на черных лебедях четыре новолуния назад. Теперь она хотела только покоя, мирного сна, который незаметно перейдет в смерть… и новое рождение.

Ее власть над земным миром рушилась – везде таял снег, в воздухе носился запах мокрой земли. Перед умирающей старухой лежала темная дорога вниз – в подземельные владения Велеса, ее супруга и повелителя, во власти которого ей предстояло прожить всю светлую половину года. Но прежде чем смириться, как смирялась она всегда, подчиняясь установленному ходу годового колеса, прежде чем отдаться той силе, что влекла ее вниз, старая Марена невольно устремляла взгляд вверх, выискивая глазами того, кто вскоре должен был проснуться.

Она сама стелила ему зимнюю постель из темной шерсти снеговых облаков. Она сидела возле него, могучего красавца, напевая колыбельную песнь, любовалась его лицом с закрытыми глазами, но даже не смела прикоснуться холодными тонкими пальцами к высокому крепкому лбу, к золотисто-рыжей бороде, огненно-светлым бровям. Его широкая грудь мерно вздымалась, от сонного дыхания колебались зимние тучи, а изредка прорывающийся могучий храп разносился над землей раскатами грома, заставляя род человеческий дивиться отголоскам грозы посреди зимы. И тогда молодая Марена нежно улыбалась, радуясь его несокрушимой жизненной силе. А он даже не знал о том, что она сидит рядом, и не ее видел во сне небесный воин…

Но время шло, неслись над землей метели, сыпал снег, трещали морозы; Марена старела, растрачивая свою силу на очищение мира от всего отжившего. Бессилие клонило ее вниз, будто колос к земле, и она опускалась, напрасно протягивая к Перуну слабеющие руки и больше не в силах до него дотянуться. И вот теперь ей пришла пора уйти, а ему – проснуться. Именно сейчас, когда он наконец откроет свои светлые очи и озарит небосклон первой вспышкой небесного пламени, ей придется уйти во тьму. Не на нее падет его первый взор, еще сонный, но уже полный жизни и предвкушения всех ее радостей. Радостей, которые ей не дано разделить…

Сквозь темные тучи все сильнее пробивалось золотистое сияние; огненный шар, одевающий спящего Перуна, жег глаза Марены, она не могла смотреть, закрывала морщинистое лицо дрожащей ладонью, не то стремясь уберечь себя, не то пытаясь скрыть от Перуна свое старческое безобразие. Черная тропа затягивала ее, и старуха поневоле скользила вниз, будто на салазках с горы – на тех самых, на которых перевозит каждого умершего во владения Кощея. В безнадежном усилии цепляясь за мокрую землю, которую растаявший снег сделал жидкой и не способной послужить опорой, старая Марена оглянулась в последний раз, будто желая выбросить, оставить на земле хоть что-то от себя. У нее был только один способ остаться наверху и дождаться того сладкого мига, когда он проснется…

***

– Ну, девки, пляшите!

Путим, средний сын старого Леженя, вошел, низко нагнувшись под притолокой, из сеней, держа в руке мокрую от снега шапку, и весело оглядел находящихся в избе женщин. Их было много, он не сразу разглядел, где же находятся девки, к которым он обращался, и еще раз повторил: «Пляшите, ну!», будто ждал, что они и впрямь, бросив все дела, немедленно пустятся пляс в тесноте между столом и печью.

Плясать они не стали, но дружно обернулись: и его старшие дочери, Младина с Весноярой, сидевшие у жернова, и младшие – Травушка с Капелицей, перебиравшие горох, и Бебреница, жена Путима, и даже Муравица, старшая Леженева сноха, зашедшая к Путимовичам по каким-то бабьим делам.

– Видел я на реке Вологу, так он сказал, что Леденичи решили осенью женить парней, – продолжал Путим, проходя вперед. – Нашли место под новую жарынь хорошее, старую вырубку весной палят, значит, осенью с хлебом будут, чтоб не сглазить, и на будущий год тоже, вот потому и решили свадьбы играть на Макошину – всех, кто дожидается. Так что прощайся, мать, с девками, на Коляду уж не будет их у нас тут!

– Да верно ли? – с сомнением переспросила Бебреница, в то время как девушки-невесты затаили дыхание.

– Волога чурами клянется, что сам Красинег ему сказал. Так, стало быть, всем родом решили отцы и матери. Так что, девки, по осени приедут к нам охотники: не по лисицу, не по куницу, а по красную девицу!

– О! – Поверив наконец своему счастью, Веснояра и Младина разом вскочили и запрыгали возле жернова, и две младшие сестры заодно с ними, восторженно вопя.

Травушке и Капелице было только одиннадцать и тринадцать лет, им сватов предстояло дожидаться еще долго, но спровадить замуж старших сестер всегда приятно: знаешь, что больше никто на дороге не стоит и теперь твой черед. В избе поднялся гвалт, наперебой говорили что-то Бебреница и Муравица, бабка высунулась из-за печи, высвободив из-под платка морщинистое ухо в надежде, что это поможет ей расслышать, о чем речь. Издавна на Сеже существовал порядок, какой род какому дает невест, чтобы не брали в жены слишком близкую родню, но и не отдавали без нужды своих на дальнюю сторону и не брали чужих невесть откуда. В этом поколении Заломичи давали невест Леденичам, и это считалось большим событием: два исконных рода заново скрепляли свое уже не раз связавшее их родство. Но в последние два года Леденичи не женили подросших парней: старые поля давали плохой урожай, и старики не хотели увеличивать число едоков в роду. Второй год шли разговоры о вырубке новой жарыни, которая обеспечит хлебом на несколько лет вперед, но не могли выбрать подходящего участка – свободной земли почти не оставалось. А уходить дальше – жилье переносить, отделять кого-то из сыновей, – там еще не считали нужным. Но вот прошедшим летом отцы выбрали новый участок, в удалении от жилья, но хороший, ровный, поросший вереском, что обещало богатый урожай. В месяц червень, когда листва распускается на полную силу, его вырубили, теперь, в травень, когда все как следует просохнет после таяния снегов, сожгут, и к осени каждое зерно, брошенное в теплую золу, принесет шестьдесят, а то и восемьдесят зерен! А это обещало невестам Заломичей долгожданные свадьбы. Веснояра дожидалась своей доли целый лишний год, а Домашка, старшая внучка покойного стрыя-деда Яробуда, и все два.

Постепенно радостные вопли стихли, девушки и женщины вновь принялись за дела, но теперь им трудно было спокойно усидеть на месте: глаза блестели, руки дрожали, И Младина, сыпавшая зерно в верхнее отверстие каменного жернова, едва не засеяла пол. А этого делать не следовало: весной хлеб от старого урожая заканчивался, через месяц и Заломичи собирались поджигать новую жарынь, а до нового урожая приходилось жить впроголодь. И сейчас уже к остаткам муки добавляли растертый змеиный корень, болотную белокрылку, пекли лепешки из тертых желудей. Бебреница тем временем толкла в ступке сушеные ягоды толокнянки – их тоже добавляют в хлеб, когда муки не хватает.

– Ну, как тут у вас дела? – Путим сбросил кожух, от которого в духоте избы сразу пошел приятный, свежий и прохладный дух.

– Все, последнее жито выгребла. – Бебреница показала подбородком на жернов, где Веснояра старательно крутила деревянную ручку, вставленную в отверстие верхнего круга. – Последний хлеб печем.

– Стало быть, по родне пойдем? – Путим улыбнулся. – И то хорошо! Я Ожининых или Ракитиных с самого новогодья не видал! Но сперва к Хотиловичам.

Веснояра и Младина переглянулись.

– И мы с тобой! – в один голос воскликнули они. – И мы сестер с новогодья не видали!

– А не боитесь, что волки по дороге съедят? – усмехнулся отец.

– С тобой, батюшка, не боимся! Пусть они тебя боятся!

Девушки не зря гордились: их отец, средний сын Леженя, был самым рослым и могучим мужиком в роду; до женитьбы он несколько лет оставался бессменным вожаком молодежной «волчьей стаи» и после того еще долго славился как лучший боец на всей Сеже и окрест. К тому же Путим был умен и рассудителен, пользовался всеобщей любовью, и родичи не сомневались, что после смерти отца именно его, а не старшего брата Радоту, болезненного и вялого, назовут старейшиной Заломичей. В нем словно заново родился Залом Старый, основатель рода, о котором рассказывали предания. Старики говорили, что Залом – не первоначальное имя пращура, а прозвище, возникшее, когда он «заломал» местного голядского князька в рукопашном поединке. Ибо издавна всеми землями вокруг владело племя голяди, а люди словенского языка стали проникать сюда в последние лет двести – где миром, а где и войной. Лет десять назад Заломичи на старом валу заново построили стены из продольно уложенных бревен взамен обветшавших, еще голядской постройки, и сейчас жили в самом большом и прочном городке на всей Сеже. Голядью же было и заложено святилище Овсенева гора, где они поклонялись своему богу Овсеню – волхвы говорили, это не то Ярила, не то Дажьбог. При Заломе, восемь поколений назад, словене завладели этим краем, но голядь не исчезла совсем: частью смешалась с ними, частью жила обособленно, но некоторые роды по старой привычке приезжали по большим праздникам на Овсеневу гору, и у них был заключен ряд с местной волостью, позволявшим им приносить жертвы заодно со словенами. Свой род сежанские словене вели от древнего прародителя Крива, в котором воплотился сам Велес. Прямым потомком Крива и верховным жрецом племени считался смолянский князь, которому сежане платили дань и таким образом причисляли себя к большому, иначе старшему племени кривичей.

У сежанских кривичей поддерживался старинный обычай – хлеб, выпеченный из последнего зерна прошлого урожая, нужно было разделить со всей родней. А поскольку хлеб кончался, как правило, у всех одновременно, то с разницей в несколько дней все сежане и касняне начинали ходить из веси в весь с караваями, где мука была перемешана с растертой белокрылкой, толокнянкой или желудями, зато обернутыми самыми красивыми вышитыми полотенцами. Из последнего зерна с толокнянкой, собранного со всех заломичских хозяек, Бебреница и Муравица испекли восемь караваев – по числу родов, находившихся с Заломичами не далее седьмой степени родства – и каждый завернули в вышитое полотенце. С караваями снарядили посланцев в разные стороны: туда, откуда Заломичи брали жен для сыновей, отдавая взамен своих дочерей. Самому Леженю, да и Радоте не под силу было пускаться в дальний путь, и Путим, как старший после них, сам отправился к наиболее близкой родне – Хотиловичам.

Самая близкая родня, жила, однако, далеко – целый день приходилось ехать, пользуясь остатками санного пути, сперва по Сеже, потом по ручьям и оврагам через лес.

– К Угляне завернете? – спросила, провожая их, Бебреница.

– Чего по лесу кружить в такую пору, пусть Младинка отнесет.

– В прошлый год ты сам к ней ездил, не обиделась бы…

– В прошлый год санный путь об эту пору еще был. – Путим покачал головой. – Засядем у нее в лесу, до лета не выберемся!

– Тебе видней, – согласилась жена и взглянула на Младину.

Время от времени каждый из родов волости относил что-то из припасов волхвите, не имевшей своего хозяйства: их полагалось оставлять в известном месте, под дубом. Младина лучше всех знала туда дорогу, потому что еще давным-давно, когда ей только исполнилось семь, бабка Лебедица выбрала ее в качестве бессменной посланницы.

Повесть о том, почему Хотиловичи, потомки последнего настоящего старейшины Заломичей, оказались так далеко от исконного родового поселения, а Угляна, Хотилина младшая вдова, поселилась совсем отдельно в лесу, была похожа на чудесный сказ. Лет двадцать назад Хотила, иначе Хотислав Гостимилович, по заслугам пользовался всеобщим уважением. Уже имея взрослых сыновей, он взял вторую, молодую жену, из рода Глуховичей. Девка была рослая, красивая, за густые угольно-черные брови в роду мужа ее прозвали Углянкой. В первый же год она родила сына, и все было хорошо, да приглянулась молодуха тогдашнему волхвиту, по имени Паморок. И однажды ночью, обращенная в черную кошку, Хотилина молодуха против своей воли сбежала из дома и от мужа, оставив на лежанке даже исподнюю рубаху, и никто не знал, куда она делась, что с ней стало. Лишь через несколько лет молодой князь смолянский Зимобор, с полюдьем обходивший земли, сумел разгадать загадку и вернуть Углянке человеческий облик. А Паморока на глазах у людей увели под лед водяные девы. Обо всем этом на Сеже и окрестностях часто рассказывали, а в дружине самого Зимобора даже сложили песнь, которую дружинный гусляр исполнял всякий раз, когда Зимобор снова приходил на Сежу и старейшины волости устраивали для него пир в обчинах Овсеневой горы.

Углянка вернулась к мужу, но прежнее счастье в семью не воротилось. Слишком долго она пробыла под властью чар, чтобы снова стать обычной бабой. Весной она ясно видела русалок, а осенью и зимой – мертвых, приходивших к обрядовому угощению. Люди стали ее сторониться, опасаться, и не раз Хотиле намекали, что лучше бы ему не держать в доме испорченную бабу. Но Хотила не пожелал расстаться с любимой женой, которая и без того пострадала без вины. Род Заломичей к тому времени так размножился, что ни места на старом голядском городище, ни хлеба на всех не хватало, и Хотила принял решение уйти в новые места. Уступив главенство над родом младшему брату Леженю, он ушел с четырьмя взрослыми сыновьями и одним маленьким, сыном Углянки. Обосновались они довольно далеко и жили поначалу неплохо – кругом было много свободного леса, где можно было выбирать удобное место для жарыни, и Хотиловичи ходили «в зерне по шею», как о них с завистью рассказывали.

Но еще через несколько лет, когда умер сам Хотила, Углянка совсем утратила разум: стала заговариваться, кричать, драться с кем-то невидимым… Не спала ночами, сидя до зари у окошка и будто ожидая кого-то. И следила глазами за кем-то в избе, видимым ей одной. Пасынки, опасаясь за собственных детей, выпроводили ее вон: отвезли в пустовавшую избу волхвита Паморока и оставили там жить, лишь привозили припасы. В избе среди леса ей как-то удалось обуздать мучивших ее духов – а может, помог кто – и теперь это была знающая волхвита, успешно изгонявшая болезни, заклинавшая нужную для земледельца погоду, умевшая договориться с малыми полевыми, лесными и водяными хозяевами, а главное, способная проводить дух умершего, чтобы обеспечить в нужный срок его возвращение в род новорожденным младенцем. Зимой «волки» делились с ней добычей, летом она собирала редкие травы, которые не всякая хозяйка знает, осенью ее приглашали оберегать свадьбы от невидимого зла, и она являлась, в волчьей шкуре и с большой лохматой метлой наперевес. Углянка оставалась довольно странной, как почти все волхвы, но теперь, в удалении от жилья, люди не боялись, что ее странности повредят прочим и духи, которых она притягивает к себе, заденут других. Особенно часто навещал ее сын, по матери названный Угляном, сам лет семь назад женившийся и теперь бывший отцом шестерых детей.

Когда Путим с двумя дочерьми и племянником Ярко добрались до Хотиловичей, уже начало темнеть.

– Здравствуйте, люди добрые! – весело начал Путим, входя в избу Суровца, старшего сына покойного Хотилы. – Пришли мы к вам не с пустыми руками, а с подарками! Прими, хозяйка, последний каравай – где нам хлеб, там и вам хлеб!

При их появлении все в избе вскочили, засуетились, младший внук Звенец бросился за родичами – двое старших сыновей Суровца, взрослые и уже женатые, жили в отдельных избах.

– Ох, и у вас последний каравай! – запричитала Вербница, Суровцева большуха, по очереди обнимая гостей. – Ох, холодные какие – замерзли небось! Раздевайтесь, к столу давайте, я уж накрываю! Я и сама вчера еще Приберихе говорила – этот хлеб доедим, а с новым по родне пойдем – и у нас ведь в яме пусто!

Явились Путислав и Гостирад Суровичи с женами, жены принесли своих младенцев – Гостяню боги наградили аж двойней. Все уселись за стол, маленьких детей за недостатком места посадили на колени, подросшие мальчики и девки встали за спинами отцов. Хотиловичей сейчас насчитывалось двадцать семь голов обоего пола и всякого возраста.

– Где нам хлеб, там и вам хлеб! – приговаривал Суровец, разламывая каравай по числу сидящих за столом. – А где хлеб, там и боги!

Каждому досталось только по маленькому кусочку от принесенного каравая, но даже это было приятно – вот, как нас много! Стоял веселый шум, родичи расспрашивали о новостях, делились своими.

Не было за столом только парней – от двенадцати лет и до женитьбы парни сежанских кривичей, как и многих других племен, проводили зиму «в волках». От Ярилы Осеннего до Ярилы Молодого они жили в лесу, охотой и рыбалкой, добывали меха, которые потом, весной и летом, сбывались проезжающим торговым гостям. Кроме этого, обычай «зимних волков» позволял родам на всю зиму избавиться от необходимости содержать ораву молодых и вечно голодных парней. Где-то в глуши для них были выстроено несколько землянок, в которых на лето оставался только один человек – Одинец, наставник «зимних волков», их глава и жрец, и, как говорили, оборотень.

Когда все поели, каждый старательно собрал крошки со стола и все вместе повалили во двор. С ясного неба глядели звезды. Дед Суровец прикрикнул на молодежь, и все угомонились, выстроились кругом и замерли, глядя в небо. Сами предки смотрели на потомков глазами звезд. Суровец вышел и встал в самой середине круга: рослый – Заломичи вообще отличались статью и крепостью сложения, – бородатый, с седыми, но почти по-прежнему густыми волосами, словно капь в святилище, знаменующий середину и ось вселенной. Подняв руки к небу, он запрокинул голову, лицо стало строгим. В беловатом свете звезд и молодого месяца оно казалось особенно величественным, и каждый видел в нем сейчас не отца, деда или дядьку, а самого Велеса – повелителя покойных предков, бога Той Стороны и Навьего мира, подателя урожая и всяческих благ.

Вы, боги родные,

Вы, чуры седые,

А придите к нам!

– заговорил он, и от его голоса в сердце каждого словно запели какие-то тайные струны – те самые, которыми душа человека соединяется с духом божества.

Приди к нам, Хотислав, сын Гостимила,

Гостимил, сын Суровца,

Суровец, сын Добромысла,

Добромысл, сын Яробуда,

Яробуд, сын Путимера Залома,

И ты, батюшка наш, Залом, сын Зорника,

Пожалуй к нам!

Суровец говорил долго, перечисляя своих предков и прочих умерших родичей, или дедов, как называют тех, кого помнят по именам. Тех, кто жил так давно, что имена их забылись, называют чурами и приглашают всех разом.

Закончив говорить, Суровец бросил крошки освященного хлеба через голову назад:

– Бросаю хлеб назади, пусть ждет впереди!

Призываемые предки смотрели на потомков с темного неба сияющими глазами звезд, отвечали им гулом ветра в далеком лесу. Взвыл волк – совсем близко, так близко, что иные вздрогнули.

Когда обряд закончился, девушки потянули Младину и Веснояру в избу – показывать, какие рубашки вышивают себе к весенним праздникам. Воронике и Доннице, двум старшим дочерям Суровца, было шестнадцать и пятнадцать лет, и Вороника собиралась замуж не позже этой осени. Дочери-невесты были и у Немила, и даже старшая дочь Вербника, четырнадцатилетняя Дарена, уже вовсю вышивала рушники и ткала пояски на свадьбу. А как иначе – в последний день не успеешь, приданое несколько лет готовят.

Веснояра вышла ненадолго во двор, потом постояла, глядя в небо, прежде чем вернуться в душное тепло избы. С тех пор как отец сообщил им с Младиной долгожданную новость о грядущих свадьбах, она была сама не своя: то радовалась, то горевала тайком. Нет, ей хотелось замуж, как и всякой девке, но в то же время она не могла не жалеть невольно, что не родилась на одно поколение позже. Дочери братьев, как подрастут, будут отданы в род Могутичей, куда сама она пошла бы гораздо охотнее, чем к Леденичам.

Зябко поежившись, Веснояра шагнула назад к избе: хоть и шел уже месяц капельник, а ночами еще подмораживало. Не меньше месяца минует, пока окончательно сойдет снег, полезет отовсюду трава, покроются свежей листвой березы… Настанут Ярилины игрища, последние в ее девичьей жизни…

Вдруг возле стены хлева мелькнула темная тень. Веснояра вздрогнула от неожиданности, шепотом охнула и подалась назад, но тень еще быстрее метнулась к ней, схватила за руку и дернула. Девушка хотела закричать, но крепкая рука зажала рот, и ее потащили в тень за углом избы, где возле поленницы снег был притоптан. Веснояра задергалась, пытаясь освободиться, хотя бы подать голос. В тени, куда не доставал свет луны и звезд, было совсем темно, и она не могла разглядеть, кто такой на нее набросился, только чувствовала запах зверя и холода. Рядом был кто-то чужой, какой-то лесной житель – да и зачем на нее стал бы нападать кто-то из своих? Веснояра задохнулась от ужаса, ослабели ноги, и если бы ее не прижимали к поленнице, то сползла бы прямо на снег.

– Тише ты! Не вопи! – шепнул ей прямо в ухо смутно знакомый голос. – Не узнала?

– Ты к-кто? – еле выговорила Веснояра, как только чужая ладонь исчезла с ее рта.

– Да я это, – с досадой, будто она непременно должна была узнать, отозвалась темная тень.

– Тра… Травень, ты, что ли? – с изумлением прошептала она, сама себе не веря.

Что за диво: именно о нем она думала вот только что, когда глядела на звезды, и вдруг он сам стоит перед ней, как с дерева слетев! Или игрец какой подслушал ее мысли и прикинулся!

– А то ж! Не забыла все-таки! – хмыкнула тень.

Во тьме Веснояра не различала своего собеседника, только смутно угадывала очертания рослой фигуры, но не сомневалась, с кем говорит. Они виделись не часто, но она ни с кем не могла бы его спутать – узнавала по запаху, но голосу, по тому ощущению, которое его близость всегда в ней вызывала – немного опасливую радость, возбуждение, беспокойство. Он сам был такой – горячий, взбудораженный и беспокойный.

– Уж не ты ли это… все выл в лесу? – слегка насмешливо, но немного и с уважением осведомилась Веснояра.

– Может, и я!

– Ты как сюда попал?

– Не ори только.

– Нет, ты отвечай! Тебя что, в гости звали? С какого перепугу? Что ты здесь бродишь, как волк возле хлева?

– А я и есть волк! – Травень усмехнулся в темноте.

– А здесь чего рышешь?

– Добычу ищу! Овечку хочу утянуть.

– Какую еще овечку?

– Да вот эту! – Травень обнял ее, и она, подняв руки и упираясь ему в грудь, ощутила под пальцами холодный мех накидки, надетой мехом наружу, а не внутрь, как люди носят.

Понятное дело: то люди, а этот парень сейчас считался волком. И мех накидки был волчьим: это означало, что ее обладатель победил волка один на один и принял в себя его дух.

– Давно ли?

– С Велесова месяца, – с неприкрытой гордостью отозвался новоявленный волк. – Теперь могу овечку в логово притащить.

Травень был из рода Могутичей, и в этот раз им полагались невесты из рода Домобожичей. Тамошние девушки наперебой заигрывали с Травенем, да и другие тоже: Домобожичи род молодой, девок-невест у них только четыре, на всех не хватит. Травеню было уже лет двадцать или около того – Веснояра не спрашивала, да он и сам, наверное, не знал, но свое место вожака занимал уже года три. Рослый, сильный, с широкими крепкими кулаками и темно-русыми кудрями, в беспорядке падавшими на лоб, он многим нравился, и многие девушки на Купалу охотно пошли бы с ним.

Но Травень хотел иметь все самое лучшее, поэтому на праздниках не отходил от Веснояры. А Веснояра была так хороша, что, как говорили старики, ее и за князя отдать не стыдно. Высокая, стройная, она имела правильные черты лица, золотисто-русые брови над яркими голубыми глазами, а светло-русые волосы красиво вились, притягивая и не отпуская взгляд. Созрела и вытянулась она рано, в тринадцать была готовой невестой, и уже четыре года ее выбирали Лелей на девичьих праздниках. Мало кто сомневался, что когда настанет срок и Леденичи приедут за невестами, ее возьмут самой первой. Веснояра отлично знала, до чего хороша, нрав имела бойкий, и, гордясь своей красотой, держалась довольно надменно.

Не было никакой надежды, что она останется лишней и к ней смогут посвататься женихи из других родов. А пока Леденичи не получили столько невест, сколько им нужно, другим родам засылать сватов было бы бесполезно и даже неприлично: как же лезть против ряда и обычая? Поэтому напрасно Травень обхаживал Веснояру на Ярилиных праздниках и зазывал в рощу искать папороть-цвет. Тем не менее, он нравился ей и она охотно выбирала его в разных игрищах, хоть и знала, что ни к чему это не приведет. Потому и огорчила ее отцовская новость: следующей весной уже не гулять ей в девичьих хороводах, и звать ее будут уже не Веснояра Путимовна, а Заломица Вышезарова, скорее всего.

И уж никак не ждала она встретить Травеня сейчас, еще до возвращения волков домой: в ее мыслях он был так далеко, что она и сейчас, чувствуя себя в его объятиях, не верила, что это не сон.

– Кончились наши игрища! – Опомнившись, она попыталась его оттолкнуть. – Отец рассказал: Леденичи этой осенью за невестами приедут.

– Да я знаю, – без огорчения, почти беспечно ответил Травень, и эта беспечность показалась Веснояре весьма обидной.

– Откуда знаешь?

– К Угляне третьего дня заходили с Вышенькой, ногу лосиную отвезли. Он обрадовался, дурачок!

– Почему же дурачок? – Вышеня, иначе Вышезар Красинегович, был сыном старейшины Леденичей и именно ему, по всеобщему мнению, назначалась самая красивая и завидная невеста Заломичей. – Чего же ему не радоваться? Увезут меня к нему по осени… и все.

– Авось еще не увезут! – с непонятной веселой уверенностью отозвался Травень.

– Да как же! – с досадой возразила Веснояра. – Сестрицу Кринку, может, оставят, с ее-то красой несказанной, а меня первой в сани посадят!

– Ну так пойдем прямо сейчас со мной! Тогда уж не посадят!

– Не пойду я с тобой никуда! – Веснояра вырвалась и отстранилась. – Еще чего придумал! Меня первую невесту на Сеже, хочешь «волчицей» сделать, опозорить на весь свет!

Старшие из «волков», обладатели волчьей шкуры, иногда умыкали в окрестных поселениях девушек и уводили к себе в лес. По возвращении домой они этих девушек брали в жены, но приданого «волчицам» не полагалось и замужество такое считалось далеко не почетным.

– Зато тогда уж Леденичи тебя не возьмут, а и захотят, кто же им даст! – Травень рассмеялся.

– Нет. – Веснояра попятилась.

Она понимала, что пришло время либо решаться, либо принимать судьбу как есть, но не могла сделать этого выбора. Будь ее воля, она не искала бы другого жениха, кроме Травеня, но не могла еще пойти вопреки воле рода и обычая.

– Но если Леденичи не будут к вам свататься, ты ведь пойдешь за меня? – Травень снова придвинулся к ней.

– С чего ты взял, что они не будут? Собираются, сам ведь слышал.

– Может, я не только это слышал…

– Загадками говоришь, будто кощунник! Может, от Угляны к тебе какой дух заскочил?

– Может, и заскочил! – Травень снова засмеялся. Был он полон странного чувства, смеси радости, тревоги и возбуждения, и Веснояра не понимала, что с ним. Да и как понять: ведь «зимние волки» принадлежат лесу, они в эту пору и не люди вовсе.

– Уйди. – Вспомнив об этом, она снова попятилась. – Нечего тут… Мне и говорить с тобой сейчас не следует…

– Да ну ладно! – Травень опять придвинулся и попытался ее обнять, потянулся к лицу. – С осени не видались, неужели вовсе и не скучала по мне?

Уж он-то точно скучал: и по Веснояре, и вообще по девушкам, как всякий молодой здоровый парень. Прижав ее к поленнице, Травень пытался ее поцеловать, царапая ей щеки отросшей в лесу бородой, а Веснояра отбивалась не шутя: его одичавший вид, лесной запах пугали ее, будто к ней лезет с поцелуями оборотень. Но он не давал ей даже вскрикнуть, и ей стало по-настоящему страшно.

– Веснавка, где ты? – вдруг послышался от дверей избы голос Младины.

– Веснояра? – закричал и братец Ярко, молодой мужик, прошлой осенью женившийся и потому избавленный от необходимости уходить в лес. – Волки тебя, что ли, унесли?

– В нужном чулане глянь! – донесся голос бабки Вербницы.

Ну, все семейство на поиски вышло! Заслышав голоса, Травень поднял голову, и Веснояра мигом вывернулась из его объятий. И он исчез: метнулся во тьму под тыном, где сложенные дрова давали возможность легко перебраться наружу. А девушка, вся дрожа и поправляя платок, шагнула навстречу родичам.

– Ты куда пропала? – Здесь оказался даже и отец, чье обычно веселое лицо сейчас выглядело хмурым. – Где была?

– В чулане… живот… прихватило, – буркнула Веснояра, не поднимая глаз. – А вы все родом в поход собрались!

– Младинка говорит, на душе нехорошо, будто с тобой неладно что-то, вот мы и всполошились…

– Вспомнила, что волки рядом бродят. – Младина в смущении, но и с облегчением взяла сестру за руку. – Рука горячая… ты нездорова?

– Здорова… почти. – Еще толком не придя в себя, Веснояра не знала, что отвечать, и хотела, чтобы родичи поскорее оставили ее в покое. – С чего ты взяла… будто волки?

– Да потому что мы волка слышали, пока сюда ехали, – сказал брат Ярко.

– Ладно, пойдемте-ка в тепло! – Бабка Вербница обхватила сразу обеих девушек и подтолкнула к дверям. – Нечего тут стоять, и впрямь волков дожидаться!

Когда их уложили спать на полатях рядом с Вороникой и Донницей, Веснояра еще долго не могла заснуть. Встреча в темноте казалась ей сном, но теперь она не понимала, чего так испугалась. Зачем Травень бродил на ночь глядя возле веси Хотиловичей, чего ему тут надо? И почему он так уверен, что Леденичи за невестами не приедут? Может, знает что-то такое, чего не знает пока больше никто, даже сами Леденичи? Строить догадки было бесполезно, однако Веснояра точно знала: если бы его предсказание сбылось, она была бы очень рада.

Глава 2

До возвращения «зимних волков» еще оставалось время, но своего ушедшего в лес брата Гостяя Веснояра и Младина увидели раньше, чем ожидали. Едва они успели вернуться домой, как на следующий день он вдруг постучал в дверь: тоже заросший бородой, которую неженатые парни, живя дома, всегда брили, покрытый волчьей шкурой, пропахший лесом, мокрой землей, оттаявшей прелью.

– Ой! – Открывшая дверь Младина охнула от неожиданности и отшатнулась, никак не ожидая увидеть это заросшее, дикое существо, в котором с трудом узнала родного брата. У «зимних волков» не было в обычае навещать родичей, и она сразу поняла, что это неспроста. – Это ты? Что случилось?

– Отец где? И дед? – вместо приветствия отозвался Гостяй. – Дома? Позови, пусть выйдут?

– У стрыя Вертяши отец, – ответила Младина, из-за спины которой уже выглядывали мать и Травушка.

– Я к деду пойду, позови отца к нему.

В дом никто из женщин Гостяя не приглашал: все равно не пойдет. Не принадлежа в зимнюю половину года к человеческому миру, «волки» никогда не заходили в жилье.

Схватив с крючка возле двери кожух – даже не свой, а Капелицы – Младина кинулась наружу, к избе стрыя Вертяши. Избы городка были поставлены кругом, задней стороной к валу, дверями на небольшую внутреннюю площадь. Привлеченные необычным явлением, к избе старейшины собирались сперва дети, игравшие во дворе, а потом и женщины; Гостяй перешел к дедовой избе и там остался ждать, пока Лежень выйдет, а Младина позовет отца. Из избы Капелица возмущенно вопила: Младина ушла в ее кожухе и ей не в чем выйти; мать решительно советовала ей, во-первых, закрыть дверь и не студить избу, а во-вторых, надеть кожух Младины да идти. Разве не во что в доме одеться?

А Младине было не до того. И вчера, и сегодня ее мучила непонятная тревога, предчувствие каких-то нехороших новостей, хотя она понятия не имела, откуда все взялось.

Или нет… Имела. Это началось в Ладин день, на Овсеневой горе, когда сежане справляли проводы Марены.

Ты моя ли государыня,

Государыня Маренушка!

Ты куда да снаряжаешься?

Ты куда да сподобляешься?

Ты не в гости да не к праздничку,

А к Кощею на круты горы,

Во безвестную да сторонушку,

Во неузнанную да окраинку…

– причитали бабка Лебедица и Домобожица – две главные жрицы старой Марены.

Чучело Марены-Зимы трещало старой соломой в погребальном костре. Сежане были возбуждены и взбудоражены, особенно женщины, защищавшие перед сожжением чучело Зимы, и девушки, осаждавшие ледяную крепость, чтобы завладеть им. И хотя бабы и даже старухи бились отчаянно, никто из них не был огорчен поражением. Ведь теперь зиме конец, впереди весна – зеленая трава, чистое небо, яркое солнце, весенние игрища, хороводы, пляски, Ярилины дни, Купала, после которой число замужних женщин пополнится нынешними противницами уходящей зимы. Растрепанные, со сбившимися платками, из-под которых виднелись влажные пряди разлохмаченных волос, с остатками снега на кожухах, с румяными щеками – а иные и со зреющими синяками, оставшимся после сражения и града снежков, они еще не отдышались и поглядывали вокруг с торжеством и гордостью.

Народу собралось много. Толпа напирала, сжимала кольцо вокруг Марениной крады все теснее. Младина тогда отличилась в битве за чучело и стояла теперь в первых рядах возле костра, так близко, что жар пламени почти доставал до нее. Кто-то толкнул Младину в спину, и она оглянулась, нахмурившись – в костер ее, что ли, запихнуть хотят?

Толпа еще нажала, словно волна прошла по людскому морю за спиной; уже слышались недовольные и испуганные крики, нарушающие строй заклинаний. А Младину движение толпы выпихнуло вперед, так что она едва не ткнулась в спину Лебедицы, стоявшей почти вплотную к погребальному костру зимы. Девушка едва увернулась, чтобы не толкнуть бабку, которая водила перед огнем руками с длинными опущенными рукавами, и упала на колени.

От костра отлетел уголек и упал на подол Младининого кожуха; она торопливо смахнула его рукавицей и при этом невольно бросила взгляд на краду.

Чучело Мары было уже почти целиком охвачено огнем, только голова в темном погребальном платке еще уцелела. Во время обряда лицо богини закрывается покрывалом, чтобы очи Той, Что Владычествует в Смерти, не причинили вреда тем, кому еще не срок идти за ней. И сейчас это покрывало вдруг вспыхнуло; тонкая льняная ткань рассыпалась черным прахом, и в огненном обрамлении Младина вдруг увидела лицо богини с нарисованными углем черными очами.

Отшатнувшись и зажмурившись, Младина бросилась назад в толпу и нечеловеческим усилием втиснулась между чьими-то плечами, уцепилась за стрыя Радоту и пролезла ему за спину, не слушая возмущенных воплей вокруг. Оглядела вязаную рукавицу – нет, слава Макоши, не прожгла. Цел ли кожух?

Но подумала она об этом только по привычке. На самом деле сохранность праздничной сряды, в которую было вложено столько труда долгими зимними вечерами, сейчас занимала ее очень мало. Что-то с ней случилось; сердце билось, в душе кипело непонятное волнение, и в то же время казалось, что под ногами не земля, а зыбучие облака – можно оттолкнуться и полететь! Толпа сжимала ее со всех сторон, но Младина почти не ощущала давления – люди стали казаться ей каким-то неплотными, чуть ли не призрачными. Пожелай она – и сможет раздвинуть их одним движением, пройти сквозь них, как сквозь тени. Она стояла, прижав руки к груди, глядя перед собой, но почти ничего не видя. Вокруг нее двигались горы мрака, веяли неведомые неземные ветра; ей было тепло, она ощущала разом вялость и легкость, будто ей отказали все мышцы, но они больше и не нужны… Она знала, что стоит на вершине Овсеневой горы, среди людей родного сежанского племени, возле городка, где предки ее рода поселились лет двести назад, и в то же время ею прочно владело ощущение, что она находится на самом деле очень, очень далеко отсюда… Что здесь пребывает лишь ничтожно малая часть ее существа и это не имеет никакого значения, потому что на самом деле она столь огромна, что вся эта Овсенева гора, Сежа с ее многочисленными поселками, да и вся земля племени кривичей – лишь пыль по сравнению с ее величием…

– Младинка, ты что застыла? – Кто-то потеребил ее за плечо.

И странные ощущения схлынули. С усилием сосредоточившись, она обернулась и увидела девичье лицо – румяное от холода и движения, с нахмуренными светлыми бровями и криво повязанным платком, из-под которого виднелась нарядная тканка. Она точно знает эту девушку… очень хорошо знает, лучше некуда, но… Матушка Лада! Это же Веснояра, ее собственная родная старшая сестра. Опомнившись, Младина удивилась, как могла ее не узнать, что за заминка с ней случилась?

– Догорело уже, в обчину бегом, мать зовет! – Сестра потянула ее за руку. – Сейчас старики пойдут, а у нас хлеб не разложен, пиво не налито.

Да… После похорон Мары – братчина, надо идти накрывать на столы… Младина потерла лоб под платком и пошла за Весноярой, на ходу пытаясь понять, что же с ней такое было. Голова немного кружилась, но почти приятно.

За облаками пробивалось солнце – настоящее весеннее солнце, дышащее золотым теплым светом. Впереди ждет весна – ее шестнадцатая весна, последняя, как надеялась Младина, которую она проводит в девицах. Грядущей осенью она получит наконец поневу, а там, дай Макошь, выйдет замуж, получит свою «долю», выделенную богами для каждого.

Глубоко, всей грудью вдохнув пьянящий весенний воздух, Младина побежала догонять Веснояру. Ее словно нес и наполнял силой этот весенний ветер, полный запахом мокрой земли, который не портил даже привкус гари от сожженной соломы. Не успеешь оглянуться – сойдет снег, просохнет земля, над окрестными лесами повиснут дымные облака выжигаемых делянок, но и этот запах неотделим от радостей и надежд теплой поры. Море зимнего мрака позади, они уже здесь, светлые боги весны, и каждый из смертных, ощущая их в себе, обращается к делу роста, расцвета и продолжения рода. А значит – становится богом…

И с тех пор уже не раз, обычно утром или вечером, на грани сна и яви, на Младину накатывало то же странное ощущение: будто весь мир вокруг – лишь зыбкий туман, серо-бурый и густой, зато она сама – огромная и сильная, как гора. Под ногами у нее бушевало пламя, но не жгло, а удивительным образом служило опорой, а еще ниже была черная бездна, но тоже не пугала… Опираясь на бездну, она смотрела вверх и видела там сияющий солнечный свет; в полусне ее наполняло ощущение радостного ожидания, нетерпеливого стремления вперед, к весне… И лишь совсем проснувшись, она ощущала страх перед тем, что возникло в ней и искало выхода. Но поделиться с кем-то она даже не пыталась, не представляя, какими словами можно это описать. Мало ли чего приснится? Посмеются, скажут, замуж девке невтерпеж, да и все.

***

Понимая, что «зимний волк» в избу не зайдет, дед Лежень сам вышел на двор к собственному внуку. В нем хорошо была видна заломовская порода: густая седая борода, прежде рыжевато-русая, такая же, какую сейчас носили четверо его сыновей, голубые глаза, прямые крупные черты лица. Как почти все Заломичи, он был рослым, крепким, на плечи накинул кожух из черной овчины, которую опять же по обычаю носили здесь все. Заломичи шили зимнюю одежду из шкур черных овец: считалось, что в них теплее.

Благодаря тому, что беседа проходила во дворе перед избой старейшины, ее слышали сразу все, кто был в это время дома.

– Леденичи Суровцеву делянку рубят! – сразу доложил едва отдышавшийся Гостяй. – Я сам видел!

– Не может быть! – изумился Лежень, и по толпе родичей пробежал ропот. – Ты чего-то напутал!

– Нет! – Гостяй мотнул головой. – Я и раньше видел, где они место пометили. А сейчас Леденичи там все вырубили, до самого оврага.

Лежень в удивлении повернулся к Путиму, который недавно был в тех краях, будто ожидая от него разъяснений. Путим хмурился. Он сам был при этом, когда Хотиловичи прошлым летом выбрали новый участок под будущую жарынь и пометили его знаками на четырех березах. Перед уничтожением у леса следовало попросить прощения, угостить его и задобрить: приносили жертвы Лесному Хозяину, а четырем межевым березам по углам – особенно, прося не гневаться, защитить и помочь будущему урожаю. Тронуть участок, уже помеченный чужими знаками, было все равно что украсть. А такое для старинного рода, пользующегося уважением и связанному родством с остальными, было делом совершенно невозможным.

– Сам я видел, – добавил Гостяй. – Мы там были неподалеку, топоры услыхали. Пошли посмотреть. А Травень говорит: беги к своим, Гостяйка, упреди.

– Хотиловичам сказали?

– К ним сам Травень пошел.

– Что же они не услыхали? – спросила Муравица.

– Далеко уже делянку выбрали от жилья, – покачал головой Путим. – От веси не слыхать. Но коли правда… что будем делать, отец?

– Старейшин созывать да разбирать дело. – Дед нахмурился. – Нет такого закону, чтобы чужую делянку рубить. Что же, Леденичи стыд и совесть потеряли – на чужой каравай рот разинули?

Стоя в толпе женщин, Веснояра слышала этот разговор. «Но если Леденичи не будут к вам свататься, ты ведь пойдешь за меня?» – всплыли в памяти слова Травеня. Как быстра бывает мысль, когда речь идет о делах, важных для сердца; родичи еще не уразумели толком, как такое могло выйти, а Веснояра уже сообразила, чем новость может обернуться для нее. Если Леденичи действительно вырубают делянку, помеченную Хотиловичами, то Заломичи, конечно, не останутся равнодушны к такой обиде, нанесенной их ближайшей родне. С Леденичами не миновать ссоры, а то и настоящей вражды… какое тогда уж сватовство? И все назначенные для них невесты останутся свободными для кого-то другого… И ей вдруг так захотелось, чтобы Гостяева новость оказалась правдой, что она даже испугалась. Вот ведь дура! Радуется, что ближней родне нанесена такая обида, что собственный отец, дед и прочие близкие будут втянуты в долгую свару. И все ради того, чтобы ей идти не за Вышеньку Красинегова, а за Травеня…

Веснояра опустила глаза, испугавшись, что кто-нибудь угадает ее мысли.

В недоумении Заломичи оставались недолго: уже через два дня к ним явился Углян, младший сын покойного Хотилы, и подтвердил, что все правда: помеченную ими делянку вырубили мужики Леденичей, да еще прихватили большой кусок леса, на который Хотиловичи пока не предъявляли прав, потому что у них не хватило бы рук его обработать. Стука топоров они поначалу не слышали, поскольку новая делянка располагалась довольно далеко от жилья: за пятнадцать лет все подходящие участки поблизости были уже вырублены, но еще не успели вновь покрыться лесом. Услышали, когда явились сюда сами с той же целью. Возле вырубки собрались чуть ли не оба рода целиком: кроме мужчин, в сведении леса принимают участие все, кроме совсем маленьких детей, даже глубокие старики, которые иной раз именно там находят свою смерть, не успев увернуться из-под падающего ствола. Мужчины рубят и разделывают деревья, женщины и подростки перетаскивают на места будущих кострищ кусты, ветки, обрубки полегче и тонкие стволы, короче, что по силам. Работа эта занимает не один день, поэтому и приезжают основательно, ставят шалаши, посылают мальчишек удить рыбу, бабки варят уху на кострах…

Появлению Суровца с родом Леденичи во главе с Красинегом сильно удивились, потому что, по их словам, никаких межевых знаков на деревьях не видели. Возмущенный такой бессовестной ложью, Суровец повел их к известному месту, но среди множества сваленных стволов не нашел той березы, на которой в Перунов день лично вырубил свой родовой знак. Сколько ни ворошили мужики стволы и ветви, покрытые первыми нежными листочками, затеса не нашли. Пошли искать другие – с тем же неуспехом, и лишь на одном углу участка, возле оврага, Суровец обнаружил пень. В этом краю береза росла только одна: дальше начинался сосняк, поэтому туда рубщики не пошли – пал из-под сосны дает урожай куда хуже, чем из-под березняка.

– Вот тут была береза и знак на ней был, чурами клянусь! – восклицал Суровец. – Кривовата была малость, да в этом конце другой не сыскать, одна только береза и выросла.

Его братья и сыновья удрученно кивали, а Леденичи хмурились и разводил руками. И в этом конце поиски ствола ничего не дали, хотя братья Хотиловичи облазили весь овраг.

Осмотр пня показал, что срублена береза не вчера и не третьего дня, а еще зимой, пока дерево спало. Поискав еще раз, нашли три пня такого же возраста. Но это, опять же, ничего не доказывало. Знаков нет, а стало быть, Леденичи имели право вырубить якобы ничейную делянку.

– Пень – он и есть пень, его не спросишь, а знак-то где? – восклицал Красинег, разводя руками, в одной из которых был зажат топор.

– Можно и пень спросить! – быстро вставил Углян, пока Суровец только возмущенно открыл рот. – Моя мать может спросить пень!

Все взгляды обратились на него, в глазах родичей засветилась надежда. Угляну явилась верная мысль: его мать, волхвита, могла разговаривать с деревьями.

– Поезжай-ка за ней! – кивнул Суровец. – Коли пришла такая нужда, и с пнем поговоришь!

Оба рода остались возле спорной вырубки, а Углян в челноке как мог быстро пустился к устью Сежи, где его мать жила в избушке в лесу, поодаль от старой веси Заломичей. По дороге Углян завернул и к ним, чтобы ввести ближайшую родню в суть дела. Это был молодой мужик, лет двадцать пяти, высокий, как сама Углянка, такой же чернобровый. Сам он был давно женат, имел шестерых подрастающих детей, отличался рассудительностью и пользовался уважением в роду.

Забрав Углянку, он снова завернул к Заломичам: мать велела взять взаймы курицу. Вместе с ними снова поехали Путим и братанич Ярко. Женщины остались в тревоге дожидаться новостей. Споры из-за лесных делянок время от времени случались. Под пал годится не всякий лес: сосновый бор пригоден мало, ведь хвоя, сыплющаяся на песчаную почву, почти ее не удобряет, и урожай с такого пала будет низким, едва оправдает обилие тяжелой и грязной работы. Зато еловые боры, где встречаются березы и осины, либо березняк, ценится выше: там и почва лучше, и перегноя больше, и в удачный год можно собрать зерна в сорок, семьдесят, а то и девяносто раз больше, чем было посеяно! Такой пал обеспечивает род хлебом на несколько лет, что и хорошо, ибо на следующий год урожай с того же участка сильно падает, дает лишь в двадцать-тридцать раз больше посеянного, а потом земля и вовсе истощается. Всем были известны рассказы о многолетней родовой вражде, возникшей из-за дележа участка, и нередко бывало, что не только отдельные люди гибли в ходе этой вражды, но и целые роды исчезали с белого света. Столкнись тут чужие, дело быстро дошло бы до побоища, но Заломичи и Леденичи жили по соседству поколениями, хорошо знали друг друга и в наступившем году собирались обмениваться невестами!

Три дня ждали Углянку; все ходили злые, настороженные, тревожно и враждебно поглядывая друг на друга. Все понимали, что уходит время, такое дорогое в эту пору: пал есть пал, но кроме него надо обрабатывать и старые участки. Приближалось время, когда прошлогодние палы пора распахивать и засевать, и в случае затяжки дела оба рода могли остаться без хлеба вообще.

Наконец Углян привез свою мать-волхвиту. Это была высокая, худая, будто высохшая женщина, однако из-под морщин еще проглядывали остатки давней красоты, и по-прежнему на увядшем бледном лице выделялись угольно-черные брови. Вид у нее всегда был отстраненный, будто ничто на белом свете ее уже не волновало, держалась она просто, говорила мало.

Суровец проводил ее к пню, оставшемуся от березы, на котором сделал когда-то затес со своим родовым знаком. Углянка походила вокруг пня, потом знаком велела подать курицу и взялась за нож на поясе. Положив хлопающую крыльями птицу на пень, Углянка ловко отрезала ей голову, обрызгала кровью пень и землю вокруг, закрыла глаза и принялась бормотать. Народ к тому времени уже отодвинулся подальше, так, чтобы только видеть происходящее: никому не хотелось оказаться рядом, когда на запах свежей крови слетятся призываемые духи. Обладавшие острым зрением видели, что призыв не остался напрасным: не открывая глаз, Углянка разговаривала с кем-то, умолкала, слушая ответы, слегка кланялась, будто упрашивая, хмурилась, спорила, убеждала… Потом сделала знак, отсылающий неведомых собеседников и затворяющий за ними дверь Навьего мира. Открыв глаза, она так и осталась сидеть на поваленном бревне, опираясь подбородком о сложенные ладони и в задумчивости глядя куда-то в полупрозрачную зелень весеннего леса.

– Ну, что там? – Суровец первым решился приблизиться, за ним шел Красинег, отставая на пару шагов.

– Пришли ко мне духи берез, но говорить не захотели. – Углянка качнула головой, не глядя на мужчин. – Сказали… они мертвы, а у меня нет власти с мертвых ответа спрашивать.

– У кого же есть? – воскликнул Красинег.

– Спросила я об этом, и сказали мне духи мертвых берез: есть здесь человек посильнее меня, и ему дана власть с мертвыми говорить. Только перед ним и позволено им ответ держать.

– Посильнее? – Оба старейшины в недоумении переглянулись. – Это кто же?

Жертвы за свои роды и волости приносили они сами, а иных волхвов, кроме Угляны, тут не водилось со времен давно сгинувшего Паморока.

– Недавно этот человек появился.

– Недавно? Кто это?

– Я не знаю. Не открыли мне имени его духи берез. Обещали только, что сам скажется, как время его придет.

– Но мы столько ждать не можем! – сказал Суровец, раздосадованный тем, что средство, на которое так надеялись, почти ничего не дало. – Нам без этого хлеба жить нечем будет, детей кормить.

– У меня тоже люди в роду, – хмурясь, отозвался Красинег. – Коли так, давай старейшин собирать, послушаем, что люди скажут.

– И без того на днях соберутся, Ярила Молодой уже на пороге.

– Вот пусть и рассудят нас с тобой. От пней толку мало, может, поумнее головы найдутся.

***

Новости скоро стали известны жителям всей сежанской волости: вот-вот должен был наступить Ярила Молодой, весенний праздник, после которого зима окончательно уступает место лету. Старики и молодежь съезжались к Овсеневой горе на праздник, и в избах Заломичей было полным-полно набито гостей, главным образом дальних родичей. Теперь все в увлечении обсуждали дело, вспоминали схожие случаи, перечисляли рода, сгинувшие после подобных распрей, даже песни пели о том, как спорная жарынь была засеяна не рожью и просом, а костьми человеческими, не дожем была полита, а горячей кровью, не жито изобильное взошло на ней, а горе-злосчастие, и не с девами красными добры молодцы свадьбы справили, а с Мареной, Черной Невестой. Бабки и тетки уже принялись понемногу причитать над девушками: куда их девать, кому отдавать, если рассорятся сейчас Хотиловичи с Леденичами? Весь порядок обмена невестами на Сеже будет нарушен.

– Наши девки без женихов не останутся! – уверяла Муравица, бойкая и решительная баба. – Наши девки дороги, только свистнем, и женихов налетит, будто мурашей.

Но на самом деле все было не так уж и хорошо. Под угрозой оказался не только урожай и хлеб на ближайшие годы, но нечто гораздо более важное: слава обоих родов. Старики и мужчины собирались в обчинах святилища обсудить дело и сходились на том, что разобрать его будет не просто.

– Межевой знак! – говорил Красинег, приехавший сюда в числе первых. – Может, и был знак, да кто его видел? Когда мы пришли, никаких знаков не было, а пень он и есть пень, мало ли, кто зачем срубил! А раз не было знака – стало быть, свободная делянка, бери кто хочешь. Я первый взял, стало быть, моя земля теперь! Как по дедовым заветам: где твой топор ходил, то твое!

– Что же ты, говоришь, и не было знаков, а Хотиловичи после придумали? – прищурился Боян, старейшина Бебряков.

– Как Хотиловичи, не знаю, а… могли и придумать, – хмуро отозвался Красинег. – Но я себя позорить не позволю, будто я чужие березы межевые сам срубил и сказал, будто так и было! Никогда про Леденичей не было разговору, будто мы на чужое поперек обычая позарились!

Добрая слава являлась не менее важным достоянием рода, чем удобные для обработки делянки. Если межевые знаки были, а Леденичи уничтожили их – это давало повод обвинить их в воровстве, посягательстве на чужие угодья. Если подобное допускать, жизнь превратится в цепь кровавых свар и постоянное взаимоистребление. Если же межевых знаков не было, а Хотиловичи придумали их, чтобы воспользоваться вырубленной чужими руками делянкой – это напрасное обвинение, урон чести. С запятнанными воровством или иным бесчестьем никто не захочет родниться, девок не возьмут замуж, как бы красивы и рукодельны они ни были, парням никто не даст жен, нового поколения не будет, и род вымрет, не оставив по себе следа. Либо ему придется бросать расчищенные угодья, насиженные места и дедовы могилы, уходить очень далеко, в края незнаемые, а как там будет – неизвестно. Ни Леденичи, ни Хотиловичи не желали себе такой судьбы. Доказать свою правоту было их долгом перед предками, которые оставили им дар жизни, и потомками, которым ныне живущие обязаны были его передать. Ради этого любой готов был совершить что угодно и отдать все, что есть, не жалея самой жизни.

Слушая разговоры об этом, Младина то холодела от ужаса, то не верила, что все это может коснуться ее самой. Сестры болтали целыми днями, то взывали к Ладе и просили чуров о защите, то принимались плакать и причитать по загубленной судьбе, орошая обильными слезами заготовленное приданое. Чтобы не слышать этого, Младина часто уходила в ближнюю рощу, садилась там на поваленное бревно и подолгу вслушивалась в шум ветра. Почему-то сейчас, на шестнадцатой весне, он волновал ее как никогда раньше. Встав под березой, она смотрела вверх, прижавшись спиной и затылком к стволу, и взнесенные ввысь полуодетые березовые ветви казались дверями, за которыми ждет ее голубая небесная страна. А потом она закрывала глаза и будто сливалась с березой: тело ее врастало в белый ствол, руки становились ветвями, волосы – свежей зеленой листвой, вместо крови по жилам струился березовый сок, который после голодной зимы лечит от всех весенних хворей, а ноги уходили в неизведанные глуби земли и оттуда питались невероятной, невообразимой силой. Само существо ее вдруг начинало течь в разных направлениях: и вверх, и вниз, границы тела исчезали, растворялись, дух свободно растекался по Всемирью… Внизу была тьма, но она не пугала, казалась чем-то родным, теплым, а главное, могучим, питающим; наверху был свет, и ее неудержимо тянуло к нему. Там был жар, небесный огонь, к которому ее томительно влекло; опираясь на нижнюю тьму, она стремилась к небесному свету, тянулась, напрягая все свои новые силы, росла снизу вверх, будто мировое дерево… Но что-то не пускало ее, чего-то не хватало, и это наполняло досадой. Однако даже к этой досаде был подмешан некий веселый задор, ожидание, надежда: пусть не сегодня, пусть чуть позже, но она дотянется, достанет, и тогда…

Что тогда будет, Маладина не знала, но, в конце концов открыв глаза, сама себя не узнавала и не понимала. Очнувшись, она в изнеможении падала на прохладную весеннюю землю, едва прикрытую первой травой: эти полеты утомляли и одновременно наполняли силой; можно сказать, что ей не хватало сил, чтобы вместить и вынести свои новые силы. Ее охватывал то жар, то озноб, давила усталость и притом возбуждение, и она уже другими, обычными человеческими глазами смотрела в небо, пытаясь понять, что же так тянет ее туда. Казалось, там, за облаками, ждет ее кто-то, с кем она очень хочет свидеться, невыносимо хочет. И он придет, она знала, все существо ее томилось ожиданием встречи, но она понятия не имела, кто же это должен быть.

Опустив глаза, Младина осматривала рощу, будто ждала, что из-за белых стволов сейчас покажется тот, кого она ждет, но сама не знал, кто же это. И собственное тело казалось ей чужим, слишком маленьким, слишком тесным. Ее считали красивой, хотя на родную сестру Веснояру Младина совершенно не походила: была не высока, даже ниже среднего женского роста, черты скорее милые, чем правильные. Но в целом мягкий и немного вздернутый нос, алые, припухлые губы, голубые глаза, темные брови притягивали взгляд, делали лицо ярким и привлекательным. Русые волосы, густые, падающие красивыми волнами, будто у русалки, румянец, гибкость и ловкость, ощущение здоровья и изобилия жизненных сил, которыми дышал весь ее облик, и правда делали ее весьма завидной невестой, а налитая пышная грудь и довольно широкие бедра обещали плодовитую мать. Девушка смелая и бойкая, Младина мало в чем отставала от Веснояры. У нее была привычка смотреть исподлобья, отчего у нее делался мрачный вид и бабка по матери прозвала с детства Угрюмкой, но стоило ей улыбнуться, как ощущение мрачности сменялось задором и весельем. По хозяйству она была ловка и сметлива, и мать радовалась, что, став хозяйкой в роду Леденичей, вторая дочь не опозорит предков.

Но здесь, в роще, Младина не думала о распре, которая грозила лишить ее будущего и загубить род. Ее тянуло куда-то настолько далеко, что вся сежанская волость оттуда казалась маленькой и неважной. Неужели так всегда бывает, когда взрослеешь? Девичья тоска одолевает?

Она часто думала о празднике Ярилы Молодого. Кроме прочего, в этот день Велес замыкает пасть лесным волкам, запрещая им трогать людей и скот, а «зимние волки» возвращаются к своим родам и принимают человеческий облик. Для тех из них, кто осенью женится, это «превращение» будет уже навсегда. Может быть, ее нетерпеливое ожидание связано с женихом, который вернется из леса и осенью приедет за ней? Кто это? Когда она перебирала мысленно известных ей парней из Леденичей или других родов, никто из них не походил на того загадочного незнакомца, который мог избавить ее от этого томления. Младине нравился Вышезар, сын Красинега, самый видный из леденических парней, да и среди его братьев было на кого посмотреть. Может быть, когда она увидит их, у ее томления появится ясная причина и цель? Наверное, тогда ей станет легче. Останется лишь дождаться осени, там и до свадебного каравая рукой подать.

– И как ты, Младинка, не боишься одна в лес ходить? – как-то по возвращении сказала ей бабка Лебедица. – Вон чего люди рассказывают, и дома сидя страху натерпишься!

– Это по оборотня, да? – подхватила Домашка.

– Какого оборотня?

– А ты и не слышала! – Сестра округлила глаза. – По всей волости уже разговор идет. Оборотень у нас объявился по весне ужасный!

– Какой оборотень! – возразила Муравица. – Не болтайте зря, беду накличете.

– Но Угляна же сказала…

– Угляна сказала, что колдун объявился новый! – вставила Кукушка, третья сноха, жена Путимова брата Еловца.

Поскольку братья обычно берут невест в одном роду, то и Кукушка приходилась двоюродной сестрой Младининой матери. В роду мужа невесток зовут по имени их рода, поэтому жены и Путима, и Коряги, и Еловца с Бродилой, и Комеля, троюродного их брата, были все Бебреницы: одна Путимова, другая Корягина и так далее. У многих в мужнином роду появлялись новые прозвища: жена Путима с девичества отличалась красивым голосом и искусно пела, за что ее прозвали Соловушкой, а сестра ее, любительница болтать без умолку, звалась Кукушкой.

– Такой сильный волхвит, что все духи живые и мертвые ему повинуются! – упоенно трещала она, вытаращив глаза. – Береза срубленная с Углянкой не захотела говорить, а пообещала ему одному все дело раскрыть!

– Откуда же он взялся? – изумилась Младина.

– Пришел из лесов дремучих!

– Зачем?

– А кто же его знает? Сотворит, люди говорят, великие чудеса, только неведомо, на добро они нам будут или на худо.

– Оборотень это! – твердила бабка Лебедица. – А вы не знаете, как и не говорите! Откуда тут взяться волхвиту чужому?

– А оборотню откуда взяться?

– А вот есть откуда! Князь Волков, над всеми волками старший, зимой по лесу белым волком бегает, а на лето из лесов выходит, будто человек. Это он и есть! В наших краях он объявился, тут будет лето летовать.

– Это не Князь Волков! – заслышав бабий разговор, рядом остановился стрый Бродила. – Это Одинец, самый старший над всеми «зимними волками», что и летом в лесу живет. Он «отреченный волк», зверь в облике человеческом, хотя родился человеком.

– Так он разве не оборотень?

– Оборотень, да еще какой сильный! Людей в волков одним взглядом обращать может!

– Ну вот. А я про что говорю! Не ходите, девки, в лес, а то повстречаете его, в волчиц превратитесь, будете потом волчат рожать всю жизнь!

– Да откуда это все? – недоумевала Младина, устрашенная и запутанная этим противоречивыми слухами.

– Так Углянка же сказала! И сорок человек слышали, что Хотиловичи наши, что Леденичи, любой подтвердит!

Оборотень, белый Князь Волков, волхвит какой-то неведомый, Одинец… Как ни пугающе это все звучало, Младина почему-то не верила, что эти ужасы ей угрожают и что неведомое чудовище может поджидать в хорошо знакомой роще. Но если все-таки поджидает, то с ним нужно будет обойтись вежливо и просить пожаловать на Овсеневу гору, чтобы помочь в разборе дела о вырубке, коли уж единственный настоящий послух тут – дух срубленной межевой березы… Младина не знала, смеяться или плакать, хотя, по сути говоря, все это было не ее девичьего ума дело.

И однажды это пришло ей в голову, когда она сама не знала, а есть ли у нее вообще голова. Стоя возле березы и погружаясь мысленно в неоглядную тьму под тонкой коркой земли, Младина вдруг невольно подняла веки… То, что она увидела, сильно отличалось от того, что она привыкла видеть, но это ее не потрясло и не напугало, потому что сама она была совсем не такой, какой привыкла быть. Светлая березовая роща перед ее глазами была словно подернута сероватой дымкой, более тонкой и прозрачной, но при этом более осязаемой, чем обычный древесный дым. Каждый предмет – деревья, пни, поваленные стволы, кусты, муравьиные кучи, ветки, коряги – стал прозрачным, в нем обнаружилась внутренняя суть, его дух. Но часть из предметов была закрыта для Младины, а часть мерцала призрачным голубоватым светом, и эти вещи она видела насквозь. Она еще не поняла, что видит именно мертвые вещи – поваленные стволы, пни от срубленных деревьев, сухие сучья, – но осознала, что может говорить с этим мерцающим голубоватым огоньком внутри них. Мертвый дух срубленной березы… говорить… разве это трудно? Это очень легко… Она бросила мысленный взгляд через рощу и ухватила мерцающий огонек где-то вдали; даже не успела задуматься о том, что нужные ей березы росли за целый день пути отсюда и увидеть их, да еще через лес, никак невозможно. Мысленно она потянулась к ним, уже почти коснулась…

И вдруг мощный удар потряс все ее существо, так что Младина разом очнулась и пришла в себя; хорошо, что она успела безотчетно уцепиться обеими руками за ствол березы, иначе могла бы не устоять на ногах. Серая дымка исчезла, деревья приняли обычный вид, но перед глазами все плыло, мерцали белые и голубые огоньки, будто звезды, прячущиеся в листве и дразнящие. Цепляясь за березу, снова привыкая к маленькому и тесному телу, она подняла голову. Сильные порывы ветра раскачивали верхушки берез, по небу быстро тянулись темно-серые облака, и за ними ощущалось какое-то мощное движение. Да, с утра погода портилась, говорили, что будет дождь.

Не просто дождь – гроза! Буря, первая буря этой весны! Младина вдруг поняла это так ясно, будто у нее на глазах Перун седлал своего вороного коня-тучу… И при мысли об этом Младину вдруг наполнило ликование, будто она дождалась того, к чему стремилась все это время. Крепче держась за березу, словно порывы ветра могли унести ее, она вглядывалась в небо и ждала.

И порывы ветра, будто отвечая ее нетерпению, стремительно усилились; шум оглушал, гибкие стволы берез гнулись чуть ли не до земли, хлестали ветвями траву и друг друга, будто дрались; хорошо, что береза, под которой притаилась Младина, была довольно толстой и прикрывала ее. Платок свалился с головы на шею, ветер трепал и рвал косу Младины, как ветви вокруг, но ей не было страшно посреди этого сражения стихий, наоборот, все существо ее наполняли задор и ликование. Что-то огромное, мощное, горячее приближалось исполинскими шагами, от этих шагов колебались облака, прогибаясь под тяжелой поступью…

– Где же ты! – вдруг вырвалось у Младины, и она закричала, глядя вверх сквозь дико пляшущие ветви. Это кричало то, что давно зрело в ней, и у слабой человеческой оболочки больше не было сил удержать это нечто внутри. – Я жду тебя! Я давно жду тебя, я хочу тебя видеть, появись же наконец! Приди, Перун! Приди!

Она сама оглохла от своего отчаянного вопля, так ладно вливавшегося в шум ветра и ветвей, будто все они тысячей голосов подхватывают и усиливают ее призыв. И вот призываемый откликнулся: в гуще темных туч сверкнула золотая молния, будто скользнул между ними Огненный Змей, и небеса потряс громовой удар. И одновременно с эти Младина увидела лицо: сияющее, как солнце, одетое живым пламенем волос и бороды, оно заполонило чуть ли не полнеба и смотрело на нее сверху, улыбаясь…

Только миг продолжалось видение, и можно было бы подумать, что оно померещилось ей, ослепленной блеском первой молнии, но Младина не могла думать ни о чем: она кричала, вопила, будто дикая нечисть, сама себя не слыша и не ощущая, что делает. Это был он, тот, которого она ждала, и все ее существо стремилось к нему. Обезумевший взор ее не отрывался от туч, и ей совсем не мешали бьющие по глазам растрепавшиеся волосы; вся она была сосредоточена на желании снова увидеть молнию. По жилам текло пламя, бил горячий озноб, охватило томление, смешанное с блаженством.

Грохнуло еще раз, опять небесное пламя опалило и согрело ее, и впервые она ощутила облегчение, будто с души и тела упал тяжкий груз. Чьей души? Чьего тела? Кем она была сейчас? Она не знала, да и не задавалась этими вопросами. Хлынул дождь, холодные капли застучали по кронам берез, быстро просочились сквозь не густую еще весеннюю листву, полились на лицо и руки Младины, остужая горячую кожу. Дикое возбуждение схлынуло; прижавшись к березе, она застыла с закрытыми глазами, стараясь перевести дух. Внутри ее словно передвигались горы; там бродили какие-то огромные силы, стараясь уместиться и устроиться, приспособиться к своему новому обиталищу и приспособить его к себе. Сама себе она казалась то маленькой, слабой, хрупкой, будто крылатое семечко березы, а то огромной и могучей, как сама земля. Под ногами зияла черная бедна, и она стояла по колено в этой бездне, но одновременно ее крошечные ноги в старых черевьях покоились на тонюсенькой корочке почвы, покрытой прошлогодней и новой травой вперемешку. Толстая береза, на которую Младина опиралась, была жалкой былинкой, и удивительно, как она не ломалась под этой огромной тяжестью. Все кружилось, все плыло.

Младина не знала, как долго стояла так; очнувшись, она обнаружила, что совершенно вымокла под дождем, хотя буря уже прекратилась. Прямо перед ней лежал ствол сломанной березы с еще свежими мокрыми листьями; ее сломало во время бури, но Младина не слышала треска и шума, не заметила падения дерева, которое рухнуло в нескольких шагах от нее.

И рядом со стволом кто-то стоял. Младина вздрогнула поначалу от неожиданности, потом в голове будто что-то передвинулось, и все стало ясно. Перед ней, грустный и поникший, стоял дух сломанной березы.

– Погубил меня Перун-батюшка, затоптал, по первости погулять выйдя, – долетел до сознания жалобный и горестный вздох. – Не красоваться мне больше листвой зеленой, не плясать в кругу сестер моих, не украшаться венками. Стоптал Конь-Огонь мое тело белое, рухнули мои косынькие зеленые на траву-мураву, прилегли к матери сырой земле. Прими меня, матушка, в руки твои, во власть твою отдаюсь отныне…

– Приди, – равнодушно сказал кто-то внутри Младины, и она, повинуясь чужой воле, протянула руку.

Светлое облачко подалось к ней, втянулось в пальцы, скользнуло по жилам в ноги, а из них – в землю и в ту темную глубину, будто между всем этим не было ни малейших препятствий. Младина откуда-то знала, что нужно делать, хотя делать ей, собственно, ничего не пришлось. Все свершилось как-то само собой, и это было правильно. Лишь легкая прохлада пробежала по жилам, и вот уж Младина со страхом смотрит на упавший ствол – ведь ее могло придавить насмерть или покалечить, пока она стояла тут и грезила, ничего не замечая вокруг.

– Что со мной такое? – вслух спросила она, с трудом оторвалась от березы, будто срослась с ней за это время, и села на свежий ствол возле самого слома, где не было ветвей. – С ума я схожу, что ли? Или уже сошла? Что я тут делаю?

Она огляделась, будто надеялась, что кто-то даст ей ответ, но вокруг никого не было. Березы, земля, трава, кусты, бурелом – все как всегда, она с трудом вспоминала, что видела это все как-то иначе, даже говорила с кем-то… или пыталась говорить… или нечто говорило с ней. Она сидела не шевелясь, едва понимая, кто она такая и где находится, хотя бы в каком из миров. Ей не удавалось вытащить из памяти, как ее зовут и из какого она рода. Но те ощущения черной бездны и огромной силы тоже помнились очень смутно, как нечто чужое и отдаленное.

– Младинка! – раздалось вдруг среди деревьев, и она вскинула голову.

Накатило облегчение. Младина – вот как ее зовут. А этот рослый человек с золотистой бородой, в «серяке», как называют кожух из серого сукна, – ее родной отец, Путим Леженевич из рода Заломичей.

– Мать послал искать тебя, – говорил он, приближаясь к девушке. – Ты чего сидишь-то? Промокла вся! – Путим с облегчением обнял дочь. – Чего домой не идешь?

– Я… грозы забоялась. – С трудом Младина нашла хоть какой-то ответ, но ей стало легче, когда она ощутила рядом хорошо знакомого человека и почувствовала его тепло. Вернулись обычные ощущения человеческого тела, она осознала, что устала и сильно озябла в мокрой одежде – даже суконную шушку пробило насквозь, хотя обычно она не скоро промокает. – Как буря разыгралась, мне страшно через рощу идти стало, я тут, у березки, приладилась, думаю, авось ее не сломит и меня убережет.

– А мать хватилась: все дома, а тебя нет, Ярко видел, как ты к роще пошла, ну, она и всполошилась, как бы тебя деревом не придавило. Аж во дворе слышно было, какой тут треск стоял.

– Да, повалило… вон. – Младина показала на свежесломанную березу.

– А еще бабы болтают про оборотня какого-то, вот мать и всполошилась.

– Нет тут никакого оборотня! – вырвалось у Младины. Почему-то она была уверена, что почуяла бы любого оборотня даже издали.

– И я думаю, что нет, но бабам разве втолкуешь? Им бы только языками трепать, страху на себя нагонять, будто других забот не хватает. Еще непонятно, что с жарынью той будет, а им подавай оборотня!

И тем не менее, даже когда они уже пошли обратно, Младине не удавалось прийти в себя окончательно и забыть те странные чувства и ощущения, пережитые во время бури. Даже собственное имя, о котором ей напомнил отец, казалось странным.

– Батя, а почему меня так назвали? – вдруг спросила она уже возле опушки. – Я не слыхала никогда, разве у нас кого-то из старых бабок звали Младиной?

– Н-нет, никого. – Путим ответил с запинкой, нахмурился, будто сам удивился.

– Значит, я в роду первая Младина?

– Выходит, так…

И мальчики, и девочки часто получали имена предков, которые в них вновь вернулись в белый свет. Многих называли в честь рода матери, и по именам сыновей легко было установить, с кем из соседей они в родстве. Бебреница, Лебедица, Домашка, Домославица, Рудяница, Милавец, Благовец – эти и многие другие были обязаны своими именами родовым прозвищам матерей и более отдаленных предков. Но ни в каких родовых преданиях Младина никогда не встречала своего имени.

– Кто же меня так назвал?

– Углянка, – усмехнулся Путим. – Она сказала, что имя тебе будет Младина. Ну, мы и согласились. Хорошее имя. Тогда как раз молодильник-трава цвела повсюду… Как сейчас вот.

Он кивнул на белые цветы, в ряд, будто ожерелье на нитке, висящие на тоненьком стебельке, выгнутом, точно коромысло. На полянах их в эту пору было множество – ровно градом засыпало, в воздухе носился чарующий запах, сладкий и свежий.

– Но почему… – начала было Младина и запнулась.

Она хотела спросить, почему это имя ей выбирала волхвита, а не Путим, Лежень или бабка Лебедица. Угляна тоже им родня, но не настолько близкая…

– Да очень просто! – Отец прервал ее мысль и не дал додумать до конца. – По весне у матери дети родились, что ни весна, то родины. Старшая вслед за велик-днем Ярилы Молодого родилась – вот и Веснояра. Третья в капельник, потому Капелица, четвертая, когда трава первая полезла, вот и Травушка. А ты в пору, когда молодильник цвел, потому и Младина. Вот и вся мудрость!

Он потрепал дочь по плечу, смеясь над ее хмурым лицом, и Младина попыталась улыбнуться. В самом деле, все очень просто.

И все-таки даже отцу она не могла рассказать, что с ней творится, попросить совета. Она доверяла ему, почитала и любила, верила, что отец убережет ее от любых бед, но при мысли о том, чтобы с ним поговорить о минувшем, в голове становилось пусто, будто она забывала разом все слова. Как об этом говорить? Нет таких слов!

И чем ближе они подходили к дому, тем яснее ей становилось: об этом лучше молчать. Видно, от запаха молодильника у нее в голове помутилось. Да и замуж пора. Выйдет замуж, не до пустых мечтаний будет. А пойдет слух, что ей духи являются – никто не возьмет, все сторониться будут, как Угляны. Останется в лес идти…

Глава 3

Но не только Младина с радостью встретила первую грозу, как ясный знак, что Перун окончательно сбросил оковы зимнего сна и вернулся в мир. Ждали этого знака и люди в избах, и «зимние волки» в лесу, ибо теперь им была открыта дорога назад, в человеческий дом, к родичам и невестам.

На следующий день, еще до зари, над лесом разнесся волчий вой. Разбуженные им – на самом деле большинство, едва сдерживая нетерпение, не спали почти всю эту весеннюю ночь – «зимние волки» вскакивали с полатей и подстилок, торопились наружу. Зиму они проводили в нескольких земляных избах, запрятанных в лесной глухомани; избы стояли по кругу, а между ними оставалась довольно широкая площадка, посередине которой возвышался идол Велеса, потемневший за множество лет под открытым небом – в толстом дубовом бревне были грубо намечены очертания лица и бороды. К нему была прислонена рогатина на толстом древке.

Перед идолом стояло некое существо – на двух ногах, как человек, но покрытый волчьей шкурой, с мордой, закрывающей лицо. Он выл, неотличимо от настоящего волка, низко и протяжно. Заскрипели двери, на поляне показались «молодые волки» – парни от тринадцати до восемнадцати лет, прожившие здесь всю долгую зиму от Ярилы Осеннего. Сегодня им пришла пора возвращаться в человеческий мир – кому-то на полгода, до новой зимы, а кому-то навсегда: те, кто повзрослел и заслужил право жениться, в лес больше не пойдут. Иные, кто постарше и поудачливее, тоже носили шкуры и морды собственноручно добытого волка, кто-то накинул на плечи пестрый, пятнистый рысий мех, иные были покрыты частями разделенной шкуры совместно заваленного медведя. Младшие, еще не достаточно умелые и сильные для единоборства со зверем, были одеты в серые свиты, в обычные овчинные кожухи, лишь вывернутые шерстью наружу, но лица их тоже прикрывали личины из кожи и бересты.

Когда все собрались вокруг идола, волк перестал выть.

– Прошла зима, удалилась Марена-матушка, настала пора Яриле Молодому в белый свет возвращаться, весну отмыкать, а волкам пасть замыкать! – объявил он. По голосу, который глухо звучал из-под личины, по движениям было видно, что он не молод и годится в отцы «молодым волкам», с которыми прощался сегодня на полгода. – Замыкаю я пасти волкам лесным, чтобы не трогали они ни коровы, ни быка, ни телка, ни овцы, ни барана, ни козы, ни свиньи, ни доброго человека!

Он наклонился к волчьему черепу, лежавшему у подножия идола, крепко обмотал челюсть веревкой, завязал хитрый заговоренный узел.

– А вы, волки лесные, сыны мои серые, собирайтеся к Волчьей Матери, пусть она вам покажет дорогу в белый свет! – велел он, разогнувшись.

– Спасибо, отец Одинец! – Один из «молодых волков», в такой же волчьей шкуре, поклонился. – Целую зиму ты нас кормил, поил, уму-разуму учил. Теперь прощай до новой зимы, до первого снега!

– Велес в добрый путь!

Все разом поклонились Одинцу и кинулись по избам, чтобы почти сразу показаться вновь наружу, уже с заплечными мешками и коробами. Двое волокли привязанную к жерди тушу косули – добыли вчера и хранили в холодке, обернутую в стебли первой молодой крапивы.

– Добрый путь!

– И тебе подобру оставаться, батюшка!

Еще раз поклонившись на прощание, волки потянулись вслед за своим молодым вожаком по тропинке прочь от заимки. Старый вожак молча смотрел им вслед, стоя перед Велесовым идолом и опираясь на рогатину. Под волчьей личиной не видно было его глаз и невозможно рассмотреть лица, только седоватая борода слегка виднелась снизу. На руке, державшей рогатину, не хватало двух пальцев, а двигался он, заметно припадая на правую ногу. Вот уже много лет – не считал сколько – он провожал по весне парней и подростков, иные из которых были сыновьями его собственных прежних товарищей и ровесников. Иногда их уходило меньше, чем пришло – и в этот раз тоже. Но ему самому не суждено было последовать за уходящими в человеческий мир – он был «отреченным волком», навек покинувшим мир людей. Эти, молодые, сегодня вспомнят свои человеческие имена, и лишь ему никогда больше не суждено услышать имя, которым кликали его по ту сторону леса. Да и что вспоминать имя покойника – того человека больше нет.

***

Ближе к полудню волхвита Угляна разобрала вдали за деревьями первые звуки волчьего воя. Да, сегодня, после первой грозы, в день Ярилы Молодого они должны воротиться. Она вышла и встала, прислушиваясь, перед дверью избушки. Это была старая изба, покосившаяся, ушедшая в землю, с заросшей кустами дерновой крышей. Двадцать лет назад здесь жил ведун Паморок, перед ним – его наставник Хитрован, перед ним, как говорили, голядская ведунья, которую звали Рагана – в те времена здесь вокруг обитало еще немало голядских родов. От голяди остался обложенный камнем очаг посреди пола, хотя еще Хитрован сложил в углу обычную для словен печку. Но очаг остался в целости: под ним обитали духи, те самые, которых жившие здесь ведуны по наследству передавали друг другу, да и сами прежние хозяева ведовской избы. По старому-престарому, всеми прочими давно забытому обычаю прах умерших ведунов, собранный с крады, погребали в их прежнем доме, под очагом. Там, под черной землей, перемешанной с золой, зарыты в широкогорлых горшочках обгоревшие кости Хитрована, Раганы и ее предшественников, которых Угляна подкармливала в велики-дни и в дни поминания мертвых. Глядя в огонь очага, Угляна знала, что еще через несколько лет он станет могилой и для нее. Вот только Паморока там нет. Угляна знала почему.

Минувшей ночью она не спала. Начиналась вешняя Дедова седмица, когда просыпаются мертвые в земле и их полагается угощать. Накануне Угляна, как и каждая хозяйка в избе, ставила поминальные кушанья на камни очага, призывая их – Рагану, Хитрована и прочих, чьи имена узнала от самих духов. Они не причиняли ей вреда и не сердились, что возле их старого очага теперь хозяйничает дочь племени криевсов – ведь кто-то должен их кормить. Часть от каждого блюда – каши, блинов, яичницы – Угляна отнесла к реке и там опустила в воду, шепча напутствие и пожелание. Ах, как не хотелось ей этого делать – каждую весну, вот уже лет двадцать или около того, она через силу заставляла сама себя выполнить обряд – но другого выхода нет. Не принесешь блинов и каши – мертвый сам найдет себе пищи…

Но когда спустилась тьма, Угляна не легла спать, а продолжала сидеть у очага, поддерживая небольшой огонек. Перед дверью, возле оконца были разложены прошлогодние сухие стебли полыни, свежие молодые побеги крапивы, чертополох, иначе трава дедовник. Угляна ждала: она знала, что должно произойти. И все же вздрогнула, пронизанная невыносимым холодом в жилах, когда в дверь снаружи раздался первый тяжелый удар.

– Уг… Угляна! – позвал оттуда низкий, медленный, глухой голос, будто рот говорившего был набит землей. Сам этот голос ложился на плечи, будто груда сырой земли, и Угляна невольно пригнулась, хотя знала заранее, что так будет. – Отвори…

Стиснув сложенные на коленях руки, хозяйка молчала.

– Отвори, Угляна! – позвал снова голос снаружи. – Я знаю, здесь ты. Где тебе еще быть? Впусти меня. Я ведь муж твой. Это мой дом. Я вернулся. Отвори!

Угляну все сильнее била дрожь. Она до боли сжимала пальцы, потом обхватила себя за плечи, как от холода, но на самом деле она пыталась усидеть на месте. Она ясно ощущала, как чужая внешняя сила проникает в нее, пытается овладеть телом и сознанием, заставить встать… пойти к двери… убрать чертополох – чтоб-ты-подох! – полынь и прочие травы… а засов на двери ночной гость и сам выломает. Ибо не засов, а именно травы, невыносимые для мертвых, служили ему преградой, да еще заговор, который она читала над каждым стебельком. Другая женщина давно впустила бы его… еще лет пятнадцать назад впустила бы, когда Угляна только поселилась в этой избе, изгнанная родичами умершего Хотилы. Она не обиделась: они поступили правильно. Уже тогда, когда присутствие мужа перестало ее защищать, мертвец потянулся к ней, и не вышло бы ничего хорошего, если бы он приходил искать ее в весь, где и без нее полно людей. Но Та Сторона, на которой Угляна когда-то прожила пять лет, наделила ее некими силами, и эти силы помогали ей выстоять. Не отрывая глаз от огня, она шептала заговор, а когда становилось совсем невмочь, подносила оцепеневшую руку к огню, и боль отрезвляла ее, разрывала оковы ледяных чар.

– Впусти меня, ладушка моя ненаглядная! – умолял голос из темноты. – Холоден дом мой ныне, не живется мне там! Ведь здесь мы вместе с тобой жили, у этого огня грелись, за этим столом сидели, и все у нас было ладно! Я ли тебя не берег, не ласкал! Зачем забыла меня, лебедушка моя белая? Почему отвернулась, горлинка моя сизая? Разве весело тебе одной – люди тебя сторонятся, родной сын забросил! Впусти меня, снова будем вдвоем жить, все у нас хорошо пойдет!

Угляна молчала, вцепившись в край лавки побелевшими пальцами. От звуков этого голоса на нее всегда сначала накатывала тоска, потом чувство невыразимой усталости, потом начинало мутить, и что-то будто душило ее изнутри, так что все тело, каждую жилочку и косточку наполняла томительная тоска и тяжесть, будто не хватает воздуха, будто тесно в собственном теле, как в крепких путах, хотелось рваться, биться и кричать, бежать отсюда прочь, лишь бы это поскорее кончилось. Такое же чувство она испытывала возле него и раньше, пока он еще был жив, но теперь, когда он уже около двадцати лет был мертв, это стало нестерпимым.

– Отвори! – Голос окреп и стал страшен. – Все равно войду! Дверь выломаю, избу по бревнышку размечу! – И что-то тяжелое ударилось в дверь, которая вдруг стала казаться очень тонкой и непрочной. – Все равно доберусь до тебя! Все равно войду, найду тебя, шею сверну, кровь выпью, косточки сгрызу! Ты моя! Моя!

Звериный рев сотрясал избушку от нижних венцов до крыши, и в нем слышался ненасытимый, дикий голод самой бездны. Бездна навалилась на Угляну, в глазах потемнело, в ушах поднялся шум, и она упала на пол лицом вниз, безотчетно прикрывая голову.

А когда очнулась, огонь в очаге давно погас, избы остыла, близилось утро. Но она была жива, хоть и изнурена ночной битвой. Он не вошел. Опять не вошел. И каждый раз ей казалось, что этот раз – последний, что на будущий год он непременно ворвется и погубит ее окончательно. И еще через год они уже вместе придут к порогу живых и будут рваться, требуя, чтобы их впустили…

Перебравшись на скамью, Угляна завернулась в несколько шкур – ее била дрожь – и забылась болезненным сном, будто в жару. А когда проснулась, дурным сном казалось все прошедшее. Снаружи, над лесом, ярко светило весеннее солнце, воздух дышал первым теплом, мир был свеж, молод и будто вовсе не помнил о смерти. Когда она вышла и с наслаждением вдохнула весеннее тепло и запах свежей листвы, в груди будто что-то ожило и расправилось, сбросив гнетущую тяжесть.

А за деревьями уже пели десятки волчьих голосов. Вой нарастал, отражаясь от деревьев, вплетался в шум ельника. Вот за бурым стволом мелькнуло что-то серое, живое, и перед Угляной предстал вожак «зимних волков» – покрытый волчьей шкурой с высушенной мордой, закрывающей лицо. За ним появилось еще несколько таких же, потом еще, и вот уже поляна оказалась полна людей-волков и подростков с берестяными личинами, которые показывали их принадлежность к иному миру.

– Здравствуй, Волчья Мать! – Пришедший первым поклонился Угляне. – Явились к тебе волки лесные, сыночки твои серые, да не с пустыми руками, а с подарочками! – Он махнул рукой, и побратимы поднесли и положили возле избы привязанную к жерди тушу косули, пару связок беличьих и лисьих шкур, резные из лосиного рога гребешки и ложки. – Прими наши подарки и позволь нам шкуры сбрасывать, в белый свет ворочаться!

– И вам здоровья подай Велес и Ярила, сынки мои лесные! – Угляна тоже слегка поклонилась, украдкой потирая красные пятна ожогов на руках. – Закрыты ли пасти ваши, не будет ли от вас вреда добрым людям?

– Затворил нам пасти отец Одинец, не велел чинить зла добрым людям!

– Все ли вернулись?

– Не все, мать! – Вожак вздохнул и свесил голову. – Одного лихорадка зимняя загрызла, один медведю под лапу попался. Двоих братьев взял у нас Лес Праведный.

– Погребли ли вы их по обычаю, угостили ли душеньки, как положено?

Так бывало почти каждую зиму: лес забирал часть приходивших к нему, и Угляна лучше всех знала, что никакие блага не даются даром. И еще знала, что будет, если неправильно проводить тех, кто умер дурной смертью.

– Погребли мы их под корнями еловыми, угощали кровью горячей, делили добычу с братьями мертвыми, как с живыми.

– Тогда не будет от них вреда. А кого отпустил назад Лес Праведный, тот пожалуй назад в белый свет! Сбрасывайте шкуры, серые волки, станьте передо мной, добры молодцы!

Угляна взмахнула руками, и волки с визгом бросились на землю: переворачиваясь через головы, они оставляли на земле свои шкуры и личины, вставали в рубахах и свитах – взъерошенные, заросшие бородками, с отросшими волосами, дикого вида, но довольные, улыбаясь во весь рот. Из-под личин показались лица: иные из них были Угляне хорошо знакомы, самых старших она провожала осенью в лес и встречала оттуда по три-четыре раза.

Волхвита скрылась ненадолго в избе и вернулась с целой связкой разноцветных поясов. Сотканные из шерстяных нитей, окрашенных корнем подмаренника и конского щавеля, соком черники, корой крушины и дуба, крапивой и березовым листом, чистотелом, цветками нивяницы и велес-травы, каждый имел свое сочетание цветов и узоров, благодаря чему сразу было видно, кто из какого рода.

Бывшие волки стали по старшинству родов подходить к ней, она опоясывала каждого его собственным поясом, оставленным ей на хранение, и приговаривала:

– Был серый волк, стал Задор Путимов сын… Был серый волк, стал Вышезар Красинегов сын… Был серый волк, стал Данемил Звонятин сын… Был серый волк, стал Журяга Нажилов сын…

Парни подбирали свои шкуры, сворачивали, совали в заплечные мешки и короба, радостно оправляли пояса – каждому весело было вновь видеть знакомые цвета и родовые знаки, вытканные руками матерей и сестер. Настоящие имена в лесу не использовались, и каждый, вновь после долгого перерыва услышав свое родовое имя, ощущал себя заново родившимся в человеческом мире, предвкушал встречу с близкими и радость, которую доставит им своим возвращением.

Два пояса остались в руках у ведуньи – тех, кого забрал лес. Их она отдала Вышезару – чтобы отнес родичам погибших, а те привяжут их на погребальные столбы на своем родовом кургане и будут приносить перед ними жертвы в поминальные дни.

– Ступайте, сынки, и да будут к вам милостивы боги в мире людском, как были милостивы в мире лесном! – напутствовала парней Угляна, и те, еще раз поклонившись, торопливо устремились по тропинке прочь из леса.

Угляна еще немного постояла, глядя им вслед, потом вернулась в избу. Ей эта тропа была заказана. Она когда-то пришла в лес, чтобы остаться в нем навсегда.

***

Когда бывшие волки добрались до Овсеневой горы, там их уже ждали. Старейшины, женщины, девушки – из каждого рода люди собрались сюда встречать своих сыновей и братьев. Но главное – сегодня праздновали приход на землю самого Ярилы, младшими братьями которого были «зимние волки». Ярилины дни – праздники молодых, и сегодня старики и большухи стояли подалее, а девушки в лучших весенних уборах собрались на вершине священной горы. По сравнению с женщинами они казались одеты просто и бедно – беленые рубахи, вздевалки с небольшой отделкой, свиты, шушки – все белое, только очелья с красной вышивкой да тонкие красные пояски. Похожие на стайку белых березок, они пели, протяжно выкликали молодого бога весеннего расцвета земли.

И вот на опушке замелькали серые пятна рубах, на горе поднялся гомон, девушки разразились ликующими воплями. Из леса показались их братья, их женихи, которых они с таким нетерпением дожидались всю свою девичью жизнь; там, в лесу, они заслужили право стать взрослыми мужчинами, и девушки ликовали, кричали, приветствуя будущих мужей, воздавая им честь и радуясь предстоящим переменам в своей собственной судьбе.

Один из парней шел впереди – самый статный, красивый, еще с волчьей шкурой на плечах, хотя и с родовым поясом. Под пение и радостные крики Ярила со своей стаей поднялся на вершину горы, и тут к нему навстречу вышли двое: седой прихрамывающий старик с резным посохом – Лежень, и молодая стройная дева в нарядно вышитой беленой одежде, с распущенными светлыми волосами, прекрасная, как солнце в окружении сияющих лучей – его внучка Веснояра. На голове ее был пышный венок из березовых ветвей, другой такой же венок она держала в руках. На недавнем Лельнике Веснояру снова выбрали Лелей. Избранная воплощением самой богини пользовалась большим почетом: другие девушки были обязаны уступать ей дорогу, не имели права первыми с ней заговаривать; она заводила круги и управляла весельем на игрищах, руководила гаданиями о замужестве. Правда, власть ее продолжалась недолго, всего два месяца: от Ярилы Молодого до Купалы, когда богиня-дева уходит из земного мира, уступая место своей матери Ладе. Земная Леля на Купалу или по осени обычно выходила замуж и на следующую весну красовалась уже в кругу молодух, нередко – в ожидании скорого появления первенца. А Лелей выбирали новую девушку. Редко так случалось, чтобы прошлогодняя Леля к следующей весне еще была не замужем, но все знали, что Веснавкиной вины тут нет, и потому ее выбрали снова. Да и кого еще, если равной ей не находилось и многие девушки с нетерпением ждали, когда же она покроет голову и даст другим возможность показать себя.

– Здоров будь, батюшка Велес! – Подойдя, Ярила низко поклонился. – Дозволишь ли мне к вам прийти?

– Здоров будь, Ярилушка! – Старик кивнул. – Давно тебя дожидаемся! Пришла тебе пора к нам возвращаться, землю отмыкать, весну закликать, тепло в белый свет выпускать! Вот тебе посох мой, а с ним передаю тебе силу и власть мою, земле зарод творить, хлеб родить, пиво варить, малых детушек водить! – И с этими словами вручил Яриле посох.

– Я бы рад, да один не могу! – Парень ухмыльнулся и потряс отросшими волосами.

– А что же тебе надо? – Старик будто бы удивился.

– Невеста нужна! – Ярила бросил веселый взгляд на стоящую напротив него Веснояру.

– Есть у нас невеста для тебя! – Лежень взял внучку за руку. – Леля краса, золотая коса, давно тебя дожидается.

– Здоров будь, Ярилушка, друг мой желанный! – Леля-Веснояра задорно улыбнулась, и лицо ее сияло, будто само солнце. – Всю-то зиму я тебя во сне видела, ждала, дождаться не могла, пока ты придешь, солнце мое ясное! Прими от меня подарочек, дай нам весну теплую, лето красное, осень щедрую!

Она надела на голову Яриле венок из березовых ветвей, он обнял ее и поцеловал под ликующие крики народа.

– Люди добрые, да у нас нынче свадьба! – в радостном удивлении воскликнул Лежень, будто никак этого не ожидал. – Принесем же дары богам и чурам нашим, восславим Ярилу и Лелю!

Поднялся крик, зазвучали радостные вопли, толпа смешалась; пришедшие и ждавшие пробивались к своим, обнимались, рвали друг у друга из рук долгожданного сына, внука и брата, хлопали по плечам, тормошили; бабы рыдали и причитали от избытка чувств, парни и девушки из разных родов обменивались быстрыми изучающими взглядами, словно проверяя, на что те нынче годны. Парни возмужали, но и девки подросли, округлились в нужных местах, и у соскучившихся в лесу парней просто глаза разбегались. Кое-где причитали вовсе не от радости: к Леденичам и Рудяничам вернулись не все, и женщины поливали горькими слезами пояса, врученные им Вышезаром-Ярилой, старшим над «зимними волками».

Веснояра тайком шарила глазами по толпе, отыскивая Травеня. Вышезар Красинегович, с которым она справляла «Ярилину свадьбу» уже четвертый год подряд, был всем хорош: не так чтобы очень красив лицом, зато высок, силен, разумен, ловкий охотник и толковый работник. Все ждали, что именно ему она достанется, когда Леденичи наконец приедут забирать невест. И лес валить, и пахать, и косить, и ложки резать, и железо ковать – все он умел, да так хорошо, что старики отпускали его в лес на зиму со стонами, ради обычая, а еще потому, что мало кто приносил по весне столько куньих, лисьих, беличьих шкурок. Любая девка за таким женихом по снегу бы побежала, но Веснояра не ценила своего счастья. В присутствии Травеня ей почему-то не удавалось думать ни о ком другом; он притягивал ее, даже когда она на него не смотрела. И чем взял, спрашивается? Парень как парень, стройный, ловкий, лицом ничего себе, но и не сказать чтобы красавец. Однако было в его живом лице и насмешливых глазах что-то втягивающее, раздражающее, манящее и обещающее, ухмылка, сдержанная и задорная, словно намекала на нечто столь захватывающее, что потом долго не шла из ума. Волосы темно-русые, бородка отросла рыжая – смех да и только! И глаза не голубые, как у Ярилы-молодца, а желтовато-серые, как у Ярилы-волка, но этот волк будто вилял хвостом по-собачьи, припадал к земле, приглашая с ним поиграть, подсовывал лобастую голову под ладонь и улыбался. Все это забавляло, дразнило, влекло Веснояру, хотя она всегда знала, что предназначена для другого – если и не Вышезару, то уж кому-нибудь из Леденичей наверняка. С Травенем она могла только плясать в весенних кругах, и то если Вышезар не смотрит. А Вышезар смотрел за будущей женой, какой ее считал, и эти двое уже не раз затевали драки.

Встретив взгляд Лели, Травень подмигнул, и она опустила глаза, подавляя улыбку и пряча лицо за пышным березовым венком. С отросшими волосами, с бородкой, которую бывший «волк» еще не успел сбрить, он был похож на взрослого женатого мужчину и это ему шло, так что он показался ей сейчас почти красивым. Вспомнилась их случайная встреча на дворе у Хотиловичей – тогда Веснояра почти не разглядела его в темноте и не была уверена, что ей все это не померещилось. Но сейчас она по глазам его поняла: не померещилось. Это было и… что-то еще будет, взгляд Травеня, задорный и значительный, обещал ей это.

На площадке зарезали молодого барашка в жертву богам, окропили кровью идолы, потом старики понесли его голову и ноги на ближнее поле. Вслед за Леженем, несущим голову барашка, шел Ярила, ведя за руку Лелю, за ними парни и девушки, потом мужчины, и все пели:

Ходил Ярила по всему белу свету,

Куда он ногою – там жито копною!

Куда он взглянет – там колос взыграет!

На каждом углу поля шествие останавливалось, в земле копали ямку, лили в нее пиво, сыпали зерно из посевных запасов, а Ярила так охотно целовал свою подругу, обещая земле, скоту и людям всяческое плодородие, что народ вокруг одобрительно кричал и смеялся, а раскрасневшаяся Леля под конец стала отбиваться – чего свидетели не одобрили.

Тем временем женщины готовили в обчинах столы. Главным блюдом была яичница, а еще пироги с мясом, зелень, пиво, мед. Во главу стола посадили Ярилу с Лелей, по сторонам уселись напротив друг друга парни и девушки – сейчас, на празднике в честь юных весенних богов, им принадлежали первые места, тогда как на праздниках после сбора урожая тут сядут зрелые отцы и матери, а зимой, на солнцеворот – старики и старухи.

Усевшись между сестрами Домашкой и Лебедью – происхождение от Залома Старого обеспечивало его правнучкам весьма почетные места ближе к голове стола – Младина поправила заушницы, подняла глаза и обнаружила, что напротив нее расположился Травень. Встретив ее взгляд, он задорно подмигнул с таким видом, будто у него нечто приготовлено только для нее. Младина строго поджала губы и опустила глаза, но тут же снова вскинула их. На груди Травеня, под распахнутым овчинным кожухом, она заметила ярко-красные пятна.

– На лову, что ли, был? – Она кивнула на эти пятна. – Рубаху бы хоть переменил, или у тебя нет?

– Был и на лову! – охотно подтвердил он. – Ловил куниц, белок, серых уточек, белых лебедушек! И теперь еще поймаю!

– Широко шагаешь – порты не разорви! – отозвалась Младина. – В грязной рубахе, а туда же, в обчину! Хоть богов постыдись, непутевый! Бесстыжие твои глаза!

– А чем тебе моя рубаха не угодила? – Травень в удивлении оглядел себя, и Младина усмехнулась: мало кому удавалось смутить этого ловкого парня.

– Так в крови вся!

– Где? – Травень еще раз оглядел себя и взглянул на нее с искренним недоумением. Похоже, не прикидывался.

– Домашка, глянь! – Младина дернула за рукав сестру. – У него кровь на груди, а он и не видит!

– Где? – Домашка уставилась на Травеня, но быстро опустила глаза под его вызывающим взглядом. – Да ну, ты что выдумываешь?

– Я не выдумываю! – Теперь уже Младина удивилась. – Ты разве не видишь?

– Молода ты еще на парней глаза пялить! – строго осадила ее Лебедь, самая старшая из незамужних правнучек Гостимила Суровича.

Травень расхохотался, а Младина отвернулась. Украдкой вновь бросив взгляд на парня, она вновь увидела на сером полотне рубахи яркое пятно свежей крови – да большое, с две ладони. И на руках вон тоже… Как они не видят? Но и сам он не видит и вроде бы не думает даже, что она там может быть. Что это значит?

– Послушай-ка, Ярилушка, по нашу беду! – начал с другого конца стола Лежень, когда утолили первый голод и уже начали запевать.

Народ притих, навели порядок – все знали, о чем сейчас пойдет разговор.

– Что у вас за беда? – Вышень выпустил руку Веснояры и нахмурился. Он еще ничего не знал – раньше обряды не давали времени для разговоров о житейских делах.

– Вышел спор у нас за угодья.

Вышезар-Ярила слушал, постепенно меняясь в лице. В мыслях его еще был сумбур после «превращения», возвращения домой, встречи с родичами и Весноярой, ему еще не удавалось осознать обычные житейские заботы, но то, что ссора его собственного рода с Хотиловичами может разлучить его с невестой, он понял довольно быстро и оглянулся на девушку: она сидела рядом, опустив глаза. Что Хотиловичи пометили выбранный ими участок, не подлежало сомнению: при этом были их родичи из Заломов, слишком уважаемые люди, свидетельством которых нельзя пренебречь. И теперь Суровец с братьями обвиняли Леденичей в том, что они тайком срубили межевые березы, сделав участок как бы ничьим.

– Не знаю, что за леший эти березы заломал, а из моего рода никто к тому не причастен! – с негодованием восклицал Красинег, оправдываясь перед собственным сыном, который в этот день воплощал весеннего бога.

Вышень посуровел лицом и перестал улыбаться, все лучше осознавая, чем все это грозит. Не только потерей участка – ладно бы с участком, есть еще целое лето на то, чтобы найти новый, пусть и еще дальше от жилья, вырубить, до будущего года просохнет. Их обвиняли в злостном посягательстве на чужие угодья. Если за ними признают вину, то и невест им не дадут, и их дочерей никто не возьмет, и Ярилой его уж больше не выберут. Но что здесь можно доказать?

– Коли так… – Ярила поднялся, оправляя пояс, и народ притих, чтобы выслушать решение того, в ком сегодня пребывал бог. – Пусть боги нам правду скажут. Пусть от каждого из спорных родов по бойцу выйдет, и за кем останется верх, тот и прав. Я сам за мой род биться стану, если отец позволит!

Он поклонился Красинегу, но тот, с неохотой покачал головой:

– Тебе нельзя нынче – скажут, в тебе бог был, сам Ярила за Леденичей бился, кому ж Ярилу в Ярилин день одолеть! Другого бойца сыщу.

– Парней выберем – пусть Ярилу своей удалью потешат, – кивнул Лежень. – Ты согласен, брат Суровец?

– Согласен! – Тот тоже кивнул. – И наши парни не из худших. Я братанича моего выставлю Годонега, Немилова сына.

– Пусть братанич мой Данемил, Звонятин сын, за нашу правду бьется, – сказал Красинег, и из-за стола с готовностью встал рослый, худощавый, но жилистый и сильный парень, которому тоже этой осенью предстояло жениться. – И коли он одолеет, то все племя сежанское пусть признает, что мы к нарушению межей не причастны! Не так уж мы плохи, чтобы к чужому тянуться – мужиков у нас довольно, понадобится, хоть пять делянок вырубим! Топоры чай найдутся! Видно, и впрямь леший нас с Заломовыми внуками рассорить хочет, а мы с ними всегда в дружбе жили и дальше хотим в дружбе быть!

– Легко на лешего пенять! – выкрикнул Нажил, старейшина Могутичей. – Да только лешему с того какая корысть?

– Может, недоволен, что лес сводят? – заговорили в толпе. – Может, в заповедную рощу его залезли, он и огневался!

– Вырастет там один бурьян вместо проса!

– Чем рубить, сперва надо было у леса спросить позволения!

– Так спрашивали же! И жертвы приносили, не дикие же мы, порядка не знаем! Нет, не леший нам воду мутит!

– Да кто же тогда? – опять встрял Нажил. – Кому еще делянка та нужна была, кроме Леденичей? Там ищи виноватого, кому корысть есть!

– Корысть она разная бывает… – Красинег покачал головой. – И уж коли я найду того лешего…

– С себя сперва навет сними!

– За нами дело не станет! Чуры нашу правду видят и всем покажут!

– Так и нам свары искать не годится, – кивнул отчасти хмурый Лежень. – Но уж коли вышло такое дело, надо правду сыскать, иначе так и будет гнилью тянуть…

– Откладывать нечего! – Вышень еще раз оглянулся на Веснояру и кивнул брату Данемилу. – Пошли, ребята!

Все снова повалили во двор, радостный гул сменился тревожным, озабоченным.

– Ой, горе наше горькое! – Домашка пихнула Младину в бок и скривилась, будто собираясь заплакать. Тычки ее были весьма чувствительны, поскольку Домашка отличалась высоким ростом и могучим сложением – из нее одной можно было сделать двух таких, как Младина. Но когда она морщилась, у нее всегда делался такой потешный вид, что Младина улыбнулась вместо того, чтобы пожалеть ее и себя заодно. – Младинка, что смеешься! Если Данята одолеет, наши будут за напраслину отвечать, а коли Годоня, то мы с тобой без женихов останемся!

– Женихи-то найдутся! – Младина проводила глазами русоволосую голову Данемила, возвышавшуюся над толпой парней. – Только не те…

– А я вот хочу тех! – Домашка даже притопнула. – У Леденичей парни – будто дубки, один к одному. А достанутся нам какие-нибудь завалящие, негодные… Веснояре-то чего горевать! – Она оглянулась на двоюродную сестру, которую легко было найти среди девушек по пышному зеленому венку. – За нею сразу съедутся, хоть с Касни, хоть с Жижалы! А мы…

– Мы тоже не пропадем, не ной! – оборвала ее Младина. – Пойдем, а то не увидим ничего.

Они пролезли вперед, и старики пропустили их в первые ряды, где толпилась прочая молодежь. В середине круга уже стояли Данемил и Годонег, плотный коренастый парень, не такой рослый, но плечистый, с крупными кулаками. Никакого оружия при них не было: они бились «простым боем», и проигравшим считался тот, кто вылетит за пределы обозначенной камнями площадки. Данемил и Годоня посматривали друг на друга с вызовом, но скорее шутливым, чем злобным. Оба были достаточно взрослыми и умными, чтобы понимать важность повода, грозившего рассорить их роды, но они полгода прожили в лесу под одной крышей и считались братьями по «лесному роду», поэтому в нынешнем поединке видели скорее возможность показать родичам и девушкам свою силу и ловкость. Но тем не менее, а может быть, как раз благодаря этому каждый намерен был биться до конца и не давать противнику спуску. Эта схватка была для них продолжением все той же многолетней борьбы – уже лет пять они оба выходили друг против друга в рядах «стенок», когда парни обоих концов Сежи, истоков и устья, выходили сражаться в обрядовых поединках Ярилиных и Перуновых дней.

Друг друга они знали очень хорошо и заране представляли, как противник будет действовать. Плотный коренастый Годоня, скорее мощный, чем подвижный, почти не замечал ударов, предпочитал захватить противника в охапку, опрокинуть на землю и давить, пока тот не запросит пощады. Более легкий Данемил в подобных схватках охотно пользовался преимуществом, которое ему давали длинные руки и ноги, и наносил точные сильные удары.

Когда Вышезар дал знак к началу, Годоня сразу кинулся вперед, норовя своим весом вытеснить Данемила из круга, так что народ с той стороны площадки с криком отшатнулся, чтобы не попасть под горячую руку. Увернувшись, Данемил ловко ударил под ребра, но тот и бровью не повел. Они закружились по площадке, выбирая каждый удобный для себя миг, Данемил нанес еще несколько ударов – ногой под колено и одновременно кулаками по лицу. В прежние времена этот прием не раз приносил ему успех, но сейчас льющаяся с разбитых губ кровь лишь раззадорила противника, ничуть не уменьшив упрямства и боевого пыла. Годоня отступил на полшага и тут же ухватил Данемила за предплечье – тот едва выскользнул, и то благодаря тому, что оба они перед поединком сняли рубахи и остались в одних портах.

Потерпев эту неудачу, Годоня вдруг пригнулся, но Данемил слишком хорошо его знал, чтобы не понять, куда тот клонит: Суровцев сын тоже не один поединок уже выигрывал, кинувшись противнику в ноги, сшибив наземь и навалившись всем весом сверху. Другой отступил бы, но Данемил вместо этого резко выдвинул вперед левую ногу и перенес на нее вес тела. Только эта нога, а не обе, и попала Годоне в захват; Данемил устоял и со всей силой ударил противника по спине обоими локтями, выбив из его легких весь воздух. Тот только хэкнул, а Данемил без задержки, выпрямляясь, одновременно правым коленом врезал склонившемуся Годоне в лицо. Выпустив его левую ногу, Годоня рухнул, хватаясь за сломанный нос, ловя воздух ртом и захлебываясь кровью, а Данемил не мешкая уселся на него сверху, коленями придавив руки, и для верности врезал промеж глаз – уже не всерьез, лишь вложив в этот удар остаток боевого настроя. Бой был окончен.

***

Гулянье после этого продолжалось всю ночь, до новой зари. Победив, Данемил освободил свой род от обвинения в том, что сами Леденичи срубили межевые березы, освободив участок, и подтвердил, что они покусились на чужое без злого умысла, по неведению. На том старейшины и помирились к облегчению округи: ссора старейших и наиболее многочисленных родов нарушила был мир и покой всей волости. Выпив мировую братину, Лежень, Суровец и Красинег подтвердили уговор насчет обмена невестами, к великому облегчению последних. Девушки визжали и обнимались на радостях, и только Веснояра улыбалась словно через силу. Младина дивилась, что с ее сестрой, но вдруг заметила в толпе Травеня, который смотрел на Данемила довольно злобно, и застыла: кое-что ей стало ясно. Ну, конечно! Ведь если бы Заломичи отказались давать невест, кому обещали, то Веснояра могла бы достаться Травеню. Вот он ухмыльнулся, заметив, что на него смотрят, взъерошил волосы; на руке его мелькнуло кровавое пятно. Кровь была по-прежнему ярко-красной, будто свежей, но… этого не могло быть! Кровь ведь быстро темнеет, сворачивается… что это такое?

«Убийца, убийца…» – вдруг долетел до ее слуха еле слышный шепот.

Младина обернулась: внезапно ей стало страшно. Вокруг были люди, но никто из них не смотрел на нее, все были заняты разговором между собой.

«Убийца, убийца…» – зашептало снова сзади, и она снова обернулась, но опять никого не увидела.

– Младинка, что вертишься? – Пробегая мимо, двоюродный брат Поспел шутливо дернул ее за косу.

И вот тут она, услышав настоящий человеческий голос, осознала, что шепот раздавался будто у нее в голове. С ней пытался говорить тот, кого нельзя увидеть.

Ее пробрал озноб, зубы застучали, и она крепко стиснула челюсти, чтобы подавить дрожь, даже обхватила себя за плечи, будто боялась развалиться на части. Травень – убийца? И с ней пытается говорить дух его жертвы? Но кого он мог убить? Все в округе живы, не было никаких убитых… Разве что один из тех двоих, кто не вернулся из леса… И почему с ней? Она разве волхвита какая?

А Травень уже вновь улыбался, подошел к ее брату Ярко, заговорил с ним, похлопал по плечу – видать, прослышал, что у Ярко зимой первенец родился, поздравлял. Тот отвечал, кивал, благодарил, смотрел на Травеня без малейшего удивления – будто не видел кричащих ярко-красных пятен у того на груди и на руках, прикасавшихся к его плечу. Почти безотчетно, пользуясь присутствием брата, Младина подошла и встала возле Ярко.

– Что смотришь на меня, девица-красавица? – задушевно обратился к ней Травень, но она ясно слышала в его голосе подавленную досаду. – Или я так собой хорош да пригож? Посватался я бы к тебе по осени, да не судьба, богам не поглянулось!

Младина молча смотрела на него исподлобья, будто пыталась просверлить взглядом голову и посмотреть, что внутри. «Убийца, убийца!» – сильнее, быстрее, горячее зашептали голоса у нее в голове. И Травень отвел глаза, с досадой поджал губы. Судя по тому, что держался он уверенно, как всегда, вины в кровопролитии он за собой не знал и бояться ему было нечего. И Младина поняла, что эти пятна крови действительно видит она одна, а ни люди, ни даже сам Травень о них не подозревают. Да и как бы он посмел явиться в святилище, если бы знал за собой такое страшное дело?

– Ох, да что же такое? – Рядом возникла бабка Лебедица с окровавленным платком в руке. – Никак кровь не уймется! – воскликнула она, и Младина вздрогнула, обернулась: опять кровь? – Поди смочи платок! – Бабка протянула ей тряпку. – Уж я моей бабки Удачихи словом его заговариваю, а кровь идет да идет, ну никак не уймется!

Младина сходила к корыту, возле которого была налита в бадью вода из реки, намочила из ковша платок и пошла вслед за бабкой в обчину, где сидел Годоня, все еще без рубахи, и тяжело дышал открытым ртом. Сломанный нос ему вправили, но кровь никак не унималась, отчего он и не одевался, чтобы не испортить рубаху. Его кровь была самая настоящая, видимая всем, горячая, такая нестерпимо горячая…

– Вот, брате! – Младина подошла, сама прижала мокрый платок к его носу. – Была вода живая, стала вода мертвая, и как у мертвого тела кровь не течет, так и у тебя не будет.

– Чего? – Годоня в изумлении поднял на нее глаза. – Ты чего это заговорила, будто Угляна?

Он взялся за мокрый платок, отнял его от носа, словно для того чтобы получше разглядеть сестру – и оказалось, что кровь больше не идет.

– Ну, слава чурам, унялась наконец! – Подошедшая следом Лебедица всплеснула руками. – Помог бабкин заговор!

– Да нет, Младинка сильное слово знает! – Годоня поднялся и потрепал сестру по волосам своей огромной рукой. – Ты такого слова не знаешь, чтобы во всех драках верх брать? А то сказала бы сегодня, и не он был мне, а я бы ему нос-то расквасил! Да он ведь… – Тут он увидел вошедшего в обчину Данемила, помахал ему рукой и продолжил во весь голос: – А то ведь этот игрец – сегодня Ярилин брат, как же ему было не одолеть!

Данемил усмехнулся и тоже помахал: дескать, сегодня я, завтра, глядишь, и тебе повезет.

– Пойдешь за него? – Годоня шутливо подтолкнул Младину.

– За Ярилиного брата чего же не пойти? – Младина улыбнулась, едва понимая, о чем ее спросили и что она ответила.

В ней снова проснулись те странные ощущения, пережитые в роще. Откуда-то она знала, что не бабкин заговор помог, а платок, который она принесла: вода, которой она коснулась, стала мертвой водой, той самой, которая бьет из источника в Нави и обладает способностью заживлять все раны, даже приращивать назад отрубленные руки и ноги… Только не каждый волхв может до того источника добраться, а к ней мертвая вода сама пришла.

Данемил в это время обернулся и взглянул на нее. Она попыталась улыбнуться, и он сделал было шаг, будто хотел подойти, но тут еще какие-то молодые мужики налетели на него, стали обнимать за плечи и тянуть наружу, где народ уже плясал на площадке, с топотом и присвистом.

– Пойдем, а то все веселье пропустим! – Приободрившийся Годоня натянул наконец рубаху, опоясался, накинул на плечи свиту и потянул Младину наружу.

– Подожди! – Она уперлась ногами в землю и сама вцепилась в брата. – Ты ведь знаешь, каким случаем те двое погибли?

– Какие двое? – нахмурился Годоня.

– Ну, которые из леса не воротились. Один Леденичей, второй Руденичей.

– А… Знаю. А тебе чего? – ревниво осведомился Годоня, привыкший оберегать тайны лесного братства от посторонних, тем более женщин.

– А вы… вы уверены… что им… особенно Зимнику… ну, никто умереть не помог? – решилась Младина, знавшая, что парню не понравится поклеп на его братьев-волков.

– Да мы сами уж пытались сыскать, нет ли на ком вины, – ответил Годоня, воровато оглянувшись, не слышит ли кто. – Данята сам уж из тех четверых, кто с Зимником на медведя в тот раз ходил, чуть все кости не вытряс, да ничего не нашел.

– А кто это был? – тоже оглянувшись украдкой, шепнула Младина. – Эти четверо?

– Воронец из Бебряков, Осока да Новиша из Домобожичей, да их Вьялко.

– Хорошо, – отозвалась Младина, отметив, что Травеня в тот день и близко не было. Хотя чего хорошего – невидимое пятно крови и обвинение в убийстве остаются без объяснений. – А я вот еще… Как ваши ту делянку нашли, ну, из-за которой свара вышла?

– Да мы и нашли! Мы с парнями! Еще осенью, когда ходили берлоги смотреть, чтобы зимой, значит, взять «соседушку». А кто-то из парней и говорит: вот, дескать место хорошее под пал.

– А кто это сказал?

– Не помню.

– Не… Травень?

– Может, и он. – Годоня подумал и пожал плечами. – Вроде он был с нами в тот раз… а может, в другой. Не помню я, давно же было… Нас человек шесть тогда ходило, всех не упомню.

Младина вздохнула. Так не разберешь, хоть в воду гляди! Уметь бы еще…

– А ты почему про Травеня спрашивала? – Годоня пытливо взглянул на нее. – У вас, девок, одна дурь на уме!

– Нипоче… – начала было Младина, но сообразила, что глупо скрывать важные вещи от старшего брата. – Сам посуди: кому больше всех надо, чтобы Веснавке жениха не хватило? Или не примечал, что он возле нее так и вьется?

– Нос у него не дорос! – грубо и зло выразился Годоня. – Много парней у Леденичей, всех только Мара изведет, чтобы ему до Веснавки добраться! Но я и сам уже на него думал, собаку рыжую! Вот я на Ярилиных днях погляжу за ним – увижу рядом с ней, руки-ноги повыдергаю! Ну, пойдем!

И он потянул ее к шумной толпе. Младина пошла за ним, но люди вдруг снова показались ей серыми тенями, сквозь которые она может пройти, как сквозь дым…

Глава 4

Однажды, вернувшись домой с льнища последней, Младина застала сестер в большом возбуждении.

– Угляна приходила! – воскликнула Капелица, выскочив ей навстречу. – Сказала, что ты завтра пойдешь! Одна! А мы после тебя, все сразу!

– Угляна приходила? – повторила Младина. – Что я пойду… одна? Куда пойду?

– Да! – подтвердила и Домашка. – Что ты одна, первой, а все прочие после тебя на другой день!

– Но почему я одна?

– У Угляны и спросишь! – с некоторой язвительностью отозвалась Домашка, слегка обиженная тем, что младшую сестру так выделили из всех.

– Ой, страшно небось, да? – Не такая вредная Капелица схватила Младину за руку. – И с сестрами-то страшно, а одной… я бы умерла!

– Но почему я должна идти одна? – Младина подошла к матери. – Угляна тебе не говорила?

– Не говорила. – Соловушка покачала головой, тут же отведя глаза.

Но Младина видела, что мать все же знает ответ. И взгляд, которым они обменялись с Муравицей, это подтверждал.

Они знают. Но не хотят сказать.

– Умна ты и ловка, не в пример сестрам! – Муравица улыбнулась и потрепала ее по плечу. – Одна справишься, вот она и решила. Не бойся. Никому там ничего худого не делалось, а тебе и подавно.

– Но почему мне – и подавно?

Мать и тетка опять переглянулись.

– Потому! – отрезала Муравица. – Может, как раз завтра все и узнаешь.

И опять выразительно посмотрела на мать. Та вздохнула и опустила глаза.

Остаток дня Младина не знала покоя, а Муравица отогнала всех от нее, велев не приставать и дать подготовиться в походу в лес. Ибо Младине, по указанию Угляны, не далее как в ближайшие сутки предстояло одно из важнейших событий в жизни девушки перед замужеством – «поход в лес», то есть посвящение в невесты. На Сеже оно проходило в неделю Вешних Дедов, чтобы на следующих за этим Ярилиных праздниках посвященная была принята в круг невест. Иной раз уже на Купалу новоиспеченная невеста переходила в жены, иной раз ждала до осени, если между родами было уговорено играть свадьбы после уборки урожая. На Купалу парни уводили невест, если как раз некому было жать и срочно требовались женские рабочие руки.

Но о том, что будет после посвящения, то есть о женихах и свадьбах, Младине сейчас не думалось. Почему она должна идти отдельно от сестер – ее ждет нечто особенное? Родов много, а волхвита единственная, поэтому будущие невесты каждого рода приходили к ней всем скопом, иначе за седмицу Вешних Дедов не успеть. И если ей велено прийти одной, не значит ли это, что ее ждет иная участь, не та, что остальных? Теперь Младина уже не могла закрывать глаза на то, что с ней происходит нечто необычное. Почему она стала видеть, слышать, чувствовать столько такого, о чем другие не подозревают? И, наверное, Угляна знает, что с ней происходит.

Ой! Уж не «волховской недуг» ли ее мучает? От этой мысли мороз продрал по коже, на глазах от испуга выступили слезы, и Младина встала, безотчетно сделала несколько быстрых шагов, будто хотела убежать от этой участи. Бывает, что духи сами выбирают человека себе на служение и овладевают им против воли. Избавиться от них невозможно – даже если и удастся отогнать, толку и смысла в жизни такого человека все равно не будет, исчахнет от тоски и пустоты – ни работа, ни семья, ни еда, ни отдых и веселье не пойдут впрок. Такому человеку одна дорога – в волхвиты. В лес… Как Угляна… О чуры, да неужели ее, Младину, избрали духи? И она станет новой сежанской волхвитой после Угляны, поселится в старой избе-развалюхе… не будет у нее ни мужа, ни детей… ничего… Ни любви, ни привета, только боязливое уважение бывших родичей… О нет!

Младина с трудом удержалась от желания разрыдаться навзрыд, побежать к матери, зарыться, как в детстве, ей в передник и там найти спасение от всех мыслимых бед. Слезами горю не поможешь. Но ведь иного объяснения и правда нет! Давно… с Ладиного дня, с того часа, когда сжигали старуху Марену, она ощущает в себе это необычное. Уже нельзя сказать, что ей померещилось, надо смотреть правде в глаза. И…

Неужели ей придется уйти в лес навсегда! Неужели она не вернется от волхвиты, станет ее выученицей и преемницей, и напрасно Леденичи надеются взять ее в невестки… А она еще на Данемила давеча поглядывала! Ах, что Данемил, сейчас Младина с радостью пошла бы за лопоухого Вьяла, только бы стать молодухой, как все, хлопотать у печи, накрывать мужу на стол, как придет с поля, вынашивать и рожать детей… Захотелось вцепиться в скамью, в дверной косяк, будто невидимый вихрь грозил унести ее из родной избы в неведомые дали – а ведь почти так и было. Но от судьбы не увернешься, не спрячешься. И захотелось, чтобы поскорее настал вечер, поскорее пойти к Угляне и узнать наконец свою участь – все что угодно лучше этой неизвестности!

Она побоялась даже поделиться с матерью или отцом, чтобы не увидеть в их глазах подтверждения своим догадкам. Наверное, и они заметили, что происходит с их второй дочерью. Мать точно что-то знает… Мелькнула мысль о бабке Лебедице, главной наставнице во всех женских делах, об отце – Младина привыкла всегда полагаться на него и искать защиты от любой беды. Но сдержала желание побежать искать его, чтобы все немедленно выложить, попросить науки, совета, помощи, защиты… Если ей судьба стать волхвитой, отец не поможет, это ему не по силам. И вид его горя сделает ее участь еще тяжелее.

Понимая это, Младина провела остаток дня, прячась по разным углам, как больное животное, чтобы как можно меньше попадаться родичам на глаза. И ушла из дому, едва солнце стало клониться к закату, так и не повидав отца и старших мужчин. Мать, Муравица, бабка провожали ее молча.

Идти предстояло долго, поэтому Младина снарядилась как следует: повязала голову теплым платком, надела вязаные шерстяные высокие чулки, праздничную шушку из белого сукна с полосками красной тканой тесьмы на вороте и рукавах. Пряжу для чулок и для тесьмы красили корнем травы марены – его отвар имеет цвет запекшейся крови, поэтому и трава и названа в честь богини смерти. С собой она взяла узелок, где был небольшой горшок, слепленный ее руками – этому искусству девочки обучаются задолго до того, как соберутся в лес.

Ближе к вечеру посвежело, дул ветер, шевелил ветви берез, покрытых первой листвой. И почему-то от этого шума Младина необычайно отчетливо ощущала, что она в лесу одна. Такое и раньше нередко случалось, но почему-то именно сегодня казалось, что сам этот березовый шум лежит между нею и прочими людьми, будто горы высокие и реки быстрые.

Куда идти, она знала и не боялась сбиться в темноте, которая вскоре должна была наступить. Младина вообще не боялась дороги и даже того неизвестного, что ждало ее в избушке Угляны. О чуры, только бы ее ждало все то, через что в свое время прошла и мать, и Муравица, и бабка Лебедица, будучи молодой невестой, полной обычных надежд и ожиданий. Если это то же, что у всех, то Младина справится. На павечерницах она всегда была не из последних – умела «и прясть, и ткать, и узоры брать»*. И стряпать она умеет – самое простое, блины да кашу, чему учат девушек, а прочим хитростям обучит свекровь и старшие невестки, чтобы муж получал за столом все то, к чему привык с детства.

*Брать узоры – ткать браное, то есть узорное полотно, что делает путем выбирания определенных нитей основы. (Прим. авт.)

Пожалуй, в чем-то хорошо, что она идет одна. Будь тут сейчас сестры, стоял бы сплошной писк и визг. «Отдашных девок» у Заломичей в этом году было аж девять голов, но Веснояра, Лебедь и Домашка уже ходили в лес в прошлые годы, значит, остается шесть. Сейчас шептались бы, боязливо оглядываясь, уверяли, что вон за тем кустом волк, а вон там – леший, подзадоривали друг друга, разжигая взаимно страх и неуверенность. Но Младина чувствовала, что давно переросла эти детские глупости – когда только успела? Страшило лишь то, что ждало в конце пути, если Угляна знает о ее «волховском недуге».

Постепенно темнело, наступил час, когда вечерняя тьма и дневной свет находятся в равновесии – еще все видно, но уже не светло. В этот самый час Младина вышла к оврагу: он разделял нынешнее поле, которое на днях предстояло засевать рожью, второго года, уже вспаханное, и лядину десятилетней давности. Встав на гребень оврага, она вдруг увидела внизу, прямо на тропе, страховидную фигуру – вздрогнула в первый миг от неожиданности, но тут же взяла себя в руки. А было чего испугаться – неизвестное существо было ростом с человека и стояло на двух ногах, но было покрыто большой волчьей шкурой, а на голове его щерилась зубастая волчья пасть. Руку с высоким посохом человек-волк держал на отлете, преграждая Младине путь через овраг. Сумерки, особенно густые на дне оврага – будто темнота понемногу росла из-под земли и уже заполнила наиболее низкие места, – не позволяли рассмотреть его подробнее, и он казался какой-то темной, угрожающей громадой.

Спустившись по тропе, Младина остановилась в нескольких шагах, ожидая, пока человек-волк заговорит. Все правильно: она ведь идет «на тот свет», и дорогу туда охраняет волк.

– Куда идешь, отецкая дочь? – глухо спросил человек-волк из-под личины. Он говорил с трудом, будто не привык к этому, голос звучал глухо и невнятно, так что Младина с трудом его понимала.

– Послали меня в лес за огнем, вот и иду.

– На Ту Сторону нет хода таким, как ты.

– Пропусти меня, Велесов пес, я тебе пирожка дам. – Младина сунула руку в узелок и вынула из горшочка пирог с кашей и яйцом.

Сторож тропы протянул к ней лапу – вблизи стало видно, что это вполне человеческая рука, на которой не хватает двух пальцев. И тем не менее это был настоящий Велесов пес – Младина чувствовала, что он принадлежит к миру людей не более чем наполовину, а половина находится на Той Стороне – куда шла и она сама. Шла все это время, от самого Ладиного дня…

Сторож сделал шаг в сторону, и Младина прошла по тропе мимо него на другую сторону оврага.

А на той стороне сразу наткнулась на еще одного человека. Это был рослый старик с белой длинной бородой, одетый в простую серую свиту, без шапки, с небольшим коробом за спиной и посохом в руке, а яркие голубые глаза были видны даже в сумерках.

– Здравствуй, внучка! – Старик приветливо кивнул ей.

– Здравствуй, дедушка! – Младина поклонилась, недоумевая, откуда он здесь взялся. Встретить незнакомого человека так близко от своего жилья было дивом, и Младина помедлила, ожидая, что он о чем-то спросит, но вместо этого старик сказал:

– Идем со мной – я тебя короткой дорогой проведу.

– Проведешь… меня? – в изумлении повторила Младина.

Как он может знать, куда ей надо?

И в то же время возникло ощущение, что старик знает, куда и зачем она направляется, гораздо лучше нее самой. Но к этой встрече, в отличие от предыдущей, она вовсе не была готова. Из полученных наставлений следовало, что весь путь до избы Угляны нужно проделать одной, так полагается. Бывало, матери и бабки, а то и молодухи, выпив браги на праздниках, принимались вспоминать, как сами ходили в лес – кто два, а кто и тридцать два года назад – какого страху натерпелись, блуждая в кромешной тьме по лесу, подшучивали и посмеивались друг над другом: а Еловица-то всю ночь в другую сторону брела, прямо к Упрямовой заимке наутро вышла, крюка дала, пришлось весь день назад идти! А Ждановна-то пня испугалась, за медведя приняла, бежать бросилась, лбом в дерево треснулась, потом уж хорошо стало – синяком дорогу знатно освещала! Молчи, Стоялиха, себя вспомни, как вокруг кривой березы полночи кружила, на тропу выбраться не могла, всю одежу выворотила, поршни с ноги на ногу переобула, как вышла на свету к избе – бабка Борониха со смеху пополам согнулась, потом едва откашлялась! Вот умора-то! Понятное дело, ни о каких провожатых там речи не было. Так откуда старик взялся?

Но странное дело: вместо того чтобы насторожиться и оробеть в присутствии незнакомца, Младина ощущала облегчение. Казалось, она все-таки его знает: может, видела так давно, что забыла, но это свой человек, которому можно доверять. А может… Ее вдруг осенило: а вдруг это кто-то из ее дедов или прадедов, кого она не застала на свете? Гостимил, дед ее отца. Или прадед – Суровец. А может, и сам Залом Старый.

– Не гадай, как мое имя, внучка. – Старик будто подслушал ее мысли. – Я-то тебя хорошо знаю, а вот ты меня в первый раз ныне видишь. Первый, да не последний. Еще будет у нас время побеседовать, а сейчас идем. Куда тебе надо, я короткой дорогой проведу. Поспешить придется, нет у тебя времени впотьмах блуждать.

Младина промолчала. Старик шел довольно быстро, а куда, она уже не знала; обычная тропа к избе Угляны пролегала через старую лядину, где стояли сосенки в человеческий рост, а старик сразу свернул куда-то вдоль оврага, где раньше не было тропы. Что-то изменилось: Младина не могла бы заблудиться так близко от родного дома, но уже перестала понимать, где они находятся, местность вокруг казалась и знакомой, незнакомой сразу, будто известные ей рощи, перелески, поляны, лядины и овраги разрезали на кусочки и сшили как-то по-новому. Она была в лесу, но в каком? Уже стало совсем темно, лишь последние красные отблески вечерней зари догорали далеко за вершинами деревьев, и Младина толком не видела, куда они идут. Старик шел на шаг впереди, ей видна была его спина и белое пятно седой головы, и она торопилась следом, боясь отстать – несмотря на годы, старик двигался очень быстро, хотя не заметно было, чтобы торопился.

Впереди затлел огонек, будто реющий в воздухе; она хотела спросить, что это, но не решилась – старик вел ее прямо туда.

– Видишь, огонь? – Остановившись, он показал палкой. – Ступай к нему, а оттуда тебя дальше проводят.

Младина сделала два шага вперед, потом оглянулась, желая поблагодарить – но старика уже не было рядом, а может, она перестала его видеть в темноте.

Но огонек был виден ясно, и Младина пошла к нему, осторожно переставляя ноги, чтобы не споткнуться. Огонек все рос, разложился на два огонька, реющих на высоте примерно в человеческий рост или чуть выше. А когда до них оставалось несколько шагов, Младина вздрогнула и застыла: огоньки горели в глазах конского черепа, поднятого, наверное, на невидимом колу, но во тьме казалось, что он висит в воздухе сам собой. Таким черепом иногда представляют на зимних и весенних велик-днях саму Марену, и такой ее воображает людской страх – лошадиный голый череп во тьме с горящими тусклым огнем пустыми глазницами.

– Здравствуй, дочка! – произнес голос рядом, и Младина увидела женщину средних лет, стоявшую возле черепа. – Довел дедушка?

Женщина была высока ростом, статна и красива, сколько удавалось разглядеть, широкая одежда ее блестела разноцветными шелковыми полосочками и пестрыми стеклянными бусами, высокий убор был украшен несколькими парами серебряных заушниц. Вид незнакомки почему-то необычайно взволновал Младину. Она казалась величественной, но приветливой. Младина никогда не видела жену смолянского князя, которому сежане платили дань, но думала, что княгиня должна выглядеть и держаться примерно так.

– Вот ты какая! – Подойдя ближе, женщина вгляделась в ее лицо, прикоснулась к плечу, но Младина от робости и неожиданности попятилась. – Ах, как ты хороша! – в искреннем восхищении воскликнула женщина, и голос ее звенел глубоким волнением. – Ягодка ты моя сладкая, березонька моя белая! Сколько же я тебя не видела! Сердце мое по тебе изболелось… я хоть и знала, что так надо, что иначе погубит она тебя, а все же… как больно родную кровь от себя отрывать… Она обещала, что мы свидимся еще, обещала, что будет тебя оберегать и худого не допустит, а все же сколько я ночей не спала… и сейчас еще не сплю порой, все думаю, где ты, как ты, хорошо ли тебе…

Она сделала шаг следом, протянула руки, будто хотела обнять. Младина, вытаращив глаза от изумления, пятилась снова. Сердце гулко билось. Женщина была так красива, так явно была рада ее видеть, говорила о какой-то близости, и что-то в душе Младины так живо откликалось ей, толкало навстречу. Хотелось подойти, обнять ее, прильнуть к плечу. Перед ней будто вдруг раскрылась дверь давно покинутого, позабытого родного дома. Но это чувство испугало ее своей неожиданностью и силой. Ведь кто ей эта женщина? Блазень полуночный! Где тот дом, куда ее манит? На том свете, за Огненной рекой…

Женщина замерла, потом опустила руки и отступила, будто опомнившись.

– Ты же не знаешь… – прошептала она, так что Младина едва разобрала. – Ты же ничего не знаешь… время еще не пришло… Идем теперь со мной, – заторопилась она вдруг. – Не бойся ничего. Я тебе зла не сделаю. Провожу, сберегу… Путь еще неблизкий.

Они снова пустились в путь, на этот раз через поле или луг. Младина разок оглянулась, но огонек в черепе уже пропал позади. Она не видела, куда они идут, что вокруг, и потому ей казалось, что они ушли уже в какие-то неведомые дали. Тайком она оглядывалась на свою новую провожатую: женщина шла так легко, будто скользила по воздуху, ее светлое одеяние колыхалось, широкие рукава походили на крылья, и порой Младине казалось, что рядом с ней летит огромная белая лебедь.

– Ты хотела знать, почему тебя назвали Младиной? – вдруг спросила женщина.

– Да, – в изумлении отозвалась девушка. Она и правда задавала это вопрос отцу, и хотя он дал вполне убедительный ответ, у нее осталось чувство, будто он чего-то недоговаривает. – Мне говорили, что никто в нашем роду этого имени не носил.

– Ты знаешь, кто такие вещие вилы?

– Это Роженицы – небесные пряхи, – ответила Младина. Еще бы она не знала таких вещей, дожив до возраста невесты! – Их три – Дева, Мать и Старуха. Когда младенец родится, они к роженице приходят и ребенку путь из бездны в белый свет отворяют. Для них возле роженицы ставят три лучины горящих и три чаши с молоком. Старуха нить его жизни прядет, Мать на веретено мотает и на свадьбе к суженой его привязывает, а Дева серебряными ножницами нить обрезает, когда придет человеку пора помирать.

– Все верно. Теперь слушай то, чего не знаешь. Жил-был удалой молодец, и звали его Зимобор, Велеборов сын. Полюбился он самой Деве, младшей из вещих вил. Явилась она ему в облике Младины, души молодильник-травы*, и обещала во всем помогать, но запретила любить земных дев. А он полюбил девушку и жениться хотел, да боялся, что погубит их Младина, вещая вила, как многих уже погубила. И вот однажды повстречал он в лесу глухом человека, да не простого, а волхва, ведуна и оборотня. Звали его Лютомер, и был он сыном самого Велеса. И отдал Зимобор ему венок Младины, а Лютомер тот венок разорвал и мужем стал вещей виле. Был бы простой человек – в тот же миг умер бы, отдав Деве всю свою силу до дна. Только сын Велеса, своего родителя на помощь призвав, справился с Девой. И в тот же миг исчезла прежняя Дева, сделавшись Матерью; Мать стала Старухой, а Старуха ушла во тьму и вновь народилась у бывшей Девы, сама сделавшись Девой. По-прежнему является новая Дева в облике души молодильника и под именем Младины. В ее честь ты и получила твое имя.

*Молодильник – одно из народных названий ландыша. (Прим. авт.)

– Но почему? – вырвалось у Младины.

– А потому… Ну вот, мы и пришли! – воскликнула женщина, не договорив.

Очарованная и изумленная Младина опомнилась – перед ними высился деревянный идол выше человеческого роста, и глаза его горели тем же сизым огнем, что и у лошадиного черепа.

– А вот кто тебя дальше проводит, – сказала женщина-лебедь, и тут возле идола шевельнулось нечто настолько огромное, что Младина в ужасе отшатнулась. – Не бойся! – Женщина засмеялась. – Он не обидит. Поможет до места быстрее добраться.

Нечто черное придвинулось ближе, и Младина разглядела, что это тур – могучий лесной бык.

– Забирайся! – Без опаски подойдя, женщина похлопала его по спине.

– С… сюда… на него? – с недоверчивым испугом пробормотала Младина. – К-как?

– Я тебе помогу! – Женщина взяла ее за руку, подтолкнула, подсадила, и вот уже Младина сидит на спине тура, с задравшимся до бедер подолом рубахи и шушки, и крепко держится за рога.

– Ну, прощай покуда! – Женщина вдруг порывисто обняла ее, прижалась лицом к затылку, поцеловала в висок. – Свидимся еще! Помни меня. Я всегда о тебе помню. Мы еще будем с тобой… – Голос ее прервался, и она похлопала тура по боку. – Ступай, сынок! Времени мало!

От ее мимолетных объятий Младину вдруг охватило удивительное чувство блаженства и покоя: будто стоишь на берегу летнего озера и смотришь, как отражения облаков-лебедей плывут по голубой небесной воде среди зеленых листьев и белых кувшинок. От женщины веяло теплом и свежим запахом трав. На миг захотелось забыть обо всем, спрыгнуть с туровой спины, никуда не ездить и не ходить, а остаться с этой женщиной-лебелью, прекрасной и ласковой, как сама Лада.

Но тур уже тронулся с места, и Младина едва не закричала. Ей не так уж часто приходилось сидеть верхом даже на лошади, а тут лесной огромный зверь, да без седла! Жесткая шкура царапала зябнувшие бедра, чулки сползли, в нос бил звериный запах, огромная туша под ней ходила ходуном на скаку, сильно трясло, и она до боли вцепилась в рога. Сидеть было страшно неудобно, но это ерунда – не свалиться бы!

– Не бойся, не уронит! – долетел сзади веселый голос женщины. – Ведь это твой брат! В добрый час!

И Младина не могла даже оглянуться, чтобы проститься с провожатой. Что значит – твой брат? Каким образом она попала в родню к лесному быку?

Тур ни о чем с ней не разговаривал, знай молотил крепкими копытами лесную землю. О том, что они в лесу, Младина догадывалась по эху, а еще потому, что ветки постоянно хлестали ее по голове, даже платок сбили на шею. Она наклонилась как могла ниже, почти легла быку на спину, задевая щекой жесткую пахучую шкуру; грохот копыт оглушал, ей приходилось изо всех сил стискивать зубы, чтобы и они не стучали, как сухие горошины в детской берестяной погремушке. Казалось, от мощной стремительной поступи тура содрогаются небо и земля, даже гром долетает из-за облаков – но вокруг по-прежнему было темно. Каждая косточка в ней тряслась, Младина не помнила себя и даже не сразу заметила, когда бык остановился.

Ее так растрясло, руки, ноги, спина, шея так онемели, что она сама не смогла бы даже с него слезть, но тур вдруг лег наземь. Сообразив, что путешествие окончилось, Младина сползла в прохладную траву. Холод земли, еще не прогревшейся после таяния снегов, отрезвил ее и заставил, собрав себя в кучу, подняться на дрожащие ноги. Тур осторожно встал, снова предоставляя ей свои рога в качестве опоры.

А когда она подняла голову, то вцепилась в них еще крепче. От представшего перед ней зрелища спутанные волосы встали дыбом. В десяти шагах впереди высился тын, на каждом колу которого висел череп – лошадиный, коровий, и у каждого в глазницах сияли огни. Прямо перед ней были узкие ворота, и на кольях с двух сторон от них висели уже человечьи черепа – и тоже с огнем в глазах. Один, два, три… шесть или семь их окружало ворота.

– Мне… сюда? – шепотом еле выдавила Младина из пересохшего горла.

Тур кивнул и слегка пристукнул копытом: дескать, иди, не мешкай.

– Спасибо, что довез… брат… – пробормотала Младина, не уверенная, что это была поистине добрая услуга.

Но приходится идти. Одолев дрожь в ногах и немного размяв руки и шею, Младина пригладила волосы, поправила шушку и пояс, по-новому завязала платок, обернулась, готовая к тому, что тур уже исчез. Но нет – он еще был здесь и, вытянув вперед шею, носом осторожно подтолкнул ее в сторону ворот.

– Я иду, иду! – Младина коснулась его лба и перевела дух.

И пошла, чувствуя, как он смотрит ей вслед. В нем и правда ощущалось нечто человеческое, разумное – оборотень, наверное…

Но даже об этом сейчас не хотелось думать. Не чуя земли под ногами, она делала шаг за шагом, приближаясь к воротам с горящими черепами и даже не смея подумать, что ее ждет там, за ними… Лесная Баба – костяная нога, нос в потолок врос? Зря она так храбрилась, выходя из дома… Но кто же знал? Вовсе не в эту жуткую избу с человечьими черепами на кольях она собиралась.

Горящие глаза черепов следили за ней. Все мысли исчезли, Младина не знала, что делать – поздороваться, попросить позволения войти?

И когда страх ее и неуверенность достигли высшей точки, что-то вдруг изменилось – они отхлынули, будто волна, и Младина ощутила полное спокойствие. Огни в глазах черепов стали таять, сами черепа и колья тына будто отступили во мрак, и она уже не видела, а есть ли они впереди. Боясь, что в кромешной тьме потеряет ворота, Младина сделала несколько быстрых шагов, протянула руки… и вместо пустоты воротного проема пальцы уперлись в прохладную шероховатую доску.

Не понимая, что это такое, она стала шарить по доске, пока не наткнулась на изогнутый сук. Положив на него ладонь, она толкнула – доска подалась, это оказалась дверь. Младина шагнула в сени.

– Кто там? – раздался спереди удивленный, но знакомый голос.

Послышался легкий шум, потом скрип. Впереди обозначилась светлая щель, и Младина увидела еще один дверной проем – из сеней в саму избу. На пороге стояла женщина, и гостья узнала Угляну.

– Это… я… – пробормотала Младина, от всех потрясений едва способная сейчас вспомнить свое имя.

– Ты? – Угляна отступила от порога, чтобы свет от лучин внутри избы дал ей лучше рассмотреть гостью. – Младинка? Как же ты так рано?

– Разве рано? Дозволишь ли войти? – спохватилась девушка.

– Я… тебя к рассвету ждала, – обронила волхвита, удивленная, казалось, не менее гостьи. – Ты что, с утра в путь снарядилась?

– Нет. – Младина вошла и опустила узелок на лавку, но сесть без приглашения не смела, хоть и ныли ноги. – Вечером и пошла, как полагается.

– Но как же ты так быстро добралась?

Младина понимала ее удивление: идти было далеко, сухим путем от Заломичей до избушки волхвиты – больше чем полдня, не зря же другие девушки тратят на этот путь целую ночь и даже при удачном исходе достигают цели только на рассвете. А она пришла глухой непроглядной ночью.

– Меня… проводили.

– Кто? – Угляна подняла брови. – Нельзя же…

– Я не знаю их! – выкрикнула Младина. – Они сами появились. За оврагом, после Велесова пса… Сперва старик седой, потом женщина, красивая такая, а потом… тур.

– Тур? – Брови Угляны поднялись еще выше.

– Да… И еще та женщина сказала, что он мой брат… – закончила Младина, осознавая, как нелепо все это звучит.

Угляна помолчала, потом села на лавку. Младина боялась, что волхвита посчитает ее слова наглым враньем, но та, похоже, приняла их за правду. И эта правда ее поразила.

– Вот оно что, – чуть погодя произнесла она, будто нашла наконец объяснение этим чудесам. – Значит, вспомнили про тебя… Я знала… знала, что вспомнят рано или поздно. Таких не бросают…

– Кто – вспомнили? Каких – таких? И кто бросил? Духи?

Здраво рассуждая, это было единственное объяснение.

– Можно и так сказать. – Угляна сдержанно кивнула. – Духи…

– Значит, я должна стать волхвитой? – дрожащим голосом выговорила Младина, будто приговор самой себе.

Сейчас, при виде избы, в которой уже не раз бывала, и знакомого лица Угляны она осознала, что чудесное путешествие через ночь служит подтверждением ее самых тревожных, самых неприятных опасений.

– Стать волхвитой? – Угляна будто удивилась ее вопросу. – Ты зачем пришла-то?

– Чтобы твоей выученицей стать? – в свою очередь спросила Младина.

– А зачем тебе?

Это был настолько неожиданный вопрос, что Младина растерялась. Зачем? Да разве ей это надо? И разве ее надо об этом спрашивать, а не духов, которые с самого начала весны не дают ей покоя?

– Не знаю…

– Не знаешь? – так уверенно уточнила Угляна, будто имела в виду какое-то вполне определенное знание.

Младина лишь помотала головой.

– Ну а раз не знаешь, то и нечего попусту время терять. – Угляна встала с решительным видом. – Коли пришла, покажи, что умеешь, а там видно будет. Раз привели тебя ночью, ночью и за дело принимайся: избу вымети, все вычисти, блины испеки, киселя да каши свари, на стол накрой да меня жди.

Потом взяла с лавки короб и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Шаги ее сразу стихли снаружи, и Младина осталась одна – в старой избушке-развалюшке, где жили поколения волхвов, совершенно одна, почти в темноте, где дрожали два лепестка огня на концах лучин да шептались удивленные чуры…

***

Оставшись в одиночестве, Младина некоторое время сидела неподвижно, прислушиваясь к тишине избушки. Угляна ушла, внутри и снаружи не раздавалось ни звука, но Младину не оставляло четкое ощущение, что она здесь вовсе не одна! Она вглядывалась в углы, пытаясь рассмотреть, кто же там прячется в тенях, поднимала глаза к темной кровле, будто надеясь увидеть над матицей те глаза, что смотрят на нее.

– Духи вещие, чуры мудрые! – наконец сказала она вслух, рассеянным взором глядя перед собой. – Я не докучать вам пришла – за наукой и помощью. Помогите мне, наставьте, уму-разуму научите, чтобы могла я взрослой невестой стать и замуж выйти. А я вас уважу, кашей и блинами угощу.

Ответом была тишина, но это была другая тишина. Теперь она будто ждала чего-то, подталкивала к действию. И Младина принялась за дело. Этой ночью все твердили в один голос, что у нее мало времени, значит, рассиживаться не стоит. Вооружившись найденным у печи веником, она вымела старую золу с очага, нащипала лучины, разожгла огонь, чтобы было посветлее, и принялась мести пол. Замешала тесто на блины, поставила на печь горшок для каши, а на камни очага – сковороду. В первые мгновения у нее даже дрожали руки от волнения, хотя все это ей у себя дома приходилось проделывать сотни раз, но дрожь быстро унялась, возникло уверенное чувство, что все получится – и все начало получаться, будто само собой. Младина думала, что же еще ей предстоит – не может быть, чтобы все испытания заключались в печении блинов! Или может – ведь их проходят почти все, самые нерукодельные девки являются из лесу с новым поясом. Если не на первый год, то уж на второй точно. А пока она думала, руки сами исполняли все, что нужно.

Вот она поставила горшок с жидким тестом на пол возле очага, поместила сковороду с лужицей льняного масла в пыщущие жаром угли, вылила первый черпак. Потом подцепила блин деревянной лопаточкой, перевернула…

– Как вкусно пахнет! – сказал кто-то рядом, и Младина, вздрогнув от неожиданности, быстро повела головой по сторонам.

Голос был женский, и ей подумалось, что это неслышно вернулась Угляна. Но в избушке по-прежнему никого, кроме нее самой, не было, да и голос слишком звонкий, молодой.

– Давненько блинов я не едал! – оживленно поддержал мужской голос. – Ну-ка, дай попробую!

– Я первая!

– Я первый! – перебил третий голос. – Куда вперед батьки полезли?

– Аш пирма! – проскрипел старушечий голос, говоривший по-голядски. Языка прежних обитателей этих мест Младина почти не знала, но догадалась, что и голядка хочет первой пробраться к блинам. Точнее, к пару от горячих блинов. – Проляйскит маня!

– Не ссорьтесь, на всех хватит! – закричала Младина, стараясь перебить этот хор.

Вот кто незримо наблюдал за ней из тени – духи прежних хозяев этой избушки. Желая поскорее поесть блинов, они наконец перестали прятаться и подали голос.

Сбросив первый блин в деревянную миску, она снова налила теста на сковороду. Старуху-голядку, видимо, пропустили вперед: слышалось удовлетворенное бормотание.

– Теперь нам, на-ам! – умолял женский голос помоложе. Он говорил по-словенски, но и в нем слышалась привычка к голядской речи.

– Сейчас и вам будет, – обнадежила Младина. А потом спросила: – Ты… Рагана? Или та, старшая?

Невольно она оглядывала полутьму избы, будто надеялась увидеть своих собеседников – может, теперь они покажутся? Но нет, живому мертвых можно только слышать…

– Меня звали Раганой твои родичи, то есть деды, – подтвердил молодой женский голос. – Это значит «ведьма», потому что моего имени они не знали. А на самом деле я – Гинтара. Старуху зовут Вайдота – я ее не застала на свете, между нами тут целых сорок лет жил Биржеля, а потом изба несколько лет стояла пустой. Потом тут пятнадцать лет жила я, потом мои родичи совсем ушли, и еще лет десять в доме не было живых и все мы голодали. Так голодали, что приходилось иной раз заманивать к себе… кого получится. А потом появился Хитрован.

– Появился… я… – сквозь чавканье подтвердил голос пожилого мужчины. – Жаль, молодка, не повстречались мы с тобой, пока у меня все, что надо, имелося!

– Опять ты за свое! – Рагана, то есть Гинтара, засмеялась.

Сердито ворчала старуха, скрипел что-то дедовский голос – должно быть, Биржели.

– Понравились вам мои блины? – спросила Младина.

– Блины знатные! – одобрил Хитрован. – Да что с того толку? Разве это работа для тебя? Блины-то печь всякая дура может.

– Да, – перестав смеяться, с грустью подтвердила Гинтара. – Не для тебя все женские работы – не колосья ты будешь жать, а жизни человеческие подсекать острым серебряным серпом. И не та тебе сестра, что носит воду от реки, а та, что души младенческие достает из облачного колодца и в белый свет выпускает.

У Младины от огорчения опустились руки. Духи все-таки подтвердили: она станет волхвитой, будет и отнимать жизнь чарами, и выискивать души умерших родичей для нового рождения. Для этого и нужны волхвы – чтобы умершие имели возможность вернуться и род не прерывался. И хотя задача эта была необходимой и почетной, Младина остро тосковала по обычному человеческому уделу – мужу, детям, простым бабьим заботам… Но этого не будет. Не прясть ей и не ткать, а носить одежду из того полотна, что девушки и женщины весной вешают на березы для вил, а после их проводов забирают себе волхвы и ведуны.

– Это для тебя не работа! – добавил Хитрован. – А вот настоящая для тебя работа впереди.

– Что же это такое? – упавшим голосом спросила Младина.

– А вот… – начал Хитрован, но вдруг дверь заскрипела, послышались шаги, и в избу вошла Угляна.

– Гото… – начала она, но взглянула на очаг и осеклась. – Добрая ночь вам, отцы и матери! – сказала она, глядя в пространство над очагом. – Лаба вакар!

Если духи и ответили, то Младина этого не услышала. Угляна пошла к очагу, поставила короб, села.

– Они… говорили с тобой? – Поколебавшись, спросила она и устремила на девушку испытывающий взгляд.

– Да. Добрые здесь чуры, приветливые.

– К кому как… А к тебе… Что же – и не страшно было?

– Чего же страшного? – осторожно ответила Младина. – Я ведь знала… что они здесь живут. Вот если бы не захотели со мной говорить – тогда худо дело.

Угляна смотрела на нее во все глаза, будто слова Младины имели для нее совершенно особый смысл. Девушка говорила как прирожденная волхва, для которой общаться с духами – естественно, а вот когда они молчат – значит, что-то не в порядке. Но понимает ли это она сама? Пришло время проверить. И, может быть, удастся выяснить не только то, чего не знала о себе Младина, но и то, чего не знала о ней Угляна.

– Ну… – решилась волхвита, – коли сегодня такая ночь, что к тебе твоя судьба навстречу выходит, иди, ищи ее. – Она кивнула на дверь. – Не знаю, где она и в чем. Но ты ступай. Видать, пора настала.

Младина встала, медленно прошла к двери, открыла и шагнула за порог. Снаружи ее сразу охватил ночной холод, но было не так темно, как раньше: из-за облаков выкатилась полная луна, заливая белесым светом полянку и опушку.

Дверь позади закрылась, Младина осталась одна. Но стоять у порога не было смысла, и она пошла вперед, почти безотчетно переставляя ноги, понятия не имея, куда идет и куда хочет прийти. Лунный свет так ярко освещал тропу, что казалось, под ногами расстелено бесконечное белое полотно: ровное, гладкое, оно бежало вперед и манило за собой. Младина так увлеклась, глядя под ноги и любуясь им, что ей начали мерещиться на лунном полотне какие-то узоры. И чем дальше она шла, тем яснее они проступали; склоняясь ниже, она вглядывалась и различала с изумлением вышитые знаки и линии, образующие родовое дерево. И оно все тянулось, ветвилось, побеги или корни множились, утекая по реке веков не то вперед – к потомкам, не то назад – к предкам, разве разберешь, в какую сторону растет это дерево! Она даже не заметила, когда ступила на его ствол – неужели луна бросила ей это бесконечное, как у всякого из живущих, родовое полотенце прямо под ноги от порога ведовской избушки? Младина все шла, и уже мерещилось, будто она и не перебирает ногами, а полотно само несет ее к своему истоку – чаше Марены, серебром сиявшей над лесом.

Подняв наконец голову, Младина взглянула на луну. И вдруг увидела на ней прекрасное женское лицо с закрытыми очами, а длинные серебряные волосы спускались к земле, падая ей под ноги…

Осознав это, Младина остановилась. И тут же сияние померкло, она увидела прямо перед собой избушку – почти такую же, как жилище Угляны… но другую… или все же ту самую? Белое сияние ночного светила заливало косяки, бревнышки, конек на крыше, так что они сами казались сделанными из чистого серебра. Замирая и боясь хоть на миг остановиться, чтобы не соскочить с лунной тропы, Младина кинулась к двери, постучала, толкнула…

– Заходи, коли пришла, – раздался изнутри женский голос.

Голос был Младине незнаком, и лица женщины, сидевшей на лавке в переднем углу, она тоже никогда прежде не видела. Хозяйке серебряной избы было лет под сорок – возраст матери, вырастившей старших детей, но еще способной дать жизнь новым. Она была не так чтобы красива, но при виде нее перехватывало дух. Скуластое лицо с широким ртом и умными глазами дышало силой, распущенные волосы окутывали ее всю и почти достигали пола. Лунный свет наполнял избушку, вливаясь в оконца и раскрытую дверь, и делал излишним огонь – можно было рассмотреть все до последнего волоска, но все виденное казалось ненастоящим, призрачным, как отражение в воде или игра облаков.

– Доб… рая ночь… – почти неслышно прошептала Младина. Что-то сказать было надо, все же в чужой дом пришла, но как желать доброй ночи той, что сама является источником и ночи, и добра?

– И тебе того же! – Хозяйка улыбнулась. – Вот ты какая выросла! Хороша! Подойди ближе, не бойся! – позвала она, приветливо глядя на девушку и кивая. – Ни на кого не похожа, будто тебя в зыбке подменили! – Сказав это, она рассмеялась, Младина не поняла чему. – Да я и знала, что ты не пропадешь! Чтобы наши да пропали где? Коли пришла, то проси, чего хочешь.

– Я хочу… ничего не хочу! – с мольбой воскликнула Младина.

Перед ней было то единственное существо, что имело власть избавить ее от почти неизбежной участи, отогнать прочь духов – оставить в покое и тем дать право на простое человеческое счастье.

– Ничего мне не надо, ни богатства, ни мудрости, ни славы, я не хочу быть волхвитой, хочу быть как все, выйти замуж, детей родить, мужа любить… Пожалуйста, прошу, отпусти меня!

– Хочешь любить? – Хозяйка снова засмеялась с веселым и довольным видом. Казалось, речи гостьи отвечали ее ожиданиям. – Замуж хочешь? Не печалься – пойдешь замуж. Я для тебя и жениха припасла. – Хозяйка снова улыбнулась с лукавым обещанием и вынула из рукава что-то маленькое.

Младина с удивлением проследила за ее руками – мелькнула нелепая мысль, что сейчас та достанет жениха, будто яблочко.

– Возьми! – Хозяйка протянула к ней руку.

Младина подошла; сделала шаг, другой, третий, и лунная женщина как будто приблизилась, но одновременно усилилось чувство, будто она далеко-далеко… Недостижимо далеко… как сама луна.

– Ты спрашиваешь, зачем? – сказала женщина, задержав руку, уже было готовую вручить подарок. – Я скажу тебе. – Голос ее вдруг стал мягким, в нем зазвучала мечтательная нежностью. – Ты – мое сердце, отпущенное в белый свет. Ты – мои глаза, способные видеть… его, мои уши, способные слышать его голос. Ты – моя любовь к нему, способная жить в земном мире, ведь сама я не могу к нему приблизиться. Когда я молода и красива, когда силы мои велики – он спит, и даже мои слезы не способны разбудить его. А когда он просыпается и входит в силу – я старею, дряхлею, дурнею и сама скрываюсь во мраке, чтобы не внушать ему отвращения моим старческим безобразием. Мне не дано поймать его веселый взор, в котором блестит огонь жизни и мощь его страсти, не дано прикоснуться к нему, обнять его, ощутить его любовь! Жить в том мире, где есть он, я могу только через тебя. Ты и есть моя любовь к нему, живущая в его светлом летнем мире. Вот потому я пробудилась в тебе. И он уже близок…

Она закрыла глаза, готовая отдаться сладким мечтам, по ее телу пробежала дрожь нетерпеливого ожидания, томительной страсти, и то же томление вдруг ощутила Младина.

– Возьми. – Лунная женщина вложила в ее руку что-то небольшое и легкое; по виду она прикоснулась к ладони Младины, но та не ощутила никакого прикосновения и по-прежнему у нее было чувство, что рука хозяйки от нее недостижимо далеко. – Ты встретишь его, ты будешь отдавать ему твою любовь и любовь получать в ответ. Ты принесешь мне счастье, которого я лишена, а я… я о тебе позабочусь.

Она помолчала, будто вдруг устала, а потом выдохнула:

– Ступай…

Младина хотела поклониться и идти прочь, но не могла двинуться. Что-то вокруг неуловимо изменилось, и она обнаружила, что стоит посреди поляны, где и нет никакой избы. Стоит, сжимая в руке что-то маленькое, легкое, мягкое…

А луна по-старому сияла над лесом, и Младина не могла оторвать от нее глаз; ей мерещилось там уже знакомое лицо с опущенными веками и волнами серебряных волос. С трудом пошевелившись, она подняла руку, разжала пальцы. На ладони ее лежало птичье перо – скорее всего, сокола. А душу все так же заливало томительное желание любви, ожидание встречи – то, что она уже испытывала, но во много раз сильнее. Теперь она знала, чье это желание на самом деле.

Но как же она теперь отсюда выберется? Младина в недоумении огляделась: она понятия не имела, где находится, сюда ее привело лунное полотно, и она совершенно не замечала дороги. В какой стороне Заломичи или избушка Угляны? Да что Заломичи – знать бы, в какой стороне выход в Явь, если сейчас она в Нави?

Под березами мелькнуло что-то живое, и в полосу лунного света тихо ступила белая волчица с желтыми глазами.

Волк! От испуга Младина попятилась, прижала руку к груди. Вспомнилось, чему учат: если встретится волк, надо вслух позвать троих из умерших предков, и тогда зверь не тронет. Лебедица говорила, что звать надо только дедов-мужчин, а в роду матери, у Бебряков, считали, что и умерших бабок можно…

У Младины дрогнули губы: она хотела назвать имя кого-то из предков, но вдруг поняла, что ни одного не помнит! В памяти была черная жуткая пустота. Она сделала еще одно внутреннее усилие, и вдруг…

– Ратислав… – само собой слетело с губ.

Младина испугалась: что она несет? Какой Ратислав, она сама слышит это имя в первый раз! А следом пришли еще:

– Богомер… Вершислав…

Младина стиснула зубы, даже прижала ко рту ладонь, будто хотела помешать себе говорить. Какой еще Вершислав! В ее предках нет такого, она его не знает! «Ну же! – мысленно приказала она себе. – Опомнись! Вспомни, какого ты рода!» Забыть имена предков было то же самое, что внезапно разучиться ходить, жевать, дышать…

«Будогость, – снисходительно подсказала память, и Младина поняла, что ей стали называть предков по другой линии, раз уж, дескать, прежняя не нравится. – Поборислав… Державец…»

Не произнося ни звука, Младина в отчаянии смотрела на волчицу. Если бы звери умели смеяться, она бы сказала, что волчица усмехнулась. А потом попятилась, тряхнула головой, будто приглашая за собой…

***

Угляна вышла за порог избушки и встала, придерживая дверь и чутко вслушиваясь в звуки ночного леса. Все было тихо, но волхвита настороженно ждала, выискивая возможную угрозу. Эта ночь много значила для нее: сегодня будет подведен итог многих прошедших лет, и она чувствовала, что превращение Младины из подростка в невесту будет иметь значение и для самой Угляны тоже.

На краю опушки шевельнулась крупная тень, и в лунный свет неслышно выдвинулось нечто большое, мохнатое. Лунный свет выхватил из мрака взъерошенную шерсть, оскаленные волчьи зубы…

– Ну, что? – с живым беспокойством и даже удивлением окликнула Угляна. – Где она?

– Потерял я ее, – глухо, почти неразборчиво отозвался человек-волк, подходя ближе.

– Как – потерял? – Едва веря своим ушам, Угляна сделала несколько шагов ему навстречу. – Ты, брат, и потерял? Да как такое может быть? Иголка она, что ли?

– Да сам не знаю, – с досадой прорычал он. – Шел за ней, луна, видно все, была… и вдруг нету! Я туда, сюда – нету!

– Ой, боги мои! – Угляна закрыла лицо ладонями и горестно помотала головой. – Да куда ж она могла деться? Боюсь я за нее! – Она опустила руки взглянула на волка. – Тут ведь ходит один… похаживает…

– Да знаю я! – сердито рыкнул волк.

– А вдруг наткнется на него? Случись с ней что… мне не простят! Пойдем ее поищем! – взмолилась волхвита. – Пойдем! Иначе мне до утра покоя не будет!

– Пойдем, – со вздохом согласился волк. – Я упустил, моя вина, мой и ответ, что делать…

Вдвоем они двинулись в лес по тропе, куда ушла Младина. На ходу волк, всю жизнь проживший в лесу, чутко прислушивался, принюхивался, но казалось, что во всем лесу нет никого, кроме них. Однако эта тишина ничего не значила. В этом лесу, в этой реке уже много лет обитало зло, чья сила превосходила силу хранителей сежанских лесов, и наибольшее, что им удавалось – держать это зло подальше от живых людей.

Луна скрылась, и Угляна замедлила шаг. Однако темнота уже не была такой непроглядной: еще не светало, но все же утро близилось.

– Может, покричать? – неуверенно предложила она.

– Покричать? – Волк обернулся. – А ты, мать, куда ее посылала-то?

– Да разве я знаю? – устало ответила Угляна. – Ее дорога куда дальше моей лежит, не могу я и знать, куда ее позовут. Мое дело было ее в путь снарядить, а придет она, куда ей велено.

– Ну, вот она и ушла… куда ее дорога лежала. – Человек-волк покрутил головой, увенчанной волчьей мордой с оскаленными зубами. – А мы тут ходим, ищем, как дураки.

– Это если у нее все ладно. А если просто заплутала?

– Тогда к жилью выйдет или к реке, а там уж дорогу сыщет.

– А если ее в глушь уведет? Или заманит… этот…

Волк повернулся, хотел ответить и вдруг увидел, как нечто темное надвинулось сзади на Угляну, обхватило ее и рывком утянуло в тень за кустами. Женщина не успела даже вскрикнуть.

Но человек-волк отлично понял, кто на нее напал. Сердито рыкнув – как тихо гад подкрался! – он прыгнул вперед и успел вцепиться в мокрую медвежью шкуру. В руке его блеснул длинный нож, с силой полоснул по шкуре – брызнула холодная влага, нападавший выпустил добычу, Угляна упала наземь.

Если бы было достаточно светло, если бы здесь нашелся сторонний наблюдатель, то он, надо думать, мгновенно поседел бы от ужаса и зажмурился при виде отчаянной схватки двух чудовищ, полулюдей-полузверей. Противник волка был закутан в медвежью шкуру и отличался огромной силой. Не имея никакого оружия, он так сильно давил и ломал врага руками, норовя вцепиться зубами в горло, что человек-волк едва успевал уворачиваться; руки нападавшего были холодны как лед, и хотя из нескольких порезов на теле уже текла кровь, он не становился от этого слабее. И кровь эта была холодна, как речная вода, зато глаза его горели, будто болотные гнилушки. Лицо густо заросло черной бородой и было закрыто длинными темными волосами; только глаза и были видны, смотрели, будто звери из чащи.

Человек-волк хрипел, рычал, подвывал: он хотел крикнуть Угляне, чтобы она бежала прочь, под защиту чуров-волхвов, пока он в силах сдерживать лесного навяка, но не мог выговорить ни единого слова. А Угляна и не могла бежать: полузадушенная, она едва сумела немного отползти, чтобы не попасть под ноги дерущимся, и кашляла, хрипела, судорожно хватая ртом воздух. Если бы ее союзник не подоспел, в следующий миг навяк сломал бы ей шею и выпил кровь досуха. Помогло и то, что она, выходя из дома, опоясалась жгутом из крапивы – почуяв жгучую боронец-траву, навяк в первый миг отпрянул и не успел сделать свое дело. Но и сейчас она вовсе не считала себя спасенной. Одинец, вожак «молодых волков», с весны по осень живущий в лесу в одиночестве, был единственным в округе, кто имел хотя бы надежду одолеть Паморока – мертвого, но неупокоенного колдуна, который жил в волховской избушке перед Угляной и пять лет держал ее в плену, украв из дома, от мужа и маленького сына, в дневное время оборачивая в кошку и только ночью возвращая ей человеческий облик. Однажды водяные деву увели его с собой под воду – на глазах у дружины князя Зимобора и половины Заломичей. Но, похоже, колдун-оборотень и на дне речном умер не до конца, сохранил ровно столько силы, чтобы весной, когда Явь и Навь соприкасаются, выходить и искать мести да поживы.

Напрягая все силы, Одинец пытался перерубить Памороку шею, чтобы отделить голову – он уже полоснул по горлу и груди, и черная холодная кровь непрерывно текла из широкого разреза, залив и самого колдуна, и его противника. Но перерезать горло было мало для того, чтобы его убить.

Изловчившись, Паморок вцепился зубами в плечо Одинца, и тот вскрикнул от сильной боли. А навяк тут же перехватил его руку с ножом и дернул, ломая кость; Одинец вскрикнул снова, уже слабее, теряя сознание от боли. Они вместе рухнули наземь, на мох и палую листву, и Паморок навис над противником, руками прижимая его к земле, и потянулся к горлу.

В это время Угляна повернулась и попыталась встать. На краю поляны еще что-то зашевелилось; мельком глянув в ту сторону, она увидела, как из-под ветвей выходят двое: девушка и волк, вернее, волчица. Угляна подалась к ним, пытаясь крикнуть, предостеречь, прогнать девушку прочь, но из горла ее вырвался лишь неясный хрип.

В это время и Младина заметила происходящее под кустами; в первый миг она вздрогнула, ахнула, отшатнулась, будто и правда хотела бежать от этого дикого зрелища: двое, не то люди, не то звери, оборотни-чудовища, боролись под влажными от росы ветвями подлеска, катались по палой листве, ударяясь о стволы и выступы корней, оба в растерзанных шкурах, висящих клочьями, оба залитые черной кровью, издающие визг, вой, рычание, урчание и невесть еще что. Но тут же она заметила Угляну на земле и застыла.

А белая волчица мгновенно кинулась вперед, вскочила на спину Паморока и вцепилась зубами в загривок. Он подпрыгнул, обнаружив нового опасного врага, забился, пытаясь сбросить его со спины, но волчица все крепче сжимала челюсти, грозя перекусить ему шейные позвонки. Тогда Паморок покатился по земле, норовя ее раздавить; волчица отпрыгнула, будто кусочек метели, и приземлилась между ним и людьми. Грозно ощерясь, она давала понять, что не пропустит навяка к живым, и вновь изготовилась к прыжку.

И тогда Паморок на четвереньках метнулся в сторону, скрылся за ветвями кустов и пропал. Только елочки закачались, но быстро успокоились, и лишь череда черных пятен крови отмечала то место, где пробежал навяк.

А Младина тем временем была уже возле лежащего. Угляна подползла туда одновременно с ней; девушка в первый миг вздрогнула, не в силах понять, к человеческому или к звериному миру принадлежит это растерзанное существо, залитое черной кровью навяка и красной – своей собственной. Но Угляна быстро откинула клочки рваной шкуры, и Младина увидела лицо человека – мужчины лет сорока, с загрубелым обветренным лицом, отмеченным несколькими шрамами, с полуседой бородой на впалых щеках. Он тяжело дышал, приоткрыв рот и показывая, что с обеих сторон у него не хватает по несколько зубов. Тем не менее Младина отметила, что в молодости, пока лесная жизнь не оставила на нем свои следы, он был довольно хорош собой. Полубессознательно он вскинул руку, желая не то позвать на помощь, не то защититься, и она увидела, что на этой руке не хватает двух пальцев. И вспомнила, что уже видела эту руку и даже эту шкуру, тогда еще не порванную, не далее как минувшим вечером, в овраге… да неужели это было вчера? Казалось, с тех пор миновали годы.

– О боги мои! – запричитала Угляна, торопливо освобождая Одинца от шкуры, под которой не было рубахи, а только порты, и осматривая раны. – Да как же… Сейчас я…

Она выхватила нож из кожаных ножен на поясе и торопливо отрезала полосу от подола собственной сорочки, чтобы поскорее перевязать раны. А Одинец, с усилием моргая, смотрел вверх и видел над собой сразу две головы: молодой девушки и белой волчицы. В глазах у него все плыло, от боли и потрясения мутился разум; ему казалось, одно и то же существо предстает перед ним сразу в двух обличиях.

– Мать… волков… – бормотал он еле слышно. – Я… умираю… иду к тебе… прими меня… мать… ма… мар…

– Да что же ты стоишь? – накинулась Угляна на Младину. – Он же кровью истечет, а ты глазами хлопаешь! Давай скорее, оторви от сорочки, перевяжем да понесем в избу – там у меня травы, отвары, а то пока за мужиками побежим, он не дождется!

– Сейчас…

Младина рассеянно смотрела куда-то в пространство: она знала, что не то должна делать, чего требует от нее Угляна. Другое…

– Раны… надо промыть… – пробормотала она, будто вслушиваясь в подсказку.

– Да где промыть, до реки далеко, нести не в чем, а в реке хрен этот мохнатый, чтоб его Ящер жрал!

– Нет… Это близко… рядышком… я сейчас…

Все так же глядя куда-то мимо Угляны, Младина медленно протянула руки вперед. Она не видела леса и травы, перед глазами ее клубился туман, а под ним бился родник; струи играли живым блеском, над ними мерцали искры. Вода была серовато-синей, будто в ней размешаны сумерки… Младина увидела, как ее пальцы проходят сквозь туман; вот кончики пальцев коснулись воды, обжигающе-холодной, вот погрузились в нее. Младина зачерпнула в ладони воды и осторожно, чтобы не расплескать, вынула их из серого тумана.

Угляна замерла с открытым ртом; она лишь успела ощутить, как рядом растворяются ворота Нави… или как нечто движется прямо сквозь стену, будто человек – сквозь завесу тумана, не встреча осязаемой преграды. И вот уже Младина, не двинувшись с места, держит полные горсти воды; вот она выливает эту воду на раны Одинца, и те на глазах закрываются!

– Это мертвая вода! – подняв взгляд, пояснила Младина, и в ее глазах Угляна увидела тот серый туман. – Как у мертвого тела нет ни раны, ни крови, так и у Одинца, сына Велесова, нет ли раны, ни крови, ни уразу…

Одинец перестал стонать; глаза его были закрыты, он лежал вытянувшись, совершенно неподвижно. Кровь действительно перестала идти. Угляна склонилась над ним, пытаясь понять, дышит ли он.

И в это время белая волчица осторожно оттолкнула ее голову своей головой. Волхвита отпрянула. А волчица лизнула лицо лежащего, потом выдохнула ему в нос. И веки Одинца дрогнули, ресницы затрепетали, он медленно вздохнул, глубоко втягивая воздух, будто впервые пробуя его на вкус.

– Мать… волков… – снова пробормотал он. – Ты… пришла…

– Мать Волков! – повторила и Угляна, сев на мох и сжав руки перед собой, будто молясь. – Это ты… я не признала…

Белая волчица попятилась, огляделась, будто проверяя, все ли дела сделаны, и, повернувшись, вмиг скрылась за кустами. А оставшиеся на поляне вдруг заметили, что уже совсем светло – наступило утро.

***

На этом рассвете Младине полагалось бы только добраться до избушки волхвиты и приступить к обычным испытаниям повзрослевшей девушки. Когда же этот рассвет наступил, у нее уже столько всего осталось позади, что она казалась себе повзрослевшей лет на десять. Если бы ее сейчас спросили, сколько ей лет, она не смогла бы ответить, хотя до замужества свои года обычно помнят – считать еще не так много. А ей было и мало лет, и бесконечно много, а главное, это было совсем не важно!

За небольшое время Одинец настолько оправился, что смог, опираясь на двух женщин, своими ногами дойти до Угляниной избы. На его плечах отчетливо видны были багровые рваные шрамы от зубов навяка, но раны закрылись и уже не столько болели, сколько зудели – значит, заживают. И на воспаление было не похоже – Угляна убедилась в этом, тщательно ощупав рубцы.

– Где же ты была? – наконец спросила она Младину, когда они уложили Одинца на лавку, накрыли, напоили отваром из девяти целебных трав. Он заснул, а они сидели по обе стороны очага и торопливо ели остывшие блины прямо из миски, даже ничем не смазав – обе вдруг обнаружили, что умирают от голода!

– Не знаю, – с набитым ртом ответила Младина именно то, чего Угляна и ожидала. – А кто такая волчья мать?

За эту ночь она стала достаточно взрослой, чтобы задавать вопросы. Но Угляна не сразу ответила: перестав есть, она подняла взгляд и какое-то время смотрела в глаза девушке, будто пытаясь проникнуть в мысли. Но та спокойно ждала ответа, и волхвита заговорила:

– Волчья Мать… Это… самая старшая волхвита, воплощение Мары. Она зимой только к людям выходит, а летом в лесу живет. От нее каждый Одинец свою силу получает и может «молодых волков» лесной науке обучать.

– Что значит – каждый Одинец? Их разве много?

– Знамо дело, много. В каждой волости свой. Наш-то Одинец только с нашей волости «волчат» обучает, а в других свои. На Касне, на Жижале. Думаешь, весь белый свет у нас тут начинается и кончается?

– Ну… – Младина вроде и понимала, что это не так – свидетельством того было полюдье смолянского князя, каждую зиму сюда приходившее и приносившее дыхание большого мира, – но в душе ощущала, что ее мир и есть весь белый свет. – Так Одинец – это не его имя?

– Имя. – Угляна кивнула. – Он его получил, когда в Одинцы перешел. До того, пока сам в простых «волках» зимой жил, лесное имя у него было другое, а человечье – еще другое. А как совсем он в лес ушел, в «отреченные волки» подался, так старое имя человечье забыл. Теперь он просто Одинец, да и все.

– Значит, он тоже раньше с людьми жил? – Младина подозревала, что перед ней все же оборотень, рожденный волком. – Из какого же он рода?

– Незачем знать. Того прежнего человека нет уже давно, а этот, новый, кроме Велеса, иного отца не имеет. Да какой новый, он тут уже лет двадцать на зарю вечернюю воет… А про Волчью Мать ты поболее моего должна знать! – Угляна вдруг вернулась к прежнему разговору. – Ведь она если и не сама с тобой приходила, то дочь свою послала. Где ты с ней повстречалась?

– В лесу… у избы… где луна… – Младина морщила лоб, пытаясь вспомнить все, что с ней было, но мелькали смутные, обрывочные видения. Так сон, вроде бы связный и внятный, после пробуждения стремительно разваливается на бессмысленные куски, которые и не вытащишь из памяти, как не сожмешь кисель в горсть, и испаряются в считанные мгновения. – Я только знаю… Ой, мне ведь жениха дали! – вдруг обрадовалась она и схватилась за берестяную коробочку на поясе.

В этой коробочке она принесла иглы для шитья и вязания, нитки, ножницы, пряслень на случай, если тут придется рукодельничать, и туда же спрятала полученное перышко. Мелькнула мысль, что перышко померещилось ей, как сама лунная женщина, но нет – оно оказалось на месте.

– Вот! – Младина с торжеством показала добычу Угляне. – Она мне сказала: коли пришла, то проси, чего хочешь. А я сказала, что хочу выйти замуж. А она сказала: хочешь, так выйдешь. И вот это мне дала. Значит, я не буду волхвитой!

– Ну, раз Волчья Мать разрешила… – Угляна развела руками. – Так приходи в поневу прыгать.

– Можно? – Младина от избытка чувств поднялась на ноги.

– Ну да. – Угляна встала, пошла к укладке, откинула крышку, порылась внутри и с самого дна достала тканый пояс. Подойдя, опоясала девушку и расправила помятые за время лежания концы с красными кистями и обережными узлами. – Милости прошу!

– Ой! – Младина запрыгала от радости, хлопая в ладоши.

Новый пояс, врученный волхвитой, означал, что испытания пройдены и новоявленной невесте осталось только надеть поневу. Она так ликовала, будто криворучка, не умеющая даже избу вымести и почти не имевшая надежды на такой успех. И даже не заметила, что Угляна повязала ей вовсе не тот пояс, что Бебреница-Соловушка соткала для нее, как и для других своих дочерей. А совсем другой – с чужими, незнакомыми родовыми знаками в узоре, да и укладке он явно пролежал не год и даже не десять лет…

Глава 5

Уже засыпая, Младина слышала, как внизу, возле полатей, шептались мать и Муравица. Они разглядывали тот тканый пояс, в котором Младина пришла из леса.

– Не этот ты давала? – переспрашивала Муравица.

– А то сама не видишь? Когда у нас в роду такие ткали?

– Может, у вас в роду!

– Я только два пояса новых сделала, для младших, а старшим старые достались, бабка из укладки вынула. Я и отнесла, какой надо. А Угляна ей вон что навязала!

– Стало быть, у них в роду такие делают.

– А ты не помнишь, какие она сама-то в молодых годах носила?

– Не помню. Хотила-то ее взял лет за пять до того, как я замуж вышла, у нее уже тогда наши пояса были.

– А ты не видела, какие пояса Глуховичи носят?

– Да их сами-то лет десять уж никто не видал. Не то повымерли, не то ушли куда… Но неладно как – девка наша, а к мужу поедет в чужом поясе! Может, заменить? У тебя нет еще своих-то?

– Есть, я на младших уж заготовила. Да не хочу менять, – с сомнением произнесла Бебреница. – Уж коли Угляна такой дала, стало быть, надо.

– Да он уж старый… – Подняв к глазам, вглядываясь при свете лучины, Муравица изучала кисти из красных шерстяных нитей. – Полынью весь пропах, чуешь? Уж как бы не самой Угляны девичий пояс. Ты, конечно, как хочешь, но я бы своей девке не позволила такой носить. Не принесет он ей счастья! Так что… – помолчав, добавила Муравица, – не сказала ей Угляна?

– Видать, не сказала, – еле слышно ответила Бебреница.

– И ты не скажешь?

– Если она не сказала, зачем я буду? Значит, и не след.

– Но пояс-то свой дала!

– Пояс, пояс… Не нашего ума дело.

– А чьего? Девка-то твоя!

Бебреница только вздохнула. Они замолчали, а Младина еще долго не спала, обдумывая услышанное. Когда пару дней спустя из леса воротились сестры, все успешно выдержав испытания и гордясь новыми поясами взрослых девушек-невест, ей сразу бросилось в глаза, как сильно ее пояс отличается от их поясов – одинаковых у всех пяти. Эти пояса в глубокой тайне, чтобы никто не видел и не знал, ткутся старшими женщинами: обычно матерью и бабкой, соблюдающими молчание все время работы. В этих поясах новоявленные невесты участвуют в предсвадебных игрищах, потом в этих поясах их увозят к будущим мужьям (а иногда снимают при выходе девушки из родного дома). В новом роду свекрови опояшут молодух красными поясами со знаками нивы засеянной, обещающей богатый урожай. Девичьи пояса остаются в роде и предаются новому поколению невест; только если девушка умирает до свадьбы, ее кладут на краду с этим поясом. Или если в нынешнем поколении невест оказывается больше, чем поясов, изготавливаются новые. В этом году так и получилось: Веснояра, Домашка, Лебедь и Векша еще прошлой осенью должны были «освободить» и вернуть в бабкину укладку свои пояса, но из-за задержки свадеб носили их до сих пор.

Младина тоже заметила, что узоры на поясе не такие, как она привыкла видеть на взрослых женщинах своего рода, да и выглядит он так, будто старше самой Младины. По красному полю чередовались знаки солнца – «ярги» и еще один знак, довольно редкий, обозначающий волка. Вытканы они были синей нитью, что само по себе нечасто встречается. И этим пояс Младины сразу выделялся среди поясов сестер, совсем новых, где на таком же красном поле чередовались белые знаки солнца и незасеянной нивы.

Так значит, мать и Муравица думают, что Угляна передала ей свой собственный родовой пояс? Но почему? Она могла бы это сделать, если бы собиралась-таки взять Младину в выученицы – тогда девичий пояс ей пришлось бы носить весь век. Но волхвита сама сказала, что замуж Младина выйдет… да и лунная женщина, Волчья Мать, ей это обещала.

Да неужели это родовой пояс Глуховичей? Род, из которого была когда-то взяла Угляна, дочь Нездрава, жил на отшибе, а в последние годы совсем захирел. Угляна выросла самой красивой из своих сестер, и когда старейшины Заломичей положенным порядком приехали к ним смотреть невест, Хотила высмотрел ее для себя – а ведь он тогда уж лет двадцать как вышел из возраста «женихов» и был отцом нескольких сыновей-подростков. Ничего нет необычного в том, что зрелый мужчина берет второй женой юную девушку, когда первая жена-ровесница превращается в старуху, но впоследствии и это поставили Угляне в вину – приворожила, дескать. А уж после того как ее похитил Паморок и пять лет держал у себя, превращая на дневное время в кошку, ее родных и вовсе стали сторониться, считая весь род испорченным и неудачливым. Младших сестер Угляны никто не взял замуж, хотя их вины в ее несчастливой судьбе ровно никакой не было, и еще много лет после этого глуховскую весь наполняли «девки» с морщинистыми лицами, злобными глазами и седеющими косами. При упоминании Угляны они только плевались. А раз оттуда невест не брали, то и своих никто Глуховичам не давал. Несколько глуховских парней раздобыли себе жен где-то на стороне – украли, видать. Ходили нехорошие слухи, будто иные глуховские престарелые девки рожали от своих же братьев, после этого их и к жертвоприношениям на Овсеневой горе допускать перестали. Старики уходили в Навь, но детей почти не появлялось, род старел и вымирал. В последние годы никто уж и не знал, жив ли еще род Глуховичей или сгинул совсем. И неужели Угляна дала Младине свой девичий пояс в надежде, что та станет как бы наследницей угасшего рода, выйдет замуж и даст ему новую жизнь?

А еще – что за имена пришли ей на ум вместо имен собственных предков при первой встрече с волчицей? Теперь-то онемение памяти прошло, и Младина могла назвать их сколько угодно: от самого Залома Старого. Уж не предков ли Глуховичей она тогда невольно пыталась призвать на помощь? Но почему?

Никакого внятного объяснения Младина подобрать не могла. И снова вспомнилась та женщина-лебедь, что встретилась ей на пути. Само воспоминание о ней несло отраду, как прохладная тень березовой рощи в жаркий день среди поля. У Младины было чувство, будто она нашла на дороге серебряное блюдечко с золотым яблочком: о таком никому не расскажешь, можно только спрятать подальше и любоваться тайком. При мысли об этой женщине ее охватывало ощущение счастья, любви, ласки…

И ведь она, женщина-лебедь, знала о ней, Младине, что-то важное. Не даром же именно она рассказала, откуда взялось ее имя, не встречавшееся в роду! Но почему ей, дочери Путима из Заломичей, досталось имя младшей из Рожаниц? Мелькнула мысль спросить у старших, но тут же Младина от нее отказалась: ведь она уже задавала отцу этот вопрос, и он дал ей совсем другой ответ. Значит, родичи не хотят, чтобы она знала правду… или сами не знают правды. Но ее наверняка знает женщина-лебедь! И даже, скорее всего, знает, откуда взялись те странности, что начали с ней происходить после Ладина дня. Теперь Младина жалела, что тогда от растерянности не задала никаких вопросов. Может, княгиня-лебедь и ответила бы, и сейчас она не ломала бы голову.

Тем не менее пояс подтверждал, что все случившееся в ту дивную ночь ей не приснилось. Она понимала, что ее испытания были совсем не такими, как у сестер, и уклонялась от разговоров о походе в лес.

Проходили дни, лесная зелень распускалась в полную силу, где-то стучали топоры, подсекавшие деревья для сожжения в будущем году, где-то зажигали высохшую за год чищенину, над весями плыл густой дым. Пахали прошлогодние палы, разрыхляя землю, чтобы посеять просо, ямень, лен – по второму году земля давала урожай в десятки раз меньше, но работа еще себя оправдывала. В теплую золу свежих палов тоже бросали семена, и вот уже зеленели везде всходы, скрыв под собой уцелевшие головешки. Становилось все теплее, приближался месяц Хорт и следующий велик-день Ярилы – Ярила Сильный.

В этот день девушки-невесты всех невдалеке живущих родов снова собрались к Овсеневой горе, в березовую рощу. Все были нарядны, несли корзины и короба с угощением, в основном яичницей в горшочках и вареными яйцами. На опушке их уже ждала Угляна. В честь праздника она тоже слегка нарядилась, повязала на повой дорогой синий платок – как пристало вдове, тем более волхвите. Девушки поклонились ей, и она повела их в глубь рощи, где выбрала подходящую поляну. Там на траве уже лежали ворохом новые поневы: на красном поле белые и черные нити образовывали клетку. Поневы Угляне с утра приносили на опушку матери новоявленных невест, и эти последние бросали жадные взгляды на новую одежду: в этих поневах им предстоит встречать женихов, потом ехать в дом мужа и сидеть за свадебным столом, в них ходить первую половину жизни, пока не подрастут дети, пока дочери сами не выйдут замуж – тогда красная понева сменится на черную в знак того, что женщина «отсеялась» и уже собрала свой урожай.

Дочери каждого из родов носили одинаковые пояса – чтобы будущим женихам сразу было видно, где чьи девки, к которым присматриваться, а которых и не трогать. Только пояс Младины был ни на чей другой не похож, и ее это смущало. Будто в своем роду чужая! Но здесь же присутствовала Угляна, которая ей его повязала, и своим замкнутым видом отметала возможность спрашивать, почему так.

Сначала девушки разошлись по роще: каждая выбрала себе «в сестры» молодую березку, которая ей особенно нравилась, и принялась угощать ее крашеными яйцами, украшать цветочными венками, перевязала нарочно для этого сотканным пояском – узкой красной девичьей опояской. Теперь березка стала как бы названной сестрой живой девушки и позволила взамен сломать несколько своих веток. Из этих веток девушки свили венки и принесли их к Угляне и Леле-Веснояре, ждавших под самой большой и красивой березой. Там каждая повесила свой венок на ветку, поклонилась, тоже поднесла пару красных и желтых яичек или крошечных ради весенней бедности пирожков.

Береза моя, березонька,

Береза моя белая,

Береза кудрявая,

Стоишь ты, березонька,

Посреди рощицы.

На тебе, березонька,

Листики зеленые,

Под тобой, березонька,

Трава шелковая,

Близ тебя, березонька,

Красны девушки

Песни поют,

Венки плетут,

Тебе честь воздают,

– пели они, прохаживаясь кругом дерева и приплясывая.

Из ветвей самой березы тоже свили венок, не отламывая их. Потом началось самое веселое. Домашка и Ледана из Домобожичей, две самые старшие из незамужних девиц округи, встали под березой, и к ним стали по одной подходить младшие, те, кто недавно «сходил в лес» и вернулся с новым поясом. При помощи старших подруг новоявленная невеста забиралась на березу и вставала, придерживаясь за ствол, на толстую ветку, так что ее ноги приходились примерно на уровень плеч стоявших внизу. А Угляна и две ее помощницы держали расправленную поневу – три широких полосы толстой тканины, нанизанных на гашник. Ее держали так, что она образовывала кольцо – как ее и предстоит носить. Потом начинались уговоры:

– Душенька-девица, милая сестрица, Младина свет Путимовна, прыгни, прыгни! Вскочив в поневу, вскочи!

– Не хочу! – вопила Младина, которую по указанию Угляны пустили лезть на березу первой. – Не хочу и не буду прыгать!

– Прыгни, прыгни! Мы тебе орешков дадим!

– Ягодок сладких!

– Блинов масленых!

– Ну ладно! А-а-а!

И с громким воплем девушка прыгала, стараясь попасть ногами в расправленную поневу. Иная валилась, задев стоявших внизу, все с криками и хохотом падали на траву и не сразу могли подняться, разобрать, где чьи руки-ноги. Наконец все вставали, девушка надевала поневу как следует, Угляна затягивала гашник вокруг ее стана, и гордая девица шла по кругу, целуясь со всеми, кто уже был облачен в одежду взрослой женщины – таким образом совершался переход из девчонок в невесты. Залезая на березу, она будто поднималась в Навь по стволу мирового дерева, чтобы вновь сойти с него перерожденной. Потом на березу лезла следующая из еще не одетых, превращаясь в русалку, чистый дух без человеческой одежды, в одной белой сорочке, и все повторялось. Но суровый по своему значению обряд шел весело: над поляной стоял смех, крики, вопли, когда кто-то не мог сразу взмоститься на нужную ветку, приходилось подсаживать еще раз. Визжали и хохотали молоденькие девчонки-недоросточки, толпившиеся на опушке, поодаль: им еще не пришла пора «лезть на березу», они пока носили только беленые рубашки с простыми поясками и издалека смотрели на обряд и чествование своих старших сестер.

Когда наконец все будущие невесты облачились в поневы и встали в круг, горделиво поглядывая друг на друга, под деревом осталась одна Веснояра. На голове ее был огромный венок из зелени, цветов и березовых ветвей, целая гора почти таких же березовых венков, только поменьше, лежала возле нее на траве.

Я в веночке, я в зеленом,

Ходила, гуляла,

– запела Веснояра, и прочие девушки двинулись вокруг нее и дерева, взявшись за руки.

Эй, Лели-Лели, ходила гуляла! —

подхватили они за ней.

Мой веночек, мой зеленой,

Веночек, веночек, аленький цветочек.

Да кому я свой веночек,

Да кому я свой зеленой подарити?

Эй, Лели-Лели, подарити?

Подарю я свой веночек,

Подарю я свой зеленой

Красной девушке на головушку,

Младине свет Путимовне!

И опять Младина первой вышла в круг и получила венок из рук той, что сейчас воплощала саму богиню Лелю. Стоя по разные стороны зеленого венка среди березовых ветвей, Веснояра и Младина потянулись друг к другу, чтобы поцеловаться и тем закрепить вновь возникшее посестримство между земной девушкой и богиней Лелей. Но им едва удалось это сделать: Младина ясно видела, как венок качнулся, будто его толкнула невидимая рука, и ветка хлопнула Веснояру по лицу! Та вздрогнула и в изумлении уставилась на Младину; на щеке сежанской Лели краснел след от удара. Столь же изумленное лицо младшей сестры убедило ее, что та здесь ни при чем, да и как бы девчонка посмела ударить ту, что сейчас воплощала богиню!

Ой, Лели-Лели, у нас новая сестра!

Да Младина свет Путимовна!

Круг двигался дальше, Веснояра раздавала венки всем по очереди. От движения круга, от многократного пения одних и тех же строк кружилась голова, перед глазами плыло бело-зеленое марево, и уже казалось, что березы вокруг поляны тоже водят хоровод, тоже кланяются самой старшей, что была наряжена, тоже поют…

А Младина все оглядывалась на ходу; свисающие на глаза березовые листья мешали смотреть, перед взором мельтешело, и ей все упорнее мерещилось, будто на поляне идет еще один круг – из белоствольных берез или из неведомых дев, одетых в белые невышитые рубахи, без поясов, с распущенными волосами до самой травы… Те тоже пели прекрасными голосами, похожими на журчанье прозрачного ручья под яркими лучами, их белые лица скользили, как солнечные блики на зеленой траве. Их круг шел то возле самой березы, то за спинами сежанских дев, то поперек – белые фигуры проходили сквозь цепь сомкнутых девичьих рук, никто ничего не замечал. Это были вилы, иначе русалки – дочери Дажьбога, приносящие влагу на поля; те самые женские сущности трав, деревьев, земли, что позволяют всему этому цвести и давать плоды.

А стоило Младине бросить взгляд вперед, где стояла ее старшая сестра, как она видела не украшенную венками и рушниками березу, а женскую фигуру, тоже в белой рубахе, с широко раскинутыми руками, на одну из которых они недавно все по очереди лазили, с распущенными волосами, что кудрявились зеленой листвой, с улыбающимся лицом, сияющим, будто солнце… Но туда Младине смотреть было очень тяжело: лик солнечной женщины слепил ее, вызывал почему-то досаду, неприязнь, обиду… Само это сияние толкало ее прочь от березы, так что она уже нарочно старалась завесить глаза листвой венка и не смотреть… ни в коем случае нельзя встречаться взглядом с той, что в березе, иначе она узнает… Что «узнает», чего солнечной женщине нельзя знать, Младина не понимала сама, но с трудом сдерживала желание вырвать руки из ладоней подруг и убежать, спрятаться от этого сияния где-нибудь за кустами…

Наконец венки были розданы, и Веснояра пригласила всех к угощению. Лицо ее горело, в глазах блестела досада, и на лице ее Младина заметила несколько свежих царапин. Некоторые из девушек тоже потирали щеки – видать, и им досталось от недоброй березы. Но почему? Что такое? Чем сежанские невесты в этом году не угодили вилам?

Правда, была надежда их задобрить: к подножию ствола возложили все принесенные припасы, лепешки, пироги, яичницу. Веснояра позвала угощаться русалок, потом каждой девушке выделила часть угощения, и все принялись за еду. Теперь каждая из девушек была младшей сестрой самой Лели и несла в себе то же начало, что и богиня весны, зарождающая жизнь. А когда на Купалу Леля станет Ладой, земля обратится от цветения к плодоношению, девушки тоже станут женами.

Младина постаралась устроиться как могла дальше от березы, прячась за спинами других девушек. Когда круг остановился и пение смолкло, она уже не видела на стволе сияющего лика, но ее не покидало чувство, будто глаза солнечной женщины следят за ней с каждого блика на листве, с каждого луча, пронизывающего рощу. Но и теперь она продолжала видеть белые фигуры – стройные девы с распущенными волосами, достающими до земли, неслышно скользили между сидящими на траве живыми девушками, пересмеивались, перебрасывали друг другу венки, дергали сидящих за косы – больно, судя по тому, что то одна, то другая вскрикивала и принималась вертеть головой, пытаясь понять, кто ее обидел. Две или три даже заспорили, одна толкнула другую, вон Кудряшка дернула за косу Лисену – как думала, в отместку. Младина замерла с раскрытым ртом и вдруг поймала взгляд вилы. На лице той отразился испуг, потом она почтительно поклонилась и метнулась в сторону, пропала, спряталась в березовый ствол.

А проследив глазами за ее бегством, Младина увидела еще несколько белых фигур – а именно, четыре. Четыре русалки стояли поодаль, в тени кустов, поникшие, грустные, будто не смели выйти на солнце, принять участие в общем пиршестве. А когда одна из них повернулась, Младина ахнула: шея и грудь белой девы были залиты чем-то черным. И она сразу поняла – это кровь.

Почувствовав ее взгляд, все четыре обернулись и уставились на Младину. Ее пробрала дрожь: в глазах их горели сизые огоньки, и весь их мертвенный вид был так неуместен на этой светлой, радостной поляне, что тень куста казалась границей, отделяющей мир смерти, из которого духи завистливо заглядывают в жизнь. Младина сразу поняла, что они мертвы, хотя раньше не задумывалась, могут ли умирать русалки. А они, видя, что она смотрит на них, заволновались, заколебались, будто желая приблизиться и не смея. Вот одна из них с бессловесной мольбой протянула к Младине руки, и та поняла, что они не могут выйти из тени, не могут показаться на поляне, где сияет, невидимое для смертных, лицо солнечной женщины.

Тогда она, воровато оглядевшись и убедившись, что сестры заняты болтовней и ее не замечают, переместилась к кусту, делая вид, будто упарилась на солнце и хочет посидеть в прохладе. Русалки заволновались еще сильнее, будто стебли водяной травы в быстром течении, но по-прежнему лишь простирали к ней руки и молчали. Вблизи она видела, что черная кровь заливает всех четырех – от горла до самого подола.

– Кто вы такие? – дрожащим голосом шепнула она, но уже почти не удивилась тому, что видит невидимое для других и слышит неслышное. – Чего вы хотите?

– Мы пришли к тебе, Младина! – отозвалась та, что стояла впереди.

– Мы хотим принести тебе жалобы! – подхватила другая.

– Мы хотим искать мести!

– И мы хотим… чтобы ты позволила нам уйти! – жалобно протянула последняя. Она была кривобока и стояла, сильно перекосившись, что придавало ей особенно жалкий вид. И кто мог так жестоко обойтись с несчастной?

– Мы не можем уйти, пока наша месть не свершена!

– Не можем уйти, пока не принесена наша жалоба!

– И пока за нас не отомстят, никто не примет даров!

– Пока злодей не будет наказан, наши сестры не принесут росу на ваши поля!

Младина испугалась. Если русалки не примут жертвы и угощения, откажутся помогать людям растить урожай, то и это празднество бесполезно, да и все тяжелые полевые работы тоже.

– Кто вас обидел? Кому вы хотите отомстить?

– Мы были убиты беззаконным образом, и сама кровь наша взывает о мести! – Старшая показала на свою окровавленную грудь. – Топор убийцы подсек нашу жизнь, свалил наземь наши белые тела, уронил в палую листву наши золотые косы! Нам было доверено хранить межу, нам были принесены жертвы, с нами был заключен ряд, и мы честно берегли доверенное нам. Но когда топор подсек наши кости и жилы, мы погибли и уста наши умолкли! Мы больше не можем передать доверенную нам истину и видим, что это грозит немалыми бедами! Никто, кроме тебя, не в силах услышать нас.

– Вы… вы – духи межевых берез! – осенило Младину.

– Да, это так! – Все четыре закивали.

Младина едва удержалась, чтобы не вскочить. Это были духи тех срубленных берез, которыми Хотиловичи обозначили границы выбранного ими участка под будущее поле. Тех самых межевых деревьев, которые потом искали люди двух родов, но наши лишь четыре пня, которые ровно ничего не могли доказать. Сколько шло разговоров по всей волости, но так и осталось неизвестным, кто срубил березы и имеют ли Леденичи отношение к этому преступлению. И вот ей, ей одной сейчас откроется тайна!

– Кто он? – шепотом крикнула Младина, впиваясь взглядом в тускло горящие глаза мертвых вил. – Назовите его имя!

– Мы не знаем… – горестно прошелестели вилы-навянки. – Никто не назвал нам его имя… Мы знаем лишь имена тех, кто доверил нам хранить межу…

– Но как же я смогу помочь вам отомстить, если не знаю его?

– Мы покажем!

– Он придет сюда!

– Мы укажем его!

– Мы помним…

– Помним… – угрожающе шелестели мертвые вилы. Только это они теперь и могли – помнить того, кто до срока прервал их жизнь.

– И тогда ты позволишь нам уйти? – с мольбой протянула старшая.

Младина понимала их страдание: пока долг мести не передан, они не могут удалиться в Навь, чтобы потом снова возродиться, оживив крохотное березовое семечко. А пребывать между миром живым и миром мертвых для духа дерева, должно быть, не менее тягостно, чем для человека. Ведь и у людей, и у животных, и у деревьев одно назначение – жить, умирая и возрождаясь, обновлять всемирье.

– Тогда вы сможете уйти, – уверенно подтвердила Младина.

Она уже знала, как это будет. Она видела под ногами мягкую, манящую черную бездну – это вовсе не пугало, бездна звала, обещала покой, сон, отдых, а потом новое рождение, с новыми силами. Она, бездна, была колыбелью, питающим и взращивающим материнским лоном, куда возвращается все, что когда-то жило, и это возвращение – залог того, что некогда живое и умершее будет жить опять. И ей было так легко отправить туда духи мертвых берез – только протянуть руку. Но она не делала этого, потому что они были ей еще нужны здесь. Им предстояло указать своего убийцу.

***

Утром девушки опять спозаранку были в роще. Снова угостив березы, чтобы не сердились, нарезали свежих ветвей, сплели из них жгуты и стали окутывать ими Лелю-Веснояру. Но дело не ладилось: жгуты сваливались, будто живые змеи, и как их не пытались обматывать вокруг тела и переплетать между собой, стоило ей чуть шевельнуться, как все снова сыпалось в кучу возле ног. Веснояра чуть не плакала, девушки-помощницы шептали в досаде «Да стой же ты спокойно!», думая, что ее непоседливость мешает им делать дело. Она старалась стоять спокойно, но против воли пожималась, чесалась, дергалась.

– Кусают тебя, что ли? – спросила Домашка, одевавшая ее.

– Ветки больно уж колются, – пожаловалась Веснояра. – Прошлый год я не замечала, а теперь просто сил нет!

– Терпи! – хмыкнула Ледана, светловолосая и рослая полуголядка, которая сильно завидовала, что не ей опять досталось «ходить Лелей».

Веснояра и терпела, но морщилась все сильнее. Угляна качала головой. Наконец Ледана додумалась обмотать Веснояру поясками, на время снятыми с берез, и так наконец удалось закрепить на ней зеленый наряд. К тому времени и она, и помощницы были красными от досады, усталыми и злыми, а остальные девушки уже соскучились сидеть на траве и петь «Русалочка-душечка, серая кукушечка».

На голову Веснояре надели огромный венок из травы, ветвей и цветов. Поверх березового платья выпустили ее распущенные волосы, волнистые после тугого плетения косы, и теперь девушка как никогда напоминала саму Солнцедеву, богиню Солонь. Когда наконец она была готова, а прочие выстроились парами, чтобы идти за ней, она с трудом держала на лице улыбку. И Угляна смотрела на нее все более и более тревожно.

Пришла наша весна красна,

– запела шедшая первой Домашка.

Ой, Лели-Лели, весна красная!

– подхватили прочие, и шествие двинулось. Каждая девушка держала в руках пару березовых ветвей, сорванных со своей березки-«сестры», так что они все вместе напоминали наряженную рощицу, собравшуюся погулять.

Но Веснояра, шедшая впереди всех, едва успела сделать несколько шагов, как споткнулась – а может, запуталась ногами в траве и упала. Все ахнули, сбились, наткнулись друг на друга, замерли в недоумении, потом кинулись ее поднимать – сама она, увитая ветвями, не могла даже встать, ей было трудно шевелиться.

– Ой, да все ж повяло! – вдруг в изумлении ахнула Лисена. – Гляньте, девки, березки-то повяли!

Девушки сгрудись, рассматривая Веснояру. Ветви, составлявшие ее одеяние, высохли, будто были срублены дней десять назад. Сухие свернутые листики печально шуршали, ставшие жесткими согнутые ветви так жестоко царапали тело, что она кривилась, не скрываясь, и едва могла удержаться от слез.

– Ой… не могу… ногу зашибла! – Одной рукой опираясь на Домашку, Веснояра пыталась нагнуться, чтобы осмотреть ушибленное колено.

– Раздевайте ее! – велела Угляна. – Не угодна она нынче вилам.

– Но почему? Как это может быть? – загомонили девушки. – Всегда была угодна, а теперь нет?

– Стало быть, есть причина, – сумрачно отозвалась Угляна и взглянула на Младину. – Ломайте новые ветви, вот она «березкой» пойдет.

– Почему она? – оскорбилась Ледана. – После Веснояры я старшая!

– Пусть Ледана идет, – согласилась Младина. – Она и ростом выше.

В последнее время она старалась не привлекать к себе внимания. Да и как знать, если она вздумает «ходить Лелей», не выкинут ли своенравные духи нечто такое, что обнаружит перед всеми ее «странности»?

– Хорошо. – Угляна не стала спорить. – Только, девки, смотрите, ни слова кому, что «березка» уже одетая упала. Скажем, что по дороге в рощу споткнулась. А то слухи нехорошие по волости пойдут, начнут люди неурожая ждать, разгневают богов да и допросятся беды себе на головы. Боги ведь слышат – чего все ждут, то и сбудется.

Девушки испуганно закивали. В невестах ходят обычно недолго, поколения тут меняются через год-другой, но даже от матерей или старших сестер никто не слышал о таком, чтобы вилы отвергли выбранную «березкой» – лишили ее зеленого одеяния и не дали выйти из рощи!

– Идемте, ну! – подтолкнула подавленных и оробевших подруг Младина. – Надо новую зелень набрать, да поживее, а то люди ведь ждут на полях, неладное почуют.

Пока прочие ломали новые ветки, Угляна и Лисена помогали Веснояре освободиться от старых. Однако высохшие ветви стали такими жесткими, так плотно сплелись, образовав почти непроницаемый кокон, что их приходилось ломать; то и дело обломанный острый конец задевал кожу девушки, Веснояра была уже вся исцарапана и причитала со слезами боли на глазах.

– Подумай, может, ведаешь, за что злы на тебя вилы? – шепнула ей Угляна, чтобы никто не слышал. – Просто так ведь ничего не бывает!

– Ничего я не знаю! – в досаде и отчаянии отозвалась Веснояра. – Все по обряду делали… ничего не нарушили… ты же сама за всем глядела!

– Не сейчас. Может, раньше в чем ты перед русалками провинилась?

– Не знаю я ничего!

Наконец набрали новых ветвей и одели Ледану. Векша тайком шептала между сестрами: голядка-де и больше на березу походит, такая же долговязая, тощая, руки костлявые, будто сучья! Те улыбались, обиженные и встревоженные из-за неудачи старшей сестры. Младина заняла место в паре с Домашкой, и шествие снова тронулось.

Пришла наша весна красна,

– заново запела Домашка, боязливо оглядываясь на Ледану-«березку».

Ой, Лели-Лели, весна красная!

– неуверенно подхватили остальные, готовые каждый миг остановиться, если и с этой «березкой» что-то будет не так. Но Ледана шагала ровно, хотя в душе тоже боялась: а вдруг русалки в этом году вовсе не желают обряда? Вдруг будут душить всякую, кто наденет березовый наряд, и ей тоже придется боками поплатиться за эту честь? Она уже жалела, что выскочила вперед – пусть бы Младину вели! – но отступать было поздно.

Однако все шло благополучно, и когда шествие выдвинулось из рощи и приблизилось к первым полям, Ледана улыбалась уже вполне уверенно. Люди в удивлении поднимали брови – все ожидали увидеть во главе невест другую девушку, – но мало ли что там у них, у девок, та ли, другая ли, главное, чтобы обряд шел своим порядком. Не глазами хлопать явились, а дело делать. Хозяева каждого поля припасли пару ведер с речной водой, и теперь, когда шествие двигалось мимо, хватали ведра и выливали воду на Ледану. Озорничая, старались задеть и прочих девок, так что скоро все уже были мокрые – стоял визг, смех, вопли, прерывающие пение, старики и молодые веселились, как дети. Парни нарочно старались окатить из ведра или хоть из ковша ту из девок, которая нравилась, а та в ответ хлестала негодника березовыми ветвями – затевались погони вдоль края поля, возня, шуточные драки, кто-то уже покатился в обнимку по первым росткам, вопила девка, боясь за белую нарядную сряду, орала старуха, что-де помнут всходы. Иные седобородые отцы семейства с не меньшим проворством гонялись за мокрыми девками, насколько позволяли старые ноги, под смех собственных детей и брань своей старухи. Но ничего – на то и велик-день Ярила Сильный, чтобы даже старым ненадолго вернуться в молодость.

Ходили долго, чуть не весь день, обходя все ближние поля у Овсеневой горы. Несколько раз присаживались, хозяева поля выносили угощение – все те же яйца, творог. Хлеба и пирогов почти не было – они пока лишь проклюнулись из земли зелеными травинками. Ледане-Леле есть, как и говорить, было нельзя, она только пила понемногу молока, и к концу обхода едва держалась на ногах. Прочие девушки тоже устали и охрипли от непрерывного пения, хоть и отдыхали по очереди. Но наконец обход был завершен, впереди показалась опушка березовой рощи.

За первыми деревьями их встретила Веснояра: весь день она просидела там, дожидаясь сестер и подруг. Выглядела первая невеста волости мрачной и обиженной: непонятно за какие провинности сами богини, выходит, не допустили ее к участию в обряде, побили, исцарапали! Может, думают, что слишком засиделась она в девках – да разве в том ее вина? Весь день Веснояра не могла даже встать, но едва обход полей закончился, как боль в колене утихла сама собой. Только красные свежие царапины на всем теле и на лице напоминали о гневе русалок.

Повалившись на траву, девушки стонали, причитали, как они устали, клялись, что до утра не двинутся с места. Самые голодные подъедали остатки утреннего пира, перебирали разноцветную скорлупу в поисках уцелевшего помятого яичка.

Но куда подевалась усталость, когда объявились парни! Ранее им нельзя было показываться на девичьем празднике, но теперь пришло их время: нарядные, в беленых вышитых рубахах, они окружили поляну почти со всех сторон, дожидаясь, пока девушки позволят приблизиться. Это были сыновья тех же родов, что и девушки: Заломичи во главе с Задором, Хотиловичи, их ближние соседи Бельцы, материны родичи Бебряки, Дубравцы, Домобожичи, Еловцы, Муравичи. И Могутичи явились, отметила Младина, узнав Будимку, Остряева сына. Леденичей не было – в другой волости имелась своя священная роща и свои игрища. С ними можно будет свидеться только на Купалу, тогда уж они точно придут проведать своих невест… Младина вздохнула, вспомнив Данемила. Она думала о нем с удовольствием: ведь теперь она твердо знала, что выйдет замуж, залогом этого был пояс невесты и понева взрослой женщины. Сотканная так плотно, что поневой застигнутые дождем в поле жницы накрываются с головой и не мокнут, та сразу придала ей чувство собственной важности, уверенности, даже в походке появилась величавость.

Те парни, что явились на игрища к Овсеневой горе, в женихи заломическим девушкам не годились, но это не мешало им вместе петь и резвиться. Иные принесли с собой рожки, а Будимка ловко играл на сопелке, и Младина подхватила, когда довольная Веснояра, снова заняв свое главенствующее положение, первой завела песню:

Брали девки лен, лен,

Брали, выбирали,

Земли не обивали.

Боялися девки

Да серого волка.

Не того волка боялись,

Что по лесу ходит,

Что по лесу ходит,

Серых овец ловит.

А того волка боялись,

Что по полю рыщет,

Красных девок ищет.

Под песню девушки, взявшись за руки, пошли по кругу, потом стали делать вид, будто полют лен. Парни кружили у опушки, выжидая; за кустами мелькала серая мохнатая спина. Кто-то крался там, не показываясь, и хотя девушки знали, что за ветвями таится кто-то из старших парней, накинувший волчью шкуру, все равно было жутковато. Уже повисли сумерки, да и время сейчас такое: был парень, а вдруг станет незнам кто!

Где ни взялся паренек,

Схватил девку поперек,

Схватил девку поперек

За шелковый поясок,

Повел девку во лесок…

«Волк» вдруг выскочил из-за кустов, схватил ближайшую к нему девушку – это оказалась Кудрявка – и потащил истошно вопившую добычу в лес. Прочие девушки завизжали, стали звать на помощь, парни закричали, колотя палками по стволам, как загонщики на настоящей охоте, потом кинулись вдогонку вместе с девушками, повыше подобравшими подолы, чтобы ловчее было бежать.

Младина, несмотря на небольшой рост отличавшаяся бойкостью и проворством, сперва мчалась впереди и почти настигала «волка». Рослый плотный парень, по имени Лось, тащил Кудрявку сноровисто и умело – перекинув через плечо, головой назад, и придерживая за ноги, – но та дергалась, хваталась за ветки и всячески мешала ему, к тому же отчаянно вереща от боли, когда коса цеплялась за что-нибудь. Погоня с шумом и гамом катилась по роще, голоса отражались от стволов, и казалось, вся роща кричит, бежит, ловит… Младина видела множество белых прозрачных фигур – привлеченные шумом и весельем русалки то показывались из стволов, то снова прятались, то слетали с ветвей, то ловко запрыгивали обратно, как раз когда кто-то из молодежи норовил проскочить через тело невидимой для него нежити. Вилы имели полное право принять участие в игре, как и в обрядовых пирах: ведь их приглашали, девушки назвались их сестрами и сделались для них «своими» на то небольшое время, которое души умерших и духи растений проводят в земном мире. У Младины закружилась голова: живые и неживые метались перед ней, наталкиваясь друг на друга и смешиваясь, парни и девки иногда вдруг застывали на месте, не понимая, отчего пробрало внезапной дрожью – в полосу холодной тени, видать, занесло? Такова весна: земля еще не прогрелась как следует, и хотя верхний слой ее буйно зеленеет и дышит теплом, свежесть эта замешана на холоде, стихии мертвых.

Сперва замедлив шаг, Младина остановилась, прислонившись к березе, закрыла лицо руками – она боялась идти дальше, не понимая, где люди, где нелюди. Чья-то прохладная невесомая рука обняла ее сзади – она отняла ладони от лица и резко обернулась. Белое, как березовая кора, личико с тонкими острыми чертами улыбнулось из зелени листвы и тут же спряталось, но она успела заметить шальное веселье, горящее в черных, как метки на стволе, глазах. Младина оторвалась от березы и медленно, покачиваясь, пошла вслед за своими… Кто ей теперь свои?

Наконец «волка» настигли, отобрали у него добычу и заодно волчью шкуру, которую передали следующему «хищнику». Кудряшка, раскрасневшаяся, растрепанная, со съехавшей на бок поневой, оправляла одежду и приглаживала волосы под сыпавшиеся со всех сторон шуточки. Толпа повалила назад к поляне, чтобы продолжить игру, и парни, готовясь в свой черед быть «волком», загодя присматривали, кого бы схватить.

Вдруг кто-то тронул Младину за локоть; прикосновение было совершенно неощутимо, будто на руку просто упала тень; однако внутри прошла холодная дрожь, и Младина обернулась.

Возле нее стояли четыре девы в белых рубашках без поясов и вышивки, с сизым огоньком в глазах и черными пятнами крови на груди, одна кривобокая, скрюченная, три другие – стройные и прекрасные пугающей мертвой красотой.

Девушку словно холодной волной окатило: Младина перестала смеяться и застыла на месте.

– Вон он. – Старшая из мертвых межевых берез показала прозрачной рукой вперед, на смеющуюся толпу. – Вон наш убийца.

Младина повернулась и проследила за ее рукой. Русалка указывала на парня, державшего на плече волчью шкуру; вот он обернулся, поджидая Веснояру, что зацепилась подолом за куст, и Младина увидела смеющееся лицо Травеня.

Глава 6

Весь «русалий месяц» Младина была сама не своя. Она единственная знала то, о чем думали и очень хотели знать жители обеих сежанских волостей – отцы и старейшины. Но молчала. Самой ей теперь многое разъяснилось, но легче от этого не стало. Вот кто шептал ей на ухо «убийца!» на Овсеневой горе в день Ярилы Молодого! Впервые обретшие голос мертвые вилы пытались указать на того, кто лишил их жизни и на ком была кровь деревьев, не видимая ни для кого другого. Травень, не кто иной, срубил четыре межевые березы и тем едва не толкнул два рода в кровавый омут борьбы за угодья. Зачем ему это понадобилось, Младине было ясно: из-за Веснояры. Если бы Леденичи и Заломичи поссорились, девушек стали бы раздавать по другим родам, и Травень получил бы лучшую невесту волости без особых усилий. Скорее всего, он и указал Леденичам на хороший участок леса, который перед этим освободил от межевых знаков.

Итак, что случилось, было ясно. Но что теперь делать? Днем и ночью Младина думала об этом: на льняной делянке и на репище, где вместе с сестрами занималась прополкой, когда ходила за скотиной, и вечером на опушке рощи, где девушки водили круги – в купальский месяц молодежи давали больше свободы, да и страда пока не накатила. Она пела вместе с подругами, принимала участие в играх, но без души, все время была настороже, будто в любой миг из-за кустов мог выскочить самый настоящий волк. Беспокойство и ночью не давало ей спать. Она все знает, но как и с кем поделиться этим знанием? Нередко Младину подмывало рассказать обо всем отцу и матери, но останавливала уверенность, что незачем: они не помогут, только огорчатся из-за обеих старших дочерей. Спросят, откуда знаешь, и что отвечать? Духи межевых берез поведали? Тогда придется сознаться, что она разговаривает с духами. И прощай, мечта о замужестве. Избранная духами жена никому не требуется, красота и сноровка не помогут, а добрая слава рода не только не поправит дела, но и сама, пожалуй, пострадает. Вон, Угляна, и сама без вины мучилась, и свой род без намерения погубила. Нет, ради покойных дедов и живых братьев-сестер приходится молчать, скрывать, пока еще возможно, пока она в силах следить за собой и не разговаривать с духами вслух при всем народе.

А родители, похоже, и сами что-то подозревали на ее счет. Не раз Младина ловила на себе вопросительные, тревожные взгляды старших – матери, Муравицы, бабки Лебедицы, даже деда Леженя. Наверное, они видели, что с девкой что-то не так. Но ни о чем не спрашивали, и это тревожило больше, чем самые настойчивые расспросы. Они знают больше нее самой, потому и не спрашивают. Может быть, при ее рождении было сделано нехорошее пророчество? И ее имя, данное в честь не одной из бабок, а младшей из вещих вил…

Но открыть тайну ей самой никто не хотел: встретившись с ней глазами, родная мать отводила взгляд. Однажды Младина пыталась спросить ее прямо, но Бебреница замахала руками: дескать, все нужное тебе Угляна в избушке поведала, а чего она не сказала, того и я не скажу, не ведаю! Младина даже растерялась. С детства она привыкла: мать все знает, что до нее, Младины, может касаться. И когда мать отказалась, Младина почувствовала себя так же дико, как если бы пришла за водой на реку, а в реке нет воды!

Младина изводилась от беспокойства, и утешало только одно: Угляна твердо обещала ей замужество и допустила прыгать в поневу. Этот залог обычной бабьей жизни Младина теперь носила каждый день, так что любой мог видеть: это взрослая девушка-невеста, и с ней все хорошо! Оставалось дождаться осени.

Но и грядущая, еще далекая осень беспокоила Младину. Кое-кто прилагал усилия, чтобы все прошло не так, как задумали отцы и матери. Знала ли Веснояра о том, что сотворил Травень? Наблюдая за старшей сестрой, Младина склонялась к мысли, что, пожалуй, знала. Веснояра была беспокойна, лихорадочно весела, хохотала без причины прямо над грядами репы, работа валилась у нее из рук, так что даже мать и бабка попрекали: совсем Ярила девку с ума свел! Она даже больше, чем Младина, походила на испорченную духами. И в этом тоже была правда: не зря духи берез невзлюбили Веснояру! Не случайно священная береза била ее по лицу, а травы оплели ноги и не дали выйти из рощи во время обхода полей! Она обидела березы, и те отомстили. И в дальнейшем Веснояру не ждало ничего хорошего. На ней тоже была кровь берез, и те не дали ей благословения.

Этой беде можно было бы помочь – повиниться, принести жертвы, пока не прошел русалий месяц. Но сама Веснояра если и знает, в чем дело, не сознается, а в душе Младины страх за сестру боролся со страхом за себя, и она не могла прийти ни к какому решению. Да и поделом Веснавке, сама виновата! Все чаще Младина ощущала глухую, но стойкую враждебность к сестре – почему-то ей стала причинять досаду красота Веснояры, ее белое лицо, светлые вьющиеся волосы, горделивая стать и почет, окружавший Лелю сежанской волости. Хороша Леля – проклятая русалками! При виде сестры Младина испытывала ревность и досаду, сама не понимая, ей-то что за печаль. Она-то не за Травеня замуж собирается, да и Вышезар, за которого Веснавку отцы-матери ладят, ей тоже не нужен, Данята даже больше нравится. Другое худо: тайком нарушив родительскую волю и порядок, пытаясь уйти от начертанной судьбы, Веснояра и Травень погубят себя, а может, и не только себя. Иногда Младине снилась сестра: будто стоит она в огромном венке под березой, солнце играет в ее распущенных золотистых волосах, а над ней сияет лик солнечной женщины, словно они две – одно. А Младина будто бы смотрит на них из тьмы, не в силах выйти на свет, и чувствует гнев, досаду, сердечную боль, будто эта солнечная красота отнимает у нее самое дорогое… И вот Леля-Веснавка простирает белые руки вверх, с блаженством на лице, будто тянется навстречу чьим-то объятиям… И Младине от этого делалось так больно и досадно, что она просыпалась, с сильно бьющимся сердцем и такой волчьей злостью в душе, что самой было страшно.

Если выдавалось свободное время, Младина уходила в рощу и садилась на ствол березы, когда-то, во время первой весенней грозы, рухнувший у нее на глазах. Если сидеть неподвижно, то вскоре начинает казаться, что тебя здесь и нет, что в лесу вообще нет людей и он живет своей обычной жизнью. Задумавшись, Младина не замечала, когда мелькало вдали первое белое пятно, и вот уже девы, окутанные светлыми волосами, водят круг на поляне у нее перед глазами, качаются на ветвях, то появляются, то исчезают, будто солнечные блики на листве. И земля становилась будто прозрачной: Младина видела сквозь траву, сквозь верхний слой почвы, пронизанный корнями, и взор ее свободно погружался в бездну. Тогда душу одевал покой: бездна дышала силой и живительным теплом, наполняла Младину томлением и жаждой чего-то нездешнего. Забыв Веснояру, она начинала думать о себе – о своей судьбе, о женихе, которого обещала ей лунная женщина… Жених у нее, почитай, есть – Данемил из Леденичей. Хороший жених, ни Вышезару, ни кому другому не уступит. Но когда Младина смотрела на соколиное перышко, принесенное из лесу, ей казалось, что лунная женщина вела речь о ком-то другом. Чем больше Младина смотрела на перышко, тем сильнее ее начинало тянуть вверх: она поднимала голову к небу, смотрела на золото солнечных лучей, сочившееся сквозь березовую листву, и ее охватывал восторг, будто вот-вот, уже близко, ее ожидало нечто радостное, несущее счастье. Начинало казаться, что оно где-то рядом, она даже оглядывалась, будто ее счастье могло выйти из-за дерева в облике… кого?

От волнения так сильно билось сердце, и Младина не могла усидеть на месте – вставала, шла по роще, сама не зная куда, оглядывалась, искала… но только белые девы ускользали с ее пути, не сминая травы… И тогда она обнимала дерево, прислонялась к нему лбом, тоскуя по каким-то другим объятиям, чувствуя тоску, смешанную с упорным ожиданием. Эти чувства были так сильны, что заполняли ее всю, вытесняли все прочие чувства и мысли, она переставала быть собой, забывала, кто она и чья, а вернее, это становилось неважно. В эти мгновения она вся была – любовная тоска и ожидание счастья. «Ты – моя любовь, способная жить в земном мире…» – всплывало будто услышанное где-то, в сказке, должно быть, но Младина не помнила, о чем была та сказка и кто ее рассказывал.

***

В ночь перед Купалой Младине приснился новый сон – да такой, что проснуться и осознать себя лежащей на полатях в избе показалось чуть ли не горем. Во сне она шла прямо по небу – под ногами лежал прозрачный голубой простор, но она ничуть не боялась, будто рождена была для жизни здесь. Вровень с собой она видела белые облака, где-то пообок, то ли внизу, то ли просто вдали, расстилались зеленые луга и леса, похожие на зеленый мех. Вокруг был свет – теплый, радостный, ласкающий, но источника его было не видно, и порой казалось, что она сама и излучает этот свет, несет его с собой. Расплавленное золото, смешанное с розовым, разливалось по небу вслед за ней, захватывая небосклон, зажигая облака, бросая пламенные отсветы на воду рек и озер, лежащих далеко внизу.

Она шла не просто так – у нее была цель, она ожидала свидания, и ожидание это наполняло ее счастьем. Тот, к кому она направлялась, сейчас спал, и она знала, что ей предстоит его разбудить. И радовалась – так радовалась предстоящей встрече, что ликование, счастье сбывшихся надежд и ожиданий просачивалось наружу прямо сквозь кожу и наполняло все вокруг этим вот ясным золотистым светом. Она грелась в лучах своей любовной радости, и подобного счастья, проникавшего в каждую жилочку, не испытывала никогда раньше и даже не догадывалось, что оно возможно. Сейчас… еще немного… еще несколько шагов, несколько вздохов, и он появится у нее перед глазами наяву, как она столько раз видела его в мечтах!

Вот впереди парит белое облако. Она приблизилась, осторожно развела невесомый полупрозрачный пух, сквозь который ее руки свободно проходили, зажигая и его этим мягким сиянием. Он был перед ней – зрелый мужчина, рослый, могучий, с золотистыми волосами и такой же бородой. Он спал, и облако содрогалось в такт его глубокому дыханию.

Она замерла, не сразу решившись нарушить его покой. Хотелось умереть сей же миг – и жить вечно, чтобы вечно стоять здесь и смотреть на него. Никто не мог быть прекраснее, и ничто не могло сделать ее более счастливой, чем вид этого лица, дышавшего уверенной силой, теплом, животворящей мощью. Здесь был конец ее долгого пути – и начало нового мира. Где он – там всегда начало, потому что именно он зарождает жизнь во всемирье.

Наконец она опустила руку и коснулась его плеча. И тут же он открыл глаза – голубые, как само небо, сияющие, как небесный огонь. Их взгляды встретились, его сонное лицо оживилось, по нему разлилась мягкая улыбка, выражавшая радость и удивление. Младина опустила руки, подняла их снова – в ее ладонях искрилась вода, взятая из небесного колодца. Она протянула руки к нему, он подставил свои, она перелила в его ладони эту воду, и он окунул в нее лицо, потом снова взглянул на нее – по лицу его текла вода, капли горели в бороде и на светлых бровях, а в промытых голубых глазах сияло солнце. Он смотрел на нее с благодарностью, так же обрадованный этой встречей, как и она сама; вот он протянул к ней руки, желая обнять, Младина потянулась к нему навстречу… Но сколько она ни тянулась, достать не могла, он был вроде бы близко, но все равно далеко. И вдруг показалось, что их разделяет огромное пространство, они стоят на противоположных концах мирозданья, между ними – весь мир… и вокруг нее – тьма… Но не успела Младина испугаться тому, что так от него оторвана, как проснулась.

Это было как падение с огромной высоты. Тело ее не пострадало – Младина вообще пока не чувствовала никакого тела – но душа ушиблась так больно, что хотелось плакать. Она пережила во сне такое счастье, о каком и не подозревала, но проснулась и убедилась, что это только сон! Но нет. Сейчас кресины – свадьба Лели. Так не сама ли юная богиня весны ходила рано поутру будить своего божественного жениха. Перуна…

Младина села на полатях – пришедшая мысль чуть не разорвала ее. Это был Перун! А она шла к нему, потому что любила его больше всего на свете… как может любить богиня, мать всего сущего. Эта любовь наполняет всемирье жизнью, потому она – солнце, озаряющее небосвод. И сейчас внутри нее было горячо от этой любви, и казалось, что нет на свете дела важнее, как идти ей навстречу. Вот прямо сейчас встать, опоясаться да идти. Угадать бы еще куда…

Теперь Младина знала, к кому ее тянет, о ком ее неясные мечты, кто наполняет ее неутолимым томлением. Тот, кто является мужем самой земли и отцом всего сущего, тот, кто служит источником мужского начала во вселенной. Каждая женщина неосознанно тянется к нему и находит его земное отражение в своем собственном муже, но Младину влекло к самому божеству. «Ты – мои глаза, способные видеть… его, – вспомнился голос, звучащий из живой серебряной тьмы. – Ты – моя любовь к нему, способная жить в земном мире, ведь сама я не могу к нему приблизиться. Когда я молода и красива, когда силы мои велики – он спит, и даже мои слезы не в силах разбудить его. А когда он просыпается и входит в силу – я старею, дряхлею, дурнею и сама скрываюсь во мраке, чтобы не внушать ему отвращения моим старческим безобразием. Мне не дано поймать его веселый взор, в котором блестит огонь жизни и мощь его страсти, не дано прикоснуться к нему, обнять его, ощутить его любовь! Жить в том мире, где есть он, я могу только через тебя. Ты и есть моя любовь к нему, живущая в его светлом летнем мире…»

И сейчас, еще не совсем потеряв незримую небесную тропку между сном и явью, Младина отчетливо вспомнила ту ночь – избушку в Нави, лунную женщину. Эта женщина – Марена, Луноликая, Кощная Владычица. Мать Мертвых… та самая, что в Медвежий день бросила на юную девушку последний взгляд перед тем, как уйти из земного мира на целых семь месяцев. И с этим взглядом она передала Младине частичку своей души, чтобы жить в ней, живой девушке, весной и летом, во время владычества Перуна и светлых богинь, которым одряхлевшая Марена в первые дни весны уступает место. И вместе с душой она вложила в Младину свою любовь к Перуну – то, что и держало ее здесь, делало таким горьким расставание с миром тепла и света, где он правит. И чем более возрастали его силы, тем сильнее становилось и влечение к нему Младины – или Марены. Сегодня, в день его свадьбы, настало долгожданное свидание. И он ее увидел, он был ей рад… но кого он увидел? Уж наверное, не Младину Путимовну, Леженеву внучку, гордую в своей новой красной поневе!

Младина торопливо сползла с полатей и побежала умываться. То, что ей вдруг открылось, было слишком страшно – слишком много для нее. Она, девушка из сежанского рода Заломичей, была слишком мала, чтобы вместить божественную мощь. Хотелось смыть с себя это все, но не получалось – она умывалась на дворе, у колоды, и казалось, что не от встающего солнца вода стекает наземь, полная золотистого блеска, а от ее лица и рук…

***

Когда все девушки Заломичей наконец принарядились, заплели косы и явились в рощу у Овсеневой горы, последний большой праздник их девичьей жизни начался со спора. Даже почти ссоры, едва не перешедшей в потасовку. Спорили Веснояра и голядка Ледана – кому сегодня «идти березкой» на проводах русалок? Веснояра собиралась сделать это в качестве Лели сежанской волости, а Ледана требовала этой чести себе, поскольку при встрече русалок «березкой» по полям ходила она. Ни одна не хотела уступить, что и понятно: «Леле» достается самый лучший жених из тех, из кого она может выбирать. Обе девицы были горячи и нравны, так что едва не вцепились друг дружке в косы.

– Рассуди их, матушка! – наконец воззвала Младина к Угляне среди тревожного ропота нарядных девушек. – Не то дойдет до драки!

– А ты как бы на моем месте рассудила? – Угляна прищурилась.

Младина поджала губы. Лучше бы волхвита ее не спрашивала, тем более при всех. Спорщицы умолкли, прочие девушки тоже смотрели вопросительно.

– Не ходить бы тебе, Веснавка! – наконец решилась Младина. – Помнишь, как на Ярилу Сильного было? Как бы тебе опять не охрометь… а то и похуже что как бы не приключилось.

– Это что – похуже? – Веснояра, еще в запале спора, уперла руки в бока и шагнула к ней. – У тебя коса не доросла мне указывать! Видано ли дело?

– Да ведь невзлюбили тебя вилы! – в отчаянии крикнула Младина.

Она отлично помнила, что не имеет никакого права указывать или возражать Леле, к тому же собственной старшей сестре, но дело было уж слишком плохо. Все это время она видела русалок: незримые для других, разве кроме Угляны, они сновали вокруг спорщиц, посмеивались, хватали то за подол, то за косу – ни одна из девушек этого не замечала, но обе чувствовали все больший гнев и азарт, толкавший к настоящей драке, и Младина уже готова была кинуться разнимать. В глазах обеих она видела «зеленое безумие» – русалочий дух, под действием которого человек может руками разорвать, не понимая, что делает.

– Меня невзлюбили? – Веснояра, раскрасневшаяся, едва не задохнулась от такой наглости. – Да как ты смеешь, лягушка болотная, мне такие слова говорить? Я – Леля волости нашей, другой год уже, а ты, от горшка два вершка, меня позоришь? Да я тебя в круг не допущу, будешь еще год у печки со старыми бабками сидеть!

– Да я же о тебе забочусь! Помнишь, как венок на Ярилу Молодого тебя всю исцарапал? И как ногу зашибла? Ведь… ты сама подумай… может, есть вилам за что на тебя обиду таить?

Младина никак не могла при всех сказать о том, что ей было известно, и надеялась, что Веснояра сама догадается.

– Уж верно, есть за что! – многозначительно подхватила Ледана, и ее сестры закивали, будто тоже что-то знали.

– За что им на меня обиду таить? – Веснояра лишь еще больше возмутилась. – Я все обряды, все песни, все слова и порядки знаю, никого нет лучше меня! Куда вам всем против меня? А тебя зависть, что ли, берет? – напустилась она на Младину и язвительно добавила: – Ничего, вот я выйду замуж этот год, а ты в девках останешься – на другую весну сама Лелей пойдешь!

Глядя ей в лицо, Младина видела там только негодование от незаслуженного поношения, и устыдилась.

– Прости меня, сестрица, душенька! – взмолилась она. – Я ли тебя не любила, я ли тебе была не покорлива, не повадлива? Боюсь за тебя, уж больно расшалились вилы нынешний год, не было бы беды!

Веснояра, наверное, увидела, что младшая сестра и впрямь не желает ей зла, и смягчилась.

– Я не из боязливых! – уже не так гневно, только горделиво бросила она. – Пока ноги идут, пойду, боги не оставят, чуры не выдадут! Ну, – она огляделась, окинув повелительным взглядом притихших девок, – давайте одеваться! До Зажинок, что ли, будем стоять, глазами хлопать?

Очнувшись, девки побежали за зелеными ветками – одевать «березку». Младина тоже пошла. На душе у нее было неспокойно. Теперь она знала, что натворил Травень, но по-прежнему было неведомо, насколько в этом участвует Веснояра. А вдруг она и не знает, на что решился парень ради надежды получить ее в жены? Иначе… да как можно было такое подумать? На родную сестру! Травень – он чужой, а Веснавка – сестра родная, той же матери, того же отца дочь! Разве могла она нарочно на свою родню такую беду навести, своих же братьев в кровавую смуту толкнуть? Да никогда! Младина и раскаивалась, что заподозрила сестру, и все равно боялась. Она помнила, как вилы березовой ладонью били сежанскую красавицу по щекам в день прыганья в поневы. Вилы гневались – виновата Веснавка, нет ли, а отвечать придется… И лучше бы она и сегодня уступила честь «ходить березкой» Ледане!

Набрав ворох зеленых веток, Младина будто невзначай уселась на траве рядом с ожидающей Угляной и принялась связывать ветки в пышный жгут.

– Что же ты не запретила ей, матушка! – горестно шепнула она волхвите. – Разве она меня послушает, меньшую сестру! А тебя бы послушала!

– От судьбы никто не уходил, ни конный, ни пеший, ни добрый молодец, ни красная девица! – грустно глядя куда-то вдаль, отозвалась волхвита. – Поведали мне вилы, какое зло сотворилось.

– Ты знаешь? – Младина вскинула голову и прикусила язык. Не стоило выдавать, что она сама знает.

– Знаю. – Угляна насмешливо посмотрела на нее и кивнула. – А коли зло сделано, его искупить надо. Сказали мне вилы, что четырех сестриц они потеряли, взамен одну с собой уведут. А она сама им в руки идет, как ни отговаривай. Против судьбы-то не отговоришь.

– Так что же ты! – Младина вскочила, уронив с колен зеленый ворох. – Надо же…

И застыла: Угляна не шевельнулась, лицо ее оставалось бесстрастным.

– Сделанное зло искупить надо, иначе падет оно на всю волость, и ни в чем нам помощи от чуров не будет. Поля градом побьет, или солнцем попалит, или молнией пожжет, на скот Коровья Смерть набросится… все мы пропадем. Лучше одну девку вилам отдать, чем все потерять.

– Нет, я… – Младина в гневе огляделась, будто искала тех, кто задумал это нехорошее дело.

И она их увидела. Она сама не поняла, как это вышло, но вилы, будто притянутые ее взглядом, показались из березовых стволов – нехотя, упираясь, понурясь, трепеща и почти теряя человеческий облик, превращаясь в столбики белесого тумана.

– Вы что задумали? – гневно прошипела Младина, уперев руки в бока, как недавно Веснояра. – Сестру мою родную похитить задумали! Я вам покажу!

Белые пятнышки тумана задрожали сильнее и отшатнулись; самые ближние увяли, съежились, растеклись по земле.

– Смилуйся… смилуйся… – полетел с всех сторон неслышный шепот.

А под ногами Младины вновь возникла бездна, видимая сквозь земную кору, ставшую прозрачной. Ей достаточно было протянуть руку, нет, бросить лишь взгляд, чтобы белые струйки тумана стекли в эту бездну и канули навсегда, как молоко, что выливают в свежевспаханные черные борозды на Ярилу Молодого.

– Не смейте трогать мою сестру! – продолжала Младина. – Иначе не будет вам пощады! Ищите себе отмщенья где хотите, а Веснавку не трогайте! Она не виновата! Она не знает ничего!

– Мы не станем… не станем… – зашелестело вокруг. – Но мы должны взять человечью голову… должны… И мы не пойдем с ней… Она знает… мы слышали, чего она просила у Лады… мы знаем, каким обетом она обменялась… береза слышала…

– Я сама с ней пойду! – ответила Младина в убеждении, что этого достаточно. – А вы сгиньте с глаз моих!

Белые вилы мгновенно спрятались, а Младина снова села и собрала полусвязанный жгут. Угляна смотрела на нее с насмешливым любопытством.

– Ты чего скачешь? – окликнула сестру Веснояра, в ожидании сидевшая под другой березой.

– Муравьи кусают, – буркнула Младина, и досадуя на Веснавку, и пуще прежнего боясь за нее.

Она все знает! Уж конечно, вилам известно, какие просьбы и пожелания Веснавка шептала в свой березовый венок, какие мольбы через священное девичье дерево обращала к Леле и Ладе! Наверное, без Травеня тут не обошлось. Вера в свою сестру отчаянно боролась в душе Младины с самыми нехорошими подозрениями и страхом. Кажется, она отогнала вил от Веснавки, а ведь те хотели увести ее с собой! Она стала бы вилой! Чуры родные, жуть-то какая!

Да, но как это у нее получается? Откуда у нее не только возможность видеть русалок, но и власть им приказывать? Дрожащими пальцами связывая суровой ниткой часть будущего платья «березки», Младина пыталась осознать изменения, которые произошли в ней за последние месяцы и сделали совсем другим человеком… другим существом. Она точно знала, что все эти силы и возможности принадлежат не ей, берут начало не в ее внутренней сути. Они приходят извне, это так же верно, как то, что река Сежа течет мимо Заломовой горки. В ней, Младине, проснулись силы, не принадлежащие ей. Богиня Марена, Черная Невеста, заговорила через нее. Младина нужна ей, чтобы с ее помощью жить в земном мире в тот срок, когда она отсюда изгнана. Чтобы видеть… его… рыжебородого Перуна, чья мощь все явственнее проявляется в расцветающем летнем мире. Ну а попутно Младина получила часть силы и власти Марены. Ведь лунная женщина сказала ей: «Я о тебе позабочусь».

Теперь вроде бы все стало ясно, но Младина с трудом сдерживала желание обхватить голову руками и раскачиваться в отчаянии. Хоть ей и даровали поневу, жизнь ее ни в коем случае не будет похожа на жизнь обычной женщины. И во что она выльется?

– Но почему я? – задумавшись, спросила она вслух и посмотрела на Угляну. – Почему она выбрала меня?

– Кто – она? – так же задумавшись, переспросила Угляна, но не стала дожидаться ответа, зная, что чужие тропы в Нави топтать не годится. – Почему они нас выбирают, только они сами и знают. Да тебе и дивиться нечего – ты родилась такая, для тебя иных троп и нету, ни в Явь, ни в Нави…

– Какая-такая я родилась? – Младина пытливо посмотрела на волхвиту.

Ясно же было, что с ее рождением не все гладко!

– Что нужно тебе, она сказала, а о чем она смолчала, я того и не ведаю, – отрезала Угляна, и по ее решительному лицу было ясно, что больше она не скажет ничего.

Младина скривилась, будто собиралась заплакать. Мать и Муравица думают, будто Угляна знает нечто важное, о чем должна ей поведать, а Угляна ссылается, надо думать, на Марену? К Темной Матери так просто не пойдешь вопросы задавать – даже если дорогу примерно знаешь, не все еще вежество в лесу растеряли… Все молчат, а она разбирайся, как сама знаешь! Но ведь речь идет о всей ее судьбе!

– Ладно, не реви, я от сердца сказала! – крикнула наблюдавшая за ними Веснояра. – Пущу я тебя в круг, и замуж выйдешь, все у тебя будет хорошо! Я больше не сержусь!

– Спасибо тебе, родная! – со вздохом поблагодарила Младина и вновь принялась за березовый жгут.

Глава 7

Вопреки общим ожиданиям, одевание «березки» прошло гладко: ветви больше не спадали, и выйти из рощи удалось без происшествий. Видя, что все опять хорошо, девушки приободрились и весело пели, обходя поля:

Веду я русалку от бора до бора,

Русалочка-душечка, серая кукушечка,

Больше нам не кумиться, не дружиться,

Пришла пора разойтиться.

Хозяева ближних полей провожали шествие поклонами, уже без обливания водой и прочего озорства; женщины держали огромные охапки собранных на заре целебных трав, обернутых в чистое полотно, все, даже мужчины, были в венках, с зелеными жгутами из травы вместо поясов. Парни, тоже нарядные и увитые зеленью, встретили «березку» прямо за рощей и шли позади, громкими криками и свистом провожая русалок прочь из земного мира. Теперь здесь были и Леденичи, и Младина помахала рукой на ходу поклонившемуся ей Данемилу; сердце радостно забилось в ожидании. Но приметила она и Травеня. Правда, отчего же ему было не явиться: их роду полагались невесты из Домобожичей, которые тоже шли с «березкой», так что, может быть, вовсе и не Веснавку он сюда пришел высматривать. Ну да, как же! Младина сама не верила своим благоразумным рассуждениям и держалась настороже.

Что же ты, березонька, не зелена стоишь?

– запевала она, стараясь не подать вида и притворяясь, будто все идет как нельзя лучше.

Лелюшка-Леля, не зелена стоишь?

– хором подхватывали прочие девушки, оправляя венки и задорно поглядывая на парней.

Аль тебя, березонька, морозом побило?

Морозом побило, инеем прихватило?

Лелюшка-Леля, инеем прихватило.

Инеем прихватило, солнцем присушило?

А Веснояра отвечала из гущи своего зеленого убранства:

Нет, меня, березоньку, морозцем не било,

Морозцем не било, солнцем не сушило.

Красны девушки веночки завили,

Веночки завили, веточки ломали,

Веточки ломали, в речку бросали.

В речку бросали, судьбу загадали…

Но хотя все шло хорошо, спокойнее Младине не становилось. День был странный: то проглядывало солнце, то натягивало облака, поднимался ветер, обещая к вечеру грозу. На Купалу часто бывает дождь, но никогда еще это не волновало Младину так, как сегодня. Казалось, весь мир колеблется на грани Того и Этого света, не зная, куда склониться; она видела то яркий солнечный свет, то серые тени; возникало странное чувство, будто само ее тело столь огромно, что вмешает весь мир в себя, что все видимое глазу и даже невидимое находится внутри нее. И это ее дыхание рождает порывы ветра, колеблющие верхушки леса. Она шла среди девушек, сразу после Веснояры, в паре с Домашкой, и видела одновременно траву, по которой ступали ее ноги, и черную бездну, над которой она плыла, как облако по небу, при этом оставаясь где-то в самом ее неизведанном сердце. Она пела, смеялась, улыбалась парням, размахивала березовыми ветками, и при этом не могла избавиться от чувства, что ось равновесия мира проходит через нее и важно ничего не уронить; делая каждый шаг, она боялась, как бы не раздавить ненароком целую волость с полями, весями и людьми.

Вышли к реке, и тут началось главное веселье.

– Русалка! – заорали парни, будто только сейчас увидели Веснояру в ее зеленом уборе. – Гони ее прочь, гони!

И с гиканьем, свистом и криком кинулись на девичью стаю. Девушки завизжали, столпились вокруг «березки» и стали хлестать парней ветками, пытаясь отогнать. Во все стороны летели ошметки травы и цветов, венки, листья, ветки, парни норовили вытянуть какую-нибудь девку из толпы, чтобы разорвать строй «русалок» и пробраться к Веснояре; девушки оборонялись, пуская в ход все возможные средства. Но парни напирали, тесня их к воде по пологому берегу. Стоял вопль, визг, азартный крик, хохот столпившихся зрителей – старших и детей, пришедших посмотреть на один из главных обрядов нынешнего дня.

Вот уже под ногами заскрипел мокрый песок, кто-то ступил в воду. Вот девок загнали в реку по колено, одна оступилась, запутавшись в мокром подоле и потяжелевшей поневе; Кудрявка упала, вереща, будто тонет, девичий строй рассыпался, Травень первым ринулся в прорыв, за ним с дружным ревом остальные. Окружив Веснояру, парни подхватили ее на руки и поволокли глубже в воду; кто-то на ходу рвал с нее зеленое платье, она вопила так, что супротивники чуть не оглохли, била по воде руками и ногами, стараясь ослепить их потоком брызг. Травеню и Данемилу, несущим ее, вода была уже по грудь; тут они остановились и сбросили девушку в волны. Веснавка, не чуя под ногами дна, заорала не шутя; обрывки листвы и травяных плетенок от ее наряда плыли вниз по течению. Парни хохотали – проводили-таки русалку! И вдруг Веснавка, не переставая вопить, скрылась под водой и больше не показывалась.

Раньше всех поняла Младина. Отличаясь небольшим ростом, она не могла зайти в реку так далеко, как высокие парни, и стояла там, где вода достигала ей до пояса. На поверхности все было гладко, но она мгновенно почуяла приближение чего-то очень нехорошего – будто резким, болезненным холодом повело по ногам. Быстро обернувшись, она вонзила взгляд в воду…

…Это было так же, как земная кора становилась прозрачной под ее взором, открывая черную бездну, только на сей раз вместо земли была вода. Силясь получше разглядеть происходящее, она сделала какое-то усилие, непонятное ей самой, и шагнула за грань Нави. То ли испуг подтолкнул, то ли сама грань в этот день сделалась тонка. Теперь сероватая полупрозрачная бездна была вокруг нее – простиралась во все стороны, насколько видно глазу, но можно было заглянуть и дальше. Однако Младина смотрела только в одну сторону. Она видела рослую черную фигуру, не то человека, не то зверя, покрытую взъерошенной темно-бурой шкурой. Этого злыдня она уже встречала перед рассветом, когда шла от избушки лунной женщины назад в человеческий мир. Паморок держал Веснояру, перекинув через плечо. Тело девушки, почти обнаженное, с кое-где задержавшимися обрывками зеленого «платья», было неподвижно, и Младина ясно видела, как маленький огонек-ведогон парит над ним, постепенно отдаляясь.

«Куда?» – бешено крикнула Младина и рванулась к ним. Ни малейшего страха она не ощущала, а только гнев и ярость. Но как-то странно она двигалась: в ее распоряжении было не привычное человеческое тело, а нечто другое… Она совершила длинный прыжок, пользуясь четырьмя лапами, и мощные челюсти, полные острых зубов, уже готовы были вцепиться в противника.

Паморок заметил ее; на его диком лице, заросшем спутанной бородой до самых глаз, отразился животный ужас. Бросив добычу, он метнулся прочь, но Младина еще одним прыжком догнала его, вспрыгнула на загривок, опрокинула лицом вниз, надавив мощными лапами, и вцепилась в шею. Он не в силах был причинить ей вреда, вызывал лишь гадливость. Хрустнули позвонки, она рванула, отрывая голову мертвого оборотня от тела, и, будто блоху, выхватила из него сизый огонек – ведогон навяка. И Паморок застыл мертвой грудой, похожей на кучу земли.

Но одолеть врага было мало – требовалось вернуть жизнь Веснояры. Та лежала, где Паморок ее уронил, и не шевелилась. Ее ведогон поднимался все выше, туда, где серая бездна постепенно переходила в прозрачную голубизну, и Младина со всех лап кинулась вдогонку. Она бежала как могла быстро, чувствуя, что не успевает – желтый огонек летел вверх еще быстрее, уносимый невидимой силой, а она становилась все тяжелее, и, напрягаясь все силы, не могла его догнать.

«Помогите!» – приказала она, заметив, что вокруг нее парят легкие белые тени.

Это были уходящие вилы: оживив поля и луга, они возносились в небесный мир, чтобы жить там до новой весны.

И тут же полет огонька замедлился: передавая его с рук на руки, белые облачка-вилы спустили его к Младине и передали прямо в пасть.

Осторожно держа его зубами, будто умная собака живого цыпленка, Младина метнулась обратно вниз – и теперь ей было легче, внешняя сила несла ее, будто на санях с горы. Подлетев к телу Веснояры, она осторожно вдула огонек ей в ноздри. Ресницы девушки затрепетали, послышался вздох…

«Ты обещала отпустить нас», – сказал кто-то рядом.

Младина обернулась: возле нее колыхались четыре серые тени, три ровные, одна искривленная – духи мертвых межевых берез.

«Отпускаю, – ответила Младина. – Идите в бездну, отдохните у матери нашей да в свой срок вновь в земной мир возвращайтесь. И вот это прихватите с собой – ему назад ходу нет!»

И выплюнула сизый огонек в руки кривобокой вилы. Та приняла его, и все четыре стали стремительно отдаляться – уносясь в бездну, где серая мгла постепенно густела, переходя в непроглядную черноту. Младина проводила их взглядом, подумала, что все кончено, слава Темной Матери…

…И очнулась, отчаянно дрожа в мокрой одежде, стоя по пояс в воде. Покачнулась, упала, едва держась на ногах от изнеможения и с непривычки – как быстро она приладилась бегать на четырех лапах! Но никто не заметил – кругом стоял дикий крик, вопли доносились и с берега. Пятеро или четверо парней непрерывно ныряли, высовывали головы, чтобы вдохнуть, и снова скрывались во взбаламученных волнах. Это Младине казалось, что она долго гонялась по Нави за ведогоном Веснавки, а в Яви прошло лишь несколько быстрых мгновений.

– Леля утопла! – кричали на берегу. – Веснавка утонула!

– Девки, а ну на берег все! – кричал Путим и сам пустился в воду, размахивая руками и выгоняя перепуганных девушек, будто стадо гусей.

Он хотел и сам кинуться на глубину – искать старшую дочь, но в это время Ярко, вынырнув еще раз, замахал – второй рукой он держал утонувшую, намотав волосы на кулак. Девушка была без сознания. К Ярко кинулись Травень, Данемил, Вышезар, Годоня, но он замахал теперь на них, чтобы не мешали. Веснояру выволокли на берег, перевернули, стали выгонять воду. От зеленого платья Лели остались жалкие обрывки, почти ничего не прикрывавшие, но всем было не до того. Над берегом царил ужас: Леля утонула! Никто не помнил, чтобы веселый молодежный обряд, задорно называвшийся «мокрые рубахи», кончился такой бедой!

– Водяной утянул! – причитали бабы. – Жертвы захотел хозяин.

Мелькнуло бледное, с расширенными глазами лицо Угляны, на котором особенно ярко выделялись черные брови. Она знала, кто во всем виноват.

Шатаясь, Младина выбралась на песок и упала прямо у черты воды – не было сил даже отойти подальше. Угляна бросила на нее быстрый понимающий взгляд, подошла, подняла. Но больше никто на нее не смотрел – люди ведь не могли заглянуть на Тропы Незримых, где разыгралась стремительная битва, а для внешнего взгляда Младина всю суматоху простояла неподвижно по пояс в воде и ни в чем не участвовала. Путим только взглянул на нее, убедился, что вторая дочь в безопасности, и вновь принялся хлопотать над Веснавкой.

Та начала отчаянно кашлять, выбрасывая воду из легких; она не успела захлебнуться насмерть, и народ разразился радостными криками. Младина обхватила себя за плечи, отчаянно стуча зубами; ее трясло, как в злой лихорадке, и не только от холода. Она чувствовала себя березовым листочком, который подхватили буйные ветры и треплют, вертят по своей воле.

– Испугалась за сестру, да? – Рядом с ней присел на песок Данемил, почти упал – тоже мокрый до последней нитки, последнего волоска, уставший, тяжело дышащий после ныряния. – Да я сам перетрусил – пропала, думаю, девка, сколько ныряем, шарим по дну, а нету, ровно и впрямь водяной утянул. И как это она? Не так уж там глубоко.

– Э-то в-вам н-неглубоко… – с трудом одолевая дрожь, отозвалась Младина.

– Ну, уцепилась бы за нас, мы ж совсем рядом стояли. Может, в ветках своих запуталась?

– М-может.

– Ну, ладно, обошлось, слава чурам! Не дрожи! – Данемил обнял ее за плечи. – Беги-ка домой, в сухое оденься. Вам хорошо, до дому близко.

– А в-вы как же?

– А мы обсохнем. – Данемид стал развязывать мокрый тканый пояс, чтобы снять и выжать рубаху. – Или подкинешь сорочку? – Он задорно подмигнул. – Небось ведь заготовила для жениха-то? Я бы и прямо теперь…

– Ну! Разогнался! – Младина заставила себя улыбнуться и шутливо стукнула его по плечу. – Может, я не тебе сорочки шила! У меня и полотна не достанет на такую дылду!

Тем временем Веснояру уже одели в рубаху и поневу, которую за «Лелей» носили в коробе, чтобы вернуть ей человеческий облик, когда обряд кончится, и повели домой – обсохнуть и передохнуть. Почти вся женская родня и половина мужской повалила следом.

– Ой… Схватили меня… – бормотала она, закрыв глаза и склоняясь на плечи то матери, то Муравицы, которые с двух сторон ее поддерживали. – Схватили… из-под воды… за ноги тянет… и крикнуть не успела… потом за шею… и не помню. Ничего больше не помню… Вода! Только знала: живой не быть мне, не видеть свету белого…

Женщины и девушки вокруг пищали от ужаса и жались к отцам и мужьям. И правда, водяной поймал! Нет сильнее той жути, когда из-под воды тебя схватит неведомо кто и потащит на дно! Тоже невесты себе захотел! Девушки клялись, что до смерти больше не полезут в реку. И только Младина знала, что бояться больше нечего: навяк, мертвый оборотень, двадцать лет живший в реке, наконец канул в бездну, где ему самое место, и никогда больше не покажется вблизи живых.

Данемил пошел ее проводить, и она была ему за это благодарна. Дрожь все не отпускала, ноги подгибались, ему даже пришлось взять ее за руку, чтобы не спотыкалась. И Младина цеплялась за его руку, как за единственную связь с привычным человеческим миром, откуда неведомые силы все настойчивее пытались ее утянуть. А ее кто вытащит?

***

К вечеру суматоха утихла, праздник пошел своим чередом. На валах Овсеневой горы, над берегом Сежи разложили множество костров, ожидая только сумерек, чтобы зажечь их от нового огня. На площадке святилища старики собрали «огневой плуг» – приспособление, при помощи которого огонь добывают трением. В ожидании вершины праздника парни и девушки затеяли игры на луговине, водили круги, пели песни.

Да посеяли, да посеяли,

Посеяли девкам лен.

Да посеямши, пололи,

Руки белые кололи…

Игры и девичьи круги заводила Ледана. Веснояра отказалась, и никто не настаивал. Девушкам разом вспомнилось, как она подвернула ногу в день встречи русалок – а сегодня и вовсе чуть не утонула! И глупый догадался бы, что сежанская Леля чем-то не угодила вилам, а может, и богам. Доверить ей верховенство в девичьих играх – всех сежанских невест заразить ее неудачей. Опасаясь за свою будущую судьбу, которой теперь наставал самый перелом, девушки вытолкнули вперед Ледану и Младину – эти две казались наиболее пригодными заменить Лелю.

– Пусть Ледана будет, – хмуро бросила Веснавка.

А сама сердито взглянула на Младину: вспомнила, как нынче утром младшая сестра уговаривала ее не ходить «березкой». Будто знала заранее, что случится!

Иные думали, что Веснавка совсем не пойдет на игрища – ведь какого страху натерпелась. Но та вскоре вышла – с расчесанной и заплетенной косой, одетая в нарядную рубаху и поневу, даже с новыми венками поверх пояса, на груди и на голове. И правда: кто же девку замуж возьмет, если она на купальские игрища не выходит? Родители бы вытолкали: нельзя род позорить, взрослую девку лишних два года в доме держать! И Веснояра отправилась на луг, где уже резвились ее младшие сестры, и вместе со всеми ходила в кругу, бегала, участвуя в играх, пела нарочито громким и смелым голосом, будто бросая вызов сумеречному лесу, реке и всем их незримым силам:

Как на Купало

Солнце играло,

Ходит Ярила по лугу,

Собирает девок во кругу,

Молодушек на гулянье,

Добрых молодцев на плясанье.

Как девицам венки вить,

А молодушкам шапки шить.

У девушек – своя воля.

У молодушек – дитя малое!

Нарядные девушки тянулись к роще, бродили по лугу, собирая цветы и травы – требовалось собрать двенадцать разных, начав непременно в сине-желтого цветочка, что зовется «брат-и-сестра». По преданию, в этот цветок боги превратили брата и сестру, что слюбились между собой не по-родственному, но хотя браки внутри рода были запрещены богами несчетное число поколений назад, сине-желтый цветок оставался главным знаком любовных, свадебных купальских гуляний. Потом искали траву, которую даже нельзя называть настоящим прозвищем и именуют «головная трава», а еще трипутник, дедовник, жар-цвет. Двенадцать трав надо собрать непременно молча и сплести из них венок тоже молча, а если скажешь хоть слово – все бросай и начинай сначала. Парни, забавляясь, прятались за кустами, вдруг выскакивали оттуда с диким криком, пугая девок, которые вопили от страха, бранились, забыв запрет, потом швыряли собранными травами в негодника и начинали искать заново; иные пускались в погоню, грозя исхлестать травой и выдрать волосы, выцарапать бесстыжие глаза – чем кончались эти погони в глубине рощи, неизвестно.

Младина принялась за поиски, волнуясь так, что даже руки немного дрожали. Венки из двенадцати цветов плетут только невесты, которым замуж идти, и потому такой венок свивают в жизни один раз – понятно, что девки злились, когда им мешали делать это судьбоносное дело. Младине не хотелось ни с кем ругаться и драться, поэтому она забралась в самую глубь рощи: здесь было тихо, уже сгустились сумерки, никто ее не приметит. Прежде чем произнести заговор-просьбу к Матери Сырой Земле, чтобы дозволила рвать свои волосы – травы растучие, цветы плетучие – Младина остановилась и перевела дух.

«Я здесь, здесь!» – зашептал кто-то совсем рядом: низкий, еле слышный шепот шел из гущи трав.

Наклонившись, она приметила среди зелени желтые и синие капельки – «брат-и-сестра» отзывалась, чтобы ей было легче ее найти.

«Возьми меня да пойдем – головную траву покажу!» – продолжал голос.

«Я покажу, я покажу!» – зашелестел другой, немного иной – заговорила вторая душа двойного цветка.

«Полно вам – здесь я, здесь!» – загудел третий голос чуть поодаль, и Младина, повернувшись туда с «братом-и-сестрой» в руке, сразу увидела «головную траву» – так ясно, будто она светилась.

Голоса зазвучали, перекликаясь, перебивая друг друга, и Младина едва успевала поворачиваться, собирая травы и цветы.

«Ярилушка, свет мой ненаглядный! – причитывал кто-то за березами, заливался слезным женским голосом. – Цвет мой лазоревый, что так рано увядаешь? Муж мой любезный, куда меня, молоду, покидаешь!»

Это была плакун-трава: она появляется как раз в эту ночь, вырастая из слез, что роняет Лада по мужу своему, гибнущему в самую короткую ночь года; смешиваются ее слезы с кровью Ярилы и родят плакун-траву, а та продолжает рыдать, когда Лада уже уходит в светлое небо. Бессмысленно ревела трава-ревелка: будто корова недоена, усмехнулась про себя Младина, срывая высокий стебель, покрытый нежно-розовыми, будто заря, мелкими цветиками.

«А я трава-зверобой! – разудало голосило где-то на опушке. – Кто со мной знается, того всякий зверь пугается, покоряется, без труда и мороки добывается!» Ишь, как мелет, прямо не трава, а баяльник!

Наконец она набрала все двенадцать трав и сплела венок. Получился он большим, пышным. Главное, нужна какая-то примета, чтобы точно отличить его от других. Это важно. И хотя теперь уже не так важно, как в прежние века, когда волшебные венки из двенадцати чародейных трав сводили женихов и невест в пары на всю оставшуюся жизнь, старинный обряд соблюдается с прежним благоговением девушками и с прежним усердием парнями. И для многих пар он сохраняет свою силу и сейчас – для кого с благословения родичей и предков, а для кого и нет, по велению одного Ярилы, удалого молодца.

Младине казалось, что она быстро собрала цветы – те ведь сами кричали, ей и искать не приходилось – однако забрела она в самую глушь, и когда вышла снова к реке, то оказалось, что ее одну и ждали. Все прочие девушки-невесты в новых венках уже собрались; хотели было идти без нее, да парни вступились, просили обождать. Особенно Леденичи – Данемил, Вышезар, даже Грудень и Вьял. Завидев на опушке еще одну «березку» в пышном венке, сиявшем вокруг головы, будто лучи встающего солнца, все разом замахали: скорее, скорее! – и гурьбой двинулись к Овсеневой горе.

Весь окрестный люд уже собрался на площадке святилища. Посередине стоял «огневой плуг», окруженный старейшинами родов, во главе с Леженем, старшим старшего рода на Сеже. Отцы и деды были в нарядных вышитых рубахах, с ткаными поясами, с посохами – жилищем родовых чуров, которые в самые важные праздники года покидают красный угол в избе старейшины и выходят на гору – на богов посмотреть, себя показать. Дальше теснились мужчины и женщины – молодые бабы в праздничных нарядах, пылавших всеми оттенками красного цвета – узорное браное тканье, вышивка, иные даже с полосками дорогого привозного шелка, нашитыми на вершники и нагрудники. Подалее толпились старики и старухи, которым скоро помирать – в белых рубахах с погребальной вышивкой, в том самом, в чем пойдут на встречу с ранее умершими дедами.

Еще на солоноворот, ровно полгода назад, при помощи Угляны в лесу выбрали пару «добрых» берез, срубили, принесли в святилище, высушили, очистили от коры; в одном из стволов проделали отверстие, а в него вставили такое же сухое, освобожденное от коры, длиной в человеческий рост полено. И вот теперь самые старшие из отцов – Лежень, Красинег, Станемер – глава Домобожичей, Суровец – глава Хотиловичей, – принялись вращать полено в отверстии ствола, трением добывая огонь.

Толпа замерла в благоговейном молчании; все, кому были видно, не отрывали глаз от отверстия в нижнем бревне, остальные тянулись, стараясь над плечами и головами увидеть как можно больше. Рядом с «огневым плугом» стояла Младина с лучиной наготове. Принимать священный огонь полагалось Леле, и летошний год это делала Веснавка, но сейчас ей сам дед Лежень не велел: оскверненная прикосновением водяного девка не годилась для этого дела. Конечно, мать и тетки ее живо отмыли в бане со священными очищающими травами, для людей-то она теперь была безопасна, а вот богам не понравится. Взглянули на Ледану и покачали головами: нужна старшая дочь у своей матери, а у Леданы имелись две старшие сестры, уже замужние.

– Пусть Младина, – сказала Угляна.

– Да как же… – заговорили вокруг люди, отлично знавшие, что Младина – вторая дочь Путима и Бебринцы-Соловушки после Веснояры.

– Пусть Младина, – повторила Угляна и кивнула. – Ей можно.

Лежень открыл рот, но тут, как видно, что-то вспомнил, посмотрел на свою старуху, потом на Путима… Все подумали одно и то же: коли Угляна так говорит, стало быть, можно… И старейшина кивнул: пусть идет Младина.

Сначала из отверстия под поленом пошел дым, потом наконец вспыхнул огонек. Младина наклонилась, зажгла лучину и высоко подняла ее над головой. Народ радостно закричал, к девушке подскочили два дюжих парня, подхватили, подняли как могли выше, чтобы вся волость и ее гости могли видеть новорожденный священный огонь, чтобы сами небеса приметили сверху его сияние! Так и понесли ее к сложенному посреди площадки высоченному костру-шалашу; там бережно спустили наземь, и Младина подожгла от лучины бересту и просмоленную солому, заложенные в основание. Занялось хорошо, дружно – видать, и правда богам была угодна вторая дочь Путима.

Костер быстро разгорался под ликующий крик сотен голосов: вот оно, солнце, в этот день взошедшее на крайнюю вершину небосвода! Ревущее пламя взметнулось выше, чем на два человеческих роста, народ отхлынул от льющегося жара, стоящие в переднем ряду подали друг другу руки, образуя круг, то же сделали и те, кто толпился у них за спиной – на общий круг тут не хватило бы места, но и так выходило, будто все три мира вращались вокруг торжествующего солнца: юный мир Прави, зрелый мир Яви и дряхлеющий – Нави.

От громкого пения, от жара и блеска священного огня, слепившего глаза, от хода по кругу у Младины так же кружилась голова, она едва передвигала ноги, цепляясь за идущих рядом Ледану и Домашку. Она сама не заметила, на каком шаге перешла в верхний мир, и теперь шла не по утоптанной земле старого святилища, а по голубым воздушным тропам, и не обрядовый костер перед ней пылал, а сам золотой солнечный дом. И навстречу ей мчался всадник на белом коне-облаке – сам сияющий, как золото, с волосами и бородой, будто пламя, с яростными молниями во взоре, румяный и горячий, как само солнце, удалой молодец – Перун. Каждый шаг Младины приближал ее к нему, и с каждым шагом сильнее овладевало душой горячее, томящее и пьянящее чувство счастья. Казалось, еще миг – и исполнится смысл самого всемирья, настанет ему закономерный конец, из которого также закономерно родится новое начало. Он был все ближе – его сияние закрыло уже полнеба, и пылающий взор Грома Гремучего не отрывался от Младины, наполняя ее восторгом и ужасом. Вот он поднял руку; она сняла с головы свой пышный невестин венок и протянула ему. Он хотел взять венок, уже почти коснулся розовых стеблей ревелки, распростертых, будто лучи встающего солнца…

– Ты чего застыла? – как из неведомых далей донесся до Младины голос Травушки. – Ну же?

Очнувшись, она обнаружила, что стоит на полуопустевшей площадке, и сестра теребит ее за рукав – видимо, давно уже теребит. Голубые просторы внезапно съежились и как-то угнездились в небольшое человеческое тело; им было там отчаянно тесно, и Младина, стараясь утвердиться и устроиться вновь в этом теле, не сразу смогла ответить.

– Я… видела его.

– Кого? – Удивленная Травушка заглянула ей в лицо.

– Перуна! – Младина улыбнулась, счастливая даже воспоминанием о своем видении. – Он взял мой венок!

– Выдумаешь тоже! – Травушка снова дернула ее за руку, будто боялась, что сестра не до конца пробудилась. – Без жениха останешься, о богах мечтаючи! Наши уже все к реке убежали, ты одна тут стоишь, как во поле береза!

И потащила сестру вслед за прочими, вниз, к речному берегу.

Приближаясь к воде, невесты снимали свои пышные венки и, благоговейно держа их перед грудью, заходили в воду. Про недавний страх перед водяным и думать забыли, поглощенные самым важным и почти самым последним обрядом своей вольной девичьей жизни. Даже Веснояра кинулась в воду одной из первых, не держа в уме, как утром цепкая холодная рука схватила ее за щиколотку и потянула в глубину, прочь от вольного воздуха и белого света. Нужно было зайти как можно глубже, слиться с матушкой-водой, довериться ей и просить показать судьбу.

– Суженый-ряженый, плыви, где судьба моя! – говорили девушки, зайдя по плечи, так что едва можно было стоять, и отпускали венок плыть по течению впереди себя.

Венок уплывал, уносимый матушкой-водой. И не успевала еще девка выбраться на сушу, как к венку устремлялся кто-то из парней, желающий оказаться той самой «судьбой». К иному венку рвалось по несколько женихов; прямо в воде затевалась борьба, один отпихивал другого, норовил притопить, обогнать, вырвать почти из рук добычу. Нередко бывало, что не рассчитавший свои силы вынужден был спасаться, гребя к берегу, чтобы и впрямь не захлебнуться; а там двое затеяли борьбу, не замечая, что третий уже ухватил желанный венок и вовсю торопится с ним прочь. В воде бороться еще позволено, а на суше уже нельзя – кто из воды с венком вышел, тот и владей.

Младина из-за малого роста не могла зайти особо глубоко, но это ее не смущало. Она не замечала царящей вокруг суматохи, плеска, крика, ливня брызг, намочившего ее до нитки еще раньше, чем вода поднялась ей хотя бы до колен. Не замечала и Данемила, который шел пообок, где глубже, сторожа миг, когда она положит венок на взбаламученные волны, почти обгоняя ее, чтобы течение принесло венок прямо ему в руки, и лишь изредка бросая снисходительные взгляды на братьев Вьяла и Груденя. Те двое тоже были не прочь раздобыть такую невесту, как Младина Путимовна; понятно, что со старшим братом им было не тягаться, но отчего же не попробовать? В игрищах матушки-воды старших и младших нет, тут кто поспел, тот и молодец.

А девушка их и не видела. Ее взор был устремлен в небо, где догорала алая вечерняя заря, и в этом сиянии она снова видела прекрасное лицо своего небесного жениха. Хоть и высоко небо, а он был совсем близко к ней, близко как никогда, она чувствовала на себе его пристальный взляд, ощущала прикосновение к щеке его теплой руки и шла прямо в его объятия. Она не замечала холода воды, на сердце у нее было горячо, жар разливался по телу, и каждый глубокий вдох, как исполинский шаг, приближал ее к божеству. Волны уже толкали Младину в грудь, она протянула вперед руки с лежащим на них венком и вручила его матушке-воде. Неси, вода, венок девичьей воли моей, отдай ему – моей любви, моей судьбе! Она знала, кому посылает этот дар, и знала, что вода непременно отнесет венок куда нужно. И ей было так хорошо, будто она уже сделала то, зачем родилась на свет.

Кто-то кинулся вслед за ее венком, замелькали чьи-то руки, головы, спины, поднялись брызги, окатили ее лицо, Младина зажмурилась. Венок пропал в поднявшихся волнах, и она не могла разглядеть, догнал ли его кто-нибудь.

***

Выжав кое-как подолы, побежали сушиться. Костров, зажженных от священного огня, уже было множество по берегу – сколько хватало глаз, до самой излучины в сгустившейся тьме блестело жаркое пламя. У каждого костра пели – где одно, где другое, играли на рожках, на сопелках, перебивая друг друга, стоял шум и гул веселого гулянья. Привезли бочки с брагой, пили с родичами и угощали всех встречных. Станята Баяльник завел рассказ о том, как Велес похитил Мару Моревну, жену Грома Гремучего, и как тот пустился в путь-дорогу ее выручать. Но молодые слушали недолго – только обсохли немного, как опять Ледана и Веснояра позвали всех на луг. Выстроились широким кругом, парни и девки вместе, в середине остался один из парней – Вышезар. Девушки-невесты были с непокрытыми головами, парни почти все в венках – мокрых, помятых, с торчащими стеблями, кривыми, порой порванными и кое-как связанными. Об этом ходило немало шуточек – коли, дескать, венок выловили порванным, значит и девка, того, не дождалась, покуда ее с мужем новобрачным на ячменные снопы уложат. Девки бранились: или мы виноваты, если вы, медведи лютые, венка путем выловить не умеете? Но каждая в глубине души гордилась, что за ее венок шла борьба – значит, женихов у нее, что в бору грибов!

Младина шарила взглядом по головам парней, пытаясь отыскать свой венок – то же делали и прочие девушки, с замиранием сердца угадывая «судьбу». На глаза Младине попалась Веснояра – та, как и все, выглядела взволнованной, ее лицо пылало, она не сводила глаз с Вышезара, но Младина сразу поняла, что сестра смотрит и не видит, мысли ее где-то далеко. И уже нарочно стала выглядывать среди парней Травеня – долго искать не пришлось. И у Вышезара, и у Травеня было на головах по венку, но который из них Веснавкин, Младина не знала – не заметила, какой был у сестры, да и темновато уже чужие венки различать. Свой бы найти…

Ладина береза посреди поля стояла!

– запела Веснавка, забыв, что уступила это почетное право Ледане. Но та не возражала, а подхватила вместе со всеми:

Она листьями шумела, шумела,

Золотым венком веяла, веяла.

При звуках песни Вышезар пошел, приплясывая, вдоль строя движущегося хоровода: это был лучший случай для парня показать себя, и каждый в кругу старался переплясать других.

Гуляй, гуляй, голубок,

Гуляй, сизенький.

Сизокрыленький.

«Ты куда, голубь, летал?

Куда, сизый, полетел?» —

«Я ко девице, ко красавице,

Коя лучше всех, коя важнее!

Как березонька бела,

Как солнышко румяна!

То невеста моя,

Поцелует меня!

Когда девушки пропели эти слова, Вышезар приблизился к Веснавке, переложил венок со своей головы на ее и поцеловал девушку. И тут, вблизи, Младина приметила, что венок, пожалуй, не тот – слишком свежий на вид, не помятый, не бывавший в воде, да и свит неказисто. Нет, не Веснава его плела! Видать, не достался Вышезару ее венок, вот и сделал другой, чтобы «с пустой головой» в круг не выходить. Парни, кому не досталось девичьих венков, делают их сами, чтобы поучаствовать в игре, хотя почету в этом меньше.

Вышезар встал в круг рядом с Веснавой, вместо него вышел Данемил, и песня началась с начала. Сколько ни вглядывалась Младина, в трепещущем свете костра не могла разглядеть, что у него за венок. Но когда Данемил, как и ожидалось, подошел к ней и передал венок, она сразу поняла: тоже не тот! Она послушно подставила сперва голову, чтобы жених возложил венок, потом лицо для поцелуя, но самого поцелуя почти не заметила, думая: где же ее венок? Неужели Данята кому-то уступил? Да нет, не может быть, он не из таких: хоть утопить супротивника, а отбить! Уже двигаясь в кругу, она все искала свой венок, но не находила. Бывало, что одну девку выбирает несколько парней, и она ждала, не подойдет ли к ней еще кто-то, но нет – ее венка так и не обнаружилось.

Не нашлось и венка Веснояры. Когда дошла очередь до Травеня «ходить голубем», он чин-чином подошел к Ледане, которая назначалась ему, как старшая из «отдашных девок» рода Домобожичей. Ледана была и рада, и смущена: венок-то он принес не ее! Но и не Веснавкин – тоже слишком свежий и не мокрый. Что за чудеса?

– Разорвали ведь они Веснавкин венок! – шепнула Младине Домашка. – Ты не видала? Пополам разодрали, прямо в воде, да чуть один другого не утопили. Видишь, у Вышени рубаха рваная! Нагорит от матери! Тоже, жених – пошел по невесту, вернулся ободранный!

Наконец все венки были розданы: парней было больше, чем девок, поэтому некоторым невестам досталось по два и по три венка. Младине их принесли аж четыре: кроме Данемила, и Вьял с Груденем не растерялись, и еще один парень, из Домобожичей, по прозвищу Лось – крупный, с грубоватым лицом, молчаливый. Младина не помнила, чтобы он хоть раз сказал ей слово, только улыбался издалека. На голове четыре венка держать невозможно, поэтому она спустила их на грудь, но ее собственного венка, сплетенного из трав, которые сами ей отзывались, ни у кого не обнаружилось.

Круг рассыпался, затеяли играть в «ручеек», в «золотой вьюн», в «просо сеяли». А Младина все думала о своем венке – пока он не вернулся, ей казалось, что она осталась «без судьбы». Полученные она пока повесила на березу, чтобы не мешали.

– Не знаю я, куда он делся! – сказал ей Данемил, сам раздосадованный этим обстоятельством. – Вроде перед глазами был, только руку протяни – протянул, а там одна пустая вода! Уж я этих дубинушек тряс-тряс, и у них нету! Видать, утонул он, пока мы вокруг топтались!

– Мой веночек потонул, меня милый вспомянул! – шутливо пропела Младина.

Ей было и страшно, и радостно. Когда венок тонет, это плохая примета – водяной забрал, а это если не утонуть, то уж точно еще год в девках просидеть. Но она была рада, что венок, приготовленный для Перуна, не достался Даняте и тем более его шустрым младшим братьям. Данята всем хорош – и собой красив, и боек, и умен, и роду доброго, богатого, жить бы с таким да радоваться. Но когда Младина смотрела на него, ничто в ней не отзывалось ему, и хотя он держал ее за руку, казался таким далеким, будто их разделяют горы и долы. Он казался каким-то… маленьким, хоть она и доставала ему затылком только до плеча. Он весь был здесь, земля крепко держала его, а ее сердце стремилось в небесную даль, где жил тот, от кого всякий добрый молодец получает силу и удаль.

И вновь тоска по нему, настоящему жениху, охватила ее с такой силой, что не было мочи оставаться на месте. Пользуясь суматохой игры, Младина ускользнула от Данемила и пустилась снова к реке. Она не хотела думать, что будет завтра – вернее, уже на заре, когда ее обручат с Данемилом и судьба будет решена, хочет она того или нет. Казалось, что путь ее судьбы окончится утром, и мысленный взор упирался в это утро, как в глухую стену. Оставалась только эта ночь, чтобы что-то изменить. Но это не так уж мало…

У реки было тихо, ползли над водой белые клочья тумана, будто тени ушедших вил, пучки травы и березовые ветки кое-где застряли между камней на песке. Младина медленно пошла вдоль берега, глядя в воду. Здесь берег на длинном протяжении был почти свободен от камыша, и она шла по самой границе земли и воды, по мокрому песку, внимательно глядя в воду, выискивая не то свой венок, не то тропу туда, где жило ее сердце. Ее била мучительная дрожь – то ли от холода, то ли от невозможности далее выносить свое одиночество. Она почти ощущала прикосновение сильных рук к своим плечам, ощущала объятия, губы приоткрылись, словно в ожидании поцелуя – но никого не было рядом, лишь темная река и небо с красноватой полоской грядущей зари.

Впереди послышались голоса. Младина вздрогнула, очнулась, прислушалась, потом ускорила шаг. Взобралась на мысок, миновала его, пробралась через крохотную рощицу из десятка берез, глянула вниз.

Уже достаточно рассвело, чтобы она узнала людей на отмели: женщину, вернее, девушку, и троих парней. Незнакомый парень сидел в челне, другой помогал перебраться девушке, а третий, с коробом за спиной, стоял на песке, тоже готовый сесть в челн. Младина узнала и девушку, и парня, и даже короб. Чего же не узнать – сама плела.

– Веснавка! – едва помня себя, ахнула она и кинулась с мыса вниз. – Ты куда навострилась!

Девушка в челне резко обернулась; обернулся и Травень, и парни встрепенулись, один даже взял весло наперевес, но, увидев, что это не погоня, а всего лишь одна девка, успокоился.

– Ты что же – бежать задумала? – в ужасе воскликнула Младина, остановившись на песке. – С Травенем?

– Гляди, какая догадливая! – усмехнулся Травень.

– А и бежать! – сердито ответила Веснавка. – Тебя не спросили! Какая мара тебя сюда принесла? Следила, что ли, за мной?

– Очень надо! – было обиделась Младина, но передумала. – Ты ума лишилась, Веснавка. Как же можно так род опозорить! За самого лучшего парня тебя сватают, а ты…

– А я сама знаю, какой парень мне лучше!

– Много ты знаешь! – Младина сделала еще шаг, будто хотела силой вытащить сестру из челна. – Ничего ты не знаешь! Знаешь, что это он межевые березы срубил? – Она кивнула на Травеня.

Веснавка переменилась в лице, и Младина поняла, что об этом сестра не знала. Стало чуть легче на душе, мелькнула надежда, что еще удастся ее отговорить.

– Врет она! – рявкнул Травень и в гневе шагнул к Младине. – Ты с чего взяла, ведунья?

– Мне сами березы межевые и сказали! – в отчаянии крикнула Младина. Было не время таиться. – Сами сказали! И кровь берез я видела на нем еще в тот день, как «волки» из лесу вернулись! Сама подумай: с чего бы Ладина береза тебя по щекам била, когда венки завивали, а потом земля ноги травами опутала, из рощи выйти не дала? Потому что огневались на тебя вилы, ведь из-за тебя их сестер загубили! Почему тебя водяной чуть не уволок? Потому что вилы сказали, что защищать тебя не будут! И еще сказали, нужна им голова человечья, чтобы обиду загладить! Хотели они тебя с собой за небесный край увести, сестра моя милая, только я их и отговорила! Но они сказали, что все равно человечью голову возьмут. И это будет он! – Младина ткнула в Травеня. – Не ходи с ним, сестра! Не будет вам счастья, да и жить ему недолго! Не выпадет долгого веку тому, на кого вилы разгневались! И году ему не прожить, овдовеешь, и будет твоя доля горше горького! Пойдем домой! – взмолилась она, протягивая руки к Веснавке, отделенной от нее полосой воды и просмоленным бортом челна. – Забудь его, как морок злой, иди за Вышеню, будешь жить в чести да в радости!

Веснояра слушала ее в изумлении, даже вроде бы смутилась, и надежда окрепла в душе Младины. Но Травень встал между ними и загородил от нее сестру.

– Больно ты умна, девка! – холодно и жестко бросил он. – Березы, вишь, с ней разговаривают, вилы являются, и волю богов как на ладони видит! Тебе самой не замуж идти, а в лес дремучий, с волками жить и медведями!

– Ты что, Младинка, сказилась? – Веснояра опомнилась. – Ума лишилась? Давно ли с тобой вилы разговаривают? Что ты здесь наплела? Завидуешь, что ли? Так беги скорей на поляну, там Вышенька одинокий остался, как хрен на горе, теперь ты ему в жены и пойдешь, если Домашка не перехватит. Тебе дарю и завещаю женишка моего любезного! – Она насмешливо махнула рукой. – А коли скажешь кому, куда я пропала, – лицо ее вдруг сделалось злым, в глазах мелькнуло уже знакомое Младине «зеленое безумие», насылаемое вилами, – то мы тебя с собой заберем!

– Заберем! – захохотали парни. – Нам такая пригодится!

– Или в реке утопим, – негромко добавил не смеявшийся Травень. Его желто-серые глаза были холодны, как речные воды на заре, и Младина отчетливо понимала, что это не пустая угроза. – А скажем, что вилы тебя с собой увели, подружку свою любезную! Нужна им человечья голова? Так твоя покрасивее моей будет, поугоднее!

Он сделал шаг к Младине, намереваясь не то силой посадить в челн, и без нее перегруженный, не то толкнуть в воду. Но не успела Младина в испуге отшатнуться, как между ними мелькнула светлая молния – белая волчица, будто метель, залетевшая в теплое зеленое лето. Одним прыжком она соскочила с мыска, из-под берез, и встала перед Младиной, грозно ощерясь и вперив в парня злобный и угрожающий взгляд желтых глаз. Черная губа вздернулась, обнажив белые острые клыки, и Травень попятился. При нем не было никакого оружия, даже ножа, только цветочный плетень на поясе, за который была засунута половина Веснавкиного венка.

Младина попятилась, отступая к тропе вверх, потом повернулась и побежала. Взобралась на мыс, ухватилась за березу, и сразу стало спокойнее – немногочисленные березки будто обступили ее, прикрывая живой стеной. Удобная тропинка кинулась под ноги, будто сама унося прочь от этого места, тянула дальше и дальше.

Волчица вдруг оказалась рядом, потом побежала впереди, иногда оглядываясь и явно приглашая следовать за собой. Младина скоро перестала понимать, куда ведет ее лесная вожатая сквозь серые предрассветные сумерки: знакомый берег скрылся, вокруг встала роща, потом вдали заблестели огни на широкой луговине – но это была не их, Овсеневская луговина, и не те огни, что раскладывали ее родичи. Возле костров плясали, кружились, но Младина не видела никого знакомого. Когда под ногами зашуршала примятая плясками и играми трава, Младина замедлила шаг, обернулась, словно желая спросить у белой волчицы, куда та ее привела, но волчицы нигде рядом не оказалось. Как появилась, так и пропала.

Этого места Младина вовсе не знала. Вспомнился чужой лес, через который ее вел сначала неведомый старик, потом женщина-лебедь, потом тур-оборотень, и Младина невольно огляделась, ожидая увидеть кого-то из них. Охватила теплая дрожь, все тревоги отступили и растаяли, Младину наполнило предчувствие чего-то радостного: кто-то здесь ждал ее, она это точно знала и оглядывалась, пытаясь понять, кто же это.

Я по солнышку хожу, себе девицы ищу,

Коя лучше всех, коя важнее!

– доносилось от кружащего хоровода. Там тоже играли в «голубка», на головах иных девушек уже пестрели венки, какие-то еще оставались простоволосы.

Как снежок она бела, как ягодка румяна!

Как березонька стройна, то невеста моя!

Младина подходила все ближе, но еще не видела того, кто был в середине круга. А песню запели заново, без остановки: видимо, очередной «голубок» все не мог выбрать, кому отдать венок.

Ходи, сизый голубок, сизокрыленький…

И вдруг песня оборвалась, только кто-то еще тянул на другой стороне: «То невеста моя, поцелует меня…» Круг распался, разорванный изнутри, и перед Младиной вдруг вырос высокий парень с венком в руках. И с первого взгляда она узнала и то, и другое: это был ее венок, с розовой ревелкой, и… ее жених?

– О боги! Это ты! – с лихорадочной радостью и недоверием воскликнул он, очутившись перед Младиной и жадно впиваясь взволнованным взглядом в ее лицо. – Тебя привезли! Привезли все-таки! А мне никто слова не сказал! Даже дед смолчал! Уж как я просил его, как умолял: ну когда же, давно пора за ней посылать, чего ждешь, пока я поседею, что ли! И не знал даже, а он снарядился, мне слова не сказав! Насилу я тебя дождался, истомился весь!

– И я тоже… – очарованно пробормотала Младина, ничего не понимая и в то же время зная, что говорит правду.

Парень торжественно возложил венок на ее непокрытую голову. Обнял за плечи, наклонился, нежно поцеловал в губы и прижал ее голову к своей груди, сминая венок. Младину пробирала дрожь, в душе недоумение мешалось с восторгом. Парень вел себя так, будто хорошо знал ее и с нетерпением ждал; она точно знала, что никогда в жизни его не видела, но это несомненно был он, ее жених! Она поняла это с первого взгляда, так ясно, как если бы они уже целую жизнь прожили вместе и были прочно связаны. Пустое место в душе вдруг оказалось заполнено, и весь мир изменился, будто нечто неустойчивое обрело прочную опору. Она, Младина, обрела вторую половину самой себя, которую прежде не знала и оттого тревожилась, металась. Теперь же она обеими ногами стояла на дороге своей судьбы, и впереди лежало счастье.

Вот он выпустил ее из объятий и немного отстранился, держа за плечи, будто желая лучше разглядеть, и даже сам сдвинул ее венок на затылок, чтобы не загораживал лица. Младина была ему за это благодарна: ей тоже хотелось его рассмотреть. Парень был высок, даже выше Данемила, и весьма хорош собой: правильные основательные черты лица, прямые темные брови, будто черные куницы, широкий выпуклый лоб, густые светло-русые волосы, волнами падающие на плечи. Кожа его, обожженная первыми жаркими лучами, имела золотисто-розовый оттенок, будто у встающего солнца. Был он крепок, в плечах широк, на всем его облике лежал отпечаток прочности, уверенности, зрелости тела и духа. На вид ему было лет двадцать-двадцать один. Понятно, что заждался, уж лет пять в женихах ходит. Но почему – ее ждал, пока вырастет? И так бывает, если роды заранее уговорятся о свадьбе детей…

И в то же время он был так похож на того златобородого воина, что грезился ей в облаках, что Младину брала оторопь. Это был он, Перун, только совсем еще молодой и сошедший на землю! Все существо Младины так явно отзывалось ему, что он сразу показался ей прекраснее всех на свете, и уже не казалось удивительным, что он тоже ее ждал. От восхищения она даже опешила: и мечтать не могла, что ей так повезет с женихом!

– Какая ты красавица выросла! – произнес парень, держа ее за плечи и жадно разглядывая. – Ты меня совсем не помнишь?

– Н-нет… – вымолвила Младина, дивясь, почему он думает, будто она должна его помнить.

– Ну да, давненько виделись! – Парень засмеялся. – Мне тогда как раз меч вручили, стало быть, тринадцать годов сравнялось, а тебе лет десять было, да? Или меньше? За семь лет мы оба не те стали, но это точно я, Хорт, жених твой нареченный, чурами клянусь, Перун мне свидетель. А ты даже еще лучше, чем я думал. Ты и тогда была хороша, а теперь такая красавица, березка белая!

Парень снова обнял ее. Младина глупо хлопала глазами, благо он не видел. Семь лет назад они встречались? Не может быть. Ей было девять – не год и не два, девочка уже не младенец и все понимает, по хозяйству матери помогает, с младшими возится, рукодельям обучается. Младина хорошо помнила себя в девять лет. Если бы ей тогда же указали будущего жениха, не могла бы она забыть! Да и родичи бы ее не сватали сейчас за других, кабы обещали кому-то. Ни в девять, ни в десять лет она не видела этого парня… Хорта. И имени такого не слышала. Но он уверен, что они встречались, он ее узнал! Что за чудо? И венок-то ее – вот он! Мать-вода отнесла его тому, кому было надо. И собственная радость, наполнявшая до последней жилочки, ощущение счастья, огромного ценного дара, полученного от судьбы, убеждали Младину, что Хорт говорит правду. Это и есть ее жених.

Только одно ей показалось странным. Кроме обычного тканого пояса с красными кистями белая рубаха ее жениха была подпоясана ремнем шириной в три пальца, вырезанным из волчьей шкуры с мехом. От этого несомненно веяло колдовством, если не оборотничеством, и Младина слегка вздрогнула. Но спросить не решилась, тем более что ничего угрюмого или угрожающего в парне не было.

– Вот ведь дед подгадал: на самую Купалу! – радовался Хорт, уверенный, что привезенная к сроку невеста знает об этом деле больше него самого. – Стало быть, это свадьба у нас будет! Ну, пойдем!

И потащил ее за руку в круг. Там уже ходили, опять пели про «девицу, коя лучше всех»; на Младину поглядывали с явным любопытством, но не так чтобы удивлялись ее появлению. Не зря ей мерещилось, будто ее тут ждут.

Утомление долгого праздника будто рукой сняло: Младина снова ходила в кругу, пела, плясала с девушками. Но гулянье шло на убыль: уже рассвело, по лугу и над рекой стлался туман, холодало, старшие уже разбрелись спать.

– Пойдем, я тебя на челноке покатаю! – предложил Хорт, взяв ее за руку и уводя прочь от стайки молодежи, еще игравшей в какую-то игру. – Поедем солнце встречать.

Младина засмеялась. Ей уже не хотелось петь и бегать, хотелось присесть на бережку в укромном месте, поговорить со своим ровно с дерева слетевшим женихом. Ему, видно, тоже хотелось; когда он смотрел на нее, в глазах его вспыхивала радость, выражение чистосердечного восторга и нежности разливалось в чертах. Он тоже давно ждал этой встречи, и наконец явившаяся невеста не обманула его ожиданий.

– На тот берег поедем, там у нас такие рощи, такие поляны! – говорил он, ведя ее сквозь туман к реке. – Земляника россыпью!

Он держал ее за руку, и это было так приятно, что хотелось никогда не выпускать этой руки; наоборот, Младине хотелось остановиться и обнять его, прижаться к нему, ощутить его тепло, услышать, как бьется его сердце – получше узнать того, кого она видела в первый раз, но в ком нашла свою судьбу. А Хорт говорил так, будто их давным-давно обручили с благословения всей старшей родни и ее, будущую невестку, уже ждут у него дома! Она даже спохватилась было, как же приданое, ни пояска ведь нет, только то, что на себе! Но отбросила это беспокойство: доставят и приданое, куда оно денется?

Они спустились к реке, где стоял под ивой челнок, привязанный к опущенным ветвям. Хорт помог Младине пройти в него по толстой ветке, придержал борта, пока она уселась, потом ступил в воду, наклонился, с силой толкнул челнок, собираясь прыгнуть… Но челнок свободно закачался, стрелой улетая от берега; Младина вскрикнула, видя, что белесая мгла сомкнулась над водой, отрезав от нее Хорта, и вокруг только вода и туман!

Она вцепилась в борта, лихорадочно огляделась, нашла весло, схватила, опустила в воду, пытаясь остановить челнок.

– Хорт! – закричала она. – Хо-о-орт!

Но только озвень ответил ей, отраженный туманом.

Перехватив весло поудобнее, она усердно принялась грести туда, где, по ее расчетам, находился оставленный берег. И действительно, даже раньше, чем она ждала, из тумана вынырнула полоса песка и челнок остановился, наехав на сушу. Младина торопливо выскочила, не боясь замочить и без того влажный подол, кинула быстрый взгляд вокруг, хотела снова позвать… и осеклась. Это было не то место, где она села в челнок. Это была та отмель под мысом с крошечной березовой рощицей, откуда Травень увез Веснояру.

Бросив весло обратно в челн, Младина медленно вышла на берег, ступая так осторожно, будто здесь-то и была неведомая-незнаемая земля. Ну, да. Все так и есть: березовый мыс на Сеже, невдалеке от Овсеневой горы и городка Заломичей. Здесь было пусто, над рекой уже не звучали голоса. Погасли костры, кончилась веселая Купала. Только перед воротами святилища толпился народ, и там Младина сразу узнала всех своих родичей и кое-кого из леденических стариков. Все перетоптывались, оглядывались, чего-то ждали.

Вернее, кого-то.

– Да вон же она! – со смесью негодования и облегчения закричала Муравица, первой ее заметившая. – Иди сюда, девка, бегом! Куда запропала?

– Старшую не видала? – Путим, озабоченно хмурясь, сделал шаг навстречу дочери.

В ответ Младина только покачала головой. Ей вообще не хотелось говорить, даже судьба Веснояры не занимала. Она и понимала, что вернулась домой, в свой привычный мир, но пребывать здесь теперь казалось странным и неправильным. Она должна быть там, возле Хорта… знать бы еще, где это. Где он? По этой ли земле он ходит, или купальская ночь заманила ее в иные мира, на Ту Сторону? Человек ли он, по правде сказать, или бог, сам Ярила? Но и это было неважно, а важно одно – быть с ним. Найти его снова и уже не расставаться. Теперь она знала, к кому ее влечет, знала, с кем накрепко сплетена ее судьба, но тоска не стала легче, она только изменила цвет. Теперь, глядя вокруг, она везде искала и видела его. Как он был хорош – продолговатое скуластое лицо, глубоко посаженные серые глаза, ровные, пушистые темные брови, русые волосы, красивыми волнами осеняющие широкий лоб… Закрыв глаза, Младина вспоминала прошедшую ночь и не замечала, что вокруг происходит.

А вокруг что-то говорили, ее куда-то вели, куда-то поставили. Кто-то чувствительно пихнул ее локтем в бок.

– Не спи, счастье свое проспишь! – прошипела Домашка, имевшая вид беспокойный и сердитый. – Счас дадут тебя жениху, и спи до самой Макошиной! Дуру-то не строй, хоть родни будущей постыдись! Такой ладный жених тебе достается, другая бы от радости скакала, а она, вишь, притомилася, гуляючи! Что-то я тебя на рассвете не видала – уж не прилегла ли ты отдохнуть за зелененьким кустом да с миленьким дружком?

Младина потрясла головой, пытаясь прийти в себя. Ее привели на вершину горы и поставили на площадке перед идолами, в ряд со всеми взрослыми сестрами. Вот они стоят: она, Младина, потом Домашка, потом Векша, дальше Криница, иначе Кринка, малорослая и худенькая дочка стрыя Еловца, потом Лебедушка и за ней три дочери стрыя Бродилы – короче, все «отдашные девки» Заломичей на этот год.

А напротив, также по старшинству, выстроились парни Леденичей – женихи. Вышезар, с явным беспокойством шарящий глазами по их стайке, Данемил, тоже взволнованный, но довольный, стоит подбоченясь, потом младшие их братья…

– А за старшего сына моего Вышезара прошу я деву вашу Веснояру Путимовну… – начал Красинег. С тех пор когда браки заключались на Купалу простым «уводом», остался обычай утверждать в этот срок ряд между родами о будущих свадьбах и назначать, кому которую девку. – Что-то я ее не вижу только…

Невесты стали переглядываться, отцы и матери вертели головами, звали.

– Веснавка! Веснояра! Куда девалась-то?

– Уж не увез ли ее кто? – Красинег вопросительно взглянул на Леженя.

Но старейшина только бородой шевельнул: если и увезли, то его вина, он недоглядел. Но разве усмотришь за каждой из двух десятков внучек среди буйного Купальского гулянья? И свою старуху сведут из дому, не увидишь!

Отцы и деды сошлись, заговорили о чем-то негромко, заспорили. Вышезар молчал, но на лице его все яснее проступали досада, злость и отчаяние. Он-то знал, кто увел Веснояру – тот самый «серенький волчок», кому он еще летошний год бил морду за то, что вылупил бесстыжие глаза куда не следует! Мало, выходит, бил! Сейчас Вышеня сильно жалел, что не оторвал злодею ярилку под самый корень и харю его бессовестную на затылок не свернул!

Наконец отцы пришли к решению.

– Хоть и думали мы за старшего моего сына самую хорошую невесту взять, да коли нет ее, совсем без невесты ему оставаться никак не годится! – говорил Красинег. – Давайте другую, какая вслед за той идет.

Все взоры обратились на Младину. Домашка, Лебедушка и Векша были старше ее годами, но ее отец, Путим, был по положению в роду старше их отцов, поэтому и она шла следом за Весноярой.

– Э, нет, эта моя! – невольно воскликнул Данемил, хотя ему не полагалось подавать голос – отцы лучше знают. – Батюшки мои! Вторая Путимовна моя! Я и венком с ней обручался, и… Не погубите жизни моей!

Младина даже пожалела его: вон как испугался, что потеряет ее, неужели так сильно любит? А прежде все усмехался, она и не знала… Однако вторая по старшинству невеста Заломичей полагалась старшему из братьев, то есть Вышезару.

– Не губи, батюшка! – очнувшись от задумчивости, Вышезар сам поклонился отцу. – Возьми эту за брата Даняту, коли она ему люба, а мне и другая пригодится.

– Да не ладно так-то… – в сомнении протянул Красинег. – Младшему вперед старшего невесту брать..

– Сделай как просят, отец! – поддержала одна из женщин, мать не то Вышени, не то Даняты. – Нам без разницы. Все их девки наши будут, а им вместе жить, да и меж братьев в роду зачем раздор чинить? Пусть Данята свою берет, а Вышене другую возьмем, постарше годами. Вон ту, хорошая какая девка! – И с одобрением кивнула на рослую, пышную Домашку.

Та приосанилась.

– Да, эта хороша! – подтвердил и Вышезар, окинув Домашку, впрочем, вполне безучастным взглядом, будто мысли его были далеко. – Эту хочу взять, благослови, батюшка!

– Ну, будь по-вашему, – сдался Красинег. – Прошу за сына моего Вышезара вот эту девку…

– Домашку, Корягину дочь, – подсказала бабка Лебедица.

Вышезар приблизился к девичьему строю, поклонился Домашке; подошел дед Лежень, взял ее за руку и обвел вокруг жениха, после чего передал Вышене руку невесты. Тот отвел довольную, покрасневшую от радости Домашку в сторону, где они и встали парочкой. На лице девушки сияло неприкрытое торжество. Не думала, не гадала, а так свезло! Пусть Веснавка, коза белая, по лугам скачет хоть до осени, а жениха-то лучшего проморгала! Домашка теперь в большухи метит, лет через двадцать над Леденичами хозяйкой станет!

– А за Данемила, братанича моего, сына Звонятина, беру Младину, Путимову дочь, Леженеву внучку, – продолжал Красинег.

Успокоенный Данемил едва дождался конца его речи – бегом кинулся к Младине, чуть не сам выхватил у Леженя ее руку, повел в сторону, будто боялся, что передумают и переладят по-другому. Отцы и матери проводили их сдержанными смешками: эх, молодежь! Да ведь и сами такие были двадцать лет назад… Иная большуха даже бросила насмешливый взгляд на своего старика: когда-то ведь и он ее чуть не на руках нес, боялся, что отнимут! Вторая парочка встала рядом с первой.

Остальных невест делили по жребию: каждая девушка бросила в кринку перстенек, а парни по очереди подходили и тянули, что попадется. Чтобы не было споров – богам виднее, кто кому сужден. Даже в конце родители утешились: после смерти Зимника оставалась лишняя невеста, и не кого иного, как Кринку, Лежень думал сбыть к Еловцам. У тех народилось парней гораздо больше, чем девок, поэтому они не могли выменять себе нужное количество невест обычным порядком и брали за выкуп, где есть лишние. Но с исчезновением Веснояры количество женихов и невест опять сравнялось, и Кринка, последней оставшаяся на месте, была уведена к прочим парочкам смущенным, но тоже довольным Вьялом. А уж как радовалась она сама, не сказать словами. Пускай жених ее на год моложе, весноват и малость лопоух, эка важность! Зато как хорошо идти в чужой род со всеми сестрами – не так страшно и тяжело, как одной, будто в берлогу к медведям. Кринка, давно уже ревевшая над своей долей, чуть не прыгала от радости, и родичи добродушно смеялись, на нее глядя. Иной раз и беда радостью оборачивается, на то она жизнь…

И уж точно никто не был так равнодушен к этому обручению, как Младина. Она спокойно стояла, не отнимая своей руки у Данемила, но суть этого события до нее почти не доходила. Жених у нее уже есть – не Данемил, а Хорт обручился с ней венком, который сама она сплела и доверила матушке-воде. А если верить его словам, то обручение их свершилось много лет назад, когда Данята о ней и знать не знал. Так ли, нет ли, но Младина пришла сюда, в святилище, уже обрученной, и свели бы ее сейчас с Вышеней, или с Вьялом, или с пеньком наряженным – ей все равно. Ничьей женой ей не бывать, кроме Хорта. И к Макошиной неделе, когда объявленные летом обручения завершаются свадьбами, именно Хорт приедет за ней и увезет. Она знала это так же точно, как если бы эти вот идолы разомкнули тонкие деревянные уста и объявили волю богов.

Часть вторая,

Волчья Мать

Глава 1

Наступил месяц листопад, и первые листья полетели с берез, будто золотые слезы берегинь по уходящим в Вырей светлым богам. В один из первых дней листопада утро выдалось ясное, такое солнечное и теплое, что и не верилось в близкое начало зимы. Солнце заливало ярким светом середину широкой поляны, окруженной лесом, и золотые листья доносило ветром до самого порога избы. Изба была небольшая – вдвоем едва повернуться – и не новая, хотя еще крепкая и надежная. Дверь была открыта, на пороге сидела женщина средних лет, греясь на солнце, вдыхая свежий воздух леса, пронизанный горьковатым и волнующим запахом первой прели. Распущенные волосы, светло-русые, с сединой, очень длинные, окутывали всю ее фигуру и спускались на землю. Одета она была в простую рубаху, серый шерстяной навершник – сукман – поверх которого была наброшена волчья шкура мехом наружу. Эта шкура, распущенные седеющие волосы, что у женщины таких лет увидишь разве что в бане либо при исполнении особо важных потаенных обрядов, усиливали впечатление неземной отстраненности и даже дикости, которой неуловимо веяло от всей фигуры и лица хозяйки лесной избы. Черты ее были не так чтобы красивы, тонкие морщинки тянулись от углов серых глаз, да и прибавить дородности ей, матери двоих взрослых детей, за прошедшие двадцать лет так и не удалось. Лютава, дочь прежнего угренского князя Вершислава и сестра нынешнего, Лютомера, жена воеводы Красовита, была почти такой же, как и двадцать лет назад, когда впервые вошла по весне в эту избу, нарочно для нее выстроенную. По-настоящему важная перемена в ее жизни произошла только одна.

Подняв голову, Лютава прислушивалась, разбирая в шуме листвы, еще по-летнему густому, какие-то отдаленные звуки. Вот они стали яснее: вдали, в лесной глуши, слышался волчий вой. Он доносился с разных сторон: где-то волки казались ближе, где-то дальше. Лютава спокойно ждала, сидя на пороге и устремив взгляд в чащу. Когда за стволами мелькнуло что-то серое, она не двинулась с места, а все так же смотрела перед собой, выжидая. Но никто не показывался из леса. Поляна была довольно велика и свободна, могла бы вместить десятки, а то и сотню людей, но хотя за деревьями угадывалось уже немало живых существ, все они прятались.

– Идите сюда, дети мои! – крикнула Лютава, когда ей надоело ждать. – Я не съем.

На этот призыв из-за берез вышел наконец… кто-то, не то человек, не то зверь лесной. Двигался он на двух ногах, но одет был в накидку из сшитых волчьих шкур, на голове скалила пасть высушенная морда, позади ног болтался хвост. Лицо его было полностью закрыто берестяной личиной. Однако ни один мускул не дрогнул в лице женщины на пороге, будто ничего более привычного она и не могла увидеть. Неслышно, крадучись, с рогатиной в лапе, волк приблизился и, не доходя шагов десять, низко поклонился.

– Поклон и привет наш тебе, Волчья Мать! – глухо прорычал он из-под личины. – Дозволишь ли подойти?

– Подойди. – Лютава кивнула. – Назови твое имя.

– Зовут меня Космач. – Оборотень снова поклонился. – Рванов сын.

– Много ли волков в твоей стае?

– Два десятка и трое еще.

– Куда думаете идти на зиму?

– На Ужердь-реку собираемся.

– На Ужерди Корень со своими живет. Чуешь в себе силу его выгнать? – Лютава подняла бровь.

– Куда же тогда пошлешь нас?

– На Пыталь-реку не хочешь ли пойти?

– Да ведь пустынь там. Были мы на Пытали года три тому.

– Уже нет. Другое лето как там два рода село. Два года лес валят, палы палят – не узнаешь Пыталь-реку.

– Коли так, то прими, Волчья Мать, дары наши и отомкни нам пасти на удачный лов, на добрую добычу!

Лютава кивнула, Космач взмахнул рогатиной, не оборачиваясь, и на поляну вышло с десяток его младших собратьев. Все были также в шкурах и с личинами, наглухо закрывающими лица. Несмотря на эти меры защиты, «волки» приближалась к хозяйке не без робости. На поляне не были идолов Велеса, обычных в таких местах. Идол не требовался там, где была она – Волчья Мать, живое воплощение самой Марены. Молодые волки несли корзины и мешки, двое тащили на палке тушу барашка, которую и положили вместе с другими приношениями перед порогом избы. Лютава скользнула взглядом по дарам: здесь были обычные плоды полевых и домашних работ, всякое жито, овощи, льняная и шерстяная тканина. Ей не нужно было знать, где и как они все это взяли: обычай требовал поднесения ведунье, замыкающей и отмыкающей волчью пасть, осенью плодов домашнего хозяйства, а весной – дичи и мехов собственной добычи. Но к ней, Волчьей Матери, приходили стаи только «отреченных волков», то есть тех, кто навсегда порвал с родом и людским жильем и вел лесную жизнь круглый год. Стаи «отреченных волков» недолго задерживались на одном месте и каждый год перемещались: иной раз в пустынную дебрь, полную непуганой дичи, а иной раз в недавно заселенные места, где вновь отделившиеся роды сводят лес и сеют хлеб.

Лютава поднялась на ноги и выпрямилась. Когда она стояла, видно было, что для женщины она довольно высока. А распущенные ее волосы достигали почти до колен.

– Благословляю вас именем Леса Праведного! – Она развела руки, будто собирая силу с окружающего леса, зачерпнула нечто невидимое, потом быстро протянула руки вперед, к замершим «волкам», словно брызнула на них невидимой влагой. – Отворяю пасти вам, волки мои серые, дети мои лесные. Да будут очи ваши зорки, ноги ваши быстры, зубы ваши остры, да не уйдет от вас добыча, да собьется со следа вашего враг. Ярила в помощь, Велес в путь!

«Волки» молча поклонились и попятились с поляны. Из трех десятков на глаза Волчьей Матери посмели показаться только вожак и те, кто принес дары – самые сильные и смелые из его стаи. И понятно, почему для того, чтобы выйти к этой простой с виду избушке, требовались сила и смелость: когда Лютава встала, взгляд ее вмиг изменился, обрел твердость и остроту железного клинка. Этот взгляд мог убивать. Когда она произносила пожелание, словно прохладная волна омыла душу каждого, кто ее слышал, неважно, стоял он на поляне, у нее перед глазами, или прятался за первыми березами опушки, и точно ветер пролетел над головами, поставив дыбом каждый волосок на теле под одеждой и шкурами. Предосторожности не были излишними: в этот миг сама Темная Богиня смотрела из глаз своей приближенной, а перед взором богини смерти и обновления не стоит показываться без большой надобности. Смотреть ей в лицо никто и не пытался, и даже сам Космач, разговаривая с Лютавой, не поднимал глаз выше ее колен. Зато она, если захочет, одним взглядом найдет тебя где угодно, запрячься хоть на Оку или Десну. Ей подчинялись не только земли угрян, но даже Оболвь, населенная племенем дешнян и находящаяся под властью уже иного княжеского рода, но и там не находилось настолько сильной волхвы. Да и чему дивиться: Лютава, дочь Вершины и Семилады, происходила от праматерей кривичского и вятичского племени, была старшей дочерью старшей дочери княжеских родов. Несчетное число поколений в крови ее бабок и прабабок накапливалась сила, передаваемая старшей из дочерей, так что очередная носительница этой силы, урожденная княгиня, волхва и жрица, становилась почти живой богиней.

Получив благословение, стая Космача исчезла, растаяла в лесу. Лютава еще некоторое время посидела на пороге, приходя в себя. Богиня медленно отступала из души, возвращая женщину в человеческий мир. Лютаве не требовалось никаких особенных усилий для того, чтобы призвать богиню, заговорить ее устами – не более, чем обычной женщине нужно, чтобы прыгнуть с обрыва в реку. Сделать это не трудно – только страшновато и холодно. И надо уметь плавать. Лютава была смелой женщиной и плавать умела, но, выбравшись снова на берег, ей требовалось отдышаться и обсохнуть. С течением лет ей все легче давало это душевное усилие, но полет духа все тяжелее обходился телесной оболочке: вернувшись в Явь, она чувствовала сильное сердцебиение, было тяжело дышать, кружилась голова и все хотелось прилечь. Общение с духами закаляет дух, но быстрее положенного изнашивает тело. Лютава знала, что едва ли ей удастся прожить очень долго, но не грустила об этом. Она-то точно знала, что в Нави ей скучать не придется… Уже недолго оставалось до возраста, в котором умерла ее мать, и Лютава ждала этого срока с особым чувством, зная, что он положит некий предел и ее жизненному пути. Но вот что именно будет дальше, ей пока не открывалось. Женщины ее рода всегда становились матерями, но почти никогда – бабками.

Поднявшись наконец, она ушла в избу и остановилась у косяка, привыкая к полумраку. Это была бы вполне обычная изба лесной волхвы: с многочисленными горшками и горшочками на полках, с пучками трав, подвешенных к матице, с полотняными мешочками высушенных кореньев, наполнявших избу особых пряным запахом. Необычной ее делали вещи, которых в лесу не водится: две серебряные чаши с позолотой, украшенные самоцветными камнями, явно греческой работы, шелковые покрывала на укладках. На простом непокрытом столе лежали снизки стеклянных бус – разнообразных ярких цветов, с полосочками и глазками, хрустальные бусины, будто льдинки, сердоликовые, будто застывший мед.

– Ну, чего там, вкусненького чего-нибудь принесли? – раздался голос из глубины.

– А вот поди-ка в клеть снеси, заодно и посмотришь. – Лютава усмехнулась. – Я, что ли, буду тебе мешки таскать?

– Сами бы занесли, чего ты их так отпустила?

– Боюсь, портки намочат, если им велеть подойти. Для них ведь здесь – Тот Свет.

– Мы же заходим!

– Вы – другое дело.

– Это точно! Такого, как я, и за морями нету!

Говоривший наконец поднялся с лавки, где с удобством лежал на постели из овчин, несмотря на позднее утро, и сел, свесив ноги. Это был парень лет двадцати, рослый, коренастый, плечистый, крепкий и очень сильный. Красавцем его никто не назвал бы: черты лица у него были довольно грубые, густые черные брови он унаследовал от отца, наполовину хазарина, но глаза у него были светлые, как у матери. Темная бородка делала его старше на вид. И тем не менее сразу было видно, что человек этот нрава легкого, веселого и дружелюбного. Будь он иным, Радомер Красовитович не вынес бы своей доли – быть родным сыном земной богини Марены.

Это была очень странная семья, и почти никогда она не жила, как живут все люди. Двадцать лет назад молодой смолянский князь Зимобор заключил уговор с Лютомером, сыном Вершислава угренского, по которому угрянам предписывалось поставить крепость в устье своей реки и держать оборону от вятичей, идущих с Оки. В городке князь Зимобор посадил своего воеводу Красовита, который при этом женился на Лютаве, сестре Лютомера. Таким образом этим краям был обеспечен покой: угрянский и смолянский князья не спорили между собой, угряне признавали, как и ранее, смолян старшими над собой, входя вместе с ними в союз большого племени кривичей, и благодаря их поддержке отражали посягательства вятичских князей, живших восточнее. Красовит сам собирал дань с прилежащих земель и зимой отсылал в Смолянск, на верхний Днепр.

Но в жены ему досталась не простая женщина, и никогда она не вела жизнь простой женщины, пусть и воеводши. Земное воплощение Марены, Лютава проводила в Крас-городке только зимнюю половину года, когда Марена владеет миром, а в Медвежий день, когда Лютая Волчица уступает место Ладе, удалялась в лесную избушку и жила там до снега, до Мариного дня. Воевода Красовит, в свою очередь, зимой почти не бывал дома, то разъезжая по своим владениям, то отправляясь на Днепр к князю, и получалось, что муж и жена виделись не так уж часто. Зимой, во время отсутствия мужа, волхва-воеводша брала на себя управление городком и землями и решала все дела ничуть не хуже мужчины. Да и кто посмел бы с ней спорить, если недобрый взгляд ее поселял в душе тоску, от которой тянуло повеситься на первой осине; вызвавший ее неудовольствие начинал сохнуть, чахнуть, сходить с ума. Сама по себе Лютава не была ни злой женщиной, ни угрюмой, отличалась нравом ровным, доброжелательным, немного насмешливым; но она обладала способностью в любое время призвать в себя Кощную Владычицу и бросить ее взгляд, убивающий живое.

Сын Лютавы, Радомер, внешностью пошел в отца, но нравом был открыт и весел, не в пример мрачноватому и неразговорчивому Красовиту. Дома его тоже почти не видели: едва войдя в возраст и получив меч, как положено отроку такого происхождения, он зимой жил в лесу с «волчьей стаей», а летом отправлялся с товарищами в дальние походы, обычно на Восток, на Оку, доходил даже до Юл-реки. Нередко он привозил добычу, пленных, и уже к восемнадцати годам славился по всем окрестным землям, от Оки до Дивны-реки. Самые лучшие ткани, украшения, чаши и прочее, что удавалось раздобыть у торговцев, он преподносил матери и сестре, и о каждом таком подарке долго рассказывали были и небылицы во всех окрестных волостях.

Единственным из семьи, кто постоянно жил на воеводском дворе в Крас-городке, была дочь Лютавы, Унелада. Летом они с отцом оставались дома вдвоем, и Унелада лет с тринадцати исполняла обязанности хозяйки дома – постоянные отлучки матери заставили ее рано повзрослеть. Жены своей воевода не понимал, немного опасался, да и видел нечасто; дочь, веселая, как ее брат, ласковая и приветливая девушка, составляла главную радость его жизни. Но теперь ей уже сровнялось семнадцать лет, и воевода Красовит вздыхал тайком, понимая, что скоро любимая дочь, его отрада и утешение, уедет из дому навсегда в края далекие и неведомые. Ведь чем знатнее невеста, тем дальше ее увезут, а Унелада знатностью не уступила бы ни одной княжьей дочери среди словенских языков.

***

В первые дни листопада воевода и его дочь, как обычно, были дома вдвоем. Крас-городок, как его назвали по имени самого воеводы, был поначалу не велик и занимал мыс над Угрой. Здесь стоял воеводский двор – большая жилая изба, просторные вместительные клети для собранной дани, внутри которых были устроены зерновые ямы, а вдоль стен стояли большие лари, бочки и бочонки с разными припасами. Город окружала идущая поверх вала стена из продольно уложенных бревен, скрепленных стояками. С внутренней стороны стены шел боевой ход, а под ним были устроены клети, в которых проживала воеводская дружина, конюшни, хлевы, кладовые, мастерские. Самые заслуженные и богатые из дружины имели свои избы, семьи и хозяйство. Некоторых умелых мастеров Радомер привозил из походов, и теперь воевода мог похвалиться таким оружием и прочей утварью, какую не у всякого князя найдешь. Имелась тут и длинная изба-обчина, куда к воеводе по велик-дням собирались на пир окрестные старейшины, а во время наездов располагалась дружина князя Зимобора. Все постройки стояли по кругу.

В окрестных весях уже мяли лен, и Унелада ждала, что скоро ей понесут со всех сторон повесма вычесанного волокна, который она потом с матерью и челядинками почти всю зиму будет прясть. Девушки ближайших родов часто приходили к ней на павечерницы, чтобы вместе рукодельничать, петь, играть разные игры, слушать басни, которых Унелада от своей матери знала несчетное множество. Чтобы не жить среди девичьего щебета, воевода еще пять лет назад поставил отдельную беседу – избу с печью, длинными лавками и идолом Макоши в красном углу. Самой Лютавы девушки боялись, да она и редко показывалась на девичьих посиделках. Зато молодые воеводские кмети, пока оставались дома, павечерниц почти не пропускали, и даже, бывало, кто-то по зиме просил у воеводы позволения жениться, если мог найти средства для выкупа за девушку и на обзаведенье (ибо женившихся воевода уже не кормил, они жили своими хлебами). Благодаря этому население городка за двадцать лет увеличилось, избы выползли за пределы стены.

Больше всего народу в Крас-городке собиралось весной и осенью, в перерывах между зимними и летними походами. Дружину, которую в городке и округе называли старшей, возглавлялась самим Красовитом и состояла по большей части из зрелых мужчин, многие из которых давно обзавелись семьями и хозяйством. Младшую дружину водил Радомер: в нее набирали его ровесников, выкупая или даром забирая из бедных окрестных родов, иной раз принимали молоденьких пленников. Эти в городке почти не жили, летом бывая в походах, а зимой проживая в лесу.

– Говорят, батюшка, Радом вернулся! – сказала однажды Унелада отцу. Она только что вернулась из ближней веси, куда ходила чесать лен – не все же дома сидеть. – Вейкины девки говорят, в лесу кого-то из его отроков встречали.

– Чего же домой не идет? – Воевода нахмурился.

– Видать, у матушки, как всегда, пристал. Пока с ней не наговорится, к нам не пожалует. – Унелада с насмешливым осуждением поджала губы. – Видать, такая худая добыча, что нам на глаза показаться стыдно!

– Не побили хоть их? – хмыкнул воевода.

– Не знаю.

– А и побили – мать с того света достанет, – проворчал Красовит.

Он был недоволен, что сын, вернувшись после долгого отсутствия в родные края, не спешил поклониться отцу, а застрял в лесу у матери.

Скрипнула дверь сеней, раздался топот, отворилась вторая дверь, в избу просунулась голова Уклейки – молодой бабы, жены одного из старших кметей.

– Едут! – поспешно крикнула она, будто за спиной что-то горело. – Едут, батюшка-воевода!

– О! – Унелада встрепенулась. – Я же говорила! Предупредил бы хоть, у нас ни баня, ни еды не готова!

Но, несмотря на попытку изобразить строгую хозяйку, она просияла, даже немного покраснела от радости. Унелада всегда скучала по своему веселому брату и жалела, что он проводит дома так мало времени. Хорошо тем, кто живет всем родом на одном месте, человек по сорок сразу кровной родни! А их вся родня была далеко – отцовская в землях смолян, материнская на Угре и Оке – а здесь семья из четырех человек и составляла весь род. Унелада часто жалела, что боги не послали родителям семерых сыновей – женились бы, детушек завели, и тогда Красовитовичи могли бы населить целый городок, как нередко у людей бывает. А тут всего один брат, и того с собаками не сыщешь! «Хоть бы ты женился, что ли! – часто упрекала она Радома. – Вырос лоб здоровый! Мне бы с невесткой вдвоем веселее было, детушки бы пошли, я бы их нянчила».

На ходу призывая челядь и отдавая распоряжения, Унелада кинулась из избы наружу и уже готова была бежать за ворота, чтобы поскорее встретить брата, как посреди площади ее перехватил Коротай, один из отцовских кметей.

– Куда разлетелась? Домой ступай! – Поймав девушку на бегу, Коротай развернул ее обратно лицом к воеводской избе. – Люди едут неведомые, у себя обожди, пока разберемся.

– Неведомые?– Унелада в изумлении подняла брови. – Что за люди? Это не Радом?

– Нет. Посиди в избе покуда. – Коротай легонечко подтолкнул ее в спину.

Унелада огляделась: уже все поняли ошибку, и в городке радостная суматоха быстро сменилась тревожной. Все, кого какие-то дела вызвали за ворота, со всех ног бежали обратно, волоча на веревке коз и торопливо подгоняя коров, щипавших позднюю привядшую траву; женщины скликали детей и заталкивали в избы, а оттуда навстречу бежали, сталкиваясь на пороге с домочадцами, кмети воеводской дружины – одеваясь на ходу, запахивая свиты, опоясываясь, с копьями, сулицами, топорами в руках, с дощатыми щитами на плечевом ремне – в мирное время те пылились обычно в сенях, за ними прятались куры и сохли сношенные поршни.

На пороге воеводской избы показался Красовит – в кольчуге поверх кожаной рубахи, с мечом на ремне, за ним отрок нес шлем восточной работы. Шлемы, кроме воеводы, имели только четверо наиболее знатных и богатых кметей, а мечей в дружине было два: у самого воеводы и у Божани, его ближайшего помощника. Остальные обходились топорами и копьями, но все равно воеводская дружина из трех десятков человек, всегда собранная и готовая к действию, была нешуточной силой в краю, где в каждой веси боеспособные мужчины составляют пятую-шестую часть населения, а от одной веси до другой полдня пути, а то и больше.

– Иди в дом, – тоже велел дочери воевода.

Но, при своей обычной хмурости, он не выглядел встревоженным. Дымы пожаров над лесом не висели, беженцы в Крас-городок не прибегали с жалобами на неведомого злыдня, поэтому прибытие чужой дружины его скорее удивило, чем напугало.

– Кто это может быть, батюшка?

– Свататься к тебе едут! – пошутил Красовит и втолкнул дочь в избу. – Сиди, а то ослепнут гости от твоей красы.

– А может, и правда свататься! – с шутливой важностью заявила Унелада челядинке, Еленице, когда дверь за ней захлопнулась, отрезав дневной свет и шум суеты.

– Да ты ж просватана! – напомнила Еленица, девица на пару лет ее старше, с тонкой, зато длинной косой цвета светлого меда и веснушками по всему лицу, отчего оно казалось скорее рыжим, чем белым. Давно оставшись без матери, она растила целую ораву братьев и сестер, потому ее саму отец замуж все не отдавал. – Или позабыла?

– Стало быть, жених за мной прислал.

– Может, и прислал. Самое время: и ты в пору вошла, и Макошины дни почти что на дворе. А уж все думаю: где жених-то наш запропал, что не едет никак?

Ворота городка тем временем закрыли, воевода с дружиной поднялся на забороло – помост, идущий на бревенчатых подпорах с внутренней стороны тына. Чужая дружина была невелика: десятка два кметей, из них некоторые верхом. Облик одного из всадников показался Красовиту знакомым: мужчина в годах, в красной шапке, отороченной куницей и покрытой красным шелком, в ярком синем плаще, тоже шелковом, блестящем на солнце. Экая красота! Этот уж точно не на войну собрался – в таком-то наряде.

– А это не дешнянский ли князь? – в изумлении промолвил рядом Божаня, тоже в это время узнав гостя. – Гляди, воевода.

– Точно, он! – Красовит в изумлении стянул шлем с подшлемником и по привычке запустил руку в густые темные волосы, которые дочь каждое утро тщательно расчесывала резным гребешком и укладывала, а он быстро портил всю ее работу. – Этот-то леший что здесь забыл?

Не сказать, чтобы воевода Красовит любил гостей, особенно незваных.

Снаружи было видно, что забороло полно вооруженных людей, и отряд остановился за перестрел до ворот. Вперед выдвинулись трое: зрелый мужчина верхом и пара пеших отроков. Приблизившись к воротам, мужчина с достоинством кивнул в знак приветствия.

– Боги в дом! – крикнул он, подняв голову. – Дома ли хозяин, воевода Красовит, Секачев сын?

– Вот он я! – отозвался Красовит. – А вы чьи и откуда припожаловали к нам?

– Я – Володигость, Чаегостев сын. Родич князя дешнянского Бранемера. Вон он и сам! – Мужчина показал на всадника позади себя. – Приехал к тебе князь наш с доброй беседой. Примешь ли гостя?

– Если с доброй беседой, отчего не принять? Проси князя Бранемера пожаловать.

Ворота отворились, Володигость вернулся к своему князю, чтобы передать приглашение, и вскоре дешнянская дружина вошла в Крас-городок. Сразу стало тесно, и любопытствующих местных разогнали по избам, чтобы не путались под ногами.

А Унелада, услышав новость, всплеснула руками. Приехавшего в гости князя надо принять как следует, а у нее ничего не готово! Кто же знал!

– Сто лет прожил, а ума не нажил! – бормотала она, мечась по избе, одной рукой отдавая распоряжения челяди, а другой роясь в скрыне в поисках нарядной шушки и подходящих уборов. – Предупредил бы хоть, денька за три гонца прислал! А у меня и пиво не сварено, одна брага стоялая! Мед придется доставать. Хорошо, хлеба хватает. Елька, вели кур резать, свинью колоть, грибы доставай, будем пироги печь! Капусты не забудь, репы, моркови!

– А пока-то что подавать?

– А пока квасу с луком, с грибами и сухарями, будет с них! Каши гороховой! Слава Макоши, масло свежее есть, Точилина большуха вчера прислала, они уже давили. До вечера дотерпят. Сами виноваты – не упредили, а у меня им скатерти-самобранки нету!

Тем не менее, несмотря на всю суету, когда приезжие вымылись в бане и расселись за столы в обчине, здесь уже было на что посмотреть. Всех женщин городка Унелада мгновенно подрядила печь блины – слава Макоши и Велесу, после сбора урожая муки всех видов хватало – жарить кур, варить рыбу утреннего улова, и теперь на длинных столах, покрытых браными скатертями, дымились большие горшки с ухой, миски золотистых блинов, широкие плоские блюда с вареными яйцами, горшочки сметаны, на досках красовалось нарезанное сало. Услышав, что дешнянский князь вышел из бани, Унелада бросила хлопотать вокруг столов и убежала переодеваться: такому знатному гостю надлежало показаться во всей красе, раз уж так получилось, что она пока хозяйка в отцовском дому.

Когда наконец князя Бранемера провели в обчину, там его уже ждали. Сам воевода Красовит, одетый в привезенный когда-то сыном степняцкий длинный кафтан из красного шелка, стоял перед почетным столом. Рядом обнаружилась девушка, в которой гости сразу признали хозяйскую дочь. В самом расцвете девичьей красоты Унелада казалась воплощением богини Лели. Румяное лицо с немного вздернутым носом, ясные голубые глаза, мягкие светлые брови, яркие губы, пышная грудь – все это притягивало и не отпускало взгляд, наполняло душу отрадой, будто свежее и пьянящее дыхание цветущего луга ранним летом. Светлые пушистые волосы, заплетенные в косу до пояса, окружали нежное лицо сиянием солнечных лучей. Белая льняная сорочка и белая же шерстяная шушка ее были отделаны полосками алого шелка, на красной ленте очелья блестели серебряные заушницы – тонкой и редкой работы, как делают только на далекой Дунай-реке. На груди пестрели ожерелья в три ряда из разноцветных стеклянных бус, а на правой руке сиял на белом рукаве золотой браслет, при виде которого люди застывали, разинув рот. Этот браслет тоже привез ей брат Радом, и подобного ему не было нигде. Довольно широкий, с девичью ладонь, по краям он имел красивый рубчик, а внутри были вычеканены фигурки козлов с загнутыми рогами и поджатыми копытами – прямо как живые! Между фигурками были вставлены плоские синие и зеленые камни – одни круглые, другие полукруглые, точно ущербный месяц. Говорили, что он тоже греческой работы, и даже сам князь Зимобор признавал, что ничего подобного у него нет. Браслет предназначался Унеладе в приданое, и она надевала его только по самым торжественным случаям. Красовит косился на украшение довольно хмуро – приезд дешнянского князя он таким случаем не считал, но молчал. Свою единственную дочь, которая, по сути, и составляла всю его семью, когда сам воевода находился дома, Красовит слишком любил и баловал.

– Чего вырядилась, будто жених приехал? – шепнул он ей, чтобы никто не слышал. – Этот стар тебе!

– Волосом бел, да крепостью цел! – с озорством шепнула в ответ Унелада. – Да он и не седой вовсе. О Лада, какой красавец! – в непритворном восхищении ахнула она.

Дешнянский князь Бранемер для своих сорока восьми (или около того) лет и правда был весьма хорош собой – высокий, сильный, с молодости прославленный как боец, с ухоженной полуседой бородой, он не облысел с годами и даже сохранил большую часть зубов. Статный, хорошо одетый, в греческом кафтане из зеленого шелка с вытканными золотисто-желтыми птицами, с чеканным суровым лицом и твердым взором, он мог вызвать восхищение не только молодой девушки. С Красовитом они не раз встречались в Смолянске или Оболви, когда-то он наезжал и сюда, но было это много лет назад, когда Унелада была еще девочкой. А сейчас его глаза остановились на ней с изумлением и восхищением: встретив ее блестящий взгляд, он запнулся на ходу, переменился в лице, будто забыл, зачем пришел. Унелада сдержанно улыбнулась и скромно опустила глаза.

– Приветствую тебя в дому моем, князь Бранемер! – Красовит шагнул вперед. – Здоров ли, благополучно ли добрался?

– Будь нашим гостем, князь Бранемер, и да будут благосклонны к тебе боги под нашим кровом! – Унелада тоже сделал пару шагов, держа чашу, где был налит стоялый малиновый мед.

Чаша сама по себе была под стать браслету – широкая, не слишком высокая, на ножке с подставкой, сделанная из позолоченного серебра и украшенная самоцветами в гнездышках из крученой золотой проволоки. С усилием оторвав взгляд от девушки, Бранемер огляделся, будто искал еще кого-то, помедлил, но понял, что раз приветственную чашу ему подносит хозяйская дочь, значит, больше никого тут нет, и с поклоном принял угощение.

– Спасибо, красавица, пусть и тебя благословят боги добрым здоровьем, изобилием в доме, женихом добрым да красивым! – ответил он.

Унелада улыбнулась с лукавым намеком: мол, мне ли счастливой не быть? Мало нашлось бы девушек, так щедро одаренных богами и судьбой.

Почетного гостя усадили по правую руку от хозяина, приехавших с ним – за столами, напротив Красовитовой дружины. Хозяин и гость были один другому под стать: оба зрелые, опытные мужи, величавые, сильные, с сединой в густых бородах, отмеченные шрамами, нарядно одетые в цветное заморское платье, совсем не похожее на повседневную одежду простого люда. Унелада за стол не садилась, а стоя наблюдала за челядью, указывала, где чего подать, добавить, переменить блюдо или миску, сама подливала отцу и гостю браги или меда. Когда она приближалась, князь Бранемер невольно оборачивался, но тут же с усилием заставлял себя снова сосредоточиться на беседе с воеводой: невежливо пялить глаза на хозяйских дев! Красовит невольно ухмылялся в бороду: дочерью он гордился, и ему приятно было видеть, как его красавица заставляет зрелого мужа и знатного воина теряться и запинаться, будто несмышленого отрока. А Унелада держалась невозмутимо и скромно, будто ничего не замечала.

В ходе беседы скоро выяснилось, что приехал князь Бранемер не ради юной дочери и даже не ради самого воеводы – ему нужна была мать Унелады, волхва Лютава.

– Поспешил ты немного, княже, – говорил ему Красовит. – Жена только месяца через полтора-два из лесу воротится, как снег пойдет и земля замерзнет. На Маренины дни, короче. А до тех пор в лесу она живет и к нам сюда не жалует. Я сам ее с Медвежьего дня не видал.

– Не подумал я об этом, – с недовольным видом отвечал Бранемер. – Вот незадача! До Марениных дней мне ее ждать-то недосуг.

Что за дело у чужого князя к его жене, Красовит не спрашивал. Он никогда не вмешивался к волховские дела Лютавы и старался знать о них как можно меньше. Ему было известно, что Лютава еще до замужества имела какое-то очень близкое отношение к семейным делам Бранемера; однажды обмолвилась, что отец, тогда еще живой, хотел отдать ее Бранемеру в жены, но почему это сватовство расстроилось, Красовит не знал. Уже после того, лет десять назад, дешнянский князь ездил к ее брату, князю Лютомеру, на среднюю Угру и даже отдал ему на воспитание своего единственного сына. В прошлом этих троих имелась некая тайна. Надо думать, и нынешнее дело как-то было со всем этим связано. А видя, какие взгляды Бранемер бросает на Унеладу, Красовит невольно задумался: уж не хочет ли за своего сына сватать ее? Да уж парню двадцать должно быть, если не больше, небось давно женил!

– Так поезжай к ней в лес, – предложил Красовит гостю. – Коли дома ждать ее недосуг. А то оставайся, – добавил он, поскольку при своей внешней угрюмости был человеком не злым и даже добродушным. – На ловы будем ездить…

– Благодарю на добром слове, но долго гостить мне не с руки, – с сожалением ответил Бранемер, еще раз глянув на Унеладу. – А далеко волхва живет?

– За день доберешься. Только всю дружину с собой возьми. Сейчас волчьи дни – со всего свету к ней «отреченные волки» стаями собираются, чтобы она им пасти отворила и добычу назначила. Сам знаешь, им в зубы попадать не след, и не посмотрят, что князь.

– Я бы сама князя до матушки проводила, дорогу указала, – заметила Унелада, подошедшая с кувшином.

– Нет, – отрезал Красовит, еще пока Бранемер не успел ничего ответить. – Я с ума-то не спрыгнул, девку из дому выпускать в волчьи дни, когда эти звери двуногие стадами по лесу бродят.

Унелада обиженно поджала губы, но спорить с отцом не стала и отошла прочь. Бранемер провожал ее глазами.

***

С дороги Бранемер дал дружине отдохнуть два дня, а на третий собрался к Лютаве. В эти три дня Унелада видела его нередко: утром и днем он сидел с ее отцом, а вечером в обчине опять накрывали на столы: окрестные старейшины собирались поприветствовать чужого князя, чтобы заодно выспросить, как поживают в иных землях, чем и почем торгуют, нет ли где большой войны, что с лесом – есть ли свободные земли, хороши ли, кто с кем за них борется. Днем воеводская дочь, как хозяйка, хлопотала об угощении, вечером надзирала за челядью, служившей на пиру. Со знатным гостем она разговаривала мало, но с любопытством прислушивалась к его речам.

– Что ты на него глаза таращишь, будто и прям жених приехал? – Еленица дергала ее за рукав. – Постарее не нашла?

– Да, был бы помоложе хоть годков на десять! – вздыхала Унелада. – Он и сейчас ничего. Молодые бы все такие были! А хорош он, должно быть, в молодости был. И сейчас есть на что посмотреть.

– У него небось дочери постарее тебя!

– Ну и что? – с вызовом отвечала Унелада.

Когда им случалось оказываться рядом, она не раз намеками пыталась выведать, за каким делом дешнянский князь приехал к ее матери, но Бранемер молчал. Чутье подсказывало, что к ней, Унеладе, это дело не имеет отношения: гость смотрел на нее с удовольствием, даже с восхищением, но явно при этом думал о другом, и морщины на его широкий лоб нагоняли совсем иные думы. Однако, если она затевала по вечерам с ним беседу, он охотно откликался, рассказывал о своих родных местах, о предках, о святилище Лады, что стояло над Десной с незапамятных времен и помнило чуть ли не того селезня, что достал со дна моря первый комочек земли.

– А в том святилище и богиня Лада живет зиму, – рассказывал Бранемер. – Уже восьмое колено идет, как род мой на нашем месте сидит, и каждый год девы и жены молодые из моего рода светлой Ладе и дочери ее Леле служат.

– У вятичей тоже такой обычай есть. Я от матушки слышала, что ее матушка, княгиня Семилада, многие годы Велесовой невестой прожила и там же однажды и пропала. Говорят, Велес ее живой в свои поля подземные унес. Матушка моя с ней однажды виделась и перстень Велесов у нее взяла.

– Семилада, бабка твоя, ведь из вятичей была?

– Да, из рода Святомера Старого, с Оки.

Бранемер не ответил, только кивнул. Благодаря своему происхождению, красоте и бойкости Унелада уже пять лет была Лелей здешней волости, возглавляла девичьи игры и весенние обряды, верховодила на зимних посиделках, гаданиях о женихе. Если бы здесь был обычай заточать Лелю в подземелье на то время, когда ее небесная покровительница томится в плену темных зимних туч, то именно Унеладе и досталась бы это почетная, но нелегкая участь. Мысленно Бранемер видел свою юную собеседницу в Ладином подземелье, где пару сотен лет проводили зиму его молодые прабабки, бабки, а потом и сестры.

– Как бы не остался Ладин дом пустым на сей год, – вздохнул он чуть погодя. – Нету ведь у меня больше Лады.

– Как так? – спросил Красовит. – Куда делась?

– Была нашей Ладой Белоденка, дочь меньшого брата моего Витима…

– Не того ли, что на радимичей ходил да не воротился?

– Того самого. Да летом померла она родинами. А другой жены молодой или девы нашего рода нет у нас пригодной. Чаял я, что…

Бранемер вдруг запнулся, будто передумал о чем-то упоминал, и упорно молчал под вопросительными взглядами.

– Вот, такое дело… надо мне матушку вашу повидать, – неловко закончил он чуть позже. – Она бы, может, моему горю пособила.

Унелада отвела глаза. Чем ее мать может пособить такому горю? Едва ли князь хочет, чтобы жрица Марены оживила его племянницу, умершую и преданную огню еще летом. Может, хочет спросить, где взять другую Ладу для своего племени? Но это только он сам да его сродники и могут знать, ведь нужна женщина из рода Витимеровичей. Здесь таких нет, да и откуда быть?

Но если бы дело как-то зависело от нее, Унелада постаралась бы помочь изо всех сил. Хоть и годясь ей в отцы, Бранемер казался ей так красив и статен, что при взгляде на него сердце замирало; но было еще что-то, греющее душу, сочувствие к его бедам и желание, чтобы все у него было хорошо. Он ни на что не жаловался, старался держаться бодро и весело, но в душе Унелады крепло желание сделать для него что-нибудь доброе, позаботиться о нем. Будучи дочерью своей матери и внучкой своих бабок, она и без воды видела, что на душе у него камень, и не первый год лежит он там. Еще и поэтому Унелада очень хотела проводить его к Лютаве, чтобы, при надобности, попросить за него. Но Красовит, когда она снова об этом заикнулась, отказал наотрез и положил конец разговорам. Отец был упрям, как гора каменная: сказал нет, значит, нет. Хотя какая же опасность ей могла грозить с дружиной Бранемера, пусть бы весь лес был полон «отреченных волков»? Да и волки эти должны быть совсем сумасшедшими, чтобы даже подумать дурное о родной сестре Радомера красгородского. Был бы Радомер дома – он бы проводил, с ним отец отпустил бы!

Но того, чего Унелада сейчас хотела больше всего, не могла сделать, наверное, даже сама Лютава. Только небесной богине Ладе под силу омолодить Бранемера дешнянского лет на десять-пятнадцать. Унелада отметила про себя, что надо будет при встрече расспросить мать, каков он был в молодости, а заодно и почему же Лютава не вышла за него двадцать лет назад! Унелада усмехнулась при мысли, что Бранемер тогда мог бы сейчас быть ее отцом, и порадовалась, что он все же ей не отец.

Князь Бранемер был польщен тем, что дочь Лютавы хочет ему помочь, но не менее был рад и тому, что отец запретил ей это. В присутствии Унелады ему было трудно думать о своих делах – да и когда он ее не видел, днем при солнце и ночью при месяце, образ девушки, прекрасной и свежей, будто богиня Заряла, витал перед его взором, заслоняя все то, что было для него так важно. «Размечтался, будто отрок! – сам себя одергивал он. – Тоже еще, жених нашелся – борода седая». К тому же его жена, княгиня Милозора, была еще жива, а в младшие жены воевода свою дочь, княжескую внучку и племянницу, едва ли отдаст.

Предстоящая встреча с Лютавой его волновала и тревожила не менее, чем если бы он и впрямь задумал сватать ее единственную дочь. От Лютавы зависело будущее его рода и племени. А при попытке взглянуть в будущее мысли, словно привязанные, возвращались к Унеладе, и дешнянский князь старался подавить вздох. Тут он не чувствовал уверенности: кто знает, какие глубины таятся в родной дочери Лютавы и не оборачивается ли она в полнолуние какой-нибудь зверицей. Но против воли она, одна из всей семьи, внушала ему доверие. От вида ее румяного лица, блестящих голубых глаз, приветливой улыбки, пушистого золота волос, струящихся и сияющих, будто солнечные лучи сквозь ветви, в душу проливалась отрада. Взглянуть на нее было что выйти на высокий речной берег в разгар лета, увидеть море душистых трав, цветов, яркую синь реки с глазками-бликами. Глядя ей в лицо, Бранемер забывал свои годы и свои беды, чувствовал себя парнем-женихом, у которого все еще впереди и хватит молодых сил одолеть любые невзгоды.

Глава 2

Когда Бранемер наконец отправился к Лютаве, провожали его Божаня и десяток кметей. Идти пришлось пешком: сказали, что по тем тропкам лошадь не пройдет, и это оказалось правдой. Узкая тропа вела через густой лес, змеей пробираясь по оврагам, сквозь бурелом, где приходилось низко кланяться, пролезая под упавшими поперек тропы старыми елями, уже без коры, серыми, будто болотная земля. Через болотце, где ярко-зеленый мох и хвощ был усыпан золотом березовой листвы, а по сторонам торчали водянистые грибы-подберезовики на белых чешуйчатых ножках. Большие ели, вывороченные из ненадежной почвы, подняли на корнях огромные пласты земли; издалека эти выворотни можно было принять за медведя или чего похуже – за зверя-мамонта, что обитает под землей, прорывая там ходы огромными зубами. Иной раз тропа совсем пропадала, и возникало нехорошее чувство, уж не завели ль их кривичи на погибель, но потом, выбравшись из очередного оврага или миновав сухую, поросшую соснами и вереском пустошь, бывшую гарь, где часто, будто зубья в гребне, торчали молодые тонкие сосенки, Божаня уверенно указывал – туда! – и через какое-то время на серой лесной земле вновь появлялась тропа.

Признаков жилья за весь день ни разу не встретилось: заросшие лядины были старыми, покинутыми несколько десятилетий назад.

Когда они наконец пришли, уже под вечер, Бранемер понял это сам. Посреди большой поляны стояла одинокая изба, и больше ничего: ни грядки, ни клети. Дверь была притворена, на стук и крик Божани никто не отозвался.

– Да здесь я! – вдруг сказал голос со стороны и вроде бы сверху.

Бранемер обернулся и обомлел. Шагах в десяти от избы находилась клеть: такая же почти избушка, но стояла она на толстом бревне, поднятая на высоту в два человеческих роста. Наверх вела собранная из жердей приставная лестница. Дверь была открыта, в проеме, пригнувшись, стояла женщина, будто выглядывая с Того Света. Справившись с удивлением, Бранемер узнал Лютаву. И тут же сообразил: эта изба на ножке – не вход в мир мертвых, а обычная «клеть поставная», хранилище разных припасов, как делают в лесу, чтобы не добрались звери.

Подобрав подол, женщина ловко спустилась, плотно закрыв за собой дверь, и подошла к приезжим. Теперь ее волосы были убраны: заплетены в косы, обернуты вокруг головы, покрыты волосником и повоем, как у людей. От множества подобранных волос и нескольких слоев ткани ее голова стала казаться большой и тяжелой, а шея тонкой и хрупкой. По ее повседневной одежде – сорочка, понева да сукман – никто не признал бы в Лютаве старшую волхву и воеводшу из старинного княжьего рода. Но, как ни странно, эта простота не умаляла, а только усиливала величие и уверенность, ощущение огромной внутренней силы, которой веяло от ее худощавой, высокой, прямой фигуры, тонких рук, невозмутимого лица с морщинками возле глаз.

– Это ты, князь Бранемер? – без удивления поздоровалась она, будто с их последней встречи и не прошло лет семь или восемь. – Вижу, здоров, молодцом смотришь. Заходи, гостем будешь.

Она отворила дверь избы и пригласила за собой. Прежде чем войти, Бранемер помедлил, в памяти всплыли старинные приговоры, без которых нельзя входить в такие двери. Как там учили: избушка, избушка, мне в тебя лезти, хлеба ести. Повернись к лесу глазами, ко мне воротами, мне не век вековать, одну ночь ночевать… И хотя он слишком давно был тем ребенком и подростком, что ходил в такие избушки на возрастные испытания, Бранемер снова ощутил холодок в груди. В подобные места не ходят просто так, а только тогда, когда речь идет обо всей судьбе твоей.

Его люди, как и Божаня со своими, остались снаружи; Божаня перед этим попросил у хозяйки позволения, и его кмети начали выносить из поставной клети мешки и косяки тканины. Поскольку зимой Лютава в лесной избе не жила, большую часть полученных от «волков» по осени подношений она пересылала в Крас-городок.

Войдя, Бранемер уселся на предложенное место и оглядывался, пока хозяйка оживляла огонь в печи и ловко собирала на стол – подкрепиться гостю с долгой дороги. По ней не было видно ни малейшего удивления или любопытства, хотя ясно было, что князь чужого племени из такой дали приехал к ней не просто так.

– Это что – тоже «волки» тебе, матушка, в дар поднесли? – Когда Лютава обернулась, Бранемер кивнул на серебряные чаши, которые она только что поставила на стол, такие неуместные в полутьме обычной избы, точно черепки разбитой луны.

– Сын привез, – отозвалась она, доставая хлеб.

И это слово как-то разом подтолкнуло Бранемера к разговору, начало которого он и сам только что был рад оттянуть: словно не в силах больше молчать, он оперся о колени, в упор пристально глянул на Лютаву и спросил:

– А мой сын где?

Лютава подавила улыбку, с трудом сдержав желание глянуть под лавку и пошуровать ложкой в горшках: не там ли схоронился, вдруг да выскочит? Но она знала, что об этом с Бранемером шутить не стоит, и, сохраняя невозмутимый вид, дала такой же прямой и простой ответ:

– Я не знаю. А почему ты ищешь его у меня?

– Знал бы, где он, в другом бы месте поискал! – с мрачноватой прямотой отозвался Бранемер. – Но если кто и знает, где он теперь, то разве что ты. Или братец твой.

– Я не видела его уже… – Лютава помедлила, припоминая. – Года три. Или четыре. Раньше он приходил ко мне весной и осенью вместе со своей стаей, и в последний раз сказал, что пойдет… Он собирался к вятичам. Они часто туда ходят. Но больше он не приходил ни ко мне, ни к Люту.

– Так что же вы молчали, волки косматые! – Бранемер в негодовании хлопнул себя по коленям. – Знать, его в живых уж нет!

– Он жив, – даже с некоторым удивлением ответила Лютава. – Если он не приходит, значит, не хочет, а кто же ему прикажет?

– Откуда знаешь, что он жив? – с недоверием буркнул князь, у которого на самом деле отлегло от сердца.

– Смотри! – Лютава указала куда-то вверх и в сторону. – Подойди сюда.

Сидевший на лавке под оконцем Бранемер поднялся и подошел к красному углу, где стояли на полочке темные чуры с едва обозначенными лицами. Но Лютава показывала не туда, а на матицу. В толстой потолочной балке торчал довольно глубоко воткнутый нож с простой рукоятью лосиного рога. Нож Бранемер сразу узнал, и защемило сердце. Этот клинок он сам выковал в тот далекий день, когда родился его единственный сын Огнесвет. Сперва нож лежал в люльке, оберегая младенца от нечисти; когда пришло время, Бранемер обучал сына владеть им. В последний раз князь видел его на поясе у сына. Странно и обидно было обнаружить его в избе чужой опасной женщины, которая говорила о единственном наследнике Бранемера чуть ли не с равнодушием и ничуть не волновалась о его судьбе.

– П… почему он здесь, у тебя? – не сразу справившись со своими чувствами, спросил князь.

– Он отдал его мне еще тогда, семь лет назад, когда пришел сюда впервые. Ты же просил нас присматривать за ним, вот мы и присматриваем. Если бы он попал в настоящую беду, нож бы заржавел. Если бы он погиб, из щели под ножом потекла бы кровь. Пока ничего такого не было, а значит, если твой сын не дает о себе знать, он… делает это по собственной воле. – Лютава понимала, что эти слова причинят боль отцу, и постаралась их смягчить.

– Но как он может… он же знает… знает, что осталось так мало времени! – уже не скрывая волнения, заговорил Бранемер. – Эта зима, да вторая, а там и все! Если до следующего Медвежьего дня он домой не воротится и жену не возьмет, пропадет совсем, навек зверем лесным останется!

– Это ты думаешь, что времени осталось мало. А для парня молодого год с четвертью – это Ящерова бездна времени! – Лютава снисходительно улыбнулась. – Не помнишь, как сам был молодым? Да и долго ли жену найти? Мало ли на свете девок? Этого добра ни сеять, ни жать не приходится.

– Да кого он в лесу найдет! – Бранемер горестно махнул рукой. – Девку найти невелик труд, да разве такому, как он, любая девка в жены сгодится? У нас ведь все с тобой было сговорено! Или ты забыла? Где невеста его, что ты мне обещала?

– Да вот! – Лютава невозмутимо показала туда же.

Бранемер снова поднял глаза и увидел, что неподалеку от ножа, на ладонь повыше, воткнуто обычное веретено, обвитое серой шерстяной нитью.

– Вот и она, невеста ваша. Рядышком с ним сидит уже восемь лет. Как объявится сынок твой, так и за невестой поедем.

– Да как же он объявится? – Бранемер терял терпение.

– Как срок придет.

– Да срок уже выходит!

– Успокойся, княже! – с увещеванием, будто ребенку, сказала Лютава и положила ладонь ему на грудь. – За год с четвертью за Греческое море можно съездить и назад воротиться.

И Бранемер умолк, будто забыл, из-за чего волновался. Лютава никогда не была красавицей, и никогда он не был в нее влюблен, даже тогда, когда намеревался взять в жены. Но близость этой женщины делала с ним что-то странное: завораживала, подчиняла. Если бы, скажем, оба они овдовели, теперь он ни за что не согласился бы на ней жениться, опасаясь целиком подпасть под ее волю. Лютава не пыталась внушать страх, но Бранемер с огромным трудом боролся с ощущением, что она все знает гораздо лучше него и самое для него подходящее – просто покориться ей и делать, как она скажет. Для князя это никуда не годится! И пусть даже она умна и худого не посоветует – он предпочитал думать своей головой и не приехал бы к ней сюда, если бы не боязнь навек лишиться единственного сына, а с ним возможности продолжить род.

– Это ты виновата! – глядя ей в глаза и с трудом выдерживая ее сочувствующий, почти ласковый взгляд, пробормотал он. – Это из-за тебя он стал таким…

– Я тебе только волю богов передала, – мягко отозвалась Лютава, не проявляя ни малейшей обиды. – Да и никто тебя их советы принимать не неволил.

Бранемер молчал, потому что это была правда. Но, вот уже восемь лет напряженно раздумывая обо всем произошедшем, он не мог отделаться от впечатления, что Лютава, причастная к появлению его сына на свет, влила в жилы младенца кровь оборотней, хотя не состояла с юным Огнесветом Бранемеровичем даже в отдаленном родстве.

Это она двадцать лет назад излечила его от бесплодия, отвалила в Нави белый камень, под которым таилась его сила, запертая мачехой. В ту зиму, когда юная Лютава жила в Ладином подземелье, княгиня Милозора забеременела и в положенный срок благополучно родила мальчика. Однако мальчик оказался оборотнем – с тринадцатилетнего возраста он каждое зимнее полнолуние оборачивался медведем. Хорошо еще, что об этом никто почти не знал, поскольку все зимние месяцы княжич проводил в лесу с ватагой. Но с этих же пор он сделался угрюмым, необщительным и упрямым, тем самым невольно выдавая себя. Узнав, что невольно произвел на свет оборотня, Бранемер кинулся за советом к Лютаве. Она не удивилась и сказала, что едва ли и могло быть иначе: уж слишком сильно Навь была замешана в рождении Огнесвета. А еще – что если княжич не женится в течение семи лет, то обернется медведем уже навсегда. А княжич Огнесвет с каждым годом все более неохотно возвращался на лето домой, да и то предпочитал ходить в походы, так что родители видели его все меньше и меньше. И в последний раз это случилось два года назад: вот уже два лета Огнесвет вообще не показывался в родительском доме. Какая уж тут женитьба! Опасный срок близился, и дешнянский князь весь извелся. Если его сын не вернется вовремя, чтобы посылать за невестой, женой его станет со временем медведица мохнатая, а не русоволосая дочь угренского князя.

***

…Всплакала Божанушка на море,

На белом горючем на камне.

По бережку миленький гуляет.

«Гуляй, гуляй, миленький,

Сойми меня, девушку

Со бела горючего камня!»

У милого жалости достало,

Он снял меня девицу, со моря,

Со бела горючего камня!

В красгородской беседе ходил медленный хоровод: тут не зеленый лужок в купальскую ночь, не разгуляешься. Долгими осенними вечерами затевались посиделки под крышей: сперва «рабочие», когда девушки пряли, шили, ткали пояски, а потом «праздные» – когда приходили парни и начинались игры и песни. В середине круга притоптывала младшая Божанина дочь. Раньше ее звали просто Малка – как младшую, но минувшим летом Божанка, старшая сестра, ушла замуж, и теперь Малка, сделавшись последней незамужней дочерью в семье, унаследовала ее имя. Худощавая и рослая для своих четырнадцати лет, она помахивала вышитыми рукавами, изображая тоску-печаль, и призывно посматривала на парней в кругу. Вот наконец один из них вышел, взял ее за руку, поцеловал и повел в общий строй – «снял с горючего камня», обещая взять замуж и утолить «горение» одиночества. Это еще не означало, что он непременно возьмет ее в жены, но на игрищах предстоящей зимы они будут держаться вместе. А там как богам поглянется…

Всплакнула Задорушка на море…

В середину круга вышла другая девушка, песня началась с начала. Унелада подавила вздох. Она в свои семнадцать была самой старшей среди красгородских невест, но не было надежды, что кто-то из здешних парней «снимет ее с камня». Уже много лет она была обручена, но жениха своего видела лишь один раз. Ей тогда было всего девять лет, а ему двенадцать, и он, высокий угловатый отрок, тогда казался ей, девочке, почти взрослым. Она довольно хорошо помнила его лицо и была уверена, что узнает при встрече. Вот только когда эта встреча состоится?

Уже не первую зиму Унелада вздыхала о женихе, но сейчас вдруг обнаружила, что перед ее мысленным взором встало совсем другое лицо. И вызвало не унылую, привычную досаду из-за мешкотности сватов, а горячее волнение, смятение и сладкую дрожь. Если бы он снял ее с белого горючего камня одиночества и увел с собой… С какой радостью и охотой она подала бы ему руку и пошла за ним, не спрашивая куда, не думая, что будет дальше.

Когда хоровод остановился, Унелада незаметно отступила назад и в темноте вдоль стены проскользнула к двери. Хотелось освежиться после духоты набитой людьми избы, а еще послушать, не едет ли… Поездка Бранемера в лес к Лютаве тревожила ее дочь: а вдруг мать скажет ему нечто худое? Вдруг его ждет злая судьба? Она, Унелада, готова была многое сделать, лишь бы помочь его горю, и чувствовала в себе достаточно сил для этого. Неважно, что она годится ему в дочери. Или, наоборот, это-то и важно: в ней ведь в избытке того, чего ему так не хватает – молодых сил, жизненного тепла, уверенных надежд на будущее счастье.

Она вышла и встала возле дверного косяка, сжимая у горла ворот беличьего полушубка. Уже стемнело, но луна, почти полная, ярко сияла, освещая крыши и частокол. Дул ветер, влажный после недавнего дождя, нес острый пряный запах палых листьев. Унелада глубоко втянула в грудь дыхание осени, и вдруг ее наполнило ощущение счастья жизни – именно сейчас, когда весь мир засыпал, она как никогда ясно почувствовала его красоту и силу. Все чувства обострились, словно промытые прохладной влагой осеннего вечера, и вместе с тем пришло мучительно ощущение близкой потери, боязни опоздать к самому главному. Перед долгим зимним сном богиня Леля в ней отчаянно спешила жить, от жажды любви разрывалась грудь. Если прямо сейчас она не ухватит за улетающий хвостик свою долю, то больше ее не догнать.

У ворот послышалось движение, и Унелада встрепенулась, обернулась туда. Слышался скрип, потом шум шагов, голоса, и она напряженно ловила среди них один-единственный голос. Да… Это он! Вернулся!

Унелада плотнее прижалась к стене, не желая быть замеченной. Но и уходить не хотела, пока не повидала его. Возле ворот блестели факелы, вот огни приблизились: отроки пошли провожать знатного гостя, освещая путь через лужи до воеводской избы. Девушка легко нашла его глазами среди кметей: ростом и статью он выделялся в любой толпе. Проходя мимо Божаниной избы, Бранемер вдруг повернулся и увидел ее.

– Ты что здесь?.. – в удивлении спросил он, но Унелада видела, что и он смущен это нежданной встречей.

– Судьбу свою жду. – Она улыбнулась.

– И что? – Дешнянский князь тоже улыбнулся, скрывая смятение. – Долго ли еще ждать?

– Теперь уже нет, – просто и уверенно ответила Унелада. – Теперь уже совсем скоро.

– Как же мне узнать мою судьбу? Спрашивал у твоей матери – не хочет говорить. Может, ты подскажешь?

– Подскажу. – Унелада улыбнулась. – Как поедешь восвояси, остановись на росстани, возле столпа Макошина. Поставь к столпу горшок каши, положи новую ложку и трижды позови деву-удельницу – она и выйдет. Если голодна будет и съест кашу – стало быть, злая у тебя доля. А если будет румяная да сытая и опрокинет горшок – значит, добрая у тебя Доля. Спроси у нее, что хочешь, там получишь ответ.

Бранемер поклонился в благодарность и пошел прочь, едва помня себя. Юная воеводская дочь, а не ее мать, к которой он приезжал за советом, сказала то, что он так хотел услышать. Что уже совсем скоро. И он не мог заставить себя отойти от нее, как от источника надежды. Казалось, и роду его, и ему самому она обещает новую жизнь – стройная девушка с длинной золотистой косой, из ясных глаз которой даже суровой осенью ему улыбалась богиня весны.

Ложась спать, Унелада долго сидела на краю лежанки, водя гребнем по волосам, что спускались почти до самого пола. Гребешок был из резной белой кости – подарок брата. В сорочке, с распущенной косой, она и сейчас, во тьме глухого осеннего вечера, напоминала русалку во всем цвете ее весенней прелести. Будь дома Лютава, она прочла бы по лицу дочери, что мысли той блуждают очень далеко отсюда – и даже догадалась бы, где именно. Но мудрой волхвы не было рядом, а Еленица уже заснула, не дождавшись, когда хозяйка ляжет.

«Приди ко мне, мой суженый, судьбою ряженный, – мысленно повторяла Унелада. – Приходи волосы чесать, из дома снаряжать!»

Улегшись наконец, Унелада сунула гребень под изголовье и закрыла глаза. Но и так уже она знала: все решено. Ее действиями управляла юная богиня, жившая в ней от рождения. Унелада знала ее и привыкла подчиняться высшей воле – как ее мать, ее бабка и множество других родственниц. Старшая дочь старшей дочери, она была прямой наследницей праматерей племени вятичей, пришедших со священной реки Дунай, и с самого детства знала, что ее жизненный путь проляжет по тропам богов. Это не было поводом для гордости, ибо она знала, что здесь нет ее заслуги, но и не пугало – ведь для выполнения божественных задач в нее вложены божественные силы. Ее матери пришлось гораздо тяжелее, но она справилась. И бабке, княгине Семиладе, было нелегко. Унелада знала все эти повести, и они давали ей уверенность в своих силах. С раннего возраста ее учили слышать богиню в себе и следовать ее велениям – и сейчас она лишь делала то, что хорошо умела и для чего была рождена.

Закрыв глаза, она вновь видела перед собой Бранемера – как он смотрел на нее возле Божаниной избы, будто ждал, что сейчас она скажет ему самое важное, даст тот ответ, за которым он приехал в осеннюю распутицу в такую даль. Он хотел, чтобы Лютава указала ему способ отыскать сына – Унелада слышала, как гость говорил об этом с ее отцом. Красовит гораздо лучше понимал приезжего князя, чем собственную жену, но помочь ничем не мог – не по уму воеводе волховские дела. И недаром Бранемер весь вечер посматривал на нее с ожиданием, будто вдруг нашел новый путь разрешить свои трудности – нашел там, где вовсе не ждал. Как ему помочь? Унелада хотела этого всем своим существом, а значит, этого хотела богиня Леля. То, чего хочет богиня, непременно сбудется – этому поможет сам Лад Всемирья. Ей, Унеладе, лишь нужно угадать самую короткую тропку.

Погадать – поискать княжича Огнесвета в воде? Расспросить птиц и зверей лесных? Наверняка мать в своей избушке уже сделала это, но скрывает ответ от Бранемера. Попытаться выведать у нее? Или сделать так, что она сама захочет рассказать?

Незаметно для себя самой Унелада заснула, но и во сне рядом с ней был Бранемер – высокий плечистый парень, без бороды и без седины в темно-русых волосах, с грубоватыми чертами лица, с прямоугольным лбом, даже на вид твердым как камень, с жесткими складками у рта. И в молодых годах он не был красив, но уже тогда весь облик его дышал силой, говорил о нраве твердом и решительном. Вид у него был немного угрюмый, но стоило ему улыбнуться – как теплели сразу эти серые глаза, как светлело лицо. С каким восторгом он смотрел на нее, Унеладу, протягивая руки ей навстречу! Во сне она не помнила, что таким он был лет тридцать назад – она нашла своего суженого, того, кому могла дать счастье, того, кто ждал ее все эти годы где-то во тьме… Теперь богиня наконец повзрослела и была готова выйти на тропу своей судьбы.

***

Больше у Бранемера не было причин задерживаться в Крас-городке, и он стал собираться восвояси. Понимая, что гостю скоро придет время объезжать свои земли с зимним полюдьем – да и ему самому тоже, – Красовит его не удерживал. На прощание устроили охоту, чтобы дешняне запаслись мясом на дорогу. На заре, едва забрезжил поздний и тусклый осенний рассвет, мужчины уехали вместе с дружинами. Ближе к полудню и Унелада вышла одетая в полушубок, с платком на голове и узелком в руке. За ней шла Еленица. Судя по шелковому очелью под красным платком, Унелада нарядилась, будто на велик-день.

– Куда собрались? – удивился Божаня, оставленный воеводой смотреть за домом.

– К матери пойду.

– Соскучилась?

– И соскучилась, да и спрошу, скоро ли придет. Встречу Марены ведь готовить надо – пиво варить, хлебы печь.

– И то верно, меня старуха уж который раз спрашивает, – одобрительно кивнул Божаня и пошел по двору, притоптывая и напевая вполголоса:

Как нам пиво варить,

Чтобы молодца женить…

– Эй, Вторушка, Гуляйка! – крикнул он холопам. – Ступайте проводите девок. Надолго ты туда? – спросил он, снова обернувшись к Унеладе. – Или воевода знает?

– Денька три-четыре погощу. Раньше не ждите.

Божане не пришло в голову, что Унелада уходит без позволения отца. А она знала: когда отец вернется и узнает, что она ушла к матери, не спросясь, он, конечно, посердится, но не станет за ней посылать, чтобы вернуть домой немедленно. Раньше чем через три-четыре дня ее не хватятся.

Вернувшись, холопы доложили, что благополучно доставили девушку в лесную избушку. Точнее, на тропу возле избушки – дальше, во владения Марены, им идти не хотелось. С ними воротилась и Еленица, с тем чтобы три дня спустя пойти за своей юной хозяйкой. Попрощавшись с ними на тропе, Унелада пошла в сторону избушки, и скоро ее стройная фигура в белой шерстяной шушке исчезла среди березовых стволов. Только золотистая коса мелькнула, будто гибкая ветка в желтой осенней листве.

Унелада действительно пришла к матери и повисла на шее у брата – в Крас-городке еще не знали, что он вернулся. Она и правда обрадовалась Радому, несмотря на то, что его присутствие здесь могло помешать ее замыслам. Но оно же и помогло: усевшись на скамью и держась за руки, брат и сестра принялись болтать, жадно расспрашивая и торопливо рассказывая, обмениваясь всяческими новостями. Лютава только смеялась, на них глядя, особенно когда Радом с гордостью выложил привезенные в подарок украшения и шелковые ткани, а Унелада визжала и прыгала от радости, осыпая его восторженными и благодарными поцелуями. Не будь здесь Радома, мать и дочь поговорили бы спокойно, и проницательная волхва уж наверное заметила бы, что на уме у ее красавицы. Но Радом, всегдашний любимец, отвлекал ее внимание на себя, и даже в расспросах дочери, зачем приезжал дешнянский князь, она не усмотрела ничего, кроме простого любопытства.

– Домой пойду! – наутро объявила Унелада. – Отец ведь не знает, что Радом воротился – то-то обрадуется!

– Да погости еще денек – вместе и пойдем, – предложил брат.

– Э нет! – Унелада уперла руки в бока. – Мне ведь дружину встречать – пиво варить, хлебы печь! Ты уж, братец любезный, обожди тут еще денька три, а потом уж и приезжай.

– Ох, хозяйка! – Радом засмеялся и шутливо потянул сестру за косу. Ему все еще казалось, что перед ним пятилетняя девочка, играющая «в княгиню».

Поклонившись еще раз матери и поцеловав брата, Унелада вышла из избы и двинулась по тропинке. У края поляны обернулась: мать и брат стояли у порога, глядя ей вслед, Радом сконил голову на плечо Лютаве, хоть и был выше ростом, и напоминал при этом большого добродушного пса, ластящегося к хозяйке. Оба улыбались, махая девушке на прощание. Унелада тоже помахала. И прошло гораздо больше времени, чем оставшиеся в лесу предполагали, прежде чем они снова увидели красгородскую Лелю.

***

Место, о котором говорила Унелада, Бранемер узнал без труда. Две дороги пересекались посреди старой росчисти, где уже не раз палили вновь выросший лес, так что земля совсем истощилась. Здесь же кончались угодья Красгородской волости, владений воеводы Красовита, и отмечал их межевой столб-чур, воплощавший Макошь, богиню судьбы. Дул осенний ветер, теребя желтые листья сорного кустарника на пустыре – ни в какое другое время не проступает так ясно суть подобного места, как перекрестка миров, того и этого света, как в сумрачный осенний день: ни зима – ни лето, ни тьма – ни свет, ни тепло – ни холод.

Дружине Бранемер велел обождать поодаль, у опушки леса, а к росстани, оставив коня, пошел один. В руке у него был узелок. Ветра летели по скрещенным дорогам, сталкиваясь и борясь, бросая друг в друга горсти желтых листьев, кусты вокруг неистово мотали ветками, отбиваясь от невидимых противников, и лишь Макошин столп стоял неподвижно, как страж и судья. Бранемер шел, чувствуя, как с каждым шагом удаляется от обычного человеческого мира и погружается в пограничное пространство. Пробирала дрожь, и не влажный ветер осени был тому виной. Но иначе нельзя: чтобы узнать неведомое, надо в него войти.

Приблизившись, он поклонился столпу, на вершине которого были грубо вырезаны черты лица. Столп был обвязан пучками пряденой шерсти и льна, несколькими вышитыми полотенцами: одни были старые и потрепанные, другие свежие. У подножия виднелись давно засохшие, потерявшие цвет венки, оставшиеся с Купалы и сопутствовавших свадеб.

Неловкими от волнения руками Бранемер развязал узел, поставив наземь, расстелил платок, снял деревянную крышку, положил поверх горшка с кашей новую костяную ложечку. Потом выпрямился, огляделся и позвал вполголоса:

– Дева-удельница! Приди каши покушать, моего горя послушать! Скажи мою судьбу!

Свист ветра в ветвях отвечал ему. Тревожно бросив взгляд по сторонам, он позвал снова. Ничего вроде бы не изменилось, но он ощущал, как все ближе подходит неведомое, уже заглядывает в глаза. Он и хотел, и боялся увидеть ту, которую звал, но отступать уже поздно.

– Дева-удельница! Приди…

Князь не договорил: впереди среди полуоблетевших кустов мелькнуло что-то белое. То, что он увидел, потрясло его вдвойне: потому что именно этого он ждал так глубоко в душе, что сам себе боялся признаться.

С другой стороны Макошина столпа к нему приближалась девушка в белой шушке, с распущенными золотистыми волосами. Он хорошо знал ее лицо, и осознал сейчас то, о чем и раньше смутно догадывался: вот его судьба.

– Здравствуй, князь! – приветствовала она его. – Зачем пришел?

– Принес угощение тебе… – с трудом выговорил он. – Помоги горю моему… Ответь, найду ли сына, вернется ли… Или не судьба мне внуков дождаться, сгинет род мой без следа?

– Угощения твоего мне не надо – сыта я! – Дева-удельница улыбнулась и легким толчком ноги опрокинула горшок. – А о судьбе рода твоего не тревожься. Я – добрая доля твоя, отныне всегда с тобой буду. Коли буду я в доме твоем, все у тебя будет ладно: и сын твой воротится, а нет, так Лада новых сыновей пошлет. Возьмешь ли меня с собой?

Бранемер не сразу ответил. Он знал, что перед ним – действительно его добрая доля, способная изменить все к лучшему. Но также он отчетливо понимал, что она не просто имеет облик Унелады, Красовитовой дочери – это она и есть. Согласившись забрать ее, он нарушит свою дружбу с воеводой и станет его врагом. Однако Лютава слишком долго его морочила. Она знает, где его сын и как призвать его назад, но не хочет этого делать, слишком полагаясь на богов и судьбу. Однако если ее родная дочь окажется в руках Бранемера, Лютава переменит свое мнение и охотно согласится выменять свое дитя на чужое. Ей придется это сделать, ведь эта девушка обручена, обещана другому роду, и с ее исчезновением Красовит нарушит слово! Правда, Бранемер приобретал при этом даже не одного сильного врага, а двоих, но заводить врагов удалой дешнянский князь никогда не боялся.

А еще… Она сама заключала в себе возможное будущее рода. Глядя на нее, он чувствовал себя молодым парнем, полным безрассудного влечения. Того влечения к любви, которому нипочем рассудок, страхи, обычаи и запреты.

– Возьму, – ответил Бранемер, зная, что никакие силы в мире не заставят его сейчас ответить иначе. – Поедем со мной.

Девушка протянула ему руку, и он повел ее к своему коню.

Глава 3

И почему ей раньше казалось, что осень – самое унылое время года? Вроде бы, и впрямь радоваться нечему: моросит дождь, не давая поднять глаз, зелень поблекла, листва облетела на холодную землю, день сделался короче ночи… Откуда-то сверху обрушился многоголосый, пронзительный, тревожный крик; Младина вскинула голову. Она шла через поле, и небо здесь, не зажатое вершинами деревьев, выглядело особенно огромным – ровное, серое, бесконечное. В вышине неслись на юг сразу четыре клина гусей: впереди один, громадный, из двух неровных линий – длинной и короткой, внутри него летел другой клин, поменьше, и еще два небольших позади. Гуси отчаянно кричали, будто желали все живое предупредить о неведомой опасности и позвать за собой туда, где спасение. «Летим, летим! – разобрала Младина в их суматошных криках. – Летим, не отстаем!»

– Легкой дороги! – Она помахала рукой вслед и засмеялась.

Сама не зная почему, этой осенью она испытывала не уныние, как все вокруг, а возрастающую радость. Насыщенный влагой воздух, шелест мокрой листвы под ногами наполнял душу беспричинным восторгом, будто все это обещало ей нечто очень хорошее. Да почему же нет? Близилась Макошина неделя, знаменовавшая конец девичьей жизни ее и сестер: в первую пятницу за ними приедут от Леденичей и увезут, а во вторую, завершающую пятницу, они уже явятся к родичам в гости на «отводы» – замужними молодухами. И никто из заломичских невест не радовался этому так, как Младина. Летние страхи растаяли и казались смешными. Вообразила себя волхвой, Ярила в голову ударил! Все у нее будет, как у людей – муж, изба, хозяйство, дети, внуки… Представив себя старушкой, окруженной мелюзгой в коротких рубашонках, Младина рассмеялась в голос от радости и подбросила в воздух горсть палых листьев. Подставила голову, чувствуя, как влажные листья падают на волосы и лоб, словно нежные поцелуи осени. Когда-нибудь она станет бабкой и будет для новых маленьких девочек тем же, чем для них с сестрами стала Лебедица – рассказчицей, наставницей, советчицей, почитаемой, как сама Макошь.

– Ишь, развеселилась! – раздался вдруг рядом голос. – Или клад нашла?

Младина обернулась: от реки приближались четверо. Впереди шла бабка Крючиха, а позади двое ее внуков и еще один довольно молодой мужик, незнакомый, однако, судя по поясу, тоже из Леденичей. Был он невысоким, щуплым, как подросток, с небольшой клочковатой бородкой, и улыбался Младине с самым искренним дружелюбием.

– Ой! – Младина опомнилась и поклонилась. – Здравствуй, бабушка!

Бабка Крючиха пользовалась известностью, пожалуй, переходов за пять во все стороны. Жила она в роду Леденичей, куда лет сорок назад ее взяли замуж от Домобожичей, и славилась тем, что наперечет знала все родственные связи не только своей волости, но, наверное, и нескольких соседних: кто когда кому давал невест, у кого сколько было сыновей и что с ними сталось. К ней обращались, чтобы выяснить, не слишком ли близкое родство для брака между того-то сыном и того-то дочерью, или нет ли в роду предполагаемой будущей родни худой славы, не было ли хворых или скаженных – она все знала, будто сама удельница, мотающая на веретено нити людских судеб. К тому же бабка Крючиха до тонкости знала все обряды: родильные, свадебные, поминальные. Неудивительно, что именно она была первой гостьей и распорядительницей везде, где кто-то появлялся на свет, женился или уходил к дедам. И поэтому же нежданное ее появление означало новости.

Поскольку бабка приехала по реке, двое внуков служили при ней гребцами. Это были женихи-первогодки: Грудень и Вьял, шестнадцатилетние двоюродные братья. Как почти все Леденичи, они были довольно рослыми, но еще по-юношески худощавыми, с угловатыми лицами, очень светлыми прямыми бровями и легким, светлым пушком на щеках. Младина поклонилась будущим мужьям своих сестер, они ответили тем же, ухмыляясь и перемигиваясь. Незнакомый мужик тоже поклонился. Вблизи Младина мельком заметила, что из-под кожуха у него виднеется «печальная» рубаха, с тоненькой полоской «дедов», вышитых черной нитью.

– Здравствуй, здравствуй! – отозвалась Крючиха. – Дома ли ваши большухи?

– Должно, дома.

Неприлично было задавать вопросы, и Младина молчала, пока вела гостей к жилью. Хотя любопытство разбирало: кого это бабка привезла и зачем? Для чего сама явилась, немудрено понять: обсудить с заломичскими большухами еще какие-нибудь тонкости свадебных обрядов или порядок вручение даров. Зачем отроки, тоже понятно – не сама же бабка грести в челне будет. А мужик этот кто? Вид у него был несколько смущенный, но на Младину он поглядывал с гораздо большим вниманием, чем обычно старшие смотрят на девок.

Проводив гостей до порога Леженевой избы, дальше Младина не пошла – не звали. Однако весть о гостях взбудоражила всех Путимовых женщин; и сами невесты, и их матери то и дело поглядывали на дверь избы, ожидая новостей. И дождались…

В сенях бухнула дверь, раздался всхлип; женщины невольно поднялись. Распахнулась внутренняя дверь, в избу почти ввалилась Домашка, и в каком виде! Без платка, в одной шушке, растрепанная и зареванная.

– Ой доля моя, злая недолюшка! – кричала она на ходу. – Лучше б на свет мне не родиться, горемычной! Уж лучше б я березкой белой выросла да сломилася! Лучше б я травушкой-муравушкой выросла да затопталася! Будто рыба я в сеть изловлена! Будто птица-лебедь я в силок попалася!

Опомнившись, все кинулись к ней, обступили, схватили за плечи и руки, стали теребить и расспрашивать.

– Пропал мой жених любезный, сокол ясный! Отдают меня, девушку, за вдовца за старого!

– Как – пропал? – заохали женщины. – Помер, что ли?

Младине вспомнился мужчина, приехавший с Крючихой, точнее, его «печальная» рубаха. И правда, у Леденичей кто-то умер – так неужели Вышезар? При этой мысли оборвалось сердце. Женщины переглядывались, будто пораженные громом.

– Такой молодой, такой красивый парень-то! – заголосили Бебреница и Муравица. – Самый ладный из всех, самый удалый! Вот родителям-то горе! Что же с ним приключилось-то?

– Младинка, сбегай за Крючихой! – велела мать. – Попроси к нам, пусть расскажет!

Конечно, они могли бы потом все узнать и от бабки Лебедицы, но хотелось поскорее.

Младина вышла на двор и увидела, что Крючиха уже сама идет к ним. Вскоре все выяснилось. Вышезар, назначенный Домашке в мужья, вовсе не умер, а сбежал из дома! Причем случилось это уже давно – сразу после Купалы. Но старейшины Леденичей не спешили объявлять эту новость – наверное, надеялись, что парень остынет и вернется.

– Выходило, что для одной вашей белой лебедушки не было у нас ясна сокола, – рассказывала Крючиха, усаженная в Путимовой избе под красный кут. – Уж думали мы, кому-то придется ее второй женой брать, чтобы слова не нарушить. Красеня сам хотел. А что – он мужик еще в силах, а Гнездилица-то старуха уже… Да вот: не было счастья, несчастье помогло. Померла у нас Дреманова баба, Воротилица. А он всего лет пять как женился, детишек трое, старшему вот только по осени волосики было подстригли… Решили, ему возьмем девку, вот оно и ладно будет. Он ведь не старый еще мужик, Дреман-то.

Женщины молча вздыхали, с сочувствием поглядывая на Домашку. Она уже не рыдала и не причитала, но продолжала плакать, кривясь и утираясь рукавом. Оно и понятно: за вдовца выйти – для девушки ни чести, ни счастья; не успев стать женой, она уже станет матерью чужим малым детям.

– А куда же… Вышеня-то делся? – осмелилась спросить Младина. – Искали его?

– Как не искать! – вздохнула Крючиха. – И по лесу искали, и по родне искали, и к Угляне я ходила. Угляна и нашла его след. К «волкам» он ушел.

– Ох ты! – По избе пролетел общий испуганный вздох.

– Да верно ли? – усомнилась Муравица.

– Чего уж вернее: он к самой Угляне заходил дорогу спрашивать! – Крючиха невесело усмехнулась.

– Она и указала?

– А чего ей не указать? Она для того там и сидит, на росстани, чтобы всякому путь казать – на нашем ли свете, на том ли…

Женщина вздыхали, переглядываясь. Почему так вышло, все, в общем понимали. Все знали, как сильно Вышезар любит Веснояру, которая была обещана ему, а убежала с Травенем из Могутичей. С тех пор от Веснавки не доходило никаких вестей. После Купалы все роды засели по своим угодьям, поскольку началась страда: сенокос, потом жатва. Не до разъездов, не до разбора обид.

– Он, видать, тогда еще задумал это дело, – сказала Муравица о том, о чем все думали. – Я тогда еще примечала, как утром на Купалу невест обручали…

Младина тоже помнила лицо Вышезара, узнавшего, что обещанная ему невеста исчезла. Сперва на лице его были злость и отчаяние, испугавшие ее особенно потому, что после Веснавки следующей шла сама Младина. А потом, когда Младину все же выпросил себе Данята, Вышеня легко согласился обручиться с Домашкой. Все даже удивились, как легко горячий парень принял немилость судьбы. А пожалуй, он тогда бы хоть с хромой козой обручился – потому что уже решил: до свадебных рушников дело не дойдет. Уже тогда его глаза смотрели в лес…

– Видно, да! – вздохнула Крючиха. – Кого он выбрал, не дала ему Доля, а к кому Недоля толкала, той он сам не захотел. Решил, видно, в «волки» пойти и никому не достаться.

Домашка снова зарыдала в голос: кому же не будет обидно, если от тебя жених в лес убегает!

– Не реви, девка, Дреман – мужик хороший! – утешала ее Крючиха. – Они с женой ладно жили, он ей во всем потакал, а ты, пожалуй, и вовсе его в руки заберешь – вон ты какая рослая да сильная!

Женщины украдкой засмеялись: Домашка и впрямь была выше ростом, чем вдовец Дреман.

– Еще сама его поколачивать будет! – шепнула Травушка на ухо Капельке, и обе захихикали, пряча лица на плечах друг у друга.

Младина слышала это, но даже не улыбнулась. На сердце легла тяжесть и возрастала с каждым вдохом. Ее пробрала дрожь, и она зябко передернула плечами. Всхлипы Домашки резали по сердцу, будто нож; было чувство большой беды, почти непоправимой. И разом вспомнились те тревожные чувства, что мучили ее всю весну до самой Купалы. Те странные, пугающие силы, что жили в ней, не ушли, а просто затаились и теперь снова напомнили о себе. Откуда эта уверенность, что бегство Вышезара несет беду не столько Домашке, сколько ей, Младине?

– Знать, девка, доля твоя такая! – раздался голос Крючихи, и Младина испуганно вскинула глаза.

Показалось, что старуха сказала это ей. Но Крючиха смотрела на Домашку.

– Да может, он вернется еще! – невольно вскрикнула Младина, будто пытаясь отодвинуть неведомую беду от самой себя. – Вот перед тем как за невестами ехать – возьмет да и вернется, будто с дерева слетел! Может, одумался за лето, да боится теперь старшим на глаза показаться!

Все в избе смотрели на нее, а она в воодушевлении продолжала:

– Может, Угляна что-то знает о нем! Надо к ней сходить да спросить. Я сама бы и сходила, если мне позволят. Матушка, попроси большуху, чтобы пустила меня к Угляне! Может, еще не поздно Домашкино счастье спасти!

Даже Домашка взглянула на нее с надеждой, хлопая мокрыми от слез ресницами. Но Крючиха покачала головой:

– Да уж это едва ли… Ушел, знать, ушел. У нас теперь Дреман – жених.

Домашка опять пустила слезу. Младина не посмела спорить, но успокоиться не могла. У нее было такое чувство, что все лето она проспала счастливым теплым сном, а теперь вдруг проснулась от резкого порыва холодного ветра.

Когда миновала еще одна ночь после купальской, пережитое уже казалось Младине сном. Сама она дивилась, что такое ей привиделось: будто была она в каком-то чужом краю, встречалась с каким-то парнем, ясным соколом, и будто бы была его невестой… И неведомо откуда взялся этот парень, и невесть куда пропал. И почему-то был убежден, что они обручены уже много лет и она так же хорошо должна знать его, как он якобы знал ее. Но знал ли, в самом-то деле? Потом уже Младина сообразила, что «жених» ни разу не назвал ее по имени. Сама она как-то между делом спросила у отца, не слышал ли он о парне по имени Хорт – Путим сказал, что не знает такого. И Младина почти успокоилась: приснилось ей. На Купалу или на Коляду чего только ни приснится! Или вилы заморочили, с кем не бывает? Спасибо чурам, что домой вернули невредимой. Через несколько дней она уже радовалась, что ее обручили с Данятой, и ждала свадьбы с тем же нетерпением, что и сестры. О своем сне она никому не рассказывала, но, порой вспоминая его, вздыхала украдкой. Данята, конечно, всем хорош, но никогда рядом с ним ее не охватывало такое яркое, безграничное счастье, как рядом с Хортом в том купальском сне… Но наяву такого и не бывает…

Теперь же все изменилось. Появление Крючихи и весть о бегстве Вышезара так ясно напомнили ей купальское утро – когда она в последний раз видела и сестру Веснояру, и Вышеню, – что Младина исполнилась твердой уверенностью, от которой все внутри похолодело: никакой это был не сон! Это было так же взаправду, как то, что Веснавка у нее на глазах сбежала с Травенем. Но… что же теперь делать? Как же быть? Если Хорт существует где-то на самом деле… вот только где? Как же ей выходить за Даняту – ведь где-то у нее есть другой жених, чьи права на много лет старше.

Младина схватилась обеими руками за голову – так можно с ума сойти! Как, как она могла быть обручена с каким-то Хортом, если ее отец и мать, бабка, дед и прочая родовая старейшина ничего об этом не знает? Такого ну никак не может быть! Но ей вдруг так отчетливо вспомнилась эта удивительная встреча – каждая мелочь. Даже купальский венок, немного влажный и помятый, пощекотал лоб своими поникшими стебельками… Хорт стоял перед ней как живой, и снова захватило дух – как же хорош он был! Такой рослый и притом ладно сложенный, с ясными серыми глазами на открытом лице, так красиво осененном пышными русыми кудрями – молодой Перун, мечта, а не парень! Сердце билось, пробирала дрожь. Даже показалось, что он где-то рядом и вот-вот войдет в избу.

И что бы она стала делать, если бы он вдруг вошел? Да вскочила бы с места и кинулась к нему! И если бы он задумал ее увезти, как Травень увез Веснояру, она, Младина, тоже без колебаний прыгнула бы в его челн, даже не оглянувшись в сторону родного городка. Потому что так богами задумано: девки принадлежат своему роду только до тех пор, пока не встретят истинную свою долю.

–…А все с того началось, что ребетенок ейный помер, старшенький, Воротилка, – вполголоса рассказывала Крючиха Бебренице и Муравице. Очнувшись от своих мыслей, Младина стала прислушиваться. Кажется, речь шла о покойной жене Дремана. – Три годочка ему было, как раз на Спожинки волосики подстригли. Уж как она убивалась по нему! Трое детишек ей Макошь послала, а Воротилку она всех более любила – первенький у нее, бывает так. И вот уж давно я на жальнике его устроила, пепел погребла… Пепла-то была вот такая горсточка, что там, ребетеночек…

Крючиха, служившая в своем роду «Марой», то есть распорядительницей и исполнительницей похоронных обрядов, горестно вздохнула. Ведь ей, как и другим таким старухам, погребать приходилось собственных внуков, племянников, невесток, зятьев, братьев…

– А она все плачет и плачет, плачет и плачет. Я уж ей говорю: уймись, не тревожь мертвых, не любят они, когда больше сроку по ним убиваются. А она: жизни моей, говорит, нету без птенчика моего бедного, хоть бы разочек еще мне повидать его, хоть одним глазочком. Я говорю, будь по-твоему, как раз Осенние Деды на дворе. Ступай, говорю, на жальник, в полночь увидишь, как деды пойдут, и сынка своего увидишь. Дала я ей мака-волхидки с собой да велела рассыпать, как мертвые пойдут, чтобы за ней, значит, не погнались. Она и пошла.

В избе наступила полная тишина: все, даже мужчины, слушали рассказ, затаив дыхание. Об эту пору, когда везде справлялись Осенние Деды, мертвые были особенно близки к живым, и даже казалось, что из темных углов невидимые слушатели тоже внимают повести, одной из множества подобных.

– И вот пошла она на жальник. Блины в миске теплые положила, развернула, чтобы, значит, пар шел, позвала дедов покушать, отошла подальше, стоит, ждет. И видит: идут! Деды идут, бабки идут, парни, девки в венках свадебных – все идут. И после всех Воротилка ее ковыляет, в рубашоночке белой, да два ведра несет. А в ведрах тех ее слезы, которыми она с утра до ночи умывается. Идет, бедненький, и приговаривает: «Чтоб моей матери так тяжело было на белом свете жить, как мне здесь тяжело ее слезы носить!» Она с испугу возьми да и ахни. А они как обернутся к ней! Как побегут на нее!

Крючиха, умелая и опытная рассказчица, повысила голос, всплеснула руками; слушатели содрогнулись, ахнули, отшатнулись, младшие дочки взвизгнули и вцепились друг в друга.

– Они видеть-то ее не видят, а слышать слышат, а еще носом чуют запах крови живой. Ей бы мак-волхидку из узелка рассыпать, ее бы и не достали, – продолжала Крючиха. – Принялись бы считать, а она бы убежала тем временем. А она, глупая, с перепугу узелок-то выронила, завязанный, и бежать. Бежит, слышит – догоняют. Она пояс развязала, бросила. Налетели они на пояс, вцепились, в клочки порвали. Она дальше бежит, слышит, нагоняют. Стянула свитку на бегу, бросила – налетели они на свитку, схватили, вцепились, в клочки разорвали. Она опять бежит, слышит, опять нагоняют. Развязала платок верхний, бросила им. Вцепились – разорвали. А она уж дома. Я-то не спала, ждала ее, в воротах стояла. Она и забежала, чуть жива, еле дышит, в одном повое да в поневе…

– А ты видела их? – Муравица робко тронула старуху за рукав.

– Видела, конечно, – просто ответила та.

Она привыкла видеть то, что сокрыто от других.

– Затащила я ее в дом, а она никак отдышаться не может, дрожит крупной дрожью. Мужика вон ее разбудили, стали растирать, хотели девясилом напоить, так пришлось зубы ножом разжимать, она как окаменелая вся. Так и почла с той поры болеть – то полежит, то встанет поработает, то опять приляжет. Потом и вставать перестала. Ну, и вот… Не ходите, девки, тот свет смотреть! – Старуха обвела взглядом притихших слушателей. – Будет срок, он сам к вам придет, и встречи той никто не минует. А торопиться некуда.

Младина повела взглядом и вдруг обнаружила, что возле Дремана, с опущенными глазами слушающего хорошо ему известную горестную повесть, сидит незнакомая женщина – молодая, нарядно одетая, с огромным свадебным венком на голове, с венком на груди, перепоясанная плетеным жгутом из трав и цветов. Лицо ее было неподвижно, веки опущены, грудь не вздымалась…

Словно почувствовав ее взгляд, мертвая вдруг подняла глаза на Младину. Потом задрожала, будто отражение в неспокойной воде…

В отчаянии Младина закрыла лицо руками. А когда опустила ладони, возле Дремана уже никого не было. Мертвая жена ушла, будто смущенная тем, что ее заметили. Младина вовсе не хотела «смотреть тот свет». Но он почему-то сам вновь и вновь выходил к ней навстречу.

***

Но и поздним вечером, когда в избах загасили лучины и улеглись спать, к Младине сон не шел. Ее терзало беспокойство. Против воли она прислушивалась к малейшим звукам снаружи. Тревожные вести и видения разбили покой, и была уверенность, что все это – только начало. Казалось, она должна немедленно встать и бежать куда-то, иначе случится беда. Но куда бежать? Что за беда? Уж не ждет ли ее, в самом-то деле, Хорт в челне на серой осенней реке, под облетевшей ивой, где Травень ждал Веснавку? Если бы еще не стемнело, она и впрямь пошла бы туда. Но теперь все спят, ворота городка закрыты, куда пойдешь в непроглядной хмурой тьме?

– Да что ты вертишься, веретено, жених снится? – пробурчала спросонья лежавшая рядом с Младиной на полатях Травушка, которой она мешала спать.

Младина еще раз попыталась успокоиться и закрыла глаза. И, стараясь не двигаться и ровно дышать, мысленно пустилась в путь: во двор, за ворота, вниз по тропке, к реке… Темнота ничуть ей не мешала: она довольно хорошо видела, а еще лучше улавливала запахи, помогавшие определять, где что. Она ясно чувствовала влагу осенней ночи, и так радовавший ее дух палой листвы стал во много раз сильнее, но вот холода она не ощущала. Резво неслась она через темные поля, дрожащие рощицы заросших лядин, так быстро, как будто… у нее было четыре ноги! Вдруг, как прозрев, Младина обнаружила себя молодой волчицей. Вот почему она так быстро бежит, вот почему так хорошо видит ночью и чувствует запахи!

Но удивляться было некогда: откуда-то она знала, что ей надо спешить, и знала дорогу. Путь ее лежал в места, где она никогда не была, но некое внутреннее чувство уверенно вело ее вперед. Дальше, дальше! Уголком сознания она отмечала, что несется быстрее ветра и преодолевает огромное расстояние, но тем не менее в душе кипело нетерпение: надо спешить изо всех сил! Иначе будет поздно, иначе случится ужасная беда!

Повеяло запахом реки – гораздо раньше, чем она выскочила на берег и так же быстро помчалась по берегу, пробираясь между ивами и кустаником. Здесь уже пахло человеком – люди здесь бывали довольно часто, это была их, человечья земля.

Под лапами оказалась тропинка, еще яснее указывая на близость жилья. Это уже были ближние угодья чужого рода, где ходят каждый день. Тропинка обогнула овраг и чуть отклонилась от берега.

А потом чуткое ухо волчицы стало различать звуки, так не подходящие к глухой осенней ночи. Где-то впереди раздавались крики, слышались удары по дереву и треск. Потянуло дымом. Волчица вылетела на пригорок и остановилась, присматриваясь и принюхиваясь.

За пустырем тропа снова поднималась, чтобы влиться в ворота меж столбами-чурами. Ворота были распахнуты, из-за частокола долетали эти тревожные звуки: крики множества голосов, женские вопли, лай одной-двух собак, лязг железа, удары по дереву. Несло душным дымом – одна из соломенных крыш уже горела, остальные, влажные от осенних дождей, еще тлели. Но уже блестел огонь во тьме, позволяя разглядеть мечущиеся фигуры. Волчица припустила вниз по тропе, к воротам.

В городке шла драка. Чуткий нос волчицы помогал ей хорошо различать дерущихся, даже если сами они во тьме и дыму, освещенном лишь всполохами горящей крыши, отчего дыма было больше, чем света, своих от чужих отличали с трудом. Они совсем по-разному пахли: одни – скотиной и домом, а другие – лесом. Одни были одеты в обычные рубахи – теплую одежду поднятые со сна хозяева городка не успели надеть, – а другие – в кожухи мехом наружу. Лица их закрывали звериные хари, сделанные иногда из шкур, иногда из бересты, а от кого-то разило сажей – вымазался, отчего и стал похож на чудо болотное. Немудрено было и впрямь принять налетчиков за игрецов – вдруг выскочивших из темноты и вломившихся в избы, косматых, черных, воющих.

Все они были вооружены копьями, топорами, луками. Мужики-хозяева отбивались тоже рогатина и топорами, стараясь не пустить их в дома. Большая драка шла перед просторным хлевом, перед овином, где хранилось в ямах уже обмолоченное зерно. То там, то здесь слышался женский визг.

Словно тень, волчица скользнула в ворота. Прижимаясь к тыну и прячась в густой тени, она скользила от избы к избе, выбирая ту единственную, которая была ей нужна. Она не знала, которая это изба, но не сомневалась, что учует нужный запах. Вот… кажется, здесь…

Быстро, но скрытно волчица двинулась вдоль стены, мимо поленницы. Перед низкой дверью было светлее, там толкались люди: двое мужиков из хозяйской семьи отбивались от троих или четверых игрецов. У одного из мужиков был топор, а у второго только длинная жердь, но зато сам он был таким рослым, мощным, длинноруким, что и этим простым оружием ухитрялся держать нападавших на расстоянии.

Волчица припала к стене под оконцем, втянула ноздрями разнообразные запахи, струящиеся изнутри. Сильнее всего пахло страхом. Но и тот, нужный ей запах тоже ощущался так сильно, что она знала – ошибки быть не может.

Однако оконце было слишком мало, чтобы она могла в него пролезть. Притаившись за поленницей, слившись с темнотой, волчица ждала удобного случая, наблюдая за происходящим. Тот рослый мужик все еще размахивал жердью, но вдруг из темноты вылетел камень и впечатался в его затылок. В ноздри волчице ударил запах свежей крови, по телу пробежала дрожь. Мужик упал, выронив жердь, и тут же трое его противников, которых уже некому было держать на расстоянии, набросились все вместе на его брата. Тот упал почти мгновенно, а те трое, перепрыгнув через два тела, устремились в избу.

Оттуда послышались женские крики, детский плач. Гневно закричала старуха, но крик оборвался на полуслове. Женские вопли усилились. Фигура в длинной белой сорочке, будто ожившая береза, метнулась из двери, убегая от ловящих ее рук, но почти сразу один из игрецов настиг ее и схватил за плечи. Женщина вырывалась и кричала.

И тогда волчица неслышной темной молнией прыгнула вперед. Без единого звука она пала на спину игреца и вцепилась зубами в шею сзади. Хрустнули шейные позвонки под мощными зубами, пасть наполнилась сладкой горячей кровью, рождая в зверином теле дрожь наслаждения. Игрец молча рухнул наземь, опрокидывая вместе с собой и кричащую женщину; волчица оказалась на нем сверху.

Ее жертва была мертва, и волчица с трудом оторвалась от еще теплого тела – своей законной добычи. Она пришла сюда не за этим. Женщина, наполовину придавленная мертвым телом, кричала и изо всех сил старалась освободиться. Волчицу она даже не сразу заметила – а когда вдруг увидела почти вплотную, на расстоянии локтя от своего лица оскаленную волчью пасть с темными струйками крови, горящие желтыми огоньками звериные глаза, то от изумления задохнулась и умолкла.

Волчица вскочила, схватила женщину зубами за подол рубахи и потянула за собой. Женщина кое-как встала на ноги и рванулась, пытаясь убежать, но волчица не выпустила подол и упрямо продолжала тянуть на себя. Обезумевшая молодуха сделала несколько шагов, но, как привязанная, лишь описала полукруг возле лежащего тела игреца. Она снова рванулась, затрещал рвущийся лен. Кто-то яростно вскрикнул рядом, женщина безотчетно метнулась в другую сторону, и тут почувствовала себя свободной. Волк из темноты больше ее не держал, и она побежала туда, где никого не было – в сторону ворот. Волчица следовала за ней, подгоняя, как пастушья собака – овечку.

Кто-то еще тоже бежал прочь из городка: какая-то баба, держащая под мышками с одной стороны ребенка, а с другой – визжащего поросенка, две вопящие во все горло девочки-подростка, намертво сцепившиеся руками, еще женщина с ревущим пятилетним мальчиком. Они поняли, что у них больше надежды спастись, затерявшись в темноте осенней ночи, схоронившись в кустах и ближних оврагах, чем забившись в углы родного жилья, где их раньше или позже все равно найдут. Не раз им пришлось по пути споткнуться о тела: одна из женщина рухнула на колени, как подкошенная, обхватила ладонями голову лежащего и запричитала.

Волчицы никто из бегущих не замечал: если кто и видел краем глаза серую тень, то принимал скорее за одну из своих собак. Кому бы пришло в голову, что осторожный лесной зверь явится в городок, где столько людей, шума, огня?

Пара игрецов, выскочивших из крайней избы, кинулись им наперерез; один схватил женщину с поросенком, и поросенок остался у него в руках, а второй устремился к молодой беглянке.

– А ты куда… – начал он было на ходу, но закончить не успел: так же беззвучно волчица совершила прыжок, ударила его передними лапами в грудь и вцепилась в горло.

Сомкнув зубы и вновь ощутив, как горячая кровь хлынула в пасть, она жадно глотнула этого хмельного напитка и тут же бросила свою жертву. Молодуха, вновь увидев зверя, опять метнулась в сторону, крича и пытаясь спасти сразу от всех напастей, но волчица одним длинным скоком перерезала ей путь и толкнула в сторону ворот. Те были уже совсем близко.

За воротами беглецы рассыпались кто куда и быстро потеряли друг друга в темноте, лишь иногда откуда-то доносились всхлипы, хмыганья носом и тяжелое усталое дыхание, хорошо различимое чутким ухом волчицы. Но ее занимала только одна из женщин. Стоило той свернуть в сторону, как волчица преграждала ей путь и угрожающим рычанием возвращала на тропу. И несчастная вновь бежала, не чая дождаться окончания этого кошмарного сна, не зная, куда ее гонит этот волк, не понимая, зверь это или дух.

– Гости… мил… Суровец… Доброча… Доброчин! – задыхаясь, отрывисто выкрикивала Веснавка, применяя старое средство отогнать волка именами предков.

Она-то сумела вспомнить правильно. И Младина ясно видела их: своих прадедов-чуров. Белым строем они стояли по сторонам тропы, но не вмешивались, зная, что этот волк не причинит их несчастной правнучке вреда.

Когда впереди заблестела река и показались мостки, беглянка обрадовалась им, как спасению. Вот ива, а под нею вытащенный на берег челн. Собрав последние силы, измученная женщина столкнула челн в воду, схватила со дна весло и оттолкнулась, торопясь отойти от берега, пока ужасный волк не запрыгнул вслед за нею. Река подхватила ее и понесла, полоса воды между нею и волкам все ширилась, и она поверила, что спасена.

Встав над берегом, волчица наконец громко подала голос: подняла окровавленную морду и завыла, словно прощаясь и напутствуя…

***

…Темнота… тишина… тепло, и вроде бы все вокруг спокойно… Потом Младина осознала свое тело. Она лежит. Судя по ощущениям и запахам, она у себя дома, на полатях. Еще совсем рано, но скоро рассвет, вот-вот мать встанет к корове. Все как обычно… И все же ее не оставляло странное, но уже знакомое ощущение: будто она огромна, как небо, и весь мир помещается внутри нее. Невидимая мощная река несла ее куда-то вдоль темных берегов, и не в ее власти было остановиться… И в то же время казалось, что течение этой реки – ток ее собственной крови в жилах.

Младина заставила себя открыть глаза, но почти ничего не увидела. Да, еще слишком рано, почти ночь. Откуда это чувство усталости, разбитости… она ведь не больна?

И тут ей вспомнилось… о боги! Что это было? Младина в ужасе села на подстилке и убрала с лица прядки из растрепавшейся косы. Ночь… она бежала куда-то… какие-то лешии напали на неведомый городок, убивали мужчин, ловили женщин… нет, это было не здесь, не у Заломичей – слава чурам! И даже не у родни – она никогда наяву не видела того пригорка, частокола, тех изб. И там она… она ловила и гнала прочь от опасности какую-то близкую ей женщину, и даже… Младина зажмурилась. Нет, ну этого уж точно не может быть! Она… была… волчицей… и загрызла двух человек! Загрызла! На одного напала сзади, а другому вцепилась в горло… Рот наполнился вкусом горячей крови, ее пронизало дикое наслаждение зверя, смешанное с человеческим ужасом; Младина сглотнула, чувствуя, что ее вот-вот стошнит, широко раскрыла рот и задышала как могла глубже, изо всех сил гоня прочь воспоминание об этом жутком ощущении. Опять, как на Купалу, когда Паморок пытался уволочь под воду Веснавку…

Веснавка! Младина чуть не подпрыгнула, сидя на полатях. Только сейчас она осознала, кто была та женщина, ради которой она сотворила все это.

И в это самое мгновение снаружи донесся глухой далекий стук, ясно слышный среди предрассветной тишины. И Младина сразу угадала, что это такое: чем-то деревянным, большим суком или поленом, колотили в ворота Залом-городка.

– Отец! – закричала она во весь голос, свесившись с полатей и не заботясь, что перебудит всю избу, скорее желая именно этого. – Проснись, батюшка! В ворота стучат! Пришли к нам, надо открыть поскорее!

– Какого лешего об эту пору несет? – Из-за занавески, которой была отгорожена родительская лежанка, высунулась светловолосая голова Путима со всклокоченной бородой.

– Ох, матушки мои! – Бебреница проворно выскочила и принялась одеваться. – Не светает еще! Не беда ли какая?

Младина молчала. Она точно знала – беда.

Во дворе, куда она выбралась вслед за отцом, обнаружилось еще человек восемь мужиков: в других избах тоже услышали стук.

– Кого там принесло? – крикнул Путим, подойдя к воротам.

В ответ донесся слабый, неясный голос; Путим переменился в лице и решительно взялся за засов.

Заскрипела воротная створка. В проеме, будто белая тень, стояла высокая молодая женщина; шатаясь, она держалась за воротный косяк.

Во дворе охнули; пришедшая сделала шаг вперед и почти упала на руки кинувшегося навстречу Путима.

– Веснавка! – в изумлении закричали вокруг.

В женском волоснике, под которым скрылись роскошные золотые косы, Веснояра была не похожа на себя, но все же родичи не могли ее не узнать.

– Откуда ты? Да ты жива ли? А она не блазень ли? – загомонили родичи.

– Убили… всех убили… загубили жизнь… мою… – бессвязно выкрикивала Веснояра, почти вися на руках у отца.

– Да где? Кто? – встревожились Заломичи, подумав, что неведомые враги где-то близко и угрожают им тоже.

– Закрывай ворота! – распорядился Путим. – Лычко, буди своих братьев, несите дозор. Будите всех!

Младина могла бы сказать, что тревога напрасна и сюда никто не придет, но как бы она объяснила, откуда ей это известно? Да она и сама не могла понять, наяву это все происходит или продолжается странный и страшный сон. Одно она могла сказать: ей известно, что случилось и что так внезапно привело назад к родным чурам сбежавшую почти четыре месяца назад Веснояру.

Путим потащил старшую дочь в избу, родичи побежали следом, не забыв затворить ворота. Там уже были зажжены лучины, толпились женщины, кое-как одетые, даже бабка Лебедица прибежала из своей избы. Бебреница кинулась к дочери, не веря глазам. Путим опустил Веснавку на скамью, мать укутала ее своим большим платком. Руки Бебреницы дрожали.

– Ты откуда? – посыпались вопросы. – Где же ты была? У Могутичей жила? Где муж твой?

– Где… муж мой? – тяжело дыша, повторила обессиленная Веснавка. – А вот у нее спросите! – вдруг закричала она, разглядев среди родственниц лицо Младины.

Младина вздрогнула: показалось, что Веснояра не хуже нее самой знает, кто вывел ее из разоряемого городка. Но, как оказалось, сестра говорила не о том.

– Она знает! Она загодя все знала! Тогда еще сказала: овдовеешь скоро! Тогда еще она смерть накликала безвременную на мужа моего любезного! Ведьма ты! Глаз у тебя дурной! Загубила ты моего соколика, меня вдовой горемычною оставила! Разорили нас злые волки, загубили Травенюшку моего, меня саму чуть не разорвали!

Веснояра зарыдала; Младина попятилась. Отвернувшись от Веснавки, все в избе воззрились на нее. Младина дрожала, но молчала. Она понимала: самое лучшее для нее делать вид, что она понимает не больше прочих.

– Что случилось, говори толком? – Путим взял рыдающую дочь за плечо. – Веснава! Что за злые волки, где они? Откуда ты прибежала?

Постепенно Веснояра кое-как умела прояснить суть дела. На лицах слушателей облегчение и тревога то и дело сменяли друг друга: слава чурам, что беда пришла не сюда, но как знать, что дальше будет? Да и судьба самой Веснавки, похоже, была разбита: потерянная дочь вернулась, но уже вдовой.

Вчера вечером, едва стемнело, на городок Могутичей напали живущие в лесу бойники, иначе «волки» – оторвавшиеся от своих родов и избравшие лесную жизнь мужчины и парни, частью изгнанные за какие-то поступки, частью сами сбежавшие. Время от времени они предпринимали подобные набеги, особенно осенью, когда в родовых весях и городках есть зерно собранного урожая, отъевшийся за лето скот, прочие сделанные на зиму припасы. «Волки», живущие только за счет охоты и рыбной ловли, всегда стремились поживиться чужими припасами. Страдали при этом и женщины, раздобыть которых иным способом лесные жители никак не смогли бы. Видали и Заломичи подобные набеги, но, правда, в последний раз это было лет двадцать назад: они славились как род многочисленный и способный к ратному делу, да и городок их был не в пример лучше прочих укреплен, поэтому легкой добычей их никто бы не посчитал.

– А ты точно знаешь, что твой муж… того? – допытывалась расстроенная Бебреница.

Она никак не могла поверить в это внезапное несчастье: едва успели свыкнуться с мыслью о бегстве любимой старшей дочери, и вот она уже вдова! Бабья жизнь ее кончилась, едва начавшись.

Веснояр отвечала только новым приступом отчаянного плача.

– Видела я… видела… свет мой ненаглядный… Ты знала! – вскрикнула она, вновь подняв заплаканные глаза на Младину. – Ты тогда еще знала… на Купалу… ты его сглазила!

– Ты знала? – обратился к Младине отец, еще более изумленный, чем поначалу. – Что ты могла знать?

– Ничего я не знала! – Младина в тоске отвела глаза. – Может, что-то я такое сказала, я же ее отговорить хотела! Убедить, чтобы не бежала она из дома, оставила парня своего… Ну, сказала, может, что не будет ей счастья против воли родичей, что не благословят чуры…

– Нет, ты знала, знала! – исступленно твердила Веснавка, с ненавистью глядя на младшую сестру. – Ты всегда мне вреда желала! Еще там, в роще, когда я ногу ушибла!

– Да я-то здесь при чем? – Младина горестно всплеснула руками. – Вилы сами тебе знак подавали, а ты их не слышала! Я-то в чем виновата?

– Нет, ты сказала, что я и года не проживу в молодухах – овдовею! Сказала, что требуют вилы головы человечьей и что это будет он, Травень! Откуда ты знала? Сама ты вила холодная, до людской крови жадная!

Младина только сглотнула. Веснояра хорошо запомнила все, что она сказала ей тогда, под ивами, хоть и делала вид, что не принимает ее слова близко к сердцу. И теперь ей же ставит в вину, что хотела предупредить и тем помочь избежать несчастья.

– Но ведь и правда вилы гневались на нее. – Младина взглянула на отца и бабку Лебедицу, но быстро опустила глаза. – Это ведь Травень… березы межевые срубил. Из-за него у нас тогда с Леденичами чуть ли не драка вышла, а мы все без женихов не остались.

– Неправда! – закричала Веснавка.

– Правда, – почти прошептала Младина. – Он ведь хотел, чтобы Леденичи у нас невест не брали, а она ему досталась. А как не вышло, пришлось уводом брать невесту. Но перед вилами они ведь вины своей не искупили, вот и вышло… как вышло.

– Но ты-то откуда знала, на кого вилы гневны? – спросила изумленная бабка.

Ни у кого не укладывалось в голове, что ответ, который так долго и безуспешно искали мудрейшие головы сежан, известен молодой девке.

– А мне… Угляна сказала. – Младина едва успела подобрать правдоподобный ответ.

Сейчас ее спросят, почему это ведунья именно ее удостоила такого доверия, когда никому из Заломичей или Леденичей не открыла того, что им было жизненно важно знать. И что она ответит?

Но старшие только переглянулись и не задали ей больше ни одного вопроса. И у Младины похолодело в груди: опять возникло чувство, будто они сами знают что-то важное, что-то имеющее отношение к ней и ее судьбе, но ей самой неизвестное. Но взгляды родичей оставались настороженными, полными тревоги. Они смотрели так, будто перед ними была не их собственная дочь и внучка, выросшая у них на руках, а нечто чужое и пугающее. Больше всего она боялась, что они проведают о ее ночных превращениях в волчицу – пусть всего лишь во сне! – а они, похоже, уже знали что-то такое… Знали больше, чем она сама. Но спрашивать их она уже пыталась, еще весной, и не добилась ничего.

– Ой! – вдруг прошептала позади нее Травушка. – А раз Веснавка вернулась, у нас что же теперь, опять на одну невесту больше получается? Или она уже не считается?

Глава 4

Наступили Осенние Деды. В этот день везде в домах, подав на стол обильный ужин, от каждого блюда откладывали по ложке в особую миску. Хлеба не ставили, всякое блюдо ели с блинами. Вставали из-за стола по старшинству: сперва самые старшие, потом младшие, чтобы младшим не случилось умереть раньше родителей. Когда все домочадцы встали, каждый положил свою ложку на «дедову» миску, а большуха накрыла ее «дедовым» полотенцем, где черной нитью был вышит узор со все тем же названием «деды». И теперь на миску поглядывали с тревожным трепетом: обрядовое полотенце отделило край стола от мира живых, сделало маленьким кусочком мира мертвых. На белом полотне лежала темная тень Мариных владений, что за Огненной рекой.

– А разве им всем хватит, по ложечке-то? – беспокоился Муравец, маленький сынок Липени, в первый раз сознательно наблюдая это действо.

– И, так им сколько столов-то надо обойти! – объясняла ему бабка Лебедица. – У дедов-то внуков много, и не счесть, и везде им стол накрывают. Сперва один заглянет в избу: готов ли им стол? Если готов, то и других зовет, все заходят и за еду принимаются. А если не готов, то дальше идут. Но к кому деды не зайдут, тому весь год удачи не будет.

– А их увидеть можно? – Мальчик в робком любопытстве прятался в складках тяжелой черной бабкиной поневы и выглядывал одним глазком.

– Увидеть – нет, это только особые люди могут. А услышать можно. Если попросить кого, кто недавно умер, сказать: батюшка любезный, дай знать, здесь ли ты? И если вот так ложка стукнет, и дверь скрипнет, или лавка вдруг концом подвинется – стало быть, здесь батюшка. А видят дедов только особенные люди…

Младина молчала. Потом улыбнулась. Мальчик, боязливо выглядывающий из-за бабки, не видел, что те, кого он опасается, уже здесь. Заходя один за другим, они омывали руки в лохани, нарочно для них поставленной, и вытирались «дедовым» рушником, а потом проходили неслышным шагом к столу и садились: справа деды, слева бабки. Все они казались одинаковыми: различаются только те, кого ты успел застать на свете. Старики с окладистыми бородами, старухи в нарядных уборах чинно брали ложками из миски понемногу каши, киселя, блинов. Они казались светлее окружающей полутьмы, но если вглядишься в них, расплываются и тают сначала черты лица, потом вся фигура, и уже ничего нет… И Младина больше не удивлялась, что видит их. Если и есть тут «особенные люди», она знала, кто это.

И только одна женщина не расплылась облачком тумана под пристальным взглядом Младины. Даже удивительно, до чего ясно ее было видно, Младина различала каждую черточку, а женщина смотрела на нее не отсутствующим, как другие, а ясным и приветливым взором и даже улыбнулась, кивнула, встретив ее взгляд. Была она немолода, невысока ростом, и в ее лице Младине отчетливо виделось что-то очень знакомое. Похожа на кого-то из ныне живой родни?

Окончив есть, деды и бабки дружно встали, поклонились сперва матице, а потом Младине. Надо думать, знали, кто здесь их видит. Она вежливо и почтительно поклонилась в ответ.

– Ты чего это? – раздался рядом удивленный голос матери.

Младина опомнилась: хороша же она, с отрешенным лицом и застывшим взглядом кланяется пустому углу!

– И эта с ума спрыгнула! – вздохнула Муравица. – Совсем наши девки… того.

Та женщина, которую Младина видела наиболее ясно, ушла последней. И даже обернулась на пороге, будто хотела что-то сказать на прощание, но лишь улыбнулась еще раз и исчезла. А Младина вдруг с опозданием сообразила, почему лицо призрачной гостьи показалось ей знакомым. Оно очень напоминало ее собственные отражения в воде…

Возвращение Веснояры на всех произвело тяжелое впечатление. Лежень разослал отроков предупредить остальные роды о появлении поблизости бойников: эти ватаги часто перемещались и нельзя было предвидеть, где они всплывут. Старшие ходили хмурые, а девки переполошились: случай со старшей сестрой всем казался дурным знамением их собственной судьбы. Веснавка и сама была как потерянная: целыми днями сидела на одном месте, ни с кем не разговаривала и лишь временами принималась рыдать. Нить ее судьбы внезапно оборвалась, впереди была пустота. Да и старшие не знали, что теперь делать с ней. Если бы она была выдана замуж как положено, куплена за вено и отправлена с приданым, теперь ее надо было бы вернуть в мужний род: она принадлежала бы ему, и уже там ей подыскивали бы нового мужа. Но, выйдя замуж уводом, она была такой же собственностью старого рода, как овечка, заблудившаяся в лесу, а потом найденная и возвращенная. И теперь родители снова могли выдать ее замуж уже по своему выбору. Больше всех волновалась Домашка: а вдруг за Дремана теперь отдадут Веснавку, а она опять останется с увядшим веночком?

С Младиной Веснояра так и не помирилась: не сказала ей ни слова, а при виде младшей сестры отворачивалась. И Младина не настаивала: почему-то боялась, что, взглянув ей в глаза, Веснавка узнает волчицу, которая вытащила ее из городка и проводила до реки. И что тогда?

Но этим дело не кончилось. Всего на третий день пребывания Веснояры под родительским кровом в избу однажды ворвался брат Ярец и завопил:

– Веснавка! Приехали за тобой!

Все вскочили с мест и обернулись; Веснояра вздрогнула всем телом и поднялась.

– Кто… приехал? – осипшим после молчания и слез голосом выговорила она то, что подумали все.

– Да родичи твои! Могутичи! Едут мужики, голов десять, старичье все! Небось хотят тебя обратно.

– Ишь, разбежались! – после изумленного молчания досадливо отозвалась бабка Лебедица. – Может, вено везут? Гривны да обручья серебряные, шелка заморские, или корову гонят?

– Да нет вроде… – Ярец развел руками. – Коровы нету при них…

– А раз нету коровы, то и девки им не видать! – отрезала сердитая бабка.

К гостям она была настроена неприветливо: те уже нанесли оскорбление Заломичам, не прислав выкупа после увода Веснавки. А Заломичи и не собирались с ними родниться, так что те были кругом виноваты и теперь ни на что рассчитывать не могли.

Кто бы мог знать, что Могутичи едут сюда вовсе не ради молодой вдовы!

Могутичи явились к воротам святилища на Овсеневой горе и оттуда послали двоих мужиков в Залом-городок: приглашали на беседу. При этой новости всегда веселое лицо Путима омрачилось: беседа ожидалась неприятная, иначе гости пришли бы прямо сюда, а не искали встречи на земле богов.

– Как у них только совести хватает! – бормотал дед Лежень, повязывая нарядный пояс и расчесывая маленьким костяным гребешком бороду перед вступлением в святилище. – Березы межевые срубили, девку нашу увели! И не стыдно им нашим чурам в глаза смотреть!

– Если насчет девки договариваться, то не поздно ли? – бурчала Лебедица, помогая своему старику снарядиться. – Березки давно приувяли…

– Да у них небось «волки» всех перебили, баб уволокли, скотину угнали, припасы вынесли – им бы и девку вернуть, и приданое за нею попросить!

– Вот шишь им теперь, а не приданое!

У ворот святилища Лежень, Радом и Путим поздоровались с пришедшими. Это были не собственно Могутичи, которые насчитывали всего шесть семей детей и внуков деда Могута, отселившегося лет сорок назад, а Будиловичи – старший по отношению к ним род, из которого вышел Могута. Будиловичи жили поодаль и о разорении своего младшего рода узнали только наутро, когда к ним прибежали уцелевшие. Мужчины, способные сражаться, были истреблены «волками» более чем наполовину, и мало оставалось надежды, что род Могутичей оправится и поднимется. Скотина была угнана, многие запасы увезены, и Будиловичам теперь предстояло кормить уцелевших. И уж конечно, им незачем было сажать себе на шею бездетных вдов.

Заломичи прошли вперед и разожгли огонь в очаге. Побрызгали молоком на деревянных чуров, поднесли блинов и каши, приглашая присутствовать и помогать. Потом позвали гостей, и Будиловичи тоже поклонились чужим чурам.

– Что скажете, люди добрые? – обратился к ним Лежень, когда все расселись, чинно держа шапки на коленях.

– Беда у нас приключилась, – сдержанно начал старейшина, Добрила. – Напали на наш младший род «волки» лесные, много зла причинили.

Заломичи принялись сокрушенно качать головами, но общее их чувство было такое, что порубкой межевых берез Могутичи сами навлекли на себя гнев богов.

– Да уж мы знаем, – кивнул Лежень. – Воротилась моя внучка домой… та самая, что ваши у нас уводом увели и перед Леденичами ославили, которым она была в невесты обещана.

– Жен уводом брать – то исконный обычай наших дедов, таким не попрекают, – возразил Добрила.

– Это верно, водится такое у нас искони, – не мог не согласиться Лежень. – Но у добрых людей повелось выкуп за уведенную девку давать, чтобы обиды не было.

– Повелось, оно да. – С этим пришлось согласиться Добриле. – Только сомневались мы, будет ли нам счастье с той вашей девки…

– Вот как! – не сдержался Путим, обидевшись за старшую дочь. – Сомневались – нечего было брать, мы, чай, вам ее силком не навязывали! У нас на Сеже моя дочь первой невестой была, Лелей всегда ходила, и давно у нас Лели лучше нее не видали! Мы ее в хороший род сговорили, за старшего сына, жила бы она в чести да в радости, и роду своему бы честь и отраду принесла! А вы ее умыкнули, все наши уговоры порушили, перед людьми осрамили, и еще она вам нехороша!

В эти мгновение он был похож на гневного Перуна – рослый, могучий, с золотистой бородой, насупленными светлыми бровями-молниями и сердито блестящими голубыми глазами.

– Девка-то сама была хороша, ее попрекнуть нечем, – отозвался Добрила, шевеля бровями и подавляя досаду. – Да только в себе самой злосчастье она принесла, хоть и не она виновата!

– Друже Добриле, говори уже, к чему клонишь! – сурово вмешался Лежень. – Вижу я, что не с добром вы пришли, так говори, чего хотите. Обидели вас бойники, у нас-то вы чего ищете?

– Коли так, буду прямо говорить. Мы потому вам выкуп за умыкнутую девку не платили, что она с собой проклятье принесла. А наложила его сестра ее родная! – Добрила прямо воззрился на Путима, вонзая взгляд, будто нож. – Трое парней наших там было, когда они вашу девку увозили. И была там ее меньшая сестра. И так прямо сказала: не ходи с ним, не будет счастья, года в бабах не проживешь – овдовеешь. Желают, сказала, вилы головы человечьей, и Травень жертвой той будет. И вот – года не прошло, как явились из леса волки лютые и убили молодца нашего. И еще полтора десятка мужиков с ним заодно! Ваша девка зло на наш род навлекла. Младина, твоя, Путим, дочь.

Путим и Лежень переглянулись. Слова эти не были для них полной неожиданностью, поскольку от Веснояры они уже это самое слышали. И знали, что Младина не отрицает, она и правда сказала нечто подобное.

– И здесь, перед вашими чурами, мы ответа просим. – Добрила сурово и решительно взглянул на деревянные капы. – Ваша девка нас прокляла, и мы теперь мужиков убитыми потеряли, да раненые есть, да скотину порезали, да молодухи иные… урон понесли. И если вы нам ответа не дадите, мы всех сежан на общее вече созовем. А не захотят сежане отвечать – князю смолянскому пожалуемся, пусть он дело разберет и прикажет нам за это горе возместить.

Старейшины Заломичей застыли в изумлении. Только что они собирались спрашивать ответа с гостей, а те, оказывается, явились как обвинители! Но они действительно имели право как созвать вече, требуя возмещения за обиду и разорение, так и пожаловаться князю. Он, старший над всеми кривичскими родами, для того и обходил ежегодно свои земли.

Лежень и Путим смотрели друг на друга. Отрицать – побудить Будиловичей созвать народ и разбирать это сложное дело уже при всей сежанской, а то и смолянской старейшине. Ославят, а девок потом вообще никуда и никогда замуж не возьмут. Да и сыновьям невест не дадут, и сгинет род Заломичей, как сгинули злосчастные Глуховичи из-за Угляны…

– Ступай, Комля, позови баб. Большуху и Путимовых, – велел младшему родичу Лежень.

Гости не возразили и молча ожидали, пока приведут женщин. Вскоре вошли Лебедица, Бебреница, Веснояра и Младина; ожидая вестей, они все оделись и прибрались для выхода. Увидев бывших родичей, юная вдова вспыхнула и опустила глаза. Стоящая рядом мать ощущала, как она дрожит, и взяла за руку. Но тревожный взгляд Бебреницы не отрывался от Младины, свободная рука теребила край верхнего платка. По лицу женщины было видно, что в ней происходит жестокая внутренняя борьба.

Младина внешне оставалась спокойна, но внутри у нее все бурлило. Было чувство, что вот сейчас ей предстоит прыгать в ледяную прорубь, чтобы доказать какую-то свою правду. Она бы и прыгнула, да вот беда – она сама не знал, в чем же заключается эта самая правда. И никто в этой обчине не хотел этого знать сильнее, чем она!

Они вошли, поклонились капам и столпились возле Макоши, тревожно оглядывая мужчин. Заглядывать в обчину им приходилось часто, она была им знакома, как родной дом, но на судебных разбирательствах женщины не присутствовали, и все оробели.

– Ну, мать, что тебе об этом деле известно? – обратился Лежень к своей жене, старшей над женщинами рода.

– Что известно? – Лебедица развела руками и снова сложила их на животе, топорщившемся под поневой и навершником. – Веснавка говорит, что Младинка ей еще в Купалу скорое вдовство предрекала. – Веснояра твердо кивнула. – Не ходи, говорила, овдовеешь… Что, дескать, вилы хотят… человечью голову.

– А Младинка что говорит?

– Что отговорить сестру от побега хотела.

– Так говорили ей вилы, что хотят голову человечью?

– Да я не знаю, отец, уж прости! – скорее возмущенно, чем покаянно ответила бабка. – Мне вилы ничего не говорили! Вот она стоит, сам у нее и спроси!

Теперь даже те, кто смотрел на других, уставились на Младину. Она опустила веки, стараясь собраться с мыслями. Ее трясло, и казалось, душу сейчас вытряхнет из тела, чтобы она могла отправиться в свободный полет. Вот только куда?

– Я… – едва слышно выдохнула она. – Я сказала сестре, чтобы она вернулась домой, потому что не проживет женой Травеня и года. Я знала, что вилы разгневались на него и будут мстить, пока не возьмут кровью за кровь своих. Травень виноват, что весной вы, отцы наши, с Леденичами едва не рассорились. Это он срубил четыре межевые березы, вот они и не ведали, что угодья заняты.

– Врешь, девка! – крикнул Добрила, пристукнув в возмущении посохом об пол. – Откуда тебе знать?

Порубка межевых берез – очень серьезное преступление, одно из тех, на которые подают жалобы князьям. Он и сам не знал, грустить или радоваться, что внука больше нет в живых и его нельзя спросить. Ведь… что бы он ответил? Если виноват, то на род ляжет долгий позор.

Младина сглотнула. На глаза выступали слезы от отчаяния: она не могла допустить, чтобы ее посчитали лгуньей и тем возвели напраслину на всех Заломичей, но не имела сил выговорить, что… ей сказали об этом… сами вилы и духи погубленных межевых берез. А сослаться на Угляну: пошлют за ней, спросят… и выяснится, что волхвита такого ей не говорила.

– Это Угляна тебе сказала? – спросил Лежень.

– Что же она молчала, когда и мы, и Леденичи допытывались, кто знаки срубил? – воскликнул Радота. – Угляна эта…

– Вам не сказала, а ей сказала! – не выдержала Лебедица, всплеснув широкими натруженными ладонями. – Потому и сказала! Ты будто не знаешь, дед!

Бебреница скривилась и прижала обе руки ко рту, словно удерживая крик. В последние месяцы ей пришлось вспомнить о том, о чем она совсем забыла за шестнадцать лет…

– Хоть ты меня и не спрашиваешь, а я скажу, дед! – пылая решимостью, продолжала Лебедица и шагнула вперед, заслоняя широким телом невесток и внучек. – Если так все оставить, то и Леденичи наших девок не возьмут! Побоятся, что и к ним горе-злосчастье придет, как к этим пришло! – Она кивнула на Будиловичей. – А я моих девок в обиду не дам, коли не виноватые они. Не дадим наш род ославить, доброй славы предков лишить! Я и тогда не хотела, чтобы ее брали! Знали ведь все, что Углянка – порченая, что от нее добра роду не будет! И деверь Хотила знал, потому и ушел с ней от родительского гнезда подальше! И дети его знали, потому и отправили ее в лес, как Хотила помер! Там бы ей и жить с детьми ее, ежели добрым людям от них один вред! Да вы пожалели, ради Хотилиной памяти взяли ее! Все-таки своя кровь, свой корень! А оно вон как выплыло! И уж коли теперь нашим девкам всем злая слава грозит, я сама вот перед чурами скажу: не наша она, Младинка! Она – Углянина дочка, а мы ее вырастили только. Оттого и Углянка ей, родной крови, не как нам доверяется, оттого и вилы с ней говорят. Она – волхвита, навями да игрецами до рождения отмеченная, так что пусть…

Она повернулась к самой Младине, стоявшей будто пораженная молнией, и закончила уже не так резко:

– Ворочайся, девка, к родной матери своей. Твоей вины нет, что тебе порченая кровь досталась, но и нашу кровь мы портить не дадим. Вот так я скажу, а ты, дед, как хочешь сам решай! – с вызовом добавила она, обращаясь к Леженю.

Как будто после сказанного он еще мог решить как-то иначе, оставить все как было…

Младина села на край лавки, хотя старшие женщины стояли. Но никто не посчитал это невежливым: по ее белому как полотно лицу и остановившемуся взгляду все понимали, что девку просто не держат ноги. А Младина и не видела десятков устремленных на нее глаз: перед ней носились огненные пятна во тьме, в ушах шумело, дышать было так тяжело, будто на груди стояла вся Овсенева гора. Внутри нее стена жаркого огня упиралась в стену белесого льда. Она наконец получила ответы на все мучившие ее вопросы – и убедилась, что правильно боялась этих ответов! Она стремительно летела вниз, в черную пропасть, в подземные владения Кощной Невесты. Она – не дочь своих родителей, Путима и Беберницы! Она – дочь Угляны и…

– Деверь Хотила аж за полгода до того помер, жениных родин не дождался, – рассказывала где-то далеко, за тридевять земель от нее, бабка Лебедица не столь потрясенным, но все же удивленным Будиловичам, а заодно раскрывшей рот Веснавке, которая, как и все младшее поколение, знала об этом деле не больше самой Младины. – Как она родилась, отца уж полгода в живых не было. А Углянка что – одна в лесу, да с младенцем! Боялась, не выходит. Ее тогда нави да игрецы мучили, бывало, по три дня лежмя лежала, себя не помнила – где уж ей младенца выкармливать да выхаживать! Вот она и принесла нам. Возьмите, говорит, все-таки ваша кровь. Мы и взяли. Пусть, думаем, живет, все-таки Хотилы дочка, старейшины нашего прежнего.

Младина опустила веки, но мир стремительно поехал по кругу, и она поскорее открыла глаза, пока не рухнула с лавки. Хотила… Хотила – ее отец. Тот, кого она никогда не видела, но немало о нем слышала и считала старшим братом своего деда Леженя. А Путим, которого она считала отцом, выходит, ей двоюродный брат… Она с ним одного поколения, хоть и моложе на четверть века.

Она робко подняла глаза на отца… на Путима. По укоренившейся с детства привычке она еще надеялась, что батя, как всегда, поможет горю. Путим смотрел на нее с горестным сочувствием и любовью – для него ведь все это не было новостью, – но молчал. Даже слегка пожал плечами: дескать, куда от правды деваться?

И вдруг Младина ощутила облегчение. Она сбросила давно ее угнетавший груз сомнений и недоумения, самое страшное осталось позади. Теперь она знает, почему вилы удостоили ее своего доверия, а мертвые показываются на глаза. Ее мать – волхвита. И сколько бы она ни пыталась жить обычной человеческой жизнью, Навь не выпустит того, кто помечен ею от рождения. Даже сама Угляна, давшая ей пояс и поневу, обещавшая замужество и обычную жизнь, не могла на самом деле изменить судьбу своей дочери… Но если раньше она себя чувствовала как человек, которого неумолимое течение реки уносит от родного берега в неизвестность, то теперь из тумана выступил другой берег. Среди серой мглы появилась тропинка, которая вела между сумрачных деревьев к замшелому тыну с коровьими черепами на кольях. К лесной избушке Угляны…

А свою судьбу надо принимать. Отнимая одно, она дает другое. Если бороться с ее волей и тянуться за тем, что она от тебя отстраняет, ты и цели не достигнешь, и потеряешь те дары, которые она готова тебе вручить взамен отнятого.

– Так значит, я… пойду? – Младина встала на неверные ноги и покачнулась. Ясно было, что здесь ей больше делать нечего. – Пойду я… да?

Сейчас ей хотелось спрятаться от всех и попытаться как-то сложить в кучу обломки разбитого мира. Осознать заново, кто она есть такая.

– Ступай, – со вздохом позволила ей за всех Лебедица. – Да кланяйся ей там. Скажи, мы ее уважаем и зла не желаем, но коли так вышло, держать тебя в роду не можем больше. Да мы свое слово сдержали, выкормили тебя, вырастили, чему смогли, научили. Теперь пусть она дальше тебя учит ремеслу своему… Ты уже взрослая, помощница ей будешь.

«И наследница!» – мысленно закончила Младина.

Все, что было раньше, отодвинулось вдруг так далеко, что она уже и не могла разглядеть свою прошлую, привычную жизнь. От этого было пусто и очень легко. Наверное, так чувствует себя душа, сбросив груз смертного тела и теряя все радости и горести земной жизни.

И среди расступившейся толпы Младина пошла прочь из святилища. Бебреница сделала легкое движение, будто хотела ее удержать или хотя бы обнять на прощание – ведь целых шестнадцать лет она числила эту девочку среди своих родных детей, кормила когда-то своим молоком и сама почти забыла, что ей когда-то положили ее на руки, рожденную другой. Но осталась на месте. За выросшей девочкой пришли иные «родичи», обитатели Навьего мира. Ей больше не было места среди обычных людей.

***

Лес… кругом лес. Он обтекал ее, как вода, неохотно расступаясь, когда она делала шаг вперед, и снова смыкаясь за спиной. Младина давно сбилась с дороги и не знала, куда идет. Но ей было все равно. Она шла через свой новый мир, единственное, что осталось ей в жизни, она погрузилась в него с головой, отдавшись своей судьбе. Нави да игрецы отметили ее до рождения, как сказала Лебедица. Что им еще от нее нужно? «Ну, вот она я, – мысленно твердила Младина, сама не зная, к кому обращается. – Ешьте меня».

Лес предзимья, когда листья уже все облетели, но снег еще не лег, казался преддверием Мариного владения. Дух стылой дебри, влажной коры, палой листвы пропитал ее насквозь, казалось, навсегда вытравив запах дыма, хлеба, человеческого жилья. Остановившись и закрыв глаза, Младина пыталась и из души вытравить воспоминание о простой человеческой жизни, надеясь, что тогда пройдет эта мучительная боль разрыва.

Вспомнив Путима и Бебреницу, она принималась плакать, будто внезапно осиротела. Платок давно промок насквозь, и она вытирала нос клочками мягкого отсыревшего мха. Эти добрые люди живы, но они ей больше не родители. Младина ощущала такую же режущую боль, как если бы мать и отец разом утонули. Никто здесь не слышал ее, и она рыдала в голос, хрипло и надрывисто. Семья, род Заломичей – она потеряла их, всех людей, составлявших ее мир, как будто Залом-городок взял да и провалился сквозь землю! Ее мать – Угляна, эта странная неразговорчивая женщина. Когда-нибудь она привыкнет к этой мысли, но никогда не полюбит ее так, как Бебреницу, которая за все шестнадцать лет не дала Младине даже заподозрить, что она ей не родная дочь.

Конечно, она им и не совсем чужая. Путиму она двоюродная сестра, и связь общей крови, общих предков между ними сохранится. Но и только. Всего остального, что уже было так близко и все равно что лежало перед ней на блюде – свадьба, муж, дети – исчезло, растаяло, как пустая блажь. Она покинула родительский дом, но новым ее родом будут игрецы и нави.

И ведь они, нави, ее предупреждали! Когда она весной пришла глухой ночью в избушку Угляны – свой истинный родной дом, как оказалось! – его невидимые обитатели ничего от нее не скрыли. «Не для тебя все женские работы – не колосья ты будешь жать, а жизни человеческие подсекать острым серебряным серпом. И не та тебе сестра, что носит воду от реки, а та, что души младенческие достает из облачного колодца и в белый свет выпускает…»

Внезапно Младина обнаружила, что уже довольно давно стоит, опустив руки и застыв, будто березка. А, да. Она остановилась, потому что не знает, как пройти. Тропу она давно потеряла, и теперь перед ней целый завал из обрушенных бурей стволов. Она уже так устала пробираться без тропы, что просто не может решить, где его обходить – через вон те елочки, плотно сомкнувшие колючие плечи, или высокие кочки, между которыми вполне может быть вода. Ноги и так уже мокрые… но не все ли равно?

Темнеет. Проворная осенняя ночь придет уже совсем скоро. Ей не выбраться, она останется в глухой чаще навсегда, как вот этот сухой кустик черники, как вот эти рыжие кусочки сосновой коры. Лес поглотит ее… он всегда этого хотел.

Ощутив, как сильно устала, Младина села прямо там, где стояла. А потом почувствовала, как что-то легонько ткнулось сзади в шею под платком. Она вздрогнула от неожиданности и обернулась; щеки коснулось нечто холодное и влажное. Повеяло запахом зверя: рядом стояла уже знакомая белая волчица.

Теперь Младина не испугалась. Перед ней была она сама из того страшного сна. Спасая Веснавку от бойников, она сама и была этой белой желтоглазой волчицей. Или все это делала волчица, а ей только снилось? Она не знала, но уже не боялась ее.

– Ты пришла… – Младина подняла руку и погладила зверя по загривку.

Волчица лизнула ее в щеку, желая утешить. Тогда Младина обняла ее за шею, как собаку, и прижалась к ней головой. Было чувство, что этот странный зверь, невесть откуда появляющийся в трудные мгновения, – единственный ее друг на свете, единственное близкое существо.

Волчица потерлась головой о ее плечо, тихонько проскулила. Потом взяла зубами за рукав и несильно потянула. Вставай!

Младина вздохнула, поднялась на ноги и отряхнула подол. Волчица права. От судьбы не уйдешь, и нечего тут сидеть до самой ночи. Надо идти.

Выпустив ее рукав, волчица потрусила куда-то вправо. Оглянулась: иди же за мной! Младина покорно кивнула и двинулась следом.

Она не удивилась бы, если бы волчица привела ее к избушке лунной женщины. Но пришли они в конце концов, уже в густых сумерках, к Угляне. Когда впереди показалась знакомая изба, волчица остановилась и села: дескать, дальше иди сама.

– Спасибо, что проводила, – со вздохом поблагодарила Младина. – Без тебя я и к утру бы не дошла.

Волчица осталась сидеть, а Младина направилась к двери. Постучала. Стучать пришлось не один раз: видимо, Угляна в такую пору не ждала гостей.

– Кто там? – наконец раздалось изнутри.

– Это я, Младина, – отозвалась девушка.

Угляна открыла и воззрилась на нее в изумлении:

– Ты чего на ночь глядя прибрела? Случилось что?

– Случилось… – уныло ответила Младина.

– Ну, заходи.

Угляна пропустила ее в избу, и Младина села на лавку. Внутри было тепло, и она сразу ощутила, что не просто замерзла, а вся пропиталась лесным диким духом, до самых костей.

– Раздевайся, сейчас горячего налью, – пригласила Угляна. – Домой-то уж не пойдешь сегодня, ночь на дворе. Или есть хочешь? Каши дать?

Младина покачала головой, на опухшие глаза снова навернулись слезы. Домой она не пойдет – ни сегодня, ни завтра. Нет у нее больше другого дома.

– Я… к тебе… насовсем… – с трудом выговорила она, борясь с рыданием.

Да и что рассказывать? Угляна ведь сама все знает! Сама должна понять, что ее отданная дочь вернулась! Воротилась в родной дом, чтобы здесь остаться.

Она смотрела на Угляну и пыталась осознать, что это – ее мать. Найти в себе хоть каплю дочерней любви. И не могла – это по-прежнему была Угляна, волхвита. Живущая в лесу чужая и пугающая своей отстраненностью женщина.

И внешнего сходства между ними никакого. У волхвиты лицо какое-то костистое, с острыми чертами, с угольно-черными бровями. И выражение отрешенно-беспокойное. Еле-еле можно разглядеть остатки той красоты, за которую ее полюбил и Хотила, и Паморок, причина всех ее бед. И ростом она вон какая – длинная, худая. А у самой Младины рост ниже среднего, брови темные, но мягкие, пушистые русые волосы, нежный очерк лица… Никакого сходства. Наверное, в Хотилу она пошла…

О боги! Теперь ведь проклятые богами Глуховичи – ее материнский род. И она должна уйти в лес, чтобы то же проклятье не пало на Заломичей. И вспомнив их, среди которых выросла, Младина почувствовала, что ради них готова на все. Даже жить в лесу.

– Как это – насовсем? – Угляна так искренне удивилась, что Младина снова растерялась. Уж кто-то, а волхвита должна понимать, почему эта девушка пришла к ней! – Тебя что, из дому выгнали? Или сама, сохрани чуры, убежала?

– Но ведь я… – Младина не могла сообразить, с какого места начинать рассказывать. – Бабка сказала… что я не их… что я твоя дочь!

И выговорить эти слова вслух ей было так жутко, будто этим она окончательно разбивает свой прежний мир.

Угляна, хлопотавшая у очага, где разводила огонь, чтобы подогреть горшочек, повернулась к ней и застыла, опустив руки. Потом села напротив, не сводя с Младины черных в полутьме глаз.

– Твоя бабка… так сказала? – переспросила она через какое-то время.

Собравшись с духом, Младина изложила всю повесть – начиная от возвращения Веснавки. События ночи, когда она бегала в образе белой волчицы, она пока опустила. Возможно, она потом расскажет об этом… своей матери, от которой и унаследовала эти способности. Но сейчас это не так уж важно.

– И вот теперь Могутичи думают, что я прокляла Травеня, а стало быть, навела на них лесных «волков». Дескать, я прислала бойников, чтобы они взяли жертву за вил, за кровь межевых берез! Грозили собрать сежанское вече, нажаловаться князю смолянскому! А если они это сделают, то наших невест ни Леденичи не возьмут, ни другой кто не возьмет – все будут бояться, что мои сестры все испорченные, дурной глаз имеют! И тогда бабка сказала, что я не их дочь. Что я – твоя. А раз так, что нечего мне у них делать. Она сама меня к тебе послала. Велела кланяться и передать: они-де тебя чтят и худого не желают, а меня выкормили, вырастили, теперь я должна у тебя жить, тебе помогать и твоему ремеслу учиться. И правда – куда мне идти? Уже давно, с Ладиного дня, со мной что-то такое делается… вилы со мной говорят, я вижу мертвых, я вижу… – Младина вспомнила смутно сияющий образ лунной женщины. – Я не знаю! – в отчаянии крикнула она, стараясь отделаться от образа серебряного серпа, который колол ей глаза своим острым неумолимым блеском. – Что-то есть во мне, что толкает меня сюда и не дает жить как все люди! Я сама не понимаю, как заглядываю в Навь и почему вилы говорят со мной! Я не хочу, я не выбирала этого, но что я могу сделать, как избавиться от этого?

– А ничего, – с житейской простотой отозвалась Угляна. Горячность Младины ее не задела: она давно уже все это обдумала на примере собственной судьбы и смирилась с бессилием человеческой воли перед волей судьбы. Она могла дать девушке готовый ответ, выстраданный долгими годами. – Здесь не ты выбираешь, а тебя выбирают. И никто не спрашивает, хочешь ты, нет ли… Иной всю жизнь бьется, пытается хоть каплю из того родника черпнуть, да не слышат его боги, не откликаются духи. А иной хоть под лавку забейся – выбрал тебя чур, так найдет и себе служить заставит. Это просто есть в таких, как мы, и никто, кроме самих чуров, не знает, почему и зачем нам дано это. Мы – глаза и руки чуров в земном мире. А иные – самих богов. Тебе и вовсе деваться некуда – среди дедов твоих и бабок уж больно много волхвов было…

– Ты о чем? – пробормотала оторопевшая Младина. Угляна говорила что-то совсем непонятное и жуткое. – Где это – много волхвов? У Глуховичей?

– Я не знаю. Ты сама скоро узнаешь. Поболее моего.

Угляна посмотрела на девушку, помолчала. В ее лице не было ни капли радости матери, к которой вернулась дочь. Неужели все эти шестнадцать лет она не тосковала, не жаждала вновь обрести свое дитя?

– Твоя бабка так и сказала: что ты – моя дочь?

– Ну да! Что ты принесла меня через полгода после смерти мужа, новорожденную, потому что не могла у себя держать, боялась не вырастить, и сказала, дескать, ваша кровь, возьмите, воспитайте. Они и взяли.

– Я этого не говорила, – медленно начала Угляна, будто прислушивалась, ожидая откуда-то подсказки. – Я просто сказала: вот, выкормите, воспитайте. Про родную кровь они сами потом придумали, потому что решили, будто ты дочь моя и Хотилы. Оно и понятно: где бы я в лесу глухом младенца взяла? Только если родила. Если не вилы подкинули…

– А на самом деле… – прошептала Младина, снова холодея от предчувствия, что все еще хуже.

– Моя дочь умерла тогда же, когда и муж. Твоя бабка перепутала, уж больно давно дело было, да и жили мы от них далеко. Моя дочь родилась, еще пока Хотила был жив. А умерла от той же хвори, что и он. А тебя принесли полгода спустя.

– Принесли?

– Волчья Мать принесла. Ты была почти новорожденной. Но у тебя уже было имя. Не знаю, она ли твоя мать… может, и она. Но не я. Она оставила тебя мне и велела найти хороший дом. Сильный род с честными предками. Почему, зачем – я ничего не ведаю.

Волчья Мать… Младина уже знала, что это женщина, но вспомнилась ей та белая волчица, что привела ее сюда. И слово «принесла» она поняла в смысле «родила»; в воображении встал розовый человеческий младенец в волчье норе среди копошащихся щенят.

– Я сказала Заломичам твое имя – Младина. Они тебе его и оставили, а могли бы по-своему назвать. Я бы тогда и не знала, которая из их девок – ты.

– Я знаю, почему такое имя… – прошептала Младина. Способность к удивлению и потрясению ее уже покинула, а в то, что Угляна ей вовсе не мать, она поверила быстрее. – Я, когда к тебе сюда шла весной, встретила в поле женщину… Она была как белая лебедь! И она сказал, что проклятие на моей матери лежало и на меня должно было перейти, а еще что вещая вила, дева будущего, – сестра моя и потому защищать будет. Я тогда еще все дивилась: как вещая вила может быть мне сестрой? Какие у вещих вил родичи?

– Мать Волков мне ничего о роде твоем не сказала.

– Так выходит, она одна и знает, чья же я?

– Выходит, так.

– А ты знаешь, где ее найти?

Угляна ответила не сразу, потом все же кивнула:

– Найдем, коли понадобится. Но… ты сперва подумай как следует. Мне Мать Волков не говорила, что ты должна, как вырастешь, ее искать. А тебе та белая лебедь не сказала ничего такого?

Младина покачала головой.

– Вот видишь? Понадобишься – она сама тебя найдет. – Угляна развела руками. – Ну, что ж, оставайся. Не выгоню же. Может, и правда станешь мне дочкой, я тебе все мои премудрости передам.

Но Младина видела, что Угляна не испытывает радости от мысли обзавестись дочкой и предлагает ей это не из желания иметь хоть какую родню рядом, а просто потому, что не может оставить без поддержки девушку, которую ей поручила сама Волчья Мать.

– Спасибо, что не гонишь. – Младина встала и поклонилась. – Все равно мне идти некуда. Буду тебе дочкой…

– А там, глядишь, она еще вспомнит по тебя, – вслух окончила Угляна то, о чем Младина лишь робко подумала.

– И осталась я без жениха… – в тоске пробормотала Младина, приподняв кончик пояса.

Как она радовалась, когда Угляна повязала ей этот пояс, дававший звание невесты! Теперь понятно, почему он совсем не такой, как у прочих заломовских девок!

– Вот этот пояс при тебе и был, – кивнула Угляна, проследив за движением ее руки. – Как она принесла тебя, ты была в пеленках, в волчьей шкурке, а поясом сплошь обмотана.

Младина широко раскрыла глаза и невольно так вцепилась в конец пояса обеими руками, будто боялась, что он сейчас вырвется и ускользнет, вильнув бахромчатым хвостиком. Так этот пояс – ее настоящего рода! Не Заломичей и не Глуховичей, а дар настоящей родной матери! Никому не ведомой матери…

Она вглядывалась в уже знакомый красно-синий узор, будто пыталась разглядеть там все то, что так сильно хотела знать. И стало чуть легче – все же появилась хоть какая-то связь с настоящим родом, с истинными предками… с истинной собой. Пояс казался залогом того, что настоящая мать когда-нибудь за ней вернется – ведь значит, она, даже отдавая дочь в чужие люди, не собиралась отказываться от нее совсем, стремилась сохранить за девочкой право родства.

– А жених… Ты ведь говорила тогда, что тебе сама Марена обещала жениха?

Младина посмотрела на берестяную коробочку на поясе, открыла ее, опустила внутрь пальцы. Кожу пощекотало – соколиное перо по-прежнему лежало там. И ведь… у нее же было два жениха! Данемил, о котором знали все, и Хорт, о котором знала только она и считала сновиденьем. Данемила она потеряла. Но не значит ли это, что судьба предназначила ее другому – Хорту?

И от этой мысли ей вдруг сделалось так отрадно, словно свежим ветром повеялов душу. А все прошедшее стало казаться не такой уж высокой платой за счастье обрести свою истинную судьбу.

Глава 5

Лечь Младине в эту ночь удалось не сразу: Угляна не имела обыкновения оставлять гостей ночевать, поэтому место, где спать, у нее было только одно. Вдвоем они долго разгребали всякий хлам на скамье, где Угляна потом ей постелила. У Младины собой не было ничего, только гребешок на поясе; Угляна бормотала, что Младине надо будет на днях сходить в Залом-городок, чтобы отец – так она все еще называла Путима – привез ей все «приданое». Младина не возражала, но всей душой надеялась, что отец… то есть Путим, догадается это сделать и сам. Навещать сейчас прежнее гнездо казалось слишком тяжелым испытанием. Как она взглянет на избы, на прежде родных людей, зная, что непоправимо от них оторвана? Даже ссоры с Веснавкой казались теперь пустячными, смешными. Всякая девушка отрывается от родного корня, когда выходит замуж, но взамен она обретает новый род, в котором и сама укореняется со временем, рожая детей. А она, Младина, что получила взамен? Навей да игрецов… Все девы переходят реку и обретают другой берег, а ее унесло на льдине – куда? На тот свет, куда стремятся все земные реки…

Наступающей ночи она тоже ждала с тоской, думая, что заснуть не сможет. Угляна тоже это понимала и потому напоила ее отваром сон-травы. И то ли сон-трава помогла, то ли усталость, которой Младина за своими тревогами сама не осознавала, но она помнила только, как опускала голову на свою свернутую поневу, служившую подушкой, и укрывалась свиткой. А дальше… Дальше началось что-то совсем другое.

…Она стояла в глухой темноте перед какой-то дверью и знала, что ей нужно войти. Было чувство отрады, удовлетворения, будто она одолела долгий путь и наконец достигла цели. Младина тихонько потянула за изогнутый сук и отворила дверь. Внутри было почти темно – стояла ночь, – но впереди горел огонек. Изба была просторная, хоть круги води, и в ней угадывалось присутствие множества людей. За занавеской кто-то похрапывал, сопели спящие на полатях и лавках. Но она знала, куда ей идти, и ее толкало вперед нетерпеливое чувство радостного ожидания.

Младина переступила порог, с легким скрипом закрыла за собой дверь и шагнула в избу. Тихонько простонали половицы, от ветерка ее движения огненная бабочка впереди взмахнула крылышками, будто норовила улететь. В ее слабом свете был виден длинный стол, покрытый красивой вышитой скатертью. Что-то заблестело, Младина присмотрелась: скатерть по краю была обшита красным шелком с золотой нитью. Да и сам огонек горел не на конце лучины, а в красивом светильнике из бронзы. В изумлении она огляделась и поразилась еще больше. Глаза привыкли к тьме, и она теперь видела, что попала в сказочно богатый дом. У стен стояли резные лари, один на другом, покрытые ткаными покрышками; блюда, миски, кринки на столе были из серебра, с чеканными крылатыми зверями, из ярко расписанной глины. У Заломичей было одно такое блюдо из греческой земли, так его ставили на стол только по самым большим празднествам. А здесь их был десяток! На краю стола виднелось еще одно блюдо из узорного серебра, покрытое «дедовым» полотенцем, со множеством разбросанных вокруг ложек. Да здесь сегодня празднуются Осенние Деды, сообразила Младина. Она огляделась, но никого из призрачных гостей не увидела. Ложки разбросаны – значит, предки хозяев уже поели и ушли.

Но она пришла сюда не любоваться чужим богатством. Неслышно ступая, Младина миновала стол и приблизилась к одной из лавок. Здесь спал рослый, широкоплечий парень в белой сорочке, по грудь укрытый одеялом. Он лежал на спине, закинув руку за голову, и Младина ясно видела его лицо. То самое лицо, которое уже однажды встречалось ей – во сне, как думалось, чудной купальской ночью. Длинные волосы разметались по подушке, будто лучи вокруг солнца. В свете огня они чуть-чуть отливали золотом.

Младина застыла, глядя на него. Она не думала, сон это или нет, она просто наслаждалась ощущением того, что он, Хорт, снова рядом. Он есть, он существует, и она снова нашла к нему дорогу, сама не зная как. И все в ее порушенном мире встало на свои места. Она была рядом с ним, а значит, на месте. Мир обрел устойчивость и смысл, душу заполнил блаженный покой, о котором она почти уже забыла за эти долгие месяцы.

Она тихонько села на край лежанки, почти не дыша, но ожидая, что сейчас он почувствует ее присутствие и проснется. Прикоснувшись к одеялу, она мельком отметила, что оно сшито из волчьих шкур. Младина молча ждала, желая, чтобы он открыл глаза и увидел ее, но не зная, что она ему скажет. Но почему же он спит? Она коснулась его груди, погладила по щеке. Он глубоко вздохнул во сне, даже, кажется, улыбнулся… Или это тень от огонька так играет? Младина склонилась ближе, пытаясь понять, мерещится ли ей эта улыбка, сама улыбнулась от радости при виде того, как он хорош собой. Он лучше всех на свете, ее удивительный жених, подаренный лунной женщиной…

Сердце щемило, просились слезы – от радости и неразрывно с ней связанной грусти, будто она знала, что ее желание счастья никогда не будет утолено. Сейчас Младина не помнила в точности, какие беды с ней приключились, но видела в этом парне единственного близкого человека, единственного, кто связан с ней навеки и благодаря кому она не одинока. И эта тоска одиночества вдруг с такой силой навалилась на сердце, что обжигающе горячие слезы полились из глаз. Младина склонилась над лежащим, дрожащими губами поцеловала его, будто ловя свою судьбу. И тут же он вздрогнул, повернул голову, схватил ее руку, лежавшую у него на груди, другой рукой смахнул с щеки упавшие на нее горячие капли.

– Кто здесь… Это ты! – Мгновенно он узнал ее и сел на лежанке, не выпуская руки Младины.

Она и испугалась, и обрадовалась; засмеялась над своим испугом, свободной рукой вытирая слезы.

– Это я… – шепнула она. – Сокол ты мой ясный… Как же я хотела с тобой увидеться…

– Но ты… – Хорт в недоумении оглядел почти темную избу, где лишь слегка мерцало золото шитья на скатерти и бронза светильника. Он вспомнил, что сегодня за ночь, и это приводило на ум единственное объяснение, как его невеста попала сюда сейчас. – Постой! – Он подался к Младине и крепче сжал ее руку, тревожно вглядываясь в лицо. – Ты… живая?

– Конечно! – Она даже удивилась.

– Ведь сегодня – Деды Осенние! А мне мой дед рассказывал, у него был старший брат, так у того невеста померла и потом сорок дней приходила по ночам и рядом ложилась. А через сорок дней и сам брат помер! Ты что… пришла за мной?

Он не так чтобы испугался этого предположения. Скорее в нем ощущалось оживление от того, что невеста все же пришла – как ни есть.

– Да нет же, я живая! – Младина беспокойно засмеялась. – Разве покойники такие? Не видел ты разве покойников?

– Ходячих – нет, – озадаченно ответил Хорт, и Младина поняла, что ему-то ничего необычного видеть не приходится. – Но как ты… откуда? Я тогда искал тебя, чуть не до полудня бегал, а тебя как в туман унесло, так и все! Дед говорит, не знает ничего, говорит, русалка тебя, милок, заморочила. Дескать, с родичами невесты уговор через семь лет приезжать – вот сравняется семь лет, и поедем.

– Но когда сравняется? – чуть не в голос закричала Младина. Когда же настанет тот срок и они встретятся наяву?

– Да в будущий Ладин день! – Хорт даже удивился, что она забыла этот столь важный для них обоих срок. – Дед уж послов собрал, снарядил, как снег ляжет, они и поедут. Я сам с ними хотел, да он сказал, не положено так, жених должен дома сидеть и ждать, пока невесту к нему привезут. Уже дни считаю, не дождусь, когда же будешь ты со мной, лебедь ты моя белая, краса ненаглядная… А ты уже здесь…

Хорт нежно провел пальцами по ее щеке, где сохли слезы, и видно было, что он сам не понимает, сон это или явь. Его долгожданная невеста была и рядом, и очень далеко.

– Как я жду тебя! – вложив всю душу в эти слова, воскликнула Младина, и ей показалось вдруг, что сама ее душа стала неизмеримо больше, шире, сильнее и глубже, чем когда-либо. – Сама не знаю, где я сейчас, что со мной, что ждет меня. Только и ведаю: тебя одного я люблю и жду, сокол мой ясный. Без тебя я как Леля в подземелье Кощеевом, ни в чем мне нет радости. Но я жду тебя и буду ждать, сколько ни понадобится. Только ты приезжай скорее… – всхлипнула она и припала к нему, обхватив за шею. – Приезжай!

– Уже скоро, лелюшка моя! – обняв ее, шептал Хорт ей в ухо и целовал в шею. – Я и сам жду не дождусь, когда уже мы с тобою вместе будем. Немного осталось. И никогда мы больше не разлучимся, до самой смерти. Я где угодно тебя найду, хоть в лесу, хоть в подземелье у Кощея. Ты только жди меня.

Он сжал ее лицо в ладонях и поцеловал; Младина сквозь слезы отвечала на его поцелуи, и сердце ее разрывалось от сознания того, что еще не скоро они будут вместе. И в то же время она была счастлива, как никогда в жизни.

***

Она проснулась от собственного всхлипа. По лицу текли слезы и мочили толстую ткань поневы под головой; она лежала в темноте незнакомого дома, пропахшего сушеными травами. И сразу вспомнилось все: ужасные новости, изгнание, одиночество… Она не дочь Путима из Заломичей, но и Угляне она не дочь, хоть и нашла приют в ее избушке. Однако счастье, пережитое во сне, еще не совсем ее покинуло, оно еще ощущалось в теле, растворенное в крови, и помогало пережить все остальное. Младина закрыла глаза, пытаясь не упустить его последних теплых капель, прежде чем вокруг вновь сомкнется мир холода и одиночества.

Потом она села, рукавами вытерла лицо, убрала намокшие в слезах пряди волос. Ей снилось, будто она опять встретила своего жениха, Хорта, была у него в доме – в том самом доме, куда он хочет ее привести. Но где этот дом? Этого она даже вообразить не могла и сейчас готова была дать себе затрещину от досады. Ну почему не спросила? Почему не догадалась, вместо того чтобы проливать слезы, задать ему простой вопрос: где ты живешь? Какого ты рода? Кто этот загадочный дед, о котором Хорт упоминал еще в Купалу и который устраивает женитьбу внука? Почему, кстати, не отец с матерью – уж не сирота ли ее загадочный сокол?

Но поздно задавать эти вопросы, отвечать на них теперь некому. Осталось только вздохнуть и снова лечь, стараясь вспомнить весь сон до малейшей мелочи. И даже теперь, в воспоминании, по всему телу разливалось блаженство от мысли, что она была рядом с ним, была в его доме… Сам воздух в этом доме казался особенно теплым, сладким, живительным. Она уже любила этот дом, готова была отдать все силы в работу для него. И Хорт обещал, что совсем скоро за ней пришлет и увезет туда…

А почему он тоже не спросил, где она живет? Знает ли он это? Уж наверное, да, коли его дед снарядил целое посольство и ждет только санного пути. Не по ниточке же из волшебного клубочка это посольство собирается ехать!

И почему она сама ему ничего важного не сказала? Там казалось, что все это неважно. Что он и без объяснений ее найдет. Или что они могут встретиться только в одном-единственном месте. Как бы она хотела знать, что это за место!

Понимая, что больше не заснет, Младина встала, зажгла лучину, растопила печку, принялась варить кашу. Нашла веник, стала мести избу. Когда Угляна поднялась, у нее уже все было готово и ложка горячей каши лежала в маленьком горшочке, стоявшем на камнях очага – угощение для прежних жильцов этой избушки, переселившихся под золу.

– Ишь ты! – одобрительно усмехнулась волхвита. – Хозяйничаешь, будто снова пришла невестин пояс зарабатывать!

Младина опомнилась: и правда, она в задумчивости исполнила все те работы, которые делают здесь девушки, желающие перейти во взрослые невесты. И не знала, заплакать или засмеяться: да хоть сорок горшков каши она тут свари, в обычные невесты ей пути нет.

После еды Угляна вручила ей короб и отправила знакомой тропой к дубу, возле которого окрестные роды оставляли подношения для ведуньи. Направляясь к хорошо знакомому месту, но уже с противоположной стороны, Младина качала головой. Кто бы мог подумать – вот она уже не носит подношения Тому Свету, а забирает их, приходя со стороны Того Света! Казалось бы, малость, а как ясно в ней видно, до чего сильно изменилась ее жизнь. От опушки к дубу вела широкая тропа, хорошо натоптанная сотнями ног, а вот от дуба в глубину чащи, где пряталась избушка волхвиты, стежка тянулась тоненькая – по ней уже многие десятки лет ходил в каждом поколении только один человек. И это тоже хорошо показывало разницу между тем и этим светом.

На воздухе было хорошо. Недавно прошел дождь, небо было так плотно затянуто осенними тучами, что казалось, лишь только светает. С черных ветвей капало, гниющие листья лежали под ногами мокрыми остро пахнущими грудами. Было свежо, Младина даже зябла, но назад в избушку – не скоро она еще привыкнет называть ее своим домом! – не хотелось. На воле сердечная тяжесть уменьшилась, горечь отпустила, снова стало легко дышать, словно тоску, как лужу, прихватило ледком. Она утратила родителей и весь род, утратила ясное, понятное будущее. Но зато к ней вернулся Хорт. Не может такого быть, чтобы она дважды видела во сне одного и того же человека и это было лишь пустое мечтанье! Теперь она точно знала: Хорт – ее суженый. А значит, судьба сведет их вместе, хоть на этом свете, хоть на том. Как того брата его деда, за которым сорок дней приходила мертвая невеста, пока не увела за собой совсем – туда, в Сварожьи сады, где они справят свадьбу и будут жить в чести да в радости, пока не возродятся вновь в своих семьях.

И теперь, при свете хмурого дня, Младина видела Хорта так ясно, что казалось, он где-то совсем рядом. Постоянно хотелось оглянуться, и она оглядывалась, будто он в любое мгновение мог оказаться за плечом. Устав искать его среди деревьев, она подняла глаза к небу. Да, вот оно. Он там. Она ничего не видела за плотной серой пеленой, но чувствовала, что он, ее любовь и доля, где-то там. Он ищет ее с той стороны облаков, но не может увидеть здесь, внизу.

И тогда она поднесла ладони ко рту и закричала изо всех сил, обращаясь к небу:

– Я зде-е-есь!

Эхо ответило ей из леса. Она замерла, уцепилась за мокрую кору тонкой осинки, закрыла глаза, чтобы легче было слушать. И любовное тепло потекло по жилам, будто в ответ на призыв кто-то подошел и обнял ее. Младина крепче прижалась к осине, всем существом стараясь уловить, увидеть, понять того, чье присутствие ощущала так ясно. В этом теплом объятии было все: и грусть близкой разлуки, и обещание новой встречи. Она, Младина, росла из темных звездных глубин под ногами и тянулась, вливалась в какую-то горячую мощь, растворялась в ней, в свою очередь делясь своей силой.

…Он, ее возлюбленный, уже не так молод, как весной, когда его дыхание наполняло ее светом и жизнью. Он проделал много трудной работы и утомлен. Но не стал менее прекрасен; к поре осенней зрелости он окреп, возмужал, и снежные нити седины лишь подчеркивают ярость пламени его волос. В нем – вся мощь вселенной, но теперь уже собственная зрелость клонит его во тьму, чтобы отдохнуть и обновиться. И этот океан тьмы раскинулся внутри нее, Младины. Тьма любовно распахивала объятия ему навстречу, готовая принять, охладить жар, дать отдых после долгой животворящей работы. В этом их взаимном стремлении проявляется сам Лад Всемирья, и Младина чувствовала себя полноправной и необходимой половиной его. Темной невестой пламенеющего жениха. И ее заботливые руки стелили ему постель из темных туч, взбивали пуховики облаков, это ее голос баюкал его, чтобы к весне он вновь набрался сил для своей вечной работы. Теперь ему пришло время отдыхать, а ей – трудиться. Для того она и входит в земной мир юной, полной сил, прекрасной девой на черных лебединых крыльях, готовой смести все отжившее и освободить место для нового, свежего…

Черная бездна распахнулась в сознании и поглотила Младину. Она сползла по стволу и села на мокрую листву, то ли сне, то ли в забытьи. Белая волчица вышла из-за кустов и примостилась рядом, прижавшись к девушке и согревая своим теплом.

***

Постепенно Младина привыкла, обжилась в своем новом доме. Все хозяйство Угляны во дворе, обнесенном высоким тыном от лесного зверья, состояло из избы с пристроенным к ней небольшим хлевом, бани и погребка. В хлеву столи четыре козы, между ними копошился десяток кур. Младине досталось ухаживать за скотиной: кормить, убирать навоз, собирать яйца, дважды в день доить коз. В свободное время она молола муку: дома ей нечасто приходилось это делать, но тут иных работников не имелось. Поэтому она подолгу простаивала над бочонком, внутрь которого были опущены два каменных жернова: насыпав ржи в отверстие верхнего жернова, она вращала его, держась за вставленную палку, потом собирала муку первого грубого помола и перемалывала снова – и так по пять-восемь раз. Просеивала, снова молола отруби. Угляна варила похлебку из муки, лука, добавляла яйцо, один раз пекла хлеб – теперь его требовалось вдвое больше. Вечером топили печку, чтобы нагреть избу перед ночью, а когда топка заканчивалась и дым уходил, Угляна садилась перед лучиной и принималась рассказывать про свойства разных трав.

– Вот сон-трава, – говорила она, показывая туес с сушеной травой, которой недавно поила Младину. – Всем травам земля – мать, а ей – мачеха, потому прежде всех, еще чуть ли не по снегу ее из дому выгоняет. Цветет она в березень и в травень, берут ее ранним утром, по росе, да в холодную воду кладут, и чтоб лежала там до полнолуния. Как увидишь, что она в воде листиками шевелит, будто ручонкой машет, значит, готова. Клади ее тогда в изголовье, и вещий сон увидишь – хороша ли будет жизнь. Если явится во сне девка красная или добрый молодец – значит, счастлива твоя доля. А если старуха старая, да косматая, да горбатая, значит, недоля на пути встала. Коли к кому сон не идет, неугомон всю ночь с боку на бок вертит, для того надо сон-траву собирать в конце травеня-месяца, как роса сойдет, но до полудня. Голой рукой ее брать нельзя – волдыри пойдут. Как высохнет – тогда уже можно, ничего. Еще говорят, сам Велес Ладу в лесную глушь заманивает, всякие цветы ей под ноги расстилает, она и идет все дальше в чащу. А он потом выскакивает, хватает ее, в тучу заворачивает и под землю уносит. И только сон-трава из-под земли пробивается над спящей Ладой, такой же синевы, как глаза ее…

Младина слушала и не просто видела все это перед собой: она так ясно ощущала живую связь всего сущего в мире, будто скромный лесной цветок, воедино слитый с богиней-матерью, прорастал через само ее, Младины, сердце.

Через несколько дней в избушку пожаловали гости. Белыми от муки руками Младина открыла на стук, замирая от тревожных и радостных предчувствий. Теперь она постоянно ждала вестей, будто невеста, за которой, как точно известно, уже выехали сваты.

И все же вздрогнула, увидев тех, кто стоял за порогом. Сперва ей бросилась в глаза золотистая борода Путима и его голубые очи, веселые, как обычно, и лишь немного смущенные; потом Бебреница схватила ее в объятия, прижала к груди и зарыдала над ней в голос. А Младина необычайно смутилась при виде них – своих родителей, которых она так и не отвыкла так называть. Увидеть их после всего было и отрадно, и больно. Уж лучше бы ей не встречать их больше, так она поскорее привыкнет к своей новой жизни.

– Разъяснилось все! – воскликнул Путим, поверх жениных рук тоже обнимая Младину. – Ты ни в чем не виновата!

От его слов Младина сильно вздрогнула. Разъяснилось? После рассказа Угляны она уже знала, что возврат к прошлому невозможен, так что здесь могло разъясниться? Но может, пока она сидит в лесу, ее настоящие родичи уже приехали за ней в Залом-городок? Или даже… явились те загадочные сваты от Хортова деда?

Вспыхнув от этой мысли, она с усилием оторвала голову от плеча Бебреницы, к которому та ее прижимала, и впилась глазами в Путима.

– Мать, хватит голосить! – Тот сам оторвал жену от Младины. – Позволит хозяйка войти?

– Заходите, не студите избу! – закричала изнутри Угляна.

Младина попятилась внутрь, вслед за ней Путим ввел жену, и все наконец уселись. Бебреница пыталась рассказывать, но ее речь, прерываемая слезами волнения, была довольно бессвязна, так что суть дела прояснил в конце концов Путим. Оказалось, что Крючиха, которая еще гостила в Залом-городке в то утро, когда воротилась Веснояра, уехала вовсе не к себе домой. С тремя внуками она отправилась прямиком к Могутичам. Чуры во сне велели ей туда ехать, как она потом объясняла. А там она явилась к местной старухе-Маре и попросила показать ей тела убитых в ночной схватке «волков». Их еще не успели сжечь и только сбросили в овраг – первым делом Будиловичи стремились дать достойное погребение собственным погибшим. И среди этих окровавленных тел Крючиха нашла своего младшего родича Вышезара, Красинегова сына.

– Мы ведь знали, что Вышенька к «отреченным волкам» убеждал, – рассказывал Путим, и Угляна кивнула: она это знала точно. – Он-то и навел их на Могутичей: видать, хотел Веснавку заполучить и Травеню отомстить за кражу невесты. Оттого все и вышло. Уж теперь не разобрать, сам ли он Травеня прикончил, или другой кто зарубил, да только и сам Вышенька рогатиной в спину получил и Веснавки не дождался. Выходит, не на нас, а на Леденичей им теперь жаловаться. А тебя винить больше не в чем. Возвращайся домой, свадьба же скоро!

Но упоминание о свадьбе Младина поначалу пропустила мимо ушей. Услышав о мертвом теле Вышени, она невольно прикрыла рот рукой: не от испуга, как можно было подумать, а от глупого опасения, что люди увидят его кровь на губах волчицы… Уж не его ли она загрызла, когда он тащил Веснавку из дома мужа? Могла тогда и не узнать: в темноте, под личиной, да и разум ее звериный не хранил тогда человеческой памяти.

Но нет. Слава чурам, Вышеня погиб от удара рогатиной в спину. Значит, пал от руки кого-то из Могутичей, а Веснавку она отбила у его лесных побратимов. И все же она опустила взгляд, боясь, что родичи увидят в ее глазах отражение той жуткой ночи.

А Путим радостно улыбался ей, сам счастливый, что все уладилось, и на миг Младина дрогнула. Вернуться домой… Ну и пусть она теперь знает, что Заломичам не дочь. Они, кстати, этого не ведают и считают ее отпрыском Хотилы, своей кровью. Снова стать дочерью рода, а потом женой Данемила…

И вот эта мысль прогнала соблазн сказать «да». Снова стать «отдашной девкой» Заломичей означало уже на днях выйти за Данемила. Но как же она может, ведь ее жених – Хорт. И уже вот-вот от него за ней приедут. Теперь она знает – это ее судьба, а не купальский сон. Хотя больше не знает ничего.

– Хочешь домой вернуться? – насмешливо спросила Угляна, подняв брови.

Младина опустила глаза – и замотала головой, не в силах вслух сказать «нет».

– Да неужели так сильно обиделась? – Путим приобнял ее. – Да брось, ты нам истинная дочь! Сама понять должна – нельзя было сестер позорить. Ну а коли позора нет, мы уж как рады тебя в дом вернуть.

– Я не в обиде, – тихо сказала Младина. – Но, батюшка… не судьба мне с вами жить, не судьба и к Леденичам идти. Я здесь останусь.

Путим и Бебреница пристально смотрели на нее и, как прозрев, видели в лице своей дочки нечто совсем новое.

– Ведь это правда, что со мной вилы говорят, – вздохнула Младина и мельком оглянулась на Угляну: дескать, вот от кого все. – Мне здесь самое место. А жених мой пусть лучше Веснавку берет. Из-за меня она овдовела, вот пусть теперь и получает моего жениха. Иначе всем не хватит…

– Оставьте ее, – кивнула и Угляна. – Я вам ее принесла, теперь она ко мне вернулась. Знать, так богам так поглянулось. А вам поклон низкий, что вырастили. Не пожалеете: она вам еще воздаст со временем.

– Веснавка… Да, куда-то ее девать надо… уж был у нас с батюшкой об этом разговор, – вздохнул Путим. – Но она свою долю сама выбрала, сама с Травенем бежала, и отговоров не послушалась. А ты… – Видно было, что он хочет быть справедливым к дочерям и не обездоливать ту, которая всегда была послушна, ради той, которая сама нарушила волю рода. – Не пожалеешь потом, если здесь останешься?

– Пожалеет – после воротится, – буднично заметила Угляна. – Я ее тут к лавке не привяжу, а у Леденичей женихи, чай, не последние на свете. Такой девке жених завсегда найдется!

– Это правда! – с облегчением согласился Путим. – Хочешь – оставайся, а как надумаешь, воротишься. Угляна тут поучит тебя еще чему полезному. А жениха мы тебе хоть через год найдем, ты ведь не перестарок у нас.

Бебреница повздыхала, но тоже согласилась на такой выход. Ее очень волновала судьба беспутной Веснавки, которой отказ Младины давал возможность все же обрести новую долю. Хоть она и вырастила их обеих, но ведь Веснавка была ее родной кровиночкой, первой дочкой, а из-за пережитых той несчастий мать только сильнее ее полюбила. Младина же теперь казалась ей какой-то замкнутой, отстраненной, чужой. Как ее истинная мать Угляна…

***

Через несколько дней Леденичи приехали за невестами, и им вывели ровно столько девок, на сколько и договаривались. Дома леденичские большухи рассудили, что вдова – пара вдовцу, и руку Веснавки, замкнутой, но покорной, возле печи вручили Дреману. А сияющая, как полная луна, Домашка встала на свадебном рушнике рядом с Данемилом. Сперва он огорчился, прослышав о том, что обещанная ему Младина ушла в лес к волхвите, но справился с собой и со временем все больше любил свою здоровую, красивую, трудолюбивую жену. Имя Вышезара в роду Леденичей больше никогда не давали, но первого сына Данемил назвал Братояром – в память о том весеннем поединке, который выиграл как «брат Ярилы». Будиловичи таки созвали сежанское вече и били челом старейшине уже на Леденичей, чей сын навел на них «волков», но вече единогласно решило: сбежав в лес, парень оторвал себя от рода и род за него не в ответе. На том и кончилось.

Глава 6

Однажды Младина проснулась с ощущением близости чего-то огромного. Открыла глаза, вскинулась – эта близость ощущалась почти телесно, так и казалось, что рядом с ее лежанкой затаилось какое-то чудовище, такое большущее, что его не окинуть и взглядом… Мамонт подземельный какой-нибудь. Но в избушке все было как всегда, и она осознала: это огромное находится у нее внутри. Вернее, в Нави, куда у нее внутри вдруг открылось оконце. Но сейчас это оконце превратилось в распахнутые ворота, и в них шла… Шла она, звездная бездна. Снаружи дул пронизывающий ветер, мокрый снег густо валил на черные ветки, рыже-бурые груды опавшей листвы, яркую зелень елей. Облачное небо склонилось к самой земле, будто прогибаясь под поступью Ледяной Невесты. Она пришла, а значит, наступила зима. Было трудно и страшно дышать – Младина боялась, что одним вдохом втянет в себя весь зримый мир. Торопливо одевшись, она вышла из избушки и присела на завалинке, глядя на лес, засыпаемый белым пухом из крыльев Марениных лебедей. Было еще слишком тепло и сыро, снег не ляжет, но в нем Марена-Зимодара вошла в земной мир, чтобы подчинить его себе.

На воздухе Младине стало легче. Теперь она дышала полной грудью, ощущая невероятную силу – казалось, каждая ветка в лесу вливала свою кровь в ее жилы. И в то же время непонятное чувство заставляло ее с тоской поднимать глаза к небесам, сердце сжималось от печали. Он уснул… И теперь будет спать до самой весны, до Ладиного дня. Она молода, сильна и прекрасна, но он этого не увидит… Душу заливала горечь разлуки, сожаление о том, что летом, пока он был рядом, она так мало думала о нем. А Хорт вдруг встал перед глазами как живой; Младина невольно поднялась, огляделась, будто услышала зов. Ждать было больше невозможно; сказали бы ей сейчас, указывая на присыпанный снегом лес: «Иди, он в той стороне», – она встала бы и пошла, не спрашивая даже, долго ли придется идти.

Однако и сон Перуна означал великое благо для Всемирья. Еще раз повернулось колесо кологода, готовясь к обновлению. И Младина тем сильнее ощущала свое родство с миром, который сейчас кутался в белую рубаху умирающего, дабы вскоре вновь оказаться в белых пеленах новорожденного, что сама переживала нечто очень похожее.

– Сидеть нечего, надо за дело приниматься, – сказала ей Угляна вечером того же дня, когда Путим и Бебреница как пришли, так и ушли вдвоем. – Ты ведь ко мне вселилась учиться не избу мести. Раз привели тебя, значит, пора.

Младина больше не спрашивала, кто эти, которые «привели» и о которых Угляна упоминала так уклончиво. Начала привыкать.

– У тебя есть чур-вещун, – начала рассказывать Угляна, усевшись напротив. – Оно по всему видно. Раз вилы с тобой говорят, то без чура тут никак обойтись не могло.

– Но у всех есть…

– Тут о другом речь. Чуром-вещуном зовут навя, который тебя избрал и желает тебе помогать и наставлять. Без такого помощника волхву в Навьем мире делать нечего. И не мы их находим, а они нас находят. Бывает, дитя еще не родилось, а чур-вещун его из Нави уже высмотрел. Иные рано сказываться начинают: ребенку три года всего, а с ним уже говорит кто-то, и он говорит с кем-то, кого больше не видит никто… И у тебя такой есть, только ты его еще не знаешь. А пора познакомиться!

У Младины забилось сердце. Познакомиться… увидеть и услышать дух, голос давно умершего предка, пожелавшего помогать ей.

– Зверя-мать свою ты уже знаешь, – продолжала Угляна, и Младине не составило труда догадаться, что ведунья говорит о белой волчице. – Пора и с чуром повидаться. Завтра с утра ничего не ешь и не разговаривай больше со мной сегодня. Что будет нужно, я тебе сама все объясню.

Следующим вечером выяснилось, что для свидания с чуром-вещуном нужно прежде всего закрыть глаза. Угляна разожгла в очаге костерок из можжевеловых ветвей – дым от можжевельника привлекает навей и игрецов. Потом расстелила на полу возле печи серое шерстяное одеяльце, на него простынку из тонкого беленого льна и велела Младине сесть.

– В этом тебя принесли, – обронила она.

И Младина поняла, что шестнадцать лет назад ее, неразумного новорожденного младенца, Волчья Мать принесла сюда именно в этой пеленке и одеяльце. Угляна сохранила их; после многолетнего лежания в укладке они источали полынный запах. А она, Младина, вновь вошла в свои детские пелены, чтобы заново родиться уже волхвой.

– Косу распусти, – велела Угляна.

Младина расплела косу и тщательно расчесала волосы. Когда она сидела на полу, они укрывали ее почти целиком, еще волнистые после плетения. Наверное, сейчас она похожа на кикимору, одетую только в украденную сорочку и свои волосы, подумала Младина и едва удержалась, чтобы не рассмеяться. От голода и молчания в течение суток она уже пришла в странноватое состояние, будто душа готова от легчайшего дуновения вылететь из тела – неведомо куда. Тем временем Угляна поставила перед ней широкую глиняную чашу, которую употребляла для гадания, и налила туда воды. Потом платком завязала Младине глаза и бросила на колени что-то мягкое:

– Вот этим голову накрой.

Младина пощупала – под пальцами был длинный ворс волчьего меха, его толстые шерстинки. Пробрала сильная дрожь. Ведь Угляна говорила, что кроме пеленок она была завернута в кусок волчьей шкуры! Кусок был длиной в пару локтей – как раз младенца завернуть. Это он, тот самый… Сбросив эту шкурку шестнадцать лет назад, она из волчонка стала ребенком, дочерью Заломичей. И вот шкурка вернулась, чтобы она, надев ее, сама вернулась в свой истинный род. Уже отгороженная от обычного мира, с этим обрывком шкуры на коленях, Младина ощутила, как проваливается сквозь толщу времени на шестнадцать лет назад – когда она еще неосознанно помнила лицо, руки, голос, запах своей матери… своей родной матери…

– Опусти руку и води по воде кругами, – доносился до нее приглушенный голос ведуньи. – И следи за рукой, будто идешь за ней, понимаешь?

Младина молча кивнула: ей было отлично понятно, как можно следить за рукой, если даже глаза у тебя завязаны и крепко закрыты.

– Духи дивии, духи навии! – заговорил едва узнаваемый голос Угляны, долетавший в ее темноту из неведомых далей. – Собирайтеся, снаряжайтеся, со всех сторон ко мне солетайтеся! С ветра буйного, с листа желтого, с леса стоячего, с облака ходячего! С медведя черного, с волка серого, с сокола сизого, с лебедя белого! Мать-Земля, расступись! Чур-вещун, появись!

Каждое слово гулко отдавалось где-то внутри, и Младина дрожала все сильнее. Но не от страха; казалось, голос Угляны был ветром, качающим березку, а душа Младины – золотым легким листом, который вот-вот оторвет и умчит на край света. Грудь разрывалась под напором томительного чувства, будто скорлупа, из которой выходит птенец; было тяжело и легко сразу, ее ощущения колебались между тяжестью оставляемого тела и легкостью души, уже почти освобожденной. С завязанными глазами, с куском волчьей шкуры на голове, унесшей ее сразу далеко от избушки, она не переставая чертила пальцами круги по воде, и у нее было чувство, будто она одновременно и рисует дорогу, и идет по ней. Сперва холодная, вода становилась все теплее; во тьме перед глазами плыли огненные пятна, как будто уже мерцала где-то поблизости Огненная река… Это не вода в чаше, это сама Забыть-река, пронизывающая Всемирье, несет ее в своих туманных волнах.

Она парила в той уже знакомой бездне, чья тьма не мешала ей быть прозрачной, проницаемой для взора. Казалось, она летит, вокруг мелькали то облака, то поля, то леса, то реки, но все сменялось так быстро, что она ничего не успевала рассмотреть. Рядом с ней кто-то был; она иногда мельком видела бегущую рядом черную кошку и понимала, что это Угляна. На тропах Нави та навсегда сохранила тот облик, которым ее когда-то насильно наделил колдун Паморок. При помощи младшей из вещих вил ей удалось сбросить чары, но черная кошачья шкурка у нее осталась, и Угляна именно ею накрывала голову, отправляясь в Навь уже по собственному желанию. Внутри кошки Младина видела мерцающий огонек – ведогон, уже ей знакомый.

А потом в темноте появилось светлое пятно. Оно никуда не мчалось, а ждало ее и увеличивалось по мере приближения. Вскоре стало видно, что этот продолговатый блик – белая женщина с длинным покрывалом на голове. Младина сразу ее узнала: эта самая женщина приходила в дом на Осенние Деды и ответила на ее поклон. Значит, это она и есть, ее чур-вещун! В ее груди тоже сиял ведогон, но такой мощный и яркий, что женщина будто носила в себе настоящее солнце; лучи его пронизывали тело и растекались вокруг.

– Здравствуй! – Младина прекратила полет и поклонилась ей. – Кто ты и из какого мира?

– Здравствуй, дочка моя! – Женщина улыбнулась. – Наконец-то я тебя дождалась.

– Ты… моя мать? – Младина испугалась. Ведь если ее мать – в мире навий, значит…

– Нет! – Женщина рассмеялась. – В Яви я с последний раз побывала как мать твоего отца. И это было уже в восьмой раз, как я живыми ногами сыру землю топтала.

У Младины загудело в голове. Вот теперь она осознала, что перед ней не человек, пусть даже и умерший, а некая сущность, что не умирает, а лишь уходит в Навий мир и возвращается вновь в своих потомках. И с каждым возвращением становится все сильнее и сильнее. Не даром же она сияет в окружающей тьме, как полная луна среди ночного неба!

– Как твое имя? – едва выговорила Младина. Угляна крепко натвердила ей, что этот вопрос надо обязательно задать тому, кто повстречается.

– Мое имя – Семилада. И многие роды знатные меня своей праматерью почитают. Род мой идет от самого начала времен. Жил тогда могучий витязь, и имя ему было Дунай. Однажды был он на лову и заснул, усталый, на берегу озера среди леса. А проснувшись, увидел, что в озере плещутся три прекрасные девы, а берег весь усеян белым лебединым пером…

Младина слушала, глядя в яркий огонь, что горел в груди белой женщины. Она не раз слышала подобные сказы о витязе и лебединых девах-вилах; иной раз говорили, что это случилось в древние времена за тридевять земель, а иные могли даже указать, из какого рода был парень, с которым это приключилось, назвать поименно, чей он был сын и внук. Иной раз говорили, что-де он и сейчас живет, да имя не скажу… И в то же время рассказ женщины она слушала с глубочайшим волнением: это был тот, самый первый случай встречи витязя с небесной девой, воспоминания о котором потом разлетелись по миру бессчетными блестящими осколками, чтобы каждый на своем месте заиграл жаркими цветными огнями.

– И это была сама Леля, – продолжала Семилада. – Прожили они с Дунаем-витязем много лет в чести да в радости, и родились у них три дочери: Всеотрада, Боримара и Зимодара. А однажды сказала Леля мужу, что скучает по небесному своему дому, по саду Сварожьему, по родичам, и попросилась повидаться с ними. Отдал тогда ей Дунай лебединые крылья, вылетела она в оконце – и не вернулась. Три года ждал ее Дунай, а потом истек слезами и умер. Из могилы его потекла сама могучая Дунай-река. А внуки его от трех дочерей расселились по Дунай-реке, а потом и многими иными землями завладели… И туда пришли, откуда ты родом. И дальше еще пойдут, в такие дали, которые сейчас только самым мудрым волхвам порою снятся. Твои потомки поведут их. Ведь ты – старшая дочь старшей дочери, в тебе кровь матери моей Лели. А когда на свет появилась ты, родители и дочь моя Лютава тебя под мой покров отдали. А теперь возвращайся, я вижу, что ты устала. Скоро ты встретишь тех своих родичей, кто еще живет и здравствует в Яви, и они расскажут тебе все, что ты хочешь знать.

– Подожди! – взмолилась Младина. Наконец-то у нее проявилась способность задавать нужные вопросы вовремя. – А как же мой жених, тот, кого я во сне два раза встречала? Он говорил, что вот уже совсем скоро пошлет за мной!

– Ах, это! – Семилада рассмеялась. – Об этом не я, об этом Темная Мать позаботится. Поехал уже твой жених за тобой, да только… в другую сторону!

– Как – в другую?

– Не бойся. Ты ведь встречала уже белую волчицу? Она тебя в нужное место приведет.

– Моя зверь-мать?

– Это не зверь-мать.

– Но кто же? – Младина испугалась. Если не зверь-мать, тогда что это за игрец? – Чей это дух?

– Чей? – Семилада снова рассмеялась. – Да твой же собственный!

Последние слова ее донеслись издалека, и Младина толком их не поняла. Семилада взмахнула рукой, и Младину дернуло вниз… или вверх… было чувство, будто она несется вверх, а весь мир вокруг стремится тоже вверх, но еще быстрее, и потому она летела вниз! Так или иначе, она крепко зажмурилась, а потом упала на что-то твердое, и сразу стало очень тяжело. А еще жарко и душно.

Безотчетным движением она сорвала с головы что-то, мешающее дышать и видеть. И наконец осознала себя сидящей на полу, на белом полотне, с платком и куском волчьей шкуры в руках. Перед ней стояла широкая миска с водой.

Младина опустила в воду дрожащие руки, умылась. Стало полегче. Потом встала, одолев головокружение и усталость каждой мышцы, каждой косточки, осторожно подняла миску, стараясь не расплескать, и понесла наружу. В открытую дверь избушки рванулся свежий ветер, будто застоявшийся конь, охватил ее прохладной волной, омывая и снимая следы усталости. Младина вылила воду из миски наземь и мысленно проследила, как она течет сквозь земную грудь до самых нижних глубин, до самой бездны. Влажный ветер трепал ее распущенные волосы, но она не мерзла в рубашке; наоборот, от нее шел пар, как после бани. Ветер пронизывал насквозь и освежал каждую частичку тела. Держась за дверной косяк, она смотрела в темную глубину леса. Потом подняла глаза к небу. Среди облаков белыми искрами мерцали звезды, будто само Всемирье своими бесчисленными очами смотрело ей в глаза.

***

После этого путешествия отношение к ней Угляны изменилось. Ведунья стала смотреть на Младину как-то странно: не боязливо, но настороженно. Она ведь тоже видела и слышала все, что происходило при встрече Младины с ее чуром-вещуном, Семиладой, и теперь беспокоилась. Ответственность за такую выученицу была ей не по плечу, и утешали только вести ее собственных игрецов, обещавших, что скоро эту ношу с ее плеч снимут. Но они же утверждали, что Младине нельзя терять времени, ни одного дня, которое она может потратить на обучение.

Первым делом она велела ей сделать куколку из лоскуточков и получше украсить ее цветными нитями и мелкими бусинками. В этой кукле будет жить ее чур-вещун, точнее, вселяться, когда Младине понадобится помощь. Угляна научила, как обращаться с куколкой, как ее кормить, как разговаривать с ней, выражая почтение и благодарность к чуру-вещуну. Хранить ее надлежало в тайном месте и доставать только тогда, когда есть настоящая нужда.

Шло время свадеб, Угляну что ни день звали куда-то, где надо было охранять женихов и невест от порчи и сглаза. Собираясь справлять свадьбу, люди первым делом приходили к ней с подношениями и звали в гости – оберегать молодых. В следующий месяц после Макошиной недели бывало, что Угляна ездила с одной свадьбы на другую, не заходя домой. Младину она сразу же стала брать с собой, и вдвоем они объездили десятки весей и выселок.

– Гляди во все глаза! – перед первым же выездом предупредила Угляна девушку. – Если увидишь по дороге женщину незнакомую, девку раскосмаченную или бабку, сразу мне говори. Они, сестры мои бывшие, уж который год ни одной свадьбы не пропускают, все пытаются испакостить. Самим не свезло, так хотят чужое счастье отнять, а заодно и мне навредить.

Речь шла о Глуховичах, из которых была родом Угляна. После того как стало известно, что она пять лет прожила у колдуна, превращенная в кошку, а потом ушла в лес и стала волхвитой, девок из ее рода никто больше не брал замуж, и невест ее братьям и племянникам не давали. Род вымирал и вырождался. И давно уже ходили слухи о злых старых девках-простоволосках, стремящихся испортить свадьбы, дабы украсть немного чужого счастья.

– Было однажды прошлой осенью, – рассказывала Угляна по дороге, когда Бессон из рода Бельцов вез их на свадьбу своего сына и племянника. – Ехали мы с Воротиловичами по невест в Ильгов городок. Знаешь, голядь там живет. Едем с невестами назад, а вдруг из лесу как выскочит одна, как закричит: «Дорога вам на лес!» – и клок волчьей шерсти кидает под ноги коням. Да я-то ждать не стала, кричу: «Дорога нам на поле!» – и в нее заговоренным корнем бросила. У нее дурищи, оленьи рога и выросли, да здоровенные такие! Она ни с места, рогами запуталась в ветках, и шагу ступить не может.

– И что же? – спросила изумленная Младина, воображая жуткое зрелище: женщина с оленьими рогами на голове, застрявшая в кусте.

– Взяли ее мужики, морду в кровь разбили, чтобы больше колдовать не могла, и в реку сбросили, – со злобой ответила Угляна. Ненависть родни изрядно отравляла ей и без того трудную жизнь. – Не знаю, выплыла или нет…

– Шею свернуть надо было, – оглянулся правивший лошадью Бессон. – Ты смотри, мать, как следует. Если нам такая оленица повстречается – сильное слово ей скажи, чтоб прям померла на месте! У меня сын-то всего один, не хочу, чтобы он со своей свадьбы волком убежал!

По прибытии на место у ведуньи находилось много дел. Старшие в роду встречали ее на пороге и подносили угощенье – нарочно для нее испеченный пирог. В этот раз все быстро прослышали, что ведунья обзавелась выученицей, и пирог стали делать вдвое больше.

– Вот нам радость, что ты с помощницей теперь! – обрадовалась большуха Бельцов. – Мы уж думали, где ж ты найдешь-то себе? Как Хитрован когда-то Паморока нашел, незнамо где подобрал. Отец наш рассказывал, сам Хитрован-то хороший был мужик, не вредный, ему поднесешь чарку, пирожком угостишь, поговоришь вежливо, он все и сделает, как надо! А с Памороком не столковаться было иной раз, хоть по шею в пироги его посади! Сам все к девкам подбирался, а не то грозил… тьфу на него! Мы и боялись, ты себе из этих выученицу возьмешь… ну… бывших твоих… – Баба замялась, будто ей приходилось говорить о чем-то уж очень неудобном. – А у тебя теперь дочка своя нашлась! – Обойдя опасное место, она с облегчением расплылась в улыбке. – Своя-то дочка завсегда лучше, и матери такая радость при себе ее держать! Отдавать никуда не надо!

Сежане радовались, что у Угляны появилась преемница. Хоть та и не была еще старухой, всем известно, что волхидника в любое время могут нави и игрецы утащить, и лучше, если волхвита подготовит себе смену загодя. Волхидник, умерший, но не передавший другому своих игрецов, причинит много зла округе, это тоже все знали. Теперь уже стало известно, что-де Младина – родная дочь Угляны, которую та когда-то отдала Заломичам на взращение, и бабы поговаривали, что якобы всегда замечали у девки угрюмый взгляд, верный признак избранного игрецами.

– Уж точно лучше, чем из этих порчельников! – Другая бабка даже сплюнула. – Сестра моя третьего года внучку выдавала, а как из ворот вышли, какая-то девка старая ей на покрывало дубовый листок и брось! Брат сбросил листок, а девка та и пропала! А у мужика рука разболелась, которой он листок-то тронул, и помер потом!

Угляна бросила на Младину короткий взгляд и кивнула. В этом рассказе она тоже узнала кого-то из Глуховичей.

Пока две ведуньи угощались и отдыхали с дороги, женщины рода, набившись в избу, продолжали толковать про волшбу и прежних волхидников: с наступлением зимы с ее долгими ночами, свадьбами, Колядой это становилось особенно любопытно. Матери нынешних невест любили порассказать, как во времена их девичества Паморок, тогдашний сежанский волхидник, злой и завистливый мужик, портил свадьбы!

– Он сам-то до баб молодых охочий был, Паморок, да только кто же за него пойдет? – рассказывали женщины. – Так и жил один. И вот однажды женили двух парней Пестуновых сыновей, они тогда уже своим родом жили. Позвали Паморока на свадьбу, кормили, поили, а ему невеста одна приглянулась. Вот привели ее, рушник перед печью расстелили, говорят ей: стань на рушник. А она: не хочу! Почему, спрашивают, не хочешь? А она говорит: там огонь, я сгорю! И как ни уламывали ее, так и не хотела, все ей вместо рушника огонь чудился. Бабка их сама пошептала на воду, рушник полила – тогда угас огонь, она и встала. А другой жених как пошел с невестой спать, поднимает одеяло – а там медведица, да ревет на него! Он в одной сорочке из овина на снег выскочил! Едва все себе не отморозил. Ему невеста медведицей казалась, а она и не поймет, куда побежал-то?

– Про этот случай много разговоров было, – соглашалась большуха в роду Бельцов. – У Бодриловичей как женили парня, не стали Паморока звать. Вот поехали за невестой: одиннадцать мужиков и сам жених с ними.

– В том-то все и дело! – Старшая дочь даже хватала ее за руку, так ей хотелось вставить слово. – Одиннадцать мужиков и жених с ними – всего двенадцать их было! Нельзя же на свадьбу четным числом ехать! Нечетным надо!

– Да они и хотели так, да брат жениховский захворал, не смог поехать. Его утром поднимают, зовут умываться, а он собакой лает! Под лавку забился, выходить не хочет! Так и поехали без него! А это Паморок постарался, чтобы, значит, они неправильным числом поехали и он до них добраться смог. Так вот, едут они и видят: медведь через дорогу идет! Лошади сбесились, мужиков из саней повыкинуло, они за топоры, а медведь остановился и ревет, а в пасти так пламя и пышет. А они все раз – и побежали волками! Так и бегали. Оголодали все: знают, что если оборотень сырого мяса поест, то уже нельзя ему назад человеком стать. Побежали родичи к Памороку, подарков ему нанесли, пирогов со свадьбы, стали в гости звать, если только будет милостив и порчу с мужиков снимет. Он и согласился. Вот сядет под окном ночью и ждет. Выйдет из леса волк-обротень, Паморок его сорочкой накроет, он и опять человеком станет. У них у многих потом по клоку волчьей шерсти осталось. Один старик к нам заходил, показывал, я сама видела.

– Это все правда, только это не у Бодриловичей было, а у Муравичей! – поправляла ее невестка, которая сама была из Бодриловичей. – Они тогда всех мужиков воротили, только самого жениха не могли сыскать – уж больно далеко со страху убежал! Упросили, чтобы Паморок сам его поискал. Ну, он и пошел. Ушел в лес, три дня его не было. Потом поехал один мужик в лес по дрова, едет назад, глядь – идет Паморок, а рядом с ним волк бежит, будто собака, и худющий такой. Это и был жених, его Паморок за три леса сыскал. Мужик спрашивает: что же ты его не обратишь опять в человека-то? А волхидник отвечает: «Коли я его сейчас оборочу, мне его кормить придется. А так я его отпущу, он в лесу дичь какую поймает, принесет, я костерок разведу, изжарю, сам поем и ему дам. Пущай пока волком побудет!»

– Это Вторак, Селинегов сын, из Гнездиловичей рассказывал, как он Паморока с волком-женихом повстречал! – встряла еще одна женщина. – Это у них в роду было! А как привел он жениха домой, накинул на него сорочку, а хвост волчий под нее не поместился – сам жених человеком стал, а волчий хвост остался! Свадьба расстроилась тогда совсем: невеста не захотела за хвостатого жениха идти! Сказала, люди засмеют, у всех мужья как мужья, а у меня с хвостом!

Кто боялся, кто смеялся, но все радовались, что Паморока давно нет. Угляна и Младина, встречавшие его и после смерти, старались не выдать, какие жуткие воспоминания у них оставили эти встречи.

Поев пирога, Угляна разломила остатки на кусочки и разбросала по углам дома, шепотом призывая своих игрецов-помощников на угощенье: они должны были стоять на страже и не пускать чужих игрецов, посланников злой ворожбы.

– А ты у своей попроси игрецов, – тайком шепнула она Младине, сунув ей в руки половину пирога. – У тебя еще нет, да она их целую свору за свои восемь жизней набрала.

– Почему это у меня нет? – Младина улыбнулась и протянула пирог белой волчице, которая уже сидела рядом и смотрела на нее, словно улыбаясь желтыми глазами. – И мне есть кого в дозор послать. Постережешь, сестричка моя? Зачем бабушку беспокоить?

Угляна хмыкнула, но ничего не сказала. А волчица проглотила пирог и побежала вокруг веси. Не оставляя следов на снегу…

Внутри избы, где будут справлять свадьбу, а также овина, где бабы уже сложили из сорока снопов постель молодым, Угляна обходила углы, шептала наговоры, тщательно выметала избу, углы, и под лавками, и за печью особой метлой, привезенной с собой, где в прутья были подмешаны жесткие стебли высохшей полыни. Потом она в один угол сыпала рожь, в другой – золу, в остальные два – измельченные волшебные травы.

– Это одолень-трава, а там плакун-трава, – шептала она Младине. – Эти две да боронец-трава хорошо от всякой нечисти оберегают и порчи не допускают.

Осмотрев также лошадей, она разрешила ехать за невестой. Пусть лежал во владения рода Муравичей, из которых была Путимова невестка Муравица. Все женщины у них в роду отличались бойкостью, и две невесты, которых забирали, так громко вопили и так отчаянно сопротивлялись попыткам посадить их в сани, что сваты-Бельцы совсем с ними умаялись. А иначе нельзя, так положено: родные чуры должны видеть, что девушки покидают их по принуждению грубой силы.

Наконец невесты с их приданым были погружены, сваты тронулись в обратный путь. Угляна сидела на передних санях, а Младину посадила на последние, четвертые, шепотом повторив наказ глядеть во все глаза. Сваты пели удалые песни про соколов, захвативших в поднебесье белых лебедушек, невесты молчали под своими белыми покрывалам, а Младина, глядя на лес, тайком вздыхала. Все это должно было случиться и с ней – прощание с домом, борьба при посадке в сани, белая паволока, свадебные песни… Кто бы мог подумать еще совсем недавно, что в эти дни, когда десятки девушек становятся женами, она будет волхвитой, охраняющей от сглаза чужие свадьбы! И никто больше никогда в жизни не взглянет на нее как на невесту, будь она хоть в десять раз красивее и рукодельнее. Ее жизнь повернула на совсем иную тропу. А что до обещанного ей жениха… С приходом зимы Младина стала гораздо яснее понимать, что с ней происходит. Через нее сама Марена пребывала в земном мире летом, в пору расцвета сил ее возлюбленного, Перуна. Но чтобы она могла броситься в его объятия, ей нужен был еще один человек – мужчина, наполненный духом Перуна. Судя по всему, ее Хорт и есть тот человек. Сама Марена хочет, чтобы они встретились. Но что будет дальше? Богам некуда спешить, а смертный, идущий по тропе богов, уж точно не может рассчитывать на покой и обычное человеческое счастье…

Вдруг передние сани встали, да так резко, что следующие едва успели поворотить, чтобы в них не врезаться, и завязли в снегу. Воздух наполнился криками, ржаньем, снежной пылью. Невесты покачнулись от резкого толчка, вцепились в укладки и узлы с приданым. Даже Младина чуть не вылетела из саней. Никакого препятствия впереди не было, но лошади не хотели идти, лишь мотали головами, ржали, бились, будто чуяли близко медведя.

Угляна впереди соскочила с саней, Младина тоже.

– Она где-то здесь! – крикнула ей волхвита. – Она должна видеть коней, чтобы мешать идти!

Младина поняла ее: Угляна чуяла рядом кого-то из своих зловредных сестер. И та, что сглазила коней, должна находиться поблизости. Но где? Младина окинула внимательным взглядом опушку леса вдоль дороги, но нигде не увидела человеческих следов. Угляна уже шагнула к зарослям: сердитая, с метлой в руках, она выглядела довольно грозно. Младина невольно потянула носом воздух: среди лесной свежести ощущалась подпольная плесень, где-то рядом таился источник злобной ворожбы…

И вдруг из-за кустов донесся крик, и из зарослей выскочила женщина – высокая, худощавая. С распущенными волосами, длинными и полуседыми, с морщинистым иссохшим лицом, в свитке из грязно-белой шерсти, которая делала ее почти незаметной в заснеженном лесу, она напоминала саму Марену и при этом была так чертами и статью похожа на Угляну, что Младина содрогнулась от испуга. Не помня себя, женщина бежала от зарослей прямо на дорогу, к людям и саням, а за ней неслась по снегу белая волчица, лязгая зубами и норовя ухватить за подол.

– Вон она! – яростно вскрикнула Угляна. – Ну, сейчас я тебя…

Бегущая обернулась на ее голос.

– Лови ее, не дай уйти! – крикнула Угляна Младине.

Та очнулась, сорвалась с места. Волчица гнала седоволосую прямо на нее. Младина шагнула вперед, еще не зная, что будет делать, и жалея, что у нее нет метлы, которой можно было бы вдарить негодяйку как следует.

Та глянула вперед и увидела девушку. Глаза ее вспыхнули ненавистью: она поняла, что перед ней та самая дочь Угляны, о которой уже прослышала вся волость. Еще одна причина злобы и зависти: ведь из-за Угляны все ее сестры остались без мужей и детей. Этот злобный взгляд был как удар; Младина остро ощутила смертельную опасность, которую он нес, вдохнула, стараясь сосредоточиться и оттолкнуть его…

И вдруг в ней распахнулась черная бездна – с такой готовностью, будто лишь ждала знака. Младина ясно ощутила, как сила бездны вырвалась через ее глаза наружу и пронзила седовласую, будто стрела. Та застыла на месте, покачнулась и упала на снег, как подкошенная. А Младина, еще не осознавая, что случилось, поспешно зажмурилась и закрыла лицо руками, чтобы сила бездны не поразила кого-нибудь еще. В ушах шумело. Где-то что-то кричали, но она лишь села на снег, крепко сжимая веки, не отрывая ладоней от лица и стараясь закрыть, законопатить этот выход в бездну.

«Ну и дела! – весело воскликнул где-то рядом уже знакомый голос Семилады. Младина слышала его со стороны и при этом ясно понимала, что он звучит из Нави и никто другой его не слышит. – А ты ловка, внучка! Забыла, что Маренушка-Зимодарушка в мир вышла, она теперь совсем рядом, только руку протяни! Только глазом поведи, и все ее слуги верные у тебя в руках. Полна бездна духов-порчельников: изводчики, икотники, ломотники, наузники, спорчуны, желтеи, трясеи и все прочие теперь и твои слуги, только позови. Помни об этом и учись их в руках держать. Не то дров наломаешь».

А поезжане замерли с кнутами в руках, не зная, на что смотреть: на бездыханную седовласую ведьму или на Углянину дочку, которая скорчилась на снегу. А рядом с ней откуда-то взялся белый волк и тыкался носом в голову и плечо, будто пытался поднять. Даже обе невесты, не в силах побороть испуг и любопытство, приподняли края своих белых покрывал, чтобы хоть что-то увидеть.

Но вот Младина справилась с собой и встала. Белый волк мгновенно исчез: один мужик клялся потом, что видел, как тот юркнул молодой волхвите за пазуху, сделавшись вмиг не больше мыши. Но все прочие уже усомнились, что волк был, что они не приняли за него игру теней на белом снегу опушки.

– Отпрыгалась… – Опираясь на метлу, Угляна смотрела на лежащую женщину.

Младина подошла, еще держа руки у лица и робко подсматривая в щель между пальцами. Ей все казалось, что стоит убрать руки, как ее взор сожжет и погубит все вокруг.

Даже Угляна изменилась в лице, глянув на нее.

– А ты, оказывается, еще и вередница, – пробормотала она. – Да и чего еще было ожидать…

– Она что… умерла… – прошептала Младина.

– Еще бы нет! На нее же сама Марена глянула, да не по-доброму! – Угляна криво усмехнулась. – Твой взгляд – что меч-кладенец. Любым оружием нельзя попусту размахивать, а таким и подавно. Уметь пользоваться надо. А то как моргнешь, так целый род изведешь, с людьми и скотиной.

– Я… испугалась. Она так глянула на меня…

– Нашла коса на камень! У нее был дурной глаз, а у тебя…

«Еще дурнее», – мысленно закончила Младина.

Наконец она решилась отнять ладонь от лица, поглядела на снег, ожидая, не прожжет ли в нем дыру до самой земли. Потом посмотрела на деревья, на любопытную серую белку. С белкой ничего дурного не случилось. Только тогда Младина посмела взглянуть на Угляну, на поезжан и вздохнула с облегчением: бездна закрылась, ее глаза снова стали просто глазами, а не ножнами губительного клинка Мары…

Лошадей успокоили, увязшие сани вытащили на дорогу, упряжь привели в порядок, тронулись дальше. Вскоре поезжане опять запели. Младина, сидя на последних санях, снова глядела на лес, но прежние сожаления о том, что это не ее свадьба, уже казались пустячными, просто смешными. Ее взгляд может убивать! Она знала, что бывают ведуны, которых называют вередниками, и их особенностью является именно этот губительный взгляд. От этого взгляда любой чувствует ломоту в теле, тяжесть в груди, слабость в членах, так что не может даже сдвинуться с места, начинает болеть и быстро умирает. Говорили, что в этих людях живет Марена и глядит из их глаз. А теперь, когда наступила зима, время Марены, ее не приходится долго звать. Младина ощущала себя саму смертоносным оружием, с которым никто не умеет обращаться. И как хорошо, что теперь она живет в лесу, где меньше вероятность причинить людям зло по нечаянности!

Когда они после той свадьбы приехали домой, Угляна не сразу позволила Младине войти в избу. Достав из заплечного короба мешочек с сушеной прикрыш-травой, она посыпала на порог, пошептала, потом велела:

– Прыгай через порог. И говори: какое зло с леса пришло – на лес поди, с воды пришло – на воду поди, от человека пришло – на того человека поди!

Младина уже видела, как на свадьбе Угляна заставляла то же самое проделывать невест при вхождении в новый дом, и повиновалась. И тут же ощутила, как целых рой злобных игрецов с воем взмыл в воздух и бросился куда-то прочь.

В избе Младина устало села на лавку и осторожно вынула из короба куколку Семилады. Пришла пора покормить чура-вещуна и поблагодарить…

Глава 7

– Ну, матушка, что говорить будем?

Воевода Красовит сурово воззрился на жену. За двадцать лет совместной жизни он привык не бояться ее, хотя знал, что бояться стоит. Но воевода был смелым человеком – иначе сама Лютава не вышла бы за него.

За время, прошедшее после бегства Унелады, он так и не перестал сердиться. Воевода очень любил дочь и после ее исчезновения пришел в ярость. Миновало несколько дней, прежде чем бегство девушки обнаружилось, тем не менее воевода поднял дружину и устремился в погоню. Но напрасно. Первый день они блуждали в невесть откуда взявшейся дебри на тех местах, где еще вчера располагались лядины, едва заросшие молодыми деревцами и прорезанные тропками; теперь же там шумел вековой бор, сплошь заваленный буреломом. Уставшие, не чуя под собой ног, кмети повалились спать уже в темноте, а утром проснулись посреди кустов знакомой лядины. На краю ее нашли запутавшийся в жухлой траве гребень – хорошо знакомый Красовиту костяной гребешок для девичьей косы, который сам когда-то подарил дочери…

Весь второй день дружина потратила на поиск брода – там, где он всегда был, теперь бурлило мощное течение глубокого русла. Красовит изругался: не может быть, чтобы осенние дожди полностью уничтожили брод! Искупав несколько людей и коней, стали искать другой, но так и не нашли – вода покрывала с головой, течение едва не губило даже лошадь. А назавтра брод опять стал проходимым, а на камнях его застрял мокрый рушник – из тех, что Унелада вышивала себе в приданое…

Когда переправились за реку, потянуло дымом. Лесной пожар глубокой осенью, когда все кругом отсырело, был вещью невероятной; огня нигде не было видно, но душный серый дым тянулся отовсюду: от стволов, из-под мха. Люди и кони кашляли, задыхались, и скоро пришлось повернуть назад. Красовит намеревался продолжить путь завтра, когда, как в предыдущих случаях, наваждение к утру спадет, но дружина возмутилась.

– Не дразни игрецов, воевода! – сказал ему Божаня, выражавший мнение всех кметей – утомленных и встревоженных. – Дочка твоя хоть и молодая, а ведунья уже знатная. Еще бы – при такой-то матушке. Гребень был ее, рушник ее. Если тут поискать, и кресало ее найдем. Оно так выходит, не хочет она, чтобы ты ее нагнал и назад воротил. По своей воле ушла.

– Это моя дочь! – яростно отвечал Красовит. – Не ее дело – за себя решать. Хочет, не хочет – найду и за косу домой приволоку! А князю Браняте, козлу старому, ярилку оторву под самый корень, чтоб знал, как молодых девок увозить!

– Твоя дочь, воевода, не простая девка! – вздохнул Божаня. – Она – старшая дочь старшей дочери, многих княгинь и волхвит прямая наследница. Сама Леля в ней живет, ее нельзя за косу таскать. А то у всех девок враз косы отвалятся, что делать будем? Поедем-ка домой! А то она еще чего похуже придумает, вовсе из лесу не выберемся.

Как ни трудно было упрямому Красовиту смириться с поражением, считаться с дружиной приходилось и ему, а продолжать погоню не хотел никто. С чародеями бороться – себе дороже выходит, об этом каждый знал множество жутких повестей. И он повернул назад, кипя гневом на ту, которая была во всем виновата – на жену. Почему она не сделает того, о чем ее просил Бранемер? Почему не вернет дешнянскому князю сына, чтобы уехал восвояси и успокоился? И почему она, леший ее возьми, не смотрит за единственной дочерью?

Ради такого случая Красовит сам отправился в лесную избушку Лютавы, хотя не бывал здесь почти никогда. Судя по тому, как жена его встретила, она знала, что он вернется ни с чем.

– Она хотела уйти, – спокойно отвечала Лютава на крики мужа, который, зная, что здесь их никто не услышит, отводил душу. – Она больше князя Браняту похитила, чем он ее.

– Ну а ты куда смотрела? В Навь, как обычно? А в Яви хоть гори все синим пламенем – муж, дом, дети, весь Крас-городок, вся земля наша!

– Я не знала, что она хочет бежать. Она отвела мне глаза. – Лютава улыбнулась, скорее довольная, чем раздосадованная тем, что ее дочь уже совсем взрослая. – Она была на своем пути и потому оказалась сильнее меня.

– Что ты несешь такое, навь вас всех пожри! – Красовит в негодовании сжал голову широкими ладонями. Он всегда был далек от колдовских дел, и их непонятность, неподвластность приводили его в бешенство.

– Слушай, коли не лень. – Лютаву ничто не могло вывести из равновесия, которое питала сама бездна подземельная. – В нашей дочери живет богиня Леля. А ее суть – весна, ее дело – любить и возрождать. Из-за Столпомеровых страхов Унелада слишком долго ждет, пока ее жених пришлет за ней, а богиня не может ждать. Богиня толкала ее к тому, кто нуждается в ее любви. А Бранемеру нужна не просто дева – ему нужна богиня Лада для его святилища. Он ведь жаловался, что не имеет достойной. А Унелада уже взрослая, ей уже тесно и тяжко здесь, при мне. – Она так сказала это «при мне», что Красовит понял: она имела в виду, что дочери-Леле тяжело жить под властью матери-Марены. – Богиня в ней просилась на простор. Вот она и пошла, иначе богиня покинула бы ее. Не надо пытаться ее возвратить. Заставив дочь свернуть с пути Лели, ты разлучишь ее с Лелей.

По угрюмому лицу Красовита было видно, что он был бы рад этому исходу. Он давно привык видеть во «всем этом волховании» только помеху обычной человеческой жизни. Боги, конечно, нужны, но не прямо здесь, в доме, в глазах жены и дочери! Он-то был обычным человеком и порой проклинал судьбу, которая сделала его единственным на свете пригодным мужем для Лютавы. С самого начала между ними стояла высокая стена, и за двадцать лет она не стала ниже. Единственный сын, опора и надежда всякого отца, рос молодцом хоть куда, но с самого младенчества был оборотнем и чародеем, лучшим другом и союзником матери (которая ради его рождения и вышла за Красовита замуж), а с отцом был почтителен, но оставался далек и непонятен. Боги отнимали у воеводы семью, он бесился, но ничего не мог поделать. И понимал, что и эти женщины ничего не могут поделать с собой и теми силами, что в них живут.

А вслед за первой пришла и вторая беда. Установился санный путь, и довольно скоро в Крас-городок пожаловали почетные гости: посольство от полоцкого князя Столпомера. Приехали за невестой…

Своего единственного сына, княжича Бранеслава, Столпомер потерял очень много лет назад. Тот погиб в сражении, еще будучи женихом, и не оставил детей. Кроме него, у Столпомера имелась единственная дочь Дивина, нынешняя смолянская княгиня. Выдавая ее за молодого князя Зимобора, Столпомер поставил условие, по которому старший внук передавался ему на воспитание, чтобы впоследствии стать его наследником. И через восемь лет в Полоцк привезли мальчика, княжича Хортеслава, который с тех пор и составлял семью стареющего князя. Через пять лет сам Столпомер подыскал ему невесту: Унеладу, дочь воеводы Красовита и Лютавы, в чьих жилах текла кровь угренских и оковских князей. Во время обручения Унеладе было всего восемь, и свадьбу назначили через девять лет. И вот они прошли, Хортеслав сам приехал за своей будущей женой.

Это было против обычая: сам жених невесту только умыкает, а когда свадьба справляется по уговору между родами, сидит на месте и ждет, пока старшие родичи честь-честью ее привезут. Но Хортеслав снарядился в путь сам, в сопровождении своего кормильца, волхва и двух десятков дружины. Да и то сказать, княжич достаточно вырос, чтобы устраивать свои дела сам: у его ровесников уже были двухлетние, а то и трехлетние дети. Старый князь как мог затягивал с его женитьбой, опасаясь, как бы внука не настигла злая судьба сына, но Хортеслав и сам больше не хотел ждать, да и перед людьми уже было стыдно. Нельзя же откладывать такое дело всю жизнь! Столпомер стар, а для того чтобы стать его полноправным наследником, Хортеслав обязательно должен быть женат!

Воевода Красовит был готов лезть на стену от стыда и досады. Что он скажет сватам? Что не уберег свою дочь, обещанную полоцкому княжичу, и она уже вошла в дом Бранемера дешнянского?

Лютава, которая к тому времени уже вернулась из леса и жила в Крас-городке, тоже не сразу решилась взглянуть в глаза нареченному зятю. Они с мужем не могли нарушить слово, тем более что к выбору именно этой невесты для внука князя Столпомера в свое время подтолкнули весьма веские причины.

Почти полвека назад, еще будучи молодым неженатым парнем, Столпомер однажды повстречался с младшей из трех вещих вил. Дева первозданных вод помогала ему в борьбе с врагами, но взамен требовала верной любви. Однако Столпомер, нуждавшийся в наследниках, женился и обзавелся детьми. И этих-то детей ревнивая дева будущего нещадно преследовала, погубив сына и едва не погубив дочь. Двадцать лет спустя почти то же повторилось с его зятем, князем Зимобором. Правда, Зимобор нашел способ избавиться от любви Девы, что и позволило ему жениться на Дивине, дочери Столпомера. И все же они опасались, как бы любвеобильная и неотвязная Дева не нашла дорогу и к их детям. Дева, как и прочие вилы, опасна лишь для парней, поэтому Хортеслав, старший сын Зимобора, был обручен сразу, как только стал считаться отроком. А еще Деву, как и прочих вил, может держать на расстоянии волк, страж границы между тем и этим светом. Поэтому Хортеслав получил «волчье» имя, с рождения его кутали в одеяльце из волчьей шкуры; такую же шкуру он, подрастая, носил вместо накидки, и в невесты ему выбрали Унеладу, дочь и племянницу оборотней – Лютавы и ее брата, угренского князя Лютомера. Белого Князя Волков… Столпомер, почти всю жизнь проживший в тайном страхе перед местью девы будущего, верил, что только эта жена сможет уберечь от преследования его любимого внука и единственного наследника, спасет от безвременной гибели, унесшей когда-то его сына Бранеслава.

Дочь Лютавы и Красовита должна была стать полоцкой княгиней, а заодно охранительницей своего мужа от мести младшей из вещих вил. По своему происхождению она очень хорошо годилась и для того, и для другого. И вот за ней приехали от жениха, а ее нет на месте.

– Нет бы этому хрену старому Браняте свою собственную невестку умыкнуть! – возмущался Красовит. – Его же сын пропащий обручен с кем-то?

Лютава кивнула, вспомнив веретено, воткнутое в ее избушке в матицу рядом с ножом княжича Огнесвета.

– Почему он за ней-то не поехал?

– Вот была бы Улада с Бранемеровым сыном обручена, тогда увез бы и увез, а дальше пусть сам разбирается, – вздохнул сидевший в углу воеводский сын Радом.

– Зимоборов сын старше, вот первым и поспел, – пробормотала Лютава.

Сейчас она тоже жалела, что не вышло так, как сказал ее сын. Если бы Унелада предназначалась в невестки Бранемеру, то они, родители, отдали бы ее в женихов род, а дальше отец и сын разберутся сами, это уже их дело.

– Найди ты ему, Браняне, его невестку! – Красовит подошел к Лютаве и взглянул на нее в упор. – Ты же знаешь, где она.

– А подменить их нельзя? – с вкрадчивой насмешкой предложил Радом. – Ведь полочане Уладу видели, когда она совсем девчонкой была. Авось не догадаются, что не та!

Родители уставились на него.

– Той, второй подменить, – пояснил он. – Вуя Лютомера дочерью, которая Бранемеровичу обещана. Они сестры, авось и похожи одна на другую. И родом равны, и… если Столпомеру требовалась девушка-волчица, то Лютомерова дочь по этой части куда справнее нашей окажется.

– Ты откуда знаешь? – хмуро спросил отец.

– Я ее встречал один раз. Только вот темно было, плохо разглядел.

– Да ну вас! – Лютава отмахнулась от вопросительных взглядов мужа и сына. – Восемь лет уже Макошь их обеты бережет, если отнимем – обидится. Да и я на такой обман не пойду. Моя племянница ничуть не хуже моей дочери, но если уж другую невесту отдавать, то признаться все равно придется. Не выдашь же ты другую под именем Унелады Красовитовны! Этак Макошины нити настолько запутать можно, что все три вещие вилы потом вовек не распутают.

– Ну, придумай сама что-нибудь! – Красовит в досаде развел руками. – Сейчас гости из бани выйдут, за стол сядут да и спросят: а где невеста наша, почему не угощает? Отвечай им тогда сама!

– Я отвечу, – успокоительно кивнула Лютава. – Только ты уж тогда молчи, любезный мой. А ты… – она перевела взгляд на сына, – свою серую братию в поход поднимай. Невесту добывать поедешь.

– На Десну?

– Нет. – Лютава решительно качнула головой. – Ты поедешь в Смолянск…

***

Своего будущего зятя Лютава не видела со времен сватовства и сейчас не могла не признать, что время жениться для него давным-давно пришло. Он выглядел как истинный молодой Перун: рослый, сильный, с правильными крупными чертами лица, с пышными светло-русыми волосами, падавшими ниже плеч слегка волнистыми прядями, с небольшой светло-русой бородкой. Весь его облик дышал мощью, здоровьем, молодой бодростью и готовность радостно броситься навстречу любым испытаниям, чтобы дать выход бурлящей силе. Одет он был в кафтан из коричневого шелка, отделанный широкими полосами зеленого, с серебряной варяжской цепью на груди, с витыми браслетами и перстнями. На шелке кафтана странновато смотрелся ремень из волчьей шкуры, но Лютава знала, почему он такое носит, и не удивлялась. Хортеславу был двадцать один год, он все еще жил внуком и наследником своего деда, не имея собственного дома, но в нем уже чувствовалась привычка повелевать и принимать решения самостоятельно. Легче легкого было представить его вождем целого племени, главой сильной дружины и даже отцом многочисленного семейства. И Лютава ощутила укол совести, что не может прямо сейчас дать ему невесту, которая ему обещана и так хорошо ему бы подошла. Рука об руку с Унеладой они поистине были бы как Лада и Перун в расцвете сил!

Когда гости вышли из бани, хозяева уже ждали их в обчине у накрытого стола, богатого, как всегда по осени. Красовит, Лютава и Радом, для такого случая непривычно хорошо одетый и тщательно причесанный, нарядились в заморские шелка, – красный, зеленый и лиловый – показывая свой достаток и хорошие связи. Войдя, старшие из полочан встали напротив, ожидая приглашения к столу: в середине сам Хортеслав, по бокам его кормилец Пожога и волхв Соловей. Из-за плеча княжича выглядывал такой же рослый, но худощавый парень с живым лицом и бойкими глазами: его товарищ, сын Пожоги, Огней.

Глаза гостей с беспокойством скользили по хозяйской семье. Хортеслав сохранял невозмутимость, но незаметно для самого себя хмурился, отчего его открытое лицо приобрело несколько мрачное выражение. Он явно хотел знать, где его невеста. Давно уже он считал дни до встречи с нею, и вот теперь им все сильнее завладевало опасение, что встречи не будет. Разочарование, почти отчаяние против воли проступало на его лице, и вид у него становился все более угрожающий. Он даже глянул на стены – нет ли погребальных рушников; цветные наряды хозяев давали понять, что большой беды не случилось и в семье никто не умер, но тем более необъяснимым становилось отсутствие дочери.

Лютава вышла вперед и поднесла гостям приветственный рог. Хортеслав принял его, поклонился, поблагодарил, но было видно, что теперь он с трудом сдерживает себя: раз это дело взяла на себя сама хозяйка, значит, невеста ему навстречу не выйдет.

– Все ли у вас хорошо? – заговорил он после первых приветствий, не дав своему кормильцу завести нужную беседу окольным путем. И по голосу его было более чем ясно, о чем именно он спрашивает.

– Слава богам! – Лютава невозмутимо кивнула. – Вот одна незадача: рановато вы приехали, я как раз хотела к вам гонца посылать. Ведь к Ладиному дню у нас с князем Столпомером было уговорено?

– Точно так, – подтвердил Пожога.

– К Ладиному дню была бы невеста готова, а теперь ведь нет ее у нас…

– Я уже понял! – вырвалось у Хортеслава, и его лицо со сжатыми челюстями приобрело свирепое выражение. – Но где же она?

– Дочь моя была рождена, чтобы служить Ладе и дочери ее Леле, – заговорила в ответ Лютава столь величественно, будто на велик-день исполняла древнее сказание. – И прежде чем ей стать твоей женой и из Лели превратиться в Ладу, повелели богини ей оправиться послужить им на Ладину гору. Святилище это, что на Десне-реке, во всех землях самое древнее, веками оно и у словен, и у голяди почитаемо. И давным-давно заведено так, чтобы дева или жена молодая княжеского рода проводила зиму в подземелье Велесовом, как сама Леля светлая. Сначала это были девы из рода голядских князей Биреничей, после – из рода дешнянских князей, внучек Радима Старого и Примысла Старого. А недавно отворотилась Доля от Бранемера дешнянского – не стало у него в роду ни девы, ни жены молодой, чтобы достойна была в Велесово подземелье войти. И тогда сами богини указали моей дочери, что Велесово подземелье ждет ее. От прихода Марены до Ладина дня проживет она во мраке подземелья, но зато когда выйдет оттуда, то засияет ярким солнцем, как сама богиня Лада. И в тот день ты, Хортеслав Зимоборович, получишь истинно такую жену и княгиню, которой и достоин.

Хортеслав помолчал, обдумывая услышанное. Ничего необычного не было в том, что девушка знатного рода, которой предстоит стать княгиней и верховной жрицей целого племени, проходит особые посвятительные обряды в древнейшем из словенских святилищ Лады и Лели. Для него, как для будущего князя, было весьма почетно получить в жены земную богиню. Но он думал, едучи сюда, вовсе не об этом, он стремился поскорее обнять или хотя бы увидеть ту, которая уже девять лет была наречена его судьбой. Слова Лютавы, отодвигавшие свидание на несколько месяцев, поразили его в самое сердце. При всем самообладании он невольно переменился в лице, и лишь с трудом взял себя в руки. Он не мог ничего возразить, и это делало его боль и досаду еще сильнее.

И вдруг лицо его вновь изменилось.

– Я знаю! – выдохнул он. – Она… говорила мне!

– Что говорила? – Теперь уже Лютава удивилась и тревожно сдвинула брови.

– Говорила… что ждет меня… в подземелье Кощеевом.

Хортеслав отсутствующим взором смотрел перед собой, а в памяти его развернулось пережитое однажды ночью: он сам не знал толком, во сне это было или наяву. Тогда, в ночь Осенних Дедов, она приходила к нему, пока все спали. Уверяла в своей любви, жалела о долгой разлуке. «Приезжай скорее! – слышался ему шепот, полный горячей мольбы. – Жду я тебя в подземелье Кощеевом, и нет мне без тебя никакой радости…» Он не помнил точных слов, но хорошо помнил ее торопливые объятия, ее горячие слезы у себя на щеке. Она и словом не обмолвилась о воле богинь, посылающих ее в святилище. Полно, да уж не силой ли ее отправили к Велесу?

– А она сама ли захотела на Десну? – Нахмурившись, Хортеслав прямо глянул на Лютаву, и у нее дрогнуло сердце, будто перед ней встал сам Перун. – Своей ли волею она под землю пошла?

Красовит, не вступавший в беседу, ощутил желание шагнуть вперед: в этом рослом парне он чувствовал явную угрозу.

– Она пошла туда по зову богинь и по своей доброй воле, – спокойно и твердо ответила гостю Лютава. – Могу поклясться тебе в этом именем праматери племени нашего, Всеотрады, Дунаевой дочери, и сестер ее Боримары и Зимодары, что были первыми смертными богинями, на земле родившимися. Приезжай в Ладин день на Десну, и там твоя невеста из-под земли прямо к тебе и выйдет. Встретишь ее, как Перун по весне Ладу встречает, и увезешь с собой.

Воевода незаметно перевел дух. Хортеслав, видимо, не мог не поверить клятве, во всяком случае, больше он вопросов не задавал и позволил усадить себя за стол. Красовит, как хозяин, поднял братину во славу богов и пустил по кругу; когда она обошла стол и вернулась, он вновь поднял ее за здоровье гостей и благополучие их дома. Пир пошел своим чередом. За столами, где тесными рядами сидели красгородские старейшины и кмети приезжих, гудели разговоры, потом Радом достал гусли и заиграл; у него был красивый низкий голос, хорошо подходивший к его коренастой фигуре и будто идущий из самой земли. В честь гостей он исполнил песнь о том, как витязь Дунай поймал белую лебедь-Лелю и взял в жены. Видимо, исподволь хотел внушить будущему зятю, как важно дело, ради которого Унелада уехала из дома перед свадьбой: носительница божественной крови, она должна была пройти полные посвящения и стать истинной наследницей дочерей Лели, в честь которых до сих пор получали имена старшие дочери старших ветвей княжеских родов от Дуная до Оки, Днепра, Волхова.

Все шло спокойно и достойно, и все же Красовит с трудом скрывал беспокойство. Лютава так ловко все объяснила, что послы не могли обвинить их в нарушении слова, но воевода, как умный человек, понимал, что тревоги на этом еще не окончены.

– Что мы дальше-то делать будем? – шептал он на ухо жене, склоняясь к ней под прикрытием общего говора. – Думаешь, в Ладин день она из-под земли выйдет и к жениху отправится? Князь Бранята так ее и отпустил!

– Бранята ее отпустит, если ему привезут его собственную невестку, племянницу мою, – шепотом отвечала Лютава, краем глаза не забывая следить за столом и челядью и даже мимолетно улыбаясь гостям. – Он не сможет отказаться, ведь тогда и ему пришлось бы нарушить слово.

– Но где ты ее возьмешь, племянницу? У вас там темное дело какое-то было: не то говорили, что умерла она при рождении, не то что ее леший в лес унес…

– Как унес, так и назад принесет. Не тревожь сердца своего, друг мой любезный.

Однако у самой Лютавы тоже было о чем тревожиться, хотя она не делилась этим с мужем. Хортеслав уверял, что сама невеста рассказала ему о своем заключении в Кощеевом подземелье. Эти слова поразили Лютаву до глубины души. Как это могло произойти? Хортеслав никак не мог встретиться с Унеладой, иначе сейчас не спрашивал бы, где она. И тем не менее располагал более точными сведениями, чем родной отец невесты. Только сама Лютава знала, что происходит, и не понимала, как это мог узнать будущий зять.

Позже, когда старики напились медовухи и разошлись, в обчину набилась красгородская молодежь. Шла пора зимних павечерниц, и каждый вечер сюда собирались девушки-подростки, девочки от шести лет, женщины и старухи, чтобы вместе «прясть, ткать и узоры брать». Старшие девушки делились умением с младшими, обучая подрастающих сестер тому, чему сами выучились прошлой зимой, и при помощи матерей и бабок совершенствуя свои рукодельные умения. Едва закончилась пора осенних свадеб, и многие вчерашние невесты красовались в пышном уборе молодух, пылая при свете лучин, будто живые маковы цветы или гроздья рябины. Незамужними оставались только девушки лет тринадцати-четырнадцати, еще не приготовившие приданое – Лели будущих весенних гуляний. Среди них случился переполох: как же, из-за тридевяти земель приехали полоцкие кмети! Своих местных женихов они всех знали, даже загодя переделили их между собой, и новые лица вызывали жгучее любопытство. Дружину Хортеслава составляли главным образом такие же, как он, неженатые отроки, примерно ровесники. В отличие от простых парней из родовых весей, которых женили довольно рано, кмети, для которых дружина и являлась семьей, обзаводились женами и детьми гораздо позднее. Лишь с годами, когда остепенившийся князь начнет выделять им заметную долю в добыче и дани, иные заведут свое хозяйство и тогда женятся. А пока они были как стая ясных соколов, гордо глядящих на незнакомых девушек. Иные девы смущались и прятались друг за друга, иные смело окидывали пришельцев вызывающими взглядами из-под поднятого для приличия рукава. Все они принесли с собой работу, но поначалу больше глядели по сторонам, чем пряли. Была бы здесь воеводская дочь, она бы одним строгим взглядом призвала всех к порядку. Но вместо Унелады пришел ее брат, а Радом был последним человеком, способным навести порядок. Скорее наоборот: веселый и разговорчивый, он снова заиграл, да теперь веселые плясовые песни, велел девкам встать в круг, и скоро те уже плясали, раньше времени забросив прялки.

Так повторялось почти каждый вечер. Хоть и не достигнув цели, полочане не могли так рано уехать: требовалось время, чтобы отдохнуть и показать, что они ценят воеводское гостеприимство. А Красовит старался вовсю: из-за гостей он несколько отложил свой собственный отъезд в полюдье, зато нередко возил полоцкого княжича на ловы, загоняя оленей и волков. А по вечерам в обчине горели огни, собирались девушки, приходил Радом с гуслями и снова пел про молодого дрозда, который по водичку пошел, молодичку нашел. Полоцкие кмети перезнакомились с красгородскими девушками, которые перестали их дичиться, и даже иные из новых молодух не отказывались порой вступить в беседу. Затевались пляски, игры, шум стоял до самой полуночи.

Время проходило весело. Хортеслав держался учтиво, показывал себя молодцом на охоте или в шуточных поединках с местными удальцами, пел и плясал на павечерницах, показывая не меньше ловкости, чем во всем прочем. Но порой на его мощный лоб набегала тень: что-то было не так.

– Что не весел? – Радом хлопал его по плечу и подмигивал. – Что головушку повесил?

Хортеслав принуждал себя улыбаться, да и сам не мог сказать, что его тревожит. Часто, сидя в просторной и богатой воеводской избе, он оглядывался, обшаривал взглядом лавки и укладки, будто пытался разглядеть на них след своей исчезнувшей невесты. Но улетела лебедь белая, даже перышка на память не оставила! Хоть бы платочек передала для жениха! Показывать приданое раньше свадьбы было нельзя, но Радом увлеченно описывал шитые и бранные рушники, настилальники, платье цветное из греческих шелков, тканые пояса, сорока куниц и бобров и все прочее – на тридцати возах не увезешь! Но не приданое было нужно Хортеславу. Он искал в этом доме и не находил никакого отклика души той, что так его любила, несмотря на разлуку, что дважды находила к нему дорогу через незримые тропы Нави. Зная, кто ее мать, он не удивлялся этой способности своей невесты. Лишь жалел, что не нашел ее лебединых крыльев, чтобы спрятать и навсегда оставить свою Лелю рядом с собой.

А к тому же с приходом зимы на него навалилась усталость. Дела у него никакого здесь не было, и Хортеслав поднимался с постели поздно, когда уже рассветет, и то с трудом. Казалось, снег, что падал почти каждый день, скапливался пуховыми горами у него на груди. А порой ему снилось, будто он спит, раскинувшись, как на лежанке, на весь белый свет, и от его дыхания содрогаются облака. А над ним склоняется хорошо знакомое и такое прекрасное девичье лицо; темно-серые, как грозовые тучи, глаза глядят на него с любовью, тонкие пальцы перебирают его кудри и касаются пылающего лба, освежая его, будто пышные хлопья такого желанного первого снега. Он хочет открыть глаза, приподняться, протянуть к ней руки, обнять – и не может шевельнуться, не может даже поднять веки и не знает, действительно ли она сидит над ним или только снится…

Иногда он хотел рассказать об этом Лютаве, но не смел. Волхва-воеводша порой поглядывала на него внимательными темно-серыми глазами, точно такими же, как у его невесты, и этот взгляд смущал его, Хортеслав словно немел, не мог подобрать слов. От Лютавы исходила давящая сила, которая и притягивала его, и отталкивала. От сидения на одном месте, в этом гнезде, которое он нашел пустым, томила тоска, хотелось уехать куда-нибудь, как будто за чертой заснеженного леса его поджидала весна.

Когда Хортеслав собрался восвояси, хозяева его не удерживали. Пожелали счастливого пути, пообещали встречу в Ладин день в святилище на Десне, куда привезут приданое, чтобы он сразу смог забрать свою жену, как только откроется Велесово подземелье и выпустит ее в белый свет. Хортеслав, ни с кем не делясь, подумывал, не поехать ли туда прямо сейчас: его не отпускало чувство недосказанности, хотелось своими глазами увидеть то святилище, где спрятана от него Унелада.

Красовит и Лютава простились с гостями дома, Радомер со своей стаей проводил полочан до Макошиного столпа на росстани. Принесли совместные жертвы перед дорогой, попросили Долю о покровительстве в долгом пути. Радомер вдруг наклонился, вытащил из-под снега у подножия столба что-то маленькое и черное, стал тереть об рукав кожуха.

– Вот тебе привет от невесты! – Смеясь непонятно чему, он вложил в ладонь Хортеслава кресало. – Это она потеряла. Или себе возьми, или ей передашь, как свидитесь.

Хортеслав удивился, но взял, положил в кошель, где уже лежало его собственное кресало. Дальше полочане поехали сами. Вечером, когда остановились в какой-то веси на ночлег, Хортеслав заметил, что его приятель Огней все оглядывается, выжидательно смотрит на него, будто что-то хочет сказать.

– Чего мнешься?

– Да не знаю, говорить или нет? – Огней пожал плечами. – Слышал я кое-что на павечернице вчера…

– Что такое ты слышал? – Хортеслав нахмурился. Он не мог отделаться от впечатления, что хозяева скрыли от него нечто важное.

– Да девки болтали… – Огней, как парень красивый и бойкий, перезнакомился со всеми красгородскими невестами и постоянно был ими окружен. – Не знаю, может, врут…

– Да говори уже, что такое!

– Девки рассказывали, что воеводскую дочь… родители-то не добром с князем дешнянским отпустили.

– Как – не добром? – Хортеслав даже встал.

– Вроде сказали, что увез он ее тайком. – Огней тоже встал. Он был одного роста с Хортеславом, но более худощавого сложения и не так широк в плечах. – Что и разговору между ними не было, чтобы ей в святилище на всю зиму отправляться. Бранемер сам уехал, с хозяевами попрощался, все по чести. А девушка вроде бы к матери в лес ушла, воеводша тогда в лесу жила. Через три дня хватились – ни в городе, ни в лесу ее нет. Воевода тогда дружину поднял, в погоню рванул. Это мне Божанка рассказала, дочь Божани, она-то знает, куда и почему ее батя вдруг в поход сорвался. Хотел воевода дочь вернуть, да не догнал, она сама хитростями разными им путь преграждала: сперва лес из гребешка вырастила, потом рушником воду в реке подняла, брод залила, а потом кресало бросила и чуть огнем всю дружину не накрыло. Я тогда подумал, что-то на баснь больно похоже. А когда увидел, как Радом кресало поднял и тебе отдал, сразу смекнул: а ведь девка могла и правду сказать. Через три дня воевода вернулся злющий, будто оборотень, и не догнал никого.

– Это что же получается? – Хортеслав смотрел перед собой, пытаясь осознать значение сказанного.

– Получается, что Бранемер-то умыкнул нашу невесту! – сказал Пожога, тоже слушавший рассказ сына. – А про святилище это они так…

– Но это правда, что в Ладином святилище должна проводить зиму дева или молодая жена княжьего рода, угодная Леле и Ладе! – Волхв Соловей поспешно взял за плечо Хортеслава, который вздрогнул, будто хотел прямо сейчас куда-то бежать. – И если в роду Бранемера пригодных дев не осталось, он мог поискать здесь. Говорят, и сама Лютава, еще когда была девушкой, ездила туда.

– Так Бранемер украл мою невесту? – переспросил Хортеслав.

Его глаза потемнели, ноздри немного раздулись, лицо приняло уже знакомое его товарищам грозное выражение.

– Но если она ворожила, пытаясь помешать воеводе ее догнать, значит, ушла с ним по доброй воле! – Соловей все еще не отпускал его плеча. – Послушай! Она посвящена богам, а мы не знаем всех путей богов. Может быть, богини и правда позвали девушку, и она уехала, чтобы провести зиму в святилище и стать настоящей Ладой. И Бранемер вернет ее тебе, как только кончится ее заключение и настанет Ладин день.

– Но он украл ее! Украл мою невесту! Почему они ничего мне не сказали!

– Значит, воеводша думает, что весной Унелада станет свободной и можно будет справить свадьбу. И они сумеют сдержать слово.

– Так они обманули меня!

– Воеводша не смогла бы солгать, что ее дочь в святилище проходит посвящение, если бы это было не так. – Соловей покачал головой. – Ее собственная мать, княгиня Семилада, тоже была такой Ладой и каждую зиму жила под землей. Для ее внучки это почти неизбежно. Знаешь, я думаю, что она и правда в святилище. И мы правда получим свою княгиню молодую, как только наступит Ладин день.

– Но я из меня дурака делать не дам! – Лицо Хортеслава сохраняло все то же непримиримое выражение. – Мы поедем на Десну! Я хочу увидеть то подземелье, куда этот старый хрен уволок мою невесту! Она не хотела туда! Я знаю, она сама сказала, что ждет меня, и просила приехать за ней поскорее! Я приеду и вырву ее из этого подземелья, даже если мне придется снести к марам и вёльсам всю их Ладину гору!

Княжич распалялся яростью; все его смутные подозрения обрели ясный вид. Она не просто так приходила к нему в ночь Осенних Дедов! Она просила ее спасти! А он тут прохлаждается на павечерницах, пока она томится в подземелье!

Зная Хортеслава, Пожога и Огней крепко взяли его за плечи и стали успокаивать. Само собой, они все поедут на Десну. Бранемеру от них не уйти.

Глава 8

Теперь их путь лежал на юг, в земли верхнего Подесенья, где правил род Бранемера. Благодаря тому что уже много лет между угренскими и дешнянскими князьями царил мир, дорога с Угры на Десну была хорошо наезжена и считалась в основном безопасной. В этих местах жило разнородное население: угряне-кривичи, вятичи, остатки голяди, в той или иной мере ославяненной. Большинство городков были очень старыми, поставленными голядью много веков назад, но по мере продвижения словен многие оказались заняты новым населением. У иных не сохранилось и прежнего названия, и теперь они звались по имени первого занявшего удобное место словенского малого князя или старейшины: Пеньковичи, Милоборов или Корилки. Не раз Хортеслав с дружиной проезжал эти городки, поставленные над рекой, и видели подсыпанный холм или мыс, окруженный валом, поверх которого шла стена из уложенных продольно бревен с крепежными стояками. Иные из них были уже старыми, обветшалыми, иные совсем новыми.

К новым принадлежал и город Чадославль, стоявший в верховьях реки Рессы, по которой полочане и приехали сюда от Угры. В нем жило четвертое поколение, обосновавшееся в покинутом голядью гнезде, и нынешний старейшина, боярин Благота, был сыном Чадослава, заново отстроившего городок. Этот Чадослав, по прозвищу Старый, приходился довольно близким родичем Лютавы по ее отцовской семье угренских князей, поэтому она советовала Хортеславу непременно сюда завернуть и передать поклоны.

Поскольку в этих местах полочане были чужаками, им приходилось в каждом городке брать проводника из местных, иначе они запутались бы в мелких речках, прорезавших лес. И вот наконец им указали Чадославль – городок с обычной стеной из продольных бревен, с накатанным санями въездом, изгибом восходившим по склону холма.

Уже вечерело, шел мягкий мокрый снег. Ворота стояли закрытыми, и впустили гостей не сразу, а после долгих переговоров, когда проводник подробно рассказал, кто он сам и кого привел. Хортеслав уже начал терять терпение и опасаться, что воеводшины поклоны останутся непереданными, когда воротные створки наконец распахнулись.

Встречал гостей старший сын старейшины, Чадомил. Рослый мужик в длинном кожухе, засыпанный снегом, выглядел угрюмым и держался весьма нелюбезно. Разместили приезжих в клетях, устроенных под боевым ходом вдоль внутренней стороны стены – обычно они в таких городках служили кладовыми, мастерскими и хлевами.

– Ты, значит, княжич полоцкий Хортеслав? – Чадомил остановился перед Хортом, который следил, стоя во дворе, как его люди размещаются в двух выделенных им клетях. – Сын, стало быть, Зимобора смолянского? И воеводши Красовитовой будущий зять? Родич наш, стало быть!

– А вы здесь видели мою невесту? Проезжал тут князь дешнянский с Красовитовой дочерью?

– Проезжал, как не проезжать… – пробормотал Чадомил. – А ты за ними следом, выходит?

– А они долго здесь стояли?

– Ночь переночевали да поехали. Чего им долго? Ну, я баню велел, потом к отцу милости просим. Потолкуем… по-родственному.

Гостям, как и положено, приготовили баню, накрыли стол, а Хортеслава с его приближенными после бани позвали к хозяевам. Через свою будущую жену Хортеслав должен был стать родичем этим людям, поэтому после бани надел лучший шелковый кафтан и приготовился к долгой обстоятельной беседе. Однако, войдя в избу старейшины, полочане сразу поняли причину странной нелюбезности и мрачности хозяев: стены были увешаны черно-белыми рушниками с горевой вышивкой, а один такой рушник лежал в приоткрытом оконце, рядом с миской воды. Не прошло и сорока дней, как здесь кто-то умер! Теперь, при свете лучин, гости разглядели, что вся семья хозяев одета в горевые сряды, и самую глубокую печаль несла одежда самого Чадомила, его жены-большухи и еще одной, совсем молодой женщины. Большуха, когда-то явно красивая, сейчас выглядела убитой; плакать она уже перестала, но лицо ее было мертвенно застывшим, отчего она казалась даже слишком старой для своего мужа, хотя была его ровесницей.

Однако жажда узнать что-нибудь об Унеладе оказалась сильнее вежливости, и Хорт начал с расспросов. Но услышал все то же, что и в прежних городках и весях, где ночевали: да, князь дешнянский останавливался здесь, и девушка была при нем. Как своим родичам, она рассказала местным женщинам, что едет в святилище на Десне, чтобы провести зиму в Ладином подземелье. Девушка выглядела здоровой, веселой и всем довольной; нет, было никак не похоже, будто ее везут против воли. Скорее она была рада, что ей привелось повторить путь, много лет назад проделанный ее матерью, тогда еще девицей. Было бы иначе, Бранемер не стал бы показываться с ней в Чадославле: будь она похищена, здешние родичи девушки сделали бы все, чтобы отнять ее у злодея и вернуть родителям. Их несколько удивило то, что при воеводской дочери не было никого из провожатых от отца и матери, но они не стали задавать лишних вопросов: в конце концов, дева, едущая на службу богине, в иной охране не нуждается. К тому же всем была известна старая дружба между Бранемером и детьми угренского князя Вершины, деда Унелады, так что в целом у чадославльцев никаких подозрений не возникло.

Выслушав все это, Хорт еще больше помрачнел. Во всех городках на протяжении пути от Угры он слышал то же самое: его невеста уехала с дешнянским князем по доброй воле. То же говорили и ее родители, так что ему было бы вовсе не о чем беспокоиться… если бы не болтовня красгородских девок и не собственная ее мольба о спасении. Хортеслав ничего не понимал и не знал, чему верить. Однако решимость его добраться до дешнянского князя и задать ему, по праву жениха, эти вопросы ничуть не слабела со временем.

Во время разговора Хортеслав замечал, как переглядываются хозяева, будто норовят что-то тайком сказать друг другу. Это не прибавило ему спокойствия, и он уже готов был прямо спросить, в чем дело, когда волхв Соловей тайком сжал его локоть, будто говоря: «Тише, я все выясню сам». От него эти переглядывания тоже не укрылись.

– Хорошо, что у тебя, сынок, такая дружина сильная, – безучастно кивая, заметил ему старейшина, боярин Благота. Это был уже совсем седой старик, сгорбленный и растерявший почти все зубы; делами дома и городка ведали его сыновья, возглавляемые Чадомилом. – Хорошо, что сильная… А то ведь места у нас… опасные.

– Опасные места? – Хортеслав наклонился вперед, опираясь руками о колени, чтобы лучше разобрать речь шамкающего старца. – В чем же дело? С соседями немирно живете? Голядь шалит?

Это нередко бывало: остатки голяди, оттесненной словенами от путей сообщения и с хороших земель, нападали на торговых гостей и городки. В прежние века в иных местах подобная война за угодья шла постоянно, и теперь еще борьба не утихла полностью. Впрочем, недавно полочане ночевали в голядком городке Можеске, и там их принимали мирно.

– Есть у нас тут рядом лихие люди, – ответил ему Чадомил, которому отец вроде как подал знак к началу беседы. – «Отреченные волки» в лесу живут, от волока неподалеку. Большой дружине княжеской-то ничего… а торговым людям, бывает, опасно…

– Что ты, брате, вокруг да около ходишь! – воскликнул его младший брат, Ждивой. Ему было лет тридцать, и по лицу можно был прочесть горячий, самолюбивый, нетерпеливый нрав. – Ведь княжич – нам родич, почитай что зять! Его сами боги к нам привели об эту пору! Не может же он в стороне остаться, когда его род на кровную месть идет!

– Кровную месть? – Изумленный Хортеслав повернулся к Ждивою.

У Соловья прояснилось лицо: он быстро связал в уме эту новость с горевыми срядами хозяев и поминальным рушником на окне. А Хортеслав, нахмурившись, переводил взгляд с Ждивоя на его старшего брата, ожидая разъяснений. Кормилец Пожога озадаченно взялся за бороду: вот тебе и съездили за невестой! Невесты не добыли, даже в глаза не видали, а лезть в драку за ее родню уже придется!

Вскоре существо дела прояснилось. В болотах за истоком Рессы, неподалеку от волока, уже давно угнездилась ватага «отреченных волков». Выбрав сухой островок, они поставили там несколько земляных изб и жили то охотой, то грабежом. Как осторожные и здравомыслящие хищники, они не обижали никого по соседству, а грабили проезжающих торговых гостей, причем нередко уходили на добычу куда-то далеко, так что их поселок на острове среди болот по многу месяцев, а то и по году, стоял пустым. С местными родами они поддерживали если не дружеские, то хотя бы не враждебные отношения и порой даже выменивали у них что-то из своей добычи на хлеб и овощи. Услышав об этом, Хортеслав пристальным взглядом окинул восточные дирхемы в ожерелье большухи (она снова начала всхлипывать, когда речь зашла о «волках») и серебряную чашу, из которой пил старейшина Благота – не из той ли это разбойничьей добычи?

Дальнейший рассказ подтвердил это предположение. С Чадославичами вожака «волков» связывала настолько близкая дружба, что он даже приходил сюда в гости на большие годовые праздники. Только к принесению жертв на родовом капище «волков» не допускали: как знать, чего они там творили, не отвергнут ли боги жертву, сделанную при их участии?

– Так чему дивиться – ведь мы родня с Хвалисом… – с неохотой сознался Чадомил, поймав еще более изумленные взгляды полочан.

Выяснилось, что «волчий пастух», главарь ватаги, приходился сыном прежнему угренскому князю Вершиславу. Хортеславу не составило труда вычислить, что его невесте этот Хвалис, сводный брат воеводши Лютавы, приходился вуем. То есть у него, Хортеслава, грядущее родство с этим человеком будет ближе, чем у Чадославичей. Тем не менее это родство позволило «отреченным волкам», людям опасным и не подвластным человеческим законам, прожить с Чадославичами и прочими соседями довольно мирно лет десять.

– А ведь ясно было, что рано или поздно этот волк с привязи сорвется! – с гневом говорил Чадомил, бросая сердитые взгляды на отца и младшего брата. Видимо, из всей семьи он более всего не одобрял дружбу с изгоями. – Сколько ни корми… вот и дошло до того, что кровью своих сыновей кормить волка пришлось!

Его жена при этих словах утратила остатки сдержанности и зарыдала в голос; дочь, молоденькая девушка, тоже со слезами на щеках, обняла ее и потащила прочь из избы.

Совсем недавно, когда установился санный путь, ватага Хвалислава вернулась из летнего похода на Волгу, где промышляла богатых булгарских и хазарских торговых гостей. Причем по некоторым обмолвкам Хорт сообразил, что в этом походе к ним присоединялись и многие парни из местных родов: риск был велик, но кого из молодых это остановит, когда есть надежда раздобыть серебра, шелковых паволок, хорошего оружия? Ходил на Волгу и второй сын Чадомила, Звенибож. Парню было семнадцать лет, его ждала невеста, и как раз этой осенью должна была справляться свадьба. Теперь он вернулся с богатыми подарками для всей родни и возможностями завести отличное хозяйство. По этому случаю в Чадославле устроили пир и пригласили на него Хвалиса и его людьми, с которыми Звенибож сдружился за время похода. Да так сдружился, что Хвалис даже намекал, что сделает младшего родича своим преемником, если тот совсем уйдет к нему в лес; на это, однако, Чадославичи согласия не давали.

Но ссора вышла не из-за этого. Всем было известно, что Хвалислав неравнодушен к красивым женщинам; собственно говоря, из-за этой склонности он и был вынужден много лет назад покинуть род и искать свое счастье в лесу. Из каждого похода «волки» привозили молодых пленниц, из которых самые лучшие доставались Хвалиславу и по мере того, как надоедали ему, передавались дружине.

Что он там делает у себя дома со своими пленницами, это никого не касалось. Иной раз весной «волки» и сам Хвалислав являлись на Ярилины игрища, случались даже и драки между ними и местными парнями, но до больших раздоров не доходило. А в этот раз, оказавшись гостем в Чадославле, Хвалис заметил одну из Благотиных внучек, Чадомилову дочь Даляницу. Это была та самая, что увела мать – лет четырнадцати, миловидная и свежая, она могла легко прельстить своим видом не только полудикого изгоя, много лет прожившего в отрыве от обычных людей и привыкшего видеть в женщинах лишь добычу.

Но тут ему легкой добычи не было. При первой же попытке захмелевшего гостя схватить девушку ее родичи вскочили из-за стола; возникла драка, и в ней Хвалислав вонзил ножь в грудь старшего Чадомилова сына Благояра. Тот умер на месте, еще пока не вынули нож. Трое «волков» оказались тут же и убиты, но Хвалис с еще двумя товарищами прорвался наружу и ушел. С ним ушел с перепугу и Звонибож, который в драке пытался заступиться за своего вождя, утихомирить его и сам не ожидал, что все так плохо кончится.

И вот теперь, похоронив сына и внука, у которого осталась вдова и двое маленьких детей, Чадославичи обдумывали свою неизбежную месть. Появление полоцкого княжича с дружиной в двадцать человек показалось им и подарком, и знаком от богов: точно сам Перун прислал этого парня, чтобы усилить родовую дружину, когда это стало так важно.

Осознав это, хозяева оживились, заговорили разом. Заплаканные глаза разгорелись, кулаки сжимались, ноги возили по дощатому полу, будто хотели прямо сейчас бежать в лес и взять за глотку негодного волка-убийцу. Причем Хортеславу, как ему тут же объяснили, гораздо удобнее было взять отмщение на себя: ведь он, в отличие от Чадославичей, не состоял с убийцей в кровном родстве.

При желании он мог бы уклониться, ссылаясь на то, что еще не женился на Лютавиной дочери и не обязан мстить за смерть ее дальнего родича. Но не таков был Хортеслав, сын Зимобора. Раздосадованный неудачей своей поездки, он был даже рад этому случаю, чтобы сорвать зло и отвлечься от тревожных мыслей. Даже кормилец Пожога хмурился, но не спорил. Он понимал: как княжич покажется на глаза невесте, как потребует у Бранемера ее возвращения, если окажется, что по дороге сюда он оставил ее родню без помощи в деле мести? И еще до того как настало время идти спать, между гостями и хозяевами все было решено.

***

За много лет Чадославичи хорошо изучили окрестности Волчьего бугра, как называлось место обитания стаи. Летом к нему существовало только два подхода через болото, которые нужно было знать. Зимой, когда все замерзло, пройти было бы легче, но теперь мешал снег и густые заросли. Тем не менее молодежь Чадославичей уверенно бралась провести, поскольку отроки из любопытства не раз лазили на Волчий бугор летом, пока стая была в отлучке.

Посовещавшись, полочане и хозяева решили выступать двумя дружинами. Одна, большим числом, должна была идти прямо на бугор, а вторая предполагала засесть на тропе, где «волки» будут отходить. Первую дружину возглавлял Ждивой, к которому присоединилась часть полочан, вторую – Хортеслав с остальными. Приготовления совершались быстро и в строжайшей тайне: даже женщины рода не знали подробностей о времени, месте и замысле нападения. На обсуждение ушло всего два дня, и вот уже мужчины поднялись задолго до рассвета, даже раньше, чем бабы встали к коровам, и начали снаряжаться.

Когда Хортеслав был уже во дворе, к нему подошел Соловей.

– Я с тобой пойду, – объявил он, держа на плече щит. За поясом у него был топор.

– А ты зачем? – Хорт удивился. Волхв был обучен бою, как все сопровождающие княжича, но все-таки это было не его дело.

– Так ведь Хвалис – колдун, оборотень, говорят. Я с большухой толковал, она его с молодости знает. Игрец-подсадка в нем сидит.

– Что за подсадка?

– Дух из бездны преисподней, жадный и злобный. И кому такого игреца в душу подсадят, тому он силу дает, но силу и тянет, пока совсем не высосет. А Хвалис такого духа уже лет чуть не двадцать носит. Это много, столько с подсадкой не живут. – Волхв покачал головой. – Там от человека, почитай, ничего уже не осталось, подсадка сама его голосом говорит. Оттого он и до крови жаден, и до баб охоч – пытается как-то силы обрести взамен отданных. Но ты должен знать: ты не против человека выйдешь биться, а против духа. Что он может, я пока не знаю. Потому и буду с тобой. Пригожусь. Но ты, если уж я скажу, сделай милость, слушайся. На-ко вот, держи!

С этими словами он взял правую руку Хорта и привязал на запястье красную шерстяную нить с хитро сплетенными узлами.

– Сама большуха пряла в Купалину ночь. Это чтобы подсадка в тебя, сохрани чур, не перескочила. Ведь если ее прежнего кормильца убить, она может в того прыгнуть, кто рядом окажется. Эта особо злобная: князя Вершину угренского съела, сына его съела. Не хочу, чтобы ты следующим оказался.

– Авось не по зубам придусь, – с неудовольствием отозвался Хортеслав.

Дух-подсадка – вот чего не хватало! Впрочем, его дед Столпомер всю жизнь как огня боялся, как бы внуком не завладела некая иная сущность, поэтому Хортеслав с колыбели носил на себе целую паутину защитных чар, заговоров и оберегов.

Вышли в полной темноте, только звезды слабо освещали засыпанные снегом поля. До леса пришлось идти довольно далеко, хорошо, дорога была наезжена. На опушке все надели лыжи, принесенные за плечами. Дальше двинулись цепью. С Хортеславом шел Руденец, самый младший, тринадцатилетний сын Чадомила, знающий дальнюю тропу с Волчьего бугра.

Довольно долго пробирались на лыжах через нетронутый снег чащи, стараясь не шуметь и ничем себя не выдать. На нужное место пришли, когда уже рассвело. На снегу видны были свежие следы нескольких человек, ведущие туда и обратно: судя по всему, ходили за водой.

– Вон там! – шепнул Руденец, показывая за ели.

Хортеслав кивнул: он и сам уже учуял в лесном прохладном воздухе запах дыма. Где-то поблизости топили печи в земляных избах.

– Дальше идти не надо, – так же шепотом продолжал отрок. – Они с бугра вон там побегут. А ждать вот здесь лучше всего.

Место и правда было хорошее. Слева к тропе примыкал бурелом, а чуть дальше с обеих сторон от нее начинались заросли мелких елок, удобные для засады. Поэтому справа от тропы Хортеслав разместил в елках троих лучников, а сам с оставшимися людьми спрятался слева и справа, подальше. Одного из своих он послал вперед: сторожить, не покажется ли кто со стороны бугра. Остальные разошлись по местам и затаились. До самих землянок было достаточно далеко, чтобы оттуда не услышали говор, но Руденец уверял, что подходить ближе не нужно: если люди побегут оттуда в лес, то только сюда, по знакомой тропе.

Полочане едва успели отдохнуть от перехода, как издалека раздался звук рога: это Ждивой повел своих родичей на приступ. Хортеслав взмахнул рукой и надел шлем; из-под шлема его сосредоточенное лицо стало казаться старше. С мечом наготове, с щитом у ноги, с волчьей шкурой на плечах, он замер в ельнике, окруженный своими людьми, дожидаясь знака со стороны тропы и не сводя глаз с заснеженных елей впереди.

Сначала ничего больше не происходило – казалось, очень долго. Среди тишины леса издалека донеслись крики, стук, грохот и треск. Потом между елями что-то мелькнуло, и все вздрогнули, хотя ждали именно этого. Из-за мелких елей выскочил мужик без шапки, в такой же, как у Хорта, волчьей шкурой на плечах; в руке у него был топор, а за плечами болтался, тяжело ударяя по спине, довольно объемистый кожаный мешок. За ним показалось еще несколько темных, косматых фигур: все бойники носили накидки из звериных шкур мехом наверх, в основном волчьи и медвежьи.

Не дожидаясь новых приказов, лучники пустили стрелы; трое бежавших первыми запнулись, мужик с мешком рухнул на колени со стрелой в груди, потом упал лицо в снег, мешок сорвался и прокатился немного вперед. Еще двое осели, будучи ранены; один завыл, зажимая пробитое бедро. И тут же остальные бойники разом рванули вперед, стремясь поскорее укрыться в ельнике. Но там их уже ждали. Хортеслав стоял на тропе, полностью загородив узкий поход между сугробами: верхний край щита лежит на плече, нижний – уперт в подогнутое колено, кончик меча хищно поблескивает из-за кромки. По сторонам тропы встали еще двое, Огней и Братила, прикрывая княжича с боков.

Однако, увидев впереди крашеные щиты, бойники даже не сбились с шага. Бежавший первым с ходу рубанул топором на длинном древке, вложив всю силу и надеясь ошеломить; Хорт шагнул под удар, сваливая вбок широкое лезвие, хлестнул мечем по бедру и, крутнув клинок, начисто снес голову разбойнику, который уже начал заваливаться вперед. Отступая, достал другого, что сцепился с Огнеем, стоявшим справа – хватило лишь резануть концом клинка по шее, над самым воротом кожуха. Но едва Хортеслав успел обрадоваться удачному удару, как тут же навалился новый разбойник: невысокий, но крепкий, в косматой волчьей накидке на плечах – прыгнул, оттолкнувшись от тела упавшего на тропу собрата, будто от бревна. Он был чуть ли не единственным, кто прихватил из логова щит: остальные свои побросали, чтобы иметь возможность тащить мешки с самым ценным из добычи. Прикрывшись щитом, низкорослый «волк» попытался столкнуть Хорта с тропы, придержать хоть на пару мгновений, чтобы кто-то из ватаги успел проскочить. Но Братила, стоявший слева, не глядя рубанул его по загривку, при этом ловко отбив брошенную в лицо сулицу.

Оставив на истоптанном, окровавленном снегу четыре неподвижных тела, разбойники отхлынули, но вожак, что-то крича хриплым голосом, снова погнал их вперед. Разбойники выкатились прочь из ельника и ударили на лучников. Заметив это, Хортеслав спрыгнул с тропы – он понимал, что тонкую цепь ватага мгновенно прорвет, и тогда перед ними окажется только лес.

Лучники били из-за деревьев, из-за упавших стволов; кто-то из разбойников падал или садился в сугроб, но основная толпа упрямо лезла вперед, проваливаясь в снег по колено. Их оказалось слишком много, немногочисленные лучники никак не успевали остановить всех. И Чадомиловичи побежали, спеша убраться с пути; кто-то замешкался, потянул из-за опояски топор и упал с разрубленным черепом.

Хортеслав рвался вперед, не обращая внимания на сугробы; походя зарубил ковыляющего с простреленной ногой бойника и побежал дальше, туда, где между деревьев мелькали упрямо пробивающиеся вперед темные фигуры. Заплечные мешки и короба делали их горбатыми, увеличивая сходство с лесными духами.

Он уже приметил вожака – это был мужик огромного роста, мало что не с ель высотой. На нем была темная медвежья шкура, лицо закрывала личина из сушеной медвежьей морды, и все вместе производило жуткое впечатление, напоминая шествия ряженых на Коляду, когда в долгой тьме торжествующей зимы на землю сходят духи мертвых. В голове билась единственная мысль: только бы не упустить! На бегу споткнувшись о мешок, Хортеслав сильно ушиб ногу; боли он в азарте почти не почувствовал, но отметил мельком, что в мешке лежало нечто очень твердое. Уж наверное, не деревянные ковши-уточки бойники спасают с опасностью для жизни! А вражеский вожак словно почуял угрозу: коротко оглянулся через плечо и бросился в сторону, прочь от остальной ватаги, проломившей заслон и теперь уходившей в чащу. Хортеслав, не раздумывая, устремился за ним.

Над поляной стоял сплошной вой: бойники привычным образом старались напугать противника. От воя закладывало уши, звенело в голове. Оскалясь, Хортеслав гнался за бойником, но, когда он все же нанес удар, тот провалился в пустоту: противника не оказалось там, где он был вот только что. Княжич с трудом выдирал ноги из снега, едва сохраняя равновесие.

– Это морок! – крикнул ему, подбегая, Соловей – тоже в шлеме, неотличимый от прочих кметей. – Морок, их меньше! Я же говорю, здесь колдун!

– Да где он, леший его дери! – Хортеслав нетерпеливо огляделся, пытаясь найти злодея.

Сражение рассеялось, полочане и бойники растеклись по лесу, среди стволов и кустов теряя из виду своих и чужих. Вой не прекращался, пронизывая душу холодом, вызывая желание зажмуриться. Казалось, выло каждое дерево, каждый куст, выл снег, испятнанный яркими кровавыми пятнами. Полочане выискивали врага, но бойники все казались одинаковыми, и каждый, кто оглядывался, видел перед собой троих противников, с одинаковой скоростью и одинаковыми движениями убегающих в разные стороны.

«Морок! Это морок!» – стучали в голове у Хортеслава слова Соловья. Смутно он понимал, что происходит: главарь бойников заморочил полочан, заставляя видеть троих на месте одного. Это сбивало с толку и не давало выбрать, за кем бежать, на кого нападать; полочане уже выбились из сил, гоняясь за мороком по глубокому снегу, пытаясь ударить морок и проваливаясь в снег из-за потери равновесия. Но сосредоточиться, остановиться не получалось; все носились между стволов, крича, как безумные, видя врага за стволами, нападая на кусты и темные ели.

Со стороны бугра уже выбегали вооруженные Чадославичи – они прошли вражье гнездо насквозь. Но их Хортеслав увидел лишь мельком, стараясь не упустить вожака. Тот на бегу зацепился за что-то под снегом, присел, развернулся, готовясь принять бой. Но не успел Хорт этому обрадоваться, как увидел слева от себя второго такого же огромного мужика! И это был в медвежьей шкуре с личиной, и так же держал в руке занесенный меч. Кто-то вскрикнул с другой стороны, и Хортеслав обнаружил слева третьего такого же медведя!

Засада? Он быстро огляделся, но никого из своих рядом не увидел – в азарте погони он миновал елки, ушел довольно далеко от тропы и оторвался от дружины. И вот теперь остался один против троих. Зло скрипнув зубами, Хортеслав стал отступать назад и вбок, обходя того из «медведей», что справа, чтобы тот оказался между ним и двумя другими. Необходимо было уйти от окружения, чтобы эти трое не могли напасть на него все одновременно. Разбойник вскинул огромный меч, и Хорт нырнул под удар, прикрывшись щитом и припав на колено, и ударил сам. Однако клинок рассек лишь пустоту: не было ни сопротивления, ни дождя горячих кровавых капель. Стремительно выпрямляясь, Хорт крутанул мечом вокруг себя, но никого не задел – противник оказался в трех шагах от него. Как?

Но времени думать над этим не было: с боков набегали еще двое. Подставив щит, Хорт отбил удар, оказавшийся вовсе не таким сильным, как он ожидал, подался назад, вновь пытаясь оказаться сбоку от «медведей». Наносивший удар проскочил мимо, а двое других приближались не торопясь, поигрывая мечами. Ярость застилала Хортеславу глаза. Хрипло выругавшись, он шагнул навстречу врагам, вновь попытавшись их обойти. Они кружили по поляне, будто волки, и пытались зажать его с боков, но Хортеслав отмахивался клинком, ловко уворачиваясь и уклоняясь. Воздух вдруг прорезала стрела; Хорт ясно видел, как она вошла в грудь одного из «медведей»; но не успел он обрадоваться тому, что врагов стало на одного меньше, как стрела свободно пронзила тело и полетела дальше!

Они что, бессмертные? «Это морок!» – мельком вспомнился крик Соловья. Воевать с мороками он был не обучен.

И вдруг оказалось, что пронзенного стрелой уже нет на прежнем месте. Хортеслав завертел головой, отыскивая врагов; со стороны тропы к нему на выручку мчался, взрывая снег, будто конь, сам Ждивой с кем-то из родичей, с топором и рогатиной наготове. Но драться оказалось не с кем. Из троих «медведей» поблизости не было ни одного. И вообще никого, только следы на снегу. Следы уводили за деревья, и Хортеслав пустился бежать. С трудом выдирая ноги из снега, держа меч и щит наготове, он мчался между деревьев, задыхался и сам понимал, что движется слишком медленно. Руки и ноги уже были как не свои. Он огибал стволы, стараясь не терять следа, продирался через колючие еловые лапы, бросавшие на потное лицо снежную пыль, перелез через заснеженный завал, не раз споткнулся, остановился, пытаясь отдышаться… и вдруг понял, что уже здесь был. И, похоже, не один раз. Убегающий злодей вывел петлю, будто заяц, заставив его бегать по кругу, а сам давным-давно утек.

Хортеслав упал на колени, чувствуя, что онемевшие руки больше не в силах держать меч и щит, а ноги не в состоянии сделать ни шагу. Он поднял голову, невыносимо тяжелую под шлемом, огляделся сквозь пот, заливающий глаза. Вокруг было тихо, и ничего живого.

Отдышавшись, он кое-как поднялся и побрел по своим следам назад. Вой стих, оглушающая тишина давила. Или он в самом деле оглох? Дрожащими руками Хортеслав расстегнул ремешок и снял шлем. Потряс головой, взял горсть снега, умылся. Крикнул – голос прозвучал слабо и хрипло, но он его услышал, а значит, не оглох.

Несмотря на усталость, приходилось спешить – пошел густой снег, засыпая его собственный след. Издалека донесся знакомый звук рога, и Хортеслав перевел дух. Значит, не он один уцелел в этом лесу…

***

Огней трубил не переставая, и звук рога разносился под снегопадом, как рев обезумевшего лося. Пожога, легко раненный в плечо, порывался отправить всех на поиски княжича, но Соловей убеждал его сперва собрать всю дружину и выяснить, сколько людей уцелело. Снег шел все гуще, хорошо, с Волчьего бугра принесли факелы. Победу можно было считать полной, и угрюмое лицо Ждивоя оживилось. Разбойничий поселок был полностью захвачен, злодеям не удалось закрыться в избах, пусть даже одну из них пришлось поджечь и сейчас она догорала, стреляя искрами на закопченный снег. Все «волки» были изгнаны, не менее полутора десятков перебито, то есть выходило, что ушло не более десяти-двенадцати. Немало тел осталось на бугре между избами, сколько-то в лесу, на тропе отхода. Там же возле тел валялись мешки, брошенные убегающими. Было похоже, что Хвалис ожидал чего-то подобного, потому что серебро, самые ценные меха, оружие, шелковые одежды уже были увязаны и приготовлены к выносу. Возможно, он и сам намеревался уходить, понимая, что после убийства Благояра прежнее мирное житье в Чадославльской волости продолжаться уже не может. Но серебра оказалось меньше, чем Ждивой рассчитывал найти: скорее всего, предусмотрительный Хвалис зарыл часть в землю, но захваченные в поселке женщины не знали где.

А пока Чадославичи собирали добычу, Пожога собирал своих людей и до хрипоты звал княжича. Наконец Хортеслав явился: усталый и шатающийся, но живой. Кормилец и Соловей разом кинулись к нему, стали осматривать и расспрашивать; оттолкнув Пожогу, волхв усадил Хорта на чей-то полуразбитый щит, положил руку ему на мокрый лоб и замер, вслушиваясь.

– Чуры уберегли! – с облегчением произнес он. – Я уж света невзвидел, как этот синец на тебя кинулся. Это ведь сам Хвалис и был!

– Да который из трех? – прохрипел Хортеслав.

– Один он был! Глаза отводил он прехитро, мороков напустил, и ты троих видел, где он был один! Я ж кричал тебе!

– Я слышал.

Хортеслав действительно слышал крик, но не мог отличить настоящего врага от тех, что мерещились. Теперь стало ясно, почему «три медведя» были так похожи и почему стрела и клинок проходили сквозь них, не причиняя вреда – это были не настоящие Хвалисы.

Снег шел все гуще, Ждивоевы родичи бродили по ближнему лесу с факелами, отыскивая оброненные мешки убежавших разбойников. Раненых приканчивали; иные успели уйти или уползти довольно далеко, но по следу нашли всех. У Чадославичей потери тоже были: трое убитых и с десяток раненых, так что бойникам рассчитывать на пощаду не приходилось. Да и куда девать таких опасных пленников? Хортеслав недосчитался двоих и хотел непременно найти их, чтобы тела за ночь не обгрызли волки.

– Сегодня здесь ночуем, – сказал ему Ждивой, когда они наконец сошлись. – Устали люди, чтобы домой на ночь глядя тащиться. По свету еще обыщем здесь все, а потом запалим к марам! Чтобы и следа от этого гнезда волчьего не осталось!

– А ты братанича-то нашел? – спросил Хортеслав, вспомнив, что здесь должен быть и парень из городка.

– Нашел. – Ждивой отвел глаза. – В избе положили.

По лицу его Хорт понял, что парень мертв.

– И не понял никто, отчего… – подавленно побормотал Ждивой. – То есть кто его… Наши в суматохе не разобрали, или те твари ползучие…

Хортеслав вздохнул. Бедняга Звонибож сам не понял в этом злосчастном происшествии, кто ему теперь свои и с кем он, а в общей свалке его и убил неизвестно кто…

– Заберем, со своими похороним, – обронил Ждивой.

По крайней мере, родичи еще считали парня своим.

Ночь прошла спокойно. Назавтра маленькое войско потянулось на лыжах обратно в городок, везя на волокушах приобретенное добро и четырех молодых пленниц. Из разбойничьего гнезда выгребли все подчистую, оставив только лавки. Перед уходом избы запалили, снеся в них все трупы бывших хозяев. И долго еще в этом краю ходили рассказы о черном оборотне и о призрачных волках, охраняющих забытые клады…

Часть третья,

Дары для богини Лады

Глава 1

Угляна наставляла Младину: каждый раз, ложась спать, нужно позвать своего чура-вещуна и попросить о науке. А потом обязательно вспомнить свои сны и обдумать, что они означают. Младина так и делала; нередко просыпалась ночью и рассказывала сама себе виденный сон, чтобы утром было легче вспомнить. Видения были по большей части приятные, красивые: иной раз ей снилось, будто она плавает, как рыба, в прозрачной теплой воде среди зеленых берегов, а иной раз – летает, но не птицей, а в своем, человеческом облике. Это оказалось очень легко: только подпрыгнуть, оттолкнуть ногами от земли и делать такое движения, будто плывешь. Приходилось прикладывать усилие, чтобы не упасть, но воздух держал ее, как держит пловца вода. И она взмывала ввысь, видела под собой зеленую и голубую землю – во сне всегда стояло лето. Иной раз она вдруг ослабевала и снижалась, но тогда нужно было лишь сосредоточиться, сделать плечами усилие, и воздушные токи снова несли ее вверх. И тогда она видела себя со стороны: в белой рубахе, с распущенными волосами до пят, она летела в небесной голубизне, похожая на облако, лебединая дева с руками-крыльями.

Иногда она видела во сне других людей, и чужие жизни целиком проносились перед ней. А иной раз лишь слышала из туманной мглы спорящие незнакомые голоса и потом просыпалась, зная нечто такое, чему Угляна ее еще не учила.

Привыкнув, она начинала смотреть и сны наяву. Для этого даже не требовалось закрывать глаза: глядя на лес с завалинки или возясь по хозяйству, она различала все, что перед глазами, и в то же время в ее зрении было некое подводное течение – видения иной жизни, взявшиеся неизвестно откуда. Обитая в лесу, по многу дней не видя никого из людей, кроме Угляны, она почти перестала понимать, на каком свете находится. В лесу это немудрено, ведь он и есть порубежье миров.

Один сон ей особенно запомнился. В этом сне ей вновь показалась Семилада, ее чур-вещун. Белая женщина с ярким огнем в груди возникла среди тьмы, будто полная луна на ночном небе, и поманила за собой. Младина шагнула вслед за ней из тела и поплыла над ночным лесом. Внизу тянулась дорожка синих огней. Приглядевшись, она разобрала, что это волчья стая идет цепочкой; среди вершин деревьев спины зверей были отчетливо видны на белом снегу, залитом лунным светом. Их было десятка полтора; вожак первым разрезал нетронутый снег, но позади стаи оставался только один след, будто прошел всего один волк: так точно каждый из них ступал в след идущего впереди.

Но полет ее замедлился: Семилада держала ее за руку и не пускала дальше, словно призывая смотреть внимательнее. Младина окинула цепочку взглядом и отметила, что вожак намного крупнее остальных. Это был не волк, а настоящий медведь! Но не успела она удивиться, как увидела, что это и не медведь… От ужаса ее пронзило холодом: такого чудовища она никогда не видела и не знала, что подобное может существовать. Это было нечто среднее между волком и змеем: вытянутое тело с короткими когтистыми лапами, покрытое вместо шерсти блестящей серой чешуей, голова вроде волчьей, с огромной пастью и горящими круглыми глазами. Четыре лапы двигались так проворно, что казалось, их не меньше восьми, и в самих движениях этого чудища было змеиное проворство, внушавшее омерзение. Потрясенная Младина упала бы, если бы ее не поддержала рука Семилады. И тут же она обнаружила себя лежащей на обычном месте в избе Угляны – в холодном поту, всхлипывающей от страха. «Ну, будет, будет!» – успокаивающе шептал знакомый голос Раганы, и невидимая рука сжимала ее руку. Шамкала что-то старая ведунья-голядка – видимо, Младина невольно разбудила хозяев очага.

Весь день этот сон не давал ей покоя, и еще несколько дней не отпускало чувство тревоги. Младина вдруг начала бояться чего-то: глухой заснеженный лес стал казаться полным опасностей, и с приходом сумерек она тщательно задвигала заслонки на оконцах, чтобы огонек светца никак нельзя было увидеть снаружи. Хотелось спрятаться вместе с избушкой, зарыться под снег, затаиться, как мышь в норке. И все мерещилось, будто волки уже сидят вокруг избы, а то чудовище – прямо напротив двери…

А потом случилось страшное. Под утро Младина проснулась, еще в глухой тьме, сама не понимая, что ее разбудило: это вроде был какой-то звук, но она не успела его разобрать сквозь сон. В самом воздухе было разлито леденящее чувство присутствия чего-то жуткого.

– Кто здесь? – одновременно с этим крикнула со своего места Угляна.

Звук раздался снова: со скрипом отворилась в темноте дверь, потом закрылась. Потом опять открылась и не закрывалась дольше, будто проходили несколько человек. Однако звука шагов слышно не было. Но этого не может быть, двери на ночь они запирали тщательно – и в сени, и наружную, обе по очереди ходили друг друга проверять. Никто не мог ее открыть! Кроме…

Младина соскочила с лежанки, вертя во тьме головой. По избе веяло холодом, словно дверь была распахнута прямо в зимнюю ночь. И воздушные токи шевелились, будто кто-то, один за одним, проходил мимо нее. Вот зашуршало что-то у печи, застучало на столе. И вскрикнула Угляна, но не успела Младина спросить, что там, как на ее лицо и руки посыпались обжигающе холодные капли. Она ахнула от неожиданности, хотела прикрыть руками лицо, но замерла – ибо вдруг прозрела.

Тесная изба была полна людей. Они входили вереницей через беспрестанно хлопающую дверь и выстраивались возле Угляны и Младины. Скрюченные бабки, раскосмаченные старые девки, бородатые мужики. Несколько подростков, в чьих лицах отпечаталось нечто нездоровое, нежизненное. Она вроде бы догадывалась, кто это, но не могла собраться с мыслями. Все были полуодеты, в основном в сорочках, волосы распущены, без шапок. И у всех на белом полотне, на столь же белом теле ярко выделялись чернеющие кровавые раны. На голове, на груди, у иного на животе – рубленые раны, расплывшиеся по полотну пятна, потеки на бледной коже. У кого-то черная полоса пересекала шею – голова была почти отделена от тела. Полузакрытые глаза смотрели на нее, дрожащие руки тянулись, будто жаждали схватить, но не могли достать сквозь какую-то невидимую преграду.

Это были мертвецы. Те, кто убит злодейским образом, но не погребен по обычаю, не успокоен, не отомщен, кого родичи не кормят в дедовы дни, не приглашают за стол. Но едва Младина это осознала, как первый ужас и растерянность сменился гневом. За каким лешим к ней притащились эти гнилушки! Разве еще не поняли, что с ней шутки плохи?

– А вы чего здесь забыли? – в ярости закричала она. – Кто вас сюда звал? А ну пошли прочь – Ящеру в пасть, в бездну преисподнюю, где солнце не светит, роса не ложится, там вам место пусто до скончания времен!

Мертвая рать дрогнула и подалась назад, будто ее оттолкнула ярость Младины. А она схватила прислоненную к стене метлу, которой мела по утрам избу, и бросилась на покойников, держа метлу обеими руками за конец палки и размахивая прутьями по широкой дуге, как делают ведуньи, пытаясь смести с неба дождевые тучи.

И помогло: толпа мертвецов пошатнулась, и те, кого задели прутья, исчезли, только белые пятна мелькнули. Крича что-то про «бабьи зазоры и ярого волхва», Младина продолжала махать метлой, пока ни в одном углу не осталось ни единой бледной тени. После этого она выронила метлу, села на камень очага и разрыдалась от потрясения. Было холодно, как при большой потере крови, ее колотила дрожь, во всем теле чувствовалась слабость, голова кружилась, а перед глазами мерцали белесые пятна в темноте. Они то наступали, то отодвигались, то тянули за собой в бездну, то грозили поглотить. Под камнем бормотали что-то по-годядски: не то бранились, не то удивлялись.

– Ты жива? – Ее обняли дрожащие руки Угляны. – Погоди, я огонь…

Она застучала кресалом, посыпались искры, запылали тонкие веточки и береста. Посветлело, и Младина испытала громадное облегчение, увидев, что изба пуста – никого, кроме нее и Угляны. О незваных гостях напоминала только валяющаяся метла да сдвинутые лавки и стол.

– Что ты сделала?

– И-и… не зна-аю, – всхлипывала Младина, утираясь подолом сорочки. – Откуда они?

– Из Ящеровой задницы! – в сердцах ответила Угляна. – Не отвязались сестры мои любезные! Видать, всей сворой колдовали, подходы к нам искали. Мстят за Ру… ну, за ту, которую ты там в лесу уложила. – Она не стала называть умершую по имени. – Пробрались все-таки. Целой ратью навалились!

После того случая они приняли меры: уложили вокруг избы веревку кольцом, с навязанными наговоренными узлами, а в узлы завязали обережные травы. Защита помогла, и злобным бабам понадобилось немало времени, чтобы найти способ прорваться. Похоже, всех мертвецов своего рода пригнали!

– Как же ты их… – заикнулась было Угляна, но замолчала.

– Не знаю. Это не я…

Младина уже не удивлялась тому чувству, что в ней порой просыпается иное существо и делает ее руками такие вещи, на которые она сам никогда не была способна. И не могла быть. По крайне мере, навлекая на нее гнев могущественных недругов, избравшие ее давали ей и оружие защиты.

До утра они не спали, но постепенно, выпив отвара сон-травы, успокоились. При свете дня все это уже казалось жутким сном, но обе знали: это правда. За день они выложили вокруг избы еще два защитных кольца, разожгли девять костерков, в которые бросили защитные травы. В урочное время они легли спать, но заснуть удавалось с трудом и ненадолго. Однако ночь прошла спокойно. Но и на другой день Младина с тоской думала, как тяжело будет пережить зиму, если нечто подобное будет повторяться. Ох, не легка жизнь волхва! А впереди еще Коляда, дно года, время наивысшего торжества Нави…

И когда уже в сумерках в дверь вдруг постучали, Младина уронила горшок и облилась холодным потом. Негромкий стук, казалось, потряс всю избу до самого конька на крыше.

Они с Угляной взглянули друг на друга, и в глазах волхвиты тоже был страх. Призраки не стучат, но ей вспомнился Паморок, не раз вот так же приходивший сюда самыми глухими темными ночами. Угляна знала, что он никогда больше не придет, и тем не менее к двери двинулась легким неслышным шагом, будто боялась выдать ночному гостю свое присутствие.

– Кто там такой? – негромко, будто все еще прячась, окликнула она.

– Угляна, это я, Одинец! – послышался глухой голос.

Узнав его, волхвита перевела дух и подняла засов. Пригнувшись, в избу вошел человек в волчьем кожухе мехом наружу и сел на ближнюю лавку у самой двери. Он снял шапку, и Младина тоже узнала это лицо – со следами прежней красоты, скрывшейся под многочисленными шрамами на огрубевшей, обветренной коже. Только борода у Одинца почему-то росла клоками и была совсем короткой.

– Велес в помощь! – Он кивнул. – Как у вас?

Одинец всегда говорил отрывисто, будто разучился. Младина обрадовалась гостю так сильно, как и сама не ожидала: было таким облегчение ощутить себя под защитой мужчины, пусть ненадолго.

– Да вроде все слава чурам. – Угляна кивнула в ответ. – Голодный?

– Нет. – Одинец мотнул головой. – Вот, принес вам.

Он вынул из-за спины связку дичи – пара птиц, заяц – и положил на лавку. Младина подошла убрать принесенное.

– Все у вас тихо? – спросил он. – Не слышали ничего?

– Что такое? – Угляна присела рядом, сложив руки на коленях и внимательно глядя на гостя. – Где-то что-то случилось?

Одинца всегда тянуло к ней – много лет прожив «отреченным волком», он не совсем истребил в себе влечение к дому, воплощенному в женщине, – но, зная, что этот путь ему заказан, нарочно старался приходить к ней как можно реже. За исключением тех случаев, когда думал, что волхвита нуждается в помощи и защите.

Младина остановилась посреди избы, обернулась с дичью в руках и тоже напряженно ждала ответа.

– Худые вести. – Одинец мял в руках шапку, глядя в пол, будто был в чем-то виноват, но лишь оттого, что отвык от людей. – Разорили… извели…

– Кого? – Младина нетерпеливо шагнула к нему.

– Родичей… твоих…

У Младины оборвалось сердце; теперь она поняла, что значит «помертветь». От прилива крови голова, казалось, сейчас лопнет, зато все жилы в теле разом остыли, мышцы онемели. Вспомнились недавние мертвецы… Но ведь она не узнала ни одного лица!

Но Одинец смотрел не на нее, а на Угляну.

– Каких еще родичей? – дрогнувшим гоосом уточнила волхвита. – Чьих?

– Да твоих. Бывших. Глуховичей.

Его слова дошли до сознания Младины, и она начала дышать. Даже сделала шаг, чтобы лучше разбирать тихую и маловнятную речь «волка». Только голова еще кипела, во лбу ощущалась резкая боль.

– Что случилось? – Угляна схватила его за руку, будто надеялась подтолкнуть боязливую речь. – Говори толком!

– Разорили их. Все подчистую. Мои ребята чужого в лесу приметили, проследили, он туда привел. Все хозяева… – Он сделал резкое движение, будто рубил что-то. – За околицей в куче валяются. А в избах чужие «волки» живут. Голов с полтора десятка. «Отреченные». Я сам ходил, видел издалека. Не знаю их. Ребят посылал следить, говорят, раненые там почти все. Следы засыпало, откуда пришли, когда – не знаю.

– Откуда же они взялись? – с трудом выговорила Младина, еще не осознавая толком, что все это значит и чего теперь ожидать.

– Ну, откуда? – Одинец бросил на нее короткий взгляд исподлобья. – Видать, согнали их с какого места… Князь или воевода разорил, побил… Если бы сами ушли, то загодя, по теплому времени, приискали бы место потише, избы поставили. А так пришли, в самую зиму, в лесу, видать, мерзли да с голоду околевали… Раненые опять же. А тут весь полупустая, там же их, Глуховичей, мало оставалось. Всех и порешили, чтобы жаловаться было некому.

– Они не стали бы жаловаться, – прошептала Угляна, знавшая, что ее бывшие родичи уже двадцать лет не общались с соседями.

– А волкам откуда знать? – Одинец пожал плечами. – Чужие они здесь.

– Это были они. – Младина посмотрела на волхвиту, и та ответила ей понимающим взглядом.

Вот почему прошлой ночью к ним сюда явилось множество мертвецов со свежими кровавыми ранами. Это были Глуховичи, той самой ночью перебитые злобными пришельцами. Эти самые тела, с этими самыми ранами, теперь валяются в куче за околицей Глуховичей, прикрытые свежим снегом, пеленой Марены. И в миг своей страшной гибели они пришли к Угляне – последней из рода. Ее они окропили своей остывшей кровью – то ли хотели проклясть, то ли попрощаться…

– И что теперь будет? – задала Младина мучивший ее вопрос.

– Да вот, я к тебе и пришел. – Одолевая явную неохоту, Одинец снова взглянул на нее. – Сходила бы ты, девка, к своим родичам. Ну, в Залом-городок. Расскажи старейшине. Пусть мужиков собирают. Или как он там себе решит, то не наше дело. Но только они, волки-то, смирно всю зиму сидеть не будут. Что там припасов было-то, у Глуховичей? Все подъедят да пойдут искать себе поживы. Куда пойдут, не знаю.

«Возможно, сюда, – слышалось в его умолчании. – Или на Заломов городок». Отложив дичь, Младина села и призадумалась. О таких «соседях» отец… то есть Путим и прочая старейшина должны узнать как можно скорее.

– Сколько их? – Она подняла глаза на Одинца.

– С полтора десятка.

– Вооружены?

– Копья да топоры. Луки, может, есть, наши не видели.

– Если вас позовут, будете помогать?

– А куда ж мы денемся? – Одинец пожал плечами. – Мы ж не отреченные, моим всем по родам весной возвращаться…

В своей зимней стае он был единственным, кому не предстояло вернуться домой. Никогда…

– Доворожились… – пробормотала Угляна.

Младина взглянула на нее: волхвита сидела, широко раскрытыми глазами глядя перед собой. Она не плакала и вообще выглядела не столько огорченной, сколько потрясенной.

– Нашла коса на камень… – шепнула она, потом подняла взор на Младину. – Это ты… Помнишь, ты к ним назад отослала… ну, когда со свадьбы мы приехали… назад отослала все, что они прислали на тебя. Вот они и получили.

Младина зябко обхватила себя за плечи. Она помнила рой игрецов, взвившихся воздух, когда она прыгнула через брошенную на порог прикрыш-траву.

– Но не я же этих волков сюда привела!

– Нет. Но жертву им указала ты.

– Я не виновата! – почти безотчетно попыталась защититься Младина, не желая брать на себя вину за уничтожение целого рода, пусть даже такого вредного.

– Конечно, нет! – с неожиданным дружелюбием утешила ее Угляна. – Не ты, а хозяйка твоя. То Маренушка, Черная Лебедушка, метлой своей взмахнула, сор гнилой с земли в бездну смела. Туда им и дорога.

Младина сидела, опустив глаза; было чувство, будто эта огромная черная метла, сметающая отжившее, где-то рядом и насильно лезет ей в сжатые руки…

***

Подходя к подножию холма, на котором стоял Залом-городок, Младина чувствовала себя так, будто возвращается после столетнего отсутствия. Все казалось новым и незнакомым, но она знала почему: это она изменилась так сильно, что стала смотреть совсем новыми глазами. И на нее глядели так, будто она среди бела дня воротилась из Нави. В чем-то это было верно, к тому же теперь она оказалась единственной здесь взрослой девушкой: из незамужних дочерей рода самой старшей была четырнадцатилетняя Комелева дочь Быстрёна.

– Ты воротилась?

Вышедший ей навстречу Путим смотрел с надеждой, которой сам не верил. Что-то в лице дочери – бывшей дочери, как он сам невольно думал, – указывало на такие большие перемены, которые возврат к прошлому делают никак невозможным. Бебреница и Муравица просто молчали, не решаясь даже подойти.

– Не вините, что дурные вести несу. Да как бы не было хуже…

Ее провели в Леженеву избу – на Путимову Младина лишь бросила взгляд, проходя мимо, но зайти не хотела. Дедова изба, знакомая не меньше собственной, переворачивала душу, будила воспоминания раннего детства, когда ее приносили сюда по праздникам для общих застолий. Так же, как пятнадцать лет назад, здесь пахло щами, только варила их уже не бабка Лебедица, а Яробудова молодка. Младину позвали за стол вместе с семьей, и она, берясь за ложку, чувствовала себя одним из чуров, что приходит в прежний дом в поминальные дни…

Выслушав ее, родичи сразу принялись за дело. Благодаря возвращению и новому замужеству Веснояры повесть о разорении Могутичей «отреченными волками» с Касни была хорошо известна по всей Сеже, и никто не хотел повторить их судьбу. Лежень немедленно разослал внуков к старейшинам окрестных родов, в том числе и к Леденичам. Те жили далеко, но благодаря обмену невестами стали, наряду с Хотиловичами, ближайшей родней Заломичей. Младину приглашали остаться ночевать, но она отказалась и пошла обратно домой – она уже привыкла называть домом избушку Угляны. Туда же три дня спустя должен был прийти Путим, чтобы встретиться с Одинцом и договориться о совместном походе мужиков и бойников на старую весь Глуховичей.

***

Наступал самый короткий день в году – Карачун. Но, как ни скоро пали наземь зимние сумерки, воеводша Лютава едва могла их дождаться и уже загодя забралась в свою «избушку на ножках», зависшую между небом и землей, тем и этим светом. Нужно было спешить: этим вечером и ночью она должна быть в Крас-городке, руководить обрядами велик-дня, на который соберется народ со всей нижней Угры. Но прежде чем выйти к людям в белой шубе, в волчьей личине и с метлой Марены, она должна была исполнить еще одно дело.

Сев прямо на пол в тесной избушке высоко над землей – правда, сейчас, когда в лесу было по пояс снега, избушка казалась не столь высокой, – Лютава накрылась с головой волчьей шкурой и закрыла глаза. Больше ничего ей делать не требовалось. Горло привычно перехватило, по коже хлынули мурашки, глаза защипало от мимолетных слез, тело наполнило томление вовсе не телесного усилия. Так было всегда. Казалось бы, за тридцать лет пора было привыкнуть – но привыкнуть к этому нельзя. Даже тот, кто всю жизнь, с отрочества, наметался ходить в Навий мир, каждый раз при первом шаге туда испытывает ужас погружения в чуждое, нежелание, смешанное с чувством неизбежности – как тот, кого уносит холодная река. Дух рвет оковы, устремляясь «во Ино»; это неизбежно для того, чья душа – вещая, но земная природа с тревогой смотрит ему вслед, будто мать, чье дитя устремляется за подвигом в темный дремучий лес…

И вот она была уже совсем в другом месте. Другом, но почти так же хорошо знакомом. Не так уж много времени она в нем провела – несколько недель, и то с большим перерывом. И это было давно – почти двадцать лет назад. Когда сама Лютава была лишь чуть старше, чем ее дочь, которая жила здесь сейчас – в Ладином подземелье под Ладиной горой, что в земле дешнянских кривичей, над Десной-рекой.

Это была вполне обычная земляная изба, только погруженная почти на всю высоту сруба, так что лишь несколько верхних венцов смотрели на белый свет – в них были прорезаны оконца. Зато убрана изба была необычайно богато: шелковые покрышки на укладках и лавках, браные скатерти, серебряная посуда, бронзовые светильники. Уже три века лучшая из дев или молодок княжьего рода дешнянских кривичей проводила здесь пять зимних месяцев, чтобы служить богине Ладе в ее зимнем заточении, и ей, а через нее Ладе, дешнянские князья жертвовали лучшее из добычи или заморских покупок. Когда-то «дешнянской Ладой» стала Лютава. Теперь это место заняла ее дочь. Как и Лютава когда-то, она сидела возле кованого светца и пряла лен – Лютава помнила, как скучала в тот год в начале осени, пока еще куделя не была готова, и как радовалась, когда ей принесли работу… Колодара… Божедара… как же их звали, жену и дочь Доброведа, волхва, который приходил сюда каждое утро топить печь?

Унелада чуть заметно вздрогнула и подняла голову. В самом темном углу, куда не доставал слабый свет, вдруг обозначилась высокая женская фигура. «Марена… мать…» – отрывисто мелькало в голове, пока Унелада откладывала веретено и поднималась на ноги.

Женщина сделала шаг вперед, и Унелада разглядела лицо матери. Но это ничего не значило. Вздумай Марена явиться к ней, она приняла бы именно этот облик.

– Здравствуй, красавица моя, – сказала гостья, и Унелада убедилась, что это все-таки ее мать. – Хорошо ли тебе поживается?

– Спасибо, матушка. – Девушка поклонилась.

– Кто теперь печь топит? – Лютава прошла ближе, оглядывая избу, как знакомый дом после долгой разлуки. Шелковые покрышки были все те же, но и неудивительно: персидский шелк по четыре-пять поколений берегут и по наследству передают. – Все Добровед?

– Нет, он умер. Князь рассказывал. Теперь сын его, Огняша… то есть Огневед.

Лютава кивнула и застыла под оконцем, прислушиваясь к долетавшим издали звукам. В княжьем городке Витимове уже ходили по домам, собирая угощение на пир в обчине. «А кто даст пирога, тому полон дом скота…»

Тряхнув головой, она подошла к дочери, стоявшей возле лавки, и внимательно вгляделась в ее лицо. Унелада хотела опустить глаза – все же она сбежала из дома, нарушив волю родителей и вынудив их нарушить договоренности, и стыдилась этого. Но что-то во взгляде матери ее удержало: в глазах Лютавы не было гнева или осуждения, она вообще смотрела не на саму Унеладу, а вглядывалась в нее, будто в дом через оконце, пытаясь увидеть внутри его обитателей. И Унелада поняла, как молода она еще по сравнению с матерью и насколько меньше знает. Глупо было пытаться помешать ее замыслам, но… Как ей известны не все мысли Лютавы, так и Лютаве известна не вся воля богов. И вот эту-то волю она и пыталась сейчас разглядеть. Ей ни к чему было тратить слова на упреки, как сделала бы другая мать на ее месте. Ей ли не знать, как мало властны над своими жизненными путями люди, подобные им?

– К нам твой жених приезжал по осени, – произнесла Лютава и села, знаком предложив дочери тоже сесть. – Хортеслав Зимоборович. Ты встречала его?

– После обручения – нет.

– Тогда откуда он знает, что ты в подземелье?

Унелада повела рукой: дескать, мало ли способов для понимающих людей, но я к этому не причастна.

– Значит, сюда он… не приходил?

Лютава и сама понимала, что обычным путем прийти в подземелье внук полоцкого князя никак не мог, но так же знала и то, что способов этих много. Унелада помотала головой.

– А ты к нему?

– Зачем? – Унелада даже удивилась. «Я ведь выбрала другого жениха!» – читалось в ее ясных голубых глазах.

– А он говорит, что приходила ты к нему, кляла Кощеево подземелье, куда тебя судьба злая загнала, и молила прийти скорее, спасти, на белый свет вывести.

– Не было такого! – воскликнула Унелада. – Я не приходила и не молила. Разве что…

– Это была не ты! – закончила ее мысль Лютава. – Но кто? Кому было надо тобой прикидываться?

На этот вопрос дочь могла ответить ей лишь взглядом, выражавшим недоумение.

– За ним могла прийти… Младина, – подумав, шепнула Унелада. Она, разумеется, знала, какая опасность подстерегала ее жениха и почему его обручили именно с ней.

– О какой Младине ты говоришь?

– О вещей виле. Она же одна.

– Нет. – Лютава улыбнулась. – Она не одна. Ты забыла, что у тебя есть двоюродная сестра? И что ее тоже зовут Младина?

– Но она же… – Унелада чуть не сказала «она же умерла», потому что дочь ее вуя, угрянского князя Лютомера, в роду принято было считать умершей и поминать среди «дедов». Так говорили вслух, и только на самом дне памяти хранились тонкие намеки, когда-то сделанные матерью, что та девушка «мертва» лишь в обрядовом смысле. – Ее же…

– Ее отдали из рода прочь, чтобы спасти от проклятия. Но она жива. Я даже не знаю, где она и у кого, но ее веретено цело, а значит, с ней все благополучно. И не может быть, чтобы наша кровь не сказалась, чтобы боги и чуры не вспомнили о ней. Наверное, она мало чего умеет, но она много чего может. И это способно далеко ее завести! А ты еще сильнее Макошины нити запутала, когда с Бранятой сбежала. Пришла пора распутывать. Уж вы поделите, девки, ваших женихов, кому какого. А то ведь Хортеслав, князь молодой, ждать судьбы у воды не станет.

– Я уже нашла свою судьбу! – Наконец Унелада набралась смелости сказать это и взглянуть матери в глаза. – А она пусть Хортеслава забирает. Все равно ее жених тоже в лесу пропал, родичи его уж сколько лет сыскать не могут. Пусть она за него идет, а я Бранемеру нового сына рожу!

– Может, и родишь. – Лютава не стала спорить. – Отчего же нет? Но что посеяно, то взойдет. А поле судьбы забросить – самому потом чертополох вместо хлеба есть. Пойдем искать их с тобой.

– Куда? – изумилась Унелада, знавшая, что ей нет ходу из этого подземелья еще почти три месяца, до самого равноденствия.

Лютава посмотрела на нее, улыбнулась и помолчала. Потом взяла за руку:

– К бабушке твоей пойдем.

И будто прыгнула куда-то вниз, увлекая за собой дочь. В этом подземелье они и так уж были на том свете, но требовалась сила, подвластная не каждому волхву, чтобы отсюда шагнуть за более далекие пределы.

***

…Безграничный молчаливый лес. Сюда Унелада попала впервые. Здесь не было тропинок, но Лютава шла вперед, держа ее за руку, и деревья расступались перед ними, чтобы снова сомкнуться за спиной. Вернее, Унелада думала, что они смыкаются, поскольку ни разу не посмела обернуться. На этих тропах оборачиваться нельзя – это она знала очень хорошо. Невольно бросая взгляд на деревья впереди, она видела, как на них вдруг отчетливо проступают лица: суровые черты, окладистые бороды, опущенные веки. Под ее взглядом веки оживали, начинали трепетать, готовясь подняться, но Унелада всегда отводила глаза, не дождавшись. Она еще не смела встречать эти взгляды.

В стороне мелькнуло что-то живое, и Унелада вздрогнула. Этот лес был неподвижен и тих: здесь не пели птицы, не ползали муравьи, не качались ветки, не трепетали листья под ветром. И потому нечто серое, мелькнувшее где-то справа, было хорошо заметно. Но едва она успела это отметить, как что-то серое мелькнуло и за левым плечом – глаз выхватил среди зелени мохнатую спину длиннолапого зверя. «Волки!» – хотела она сказать, но по невозмутимому виду матери поняла, что та и без того о них знает.

– Здесь всегда так, – шепнула Лютава, не оборачиваясь. – Мы же к Волчьей Матери идем.

– А далеко еще?

– Это мне у тебя надо спросить: далеко еще?

Унелада поняла вопрос и сосредоточилась. Перестала вертеть головой, волноваться, удивляться. Перестала противиться зову этого леса. Не поднимая век, ловила взгляды деревьев. И каждый этот взгляд будто пронзал ее мягкой стрелой, не ранил, а пришивал к себе, соединяя с собой. Появилось понимание, где она находится. В душе Леса Праведного – общей душе всех своих предков, соединенных в божестве Рода…

И тогда лес расступился широко, открыв поляну, а на ней – избушку, наполовину вросшую в землю. Высокие травы закрывали ее почти до крыши, а крыша густо поросла дерном, на котором стояли тонкие березки. Войти туда было все равно что войти в землю. У дверей лежало несколько волков – будто собаки, они приподняли головы с настороженными острыми ушами, завидев гостей. Иные приподнялись на изжелта-серые лапы, давая дорогу.

Лютава шагнула вниз по замшелым ступеням, постучала, толкнула дверь и вошла. С замирающим сердцем Унелада следовала за ней, и с каждым шагом вниз ее сердце будто падало все ниже и ниже в бездну. Вот она ступила на земляной пол – как на самое дно мира. Огляделась. Изнутри изба казалась просторнее, чем снаружи, стены не сразу удалось разглядеть в полутьме. На них были развешаны длинные вышитые рушники, будто в день имянаречения, свадьбы или поминок. Разглядеть мелочи узоров было нельзя, но по общему виду Унелада догадалась, что это и есть рушники трех родов: нареченные, свадебные и поминальные, всякий вид на своей стене.

Перед каждой стеной стояла скамья. Две свободные, одна занятая – крайняя слева. Там виднелась прялка, за которой сидела женщина. Было видно, что она немолода, хотя никогда еще Унелада не видала такой красивой старухи. Она пряла нить, которая тянулась от ее руки к срединной стене, напротив входа, где на пустой скамье лежало веретено.

– Здравствуй, матушка! – Лютава низко поклонилась старухе. – Вот, внучку твою привела.

– Здравствуй, дочка! И ты будь здорова, внучка! – Старуха приветливо кивнула им, не прекращая работы. – Садитесь, место готово.

Лютава глазами показала Унеладе скамью напротив старухиной, а сама села на середине и взялась за веретено. И тут же оно ожило в ее руках, завертелось, стало наматывать нить, которую вытягивала из кудели старуха.

Унелада ушла на указанное место, робко опустилась на скамью, огляделась, ища себе какой-нибудь работы, чтобы не сидеть перед двумя прядущими старшими женщинами сложа руки – и увидела лежащие на скамье блестящие ножницы.

И вздрогнула, сообразив, на чьем месте оказалась. Сев подальше, она крепко сжала руки, сложив их на коленях и всем видом выражая, как не хочется ей браться за эти ножницы и пускать их в дело.

– Ну вот, теперь все в сборе! – ласково улыбнулась старуха-хозяйка. Взгляд ее окутывал любовью, внушал чувство покоя и безопасности – безграничное, как небо, так что Унелада согрелась душой и расслабилась. – Рассказывайте, зачем пришли.

– Видишь, матушка, какая у меня невеста выросла! – Лютава кивнула на дочь. – В самой поре, в самом расцвете. И у брата моего такая же. Только унесли ее в лес, от проклятья спасая, и никто не знает, где она сейчас. А покуда ее нет, и жениха ее некому в лесу найти и назад к родичам, к людям вывести. Помоги нам, скажи: как ее отыскать? И пришла ли пора?

– Да ведь ты сама знаешь – коли ко мне пришла. Нелегкая доля твоей племяннице досталась: не одно проклятье ей избывать приходится. Вспомни, когда ты сама невестой была, что вам, Ратиславичам, столько бед принесло? Что вас до вражды-раздора со своей же кровью довело?

– Когда сама я… – Лютава слегка переменилась в лице. – Уж не про… Хвалиса ли ты…

– Понимаешь, вижу! – Старуха кивнула. – Вновь его дорожки с твоими пересеклись.

– Так он еще жив! – Лютава привстала в изумлении, едва не выронив веретено. – Но как!

– Ведь он тогда, в Пекельном Кругу, не просто дух-подсадку в себя принял. Он еще и все те душеньки уловил, что на волю в тот день вырвались, а их было двадцать и еще две. Вот ему и отпущено было Бездной двадцать два года жить, подсадку в себе носить. А еще те годы не прошли, хоть и на исходе.

– Он где-то здесь! – Лютава так сильно задрожала, что это было заметно со стороны, и Унелада похолодела: ни разу в жизни она не видела свою сильную, уверенную мать в такой тревоге.

– Он – вблизи нее, – сурово поправила старуха. – И подсадка ее уже чует, молодую, сильную кровь. Потому и потянула к ней.

– Но она же… ничего не знает! – Лютава выронила веретено и заломила руки в смертельном отчаянии. – Ничего!

– Она не знает – мы знаем. Мы ей поможем, ведь так? Я вот весточку ей пошлю.

Старуха вытянула из кудели льняное волоконце, свернула, дунула на него. Оно вдруг превратилось в белое лебединое перышко и затрепетало в воздухе, будто бабочка.

– Лети к ней, к Младине, дочери Лютомера, внучке моей! – приказала старуха. – Приведи ее к нам. Скажи, матери рода на совет зовут.

Перышко устремилось ввысь и выскользнуло в оконце под крышей.

***

В Карачун Угляна и Младина приготовили особенно обильный ужин и уставили мисками весь стол. Там, где обычно стояли только две плошки – а недавно и вовсе одна, – теперь красовались мисочки и ложки для каждого из прежних хозяев ведовской избы: Хитрована, Раганы, Бержели, Ведоты. Только для Паморока миску не ставили: он не придет, ибо отправлен туда, откуда и мертвому нет возврата. Сев за стол, обе хозяйки, молодая и старая, держались особенно чинно, не дули на ложки, старались не стучать посудой и не шевелиться на лавках. Так положено держаться, выражая почтение к умершим участникам застолья. Обе отлично видели их: мужчину в расцвете сил, молодку, старика, старуху в голядском праздничном уборе. Сидя каждый перед своей миской, они ложками ели горячий пар от каши, причмокивая от удовольствия.

Молчаливый ужин подходил к концу, и вдруг в воздухе что-то мелькнуло. Младина первой подняла глаза: над столом реяло белое перышко.

– Это за тобой! – первой сказала Рагана.

– Тавяс атеё,– по-голядски проскрипела Ведота. – За тобой пришли.

И тут же обе призрачные гостьи встали и отстранились, освобождая место. У стола появилась женщина в белой одежде – уже знакомая Младине. Девушка тоже поспешно вскочила и поклонилась:

– Здравствуй, матушка! Садись, угощайся! Для тебя место готово!

Для Семилады она тоже приготовила миску с ложкой и тревожилась, что той все нет. Ее чур-вещун, к тому же кровный предок, не мог не прийти на угощение в первый день важнейшего кологодного праздника.

– Здравствуй, дочка! – Семилада приветливо кивнула и села, вдохнула пар от каши, которую Младина поспешно положила из покрытого горшка в ее миску. – Спасибо за угощение. Но нельзя нам с тобой за столом этим долго сидеть. Идем со мной.

Младина послушно встала, стараясь скрыть тревогу. Куда ее поведет неземная спутница в самую длинную ночь года?

– Женщины рода твоего зовут тебя на совет, – пояснила Семилада. – Прислали меня за тобой, чтобы от беды неминучей спасти. Грозит тебе большая опасность, и если не послушаешь их, то и жизнь, и душу совсем скоро навек потеряешь.

– Да как же я могу не послушаться? – пробормотала Младина, рассеянным взглядом глядя перед собой и удерживая в поле зрения и полупрозрачную фигуру чура-вещуна, и печь с лавкой позади нее. – Помоги, матушка! Не оставь советом, научи беды избыть!

– Не я тебе помогу, но отведу к тем, кто поможет. Ступай за мной!

Семилада встала из-за стола и протянула Младине руку. Та робко подала свою и последовала за гостьей к двери. И с каждым шагом пол избы под ногами будто таял, делался все более зыбким. Семилада толкнула дверь и шагнула через порог; Младина видела, что на самом деле дверь осталась закрытой и гостья шагнула сквозь нее, но одновременно увидела свободный проход на месте двери. И тут же внутри нее будто раскрылся легкий пузырь и потянул наружу. Не успев сообразить, что уже вышла не из избы, а из тела и следует за проводницей только духом, она шагнула в темноту…

И сразу увидела впереди огонь. Три лучины горели во тьме: две напротив друг друга, третья между ними, чуть впереди. Каждая освещала лавку и женскую фигуру на ней. Позади женщин угадывались стены, увешанные длинными вышитыми рушниками.

Младина застыла, пытаясь разглядеть все это и понять, где, перед кем она оказалась. Взгляд Младины сразу привлекла та женщина, что сидела напротив нее: средних лет, с веретеном, на которое она мотала нитку, прибегавшую со стороны. С первого взгляда Младине показалось, что это и есть Семилада, но тут же она с трепетом узнала черты лунной женщины. Скользя по нитке, взгляд ушел ко второй женщине. Это оказалась старуха с морщинистым лицом, но удивительно статная и красивая для таких лет. И в ее лице Младина уловила знакомое сходство, да так, что растерялась – это точно была Семилада, но только лет на тридцать старше. А когда она перевела глаза к скамье напротив старухи, то и вовсе ахнула. Там сидела, сложив руки на коленях, девушка с длинной косой. И ее лицо было Младине знакомо, но теперь уже она знала почему. Это было ее собственное лицо – то самое, которое она видела отраженным в воде. Или скорее то, каким она хотела бы себя видеть. Сидящая девушка была очень похожа на нее, но еще красивее: ее волосы отливали золотом солнечных лучей, ростом она была выше. Весь ее облик источал некую светлую величавость и при этом приветливость, будто у самой Солнцевой Девы. Младина вдруг подумала мельком, что такой каждая девушка выглядит в глазах того, кто ее любит…

– Здравствуй, дочка! – сказала женщина, сидевшая в середине.

Старуха приветливо кивнула, девушка улыбнулась. Младина поклонилась по очреди всем трем и пробормотала:

– Здравствуйте, матушки…

Как обратиться к девушке, она не знала, и лишь бросила на нее еще один взгляд. Теперь она заметила, что рядом с той лежит на скамье какое-то блестящее орудие – нож, что ли? – но та ничего не делает, в отличие от прядущих старших.

– Подойди поближе, не бойся, – с дружелюбным любопытством глядя на нее, пригласила старуха.

Младина сделала еще пару шагов и остановилась точно на границе света от лучин. С ее стороны никакой лучины не было, и она стояла в единственной вершине четырехугольника, погруженной во тьму. Как Марена, Мать Темноты, перед Ладой, Лелей и Макошью.

– Вот и снова сблизились наши пути, – продолжала женщина с веретеном. – Я знаю тебя, но ты меня не знаешь: когда мы виделись, тебе было от роду два месяца. Я тебе не мать, но кровное родство между нами близкое. Вот это – твоя бабка по отцу, а это – сестра. – Она по очереди показала на двух других. – На твою мать было проклятье наложено, и пасть оно должно было на ее первого ребенка. Это оказалась ты. И она, чтобы спасти тебя, попросила дать тебе другую судьбу. Я тебя волчьей шкуркой обернула и в темный лес унесла. Вырастили тебя там, где никто рода твоего не знал, и сама ты не знала. Оттого и проклятье Чернавино с пути сбилось, след потеряло. Но есть еще одно. У отца твоего был сводный брат. Он и сейчас еще жив, хоть себе и не принадлежит. Двадцать лет назад завладел им подсадной дух, своей воле подчинил и много зла сотворить заставил. Тот человек, Хвалис, разбои чинит, людей губит, а душами их своего духа питает. И теперь он совсем близко от тебя. Он – вожак тех людей, что разорили Глуховичей. А ваша волость на них ратью идти собралась. Но если убить Хвалиса, то дух подсадной выскочит из него и завладеет первым, кто будет рядом. Он попытается взять тебя, потому что в тебе почует сильную княжескую кровь. Но если тобой он завладеет, то дух твой погубит и пожрет, и не будет ему пути ни в Навь, ни в Явь, а только в Бездну…

Младина слушала, похолодев и не помня себя. Она узнавала слишком много сразу: ей дали ответы почти на все вопросы, которые так давно ее мучили. И она осознала себя на краю пропасти. Но как она могла знать, что за ужас ждет ее в разоренной веси Глуховичией?

– Но мы-то не пугать тебя позвали, а помогать! – улыбнулась ей старуха. – И на подсадку управа найдется. Совьем мы тебе плеть не плеть, сеть не сеть, а узду для коня, пекельного огня.

И запела:

Макошь Мати, Макошь Мати

Лен сажала!

– Лен сажала! – подхватили две другие пряхи.

Макошь Мати, Макошь Мати

Лен трепала!

Макошь Мати, Макошь Мати

Лен мочила!

Макошь Мати, Макошь Мати

Лен сушила!

Макошь Мати, Макошь Мати

Лен чесала!

Макошь Мати, Макошь Мати

Пряжу пряла!

Макошь Мати, Макошь Мати

Нить свивала,

Нить свивала, обрывала,

Узду сплетала.

Старуха тянула нить, женщина мотала на веретено, потом бросила его девушке. Леля взяла с лавки то блестящее орудие, которое Младина еще раньше заметила – это оказались ножницы – и ловко отрезала часть нити. Сложила несколько раз, перевязала – и в руках у нее оказалось некое подобие самой простой узды, вроде того, что мальчишки делают из оборвыша веревки, а потом перебросила матери, та – старухе.

– Беру я силу от двух ключей, от семи камней, от девяти трав, от семидесяти семи ветров! – заговорила старуха. – Как тех ключей черпать – вовек не исчерпать, как те камни грызть – вовек не сгрызть, как те травы считать – вовсе не счесть, как те ветра ловить – вовек не словить, так и духу зловредну, игрецу подсадну, сей узды с себя вовек не снять! И будь он той узде покорен, угодлив и повадлив, пока травы не утонут, камни не поплывут, ключи не возгорятся!

– Как увидишь коня, набрось на него. – Старуха протянула узду Младине. – И пока узда на нем, дух подсадной будет во всем тебе покорен. Только смотри, узду не снимай, как бы ни просил, чего бы ни сулил. Найдешь, как его к делу пристроить, так держи у себя, а как станет не нужен – отошли в Бездну. Но на белом свете не выпускай, и в Нави не выпускай, иначе вновь себе жертву найдет. Этот дух давно уже по белому свету бродит и много зла принес…

– Я поняла, – прошептала Младина и поклонилась. – Спасибо вам…

Огонь впереди померк. Младина вздрогнула и очнулась, вдруг ощутив навалившуюся тяжесть, усталость всех мышц тела. Она спала, уронив голову на стол, среди неубранных мисок и ложек. Руки затекли, спину ломило. В темноте перебравшись на свою лежанку, она мгновенно заснула опять, отложив до утра все воспоминания и размышления.

Когда она проснулась, было уже светло и Угляна убирала со стола, собираясь топить печь. Гремела мисками и стучала ложками, перемывая их в лохани.

– Проснулась? – заслышав позади шевеление, Угляна обернулась. – Что-то тут у нас за подарок лежит. Из гостей кто оставил?

Младина перевела взгляд на стол. Там одиноко лежала узда, будто игрушечная, свитая из тонких белых льняных нитей.

– Это мне… – хрипло от волнения проговорила она.

– Откуда же?

– Бабушка подарила.

Подойдя к столу, Младина бережно свернула нитяную узду и спрятала в берестяной коробок, где хранила иголки и соколиное перышко. Теперь она была действительно готова избавить сежанскую волость от опасных незваных гостей.

Глава 2

Разумеется, никто не собирался брать с собой девку. Поэтому Младине, прежде чем проситься с мужиками в Глуховичи, пришлось рассказать отцу… то есть Путиму, Леженю и прочей старейшине, главное из того, что ей стало известно от трех Рожаниц. Проснувшись и обдумав все увиденное, она поняла, что была в гостях у них – удельниц, вещих вил, матерей судьбы.

Никто не обрадовался известию, что захожих лиходеев возглавляет человек княжеской крови, много лет назад ставший добычей злого подсадного духа и потому крайне опасный. Мужики даже умолкли, глядя в пол, и на лице у каждого было написано сомнение: а стоит ли вообще туда соваться? Даже предлагали послать гонцов к смолянскому князю – или угренскому. Но здравый смысл победил: чем хуже беда, тем меньше надежды пересидеть ее под крылышками чуров. Князья еще когда соберутся и дойдут, а бойники могут отправиться на раздобытки в любой день, едва закончатся захваченные в Глуховичах припасы. И лучше этого не ждать, не зная, когда и кому придется от них отбиваться, а покончить с бедой прямо сейчас, всем вместе.

– Убивать Хвалиса нельзя! – втолковывала Младина отцам и дедам. – Если просто убить, то дух-подсадка выскочит и прыгнет в того, кто рядом случится. Нужно самого игреца поймать. И я знаю как. У меня для этого средство есть…

Никто не спросил, что за средство. Даже в глазах недавних родичей Младина перестала быть девкой, внучкой и дочерью, а стала представительницей загадочного Навьего мира. В ее дела никто соваться и не думал.

– Ну, тебе виднее… – произнес Лежень те слова, которые незамужняя внучка никогда не услышит от собственного деда.

Разговор этот происходил во время новогодних праздников, пока на Овсеневой горе еще пылал двенадцатидневный священный огонь. Но вот прошел Велесов велик-день, праздники кончились. Больше ждать было нельзя: даже во время праздников старики, посвященные в суть дела, беспокоились, что вороги-то медлить не станут. Наступления срока ждали с нетерпением, стремясь скорее избыть грозящую беду.

Для похода выбрали ясный день, обещавший лунную ночь. С родов сежанской волости мужиков собралось много – шесть десятков. К ним добавились «молодые волки» из стаи Одинца – и Младина. За ней еще в полдень зашел Одинец, и к Глуховичам она отправилась с ним и его парнями. Почти всю дорогу ее везли на санках для дров, в которые привычным образом впрягались по двое крепких парней по очереди – и силы, и одежда девушки мало подходили для блужданий по зимнему лесу. Лишь иногда она вылезала и некоторое время шла по утоптанному «волками» снегу, чтобы размяться и согреться.

Еще по пути стемнело, и она беспокоилась, не заблудятся ли «волки». Но те хорошо знали дорогу и шли без остановок. Младина никогда в этих местах не бывала и чувствовала все возрастающую тревогу. С детства она наслушалась страшных рассказов о Глуховичах, проклятом роде, а они приближались к его владениям. Она знала, что сами Глуховичи мертвы – все, кроме Угляны. Она даже видела духи, приходившие к последней уцелевшей дочери рода. И это только усиливало ее страх. Проклятый род погиб дурной смертью и не был даже погребен. Едва ли захожие лиходеи озаботились в зимнюю пору хоронить чужих мертвецов!

Светила почти полная луна, и на белом снегу все было видно почти как днем. Ехали по ручью, на котором давно уже появились следы обоза, прошедшего ранее: отпечатки полозьев, копыт, свежий, едва замерзший навоз. Это было ополчение сежанской волости: на санях везли оружие и припасы. Сбор войска был назначен в дальнем конце длинного оврага. По дну его тек ручей, сейчас замерзший, и возле его впадения в Сежу и стояла весь.

Заломичи уже были здесь: Путим и полтора десятка молодых мужиков. Ждать пришлось довольно долго. Все уже собрались, но начать было решено глубокой ночью, когда пришлые будут спать. Одинец посылал парней подползти ближе и последить за ними; как и предполагалось, сторожей на ночь те не выставляли.

Весь Глуховичей не имела никакой ограды, кроме двух пар старых, покосившихся чуровых столбов у тропы вдоль ручья, в начале и в конце порядка изб. Не уберегли их чуры… Из семи изб обитаемыми остались только три – это было видно по следам, по желтым лужам у дверей и по свежим пятнам золы из печей, выброшенной уже поверх снега последней метели. Людей было не видно: затаились в тепле чужих домов, которым суждено было стать их могилами. Никакой битвы не предполагалось. Сежане собирались просто истребить чужаков, как стаю бешеных волков, угрожающих спокойствию волости.

Младина то ходила туда-сюда, то забиралась в сани, под медведину, и даже подремала немного.

– Ну, ты пойдешь? – наконец окликнул ее Одинец. – Может, останешься? – в десятый раз спросил он, не очень веривший, что ее присутствие так уж необходимо.

Младина молча вылезла из-под медведины, оправила пояс, засунула под платок выбившиеся прядки. Коробок, в котором пряталась нитяная узда, она прикрепила на пояс поверх кожуха, чтобы легко можно было открыть. И заторопилась вслед за мужиками.

Сияла почти полная луна, все было видно. Ей помогли взобраться по тропе из оврага к избам, и она впервые бросила взгляд на место, о котором столько слышала. Вроде бы обычные срубы, бани, овины и прочее – только все покосившееся, ветхое, дряхлое. Все здесь дышало смертью, было обречено ей задолго до того, как сюда явился черный человек – отвергнутый родич угренских князей и вожак разбойников по имени Хвалис.

Одинец тронул ее за плечо и кивнул куда-то в сторону. Младина обернулась: между двумя избами, почти на дороге, высилась большая куча чего-то, засыпанная снегом. «Дрова, что ли?» – мелькнула мысль. Но тут же она поняла, как ошиблась. Это были закоченевшие трупы бывших хозяев веси. Те самые люди, чьи духи приходили к ним с Угляной. Младина вздрогнула всем телом и возблагодарила Марену, укрывшую страшное зрелище белым покровом. Но в невольном ужасе держалась за локоть Одинца, проходя мимо, будто боялась, что вылезет сейчас из-под этого покрова скрюченная замерзшая рука и потянется к ней….

Подбирались тихо, стараясь не выдать себя шумом. Каждый из мужиков нес заранее подготовленный груз: дрова, хворост, солому, ведерки смолы. Окружив три обреченные избы, сежане первым делом прочно завалили двери, потом засунули под стрехи большие пучки просмоленной соломы и подожгли.

Пока разгоралось, сежане кольцом окружили каждый дом, держа наготове рогатины и топоры. Младина стояла в стороне, так, чтобы видеть все три избы: никто не мог знать, в которой из них находится Хвалис. Но чутье указывало ей на крайнюю; что-то притягивало ее к этой избе и одновременно отталкивало. Младину била дрожь – не от страха, а оттого что все силы ее собрались и готовились к решительному броску.

Из-за спины выскользнула белая волчица и встала перед Младиной, глядя на избы. Стало легче: теперь она была не одна. Младина понимала, что в той схватке, которая ей предстоит, никто из мужчин с рогатинам и не поможет. Наоборот, предупредила Путима, чтобы от Хвалиса все держались подальше и избегали наносить ему опасные удары. Все знали, что в нем сидит подсадной дух, и никому не хотелось стать его новой жертвой в случае смерти прежнего хозяина.

Пламя под крышами разгоралось; первоначально ему мешал снег, слышался треск, летели искры, но рыжие цветы расцветали все ярче. Скоро начнется… Как ни крепко спят разбойники, скоро кто-то из них почует чрезмерный запах дыма.

И вот раздался первый глухой удар в дверь изнутри; кто-то дернул ее из сеней, даже открыл, но наткнулся на плотную кучу бревен, завалившую проход до самой крыши. Кто-то из сежан подскочил к проему и ударил рогатиной. А Младину будто кольнуло: она увидела, как душа белым облачком вылетела прямо сквозь кровлю и зависла – ни туда, ни сюда.

Тишина кончилась: шум, стук, крик раздавался уже возле всех трех изб. Снег, лежащий на соломенных крышах, мешал им гореть. Валил пар, и под завесой пара и дыма трудно было разглядеть, что происходит. Но понемногу крыши занимались, по мере того как огонь растапливал снег и подсушивал солому. Разбойники пытались прорваться, разрывая солому кровли, но снаружи их ждали рогатины; другие хотели было выбраться через завал перед дверью, но получали острием в грудь и падали, мешая товарищам подступиться к порогу. Пламя уже ревело, средняя изба была вся охвачена огнем, щели между бревнами светились пламенем, и сама изба казалась игрушечным домиком, что дети сложили из веточек. Дым валил в небо, затмевая лунный свет. А Младина дрожала все сильнее: над каждой кровлей уже реяли стайки белесых пятен, оскорбленные и злобные души визжали и вопили в бессильной ярости. Младина знала, что должна заняться ими, спровадить в Бездну – угощать их пирогами все равно никто не станет, – но не могла отвлекаться на это, ожидая самого главного.

– Вон! Дыра! Лезут! – кричал кто-то из сежан, и все бежали туда, где разбойники проделали дыру в крыше и пытались вылезти.

Дыра была невелика, в нее мог протиснуться только один человек, к тому же разбойники мешали друг другу, так что каждого, кто вылезал, тут же настигал удар рогатины. Уже три или четыре тела темнели под горящей стеной. Вот в дыму снова мелькнуло движение; Путим ударил рогатиной, но удар ушел в пустоту, и сам он едва не упал. А что-то темное соскочило с крыши в облаке искр. «Будто змей-летун!» – мельком подумала Младина.

– Волк, волк! – заорали вокруг, ближайшие отшатнулись от неожиданности.

С крыши спрыгнул не человек, а зверь – крупный волк, совсем черный, насколько можно было разглядеть в свете пламени.

– Бей, бей! – кричали вокруг.

Не понимая, откуда в избе мог взяться лесной зверь, люди не сообразили, что к нему-то им и не стоит приближаться. Даже Младина не сразу поняла: это он, за кем она сюда пришла!

Не чуя под собой ног, она шагнула вперед. Заранее она надеялась, что та сила, которая порой просыпалась в ней, и сейчас не подведет: когда же еще ей появиться, как не сейчас, когда она так нужна! Но не чувствовала ничего похожего: это по-прежнему была всего лишь она, Младина. Сбросив рукавицу на снег, дрожащими пальцами она старалась открыть коробок на поясе, но холодная береста не поддавалась.

Спрыгнув с крыши, волк припал к земле, огляделся, скаля зубы и прижав уши. Вокруг были люди, пламя пожара освещало блестящие лезвия рогатин, окружившие его сплошной стеной. Какой-то миг зверь помедлил, не решаясь кинуться куда-нибудь, выискивая слабое место в строю своей смерти. И тут же, на глазах у всех, он словно разлетелся на десять таких же волков: черные тени, точные подобия, соскальзывали с него, будто огромные капли тьмы, и разлетались по сторонам. Каждый из стоявших впереди сежан увидел волка, бегущего прямо на него; разом десять человек вскинули рогатины, ударили, распороли воздух, упали, не удержав равновесия. Слава чурам, они были достаточно далеко один от другого, чтобы не попасть друг другу на клинки.

Круг разорвался. А волк прыгнул прямо на Младину, норовя сшибить с ног, опрокинуть. Она единственная не имела в руках никакого оружия.

То есть так ему казалось. Но Младина и не видела других волков; мороки были для нее лишь тенями на снегу, а настоящий зверь оставался один. Сгусток тьмы, скалящей зубы, метнулся прямо к ней; она бы хотела отскочить, повернуться, бежать, но не могла – валенки увязли в снегу, не давая сдвинуться с места. В руках у нее не было ни рогатины, ни топора, ни даже ножа, а всего лишь какие-то нитки, опутавшие пальцы. Мгновение растянулось на целую вечность, и в эту вечность ничего не происходило, лишь блестели перед глазами зубы жадной тьмы, медленно надвигаясь. Почти безотчетно, словно пытаясь отмахнуться, Младина выбросила вперед руку; нитки сорвались с ее пальцев и упали на морду зверя.

И зверь вдруг кувыркнулся носом в снег, прервав прыжок, будто наткнулся на стену. А Младина опомнилась и сразу сообразила, что такое было у нее в руке. Уздечка! Подарок вещих вил! Боги, да попала ли она куда надо, не канул ли в снег драгоценный подарок, ее единственная защита и надежда? Думая только об этом, она сама прыгнула навстречу волку, схватила за уши, с усилием повернула к себе и подняла его морду.

Уздечка была где надо, надетая прочно и ловко, будто рукой самого Велеса. Младина ухватилась за конец, с радостью чувствуя, что уздечка не так хлипка, как раньше казалась: в руке ее была уже не нить, а прочный ремень. А волк выпрямил лапы, вскинул голову, попятился, пытаясь вырваться. Он поволок ее за собой, почти отрывая от земли, и Младина мельком поразилась тому, насколько же он огромный вблизи. Новый рывок головы пленника заставил ее подпрыгнуть, и уже в полете она поняла, что перед ней не волк, а конь! Настоящий конь, рослый, черный как ночь, храпящий, бешено пучащий глаза. Едва не упав, она изо всех сил рванула узду на себя, и в это время кто-то из мужчин огрел коня по спине рогатиной – невольно, от растерянности, не понимая, что это такое и откуда взялось. Конь присел на задние ноги, и тут Младина прямо перед собой увидела его гладкую черную спину. От спины шел пар.

Одной рукой сжимая узду, второй она вцепилась в гриву и вскочила верхом. Едва ли она собиралась на нем ехать, скорее безотчетно надеялась удержать коня своей тяжестью, хотя что был ее вес такому могучему зверю! Тут же он выпрямил ноги, взвился на дыбы, заставив ее в ужасе вцепиться в гриву и припасть к шее, а потом рванул вперед.

Мужики прыснули по сторонам, повалились в снег. А Младина, едва успев сообразить, как безрассудно было с ее стороны садиться на такого скакуна, уже вихрем вынеслась со двора. Так быстро, что даже страх отстал и пропал где-то внизу.

***

Поначалу Младина зажмурилась и все свои силы сосредоточила на том, чтобы не выпустить из рук узду и не соскользнуть со спины навьего коня. Мельком вспомнилось, как в ночь своего путешествия к Угляне за невестиным поясом она часть пути ехала на лесном быке-туре – тогда тоже пришлось нелегко, хоть тот и не пытался ее сбросить. Теперь она только слышала вокруг себя сильный, почти оглушительный шум: вой ветра, свист ветвей, чей-то обрывочный визг… Впервые решившись чуть приоткрыть глаза, она тут же зажмурилась снова: что-то летело и мелькало со страшной скоростью. Через некоторое время она решилась еще раз, но все равно не поняла, где находится. Было похоже, что они мчатся через неровное, кочковатое поле или лядину, заросшую кустами. Но стоило немного вглядеться – и Младина заподозрила, что это не поле, не снег под копытами ее бешеного скакуна, а круговерть метели, из которой торчат вершины самых высоких деревьев! И тогда она снова зажмурилась, пытаясь собраться с силами.

Открыть глаза было трудно не столько из-за страха, сколько из-за снега. Мела метель, ее непрерывные струйки секли лицо, грозили сорвать платок, и Младина пригибалась, прячась за шеей коня. Она старалась не думать, на какой высоте находится и куда мог занести ее навий скакун. Вверху, внизу, по сторонам – везде мелькали размытые пятна всех оттенков грязно-белого, серого, бурого. Однажды проглянуло огромное желтое пятно, и Младина обрадовалась, думая, что это луна – ночное светило все-таки находилось наверху. Но тут же луна пропала, коня и всадницу вновь окутала тьма.

Они летели через сплошную снежную мглу, настолько густую, что навий скакун с трудом проламывался сквозь нее. Копыта его на бегу не производили никакого стука, и Младина была уверена, что они скачут через зимнюю тучу. И точно – прямо над головой вдруг ударил гром, сверкнула молния, окрасив летящий снег в лиловый цвет. Конь тут же устремился вниз, будто провалился. Надо думать, забрался слишком высоко, слишком близко подошел к спящему Перуну. А Младина, хоть и приближалась к земле, ощутила всплеск отчаяния, будто удалялась от силы, способной ей помочь.

Вдруг конь сбился с бега, заплясал, забил копытами на одном месте. Младина крепче вцепилась в узду, лихорадочно огляделась и невольно вскрикнула: коня окружили волки. Пара серых, два или три белых – они были по бокам, кусали коня за задние ноги, а самый крупный, черный, оказался впереди и припал к земле, готовясь прыгнуть. Младина оледенела от ужаса – от этих не спастись! Но вдруг узнала справа свою подругу – белую волчицу. Та не могла желать ей зла. Волчица прыгнула, толкнула коня мордой и лапами в бок, тот попятился, теряя равновесие и пытаясь отбиться от нескольких неприятелей сразу. Они гнали его куда-то, и Младина почувствовала, что они снижаются. Вой метели стал потише, и теперь она ясно различала голос волков – то подвывая, то щелкая зубами, они теснили коня куда-то по облачной тропе. Он прыгал с тучи на тучу, все ниже и ниже – Младина понимала это по тому, что метель стихала, ветер унимался, даже становилось светлее. Зашуршали ветки, еловая лапа холодно и жестко мазнула ее по лицу, и она снова пригнулась. А конь вдруг рухнул всей тяжестью куда-то вниз, будто пытался, как птичка, скакать по ветвям, но те не выдержали веса.

Эти же ветки смягчили удар, и Младина рухнула с конской спины в свежевыпавший снег. Но узды не выпустила, едва не вывихнув руку, тем не менее прочно зажав ее в онемевшей ладони.

Какое-то время она лежала, пытаясь прийти в себя. Рядом кто-то был: чьи-то проворные лапы раскапывали снег вокруг нее, чей-то нос толкал ее в плечо, чьи-то зубы осторожно тянули ее за подол кожуха, а едва она собралась с силами приподнять голову, чей-то горячий мягкий язык прошелся по ее лицу, стирая снег.

Младина приподнялась сначала на локтях, потом села. Белая волчица вновь лизнула ее лицо, и Младина утерлась чудом уцелевшей варежкой второй руки. Перехватила узду и попыталась разжать кулак. Получилось плохо, и тогда волчица стала лизать ее закоченевшие пальцы. Наконец кисть закололо – ожила. Волчица бросила взгляд на Младину и что-то проворчала. И Младине явилась мысль, что узду можно вообще отпустить, пленник никуда не денется. Хотя досадно было бы потерять его после того, что пришлось вынести.

Конь лежал, зарывшись в снег и разбросав ноги, как лошади никогда не лежат. Проморгавшись, Младина невольно вскрикнула хриплым и слабым голосом – это был не конь, даже не волк. Лицом вниз перед ней лежал человек. А на голове его виднелась узда.

Потрясенная этим зрелищем, она разжала пальцы и подняла глаза, будто надеялась, что волчица ей все объяснит. И увидела, что вокруг них, не считая ее белой подруги, сидящей за спиной, кольцом расположились еще целых семь волков – даже больше, чем она сумела разглядеть во время бешеного бега через зимние облака.

И одновременно с этим поняла, что перед ней не очень-то волки… Точнее, совершенно иные существа, принявшие облик волков. Они различались так же, как люди в глазах других людей: каждый имел свою внешность, возраст, нрав, опыт… И то, что одни были серые, другие белые, а самый крупный – черный как ночь, имело наименьшее значение. Они смотрели на нее умными желтыми глазами, казалось, вот-вот заговорят. И она без сомнения узнала серую волчицу – это была та самая женщина, средних лет, с веретеном, которая вручила ей нитяную узду. А поглядев на другую волчицу, белую, Младина ясно вспомнила красивую женщину, которая провожала ее часть пути к Угляне и посадила на спину тура. Не вспомнила даже, а просто узнала.

Не знала она, кто такие остальные – волки-самцы, но никакой угрозы для себя в них тоже не ощущала. Было ясно, что они явились сюда помочь ей и уже помогли.

Она вновь посмотрела на лежащего. Тот наконец пошевелился, но слабо. С усилием поднял голову – шапка давно потерялась, если вообще была, в черные с проседью волосы набился снег. Сделав еще усилие, он повернулся на бок, почти рухнул на спину, тяжело дыша открытым ртом.

Младина кое-как встала на ноги и осторожно обошла его, чтобы заглянуть в лицо. Ее пробрала дрожь: настолько чужим, даже чуждым было это лицо. Рослый мужчина лет сорока или чуть больше, смуглый, с черной бородой, густыми черными бровями – она никогда таких не видела и даже усомнилась, а человек ли он вообще. Чертами лица, довольно правильными и резкими, он совершенно не походил на привычных ей жителей округи.

– Откуда ж ты такой взялся? – невольно сказала она вслух.

– Угренский княжич Хвалислав это, – ответил ей тонкий, запыхавшийся, слабый голосок. – Их хвалисов он по матери, вот и уродился такой. Его в детстве Галчонком звали.

Не ожидавшая этого Младина вздрогнула, отшатнулась и огляделась.

– Здесь я, – заискивающе добавил голосок, и Младина осознала, что он исходит из открытого рта лежащего.

Но говорил не он. Лицо мужчины было неподвижно, губы не шевелились, и сам он, похоже, пребывал без чувств. А отвечал ей кто-то, живущий внутри него.

– Т-ты кто? – в испуге выговорила она.

– Слуга твой верный! – даже с умилением отозвался дрожащий голосок.

– Как твое имя и из какого ты мира? – с твердой суровостью, которой требовали эти вопросы, почти безотчетно произнесла Младина.

– Из Нави я. А имени мне нету…

– Ой врешь! – гневно воскликнула Младина. – Так не бывает, чтобы не было имени.

– Так я дух подсадной! – заверещал «верный слуга», будто испуганный, что не угодил хозяйке. – В кого подселен, так меня и зовут. Отдан мне во владение Хвалислав, Вершиславов сын, вот так и меня зовут!

При этих словах двое волков опустили морды, будто в сильном огорчении – серая волчица и ее белый брат.

– А можешь ты выйти из него? – спросила Младина, вспомнив предупреждения вещих вил о том, сколько зла сотворил этот человек по вине подсадного духа.

– Прикажешь – и выйду, – грустно согласился тот.

– Выходи!

Из открытого рта лежащего выкарабкался мелкий серый зверек. Поначалу Младина подумала, что это мышь, но тот подкатился к самым ее ногам, и она, брезгливо подбирая подол, разглядела, что для мыши у того слишком длинное тельце и слишком тонкие высокие лапки. Одет он был гладкой серой чешуей, а на змеиной морде виднелась крепко сидящая нитяная узда. Зверек был чуть жив: шатался, приседал, ковылял еле-еле, припадая на все лапы сразу, и тяжело дышал, вывалив из пасти длинный тонкий серый язык.

– Отпусти ты меня на волю! – взмолился зверек. – Изнемогаю! Нету никаких моих сил! Загоняла ты меня, матушка, совсем заездила! Чуть не дух вон…

– Какой у тебя дух! – со смесью негодования и растерянности воскликнула Младина.

– А уже никакого! Был я сильно-могучий, а теперь любая мышь меня поборет! От меня тебе вреда не будет. Отпусти! – ныл зверек.

Волки дружно помотали головами: не слушай его.

– Много хочешь! – отрезала Младина. – Я тебя знаю!

– Тогда дай мне другого человека на поживу! – Зверек аж завертелся перед ней на снегу, будто мучимый нетерпением. – Дай, дай! На кого ты меня пошлешь, тем я и завладею и твоей воле подчиню. Понимаешь? Кого хочешь выбирай – и во всем он нашей воле будет подвластен! Ты только подумаешь чего – а он будет считать, будто сам подумал. Ты чего пожелаешь – а он будет думать, что сам того пожелал, и все по твоей воле сделает. Твоими словами будет говорить! Да можно всей землей управлять, если правильных человечков подбирать. Понимаешь, какую силу ты со мною получаешь?

Младина подняла глаза. Волки молча смотрели на нее, не мигая, и под этими парами желтых глаз, острых по-звериному и разумных по-человечески, ей стало неуютно. Она понимала, какое важное решение ей предстоит принять. И не судьбы духа-подсадки оно будет касаться, и не ее собственной судьбы, а даже не всех земель окрест. Но она еще слишком мало знала для принятия такого решения. Хорошо, что она это понимала.

Она перевела взгляд на лежащего Хвалиса и вздрогнула. Там, где только что был мужчина в расцвете сил, вдруг оказался старик. Разом усохшее чуть ли не вдвое, сгорбленное тело, лысая голова с несколькими клоками седых волос, провалившийся черный рот без единого зуба, коричневые морщинистые пальцы, безотчетно царапающие снег… Покинутый духом, который в течение целых двадцати лет давал ему нечеловеческие силы, Хвалис разом постарел лет на сорок и умирал, выжатый насухо, выпитый до дна. Лиловые веки трепетали, но уже не могли подняться. Из горла вырвался слабый хрип. Одежда, слишком большая для съежившегося тела, придавала ему вид дитяти в пеленах – он снова был младенцем на коленях у Марены, родившимся на смерть и готовым к переплавке в горне Огненной реки, к перековке в кузнице Сварога… Помочь ему было нельзя. Да и не нужно.

Младина отвела глаза. А трое волков поднялись, подошли, окружили тело и сели, не сводя с него глаз. Потом самый крупный, белый, поднял морду и завыл. И такая тоска смертная была в его голосе, что Младина отвернулась и села на снег, зажав руками уши через платок. Она не знала, о чем так скорбит белый волк, но чувствовала сердцем, что это самый горестный из родовых плачей. Не просто умирал брат – умирал тот, кто отрекся от родства, воспылал к родной крови смертной враждой и вынудил в конце концов уничтожить себя руками кровной же родни. Умирал, чтобы больше не вернуться среди потомков рода. Сделав маленький, но важный шажок к крушению мира, чего не бывает при обычной честной смерти родовича. И весь мир оплакивал белый волк, ибо в том была невольная вина и его тоже…

«А я на нем приехала», – подумала Младина. Невозможно было представить, что этот умирающий дряхлый старик превращался в коня и нес ее по поднебесью, выше леса стоячего, ниже облака ходячего. Неужели вот эта серая мелочь дала ему такую силу? А она, Младина, загоняла до смерти, пока доехала сюда?

И куда это – сюда? Младина огляделась. Вокруг был просто зимний лес. Такой же, как и на много дней пути в любую сторону по лесистой земле славян. Бесполезно было даже думать, куда ее занесло. И как отсюда выбираться?

– Это ты его заставил в коня оборотиться и на себе меня нести? – Она опустила глаза к ногам, где еще терся дух-подсадка.

– Я.

– А ты… с любым это сделать можешь?

– С любым. Хоть живым, хоть нет.

– А можешь… вот это бревно в коня превратить? – Младина ткнула пальцем в обмерзлый край старого бурелома.

– Могу. – Серый зверек шустро вскочил на край ствола. – Ненадолго, правда. Оно же мертвое, у него сил нет…

– Силу я дам. А ну-ка…

Она повелительно махнула рукой, и зверек пропал. А что-то живое и крупное поднялось из-под снега, сбрасывая промерзшие и прогнившие ветки, вороха палых листьев, всякий сор… В первый миг изумленная Младина видела ожившее бревно с полуотпавшей корой, но моргнула – и перед ней очутился гнедой конь! И на морде его была уже знакомая узда.

Робко Младина сделал шаг вперед. Конь смотрел на нее уже знакомыми черными глазками и дружелюбно махал хвостом, будто собака. Она подошла, и конь опустился, подогнув передние ноги, подставил спину. И она села верхом, чувствуя под собой нечто жесткое и холодное, совсем не похожее на живое существо. Но уж чем богаты…

– Вези меня домой, – приказала она и подобрала узду. – Только не по тучам.

– По земле – долгонько будет.

– А ты поторопись!

Снова пошел снег. Конь тронулся. Младина обернулась. Вокруг лежащего стояли уже не волки, а люди: серые, плохо различимые фигуры в утренних зимних сумерках. Рослый мужчина обнял припавшую к нему женщину, а невысокий, крепкий темноволосый парень стоит поодаль, не сводя глаз с покойника. Снежинки падают на застывшее лицо старика и не тают, ими уже полны впадины закрытых глаз, полузапорошенное щуплое тело сливается со снегом, уже готовое навек раствориться в белизне небытия. При виде женщины, к которой прильнули двое отроков, сердце Младины вдруг встрепенулось – захотелось вернуться, подойти к ним, обнять, – но конь уже прянул в чащу, и заснеженные стволы сомкнулись, пряча от нее оставшихся на поляне…

***

В дважды разоренные Глуховичи Угляне и Младине пришлось вернуться еще не раз. Три избы сгорели, а те, что уцелели, сежанские мужики разобрали и использовали бревна как дрова для больших погребальных костров. На одни крады возлагали смерзшиеся трупы Глуховичей (отделять их из общей кучи уже пришлось топорами, и в итоге кто-то «забрал» с собой на костер не только свои руки или ноги). На другие – убитых разбойников. Все это заливалось смолой и прокладывалось соломой, чтобы заставить гореть под хмурым зимним небом. Когда кострища остывали, приходили Угляна, Младина и бабка Крючиха с коваными железными совками и лопатками, которые использовались только для этих целей, и собирали угли и обгорелые останки в большие короба. Коробов вышло полтора десятка, и их составили в уцелевший погреб, намеревась весной, когда земля оттает, просто насыпать над ним холмик и сделать общей могилой всех, к кому так неблагосклонны оказались Рожаницы.

Дух-подсадку Младина поселила в горшочке, завязав заговоренной тряпочкой и нитью. Горшочек задвинула в самый дальний угол на полатях, где с ним ничего не могло случиться. Угляна только покосилась на нее, но ни о чем не спросила, и Младина не беспокоилась: эта женщина не станет из любопытства совать нос куда не надо. Впрочем, снять с куда узду могла только сама Младина, так что и держать его взаперти нужно было только для порядку.

О победе над разбойниками в волости было много разговоров, много было выпито пива и меда в честь этого события. Но вскоре о нем стали забывать, ожидая другого. Около середины месяца лютеня на Сежу приходило полюдье смолянского князя Зимобора. Сежанская волость была самым дальним северо-восточным углом земли, которую он мог назвать своей, поскольку здесь жили люди одного с ним корня. Сежан связывала со смолянскими кривичами не военная сила, а родство, потому и полюдье было не сбором дани, как в землях, покоренных мечом, а лишь добровольными дарами в знак уважения к старшему в роду. Зимобор, прямой наследник основателя племени кривичей, считался земным воплощением Велеса-Крива, как и всякий законный князь. Ежегодно обходя свою землю с востока на запад, будто солнце, он освящал ее своим присутствием, принося благополучие и плодородие, принимал дары, предназначенные священному пращуру племени, а заодно разрешал споры между родами и оказывал иную помощь.

Князя Зимобора Младина видела каждый год, поэтому думала о нем без волнения. Гораздо более ее занимало все случившееся в последнее время. За всякой домашней работой она постоянно перебирала в памяти все виденное и слышанное. Она знала, казалось бы, уже так много, но понимала очень мало. Кто были те семеро, кого она видела возле тела мертвого разбойника? Люди? Или духи? Так или иначе, они встретились ей уже не в первый раз, а значит, ее судьба тесно связана с ними. Но где они? Когда объявятся?

– А ты ведь видела Мать Волков? – спросила она однажды у Угляны.

– Видела.

– А какая она? Очень старая?

– Нет. Пожалуй, и помоложе меня будет чуток.

Среди своих знакомцев из Нави Младина помнила двух женщин помоложе Угляны. И обе они принимали облик волчиц. Одну из них она встречала в избе вещих вил. Наверное, она и есть Мать Волков? Но чего она хочет от нее, Младины? Да и можно ли доверять тем видениям? Ведь наряду с женщиной и старухой она видела в избушке вещих вил саму себя!

Незадолго до праздника под названием Зимолом в избу заглянул Одинец и рассказал, что в этот раз вместо князя в полюдье пошел его сын и наследник, Велебор. Почему-то это известие взволновало Младину. Но она не могла сообразить почему: разгадка была где-то рядом, как рукавица, которая вот только что попадалась на глаза, да не помню где…

И только уже вечером, ложась спать, Младина вспомнила, что слышала о нем в последний раз от той белой женщины, которая провожала ее к Угляне за невестиным поясом. «Хочешь узнать, почему тебя назвали Младиной?» – спросила она тогда, а потом рассказала что-то такое… «Жил-был удалой молодец, и звали его Зимобор, Велеборов сын. Полюбился он самой Деве, младшей из Вещих Вил. Явилась она ему в облике Младины, души молодильник-травы, и обещала во всем помогать, но запретила любить земных дев. А он полюбил девушку и жениться хотел, да боялся, что погубит их Младина, Вещая Вила, как многих уже погубила…» Что же там было дальше? Кажется, белая женщина не окончила свой рассказ, а может, Младина просто забыла, что было в конце – сколько всего на нее с тех пор свалилось! Но теперь она вдруг осознала, что ей это рассказывали неспроста. Это был ответ на ее вопрос. Князь Зимобор в молодости враждовал с младшей из вещих вил и боялся, что она навредит его детям. Тем не менее, он женился, и княгиня Дивина родила ему детей, семь или восемь. Вроде летошный год говорили, что старшая его дочь уже замужем. Велебор – старший сын, раз носит имя деда, наследником которого станет. Но она, Младина из Заломичей, тут при чем? Не для того же ее назвали именем Девы, чтобы она принесла княжеским детям какой-то вред?

И ей захотелось увидеть княжича Велебора. А вдруг эта встреча поможет хоть что-то понять?

Младина колебалась, не зная, стоит ли решаться на такой долгий путь сквозь зимний лес ради одних смутных надежд, но через день вдруг приехал ее брат Ярко.

– За тобой я! – сообщил он после приветствий. – Дед Лежень просит тебя в Заломов.

– Зачем? – удивилась Младина.

– А вот затем! – Ярко хохотал, готовясь сообщить нечто необычное. – К нам ведь князь молодой приехал, Велебор Зимоборович! Отцы ему дары подносили, пир на Овсеневой горе, как положено. Деды подвыпили и давай умиляться: ой ты, говорят ему, сокол наш сизокрылый! Чем нам тебя еще угостить, чем подарить? А он и говорит: хочу поймать себе соколицу, нет ли у вас подходящей? Ну, то есть кормилец его говорит: ловцы мы, дескать, ищем соколицу для нашего сокола… Ну, короче сказать, невесту он ищет, затем его отец и отправил в кружение по всей земле кривичей днепровских.

– Ох ты! – невольно воскликнула Младина, хотя ничего удивительного в этом не было.

Многие сказания повествуют о том, как молодой князь ищет себе жену среди лучших девок племени. И если у его родителей нет на его счет каких-то особых замыслов, то он вполне может сделать выбор во время полюдного кружения, в гостях у кого-то из уважаемых родов.

– И вот, говорят, будет на Зимолом битва за Мару, все девки соберутся, тогда он и выберет, какая покрасивее да побойчее. А у нас отдашных девок осталось только ты. У прочих еще коса не доросла, понева не соткана.

– Но я же…

Младина за последние месяцы как-то отвыкла думать о себе как об отдашной девке рода Заломичей. Хотя по сути ничего не изменилось: ведь родичи так и считали ее дочерью Угляны и давно покойного Хотилы, а значит, тоже веточкой на своем дереве.

– Ты ж одна у нас сейчас невеста. Выйди, покажись князю. Если глянешься, то ради такого из лесу уйти стоит – и себе, и роду великую честь принесешь. Деды и бабки тебя просят.

Как ни мало Младина видела себе невестой юного смолянского князя, в просьбе старшим она не могла отказать. А к тому же подумалось, что это может быть знак…

Было уже поздно, и Ярко остался ночевать, с тем чтобы утром вместе с Младиной тронуться обратно. Брат уже похрапывал на полу у очага, Угляна тоже улеглась, а Младина никак не могла заснуть. Чем больше она думала о предстоящей встрече с княжичем, тем сильнее волновалась, как будто все глубже осознавая значение этого события и его возможные последствия. А что если он и правда выберет ее? После всех странностей ее судьбы этому не следовало удивляться, этого следовало ожидать.

Но… Она вовсе не забыла о Хорте, пусть они виделись уже так давно… да и то во сне! Мысли метались: с одной стороны, она знала, что только Хорт – ее суженый, а с другой, сомневалась, что он ей не привиделся. И что делать, если Велебор выберет ее? Обвинения в сглазе Веснавки с нее сняты, стало быть, она даже в лесу остается дочерью Заломичей, в воле старейшины. Для любого хорошего рода отдать невесту князю – все равно что отдать ее солнцу, которое однажды постучится в дверь. Бабка Лебедица еще в детстве, когда рассказывала ей и прочей ребятне эти сказания, поясняла, что под солнцем и разумеется князь, выбирающий невесту то в одном роду, то в другом, чтобы заново скрепить родство всех кривичей, за века рассеянных по лицу земли далеко друг от друга. И если ей выпадет такая честь – какой она найдет повод для отказа? Другой жених снился? Даже не смешно.

Пошарив вокруг изголовья, она нашла свой пояс и берестяной коробок. Открыла, опустила пальцы внутрь и погладила мягкое соколиное перышко. Как там сказали смолянские бояре: ищем соколицу для нашего сокола? Это ничего не значит, о женихах часто так говорят. И все же… а вдруг и это – знак?

Младина вынула перышко, погладила. Закрыла глаза, постаралась как можно лучше представить себе лицо Хорта – его буйные светло-русые кудри, решительный взгляд… «Явись ко мне, суженый-ряженый!» – прошептала она, подула на перышко и пустила лететь…

Ничего не произошло. Было темно и тихо, ничего вокруг не изменилось. Младина нашарила перышко на полу и со вздохом убрала назад в коробок. Здесь не басня. Навь иной раз сама приходит незваной, а иной раз не дозовешься ее, хоть обкричись.

Засыпая, она все думала об этом, представляла себе, как вдруг перышко превратилось бы в Хорта. В первый раз бы не она пришла к нему, а он к ней, тогда она знала бы, что он знает, где ее искать…

А потом померещилось, будто ясный сокол бьется снаружи о задвинутую заслонку оконца. Она слышала, шелест крыльев, зовущий ее крик, силилась встать, открыть оконце, но словно горы навалились на руки и ноги. Кажется, она все же встала, подошла, нажала на заслонку, но ту заело и никак не получалось ее сдвинуть, она будто приросла к косяку! Младина давила и тянула, а крик сокола снаружи звучал все жалобнее и пронзительнее, но заслонка была такой тяжелой, а она сама – такой легкой, почти невесомой.

Проснувшись, она еще чувствовала боль в пальцах. Темнота, тишина, даже ветра не слышно. Но этот сон уж точно неспроста. Сокол ищет ее. Возможно, он где-то рядом. Возможно, она увидит его уже завтра!

Глава 3

Когда Младина добралась до Овсеневой горы, снежная баба уже была готова. Лепила ее сообща все женская часть Заломичей, и Старая Мара у них выходила на загляденье – выше человеческого роста, пышная, в платочке на соломенных волосах, в шушпане из худых мешков. Сегодня Маре давался лишь первый бой – ей оставалось править в земном мире еще месяца полтора. Но это уже был шаг к весне, и женщины ходили веселые, румяные от движения на холодном воздухе.

Было много гостей, ночевавших в Заломове и в обчинах Овсеневой горы. Для встречи с князем и общих жертвенных пиров собирались старейшины с волости Верхней Сежи, а к Зимолому приходили и многие молодые женщины. Девушки тоже не упускали случая повидаться, соскучившись за зиму. Сегодня же они были особенно взбудоражены слухом о том, что молодой князь ищет себе невесту. Никто не обещал им, что невеста будет выбрана именно здесь, – земля кривичей велика! – но кому это мешало надеяться? Каждая, замирая, представляла себя той красавицей, к которой однажды вошло на порог само солнце, удалой молодец, желающий посвататься. После минувшего урожайного года во всех родах справляли свадьбы, и оставшиеся у родителей девушки были по большей части очень юны – лет двенадцати-тринадцати, может, четырнадцати. Шестнадцатилетняя Младина оказалась старше всех.

Приближаясь к Овсеневой горе, она еще издали окидывала толпу ищущим взглядом. Ярко уже видел молодого князя, но Младина не спрашивала о том, что хотела знать. «А какой он?» – такие вопросы задает просватанная девка, когда уже родичи знают ее жениха, а она еще нет. Да и что Ярко мог бы ей ответить?

Гостей она увидела почти сразу – их кожухи были покрыты цветными тканями, далеко видными среди черных местных. Зная, что княжич молод, она искала среди приезжих безбородое лицо, но не успела: к ней подбежала Муравица, сперва обняла, потом схватила за руку и потащила к прочим девицам:

– Скорее иди! Уже все ждут! Мы хотели сперва битву устроить, да дед велел сейчас: после битвы что у вас всех за красота будет! Косы растреплют, платки помнут, еще гляди, глаз подобьют! А теперь-то все вон как вырядились!

По обычаю таких случаев, девушки напялили по пять-шесть вышитых рубах, у кого сколько было заготовлено для приданого. Если смотрины устраивались между родами, то матери будущих женихов имели право осматривать работу, поднимать подолы, изучая вышивку, до той рубахи, где широкая красная полоса – значит, она последняя. В пяти сорочках даже худенькие девчонки казались дородными и полными, отличными невестами, которым по плечу любая тяжелая работа. Младина вдруг ощутила себя чуть ли не сиротой: на ней-то сорочка была всего одна. Зато понева уже имелась.

– Твой жених будет! – шутливо заверил ее стрый Комля. – Понева-то на тебе одной, стало быть, ты единственная тут настоящая невеста. Остальные так, недоросточки!

Как невесту из самого старшего местного рода, ее вывели в начало девичьего строя. Она нашла глазами кучку смолян возле внешних ворот святилища. Один из них обернулся… и у Младины сердце провалилось в пятки. Ее затрясло, стало трудно дышать, мир покачнулся, и она невольно уцепилась за соседку.

Моргнула, пытаясь прийти в себя, глубоко вдохнула. В нескольких шагах от нее стоял Хорт… или нет? Она видела его черты, которые так хорошо помнила, но этот Хорт был явно моложе – лет на пять. Яркий румянец, короткие волосы, более свежие и мягкие черты лица, хранящие не мужественную воинскую суровость, а юный, почти мальчишеский задор. Те же красивые брови, будто бурые куницы, но лицо гладкое, с легким пушком вместо бородки. Сознание двоилось, не в силах совместить то, что она помнила, и то, что она видела. Ей мерещится это сходство? Обманывают надежды? Но у кого она могла спросить – ведь ее снов о женихе не видел никто, кроме нее.

А княжич Велебор тем временем уже приблизился к строю. Замирая, она пыталась встретить его взгляд. Но он, едва скользнув глазами по веренице девок – уже не в первый раз он видел подобное, – почему-то опустил глаза, будто его занимали не лица девушек, а вышитые подолы.

Вот он подошел к ней почти вплотную. Младина не сводила глаз с его лица и от волнения не могла бы выговорить ни слова. Это он… не он… Это был Хорт, но какой-то совсем другой Хорт!

А он остановился возле нее и поднял глаза. Глянул в лицо – она покачнулась, встретив взгляд уже знакомых серых глаз, – и снова опустил. В растерянности она не понимала, чем он занят, как вдруг он полез в кошель и вынул свернутый кусок тканой тесьмы. Пояс с синими кистями. Оглянулся на кого-то из своих людей, кивнул, подзывая, приложил свою тесьму к поясу Младины, повязанному поверх черного кожуха, снова оглянулся на подошедшего спутника. И тут Младина наконец поняла: он сравнивает ее пояс с тем, что привез с собой.

– Кажись, он самый! – сказал незнакомый голос.

– Один в один! – поддержал другой.

Велебор снова взглянул в лицо Младине. И ничего, кроме любопытства, в его глазах не отразилось. Ни проблеска узнавания.

– Чья же ты, девица? – спросил он, и голос был другой, не тот, что ей запомнился. – Заломичей, да?

– Да, сокол, – с явным удовольствием подтвердил дед Лежень. – Это племянница моя, дочь брата покойного старшего, Хотилы.

– А я думал, внучка твоя.

– Хотила поздно вторую жену взял молодую, а дочь родилась не сразу, отца на свете не застала. Теперь с матерью живет…

– Сам посмотри, старче: тот пояс?

Лежень нагнулся, всматриваясь в узоры «волка» и «ярги».

– Вроде сходен. Надо баб позвать, они-то в этих крюках хорошо разбираются.

Позвали женщин, и Лебедица, а за ней другие матери подтвердили: пояс Младины и тот, что в руках княжича, очень похожи, явно сделаны одной и то же ткачихой, только у девушки были красные кисти, а у парня – синие.

– Откуда ж у тебя такой? – почтительно, однако не в силах одолеть жгучего любопытства, спросила Лебедица.

– Матушка моя мне его вручила, – со значение ответил Велебор. – Как провожала в дорогу, так дала мне пояс из укладки своей и наказала: на которой девице такой же найдешь, в той и судьба твоя.

Все понимающе закивали, ибо не раз слышали о чем-то подобном в сказании: мать добра молодца всегда заранее знает, где его судьба и как ее сыскать. Особенно когда эта мать – княгиня.

А Муравица обернулась и толкнула локтем Бебреницу, бросив на нее многозначительный взгляд: помнишь? Минувшим летом они с не меньшим удивлением разглядывали пояс, в котором Младина пришла от Угляны. И еще толковали: не от Глуховичей ли он? Теперь выходило, что несчастные отщепенцы ни при чем. Волхвита дала своей дочери пояс, который сделает ее невестой молодого князя. А уж как Угляна это устроила – того им и не узнать, на то она и хитра…

Велебор кивнул кому-то из своих людей, и вперед вышел самый старший из них – широкий мужик с выпирающим брюхом и длинными седыми волосами, в которых, впрочем, под богатой куньей шапкой угадывалась обширная лысина.

– Просим у тебя, старче, вот эту соколицу для нашего сокола! – Он поклонился. – Что скажешь?

– Ну, так просто такие дела не делаются. – Никто и никогда не дает прямого ответа на подобные запросы. – Пойдемте-ка, гости дорогие, за столом посидим, меда-пива попьем, там обо всем и потолкуем.

Лежень повел гостей в обчину. Прежде чем отойти, Хорт вдруг подмигнул Младине. Видевшие это девушки засмеялись. Никого не поразило, что молодой князь действительно выбрал невесту у них на Сеже, поскольку другие земли они представляли себе очень смутно. Да и есть ли они, эти другие земли? За рекой почти сразу – Тот Свет.

Только Младина не смеялась, но от нее этого и не ждали. Просватанной невесте не полагается особо разговаривать, а полагается причитать и жаловаться на судьбу, разлучающую с домом и родом. А она еще не осознала толком, к чему это все приведет. Потрясло ее главным образом то, что Хорт вообще ее не узнал! Да и она сама узнала ли его? Шагнув на этот скрипучий снег прямо из видений, он оказался не таким, как она ждала. Но могут ли видения, перешедшие в явь, остаться прежними? И не заключается ли истинная мудрость в том, чтобы суметь узнать судьбу в новом обличии?

***

Проснувшись, Младина засмеялась про себя: приснится же такое! И с новой силой ощутила, как соскучилась по Хорту, как недостает ей веры, что они увидятся снова, наяву, хоть когда-нибудь! Она повернулась, удивилась, что, оказывается, не дома… то есть дома…

Она приподнялась и похлопала глазами. Она дома – то есть там, где прожила первые шестнадцать лет своей жизни. У родителей… то есть у Путима. В Залом-городке, на полатях, а вот и оба младших брата рядом сопят. Но как она сюда попала? Вспомнилось, как Ярко приехал за ней к Угляне, как они пробирались через заснеженный лес, как пришли к Овсеневой горе… Княжич Велебор… Так это что все – правда?

– Проснулась, княгиня! – окликнула ее снизу мать, то есть Бебреница. Там уже блестела лучина и тянуло запахом дыма. – Ступай умывайся. Скоро бабы набегут. Приданое притащут. Хорошо, девок избыли, хоть есть куда положить.

После того как старших дочерей выдали замуж, в избе стало просторнее: две младшие теперь спали внизу, оставив полати двоим братьям. Младина собрала одежду и соскользнула вниз, поближе к печке, которую мать как раз закончила топить.

– Приданое?

– Бабы решили: коли ты у нас княжья невеста, надо тебе и приданое княжеское собрать. Того, что наготовили к осени, маловато теперь будет, для такого-то случая. Тебе и сорочек побольше надо, и понев, и поясов, и подарков для свадьбы. У князя-то какая свадьба должна быть, не нашим чета! Бабы принесут, у кого что найдется. Тканины, сукна, мехов.

Значит, это все-таки правда. Младина села и принялась медленно расчесывать косу.

– Что, рада? – Мать остановилась возле нее. – Или страшно? Все-таки даль такая… У меня сестру на Касню отдавали, так она убивалась, а это ведь… Как повезут тебя в Смолянск… вот сидишь и не знаешь: да есть ли он на свете, или так, одни басни…

Она вздохнула.

– Ну, как же его нет? – Младина пожала плечами. – Каждую зиму княжьи люди оттуда приезжают, князь сам тоже…

Подумав об этом, она снова подумала о Хорте. Так его она вчера видела или не его? Сердце подсказывало, что все-таки не его. Но не может такое сходство быть случайным! И ее уже тянуло в неведомый Смолянск, хотелось оказаться там вот прямо сейчас, посмотреть, нет ли там настоящего Хорта!

– А жених-то тебе хоть нравится? – продолжала любопытствовать Бебреница. – Вроде по всему – сокол ясный, и молод, и собой хорош, и нраву вроде доброго.

– Нравится, – уверенно ответила Младина.

Велебор и сам по себе понравился бы самой привередливой невесте, а в ее глазах был хорош уже тем, что напоминал Хорта. Только странным образом помолодевшего. Может, просто спросить у него?

Но пока повидаться с женихом было нельзя – смоляне остановились в обчинах святилища. Да и долго размышлять ей не дали: уже вскоре, как и обещала мать, в избу потянулись женщины Заломичей, а потом, ближе к вечеру, и других родов. Приданое для княжеской невесты собирали чуть ли не со всей волости, и всякому хотелось внести свой вклад в это дело, как в жертвоприношение. Ведь князь – пращур всего племени, дар ему – дар предкам и самим богам. На Младину теперь смотрели совсем другими глазами, приговаривая, что, мол, маленькая, да удаленькая. Даже и то было хорошо, что она считалась дочерью Хотилы, а значит, по родовому счету, самой старшей из дочерей и самой подходящей невестой для князя. История насчет пояса уже облетела соседей и пересказывалась, будто сказка. Младина и сама очень хотела знать, откуда у Велебора такой же пояс. Уж он-то должен точно знать, кто она такая! Или хотя бы его мать-княгиня, давшая ему схожий пояс. А она в Смолянске.

Вечером старейшины снова собрались в обчине – давался третий и последний перед отъездом пир. Назавтра полюдью предстояло двигаться дальше, чтобы успеть вернуться в Смолянск до того, как начнет таять снег. Состоялось обручение: Лежень и Лебедица за руки подвели Младину, укутанную белым большим покрывалом до самых ног, к нарядному жениху, обвели вокруг него, благословили хлебом, посадили рядом. Вот теперь, не то что раньше, Младина почувствовала себя почти что замужем. Она ощущала странную смесь волнения и спокойствия: к ней пришла ее настоящая судьба, и это успокаивало, но и внушало тревогу: какова-то она окажется? Велебор говорил мало и был очевидно смущен, но с невестой и ее родней держался очень почтительно. Ну еще бы: княжеский сын, вежеству научен. И Младина невольно начала гордиться своим суженым: где ж еще такого сокола сыскать? Беспокоило только то, что это все же был не ее Хорт из прежних видений. С ней он почти не говорил, и по-прежнему ей казалось, что он ее совсем не знает и видит во второй раз, считая со вчерашнего дня. Но тут, в обчине, на пиру, среди шума и говора, да еще из-под непрозрачной льняной пелены, она никак не могла спросить, снилась ли ему она, как он снился ей. Она утешала себя надеждой, что у них еще будет время для бесед.

И уже на следующий день ей предстояло покинуть родные места. Еще в темноте, при факелах, ее подвели к саням, но какого-то непривычного вида. Оказывается, из жердей сколотили нечто вроде шалаша и поставили на сани, так что можно было сидеть, находясь под крышей. Шалаш покрыли бычьими шкурами, а внутрь постелили пару медвежин, и получился домик, защищенный от ветра и снега, где князева невеста могла проделать долгий путь в относительном тепле. В случае сильного ветра можно было совсем вход закрыть.

Путим, обняв в последний раз, сам усадил ее и закутал в медвежины, так что торчал только нос. Губы его улыбались, а глаза плакали без слез. Не в пример прошлому разу, он больше не надеялся увидеть свою дочь, любимую несмотря на то, что он считал ее, на самом-то деле, дочерью своего стрыя Хотилы. Можно было мечтать о том, что-де когда-нибудь они с ее братьями соберутся да и поедут с очередным полюдьем в Смолянск повидаться, но сам Путим не слишком в это верил. Мало кому выпадает на долю совершать такие путешествия. Только особым избранникам судьбы, а большинство живет по пословице: где родился, там и пригодился. И наверное, это правильно. Какое же будет береженье чуровым могилам, как хранить связь рода, если люди будут носиться с места на место, будто листья на ветру?

Венцеслав, кормилец Велебора, вслед за Путимом подошел и тоже проверил, хорошо ли Младина укрыта. Вид у него был истинно хозяйский: дескать, теперь это наше добро. Сам Велебор, садясь на коня, приветливо помахал ей рукой, улыбнулся и подмигнул. Младина тоже помахала, с трудом высвободив руку из-под шкур, и подумала: во время пути поговорить не получится. Но будут же у них привалы?

В первый и второй день путь обоза пролегал вдоль Сежи, то есть по местам, которые она более-менее знала. Второй раз ночевали у Леденичей, и там уж все разинули рты от изумления: Младина, которую тут собирались взять в невестки, оказалась просватана за молодого князя!

– Вот, судьба-то! – проговорила большуха. – Не по нам, стало быть, каравай упекся. Оттого ее чуры и в лес увели тогда осенью, судьбы дожидаться.

Даже собственные сестры, жившие здесь замужем, смотрели на нее как на чужую: обрученная с князем, она вознеслась на высоту, будто девушка, взятая Солнцем в его небесный терем. Было видно, что Травушке, Домашке и прочим хочется о многом ее расспросить, но они не смеют. Да и она их едва узнавала: это были уже совсем не те девки, с которыми она провела всю жизнь. Половина их них уже ходили с осени «тяжелыми»: и Домашка, и Веснояра, и даже Кринка. И все казались совсем другими, малознакомыми женщинами – так изменили их женские сороки поверх рогатых кичек, скрывшие волосы и в изобилии украшенные ткаными узорами, заушницами, пушками. И она так ясно ощущала, как далеко разошлись их дороги: не докричишься теперь.

Снова встречи, приветствия, дары, речи над рогом меда, принесение жертв… Ночевала она у Красинега, с его младшими дочерьми, а жениха видела даже реже, чем в дороге. Бывало, что и поздороваться им удавалось один раз в день, и то вечером, перед пиром. Как положено невесте, оберегаемой от сглаза, Младина никуда не выходила, и хотя ее приводили на пир, как будущую княгиню, она и там сидела под покрывалом и ничего не видела.

Но вот растаяли позади прощальные причитания сестер. От верховий Сежи предстояло ехать через болото, зимой замерзшее: с другого его края вытекала река под названием Жижала. На ней жило уже другой малое племя – жижляне.

От Леденичей ехали, находя путь по высоким вехам, воткнутым в снег. Леденичи со своей стороны, а жижляне со своей, подновляли их после каждого снегопада. Ехать было не более одного дня, и кормилец Венцеслав обещал Младине, что ночевать будут в тепле, под крышей, но все же ей было боязно. Впервые в жизни она покидала угодья родного племени. Казалось бы, ей ли бояться, ходившей на Тот Свет? Но тогда она ходила духом, а теперь – в яви, телом, и странно было видеть княжеских кметей, ничуть не волхвов, привыкших каждый год посещать не один «тот свет». Пока что, как она видела из своего шалаша на санях, леса перед Жижалой ничем от привычных не отличались. Те же глубокие снега, через которые был проложен санный путь, птичьи и звериные следы, сброшенные ветром ветки – да и все.

В ранних сумерках действительно выехали к какой-то веси. Венцеслав велел Младине спрятаться под покрывалом и никому не говорить, кто она такая. Вот ее привели в избу, там она наконец выбралась из-под полотна, местные женщины, бросая на нее любопытные и настороженные взгляды, предложили поесть, выделили целую лавку, чтобы поспать.

Когда она уже готовилась ко сну, зашел Велебор. Она так и встрепенулась. Во время пути, хоть поговорить и не удавалось, видела она его довольно часто. Несомненно, это был красивый парень: рослый, румяный, с ясными голубыми глазами, широкими бровями. Но, как ни странно, чем дальше, тем меньшее сходства с Хортом она в нем видела: точнее, привыкла и научилась видеть его самого, а не только это сходство. И к исходу пятого дня их знакомства уже не сомневалась, что это – не Хорт, а совсем другой человек. Но с тем вся эта повесть становилась еще более необъяснимой.

– Ну, как ты здесь устроилась? – Разогнувшись после низкого входа, он снял шапку и оглядел избу. – Хорошо ли тебе? Не нужно ли чего?

– Спасибо, что проведал. – Младина тоже встала и поклонилась жениху. – Зайди, посиди со мной немного.

Изба была неплохой, но жили здесь только старик со старухой и маленькой девочкой, скорее внучкой их, чем дочкой. Сейчас все трое сидели у стола, бабка и восьмилетняя девочка пряли.

Велебор подошел к Младине и остановился, разглядывая ее. Рядом горели две лучины, было довольно светло. Он охотно принял приглашение, и она мельком подумала, что его привело сюда то же самое любопытство.

– Через два дня в Верхневражье будем, – сказал он. – Там городок даже побольше вашего Заломова. Там и баня будет, и постоим дня три, отдохнешь.

Казалось, никаких более важных предметов для беседы у него для нее нет. И это после того как судьба свела их таким чудным образом!

– А ты… – Младина хотела спросить его сразу о многом и не знала, с чего начать. – Ты меня помнишь? – замирая, задала она вопрос, хотя почти не сомневалась, что ответ будет «нет».

– Откуда ж я буду тебя помнить? – Он искренне удивился. – Мы же не виделись никогда!

– Совсем никогда? – уточнила Младина.

– Да где же могли? Я в ваших краях в первый раз, ты ведь тоже из дому не выезжала…

– Но… может… – Она сама стеснялась того, что хотела сказать. – Во сне…

Велебор хотел рассмеяться, но из вежливости поднял ладонь ко рту и погасил усмешку.

– Нет. Не было мне такого счастья, чтобы тебя во сне видеть. Разве что… другой кто видел.

– Кто?!

– Да… кое-кто. – Хорт смеялся про себя. – Вынь да положь ему невесту, у которой пояс…

– Да ты… – она укрепилась в своей догадке, – ты для себя ли меня высватал или для другого кого?

– Для брата моего названного, – сознался Велебор. – Это он меня просил. Он и пояс привез. Вот, говорит, у кого такой же будет, та и нужна.

Младина испытала скорее облегчение, чем разочарование. О том, что этот сидящий перед ней парень будет смолянским князем, а его жена – княгиней, она сейчас не думала. И раз ее жених – не Велебор, значит, он везет ее к Хорту!

– Но когда же я его увижу? – взмолилась она, сжимая руки.

– Да скоро уже. Сейчас до Верховражья два перехода, потом на Угру. А от устья Жижалы по Угре всего переход – там тебе и Селиборль. В Селиборле они ждать тебя обещали.

– Кто – они? – Перед мысленным взором Младины мелькнуло лицо Хорта, и тут же – несколько смутных фигур, виденных в рассветных сумерках заснеженного леса.

– Там все узнаешь. – Велебор явно не хотел продолжать эту беседу. – Я свое дело сделал, невесту нашел, а там пусть эти угренские сами разбираются…

***

Они ехали еще несколько дней, но Младине казалось, что путь их продолжается бесконечно долго. Чем-то это напоминало ей путешествия в Навь. Разница вроде бы значительная: там она за краткие мгновения видела разные дива, а теперь за целые дни не наблюдала ничего, кроме заснеженных рек и лесов, точно таких же, как дома, – и тем не менее сходство для нее было. С каждым шагом она все дальше уходила от привычного и все яснее осознавала, что назад дороги не будет. Плененный дух-подсадка хранился у нее в берестяном коробке, и она когда угодно могла приказать вновь сделать ей «коня» из любого бревна и перевезти назад на Сежу. Но реку судьбы не остановить. Она уже не сможет жить как прежде – ни дочерью Заломичей, ни невесткой Леденичей, ни даже наследницей волхвиты Угляны. Но кем она должна стать?

Последний день пути затянулся: шел снег, дул встречный ветер, обоз медленно пробирался по руслу Угры. Здесь, как уже знала Младина, обитало племя угрян, младшее ответвление кривичей, возглавляемое собственным князем.

– Как его зовут? – спросила она у Велебора на последней стоянке, когда зашла речь о хозяине здешних мест.

– Лютомер, – ответил тот, странно на нее посмотрев. – Вершиславов сын.

Кажется, когда-то она уже слышала это имя, но не помнила, когда и от кого. Из разговоров дружины Младина знала, что по угрянским землям полюдье не ходит: там собирает дары сам здешний князь, а положенную для старшего князя долю привозит в город Селиборль на верхней Угре. Туда они сейчас и ехали. Велебор хотел непременно добраться туда сегодня, поэтому не стал останавливаться в последней веси, которую миновали засветло.

– Доедем! – подбадривал он Младину, которая поглядывала на него, сидевшего верхом, из своего шалашика на санях. – Тебя там ждут-дожидаются, все глаза проглядели!

И у Младины замирало сердце при мысли, кто именно там ее ждет. Она даже не решалась задавать Велебору вопросы, предпочитая отдаться в руки судьбы. Но все крепла надежда, что это он, ее Хорт. Не верилось, что уже сегодня вечером она увидит его наяву. Он выйдет встречать обоз, когда они наконец доберутся до Селиборля, это он высадит ее из этих саней, и потом они никогда уже не расстанутся! И сейчас, пока она с тоской нетерпения смотрит на эти заснеженные елки вдоль Угры, он ждет ее, глядит на дорогу с заборола, поднимает глаза к небу, и мелкий снег садится на его русые кудри… Вот этот самый снег. Он был уже близко, не сравнить с прежним, но время до вечера казалось длинным, будто целый год. Ощущение томительной пустоты мучило, как голод или жажда. Ну, скорее!

Они приехали еще засветло. Младина даже не поверила, увидев, что обоз сворачивает с реки на хорошо накатанный санный путь на берегу, а это означало, что город близко.

– Вон там! – Велебор, которому с коня было лучше видно, указал плетью.

Младина из саней тянула шею, но вскоре действительно увидела город. Прибрежный холм, с трех сторон окруженный обрывистыми берегами, а с одной – валом, рвом, почти не видным под снегом, и заборолом из толстых бревен. С этой стороны к Селиборлю и подходила дорога. Тут же виднелось с десяток дворов, не поместившихся внутрь, люди толпились у своих ворот. Кто-то из дружины смолян поскакал вперед. Младина следила за всадником, пока он не скрылся в воротах города, словно пытаясь проникнуть туда взглядом вместе с ним. Сердце обрывалось. Вот, сейчас… Она вдыхала и забывала выдохнуть, руки дрожали от мысли, что вот-вот из этих ворот покажется другой всадник и она наконец увидит Хорта…

Но никакого всадника не показалось, хотя людей, пока они въезжали, у ворот было довольно много. Местные и приехавшие радовались встрече, многие были между собой знакомы, окликали кто кого, обнимались, жали руки… Велебор уже ускакал вперед и скрылся где-то между домов, а Младина все шарила глазами по толпе.

– Да вон… вон там… в санях она… – разобрала она вроде бы в общем гуле голос Велебора.

Волноваться сильнее она уже не могла. Сани выехали на площадь в середине городка, окруженную строениями, и остановились. К Младине валила целая толпа, но единственного знакомого лица она так и не видела. Вернулся Велебор, уже пешком, он шел к ней с какими-то людьми, и эти люди не сводили с нее любопытных и в чем-то даже потрясенных глаз.

– Ты кого нам привез! – вдруг воскликнул совсем рядом мужской голос, в котором звучало самое яркое изумление.

К ней устремился парень – уже взрослый, лет двадцати, невысокий, коренастый, темноволосый. Подбежав вплотную к саням, он протянул руки, словно хотел вытащить ее, но замер, будто споткнувшись, и издал несколько бессвязных восклицаний.

– Ты как сюда… – начал он, потом обернулся к Велебору. – Где ты ее на…

Он снова обернулся к Младине, впился в нее глазами – такими, будто перед ним сидела на санях сама птица Сирин или иное какое диво. А потом спросил, точно сам себе не веря:

– Ты кто?

– Младина… – тихо ответила она.

Это было похоже на ее первую встречу с Велебором, но наоборот. Она видела этого человека в первый раз, а он ее, казалось, хорошо знал.

– Младина… – тихо повторил он.

Взял за руку, которую Младина ему протянула, и вытащил из саней. Придержал за плечи и внимательно вгляделся в ее лицо, окинул взглядом волосы, выбившиеся из-под платка, еще раз задумчиво выбранился, будто с трудом верил своим глазам. Потом обернулся и закричал куда-то в толпу:

– Матушка! Иди уже сюда, сделай милость! Ты погляди, кого он привез!

Из-за чьих-то спин вышла немолодая женщина. И когда они с Младиной встретились глазами, то обе переменились в лице, и женщина поначалу охнула с тем же выражением, как и этот, темноволосый.

– Ага, я сам так же подумал! – поддержал ее он, явно зная, что она подумала. – Ну совсем одно лицо! Только наша росточком повыше, глазки поголубее, а коса посветлее.

«Наша… кто?» – в растерянности подумала Младина. И при этом не сводила глаз с женщины. Вот ее она сразу узнала. Они уже не раз виделись. В Нави.

Та медленно подошла, мельком взглянула на Велебора, потом снова обратилась к Младине.

– Ну, здравствуй… племянница! – Она наконец осторожно обняла ее, но Младина почти не ощутила этого – голова шла кругом. – Хорошо ли доехали?

– Хоро… – безотчетно начала Младина, потом вспомнила, что не поздоровалась, но опять запнулась, не зная, что сказать. – Здравствуй… матушка.

– Я стрыйка твоя, – пояснила женщина. – Сестра твоего отца. А вот это сын мой Радомер, тебе, стало быть, двоюродный брат.

Она кивнула на черноволосого парня, и тот наконец расплылся в улыбке, отчего его лицо сразу стало очень веселым и располагающим.

– Здравствуй, сестричка! – Он с готовностью обнял ее и горячо поцеловал в щеку. – Прости, растерялся. Не понял сразу – кого это Веляшка привез? Прямо подумал, наша…

– Кто – наша?

– Да сестра моя родная, Унелада. Вы с ней прямо одно лицо, только она росточком повыше и коса у нее посветлей. А она у нас из дому сбежала. Вот я и подумал: неужто Веляшка ее привез? Хотя его за тобой-то и посылали.

– Кто посылал?

– Да мы с матушкой! – Радомер оглянулся на женщину. – Это воеводша Лютава Вершиславна, сестра угренского князя Лютомера.

– А мой отец вам кто? – еще раз уточнила Младина, морщась и чувствуя, что уже запуталась во вновь – и столь неожиданно – обретенных родичах.

– Да князь Лютомер и есть твой отец. А этот сокол что, не сказал?

Ей предлагали отдохнуть до завтра, но Младина не хотела отдыхать. Встретив наяву женщину, которая все о ней знала, Младина стремилась только к одному: выяснить наконец, кто она такая, откуда взялась и почему ей досталась такая странная судьба. Моясь в бане, она сообразила, что Хорт так и не вышел ее встречать и о нем никто не упомянул; она и сама уже чувствовала, что его тут нет. Но не сказать, чтобы ее мучило разочарование; вместо одного она нашла другое и знала, что теперь, когда она выяснит все о самой себе, чего прежде не знала, найти дорогу к Хорту станет не в пример легче. Поэтому она не могла дождаться окончания мытья, потом пока ей расчешут косу, оденут, покормят… Мужчин угощали где-то в другом месте, а ее отвели в избу, где было лишь несколько женщин и с ними воеводша Лютава Вершиславна. Младина поспешно ела кашу, едва не давясь от нетерпения перейти к разговору. Волнение совсем задавило голод. В это время Лютава сидела на другой стороне стола, наискось, опираясь локтем о столешницу, а подбородком на руку, и не сводила с нее глаз.

– Я не видела тебя шестнадцать лет… – словно про себя проговорила она.

Младина метнула на нее взгляд.

– Это я принесла тебя к Угляне, – пояснила Лютава, зная, о чем девушка хочет спросить.

«Тебя принесла Волчья Мать», – когда-то сказала ей сама волхвита.

– Тебе был всего месяц от роду, – продолжала Лютава. – И я сама кормила тебя по дороге, у меня тогда еще было молоко для Улады, она старше тебя… на полгода или около того.

Значит, Лютава ей даже ближе, чем просто сестра отца. Кормилица – вторая мать. Но где же настоящая мать?

– Она отдала тебя, чтобы спасти. – Лютава как будто читала ее мысли. – Ты была ее первым ребенком. Лют – ее второй муж, за первым, князем Святко, она жила семь лет, но детей не имела. А когда она овдовела, Чернава старая прокляла ее и ее старшего ребенка. Потому что у Чернавы старший сын погиб, и она на твою мать вину за это возлагала… Она отдала тебя Марене – еще пока ты не родилась. И когда Семислава уже родин ожидала, то просила меня как-то тебя выкупить. Но Темная Невеста не хотела иного выкупа. Она хотела получить тебя. Но не так, как думала Чернава. Тебе нужна была другая судьба. Отец дал тебе имя Девы Будущего. Не спрашивай почему – это слишком сложно, не все сразу. Но вила Младина взяла тебя под свой покров. А я отнесла тебя далеко-далеко, на самый край земли кривичей. И отдала Угляне, а она – Заломичам. И Марена нашла тебя там, когда пришел срок. Но не так, как думала Чернава… – задумчиво повторила Лютава. – Старуха хотела твоей смерти, а Марене нужна оказалась твоя жизнь… А это совсем другое дело…

Младина уже перестала есть, опустила ложку на стол и не сводила глаз с Лютавы, ловя каждое слово и почти не дыша.

– Но где… моя мать? – прошептала она, отчасти ожидая услышать в ответ «умерла» и ощутить бездну горя, навек лишившись надежды на счастье в истинно родной семье.

– В Ратиславле, дома, – спокойно отозвалась Лютава. – Завтра поедем к ней.

– Завтра! – Младина чуть не подскочила. – А долго туда ехать? Ратиславль – где это?

– На средней Угре. Мы поспешим. Да ты ведь уже видела ее.

– Видела? – Младина вытаращила глаза.

– Она говорила, что вы встречались. Она тебя провожала ночью через поле за поясом невесты. А теперь ложись-ка спать! – Лютава встала и сделала челядинке знак убрать миску. – Завтра рано утром выезжать, а ты не отдохнешь толком.

Младина безропотно улеглась на лавку, которую ей указали, а сама Лютава залезла на полати. Лучины загасили, все успокоилось, но заснуть Младина не могла. На уме у нее была та женщина-лебедь, встреченная ночью в поле. Теперь она особенно старалась вспомнить каждую мелочь той встречи, каждое слово. Лицо ее она помнила плохо, да и не разглядела его в лунном свете как следует, но теперь ей ясно вспомнилось ощущение любви, исходившее от белой женщины. Она сама волновалась тогда, не зная почему. А теперь знала.

Выходит, ее появление на свет было отмечено каким-то проклятьем, наложенным еще до ее рождения. Чернава… Лютава не сказала, кто это, но имя – одно из имен самой Темной Матери – указывала на жрицу, служительницу Марены. И если она сумела проклясть княгиню, значит, и сама была очень высокого рода. Но важнее то, что Младине наконец стали известны имена ее настоящих родителей. Угренский князь Лютомер и его жена Семислава. Можно этому удивляться, но Младина не ощущала никакой радости от открытия, что принадлежит к княжескому роду. Ведь еще об этом не зная, она уже получила свою долю трудностей и борьбы, которая неизменно выпадает на долю тех, кто говорит с богами за все свое племя. Перед глазами у нее стоял образ белой женщины во тьме весенней ночи: неясный, но обещающий счастье. И где-то позади нее угадывалась смутная фигура черной старухи – той, что прокляла ее много лет назад. Младине вдруг страстно захотелось защитить мать от этой старухи, отомстить той за горе, которые она причинила. Она сама испугалась силы вспыхнувшего чувства и постаралась его подавить. Она уже знала мощь своих желаний.

И тут же откуда-то пришло ощущение, что та старуха давным-давно мертва. Ну, конечно, если она была старой уже двадцать лет назад. И еще: если бы не то проклятье, Марена не выбрала бы ее, Младину, для этой загадочной службы, суть которой она и сейчас еще до конца не понимала. Но понимала она одно: все эти загадки растут корнями из таких далеких глубин прошлого, где одно цепляется за другое, что, размотав этот клубок до конца, можно обнаружить себя возле того комочка земли, что утка вытащила со дна первозданных вод.

***

Как и обещала Лютава, тронулись в путь, едва рассвело. Лютава сама разбудила Младину, и та удивилась, что все же спала какое-то время. Выйдя, чтобы сесть в сани, Младина увидела Велебора, который вышел проститься, и поняла, что он-то с ними не едет.

– Ему теперь в другую сторону! – Радомер махнул рукой на запад. – Домой поворачивает. И мы тоже домой! – Он шутливо подтолкнул ее в плечо и рассмеялся. – Дом родной скоро увидишь! Что, девка, рада?

Младина тоже рассмеялась. Из дома, где она родилась, ее унесли новорожденным младенцем, и она его, можно сказать, увидит впервые. Что она могла понимать, когда Лютава уносила ее, завернутую в кусок волчьей шкуры и обвязанную поясом отцовского рода?

С нею ехали Лютава, Радомер и его молодая дружина – три десятка разновозрастных парней, из коих старшие носили на плечах волчьи шкуры. Сами они, как Младина уже знала, жили в низовьях Угры, там, где она впадала в Оку. Ратиславль, обиталище ее родителей, находился примерно посередине между Крас-городком и Селиборлем.

По пути Лютава рассказывала ей о роде Ратиславичей, про ее деда князя Вершину и его семью. Теперь Лютава знала, кто был тот человек, Хвалислав, чьей смерти она нечаянно способствовала. Выяснилось, что он, сын старого князя Вершины от пленницы-хвалиски, сводный брат Лютавы и Лютомера, оказал весьма немалое влияние на судьбу не только их, но и ее, Младины, причем задолго до ее рождения. Если бы не Хвалис, пути Лютомера еще лет двадцать назад не пересеклись бы с путями Зимобора, Лютомер не получил бы венок вещей вилы и его дочь не попала бы под покров Девы Будущего, чье имя носила. Но ей и не понадобилась бы особая помощь Рожаниц, если бы не проклятье Чернавы, которому тоже отчасти способствовали «подвиги» Хвалиса*.

*Подробно в книгах «Лес на Той Стороне» (иначе – «Лесная невеста»), «Гроза над полем», «Тропы незримых». (Прим. авт.)

Всего этого хватило на целый день, и Младина получила столько пищи для размышлений, что почти забыла о том, о чем так много думала перед встречей с незнакомыми родичами. Но кое-что, напоминавшее ей об этом, постоянно находилось у нее перед глазами. А именно ее собственный пояс и пояс Лютавы, точно такой же.

– Но… что же это получается? – вечером, когда они остановились на ночь в какой-то веси, где ее спутников хорошо знали, спросила она. – Княжич Велебор меня с Сежи увез, сказал, что в жены берет… Потом сказал, что не для себя высватал, а для брата. Где же этот брат?

– Это я! – Радом расхохотался. – Я просил. Я ему и пояс дал, вот, говорю, привези мне деву, у которой такой же пояс будет.

– А он сказал, ему матушка дала…

– Это он так, для красного словца. Ну, чтобы как в старине было, бабкам нравится…

– Но ты же мой брат! Ты не можешь быть моим женихом!

– Мы не могли по-другому забрать тебя оттуда, – пояснила Лютава. – Ведь Заломичи считали тебя своей, только они и могли отдать тебя замуж. Их чуры шестнадцать лет тебя берегли, надо было с ними расстаться по-хорошему. И как бы мы туда поехали – нас там никто не знает, не отдали бы. А Веляша – их князь, ему отдали. И еще рады были. Теперь мы тебя из того рода в свой выкупили, ты опять наша. Но ты не грусти! – Лютава улыбнулась и потрепала племянницу по руке. – У тебя есть жених. И на сей раз – самый настоящий. Ты с девяти лет с ним обручена. И его род спит и видит поскорее свадьбу…

– Но где же он? – взмолилась Младина, уже измученная вечно сменяющими друг друга отсрочками и надеждами-обманщицами.

Но Лютава хотя бы подтвердила слова Хорта о том, что они были обручены восемь или девять лет назад.

– Где… хотела бы я знать… – вздохнула Лютава, глядя куда-то мимо нее. – Погоди еще немного. До дому доедешь – мать тебе все-все объяснит.

Младина вздохнула, но больше ни на чем не настаивала. Впереди ее ждала встреча с настоящими, родными родителями. Теперь она уже не сомневалась: ее убеждали не только слова Лютавы, но и семейное сходство между ними, которое она сама видела. И кому, как не родной матери, наконец открыть ей последние тайны ее судьбы?

Здесь, на Угре, Лютаву очень хорошо знали, да и сына ее неплохо. Со времен своего замужества она жила дальше, у самого устья, но среднее течение реки было ее родными местами.

– Ох, это ты дочку свою везешь! – умилялись бабы, помнившие Лютаву еще по девичьим игрищам двадцатилетней давности. – Ох, красавица, невеста!

И Младина еще раз убеждалась, что ей сказали правду о большом сходстве их с дочерью самой Лютавы, ее двоюродной сестрой.

– Нет! – с важностью отвечала Лютава. – Это дочка вашего князя. У волхвов она обучалась, от злого глаза скрываясь. А теперь выросла, вот, родителям везу.

Все хотели посмотреть на внезапно обретенную дочь князя Лютомера, но Лютава отклоняла все приглашения задержаться в гостях, «пока за братьями пошлем». Младина видела, что они торопились: ехали весь день как могли долго, прибывали и отъезжали уже в темноте, благо в этих краях Лютава точно знала, где можно переночевать. Младина и сама хотела быть на месте поскорее, поэтому не жаловалась, даже когда приходилось мерзнуть и не высыпаться.

Последнюю ночь она почти не спала, и не из-за тесноты на полатях, куда ее засунули ночевать среди шести или семи малолетних хозяйских дочек. Родители… Она с сожалением и тоской вспоминала Путима и Бебреницу: она так и не отвыкла еще считать их своими родителями и скучала по ним. Эти добрые люди любили ее, пусть и ошибочно считая своей кровной родней. Узнают ли они когда-нибудь, что вырастили дочь угренского князя? И что он за человек – князь Лютомер? А его жена? Лютава уже рассказала ей, что Лютомер считался сыном самого Велеса и был оборотнем. Да не простым, а старшим над всеми оборотнями угренских и оковских лесов. То есть она, Младина – внучка бога? Она уже встречала своих родителей во время путешествий в Навь, хотя там ей нелегко было узнать и разглядеть их. Тем не менее, они были рядом в те мгновения, когда ей приходилось трудно – как тогда, с Хвалисом.

– А кто же была эта белая волчица? – спросила тогда Младина у Лютавы. – Та, которая часто ко мне приходила. Это не… моя мать?

– Нет! – Лютава почему-то засмеялась. – Это не твоя мать была.

– А кто? Мне Угляна рассказала, что в волхвов бывает зверь-мать, ну…

– Бывает, но это не зверь-мать.

– Ну так кто же? – Младина изнемогала от нетерпения и не понимала, почему тетка смеется.

– Это… – Лютава взяла ее за плечи и заглянула в глаза.

Младине стало не по себе от ее пристального взгляда, но не так чтобы неприятно. По коже побежали мурашки, стало легко, будто душа уже шагнула к порогу, готовясь отправиться в новый полет. Казалось, Лютава может просто взять в руку ее душу, так же легко, как сорвать цветок. Ведь она имела все те же способности, но была на двадцать лет старше и опытнее.

– Это… твоя волчья душа, – мягко произнесла Лютава. – Твой дед – Велес. Твоя бабка – Лада. Твои родители – оборотни. И ты тоже. Но мы знали, что ты будешь расти вдали от нас и никто не научит тебя, как с этим обращаться. И мы при рождении вынули из тебя твою волчью сущность и отпустили бегать в лес. Ты жила, как обычная девочка. Не оборачивалась волком в полнолуние, не сторонилась людей… Никто ничего не подозревал, тебе ничего не грозило. Но когда пришла пора, твоя волчья душа вернулась к тебе. Ты не можешь в Яви оборачиваться волком, как твой отец, но твой волк всегда где-то рядом.

Младина даже не стала задавать вопросов, чтобы ненароком не узнать еще чего-нибудь. Она уже привыкла жить среди странностей, и теперь, когда они начали одна за другой получать объяснения, ей снова было неуютно. Весь ее мир перебаламутился, и до полного прояснения было еще очень далеко. Было чувство, что с приездом домой все не кончится, а наоборот, начнется что-то еще не менее важное и сложное, чем все, что было ранее. Она угадывала это по глазам, по голосу, по умолчаниям Лютавы и несколько озадаченному виду Радома.

Однажды она невольно подслушала обрывок беседы между матерью и сыном.

– Давай я расскажу ей! – просил Радом.

– Мать расскажет! – решительно отрезала Лютава. – Я и так боюсь, девка у меня с ума спрыгнет, до дому не добравшись. А тут еще такое дело! Пусть уж родители ей расскажут.

– Но если все сразу узнать, так и я бы с ума спрыгнул! А так хоть помаленечку…

– Я и рассказываю помаленечку.

– Но она ведь уже знает, что она сама – оборотень. И ее отец. И ты. И я! Чего уж – пусть узнает, что и ее жених…

– А вдруг она от такого жениха пешком назад побежит? Мне ее спугнуть никак нельзя. Сам знаешь, нам еще Уладу как-то выручать. А время идет, Ладин день не за горами.

Дальше Младина слушать не могла – кто-то подошел к саням, и они прервали разговор. Но весь остаток вечера она снова думала о Хорте. Чем они собрались ее удивить? Она бы удивилась скорее, если бы Хорт обычным образом ждал ее где-нибудь или приехал за ней, как обычные женихи за невестами. «Что и жених ее…» – сказал Радом. Жених ее – что? Тоже оборотень? Разве это ее напугает? Младина чуть не рассмеялась. Они подтвердили, что он, по крайней мере, существует на свете, в Яви! По сравнению с тем, чего она боялась, оборотничество было не так уж страшно. Вспоминая Хорта, она ощущала в груди горячее течение любви, мощное, как река в половодье. И совершенно неважно, оборотень он или кто. Главное, что она нужна ему, а в это она верила все крепче.

Глава 4

Разбудил Младину шум внизу: хлопнула дверь, послышались голоса, застучало огниво, заблестел огонь. Ей казалось, еще очень рано, даже печь не топили – в избе было холодно. Но тут кто-то протянул руку снизу на полати и пошарил, отыскивая ее ногу.

– Сестра, вставай! – раздался веселый голос Радома. – Твои приехали!

– Что? – Младина подняла растрепанную голову, моргая спросонья и ничего не видя в темноте.

– Родители за тобой приехали!

Внизу у печи слышалось несколько незнакомых голосов: низкий мужской, взволнованный женский, и с ними голос Лютавы. Радом продолжал дергать ее за ногу; она лягнула его, вылезла из-под овчинного одеяла и зашарила вокруг в поисках поневы и навершника. Неужели это правда ее родители? А она не умыта, не одета, не причесана! Русалка русалкой!

– Ну, где? – Какой-то мужчина заглянул на полати снизу; он был выше Радома, и ему это удалось без труда.

Внизу уже зажглось несколько лучин, огонь в очаге тоже разгорался, освещая избу. Младина увидела продолговатое лицо с русой бородой; ее взгляд встретился со взглядом веселых глаз.

– Ой, леший! – воскликнул мужчина. – Вот это да! Сестра, а ты не морочишь нас? Не свою привезла?

– Я знала, что ты не поверишь! – насмешливо крикнула откуда-то от печи Лютава.

– Выбирайся! – велел мужчина Младине и протянул руки.

И она сама не зная как пошла к нему в руки; он был весел и прост по виду, но от него исходила такая уверенная властность, что все делалось по его желанию словно само собой.

Будто ребенка, мужчина вытащил девушку с полатей, перенес в освещенную часть избы и поставил на лавку, будто хотел, чтобы всем было получше ее видно. Моргая и поправляя растрепанные со сна волосы, она смущенно огляделась. И встретилась глазами с красивой женщиной – той самой, что провожала ее в ту ночь по пути к Угляне.

– Ой, матушки! – охнула та. – Дочка моя!

И протянула к ней руки. Младина соскочила с лавки на пол – на ней были только вязаные чулки, черевьи ей не дали надеть – и женщина порывисто обняла ее.

– Доченька моя! Глазам своим не верю! Наконец-то! Сколько я ждала тебя… сколько думала… Вот, погляди! – Она разжала руки, отодвинула Младину от своей груди и показала на мужчину: – Это отец твой, князь угренский Лютомер Вершиславич.

– Здравствуй, батюшка… – пробормотала Младина, пока больше сбитая с толку, чем обрадованная. – Здравствуй, матушка…

Смеясь и плача, женщина снова обняла ее, поцеловала в макушку, потом убрала волосы с лица, чтобы получше взглянуть на нее.

– И правда, как же на Уладу похожа! Одно лицо! Ягодка ты моя красная! Отец не хотел мне дать поглядеть на тебя, говорил, времени нет, хотел прямо отсюда в лес вести! – приговаривала она. – А я ему: да что же, и посмотреть на дочку не дашь, ведь шестнадцать лет я ее дожидаюсь! Вези, говорю, сейчас меня к Упрямичам, хоть погляжу на нее, мою родненькую!

– Дайте ей одеться! – сказала Лютава. – А то простудится в чулках на земле стоять!

Одеваясь, Младина вспомнила слова матери. «Хотел прямо отсюда в лес везти». Зачем ей в лес? Вроде бы дочь, всю жизнь разлученную с родным очагом, стоило бы везти домой? Правда, в такой семье вполне стоило ожидать чего-то необычного. Может, прежде чем быть признанной дочерью князей Ратиславичей, придется мерзнуть в лесу под сосной и отвечать на вопросы вроде «Тепло ли тебе?» Она уже ничему не удивилась бы.

Когда она умылась, оделась и причесалась, ее позвали за стол, где уже сидели все старшие и Радом. Княгиня Семислава привезла пироги, испеченные к приезду дочери, и немедленно принялась ее кормить. Младина с трудом заставляла себя есть – от слишком раннего пробуждения и волнения не лезло. С гораздо большей жадностью она рассматривала своих родителей. Княгиня была очень красивой женщиной – с тонким лицом, статной, рослой. Она была несколько старше Лютавы, и на лице ее уже виднелись морщины, но оно дышало добротой и искренней радостью. Глядя на Младину сияющими светлыми глазами, она то и дело утирала слезы и улыбалась ей. Брови у нее тоже были светлые, как, надо думать, и волосы под убором. Покрывало на ней было из белого шелка, на тканой тесьме блестели серебряные заушницы, на груди – ожерелье из разноцветных бус.

Князь Лютомер же был очень высок, худощав, с длинными сильными руками и ногами, широкими плечами. Лицом он был весьма хорош: правильные черты, русая борода, русые волосы, слишком длинные для обычного мужчины, но вполне уместные для волхва. На дочь он поглядывал веселыми серыми глазами, и Младина чувствовала, что он тоже ей рад и доволен тем, какой ее нашел. Старшие все посмеивались над тем, что ее почти нельзя отличить от Унелады, и шутливо обвиняли Лютаву, что она подменила их дочь своей.

– А ну и ладно, а мы и эту заберем! – приговаривал Радом, которому, как она заметила, здесь многое позволялось несмотря на молодость. – А нам эта тоже очень нравится! Наша сбежала, пусть эта у нас живет!

– Жену тебе надо! – отвечал ему Лютомер. – Лоб здоровый! А про сестер забудь, с вами уже ни та, ни эта жить не станут.

Семислава при этом вздохнула, но печальной не выглядела.

– Да уж! – Она ласково посмотрела на Младину. – Не привелось мне с моей дочкой в одном дому пожить. Только увидела – и опять отдавать в чужие люди.

– Такую и в княжий дом отдать не стыдно, – заметил Лютомер. – Ты ешь как следует, дочка. Сейчас пойдем в лес тебе жениха искать.

***

Ратиславля она в этот день так и не увидела. Не доезжая города, Лютомер остановил сани возле оврага. Русло замерзшего ручья, впадавшего в Угру, было почти полностью засыпано снегом, но виднелась тропка, припорошенная последним снегопадом. Он помог Младине выбраться и повел за собой. Она обернулась, еще раз махнула рукой матери, смотревшей ей вслед.

Лютомер шел впереди, и поначалу Младина была сосредоточена на том, чтобы одолевать глубокий снег, ступая в его следы. Потом идти стало легче. Ручей протекал через лес, и идти пришлось довольно долго. Наконец они вышли на сушу и углубились в новую рощу.

– Вот он, Волчий остров. – Лютомер обвел рукой вокруг. – С одной стороны Угра, с другой ручей. Здесь наша стая издавна обитает. И к городу близко, и все же не очень.

Меж деревьев показалась избушка.

– Тут раньше жила моя бабка Темяна, а теперь живет стрыйка Молигнева, ее дочь, – пояснил Лютомер. – Ты здесь эти дни побудешь.

Он постучал, они вошли, отряхнули снег.

– Явился наконец! – приветствовала их хозяйка, крупная, полная старуха. – Сынки твои уж извылись, я вчера уж взяла метлу, хотела идти разгонять!

– Ничего, недолго им еще тебя беспокоить, – улыбнулся Лютомер. – А разгонять вот кто пойдет! – И подтолкнул вперед Младину.

– Это Лютавина дочка, что ли? – прищурилась старуха.

– Это моя дочка! – Лютомер с гордостью стукнул себя кулаком в грудь.

– А-а, – немного подумав, протянула Молигнева. – Та, которую Лютава унесла тогда… Что, уж протухло Чернавино проклятье?

– Теперь об мою дочку та бабка старая свои гнилые зубы обломает! – заверил Лютомер. – Пусть она нас теперь боится, а нам уж бояться нечего! Садись. – Он кивнул Младине на лавку под окном и снял шапку, расправил волосы, тронутые сединой.

Младина села и сложила руки на коленях. Огляделась: изба была как у Угляны, только чуть побольше. Тоже с очагом, с развешанными пучками сухих трав, с укладками по углам и горшками на полках. В чуровом куту теснились многочисленные резные фигурки.

– Не бойся, – сказала Молигнева, перехватив ее взгляд. – Они знают тебя. Ты ведь здесь-то и родилась.

Старуха не так чтобы взволновалась от приезда девушки: это у матери Младина была одна, а внуков, родных и двоюродных, у Молигневы имелись десятки.

– Точно! – подтвердил Лютомер. – Семислава сюда рожать ушла. Тут ведь как на Том Свете, кто здесь на свет появился, тот вроде как Нави житель и ему Навь повредить не может. Здесь она и жила с тобой, а потом отсюда Лютава тебя унесла.

– Значит, в Ратиславле я и не была никогда?

– Ничего, побываешь. Ну так слушай! – Лютомер сел за стол напротив Младины и уставился на нее, опираясь подбородком на сложенные кисти.

Под его взглядом мало кто не оробел бы. Не сказать чтобы он был особенно грозен, нет. Он был спокоен, но глубок, как само всемирье. С первой встречи в Яви с кровными родичами – Лютавой, Радомером, Лютомером и Семиславой – Младина ощущала одно и то же: готовность выйти в Навь. Все эти люди были что отпертые двери. И что-то в ней происходило, малопонятное ей самой, но ясно ощутимое. Она была как ручей, который наконец добрался до устья и слился с другими такими же ручьями в мощную полноводную реку. Она понимала, что перед ней сидит мужчина, чьи силы многократно превосходят человеческие, но в то же время ощущала глубокое родство с ним, и кровное, и духовное. Она была такая же, как они все. И сразу почувствовала себя по-настоящему дома в этой незнакомой избе, где на самом деле родилась, с этой женщиной, которую видела впервые и которая была ее двоюродной бабкой.

– Лютава рассказала тебе, кто такой Хвалис, – начал Лютомер, и Младина кивнула. – Он был нашим с ней братом по отцу. Его мать – рабыня заморская, и нам он был не ровня, но отец любил его. Из-за него отца и погубили в конце концов. Тот самый дух подсадной из него все силы выпил, стариком до срока сделал. Ты, считай, за деда отомстила, что загнала Хвалиса под седлом до смерти! – Он усмехнулся.

– Я же не знала… – пробормотала Младина.

Могло ли ей в голову прийти на той заснеженной поляне, что перед ней лежит сводный дядя по отцу!

– Она знала, – заверил Лютомер, и Младина поняла, что он имел в виду. В ту ночь она выполняла волю Марены.

– А когда, лет двадцать назад, мы с Хвалисом расставались, то так и поделили: мне Ратиславль и угрянскую землю, а ему – лес. Он меня все волком лесным бранил, пока дома жил, а судьба хитра – пришлось и ему шкуру примерить. Три года он вовсе на четырех лапах бегал, пока чары не избегал… Он был Одинцом, Велесовым Псом, над всеми «волчьими» вожаками старшим. А теперь он мертв, и нужно нового Одинца выбирать.

– Теперь зачем нам нужна здесь ты, – продолжал Лютомер. – У дешняского князя Бранемера много лет детей не было. Лютава с него порчу сняла, и жена его тот час же понесла. И родился у нее сын, Огнесвет. Но как стало ему тринадцать лет, начал он в полнолуние медведем оборачиваться. Как раз в то время он в лес ушел, в стаю, оттого и не знал никто. И в том беда, что если до двадцати одного года он не женится, то медведем станет уже навсегда. Князь Бранемер опять к Лютаве пришел помощи просить, и она обещала ему невесту для сына. Ее Унелада уже тогда была сговорена, и пообещала она Бранемеру в невестки тебя. Срок подходит. Бранемер сына уже три года как не видел. И даже я его не видел. Осенью Бранемер приезжал к сестре, просил, чтобы отыскала ему сына и невесту привела. А она что сделает – и ты, и парень не в укладке же у нее хранились. Бранемер тогда взял и дочь Лютавину умыкнул.

– Унеладу?

– Да. Забрал ее к себе на Десну, на Ладину гору, и живет она там всю зиму в подземелье, как Лада у Кощея. За ней жених приезжал, требовал, а Лютава и отдать ее не может. На Ладин день будет ей срок идти на волю. Но если Бранемер до тех пор сына и невестку не получит, грозит Унеладу себе в жены взять, чтобы новых сыновей родить. А тогда воевать придется… – Лютомер скривился, будто ему предстояло на редкость противное дело. – Так вот, сын его теперь где-то здесь. Он – вожак в своей стае. А все вожаки ко мне призваны, чтобы нового Одинца выбирать. Нынешнюю ночь и еще две, до полнолуния, будут они здесь, на Волчьем острове, собираться. И Огнесвет придет. Только он в лесу другое имя носит…

– Я знаю какое! – вырвалось у Младины.

– И хорошо! – Лютомер кивнул. – Не судьба ему Одинцом жить, он должен отцу наследовать. А для этого жениться. Понимаешь?

– Да, – кивнула Младина, подавляя дрожь.

Так вот в чем дело! От ее скорейшей встречи с женихом зависело не только счастье, но и сама его жизнь в человеческом облике!

– Вот и хорошо. К Ладиному дню мы должны его к Бранемеру доставить. Теперь ты знаешь срок твоей свадьбы. – Лютомер улыбнулся.

Вскоре после этого он ушел. Младина еще какое-то время провела в избушке, и Молигнева показала ей нехитрое хозяйство: где что лежит. Когда начало темнеть, Младина тоже отправилась в путь: старуха указала ей тропинку, а сама побрела по другой, через ручей, к Ратиславлю.

Снеговые поля внизу и густые облака вверху стиснули тонкую полоску вечернего воздуха, словно между двумя ладонями, но от этого Младине показалось, что она сама так огромна, что едва помещается в мире. «Разойдитесь!» – мысленно велела она, с досадой глядя на облака, в которых путался слабый лунный свет.

Черные небесные медведи послушно разошлись, давая дорогу луне. Золотое блюдо Мары лишь слегка обтаяло по краешку. До полнолуния оставались две ночи.

Местом сбора была назначена поляна в сердце Волчьего острова, где уже не первое поколение обитала ратиславльская «стая». Младина шла по узкой тропке через лес при свете луны, но вот вдали заблестел костер: сперва как крохотная искра где-то ветвями, потом огонек окреп. Она пошла медленнее, глубоко дыша, чтобы успокоить сердце. А вдруг он уже там? Вдруг он тоже знает, что может встретить ее здесь, и потому пришел в числе первых? Вот сейчас она выйдет на поляну и сразу увидит его в свете костра. Не кого-то похожего, как Велебор, а настоящего Хорта…

Тут ей впервые пришло в голову: а почему Велебор и Хорт так похожи? Наверное, Бранемер, его отец, в родстве со смолянскими князьями? Похожи ведь она с незнакомая ее сестра Унелада, поскольку обе уродились в свою бабку Семиладу, мать Лютавы и Лютомера. Нужно будет спросить об этом… потом…

Костер уже было ясно видно, видно и поляну вокруг него, но на поляне стояла тишина. Выйдя на опушку, Младина заметила людей, сидящих кругом костра на бревнах. Они расположились на самой грани тьмы и света, и только когда ветром колебало пламя, отсветы выхватывали из тьмы чьи-то головы, чьи-то лица. Но своего отца она видела ясно: Лютомер сидел на лучшем месте, лицом к лесу, и не на бревне, как прочие, а на скамье, благодаря чему возвышался над всеми. Младина сразу узнала его, но вздрогнула невольно: его лицо было закрыто личиной из высушенной волчьей морды, и волчья шкура покрывала его голову, плечи и спину. В руке он держал высокий посох с головой бородатого деда в навершии. Сейчас это был не он, угренский князь Лютомер Вершиславич, а Белый Князь Волков. У ног его сидели, будто псы, двое подростков лет четырнадцати-пятнадцати. Когда Младина подошла, они с любопытством вскинули к ней глаза, и она догадалась, что это, должно быть, ее братья: Вершилад и Семидар. Ей успела рассказать о них мать. Лютомер кивнул ей, какой-то из отроков подвинулся, давая ей место рядом с отцом. Она была единственной женщиной на поляне, да и вообще единственной, кроме Молигневы, кому разрешалось пребывать на этом острове.

Кроме них, возле костра сидели еще с десяток отроков и парней разного возраста. Все они тоже посмотрели на Младину, иные переглянулись, но ей они только молча поклонились. Между ними на бревнах оставались свободные промежутки. Младина окинула их лица быстрым взглядом, но никого знакомого не увидела и ощутила разом разочарование и облегчение. Он еще не пришел. Нужно было ждать.

Издали доносился волчий вой, но Младина легко определила: воют те волки, что ходят на двух ногах. Голоса подавали сразу с нескольких сторон; казалось, невидимые хищники смыкают круг, сжимают кольцо все теснее. Простому человеку было бы жутко, но Младина чувствовала лишь волнение.

Через какое-то время темнота за гранью света зашевелилась. Появилось нечто крупное, темное. Кто-то, тоже с волчьей личиной на лице и шкурой на плечах, вышел и сел прямо на снег, так что свет костра едва позволял его заметить. Он нес с собой что-то тоже довольно крупное. Лютомер кивнул ему и молча указал посохом место. «Волк» встал и вышел к огню; на плечах он нес тушу косули. Лютомер указал на дуб на краю поляны, где же висели голова, ноги и шкура молодого лося – подношение его собственной стаи. Пришелец отнес туда же свою добычу – в дар богам. Младина всматривалась в каждое его движение, но быстро поняла, что этот не тот, кого она ждала. Походка выдавала человека уже немолодого, да и ростом он был ниже.

Гость сел на указанное место. Через какое-то время с другой стороны появился еще один, тоже в личине и шкуре. И тоже с подношением. Приняв дар, Лютомер так же молча сделал знак посохом. Оба пришельца встали и вышли на свободное пространство возле огня, где снег был плотно утоптан и посыпан рубленой хвоей, и явно приготовились к схватке. Лютомер еще раз двинул посохом – и они набросились друг на друга, сцепились в рукопашную, обхватив один другого и пытаясь опрокинуть на снег.

По рядам сидевших парней прошло оживление, но все молчали, никто не подбадривал борцов. Младина бросила быстрый взгляд на ближайшего к ней подростка; в его лице виднелось явное сходство с княгиней Семиславой, но который это из братьев, Младина не знала. Отрок кивнул ей: дескать, так и должно быть. Ну, конечно, сообразила она. Выбор нового Одинца производится через поединки; надо думать, кто всех одолеет, тот и будет избранником богов.

Вот один из «волков» изловчился и бросил противника спиной на снег. Лютомер быстро двинул вверх конец посоха, знаменуя окончание первого поединка. Противники разошлись: один сел справа, другой слева. Тут Младина заметила, что на границе тьмы и света сидят уже трое новых пришельцев. Лютомер сделал знак, и двое из них заняли место первой пары на площадке.

Так и пошло: пришедшие Одинцы боролись по двое, победители усаживались особо, чтобы потом, отдышавшись, схватиться между собой. Младина увлеклась зрелищем, развеселилась, но не забывала посматривать на лес. Каждый раз, когда из тьмы появлялась новая фигура, она вздрагивала и всматривалась. Все были в личинах, но она не сомневалась, что узнает Хорта, едва увидит, в любом облике!

Боролась уже четвертая пара, и еще пятеро сидели на снегу, ожидая своей очереди, когда Лютомер вдруг наклонился к ней.

– Ступай в избу и вари кашу жениху, – глухо шепнул он из-под личины. – Позови – и он к тебе придет.

Младина вздрогнула и огляделась. Нет, никто из этих не был похож на Хорта, хотя, пожалуй, среди самых рослых и было несколько довольно молодых. Но, возможно, Лютомер как-то чует его приближение? Младина не удивилась бы, если бы оказалось, что он видит через лес и тьму на целый дневной переход.

Без единого слова она послушно встала и направилась по уже знакомой тропинке назад в избу Молигневы. Сердце стучало, руки дрожали. «Он к тебе придет», – сказал Лютомер. Осталось чуть-чуть.

В избе она сбросила кожух, развязала платок, зажгла лучину, развела огонь в очаге, достала проса из мешка и стала толочь. От работы скоро стало жарко, дрожь унялась. Вспомнилось, как она варила кашу в избе Угляны. Потом Угляна рассказывала ей, как такие дела делались в старину. Невеста угощала кашей не только духов и ведунью. В ночь ей предстояло встать на пороге и позвать «того, кто в лесу». И к ней приходил «медведь» – одетый в шкуру волхв или старейшина, чтобы открыть ей тайны брака и наделить даром производить на свет потомков рода. Так было, пока жили своими родами, не смешиваясь с чужими и не имея нужды делиться на пары. Когда каждый муж стал приводить из чужих людей собственную жену, от этого обычая постепенно отказались, хотя какие-то его остатки бытовали и сейчас почти повсеместно. Поэтому ведуны хорошо знали, что в этом случае делать и что говорить.

Она поставил кашу вариться и села на скамью. Теперь, когда руки были не заняты, ее снова стала пробирать дрожь волнения. Чтобы успокоиться, она стала напевать:

Ох как солнышко-то ведрышко в закат пошло,

Эхо-хо, эхти мне!

А я, молоденька, одна да во лесу!

Эхо-хо, эхти мне!

У меня, молоденькой, мати не добра,

Шлет меня мати в темные леса,

В темные леса, в пустую избу,

В пустую-то избу, сыру рожь молотить,

Рожь молотить да в ступе колотить,

В ступе колотить да кашу варить.

Когда каша была готова, Младина встала, разгладила поневу, оправила пояс. Пересекла избушку, толкнула дверь, нагнулась, вышла в сени. Каждый шаг отдавался в ушах. До Хорта оставалось совсем чуть-чуть – только руку протянуть. Еще несколько мгновений…

Она открыла внешнюю дверь, выглянула. Снаружи был только темный лес, казавшийся белым от света почти полной луны, с резкими черными тенями.

– Кто… – Младина сглотнула, одолевая волнение, и с усилием заставила себя кричать громче: – Кто в лесу, кто в темном? Приходи ко мне кашу есть, ночь ночевать!

И замерла, прислушиваясь. Отзвуки ее голоса разлетелись по лесу и пропали. Она закричала снова:

– Кто в лесу, кто в темном?

Стояла тишина. Но лес не был пустым. Кто-то видел ее, кто-то слышал призыв. Но молчал и не шевелился.

Прокричав в третий раз, она постояла еще. Волнение сменилось нетерпением. Она всей кожей чувствовала на себе чей-то пристальный взгляд, но этот кто-то почему-то не хотел показаться ей на глаза. Было ощущение, что на нее смотрит не человек, а иное существо, боящееся людских глаз.

Младина отступила назад, вернулась в избу, села у огня, не зная, что делать. Может, пойти поискать его? Но нет, ей нельзя ходить, положено ждать. Но ведь если бы Хорт был здесь, разве он не бежал бы к ней с тем же нетерпением, с каким она шла к нему все эти месяцы?

Вдруг скрипнула внешняя дверь, и Младина едва не подпрыгнула от неожиданности. Слышалось шуршание, шум крадущихся, но нелегких шагов. Она облилась дрожью, холодея от ужаса. Что-то темное, неведомое, нечеловеческое вышло на ее зов. Тот, кто в лесу…

Колыхнулась внутренняя дверь. Младина невольно отскочила подальше в угол, прижала руки к груди, будто пытаясь поймать готовое выскочить сердце.

Дверь отодвинулась от косяка. Из темноты показалось нечто огромное и мохнатое. Невольно ойкнув, Младина села – ее не держали ноги. Это был… настоящий медведь.

Но тут она увидела ногу в кожаном башмаке, и от сердца чуть отлегло. Это все-таки был человек… ну, скорее всего. Его лицо прятала личина из медвежьей морды, медвежья шкура покрывала голову и плечи. Он вошел, закрыл за собой дверь, но остался стоять, будто не решаясь пройти дальше, в свет очага. Он был так огромен, что едва помещался под низкой кровлей. Младина смотрела на него со страхом и недоумением, не понимая, кого это вызвала из леса. Она ждала своего жениха… Хорта… Не может быть, чтобы это был Хорт! Пришедший к ней был еще выше ростом, еще шире… хотя, может быть, это из-за шкуры?

– К-кто ты? – еле выговорила она, едва удержавшись, чтобы не добавить «и из какого мира?»

– Я… – донесся из-под шкуры низкий хриплый голос. – Здравствуй… Я жених твой.

Это не был голос Хорта. Скорее он напомнил ей голос сежанского Одинца: тот так же говорил, будто с трудом вспоминает каждое слово по отдельности.

– Покажись! – потребовала Младина, все еще надеясь, что слух ее подвел.

Но он все стоял у двери, будто сам не знал, зачем сюда явился.

– Меня… Князь Волков к тебе послал, – наконец сказал он. – Я у него просился… Я хочу стать Одинцом. Я должен стать Одинцом. Я не могу жить… могу жить только в лесу. Мне не нужно… больше ничего. А он сказал… что ты должна меня отпустить. Без этого он меня не примет… даже не разрешит драться за… Потому что мы… я… Он сказал, у меня есть неве… – Ему как будто трудно было выговорить это слово. – Невеста… И пока ты меня не отпустишь… я не могу…

Младина откинулась к стене. Теперь она была твердо уверена, что перед ней не Хорт. Это был не его голос, не его речи. Да разве же Хорт стал бы говорить ей такое?

– Кто ты такой? – повелительно произнесла она, внятно и раздельно, как глухому.

– Я… Пребран. Сын Бранемера дешнянского. Меня обручили с тобой. Еще давно… совсем давно.

– Сними шкуру и личину! – твердо приказала Младина. – Ты здесь в доме людском, а не в норе под корягой.

– Отпусти меня…

– Пока шкуру не снимешь, даже разговаривать не буду! – прикрикнула Младина, изо всех сил стараясь рассердиться, чтобы не заплакать.

Она привыкла к мысли, что ее судьба в руках богов, но это было уже слишком!

Крайне неохотно, будто предстояло снять родную шкуру, пришелец стянул личину. Он не хотел поднять головы, и Младина подошла ближе. Ну да, этого человека она не видела никогда – ни во сне, ни наяву. Он тоже был молод, лет двадцати, как и Хорт, но крупнее: и выше, и шире в плечах. Пожалуй, это был самый крупный парень из всех, кого ей случалось видеть. Лицом он был далеко не так хорош, как Хорт: грубоватые черты, обветренная кожа, высокий и широкий лоб прикрыт неряшливо падающими темно-русыми волосами, рыжевато-русая бородка тоже выглядела клочковатой и неопрятной. Младина с трудом подавляла желание разрыдаться. За что ей все это?

– Посмотри на меня! – потребовала она, желая наконец взглянуть в глаза своей причуднице-судьбе. Что за мара ей напряла на кривое веретено!

Пришедший неохотно поднял глаза. Несмотря на молодость, между бровей залегли складки, взгляд был угрюмый, но не злобный, а скорее… жалобный. Несмотря на свой рост и силу, он не только не внушал ей страха, но, похоже, сам почему-то ее побаивался. Казалось, ему мучительно находиться здесь и стоять перед ней.

– Объясни, что все это значит! – потребовала Младина.

Только что ей казалось, будто она все понимает, и вот все опять запуталось! И было холодное чувство, будто она валится в пропасть, из которой уже не вылезти. Если это ее жених… отец не мог ошибиться, он-то точно знал, с кем обручена его дочь! Но как же тогда Хорт? Выходит, он ей все-таки примерещился?

– Ну… – Гость явно маялся и каждое слово будто сам из себя вытягивал клещами. – Ты ж знаешь… Нас обручили… давно. Мне едва тринадцать было… или двенадцать… сказали, если не женюсь за семь лет, то навсегда медведем стану. А женюсь, то домой надо… в Витимеров… к отцу-матери. А я их и в лицо забыл. Не могу в людях жить. Тяжело мне. Я же… каждое полнолуние на четыре лапы становлюсь. И так всегда будет. С тринадцати… или двенадцати. Куда мне в людях жить? Какой из меня князь? Я лучше тут останусь. В лесу. А Лютомер говорит: иди к невесте, пусть она тебя отпусти, если захочет.

– Кашу будешь? – помолчав, спросила Младина.

Он помотал головой.

– Нет, будешь! – сердито ответила она, будто неразумному мальцу, и подошла к столу. Положила несколько ложек из горшка в приготовленную миску и подвинула к тому краю. – Садись. И ешь. Зря я, что ли, старалась тут, просо толкла!

Он медленно подошел, сел. Младина почти силой воткнула черенок ложки в его грубые пальцы. Ей хотелось накормить его назло судьба, а заодно получить время подумать. Он потащил ложку в рот, проглотил с таким трудом, будто его кормили той страшно пересоленной кашей, какой угощают отца сразу после родов.

– Ты, стало быть, сын Бранемера… Пребран? – уточнила Младина, разглядывая его лицо.

Он кивнул, не поднимая глаз.

– А у родителей тебя как звали?

– Ог… Огнесвет.

– И ты не хочешь жениться?

Он помотал головой.

– Отец тебе невесту нашел… то есть меня. Нарочно старался, чтобы тебя от медвежьей шкуры избавить и назад в люди вернуть. А ты не хочешь.

– Но я же… Какое мне… в люди?

– Ты ведь у отца единственный сын. Если ты в лесу останешься, кто будет ему наследовать?

Он промолчал. Видимо, на этот вопрос ответа не имелось.

– Отпустила бы ты меня, – повторил он. – На кой тебе леший такой жених? Чуть что – а я уже медведь…

– Ты и сейчас-то как медведь, – проворчала Младина, и он кивнул, чуть ли не довольный такой оценкой.

– Так отпустишь?

Младина еще подумала. Отец прислал к ней это чудо лесное, чтобы она… Одобрит ли он, если она действительно отпустит Пребрана на волю? Тоже, сокровище! Выходить за него замуж ей совершенно не хотелось – даже если окажется, что Хорт ей приснился и такого человека нет на свете, она предпочла бы даже вернуться в избушку Угляны или навек поселиться здесь, с Молигневой, и вместе с ней мести Пекельный Круг своей кровной родни. А дальше видно будет… Но едва ли родичи обрадуются, если она вот так возьмет и опустит его на все четыре стороны. Ведь его отец, князь Бранемер, ждет не дождется это угрюмое чучело. И держит в залоге не кого-нибудь, а ее двоюродную сестру Унеладу. Младина помнила ее: это ведь та красивая девушка, так похожая на нее, которую она видела в избушке вещих вил, когда ей вручили узду для духа-подсадки. Та девушка улыбалась ей с родственной любовью, как истинная сестра. А теперь она нуждается в ее, Младины, помощи. Без этой помощи ей не выйти на вольный свет и не попасть к собственному жениху. Если уж не себе, то сестре Младина должна была помочь.

– Вот что! – объявила она, когда он запихнул в себя кашу, вытер рот тыльной стороной ладони и опустил ложку. – Просто так я тебе волю дать не могу. Твой отец увез к себе мою сестру и держит в подземелье. Он думает, что мои родичи тебя нарочно от него прячут. Поэтому ты поедешь со мной на Десну. Покажешься отцу. Он отпустит мою сестру. И тогда я тебя от обручения освобожу.

– Я не могу к отцу! – со смесью мольбы и досады отозвался Пребран. – Он меня не выпустит!

– Тебя, медведя? В погреб, что ли, запрет?

– Ну…

– Ты поедешь! – Младина вскочила на ноги и даже хлопнула ладонью по столу. – Ты не балуй! Я ведь на тебя управу найду!

Мелькнула мысль о подсадном духе. Если только отдать ему на поживу этого здоровяка, тот станет повиноваться ей, как новорожденный младенец! Младина знала, что ничего хорошего ему самому это не принесет, но готова была на многое, лишь бы добиться хоть одной полезной цели. Вырвать хоть какую победу у судьбы, которая так жестоко над ней смеется!

Пребран поднял глаза, хотел что-то ответить, даже встал… И вдруг переменился в лице, вздрогнул, согнулся. Развернулся и бросился вон из избы, шатаясь, будто в лихорадке, не сразу попал в дверь, налетел на косяк, почти вывалился наружу.

Младина кинулась за ним. В первый миг ей показалось, что он просто хочет сбежать от нее, но тут же она сообразила, что происходит. Оказавшись под открытым небом, Пребран упал на колени и согнулся лбом на снег, дрожа крупной дрожью и раскачиваясь, будто собираясь перекувырнуться через голову. Почти полная луна ярко освещала его. И Младина ощущала, как движется возле нее грань Нави: он собирался обернуться медведем! И там она его не достанет! Медведь ни в женихи, ни тем более в князья не годится.

– А ну ты куда? – вскрикнула она. – Лыжи-то повороти, от меня не уйдешь!

Сорвав с плеч шерстяной платок, она быстро накинула его на голову Пребрана и крепко сжала обеими руками.

– А ну стой! – приговаривала она, навалившись и обхватив его изо всех сил. – Не отпущу я тебя!

Он вскрикнул, зарычал, как зверь, но она только сильнее сжала. Да она бы верхом села ему на плечи, лишь бы удержать. И внутри нее тоже происходила борьба: ее внутренняя сущность не то отталкивала нечто чуждое, не то стягивала расходящиеся края дыры из Нави…

Потом существо под ней как-то обмякло, дрожь прекратилась. Младина еще подождала. Потом осторожно приподняла платок, запустила под него руку и пощупала. Нет, не шкура и шерсть – под пальцами она ощущала человеческие спутанные волосы, кожу с морщинами на лбу, горячую и мокрую от пота, брови, щеку под бородой. Но это была не медвежья шкура – что она, медвежин не видала, что ли?

Младина сдернула платок. Пребран поднял голову, и она увидела все то же лицо. Пощупала уши – человеческие, не медвежьи.

– Ну, вот! – с удовлетворением заявила она. – Сбежать надумал? От меня не сбежишь… женишок.

Пребран ощупал собственное лицо, потом посмотрел на свои руки, будто впервые видел. Поднял глаза на нее.

– Что это?

– Где?

– Я что… – Он еще раз провел рукой по лицу, даже приоткрыл рот и пощупал собственные зубы. Это выглядело дико, и Младина видела, что он потрясен и изумлен. – Как это вышло?

– Не вышло у тебя ничего.

– Это ты меня… оборотила?

– Я тебя не отпускала. А ты бежать. Не годится так. Отец за тебя слово дал, значит, держи. Ты поедешь со мной на Десну, ты понял? Когда твой отец отпустит на волю мою сестру, я отпущу на волю тебя. И мой отец разрешит тебе стать Одинцом, если… одолеешь всех остальных.

– Уж я бы кого не одолел… – пробурчал он.

Младина усмехнулась: вожаки боролись без оружия, а против медвежьей силы кто бы устоял?

– Пойдем. – Она встала. – Подожди только, я огонь загашу и кожух возьму.

Когда она вышла, уже одетая, Пребран послушно ждал ее возле дверей. Шкуру с личиной он не взял, но не заметно, чтобы ему было холодно в кожухе и без шапки. По пути Младина искоса поглядывала на него. Не красавец, зато здоровенный какой! Пожалуй, если его причесать и одеть как следует, был бы жених не хуже других. Но… как же все это вышло? Где Хорт? Если он вообще на свете? Уж если ее отец сказал, что она уже много лет обручена с этим лохматым лесным чудом, значит, так и есть. Но почему ей снился совсем другой? И почему Хорт в том летнем сне был убежден, что она, Младина, его невеста? У кого спрашивать?

Когда они вышли на поляну, тут уже гудело веселье: горело целых три костра, ярко освещая не только поляну и бревна, но и низкие земляные избы по кругу, над углями обжаривались куски дичи, мужчины ели уже готовое, запивали пивом, привезенным из Ратиславля. Личины они сняли, и теперь можно было видеть бородатые, покрытые шрамами, обветренные лица лесных жителей – от пятнадцати до пятидесяти лет. Состязания на сегодня уже были закончены, победители ждали завтрашнего продолжения. Радом пел какую-то старину про неведомого «удалого молодца», сидящие вокруг подпевали и хлопали в лад. Кто-то уже налаживался плясать, нетвердо топая хмельными ногами по площадке поединков.

При виде Младины и Пребрана отроки потеснились, освобождая им место возле Лютомера. Он тоже снял личину, и Младина видела, как он улыбнулся им.

– Что, скрутила? – Он наклонился к ней и подмигнул.

– Он поедет со мной на Десну, чтобы моя сестра могла выйти на волю. Тогда я верну ему обет… если ты, батюшка, с таким зятем расстаться готов.

– Я без зятя не останусь! – заверил Лютомер. – Но и свою дочь единственную силком за медведя не отдам. Сама решай.

– Так что же мне, мужа всю жизнь на привязи держать, а он будет в лес смотреть?

Радом допел, отложил гусли подошел к Младине. Судя по всему, ему было очень любопытно, как сестра поладила с женихом.

– Ох, и я с вами! – обрадовался он, услышав, то вскоре предстоит поездка на Десну. – Ладин день-то уже не за горами! Надо поспешать, а то Хортеслав небось там уже давно. Как бы они с князем Бранятой не передрались…

– Что? – охнула Младина, не веря своим ушам.

– Говорю, как бы Хортеслав с князем Бранятой не передрались, пока мы доедем.

– О ком ты говоришь? – Младина вскочила и встала перед Радомом, чтобы не упустить ни звука.

– Ну, Хортеслав – жених Уладкин. Он за ней еще когда приезжал, а ее нету, ну, ему и сказали, что в Ладин день у Браняты он ее получит. А дотерпит ли – дело молодое, а он так уж сердцем по ней изболелся…

– Кто он такой? – еле выговорила Младина.

Она впервые услышала, как это имя произносит кто-то другой, и земля опять закачалась под ногами.

– Хортеслав? Он внук полоцкого старого князя Столпомера, – будничным образом, будто весь свет это знал, поведал Радом. – У того сын отроком погиб, осталась только дочь, а она – княгиня смолянская. Они и договорились, что старшего сына Зимобор в Полотеск отошлет деду в наследники. Веляшку-то помнишь? Хорт Веляшке старший брат, они и похожи с ним, почти одно лицо.

Младина села на бревно. Перед глазами плыло. Но все сошлось, как сходятся разноцветные нити в тканом поясе, образуя строгий узор. Имя, внешность… И она ведь еще тогда отмечала, что Хорт упоминал деда, но ни разу не сказал ничего об отце с матерью. И женитьбу его устраивал дед.

– А давно он с Унеладой обручен? – Она снова подняла глаза на Радома.

– Да порядком. Уж лет шесть ли семь.

– Они виделись после того?

– Нет, где им? Он у нас и не был с тех пор. Ждал, пока привезут, не дождался, сам поехал, а князь Бранята, вишь, вперед успел. Стар, да удал!

Верно, Хорт сам говорил ей, что они обручились семь лет назад… Они? Уж не… не принял ли он ее за Унеладу, свою невесту? Младина пыталась вспомнить, слышала ли хоть раз свое имя из уст Хортеслава… нет, ни разу. Он называл ее «лада моя», и даже сейчас при воспоминании об этом у нее потеплело на сердце. Они с сестрой похожи. А свою невесту он видел семь лет назад, еще девочкой. Родичи, которые часто видели Унеладу, перепутать их могли только в шутку, но Хортеслав мог и на самом деле.

Теперь все разъяснилось. Ну, почти. Оставался только один вопрос.

Каким образом и зачем судьба сводила ее с Хортеславом, если он не ее жених, а Унелады?

Глава 5

Когда рассвело, один из братьев – старший, Вершилад, – проводил Младину в Ратиславль. Сейчас он принадлежал к «волчьей стае», заходить в город ему было нельзя, и он только указал ей ворота и пронзительно свистнул, призывая находящихся внутри открыть. В эти дни, когда на острове собиралось множество чужих «волков», ворота на всякий случай держали закрытыми и несли дозор круглосуточно.

Княгиня уже не спала и ждала ее. Младину проводили в дом ее родителей, где обитало много поколений угренских князей: с тех пор как их пращур, Ратислав Старый, явился сюда с верховий Днепра. Он состоял в родстве с предками смолянских князей, но смоляне являлись старшим родом по отношению к угрянам, которые выделись как самостоятельное племя уже здесь, осев на реке, заселенной в то время голядью.

– Ну что, понравился тебе жених? – спросила княгиня Семислава. – Он ведь уже нашелся?

– Нашелся… – Младина вздохнула.

– И что ты невеселая такая? – Княгиня взяла ее за руку. – Не понравился? Так это он же в лесу три года безвылазно жил. Как в люди выйдет, помоется, приоденется, будет молодец хоть куда.

– Он не хочет жениться. Говорит, в лесу ему лучше.

– А что он видел-то, кроме леса? Многие отроки так говорят, пока домой не вернутся, на девок не поглядят. Или ты… потому что он оборотень? – осторожно добавил княгиня. – Но это тоже не навсегда. После женитьбы он уж не будет оборачиваться. Ну, не должен. Вот, посмотри! – Она вскочила с места. – Я тебе кое-что должна показать.

Она ушла к укладке, сняла с нее шелковую покрышку, порылась и извлекла почти с самого дня другую укладку, маленькую. Принесла ее на стол и поставила перед Младиной.

– Когда князь Бранята семь лет назад приезжал невесту сыну искать, он подарки привез. Знал ведь, что за оборотня сватает, а за такого жениха не всякий отец отдаст. Потому и подарки привез для невесты особенные.

Она подняла крышку, потом шелковый платок, прикрывавший содержимое укладки.

– Вот, смотри, – с благоговением произнесла княгиня, положив вторую руку на плечо Младине.

Та увидела три предмета. Серебряное блюдо размером с две сложенные ладони, золотую палочку и золотую же иглу, вколотую в клочок красного шелка.

– Что это?

– Блюдо, веретено и игла золотая. Это вещи из Ладиного подземелья. В разные времена дешнянские князья своим женам подарки подносили, то есть через них – самой Ладе. И дешнянские Лады, пока всю зиму под землей сидели, в это блюдо глядели, на это веретено пряли, этой иглой шили. Сама Лада этими вещами работала, поэтому и имеют они силу великую. И Бранемер их привез в дар своей будущей невестке, той, что согласится за его сына выйти и его из зверей в люди вернуть. Он хотел дочь самой Лютавы высватать, да Улада уже была сговорена для полоцкого княжича. Тогда Лютава ему тебя предложила, племянницу свою. Дары сюда к нам привезли, и отец их принял, хоть тебя самой и не было тогда у нас. Но Лютава обещала: как срок придет, ты вернешься. Вот я это все и хранила для тебя. Теперь это твое.

Младина осторожно взяла из ларца золотой стрежень. Вот оно, то самое веретено Рожаниц, на которое наматывалась причудливая нить ее судьбы. Чудится ей, или оно и впрямь кривовато? Оно было не из цельного золота: основой служило обычное деревянное веретено, одетое в тончайший золотой лист. Видимо, заморская работа. Ибо столько золота сразу Младина не видела никогда и ни у кого. Она не могла отделаться от ощущения, будто держит в руках кусочек застывшего солнечного луча.

– Серебряное донце, золотое веретенце… – пробормотала она.

В памяти всплыли обрывки из давным-давно слышанного сказания, где что-то такое было…

– Ну, что? – Семислава заглянула ей в лицо, улыбаясь. – За такие подарки можно взять жениха, что под медвежьей шкурой ходил?

Младина вздохнула и положила золотое веретенце назад на серебряное блюдо в ларец.

– Это не мой жених! – объявила она, подняв глаза к лицу матери. – Значит, и подарки не мои.

– Как – не твои? – Княгиня снова села напротив, чтобы лучше видеть ее лицо.

– Кто-то наше прядево все перепутал. Я, когда ждала вчера в избе, думала, ко мне другой жених придет.

– Какой – другой?

– Тот, который с Унеладой обручен. Хортеслав, сын князя Зимобора.

И она рассказала все матери – начиная с Купалы, когда ее собирались отдать замуж в род Леденичей, а она повстречала Хорта – сама не зная где, не то во сне, не то в Нави. Княгиня молча слушала, не сводя с нее глаз: о том, как Младина еще раз виделась с женихом во сне, о встрече с Велебором, который поразил ее сходством с Хортеславом, на самом деле, его родным старшим братом.

– И вот вчера мне братец Радом рассказал, что жених-то есть, да не про меня. А сестры моей это жених. Что же мне теперь делать?

Семислава не сразу ответила, а довольно долго сидела, задумавшись.

– Уж не перехитрила ли Лютава сама себя… – пробормотала она через какое-то время. – Ты ей не рассказывала все это?

– Нет. Я пока с ней была, то думала, что Хорт со мной и обручен и я его-то здесь и увижу. Он ведь волчью шкуру носит, даже летом у него поясок волчий – вот я и не удивилась, когда отец сказал, что он должен быть среди волчьих вожаков.

– Он шкуру-то не поэтому носит! Лютава не рассказывала тебе о Младине?

– О какой?

– Вещей виле. В честь которой тебе дали имя. И почему тебе его дали.

– Рассказывала, но я не очень уразумела…

– Может, в том-то и корень всего. Много лет назад, еще до женитьбы, Лютомер получил от князя Зимобора венок вещей вилы – девы будущего, Младины. Тому, у кого ее венок, она обещала удачу и победу во всем, но запрещала любить других женщин. Она уже показала, какой неумолимой и мстительной может быть. Зимобор тогда хотел жениться на Дивине и боялся, что вещая вила погубит и ее, и их потомство. Лютомер забрал у него венок. Ему тогда победа была нужна больше, чем любовь, и он верил, что сумеет себя обезопасить. Ведь он – сын Велеса, не то что Зимобор. А Зимобору и Дивине посоветовал, чтобы их дети, особенно старшие, получили «волчьи» имена и носили с собой хотя бы клочок волчьей шкуры – ведь вилы боятся волков. Поэтому их старший сын был назван Хортеславом и всегда носит часть волчьей шкуры. Но Лютомер и сам не хотел всю жизнь прожить во власти вещей вилы – он был наследником своего отца, угренским князем, ему нужно было самому жениться и оставить потомство. Когда пришла весна, он вызвал вилу Младину и ушел вместе с ней на Велесовы Луга. После этого начался новый круг: прежняя дева стала матерью, прежняя мать – старухой, а прежняя старуха возродилась в облике девы. И эта новая дева была дочерью Велеса, но и дочерью Лютомера. Так получилось, что все три вещие вилы стали расположены к нему, а младшая из них приходится сводной сестрой всем его детям. В том числе и тебе. Но еще было проклятие Чернавы, наложенное на меня и мое потомство. Чтобы спасти тебя от него, Лютава дала тебе имя Младины. Ты – сестра и тезка девы будущего, которую не одолеть никому, потому что она любого врага переживет. Это защитило тебя. Но вместе с тем Лютава, похоже, наделила тебя и Хортеслава такой судьбой, о которой сама и не думала. Его родители боялись, что на него заявит права та, другая Младина – младшая из Рожаниц. Но этот зарок с нее перешел на тебя. Кто-то еще этому помог…

– Лютава сказала мне: Чернава пыталась отдать меня Марене, хотела моей смерти, а Марене понадобилась моя жизнь… – припомнила Младина, пытаясь уложить все это в голове. – И сказала, что это не одно и то же.

– Да… – Семислава взглянула ей в глаза и отвела взгляд. – Марена… где-то очень близко. Я чувствую ее рядом, когда вижу тебя.

– Но что же мне теперь делать? – повторила Младина. – Если сама Марена мне Хортеслава отдала, а он с моей сестрой обручен…

– А знаешь что? – Княгиня задумчиво посмотрела на укладку. – Если он тебе так дорог, попробуй его выкупить у твоей сестры.

– Выкупить?

– Да. Отдай ей эти дары, – она кивнула на укладку, – пусть она возьмет назад то, что принадлежит дешнянской Ладе, а взамен отдаст тебе парня.

– Ты думаешь, она может согласиться?

– Думаю, да. Ведь дешнянской Ладой должна была стать ты, а стала она! Она захочет получить эти вещи, и, наверное, пожелает остаться на Десне вместо тебя. Ведь она пошла с Бранемером по доброй воле.

– Но говорят, он ее умыкнул…

– Нет. – Семислава покачала головой. – Ведь он увез ее, чтобы отправить в Ладино подземелье, потому что у него в роду нет ни дочери, ни сестры, ни невестки, которая могла бы пойти туда. Но Ладой нельзя сделать силой, это оскорбит богиню. Эта служба исправляется только по доброй воле. И кому, как не Браняте, это знать! Ведь и мать его была Ладой, и бабка, и прабабка… и жена в молодые годы. Забирай! – Семислава закрыла укладку и подвинула к Младине. – Это твое. Распоряжайся как хочешь.

Младина взяла укладку со стола и поставила себе на колени. Она еще не осознала целиком все, что узнала в последнее время, но теперь она поедет на Десну не с пустыми руками.

– И еще запомни. – Княгиня снова подошла и обняла ее за плечи. – Дева будущего – твоя сестра. А значит, она на твоей стороне.

Всего два дня Младина провела под кровом своей матери, и вот ее уже вновь ждали у дверей знакомые сани. Весна стучалась в ледяные двери, и приходилось спешить, чтобы добраться до Десны, пока не порушился санный путь. Ее приданое пополнилось укладкой с дарами Лады – о чем никто не знал, кроме нее и родителей. С ними же ехал Пребран, которого все считали ее женихом: ведь именно ему старшими родичами она была обещана много лет назад, что, на самом деле, и сделало невозможными все иные замыслы об устройстве ее судьбы. Потому-то дева будущего и уводила с ее пути всех прочих женихов – она-то знала. А Младина теперь все настойчивее думала о том, чтобы попробовать повидаться со своей сводной сестрой и обратиться с вопросом… или с просьбой. Однако для начала следовало испробовать тот способ, который предложила мать. Княгиня Семислава ведь тоже, благодаря своему роду и положению, был почти богиней, ее стоило послушать.

Тронулись в путь немалой дружиной. Князь Лютомер сам поехал, чтобы отвезти своему, как считалось, будущему свояку Бранемеру его потерянного и найденного сына, а с ним невестку. Ехала Лютава, чтобы выполнить все свои обещания и забрать собственную дочь. Ее сопровождал Радом со своей стаей. Вторая такая же стая принадлежала Пребрану. Тому было не слишком приятно общество стольких чужих людей, и поначалу он держался в стороне, и вечно надвигал шапку на самые глаза, так что видно было только нос и бороду. Однако Радом не жалел сил, чтобы растормошить и развеселить «зятька», и в конце концов ему это удалось: через несколько дней пути Пребран уже не так дичился будущей родни, подолгу беседовал на ходу с Радомом, даже улыбался.

Раза три Младине случалось увидеть его улыбку, и в такие мгновения она думала, что этот жених мог бы оказаться не так уж плох. От улыбки его лицо светлело, и хотя красавцем он не становился, вид у него делался довольно располагающий. А к тому же он был высок, могуч, ловок и к тому же оказался умельцем на все руки: чинил обувь и упряжь, резал из дерева дивной красоты ложки; однажды Младина видела, как он пришивал заплатку себе на рубаху, и мысленно признала, что и сама не сделала бы лучше. Даже чулки он умел вязать, что среди парней редкость. Сказывалась и привычка, и намерение жить в лесу, надеясь только на собственные руки. Он был сдержан, но в нем не ощущалось никакой злобы и враждебности. Просто, как однажды вечером объяснил ей Радом, Пребран за последние семь лет слишком привык к мысли, что ему нет места среди людей, и был почти не знаком ни с обычным укладом человеческой жизни, ни с женщинами. Теперь, когда она сумела удержать его от обращения, он понял, что пути назад для него не закрыты, но еще не решил, рад ли этому. При этом Радом ухмылялся и подмигивал Младине, давая понять: от нее зависит, чтобы Пребран поскорее решил этот вопрос в пользу свадьбы. «Только не со мной!» – ответила она про себя.

Ибо, при всех своих достоинствах, явных или возможных, Пребран не был Хортеславом. А при воспоминании о Хорте Младина ощущала нечто подобное мягкому удару молнии, освещавшей все ее существо. Она сотню серебряных блюд и золотых веретен не пожалела бы, лишь бы получить право на него.

Они ехали хорошо известным путем, и угрянских князей давно знали в городках на Рессе, Неручи и Болви, впадавшей в верхнюю Десну. В городе Чадославле жила Лютамерова родня, и там встреча тоже началась с изумления и восклицаний, до чего же Младина похожа на Унеладу. Всех весьма порадовала новость, что Лютомер и его сестра едут забрать Унеладу. В ответ Чадославичи рассказали о том, как зимой здесь побывал княжич Хортеслав и помог им отбиться от лиходеев.

Младина слушала, не дыша. Не так уж давно эти люди видели Хорта. Ее радовало, что он проявил себя таким отважным воином, и отчасти позабавило то, что она, можно сказать, довершила его дело: он с дружиной разбил ватагу Хвалиса, а она покончила с самим вожаком.

– Прямо не парень, а Перун! – восклицал Благота, здешний старейшина, рассказывая о сражении в лесу.

А Младина вздрогнула, услышав это. Что-то в ней отозвалось на упоминание о Перуне. Да, Хортеслав был как никто иной из живущих схож с молодым богом грозы и воинской удали. Может быть, поэтому ее так тянуло к нему. Та сила, которую она чувствовала в себе, отзывалась на его силу, и, возможно, она-то и толкала их друг к другу. «Ты – моя любовь к нему…» – говорила ей когда-то лунная женщина. И, заново вспомнив об этом, Младина укрепилась в вере в свое будущее счастье. Ведь это было счастье самой богини, а та уже сумеет его устроить. И снова пришло нетерпение достичь конца дороги. Близился срок, когда Марена уходит из земного мира. И если она чего-то хочет от Младины, то откладывать исполнение задачи больше нельзя.

Ведь у хозяйки зимы почти не осталось времени: в воздухе веяло запахом влажной земли, и все опаснее было ехать по серому льду среди луж талой воды. Снег посерел, деревья издавали запах сока. До Ладиного дня оставалось совсем чуть-чуть.

***

Приближение весны радовало всех, но только не дешнянскую княгиню Милозору. Она чувствовала себя той Мареной, которой пришел срок умирать – но только без надежд на возрождение. Она стояла на пригорке над рекой, глядя на серый лед, покрытый лужами, и ждала, пока вскроется река. Вскроется и унесет ее за небокрай вместе с тающими грязными льдинами. Жизнь ее прошла даром, так не пора ли ей заканчиваться? Княгиня была ровесницей своего мужа, но выглядела старше: порастерявшая зубы, морщинистая, поседевшая, высохшая, с потухшими, словно выцветшими глазами. Против воли ей все вспоминалась та далекая-далекая осень, когда она выходила замуж: увядание трав и деревьев тогда означало для нее начало новой жизни, и будоражащий запах палой листвы до сих пор вызывал в памяти тогдашнее счастье, наилучшие ожидания. Она хорошо помнила, каким красавцем был юный Бранемер тридцать лет назад – рослый, сильный, уверенный. Ей он казался самим Перуном, и она не сомневалась, что они проживут счастливую жизнь и умрут среди многочисленных правнуков.

Первый год она была счастлива, гордясь пышным, ярким убором молодухи, как всякая юная женщина на ее месте. Но месяц за месяцем нарастало разочарование, нетерпение. Через два года она уже изводилась, носила тканину и пряжу к источнику Макоши, лила молоко в воду, обвязывалась наузами и пила отвары трав, помогающих плодовитости. Годы шли, а ничего не менялось, и убор бездетной молодухи превратился в знак позора.

Только через двенадцать лет богини наконец послали ей долгожданное дитя. Но не прежде, чем она пережила великую печаль: Бранемер, больше не в силах жить без наследника, нашел себе новую жену. Ему привезли Лютаву, дочь угренского князя Вершислава. Не может быть у князя двух княгинь одинаково высокого рода, поэтому с угрянами был заключен ряд: Лютава идет сперва в младшие жены, но после рождения ребенка станет княгиней. Не далее чем через год Милозоре предстояло или убраться из Витимерова, или стать нянькой при чужом ребенке и подавать умываться новой княгине. Другая бы злобилась, проклинала соперницу и даже попыталась бы ее извести, но Милозора, добрая и совестливая женщина, пыталась радоваться за мужа, который наконец сумеет продолжить род если не с ней, так хоть в обход нее. До того она уже призывала к себе смерть, чтобы освободить его и не стать губительницей рода Витимеровичей.

И вот тут, в миг ее величайшего отчаяния, пришло счастье. Милозора обнаружила, что затяжелела. Она узнала об этом в преддверии солоноворота, и дева-удельница во сне предсказала Бранемеру сына, могучего витязя. А Лютава, проводившая зиму в Ладином подземелье, весной исчезла, будто растаявший поутру сон. Милозора осталась дешнянской княгиней, единственной женой своего мужа, а в Перунов день уже была матерью обещанного сына. Ликованию ее не было предела: почти все, о чем она молила богов эти двенадцать лет, пришло к ней.

Счастье ее, как и несчастье, продолжалось двенадцать лет. А потом она первой увидела, как однажды ночью ее единственный сын, рослый, малоразговорчивый отрок, прямо на глазах превратился в молодого медведя. И она узнала, что родила оборотня.

И вот прошло семь лет. Если до Перунова дня ее сын, которого она не видела уже три года, не вернется в дом и не возьмет жену, он станет медведем навсегда. И она, Милозора, окончательно сделается бездетной, какой уже давно вновь ощущала себя.

Все повторялось. Как и тогда, двадцать лет назад, в конце осени Бранемер привез молодую девушку, которой предстояло стать новой дешнянской Ладой. А заодно и его новой женой, более счастливой матерью будущих дешнянских князей. И эта девушка, Унелада, была дочерью той самой Лютавы-угрянки!

Ощутив, что дрожит от холода на влажном ветру, Милозора вздохнула и побрела домой, в город. На тропе была уже сплошная грязь, вокруг навозных комков снег растаял. Она миновала ручей: он уже освободился ото льда и убегал под ледяной щит Десны, будто торопясь под крышу от последних зимних холодов. Вот-вот река вскроется. Да и сейчас по ней уже ездить нельзя. Никто не приедет сюда до Ладиного дня. Даже если Лютава выполнила обещание, данное осенью Бранемеру, и отыскала сына, доставить его вовремя не успеет. А значит, уже на днях у Бранемера появится новая молодая жена.

Впрочем, это уже мало волновало Милозору. Время пылкой любви для нее давным-давно миновало: она готова была принять новую княгиню, будто дочь или невестку, лишь бы та не ревновала к ней и была приветлива. Она бы с радостью нянчила детей этой новой княгини, видя в них продолжение рода, который не сумела продолжить сама. Но такая сильная боль пронзала сердце при мысли, что ее собственный родной сын Пребран в это время бродит по лесу, одетый медвежьей шкурой, перебирается через бурелом и ловит запахи леса чутким звериным носом, что хотелось умереть. Бранемер может пытаться жить дальше – даже обязан, ведь он князь и отец племени дешнян. Но для Милозоры жизнь незадачливая кончена.

***

Князь Бранемер проснулся с дико бьющимся сердцем, задыхаясь. Во сне он пытался кричать, но из губ вырвался лишь какой-то жалкий писк, даже слюна потекла, как у дряхлого деда. Он торопливо утерся, стыдясь этого младенческого писка. Но он и ощущал себя беспомощным перед судьбой, будто младенец.

Двадцать с лишним лет он не видел подобных снов. И сейчас ему казалось, что он перенесся на двадцать лет назад, когда ему однажды явилась во сне дева-удельница. Он и сейчас видел ее. Женщина в белой одежде, с распущенными белыми волосами до колен, с мертвенно-бледным лицом шла к нему по увядшей траве и несла на руках маленького ребенка.

«Вот твой наследник! – сказала она, протягивая ему ребенка. – Возьми и взрасти его, чтобы род твой не прервался».

А по бокам ее вдруг откуда-то взялись еще две женщины: средних лет и совсем старуха. При виде старухи-то он и испугался так, что чуть не закричал. Он помнил это лицо, давным-давно не виденное. Это была его мачеха, старая Данеборовна, которую двадцать лет назад однажды нашли на собственной постели… сгоревшей. Никто не понимал, как женщина могла сгореть, когда в доме не было пожара, утварь не обуглилась и живы все, кто ночевал в той же избе. Говорили, что без колдовства не обошлось. Мало кто доподлинно знал, что так оно и есть…

Ту женщину, самую молодую, что несла ребенка, он тоже узнал. Это была Белодена Витимовна, дочь его младшего сводного брата. Сам Витим умер уже лет десять как; его дочь растил Бранемер, и она целых шесть лет, с двенадцатилетнего возраста, исполняла должность дешнянской Лады. Он долго не отдавал ее замуж, поскольку некому было ее сменить. Пару лет назад сделать это все же пришлось, чтобы не позорить род; мужа ей он нашел поблизости, чтобы Белоденка могла оставаться Ладой, возможно, пока не найдется и не женится Пребран. Ну, или пока не подрастет ее собственная дочь.

Однако Рожаницы-удельницы напряли иную судьбу. Белоденка умерла первыми родами, и ребенок ее, мальчик, вскармливался пока в отцовском роду. В горький час Бранемер и сам думал, что этот ребенок – последняя веточка рода Витимеровичей. И если не вернется Пребран, если боги не пошлют больше сыновей самому Бранемеру, то этот мальчик, правнук старого князя Божемога, останется единственным возможным наследником и продолжателем рода.

Так неужели ничего иного ждать не следует? Во сне к нему пришли три удельницы, принявшие облик предков того ребенка по женской ветви: – Белоденки – его матери, Яросветовны – жены Витима и бабки ребенка, и Данеборовны – матери Витима и прабабки младенца. Пытались положить наследника ему на руки. Оттого он и закричал во сне, будто ему совали в ладони раскаленное железо.

– Нет! – Бранемер сел на лежанке, запустил пальцы в волосы, утер ладонями пот со лба. – Рано… вы меня хороните…

– Что с тобой? – Милозора тоже приподнялась и прикоснулась к его локтю. – Домовой, что ли, душит?

– Да уж не лучше домового! Нет! – рявкнул Бранемер, глядя в темноту и обращаясь к тем, кого здесь сейчас не было. – Рано вы меня сажаете чужих внуков качать! Я вам еще не пень старый!

Ведь у него была еще одна, последняя надежда. Богиня Лада, живущая под землей, как золотое зернышко, готовое проклюнутся на свет, едва оросит его животворящая Перунова влага.

Он не имел права владеть ею. Еще зимой сюда однажды явился полоцкий княжич Хортеслав со своей молодой дружиной и потребовал возвращения Унелады Красовитовны, с которой был обручен еще отроком. Предъявил кольцо и свидетельство своего кормильца и волхва, но Бранемер и сам знал, что утянул чужой каравай. Княжич Хортеслав был молод, но отважен, силен и уверен. Не робея, он глядел в глаза Бранемеру, годившемуся ему в отцы, и решительно требовал возвращения похищенной девы. Ах если бы и его сын Пребран вырос таким же! Глядя на Хортеслава, Бранемер не мог подавить в себе зависти к его отцу.

Не показывая своих чувств, он невольно ответил то же самое, что и Лютава: Унелада приехала послужить богине ради завершения своих посвящений, а к Ладиному дню, когда Лютава привезет его собственного сына с невестой, Унелада вольна будет идти куда ей вздумается. В опровержение этого Хортеслав мог предъявить только свой сон и не стал этого делать; тем более что девушка уже какое-то время находилась в священном заключении и вызволить ее оттуда до истечения срока было нельзя ни при каких обстоятельствах. Поэтому он был вынужден смириться с тем, что до наступления весны своей невесты не увидит, но и уезжать не пожелал. Бранемер предоставил ему и дружине пристанище в одном из близко сидящих родов на Десне, чтобы дождался весны. А там, если Пребран вернется, особенно с невестой, у Бранемера не будет причины задерживать Унеладу. Если же не вернется…

Нынешний сон лишил его последних сомнений. Если Пребран не вернется, у него останется всего один выбор. Или взять за себя чужую невесту – или отдать свое наследие двоюродному внуку. А он в свои неполных пятьдесят лет был еще не так дряхл, чтобы выбрать второй путь.

А решать предстояло уже сейчас. Ладин день стоял на пороге.

***

В это утро, как и каждое в последние пять месяцев, волхв Огневед рано поутру спустился в подземное обиталище Лады. С собой он нес охапку дров. Обычно Лада к его приходу еще лежала в постели, укрывая поверх одеяла большой медвединой: за ночь изба остывала, и девушке не хотелось вылезать на холод. Огневед принимался топить печь, попутно рассказывая священной пленнице немудреные зимние новости, а Лада иногда пересказывала ему свои сны и советовалась об их значении. Важную новость он принес ей только однажды: когда приехал ее нареченный жених. Лада приняла это известие без радости, о чем Огневед не преминул намекнуть Бранемеру.

Но сегодня она ждала его уже одетой и причесанной, сидя на расправленной медведине. Унелада не спала эту ночь: пряла шерстяную нить, плела на вилочке шнур, вязала на нем обережные узлы. Этому искусству она была обучена в совершенстве, как всякая девушка подобного происхождения. Для любого недуга и прочего случая были свои узлы, свои заговоры. И где же было вязать их, как не здесь, на грани того и этого света, но ближе к тому?

– Среди трех ключей, средь шести камней течет река широкая, стоит гора высокая, на ней столб железный, на нем витязь железный, голова золотая, ус серебряный! – приговаривала она почти про себя. – Подпирается он копьем железным, молнией палючей, укрывается щитом золотым, самим солнцем трисветлым! Ты, Перун-батюшка, хранишь-боронишь весь белый свет! Охрани ты, Перун-батюшка, Бранемера, сына Божемогова, внука Витиславова. Огради его тыном железным, укрой щитом золотым, отврати от него всякое вражье железо, и меч, и топор, и копье, и стрелу, дабы железо его не ранило, тела не рубило, костей не ломало, раны не кровавило…

И хоть слова вещие здесь важны, важно и другое. Все эти пять месяцев, почти лишенная общества людей, вырванная из человеческого мира, Унелада жила в мире ином и напитывалась его силой. Да так, что, выйдя отсюда, по-прежнему будет богиней в земном мире. В этом и заключался смысл ее пребывания здесь.

За зиму ее намерения не изменились. И сейчас, как осенью, при мысли о Бранемере ее охватывало чувство, что она родилась на свет для того, чтобы помочь ему, принести довольство и счастье. Она родилась, чтобы стать Ладой, и ее истинное место было именно здесь, где в ней так нуждались. Она чувствовала, что пустила глубокие корни в этом священном месте, и вырвать ее отсюда невозможно, не погубив. Поэтому она желала победы Бранемеру, а не тому жениху, которому ее пообещали еще девочкой, когда сама она не знала своей судьбы. Да и никто не знал.

Всей душой она призывала победоносную силу Перуна на творимый науз, но… не выходило. Дух ее как бы соскальзывал сверху вниз, и вместо Перуна ей мерещилась темная громада Велеса – глубокого, как бездна, могучего, как земля, вместившего в себя мудрость всех ушедших поколений. Но Унелада была достаточно мудра в свои юные годы и обучена, чтобы не противиться и не идти против течения, а позволить ему нести себя. Ведь так и было: ее, юную Ладу, похитил от законного супруга сумрачный Велес и в его владениях она живет всю эту долгую зиму. Они шли по пути богов, а значит, боги делились с ними своей силой. Вот только, вопреки обычаю, Лада здесь и хотела остаться. Хотела пасть благодатным дождем на его усталую грудь, зажечь огонь юности в его усталых глазах. И тот, истинный бог подземелий, был благосклонен к ее желанию, она знала это, ощущала всем существом. Тот, истинный Велес нуждался в силе ее юности. Она была готова дать ему желаемое и не сомневалась, что он в ответ исполнит то, чего желала она. И она, сама того не замечая, обращалась к нему:

– Прикажи ты, Велес-батюшка, всему своему укладу и железу: поди ты, железо всякое, прочь от Бранемера, Божемогова сына, Витиславова внука. Ты, стрела, поди в дерево, а железо – в землю, а перо – в птицу, а птица – в небо. Как соколу в море рыбой не ходить, так Бранемеру невредиму быть от ворога лютого, от оружия всякого…

И она чувствовала, как Велес благосклонно улыбается ей тихой улыбкой из кромешной тьмы.

– Изготовилась? – удивился Огневед и бросил охапку дров возле печи. – Не спеши. Ладин день послезавтра.

– Я знаю. Так что – не приехали?

Огневед молча покачал головой. Лада знала условие своего полного освобождения: должен вернуться Пребран.

– Да уж едва ли приедут, – добавил волхв. – Все, по реке уж не ездят который день. Теперь ждать, пока лед пройдет, а там на лодьях…

– Стало быть, князь Бранемер будет за меня биться?

Огневед выразительно посмотрел на нее и помолчал. Он так и не определился, одобряет ее побег с Бранемером или нет. Конечно, после смерти Белоденки дешнянам нужна была новая Лада, и во всем свете не сыскалось бы другой, столь же подходящей: такого же высокого рода, такой же красивой и обученной всему нужному, так что Огневеду и наставлять дочь Лютавы не пришлось.

Но он знал и главное: Унелада пришла на Десну, желая здесь остаться. Будучи при этом невестой совсем другого жениха. Оскорбление, нанесенное князьям дивнинских кривичей, Огневеда беспокоило мало. Но негодующий жених был здесь и требовал поединка. А был он молод, но достаточно зрел, чтобы одолеть почти пятидесятилетнего соперника. И Огневед понимал, что, ловя эту жар-птицу, его седеющий князь может потерять голову. А кто останется ему на смену?

– Ох, девица! – вздохнул волхв.

– Я помогу ему! – сказала она, понимая, о чем Огневед думает. – Передай ему…

Она вынула из-за пазухи маленький льяной мешочек на плетеном красном шнуре, внутри которого прощупывался другой шнур, завязанный множеством сложных узлов.

– Пусть князь это на свое оружие привяжет. И не коснется его железо вражеское, не прольется красная кровь, и благословение богов принесет ему победу.

Огневед подошел, спустил рукав и осторожно взял мешочек через ткань. И даже так ощутил исходящие из него потоки силы. Он глянул на девушку: Унелада сидела, сложив руки на коленях и опустив веки, лицо ее казалось осунувшимся, словно она отдала своему ночному труду все силы. А может, виноват был бледный свет утра, пробивавшийся в высоко расположенные оконца. Теперь светало рано: наступавшая весна отвоевала у зимы уже половину суточного времени.

***

– Если за ночь не подморозит, ехать будет нельзя.

Обоз застрял веси, отстоявшей от Витимерова всего на один переход. Лед реки, хоть еще и не вскрывшейся, стал непроезжим: он был залит водой и покрыт полыньями. Уже два дня ехали берегом, но и там, благодаря теплу последних дней, остатки наста были перемешаны с раскисшей грязью, поэтому продвигались медленно и с трудом. В эту пору уже никто не ездит, но отказаться и переждать было нельзя. Лютомер и Лютава понимали, что если они с Пребраном и Младиной не поспеют в Витимеров до Ладиного дня, то судьба Унелады будет решена. А Младина не знала роздыху от беспокойства: ведь там, куда они стремились, находился Хортеслав! Если до Ладиного дня Бранемер не получит своего наследника, он не отдаст Унеладу. А Хорт не из тех людей, кто позволит себя грабить прямо на глазах. И что из этого всего выйдет?

Радом со своими парнями ходил смотреть дороги. До пробуждения Лады оставался тоже один день. Они успели бы, если бы выехали наутро и к вечеру добрались до Витимерова. Но Радом сказал, что санями ехать невозможно. Верхом еще кое-как…

– Гонца Браняте пошлем, – сказала Лютава. – Пусть знает, что мы близко, и Уладу в дорогу снаряжает.

Но Младину это решение не успокоило. Она чувствовала себя так, будто стоит в проеме двери; дверь уже открыта, уже можно занести ногу на порог, но что-то мешает. Марена была уже слаба; Младина постоянно чувствовала где-то рядом это одряхлевшее, обессиленное существо, желающее только покоя. Она видела ее тающие одежды в полосах серого снега, а проталины черной земли казались морщинами мертвого лица с закрытыми очами. Ветер теребил голые еще ветви деревьев, будто волосы мертвого тела, брошенного в чистом поле. И в то же время лохмотья обтаявшего снега и само это старческое тело казалось лишь ветхой оболочкой, трескающейся скорлупой яйца, из которого вот-вот выскочит нечто новое – юное, свежее, полное сил для жизни и расцвета. И это юное существо зарождалось где-то внутри нее, она сама была оболочкой, из которой оно должно появиться на свет. Ее сотрясала дрожь, так что Лютава не раз подходила, клала руку ей на лоб, мельком заглядывала в глаза.

– Ты сама понимаешь, что происходит? – спросила она в тот вечер, когда стало ясно, что придется задержаться.

Младина только посмотрела на нее. Она и понимала, что Лютава и Лютомер на двадцать лет опытнее ее, а значит, должны помочь, но слова не шли. Ее душа превратилась в борьбу стихий, бурю на грани, грозу на рассвете, где было много силы, но мало осознания. Для осознания ведь нужен покой и тишина, а ей хотелось немедленно вступить в схватку с кем-то, броситься на преграду между нею и ее счастьем. Она лишь не могла еще понять, кто ее враг и где это преграда.

Неудивительно, что, заглянув ей в глаза, Лютава в испуге отшатнулась и побежала за Лютомером.

– Ты сам-то понял, кого ты родил? – смутно донесся до Младины ее взволнованный голос, будто сквозь вой ветра.

Лютомер подошел, крепко взял дочь за плечи и заставил посмотреть себе в глаза. Под его взглядом Младина немного успокоилась: ее сила словно хлынула в бездну, как река, которая наконец нашла прореху в запруде.

– Почему ты не хочешь уходить? – очень тихо спросил Лютомер, глядя ей в глаза и обращаясь к кому-то внутри нее. – Что ты хочешь получить?

Младина не могла вымолвить ни слова, но пред глазами у нее непрерывно кружился сокол, сияющий солнечным золотом перьев. Он рвался к ней, но натыкался на невидимую преграду и отталкивался; на его груди уже блестела ярко-красная кровь, и Младина в ужасе закрыла лицо руками.

– Скорее… – прошептала она. – Надо ехать… Или будет беда…

– Но как же мы поедем? Если бы подморозило…

Младина молча встала и пошла из избы. В общем, она могла бы никуда и не ходить, но ей хотелось видеть небо. Где-то там, за серыми низкими облаками, был ее сокол – носился под небом, отыскивая выход вниз, к ней. К той, что любила его со всей силой недозволенности, обреченности, выражая тем самым главное назначение смерти – открывать дорогу к новой жизни.

Это было так легко. Мелькнуло ощущение, что легче всего перекинуться волчицей и побежать, длинными невесомыми прыжками перелетая через грязь и воду. Но ей нужно было доставить туда всех, кто шел вместе с ней. Она засмеялась, представив, как вдоль реки бегут вереницей несколько волков, медведь, тур. Но это бы внесло слишком много Нави в Явь, что грозило разрушением земного мира. И тогда она просто протянула руки на север.

– Слуги мои верные, ветры холодные! – крикнула она. – Лебеди мои черные! Несите стужу-вьюгу на крылах своих, белым снегом засыпьте дорожки и тропинки земные, ледяными путами реки опутайте, ледяным молотом мосты железные мостите!

И вдохнула – весь мир холода и льда влился в ее грудь, выходя из бездны. Потом выдохнула – и ледяной вихрь пронесся над землей, отодвинув за небокрай уже такую близкую весну. Она держала руки ладонями вверх над головой, и среди облаков все яснее виделись машущие крылья черных лебедей. И, едва схлынул поток холодного воздуха, как с этих крыльев посыпался снег. Лебеди неслись на миром, порожденные дыханием Марены – дряхлая старуха зачерпнула силы из подземных рек, в кои весь мир невольно вливает по капле, и замирающая черная кровь быстрее заструилась в ее жилах.

Густая тень пала на засыпающий мир. По большей части в избах уже были погашены лучины и народ улегся спать, но тень проникла в сны, и везде повеяло холодом. Весна разом оказалась отброшена, и даже само ожидание показалось смешным: зима могуча и вечна. Заскулили собаки, заплакали дети. Плененная Лада вскочила, выронив веретено, и беспокойно огляделась: вдруг показалось, что она вместе со своим убежищем провалилась много глубже и толща земли навек перекрыла ей выход на волю.

А снегопад все густел, засыпая лужи, уже подернутые тонким льдом, пятна оттаявшей земли, комья мятого навоза, палые ветки и всю весеннюю грязь. Мир вновь оделся чистым белым полотном. И Младина, вернувшись в избу, была так плотно покрыта снегом, что казалась той снежной девкой из басни, где дед и баба слепили себе внучку.

– Завтра до зари поедем, – пробормотала она и прилегла на лавку, прямо как была.

Она не ощущала ни холода, ни влаги. Она была восприимчива, но бесчувственна, как дерево, которое стоит под порывами ветра, потоками дождя, завихрениями метели. Ветер треплет ветки, холод студит кору, но оно не жалуется, а лишь ждет. С бесконечным терпением ждет тепла…

Лютава отерла полотенцем снег с ее лица и волос, стянула обувь и кожух, укрыла. Руки у нее слегка дрожали. Она понимала, что произошло: ее племянница поворотила уходящую Марену вспять. Вернее, Марена воспользовалась девушкой, чтобы задержаться. Нет смысла ей противиться, скорее стоит помочь. Ведь чем быстрее Темная Невеста получит желаемое, тем быстрее тронется обычным путем, перестав сбивать всемирье с предначертанного пути.

Глава 6

Накануне Ладиного дня внезапно выпал снег. Он пошел еще с ночи, и наутро, выглянув из дома, каждый испытал разочарование: казалось, зима раздумала уходить и никакого пробуждения Лады не будет.

Но те, кто знал, что сегодня должно произойти, восприняли это как знак. Небо укрыло белым покровом невесты спящую Ладу, с тем чтобы лишь тот, кому она предназначена, мог сорвать его и разбудить весну. И каждый из двух соперников был уверен, что боги поручили это дело ему.

Встреча была назначена у подножия Ладиной горы – перед Медвежьим двором, где и находилась подземная темница. Когда Хортеслав явился со своей дружиной, Бранемер уже ждал его перед воротами – как и положено Велесу, охраняющему пленницу. Только вместо медвежьих шкур и личины он был одет в черную кожаную рубаху и шлем, а на плече держал круглый щит, такой большой, что мог укрыться за ним до самого колена. Вооружен он был варяжской секирой с хищно выгнутым вперед лезвием; на резной рукояти виднелась красная нить с хитрыми узлами.

Стоящий перед ним Хортеслав как никогда напоминал молодого Перуна – в островерхом восточном шлеме, с волчьей шкурой на плечах, где серебрились легкие снежинки, с мечом у пояса. Его лицо разрумянилось от движения на холоде, глаза сияли, будто грозовое небо, напоенное молниями.

Сдержанно поздоровавшись, они разошлись по разным сторонам площадки, огражденной белыми камнями. Там они ждали, пока Огневед обходил ее посолонь, окуривая дымящейся головней и читая заговоры, очищающие священное место.

– Ну, что, Зимоборович, начнем? – Когда волхв закончил, Бранемер первым шагнул вперед. Все знали, зачем они сюда пришли, и долго разговаривать было незачем.

– Начнем, – кивнул Хортеслав, твердым взглядом ответив на мрачный, насупленный взор Бранемера.

И никто из видевших их сейчас не мог и предположить, что любовь плененной Лады принадлежит вовсе не молодому красавцу, ясну соколу, а угрюмому похитителю, чья весна давно затерялась в далях долгого жизненного пути. Каждый из двоих был убежден, что пленница ждет с надеждой именно его: Хортеслав помнил мольбу своей невесты той далекой уже осенней ночью, а Бранемера поддерживал красный науз, который ему передал Огневед – сплетенный ее собственными руками.

Войдя в круг, бойцы стали сближаться – осторожно, будто по тонкому льду. Каждый чутко следил за малейшим движением противника. Зная свою силу и выучку, Хортеслав мог твердо рассчитывать на победу над немолодым соперником. Он и ударил первым, резким прыжком рванувшись вперед. С коротким свистом лезвие меча устремилось было к лицу Бранемера прямо над закраиной щита, но ударило вниз, под колено. Однако Бранемер чуть опустил щит, и яростный выпад Хорта пропал зря. Ответным ударом секира дешнянского князя едва не снесла ему голову. Спасла лишь быстрота, но щит Хорта хрустнул под сильным ударом, заныло запястье. Не давая сопернику опомниться, Бранемер толкнул Хорта щитом и ударил вновь, тесня к краю площадки. Он не намеревался убивать своего молодого соперника, ему хватило бы лишь вытеснить его из круга, что означало бы победу. Увернувшись от очередного удара, княжич отскочил и принялся кружить вокруг Бранемера, будто волк вокруг медведя, выбирая миг для удачного броска. Подступать вплотную, как в начале схватки, он уже не рисковал, а старался измотать более тяжелого соперника, которому возраст уже не позволял двигаться так же проворно.

Вокруг площадки столпилось немало людей: полоцкая дружина, витимеровская старейшина, самые знатные из гостей, съехавшихся на предстоящие праздники. Однако стола тишина, в которой слышны были лишь топот ног на снегу да звон стали. А Хорт все кружил, дожидаясь, пока Бранемер совершит ошибку. И дождался: тот ударил со слишком широким замахом, и тяжесть секиры, не встретившей препятствия, повела его вперед и даже слегка развернула на месте. Нырнув под удар, Хорт в длинном выпаде достал врага ударом по голени и тут же подался назад, прикрываясь сверху щитом и вскинутым лезвием меча. Он ждал страшного ответного удара, который надо отразить любой ценой, зато потом у него будет преимущество над уже утомленным и вдобавок раненым противником.

И удар последовал, но совсем не такой, как он ожидал. Вместо того чтобы отшатнуться, Бранемер подался вперед, будто и не заметил ранения. Его секира описала короткую дугу и ударила по клинку Хорта, на миг прижав к закраине щита. Зацепив чужой меч изгибом лезвия, Бранемер затем резко рванул, вынудив Хорта отвести руку, открыв грудь и правое плечо. С коротким яростным рыком Бранемер впечатал туда умбон щита, вложив весь вес своего тела. Хортеслав пошатнулся, и тяжелая варяжская секира обрушилась на его шлем прямо над правым ухом. Даже в задних рядах зрителей услышали гул.

Сила удара швырнула Хорта на колени. Навалилась слабость, глаза застлала тьма. Не собираясь сдаваться, он попытался превозмочь эти напасти, но секира Бранемера, будто черный ворон, взлетела снова и пала на его подставленный затылок. Бранемер не смог сдержать порыв окончательно разделаться с молодым и оттого особенно ненавистным соперником, но перевернул оружие обухом вниз – иначе смолянский князь Зимобор лишился бы в это мгновение старшего сына, а полоцкий Столпомер – заботливо выращенного наследника. Однако Хорт не устоял под ударом и рухнул лицом в снег. Клинок выпал из разжавшейся руки.

– Ты ранен? – К князю шагнул Огневед, видевший, как и все, что удар Хорта по голени достиг цели.

Кмети и старейшины заволновались, подступили ближе; полочане сгрудились возле Хорта, подняли, перевернули, сняли шлем с вмятиной на затылке. Пожога припал ухом в его груди, с надеждой выслушивая стук сердца. А витимеровцы окружили своего князя, выискивая на снегу красные пятна крови.

– Нет, – буркнул Бранемер и опустил секиру. – Цел я.

Единственным красным пятном, четко видным на белом снегу, был науз на рукояти его оружия.

***

Эту ночь Младина почти не спала, лишь иногда погружалась ненадолго в зыбкую дрему. Оттого для нее не было обычной пропасти между вчерашним днем и сегодняшним, и даже казалось, что утро пришло неожиданно быстро. Едва рассвело, как стали собираться: старшие тоже стремились прибыть в Витимеров побыстрее, и торопились, опасаясь, как бы солнце нового дня не растопило следы ночного снегопада, не порушило навороженный зимний путь. Однако Лютава не разделяла этих опасений: она всем существом чувствовала, что Марена – здесь. Черная Лебедь поворотилась вспять, а значит, никакой весны, пока она не тронется вновь предначертанным путем. «Кого я везу ему в невестки!» – в невольном ужасе думала она о Бранемере и, поглядев на брата, вновь восклицала мысленно: «Кого ты родил, волк мой лесной?!» Впрочем, она слишком хорошо знала родословие Младины, чтобы чему-то подобному удивляться. Скорее Лютава беспокоилась, управятся ли они с этими силами. По обеим линиям родства Младина являлась наследницей княгинь, волхвов и жриц в бесчисленных поколениях. Она была готовым телом для любой богини, которая пожелала бы войти в земной мир. И даже ее собственный отец, сам сын Велеса и Лады, едва ли сможет укротить эти силы, как едва ли одна рука того же тела сможет побороть другую.

– Как приедем, отведите меня сразу к Унеладе, – сказала Младина Лютаве, пока они подкреплялись при лучине хлебом и молоком. Правда, та и другая сделали лишь несколько глотков.

– Она еще в подземелье, под Ладиной горой. Ей никак нельзя выйти, пока не настал Ладин день.

– Но к ней можно пройти?

– Нет. Туда никого не пускают, кроме волхва, кто ей припасы носит. И только князь к ней войдет, когда придет пора Ладе проснуться.

– Но мне нужно ее повидать.

– Зачем?

– Она заняла мое место! – твердо произнесла Младина, глядя в глаза Лютаве. И сейчас Лютава отвела глаза. – Там должна была быть я! Она вошла в род, который ожидал меня.

– Да, – вынуждена была согласиться Лютава. – Но что же теперь? Уже поздно ее заменять, ей вот-вот на волю выходить.

– И я должна ее повидать, пока она не вышла.

– Хорошо, – помолчав, согласилась Лютава, подавляя тревогу.

Она чувствовала, что так надо. Большое сходство двоюродных сестер даже ее сбивало с толку; каждый раз при взгляде на Младину ей виделась собственная дочь, только обернувшаяся какой-то новой стороной, будто родившаяся заново. Ей снилось, будто две девушки то стоят друг против друга, то сходятся и сливаются в одну, то вновь расходятся. Девушка со знакомым лицом казалась то светлой и ясной, будто весенняя березка под солнечными лучами, а то вдруг одевалась мраком и в ее дымчато-серых глазах проглядывала бездна. Как будто два разных существа боролись за обладание одним и тем же обликом. И Лютава прекрасно знала, что это за сущности. Их борьба, начавшаяся в месяц лютень, вот-вот будет завершена. Но впервые в жизни Лютаву терзали сомнения в исходе этой борьбы.

И разрешиться она должна была в черном чреве земли. А потому Младине нужно попасть туда, где уже находится Унелада. Этим утром Лютава сильнее тревожилась за дочь, чем когда узнала о ее похищении – вернее, бегстве с Бранемером. Но воспрепятствовать борьбе не пыталась: для этого она была слишком мудра. Ее дочь была от рождения – и задолго до него – обречена стать вместилищем божественных сил, а значит, непременной участницей их борьбы. К этому она ее готовила с младенчества. И самое безопасное в таких делах – отдаться течению высших сил, не противясь.

Посадив в сани, Младину накрыли белым покрывалом, чтобы она приехала в род жениха, как положено невесте – никем не ведомой. Сперва она подчинилась, но ехать так ей вскоре стало невмоготу. Отрезанная от мира непрозрачным белым полотном, она сразу же соскальзывала в Навь. Но и здесь видела лишь одно: как золотистый сокол с окровавленной грудью вьется между двумя источниками – в одном струи чисты и прозрачны, в другом синеваты, будто ночной туман. Вокруг них – заснеженная трава, наверху серое небо. И некая сила не пускает сокола ни к одному источнику, ни к другому. Приглядевшись, она даже смогла разобрать, что его лапки опутаны красной нитью со множеством хитрых узлов: казалось, узлы лишили его возможности лететь свободно, заставляют кружить на одном месте, будто привязь. Это навязчивое бессмысленное кружение наводило на Младину такую тоску, что она ей самой внушала ужас: казалось, черная река напирает на запруду, вот-вот вырвется и сметет в бездну весь зримый мир.

Надеясь отвлечься, Младина в досаде сорвала покрывало и стала смотреть по сторонам: на реку и лес, вновь укутанные чистым белым снегом. Ветхое платье умирающей зимы сменилось белой одеждой невесты. Марена – вновь невеста. Но пелена облаков не позволяла ей снизу бросить взгляд на грозно-пламенного жениха. И Младина так томилась, не сводя глаз с облачного неба, что едва могла дышать. И холод крепчал: лица краснели от мороза, изо ртов вырывались облачка пара.

– Сестра, не гневайся! – с шутливой мольбой крикнул Младине Радом, шагавший возле ее саней во главе своих «волков». – Ребят поморозишь!

Лишь перед самым Витимеровым, когда уже показались первые избенки выселок, Лютава вновь набросила на нее покрывало. Сама Лютава с невольным волнением смотрела на это памятное место. Двадцать лет назад и ее привезли сюда, невесту под белым покрывалом, чтобы отдать за Бранемера, но прежде послать в подземелье богини Лады. И вот теперь новая Лада ждет под землей, а она везет сюда новую невесту… и опять ей пришлось сделать усилие, чтобы мысленно развести этих двух девушек. А исход всего затеянного был так же смутен, как и двадцать лет назад. Казалось бы, все обдумано и улажено давным-давно. У них были долгие года на то, чтобы рассадить всех по скамьям. Но для богов эти года – мгновения. И дело даже не в том, что боги могут передумать. Просто замысел их, сверху ясно видный, до смертных доходит порой с трудом.

Бранемер с дешнянской старейшиной встречал гостей у ворот. Народу было много: важные бородатые отцы родов, приехавшие на праздник пробуждения Лады, большухи в рогатых кичках, девушки в белых шушках с красными поясами. Лютаве показалось, что сам князь выглядит растерянным: видимо, не ждал, что в эту пору еще пройдет обильный снегопад и даст гостям возможность добраться в срок. Кольнул испуг: да не сыграл ли он уже свадьбу? Нет, ведь Ладин день – завтра, и не мог он взять в жены Ладу, пока она не вышла на волю.

Помня, что полоцкий княжич Хортеслав должен быть где-то здесь, Лютава окинула толпу взглядом, но знакомого румяного лица с решительными серыми глазами и буйных русых кудрей нигде не увидела. Может, вернулся к деду, не желая понапрасну сидеть всю зиму возле запертых дверей подземелья? Даже если так, к Ладиному дню уж непременно приехал бы снова, чтобы получить свою невесту! Ведь он больше всего на свете жаждал встречи с ней, а она выйдет на волю уже завтра! И его отсутствие навело Лютаву на тревожное подозрение, что все пойдет вовсе не так, как было задумано.

Народ притоптывал по снегу: к вечеру не потеплело, наоборот, мороз крепчал. Зима почти всегда уходит неохотно, делая шаг то прочь, то обратно, но сейчас она, казалось, вовсе передумала удаляться и воротилась во всей мощи.

– Что-то ты, мать, зиму нам назад привезла! – сказал Бранемер, когда обоз остановился и Лютава подошла поздороваться.

«Ох, как ты прав!» – мысленно воскликнула она, но только улыбнулась:

– Я сына твоего привезла! Где же мать, что не встречает?

Княгиня Милозора как раз выбежала из ворот. Радом почти силой вытолкал ей навстречу из-за саней упирающегося Пребрана; впрочем, при его росте спрятаться было мудрено. Княгиня лишь глянула в его смущенное лицо и залилась слезами, кинулась, обхватила руками, прижалась к груди дитятки, которое уже переросло ее больше чем на голову. Три года назад они еще были почти одного роста.

Милозора оторвалась от груди сына, схватила его за руку и потащила к отцу. Бранемер неуверенно улыбнулся; Пребран низко поклонился ему, выражая сыновнюю покорность, и Бранемер осторожно обнял его. Они совсем друг от друга отвыкли, к тому же теперь прежний отрок стал ростом вровень с отцом. Если бы не борода, седина и морщины – совсем одно лицо и одна стать.

Народ начал издавать радостные крики. У людей на глазах творилось чудо: старый князь обернулся собой-молодым. Все знали, что род Витимеровичей под угрозой, и вот продолжатель и прямой наследник его вернулся, как из-под земли выскочил! Да еще таким молодцом! Да еще с невестой!

– Что, и невесту привезла? – Бранемер бросил взгляд на белую фигуру в санях. Даже попытался пошутить: – Хороша ли?

– Хороша! – выразительно заверила Лютава, приподняв брови и имея в виду: ты сам точно такую же выбрал. – Хочешь глянуть?

– Так… не по чину – до свадьбы… Вот завтра бы… – начал он и осекся.

Потому что завтра он намеревался играть совсем другую свадьбу: свою с Унеладой. А теперь место жениха, разумеется, займет его сын, да и невеста будет другая, а Унелада… Что с ней теперь делать? Он даже не мог сразу сообразить, рад ли этим переменам – хотя не радоваться возвращению единственного сына, конечно, не мог. Но Бранемер уже так привык к мысли, что жених здесь он… Даже готов был взглянуть на сына с невольной ревностью, но тут взор его вновь упал на девушку в санях, под белым покрывалом. Вот это – невеста Пребрана. А Унелада…

Сейчас никто не мог сказать, не осталась ли плененная Лада без жениха. С площадки Хортеслава перенесли на Медвежий двор, в избу Огневеда. Сердце билось, он дышал, но в себя не приходил, и не пришел до самого вечера. Его пытались привести в чувство обычными средствами, но Соловей, растолкав кметей, глянул и охнул. Словно выбитый ударом секиры, дух Хортеслава умчался так далеко, что даже волхв не мог проследить его путь. И пока все оставалось без перемен.

О судьбе нареченного зятя Лютомер и Лютава должны были узнать как можно скорее. Но объявить о поединке Бранемер не мог: язык отказывался шевелиться. Непонятная робость, подавленность сковали его рядом с этими санями, где сидела будущая невестка.

– Сына в дом берите, а невесту к Ладе в подземелье отвезем, – продолжала Лютава, заметив, куда он смотрит.

– Зачем? – удивился Бранемер. – Ведь там… уже есть одна…

Лютава усмехнулась и знаком подозвала его ближе. Встав так, чтобы загородить девушку от людей, она подняла покрывало. И Бранемер отшатнулся. Он увидел лицо уже знакомое: по осени, да и всю эту зиму в воспоминаниях оно внушало ему восхищение и надежду. Теперь же оно стало бледным, мрачным, в туманно-серых глазах под суровыми черными бровями проглядывала смертная жуть. От нее ощутимо веяло холодом, и он вдруг отчетливо понял, что она и привезла с собой этот несвоевременный холод и снег.

Он едва не спросил: «Что ты с ней сделала?» – как будто Лютава была злой колдуньей, превратившей ласковую весну в лютую зиму. Однако успел сообразить, что извлечь Унеладу из горы едва ли смогла бы даже ее мать. Значит, девушка – другая. Да полно – другая ли?

– Она – дочь моего брата, поэтому они так похожи, – пояснила Лютава, сама зная, что говорит лишь ничтожную часть правды. – Им нужно до завтра побыть вместе.

– Пусть княгиня хоть покормит ее, – предложил Бранемер, безотчетно желая немного задобрить эту юную Марену перед встречей с его драгоценной Ладой. – Для завтрашнего там уже наготовили всякого… А ты и Лютомер со мной пойдемте. Надо вам показать кое-что.

***

Младину привезли к избе, предназначенной для гостей, и провели внутрь прямо в покрывале. Здесь же обнаружился Радом, а Лютава и Лютомер куда-то исчезли. В избе было холодно, поскольку гостей сегодня не ждали, местные принялись топить печь, женщины принесли пирогов, каши, жареных кур и рыбы из числа приготовленных для завтрашнего пира в честь пробуждения Лады. Вскоре пришла княгиня Милозора. Ей с трудом удалось оторваться от Пребрана, которого она усадила за стол в княжеской избе, но обычай призывал ее позаботиться о гостях. Собственно, ей не стоило видеть Младину до свадьбы, но Лютава ушла с Бранемером в святилище, покинув девушку ее заботам. Да и любопытно ей было – все-таки будущую невестку, жену для единого чада привезли. Прибытие Младины означало, что теперь, после всех тревог, все будет совсем-совсем хорошо: Пребран женится, избавится навек от медвежьей шкуры, а заодно и утвердится в правах наследника и следующего князя. А потом пойдут внуки… Думая об этом, Милозора чувствовала, как в ее иссохшей от тоски груди разливается нечто огромное и горячее, будто целое солнце. Он нежданного счастья она была сама не своя, словно пьяная: раскраснелась, смеялась на ходу, смотрела шалыми глазами и с трудом могла взять в толк, что от нее, как от хозяйки, сейчас требуется. Челядь тоже бегала себя не помня, поэтому на дворе и в избах было много шуму, но мало толку. Впрочем, Младина ничего не замечала.

За эту зиму она привыкла к дороге, привыкла отогреваться в чужих избах и есть за чужим столом. И сейчас у нее не было ощущения, что здесь ее долгий путь наконец-то завершился. Она приехала в род будущего мужа, перед ней стояла ее будущая свекровь – «матушка родная» или «медведица лютая», как повезет. Но Младина смотрела сама на себя из какой-то немыслимой дали, и все происходившее с ней казалось неважным. Важным было только то, что между нею и небесным огнем стояла темная туча, и ее требовалось преодолеть.

– Ешь, бедненькая! – приговаривала Милозора, остановившись у стола. – Намерзлась небось по дороге! Какой холод-то завернул – мы уж думали, все, весна-красна, а вчера опять снег выпал, да как густо!

– Кабы не выпал, матушка, мы бы сейчас тут с вами не сидели, – многозначительно заметил Радом.

Он все делал Младине знаки глазами и бровями: да очнись ты! – изо всех сил стараясь подавить жуть, которым веяло от ее сумрачного взгляда. Да, далеко она ушла от той робкой девушки, что однажды весенней ночью пробиралась через поля!

– И то правда… Ты ешь, ешь! – Милозора легонько погладила Младину по волосам. – Вам баню топят, скоро готово будет, отогреетесь… Отдохнете… завтра такой день… И Лада, и, может, свадьба… Кто бы знал!

Она опять вдруг расплакалась, не в силах выдержать этого счастья, готового разорвать ее ветхое сердце.

– Кто же знал… что жених-то… что воротится мой голубочек беленький… сыночек мой… Уж совсем думали, отец опять жениться будет… Совсем он собрался… А тут еще этот приехал…

– Кто? – Младина в первый раз подняла голову. Она с самого начала хотела спросить о Хортеславе и лишь с трудом сдерживалась, пытаясь осмотреться.

– Ну, жених ее… Лады.

– И что? – Младина встала из-за стола и повернулась к ней. – Где он?

– Да князь-то невесту отдавать не хотел. Он же себе хотел, – довольно бессвязно рассказывала Милозора, утирая белым платком то морщинистые щеки, то раскрасневшийся нос. – Кто же знал, что вы приедете… Он и не верил, мне так мнится. А тот говорит: отдавай мою невесту! Князь говорит: кто одолеет, того и будет невеста, тот, значит, и пойдет под землю Ладу будить…

– Ну и что? – Младина взяла ее за руки, и Милозора даже перестала плакать, подняла глаза, пораженная тем, какие холодные руки у ее невестки.

– Лежит теперь у Огняши, ни жив ни мертв, ни здесь ни там. Огняша сам сказал. Говорит, ни в Навь он нейдет, ни в Явь назад… И как же быть-то? Невеста без жениха осталась. А что-то его дед скажет, князь полотеский? Молодой такой парень хороший, жалко тоже…

Ни жив ни мертв… Младина сильнее сжала ее руки, будто в поисках опоры, и закрыла глаза. Перед мысленным взором вновь встало: зеленая трава под белым снегом, два источника – прозрачный и синеватый – и вьется над ними сокол со спутанными лапами, не может приблизиться ни к одному, ни к другому.

…Что-то мелькнуло во тьме перед глазами – белый волк вспорол метель мощным прыжком, привычно преодолевая грань Той Стороны… И рухнул в снег, со всего маху ударившись о ледяную стену, уходящую ввысь, в черноту. Выл ветер, свистели снеговые вихри, и плотная белая пелена засыпала волка, сжавшегося под стеной, оглушенного болью, изумлением и обидой…

Это видение проскользнуло так быстро, что Младина заморгала, пытаясь понять, где она и где это все. Но пелена растаяла, она вновь стояла в избе, и еще звучали в памяти слова. «Молодой такой парень хороший, жалко тоже…»

Она вдохнула – и не смогла выдохнуть. Вся тяжесть зимнего снега навалилась ей на грудь. Казалось, она так близко к нему – но вновь встала между ними грань миров. Она – здесь, а он? Нигде. Она, наверное, может сейчас увидеть его тело, но что в нем толку? Они не встретятся по-настоящему, пока он не воротиться в Явь или пока она не найдет его в Нави.

– Где он сейчас? – едва шевеля губами, выговорила она.

Она хотела убедиться, что на этот раз никакой ошибки нет.

– У Огняши положили.

– Где это?

– Медвежий двор. Там и Лада, там и волхвы-хранители живут.

– Пусть меня проводят.

– Да зачем тебе? – Милозору все больше пугала ее странная невестка.

Она вела себя совсем не так, как подобает, и это уже нельзя было объяснить усталостью долгого пути, горем разлуки с родными и робостью среди чужих людей – теми чувствами, которые полагалось испытывать любой девушке на ее месте. И ее удивительное сходство с той, что сидела под землей, пугало – девушка казалась мороком, блазнем, навкой, вылезшей из могильного мрака и принявшей знакомый облик.

– Так нужно, – выдохнула Младина, почти нежно сжимая руки этой пожилой женщины и совсем не помня, кто она такая. – Пока я его не увижу, весна не наступит. Лада не освободится. Свадеб никаких не будет. Зима будет. Всегда.

– Но что же ты… сейчас прямо пойдешь… – пробормотала Милозора и невольно попятилась.

На лице Младины мелькнуло недоумение. Она вообще не понимала, что такое «сейчас». Время для нее исчезло – точнее, исчезла человеческая способность делить время на отрезки.

Она взяла с лавки укладку с подарками для Лады, которую всю дорогу держала на коленях, безотчетно подняла платок с плеч опять на голову. Потом вышла из избы и побежала через густеющие сумерки к воротам городка. Все холодало, и сторожа у ворот притоптывали, с нетерпением дожидаясь, когда князь со старшими гостями вернется, можно будет запереть и уйти в тепло. Когда Младина проскользнула мимо них, никто и не подумал, что эта девушка в черном овчинном кожухе – та самая невеста, будущая молодая княгиня, которую ждали столько лет и уже отчаялись дождаться.

А ей не требовались провожатые и указания. Она была здесь впервые, но всем существом чуяла, где находится Ладина гора – как если бы на ее валах горели три кольца обрядовых костров, указывая путь в ночи. Она чувствовала ее, как змея чует тепло, как волк чует запах крови. Близость носителей божественного пламени была для нее совершенно очевидна. Но в ней сейчас оставалось так мало от Младины из Заломичей, что они и не удивлялась этой своей осведомленности. Все в ней было подчинено одной цели, одному стремлению. Она уже не могла даже испугаться происходящего с ней.

***

– Я не могу!

Лютава сбросила с головы вывернутый волчий кожух. Лицо ее выражало почти ужас.

Она стояла на коленях в тускло освещенной избе Огневеда. Сам хозяин и с ним Соловей сидел в дальнем углу, вокруг стояли Лютомер и Бранемер, а на лежанке вытянулось бесчувственное тело парня, которого она считала своим будущим зятем. Выглядел он – как на краду кладут: большие черные круги под закрытыми глазами, бледное лицо, волосы прилипли ко лбу. Особых повреждений, кроме ушиба головы, на нем не было, и он едва заметно дышал. Бранемер не зря привел сюда Лютаву с братом: он надеялся, что хотя бы эти двое сумеют найти ведогон Хортеслава там, куда его швырнул удар княжеской секиры. Но даже Лютава, уж какая, казалось бы, опытная путешественница по тропам незримых, не смогла войти туда, куда стремилась. Стоило ей закрыть глаза под волчьим кожухом и «поплыть», как она вновь выплывала в Явь и обнаруживала себя все там же. Это напоминало попытки войти в дверь, нарисованную палочкой на земле. Грань Той Стороны стала непроницаема, как земная грудь для обычного человека. И для Лютавы это было так же страшно, как обычному человеку проснуться и обнаружить, что его не слушаются ноги.

Она подняла глаза на брата; его лицо выглядело таким мрачным, что сейчас он особенно походил на своего божественного отца в облике зверя. В голове у него еще гудело после неудачной попытки пробить стену Той Стороны, которая вдруг стала ледяной.

– Я ж не хотел! – в десятый раз воскликнул Бранемер – шепотом, будто боялся разбудить раненого, хотя только об этом все и мечтали. – Разве ж я его убить хотел? Что я – дикий какой, кровью дорогу Лады поганить? Да и… Он же князю Зимобору старший сын, хоть и отдан полочанам…

У Бранемера были основания для досады и тревоги: умри сейчас Хортеслав – и старший князь всех днепровских и дешнянских кривичей станет его кровным врагом.

Лютава сжала губы, стараясь удержаться и не сказать то, что сказала бы любая женщина на ее месте: «А о чем ты думал, когда увозил невестку своего старшего князя? Когда принимал вызов его сына? Понятно, о чем! Вернее, чем!» Но разговоры об этом сейчас были бесполезны.

– Здесь что-то есть. – Лютомер приблизился к Хортеславу и провел рукой над его головой. – Чем ты его так? – Он перевел взгляд на Бранемера.

– Обухом… Но он же в шлеме был!

– А тебе оружие не заговаривали? – Лютомер обращался к князю, но при этом бросил вопросительный взгляд на Огневеда.

Тот хмыкнул, отвернулся, но потом сурово посмотрел на Бранемера: сознавайся, мол.

– Мне… науз дали для него. – Бранемер вздохнул.

– Какой? – вскинулась Лютава. – Покажи. Кто делал?

Увидев науз, она могла бы разобрать, что за чары наложены и как с ними бороться. И тоже посмотрела на Огневеда: лучшего искусника по этой части, которого она знала в земле дешнянских кривичей. Тот снова хмыкнул, но промолчал. Чего говорить? Сейчас она сама все поймет.

Бранемер полез за пазуху и вынул красный шнур с узлами. Лютава схватила его и тут же ахнула: узнала работу дочери.

– Это она! – Лютава выронила науз и схватилась за щеки. – Она… на своего же…

Она закрыла лицо руками и еще зажмурилась, пытаясь прийти в себя от потрясения и сообразить, что же теперь делать. Ее дочь, будучи Ладой, сделала науз, который обеспечил победу похитителю – Велесу – и обрек на поражение ее нареченного жениха, явившегося за ней во вражеский стан – Перуна! Стоя на пути божества, она повернула в другую сторону!

– Вот почему зима воротилась… – глухо из-под ладоней простонала Лютава.

У нее теснило в груди, будто сердцу не хватало места. Мысли метались. Надо что-то придумать, причем быстро. Но не поздно ли что-то изменить?

– Вставай! – бросил ей Лютомер. – И беги за своей дочерью. Вот почему никого из нас Та Сторона не принимает! Она его погубила, ей за ним и идти!

Лютава молчала и не шевелилась, пытаясь это представить. И не могла.

– Так не бывает, – прошептала она, будто великую тайну, хотя все присутствующие и сами все это прекрасно знали. – Лада не ходит за Перуном! Это он приходит за ней. И если он не придет, она…

«Навек останется в плену», – мысленно хором окончили двое мужчин.

Лютава снова закрыла лицо руками. Ее дочь тоже это знала! Унеладе семнадцать лет, она давным-давно взрослая и выучена всему, что нужно княгине и жрице. Она сознательно сделала так, чтобы остаться здесь.

– Пока она не вышла в белый свет, она сможет пройти, – сказал Лютомер. – Сейчас она на Той Стороне. Иди к ней! Отправь ее за ним.

Лютава встала и сделала шаг к двери. Она знала, что должна попытаться. Но не видела возможности для своей дочери-Лады пройти туда, куда та сама же отослала ведогон Хортеслава. Для того чтобы пройти в те края, нужна совсем другая…

И едва она вскинула голову, просветлев лицом, как дверь отворилась. В избу ворвался порыв такого холода, что мужчины невольно обхватили себя за плечи. И, будто внесенная ветром, в круг света от единственной лучины вошла имена та, о ком они подумали. Та, что сможет пройти.

Но на них она не смотрела. Младина обошла Лютаву, как дерево, даже не взглянув на нее. Ее остановившийся взор был прикован к лежащему.

Она застыла в двух шагах от лежанки и стояла, прижав обеими руками к груди укладку, почему-то похожая на зимнюю березу, окутанную снегом и безмолвную. Ее лицо с приоткрытым ртом было неподвижно, но на нем постепенно проступало чувство – будто солнце вставало из глубокой воды. Наконец она сделала еще шаг, подняла руку, словно хотела прикоснуться к лежащему, но уронила ее, не осмелившись.

Это было то самое лицо. Не похожее, как у Веляши, а истинное. Эти русые кудри. Она сделала еще шаг, положила укладку на пол и робко присела на самый край лежанки, чтобы быть поближе к нему. Ей все казалось, что их разделяет тонкая, прозрачная, но непреодолимая грань. Или она сама незаметно ушла за нее, как той ночью в Осенние Деды. Она не знала, наяву эта их третья встреча или во сне. Даже не думала об этом. Важно было одно: он спал и не видел ее.

Она легко, будто сухой лист, положила руку ему на грудь, наклонилась.

– Это я… – прошептала она, почти одним дыханием, так что даже острый слух Князя Волков не разобрал ее слов. – Я пришла… Ты слышишь меня? Проснись…

И тут же почувствовала, что он ее не слышит. И не может слышать, потому что его здесь нет. Здесь находилось только тело, а дух, ведогон, умчался в такие дали, до которых и не докричишься.

И впервые за все это время она ощутила себя покинутой. Боль резким ударом вошла в сердце, будто холодный клинок; Младина судорожно вдохнула открытым ртом, и слезы потекли по щекам, закапали на его грудь.

– Куда же ты… – будто умоляя, шептала она. – Я пришла… Я так долго искала тебя… через леса, через реки… А ты ушел… вернись… вернись ко мне…

Она опустила голову, прижалась щекой к его лбу, заливая его лицо слезами. Лоб его был прохладен, как зеленый лист на рассвете, и слезы ее падали на него, будто роса. И чем яснее она понимала, что прикасается к настоящему человеческому телу и никакое это не видение, тем яснее ей становилось, что кроме тела, тут ничего нет.

– Он не проснется… – Лютава, опомнившись, осторожно тронула ее за плечо. У нее у самой на глаза просились слезы. – Он не услышит. Так его не разбудить. Дух его заблудился…

– Я знаю! – Младина вскинула голову, обеими руками продолжая держаться за Хортеслава. – Я вижу! Сокол мой ясный, вьешься ты меж двумя ручьями, в одном мертвая вода, в другом живая. Чары колдовские тебе ноги спутали, ножи острые твою грудь поранили, и нет тебе дороги ни на тот свет, ни на этот.

– Она видит! – шепнула Лютава, кинув быстрый взгляд на брата. В ее лице отразилась лихорадочная надежда, и она схватила Младину за плечи. – Иди! Ты должна пойти и вернуть его! Может быть, кроме тебя, никому это не по силам.

Младина снова наклонилась к Хортеславу, ласково провела пальцами по его лицу. Он лежал здесь, ее Перун, погруженный в тяжелый зачарованный сон, и ей не было к нему дороги. Она схватилась за лоб: вдруг навалилось ощущение, что все это было уже много, бесконечно много раз… много лет… целую вечность. Она сама стелила ему зимнюю постель из темной шерсти снеговых облаков и сидела над ним, напевая ласковую колыбельную песнь… Любовалась его лицом с закрытыми глазами, но даже не смела прикоснуться холодными тонкими пальцами к высокому крепкому лбу, к золотисто-рыжей бороде, огненно-светлым бровям. Его широкая грудь мерно вздымалась, от сонного дыхания колебались зимние тучи, а изредка прорывающийся могучий храп разносился над землей раскатами грома, заставляя род человеческий дивиться отголоскам грозы в студен-месяц. И тогда молодая Марена нежно улыбалась, радуясь его несокрушимой жизненной силе. А он даже не знал о том, что она сидит рядом, и не ее видел во сне небесный воин…

И она уже едва различала очертания лежащего тела: перед ее глазами сияло само солнце, укутанное в темную пелену облаков. А она была бездной, жаждущей тепла и света этого пламени. Но зато все дороги вниз были открыты ей и знакомы. Она была хозяйкой того мира, где предстояло вести поиски.

Лютава хотела еще что-то сказать, но сама себя зажала рот рукой. Лицо девушки вдруг вспыхнуло, будто изнутри ударил свет какого-то черного солнца – солнца полуночи. Она все так же сидела на лежанке, положив обе руки на грудь бесчувственного Хортеслава, но ее здесь уже не было, и ее не догонят брошенные вслед слова.

Глава 7

В щеку тыкалось нечто холодное, влажное – от этого она и очнулась. Потом по лицу прошлось что-то живое, теплое и тоже мокрое. Потом она ощутила холод, повеяло стылым запахом влажной, но уже подмерзшей листвы. Открыв глаза, она увидела морду склонившейся над ней белой волчицы, а позади нее – темные стволы деревьев и груды бурых листьев. Младина села, огляделась. Кругом только лес – на ветках еще дрожат последние желтые листья, но на земле виднеется первая пороша. Длинные желтые стебли высохшей травы торчат из снежной шапки, укрывшей сам куст. Похоже на дни прихода Марены. Снег, видимо, прошел в первый раз, но земля замерзла, и он, наверное, уже не растает. Но сейчас снег не шел. На том месте, где она лежала, мох был почти сухим, и почему-то ей подумалось, что она сама попала сюда вместе со снегопадом – слетела с неба.

Она встала на ноги, подтянула чулки, провела рукой по лицу, перевязала получше платок. Коса растрепалась, будто она не расчесывала ее уже несколько дней. Младина сняла тесемку, расплела немного, чтобы хоть вид был приличный, открыла берестяной коробок на поясе – поискать гребешка.

Оттуда вдруг выскочило что-то яркое, живое. Подумалось в первый миг – бабочка! Но это была не бабочка. Перед ней дрожало в воздухе соколиное перо – светящееся, будто отломившийся кончик солнечного луча. Младина невольно вскинула руку, торопясь его поймать, но оно ускользнуло и снова зависло в шаге от нее. И задрожало, будто торопилось и призывало идти за ней.

Младина торопливо опять перевязала косу и сделала шаг. Перышко отлетело подальше. Она опять последовала за ним, и перышко уверенно полетело вперед – довольно быстро, но так, чтобы она могла поспеть.

Она торопилась. На уме у нее был вьющийся над источником сокол, и она надеялась, что перышко приведет к нему. Все ее внутренние силы были сосредоточены на том, чтобы поскорее до него добраться, и она готова была пробежать без отдыха весь этот лес, сколько бы он ни тянулся. При этом она знала, что лес этот – бесконечен, ибо каждое дерево в нем – один из прежде живших на земле людей, а им нет числа. Но эта огромность ее не пугала, потому что она ясно видела свою цель, а в этом случае Навь откликается.

Впереди мелькнула белесая крыша, усеянная желтыми и бурыми листьями. Младина пошла медленнее, потом осторожно выглянула из-за веток. На маленькой поляне стояла избушка, поднятая на обрубке бревна, как на ноге. Избушка была совсем невелика – даже меньше человеческого роста, вместе с «ногой» верхний венец приходился как раз на уровне лица Младины. С той стороны, где она подошла, было прорезано оконце, но не наверху, а ближе к нижним венцам. Покрыта она была берестой.

Младина вошла на поляну, радуясь, что так быстро достигла первой победы.

– Избушка, избушка! – с облегчением позвала она. – Стань к лесу глазами, ко мне дверями, мне в тебя лезти, хлеба ести!

Избушка качнулась и поворотилась, с крыши слетело несколько желтых листьев. С обратной ее стороны обнаружился вход: тоже такой низкий, что в него можно было пробраться, только согнувшись в три погибели. Что Младина и сделала, едва дождавшись, чтобы изба остановилась.

Входила она осторожно, пристально глядя под ноги – это было не только нетрудно, но даже неизбежно, потому что ей пришлось нагнуться так низко, будто она собиралась гриб сорвать. Осторожно просунув ногу между двумя-тремя старыми горшками, вторую она поставила рядом с овечьим черепом, продвинулась вперед и осторожно выпрямилась. Хорошо, что она была мала ростом, потому что ее голова пришлась вровень с матицей. Никогда еще она не чувствовала себя такой огромной! Благодаря открытой двери внутри было довольно светло, и Младина сразу огляделась в поисках хозяйки. И невольно вздрогнула, хотя примерно знала, что увидит.

В дальнем, самом темном углу сидела маленькая старушонка – вся как будто иссохшая, с низко наклоненной головой, скорее похожая на огромную мышь, чем на человека. Она казалось пятном темноты, оконцем отсюда в еще более глубокую тьму. Сидела она тихо и не выглядела угрожающей.

– Благо тебе, бабушка! – Младина поклонилась.

– Благо тебе, внучка! Уж сто лет человечьего духа не нюхала, а нынче сам пожаловал!

Старуха подняла голову, и Младина постаралась не перемениться в лице. Один глаз у старухи был зрячий, а второй полуприкрыт и затянут бельмом; со стороны зрячего глаза на подбородке темнело большое родимое пятно, густо поросшее седыми длинными волосами.

Младина бросила быстрый взгляд по сторонам. Почти весь пол был уставлен горшками и мисками; в горшках была каша, в мисках блины. По стенам были развешаны длинные погребальные рушники.

– Садись, внучка! – Бабка показала в другой угол, и там Младина увидела стол, к которому были придвинута скамья.

Стол был тоже занят мисками. Младина подошла; там исходили паром свежие блины, испуская запах горячего теста и масла. Вдруг подвело живот от голода, и вместе с тем возникла лютая тоска. И понятно: перед нею было первое угощение покойного после смерти, когда ему пекут поминальные блины и кладут еще горячие на оконце, чтобы он мог подкрепиться их горячим паром, а он плачет и воет, осознавая, что навек оторван от живых, от привычного, от своей прежней жизни, еще свежей в памяти. Именно в такие мгновения живые порой чувствуют на своем лице упавшие ниоткуда холодные капли – прощальные слезы ушедших.

– Угощайся!

Младина взяла блин, поднесла ко рту, стараясь не дышать, наклонилась и ловко бросила под стол. Под столом кто-то зачавкал.

– Вот, выпей сыты медовой! – Старуха пододвинула к ней кринку.

Младина взяла ее, поднесла ко рту, потом опустила и плеснула под стол. Тот, кто ее готовил, сейчас увидит на полу мокрое пятно. Она даже губами не коснулась угощения, но вместо сладости меда ощутила во рту горькую горечь слез; ноздри заполнил запах костра, древесного и смоляного дыма, а еще – тяжкий дух горящего мертвого тела.

– Спасибо, бабушка! – стараясь не кривиться, сказала она и встала. – Сыта я.

– Куда пробираешься, внучка?

– Жениха моего ищу, Хортеслава, Зимоборова сына, Столпомерова внука. Заплутал он где-то, ни в Яви, ни в Нави.

– Ох, шутишь, внучка! – Старуха покачала головой. – Не твой он жених! Он жених Лады, лебеди белой. Тебе и повидать-то его дорого встанет. Ну да я тебе помогу.

Хозяйка встала, и оказалось, что сидит она на укладке. Откинув крышку, она наклонилась, погремела чем-то, потом вынула какую-то круглую вещь и протерла длинным концом поминального рушника со стены. И вдруг в ее сморщенных руках будто засияла луна – такой яркий серебряный свет из них полился.

– Вот, возьми! – Она протянула подарок Младине.

Младина взяла его и увидела, что это серебряное блюдо – точно такое же, как то, что передала ей мать. Или то же самое?

– Откуда это у тебя? – Она подняла глаза на старуху.

– Сковал для своей дочери Сварог-Отец, Небесный Кузнец, понес ей подарить – в чащу обронил. Ходил, искал – не нашел. А она все ждет. Отдай ей и проси чего хочешь – она не откажет.

– Спасибо! – Младина прижала подарок к груди и поклонилась.

– Возьми, спрячь! – Старуха кинула ей берестяной заплечный короб.

Младина убрала подарок, закинула короб за плечо, еще раз поклонилась и выскочила из избушки. Обернулась – а двери уже не было, лишь крохотное оконце чернело на уровне ее колен, будто подмигивало.

Изнутри тянуло тяжелым духом тлена. Поняв, что здесь ей больше делать нечего, Младина огляделась в поисках перышка – и оно подмигнуло ей от края опушки, будто золотая звездочка. Она побежала следом.

Едва сделав несколько шагов, Младина вдруг почувствовала себя как-то странно. Не так чтобы хуже, просто как-то… иначе. Приостановившись, она ощутила, что ее одежда словно бы усохла и плотнее сидит на теле. Особенно пояс оказался затянут слишком туго. Она взялась за узел, чтобы его ослабить, и с удивлением обнаружила, что ей не так легко его увидеть, как раньше: между глазами и поясом возникло неожиданное препятствие в виде груди. Ее грудь заметно увеличилась в размерах и теперь сильно выпирала из-под черного кожуха. Опустив глаза еще ниже, изумленная Младина обнаружила, что и в бедрах заметно раздалась. Как и собственно в поясе.

Некоторое время она стола, в изумлении разглядывая и даже охлопывая себя. Потом скинула с плеча старухин короб, открыла, вынула серебряное блюдце и, спрятавшись под еловые лапы, заглянула в него.

Оно было таким чистым и светлым, что лицо в нем отразилось как нельзя лучше. Это было ее собственное лицо, но какое-то новое. Оно округлилось, румянец горел ярче, все черты стали тверже. Она уже не была прежней девушкой-невестой… наверное, так она выглядела бы, будучи на десять лет старше!

Одной рукой держа блюдо, другую Младина поднесла к лицу, будто надеялась от собственной руки дождаться ответа. И рука изменилась: стала попухлее, покрепче. И она заметно побелела, мозоли с ладони от домашних и полевых работ исчезли, остались только на кончиках пальцев – те, что появляются от шитья и прядения.

Младина оглянулась в ту сторону, где осталась избушка. Той уже не было, да и поляны не было. Похоже, она повзрослела лет на десять. Поход по лесу тому виной, или гостеванье в избе на ножке? Или десять лет жизни – палата за священный дар?

Но Младина отмахнулась от этих мыслей. Какая разница? Золотое перышко дрожало перед ней в воздухе, будто умоляя поспешить. Она убрала блюдце обратно в короб и двинулась дальше.

Вскоре пошел снег. Крупные пушистые хлопья медленно и величаво плыли в воздухе и присаживались отдохнуть на ветви, на землю, на голову и плечи Младины. Ей уже приходилось всматриваться, чтобы не потерять среди них соколиное перышко, и смаргивать снег с ресниц.

Поэтому вторую избушку она едва не проскочила: перышко вдруг зависло, вынуждая Младину остановиться и оглядеться. Увидев рядом бревенчатую низенькую стену, она не удивилась: она же знала, что в ее укладке было три дара для богини Лады.

Когда вторая избушка повернулась, Младине стало чуть не по себе: один ее угол покосился, крыша с той стороны сильно провисла, а бересте зияли дыры. Внутрь она влезла с большей робостью, чем в первый раз; горшок, который она задела ногой, опрокинулся, из него выбежала мышь.

Из-за снегопада здесь было темнее, внутри избы висели сумерки, но можно было разглядеть, что поминальные рушники посерели и пожелтели от времени, выглядят обтрепанными, затасканными. Мелькнуло воспоминание: точно такие рушники колышут равнодушные ветра на бдынах – родовых столбах на вершине кургана, стоящих уже год или два. Но стены были не срубными, а из бревен, врезанных концами в толстые столбы по углам. Вместо привычной печи в углу был круглый очаг в самой середине, обложенный камнями.

– Заходи, внучка! – проскрипел голос в ответ на ее приветствие. – Садись к столу, поешь. Чай, утомилась.

Хозяйка избы сидела как-то странно, боком. Бросив на нее взгляд искоса, Младина содрогнулась: из провалившегося рта с выпяченным подбородком торчал довольно длинный клык. Она пустила глаза и вздрогнула еще раз: под черным подолом виднелась одна тощая нога, обутая в меховой поршень шерстью наружу, а вместо другой была голая кость! По коже побежал мороз, и Младина поспешно отвернулась и отошла к столу.

Когда она села, лавка под ней заскрипела и покосилась, так что она едва не упала. Стол был так же покрыт мисками, но они были непривычного вида: черно-коричневые, с тщательно заглаженными боками, с более узким дном, расширявшиеся к устью. Некоторые миски имели невысокую ножку. Она потянула носом, однако сытного запаха не ощутила. Наклонилась ниже и поморщилась: каша на дне мисок выглядела так, будто пролежала целый год – высохшая, побуревшая. Блины она даже не узнала: они напоминали полусгнившие осенние листья. Но отказываться было нельзя: она взяла ложку, с трудом отколупнула кусок от кома высохшей каши, поднесла к лицу и незаметно скинула под стол. С поминальным питьем вышло еще легче: кружка, которую она взяла, была пуста, внутри уже поселился паучок, так что она лишь сделала вид, будто пьет.

– Куда путь держишь внучка?

– Иду жениха моего искать – Хортеслава, Зимоборова сына, Столпомерова внука. Заплутал он где-то, ни в Яви, ни в Нави.

– Найти-то ты его найдешь, да не для тебя тот каравай пекся, не с тобой он перстнем золотым обручался. Есть у него невеста – лебедь белая. Даже и поглядеть на него тебе не позволит.

– Помоги, бабушка! – попросила уже наученная Младина. – Может, есть у тебя что-то, ради чего лебедь белая мое желание исполнит?

– Есть кое-что. Ехал раз Сварог-отец, Небесный Кузнец, вез подарочек дорогой своей дочери Ладе, лебеди белой. Да обронил в леса темные, в болота зыбучие. Искал, искал, только зря ноги стоптал. Да я-то подобрала.

Старуха наклонилась и выволокла из-под лавки корзину. Корзина была, как и все здесь, грязная и дырявая. Старуха вытащил из нее что-то длинное, тонкое, потерла подолом… и вдруг оказалось, что она держит в руках настоящий солнечный луч. Это было веретено, сделанное из золота – а может, Сварог отломил кусочек от Перуновой молнии и перековал в своей кузне.

– Возьми. – Хозяйка протянула веретено Младине, и та осторожно взяла его за другой конец. Оно так сияло в полутьме избушки, что она боялась обжечься. – Покажи лебеди белой и проси жениха повидать. Она не откажет – у больно хочет отцов подарочек получить.

Когда Младина, попрощавшись, выбралась из избушки и спрыгнула на землю, у нее вдруг заболела коленка – да так, что она сморщилась, не разгибаясь. Ее коса упала, в глаза ей бросился кончик, запорошенный снегом. Она медленно выпрямилась, отряхнула косу, но стряхнуть снег не смогла. Погладив концы волос, она убедилась, что это не снежные хлопья, а тонкие нити седины.

Младина в испуге схватилась за лицо: вокруг рта и между бровей появились какие-то складки, и сколько она ни пыталась придать лицу ясное выражение, избавиться от них не получалось. Зато язык во рту наткнулся на два промежутка между зубами, где раньше все было ровно. Вот новость-то! Робкими руками она вынула серебряное блюдо, сунув в короб веретено, и с тревогой взглянула в светлую поверхность. Так и есть – ее лицо сильно изменилось. Кроме морщин у рта и на переносице, появились складки возле глаз, а веки обвисли, и от этого лицо приобрело грустное выражение. Она замотала головой, будто желая прогнать морок, и убрала блюдце назад. Перемены в себе – самые страшные перемены, они вернее прочего рушат привычный мир, ибо действуют изнутри. Особенно такие, какие уже никакими усилиями нельзя вернуть к прежнему.

Но делать нечего. Надо идти. Младина сделала шаг, отыскивая взглядом перышко. Пока она была у бабки, снегу навалило по колено, весь лес стал черно-белым. И тут же она застыла: а стоит ли идти дальше? Она уже постарела на двадцать лет. Если она продолжит путь, что ждет ее впереди? К концу дороги она станет не лучше этих бабок в избушках! Куда ей женихов? Таких, как она, женихи в Нави дожидаются. А молодой парень посмеется только.

Посмеется? Не посмеется он, потому что лежит ни жив ни мертв. Он спит, и если она сойдет с пути, не проснется никогда. Светлая богиня Лада – его обрученная невеста, но ей нет ходу на эти темные тропы, и не в силах она отыскать заблудившийся дух. Это по плечу только ей, Марене, потому что здесь – ее владения. И каждый год она проходит заново этот мучительный путь от юности к дряхлости, чтобы последним усилием подтолкнуть новую весну.

Соколиное перышко трепетало золотистой искрой в сумерках, намекая, что надо спешить. Вытаскивая ноги из снега, Младина побрела за перышком.

Теперь она двигалась медленно, порой с трудом одолевая засыпанный снегом бурелом, порой присаживась на поваленные стволы, чтобы передохнуть. А темнело быстро. Золотистое перышко теперь стало видно гораздо лучше, но зато почти больше ничего не удавалось рассмотреть, лишь черные вершины леса вырисовывались на темно-синем небе. Хорошо, что и летело перышко теперь неторопливо, сообразуясь с ее осторожным шагом. Неожиданно быстро она устала; дышать было тяжело, она заглатывала много холодного воздуха, но он мало облегчал грудь. Ноги уже налились тяжестью, коленка болела так сильно, что каждый шаг казался маленьким подвигом. Она отдыхала все чаще, но усилием воли побуждала себя снова пускаться в путь. В этом мире ничего не происходит для того, кто сам не шевелится. Здесь нет времени, поэтому нечего и надеяться просто дождаться чего-либо, как в Яви. Если в Яви время – река, которая сама несет тебя, то здесь оно – дорога, по которой надо идти своими ногами.

Сберегая истощенные силы, она делала маленькие медленные шаги и потому загодя увидела огонек. Золотая искра соколиного перышка летела как раз в ту сторону. Когда Младина приблизилась, это оказалась избушка – но как же она была стара! Крыша провалилась, стены покосились, между полусгнившими бревнами зияли щели. Если бы не красноватый свет изнутри, Младина не решилась бы в нее лезть – того гляди, обрушится на голову.

С трудом согнув больную коленку, Младина влезла в избушку, разогнулась… и обнаружила, что находится в круглой землянке. Крышу поддерживал толстый столб посередине, рядом пылали головни в очаге, обложенном камнями. При их свете было видно, что весь пол засыпан обломками и черепками от горшков, мисок, чаш; лишь по некоторым можно было угадать их прежний облик. На многих виделся знакомый солнечный знак, у иных горло было украшено выдавленными изнутри пуговками. Здесь же лежали глиняные фигурки – конь, корова, свинья. Под голыми стенами валялись истлевшие тряпки: как жертвенные рушники, пролежавшие на могиле не один год, заплесневелые и ссохшиеся.

– По добру ли дошла, дочка… – полуразборчиво прошептал из угла невнятный голос; Младина скорее угадала содержание приветствия, чем поняла.

Робко она взглянула туда. Старуха сидела возле очага прямо на земле, съежившись, сама похожая на ком земли, ее неотделимую часть. Младина вдруг поняла, почему говорят «родная земля» – это земля, перемешанная с прахом твоих предков, которые уже стали ее частью, оставаясь частью тебя. Она видела только тощие руки, обхватившие колени и так плотно обтянутые кожей, что напоминали голые кости. Понимая, что ничего хорошего не увидит, Младина старалась не приглядываться, благо в землянке было полутемно.

Старуха медленно подняла голову и втянула ноздрями воздух. Опущенные веки ввалились, будто под ними вовсе нет глаз, тонкий рот был плотно сомкнут. И эта ее попытка по запаху определить, где находится гостья, выглядела такой жуткой, что Младина с трудом сдержала желание шагнуть наружу и бежать отсюда. Лицо старухи казалось странно темным и неровным, как и руки.

– Садись… поешь… – проскрипела старуха.

Она переменила положение, расцепила свои костлявые кисти. Под серым подолом мелькнули ее ноги, и тут Младина увидела, что это настоящие медвежьи лапы – покрытые густой бурой шерстью, с черными подошвами и округло-продолговатыми медвежьими пальцами с длинными когтями.

Осторожно ступая по битым горшкам, Младина подошла и села напротив старухи-медведицы: стола в избе не было. Старуха протянула ей какой-то глиняный обломок; прежде чем взять, Младина невольно вгляделась в ее руку, но это была человеческая рука, только очень худая и темная, как будто поросшая темным волосом.

– Куда держишь путь? – прошептала медведица.

Хотя Младина уже дважды отвечала на этот вопрос, сейчас ответ не сразу пришел ей в голову. Всплывали какие-то нелепые слова: на север… навстречу солнцу… по реке…

– За тридевять земель… – тихо ответила она, ощутив вдруг, какой же долгий путь прошел ее род, какая длинная цепь поколений разделяет ее и эту мать-медведицу. – Ищу я жениха моего, ясна сокола…

Называть его имя было просто ни к чему. Она и не вспомнила бы его. Здесь, на этом дне поколений, имена не имели значения. Она шла на поиски своего сокола, того, кто станет отцом ее детей и поможет протянуть эту цепь дальше. На всем свете он один, так и зачем ему имя? Имена нужны тем, кого много.

Старуха заговорила что-то, но так тихо и неразборчиво, что Младина ничего не поняла. Потом медведица вдруг сунула руку прямо в очаг, разрыла угли и вынула нечто маленькое, ярко сияющее. И Младина увидела иглу – может, бронзовую, а скорее золотую. Старуха протягивала иглу ей, и уже не надо было спрашивать, откуда она взялась здесь, в этой темноте. Но теперь ее нужно было отнести на небо, туда, откуда это диво явилось и куда его требовалось вернуть.

Младина взяла иглу, и та обожгла ей пальцы. Она торопливо вколола ее в складки платка на шее и мельком заметила, что ее коса, гораздо тоньше и короче обычного, стала совсем белой. И рука, которая держала иглу, сделалась темной и морщинистой.

Охнув, Младина взялась за щеку, подумав, что сама превращается в медведицу и покрывается шерстью, но нет: под пальцами была дряблая, вялая, но безволосая человеческая кожа. А зубов теперь не хватало и спереди, и по сторонам.

Вдруг сильно подул холодный ветер: Младина встала, хотела поблагодарить хозяйку, но осеклась. Ни старухи-медведицы, ни очага: она стояла в огромной яме, широкой, но неглубокой, по колено, и дно ямы было засыпано снегом, под которым лишь угадывались какие-то обломки. Не померещилось ли ей это все? Она прикоснулась к платку, но игла оказалась на месте.

Младина огляделась. Снегопад прекратился, на небе сияла полная луна. Все вокруг было засыпано толстым слоем непотревоженного снега. Лунный свет искрился, переливался, и было так красиво, будто сама Небесная Пряха изготовила ткань из лунных лучей.

Перышко реяло поблизости, будто ждало. Она сделала шаг и стала с трудом выбираться из ямы. Пару раз она соскальзывала и даже упала; холодный пушистый снег набивался в рукава, чулки сползли. Было чувство, будто на ней не овчинный, а железный кожух: так тяжело он давил на плечи. В глаза бросилась лежащая на груди белая тощая коса, и Младина тяжело вздохнула: это давят непрожитые года. Кто она теперь? Старуха!

Наконец она вылезла из ямы, огляделась. По такому глубокому снегу она будет ковылять всю оставшуюся вечность. Да и куда идти: со всех сторон одинаково темно, будто все земные и неземные пути кончаются у этой ямы. Надо что-то с этим сделать. Младина подняла глаза, посмотрела на луну, будто ждала от нее совета. Прямо вылитое серебряное блюдце. Вот ведь ловкая старуха – и луну, и солнце в короб упрятала!

Солнце! Глупо пропадать во тьме, когда оно у тебя собой. Стянув короб с плеч, Младины нашарила в нем веретено, вытащила и подняла над головой.

– Солнышко, ведрышко… – пробормотала она, слыша, каким слабым и глухим стал ее голос. – Выгляни в окошко. Твои детки плачут…

Сияние луны усилилось, и Младина закрыла глаза – было больно смотреть. Даже через опущенные веки она ощутила, что вокруг посветлело. Воздух вроде бы потеплел, дышать стало полегче. Она еще подождала, а когда открыла глаза, снега уже почти не было. Светило солнце, лишь слегка укутанное в туман, а вокруг расстилался мокрый луг, покрытый блеклой травой, на которой лишь кое-где виднелись островки грязноватого снега.

Младина оглянулась: позади была мелкая, хотя и широка яма с небольшим развалом камней в середине. Даже и не скажешь, что здесь когда-то стояло жилье. А вот впереди, на дальнем краю луга, клубилась стена тумана. В тумане угадывалось движение. Младина повертела головой, но перышка нигде не увидела. Тогда она пошла вперед, выбирая дорогу полегче. Колено по-прежнему болело, дышать было тяжело, но все это казалось таким привычным, что почти ее не огорчало. Она уже знала, что от этого не умирают и так вполне тоже можно жить; просто теперь стоит не ждать от себя многого и расходовать силы бережнее.

Она пересекла луг, но стена тумана не приблизилась. «Ты что, гулять сюда явилась?» – мысленно попрекнула себя Младина и стала вглядываться. И тогда увидела: впереди стояли два камня в человеческий рост – один черный, другой белый. А у подножия каждого из камней бил источник, и струи одного текли к ней навстречу, а другого – в другую сторону, за стену тумана. Навстречу ей лился ручей синевато-дымчатого цвета, другой был плохо виден.

Теперь, когда она поймала взглядом свою цель, стена тумана и камни уже не убегали, а смирно ждали, пока она подойдет. По мере приближения она все яснее видела, что вовсе здесь не одна. Перед каждым из камней стояла женщина: одна в белых одеждах, другая в черных. За исключением этого, они были очень похожи, и Младина, переводя взгляд с одной на другую, не могла поручиться, что их действительно две. Женщины были заняты делом: каждая держала в руках чашу, наклонялась, зачерпывала воды из своего источника, протягивала… потом опять наклонялась.

И только когда Младина подошла шагов на десять, она разглядела, что на самом деле людей здесь гораздо больше. Их было просто бесчисленное множество! Из-за ее спины один за одним выходили люди всех возрастов: мужчины и женщины, дети и старики. Каждый приближался к белой женщине, отпивал из чаши, которую она протягивала, и уходил в туман между камней. А настречу им появлялись другие люди, тоже от дряхлых стариков до крошечных младенцев, но их Младина начинала видеть уже по эту сторону камней, после того как они приложатся к синей воде в чаше черной женщины.

Она постояла, глядя, как безостановочно идут навстречу друг другу эти два потока. Поскольку она в Нави, значит, из тумана приходят те, кто умирает и получает сюда доступ, выпив мертвой воды. А отсюда уходят те, кому суждено родиться, выпив живой воды; она видит их в том возрасте, какого им предречено достигнуть. Какое-то время Младина разглядывала приходящих, но никого, к счастью, не узнала; тогда она обратила взор на уходящих. Однако быстро поняла, что и на них смотреть почти нет смысла: даже если ей и приведется в жизни повстречать вот эту, например, рослую молодку, то узнать ее она сможет только лет через двадцать – ведь сейчас та выйдет в Явь новорожденной девочкой!

Вспомнив, зачем сюда пришла, она внимательно огляделась. Да, вон он! Сокол сидел на вершине черного камня, и Младина торопливо подошла, протянула руку, подставив ему локоть. Сокол сорвался с камня и сел ей на руку, крепко вцепившись острыми когтями в овчинный рукав кожуха.

– Ах ты мой хороший! – забормотала Младина. – Совсем ты измаялся, сейчас я тебе помогу.

И она принялась распутывать красный шерстяной шнур на лапах сокола. Он сидел спокойно, только дергал головой, озираясь круглыми золотистыми глазами. Шнур был запутан довольно хитро, а действовать одной рукой было неудобно, и у Младины затекла левая рука, на которой сидела птица. Но вот наконец она справилась и кинула на траву измятый шнур. А потом подбросила сокола:

– Лети! Лети домой!

Сокол взвился в воздух, пролетел туда, обратно, потом умчался в сторону леса и пропал. Младина проводила его глазами, потом подошла к камням ближе и снова стала наблюдать за входящими. Каждый из них отпивал глоток воды, потом омывал лицо синевато-дымчатой водой. И с каплями воды, падавшими назад в источник смерти, уходила в Навь душа, чтобы омыться и вернуться спустя какое-то время уже через второй источник. Младина проводила глазами убегавшие струи: где-то за гранью миров они сливаются, смешивают, претворяются одна в другую, как жизнь и смерть.

– Подойди сюда! – вдруг позвал ее чей-то голос.

Она подняла глаза: светлая женщина обращалась к ней. На хозяйку источника было трудно смотреть; чем больше Младина вглядывалась в обычные, непримечательные черты лица, в котором при желании могла разобрать сходство с любой из своих знакомых женщин, тем сильнее они расплывались, утрачивая сходство уже с кем бы то ни было, и сама Рожаница Доля начинала казаться облачком тумана.

– Смотри! – Она указала вниз, в светлый источник. – Здесь души живут, кому срок родиться. Приглядись, может, узнаешь кого?

Младина заглянула в воду. Кого она может узнать их тех, кто еще не родился? Как такое возможно?

Тем не менее она опустила глаза и стала всматриваться в игру прозрачных струй. И сразу перед ней замелькали чьи-то лица: мужчины, женщины, дети. В них во всех мерещилось нечто знакомое, и она все вглядывалась, пытаясь их узнать. Через какое-то время ей стало казаться, что она видит одних и тех же людей, только в разных возрастах. Вот этот мальчик – тот же самый человек, что мужчина с русой бородой, только тридцать лет спустя. Она все присматривалась, все лучше различая их, и в конце концов поняла, что перед ней мелькают четыре человека: двое мужчин и две женщины. И… может быть, были еще двое, но они показывались ей только маленькими детьми, и она вообще не была уверена, что это другие люди и что их действительно двое, а не трое или вовсе один.

– Кто это? – Наконец она подняла взор на белую женщину.

– Это твои дети! – усмехнулась Доля. – Если сумеешь их поймать.

– Поймать? – Младина в изумлении уставилась на нее.

Как их ловить? Ведром зачерпнуть, будто луну в луже?

И тут мимо нее вновь промчался сокол. Она безотчетно вскинула руку, но он не сел, а бросил что-то небольшое, округлое. На подмерзшую траву упала глиняная корчага, похожая на те, что лежали в избе третьей, самой древней старухи-медведицы, обвязанная по венчику тем самым шнуром. А сокол описал круг над головой Младины, взвился ввысь и исчез.

– Набери воды. – Светлая женщина кивнула на источник. – Ведогон его теперь свободен, но без сильной воды в тело не воротится.

– Спасибо.

Младина поклонилась и зачерпнула корчагой. При этом она постаралась вызвать в памяти мелькавшие лица – может, именно так ловят в источнике жизни будущих детей? Она не знала, удалось ли ей это. Но что эти дети не появятся на свет без Хортеслава, знала наверняка. Потому ей и мерещилось в их лицах нечто знакомое: они были похожи на него. Особенно мужчины.

– Теперь иди! – Светлая женщина показала ей на тропку между камнями. – Там он, сокол твой.

Еще раз поклонившись, Младина прошла между источниками, стараясь держаться точно посередине. На миг показалось, что камни сдвинулись, стиснули ее, так что прорываться вперед пришлось с усилием; невидимая тяжесть так сжала голову, что Младина хотела закричать от боли и страха, но смогла выдавить лишь невнятный писк. Гибельный ужас пронзил все существо, возник порыв повернуть назад, но неодолимая сила выдавливала ее вперед – в неведомое, где метались переливы света и тьмы, раздавались крики. Ее обступили тени умирающих и рождающихся, в ушах вспыхнули тысячи звуков – хрип, свист трудного дыхания, вопли рожаниц, стоны смертельно раненных, плач новорожденных младенцев… Но все заглушил плеск воды, а потом шум стих.

Втягивая воздух с чувством открытия, будто в первый раз, Младина огляделась. Она стояла на лугу, но теперь это был летний луг – зеленый, свежий, теплый, пестреющий множеством особенно крупных и ярких цветов. Бабочки порхали над ним так густо, что это напоминало особенно пышные и живые хлопья снега. Ярко светило солнце, но лучи его падали не сверху, а углом, как на рассвете или закате. Она взглянула вперед: вдали виднелась полукруглая гора, а на ее вершине сидело само солнце. Померещился над горой ствол исполинского дерева, уходящий в недоступную взгляду высь, но тут же исчез. Луч протянулся по лугу до самых ее ног, будто тропа. И она пошла по тропе, скинув полушубок и оставив на траве – было слишком жарко.

Шла она медленно, однако гора приближалась довольно быстро. Вскоре Младина уже могла разобрать, что на вершине стоит большой дом и это он испускает сияние, будто выстроен из чистого золота. Тропа поднималась к его двери. Казалось бы, чем ближе подходишь, тем сильнее должен жечь глаза ослепительный свет, но тот, против того, слабел, позволяя рассмотреть все в подробностях. Дом был чудо как хорош: крепкий, удивительно просторный, коньки на крыше были вырезаны с таким искусством, что выглядели лучше живых.

Подойдя к двери, Младина переложила корчажку на веревочке в левую руку и постучала. Голос изнутри пригласил ее войти, и она толкнула дверь.

В доме все было из блестящего дерева, цвета светлого меда на солнце. Покрывала на лавки, стол и укладки были из шелка разных оттенков красного, с разноцветными узорами, вся утварь блестела начищенным серебром, медью, бронзой. А у оконца сидела за прялкой девушка невыразимой красоты. Но Младина не удивилась – она хорошо знала это лицо, хотя и никогда не видела его наяву. Однако не приходилось ждать, что хозяйка узнает ее – уж слишком она переменилась за те тридцать-сорок лет, которые прибавил ей темный лес.

– Здравствуй, бабушка! – с некоторым удивлением воскликнула хозяйка при виде гостьи, однако встала, оставив белейшую, будто с летних облаков собранную кудель. – Видно, долго ты шла, притомилась. Садись, отдохни!

Младина поблагодарила, села на лавку, озираясь и невольно вспоминая тлен и запустение «домиков мертвых», через которые прошла, чтобы достигнуть этого солнечного великолепия. Лада тем временем принесла ей пирожков из белой пшеничной муки, молока в серебряной чаше, и Младина снова вспомнила тяжелые черные посудины, на которых узор был выдавлен веревочкой по сырой глине или просто прочерчен ногтем.

– Все у тебя хорошо, а кое-чего не хватает, – сказала она, взяв в руку чашу. – К этой бы чаше еще блюдо такое же, серебряное да узорчатое. Вот, посмотри, какое у меня есть!

И она достала из короба подарок первой старухи.

– Ах! – Лада в восторге уставилась на блюдо: даже здесь оно не потеряло своей прелести и сияло, будто полная луна. – Точно такое я у моего батюшки просила! Ничего бы я за такую красоту не пожалела!

– Хочешь, поменяемся? Слышала я, что есть у тебя жених, сокол ясный, красоты несказанной. Позволь мне повидаться с ним, а я тебе за это блюдо отдам.

– Зачем тебе моего жениха видеть? – Лада засмеялась. – Он молодец, а ты старуха, он тебе во внуки годится!

– А ты не видела, что еще у меня есть. – Младина вынула из короба золотое веретено. – Ты кудель облачную прядешь, а веретенце-то самое простое, такое у всякой девки есть. Посмотри – шерсть небесных барашков только таким прясть, что из солнечного луча выковано. Само вертится, да еще песенки поет.

– О! – выдохнула Лада и даже руками всплеснула от восторга. – Именно такое мне мой батюшка обещал, да все ему недосуг!

– Будет у тебя такое веретенце, если позволишь мне твоего жениха повидать.

Лада призадумалась, даже закусила палец, глядя в сторону, на лице ее отразилась борьба.

– Я бы… Может быть… Да нельзя с ним видеться никому. Спит он, и сон его тревожить еще не срок.

– Я его не потревожу. Зато есть у меня еще одно диво, и такого уж точно нигде на всем свете нет. – Младина вынула из платка золотую иглу, и та вспыхнула пламенной искрой. – Вот игла, сама шьет, сама вышивает, а ты ей только прикажи, все сделает.

– Точно такую мне батюшка обещал сковать! – Лада прямо застонала, и Младина подавила усмешку. – Уж как я просила, просила…

– А тут и просить не надо: позволь мне к твоему жениху пройти, и все три дива твои будут. – Младина провела рукой над выложенными в ряд на столе сокровищами, и они засияли еще ярче, будто призывали взять их.

– Ну, хорошо… – с колебанием все же произнесла наконец Лада. – Только ненадолго. Пойдем.

Она отворила дверь в глубине. Младина прошла и увидела такой же сияющий покой, но с лежанкой. На ней кто-то был. Медленными шагами она приблизилась; можно было подумать, что она боится потревожить спящего, но на самом деле она боялась разочарования. В ее памяти сохранились смутные воспоминания, как она уже много раз обманывалась, тянулась к счастью, но вместо ясная сокола находила серых зайцев.

Но теперь ошибки быть не могло. Именно это лицо грезилось ей долгие-долгие дни… месяцы… годы. Неужели она опоздала? Неужели слишком постарела, растратила силу на очищение мира от всего отжившего, а теперь бессилие клонит ее вниз, будто колос к земле, и она напрасно протягивает к Перуну слабеющие руки? Ему пришла пора проснуться, а ей? Уйти? Именно сейчас, когда он наконец откроет свои светлые очи и озарит небосклон первой вспышкой небесного пламени, ей пора удалиться во тьму? Не на нее падет его первый взор, еще сонный, но уже полный жизни и предвкушения всех ее радостей. И радости весны разделит с ним та, с гладкой кожей, будто лепесток, с золотой косой и небесными очами?

Она посмотрела на красный шнур на венчике корчажки. Небесный воин спит завороженным сном и не проснется вовсе, если она ему не поможет. Для этого она и шла сюда так долго… извилистой тропой простой человеческой жизни.

Младина опустила руку в корчажку, набрала в горсть сильной воды и обрызгала лицо Перуна.

– Ты проснись, пробудись, мой соколик, любезный друг! – позвала она. – Шла я к тебе через три леса темных, через три ямы глубоких, между двух камней, двух ручьев. Ветры буйные исхлестали лицо мое белое, снега холодные замели косу русую. Ты открой твои очи ясные, взгляни на меня, твою суженую. А как взглянешь на меня, так утихнут ветра буйные, растают снега холодные, и пойдем мы с тобой на вольный свет, всему миру на радость!

И едва первые капли упали на лицо с золотой бородой, как дрогнули опущенные веки, шевельнулись пламенно-золотые брови. Младина брызгала еще и еще, и где-то вдали раскатился гром, с каждым разом все ближе. В третий раз послышался такой треск, будто молния ударила прямо в крышу Ладиного дома, и тут Перун открыл глаза.

Младина вскрикнула от радости, не успев даже подумать, что ей, с ее нынешним старческим безобразием, стоило бы прятаться от сияющего взора молодого Перуна. Но едва она успела коснуться его взгляда своим, как из его очей хлынул такой сноп света, что померкло сияние этого дома, и она закрыла лицо руками, не в силах этого выносить.

– Лада моя… – услышала она, а потом горячие руки взяли ее ладони, отвели от лица.

Мягкие волосы задели ее лоб, губ коснулся поцелуй.

И словно жидкий солнечный свет хлынул по ее жилам; кожа вспыхнула, будто лед реки под напором пробудившихся струй. Казалось, ее омывают потоки пламени, смывая прочь все темное, старое, ветхое, отжившее. Как она изгоняла с лица земли все, чему вышел срок, освобождая место для нового, так поцелуй Перуна сжег все ветхое и отжившее в ней самой, сотворяя из старой Марены юную Ладу. Она ощущала, как все прежнее отваливается с ее тела, с ее существа, растворяется в этом огне и белым пеплом уносится в бездну, оставляя лишь чистоту и юность – кожу нежную, как свежий березовый лист, белую, как облака, кровь горячую, как солнце. Потому что ничего старого и ветхого нет там, где пробужден Перун.

Свет схлынул. На смену ему пришла темнота. Поначалу казалось, что просто в глазах потемнело. Все было тихо, и через несколько мгновений Младина осмелилась приоткрыть глаза и даже опустить руки от лица.

Она была в какой-то почти темной избе, освещенной единственной лучиной. Рядом стояли какие-то безмолвные темные фигуры, одна из них сидела на полу. Рядом с Младиной кто-то лежал; вот он шевельнулся, и сидевшая на полу фигура испустила изумленный крик.

Младина глубоко вздохнула, ощущая, как расправилась грудь, скинув груз тяжких лет. Приоткрыв глаза, она взглянула на свои руки – они вновь были гладкими, молодыми. Коснулась щеки – щека тоже была гладкая, нежная, без прежних морщин и дряблости кожи. Схватилась за косу – та легла в ладонь прежней увесистой змеей, гладкой и упругой.

Одновременно она взглянула на лежанку. Кто-то сел, тоже закрыв лицо руками; на руки упали волосы, и в этом ей почудилось что-то знакомое.

– Это сколько же я спал…

Она вцепилась в его руки и отвела их от лица. Ее взгляд встретился со взглядом Хортеслава.

– Ох, это ты! – Хмурясь от головной боли, он взял ее руки в свои. – Ты здесь! А как же гора? Мне сказали, сейчас никак нельзя… Лада моя!

Он поспешно обнял ее и крепко прижал к груди, будто боялся, что сейчас она исчезнет. Младина молчала, будто сказала все слова, сделала все дела и достигла последней черты своих желаний. Счастье ее было так велико, что не давало вымолвить ни слова. Она увидела его наяву, и он ее узнал.

– А где это я? – Хортеслав огляделся.

– Это Огневедова изба, – пробормотала Младина. – Тебя сюда принесли, ты и лежал… пока я не приехала. И еще сколько лежал бы…

– Эх! – Хортеслав накрыл ее затылок ладонью. – Ведь получается, проиграл я тебя, Лада ты моя. Князь Бранемер теперь тобой владеет, так, что ли? Лучше бы мне умереть было, чем… А я и во сне тебя видел. Будто лежу я в каком-то доме, а все кругом блестит, будто из золота, я вроде и не сплю, но и шевельнуться не могу…

– Не владеет мной князь Бранемер. – Младина подняла голову. – И не за меня ты биться выходил.

– Как – не за тебя?

– Хорт… Послушай! – Она положила руки ему на грудь. Нужно было немедленно заставить его слушать и выложить все, чтобы он сам решал, как быть дальше. – Ты не знаешь… Я – не Унелада.

– Что? – Хорт нахмурился, думая, что ослышался.

– Я не Унелада. Я – Младина, сестра ее.

– М… Младина?

Хорт выпустил ее. На лице его было изумление.

– Какая Младина? Вещая вила? Ты что же… добралась до меня?

Уж ему-то еще в детстве рассказали, какая опасность ему грозит, чтобы к отрочеству он был готов постоять за себя. И дед Столпомер, по вине вещей вилы потерявший единственного сына, уж конечно не дал внуку позабыть об этом.

– Я тебя выкупила! – Младина горько рассмеялась. – За серебряное донце, золотое веретенце и золотую иголочку.

– Ну, хоть цену себе теперь знаю! – Хортеслав слегка рассмеялся, но видно было, что он почти ничего не понимает. – А у кого выкупила?

– У твоей невесты, Унелады.

– А ты – не она?

– Я – дочь князя Лютомера. Двоюродная сестра Унелады. Поэтому мы с ней похожи. Но твоя невеста – не я.

– Как это – не моя невеста? – Хортеслав никак не мог взять в толк.

– Ты обручен с Унеладой. Вот ее мать! И мой отец, угренский князь Лютомер. – Младина кивнула на Лютаву, которая уже встала на ноги, и ее брата. – Ты с Унеладой обручился еще десять лет назад. И ее увез Бранемер, и она сидит в Ладиной горе. А я… я обручена с Пребраном, Бранемеровым сыном.

Хорт вопросительно оглянулся на Лютаву, потом на Лютомера – те молча наблюдали это странное свидание, понимая, что многого еще, как выходит, не знают.

– Скажи ему, кто я, – попросила Младина.

– Это моя племянница, а не дочь, – подтвердила Лютава, уже зная, как трудно поверить, что это две разные девушки, не видя их обеих одновременно. – Дочь моего брата Лютомера и жены его, княгини Семиславы. Росла она у чужих людей, только теперь мы ее домой вернули и замуж выдавать привезли. А обручена она с Пребраном. Бранемер ее и хотел получить, да никто не знал в то время, где она, вот он и забрал Уладу.

Хортеслав снова взялся за голову обеими руками, пытаясь осознать все это.

– Голова трещит, будто горшок битый… То есть что же – я не за ту девку в драку полез?

– Почему не за ту? – делано удивился Лютомер. – Твоя невеста Унелада Красовитовна Бранемером увезена и в горе сидела, Ладиного дня дожидалась. Бранемер сам ее в жены взять хотел. Так что ты правильно на бой вышел. И даже… что не победил, в общем, не твоя вина. – Он бросил взгляд на Бранемера, который стоял за спиной у Хорта, и тот отвернулся, скрывая стыд. – Тебя чарами одолели, наузом опутали. И сделала это твоя невеста, Унелада.

– Нет! – Хортеслав помотал головой и тут же схватился за лоб, но упрямо продолжал: – Моя невеста – вот эта. Почему же тогда меня с ней все время… судьба сводила?

– Потому что Марена любит Перуна, – тихо сказала Младина. – Но когда он просыпается по весне, она старится и уходит во тьму. И нет у нее другого средства к нему приблизиться, кроме как вложить часть себя в другое существо… в человека… в меня. Она жила во мне, вот я и полюбила того, в ком был молодой Перун. Тебя. Лада пошла против своего пути – послала тебя в Навь. Но я тебя вывела оттуда, и теперь они встретились. Потому и мы с тобой повстречались наконец.

– Ну, вот что! – Из темноты в свет лучины шагнул Бранемер, как темная гора, и Хортеслав невольно выпрямился и привстал. – Коли я виноват… – отважно продолжал дешнянский князь, – на чужой каравай рот разинул… Ну, завтра будет Ладин день, ты и иди ее будить, – обратился он к Хортеславу. – Твоя невеста, тебе и будить. А мне чужого не надо, у меня и сын вернулся, и невеста его… Не держи зла.

Получив желаемое, он опомнился и теперь стремился все исправить, побыстрее и попроще. Женить сына, отдать чужую невесту кому следует и забыть обо всей этой путанице.

– Да не может этого быть, – вдруг сказал Хортеслав и снова перевел взгляд на Младину. – Я же тебя сразу узнал, – доходчиво, как ребенку, пояснил он. – Тогда, на Купалу. Не знаю, какие русалки тебя привели, но я тебя как увидел, так и признал: вот невеста моя! Мне другой не надо. Или ты хочешь за Пребрана идти?

– Нет. Не хочу. Я с той Купалы о тебе только и думала. Только и ждала, когда же ты наяву за мной приедешь.

– А я, дурак, и поехал за тобой, только не в ту сторону! – Хортеслав усмехнулся. – Хорошо, успел поправиться. А то был бы дурак еще хуже: мне бы не ту девку привели на свадьбе, и что бы я тогда делал? Не надо мне вашей Лады. – Он оглянулся на Бранемера. – Увезли, в бою отбили, так владейте на здоровье.

– Ты ж ее не видел! – насмешливо воскликнул Лютомер, пока Лютава пыталась сообразить, как отнестись к перемене зятя. – Может, та покрасивее будет?

– Не бывает покрасивее! – отрезал Хорт. – А я вам не дурак: она еще до свадьбы на меня наузы плела, а я женись? После свадьбы вовсе изведет.

Лютава закрыла лицо руками от стыда: ее дочь действительно сделала это! Жених имел полное право отказать ей в доверии.

Младина смотрела Хорту в лицо, заново узнавая каждую черту, и ей казалось, что она спит. Хотелось сказать и спросить сразу так много, что она вовсе не находила слов.

– Я так удивилась, когда увидела Велебора, – сказала она наконец. – Вроде ты, а вроде и нет.

– Веляшку? А где ты его видела?

– Он приезжал в полюдье к нам на Сежу. Я жила на Сеже, – пояснила Младина, почти с ужасом понимая, что он ведь ровно ничего о ней не знает. – Меня отдали туда на взрощение еще младенцем, чтобы спасти от проклятья. Только Лютава знала, где я. И им нужно было найти меня и передать Бранемеру, чтобы он вернул Уладу. Но Лютава не могла забрать меня сама, ей бы Заломичи не отдали. Заломичи – это род, где я жила, они думали, что я их дочь. И я сама так думала. А потом приехал Велебор и привез наш родовой пояс, ему дал его Радом, мой двоюродный брат. И попросил: найди на Сеже девку, у которой такой же пояс, и высватай ее для меня! Потому что иначе меня нельзя было из рода взять. А я не противилась, потому что он был так похож на тебя, и я даже думала сперва, что это ты, только наяву не совсем такой, как раньше… Во сне. А он потом мне сказал, что не для себя высватал, а для брата… Он про Радома говорил…

– А на самом деле – для брата! – решительно поправил Хорт. – Мой родной брат Велебор высватал эту невесту для своего брата. То есть – для меня! И все, решено дело.

Лютава даже засмеялась. Выходило, что пряжа удельниц, казалось бы, безнадежно перепутанная, в конце концов сложилась во вполне внятный узор.

Младина наклонилась, подняла с пола свою драгоценную укладку. Ей даже не хотелось поднимать крышку: те три вещи, что лежат внутри, не будут здесь сиять так же ярко, как там, где она их в последний раз видела.

– Вот, возьми! – Она подошла к Бранемеру и вручила ему укладку. – Мне не судьба этими сокровищами владеть. И не буду я вашей Ладой. Отнесите ей. Той, что сидит под горой. Она сама выбрала тебя.

Бранемер взял укладку, ничего не понимая, поднял крышку, глянул внутрь и переменился в лице. Теперь он вспомнил эти вещи, родовые сокровища, которые почти десять лет назад отдал невесте сына и ждал получить обратно в числе ее приданого.

– Это что же… – Он посмотрел на Лютаву и Лютомера. – Правда, что ли, мне теперь вам в зятья идти?

Лютава выразительно тяжело вздохнула, бросила взгляд на брата, будто говоря: до седых волос дожил, а ума не нажил.

– Эх ты, голова! – Она всплеснула руками. – Ну куда тебе жениться, старому… когда у тебя сын холостой! И раз уж так у нас все перепуталось… мнится мне, в этот раз Лада не заснет от поцелуй Велесова, а очи ясные откроет и ему улыбнется.

Младина неотрывно смотрела в глаза Хортеслава и ясно видела где-то глубоко внутри тот золотистый блеск, что во всех ее видениях одевал Перуна, видела пламя, играющее в волосах, глубину грозового неба в его серых глазах. Он улыбнулся и ободряюще сжал ее руку, словно говоря: теперь – навсегда! И она улыбнулась, вспоминая лунную женщину. «Мне не дано поймать его веселый взор, в котором блестит огонь жизни и мощь его страсти, не дано прикоснуться к нему, обнять его, ощутить его любовь…» Она, Младина, смогла сделать все это, и сейчас вновь ощутила, как пронизывает каждую частичку ее существа торжествующая любовь Темной Невесты. Благодаря ей, Младине, та сумела пройти к молодому жениху такой же молодой невестой; обнять огонь, не сгорая, обнять живого, не вытянув жизнь своими объятиями. А взамен Марена наделила ее счастьем, которое Младина едва ли нашла бы, не укажи Черная Лебедь ей путь. И больше не позволит ничему разлучить их. Ведь Марена для того вдохнула часть своей души в земную девушку, чтобы не просто встретить молодого Перуна, а чтобы остаться с ним.

И неважно, что человеческий век – для богов что единый миг. Божество прокладывает свой путь через душу каждого, и каждый, кто сумеет услышать в душе эти легкие шаги, тем самым встанет на божественную тропу.

Глава 8

– Вставай, сынок!

Чья-то рука легко, как сухой лист, коснулась лба. Пребран вскочил и сел на лежанке. И перина была слишком мягкая, и настилальники из хорошего тонкого льна – года три так не спал! А хуже всего то, что в чужом непривычном месте ему не удавалось расслабиться. Он говорил себе, что это его родной дом, под этой кровлей он впервые свет увидел и вырос, бояться нечего! Он и не боялся, но и дома себя не чувствовал.

Еще в отрочестве он томился, когда приходилось проводить лето с людьми. Ему здесь было тесно. В лесу он ощущал себя огромным, как сам лес, а в Витимерове стены дома давили, как слишком узкое платье. Здесь он чувствовал себя маленьким – только чтобы между четырех стен поместиться. Здесь он был не настоящим, будто лишь притворялся Пребраном, сыном Бранемера и Милозоры; не жил, а лишь выжидал, когда пойдет первый снег и он сможет уйти со своей молодой дружиной в лес, где вновь станет огромным, как само всемирье.

Но этому должен был прийти конец. Его привезли сюда, чтобы здесь и оставить. Ему двадцать лет, он должен жениться и осесть дома, в человеческом мире. Иначе его ждет медвежья шкура. Только сам Пребран знал, что истинное действие заклятья будет не таким, каким думали его родные. До двадцати одного года он в полнолуние превращался в медведя, а весь остальной срок жил человеком. После двадцати одного года, останься он в лесу, стало бы наоборот: трое суток полнолуния он будет человеком, а остальное время – медведем. Только женитьба, прикрепляющая к миру людей, лишила бы его возможности надевать медвежью шкуру, а этого он не хотел.

Но невеста, которую выбрал для него когда-то Бранемер, пообещала отпустить его. Она сказала: «Когда твой отец даст свободу Унеладе, я дам свободу тебе». Теперь, когда он приехал, Бранемер должен отпустить плененную Ладу, а стало быть, и Пребран будет свободен от обручения. По крайней мере, род невесты от него отступится. Остается его собственная родня. Отца он повидал лишь мельком, но мысль о таком разговоре сильно смущала. Бранемер с детства запомнился ему как человек-скала, не отступающий от своей воли. И здесь ничего не изменилось, несмотря на то, что сам Пребран теперь не уступал отцу ростом. Если отец твердо намерен его женить, избежать свадьбы можно будет только ценой полного разрыва с родом. Да и зачем ему человеческий род – тому, кто намерен оставшийся век прожить медведем?

Но эта мысль внушала ужас. Еще в детстве Пребран слышал сказания о том, как в медведя превращался проклятый матерью сын, а потом охотники, сняв шкуру с убитого зверя, находили под ней человеческое тело. Тому, кого проклял род, удачи не будет ни в человечьем облике, ни в зверином. Если бы удалось как-то выпроситься… А зная, как мало красноречив, Пребран приходил в отчаяние; душа его билась, не находя выхода, будто птица в силке.

Вечер Пребран провел с матерью: отец почти сразу ушел с Лютомером и Лютавой в святилище, и туда же, по словам Милозоры, очень скоро отправилась и Младина. Благодаря всему этому мать и сын, не видевшиеся три года, смогли провести вечер вдвоем.

Вид Милозоры поначалу поразил Пребрана: неужели она так постарела за три года? Его изумило, что она стала ниже его ростом на целую голову, будто усохла телом от тоски по единственному сыну. Неловко обнимая ее перед санями, Пребран испытывал грызущее чувство стыда, будто сам был виноват в том, что рука времени так сурово по ней прошлась. Все эти годы он старался не думать о ней – о той женщине, которую обязан был любить, почитать и оберегать от страданий. Она запомнилась ему молодой красавицей, и теперь, видя перед собой настоящую старуху, он дивился, что за злое колдовство ее так изменило. Только позже он сообразил, что первые семнадцать лет своей жизни просто не замечал, как она старела, как прибавлялись морщины на лице и седина в волосах. Она осталась в его памяти такой, какой он узнал ее ребенком. И только сейчас, после долгой разлуки, сумел увидеть такой, какая она есть. А увидев, он будто полюбил ее вновь, со свежей силой, прочной благодарной любовью не ребенка, а почти зрелого мужа, уже понимающего, чем обязан матери. Послала бы она его сейчас за моложавыми яблочками – пошел бы, до самых верхних небес добрался бы! Стало стыдно и прежнего пренебрежения, и своего тайного желания уйти снова в лес. Раньше Пребран тревожился лишь о том, как станет говорить с отцом – ведь Бранемер желал видеть сына женатым мужчиной и своим преемником. А теперь испугался горя, в которое такой разговор повергнет мать.

А она только об этом и могла говорить. В княжей избе был готов целый стол, уставленный блюдами на десятерых, но так вышло, что сели за него только Радом и Пребран с матерью. От волнения и смущения Пребрану кусок не лез в горло, но он старался есть, боясь ее обидеть. А Милозора то и дело тянулась к его руке, одновременно желая прикоснуться к своему сокровищу и опасаясь этого чужого, неразговорчивого мужчины, в котором только она и могла разглядеть черты прежнего мальчика.

– Соколик ты мой, яблочко мое наливное! – приговаривала она, сидя напротив него за столом. – Как же ты порадовал меня! Хоть ложись и помирай! – Она заплакала, стала утирать слезы, смеясь. – Чего еще мне надобно? Я уж думала, кончена жизнь моя, буду теперь, как иные старухи, чужих детей качать до самой крады…

Пребран вопросительно глянул на нее: каких чужих детей? Откуда тут чужие дети?

– Отец ведь заново жениться задумал, – пояснила Милозора, зная, что он ничего не ведает о положении дел дома. – Потому и Ладу эту привез с Угры. А что, она девка распрекрасная, будто Заря-Зареница, и родом хороша: мать ее – из угрянских князей, бабка – из вятичских. Вот он и говорил: коли сын не воротится, придется новую жену брать и новых сыновей от нее ждать. Прости, говорит, матушка, да сама понимаешь. А я что, я понимаю. – Княгиня снова всхлипнула и тут же устремила на Пребрана обожающий взор. – Коли так… не могу же я противиться, коли земля дешнянская без князей остаться может! Я уж как-нибудь… Я бы их как внуков своих бы нянчила…

И Милозора снова заплакала: как ни крепилась она, намереваясь преданно нянчить детей своего мужа от другой, молодой жены, это означало бы полное крушение ее бабьей жизни, и с этим она так легко смириться не могла. Да и кто бы смог?

– Ну да что я? – сама себя попрекнула княгиня. – Смотрю на тебя, звездочка моя, а сама все про старое горе думаю! Теперь-то все по-иному пойдет! Справим свадьбу, буду я твоих деточек качать!

Из глаз ее потекли обильные слезы радости, а у Пребрана защемило в груди, и он ниже опустил голову, чтобы мать не видела его лица. Если он сейчас скажет, что не желает жениться, а желает вернуться в лес – он не медведь лютый будет, а гораздо хуже. Бывало, он раньше жалел, что у отца не нашлось других сыновей, но получить их ценой бесчестья матери? Если он на это согласится, значит, человеком он вовсе никогда не бывал, ни денечка. Даже когда расхаживал на двух ногах.

Он так ничего и не сказал ей. Шевелились мысли: если сама невеста от него откажется, то он будет не виноват… Да, ну а как же мать? Какая, к марам, разница, кто виноват, если его мать на старости лет будет вынуждена уступить свое место другой, молодой женщине, а сама сойдет чуть ли не в челядь? И он, ее сын – не мужчина, а слизняк, если допустит такое. Он должен не просто согласиться на свадьбу, он должен биться за невесту хоть с чудом-юдом двенадцатиголовым! Хорошо, что пока от него не требовалось ответа: княгиня видел, как смущен ее сын, совсем отвыкший от дома и домочадцев, и говорила все время сама.

Когда они уже собрались спать, пришел отец.

– Бросила тебя невеста! – чуть ли не с порога объявил он.

Пребран вздрогнул, а княгиня выронила ковш. Бранемер выглядел возбужденным, но непонятно было, обрадован он или огорчен.

– Нейдет за тебя Лютомерова дочь! – продолжал Бранемер. – За Хортеслава идет. Она его с того света вытащила, он очнулся. Теперь, говорит, это мой жених.

– А мы как же? – потрясенно воскликнула Милозора.

– Мы? – Бранемер усмехнулся. – Зато нам другую девку оставляют. Унеладу Красовитовну, Ладушку нашу! Повезло тебе, сыне! – Он размашисто хлопнул Пребрана по плечу. – Та еще лучше этой! У этой вид смурной, глаз темный, а та – чисто заря ясная!

Милозора переменилась в лице, не зная, как отнестись к этой новости. Она не стала бы спорить, что Унелада красивее сестры, и в другой раз она бы только порадовалась такой невестке. Но ее смущала мысль, что женой сына станет и войдет в дом та самая девка, на которой думал жениться сам Бранемер.

И вот настало утро. Мать разбудила Пребрана и отправила в баню. Сама она поднялась еще раньше – да спала ли она этой ночью вообще? – и уже все приготовила.

Пребрана собирали и снаряжали, как жениха: расчесали волосы, надели новую красивую рубаху, новый кожух с красным поясом, шапку с красным шелковым верхом. Никогда в жизни он не одевался так хорошо, но чувствовал себя отвратительно. Все здесь смущало, стесняло, злило и раздражало его. Не хватало старой одежды, потертой и пахнущей лесом, не хватало медвежьей шкуры, к которой он так привык и уже смирился с мыслью, что будет носить ее всю жизнь. В лесу были свои порядки и правила, а в городе – свои, и здешних он совсем не знал. Мать подсказывала ему каждый шаг, и это тоже злило его – он был давно взрослый и привык жить своим умом. В лесу. Здесь, в родительском доме, своего ума не хватало. Вся предстоящая жизнь казалась сплошной неволей; хотелось рвануться, вырваться из рук и убежать в лес, где все просто и знакомо.

Но вот ему вручили старинный топор с выжженными на рукояти знаками небесного огня и повели к Ладиной горе. Вокруг кипел народ: главным образом женщины и девки плясали, скакали, вертелись под беспорядочную гудьбу – все это было призвано разбудить весну и отогнать зиму подальше, чтобы уж не вернулась. Женщины, да еще такие буйные, пугали Пребрана, хотелось держаться от них подальше, но они, как безумные, все прыгали у него перед глазами, так он жмурился на ходу. Неужели среди всего этого придется жить? Звериная тоска по священному покою леса разрывала его грудь под праздничной рубашкой, и все его самообладание было нужно ему, чтобы не броситься с рычанием на этих попрыгушек и не разбить пару голов обрядовым топором Перуна. А что? Если сделать это, от него отстанут навсегда.

Вот шествие миновало мост через уже вскрывшийся ручей и приблизилось к подножию Ладиной горы. Перед воротами Медвежьего двора уже расхаживал Велес – огромного роста, закутанный в медвежью шкуру, с высокой личиной и тяжелым посохом. Только человеческая рука, державшая посох, давала понять, что это все-таки не зверь. Но Пребран не знал, кто это, и вместо лица видел только медвежью личину с необычайно огромными зубами.

При виде Велеса он невольно вздрогнул и крепче сжал рукоять топора. Вокруг своего повелителя носилась, прыгала, вертелась и выла целая толпа в волчьих шкурах – это были лесные и зимние куды. Против Пребрана стоял тот самый мир, из которого он вышел. Он даже остановился, будто разучился ходить. А на самом деле не знал, куда идти: вперед или назад. Он шел прочь от Велесова мира, а тот оказался у него перед лицом. Но это не странно: там все наоборот. Позади женщины и девки в белых и красных одеждах притоптывали, прихлопывали и пели «лели-лели», а впереди беспорядочно скакали и выли серые косматые духи: это было как две реки, текущие навстречу друг другу, и одна должна была одолеть другую. Та река, что знаменовала весенний домашний мир, подталкивала Пребрана в спину побуждала вступить в борьбу с той, лесной и зимней, к которой он сам еще мысленно принадлежал. Он не хотел расставаться с духом Велеса – вот этой рослой мохнатой фигурой с клыкастой пастью вместо лица. Река толкала его на борьбу с самим собой. Но как он мог отступить, когда оружие уже было в его руке?

– Ты кто таков? – низким голосом прорычал Велес и встал, преграждая ему путь к воротам и воинственно держа посох наперевес. – Зачем сюда пришел?

Пребран смешался, забыл, что положено отвечать.

– Скажи: за невестой пришел, за Ладой! – подсказали сзади.

– За Ладой? – повторил Велес. – Ишь, какой шустрый! Нет тебе к ней дороги! Одолей меня сперва, тогда и иди!

– Давай, сынок! – раздался откуда-то из-за спины низкий голос отца. – Давай, наваляй этому чуду-юду, чтоб себя не вспомнил!

Что-то такое Пребран помнил с детства: лет в шесть-семь ему впервые дали в руки деревянный легкий меч и стали обучать владеть им. И уже тогда отец подбадривал его, радуясь первым шагам будущего воина, своего преемника и защитника дешнянской земли.

Он не хотел этой борьбы. Он хотел, чтобы все оставалось по-прежнему, как в предыдущие годы. Но время нельзя остановить. То, что было возможно в шестнадцать и семнадцать, стало невозможно, когда ему пошел двадцать первый год. Само время подталкивало его в спину и сжимало его пальцы на рукояти топора. Оставив все как есть, он обездолит свою мать. И еще есть эта дева – та, которая сидит в подземелье уже почти полгода. Чтобы она наконец увидела белый свет, он должен одолеть это чучело.

Не успев подумать, Пребран шагнул вперед: тело само отозвалось на память детства. А может, и не его детства, а гораздо более глубокую – память всех тех дешнянских Перунов, что в этот день приходили сюда в течение не одной тысячи лет. Ему бросили вызов, и у него не осталось иного выбора, кроме как принять его.

***

Снова на Ладину гору пришел великий праздник – Медвежий день. В который раз – и сама Лада не знала, да и не хотела знать. Для нее от самого зарождения мира повторялся все тот же самый круг: от пробуждения к расцвету, от увядания к закату, а от глубокого зимнего сна к новому возрождению. В городе Витимерове уже с рассвета стоял шум, из окошек валил дым, хозяйки пекли блины. И только сама Лада ничего этого не слышала.

Она лежала где-то глубоко-глубоко в темноте, на самом дне всемирья. В этом сне она была человеком только выше пояса, а ниже – медведицей с черными подошвами и мохнатыми лапами. Человеческая ее половина была стара, слепа и беззуба. Без сил, без глаз, без голоса и почти без дыхания покоилась она где-то в толщах земли, будто самый глубокий корень древнего дерева, лишь каким-то краешком сознания ожидая, что этому сну придет конец.

Где-то очень далеко ее жених, одетый небесным пламенем, искал дорогу к ней. Он делал шаг за шагом, пламенным топором прорубая себе путь через темные облака, одолевая синцов и игрецов, которые сыпались на него со всех сторон и разбегались, напуганные грохотом его шагов по небесному своду. Сражался с вихрями и метелями, что норовили завертеть, закрутить, ослепить, сбить с дороги. Он шел и шел, отталкивая стену тьмы и оставляя за собой свет. Но еще так далеко… А когда он сюда доберется – узнает ли он невесту в зимнем облике медведицы? Не отвратит ли его мнимая старость невесты, звериная шерсть?

Сквозь толщи земли и просторы воздуха она различала его громовую поступь – сперва отдаленно, потом все ближе и ближе. Мощные удары огненного топора разгоняли темные тучи, рубили земные пласты. С каждым вдохом спящая ощущала, как становится легче давящая на нее тяжесть.

И вот звуки грозы приблизились настолько, что уже пугали. Удары грома с оглушительным треском раскалывали облака, под ее опущенные веки пробивались пламенные вспышки, и казалось, что обломки разбитого свода вот-вот повалятся прямо на нее.

И наконец раздался треск над самой головой, лица коснулось дуновение прохладного свежего воздуха. Все изменилось: она была будто птенец в яйце, которому пришел срок выходить в белый свет. Треснула черная скорлупа земли, в ее убежище проник свет. Огненный свет, который источали борода, волосы, взор Небесного Воина.

На ее остывшую кожу повеяло теплом. Она затрепетала, еще во власти чар, боясь, как бы не сожгло ее прикосновение пламенного жениха. Горячий поцелуй коснулся губ; она глубоко вдохнула, напрягла все свои силы и подняла веки, чтобы встретить его взор…

***

Запыхавшийся Пребран рывком распахнул дверь, шагнул вперед и замер, ослепленный темнотой. Дверь позади него закрылась, почти отрезав шум толпы, стало тихо. Вслепую он сделал пару шагов, и его вытянутая рука наткнулась на еще одну дверь. Пребран потянул ее на себя и увидел внизу слабый свет. Перед ним была лестница вниз, глубиной почти в человеческий рост, а там, в избе, горела лучина. Осторожно нашаривая каждую ступень, он сошел в подземное убежище и осмотрелся.

При слабом свете все вокруг перемигивалось золотыми искрами: бронзовая, медная, серебряная посуда, шелковые покрывала. Только в таком доме и жить богине весны. Но где же она сама? На первый взгляд изба казалась пустой. Пребран оглядывался снова и снова, но не видел никого живого. Возникло разочарование: уж не обман и это все? Где обещанная богиня? Ради нее он оставил позади самого себя-старого, рухнувшего на мокрую землю кучей свалявшихся шкур. Этой победой он проложил самому себе путь к чистому синему небу, не заслоненному вершинами чащи, и чувствовал себя переродившимся. Но где она – та, ради которой он отказался от прежнего себя?

Пребран медленно обошел избу, внимательно оглядываясь. Не все так просто на Том Свете: может, ему еще нужно найти вход в скрытый покой? Но за печью он наткнулся на лежанку, покрытую большой медвежьей шкурой. Рядом стоял светец; Пребран принес единственную лучину от стола и поджег вставленные лучинки: на лежанку пролился слабый желтоватый свет. Теперь стало видно, что покрывало лежит неровно. Было похоже, что под ним кто-то есть. Но страшно было приблизиться, прикоснуться. Пребран отчетливо понимал, что прикасается к величайшей тайне мироздания: перед ним была сама непотревоженная земля, еще не озаренная солнцем, не согретая теплом, не тронутая плугом. Земля, еще не пробужденная для того, чтобы дать жизнь травам, деревьям, зверям и людям.

Но он пришел сюда, чтобы ее разбудить. За право владеть ею он бился с подземным владыкой.

Пребран шагнул к лежанке, понял руку, в нерешительности опустил, потом прошел еще дальше, к изголовью. Руки его дрожали. С замиранием сердца он отогнул край темно-бурой медвежины, готовясь увидеть нечто самое прекрасное или самое ужасное, чего нельзя и вообразить. Было страшно, но остановиться нельзя: как и там, перед косматым Велесом, иная сила подталкивала Пребрана в спину и не давала свернуть с пути.

Сердце рухнуло куда-то вниз и забилось со страшной силой. Он увидел белое лицо, но даже не сразу осознал увиденное. В его чертах мерещилось нечто знакомое, но Пребран знал, что прежде не видел этой девушки. Ее никто на свете еще не видел, ибо она каждую весну рождается заново. Она красивее всех, и она единственный источник красоты, чьим отражением служат все остальные девицы, сколько их есть. Все они берут начало отсюда, из этой темноты, из-под этой косматой медвежины. И сейчас, когда медвежина снята, в тысячи юных тел войдет сила дарить жизнь, расцветет к лету, а осенью приготовится приносить плоды.

Ее лицо казалось особенно белым среди окружающего мрака, под слабым светом лучин. Она не шевелилась, и Пребран даже не был уверен, что дышала. Он никогда не видел таких красивых девушек, да на земле и не могло быть таких. Только здесь, за гранью мира живых, в небесах, под землей – где она, богиня весны, ждала Перуна, как жемчужинка в ларце, как вода подо льдом, как зерно в черной глухой земле.

Она выглядела мертвой и в то же время было ясно, что смерть эта – не навсегда. Этот сон можно нарушить. И она ждет, чтобы он это сделал. Но как?

Пребран поднял руку, желая осторожно коснуться ее белого лба в обрамлении золотых волос, но не решился. Рука дрожала. Он приложил ее к своей груди и задел что-то небольше, твердое, округлое… Да… Кольцо… Кольцо Огнесвет, которое дала ему мать, велев повесить на шею. Этим кольцом снимают чары со спящей Лады.

Пребран стянул через голову шнур, на котором висело кольцо. Нечего было и думать – развязать узелок непослушными пальцами, поэтому он просто перерезал шнур поясным ножом и бросил на пол. Уже смелее откинул шкуру, открыв лежащую до пояса. Ее тонкие белые руки были сложены на груди, белые одежды сияли во тьме. Неподвижные пальцы ждали прикосновения этого кольца, чтобы в жилы хлынула солнечная кровь, оживила, наполнила теплом.

Но Пребран не мог оторвать глаз от ее лица, забыв о зажатом кулаке кольце. И чем больше смотрел, тем сильнее она завладевала его вниманием. Весь мир ушел куда-то далеко и растворился во тьме, осталась она одна, будто спящее солнце. И чем дольше он смотрел, словно впитывая взглядом каждую черту ее лица, тем сильнее чувствовал тепло в груди. Это самое солнце зародилось и стало крепнуть у него внутри; с каждый вдохом он ощущал, как по жилам разливается огонь. Его потянуло к ней, все сильнее хотелось коснуться ее лица, ощутить ее кожу – должно быть, она нежна и прохладна, как тонкая полоска березовой коры.

Встав на колени возле ее изголовья, Пребран наклонялся все ниже. В душе вдруг родилась сумасшедшая радость: ведь именно его ждала здесь эта красота! Именно ему назначено пробудить ее к жизни и вывести на вольный свет! Пробудить любовь, которая дремлет во тьме, вывести солнце на небосклон, чтобы эта же красота озарила и согрела своими лучами весь мир.

Но для этого он должен передать ей тот огонь, который она же зажгла в его груди. Чувствуя, что сейчас способен согреть своим дыханием всю землю, Пребран наклонился и поцеловал ее сомкнутые губы.

И, еще не оторвавшись от них, ощутил, как она глубоко-глубоко вдохнула, втягивая тепло, которое он ей принес. Ее губы приоткрылись, дав ему ощутить теплую влагу ее рта, и тут ему ударило в голову: он забыл, где находится и зачем сюда пришел, чувствуя лишь мощное влечение к этой девушке. Тут она окончательно проснулась, задушенно ахнула, вскинула руки, уперлась ему в грудь и попыталась оттолкнуть. Он поднял голову и увидел ее открытые глаза с черными в полутьме зрачками. Лицо это выражало величайшее изумление.

***

…Она смотрела и не понимала, проснулась или нет. Когда-то давно к ней уже приходил этот сон: она уже видела этого парня, рослого и плечистого, такого похожего на Бранемера, но только без бороды и без седины в темно-русых волосах, с грубоватыми чертами лица, с прямоугольным лбом, даже на вид твердым как камень, с жесткими складками у рта. Не сказать чтобы он был красив, но облик его дышал силой, говорил о нраве упрямом и решительном.

Она все еще спит и снова видит тот сон, в котором Бранемер на тридцать лет моложе! Или это не она… это настоящая, истинная Лада просыпается в подземелье и видит своего божественного жениха… Но почему же тогда она помнит свое земное имя? Почему ждала, что проснется на земле, под Ладиной горой на Десне? Унелада не знала, кто придет ее будить: этого не знал даже Огневед, через которого она получала вести из мира живых. Ей было известно, что ее нареченный жених, Хортеслав, ранен – это ее не удивило и даже не огорчило, ведь она сама уговорила бабушку-судьбу отдать победу Бранемеру. О приезде Пребрана она не успела узнать и ожидала, что будить Ладу явится сам князь. И перед ней действительно был он, но только молодой. Такой, какого видела когда-то ее мать, но какого ей, как она думала, увидеть не суждено.

Она села, опираясь о лежанку и в изумлении глядя на него. Ей полагалось пробормотать: «Как же долго я спала!», но вместо этого она невольно воскликнула:

– Кто ты?

– Я…

Пребран даже растерялся. Захваченный чувством, он упустил все мысли, не помнил толком, кто он такой. Зато помнил, зачем пришел.

– Вот! – Он протянул ей кольцо. – Огнесвет…

Унелада глядела то на него, то на кольцо. Он сам не сообразил, что невольно ответил на ее вопрос, а между тем она поняла так, что он назвал ей свое имя.

– Это тебе, – добавил он, взял ее руку и надел кольцо на палец.

И сжал ее кисть, не зная, что еще сказать, но уверенный, что хочет остаться рядом с пробудившейся весной на всю жизнь.

– Откуда же ты взялся? – Унелада жадно рассматривала его и видела все больше сходства с отцом: и внешнего, и внутреннего, сколько его могла видеть разве что Милозора.

Унелада знала, что у Бранемера есть взрослый сын, но свыклась с мыслью, что он никогда не вернется – возможно, потому, что именно этого ей и хотелось. И теперь, когда он появился и сидел перед ней, у нее было чувство, что он с неба упал или был слеплен из снега и ожил, как в сказании. Чудом возникший уже взрослый сын «старика и старухи», которые так долго считались бездетными.

И в то же время она не могла отделаться от мысли, что перед ней – сам Бранемер, но молодой – тот самый, которого она так желала увидеть еще осенью и жалела, что не родилась на тридцать лет раньше! Само собой свершилось то чудо, которого не могла совершить самая мудрая волхва. В то время как Унелада вздыхала, думая, что это чудо не под силу никому на свете, Лада лукаво улыбалась издалека, зная, что она уже сделала то, что смертные считали невозможным. Но Унеладе сейчас казалось, что ради нее, ради ее несбыточного желания богиня оживила ее мечту. Она упивалась восторгом от мысли о безграничном могуществе богини весны и ощущала себя к нему причастной. Только сейчас, в эти самые, последние мгновения ее пребывания в подземелье она завершила свое посвящение – не через боль, страх и смерть, как иные, а через чистый восторг сбывшейся мечты, который дал ей в полной мере ощутить мощь ее небесной покровительницы.

Унелада протянула руку и коснулась его щеки – нет, это был не морок. Пребран взял ее руку в свою. Он смотрел на нее с тем же восхищением, что и тот, осенний Бранемер, но без прежней рассеянности и сожаления о несбыточном: он был весь сосредоточен на ней, уже предан ей всей душой, и в его восторженном взгляде горела радость открытия, обретения новой цели в жизни. Она и была этой целью. У этого Бранемера не висело за спиной ни прожитых лет, ни старой жены, ни разочарования в мечтах о наследнике – он весь принадлежал только ей, своей юной Ладе. И все хорошее, что сужено было ему в жизни, еще лежало впереди, – нетронутое, нерастраченное, тесно связанное с ней и ни с кем иным.

Унелада вскочила и придвинулась к нему вплотную, взяла его в лицо в ладони, жадно вглядываясь в каждую черту и смеясь от недоверчивой радости. И Пребран, глядя в ее сияющие глаза, себя не помнил от удивления и восторга: она любила его! Он всем существом ощущал исходящие от нее горячие волны любви; эта любовь уже лишила его воли, заслонила все прежнее. Но он не жалел об этом, потому что и сам не хотел ничего, кроме как служить ей до самой смерти.

– Милый ты мой! – Унелада сжала ладонями его щеки, потом взъерошила волосы, которые Милозора сегодня утром так тщательно расчесывала и укладывала. – Как же долго я ждала тебя!

И ему уже было стыдно, что он заставил ее ждать так долго, пока скрывался по лесам и думал, что ему судьба никогда оттуда не выйти.

– Я больше не уйду… – проговорил он с твердой уверенностью, будто дороги назад ему просто нет.

– Конечно, не уйдешь! – Пробужденная Лада обвила его шею своими нежными руками и прильнула к щеке. – Ты мой муж отныне, а я жена твоя!

И она поцеловала его со страстью, которая так долго копилась в ней среди подземного мрака. Кольцо Огнесвет сияло на руке Лады, обнимавшей своего медведя. Она нашла своего суженого, того, кому могла дать счастье, того, кто ждал ее все эти годы где-то во тьме…

***

Выведя пробужденную Ладу на волю, будущий дешнянский князь Пребран Огнесвет справил свадьбу тем же вечером, как это и было принято в роду. Будущему полоцкому князю, хоть он тоже не остался без невесты, со свадьбой предстояло ждать до возвращения домой, а это нельзя было сделать так уж быстро – пока не спало половодье и не просохли сухопутные дороги. Хортеслав спешил, зная, как тревожится о нем дед, отпустивший внука по невесту почти полгода назад, да и сам беспокоился, как там что: дед ведь старый, всякое может случиться. Тем не менее миновал целый месяц, прежде чем молодому князю с невестой и дружиной удалось уехать с Десны, и только в зеленый месяц травень они наконец прибыли в Смолянск, родной город Хортеслава.

Здесь правили его родители, князь Зимобор с княгиней Дивиной, а наследовать им готовился Велебор – второй из шести сыновей. Всего же детей у них было девять. Однако князь и княгиня вовсе не были равнодушны к судьбе своего первенца, отданного деду и оторванного от них вот уже тринадцать лет, и очень обрадовались его приезду, к тому же с невестой.

Младину сопровождал отец, а еще брат Унелады Радом со своей лесной дружиной, и поначалу никто ничего не заподозрил. Но еще до пира, который гостеприимный и любивший веселье Зимобор готовил весьма основательно, Хорт рассказал родителям, что привез не ту невесту, которую ему когда-то высватали. Княгиня Дивина изумленно охала, держась за щеки, а Зимобор недоуменно посмеивался, и оба с трудом заставляли себя поверить: они видели в прежние годы Унеладу, но сейчас не могли бы поручиться, что привезенная девушка, так на нее похожая – не она.

Осознав, что ему досталась в невестки дочь Лютомера, а не Красовита, Зимобор хмыкнул с весьма довольным видом. Так что подмену они готовы были приветствовать. Беспокоило их другое.

– Младина? – услышав имя невесты, княгиня Дивина разом побледнела и привалилась к стене: вид у нее был такой, будто сердце сейчас разорвется.

Зимобор тоже переменился в лице. На их судьбы дева будущего когда-то наложила тяжелый след, по ее вине Дивина потеряла единственного брата и сама едва не погибла. Им уже рассказали, что эта девушка – дочь давнего их знакомого, угренского князя Лютомера и его жены, княгини Семиславы, но все же, глядя на нее, они скорее готовы были поверить, что та самая Младина, младшая из вещих вил, дева будущего, охочая до молодых красивых парней, готовая выпить из них жизненные силы в обмен на свою краткую любовь, приняла облик земной девушки, чтобы добраться-таки до их старшего сына! В их глазах он обручился с самой смертью. И хотя после встречи в Занебесье Младина в гораздо меньшей степени ощущала в себе присутствие Темной Невесты, она все же не решалась взглянуть им в глаза.

– Ты помнишь, как я избавил тебя от венка вещей вилы? – спросил у Зимобора Лютомер.

Тот помедлил и кивнул. В тот самый день он поспешно играл свою свадьбу с Дивиной, надеясь, что оборотень отвлечет на себя ее небесную соперницу. А на рассвете пошел с молодой женой искать его, сомневаясь, жив ли спаситель.

– В ту ночь умерла та Младина, которая преследовала вас, – продолжал Лютомер. – Вернее, умерла как Дева, обратившись в Мать. А мать рада, когда ее дети находят пару и заводят семью, потому и у вас, и даже у меня все стало хорошо. – Он усмехнулся, вспомнив цену своего счастья, но, тем не менее, его путь к семье завершился победой, что без покровительства вещей вилы было бы невозможно. – А новая Дева, которая родилась у Матери – моя дочь. Ну, не моя, а… – Он поморщился, не желая вдаваться в лишние объяснения. – Вы поняли. Но это значит, что моя дочь, – он указал на Младину, – ее сестра. Но на ней лежало иное проклятье. Пришедшее совсем с другой стороны. И чтобы защитить ее, мы дали ей имя ее небесной сестры – Младины. Той, которая всегда оказывается впереди и потому не имеет соперников. И это помогло. Она одолела не только свое проклятье, но и… предначертанные судьбы тех, кто гораздо выше нас…

Он соединил беглым взглядом Младину и Хортеслава. Дело не в том, что каждый из них был изначально обручен с другим. Дело в том, что благодаря Младине Ночная Волчица Марена обрела любовь Перуна, предназначенную Белой Лебеди Ладе.

– Не бойтесь ее, – буднично закончил Лютомер и положил ладонь на голову своей дочери. – Она привлечет к вашему сыну благословение вещих вил. Вы же мне верите?

Зимобор и Дивина помолчали. Они не могли не верить тому, благодаря кому стала возможна их собственная женитьба и рождение детей. Но Лютомер всегда приносил в их существование силы, с которыми они предпочли бы поменьше иметь дело.

– Мой отец этого не переживет! – Дивина горестно покачала головой. – Он… Да он умрет, если только ее имя услышит.

– А пусть он не слышит ее имени, – непринужденно предложил Лютомер, будто это было не дело, а пара пустяков. – Он ведь того боится, что Младина – та, наверху, – и внука, и невесту его погубит? Ну так скажи ему, что хочешь сбить ее со следа и потому даешь невесте другое имя.

– Другое имя? – переспросил Зимобор.

– Да. Столпомер не должен слышать, что это – Младина. Но и говорить, что это Унелада, тоже нельзя. Поэтому вот что. Ты, мать, наречешь ее по-новому. И под новым именем она выйдет замуж за твоего сына. А о старом имени и поминать не будем, и Столпомер не станет о нем допытываться.

– Как же ее наречь? – спросила Дивина, еще прикидывая, окажет ли эта мера нужное действие.

– Теперь она – твоя дочь! – Лютомер усмехнулся и развел руками. – Тебе и выбирать.

На следующий день Младина стояла в бане на своей старой рубашке, а княгиня Дивина лила воду ей на голову и приговаривала:

– Матушка Лада, лебедь белая! Не иди ты на синее море, не омывай ты белые камни! А омой ты дочь мою, дочь нареченную, смой с нее все скорби и болезни, сглазы да оговоры, отцовы думки да материны, сестрины и бабкины, всех близких и далеких: из буйной головы, из белого лица, из ясных очей, из черных бровей… Опояшь ее поясом крепким, нареки ее именем добрым. Мать вода, мать земля! Отец – небо синее, отец – пламень ярый! Нарицаю имя тебе – Лютояра.

Дивина выбрала имя, несущее в себе силу Ярилы и волка и их постоянным присуствием способное дать покой ее отцу. Все прошлое невесты осталось позади, было сброшено, как старая рубаха, и утекло в землю, как вода. И она не жалела о нем: она смотрела в будущее, куда пойдет рука об руку с тем, кого ей назначила судьба.

А ведь вера, что грядущее будет лучше минувшего, и есть счастье человеческое.

Старый князь Столпомер был счастлив, как никогда за последние сорок лет. С тех самых пор как у него родился его первый и единственный сын Бранеслав, погибший, едва успев возмужать, никогда он не верил так крепко в счастливое будущее своего рода, как в тот миг, когда подняли покрывало с лица невесты его внука. Невеста была хороша! И не только красотой, но и силой, которой дышали ее черты. Она принесла с собой кровь и мудрость многих княжеских родов – вятичских, угренских, днепровских, даже дунайских. Муж этой женщины недоступен для соблазна вил – ведь он уже имеет лучшее, что может предложить мужчине женская природа.

Хортеслав со дня свадьбы больше не носил волчью шкуру, но сыновья его, войдя в возраст, каждое полнолуние проводили в лесу и отличались воинственностью нрава. И еще долгие века в роду полоцких правителей сохранялись предания про оборотней и передавалась постепенно слабевшая память о том, что одним из их пращуров был сам Белый Князь Волков.

2011 – 2014 гг., Санкт-Петербург

Content

Сокол Ясный
Елизавета Дворецкая

Часть первая, Кровь деревьев

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть вторая, Волчья Мать

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть третья, Дары для богини Лады

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8