Кольцо Фрейи

Елизавета Дворецкая

© Елизавета Дворецкая, 2014

© Андрей Андреев, обложка, 2014

Редактор Михаил Владимирский

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Пролог

Южный Йотланд, около 950 года

Влажный снег с неба, чавкающая жижа под ногами и копытами – не совсем то, чего хочется на йоль. Плащи и обувь давно промокли, из-под капюшонов и шапок торчали такие же мокрые бороды. Помятые лица были угрюмы, и хмурился даже сам конунг Олав по прозвищу Говорун, на белом жеребце возглавлявший дружину. Она растянулась позади него на целый перестрел: сперва конный отряд, за ним обоз, потом пешие воины. За время зимнего объезда своих владений конунг успел собрать изрядно даров с подвластных ему земель Южного Йотланда, но сейчас хирдманы скорее склонны были проклинать эту удачу, поскольку им то и дело приходилось вытаскивать застрявшие в грязи повозки. К тому же почти у всех трещали головы: каждое пребывание в усадьбах, да еще под праздник, не обходилось без пира.

Но в этот раз конунг Олав хмурился не только от головной боли, но и от мрачных воспоминаний. Три дня назад они пировали в усадьбе Ингвара Безумного, жившего на самой границе владений Олава и его давних соперников, северных Кнютлингов. Оказалось, что также Ингвар пригласил Кнута, старшего сына конунга Горма из Еллинге. Кнут тоже совершал зимнюю поездку по стране и тоже как раз приблизился к границе.

Прямой вражды между родами в это время не было, Олав и Кнут могли бы мирно отпраздновать йоль и разойтись. Но во время пира, когда все уже были пьяны, люди Олава и люди Кнута затеяли возню, кто-то кого-то хотел облить пивом, а попал на Олава. Олав вдруг решил, что это сделано нарочно с целью опорочить его честь. Как говорится, пьяный не знает, что делает, поэтому не стоило спрашивать, зачем, о боги, он схватил со стола деревянный ковш с соколом на ручке и метнул в голову Кнуту сыну Горма.

Ковш треснул, и началась общая драка. Слава асам, мечи были под замком, и в ход пошли кулаки, посуда, разная домашняя утварь. Прибежал сам хозяин, Ингвар Безумный, размахивая скамьей и крича: «Всех убью за конунга!» Скамью у него отобрали, попутно пристукнув и его тоже. В драку не ввязались только Оттар Синий и Бьёрн Высокий, единственные люди из вика Хейдабьор, бывшие с Олавом в той злосчастной поездке. Привыкшие к тому, что с их конунгом вечно что-нибудь случается, они в это время пили пиво и обменивались соображениями:

– Ну, что, Бьёрн хёвдинг, поучаствуем, или еще по ковшичку?

– Конечно, еще по ковшичку, какой разговор!

Видя, что в воздухе замелькала скамейка, они решили наконец вмешаться. Наиболее рьяных драчунов растащили; могучий Бьёрн взял орущего и брызжущего слюной Олава за ворот и за пояс и выкинул на улицу остыть, а Кнута с той же целью заперли в кладовке. От вооруженной потасовки людей удалось удержать, через какое-то время все вновь собрались в гриде, кое-как приведенном в порядок, пострадавшие приложили по куску сырого мяса к своим синякам, и веселье продолжилось. Наутро все люди Олава покинули усадьбу живыми, хоть и изрядно помятыми. Неприятный осадок усугублялся мрачными предчувствиями.

– Кнут не такой человек, чтобы прощать обиды, – ворчали хирдманы между собой, поглядывая на своего вождя, гордо сидящего в седле.

Подверженный перепадам настроения, сегодня Олав был так же угрюм, как недавно весел, но старался этого не показать, поскольку считал, что обязан поддерживать бодрость дружины личным примером.

– А его отец Горм и подавно. Он давно ищет повод для новой войны, а мы ему подали на золотом блюде.

– В деревянном ковше.

– На это он еще сильнее обидится! Конунги – они такие, им только на золоте все подавай!

Ноги, копыта и колеса упорно продолжали месить дорожную грязь. По правую сторону от дороги тянулись раскисшие поля и пастбища, разгороженные низкими каменными стенами, по левую – густой кустарник. На изгибе дороги, там, где начиналась кленовая рощица, строй внезапно остановился: целая стая ворон вдруг с шумом снялась с голых ветвей и описала круг над деревьями, оглашая окрестности громким карканьем.

– Соти, глянь, что там. – Олав вскинул руку, останавливая движение.

Один из хирдманов толкнул пятками бока низкорослой кудлатой лошаденки, одновременно снимая с луки седла щит. Его спина в грубом сером плаще покачивалась в такт конским шагам, постепенно приближаясь к опушке. Прочие следили за ним, и у всех на глазах Соти вдруг резко опрокинулся назад. Из его глазницы торчало оперенное древко стрелы. Тут же охнул ехавший слева от конунга Оттар Синий: другая стрела вонзилась ему в плечо. Люди и лошади заметались под железным дождем, а из-за стволов летели и летели стрелы, вонзаясь в крупы лошадей, находя дорогу к человеческой плоти, вселяя ужас своим жутким, шипящим свистом.

– Засада! – орал конунг Олав, крутясь на своем жеребце посреди всеобщей неразберихи. – Все ко мне! Спешиться! Щиты вперед!

Кричали люди, поспешно соскакивая с коней и повозок, оскальзываясь и сталкиваясь на бегу. Испуганно ржали лошади. И уже не меньше дюжины тел распласталось на земле. Но первые мгновения паники быстро прошли: сказывалась многолетняя привычка к опасности. Воины, спешившись, быстро сбили стену щитов, ощерившись сталью в сторону неизвестного врага. Сам конунг, покинув седло, в котором он был чересчур удобной мишенью, возглавил своих людей, готовясь отразить нападение врагов, засевших в роще. Как вдруг со стороны хвоста отряда раздался яростный рев, и следом за ним – грохот и звон стали. Лица бойцов мгновенно побледнели: они попали в ловушку, которая только что захлопнулась. А из кустарника, который лишь с виду казался непроходимым, выкатывалась толпа воинов в шлемах, с разноцветными круглыми щитами…

***

Хитроумный замысел засады принадлежал мудрому Регнеру ярлу – воспитателю Кнута, а подходящее место показал один из окрестных жителей, давно таивший обиду на Олава. Олав из Южного Йотланда был такой человек, что внушал самые лучшие ожидания тем, кто видел его в первый раз, и приводил в отчаяние тех, кто знал его достаточно хорошо – и этих вторых с течением времени, что естественно, становилось больше. Там, где перед старой кленовой рощей дорога делала изгиб, имелся неглубокий, но широкий лог, скрытый со стороны дороги кустарником, в котором можно было спрятать целый отряд. В одном месте кустарник вырубили, проделав широкий проход, и снова закрыли просеку вязанками веток. В любое мгновение их было легко расшвырять, открыв свободный проход. В летнюю пору подобная хитрость могла и не удастся: выдала бы пожухшая листва, но зимой голые ветви кустов, росших на обочине, трудно было отличить от срубленных накануне. За усадьбой, где расположился на ночлег Олав после отъезда от Ингвара, как и за дорогой, следили, поэтому Кнут загодя узнал о приближении своего врага. Основную часть своих людей он скрыл в логу, а лучники залегли в кленовой роще, получив приказ стрелять, как только головная часть дружины окажется досягаема для стрел. Им предписывалось внести сумятицу в ряды людей Олава и отвлечь внимание, что одновременно послужило бы знаком для воинов Кнута. Именно лучники, поднявшиеся с земли, чтобы стрелять, спугнули стаю ворон, которая заставила Олава остановиться.

Удар засадного отряда был стремителен и страшен. Лавина рычащей пехоты ворвалась на дорогу, захлестнув немногочисленное тыловое охранение. К чести воинов Олава, никто из них не попытался бежать, но и дать достойный отпор не удалось. Кого– то сшибли с седла, кто-то спрыгнул на землю, чтобы тут же упасть с разрубленным черепом. Немного сбить напор сумели не столько воины, сколько их перепуганные кони, метавшиеся без седоков. Люди Кнютлингов бежали вдоль ряда повозок, рубя всех, кто попадался на пути. Лишь некоторым удалось нырнуть под телегу или кинуться в придорожную канаву. Остальных рубили в куски.

Поняв, что угодил меж двух огней, Олав замешкался. Он был отважным человеком, но теперь просто не знал, как поступить. Ударившее с тылу войско уже захватило обоз, перебив и рассеяв его защитников. Всего через пару мгновений после начала боя силы Олава оказались ополовинены. От такого у кого хочешь голова пойдет кругом!

– Спасайся, конунг, их там сотни! – кричал какой-то человек с разбитой головой, выбегая из-за крайней повозки. Кровь, залившая лицо и серую ткань худа, даже не позволила Олаву его узнать.

Однако этот крик вывел конунга из оцепенения. Повернуть дружину навстречу новому врагу, подставив спины лучникам – нельзя, биться с теми и другими одновременно тоже не получится: не хватит сил. Необходимо срочно выводить людей из кровавого мешка, а остальное потом. «Живой наживает», как говорит Один. И конунг Олав принял единственное решение, которое еще могло спасти его и остатки дружины.

– В седло! Все в седло!

Лошади. У них они под рукой, а у нападающих – нет, и только это сейчас важно.

Одним из первых вскочив на своего коня, Олав направил его в поле, криками и взмахами меча увлекая за собой остальных. Его жеребец легко перескочил через невысокую каменную изгородь, призванную помешать овцам травить хозяйское поле. Воины устремились за ним, минуя выскочивших из-за повозок обоза нападавших. Кого-то из стоптали конские копыта, кто-то вывалился из седла, сраженный метким броском дротика, но остановить конных пешие бойцы Кнута не могли. Остатки разбитой дружины конунга Южного Йотланда вырвались из засады и понеслись к противоположному краю поля. Вскоре они достигли его и втянулись в лес.

Высокий воин в дорогой кольчуге провожал их раздосадованным взглядом. Дернув подбородный ремень, он сорвал низкий полукруглый шлем с золоченой полумаской, открыв лицо. Кнут, старший сын Горма из Еллинге, был человеком дружелюбным и миролюбивым, но сейчас его округлое лицо с приятными чертами напоминало лик самой Хель: почти половина его скрылась под огромным синяком, над бровью темнела ссадина. Своему бежавшему врагу он смотрел вслед с негодованием и досадой.

– Поздравляю тебя, конунг! – К нему приблизился Регнер ярл, опираясь на копье. Двадцать лет назад этот человек был наилучшим бойцом всего Йотланда, не знавшим поражений, да и теперь еще мог многому научить. – Мы разбили их!

– Но этот тролль ушел! – Кнут повернулся к нему. – Если я его упущу, Харальд сживет меня со света! Скажет, что мне разбили моду, как бродяге, а я только утерся!

– Очень может быть. Так отчего же ты не прикажешь преследовать его?

– Прикажу. Но сначала… – Кнут оглянулся в сторону обоза. – Раз уж нам досталось то, что он насобирал, сперва нужно разобраться с добычей. А Олав от нас не уйдет. Он потерял половину людей, и теперь ему остался только один путь – домой, в Хейдабьор. Мы пойдем следом и накроем там, в его логове. И после этого Харальду уже не придется попрекать меня, будто я недостаточно забочусь о родовой чести!

Глава 1

– А я тебе еще раз говорю: надо отдать этих женщин! Это самое лучшее, что мы можем сделать!

Гунхильда вздрогнула, сделала Бирте знак молчать и припала к щели в дощатой перегородке. Бирта, пятнадцатилетняя дочь хозяина дома, позвала ее в кладовую, чтобы показать вышивку на своем будущем свадебном платье. Дверь кладовой открывалась в «теплый покой», иначе грид; и едва девушки вошли, как в гриде появился сам хозяин, Торберн по прозвищу Сильный, один из виднейших людей вика Хейдабьор, а с ним и другие хёвдинги. В другой раз Гунхильда и не подумала бы подслушивать чужие разговоры, но сейчас замерла и насторожилась. Женщины, о которых шла – или могла идти – речь, была она сама и ее две ближайшие родственницы. Голос принадлежал Рольфу по прозвищу Хитрый, крупнейшему в вике торговцу рабами.

– Сразу видно, что ты привык торговать женщинами! – отозвался кто-то из пришедших с хозяином мужчин, и Гунхильда по голосу узнала Альвбада, фриза. Фризы, когда-то основавшие поселение у фьорда Сле, и сейчас составляли значительную часть его жителей, и Альвбад принадлежал к одному из наиболее влиятельных родов. – Может, уже и цену прикинул? Опомнись, ведь речь идет о матери нашего конунга!

– А где он теперь, этот конунг? – сердито ответил ему венд Гостислав. Гунхильда отметила, что Торберн созвал к себе видных людей из всех частей Хейдабьора, наверное, и от саксов тоже кто-нибудь есть. – Боги от него отвернулись! Кнут сын Горма гнал его по собственной земле, будто волк зайца! Он был разбит и у границы, и здесь, перед виком! Чудо, что Кнут еще не занял Хейдабьор! Что нам пользы от Олава конунга?

– Он всегда был дураком и неудачником! – отрезал Хрейн Дупло, и Гунхильда за перегородкой поморщилась: кому понравится слышать такое о родном отце. – Разве этот человек может править страной? Вот Сигтрюгг был настоящий конунг! А этому лишь бы стоять на носу, неважно чего, и чтобы плащ развевался! Он сам виноват, что все это с ним случилось! Ни разу еще он не проехал по своей же земле, чтобы с кем-нибудь да не поссориться! Его пригласили на пир, оказали ему честь, так нет, он даже не может спокойно посидеть за столом и выпить во славу богов, как приличные люди!

– А это правда – насчет ковша? – хихикнул Гуннар сын Асмунда, известный в Хейдабьоре как Горе Гуннар.

– Правда, – вздохнул Оттар Синий, неплохой человек, если не считать большой склонности к выпивке.

– Прямо так – ковшом по лицу? Сыну конунга?

– Прямо так.

– И ковш раскололся?

– Раскололся.

– Да что же у него голова – железная, что ли?

– Не знаю, но я сам видел. Может, ковш был уже старый и треснутый.

– Старый, не старый! – с раздражением перебил их Снорри Черный Скальд. – Если бы мне дали на пиру, при всех гостях, ковшом по морде, я бы не успокоился, пока бы не сжег весь дом того, кто это сделал, а его самого разорвал бы на части! А здесь вам не мы! Это ведь сын конунга! Неудивительно, что он стоит с дружиной возле самого вика. Странно, что он еще не ворвался сюда и не передушил нас всех!

– Но мы-то здесь при чем? – зашумели сразу все хёвдинги, наиболее богатые торговцы из постоянно проживающих в вике Хейдабьор, а также хозяева ближайших к нему усадеб. – То мы, а то конунг!

– Мы за него отвечать не можем!

– Пусть Кнут ищет его в море, если ему обидно!

– Вот я и говорю: надо отправить к нему женщин! – снова начал Рольф Хитрый, невысокий, щуплый, шустрый мужчина лет тридцати. Обычно его подвижное лицо выражало наивное дружелюбие, но на деле это был человек расчетливый и бессердечный. Разбогател он на том, что скупал у викингов захваченных пленников и перепродавал на Восточный путь и в Грикланд. – Пока они у нас, мы как бы остаемся людьми Олава и врагами Кнютлингов. А если мы их отдадим, то Кнут будет знать, что Олав сам по себе, а мы сами по себе, и не тронет вик!

– Он и так не тронет вик: он же не дурак! – воскликнул старый Улф. – Ни один конунг, если у него на плечах голова, а не только шлем с узорами, не станет разорять вик.

– А если он дурак? – возразил Гостислав. – Кнут сын Горма еще совсем молод. Он еще не умеет думать о завтрашнем дне. Ему лишь бы пограбить и прославиться. А дальше хоть море высохни!

– Тем более наши конунги враждуют с Кнютлингами уже три поколения, с тех пор как Олав Старый здесь появился.

– Да вы совсем обезумели, я посмотрю! – Гунхильда узнала мощный рык Торберна Сильного, сопровождаемый гулким ударом кулака по столу. Видимо, у хозяина иссякло терпение. – Кто здесь сказал про Олава Старого? Ты, Хрейн? Значит, память какая-то еще есть! Или вы забыли, что уже лет полтораста наш вик живет в союзе с конунгами из рода Годфреда Грозного, который и положил начало Хейдабьору?

– Ну, это как поглядеть… – проворчал фриз Альвбад; фризы уже полтора века не были здесь хозяевами, но не забывали и другим не давали забыть, что первыми нашли это выгодное для торговли место у фьорда Сле.

– Помолчи, Альвбад! – рявкнул Торберн. – Запомните, хёвдинги вика Хейдабьор: если вы решите отдать женщин Олава Кнуту сыну Горма, вы заслужите имя предателей! Вы сами разрушите освященный веками союз, боги отвернутся от вас, и ни в чем вам не будет удачи! Вините потом себя!

– А насчет богов, так можно попросить о помощи Христа сына Марии! – возразил ему Горе Гуннар. – В Дорестаде и Бьёрко, не говоря уж о Стране Саксов и Стране Франков, многие торговые люди поклоняются ему, и дела у них идут хорошо.

– Благополучие нашего вика держится на Кольце Фрейи. Если есть такие смелые, чтобы от него отказаться, то я не с вами, – покачал головой Оттар Синий. – И если уж вы на это решитесь и тинг вас поддержит, то я, пока не поздно, поищу себе местечко в Бьёрко.

– Само по себе Кольцо Фрейи не станет за нас сражаться, – проскрипел Римберт Кобыла. «Ах, значит, вот кто пришел от саксов», – отметила Гунхильда. – За нас всегда сражался конунг. И если уж конунга у нас больше нет, то и впрямь стоит поискать себе другого…

Этого Гунхильда выдержать уже не могла. Толкнув дверь, она вылетела на середину палаты и вдруг предстала перед изумленными хёвдингами, будто разгневанная валькирия – рослая, статная, с пышной грудью румяная девушка восемнадцати лет, окутанная облаком янтарно-рыжих волос.

– Кто это здесь сказал, что у вас нет конунга? – Уперев руки в бока, она окинула взглядом притихших мужчин. – Ты, Римберт? Ты очень сильно ошибаешься! Всякому случается изведать неудачи, но от этого мой отец не перестал быть потомком Годфреда Грозного и самого Фрейра. Правы те, кто говорит, что благословение Фрейра, Фрейи и Ньёрда было передано моему предку вместе с Кольцом Фрейи. – Она бросила Торберну признательный взгляд. – И мы докажем, что владеем им по праву! Вы боитесь, что Кнут сын Горма двинет дружину на Хейдабьор? И хотите откупиться, предательски выслав к нему меня, мою бабку и вдову моего дяди? – Она вонзила гневный взгляд в подвижное лицо Рольфа, который сейчас ухмылялся с таким видом, что, дескать, я же пошутил. – Так знайте: даже женщины из рода конунга отважнее некоторых мужчин! Мы сами отправимся к Кнуту сыну Горма. И если нам удастся убедить его не трогать Хейдабьор и вернуться в свою землю, вам больше не придется сомневаться, что только мы по праву называемся конунгами Южного Йотланда!

– Вы хотите сами к нему поехать? – спросил Оттар, лысеющий, морщинистый человек с мешками под глазами, казавшийся старше из-за пристрастия к пиву и дорогому привозному вину. – В Слиасторп?

– Конечно, – надменно отозвалась Гунхильда. – Это наш дом, в конце концов! Мы не побоимся туда вернуться!

– А королева Асфрид знает… Она тоже готова на это?

– Пригласите ее сюда, чтобы узнать ее мнение. Вам следовало сделать это с самого начала, а не обсуждать замыслы продать нас у нас за спиной!

Гунхильда метнула еще один уничижительный взгляд на Рольфа, который покаянно ерошил темные, подстриженные по франкскому обычаю волосы у себя на затылке, но это вовсе не означало, что он на самом деле о чем-то жалеет. У этого человека не было совести, и все прекрасно об этом знали.

– Я приведу ее, и вы сами услышите наше решение, – бросила Гунхильда и вышла, направляясь в женский покой.

Ее трясло от волнения и возбуждения, но она знала, что все сделала правильно. Мысль о том, чтобы поехать в Слиасторп, и правда принадлежала бабушке, старой королеве Асфрид, и благодаря подслушанному разговору Гунхильда убедилась, что мудрая мать ее отца, как всегда, была совершенно права! Ее замысел лишь предвосхищал развитие событий, а теперь, похоже, стал единственным способом спасти их свободу, честь, а особенно – вик Хейдабьор и власть Инглингов над Южным Йотландом.

Именно королева Асфрид принадлежала к прямым потомкам Годфреда Грозного, основателя и первого покровителя вика, открытого торгово-ремесленного поселения возле фьорда Сле, на юге полуострова Йотланд. Около полувека назад из-за моря явился Олав Старый – это прозвище обычно закрепляется за основателем рода, – происходивший из шведских Инглингов. Победив в бою сперва Одинкара конунга, отца Асфрид, а затем и ее брата Аскара, он отдал дочь конунга в жены своему сыну Кнуту и с тех пор Инглинги считались наследниками Годфреда и владельцами Южного Йотланда. В прежние времена у данов и ютов имелось по десятку самостоятельных конунгов, но в последнее время положение изменилось. Кнютлинги, примерно в то же время пришедшие из Норвегии и захватившие Северный Йотланд, постепенно, в течение нескольких поколений, прибрали к рукам среднюю часть страны и почти все датские острова, и уж конечно, давно стремились вытеснить Инглингов из Хейдабьора. Этот вик являлся богатейшим во всех Северных Странах, и обладание им приносило немалые выгоды. Конечно, потомки Олава Старого не собирались сдаваться без борьбы. Дед Гунхильды, Кнут сын Олава, и его брат Сигурд пали от руки Хёрдакнута из рода Кнютлингов. Борьба между двумя королевскими родами за обладание богатой областью шла с переменным успехом. Гунхильда выросла среди событий этой войны, несколько лет ей пришлось прожить в Баварии, у родичей матери, пока мужчины выдерживали жестокие схватки. У деда Кнута было трое сыновей: Сильфраскалли, Сигтрюгг и Олав. Самый старший погиб еще почти подростком, второй успел жениться на знатной женщине по имени Одиндис и обзавестись тремя детьми. Олав же, младший сын Кнута, раздобыл в жены Гильду, дочь баварского герцога Арнульфа. Это случилось тогда, когда под давлением сильного короля саксов Кнут конунг был вынужден признать себя его вассалом и даже крестился. Гунхильда была их единственным ребенком.

Теперь от мужчин семьи оставалось только двое: Олав и его племянник Эймунд, сын Сигтрюгга. И три женщины: старая королева Асфрид, Одиндис, вдова Сигтрюгга, и Гунхильда. Северные Кнютлинги, их главные враги, в последние годы воевали на море, несколько лет назад после упорного сопротивления захватили Съялланд, обширный остров, с которого, как говорило предание, пошли все конунги данов. Инглингов они пока не тревожили – до тех пор пока Олав не в добрый час повстречался на йольском пиру с Кнутом сыном Горма.

С этого дня удача отвернулась от Олава, похоже, окончательно. Надо думать, асам не понравилось, что он затеял драку на пиру в их честь. После злосчастной потасовки дружина Олава попала в засаду, и поездка по стране превратилась в позорное бегство.

Никто из тех, к кому Олав обращался за поддержкой, ввязываться в ссору двух конунгов не пожелал. Хотя многие потом в этом раскаялись – Кнут со своей дружиной шел вдоль Ратного пути, сухопутной дороге, пересекавшей весь полуостров Йотланд с севера на юг, и грабил усадьбы, которые не могли оказать сопротивление.

С врагом на хвосте, будто заяц от собак, Олав спешно вернулся к фьорду Сле и стал собирать войско. Кое-кто из хёвдингов дал ему дружину, кто-то отказался, возмущаясь, что по собственной глупости Олав ввязался в ненужную войну, на которую у него нет сил. На спешно собранном тинге вик Хейдабьор отказался собирать ополчение, и Олав был вынужден принять бой прямо перед собственной усадьбой Слиасторп. Хорошо еще, его мать, королева Асфрид, успела уехать в Хейдабьор и увезти внучку, вдову-невестку, челядь, скотину и самое ценное из имущества. Со всем этим они расположились в усадьбе Торберна Сильного и стали ждать исхода боя.

Ничего хорошего они не дождались. Олав потерпел поражение и был вынужден с племянником и остатками разбитой дружины бежать на двух кораблях. Ветер в тот день был западный, и люди склонялись к мнению, что направился он в Швецию, чтобы там просить помощи у своего дальнего родича Бьёрна конунга. А может, и в вендский Рёрик, где его племянница жила замужем за князем Мистивоем. Мать, невестка и единственная дочь Олава остались в Хейдабьоре, не зная, как и все его жители, что с ними будет дальше. Кнут сын Горма со своей дружиной занял брошенный Слиасторп и третий день жил там, собираясь, по всей видимости, отпраздновать День Фрейи – начало весны*. В Хейдабьоре не стихали споры, пойдет ли он после этого на вик с целью его грабить или повернет назад, к себе домой. А хёвдинги совещались, как им обезопасить себя…

– И это должно случиться с нами накануне праздника Фрейи! – причитала еще вчера тетка Одиндис. – Хоть бы она сама сошла из своих небесных палат и уговорила Кнута не ходить сюда!

– Не стоит рассчитывать на ее помощь, – вздохнула старая королева Асфрид. – Это в прежние времена боги часто являлись людям и даже принимали участие в сражениях. Но теперь им служат все хуже, почитают все меньше, и все больше людей предают их и поклоняются Кристусу – неудивительно, что боги покинули нас и предоставили нам самим заботиться о себе. Я думаю, не пойти ли мне в Слиасторп и не поговорить ли с Кнутом – в праздник пробуждения богини он не обидит старую женщину, тем более что мы в родстве…

– Было бы лучше, если бы к нему пришла сама Фрейя!

– Так она и придет! – Гунхильда, осененная неожиданной мыслью, даже вскочила со скамьи. – Фрейя каждый год приходит в этот день. Так она может прийти в Слиасторп и выскажет Кнуту сыну Горма свою волю!

– С чего ты взяла? – Бабушка и тетка в изумлении воззрились на нее.

– Она тебе сама сказала? – невесело усмехнулась Одиндис.

– Не так чтобы она мне сама сказала… а может, и сама! – От воодушевления Гунхильда раскраснелась и говорила все увереннее. – Кто-то же внушил мне эту мысль, почему же не сама Фрейя? Я пойду за нее!

– Ты сошла с ума! – ахнула тетка. – Хочешь сама отдаться в руки Кнута?

– А может, и не так плохо придумано, – вдруг поддержала внучку королева Асфрид. – Идти все равно надо: если мы не пойдем навстречу Кнуту, он сам завтра-послезавтра явится сюда. А если мы решимся, то, может, и выиграем – боги любят смелых, тех, кто без страха идет навстречу судьбе! Конечно, лучше бы мне самой с ним повидаться, но Кнут совсем молод и охотнее побеседует с юной красоткой, а не с такой старухой, как я.

– Зато нам с тобой не пришлось бы опасаться за свою честь! – возразила Одиндис. – На нас с тобой молодой парень не польстится даже после месяца в море, а Кнут ведь шел сюда по Ратному пути!

– В День Фрейи он не посмеет оскорбить ту, что говорит от имени богини! Ну, Оди, разве наша девочка недостаточно хороша, чтобы Фрейя приняла ее облик?

– Фрейю мне не пришлось видеть, но для смертных очей наша Хильда достаточно хороша! – хмыкнула Одиндис. – Может, вы и правы: лучше пойти навстречу опасности и погибнуть с честью, чем трусливо дожидаться, пока тебя вытащат из дома, как лису из норы за хвост.

Надежду внушало одно обстоятельство: жена Горма конунга и мать Кнута, королева Тюра, состояла в дальнем родстве с Асфрид, точнее, Асфрид приходилась двоюродной сестрой ее матери. Благодаря этому Асфрид имела право попросить Тюру о помощи и отдаться под ее покровительство, пока их мужчины разберутся между собой с помощью оружия. В случае удачи они могли бы обезопасить и себя, и вик. А медлить не следовало: ведь Кнут сын Горма и впрямь мог двинуть дружину на Хейдабьор, привлеченный богатством торговых людей.

Но все же замысел был весьма рискованным, и едва ли бы женщины Инглингов решились на это, если бы не выяснилось, что хёвдинги вика обсуждают нечто подобное. И у Гунхильды не оставалось иного выхода, как попробовать на этот вечер стать богиней.

***

Ее рыжие волосы вымыли и тщательно расчесали, так что они пушистым облаком окружали голову и укутывали рослую фигуру ниже пояса. Тетка Одиндис достала из сундука франкское платье из миклагардского шелка, которое надевала двадцать пять лет назад на свою свадьбу – темно-красное, затканное желтыми львами и вышитое золотой нитью. Дорогие украшения Асфрид и Гильды, покойной матери Гунхильды, украсили грудь, запястья и пальцы девушки. Самой тяжелой была золотая гривна из трех узорных обручей – была она так велика и драгоценна, что любой легко поверил бы, что это и есть Брисингамен, священное ожерелье Фрейи, дающее ей власть над жизнью и смертью. Даже сама Гунхильда трепетала – а может, у нее просто дрожали ноги под тяжестью плотного шелка и груды золота.

– Очень похоже! – Расправив бусы на ее груди, бабушка Асфрид отошла на пару шагов. – Унн, посвети еще! Да не тычь в нее факелом, подпалишь волосы! Да, и правда, вылитая Фрейя! – с удовлетворением добавила она, будто сама каждый день встречалась с Невестой Ванов где-нибудь у источника. – Кроме жителей Асгарда, всякий поверит. Ты так хороша, что сомневаться будет просто глупо. Пусть-ка эти христиане выставят против тебя такую же красотку! Их женщины считают за честь быть тощими, бледными, будто сушеная рыба. Не волнуйся, все будет хорошо. Я тебе обещаю. И… и это тоже возьми.

Асфрид потянула внучке небольшой мешочек. Багряный шелк с золотыми нитями ярко сверкнул в свете огня.

– О, ты думаешь, можно? – Гунхильда, зная, что там внутри, даже попятилась слегка.

– Не стоит рисковать, отдавая северянам сразу и нашу девушку, и наше главное сокровище! – заволновалась Одиндис.

– Я думаю, тебе стоит его взять. – Асфрид кивнула и осторожно развернула старинный златотканый шелк. – Надень под рукав, там его не будет видно. Тебе это поможет, а я уж лучше рискну Кольцом Фрейи, чем тобой!

Среди пламенеющей ткани блеснуло золото, заалели красные самоцветы, будто пылающие угли. Это было то самое Кольцо Фрейи, древнее сокровище, оно же «кольцо клятв» – священный предмет, на котором давались обеты, который конунги надевали на руку, когда приносили жертвы или разбирали судебные дела. Такие «кольца клятв» есть во многих местах, и служить ими может что угодно – браслет, перстень, гривна, просто согнутый в кольцо железный прут. Главное, предмет должен иметь вид кольца и быть посвященным богам. В некоторых местах кольца клятв хранятся в святилищах, иной раз ими владеют конунги – они же верховные жрецы в своих владениях. Но нигде и никогда не было кольца клятв дороже и прекраснее, чем то, которым владели йотландские Инглинги, потомки Годфреда Грозного и Олава Старого. Он не был просто полосой золота: между двумя ободками располагался сложный сквозной узор в виде ветвей, листьев и цветов, сплетенный из золотой проволоки. В чашечки цветов были вставлены красные самоцветы; когда на них падал свет, в глубине каждого загоралась искра. Люди верили, что эта вещь была изготовлена самими богами или подземными жителями-свартальвами, ибо руки простых смертных подобную красоту сотворить неспособны.

Кольцо Фрейи клятв всегда хранилось у старшей женщины в роду потомков Годфреда Грозного, благодаря чему она носила титул Госпожа Кольца*. Сейчас это была старая королева Асфрид. Гунхильде случалось прикоснуться к нему всего раз в году – когда она надевала его в обрядах Дня Фрейи, и каждый раз ее при этом пробирала дрожь благоговения. Браслет был очень легким, почти невесомым – и в то же время Гунхильда ясно чувствовала, как вместе с ним на нее нисходит особая сила. Так было и сейчас: вдруг стало жарко, будто в жилы влился божественный огонь, мешаясь с кровью; не отрываясь, она смотрела на переплетение ветвей и листьев из золотой проволоки, и ей вдруг показалось, что сама она – дерево в листьях и цветах, растущее корнями из нижнего мира, а кроной уходящее в бесконечную высь… Наверное, таким деревом чувствует себя весной сама Фрейя, несущая жизненную силу из божественных пределов каждой земной травинке.

Когда она вышла из женского покоя в грид, ждавшие там хёвдинги разразились восторженными восклицаниями. Янтарно-рыжие волосы Гунхильды золотились в свете очага, на щеках от волнения горел яркий румянец. На ней была белая нижняя сорочка, собранная в частые складки, багряное с золотом платье, голубой хенгерок с золотыми наплечными застежками, красный кафтан с отделкой из шелковых шнуров, ожерелья в пять рядов – бусины из золота и серебра, из разноцветного стекла, из хрусталя и сердолика, с золотыми подвесками слепили взор.

– Пора! – решила королева Асфрид. – Унн, поди узнай, лошадь оседлали? Пусть подают к двери. Богута, давай плащ.

Рабыня-вендка кинулась к сундуку и притащила широкий плащ из синей фризской шерсти, подбитый лучшими бобровыми шкурками. По краям его блестела золоченая тесьма, и сама бабушка Асфрид принесла круглую застежку – размером с женскую ладонь, из чистого золота, с цветной эмалью и четырьмя гладко отшлифованными самоцветами – двумя лиловыми, одним зеленым и одним белым, прозрачным. Олав конунг привез из набега на какой-то франкский монастырь несколько досок, служивших прежде обложками богослужебных книг. Книги данам были без надобности, а из украшений, содранных с обложек, конунгов домашний кузнец, тоже венд, изготовил несколько прекрасных подвесок к ожерельям и застежек для плащей.

Служанки помогли Гунхильде сесть на лошадь, оправили плащ и волосы, и вот она выехала со двора в холодный туман зимнего вечера. Пошел снег – крупные влажные хлопья белыми звездами усеяли ее синий плащ и рыжие волосы. Если она теперь войдет в теплый дом, это растает, она будет вся мокрая. «Ну да ничего!» – Гунхильда усмехнулась. По пути из небесных палат Асгарда к устью реки Сле богине пришлось одолеть долгий путь, ничего удивительного, если она немного промокла. А если спросят, почему она не приехала в повозке, запряженной кошками, она ответит, что кошки отказались везти по такой грязи!

Путь Гунхильды лежал через хорошо знакомые места – наследственные владения ее семьи. Многие поколения сменились с тех пор, как возле озера, в верховьях реки Сле, впадающей в Восточное море, образовался вик Хейдабьор. Его положение было чрезвычайно удобно для торговли, позволяя купцам двигаться по судоходной реке вместо того, чтобы в морских проливах Скаггерак и Каттегат подвергать свою жизнь и товары опасностям от морских бурь и разбойников-викингов. Через волок между реками Сле и Трене из Восточного моря можно было попасть в Северное. В удобной гавани постоянно теснилось множество кораблей из всех Северных Стран, от вендов или франков. Вдоль ручья тянулись улицы, где жили ремесленники – резчики по кости и рогу, плавильщики железа из добываемой в Швеции болотной руды, стеклоделы, золотых и серебряных дел мастера, гончары, ткачи. Торговые люди в основном приезжали весной, вследствие чего население вика летом было в два-три раза больше, чем зимой и достигало нескольких тысяч человек! Но и зимой здесь жили даны, венды, саксы, фризы, иной раз и франки. Торговали всем: рабами, мехами, посудой, солью, вином, тканями, украшениями. По мере распространения Христовой веры, предписывающей посты, все увеличивалась торговля соленой и сушеной рыбой.

Каждый год Гунхильда с нетерпением ждала Дня Фрейи – первого дня весны. В домах проводилась большая уборка: мели полы, чистили углы в жилых постройках и стойлах скота, заменяли подстилки, драили котлы, проверяли кладовки, чтобы избавиться от испорченных припасов. Пекли свежий хлеб, сбивали масло, чтобы принести его в жертву богине, свежим молоком обрызгивали дверные косяки, постели, стены дома.

Уже пять лет дочь Олава представляла Фрейю в обрядах этого дня – с тех пор как ее старшая двоюродная сестра Тордис, дочь Сигтрюгга и Одиндис, была выдана замуж за одного из вендских князей и с тех пор звалась княгиней Громославой. Красиво одетая, Гунхильда выходила из дома, ведя за собой наилучшую в усадьбе корову и неся в другой руке котел. В сопровождении домочадцев и многочисленных гостей она обходила ближние угодья, а женщины пели славу Невесте Ванов. В доме для нее устраивали постель из соломы, покрытую отбеленным льняным полотном, сбрызнутую молоком, и сотни людей приходили поклониться юной богине на ее соломенно-молочном ложе, поднести ей подарки и получить благословение.

Но в этот раз ей предстояло отправиться в облике Фрейи в свой собственный дом, где расположился враг. Вот и родная усадьба – трудно было представить, что хозяева здесь теперь чужие люди! Вот ворота в бревенчатой ограде, вон темнеют крыши домов. Ворота стояли не запертыми – ведь челядь находилась с хозяйками в Хейдабьоре, а хирдманы Кнута не позаботились их запереть. Подобную беспечность на чужой враждебной земле Гунхильда могла объяснить только волей помогающих ей богов. Соскочив с лошади, она сама привязала ее и приблизилась к двери хозяйского дома.

В это время дверь распахнулась и на пороге показался крупный мужчина с длинным хвостом плохо расчесанных рыжих волос и красным лицом, еще более раскрасневшимся на пиру. Почти столкнувшись с ней, полупьяный хирдман оторопел и с изумленным возгласом подался назад, освобождая дорогу. Все получилось отлично: многие из гостей в доме обернулись на его голос и увидели, как здоровяк Рыжий Орм пятится, пошатываясь, будто его толкает невидимая сила, а вслед за ним входит рослая статная девушка в роскошной одежде. Тающие снежинки блестели на ее синем плаще и волосах, отчего она напоминала диковинный зимний цветок в каплях росы – не иначе, упавший из рук самой богини.

Еще кто-то крикнул, шум стал стихать, многие поднялись с мест. Радуясь, что все так удачно получилось, Гунхильда прошла между подавшимися в стороны хирдманами. Правда, кое-кто уже храпел на полу, но через пару тел она переступила, слегка приподняв подол одежды и даже не глядя под ноги, как и полагается небожительнице, и с ясной улыбкой оглядела сидящих за столами.

Мельком окинув взглядом «теплый покой», Гунхильда поразилась, до чего чужим сейчас кажется дом, в котором она родилась. Теми же остались только стены и резные столбы, подпиравшие кровлю, да еще камни очагов. Всю утварь, посуду, ковры, шкуры Асфрид увезла, оставив лишь старые, изрубленные и изломанные щиты на стенах: королева все мечтала выкинуть эту рухлядь, но Олав не позволял, видя в них приятное напоминание о прежних битвах и своей доблести. Теперь они исчезли, их место заняли щиты северян; чужие топоры, бродексы и копья были развешаны и прислонены к стенам. На широких спальных помостах вдоль стен были горой свалены шкуры и плащи, служившие одеялами. На столах стояла чужая походная посуда, над очагами висели чужие большие котлы, по углам были свалены мешки, свертки тканей, связки мехов.

На помостах за столами сидели десятки, если не сотни незнакомых людей, кто-то из молодых устроился на полу, кто-то уже спал за спинами сидящих на помостах. Однако Гунхильда сразу угадала, кто здесь Кнут сын Горма, хотя никогда не видела своего дальнего родича. Кому же еще сидеть на почетном месте, которое обычно занимал ее отец?

Когда Гунхильда его увидела, у нее екнуло сердце. Наслушавшись разговоров о молодости Гормова сына, она ожидала увидеть парня лет пятнадцати-шестнадцати. Но Кнут оказался зрелым мужчиной лет двадцати шести или даже двадцати семи – такого не легко очаровать и провести. Гунхильда едва не оробела, но тут же взяла себя в руки. Зато он был весьма хорош собой: выше среднего роста, довольно плечистый, с правильными чертами лица, опушенного опрятно подстриженной светло-русой бородкой; она даже на вид была такой мягкой и пушистой, что хотелось провести по ней ладонью. Волосы его были чуть темнее и красиво вились. Даже при свете огня был заметен румянец на щеках, и весь вид его источал здоровье и бодрость. Серо-голубые глаза из-под черных бровей смотрели на Гунхильду с изумлением и восхищением.

Невольно она поискала на его лице след от удара ковшом, желая убедиться, что эта дикая история не была выдумкой пьяных хирдманов, но не нашла и сообразила: ведь со времени йольских пиров прошло почти полтора месяца, синяк сошел.

Кнут сын Горма смотрел на нее не менее пристально: он готов был поклясться, что никогда не видел такой красавицы. Слегка пьяный, он не был уверен, что она ему не мерещится. Да и откуда могла взяться такая красотка в пустой брошенной усадьбе – словно сошла с неба! Рослая, с пышной высокой грудью, на которой при свете пламени очагов ярко блестели хрустальные, сердоликовые, серебряные бусины, она была так хороша, что захватывало дух. Румяная от скачки по свежему воздуху, девушка источала свежесть и юную жизненную силу. Она ничуть не боялась и не смущалась, став предметом внимания стольких незнакомых людей; лицо ее дышало приветливостью, нежностью и притом какой-то веселой отвагой. Первый луч весеннего солнца, пробившийся сквозь зимний снегопад – вот что она напоминала. Ее роскошные яркие одежды казались неуместны в брошенном доме, среди грязноватой и грубой походной утвари, как… как вот эта золотая застежка с самоцветами на вонючих лохмотьях бродяги.

– Кто ты, девушка? – наконец обратился к ней Кнут. – Откуда ты пришла к нам, не из небесных ли палат? Как твое имя?

Гунхильда улыбнулась. Она знала, конечно, что ее об этом спросят, и припасла подходящий ответ.

Людям я известна:

Хлинн котлов железных,

Ива льда ладони,

Солнца вод береза.

Есть еще прозванья:

Норна ровной пряжи,

Фрейя частых гребней —

Так зовется гостья.

Она не сказала ничего особенного: всеми этими словами скальды обозначают женщин. Но все услышали имя богини Фрейи, и на лицах изумление сменилось восторженным благоговением. Все помнили, что сегодня праздник пробуждения Невесты Ванов, пили за нее, и вдруг увидели перед собой ее саму!

– А кто ты такой, муж, ростом и статью превосходящий многих? – в свою очередь обратилась она к Кнуту. – Вижу я, что род твой не простой и многие люди, наверное, называют тебя своим господином.

Польщенный Кнут слегка приосанился и ущипнул бородку. Но и он, как всякий высокородный, был обучен искусству скальдов, по крайней мере, мог быстро сложить пару строф, к тому же сама гостья дала ему образец.

Людям всем я ведом,

– охотно ответил он, подтверждая ее слова.

Фрейр котлов сраженья,

Льда руки дробитель,

Солнца вод убийца.

Есть еще прозванья:

Ясень прялки Гёндуль,

Видур гребня Хильды —

Так зовется конунг.

– Вижу я, что умом ты не хуже, чем видом. – Гухнильда снова улыбнулась. – Никем иным ты не можешь быть, кроме как Кнутом, сыном Горма и Тюры.

– Ты права. А ты не можешь быть никем иным, как Фрейей, Невестой Ванов.

– Ведь сегодня первый день весны. Вы призывали Фрейю и поднимали кубки в ее честь и в честь брата ее Фрейра – дивно ли, если она услышала и пришла разделить с вами радость этого дня?

– Тогда я прошу тебя сесть рядом со мной и разделить также угощение! – охотно предложил Кнут и указал ей место рядом с собой.

Изящно приподняв платье и дав ему краткий миг полюбоваться ее маленьким кожаным башмачком, Гунхильда прошла ближе и села на скамью.

– Угощенье богине! – крикнул Кнут, махнув рукой своим людям. – Что разинули варежки?

– Да уж мы сомневаемся, хороша ли эта еда для такой знатной гостьи? – пожал плечами один из его людей, Холдор, уже немолодой хёвдинг. – Ведь богиня привыкла у себя в небесных палатах питаться… – Он задумался, пытаясь вообразить небесные блюда, – молоком и медом, надо полагать?

– Никогда не поверю, что у такого удачливого вождя не найдется молока и меда, – улыбнулась Гунхильда.

– Да уж… вроде что-то здесь такое было, – согласился Холдор и сделал знак дренгам. – Ну, чего расселись, как на свадьбе, пошарьте там в кладовых!

Посуду из усадьбы королева Асфрид увезла, и Кнуту приходилось пользоваться собственной, взятой в поход. Поэтому перед Гунхильдой очутилась обычная деревянная миска с щербатым краем, но она поблагодарила с улыбкой, точно это было дорогое блюдо из Грикланда, расписанное блестящими яркими красками. Но ела и пила она немного, лишь чтобы выразить благосклонность нынешним хозяевам. Ведь не годится богине набрасываться на еду за чужим столом, будто нищей бродяжке. Кнут, не сводя глаз со своей соседки, предлагал то вина, то еще чего-нибудь из угощения.

– Ну, как там дела в небесных палатах? – расспрашивал Кнут. Видно было, что он на самом деле не знает, как отнестись к этой девушке, считать ли ее богиней, норной, валькирией? Собственным пьяным видением? – Все ли хорошо у Отца Богов? Может быть, ты принесла нам какое-нибудь его послание? Может быть, ты скажешь, велика ли будет моя удача в этом походе?

– Не могу тебя порадовать, Кнут конунг. – Гунхильда покачала головой. – Чтобы стяжать славу в военном походе и порадовать своей доблестью Отца Ратей, нужна одна малость…

– Какая? – Кнут чуть ли не подпрыгивал на скамье от нетерпения, и Гунхильда подумала, что душой он моложе своих лет. – Уж не думаешь ли ты, будто мне чего-то не хватает? У меня отличная дружина, посмотри-ка на них! – Он взмахнул рукой, и десятки людей на длинных скамьях, с напряженным любопытством следивших за этой беседой, ответили дружным ревом. Многие в воодушевлении вскочили с мест, стали бить по столу кулаками, чашами питейными рогами и рукоятями ножей. – Кто еще смог бы пойти с малой дружиной всю вражескую страну и захватить ее? Мы изгнали за море Олава Говоруна, и теперь захватим Хейдабьор, если захотим!

– Да! Захватим! – закричали некоторые, доказывая, что опасения хёвдингов вика имели основания. Но, как отметила Гунхильда, кричали не все.

– Почему же ты думаешь, что нам не будет удачи?

– Потому, Кнут конунг, что для удачи в военном походе нужно еще кое-что… – Гунхильда взглянула на него с лукавой улыбкой. – Для этого нужен враг, о доблестный, но недогадливый муж! А если ты явишься на место сражения, но не застанешь там врага, доблесть твоя пропадет даром, а иные, пожалуй, скажут, что противник оставил вас в дураках! И я пришла, чтобы спасти тебя от этой неудачи, ибо такой, как ты, отважный и знатный воин заслуживает лучшей участи, чем слава победителя трусливых рабов и беспомощных женщин!

Кнут несколько оторопел: раньше ему не приходило в голову взглянуть на дело с такой точки зрения.

– Но мы ведь разбили и изгнали его!

– Тем не менее, он ушел, сохранив свободу, оружие, стяг и часть дружины. Он еще может вернуться. Но чтобы захватить его владения, вам придется воевать с женщинами. А не боитесь ли вы, что люди скажут, будто вы, воюя с женщинами, и сами стали походить на женщин?

Это были довольно опасные слова – многие восприняли бы их как обиду, – но лицо и звонкий нежный голос Гунхильды выражали такую искреннюю заботу о чести ее собеседника, что он никак не мог на нее обидеться.

– Я особенно хотела бы предостеречь вас и потому решилась на этот долгий путь!

– Но… что же делать? – Кнут внимательно взглянул ей в лицо. Во всем облике этого уже зрелого и сильного мужчины тем не менее проглядывало добродушие и почти детская способность радоваться, и Гунхильда поняла, почему он получил прозвище Радостный. – Никто ведь не знает, когда Олав теперь вернется, а сидеть здесь до лета я не хочу. Мой отец уже давно ждет меня дома… Ты можешь подсказать достойный выход?

– Нетрудно это сделать. Ведь, как мне известно, твоя мать, королева Тюра, состоит в родстве, хоть и дальнем, с королевой Асфрид, вдовой Кнута шведского, сына Олава Старого?

– Да, это так. Обе они ведут род от Сигфреда конунга.

– А через него род их восходит к самому Годфреду Грозному, происхождением от которого должен гордиться любой конунг Северных Стран! И его потомкам не годится ронять свою честь. Так не лучше ли тебе, раз уж мужчины пытались тебя перехитрить и улизнули от боя, предоставить решить это дело женщинам?

– Женщинам? – Кнут в изумлении поднял брови.

– Я прикажу королеве Асфрид поехать к твоей матери и просить ее о перемирии. Прислушаешься ли ты, а также твой отец, к словам королевы Тюры, знатной женщины, прославленной добротой и мудростью, если она посоветует вам дождаться возвращения Олава и лишь потом выйти на бой с мужчинами, как подобает мужчинам? Иначе никто, даже сам Один, не сможет предотвратить бесчестье, а за бесчестьем и беда тут как тут – ни чем вам потом не будет удачи.

– В этих словах есть немало смысла, – заметил сидевший рядом немолодой, рослый и сильный человек, темноволосый, с седеющей бородой и серебряными висками. Он был из тех, кто считал, что Кнуту сейчас следует как можно скорее вернуться домой.

– Это Регнер ярл, – пояснил Кнут. – Очень умный человек.

– Ты ведь будешь учтив с королевой Асфрид и проводишь ее к твоей матери, если она приедет к тебе?

– Так, как если бы она была моей собственной матерью!

– Тогда боги и богини всегда будут к тебе благосклонны и удача тебя не покинет. Ну а теперь мне пора! – с сожалением добавила Гунхильда и поднялась. – Я была бы рада продолжать нашу беседу, но время истекло. Отворяются ворота рассвета!

Она прошла к дверям; опомнившись, Кнут устремился за ней и сам помог сесть на коня, с недоумением трогая его влажную шкуру и будто сомневаясь, что это животное способно скакать по воздушным тропам между морем и небом.

– Желаю тебе удачи, Кнут конунг! – Гунхильда помахала рукой на прощание. – Я знаю, ты достоин моей благосклонности!

Она послала коня вперед и выехала за ворота. Многие устремились за ней, но прекрасная всадница быстро исчезла в темноте. Стук копыт, постепенно отдаляясь, замер, но казалось, он еще доносится еле слышно откуда-то сверху. Хирдманы задирали головы, обшаривая взглядом небесный свод, надеясь хоть мельком увидеть среди звезд силуэт девы верхом на коне.

***

На следующий день той же дорогой двинулась старая королева Асфрид в сопровождении служанок и двух хёвдингов Хейдабьора, Торберна Сильного и фриза Альвбада. Кнут принял гостей хорошо и выразил готовность к переговорам.

Северяне старались держаться уверенно, как победители, всем видом давая понять, что именно южане должны пытаться склонить их к миру. Более молодые и горячие из дружины Кнута действительно думали так, но не все. Регнер, Холдор и хирдманы постарше и поопытнее хорошо понимали: они оказались в самом дальнем конце чужой страны, в отрыве от своей земли, а Горм конунг даже не знает ничего об их славном походе и вот-вот уже ждет назад в Эбергорд. Напав на Хейдабьор, они рисковали быть все перебиты. А вернувшись домой, должны были ждать ответного похода со стороны Олава. А если он найдет в Швеции помощь и явится с сильным войском?

Предложение признать власть Кнютлингов над Южным Йотландом и Хейдабьором, раз уж их прежний конунг сбежал, приезжие отвергли.

– Это не в нашей власти, – твердо ответил Торберн Сильный. – Годфред Грозный победил конунга фризов, который раньше владел этими краями, а потом привез купцов, которых захватил в вендском Рёрике и поселил здесь. Годфред конунг предложил купцам самое выгодное место, где встречаются все пути по морю и по суше, и выстроил Датский вал, чтобы защитить нас от саксов, прикрывал вик от нападений с моря. Между ним и торговыми людьми был заключен договор о том, что никто не изменит другому: конунг не нарушит условий и не будет требовать чересчур много, а мы не станем искать себе другого покровителя. Фрейр и Фрейя были призваны в свидетели клятвы, и в знак своей благосклонности Фрейя дала Годфреду кольцо, которое с тех пор служит кольцом клятв…

– Неправда! – возмутился Альвбад. – Этим кольцом владел наш конунг Фольквальд и оно звалось кольцом Фроувы, а Годфред…

– Да знаем мы ваши старые песни! Не об этом сейчас речь. В этом кольце и его законных владельцах заключена удача нашего вика. Если мы нарушим старинный договор, боги отвернутся от нас, и ни в каких делах на море и на суше не будет нам удачи. Потомки Годфреда – наши единственные законные конунги, и пока их род жив, мы не примем другого.

Часть дружины Кнута – в основном молодые и горячие – стояли за то, чтобы захватить вик силой, пограбить и уйти, и пусть потом Олав восстанавливает, как знает, свое законное владение. Но почти все знатные люди и старшие хирдманы были против захвата: разорение Хейдабьора нарушило бы всю торговлю северных морей, а это принесло бы множество убытков и поссорило Горма со всеми соседями. Богатства всех северных конунгов в известной степени зависели от удачной торговли, и если взять добычу можно только один раз, то подати собирают каждое лето.

Хёвдинги Хейдабьора очень надеялись на благоразумие если не самого Кнута, то хотя бы его отца. В случае нападения на вик они могли бы и отбиться, но кто пообещает, что склады товаров, корабли, спрятанные на зиму в сараи и высохшие после летних походов, причалы, дома, лавки, мастерские уцелеют? Что все это не будет разграблено или сожжено?

– Мы предлагаем вам, королева Асфрид и хёвдинги, следующие условия, – сказал в конце концов Регнер ярл. – Кнут конунг уводит дружину, не причиняя вреда никому в Южном Йотланде. Но чтобы мы были уверены, что нам не нанесут удара в спину и позволят благополучно пройти по стране, мы хотим получить заложников. Пусть это будут мать и дочь Олава конунга. Им не будет грозить ничего дурного, ибо они родственницы королевы Тюры; когда же Олав конунг пожелает получить их назад, он знает, где нас найти.

По лицам хёвдингов Асфрид видел, что эти условия им нравятся: они обещали безопасность Хейдабьору, но в то же время не порочили его чести. Женщин из семьи их конунга, в том числе Госпожу Кольца, не брали в плен, а всего лишь приглашали погостить, пока мужчины уладят свои дела.

– Буду рада повидать свою родственницу Тюру, – величаво произнесла Асфрид.

Как женщина королевского рода, она разделяла ответственность за судьбу его владений. Не в силах выйти на поле сражения, она тоже умела, когда надо, проявить мужество.

Глава 2

Итак, Одиндис, не состоявшая в родстве с королевой Тюрой, оставалась присматривать за усадьбой Слиасторп со всем имуществом, а Асфрид и Гунхильда ехали с Кнутом и его дружиной. На сборы им оставалась всего пара дней.

– Нужно выбрать подарки, – сказала Асфрид, вернувшись в дом Торберна и велев внучке готовиться к поездке в Средний Йотланд.

– Для Тюры?

– Да, и для ее невестки.

– Невестки? – Гунхильда подняла глаза от сундука и нахмурилась.

Она ничего не слышала о том, чтобы Кнут Радостный был женат, и эта мысль так неприятно кольнула ее, что она сама удивилась.

– Да, жены Харальда, его младшего сына.

– А! – Гунхильда вспомнила, что у Горма и Тюры двое сыновей. – А он, оказывается, женат?

– Не совсем, но все же! – Асфрид усмехнулась. – Это дочь Хальвдана, бывшего конунга Съялланда. Когда Горм разбил его, от всей семьи осталась она одна, и ее забрали с собой. Харальд был с ним в этом походе, и ее отдали ему в жены. Но поскольку за нее не платили выкупа, да и в дом она попала как пленница, а от рода ее никого больше не осталось, то ее стоит называть скорее наложницей. Однако другой жены у Харальда нет, и если мы не хотим нажить себе врага в их доме, то следует и ей подарить какую-нибудь безделицу. Вот это хотя бы! – Она встряхнула шелковое головное покрывало, когда-то белое, а теперь пожелтевшее от времени, но еще вполне пригодное. – Такие женщины особенно чувствительны к неуважению.

Гунхильда вздохнула. С одной стороны, жаль было раздаривать наложницам врагов остатки своих сокровищ – долгая война опустошила сундуки. А с другой, в судьбе Хлоды дочери Хальвдана она увидела отражение своей собственной судьбы – такой, какой она могла бы быть. Ведь не придумай они эту поездку в Слиасторп, возможно, сегодня сама Гунхильда уже была бы пленницей, а потом и наложницей Кнута, или Харальда, или самого Горма… И только норны знают, не грозит ли ей подобная участь в будущем. Ведь чего они достигли на сегодняшний день? Только обещания отвезти их с бабушкой к королеве Тюре, но именно поэтому новое столкновение между Гормом и Олавом неизбежно! И только Один знает, к чему все это в конце концов приведет.

– Не очень-то мне хочется водить дружбу с наложницей… – пробормотала Гунхильда. – Неудача заразна…

– Тем не менее, она член семьи Горма, и ссориться с ней не стоит. Ведь как знать…

– Что? – Гунхильда посмотрела на бабку.

– Как знать, сколько времени нам придется провести в доме Горма…

Ранним утром, как и было условлено, к воротам усадьбы Слиасторп подкатила повозка, в которой сидела старая королева Асфрид в окружении мешков и сундуков. Две служанки шли следом, двое рабов-мужчин вели в поводу еще двух лошадей. Как и в прошлый раз, Кнут сын Горма вышел встретить ее и помочь выйти из повозки.

– Мои люди уже готовы, – сказал он, подавляя зевок: час был ранний. – Отдохни немного, и тронемся. Хорошо, что у вас есть лошади.

– Нужно чуть подождать, – заметила Асфрид. – Моя внучка едет следом.

– Твоя внучка уже взрослая?

– О да! Это единственная дочь моего младшего сына Олава и единственная ныне девушка в нашем роду. Да вон она.

Обернувшись и поглядев на дорогу, по которой приехала, королева Асфрид указала рукой. Кнут обернулся.

Хмурое зимнее солнце, проглянув меж туч, осветило каменистую дорогу, местами покрытую островками полурастаявшего снега. Светло-серый, почти белый конь сам казался сделанным из этого снега – или облаком, спустившимся к земле. Хвост и грива развевались, будто метель, и всадница в синем плаще и с вьющимися по ветру длинными рыжими волосами была подобна валькирии, мчащейся на битву. При свете дня она казалась еще лучше, чем в дрожащих отблесках пламени, и Кнут застыл, не в силах отвести глаз. Он снова видел свою богиню Фрейю и теперь уже знал, кто она; но и открытие, что эта девушка – обычная смертная, ничуть его не разочаровало.

Подъехав к воротам, она остановилась, рабы подбежали, чтобы помочь ей сойти с седла. Кнут было двинулся, но остался на месте. Гунхильда подошла к бабушке.

– Кто этот человек, ростом и всем видом так похожий на конунга? – весело обратилась она к Асфрид. – Должна ли я приветствовать его как Кнута сына Горма или как Харальда сына Горма? Ведь не может быть, чтобы он был простого рода!

– Да ты же меня знаешь! – Кнут наконец пришел в себя и улыбнулся. – Неужели у женщин и впрямь такая короткая память, как говорят, и ты всего за три дня успела меня забыть?

– За три дня? – Гунхильда вытаращила глаза в выразительном недоумении. – Я никогда тебя не видела. Может, ты сам скажешь, как мне тебя называть?

– Я уже отвечал тебе на этот вопрос.

Гунхильда обернулась к Асфрид с выражением недоумения и легкой обиды.

– Он смеется надо мной! Кто этот человек и почему он думает, будто я его знаю?

– Это Кнут сын Горма, сын королевы Тюры, нашей с тобой родственницы через моего деда Сигфреда конунга, – обстоятельно пояснила Асфрид с самым достойным и невозмутимым видом. – А почему он думает, будто ты должна его знать – наверное, он так прославлен в Йотланде, что лишь невежды не поймут с первого взгляда, кто перед ними. Надеюсь, он простит девушку, которая не по своей вине осталась в неведении.

– Но ты же приезжала сюда! – воскликнул Кнут. Он не был ловок в спорах, но теперь понял, что ошибался, думая, будто ему все ясно. – Приезжала ночью, на пир в честь Дня Фрейи!

– Я? – Гунхильда вытаращила глаза. – Я приезжала? Что ты такое говоришь, Кнут конунг? Как я могла сюда приехать в День Фрейи? Как я могла бы сама отдаться в руки враждующего с нами рода, пока не заключено даже перемирия? Разве я похожа на сумасшедшую? Я надеялась, что моей бабушке, мудрой королеве Асфрид, удастся склонить тебя к миру, но как это могла бы сделать я, молодая несведущая девушка?

– Но мне ведь это не приснилось! Ты была здесь! – Кнут оглянулся на своих людей, которые дружно закивали. – Ты приехала – правда, конь был другой, вороной, – и мы все подумали, что к нам на пир явилась сама Фрейя! Любой бы подумал… – добавил он, еще раз оглядев Гунхильду, и по тону его было ясно, что он хочет сказать: такую красивую девушку всякий примет за богиню.

Сейчас она казалась даже более красивой, поскольку при свете дня яснее была видна нежность белой кожи, прелесть каждой черты лица, яркий румянец, золотистые веснушки на чуть вздернутом носике, серо-голубые глаза, будто весеннее небо, омытое первым теплым дождем. От влажного воздуха ее волосы распушились и окружали голову и фигуру девушки, будто облако сияющего пламени.

– О боги… – прошептала Гунхильда с потрясенным видом. – О Фрейя…

Изумленными глазами взглянув на Кнута, она перевела взгляд на Асфрид.

– Надо думать, я поняла, в чем дело! – Королева Асфрид кивнула. – Боги благосклонны к тебе, Кнут конунг. В свой праздник Фрейя и правда спустилась с небес, желая повидаться с тобой, но чтобы не ослепить и не свести с ума смертных истинным видом своей красоты, она приняла облик моей внучки. И мы от всего нашего рода горячо благодарим богиню за эту честь! – Асфрид подняла ладони к небу, потом поклонилась. – Да славится вечно Невеста Ванов! А мы ежегодно будем приносить Всаднице Кошек особые жертвы в этот день в благодарность за ее великую милость и завещаем делать это всем потомкам!

Гунхильда, будто от волнения, спрятала лицо на плече у бабушки. А Кнут, глядя на нее, все шире расплывался в улыбке. Всякому лестно, если для свидания с ним сама богиня спустится из небесных палат! И вдвойне приятно, если она для этого изберет облик такой красивой девушки. Но не меньше радовало и то, что сама девушка, в отличие от богини, не уехала в Асгард.

– Я рад, что Фрейя удостоила меня вниманием, и тоже буду приносить ей особые жертвы в этот день! – сказал Кнут. – Но не менее я рад и тому, что ты, йомфру Гунхильда, живешь здесь, на земле, и благодаря богине я даже сумел повидать тебя раньше, чем ты меня. С удовольствием буду сопровождать тебя и твою бабушку к моему отцу и матери. Следует думать, богиня вмешалась, чтобы помочь нашим родам преодолеть вражду.

– Ну а если боги этого желают, они укажут и средство, – согласно кивнула Асфрид.

Гунхильда наконец подняла лицо, повеселевшими глазами взглянула на Кнута и улыбнулась.

***

Обратный путь пролегал по местам, где дружина Кнута не так давно уже проходила. На сей раз северяне держались мирно, однако жители прятались в лес, и несколько раз приходилось останавливаться на ночлег в пустых, брошенных хозяевами усадьбах. Спали прямо на полу, подстелив солому и укрывшись плащами; королеве Асфрид и ее внучке всегда доставалось место на лежанке, в тепле очага. На них смотрели с большим любопытством, не зная, считать ли женщин Инглингов пленницами. По стране расползались смутные слухи о посещении молодого конунга Фрейей; в тот час его люди были слишком пьяны, чтобы толком понять, что к чему, поэтому повествование украшалось множеством удивительных подробностей. Уже рассказывали, будто Кнут был пленен красотой Олавовой дочери и посватался к ней, вследствие чего отказался от мысли воевать с властителем Южного Йотланда. Почтительное и любезное обращение Кнута с бабушкой и внучкой вполне эти слухи подтверждало.

Он и впрямь был явно увлечен Гунхильдой. Ей тоже нравилось его общество, и она уже не сомневалась, что сама Фрейя внушила ей мысль познакомиться с ним. Кнут был хороший человек: прямой, открытый, великодушный, дружелюбный, он ни в ком не хотел видеть врага и всегда готов был пойти на примирение. К тому же он был всегда весел, почти непрерывно что-то пел, рассказывал забавные истории, охотно принимал участие в вечерних играх и забавах – правда, недолгих, поскольку за время дневного перехода люди уставали. С каждым днем он все больше нравился Гунхильде: рослый, крепкий, с правильными чертами округлого лица, блестящими белыми зубами, маленькой русой бородкой, кудрявыми волосами чуть темнее и ясными голубыми глазами. Почему отец раньше не подумал, как можно уладить отношения с Гормом, когда у одного есть взрослая дочь, а у другого – двое взрослых сыновей? Путем брака между ними можно смягчить вражду и так или иначе договориться. Кнютлинги и Инглинги владеют каждый своей половиной Дании, но у обоих найдутся враги и помимо друг друга. Так не лучше ли властителям Йотланда жить в мире между собой? Горма не должны так уж задевать богатые доходы хозяев Хейдабьора, если он будет знать, что со временем все это достанется его собственным внукам.

Но Гунхильда хорошо понимала, что не так легко будет прекратить вражду, которая продолжается уже не первое поколение. Имея двоих сыновей, Горм наверняка желает видеть одного из них конунгом в Слиасторпе. Вероятно, он не будет возражать, если женой этого сына станет дочь бывшего владельца этих земель. Но очень возможно, что условием мира он считает полное уничтожение датских Инглингов. Ради собственной чести королева Тюра не позволит обидеть своих родственниц. Но что сделает отец? Олав конунг отличался храбростью, но не здравомыслием, и горе Асфрид, когда она ставила поминальный камень по своему среднему сыну Сигтрюггу, усиливало то соображение, что теперь судьба рода и страны в руках Олава. Сигтрюгг и погиб оттого, что братья не вовремя рассорились, и от досады Асфрид даже не упомянула о младшем сыне в надписи на рунном камне.

Все зависело от Горма конунга и от того, разделяет ли он миролюбивые устремления Кнута. И встретиться с ним Асфрид и Гунхильде предстояло уже завтра – до усадьбы Эбергорд, где жил Горм, оставалось меньше дневного перехода. Род Кнютлингов пришел с севера Йотланда, но, захватив власть над срединной частью полуострова, обосновался в священном месте, возле святилища, где даны приносили жертвы уже не первый век, вблизи древнейших погребений еще тех вождей, что приходились сыновьями богине Гевьюн и бились бронзовыми клинками.

– А почему усадьба так называется? – спросила Гунхильда по дороге.

Моросил дождь, и они с бабушкой, сидя в повозке, прятались под кожаными плащами. Кнут ехал рядом верхом.

– Такое название дал ей мой дед Хёрдакнут, – охотно начал рассказывать он. – Тогда усадьбе едва была построена. Однажды ночью он вышел по нужде и увидел, что огромный кабан жрет пойло, приготовленное в колоде для домашних свиней. Он быстро вернулся в дом, разбудил своего человека Стейна и сказал: «Подай мне мое охотничье копье». Стейн сказал: «Но сейчас слишком темно, чтобы идти в лес». А Хёрдакнут ответил: «Мне не придется идти далеко». Тогда Стейн подал ему копье, он вышел и убил того кабана. И сказал, что отныне его усадьба будет называться Кабаний Двор.

Гунхильда улыбнулась: скорее всего, ей довелось услышать семейное предание. Она знала, как на самом деле охотятся на кабана: для этого нужны собаки, которые его загонят и вынудят остановиться, держа зубами за уши, чтобы охотник мог подойти ближе и ударить копьем; часто собаки гонят зверя к расставленной на тропе сети, а люди подходят, по двое-трое, когда он уже запутается в ней и будет почти обездвижен. И то нередко бывает, что зверь уносит в боку несколько стрел или обломанное копье, а находят его с собаками по следу, когда он ослабеет от потери крови. А чтобы одним ударом, в одиночку, ночью… Впрочем, в прежние времена люди были куда удалее нынешних, это вам всякий старик подтвердит!

– Но этому есть и другое объяснение, – вступил в разговор Регнер ярл, видя, что она старается подавить улыбку.

Первое впечатление не обмануло Гунхильду: это и правда был весьма достойный человек. Держался он всегда спокойно, со всяким был любезен, отличался умом и был всеми уважаем. При этом он был одним из лучших бойцов всего Йотланда своего поколения, и Гунхильда много слышала о нем даже до того, как им пришлось увидеться. И хотя как человек он заслуживал уважения и дружбы, она не могла не думать о том, сколько людей из дружины ее отца нашло смерть от его руки. А потому старалась избегать разговоров о прошлых сражениях, чтобы не узнать подробностей.

– Дело в том, что неподалеку от усадьбы есть старинный священный камень, – оживленно и охотно продолжал Регнер. – Он посвящен Фрейе и имеет форму свиньи или кабана. Именно там наши конунги приносят жертвы, хотя во все остальное время, кроме двух главных годовых праздников, мужчинам не советуют приближаться к нему – Фрейя благосклонна только к женщинам и только от них принимает на этом месте мольбы и жертвы.

– А можно нам пойти к нему? Бабушка! – Гунхильда оглянулась на Асфрид. – Думаю, нам с тобой было бы очень хорошо принести жертвы Фрейе.

– Едва ли отец станет возражать, – кивнул Кнут. – Уже завтра мы будем в Эбергорде, и тогда я провожу вас к Серой Свинье – он так называется.

– А нельзя ли нам попасть сначала к Серой Свинье, а потом уже в усадьбу? – попросила Гунхильда, и Асфрид одобрительно кивнула.

– Не лучше ли вам сперва отдохнуть после долгой дороги? – предложил Регнер.

– Мы ведь не знаем, насколько Горм конунг будет милостив к женщинам Инглингов, – заметила с грустью королева Асфрид. – А Фрейя добра к нам, мы ведь совсем недавно получили тому подтверждение. Будет лучше, если мы сначала попросим ее о покровительстве на этой земле и в доме Горма конунга, а потом уж явимся к нему. Пусть Фрейя внушит ему мысль быть добрым к двум одиноким женщинам прежде, чем мы покажемся ему на глаза.

– Мой отец не обидит женщин! – заверил Кнут. – Тем более что вы сами отдались под мое покровительство и пришли к нему как свободные гостьи и наши родственницы.

В его голубых глазах, устремленных на Гунхильду, отражалась преданность и готовность защитить ее. Это, конечно, было хорошо, но решать будет все-таки не он, а его отец.

– Но почему бы им не попросить богиню, если от этого будет спокойнее? – заметил Регнер. – Мы ведь поедем почти мимо, это задержит нас не надолго, а потом продолжим путь и вскоре будем дома.

На том и порешили. Миновало еще несколько дней, и вот Регнер ярл показал тропинку, отходившую от Ратного пути: она вела к Серой Свинье. Но повозку пришлось оставить: петляющая меж холмов и перелесков тропа была для нее слишком узкой и каменистой.

Кнут и Регнер пошли проводить женщин. С собой у них был хлеб и сыр из дорожных припасов для подношения богине; жаль, молока и меда пока было взять негде, но это можно будет восполнить в будущем.

День был довольно ясный, снег не шел, а прежний растаял, так что идти приходилось осторожно, чтобы кожаные подошвы башмаков не скользили по мокрым камням. Кнут поддерживал Гунхильду, Регнер взял на себя заботу о королеве Асфрид. Один из его людей вырубил ей для надежности посох, хотя обычно королева, еще бодрая для своего возраста, обходилась без подпорок.

Заметно было приближение священного места: на низких сучьях деревьев, на больших камнях вдоль тропы виднелись черепа коз, овец, свиней, оставшиеся от прежних жертвоприношений; их было довольно много, а ведь животных в жертву приносят не чаще двух раз в год. На кустах здесь и там болтались на ветру ленты, куски полотна, небольшие мотки пряжи – обычные жертвы богиням-покровительницам.

– Наши женщины обходят Серую Свинью по три раза, каждый раз оставляя что-то возле нее, – рассказывал по дороге Кнут. – Это очень почитаемое место: там вокруг несколько курганов, в том числе могила нашего деда Хёрдакнута.

– А его отца?

– Его отец, Свейн сын Харальда, погребен у себя на родине, в Рогаланде. Дед Хёрдакнут был первым из нашего рода, кто раздобыл себе владения в Среднем Йотланде. Вон она! – Кнут остановился и показал вперед. – Видите за деревьями большой серый камень? Это и есть Серая Свинья. Дальше мы с вами не пойдем и будем ждать у дороги. Сейчас не тот срок, когда Фрейя хочет видеть мужчин возле своего священного камня.

– Хорошо, мы не заблудимся и сами, – поблагодарила Асфрид, и дальше они двинулись вдвоем с внучкой.

Валун под названием Серая Свинья был весьма велик – пожалуй, размером с бедняцкую хижину, и очертаниями действительно напоминал свинью. К камню вела широкая тропа, хорошо заметная даже на каменистом грунте, но она кончалась, не доходя до него шагов десять. Здесь проходила граница, выложенная небольшими белыми камнями – круг священной земли, куда имел право войти только приносящий жертвы. В дни больших годовых празднеств внутрь круга проходил только конунг, как верховный жрец, с женщинами своей семьи, а все прочие участники жертвоприношений останавливались у белых камней. Сейчас еще под боком камня видны были свиные кости и череп, оставшийся после недавнего йоля; когда они окончательно очистятся и побелеют, череп присоединят к остальным на дороге, а его место займет голова новой жертвы. Гунхильда подумала, что, возможно, под самим камнем лежит несколько и человеческих черепов – головы древних конунгов, в давно прошедшие века принесенных в жертву богам плодородия в неурожайный год, для предотвращения голода. На ее памяти ничего такого уже не происходило, но старинные саги рассказывали о подобном. Эту участь разделил и кое-кто из ее далеких предков Инглингов.

Приблизившись к черте белых камней, Гунхильда и Асфрид остановились и немного помолчали, собираясь с мыслями. Потом Асфрид первой вошла в священное пространство и медленно двинулась вокруг камня, нараспев приговаривая мольбу к Фрейе:

– О светлая Невеста Ванов, сестра Фрейра! К тебе взываем мы в часы печали!

Гунхильда тоже вошла в круг и встала так близко к камню, как было можно, чтобы только не мешать бабушке идти. Закрыв глаза, она прислушивалась к дыханию камня, за сотни лет впитавшему в себя столько людских чувств, печалей и радостей, опасений и надежд, что он сам стал живым. От него исходила такая ощутимая сила, что пробирала дрожь, но Гунхильда не боялась. Ведь она происходила из рода Инглингов, а значит, от самого Фрейра. Закрыв глаза, она мысленно перечисляла всех своих предков, начиная от самого Ингви Фрейра, как всегда делают, когда впервые знакомятся с дальними родичами, нащупывая в глубинной тьме времен свой общий корень: Фьельнир, Свейгдир, Ванланди, Висбур, Домальди, Домар, Дюггви, Даг, Агни… Десятки имен, и сколько разных судеб: кто-то из этих конунгов был прославлен доблестью, захватывал новые земли и оставлял сыновьям богатое наследство, кто-то был робок и все время сидел дома, а кому-то боги не дали удачи, послав позорную смерть от рук раба или родича. Но все они в равной степени были звеньями цепи, протянутой от богов, из небесных палат Асгарда, к ней, Гунхильде, дочери Олава и Гильды, на эту мокрую поляну среди влажного мха, блестящих валунов и островков мокрого снега в ложбинах…

***

Харальд сын Горма часто приходил на курган своего деда Хёрдакнута, когда ему было о чем подумать. В летнюю жару он укрывался в тени поминального камня, где была выбита надпись: «Горм поставил камень по отцу своему Хёрдакнуту. Он покорил Йотланд. Вилфрид вырезал руны». Даже зимой Харальду было хорошо здесь, где близость богов и предков ощущалась, как ни в каком другом месте. С вершины кургана все ежедневные заботы и огорчения казались мелким и несущественными; словно сам Один, он взирал на них с высоты и понимал, чего они стоят на самом деле.

Сейчас все мысли Харальда вращались вокруг старшего брата, Кнута. Тот отправился в зимнюю поездку по стране, и ему давно вышло время вернуться. Его долгое отсутствие весьма тревожило мать, да и отец беспокоился, хоть и не подавал вида. Мало ли что случилось? У южных границ он мог встретиться с Инглингами… А что если они решились устроить набег? Все знали, что йотландские Инглинги уже не первое поколение заигрывают с королями саксов: то принимают христианство, то отказываются от него под давлением собственных подданных. Олав, не имея почти никаких других надежд удержать свои земли, мог снова попросить помощи у Отты кейсара и напасть на Средний Йотланд. Подстеречь дружину во время зимнего объезда, разбить ее, ослабить врага, лишив Горма одного из сыновей, захватить земли и принудить местных жителей дать клятву верности – это был бы не такой уж плохой ход.

Горм конунг уже предлагал пригласить «малую вёльву», как называют прорицательниц: построить для нее помост, созвать женщин, чтобы пели вардлок – песнь-заклинание, призывающую духов, которых вёльва спросит о настоящем и будущем. Но Харальд терпеть не мог всякого колдовства, а заодно и гадания. Любое соприкосновение с миром невидимых сил казалось ему опасным, отвратительным – и все знали почему. Горм не стал настаивать, но неизвестность тревожила и Харальда, поэтому он сидел здесь, как древний герой на кургане, будто надеялся, что какая-нибудь валькирия явится к нему с вестью о брате. Желательно, доброй.

Размышляя, Харальд не сводил глаз с Серой Свиньи – священный камень с вершины кургана был хорошо виден, хотя до него было около полусотни шагов. Вдруг возле камня возникло движение – из-за него показалась женская фигура. Ярко-синий плащ бросился в глаза – не у каждой есть такая дорогая, прямо-таки роскошная вещь, да еще с шелковой отделкой. В округе подобный синий плащ имелся только у королевы Тюры, но это уж точно не она! Харальд вгляделся. Этой женщины он не знал: явно уже немолодая, с белым покрывалом на голове, она держалась величественно, хоть и опиралась на посох. Вот она обошла камень и скрылась с другой стороны. Зная, что его положено обходить трижды, Харальд ждал, что она появится снова.

И она действительно появилась – ровно через то время, которое требовалось, чтобы обойти большой камень. Но, увидев ее, Харальд привстал от удивления. Это была та же самая женщина – тот же рост, тот же синий плащ. Но только теперь она помолодела в три раза – над откинутым капюшоном худа виднелось совсем юное свежее лицо, и посоха у нее в руках не было.

Харальд не верил своим глазам. Незнакомым женщинам, одетым в такие богатые синие плащи на каком-то черном меху – бобр или куница – просто неоткуда было тут взяться. Если бы кто-то приехал, то он, сын конунга, об этом бы знал. Но у нее что – два облика одновременно?

Незнакомка в синем плаще скрылась за Серой Свиньей и через то же время появилась снова – опять в облике старухи! Прижавшись к поминальному камню деда – благодаря собственному будничному плащу из простой серой шерсти и серой кожаной рубахе, надетой от мороси, Харальд почти сливался с гранитом и не бросался в глаза – он усиленно всматривался, стараясь запомнить каждую черту облика странной женщины. У него было острое зрение, и он разглядел даже башмаки, даже подол красного кафтана, видный из-под плаща. Вот старуха исчезла, ей на смену появилась девушка – точно такая же, в таком же красном кафтане!

Харальд зажмурился, потряс головой, ущипнул себя – нет, это не сон! Рост, фигура, одежда – все говорило о том, что это одна и та же женщина. Но ей то шестьдесят лет, то не более двадцати! Как это может быть? Это ведьма! Ведьма, которая явилась к священному камню творить какую-то волшбу – уж наверное, недобрую! Ибо мудрые и сведущие женщины, не желающие людям зла, не меняют облик. Чего доброго, в третий раз женщина в синем плаще выйдет из-за камня, неся на плечах голову волчицы!

Не дожидаясь этого, Харальд метнулся за дедов поминальный камень и бросился вниз по тропинке на заднем склоне кургана. Поскользнулся на мокрой земле, упал, проехал немного вниз, запачкав правый бок, но не обратил внимания, а ловко вскочил на ноги уже у подножия кургана и бросился в заросли. Словно олень, неслышно отклоняя ветки кустов, он промчался через рощицу, разделявшую курган и Серую Свинью, и прильнул к земле за последними кустами.

Успел как раз к тому времени, как ведьма заканчивала третий по счету обход священного камня – в облике молодой девушки. Теперь их разделяло всего шагов двадцать, и Харальд совершенно ясно видел красотку лет восемнадцати – с гладким румяным лицом, с прядями рыжих волос, красиво вьющихся от влажного воздуха, что были видны из-под капюшона. На плечах белый худ, поверх него тот же синий плащ, что был на ней же, но в облике старухи. Глаза ее были полузакрыты, губы шевелились, и Харальд торопливо сделал знак молота, чтобы защититься от вредоносной ворожбы.

Вот ведьма исчезла за камнем. Харальд выждал еще немного, чтобы не привлечь ее внимания. Он умел двигаться бесшумно и растворяться среди камней и зарослей, но ведь этой женщине помогают чары! Встав на ноги, он осторожно двинулся следом. Шел он вдоль тропы, не показываясь на открытое пространство; тропа шла через рощу, то поднимаясь на пригорки, то обходя камни, то вновь поднимаясь, петляла, и в обе стороны ее было видно шагов на десять, не более. Невысокие ели, такие же густые и зеленые летом и зимой, еще сильнее загораживали вид. Ветер шумел, и Харальд прислушивался изо всех сил, надеясь различить впереди шаги.

Он уже подумывал срезать путь, чтобы перехватить ведьму на тропе впереди, как вдруг с той стороны послышался шум. Харальд остановился, прижался к дереву и замер; донесся стук упавшего камня, шорох одежды, трущейся о ветки. Меча при нем не было, но он на всякий случай извлек из ножен скрамасакс – длинный боевой нож. Любая нечисть боится острой стали.

Шум впереди стих. Боясь упустить ведьму, он сделал шаг вперед – и вдруг увидел ее гораздо ближе, чем ожидал. В своем молодом облике, она выскочила из-за кустов на пригорке, всего шагах в пяти от Харальда, но выше по склону – и с криком, раскинув руки, бросилась на него, пытаясь схватить! Завидев блеск стали в его руке, ведьма взвизгнула, хотела уклониться, упала и покатилась вниз по каменистому склону, но Харальд, не растерявшись, бросился за ней, в прыжке настиг и мигом завернул ей на голову полу ее собственного плаща. Всякий ведь знает, что для обезвреживания ведьмы первым делом надо лишить ее возможности видеть и говорить – для этого обычно надевают на голову кожаный мешок. Мешка у него не было, и он, придавив трепыхавшуюся ведьму к земле, закутал ее в плащ, прижал коленом, не давая двинуться, и ловко обмотал ее своим поясом, притиснув руки к бокам. Ведьма что-то вопила из-под плаща, но, к счастью, сквозь шерсть на подкладке не доносилось ни одного ясного слова и все ее заклятья были бессильны. Тем не менее, Харальд на всякий случай ударил ее по затылку, чтобы оглушить. Ведьма затихла, крики прекратились, она больше не шевелилась.

Стараясь отдышаться, Харальд прикинул, что теперь делать. Экая наглость – творить волшбу возле священного камня, а потом напасть на сына конунга! Она заслуживает того, чтобы ее немедленно утопить в море. Но тогда вместе с ней придется утопить и пояс с серебряной пряжкой и хвостовиком – если развязать, она, пожалуй, выплывет, а пояса Харальду было жаль. Да и не годится ему самому судить кого бы то ни было, когда конунг находится дома.

Вздохнув – навязалась, тварь поганая, на голову, будто других забот нет! – Харальд поднял неподвижную пленницу, перекинул через плечо и пошел к усадьбе Эбергорд. Пусть конунг сам ее судит.

***

Гунхильда пришла в себя от того, что на нее обрушилось целое море холодной воды. Еще бессознательно она принялась отфыркиваться, мотать головой, кашлять; в затемненном сознании мелькнула мысль, что она тонет, Гунхильда забилась, не понимая, почему так трудно шевелиться, почему она не может поднять руки. Но поняла только, что лежит на чем-то твердом и холодном. По крайней мере, она была не в воде. Однако, открыв глаза, она почти ничего не увидела, потому что мокрые волосы совершенно залепили лицо. Она попыталась вытереть лицо о плечо, захлопала ресницами… увидела чьи-то ноги – большие мужские башмаки, со сбитой на сторону пяткой, мокрые снизу. Выше шли грязные обмотки и штанины из серого сукна. Рядом стояло деревянное ведро – видимо, из него ее и окатили. Вокруг было светло – значит, она где-то под открытым небом. Ну, разумеется: вокруг было холодно, и наполовину мокрая Гунхильда уже начала дрожать.

Когда она подняла голову, рядом кто-то взвизгнул, и почти одновременно мужской голос крикнул:

– Нет, Стюр, погоди! Так мы ничего не узнаем!

В это время взгляд Гунхильды дошел до дубины, которую держал обладатель мокрых башмаков и серых штанов, недвусмысленно собираясь обрушить сие оружие ей на голову. Гунхильда безотчетно попыталась прикрыть голову руками и обнаружила, что руки ее крепко связаны спереди. Голова отчаянно болела, они ничего не помнила – совсем ничего, что могло бы произойти в последнее время. Как она сюда попала, что происходит? Ее что, похитили? Полная недоумения и ужаса, она огляделась сквозь спутанные мокрые волосы. Она лежала на земле, похоже, во дворе какой-то усадьбы, поскольку вокруг виднелись стены построек из вкопанных стоймя широких толстых досок, а вокруг стояли люди, десяток или больше.

– Смотрите, очнулась! – заговорили над ее головой.

– Ой, смотрит!

– И-ингер, о-о-тойди!

– А вроде сейчас она в виде девушки?

– Да, глядите, совсем молоденькая!

– Вот пусть так и остается, мне нравится! – со смехом сказала кто-то. – А старух не надо!

Гунхильда окинула взглядом лица – никого из этих людей она не знала.

– П-попробуй только открыть рот без разрешения, я м-мигом снесу тебе голову! – произнес рядом мужской голос.

Он звучал твердо и решительно, и ясно было, что заикание идет не от страха, а в силу природного недостатка.

Гунхильда перевела взгляд и вздрогнула. Перед ней стоял молодой мужчина огромного, как ей показалось, роста, со светлыми волосами, белесыми бровями и рыжевато-золотистой бородкой. Голубые глаза смотрели на нее с гневом, выражение лица было суровое и непримиримое. А Гунхильда вспомнила его – именно этот человек вдруг вырос перед ней на тропе через рощу, за какие-то мгновения до того, как она потеряла сознание. И почти одновременно она вспомнила и все остальное. Они с бабушкой Асфрид попросили Кнута проводить их к священному камню Фрейи; они побывали возле камня и уже возвращались, но на полпути бабушка обнаружила, что обронила маленький нож с цепочки под нагрудной застежкой. Гунхильда побежала назад, надеясь найти его, пока бабушка отдыхала на поваленном дереве. Асфрид еще сказала, что если нож найдется внутри круга белых камней, его следует оставить там – значит, Фрейя пожелала взять. Но до Серой Свиньи Гунхильда не добралась. Она поскользнулась на крутой мокрой тропе и почти упала с пригорка, и в это время перед ней внезапно вырос незнакомый мужчина с гневно блестящими голубыми глазами. Она успела лишь подумать, что, может быть, он поймает ее и не даст упасть, а он вместо этого ударил ее по голове! Что было дальше, она не знала. И вот он принес ее куда-то, надо думать, к себе домой. А как же бабушка Асфрид? Кнут и его спутники? Они ведь не знают, куда она девалась, наверное, ищут в роще возле камня, зовут… Да, но сколько прошло времени? Гунхильда глянула на небо, но оно было сплошь затянуто серыми низкими тучами, и она не поняла, далеко ли до ночи. Правда, темнеть пока не начало… Если, конечно, еще продолжается тот же самый день.

– Что ты делала возле С-ерой Свиньи? – допрашивал тем временем обладатель сердитых голубых глаз. – Кто ты такая? Откуда ты взялась? Ты – ведьма?

– Н-нет, – хрипло отозвалась Гунхильда и попыталась покачать головой, но было так больно, что она запнулась и поморщилась. На глазах показались слезы. – Где я? Кто вы все?

– Ха! Она нас не знает! Вы слышали что-нибудь подобное? – весело воскликнул другой мужчина.

Он был старше и мог бы приходиться первому отцом; у него были такие же голубые глаза и светлые волосы, только они были пышнее, а борода длиннее, с сединой на щеках. Худощавый, не располневший к старости, как случается с состоятельными людьми, которым редко приходится недоедать, одет он был так хорошо, что Гунхильда посчитала его хозяином этой усадьбы.

– Г-говори правду! – Сердитый мужчина протянул к ней руку, в которой был зажат скрамасакс, вынутый из ножен, и, сунув ребро лезвия Гунхильде под подбородок, приподнял ей голову. – Отвечай, ведьма! Зачем ты сюда пришла?

– Я не приходила… Я была у Серой Свиньи… Не знаю, зачем меня сюда принесли! – Гунхильда попыталась стереть слезы о плечо. – Кто вы такие? Зачем ты на меня набросился?

– Эт-то я набросился? – возмутился хозяин скрамасакса. – Это ты н-набросилась на меня? Скажешь, нет? Ты прыгнула на меня с пригорка! А перед этим ты ходила вокруг камня и при каждом обходе меняла облик. Я видел своими глазами! Попробуй только сказать, что это неправда!

– Я не меняла облик! Мы были там вдвоем с бабушкой!

– Так их там было еще и две! – заговорили вокруг.

– Две ведьмы!

– Откуда столько набежало?

– Скажешь, у вас с бабкой н-на двоих один плащ?

– Вовсе нет! У нас разные плащи!

– Я своими глазами видел один и тот же плащ! Ты была одна и та же, но один раз – старуха, а в другой раз – молодая? К-каков же твой истинный облик?

– У меня один облик! И мне восемнадцать лет, до старухи мне еще далеко! Развяжите меня! – Гунхильда в негодовании потрясла связанными руками. – Я не сделала ничего плохого!

– Наверное, она и правда молодая на самом деле, – заметил тот мужчина, что постарше. – Ведь если бы этот облик был ложным, он рассеялся бы, когда ты поднес к ней нож. Ведь все видят, что это молодая девушка, или мне одному так кажется?

Мужчина обвел вопросительным взглядом своих людей, и все закивали:

– Да, да, конунг. Это девушка.

Конунг! Гунхильда не была уверена, что расслышала правильно, но вытаращила глаза. Ко… это может быть только Горм! Если ее не унесло злым колдовством через море, то ближе Борнхольма и Блекинге других конунгов нет.

– Но это не значит, что она не принимала облик старухи! – непримиримо ответил противник Гунхильды.

– А и правда, я слышала, что есть в наших краях ведьма, которая состарилась, а потом опять стала молодой, – заметила какая-то из женщин.

– Но где же тогда ее бабка? Ты ведь принес только одну ее, да, Харальд? – произнес надменный и насмешливый женский голос.

Из-за плеча того, кого назвали конунгом, выглядывала девушка одних лет с Гунхильдой. Она была очень красива – тоже рослая, пышного сложения, но не толстая, с тонкими правильными чертами белого лица и целым облаком вьющихся золотистых волос; одни пряди быть светлее, другие темнее, и все это было закручено в красивый узел, из которого длинный хвост волос кудрявым водопадом спускался по спине.

– Н-никакой бабки там не было! – отрезал Харальд. – Она была одна, когда набросилась на меня.

– Я не набрасывалась. Я поскользнулась!

– Она набросилась и пыталась меня схватить!

– Просто ты так ей понравился, что она хотела скорее тебя обнять и расцеловать! – усмехнулась кудрявая красавица.

– Харальд, дай ей объяснить! – велел Горм конунг, с любопытством рассматривая незнакомую девушку. На вид было непохоже, что она может представлять опасность. – Ну-ка, девушка, расскажи нам, кто ты и откуда взялась? Мне вроде бы кажется, я уже где-то тебя видел… – добавил он, вглядываясь. – Если мы найдем, что ты говоришь правду, мы развяжем тебе руки и не причиним никакого зла.

– Я… – начала было Гунхильда и умолкла.

Делая вид, что ей неудобно говорить и хочется сесть получше, она тем временем лихорадочно соображала, как быть. Конунг! И Харальд! Похоже, ее угораздило наткнуться в лесу на Харальда сына Горма, Кнутова младшего брата. И он, приняв за ведьму, притащил ее в отцовскую усадьбу. А о возвращении Кнута они ничего не знают. И уж конечно не знают о том, что Кнут привез мать и дочь их злейшего врага Олава в гости к своей матери! Она окинула внимательным взглядом толпившихся вокруг людей, но не увидела ни одной женщины, которую можно было бы принять за королеву Тюру. Единственную, кто мог бы ее защитить! И вот теперь она должна сама рассказать, что они с бабушкой Асфрид решили предаться в руки Кнютлингов и искать покровительства Тюры! Уже будучи здесь, в их доме! И к тому же ее считают ведьмой! Если она сейчас назовет свое имя… о нет! От женщины из семьи старых врагов и так не ждут ничего хорошего, а этот сумасшедший Харальд якобы видел, как она творила ворожбу и меняла облик!

– Отвечай, не бойся! – подбодрил ее Горм. – Стюр, брось дубину и подними ее… да не дубину подними! – прикрикнул он на бородача в мокрых башмаках, который послушно выпустил дубину и тут же вновь схватил с земли. Вокруг засмеялись. – Девушку подними! Зачем она лежит на земле, я не слышу, что она говорит.

Стюр подхватил Гунхильду и поставил на ноги, но стоять ей было трудно, и ему пришлось ее придерживать. Руки и ноги онемели, все тело болело, будто ее били, голова тоже болела. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой разбитой. А что еще будет!

– Я и правда издалека… – робко начала она, подняв связанные руки, чтобы убрать с лица мокрые волосы, и обращаясь к Горму, который казался ей самым добрым человеком из всех собравшихся.

Харальд по-прежнему стоял рядом, держа скрам и всем видом выражая готовность в любой миг перерезать ей горло. Вид у него был хмурый и мрачный. Даже теперь, когда сама Гунхильда стояла, он все равно возвышался над ней больше чем на голову и был самым рослым из всех собравшихся.

– Мы с моей бабушкой приехали издалека… – продолжала Гунхильда, осторожно подбирая слова. За время лежания на земле, к тому же облитая водой и наполовину вымокшая, она сильно озябла и теперь дрожала и стучала зубами, из-за чего речь ее сделалась не слишком внятной. – У нас… были неудачи. Мой отец… был вынужден уехать из дома, и мы остались безо всякой защиты. И мы решили попросить помощи у Фрейи. Мы слышали, что здесь есть ее священный камень и она благосклонна к женщинам, которые просят у нее покровительства возле Серой Свиньи и приносят жертвы. И мы пошли… вдвоем с бабушкой. Мы ничего здесь не знаем, но нам указали дорогу… добрые люди. И мы принесли жертвы, по очереди обошли камень. Это же моя бабушка, мать моего отца, конечно, она уже старая женщина! – втолковывала Гунхильда, доверчиво глядя на Горма и надеясь, что он, неглупый вроде человек, должен понять такую простую вещь. – И да, мы похожи, даже лицом, ведь мы близкие родственницы, только она на сорок лет старше. Мы одного роста, и у нас одинаковые плащи, отец привез большой отрез синей ткани из Дорестада, и мы сшили себе плащи: я, бабушка и наша тетка, жена моего покойного дяди… Она осталась дома.

– Вполне убедительно! – Горм кивнул. – Ингер, у вас ведь тоже с матерью есть одинаковые платья!

– Да, и плащи у нас обшиты одинаковым шелком из того франкского платья, что Харальд привез в прошлый раз! – Светловолосая красавица кивнула. – Харальд был так неосторожен, что у платья вся спина изрублена топором, его было невозможно починить, и пришлось переднюю часть и рукава изрезать на ленты.

– Однако зачем ты напала на моего сына? – с любопытством спросил Горм. – Многие женщины его боятся, и я в первый раз вижу, чтоб одна из них на него бросилась!

– Я н-не бросилась! – стуча зубами, ответила Гунхильда. – М-моя бабушка потеряла нож где-то на тропе, и я вернулась за ним. И я п-поскользнулась и чуть не упала. А твой… этот человек, – она слегка кивнула на Харальда, – вдруг появился там внизу, под пригорком. А я не могла остановиться и невольно съехала по склону п-прямо на него. Я же не думала, что он так испу…

Она прикусила язык, но люди вокруг рассмеялись – уже над Харальдом.

– Она лжет! – упрямо возразил Харальд. – Она нарочно прыгнула на меня, и еще читала заклинание при этом!

– Но можно это проверить! – сказала Ингер. Судя по тому, как уверенно и даже надменно она держалась, эта девушка привыкла высказывать свое мнение, не стесняясь присутствием мужчин и старших. – Она говорит, они потеряли нож. Пусть пойдут и поищут там, нет ли возле камня этого ножа.

– И заодно ее бабки, – подсказал еще кто-то из мужчин.

– О да, поищите мою бабушку! – взмолилась Гунхильда, надеясь, что рядом с Асфрид обнаружится и Кнут. Если на Асфрид никто не напал, то она уж наверное сообщила Кнуту, что ее внучка пошла искать нож и пропала! – Она подтвердит… она все объяснит.

– Но кто вы такие? Если таким знатным женщинам пришлось плохо и вы остались, как ты говоришь, без защиты, почему вы не обратились ко мне? – задал вопрос Горм. – Я, конечно, не Фрейя, но тоже могу иной раз поддержать беззащитных женщин! Да нет, я точно тебя где-то видел! – добавил он, снова вглядываясь в ее лицо. – Я помню… только плохо помню, будто это было очень давно. Мы не могли видеться раньше? Где ты живешь?

– Едва ли, Горм конунг, мы виделись. – Гунхильда покачала головой. – Мы живем далеко, я никогда не бывала здесь, а ты не бывал у нас.

Она могла бы добавить, что с ее родичами-мужчинами Горм не раз встречался в бою на суше и на море, но женщин Инглингов он до сих пор не видел.

– Кто твой отец?

А Гунхильда молчала. У нее не хватало духу назвать свой род. Но все смотрели на нее и ждали ответа.

– Говори! – хмуро велел Харальд.

– Я бы попросила тебя, конунг… – нерешительно начала она. – Задай эти вопросы твоему сыну Кнуту.

Все вокруг опять пришли в волнение.

– Кнут? – Харальд снова приступил к ней. – Что ты знаешь о Кнуте? Отвечай!

– Он скоро вернется. Он, можно сказать, уже вернулся. И он ответит тебе на все вопросы, конунг.

– Но ты можешь хотя бы сказать, как тебя зовут? – спросил Горм.

– Отвечай! Свое имя ты ведь знаешь? – Харальд снова приподнял ее подбородок скрамасаксом, но на сей раз уже не лезвием, а рукоятью, спрятав клинок в ножны.

Гунхильда зажмурилась и молчала, дрожа так, что едва стояла на ногах.

– Она сейчас в обморок упадет! – будто издалека донесся голос, кажется, Ингер, а может, другой женщины.

– А по-моему, она призывает духов! – крикнул еще кто-то.

– Н-надо бросить ее в в-воду! – решил Харальд. – Это н-надежный способ проверить ведьму. Она упоминала Кнута! Она что-то о нем знает! Отв-вечай, что такое с моим братом! – Харальд шагнул вперед, крепко схватил Гунхильду за плечи и потряс; у нее мотнулась голова, стукнули зубы, но она и правда теряла сознание от холода, страха и изнеможения и уже не могла отвечать.

– О боги! – вдруг воскликнул Горм. – Я вспомнил!

Он шагнул ближе и наклонился, пристально всматриваясь в лицо Гунхильды.

– Я видел… я и правда видел ее! Теперь я помню! Но это было… О боги, это ведь было лет сорок назад! – Он отшатнулся, будто от огня. – Харальд прав! Она ведьма! Сорок лет назад, когда я был подростком, она была точно такой, как сейчас. Эта женщина или меняет облик, или умеет не стареть.

– Я же вам говорю! У-утопить ее!

– Можно проверить, ведьма ли она, если бросить в воду!

– Давайте! Пошли! Отведем ее на озеро!

– Только закройте ей лицо!

На голову Гунхильде снова набросили плащ, но она больше не могла стоять и упала наземь; Горм сделал знак, здоровяк Стюр подхватил ее на плечо. Она не противилась, а висела, будто подстреленная косуля.

– Идемте! Утопим ведьму!

Во главе с конунгом и его сыном вся толпа повалила со двора, направляясь к озеру неподалеку от усадьбы. В это озеро сбрасывали разные вещи в дар богам, и для испытания ведьмы лучше места было не найти. Обычную женщину вода примет, а ведьму отвергнет и та останется на поверхности даже со связанными руками, неспособная плыть. Но Гунхильда почти не осознавала, что ее несут, чтобы бросить в ледяную зимнюю воду. Она была почти без сознания; промерзшая, страхом, дрожью и нехваткой воздуха под плащом доведенная до изнеможения, она уже ничего не могла поделать.

Но едва они вышли за ворота усадьбы, как на дороге показались бегущие навстречу люди.

– Конунг! Твой сын Кнут возвращается! – наперебой кричали они. – Дружина вернулась!

– Возвращается? – воскликнул Горм среди общего волнения. – Все целы?

– Не так чтобы все! Они сражались с Олавом!

– Я так и думал!

– Я г-говорил!

– Но Кнут хотя бы цел? Он вернулся?

Забыв о ведьме, Горм и Харальд, а за ними все прочие, ускорили шаг. Ингер так и вовсе побежала вперед, желая скорее увидеть старшего из братьев. На дороге уже виднелся стяг Горма, с которым ходили его сыновья, колышущийся над походным строем потрепанной дружины. Во главе виднелись несколько всадников… Это Кнут!

– Ой, Харальд, вон еще одна твоя ведьма! – вдруг закричала Ингер, резко остановившись. – Вон, возле Кнута. Видишь женщину в синем плаще? Плащ точно такой же!

Все, кто ее слышал, обернулись, отыскивая глазами первую ведьму. Стюр так и нес ее на плече за конунгом, потому что ему не приказывали ничего другого. Пойманная ведьма была здесь, а возле Кнута еще одна, точно такая же! И теперь уже было видно, что это пожилая женщина с морщинистым лицом, но плащ на ней был точно такой же. Даже Горм застыл, не доходя шагов двадцать до старшего сына и не зная, что сказать. А пожилая ведьма вдруг схватила Кнута за рукав и закричала, показывая в сторону Стюра:

– О боги, да вот же она!

Глава 3

…Как все семилетние мальчишки, Харальд, третий из четырех детей Горма и Тюры, был любознателен, непоседлив и по-детски бесстрашен. Даже робкие дети порой совершают опасные для жизни или безрассудные поступки, даже не подозревая об этом, а Харальд, как истинный потомок конунгов, уже тогда поглядывал, не появится ли где дракон. В погожие дни он от зари до зари бродил по лесам и полям, окружавшим усадьбу Эбергорд, чаще в сопровождении собственной «дружины», состоявшей из мальчишек того же возраста, сыновей хирдманов и из челяди, а порой и один. Как в зрелом возрасте, так и в детстве Харальд сын Горма никогда не скучал в одиночестве: будучи общительным человеком, он умел и любил поддержать беседу с кем угодно и о чем угодно, но за неимением собеседника общества себя самого ему было вполне достаточно.

Дракон пока не появлялся, зато обнаружилась одна странность. Как-то осенним вечером Харальд случайно заметил, как его сестра Гунн, самая старшая из детей Горма, выскользнула из дома и исчезла в лесу, оглядываясь при этом, будто не хотела, чтобы ее заметили. Гунн исполнилось пятнадцать лет, и два года назад ее обручили с Эйриком Бродексом, любимым сыном прославленного норвежского конунга Харальда Прекрасноволосого. Эта зима будет последней, которую Гунн проведет в родительском доме и вообще в Дании: предстоящим летом за ней придет из Норвегии корабль, чтобы увезти к жениху. Харальд знал, поскольку слышал разговоры сестры с матерью, что Гунн опасается отъезда в далекую страну, где ей придется жить среди чужих. Понимая, сколько явных и скрытых опасностей ей будет угрожать, она охотно изучала руны и обучалась составлять разнообразные заклинания; сам Горм учил ее, понимая, что будущей королеве это пригодится. Гунн всегда увлекалась тайными силами, знала на память много разных заклятий, целебных трав, умела вязать заговоренные узелки. В семье ее в шутку дразнили колдуньей, а младшие братья, Кнут и Харальд, всерьез верили, что их сестра умеет ворожить.

Поэтому, заметив, как Гунн в одиночестве направляется к лесу, Харальд сразу насторожился. Он знал, как и другие дети, немало увлекательных и пугающих рассказов о колдовстве, троллях и ведьмах. А вдруг удастся увидеть, как Гунн поедет верхом на волке? Или заговорит с троллем, который выйдет к ней из-под камня? Или вызовет привидение из старой забытой могилы? И мальчик устремился за сестрой, таясь за кустами и стараясь, чтобы его нельзя было заметить.

Натоптанную тропу, ведущую в соседнюю усадьбу, Гунн давно оставила в стороне и теперь уверено пробиралась по едва заметной тропке. Значит, не фру Торгерд, жену Регнера ярла, она собралась навестить. Харальд прилагал немало усилий, чтобы не отстать и не потерять сестру из виду. Рослая, развитая для своих лет, светловолосая Гунн обычно была заметна в любой толпе, но сегодня, одетая в простую некрашеную одежду, покрытая бурым суконным плащом и таким же худом, она почти сливалась со стволами и ветвями унылого осеннего леса. Вот она оглянулась; Харальд поспешно присел за куст. А когда несколько мгновений спустя осторожно выглянул, сестра исчезла!

Прячась за ветками, он подобрался к тому месту, где видел ее в последний раз, но под искривленным дубом никого не было, нигде не мелькал бурый плащ. Вокруг было тихо, сгущался между деревьями вечерний туман. А Гунн исчезла. Подумалось даже, что ее здесь и не было и все это ему померещилось. Или у нее плащ-невидимка?

Харальд вернулся домой, но о своем маленьком приключении никому не сказал. Не поделился даже с братом или своим лучшим другом, Сигвардом сыном Регнера. Это теперь была его тайна, и он хотел разобраться в ней сам.

С этого дня Харальд стал по вечерам следить за Гунн и дня через три-четыре вновь увидел ее в буром плаще. Куда ей идти в такое время, да еще под моросящим дождем? И мальчик во весь дух пустился бежать к тому месту, где сестра исчезла в прошлый раз. Найти искривленный дуб с почерневшей от дождя корой ему удалось не сразу, но зато вовремя: едва он затаился в кустах, как мимо торопливо прошла Гунн. Сегодня она выглядела более взволнованной, чем в прошлый раз, и почти бежала, не глядя по сторонам.

Взрослый наблюдатель решил бы, что у конунговой дочери свидание с каким-нибудь неподходящим парнем, но семилетнему Харальду это не пришло в голову. Он просто чуял здесь жуткую и увлекательную тайну и крался за сестрой, напряженный, будто охотник на тропе.

А шли они еще довольно долго, так что Харальд уже побаивался, что не сумеет найти дорогу обратно. К тому же темнело. Он едва мог разглядеть в сумерках идущую впереди Гунн, как вдруг во мраке блеснул огонь.

Девушка вышла на поляну, где стояли, будто окаменевший хоровод, высокие, в рост человека, серые камни. Между ними двигался огонек, казалось, сам по себе. Харальд испуганно присел: он не знал, что это за место, но ему сразу стало не по себе. Гунн остановилась возле ближайшего камня. Приглядевшись, Харальд разобрал, что там, в кругу между камнями, ходит женщина с факелом в руке. Она была уже далеко не молода, но ее длинные волосы были распущены, а на поясе висело множество каких-то мелких предметов. В другой руке она держала высокий посох.

И тут Харальд сообразил, кто это. Ведьма Ульфинна! Он слышал разговоры, что где-то в этом лесу с незапамятных времен живет старая ведьма. Она уже была, когда дед Хёрдакнут построил здесь усадьбу, состарилась здесь, потом стала опять молодой, потом снова состарилась. Многие не верили в это.

Зачем сюда пришла Гунн? Наверное, поучиться колдовству, сообразил Харальд. Уж конечно, ведьма, которая умеет из старухи становиться снова молодой, может научить такому, чего больше никто не знает. Он огляделся, не привязан ли где-нибудь ездовой волк со змеями вместо поводий, но ничего такого не заметил.

Прижавшись к дереву, какое-то время Харальд наблюдал, как темная сгорбленная фигура с факелом в руке ходит от одного камня к другому, вроде бы разговаривая с ними – черная среди черных, похожая на еще один, оживший камень. Потом к ней подошла Гунн и что-то ей отдала. Обе женщины, старая и молодая, принялись кружиться, все быстрее и быстрее, выкрикивая непонятные слова, вскрикивая и завывая. Факел чертил в темном воздухе сплошную огненную линию; было похоже, будто пламенные змеи вьются в темноте. Завороженный этим зрелищем, Харальд и забыл, что надо прятаться, а потом… Факел упал наземь и погас, и последнее, что мальчик успел увидеть – ровно бы две черные птицы взметнулись в воздух и пропали.

И исчезло все: огонь потух, и мальчик больше не видел ни стоячих камней, ни ведьмы, ни сестры. Стояла тишина, и он чувствовал, что один здесь! Только он, шепчущие деревья, молчащие камни…

Сколько он так сидел, оцепенев? Испугавшись вдруг, что сам окаменеет, Харальд вскочил и побежал обратно. Вершины леса едва виднелись на темно-синем небе, и он сам не знал, каким чудом находил дорогу. Он устал, задыхался, но бежал изо всех сил, а если бы мог, то помчался бы еще быстрее. Его не оставляло чувство, что молчаливые камни, давно скрывшиеся за лесом, все так же смотрят ему вслед, а две черные птицы вот-вот выпадут из темноты и вопьются в затылок кривыми железными когтями…

Но бежать ему пришлось не больше половины пути. Впереди послышались крики, лай собак, мелькание огней. Громкие голоса повторяли его имя – это Тюра и Горм, обнаружив, что младшего сына нет дома, послали челядь его искать.

Когда его наконец привели домой, Харальд не мог ответить на вопрос, что делал в темном лесу. Гунн оказалась уже там, сидела с женщинами у очага, пряла шерсть осенней стрижки и была не менее других встревожена исчезновением младшего из братьев. Он хотел сказать, что пошел за ней – и не мог. Хотел спросить у Гунн, действительно ли она ходила этим вечером в лес – и не мог, будто забывал все слова или язык онемел. В конце концов его уложили спать, так и не добившись внятного ответа.

Набегавшись и замерзнув, Харальд заснул сразу. А во сне опять очутился в лесу, но теперь это был другой лес – летний, светлый, приветливый. Кругом волновались цветущие травы, на ласковом ветерке шумели деревья, под ногами краснела спелая земляника. Навстречу ему вышла молодая женщина с распущенными волосами – чем-то она напоминала Гунн, и Харальд ничуть не испугался. Женщина подошла к нему, ласково улыбаясь, взяла за руку и куда-то повела.

Шли они недолго – во сне все происходит быстро. Не успел он оглянуться, как перед ними уже открылся домик – вросший в землю, с дерновой крышей, на которой пестрели цветы. Дверь была открыта, внутри заманчиво пылал огонь. Женщина подвела Харальда к двери и знаком предложила войти; без малейшего страха мальчик шагнул за порог… и вдруг провалился в яму.

Глядя вверх, на прямоугольник отдаленного света, он видел склонившуюся над ямой женщину: она уже не улыбалась. «Ты больше не будешь ходить в лес за твоей сестрой, – прозвучал холодный злой голос. – Ты забудешь обо всем, что видел. Ты не сможешь рассказать ничего об этом, язык твой умрет, слова расползутся из памяти».

Вдруг лицо ее стало покрываться морщинами, нос заострился, глаза провалились – красавица стремительно превращалась в старуху, седую и уродливую. А потом кожа сползла с этого лица, обнажив череп – это был мертвец, но седые космы по-прежнему свисали вокруг пустых глазниц и оскаленных зубов. Харальд закричал и забился – точнее, попытался, охваченный невыразимым ужасом, но не смог шевельнуться, не смог издать ни звука, как это часто бывает во сне. Все его мышцы и язык сковала неодолимая тяжесть, душу наполнила безнадежность. Он понял, что пропал, совсем пропал, погибает, и нет никакого пути к спасению. А мертвец стал бросать в яму землю; она сыпалась на грудь Харальду, на лицо, он чувствовал возрастающую тяжесть и вместе с тем ясно ощущал, как с каждым мгновением все дальше от него уносится дневной свет, свежий воздух, свобода, жизнь. Земли все больше, она уже лежит на его груди и лице, он больше не может вдохнуть и лишь задерживает дыхание, но понимает, что надолго этого не хватит, что у него впереди лишь несколько мгновений жизни. Стены смыкались наверху, заслоняя последние лучи света. Груда земли на нем уже так велика, что никогда ему не хватит сил стряхнуть ее и встать. И ее все больше, больше… Он погребен навсегда. Прощай, свет, воздух, жизнь! Это конец… Удушье тяжким болезненным томлением разлилось по жилам…

И все погасло. Теперь он знал, как умирают.

Харальд проснулся с диким криком, обливаясь потом. Подскочил спавший рядом Кнут, проснулись хирдманы, прибежала их бывшая нянька Аса, потом позвали мать. Харальд сидел на постели и дрожал всем телом, держась за горло, стучал зубами и не мог говорить. Его напоили отваром из цветков вереска, лепестков шиповника и земляничного листа, что успокаивает и помогает уснуть, завернули в одеяло, и сама Тюра сидела с ним всю ночь, держа на коленях и укачивая свое младшее дитя. Его уже обучали воинским искусствам и с осенних пиров он первую зиму жил в дружинном покое, но для Тюры все еще оставался маленьким мальчиком.

Кое-как рассказать о своем сне он смог только утром, после того как его умыли наговоренной водой и повесили на шею палочку с защитными рунами. Но говорил Харальд с трудом, спотыкаясь на каждом слове, а о своей вечерней прогулке к стоячим камням не упомянул – он просто об этом не помнил. Даже вид обеспокоенной Гунн не пробудил воспоминаний о том, что пошел-то он в лес по ее следам. Даже когда Тюра предложила дочери применить свои умения и сделать для брата амулет, отгоняющий дурные сны, и Гунн охотно согласилась, Харальд не вспомнил, что сестра и была первой причиной всего.

Наступления следующего вечера он ждал с ужасом, твердо уверенный, что та женщина снова придет за ним и поведет в свой домик-ловушку. Он отказывался ложиться в постель, если мать не будет сидеть рядом и держать его за руку. Тогда Горм положил рядом с сыном свой собственный меч – нет лучше средства от злой ворожбы и плохих снов, а еще вырезал вязаную защитную руну над лежанкой сыновей.

Благодаря рунам, отцовскому мечу и заклятьям Харальд спал спокойно: страшная женщина больше к нему не приходила. Но до конца он так и не оправился, и хотя в целом его речь наладилась, небольшое заикание осталось на всю жизнь.

До лета все было спокойно. Может быть, Гунн еще не раз посещала Ульфинну, но Харальд больше не замечал ее отлучек. В середине лета за невестой пришел корабль, и Гунн уехала к своему жениху Эйрику Бродексу. А после ее отъезда словно пелена спала с памяти Харальда, и он разом вспомнил все: тайные прогулки сестры, свою погоню за ней по лесу, кружение старухи с факелом среди стоячих камней… И теперь он смог рассказать об этом матери. Тюра передала его слова отцу, и разгневанный Горм приказал хирдманам немедленно схватить Ульфинну, которая обучала неведомо чему его дочь и испортила сына.

Ради чести Гунн это дело не стали придавать огласке, но ведьму поймали и утопили в море, надев ей на голову кожаный мешок. Жуткий сон про яму повторялся и после ее смерти, но очень редко, не каждый год. Взрослея, Харальд все лучше понимал, какой страшной опасности подвергался и как ему повезло, что он отделался лишь небольшим заиканием. Иной раз доходили слухи, что Гунн и в Норвегии не оставила занятия колдовством и даже вроде бы обучалась у тамошних финнов, великих искусников по части чар. С годами за Гунн, матерью все возрастающего семейства, установилась слава сильной колдуньи, и Харальд теперь был уверен, что она тогда тайком бегала к Ульфинне ради чародейской науки, хоть это и не к лицу женщине высокого рода.

Брезгливая ненависть к ведьмам, злым чарам, коварным женщинам навсегда поселилась в душе Харальда. Теперь это был не мальчик, а взрослый, сильный мужчина двадцати пяти лет, самый высокий в дружине, один из сильнейших бойцов, отважный и решительный человек, недоступный для детских страхов. Но прошлое ожило в памяти, когда он увидел ее – рыжеволосую девушку, носившую то же имя, что и его старшая сестра-колдунья, тоже способная становиться то старой, то молодой… И даже когда Харальд узнал, что здесь нет никакого колдовства, что между этими двумя женщинами из рода йотландских Инглингов и давно погибшей ведьмой Ульфинной нет никакой связи, он все же не смог отделаться от чувства, что страшное приключение его детства получило продолжение. Если не старая ведьма Ульфинна, то некая ее часть, некий родственный ей дух пришел в облике этой девушки с пышными рыжими волосами и немного вздернутым носом – Гунхильды дочери Олава.

***

Следующих дней Гунхильда почти не запомнила. Ненадолго приходя в себя, она видела лежанку в незнакомом доме, с резными столбами и занавеской. Гунхильду бросало то в жар, то в холод, она то потела, то мерзла, несмотря на то что была укрыта двумя шкурами и пылал огонь в очаге. Асфрид была рядом, и поэтому Гунхильда не слишком заботилась об остальном; бабушка то поила ее отварами трав – цветов бузины, ивовой коры, белой кувшинки, липовым цветом, – то вытирала ей лоб, помогала переменить мокрую сорочку, растирала грудь и спину медвежьим жиром, кормила кашей с ложечки, как маленькую, но Гунхильда совсем не хотела есть и могла проглотить лишь чуть-чуть. Иногда бабушку сменяли Унн и Богута, иногда совсем незнакомые женщины. Особенно часто появлялась одна, пожилая, по имени Аса. Но Гунхильда не понимала, сколько прошло времени; иной раз, очнувшись, она думала, что продолжается все тот же день – начало его терялось так далеко в прошлом, что она даже не помнила, какие события там сокрыты. А иногда ей казалось, что она лежит так уже много-много дней, возможно, даже успела состариться. Но было не до размышлений: каждый вдох причинял боль, мучительный кашель раздирал грудь, сон мешался с явью, и нередко ей казалось, что вокруг уже смыкаются черные стены обиталища Хель. И тогда рядом возникал свет; сначала это было просто пятно, но потом оно принимало очертания женской фигуры, проступало лицо, и Гунхильда видела саму себя в полусне-полубреду. Это она, Гунхильда, только такая красивая, какой она никогда не видела себя в отражениях; женщина-двойник подходила, наклонялась, клала прохладную руку на лоб, и сразу становилось легче дышать. Очнувшись и вспоминая это видение, Гунхильда думала, что к ней, похоже, является ее фюльгья, дух-хранитель, способный принимать облик животного или женщины. Становилось жутко: ведь обычно фюльгья показывается только перед смертью человека, но эта, похоже, хотела защитить Гунхильду от жадных рук Хель.

То ли невидимая для других гостья помогла, то ли молодая сила крепкой девушки, но постепенно болезнь отступала. Гунхильда уже не впадала в забытье, жар спал, и хотя кашель еще держался, она начала понимать, что происходит вокруг. Оказалось, что она лежит в девичьем покое Гормовой усадьбы, где поселили их с Асфрид. Когда внучка уже была способна воспринимать, бабушка стала тихонько рассказывала о событиях последних дней. Разумеется, Горм и его домочадцы были невероятно удивлены, узнав, что две «ведьмы», так смутившие Харальда, оказались дочерью и матерью их врага Олава из Слиасторпа. Между Кнютлингами происходили бурные объяснения: Харальд упрекал брата в нерешительности, из-за которой тот не захватил Хейдабьор и не взял клятву верности с его хёвдингов. Горм скорее был недоволен тем, что Кнут вообще ввязался в эту глупую войну с Олавом, с которой легко мог не вернуться. Однако то, что он привез женщин Олава, следовало считать успехом: имея их в руках, можно вести вполне успешные переговоры, даже если из Швеции Олав вернется с сильным войском.

Харальду тоже пришлось не очень хорошо. После истории с «молодеющей» ведьмой, которая оказалась двумя разными женщинами, над ним смеялись исподтишка, а кто-то даже сложил вису, которую Асфрид тайком передала внучке:

Видит воин всадниц волка —

Ведьму ловит Видур стали.

Славен Харальд в пляске Хильды —

Лихо Хлинн кольца пленил он.

Ходили слухи, будто эту вису сложил о брате Кнут, в отместку за ссору и постоянные нападки на его-де недостаточную решительность.

Гунхильда понимала, что Харальд зол и на нее, и потому очень удивилась, когда, через несколько дней после того, как она полностью очнулась, бабушка Асфрид сообщила, что к ней хочет зайти младший сын Горма.

– Он намерен все-таки меня утопить? – покашливая, спросила Гунхильда.

Она уже не лежала, а сидела в постели, опираясь спиной о подушку, одетая в новую сорочку из тонкой белой шерсти, а Унн расчесывала ей волосы.

– Сейчас он выглядит довольно мирно. Но я буду здесь и позову на помощь, если что.

Гунхильда кивнула, и Унн позвала Харальда, ждавшего снаружи. Он подошел к лежанке и остановился, засунув ладони за пояс и глядя на Гунхильду с высоты своего роста. Вид у него и правда был не такой свирепый и воинственный, как в прошлый раз.

– Здравствуй, йомфру, – спокойно сказал он. – Я слышал, ты поправляешься.

– Но ты убедился, что я не меняю облик и нас было две? – тихим голосом ответила Гунхильда.

Он пристально смотрел на нее в полутьме покоя, и ей вдруг стало неловко, что она лежит бледная и изможденная, с тусклыми грязными волосами.

– Да, конечно. – Харальд посмотрел на Асфрид. – Дело в том, что еще когда я был совсем маленький, меня сильно напугала одна ведьма. С тех пор я стал заикаться, и я н-не люблю женщин, занимающихся колдовством.

– Мы не занимаемся колдовством. Ничего такого, что было бы неприлично знатным женщинам. Моя бабушка знает руны… и я немного знаю, но это искусство дано самим Одином, и в нем нет ничего дурного.

– Фру Асфрид сделала тебе руническую палочку, я слышал?

– Да, она у тебя под подушкой, – кивнула внучке та.

– Вот. – Харальд разжал кулак и положил Гунхильде на одеяло маленький нож в ножнах, красиво отделанных узорной бронзой – тот самый, что Асфрид потеряла на тропе.

– Где ты его нашел? – ахнула Гунхильда.

– Шагах в десяти от круга белых камней.

«Теперь ты убедился, что я говорила правду?» – хотела сказать Гунхильда, но промолчала. Уже то, что Харальд принес нож, доказывало, что он понял свою ошибку.

Харальд помолчал, потом сказал: «Выздоравливай» и ушел. Гунхильда еще долго думала, зачем он приходил. Зачем рассказал, что в детстве испугался ведьмы и с тех пор из-за этого заикается? Неужели он таким образом извинился?

И еще кое-кто приходил попросить у нее прощения, но более явно. Это был сам Горм конунг: явился и некоторое время посидел на краю ее лежанки. Дочь его Ингер пришла с ним и села в стороне.

– Не сердись, что я почти согласился испытать тебя как ведьму, – говорил он. – Но я и правда был уверен, что видел твое лицо сорок лет назад. И так оно и было, только я видел твою бабушку! – Он кивнул Асфрид, сидевшей тут же. – Я еще подростком встречал ее на пиру Одинкара конунга, она когда еще была незамужней девушкой, с такими же рыжими волосами, и лицом ты похожа на нее, будто горошина из того же стручка!

Гунхильда улыбнулась: ей и другие говорили, что она очень похожа на бабушку, но никто из ее окружения не помнил Асфрид дочь Одинкара до замужества. А Горм встретился с ней где-то еще до того, как она вышла замуж за Кнута из рода Инглингов. Она была старше Горма лет на восемь, и сам он в женихи ей не годился, но, надо думать, красота рыжеволосой йомфру Асфрид произвела на мальчика впечатление, которое не изгладилось и сорок лет спустя.

– Ох, все давно забыли мою красоту, а теперь она едва не стоила жизни моей внучке! – вздыхала Асфрид.

– Давно никакая женщина не вносила столько смятения в наш род! – заявила Ингер и встала. – Кнут принял тебя за богиню, Харальд – за ведьму, а мой отец – за твою же бабку!

С этими словами она удалилась.

– Про таких говорят, что они рождены сводить людей с ума, и тебе это удается! – Горм дружески пожал руку Гунхильды. – Она поправится! Я уверен, что она скоро будет совсем здорова, ведь это сильная девушка. Мой сын Кнут с особенным нетерпением ждет, когда она сможет встать с постели.

И он подмигнул Гунхильде. Означает ли это, что Горм одобряет увлечение сына и видит в ней хорошую невестку?

Кнут приходил проведать ее каждый день, пел песни, рассказывал разные забавные происшествия. Гунхильда радовалась ему – лежать целый день в полутемном покое было так скучно! Но порой, услышав скрип двери, ловила себя на мысли: а вдруг это снова Харальд? И тогда ее пробирала дрожь волнения, которое удивляло ее саму. Но он больше не приходил, хотя, как она знала со слова бабушки и Кнута, его младший брат не уехал в свою усадьбу, напротив, его жена Хлода приехала за ним сюда.

– Значит, Харальд не живет здесь, с отцом? – спрашивала Гунхильда.

– Нет, он переехал года три назад… или четыре. Их усадьба называется Эклунд, она стоит в дубовой роще. Его жена не ладила с Ингер, да и с матерью иногда тоже. Хотя наша мать – очень добрая женщина и рассердить ее трудно. Но с Ингер они всегда ссорились, и мать в конце концов решила, что им следует уехать жить в другую усадьбу и хозяйничать там, как Хлода знает.

– Она хорошая хозяйка?

– Не знаю. Вот Ингер, пожалуй, не очень. – Кнут вздохнул. – Всю эту зиму наша мать болеет, а от Ингер, честно говоря, мало толка. Теперь вот фру Асфрид помогает. Спасибо ей за это. Никогда бы не поверил, что женщина из семьи Инглингов будет хозяйничать у нас в доме, а мы будем ей за это благодарны! – вырвалось у него. – Она, наверное, и тебя всему научила?

– Конечно, – кивнула Асфрид. – Моей внучке восемнадцать лет, и уже года два она сама готова принять ключи.

А Гунхильда подумала, что если ей придется носить ключи в том же доме, где живет Ингер, то придется нелегко. Почему Горм не выдаст дочь замуж? Она уже несколько лет как невеста, а Кнютлингам так же нужны союзники.

Сама королева Тюра тоже приходила навестить Гунхильду. Как выяснилось, она кашляла, но была достаточно крепка, чтобы иногда вставать и даже выходить из дома. Тюру, пожалуй, на первый взгляд никто не назвал бы красавицей: хрящеватый кончик носа и слишком маленький тонкогубый рот, впрочем, довольно красивой формы, придавали лицу сходство с лисьей мордой, хотя видно было, что в юности это личико с лукавым и задорным выражением было чрезвычайно мило. Теперь она стала рассудительной и степенной, как подобает королеве и матери взрослых детей. Руки у нее были очень хороши – тонкие, с нежной кожей, сквозь которую видна была каждая жилочка, с длинными пальцами. С Гунхильдой она обошлась очень приветливо, сама еще раз извинилась за своих мужчин и заверила, что обе ее родственницы могут себя чувствовать в полной безопасности, как бы ни обернулись дела.

За шитьем или прядением Тюра много рассказывала о своей семье. Гунхильда узнала, что Кнут уже был однажды женат: лет семь назад ему сосватали Асвёр, дочь Ингимунда хёвдинга, одного из самых влиятельных и богатых людей Среднего Йотланда. Тогда Кнуту было двадцать лет. Асвёр, маленького роста, востроносая, по словам Тюры, смотрелась рядом с могучим, плотного сложения мужем, как белка возле медведя. Хлопотливая, порывистая, беспокойная, она всегда была чем-то озабочена и постоянно жаловалась на невезенье. Кнут при ней вечно чувствовал себя в чем-то виноватым, сам не зная в чем, и начал уже подозревать, что главная неудача, на которую Асвёр жалуется – это брак с ним. А он ведь изо всех сил старался быть хорошим мужем и никогда не вмешивался в домашние дела жены, однако увидеть улыбку на ее хмуром личике удавалось редко. Из-за этого сам Кнут почти утратил прежнюю жизнерадостность и несколько оживал только во время отъездов из дома. Все время беременности Асвёр твердила, что судьба против нее и она непременно умрет родами; все так к этому привыкли, что когда оно и вышло, никто не удивился. К тому же мальчик родился крупным, весь в отца. Кнут еще некоторое время ощущал свою вину даже в этом, но, похоронив жену, испытал облегчение и снова повеселел. Его сын, названный Харальдом, рос и воспитывался в семье покойной матери. Гунхильде было не очень приятно узнать, что у Кнута уже есть старший сын и наследник, но что же тут поделать?

Понемногу Гунхильда начала вставать и наконец так окрепла, что решилась как-то вечером выйти к конунгову столу. Перед этим она вымылась, служанки расчесали ей волосы, и теперь она выглядела почти как всегда, хотя была еще бледна и покашливала. Когда она появилась вместе с бабушкой, люди Горма встретили ее гулом удивленных и радостных криков. О ней столько слышали в последнее время, что все только и мечтали поглядеть на эту девушку, не то богиню, не то ведьму. У Горма зимовало много народу, так что «теплый покой» был битком набит.

Кнут выбежал им навстречу и сам проводил к женскому столу, стоящему поперек покоя. Тут произошла заминка: посередине сидела королева Тюра, справа от нее Ингер, слева место было для Асфрид, как уважаемой гостьи. Рядом с Ингер с другой стороны сидела еще одна молодая женщина: должно быть, Хлода, жена Харальда. Или скорее наложница, ведь женщина, взятая без соглашения между родами, подарков, выкупа и надлежащих обрядов, законной женой считаться не может. А если нет рода, то какое же соглашение, кому платить выкуп? Это тоже была красивая женщина: с большими глазами, немного вытянутыми к вискам, с пухлыми губами, она выглядела замкнутой и надменной. Рабыне не к лицу такая надменность, но Хлода ведь тоже была дочерью конунга, только неудачливого, и за этой надменностью скрывала боль попранного достоинства.

Королева Тюра подумала пару мгновений и сделала легкий знак рукой, предлагая Хлоде подвинуться и освободить место для Гунхильды: как свободная дочь конунга, гостья и родственница королевы, та имела больше прав на почетное место, чем бывшая пленница. Хлода тоже помедлила, но все же встала; она не могла ослушаться королевы и хозяйки дома, но всем видом выражала негодование. От ее красивого лица так и веяло холодом, и Гунхильда содрогнулась. И вспомнила, что хорошего подарка для Хлоды у нее нет: те застежки, которые было для нее приготовили, Асфрид еще за время болезни внучки поднесла Ингер.

За мужским столом, рядом с отцом обнаружился и Харальд. Заметив его, Гунхильда тут же встретилась с ним взглядом и удивилась: так хорош он ей показался. Она запомнила это лицо с мрачным и свирепым выражением, а сейчас, спокойное и веселое, оно было открытым, ясным и даже красивым. Крашеная льняная рубаха очень шла к его глазам, которые от соседства с темно-голубой тканью казались еще ярче, светлые волосы были причесаны и одна прядь падала, свившись в мягкое полуколечко, на высокий лоб, на груди блестела серебряная цепь с узорным «молотом Тора», на пальцах было несколько колец, за запястье – витой браслет. Во внешности его смешались все оттенки серебра и золота: светлые волосы, белесые брови и золотистая борода на румяном лице придавали ей особенную яркость и выразительность. У Гунхильды мелькнула мысль: мало мужчин сравнится с ним всем видом, ростом и силой, и как жаль, что он такой сумасшедший! Но сегодня он послал ей вполне одобрительный взгляд и приветливо кивнул, даже улыбнулся, и она, стремясь со всеми быть в хороших отношениях, улыбнулась в ответ. Может, он еще окажется не так плох?

– Мы рады видеть тебя совсем здоровой! – сказал ей Горм конунг. – Признаться, многие здесь с нетерпением ждали, когда среди нас появится девушка настолько красивая, что сама Фрейя пожелала принять ее обличье.

При этих его словах Гунхильда невольно бросила взгляд на Харальда и заметила, что он нахмурился. А Горм попросил ее рассказать эту историю: дескать, многие желают узнать, как все было.

– Но тебе, конунг, следовало бы спросить об этом твоего сына Кнута! – ответила она. – Я ничего об этом не знаю, ведь в то время как Фрейя беседовала с ним, я находилась в Хейдабьоре.

И Кнуту пришлось рассказывать снова, как к нему пришла Фрейя и о чем с ним беседовала; все уже знали эту повесть, но теперь, глядя на Гунхильду, с удовольствием слушали еще раз.

– Я подумал, как бы Фрейя не разгневалась, что с ее избранницей в нашем доме обошлись так неучтиво, – заметил Горм конунг. – Что ты об этом скажешь, Харальд?

– Мы слышали, что иной раз боги являлись конунгам и беседовали с ними, – отозвался Харальд. – Я не знаю, приходила ли Фрейя к моему брату и зачем приходила…

– Скорее она пришла бы к тебе, ведь это ты так любишь слушать Христовых людей! – крикнула Ингер.

– Если бы она пришла ко мне… – Харальд пристально глянул на Гунхильду, и ее пробрала дрожь. Хоть он и был настроен мирно, в присутствии этого человека ей становилось не по себе. – Я был бы осторожнее. Связываться с богинями – значит сильно рисковать. Многим такие встречи стоили здравого рассудка. Но я хотел сказать не об этом. Гунхильда дочь Олава пострадала… не по своей вине. Ее одежда оказалась испорчена. Поэтому, чтобы ни она сама, ни Фрейя не держали на меня зла, я дарю ей новый плащ вместо того, который был на ней в тот день. Хлода, принеси!

Гунхильда и правда не раз уже пожалела о своем красивом синем плаще на меху: после того дня, когда ее в нем неоднократно валяли по мокрой земле, он был весь в грязи, и хотя служанки постарались его отчистить, пятна были еще заметны, а после стирки он полиняет.

Хлода слегка переменилась в лице. Видимо, она уже слышала об этом и знала, что ее муж имеет в виду, тем не менее помедлила, прежде чем встать и выйти. Когда она вернулась, в руках у нее был большой свернутый кусок хорошей шерсти, выкрашенной в ярко-красный цвет. Хватит на новый плащ, чтобы поставить его на старую меховую подкладку. Подойдя к Гунхильде, она почти бросила ткань ей на колени, и ее пухлые губы при этом презрительно дрогнули. Гунхильда поежилась: эта женщина уже была ей врагом, хотя они не обменялись еще ни единым словом. Вместо того чтобы поднести ей подарок, Гунхильда невольно вынудила ее поступиться собственной обновкой. Но разве могла она отказаться? Тогда она навлекла бы гнев Харальда, а что этого делать не стоит, Гунхильда уже хорошо знала.

Через некоторое время Гунхильда уже почти весь день проводила на ногах. Усадьба Горма была заметно больше Слиасторпа: двор, окруженный частоколом, насчитывал сотни по три шагов в длину и ширину. Там был огромный хозяйский дом, построенный из поставленных стоймя толстых досок на бревенчатой основе, с высокой дерновой крышей и дымовыми отверстиями под ней. В средней части располагался пиршественный зал, по обычаю называемый «теплым покоем», поскольку на земляном полу его, между резными опорными столбами крыши, располагалось три больших очага, обложенных камнем. Между столбами и стенами тянулись деревянные помосты: днем на них сидели, а ночью спали головой к огню – так они были широки. Для семьи хозяина имелись отдельные помещения в концах дома, в том числе женский покой, где жила Ингер и служанки; кроме лежанок и сундуков, там находилось несколько ткацких станов и прочие принадлежности женских работ. С другой стороны от теплого покоя была кухня, где в больших черных котлах ежедневно готовили еду на сотни человек – домочадцев, челядь, дружину. Хирдманы жили в другом доме внутри той же ограды, столь же большом; для гостей имелся третий дом. Прочее место занимали хозяйственные постройки, мастерские, домики ремесленников и более богатых хирдманов, имевших собственные семьи и хозяйства.

Гунхильда все еще кашляла и была слаба, но лишь изредка уходила прилечь. Остальное время дня она проводила в девичьей, иногда в гриде, где королева Тюра, ее дочь и невестка со служанками пряли и шили. Гунхильда тоже взялась за прялку. Но беседа поддерживалась в основном между Тюрой и Асфрид: две пожившие женщины рассказывали молодым о своих общих предках и деяниях минувших лет. Нередко послушать их приходил Кнут, а однажды даже Харальд присел ненадолго на скамью. При этом он не сводил глаз в основном с Гунхильды, но она не смотрела на него.

– Конунг Горм вчера говорил со мной о тебе, – тайком сказала ей Асфрид как-то утром. – И Тюра тоже. Горм не прочь взять тебя в жены своему сыну.

– Которому? – невольно вырвалось у Гунхильды, и сердце вдруг забилось. Ей вдруг так ярко представился Харальд, обнимающий ее, что стало жарко.

– Кнуту, разумеется, – удивилась Асфрид. – Харальд младше и уже женат.

– Это не настоящая женитьба, – пробормотала Гунхильда, сама стыдясь своей глупой ошибки.

– Да, не настоящая, но у Кнута нет даже такой жены, а невеста твоего происхождения полагается ему, как старшему. А главное – я к тому веду, – что сам Кнут очень хочет видеть тебя своей женой, а Харальд противится этому.

– Вот как! – Гунхильда вскинула глаза. – Харальд не хочет, чтобы Кнут на мне женился?

– Он не доверяет тебе. Он все-таки считает, что ты не чужда колдовства и зачаровала Кнута, вынудила отступить от Хейдабьора, хотя ничто не мешало ему занять вик.

– Но это была не я!

– Он, как мне думается, не слишком верит, что к его брату приходила сама Фрейя. Или совсем не верит. К тому же считает опрометчивым вводить в род женщину из семьи кровных врагов, пока эти враги не побеждены и мир не заключен. И с этим его доводом Горм согласен. Ни свадьбы, ни обручения ведь не может состояться, пока Олав не вернется и они с Гормом между собой не договорятся.

– Но ведь никто не знает, когда отец вернется!

– Да, и это может случиться не скоро. – Асфрид вздохнула. – Я молю богов, чтобы они не приказали мне умереть раньше, чем все это уладится, и ты не осталась здесь, среди чужих, совсем одна.

– О нет! – Гунхильда в испуге прильнула к бабушке. – Ты ведь совсем здорова, ты проживешь еще много лет!

– Бывало, женщины жили и дольше, но я была бы спокойнее, если бы ты обрела защитника понадежнее, чем старуха. Тюра благосклонна к тебе, она не даст тебя в обиду, даже если меня не станет, но и она не сможет помочь, если дела Олава пойдут плохо и ты сделаешься дочерью разбитого или погибшего конунга. Тогда и ты сможешь в лучшем случае стать такой же побочной женой, как Хлода. Спасет нас только, если Олав вернется с войском и сможет договориться с Гормом по-хорошему. Но пока мы с тобой здесь, договор будет таким, какого захочет Горм. Кнут на нашей стороне, а Харальд против. В их собственной семье нет согласия. Не знаю, к добру это для нас или к худу.

Гунхильда промолчала. Ей было тревожно и досадно. Харальд не доверяет ей! Можно подумать, это она набросилась на него, стукнула по голове, обвиняла тролль знает в чем, пыталась бросить в воду и довела до болезни! И он же ей теперь не доверяет! Не хочет принять в свою семью! Это казалось особенно обидным из-за того, что Гунхильда как раз очень хотела войти в его семью. Ей нравился Кнут, а дом Горма даже ее, дочь конунга, поражал размерами, богатством и многолюдство. И Харальд… У него уже есть жена, да и она, Гунхильда, ему не нравится, но мысль о том, что она когда-нибудь уедет и больше не увидит этого человека, почему-то причиняла ей боль.

Обиженная и раздосадованная, Гунхильда старалась не замечать Харальда и порой за целый вечер, пока все домочадцы и дружина сидели за столами, вовсе не смотрела в его сторону. А это было нелегко, ибо Харальд был человеком заметным: он много и оживленно говорил, по каждому делу имел свое мнение, часто пел, участвовал в разных забавах. В этом они со старшим братом были похожи, как и во внешности их имелось много общего, только у Кнута лицо было круглее и сам он плотнее, а Харальд был более худощав и лицо имел продолговатое, высоколобое и более жесткое. Зато нравом они, несмотря на внешнюю живость и общительность, отличались очень сильно. Кнут был человек мягкий, как убедилась Гунхильда, наблюдая за ним в кругу семьи и домочадцев, склонный жить со всеми в ладу, дружелюбный, почтительный к старшим. Он с готовностью соблюдал все обычаи и избегал любых ссор. О предках он говорил с восторгом и почтительность – в отличие от Харальда, который не упускал случая отметить совершенные ими ошибки. А Харальд и нравом был более жесток и суров, несмотря на веселость, и сам устанавливал для себя законы и обычаи. Гунхильде было ясно, что из Кнута выйдет гораздо более приятный муж, но если придет беда, она охотнее доверилась бы защите его младшего брата. Какое было бы счастье, если бы она вышла за Кнута и они жили бы с Харальдом одной дружной семьей! Если бы он перестал смотреть на нее так насмешливо и пристально, будто ежедневно подозревает в неких кознях!

– Почему твой брат так смотрит на меня? – однажды, не выдержав, шепнула она за ужином Ингер.

Дочь Горма, надменная и самоуверенная, не слишком-то нравилась Гунхильде, но была единственной девушкой, равной ей по положению, и поневоле приходилось делать вид, что они дружат.

– Мой брат в тебя влюблен, об этом знает каждый рыбак на побережье! – насмешливо ответила Ингер, и у Гунхильды вдруг упало сердце. – Кнут каждый день просить мать уговорить отца справить вашу свадьбу поскорее!

– Кнут… – шепнула Гунхильда, подавляя разочарование и укоряя себя: как могла она даже подумать, что Ингер имеет в виду другого брата! – Но я не о нем говорю, – добавила она вслух. – Почему твой брат… Харальд… – Гунхильда почему-то запнулась, будто ей было трудно произнести это имя, – так смотрит на меня? Будто боится, что я стяну что-нибудь со стола! – с шутливой обидой добавила она и, пересилив робость, бросила выразительный обиженный взгляд на мужской стол, откуда Харальд наблюдал за их беседой.

– Он боится, как бы тебе опять не вздумалось разыграть Фрейю!

– Я ничего не собираюсь разыгрывать!

– Харальд! – закричала Ингер. Гунхильда ахнула и попыталась ее остановить, браня себя, что затеяла этот разговор, но было поздно. – Наша гостья спрашивает, почему ты таращишь на нее глаза, будто боишься, что она украдет чашу со стола! Я говорю, ты боишься, как бы она опять не превратилась во Фрейю.

– Я никогда ни в кого не превращалась! Это только… некоторым везде мерещатся… тролли и ведьмы.

– Харальд не робеет при встрече с ведьмами! – крикнул Горм, с любопытством следивший за девушками. – Каждой ведьме, что попадется ему на пути, придется плохо!

И непонятно было, хвалит он своего сына или смеется над ним.

– Не только я один смутился при встрече с этой девушкой! – дерзко крикнул Харальд. – Мой брат Кнут посчитал ее богиней, а ты, конунг, принял ее за ее собственную бабку. Видно, что-то есть в ней такое особенное.

– Йомфру так красива, что ее можно принять за светлого альва! – учтиво кивая Гунхильде, сказал Регнер ярл.

– Да, да, правда! – охотно подхватил Кнут. – За деву светлых альвов! Или за валькирию, что сбросила свое лебединое оперенье!

– Вот как много разных женщин в одной! – продолжал Харальд. – Мало ли, может в ней прячется и что-нибудь похуже! Но если ведьмы еще встречаются, то я не слышал о другом таком случае, чтобы в наше время боги принимали облик смертных и приходили в гости. Не поверю, что Фрейя принимала ее облик, пока сам не увижу.

– Это очень смелые слова, сын мой! – заметил Горм. – Ты ведь ставишь условия не кому-нибудь, а самой Невесте Ванов.

– Я не боюсь ее! И если она придет ко мне, буду рад с ней повстречаться! Особенно если она скинет свое… лебединое оперенье.

И эти слова он сопроводил таким красноречивым взглядом, что все вокруг засмеялись, а Гунхильда с пылающими щеками опустила глаза. «А если рассердить Фрейю, то последствия скажутся немедленно, и его жена Хлода не обрадуется!» – в гневе подумала Гунхильда. И что-то еще терзало ее в этот миг помимо гнева – слишком неприятна была мысль о том, что Хлода получает от своего мужа.

Ее могло бы несколько утешить то, что сама Хлода, наблюдая, какие взгляды ее муж бросает на пышную грудь рыжей южанки, тоже чувствовала себя неважно.

***

Причина дерзости Харальда сына Горма по отношению к богам вскоре прояснилась. В Эбергорде объявился епископ Хорит, сакс. Гунхильда знала его: он уже бывал в Хейдабьоре и Слиасторпе, пытаясь добиться от ее отца содействия в делах Христовой церкви. В сопровождении нескольких монахов он прибыл из Гамбурга на торговом корабле. У него были причины спешить, которые мешали дождаться лета, когда путешествие по морю станет менее утомительным и опасным.

Прослышав о таких гостях, в дом набралось немало народу. С корабля саксы сошли в простых одеждах из некрашеной серой шерсти, в бурых суконных плащах, но для встречи с конунгом нарядились в широкие цветные рубахи из шелка – далматики, что в течение нескольких веков были желанной добычей викингов и целью нападения на франкские, британские, фризские, германские города и монастыри. На двух спутниках епископа были зеленые одежды, на нем самом – светло-коричневая в золотых узорах в виде диковинных крылатых птиц и коней. Конунгу и его семье они поднесли несколько таких же одежд, пару бочонков красного вина (чему Кнут неприкрыто обрадовался) и даже связку куньих шкурок.

– Папа римский Агапитус, архиепископ гамбургский Адальдаг и сам избранный Богом, ныне властвующий над всеми князьями король Германии Оттон, сын Генриха, прислали меня, раба Божия Хорита, с поклоном и словами дружбы к тебе, король Горм! – говорил он. Епископ пользовался северным языком довольно уверенно. – По всему свету известна твоя доблесть, мудрость и справедливость, и все народы завидуют тому, которому Бог послал подобного тебе владыку. Под властью твоей процветает племя данов, заливы и острова, и сердца наши возрадовались, когда стало нам ведомо, что земли твои приросли и увеличились, ибо присоединил ты к своим владениям Южный Йотланд со славным виком Хейдабьор. Истинно возрадовались мы переходу этих земель в руки столь мудрого, сильного и справедливого правителя, как ты. Ибо многие годы права христиан и самой Христовой церкви в этом городе терпят жестокие утеснения и взывают о помощи. На тебя возложены надежды наши, от рук твоих жаждет получить защиту и справедливость архиепископ гамбургский, и я, служитель Божий, и все добрые христиане Хейдабьора.

– И чем же я могу помочь христианам Хейдабьора? – осведомился Горм, умолчав о том, что, присоединив Южный Йотланд к его владениям, епископ слегка поторопился.

Гунхильда тоже хорошо понимала, к чему Хорит ведет речь и почему поспешил явиться. Вследствие военных поражений ее дед Кнут был вынужден принять христианство, признать себя вассалом Отты кейсара – короля Страны Саксов – и следить за тем, чтобы учрежденная им епископия исправно платила подати гамбургскому архиепископу вместо того, чтобы платить ему, Кнуту, за разрешение отправлять христианские обряды в языческой стране. Ее отец Олав покончил с этим, справедливо рассудив, что чужой король не имеет никакого права брать деньги с его земли, да еще в пользу церкви чужого бога. Король Отта и архиепископ Адальдаг, разумеется, возмущались этим, но, занятые иными делами и внутренними сложностями, ничего не предпринимали. Однако сейчас, когда Инглинги оставили Южный Йотланд, архиепископ увидел в этом удобный случай восстановить свое влияние, а заодно и доходы. И теперь предлагал мир и признание за Кнютлингами прав на эти земли, если взамен те обязуются обеспечить своевременное поступление податей и соблюдение прав христиан в Хейдабьоре.

– Возможно, известно тебе, король данов, что уже два года, как король Оттон учредил, с благословения папы Агапитуса, епископию в Хейдабьоре и вверил ее мне, недостойному рабу Божию, – продолжал епископ. – В то же время учреждены были епископии и в других датских городах, а именно Рипе и Архусе, и туда поставил епископов архиепископ гамбургский Адальдаг. В городе Хейдабьоре свет Христовой веры воссиял уже давно: еще полтораста лет назад, когда правил там король Харальд, крещенный в Ингельгейме королем франков Людовиком Благочестивым, стараниями благочестивого Ансгара там была построена церковь Христова, дабы датские христиане имели в земле своей источник благодати. И впрежние годы, после того как король Кнут принял крещение, подати с тех земель поступали исправно. Однако сын его Олав не пожелал последовать примеру своего отца и придал забвению церковь и веру Христову. Но прослышали мы о том, что поразил его гнев Божий и был он изгнан из своей страны и даже из своего дома, а значит, справедливость может быть восстановлена новым законным владыкой, защитником мира и добра, что принесет землям данов покой, процветание и славу. Сам же король Оттон приложит усилия и сделает все, на что Господь даст ему соизволение, чтобы незаконные владыки, пришельцы и оскорбители доброго порядка никогда не вернулись больше в Хейдабьор.

Пока епископ говорил, Горм не раз поглядывал на Харальда. Тот слушал очень внимательно, и лицо его было так выразительно, что становилось ясно: ему есть что сказать.

– А пока… нередко добрые христиане терпят злые гонения и разорения. – Хорит бросил печальный взгляд на грудь Гунхильды. – Сокровища Божьей церкви служат для забавы тех, кто даже не осознает их истинной ценности…

Гунхильда посмотрела на цепочку между застежками своего платья: пара позолоченных подвесок с разноцветными блестящими камешками, которые достались ей от прабабки, матери деда Кнута, были изготовлены из накладок на деревянные обложки франкских церковных книг. Эти обложки викинги не раз привозили из набегов на монастыри, выдирая бесполезные для них пергаментные листы.

– Забота о своих сокровищах всякому понятна, и заботы эти нам близки, – кивнул Горм. – Но есть другое, что не так легко понять. Когда наши хёвдинги соберутся на тинг и спросят меня: «Конунг, асы и ваны, боги наших предков, исправно посылают нам добрый урожай, мир, а случись война, победу в бою, равно иные блага, которых может желать смертный. Хотелось бы людям знать, почему ты позволяешь чужому королю собирать подать с нашей земли?» Мне придется что-то им ответить, – с некоторой грустью добавил Горм, будто намекая, что задача эта нелегка. – Что ты, мудрый и ученый человек, или архиепископ Адальдаг, или Отта кейсар, смогли бы мне посоветовать в этом случае?

– Я ответил бы, что твои люди не совсем верно поняли нашу просьбу, – отозвался Хорит. – Король Оттон вовсе не намерен собирать подати с чужой земли, он лишь желает, чтобы каждый человек мог свободно служить своему богу, и христиане, коль волею Господней число их в Дании умножилось и множится с каждым годом, могли приносить Ему свою дань любви и благодарности. И если будет на то твоя добрая воля, я с моими собратьями, – он показал на сопровождающих, – сам поселился бы в Хейдабьоре вблизи стада, коего Господь поставил меня пастырем, и, собирая с него в пользу Господа малую дань, отдавал бы часть архиепископу. Ведь согласно обычаям всех народов, каждый младший должен чтить того, кого Господь поставил старшим над ним.

Горм благосклонно кивнул, соглашаясь с этим мудрым обычаем, и ободренный Хорит продолжал смелее:

– А Господь Бог наш не оставит доброту и справедливость твою без воздаяния, благословит тебя долгой жизнью, а правление твое изобилием, миром и процветанием подвластных тебе земель и народов. Ибо сам Бог, всеведающий и всемогущий, дает власть земным королям, почитающим Его, и только перед Богом, а не перед людьми, такими же смертными, как они сами, дают христианские короли отчет о своих делах.

При этих словах Харальд, как заметила Гунхильда, бросил на отца выразительный взгляд: видимо, для него это не было такой уж новостью, и он лучше остальных понял истинный смысл этих слов.

– Приятно послушать мудрого человека… – задумчиво произнес Горм. – Что ж, если все так, то я не думаю, что нам стоит вмешиваться в отношения между христианами, где бы они ни жили, и их богом. Хотя людям покажется весьма странным, что посредником между ними и богом должен служить священник, назначенный из Гамбурга, в то время как архиепископа Гамбургского назначили из Рима. Но, так или иначе, поскольку Отта кейсар и архиепископ получат от нашего соглашения несомненные выгоды, будет справедливо, если они в ответ окажут и нам кое-какие незначительные услуги.

– Что ты имеешь в виду?

– Отта кейсар и архиепископ ведь не хотят, чтобы в Хейдабьор вернулся Олав, от которого в Гамбурге не дождутся даже хвоста от селедки? А значит, они должны будут помочь мне отстоять эти земли от его притязаний, если он приведет войско из Швеции – а это мы считаем весьма вероятным.

– Ты хочешь, чтобы король Оттон участвовал в твоей войне с Инглингами, если они вновь предъявят свои права?

– Да, и никому не покажется странным это желание, коли уж мы идем на уступки и позволяем архиепископу в Гамбурге богатеть за счет податей с нашей земли.

– Дать на это согласие у меня нет полномочий. – Хорит покачал головой. – Мне, смиренному служителю матери нашей церкви, не пристало вмешиваться в дела войны. Мы желаем нести мир, как завещал нам Господь наш Иисус Христос, и только дело мира между тобой и Оттоном берусь я устроить.

– Большое может начаться и с малого. – Горм не стал упорствовать. – Но раз уж я дам согласие не вмешиваться в отношения вашей церкви с ее чадами, я жду, что Отта, выступающий посредником между мной и архиепископом Адальдагом, тоже не станет вмешиваться в то, что его не касается. Иными словами, я хочу получить он него или его доверенных представителей клятву на тех священных чашах, которые вы употребляете для богослужений, что Отта не станет помогать Олаву. Это ты можешь нам обещать?

– Ты, вероятно, хочешь получить клятву на Библии? – уточнил епископ, сожалея в душе о дикости данов, которые самыми священными предметами христиан считают золоченые чаши для причастия, равняя их с теми жертвенными чашами, в которые сами собирают кровь убиваемых перед идолами животных, а то и людей.

– Да, можно клятву на тех книгах, которые у вас лежат на алтаре в каждой церкви, – покладисто согласился Горм. – Но я должен быть уверен, что Отта с этих пор считает Южный Йотланд моей землей и не станет поддерживать никого другого, кто вздумает назвать себя ее хозяином.

– Дать такую клятву от имени короля Оттона он позволил мне, хотя клятвы и не одобряются Господом Богом нашим, – в свою очередь согласился Хорит, зная, что ради славы святой церкви иной раз приходится идти на уступки обычаям язычников. И, возможно, благоволение твое распространится также на епископии, учрежденные в Рипе и Архусе, – заикнулся было Хорит, но Горм махнул рукой:

– Об этом после. Я должен буду посоветоваться с моими людьми.

А Гунхильде и Асфрид оставалось лишь молча, служа украшением скамей, наблюдать, как бессовестные соседи делят власть и доходы с их собственных родовых земель. Однако обе прекрасно понимали, что говорить епископу о Кольце Фрейи бесполезно, а показывать его Горму – неразумно.

Глава 4

В этот вечер Гунхильда ушла в девичью, будучи близка к отчаянию. Кнютлинги уже почти приобрели союзника в лице германского короля, который будет если не помогать им в борьбе за земли Инглингов, то хотя бы и не мешать, и положение ее родичей становилось заметно хуже.

– Не думаю я, что Оттон станет помогать им войском, – утешала ее Асфрид. – Это обойдется ему слишком дорого, он не сможет выжать из наших христиан сразу столько денег, чтобы окупить свои расходы на войну, а что будет дальше, знают только боги. Ведь Горм всегда может снова запретить выплату этих податей, упирая на то, что борьба с Инглингами, в которой Оттон ему не помогает, обходится слишком дорого.

– Но он пообещает не помогать и нам!

– Олав после смерти Гильды, а потом герцога Бертольда, и сам не слишком рассчитывал на его помощь. А с тех пор как он прекратил церковные выплаты, рассчитывать и вовсе стало не на что.

– Но отец тоже мог бы возобновить эти выплаты. Это дешевле обойдется, чем потерять все.

– Ты разве не знаешь своего отца? Но даже если бы случилось чудо и в нем пробудился разум, это не помогло бы. У Отты хватает своих врагов: венды, венгры, да и франки, его подданные, не в ладах с саксами. Саксы поднимают мятежи, да и другие герцоги могут сделать то же, что делали твои родственники-баварцы. И со своими кровными родичами ему хватает забот, где уж заниматься нашими делами! Он хочет, чтобы даны и шведы вообще ему не напоминали о себе, и заключит только такой союз, который позволит ему ни во что не вмешиваться.

Приезд епископа Хорита имел большое влияние на судьбу не только рода Инглингов, но и самой Гунхильды. И об этом она узнала на следующий день. Вместе с Асфрид, королевой Тюрой, ее дочерью, невесткой и служанками они пряли в женском покое, как вдруг туда явились Горм с обоими сыновьями, а также Регнером и Холдором, его ближайшими советниками.

– Наши женщины и девы, славные мудростью и красотой, все здесь, в сборе! – обрадовался Горм. – Мы хотели повидать тебя, королева, чтобы воспользоваться твоим мудрым советом.

– Нам уйти, конунг? – осведомилась Ингер, оставляя пряжу и поднимаясь со столь независимым видом, будто эти дела не стоят ее участия.

– Вы с Хлодой можете уйти. А фру Асфрид и ее внучка пусть останутся, – сказал Харальд. Он остановился перед Гунхильдой, по привычке засунув руки за пояс и пристально глядя на нее. – Наше дело их тоже касается.

У Гунхильды упало сердце: его вид и тон не обещали ей ничего хорошего. Она бросила тревожный взгляд на Кнута, но тот подмигнул ей с самым радостным и довольным видом, будто его-то, наоборот, переполняли самые лучшие ожидания.

– Конечно, если ты этого желаешь, конунг, – невозмутимо кивнула Асфрид.

Ингер и Хлода вышли, причем первая – с высокомерным и гордым видом, а вторая – с явной неохотой, часто оглядываясь, будто надеясь по лицам угадать, о чем тут сейчас пойдет речь. Горм знаком выслал вслед за ними служанок, а сам вместе с сыновьями уселся на освободившиеся места возле Тюры.

– В чем же тебе нужен мой совет, конунг, если ради этого дела ты явился в женский покой? – спросила Тюра.

– А вот в чем. Сыновья твои – уже взрослые мужчины, достаточно умные и сведущие, чтобы спорить со своим отцом. Другой мог бы разгневаться, но я-то понимаю, что один из них, а может, и оба сами станут после меня конунгами и не худо им заранее учиться думать как конунги и принимать верные и справедливые решения.

– Ты мудр, сыновьям твоим очень повезло с отцом! – улыбнулась Тюра, а Кнут воскликнул:

– Я-то никогда не забуду, что счастьем иметь такого достойного отца я обязан своей матери, мудрейшей из женщин! Ты – богиня Фригг среди женщин, матушка!

– Благодарю тебя. Но о чем же у вас вышел спор?

– Я готов согласиться с тем, чтобы те из южных йотландцев, которые так глупы, что отказываются от богов своих предков и надеются, будто им поможет совсем чужой, платили подать на церковь и в конечном итоге помогали обогащаться архиепископу, конунгу саксов и папе Агапитусу в Риме. Уж как те трое будут делить свои деньги, меня не касается. Но Харальду этого мало. Он хочет, чтобы я позволил делать то же самое в Рибе и Орхусе. Он даже хочет, чтобы я позволил строить христианские церкви и в других местах, где их пока еще нет, и даже отменил подать, которую мы сейчас берем с христиан за отказ от участия в жертвоприношениях.

– Но, наверное, у Харальда есть какие-то основания для таких странных желаний? – Тюра с вопросительным видом повернулась к младшему сыну.

– Да уж конечно, они у меня есть! – живо заговорил тот. – Или вы не слышали, что нам вчера сказал этот надутый глухарь в крашеном платье? Христианские конунги получают свою власть не от предков, не от тинга, а только из рук самого бога! И только богу они дают отчет в своих решениях и действиях! Или вы не знаете, сколько конунгов лишились власти, а то и жизни, из-за несогласия с тингом, с кем-то из сильных хёвдингов, а то и просто потому, что наступил неурожай и богам понадобилась хорошая жертва? Что бы ни случилось в христианской стране, короля не принесут в жертву ради урожая и мира!

– Но ничего подобного не было уже сколько лет! – воскликнул Кнут.

– Не было, но ведь может быть! Древний обычай это позволяет, и если дела пойдут плохо, о нем могут вспомнить. Я, конечно, посмотрю на того, кто попытается принести в жертву меня, но в христианской стране никто не имеет права даже помыслить о таком деле. Конунга, каким бы он ни был, поставил над страной бог христиан, и тот, кто не повинуется конунгу, идет против самого бога. Христианские проповедники учат довольствоваться малым, принимать свою судьбу без возражений и, главное, во всем повиноваться конунгу! Христиане верят, что чем хуже человек живет здесь, в Мидгарде, то тем лучше ему будет после смерти в Асгарде… ну, или где там живет Христос. А поэтому, – в воодушевлении Харальд заговорил быстрее и громче, чтобы слушатели не потеряли нить рассуждений, – чем больше бог любит человека, тем более суровые испытания и несчастья ему посылает. Ну, вы понимаете? Чем хуже нам живется, тем, стало быть, сильнее нас любит бог и тем больше мы должны радоваться и благодарить его, ожидая после смерти гораздо лучшей жизни!

– Ты говоришь совсем как их проповедники, – с некоторым удивлением заметила Тюра.

– Потому что было бы нехудо, если бы эти речи дошли до каждого пастуха и рыбака! От этого было бы лучше всем: им – потому что они стали бы считать голод и прочие несчастья благом и сделались счастливее, нам – потому что бедным и притом счастливым народом гораздо легче управлять! И для того, кто хочет объединить страну и править всей Данией, она наиболее подходящая, вот что я вам скажу!

– Тише, Харальд! – Тюра в испуге бросила взгляд на кровлю, будто боясь, что гнев богов поразит ее слишком дерзкого сына немедленно. – Я все жду, о чем же вы хотели советоваться со мной.

– Да, с тобой мы хотели посоветоваться о семейных делах, в которых женщины понимают больше мужчин. – Горм улыбнулся жене, а Кнут просиял и бросил на Гунхильду веселый взгляд. – Мы подумали, будет не худо, если Отта, глазами нашего гостя Хорита, увидит, что мы не намерены уходить из Южного Йотланда и что у нас есть возможность его отстоять. А заодно и запастись убедительным доводом для Олава, если он все же приведет войско – из Швеции или из Рёрика, куда его там тролли унесли… Но не годится дурно говорить о будущем родиче. – Он взглянул на Гунхильду. – Нашему сыну Кнуту пришлась по нраву единственная дочь Олава, и нам думается, что лучшей невесты он не смог бы себе найти. Что вы скажете, мудрые женщины, если на День Госпожи мы объявим обручение?

Гунхильда вздрогнула, Асфрид переменилась в лице. Тюра ответила не сразу и обратила к двум своим гостьям взгляд, полный замешательства. Конечно, она думала об этом, но Асфрид избегала разговоров о возможном замужестве внучки.

– Конечно, я была бы рада приобрести такую замечательную невестку… – начала Тюра и замолчала в нерешительности.

– А я была бы рада знать, что и после замужества моя внучка будет зваться Гунхильдой дочерью Олава, – многозначительно заметила Асфрид. – Какую свадьбу ты имеешь в виду, Горм конунг? Такую, при которой за невесту платят выкуп, на которой пьют при свидетелях свадебное пиво, а потом подают «невестину кашу», при которой почтенные знатные люди отведут твоего сына к постели моей внучки, а наутро она получит от него достойный ее рода подарок? Ты имеешь в виду такой брак, дети от которого будут гордиться своей матерью, а не стыдиться ее?

– Разумеется! – охотно подтвердил Горм. Гунхильда при этом невольно бросила взгляд на Харальда и заметила, что он усмехнулся. – Я не больше тебя желаю, чтобы чести твоей внучке был нанесен урон. Мы справим свадьбу по всем правилам, принятым у знатных и достойных людей. Клянусь асами, я желаю этого всем сердцем.

Асфрид, не отрываясь, смотрела на Горма, он на нее. Оба они знали, о чем сейчас должно быть помянуто. Такой свадьбы, о которой они говорили, не бывает без приданого.

– И что же ты хочешь получить в приданое за моей внучкой? – наконец произнесла Асфрид.

– Уж у кого, а у вашего рода не возникнет сложностей с таким простым делом! Вы ведь не бедняки какие-нибудь! Род Олава Старого владеет немалым богатством: у вас есть усадьба Слиасторп, есть еще несколько усадеб, как я слышал, в других местах вашего края, есть право собирать дань с южных йотландцев и подати с Хейдабьора. Твоя внучка может принести мужу немало приданое – землей, скотом, челядью, дорогой посудой, красивыми платьями, золотом и серебром. Думаю, вы не будете жалеть добра для такого случая. Ведь она, как жена моего старшего сына и первого наследника, станет со временем королевой Дании! Всей Дании! – подчеркнул Горм. – Ты сама понимаешь, как мудрая и сведущая женщина, до чего глупо скупиться в таком деле.

– Мой род никогда еще не попрекали скупостью, – обронила Асфрид. – И невесты из нашего рода всегда приносили мужьям достойное приданое – золотыми кольцами и серебряными браслетами, нарядными франкскими одеждами, скотом, рабами, железными котлами и позолоченными чашами. Для моей внучки было приготовлено немало такого добра, и все оно хранится в усадьбе Слиасторп.

– Я и не сомневался в этом! – обрадовался Горм. – Но, чтобы не мелочиться, не стоит вывозить все это оттуда. Думаю, будет лучше, если в приданое твоей внучки пойдет вся усадьба Слиасторп – с ее пашнями и пастбищами, пастухами и коровницами, скотом, припасами, утварью и прочим, что ты перечислила. Случай того стоит – будущая королева всей Дании не может выходить замуж, будто дочка простого бонда, что получает корову, пару подушек, тюфяк и два платья.

– Рассуждения твои справедливы. – Асфрид подавила вздох. – Но не запрашиваешь ли ты больше, чем можешь получить от меня? Хозяин Слиасторпа – мой сын Олав, я не вправе распоряжаться имуществом без его ведома.

И все находящиеся в женском покое прекрасно понимали, о чем идет речь: Горм хотел получить не одну усадьбу, а весь Южный Йотланд, хозяева которого владели Слиасторпом.

– Законы позволяют взрослой женщине, тем более вдове, распоряжаться имуществом семьи, если в ней не осталось мужчин, особенно когда женщина такого высокого рода, как ты, фру. Ведь ты не знаешь, где твой сын Олав? Ты даже не можешь утверждать, что он еще жив. Или у тебя есть от него какие-то вести?

– Какие вести я могу получить от сына, находясь в твоем доме? – Асфрид снова вздохнула. – Но мы ведь не имеем и вестей о его смерти. А пока она не доказана, хозяином Слиасторпа является мой сын.

– Ты – его мать, твой муж умер, ты – старшая в роду, и это достаточное основание для тебя распоряжаться оставшимся без присмотра имуществом. К тому же… нам небезызвестно, что отец твоего покойного мужа, Олав Старый, завладел усадьбой Слиасторп благодаря военной силе, а закрепил права своего рода путем брака его сына Кнута с тобой. Ведь это твой отец, Одинкар конунг, потомок Годфреда Грозного, владел Слиасторпом и Южным Йотландом, пока туда не явились шведские Инглинги. И благодаря твоему браку властители остальных датских земель признали их владетелями этой части страны. Что было хорошо для наших предков, то хорошо и для нас. Что случилось с тобой и было признано законным, то будет законным и для твоей внучки. Нам известно, что ты носишь титул Госпожа Кольца и хранишь кольцо клятв, благодаря котрому власть Инглингов считается законной. Именно ты можешь передать это кольцо твоей внучке, а вовсе не твой сын Олав. Ты имеешь преимущественное право распоряжаться усадьбой Слиасторп и всеми прилегающими землями. Я готов признать и признаю это право за тобой. И надеюсь, ты распорядишься им с присущей твоему роду и возрасту мудростью, во благо себе, своей внучке и всей Дании.

– Я – всего лишь старая женщина, Горм конунг, – вздохнула Асфрид. – Я и моя внучка находимся в твоей воле. Ты можешь склонить меня к согласию на вещи, которых не одобрит мой сын. Но я, возможно, не смогу склонить его согласиться с подобными моими решениями. Не лучше ли мне не давать обещаний, которые, возможно, не будут выполнены?

– Об этом не беспокойся! – заверил Горм. – Мой сын всегда сумеет отстоять имущество своей жены. Думается, мы с тобой одинаково хотим, чтобы свадьба была справлена по всем обычаям знатных людей, чтобы внучка твоя и после оставалась Гунхильдой дочерью Олава и ее дети имели все права потомков законного брака. Мы даже можем включить в наш договор, что усадьба Слиасторп, случись ей умереть, сразу перейдет к ее детям.

Асфрид помолчала. Решалась судьба не только Гунхильды, но и всего рода йотландских Инглингов. А ведь у них был еще один наследник – двоюродный брат Гунхильды, Эймунд сын Сигтрюгга, тоже внук Асфрид. Если старая королева согласится на предложение Горма, и сын ее, и внук останутся ни с чем. А не согласится – ее внучка станет такой же наложницей, как Хлода, и имени своего отца она носить больше не будет, будто безродная рабыня.

Гунхильде очень хотелось закрыть лицо руками, чтобы по-детски спрятаться от этого выбора, но она сидела неподвижно, стараясь сохранять невозмутимость. О, если бы ей сейчас предстояло умереть, она, дочь и внучка конунгов, пошла бы на смерть с самым веселым видом, как и подобает достойному человеку. Но как веселиться, когда грозит бесчестье?

– Ты ведь, Горм конунг, тоже хочешь, чтобы сделка наша была законной, – наконец ответила Асфрид. – Давай подождем до лета. Если летом не придет никаких вестей о моем сыне и внуке, то я признаю себя вправе распоряжаться Слиасторпом и мы заключим договор, о котором ты сказал. Если же мы поспешим, то наше соглашение не будет иметь никакой цены.

– Ну, что ж! – немного подумав, Горм кивнул. – До лета не так уж далеко. А нам все равно следует спросить согласие тинга на эти дела.

На этом разговор о сватовстве закончился, но еще очень долго Гунхильда не могла думать ни о чем другом. Решалась судьба ее рода – и ее собственная. Но, хотя ей предстояло стать женой Кнута, перед глазами у нее почему-то стоял Харальд – его решительное лицо с прямыми чертами, его жесткая усмешка. Гунхильда только сегодня заметила, что когда он улыбался, у него правая половина рта поднималась гораздо выше левой и на щеке появлялась продолговатая ямочка, видная под светлой бородой. При ней он редко улыбается… Она чувствовала, что этот человек не очень-то к ней расположен, не доверяет ей, относится враждебно, и это приводило ее почти в отчаяние. А врагам Харальда сына Горма, как она понимала, не позавидуешь. Но кроме тревоги мысли об этом вызывали в ее душе чувство жгучей обиды.

Но даже если бы Харальда вовсе не было на свете, положение Гунхильды не стало бы легче. Если Горм и Олав не договрятся, ей грозит участь Хлоды – сделаться наложницей, взятой без приданого, согласия родни и свадебных даров. Но другой исход: настоящая свадьба, выкуп невесты, Слиасторп в приданое – вынудил бы ее ограбить собственный род, сделать отца и брата бесприютными бродягами! Морскими конунгами, чей дом – корабль, подданные – боевая дружина, подати – то, что удастся раздобыть мечом в чужих краях. Королева Асфрид, как Госпожа Кольца, вправе передать внучке Кольцо Фрейи, а с ним и благословение богов. Справят свадьбу, Кнут с женой поедет к фьорду Сле, соберет тинг, объявит о произошедшем, и местные хозяева, не говоря уж о хёвдингах вика, принесут ему обеты мира и покорности, оговорив, как водится, что он не будет посягать на их права и позволит жить по своим обычаям. И даже если Олав и Эймунд вернутся после тинга, они уже будут здесь никто. Бывшие подданные не поддержат их, и им останется только одна страна – Широкосинее море. Впрочем, для многих потомков славных родов эта держава стала не хуже всякой другой.

Если бы Гунхильде приходилось выбирать только между своим счастьем и честью рода, она не колебалась бы ни на миг. Но ведь если она станет наложницей Кнута, ее род тоже будет опозорен! Все пути, которые она могла разглядеть перед собой, вели в темные тупики. О хоть бы Фрейя еще раз подала ей мысль, как со всем этим справиться, какой путь выбрать, чтобы имя ее не поминали с негодованием и презрением! И пусть бы этот путь лежал в горящий дом – она без страха шагнула бы вперед, лишь бы уберечь честь своего рода, как Сигне дочь Вольсунга, Гудрун дочь Гьюки, Брюнхильд дочь Будли и прочие женщины древности, образцы стойкости и мужества во имя чести.

А ведь одна из подобных женщин сейчас сидит рядом с ней, бок о бок. Гунхильда подняла глаза на бабушку Асфрид. Старая королева невозмутимо пряла, но Гунхильда чувствовала, что та тоже в смятении и тревоге. Даже Горм знает… и Гунхильда, разумеется, знала, что отец Асфрид, Одинкар сын Сигфреда, был конунгом Южного Йотланда и хозяином Слиасторпа еще до того, как туда явился Олав Старый. Свадьба Асфрид и Кнута сына Олава была, разумеется, справлена по полному обряду, и уже больше сорока лет Асфрид носила на поясе ключи в знак своего положения истинной и единственной хозяйки. Но… как оно все тогда было?

– Бабушка… – прошептала Гунхильда, придвинувшись ближе и пользуясь тем, что Тюра завела с дочерью и невесткой какой-то разговор насчет хозяйства. – Ведь твой отец был конунгом… а потом стал Олав Старый. Они ведь… враждовали между собой?

– Да. – Асфрид кивнула с некой обреченностью, понимая, что внучке нужно разобраться в прошлом семьи, как бы они ни было неприятно, чтобы понять свое собственное будущее. – Олав Старый приходил к нам несколько лет подряд, и каждый раз приводил все больше войска. Погиб сперва мой отец, потом мой старший брат Годфред, потом сам дед. В конце концов мы остались вдвоем: я и мой младший брат Аскар. Ему было четырнадцать лет. И дружины у него оставалось очень мало. Но он поступил как мужчина: послал Олаву вызов на поединок, предлагая, чтобы победитель владел Слиасторпом и всеми землями. Но поставил условие, чтобы если победителем останется Олав, то он взял бы меня в законные жены. Олаву было тогда уже за сорок, ему показалось стыдно драться с четырнадцатилетним подростком. Он выставил бойцом своего сына Кнута. Тому было где-то лет двадцать. Он был гораздо сильнее Аскара и опытнее. Конечно, он победил…

Фру Асфрид говорила ровным тоном, но по мере рассказа голос ее звучал все тише и слабее, голова клонилась, движение пальцев замедлялись, пока веретено и нить совсем не замерли. Перед глазами ее как наяву вставали картины виденного и пережитого более сорока лет назад.

– Но Олав полностью выполнил условие, – продолжала она. – Только объявил, что раз уж победу одержал Кнут, то и мужем моим должен стать он. Сам Олав был уже так потрепан жизнью, что… – Асфрид все же сумела усмехнуться, – и столько раз простужался на морях, что я потом ни разу не замечала, чтобы ему требовались женщины. А мы ведь прожили в одном доме еще лет восемь. Так что он просто не хотел опозориться с шестнадцатилетней женой. Но я стала законной хозяйкой в своем собственном доме, подле могил моих предков и родных. Иногда я думала… да, и я могла бы поступить, как Гудрун. Убить своего мужа, детей, себя… У меня в ту пору было больше детей – я родила семерых, но выросли только трое, остальные умерли маленькими и ты не застала их на свете. Я могла бы сама положить всему этому конец, но тогда от моего рода ничего бы не осталось. Он не был бы продолжен, и мои предки лишились бы возможности когда-нибудь в будущем возродиться. А сейчас у них еще есть такая возможность…

Фру Асфрид подняла глаза к лицу Гунхильды, и той показалось, что на нее смотрят все ее бесчисленные предки – и те, кого она знала, и те, чьи имена растворились в могучем потоке времен.

***

Вечером за столом все домочадцы и гости Горма смотрели на Гунхильду с новым любопытством. То ли кто-то из участников знаменательной беседы проговорился, то ли стены женского покоя ради такого случая отрастили несколько пар ушей, но уже все знали, что Горм конунг посватал Гунхильду за Кнута и хочет получить в приданое Слиасторп, то есть власть над Южным Йотландом. И многие, веря, что дочь Олава станет не наложницей и рабыней, как иные в ее положении, а королевой Дании, уже кланялись ей ниже и улыбались приветливее, чем раньше, всем видом выражая приязнь и готовность услужить. Гунхильда принуждала себя улыбаться людям, но улыбка выходила натянутая. Она чувствовала себя стоящей на жердочке, где с одной стороны ждет яма предательства своего рода, а с другой – рабства. Но даже выбор, куда упасть, очень мало зависит от ее воли.

На нее так и глазели бы весь вечер, если бы домочадцев и гостей не отвлекло забавное происшествие. Еще в начале ужина Гунхильда заметила, что в кучке бродяг, сидевших на земле у самого порога и терпеливо ждавших, пока кто-нибудь бросит им со стола обглоданную кость или черствую корку хлеба, появилась пара новых лиц. Одним из них был мужчина – он сразу бросался в глаза – уже немолодой, седой и морщинистый, но не сказать чтобы дряхлый, из тех, кому может быть или тридцать с чем-то, или пятьдесят, да он и сам, должно быть, хорошенько не знает. Растрепанные волосы и нечесаная борода были покрыты пегой сединой, придававшей ему еще более неряшливый вид, если это только возможно. Одет бродяга был в рубаху из многочисленных кусков шерсти разного цвета и вида, неровных и соединенных между собой самым причудливым образом; одни заплатки были пришиты на другие. Тощие ноги были обвиты длинными обмотками, тоже сшитыми из обрывков тканых полос разной ширины и цвета. Видимо, нищий подбирал сношенное тряпье, выброшенное другими, и вырезал из него куски поцелее. Рядом лежал посох, а на коленях он держал берестяную миску, дожидаясь подаяния.

Возле мужчины пристроилась девушка, судя по непокрытой голове; она сидела, обняв колени и спрятав в них лицо, так что с первого взгляда Гунхильда приняла ее за большую собаку. Но вот кто-то, проходя мимо, толкнул ее, и оказалось, что это человеческое существо: девушка подняла голову и, видимо, что-то бросила вслед прошедшему. Некрасивое бледное личико имело при этом самое сердитое выражение, обозначая готовность постоять за себя. Казалось, она больше привыкла драться с собаками, скалиться и рычать, как они. Возраст ее был тоже непонятен – может, четырнадцать, а может, все двадцать семь. Привлекали внимание темные волосы, немытые невесть сколько и спутанные. А худа она была настолько, что не верилось, будто она вообще что-то ела хоть раз в жизни.

Со смесью жалости и презрения Гунхильда рассматривала девушку – и в Слиасторпе, как во всяком состоятельно доме, немало бывало таких вот «гостей», которых никто не звал, но обычно им не отказывали в приеме, повинуясь старинному обычаю. Мать ее, христианка, учила, что с нищими в дом приходит сам Господь, Богоматерь или святые, поэтому нужно относиться к ним по-доброму; бабка Асфрид, наоборот, не любила бродяг, помня, сколько раз с ними являлись заразные хвори. Иной раз целые семьи, хутора и усадьбы платили жизнью за то, что принимали хворого бродягу. В Слиасторпе была даже поставлена за оградой двора особая баня для таких, чтобы они смыли с себя грязь и вшей прежде, чем войдут в хозяйский дом.

– У вас нет обыкновения заставлять нищих мыться, перед тем как пускать? – спросила Гунхильда сидевшую рядом Ингер.

– Зачем Грим впустил эту дрянь! – возмутилась та, посмотрев туда, куда ей показывали. – Ему же приказано отгонять их собаками!

– Но раз уж они вошли, выгнать их теперь нельзя, – заметила Хлода. – Может, у вас в Слиасторпе другие порядки, а уж у нас если гость вошел, ему дают погреться и поесть!

– У нас тоже принимают гостя, кто бы он ни был! – возмутилась Гунхильда, ибо гостеприимство было первейшей добродетелью и честью любого человека, тем более знатного. – Но гостям не хуже от того, что им предложат сперва вымыться.

Она давно заметила, что Хлода пользуется всяким случаем, чтобы сказать ей колкость, но старалась не отвечать тем же. Если ей суждено стать королевой, Хлоде придется научиться молчать, а если Гунхильде не повезет и она станет такой же наложницей, то лучше не переводить неприязнь в открытую войну.

– Молчи, дура! – вместо нее бросила невестке Ингер. – Вот она станет королевой и пошлет тебя чистить котлы!

– Как бы ей самой не заняться этой работой! Когда женщина выходит замуж таким образом, от нее не приходится ждать добра! Скорее следует ждать, что она убьет своих детей и подаст их мясо мужу на стол, а потом убьет его и себя!

– Ты о себе говоришь? – в негодовании не сдержалась Гунхильда. – Ты ведь тоже вышла замуж таким же образом! Но насчет поужинать собственными детьми твоему мужу нечего бояться – не скоро еще он хотя бы увидит детей от тебя!

– Что, получила! – усмехнулась Ингер. – Так тебе и надо! Меньше будешь распускать свой злобный язык!

– Да что ты привязалась ко мне? – возмущалась Гунхильда. – Что я тебе сделала?

– Женщины, которые пялят глаза на чужих мужей, никогда не получат своего!

– Я пялю глаза на чужих мужей! – Гунхильде кровь бросилась в лицо от возмущения. – Ты сошла с ума! Соображаешь, что говоришь?

– Отстань от нее! – Ингер весьма ощутимо толкнула невестку в плечо, так что та покачнулась и ударилась спиной о стену. – Это Харальд пялит глаза на нее, и уж не она виновата, если он у своей жены не находит того, что ему нужно!

– А ну-ка прекратите! – повернувшись, строго одернула их Тюра. – Что за свару вы затеяли прямо за столом, при мужчинах и гостях! Как не стыдно!

Спорщицы замолчали и уселись прямо, с застывшими лицами глядя перед собой. Три сидящие в рядок знатные молодые девы, красивые, нарядные и с детства приученные с достоинством держать себя на людях, могли бы сойти за юных норн, однако в душе каждой кипели чувства возмущения и неприязни.

– Однако, конунг, и правда нехудо бы расспросить этих людей, откуда они и нет ли в тех краях какой повальной хвори, – заметила Тюра своему мужу. – Ты знаешь, это бывает, люди бегут от болезни, а она едет у них на плечах.

– Эй, ты! – крикнул Горм бродяге, и многие, услышав голос конунга, обернулись посмотреть, к кому он обращается. – Да, ты, человек-лоскут!

– Теперь вижу, что ты желаешь говорить со мной! – Так точно обозначенный бродяга поднялся на ноги и почтительно поклонился Горму. – Ты, конунг, умеешь с одного взгляда подметить самое главное во всяком человеке.

– Подойди поближе. Не совсем близко, а только чтобы я мог тебя слышать! – распорядился Горм, и бродяга прошел между помостов, на которых стояли столы, мимо пылающих очагов на земляном полу; сидящие за столами сторонились, чтобы не коснуться его лохмотьев.

На ходу он заметно хромал – видимо, его левая нога когда-то была перебита и неправильно срослась; одно плечо было выше другого. Вблизи он оказался еще безобразнее: обветренное лицо с левой стороны пересекал кривой, неровно заживший шрам, зубов слева было ни на верхней, ни на нижней челюсти, полуприкрытый левый глаз тускло мерцал из-под века. Тем не менее, выражение лица у нищего было оживленное, будто он полностью удовлетворен и собой, и окружающими.

– Стой там! – остановил его Горм, когда заметил, что Тюра сморщилась. – Отсюда нам тебя уже хорошо видно. Ну, ходячий мешок обрезков, как тебя зовут?

– Опять ты сказал почти правду, конунг! – Бродяга снова поклонился. – Зовут меня Кетиль, хотя в котел рта моего обычно бывает почти нечего положить, а прозвище мое Заплатка.

– Видать, немало дворов ты обошел, где сердобольные хозяйки давали тебе по обрезочку шерстяной ткани?

– Истинно, немало обошел. Мне на пользу пойдет и такая одежда, которую последний бедняк выбросит, посчитав негодной, а в Бьёрко случалось мне подбирать и те кисти, свитые из ветхого тряпья, которыми добрые люди смолят корабли. Моя дорогая дочь отстирывает их и пришивает, чтобы прикрыть старые кости своего отца от сурового зимнего ветра.

– А эта… э… девушка – твоя дочь?

– Сдается, ты сказал правду, конунг. Правда, ее матери я никогда не видал, а об отце и подавно разговора не было, тем не менее, она моя дочь. Таким жалким людям, как мы, боги не посылают ни дома, ни родни, и если построить себе дом нелегко, то раздобыть родню гораздо проще.

– Короче, ты подобрал ее на куче отбросов на причале в каком-нибудь вике? – уточнил Харальд.

– Сдается, и ты сказал правду! – с самым благодушным видом подтвердил Кетиль. – О таких бедняках боги и люди не заботятся, чтобы обеспечить приличной родней, приходится нам позаботиться о себе самим.

– Как же зовут твою прекрасную дочь? – усмехнулся Горм.

– Как у всякого любимого ребенка, у нее много имен. Дочь моя мила и добра, но почему-то люди зовут ее иногда Осой, иногда Блохой, или Злючкой, иногда Колючкой или Занозой, иногда Грязнулей, или Замарашкой, или Оборванкой, или Неряхой, или Язвой, или Заплаткой, или Болячкой…

– Довольно! – остановил его Горм, опасаясь, что перечень будет продолжаться до утра.

– Вредина, Злючка, Колючка! – заметил Харальд. – Не очень-то похоже это на людские имена. Может, вы тролли – ты и твоя дочь?

По лицам людей за столами пробежала тень, послышался ропот. Всем подумалось, что неприглядный вид бродяг, странная наглость и разговорчивость Кетиля, неприветливый вид его изможденной дочери могут означать их нечеловеческое происхождени или причастность к колдовству.

– Уж не колдуны ли они? – заговорили вокруг, и Тюра брезгливо поморщилась.

– Гнать их отсюда!

– Бросить в воду!

– Давайте поднимем ей подол и посмотрим, нет ли там хвоста! – весело предложил кто-то из хирдманов, и чьи-то руки потянулись к оборванному платью девушки.

Это платье, похоже, было сшито из мужской рубахи, которая была ей велика и тоже усеяна заплатами, как осенняя земля палыми листьями; короткий подол она надставила, судя по виду, обрезками старых мешков.

Девушка отпрыгнула, отмахнулась тонкой рукой, похожей на сухую ветку, оскалила зубы, будто настоящая нечисть. Было видно, что на вполне заслужила свои многочисленные имена.

– Нет, нет! – крикнула Тюра. – Я запрещаю! Не желаю видеть такую мерзость, даже если у нее и правда есть хвост.

– Что ты скажешь на это? – обратился Горм к Кетилю. – Не колдуны ли вы или тролли? Если так, то мне придется отказать вам в гостеприимстве и спровадить к Эгиру – для него вы более подходящие приятели.

– Нас уже проверяли, – спокойно заверил Кетиль. – И меня, и мою дочь достаточно часто били, чтобы было неоспоримо установлено: кровь у нас красная, как у всех обычных смертных.

– Тебе не откажешь в присутствии духа, – заметил Горм.

– Чем богаты, тому и рады! – развел руками Кетиль.

– Зачем пачкать кровью пол в доме? Я бы лучше надел им по мешку на голову, да в воду, – добавил Холдор, с таким видом, что уж это проверенное народное средство точно поможет.

– Как тебе будет угодно, знатный ярл. – Кетиль, не теряя все того же присутствия духа, поклонился и ему. – А нам бояться нечего. Христос сын Марии обещал, что такие, как мы, после смерти получат большие владения на небесах, и уже навсегда. Поскольку здешняя наша жизнь незавидна, тот, кто поможет поскорее ее окончить, окажет нам добрую услугу.

– Да вы еще и христиане? – изумился Харальд.

– Конечно! – оживленно подтвердил Кетиль, будто иначе и быть не могло. – Я крестился четыре раза, а дочь моя молода и успела только дважды. И каждый раз для начала нас водили в баню, говорили нам разные хорошие слова, потом кормили досыта, а главное, давали по хорошей новой рубахе, так что если представится возможность, мы с удовольствием покрестимся еще!

Многие засмеялись при этих словах. Как короли, так и бедняки находили в христианстве свою выгоду, чем и объяснялось то, что оно потихоньку растекалось по Северным Странам. Харальд тоже усмехнулся и бросил взгляд отцу: дескать, помнишь, о чем я говорил? Горм остался серьезным: видимо, слова бродяги заставили его задуматься о чем-то своем.

– Однако, хотя Христос сильный бог, мы не забываем и других – Одина, Фрейра, Тора и прочих, – продолжал Кетиль. – И если мы попадаем в богатую, или даже не очень богатую усадьбу на пир и нам предлагают костей от жертвенного мяса или хотя бы дают обтереть корочкой котел из-под него, мы никогда не отказываемся, никогда!

– Даже в пост? – усмехнулся Харальд.

– Поститься нам приходится так часто, притом независимо от своего желания, так что Христос не обидится. Он ведь очень добрый бог и жалеет бедняков.

Однако, эти шутки настроили гостей конунга на снисходительный и благодушный лад, и о проверке бродяг на принадлежность к роду человеческому больше не заговаривали.

– Ты, стало быть, прибыл из Бьёрко? – вспомнил Горм.

Бродяга поклонился в знак согласия.

– Что же за корабль такой пошел в это время по морю? – недоверчиво спросил Харальд.

– Прости, не могу ответить на твой вопрос. – Оборванец развел руками. – Может, хозяин его и говорил свое имя, а может, не говорил, но в моем дырявом старом котелке оно не задержалось. Да и к чему – я не буду вести с ним торговых сделок, ибо могу предложить лишь мудрость, накопленную в долгом пути по дороге жизни, а ее покупают так неохотно!

– Да он мудрец! – восхитился Горм. – Редко услышишь такие складные речи от бродяги. Может, ты еще и стихи слагаешь? Ты часом не скальд?

– Может, я и скальд, если скальдом называют того, кто слагает стихи.

– И что же это за стихи? – Горму давно не случалось так веселиться.

– Как порядочный и учтивый гость, я готов сказать хвалебный стих хозяину дома, если ты позволишь.

– А он весьма самоуверен! – удивился Кнут. – Вот так скальд? Из какой помойной бадьи ты вынырнул?

– Отчего же нет? – все же с некоторым сомнением ответил Горм. – Пожалуй, я разрешу тебе сказать твой стих.

Злобный зверь желудка

Дом души терзает.

Раздаватель крепких корок

Не пропустит чашу скальда! —

– с видом скромного достоинства произнес бродяга, протягивая к Горму свою чашку и рисуя как свой голод, так и надежду на гостеприимство хозяина.

Я твою, владыка данов,

Щедрость славлю речью доброй.

Светом вод мне мнится

Хвост клинка котельна.

– Клинок… котельный? Клинок котла? – удивился Горм. – Я слышал немало стихов, но не берусь разгадать этот кеннинг.

– Но ведь часто скальды зовут меч рыбой крови или змеей ран, – пояснил беззубый скальд. – А значит, можно назвать и селедку клинком котла.

– Не сказал бы я, что этот стих безупречен, – проворчал Горм.

– Эти стихи, как его рубашка и обмотки, все из разных обрезков и обносков, не подходящих один к другому! – Харальд усмехнулся и качнул головой. – Чужих причем.

– Ты опять увидел самую суть! – Кетиль по прозвищу Заплатка поклонился Харальду. – Каков скальд, таков и стих. Но заметь, конунг: хоть стих мой и неказист, не часто знатные люди слышат такие искренние восхваления и надежды, идущие от самого сердца! – И он снова поклонился, словно невзначай протягивая к Горму свою берестяную миску.

– Все скальды очень искренни в надежде получить что-нибудь за стихи! – засмеялся Кнут. – Просят ли они золотых колец или селедочных хвостов.

– Ну уж селедочный хвост за такой стих можно дать, хоть и не думаю, что у меня сильно прибавится от него удачи, – решил Горм.

– Зато у меня заметно прибавится удачи, если я получу селедочный хвост от самого конунга!

– По крайней мере, он не старается казаться лучше, чем есть, – заметила Тюра, делая знак служанкам исполнить это скромное желание. – Но ты лучше скажи, нет ли в Бьёрко какой-нибудь болезни? Почему ты уехал оттуда, да еще зимой?

– Позвал меня в поход через зимнее море самый могущественный конунг из всех, кто только есть на свете.

– Кто же это? – Горм поднял брови.

– Имя ему – Голод, а жена его, королева, зовется Нуждой. Ибо любого человека, кто бы они ни был и где бы ни жил, эти король и королева имею власть сорвать с места и погнать на край света.

– Не откажешь этим словам в справедливости! – Горму все больше нравилось беседовать с бродягой. – Эй, дайте ему пива! Не годится, чтобы такая мудрость изливалась из сухой глотки.

– Так мне хотелось бы знать наверное, что у этих короля и королевы сейчас нет дочери по имени Болезнь, – настаивала Тюра.

– Не могу ручаться, что все люди в Бьёрко здоровы, но не более и не менее, как всегда.

– Неужели там стали плохо подавать?

– В Бьёрко, того и гляди, не началась бы война. Эта дочь нередко родится у короля Голода и жены его Нужды, и никому не охота попасть ей под руку. К знатным людям Война бывает милостива, посылая к ним тех своих детей, что зовутся Славой, Добычей, Наградой, а вот к бедным людям приходят иные дети ее – что зовутся Разорение, Холод и Смерть.

– Но кто с кем собирается воевать в Бьёрко? – задал вопрос Харальд, пока остальные представляли себе вереницу этих царственных особ.

– Старый конунг Бьёрн совсем почти рассорился со своим сыном Олавом. К ним приехал в гости другой конунг, их дальний родич, тоже Олав, и просил о помощи, и вот они никак не могут решить, оказывать ее или нет. Молодой конунг стоит за то, чтобы оказать, а старый – за то, чтобы не лезть в чужую драку.

Гунхильда ахнула, все в гриде обратили взгляд к ней. Ее отец! Впервые за много месяцев она услышала что-то о нем. Он в Бьерко, и конунг шведов не хочет ему помочь!

– Хм! – Горм тоже глянул на девушку. – А не знает ли Олав о том, что его мать и дочь находятся у меня в доме? Хотя бессмысленно спрашивать об этом такого вшивого мудреца…

– Ты прав, конунг, на пирах Бьёрна мне обычно доставалось место так далеко от почетных, что я не могу сказать ничего об этом.

– Тогда, пожалуй, нам не о чем с тобой больше говорить. – Горму надоела эта беседа.

Тюра кивнула управителю, Кетиля с дочерью отвели в уголок и положили им по полной миске каши, сопроводив ее большим куском хлеба, так что весь остаток вечера Кетиль кланялся, сидя на приступке, каждый раз, когда ему казалось, что конунг поворачивается в его сторону. Правда, Горм больше ни разу на него не взглянул и, похоже, забыл о бродячем мудреце.

Глава 5

Но это была только видимость, будто Горм забыл о бродяге. Назавтра он послал поискать в ближней округе корабль и людей, которые привезли Кетиля Заплатку. Уже то, что корабль пристал где-то в другом месте и его хозяин не явился в Эбергорд казалось подозрительным и Харальду, и Холдору Могучему.

Долго искать не пришлось. Пришедший из Бирки корабль – снека на двадцать весел – объявилась в ближайшем соседстве, в усадьбе Гестахейм, у Фроди Гостеприимного, человека хорошо известного конунгу и вполне надежного. Узнав об этом, Харальд не поленился самолично съездить в Гестахейм, чтобы посмотреть на отважных зимних мореходов.

Хозяином снеки оказался готландец по имени Бергрен: крепкий мужчина лет пятидесяти, с полуседой бородой, рассудительный по виду, державшийся спокойно и с достоинством. Прослышав о том, что с ним хочет увидеться сын конунга, он вышел, одевшись как следует: в льняную рубаху с отделкой из красного шелка, в зеленом шелковом кафтане с нашитыми на груди полосками тесьмы, серебряными пуговками. Серебряная цепь с подвеской «молоточком Тора» говорили о том, что в своем деле он удачлив.

– Судя по одежде, ты бывал на Восточном пути, – заметил Харальд.

– Это правда, конунг, – кивнул Бергрен. – От Готланда всего несколько дней дороги до Альдейгьи, если повезет с погодой, и я бываю там почти каждый год.

– Что же тебя занесло в наши края?

– Там, в Гардах, хороший спрос на мечи. За клинки рейнской работы можно немало выручить. Думаю закупить их да отправиться туда этим же летом.

– Что же ты не пришел к нам в Эбергорд? Многим будет любопытно послушать про Гарды, – сказал Харальд, вспомнив, как совсем недавно они с отцом и приближенными говорили о судьбе гардских Инглингов. – Ведь, я слышал, в Гардах правят потомки Ратбарда и Рандвера, того, что был единоутробным братом Харальда Боевого Зуба.

– Когда-то в Альдейгье действительно правили люди из этого рода, но последний из них умер еще до того, как я попал туда впервые. Правда, я видел его курган, и столь великих мало найдется даже в Северных Странах.

– Кто же там правит сейчас?

– В Альдейгье власть часто меняется в последние десятилетия. Был там один датчанин, Хродрик, и вроде говорили, что он из родичей Харальда Ворона, что правил одно время в Хейдабьоре, а потом во Фризии. Потом был еще один вождь, Хельги из Халогаланда, родич этого Хродрика по жене. Потом был еще один, Ингейр, но он ушел из Альдейгьи на юг и там, говорят, захватил земли, которыми до него владели двое других норманнов, но я не понял, правили они там оба сразу или по очереди. Гарды, знаешь ли, очень большая страна и тянется на юг почти до самого Миклагарда. К тому же слышал я от одних людей, будто сам этот Ингейр уже умер и теперь всем правит его жена от имени малолетнего сына. Но об этом я почти ничего не знаю и не хочу ввести тебя в заблуждение.

– Тем не менее, мы были бы рады, если бы ты заехал вечером к нам в Эбергорд. Здесь редко бывают люди, ездившие так далеко, и многим будет любопытно тебя послушать.

– Благодарю за приглашение.

– А долго ты пробыл в Бьёрко? – спросил Харальд, не желая упустить случай выведать что-то прямо сейчас.

– Нет, всего пару дней.

– Видел Бьёрна конунга?

– Нет, я не был на Адельсё.

– Верны ли слухи, будто Бьёрн конунг поссорился со своим сыном Олавом из-за йотландских Инглингов, из-за Олава Говоруна?

– Не знаю ничего об этом. – Бергрен покачал головой. – Но в Бьёрко вроде бы все спокойно. Кто тебе рассказал?

– Да тот бродяга, что ты привез. Это ведь ты его привез?

– А, этот нищий мудрец, весь составленных из лоскутков и заплаток! – Бергрен рассмеялся. – Да, я взял его.

– Неужели он заплатил за перевоз?

– Чем же он может заплатить – разве что парочкой вшей! Нет, я взял его бесплатно. У меня такой обычай: если нищие просят помочь им добраться куда-то и у меня есть для них место, я всегда беру одного-двух. А эта его дочь весит, как курица, и места занимает не больше!

– Странный обычай! Ты, видимо, очень добрый человек. И не боишься, что стянут что-нибудь?

– Говорят, в каждом нищем к нам приходит сам Господь, и кто помогает нищему, тот помогает Богу, а уж Бог в долгу не останется – воздаст если не в этой жизни, то на небесах. И я думаю, если у меня на корабле будет парочка нищих, то Господь побережет корабль – если не ради меня, ибо все мы грешны, а ради нищих, ибо они всегда блаженны.

– Да ты христианин! – сообразил Харальд, кстати приметив на серебряной цепи Бергрена небольшой бронзовый крест ирландской работы, до того прятавшийся под «молоточком Тора».

– Особенно когда нищие – тоже христиане, – кивнул Бергрен. – Эти «хирдманы Христа» любят путешествовать – когда на старом месте примелькаются и хозяевам наскучат их байки.

– А никто из тех, кто с тобой приехал, не знает ли о Олаве побольше?

– Да со мной почти никого и не было. Кроме моих людей и той пары побирушек, я привез только кузнеца с двумя подручными, ищет работу. Да и все. Ты же видел мой корабль – на нем особо много не увезешь, поэтому я предпочитаю такой груз, какой занимает не слишком много места.

На этом Харальд и распрощался с готландцем, повторив приглашение приехать на пир. Тот и правда приехал и немало порадовал Горма и его гостей рассказами о Гардах, о событиях в той стране и разных товарах, которые перевозятся туда и оттуда. Зашла речь о мечах, которые Бергрен хотел купить: хирдманы и гости Горма стали хвастаться своими мечами, их клинками и богатой отделкой. Кнут показал меч, который раздобыл в последнем бою перед виком Хейдабьор, взяв у убитого противника: он и впрямь был хорош, старинной работы, даже с крупной мозаичной бусиной, вделанной в рукоять. Такие бусины издавна были известны и назывались «волшебными камнями». Возможно, когда-то давно вместо них и правда использовались драгоценные камни, и считалось, что прикосновением такого камня можно исцелить рану, нанесенную клинком.

– Но ведь такие вещи дорого стоят, да и у франков запрещено продавать клинки иноземцам, – заметил Горм. – Ты, должно быть, привез очень много серебра?

– Я привез кое-что получше! – улыбнулся Бергрен. – Я ведь бываю на Восточном пути, и прошлым летом я там был. Я привез очень хорошие меха – куньи, бобровые, даже собольи шкурки из Бьярмии. На них у франков и саксов очень хороший спрос, и ради того, чтобы раздобыть их, они готовы даже обманывать собственных королей. Ведь я не ошибаюсь, святой отец?

– Это правда, – с опечаленным видом вздохнул епископ Хорит. – Многих христиан эти знаки мнимой земной славы нередко ослепляют, приводя в безумие.

– Я не располагаю продавать эти меха здесь, но, может быть, девушкам любопытно будет взглянуть на них. – Бергрен с улыбкой посмотрел сперва на Ингер, потом на Гунхильду, как ей показалось, особенно пристально. – Они могли бы заехать в ближайшие дни к моему другу Фроди, пока я еще здесь.

При этом он едва заметно кивнул Гунхильде – а может, ей показалось. Потом он будто невзначай опустил руку на рукоять висевшего на боку скрамасакса – меча он не взял с собой, направляясь в гости к конунгу. Никто ничего не заметил, а Гунхильда проследила за его рукой и вдруг застыла. Скрамасакс был самый обыкновенный, но шнур, на котором он крепился к поясу! Этот шнур из красной шелковой пряжи она знала очень хорошо, ибо сама его плела. Чтобы совместить красоту и прочность, внутри он был свит из крепких льняных нитей, а сверху одет в шелк. Не далее как прошлой весной она сама его сделала и подарила своему брату Эймунду…

Его ли был скрамасакс, Гунхильда не бралась решить – рукоять и отделка ножен ничем особо не выделялись. Однако насчет шнура она не сомневалась, свою работу ведь всякий узнает. Но как он мог попасть к готландскому торговцу мехами? Она в изумлении подняла глаза к лицу Бергрена, но тот остался невозмутим – лишь пристальный взгляд его убедил Гунхильду, что все это не случайно, он нарочно привлек ее внимание к своему оружию и хотел, чтобы она узнала шнур!

Однако он явно не хотел, чтобы она задавала вопросы. И Гунхильда постаралась остаться такой же невозмутимой, ничем не выдать того, что между нею и торговцем завязался свой особый разговор.

– Как бы я хотела посмотреть эти меха! – воскликнула она и бросила прельстительный взгляд Кнуту, намекая, что раз уж он сватается к ней, ему скоро понадобятся хорошие подарки.

К счастью, именно сейчас Горм смотрел на нее и заметил этот взгляд.

– Ну, что же, я думаю, не будет вреда, если женщины съездят в Гестахейм и посмотрят на эти сокровища, отнятые у диких великанов из Бьярмланда, – засмеялся он. – Кнут, ты ведь согласишься проводить твою сестру и не… нашу дорогую гостью?

– С удовольствием съезжу! – ухмыльнулся Кнут. – Я где-то слышал, что дорогие меха считаются очень хорошим свадебным даром, и как знать, вдруг кому-то из нас это скоро понадобится?

– Ну, если кому-то из семьи конунга скоро могут понадобиться свадебные подарки, то я, пожалуй, уступлю часть моих запасов! – воскликнул Бергрен. – Ради такого случая глупо будет скупиться!

– Я тоже, тоже поеду! – закричала Ингер. – Давненько нам не привозили хороших мехов!

– Я поеду с вами, – сказал Харальд. При этом он смотрел на Гунхильду, видимо, думая, что не то гостью, не то пленницу не следует выпускать из усадьбы без должного присмотра, а на брата, похоже, не очень в этом полагался.

– И я хочу поехать! – тут же заявила Хлода, бросив недовольный взгляд сперва на Харальда, потом на Гунхильду.

Если Харальд не хотел оставлять без присмотра дочь Олава, то Хлода – своего мужа.

Собралась целая дружина, и Гунхильда чувствовала тревогу и разочарование. Если, как она думала, Бергрен хочет сообщить ей нечто тайное насчет брата, то присутствие чуть ли не всей семьи Горма с хирдманами очень затруднит такой разговор. Но делать было нечего.

Весь остаток вечера и ночь она ждала, не будет ли случая обменяться с готландцем парой слов без чужих ушей, но ничего не вышло. Наутро после пира Бергрен уехал, условившись, что сыновья конунга с девушками приедут смотреть меха завтра. А Гунхильда вспомнила о двух бродягах. Всего несколько дней назад эти люди если не видели ее отца и брата, то находились совсем неподалеку от них. Асфрид тоже была обеспокоена, хотя, собственно, они ничего нового не выяснили: и без Кетиля Заплатки все думали, что Олав где-то в Швеции, а получит он там он помощь или нет, бродячий мудрец не знал. А стало быть, ни за договор, который Горм предложил Асфрид и Гунхильде, ни против него новых доводов не появилось.

Наутро Гунхильда тайком дала поручение Богуте: найти бродяг и расспросить, не знают ли те еще чего-нибудь. Видели они Олава или Эймунда, что об этом говорят в Бьёрко – словом, все, что можно выведать. Однако Кетиль Заплатка исчез вместе с Бергреном – видать, пошел проверить милосердие хозяев по окрестностям, и осталась только его тощая дочь. Велев не приближаться к нищенке на глазах у людей, Гунхильда сама не знала, где служанке удалось ее застать, но уже к середине дня Богута шепнула, что дочь Кетиля просит Гунхильду поговорить с ней – и тоже так, чтобы никто не видел.

Это было не так-то легко устроить: в усадьбе везде люди, а если Гунхильда пожелает выйти прогуляться к морю или в роще перед Серой Свиньей, ей непременно дадут сопровождающих. И где это видано, чтобы дочь конунга гуляла вместе с нищей побирушкой? Ни в какую кладовку нищенку не пустят, а если заметят там, то нещадно побьют, решив, что она пытается что-то стянуть.

Пришлось использовать единственное уединенное место, куда каждый мог отправиться, не вызывая подозрений, – отхожий чулан. Дощатое строение в углу двора, почти вплотную к частоколу, могло вместить сразу несколько человек, и Гунхильда отправилась туда вместе с Богутой, которая встала на страже за дверью – следить, не идет ли кто-нибудь. Это было отхожее место нарочно для женщин: королева Тюра приказала построить его после каких-то неприятных происшествий во время йольского пира.

Бродяжка уже ждала внутри – за ней-то никто не следил, Грим управитель и служанки довольствовались тем, что незваные гости не вертятся возле съестных припасов. Строение освещалось оконцем над дверью да щелями в стенах, и Гунхильда не сразу смогла разглядеть нищенку – та стояла в углу, в своей некрашеной мешковатый мужской рубахе совсем незаметная. О ее присутствии предупреждал разве что стойкий запах удушливой кислятины, отроду не стиранной одежды и тела, вероятно, не мытого почти столько же. Пол был усыпан свеженарезанным можжевельником – по приказу Тюры его меняли через день, чтобы отбить неприятный запах отхожего места, но сейчас и это мало помогало.

– Ты здесь! – охнула Гунхильда. – Что ты стоишь там в углу, я тебя совсем не вижу. Подойди. Что ты там жмешься, будто и правда тролль от солнца.

Нищенка сделала короткий шаг, но ближе не подошла. Пришлось Гунхильде сделать несколько шагов к ней, но нищенка попятилась и снова вжалась в угол.

– Надо говорить тише, вдруг кто-то снаружи услышит! – зашептала Гунхильда. – Не бойся, я же не буду тебя бить!

– Как знать, – шепнула нищенка, впервые открыв рот.

– Ты сама видела Олава конунга?

– Нет.

– Но ты же просила со мной увидеться. Ты что-то знаешь, что может быть важно для меня? Говори быстрее, нас обеих не похвалят, если застанут здесь. Я дам тебе бусину.

– Давай! – Нищенка привычным движением протянула узкую грязную ладошку.

– Успеешь! Я не буду здесь в темноте возиться развязывать ожерелье.

– Ты пока развязывай, а я скажу. Я знаю одних людей, они, может быть, будут возвращаться назад в Бьёрко.

– Кто-то сможет передать весть моему отцу? Это Бергрен?

– Не знаю. Может, он, а может, и нет. Но эти люди, может быть, увидят твоих родных. Если увидят, что они могут им сказать? Ты и твоя бабка живете здесь в плену или вы сами так захотели?

– Я не в плену, мы с Асфрид сами решили поехать к королеве Тюре, чтобы нас не взяли в плен!

– А в вашем доме уже эти люди? – Нищенка кивнула в ту сторону, где за стеной отхожего чулана располагался хозяйский дом.

– Да, они заняли Слиасторп, ведь его некому было защищать. Но потом ушли.

– И теперь конунг хочет взять тебя в жены, чтобы стать законным хозяином вашей усадьбы?

– Не конунг, а его старший сын.

– А ты хочешь вернуться к родным? Или выйти замуж?

– Я…

Гунхильда растерялась: впервые ее вот так прямо спросили, чего хочется ей самой. Тем более странно, что это сделала не фру Асфрид, не Горм, а нищая бродяжка! Если думать о себе, то было бы совсем неплохо стать женой Кнута и королевой Дании, но это замужество сильно помешало бы ее родичам, и она не имела права так поступить по собственной воле.

– Я хочу вернуться к отцу и брату, потому что они имеют право распоряжаться моей судьбой!

– Тогда жди. Может быть, те люди что-то передадут тебе.

– Через тебя?

– Может быть. За мной никто не смотрит, куда я иду собирать корки и селедочьи хвосты. Давай бусину.

– Тебе ее даст моя служанка. И спрячь получше, чтобы никто не увидел!

– Эта твоя служанка может знать все, что знаешь ты?

– Да, я ей доверяю. Ее зовут Богута, она вендка.

– Я скажу ей. С тобой трудно говорить, очень далеко.

– Хорошо, передай через нее.

И Гунхильда поспешно покинула это не слишком благоуханное место, шепнув Богуте, чтобы тайком передала нищенке какую-нибудь бусинку. Это было для побирушки настоящее сокровище: хлеба или рыбы в обмен на стеклянную бусину дадут столько, что она не сможет унести, даже вместе со своим отцом, а питаться этим они смогут целый месяц.

И вот Гунхильда снова сидела бок о бок с Ингер за прялкой, стараясь сохранять невозмутимый вид, но сердце ее отчаянно билось. Едва заметные намеки Бергрена, речи бродяжки – все это вместе означало, что Олав и Эймунд ищут способ связаться со своими женщинами и что-то сделать для их спасения. Пока Асфрид с внучкой в руках Горма, Инглингам трудно что-то предпринять. И если они узнают, что Асфрид и Гунхильда в Эбергорде, то именно сюда они и явятся с войском…

У Гунхильды упало сердце. Даже если ее отец придет сюда с целой сотней кораблей, Горм сумеет выторговать себе любые выгодные условия в обмен на возвращение матери и дочери Олава живыми и здоровыми. А если переговоры зайдут в тупик, сперва убьет их, а потом будет сражаться. Все это может принести ей скорее гибель, чем спасение. Одна надежда на то, что отец тоже все это хорошо понимает. Но что тогда?

Назавтра с утра была хорошая погода, совсем весенняя: светило солнце, освещая первую зелень лугов. Родичи Горма ехали верхом, хирдманы шли пешком, распевая песни – Харальд взял с собой не менее десятка человек, но не потому, что чего-то боялся. Почему бы не дать парням прогуляться в хорошую погоду? Кому хочешь надоест за зиму глотать дым очагов. Оба брата тоже присоединились к пению, девушки смеялись и болтали, и дорога до Гестахейма пролетела незаметно. По пути Гунхильда примечала, что Ингер особенно охотно смеется, когда глядит на Асгейра – молодого хирдмана из дружины Горма, и он тоже все поглядывает на нее. Понятное дело! Для молодых (да и не очень молодых) хирдманов хозяйская дочь, если она лицом получше троллихи, всегда – воплощение Фрейи, прекрасная и нарядная дева из сказаний. И очень многие из девушек, живя в одном доме с десятком-другим сильных отважных парней, рано или поздно находят одного, из-за кого сердце бьется чаще. Обычно из этого не выходит ничего хорошего – бабушка еще в детстве натвердила ей это, а тетка Одиндис порассказала немало историй, когда девушка, не устоявшая перед удалью хирдмана, потом осталась опозоренной и не смогла найти достойного мужа или была вынуждена бежать с ним из дома и навсегда оборвать связи с родом. Гунхильда, не желая себя потерять, никогда не приглядывалась к хирдманам отца и брата, а вот Ингер, похоже, скучая в ожидании замужества, не прочь поразвлечься с тем, что есть… Любопытно, что скажет этот гордец Харальд, если про его сестру пойдут слухи… Гунхильда покосилась на Харальда, но он увлеченно пел и, по всему виду, находился в самом веселом и беспечном настроении.

Сначала завернули к причалу посмотреть на готландскую снеку – разгруженная, со снятой мачтой и убранными веслами, она лежала на берегу, люди Бергрена рядом грели смолу на костре. Потом поехали в усадьбу, где родичей конунга с радостью встретили хозяева и сам Бергрен. Фроди Гостеприимный сам немало занимался торговлей и хорошо знал все купеческие пути, цены на товары и обычаи разных земель, к тому же был человеком дружелюбным и разговорчивым, не чуждым стихосложению, поэтому с ним всегда было приятно повидаться. Смотрели меха – черные, бурые, мягкие и блестящие, похожие на коричневый шелк. Женщины восхищались, Кнут тоже проявил большое любопытство и сумел-таки выторговать мехов на два теплых женских кафтана – для Гунхильды и Ингер в будущее приданое, как можно было понять по его кивкам и подмигиваниям. Харальд ничего покупать не хотел, хотя меха одобрил, но небрежно заметил, что и сам раздобудет не хуже. Хлода осталась без подарка, отчего ее лицо стало еще более недовольным. Время провели очень хорошо, но Гунхильде не удалось даже близко подойти к Бергрену, не то что сказать ему хоть слово наедине.

И только когда уже собрались ехать домой, случилось нечто, для Гунхильды имевшее огромное значение, а всеми прочими оставшееся незамеченным. Случайно оглянувшись, она вдруг увидела, что в толпе челяди, пришедшей посмотреть, как знатные гости прощаются и садятся на коней, стоит высокий худощавый белобрысый парень. Заметив это лицо, Гунхильда вздрогнула и вцепилась в гриву лошади, чтобы не упасть. Хорошо, что Кнут, помогавший ей сесть в седло, еще не убрал руки, иначе она могла бы от потрясения свалиться прямо под копыта. В простой серой рубахе и с кожаным передником кузнеца, среди домочадцев Фроди стоял Халле Тощий, один из хирдманов ее брата Эймунда! Он появился в дружине не так давно, всего год назад, но Гунхильда знала его достаточно хорошо, чтобы не ошибиться. Он стоял с самым непринужденным видом и даже не смотрел на нее, а она с трудом отвела от него глаза и заставила себя засмеяться – дескать, вот неловкая, чуть с лошади не упала!

Когда выезжали со двора, она даже не оглянулась, чтобы еще раз увидеть Халле, но думала только об этом. Как он попал сюда, в усадьбу возле самого жилища Горма? Случайно ли? Она не знала, кто из дружины отца и брата уцелел в их последней битве перед Слиасторпом; Халле, строго говоря, мог попасть в плен и таким образом очутиться среди челяди Фроди. Но тогда он не стоял бы так спокойно и не разглядывал смеющуюся Ингер, а сам побежал бы к Гунхильде, напомнил о себе, попросил о помощи… Он не мог забыть или не заметить сестру своего вождя, даже бывшего вождя, и тогда у него не было бы причин скрывать, что они знакомы. А если он это скрыл… По всему выходило, что Халле и есть один из тех загадочных людей, на которых намекала нищенка – тех, кто собирается вернуться в Швецию и передать вести Олаву. Воодушевленная этой мыслью, Гунхильда взволновалась, раскраснелась, глаза ее засияли, будто звезды, так что даже Харальд не раз и не два бросил на нее увлеченный и одобрительный взгляд. И от этого она почему-то воодушевилась еще сильнее. О дорогих мехах, предназначенных для ее же свадебного дара, она не думала, но была очень довольна минувшим днем.

Хирдманы Харальда, шагая позади, громко пели.

***

После этой поездки Гунхильда постоянно держалась настороже, каждый миг ожидая каких-то вестей. Стоило кому-то пройти мимо, заговорить – и она поднимала голову, прислушиваясь. Днем Тюра и ее дочь пряли шерсть в гриде, и Гунхильда присоединилась к ним, чтобы не пропустить, если кто-то появится. В глубине души она ждала, что Бергрен снова приедет сюда.

У двери сидели бродяги – сколько-то их постоянно толклось в Эбергорде, как во всякой усадьбе, где хозяева подкармливают нищих, повинуясь старинным законам гостеприимства, пусть эти гости и не из тех, за право принять которых благородные люди спорят, а то и дерутся. Завидев среди них Кетиля Заплатку и его тощую дочь, Гунхильда подослала туда Богуту, якобы поболтать о дальних странах. А увидев, что через какое-то время к бродягам подсел епископ Хорит, пошла туда и сама – поучаствовать в беседе с епископом, знатным и ученым человеком, послом от Оттона, короля саксов, было не зазорно даже конунговой дочери. Епископ, конечно, сидел не на полу, а на скамье, но все же, одетый в дорогое франкское платье золотисто-коричневого шелка, производил весьма странное впечатление, беседуя с бродягами, закутанными в серо-бурое грязное тряпье – словно золотое кольцо среди отбросов.

– Приветствую тебя, йомфру! – Епископ обрадовался, когда Гунхильда подошла и остановилась рядом, будто в нерешительности. – Не хочешь ли принять участие в нашей беседе, для меня это честь и первое удовольствие. Расступитесь, дети мои, дайте сесть конунговой дочери! – снисходительно прикрикнул он на своих оборванных и вонючих «детей», которые расползлись по сторонам, давая Гунхильде пройти к скамье на помосте.

– Боюсь, не слишком ли ваша беседа окажется умна для такой девушки, как я! – улыбнулась Гунхильда и села, подобрав подолы, чтобы не касаться своих «собеседников». А то потом вшей не оберешься.

– О нет! – заверил епископ. Это был еще не старый человек – лет сорока, с румяным живым лицом, гладко выбритым, что делало его вид очень непривычным и странным среди бородатых мужчин-норманнов. К тому же голова его тоже была выбрита, только по кругу выше лба оставалось нечто вроде кольца из волос, и это очень смешило Гунхильду, пусть она уже видела эту прическу Христовых служителей. – Мы говорим о самых простых вещах, доступных разумению любого из этих добрых людей. – С улыбкой он показал на сидевших на полу нищих, и в этом мягком движении была и забота, и снисходительность. – Учение Господа нашего Иисуса Христа очень просто, ведь оно предназначено в первую очередь для них. Но ты должна кое-что знать об этом – твоя мать ведь была христианка? И твой дед Олав тоже, и отец, вероятно, был крещен, иначе девушку из рода Луитпольдингов Баварских не отдали бы замуж за язычника.

– Да, они были крещены, и мать моя часто посещала церковь в Хейдабьоре, когда там был священник. Но в нашем доме всегда проводились жертвенные пиры, как полагается по обычаю, ведь конунгу нельзя пренебрегать этим. Если он не будет почитать богов, а боги не пошлют урожая, приплода скота, улова рыбы, мира и благополучия стране, такого конунга народ долго терпеть не будет. Уже многие конунги через это лишились своей власти.

– Это потому что власть свою они получили не из тех рук, – усмехнулся епископ. – Кому власть дает сам Бог, он даст и все остальное. Это большое заблуждение – думать, будто только Донар и Вотан способны послать людям хлеб, рыбу и скот. Христос – единственный, кто может даровать все, в чем у нас нужда. Христова вера дарует блаженство людям, и не важно, богаты они или бедны, знатные они хёвдинги, даже короли, или последние из нищих. – Епископ кивнул на Кетиля, который, в своей рубахе, составленной из одних заплат, хромой и кривой, был просто ходячим воплощением житейского неблагополучия. – Сколь бы ни был человек беден, болен, гоним – никогда не иссякнет в душе его блаженство, если сильна в сердце Христова вера. Такие люди – свет для мира и соль земли, пусть даже внешне они вот такие! – Хорит развел руки, будто обнимая своими шелковыми рукавами бродяг в вонючих обносках. – Спасение рода человеческого свершилось через самоумаление и смирение Господа Иисуса. Уничижил Он сам себя, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек. Творец миров и владыка вселенной сделался как самый беднейший из бедных: родился в хлеву, прожил жизнь, будто бесприютный странник, не имея, где головы приклонить. И смерть Он принял, будто преступник, среди воров и разбойников, на кресте, чтобы спасти грешный мир.

Гунхильда нахмурилась, не очень понимая, что все это значит; а на лицах бродяг, обветренных и отупевших от вечной нужды и страха, отражалось какое-то животное воодушевление, будто мысленно они видели себя, таких, какие есть, сидящими где-то среди света, совсем рядом с богом, который сам пожелала стать подобным им, чтобы сделать их подобными себе.

– Ты правду сказал о том, что Христос любит бедных людей, – вставил Кетиль Заплатка.

При этом он взглянул на Гунхильду, и от взгляда его выцветших серых глаз ее пробрала дрожь. Ничего угрожающего в его взгляде не было, наоборот, эти глаза дышали внешним простодушием и смирением, но было во всем облике этого человека – в его потемневшем обветренном лице со шрамом и полуопущенным веком, с перекошенным беззубым ртом, этой рубахе, на которую пошло не менее полусотни обтрепанных лоскутов и обрезков, – что заставляло сомневаться, человек ли он вообще. Его легко было принять за тролля, выползшего из-под холма. Или скорее из кучи отбросов. Гунхильда сжала зубы, чтобы сдержать дрожь и не выдать страха, сцепила пальцы и поежилась.

– Всякое сословие имеет своего покровителя среди старых богов, – рассудительно продолжал Кетиль. – Сам Один любит воинов, конунгов и скальдов, Тор помогает земледельцам, Ньёрд дает удачу мореходам, рыбакам, морским охотникам, торговцам, Видар тоже помогает на охоте, Фрейя и Фригг помогают хозяйкам, матерям и рукодельницам. Даже у скальдов есть свой бог – Браги. Мы, бедняки, смогли бы обрести себе божественную хозяйку только после смерти, попав в палаты Хель, но и там нас ждало бы все то же – холод, голод и болезнь. В палаты Валгаллы нас никогда не впустят, ведь разве может бедный человек умереть с мечом в руке? Один меч знатного человека стоит больше денег, чем нам удается повидать за всю жизнь, продолжайся она хоть пятьдесят лет. Даже от меча нам удается умереть редко – велика честь! Рабы и бедные люди, такие, как мы, не нужны старым богам и не имеют своего покровителя. Вот Христос и есть наш покровитель и защитник, поящий и кормящий голодных, и Он даст нам после смерти жизнь гораздо лучше той, что мы видим здесь…

В это время в гридницу вошел Холдор Могучий; проходя мимо, он досадливо пнул кого-то, кто не успел убраться с его пути, и, приблизившись к своему месту возле конунга, еще продолжал брезгливо морщиться.

– Что там такое? – спросил Горм. – Чем тебя рассердили эти бродяги? Я мог бы приказать выгнать их всех, но я вижу, наш дорогой гость, епископ Хорит, тоже беседует с ними.

– Не сиди там, Гунхильда, а не то наберешься этой вони, и жених тебя разлюбит! – весело крикнула Ингер.

– И вшей заодно! – добавила Хлода.

– Эти нищеброды разносят свои бредни вместе со вшами и прочей заразой, тролли б их всех взяли! – выругался Холдор.

– Какие бредни?

– Да про своего нового бога! У голытьбы теперь есть свой собственный бог. Ты слышал когда-нибудь такое, конунг?

– А, ты говоришь о Христе сыне Марии!

– Я? – Холдор почти оскорбился. – Я и не думаю о нем говорить! А вот иным больше не о чем! – Он выразительно потыкал пальцем в сторону двери. – И я бы не советовал тебе, конунг, привечать разносчиков этой заразы, а то скоро от них не будет проходу! Сейчас епископ учит жить твоих рабов, всякого дерьма нальет им в уши! Если дальше так пойдет, то он попытается начать учить жить и тебя самого!

– Эй! – Горм хлопнул в ладоши. – Позовите сюда епископа!

– Ты хотел говорить со мной, конунг? – учтиво осведомился епископ.

– Люди говорят, ты учишь жить моих рабов. Хотелось бы мне знать, про что ты такое с ним толкуешь и чего мне от этого ждать?

– Не выйдет для тебя ничего худого, конунг, если я поведаю твоим людям о Господе нашем Иисусе Христе, – улыбнулся Хорит. – Наоборот, вера Христова приносит людям величайшее благо, как бедным, так и знатным и могущественным.

– Какое же добро она может принести знатным людям? – недоверчиво хмыкнул Горм. – Всем известно, что Один дает нам удачу в сражениях, добычу и славу, а что еще нужно достойному человеку?

– Все это бредни! – отрезал Холдор. – Я уже немало этого слышал от разных там… – Он бросил на епископа недобрый взгляд, но тот остался совершенно невозмутим. – Они ж толкуют, что искать славы и добычи плохо – того, кто заботится о своей чести и богатстве, этот их бог хочет наказывать.

– Но…

– Помолчи пока! – рыкнул старый хёвдинг. – Я слышал, что ты говорил! Последние, дескать, станут первыми, на небе эти вонючки сядут выше знатных хёвдингов! Спрашивается, зачем им сейчас повиноваться конунгам, если Бог все равно их не ценит?

– Ты слишком мало услышал из моих речей, – терпеливо поправил епископ. – Отцы святой церкви Христовой учат, что всякая власть от Бога, а значит, неугоден Богу тот, кто не повинуется тем, кто над ним поставлен – то есть конунгу и преданным ему хёвдингам. Наоборот, заслуга и добродетель бедных и простых людей в том, чтобы во всем повиноваться своему конунгу, а если что-то идет не так, как им хочется, то за всякое утеснение и нужду в земном мире господь воздаст им в жизни будущей и вечной! Теперь ты сам видишь, конунг, что земным властителям в их деяниях Христова вера несет добро и помощь, и многие короли, что уже приняли Христову веру, далеко не так глупы, как может показаться на первый взгляд.

Когда епископ отошел на зов Горма и между ними началась беседа, Гунхильда почувствовала, что кто-то легонько тянет ее за подол. Обернувшись, она увидела дочь Кетиля – та подползла и села рядом на полу, сжавшись в комок и будто стараясь стать как можно более незаметной.

– Сегодня в полночь! – прошептала, почти выдохнула она, и Гунхильда едва разобрала ее слова. – Приходи за отхожее место.

– Зачем?

– Там будет человек твоего брата. Ты видела его вчера.

– Халле? – шепотом ахнула Гунхильда.

– Не знаю, как их зовут. Твой брат и два его человека живут в том доме, где ты вчера была, они приехали с нами, на том же корабле. И он увезет вас ночью.

– Мой брат здесь? – Гунхильда едва удержалась, чтоб не зажать себе рот ладонью.

– Да, он приехал за тобой. Ты выйдешь сегодня ночью за отхожее место, человек перелезет частокол и поможет тебе. Там снаружи будет ждать твой брат. И вы уедете.

Вести эти вызвали в душе Гунхильды и радость, и надежду, и тревогу.

– Но я… А бабушка? А фру Асфрид? Как же я ее брошу?

– Не знаю. Говори об этом с твоим братом. Он велел передать тебе, чтобы ты выходила в полночь к отхожему месту. Больше я ничего не знаю. И так, если узнают, что мы помогаем вам, нам с отцом наденут по мешку на голову и утопят. Или повесят. Или затравят собаками.

– Но ты можешь пойти к нему и передать от меня кое-что? – Гунхильда в волнении едва не схватила нищенку за тощую грязную руку, но сдержалась: в гриде было полно народу, но, на их счастье, богословская беседа еще продолжалась.

– Могу.

– Иди прямо сейчас и скажи, чтобы мой брат сам пришел туда, за отхожее место! Я должна сначала поговорить с ним!

– Это ваше дело. Мы передадим.

В волнении Гунхильда встала и торопливо пошла в женский покой. Пока Тюра с дочерью и невесткой следили за беседой, здесь находилась только Асфрид и служанки. Подсев к бабушке, Гунхильда шепотом на ухо рассказала ей обо всем. О том, что Гунхильда вчера видела Халле Тощего, Асфрид уже знала и теперь убедилась, что его появление здесь вовсе не случайно.

Выслушав ее, Асфрид какое-то время сидела молча. В полутьме покоя не было видно, как она побледнела, но Гунхильда заметила, что бабушка переменилась в лице.

– Он здесь… – Асфрид сжала ее руку, и Гунхильда почувствовала, что пальцы Асфрид дрожат. – Приехал за тобой… всего с двумя людьми, на чужом корабле… Эймунд… ведь он почти последний мужчина в нашем роду!

– Ты думаешь, ему не стоило так рисковать ради меня? – без малейшей обиды или себялюбия так же шепотом отозвалась Гунхильда.

– Нет, стоило. – Бабушка кивнула. – Они с Олавом понимают, что через тебя, если ты останешься у Горма, могут навсегда потерять все права на Слиасторп.

– Но я не хочу уезжать без тебя!

– Мне нечего бояться. Меня не выдадут замуж! – Асфрид нашла в себе силы усмехнуться, но Гунхильда видела, что она тяжело дышит. – И даже если мне придется умереть, это не большая беда. Я и так зажилась на свете. А ты еще можешь родить много сыновей, которые, если будет надобность, отомстят за обиды, нанесенные твоему роду. Главное, чтобы ты выбрала им достойного отца и правильно воспитала их. Ты должна любой ценой избежать рабства и бесчестья. Ты и Эймунд – последняя надежда йотландских Инглингов.

– Ты думаешь, я должна бежать с ним?

– Да. Должна. Передо мной, когда я была девушкой, не было другого пути: все мои родные умерли. Я оставалась одна, и только через меня мой род мог быть продолжен, пусть и в слиянии с родом Инглингов. Но тебе еще не отрезан другой путь. Я тогда могла позаботиться только о чести мертвых, а ты должна заботиться о чести живых. Жив твой отец и твой брат, у них еще могут быть дети. И пока они живы, ты должна бежать от Кнютлингов, чтобы не дать им прав на наши владения, и лучше тебе будет умереть, если не останется другого выхода. Но ты правильно сделала, что велела Эймунду самому прийти за тобой. Мы сейчас в таком положении, что даже хирдманам не стоит доверять.

– Ты имеешь в виду, что Халле может оказаться предателем?

– Да. Мы ведь с тобой не знаем, как он попал сюда, то есть знаем только со слов нищенки, у которой даже имени человеческого и то нет! Может быть, никакого Эймунда здесь и не было.

– Но кому это все может понадобиться? – Гунхильда не так чтобы удивилась этой мысли. Дочь вечно воюющего рода, она знала, как много в мире обмана и предательства.

– Да хотя бы Харальду! – Асфрид еще больше понизила голос, склонившись к самому уху внучки, чтобы служанки, работавшие поодаль, не разобрали этого имени. – Он не любит нас с тобой, и особенно тебя! Я – старая женщина, я уже ничего не могу сделать, только умереть более или менее достойно. А вот ты можешь еще очень многое – найти мужа, который станет нашим союзником, родить сыновей. А если ты выйдешь за Кнута, то станешь королевой Дании и хозяйкой над самим Харальдом, ведь он всего лишь младший сын! Он боится, что после твоей свадьбы и смерти Горма – он тоже прожил уже достаточно! – ты уговоришь Кнута отдать Слиасторп твоим родичам, или детям, и тогда Инглинги возродятся и отнимут часть страны, которую он хотел бы видеть своей! И он мог бы подстроить этот побег, а потом убить тебя, якобы случайно, пытаясь задержать. Ему нетрудно это устроить, нанять кого-нибудь… Ты пойдешь только с Эймундом. И я пойду туда с тобой, чтобы убедиться, что нас не предали.

Глава 6

Остаток дня Гунхильда просидела как на иголках, и все ее силы уходили на то, чтобы сохранять невозмутимый вид. Правда, поддерживать обычный разговор с женщинами не удавалось, и в конце концов пришлось сказать, что у нее болит голова. Фру Асфрид уложила ее, приготовила отвар ивовой коры, который снимает головную боль и придает сил – старая королева знала, что именно это ее внучке сейчас особенно важно.

Время тянулось бесконечно, и удлинившийся весенний день все никак не желал уступить место ночи. Наконец стемнело, отправилась на покой королева Тюра. Улеглись служанки, не считая тех, что прислуживали конунгу. В гриде пир еще продолжался, и Ингер не возвращалась; она любила засиживаться с мужчинами, слушая их бесконечные рассказы о походах и подвигах. Ее забавляли эти разговоры, а Горм позволял любимой дочери оставаться на пиру столько же, сколько он сам.

Настала полночь, и кроме грида, все в усадьбе затихло. Сперва Асфрид послала Богуту проверить, свободен ли путь, и та вернулась с сообщением, что во дворе все спокойно. Тогда Асфрид и Гунхильда тоже вышли, набросив свои синие плащи, что когда-то ввели в заблуждение Харальда; в темноте они были совсем не видны. Красный плащ, подаренный Харальдом, Гунхильда предпочла оставить: к «обноскам Хлоды» она испытывала неприязнь и почти не пользовалась этой вещью, несмотря на ее красоту и высокую стоимость.

Во дворе царила тьма, но дождь не шел. В оконцах под кровлей конунгова дома мелькали отблески огня, тянуло дымом и доносилось пение.

Славна Гормова дружина!

В поле доблестна, а после

Медовуху лихо хлещет,

Насмехаясь над врагами!

Воин всех врагов повергнет,

Тор меча, опора строя,

Молодым пример отваги,

Ясень битвы – славный Холдор!

Обходя дом по пути на задний двор, где в самом дальнем углу располагалось отхожее место, Гунхильда не могла не улыбнуться мимоходом: это Кнут сочинил хвалебную песнь об отцовской дружине, где по строфе приходилось на каждого из двух десятков наиболее прославленных бойцов. И хотя с точки зрения искусства стихосложения висы порой хромали, слушателям, они же герои, очень нравилось.

Вдвоем с бабушкой они прокрались в дальний угол двора; от волнения сердце Гунхильды так билось, что она едва чуяла землю под ногами и, будто маленькая, сжимала руку Асфрид. Точно как пятилетняя девочка в дремучем лесу, она и боялась, и верила, что пока бабушка рядом, все будет хорошо! Хотя и понимала, что судьба завела ее в такую чащобу, что даже бабушка мало что может тут сделать. Оставалось надеяться только на богов. «О Фрейя! – мысленно молилась она. – Помоги нам, дорогая, не оставь нас, дай выбраться отсюда, спасти честь и владения нашего рода!»

Вот они встали под стеной отхожего чулана – даже в темноте его местонахождение указывал запах. Вдруг небо осветилось – показалась луна, посеребрила высокую кровлю конунгова дома, стали видны верхушки частокола. Асфрид и Гунхильда одновременно увидели, как между заостренными концами стоймя вкопанных бревен появилась чья-то голова, плечи – человек бесшумно перемахнул ограду и канул в темноту уже внутри двора. Он находился всего в трех-четырех шагах от них, но они не услышали ни звука.

Потом раздался тихий свист – будто ночная птица пискнула спросонья.

– Кто здесь? – шепнула Гунхильда.

– Это я! – так же шепотом ответила темнота, и она не столько увидела, сколько почувствовала совсем рядом с собой человека. Кто-то легонько прикоснулся к ее плечу. – Хильда!

– Кто это? – в отчаянной тревоге повторила она, протягивая руку, и кто-то сжал ее пальцы.

Гунхильду трясло от волнения, и она помнила, что этим ночным пришельцем может оказаться кто угодно: человек Харальда, подосланный, чтобы обмануть ее, невесть какой злоумышленник, вступивший в сговор с Кетилем Заплаткой, тролль из-под камней!

– Это я! – повторил ночной гость, и теперь уже Гунхильда узнала голос своего брата.

Он говорил шепотом, но не даром же они прожили вместе всю жизнь; она помнила его с рождения и не могла ошибиться.

– Эймунд!

– Кто это с тобой? – Он заметил во тьме вторую женскую фигуру. – Фру Асфрид?

– Дитя мое! – Асфрид тоже его узнала и протянула руку, чтобы прикоснуться к его плечу.

– Ты тоже хочешь бежать? – деловито прошептал Эймунд. – Я готов попытаться увезти и тебя, но боюсь, тебе будет нелегко перебраться через ограду. Олав послал меня за Хильдой, чтобы ее не выдали замуж. До нас дошли слухи…

– Вы правильно сделали! Горм добивается ее обручения с Кнутом, и ты должен увезти ее немедленно. Я не поеду с вами, мне нечего бояться. У тебя ведь есть корабль?

– Да, тот человек, что нас привез, увезет нас обратно в Бьёрко. Там тебя ждет жених! – Эймунд усмехнулся в темноте и сжал руку Гунхильды. – Олав, сын Бьёрна. Мы с ним договорились.

– Но мы слышали, что Бьёрн конунг не хочет помогать…

– Ему недолго осталось занимать место, которого он по дряхлости уже не достоин! – многозначительно хмыкнул Эймунд. – Мы помогаем Олаву, а он помогает нам! И мы станем родичами, а эти Кнютлинги пусть… Ладно, короче, корабль готов к отходу и ждет у берега, где тропа к священному камню.

– К Серой Свинье?

– Вроде того. Ветер сегодня попутный, нас никто не догонит! Пошли, сестра, некогда болтать, прочие новости потом.

– Бабушка, но, может, ты все же попытаешься? – Гунхильда прижалась к Асфрид, поняв, что они вот-вот расстанутся, быть может, навсегда, и, простившись в глухой тьме, даже не смогут взглянуть друг на друга. – Он тебе поможет перелезть… как же ты останешься, ведь они догадаются…

– Пусть догадаются. Меня-то не выдадут замуж, чтобы завладеть моим приданым! Идите, незачем рисковать. Да благословят вас боги.

Асфрид в темноте быстро обняла сперва Гунхильду, потом, почти силой вырвавшись из ее объятий, сделала знак молота над головой Эймунда, которого едва различала в темноте. А потом Эймунд схватил Гунхильду за руку и потащил за собой к частоколу. Она даже не успела спросить, как же он думает переправить ее на ту сторону, как он сунул ей в руки какую-то веревку, шепнув: «Держись крепче!», а сам нагнулся и по очереди вставил ее ступни в веревочную петлю. А потом тихонько свистнул, и Гунхильда ощутила, что ее тянут вверх! Шепотом ойкнув и закусив губу, в почти кромешной тьме она, изо всех сил цепляясь за веревку и раскачиваясь, ударяясь боками о толстые бревна тына, в стоячем положении стала возноситься ввысь!

Ураган с кудрявой гривой,

Грозен Хравн в тяжелом шлеме!

Ходит берсерк в бурой шкуре,

Страх неведом Фрейру брани!

– доносилось со стороны конунгова дома приглушенное стенами пение, будто прощальное напутствие.

А потом случилось сразу много всего и так быстро, что Гунхильда не успевала осознавать отдельных событий и даже время спустя с трудом смогла восстановить в памяти, что и как происходило. Вдруг пение смолкло, и одновременно кто-то с визгом вылетел из темноты, вцепился в ее ноги и рванул вниз. От неожиданности и испуга, что сейчас упадет с высоты почти в человеческий рост, куда ее успели поднять, Гунхильда не сдержала крика; она больно ударилась о бревна, однако веревка выдержала и она не упала. Кто-то невидимый крепко вцепился в ее щиколотки и подол и рванул еще раз; тут же послышался звук борьбы, цепкие руки и исчезли, голос Эймунда крикнул снизу: «Тяни давай»! – и Гунхильда полетела вверх еще быстрее. Внизу продолжалась возня, женский голос пытался кричать, но женщине как будто зажимали рот; потом дверь конунгова дома распахнулась, Гунхильда услышала шум множества бегущих ног, вопли, но не могла даже оглядеться. Она уже достигла верха стены, кто-то тянул ее через ограду, побуждая перебраться на другую сторону, торопливо шептал: «Ну давай же, лезь!» – и она лезла, цепляясь подолами, повизгивая от боязни напороться на заостренную верхушку бревна, упасть на ту или другую сторону вниз головой.

Снизу слышался лязг железа и яростные крики, но Гунхильда уже была по другую сторону стены и спускалась, все так же стоя в петле, только еще быстрее. Земли она не достигла: на полпути ее поймали прямо в воздухе чьи-то руки, дернули вниз, и она обнаружила, что ее бросают поперек лошади перед седлом. И лошадь прямо сразу пустилась вскачь. Гунхильда только ахнула – ей было страшно, неудобно, она висела вниз головой и, казалось, сейчас свалится прямо под копыта; кто-то держал ее за пояс, погоняя коня, и было ясно, что ее удобства сейчас волнуют похитителя очень мало. И она даже не знала, кто это! В темноте ничего не видя, Гунхильда даже не могла кричать, каждое мгновение ожидая, что сейчас ударится головой о камень или дерево, и тут ей конец придет. Слава Фрейе, что перед выходом она заплела волосы в косу, а косу засунула концом за пояс, под плащ и худ, иначе ей оторвало бы голову! Ее быстро замутило, она зажмурилась, сжала зубы, стараясь плотнее прижаться к пахнущему потом лошадиному боку, чтобы меньше трясло. Было так жутко, что она старалась вообще не думать, что происходит, а только ждала, когда же это все кончится, так или иначе!

А лошадь с неведомым всадником мчалась через пустошь по тропе, уносясь все дальше во тьму. Гунхильда даже не думала о погоне – так ужасала ее сама эта скачка. Смутно она различала, что совсем рядом молотят копыта еще одной лошади, значит, похитителей двое; она отчаянно пыталась понять, есть ли рядом Эймунд, он ли сидит на той второй лошади. На той, где она, брат никак не мог оказаться: она еще успела сообразить, что Эймунд остался внизу, во дворе, когда ее потянул вверх кто-то другой.

– Стой! – крикнул тот, второй. – Придержи, не пойму, куда мы заехали!

– Надо по тропе вдоль моря! – закричал другой голос над ухом у Гунхильды, и она поняла, что это Халле.

– Да знаю, еще бы найти эту тропу! Темно же, как у тролля в заднице!

Лошадь придержали, и для Гунхильды это обернулось большим благом: Халле соскочил с седла, снял девушку с лошади, поставил рядом с собой. От потрясения и головокружения она едва могла стоять, и он обнял ее, помогая утвердиться на ногах.

– Как ты, йомфру? – с беспокойством спрашивал Халле. – Ты цела? Потерпи, скоро мы будем на корабле.

– Вон туда! – крикнул второй похититель, тем временем пытавшийся рассмотреть дорогу. – Я помню вон те два камня!

Халле снова вскочил в седло, подал руку Гунхильде и помог сесть на круп лошади позади себя. Теперь она ехала, как человек, держась за пояс Халле, и чувствовала себя получше: все-таки ей больше не приходилось висеть вниз головой, будто украденная овца.

– Где Эймунд? – крикнула она, когда Халле снова пустил лошадь вскачь.

– Он приказал нам увозить тебя, если что-то пойдет не так! Если сможет вырваться, догонит нас!

Гунхильда попыталась оглянуться, но, конечно, не увидела ничего, кроме тьмы. Сердце упало: ее брат остался где-то там, в усадьбе! Жив ли он еще? Или в этот самый миг он уже мертв, убит, погиб, спасая ее? Душу залило холодное отчаяние, но что она могла сделать? Вернувшись, она ничем ему не поможет.

Ну а вдруг он еще выберется? Ведь Эймунд – сильный и решительный воин, он сможет прорваться!

– Там еще одна лошадь! – на скаку закричал Халле, угадывая ее мысли. – Он догонит нас, если только выберется за ограду!

Но все же он там один против целой толпы! «Славна Гормова дружина…» – навязчиво всплыли в памяти дурацкие стихи, годные только для пьяного пира, и Гунхильда скривилась от отчаяния. Сердце разрывалось при мысли, что она, даже вернувшись к отцу, никогда не увидит больше ни бабушки, ни брата, отдавшего жизнь ради ее спасения! И снова она пыталась оглядываться, всей душой желая расслышать топот копыт, далеко разносящийся в лесу, увидеть на темной тропе силуэт одинокого всадника. Если только Эймунд прорвется за частокол, то успеет ускакать, пока люди Горма будут седлать своих коней!

Скакавший первым – это был Альрик, еще один хирдман Эймунда, – снова придержал коня и стал лихорадочно озираться.

– Халле, ты не помнишь этого места? Тролли в задницу, мы заблудились!

***

А во дворе Гормовой усадьбы разыгралось настоящее сражение – если так можно назвать схватку, где с одной стороны несколько десятков человек, а с другой – всего один, поддержанный лишь темнотой, неожиданностью и неразберихой. Эймунд был уже готов, держась за вторую веревку, последовать за сестрой к верхнему краю ограды, как вдруг кто-то с визгом выскочил из темноты и вцепился в улетающую Гунхильду. Эймунд бросился на невидимого врага и на ощупь мгновенно определил, что это женщина, вернее, девушка – под руки ему сразу попалась целая копна мягких и тонких густых волос. Причем не служанка какая-нибудь: он ощущал тонкую шерсть и шелк, узорные литые застежки на груди, а тяжелые нити бус отчаянно вырывавшейся противницы уже не раз ударили его в пылу борьбы по лицу. Ингер – это была дочь Горма – пришлось выпустить Гунхильду, и теперь она сама пыталась вновь обрести свободу, отчаянно вырываясь и крича. Эймунд зажимал ей рот, стремясь не дать поднять тревогу и еще надеясь, что ее появление здесь случайно. Оно и было случайно: в этот неурочный час конунгова дочь очутилась в дальнем углу двора ради встречи вовсе не с Эймундом сыном Сигтрюгга.

Убедившись, что сестра благополучно достигла верхнего края стены и исчезла за ним, Эймунд мог подумать о собственном спасении. Отшвырнув от себя Ингер, он схватился за веревку и подтянулся. Но Ингер, хоть и не удержалась на ногах от толчка, была истинной наследницей древних валькирий и не собиралась так просто сдаваться. Поняв, что дочь Олава ускользнула, она преисполнилась решимости не дать уйти хотя бы тому, кто за ней явился. Ингер понятия не имела, кто это такой, ибо со своего места под стеной, к которой ее в настойчивых объятиях прижимал хирдман по имени Асгейр, не могла расслышать, о чем шепталась Гунхильда с ночным гостем. Поначалу она вообще подумала, что та пришла сюда с той же целью и обжимается там с Кнутом. И только когда взошла луна, Ингер, прервав свои занятия с Асгейром, разглядела, что собеседник Гунхильды заметно ниже ростом, чем Кнут, не такой широкий, и что рыжеволосая красотка явно намерена сбежать!

Ингер была не только отважна, но и сообразительна: Асгейра она послала оповестить отца и хирдманов, а сама осталась наблюдать. И поняла, что одного наблюдения мало и придется вмешаться: ночной гость вот-вот исчезнет за оградой вместе со своей добычей! И тогда она метнулась вперед и схватила Гунхильду за ногу, крича, чтобы сбить злоумышленников с толку и дать знать своим людям, куда бежать в темноте. И вот теперь она повисла на ночном госте, стараясь не дать ему исчезнуть, как исчезла Гунхильда. Уже слышались крики, блестели огни факелов, вот-вот подоспеет помощь!

В этот миг она ощутила, что ее хватают за шею, потом был рывок, а потом что-то большое и очень твердое ударило по лицу, и наступила тьма. Приложив девушку головой о частокол, Эймунд выпустил ее и потянулся к веревке, но в это время в бревно возле его ладони вонзилась сулица. И он понял, что времени лезть наверх у него больше нет. Десятки факелов слепили глаза, бросая жаркие отблески на сталь обнаженных клинков. Оставалось одно – принять бой и умереть, если так хочет Один, как подобает наследнику королевского рода. Правой рукой выхватив меч, левой Эймунд вырвал сулицу из бревна, чтобы прикрываться ею вместо щита – все лучше, чем ничего. Прорваться он не надеялся – он был зажат в заднем углу двора, между ним и воротами гомонила вся Гормова дружина. А попробуй он сейчас полезть наверх, его прибьют копьем к бревну, будто лягушку.

Уходя от первого нацеленного в него выпада, подавшись чуть в сторону, Эймунд почти споткнулся обо что-то, лежащее на земле. Не глядя вниз, он понял, что это. А вернее, кто. И его осенило: отшвырнув сулицу, он рывком подхватил с земли Ингер и прижал к себе левой рукой. Нацеленные в него мечи и копья немедленно отодвинулись. Не раздумывая, Эймунд бросился вперед, пока хирдманы не опомнились. Прямо перед собой, в десятке шагов, он видел распахнутую заднюю дверь конунгова дома, где внутри пылал огонь; если пройти через дом, то через другую дверь можно выбраться на «чистый» двор, а там ворота! Перелезть через стену, имея всего одну свободную руку и увесистую девушку вместо щита, никак не получится, но выйти через ворота вполне возможно. А там, если он доберется до своей лошади раньше людей Горма…

Идти было трудно: он почти нес Ингер, которая, хоть и была в сознании, совсем не передвигала ноги. Он держал пленницу за горло, слегка придавливая и давая понять, что сломает девушке шею, если его попытаются задержать. Теперь он разглядел, с кем имеет дело: вчера, когда сыновья Горма приезжали в Гестахейм, он тоже всех их видел из укрытия и понял, что под стеной его подстерегла дочь самого конунга. Зря ей не спалось у себя в девичьем покое, но, с другой стороны, окажись на ее месте служанка, как живой щит она не представляла бы почти никакой ценности. А вот ради дочери Горма эти удальцы, пожалуй, поостерегутся пускать в ход свои клинки.

Еще бы второй человек – прикрыть сзади! Эймунду приходилось постоянно вертеться, чтобы отбить у людей Горма охоту ударить в спину. Двери дома были уже совсем рядом. Навстречу метнулись какие-то растрепанные женщины – отлично, увеличивая суматоху, они мешали своим мужчинам и помогали ему.

– Дорогу! – рявкнул Эймунд, и женщины испуганно отшатнулись по сторонам, загородив его от мужчин.

Увидев озаренные пламенем клинки, женщины принялись визжать, а Эймунд подхватил Ингер на руки и бегом бросился в дом. Тут и она немного опомнилась, даже попыталась укусить его за ухо, но он только засмеялся – в крови кипела шальная отвага, ему было очень весело. Если он сейчас погибнет, то так и предстанет перед Отцом Богов, смеясь – ему нечего стыдиться. Но почему-то он верил, что прорвется: волна удачи несла его вперед, расчищая путь. Ингер дергалась и дрыгала ногами, пытаясь выскользнуть из рук, но он держал добычу крепко.

А немаленький домишко выстроил себе Горм, мимоходом отметил Эймунд, пробегая по земляному полу между помостами. Огонь еще ярко горел, на скамьях сидели люди – гости, не имеющие при себе оружия и не успевшие понять, что происходит. Испуганная челядь жалась к стенам, расползались по углам нищие, чтобы не попасть под горячую руку, а Эймунд несся, как олень, и уже видел перед собой вторые двери, ведущие во внешний двор.

И вдруг перед ним появился еще один человек, с мечом и щитом в руке. Шлема он надеть не успел, и Эймунд сразу узнал Харальда, младшего сына Горма. Он стоял, плотно загораживая дверь, и Эймунду пришлось сбавить ход. Поставив Ингер на ноги, он снова взялся за меч.

– Отпусти ее! – крикнул Харальд.

– Ни за что! – весело ответил Эймунд.

– Зачем ты сюда явился, троль подземный?

– За твоей сестрой, конечно!

– За моей сестрой? – Харальд всем видом изобразил недоверчивое изумление.

– Само собой! Она так прекрасна, что я влюбился в нее по рассказам и не мог ни спать, ни есть, а на йольском пиру поклялся, что она станет моей или я умру!

– Это я тебе устрою! А говорят, ты пришел за твоей сестрой! Где она?

– Не знаю! У тебя надо спросить – это ведь вы привезли ее к себе в гости!

– Отпусти ее!

– Не могу! – Эймунд упрямо тряхнул головой. – Держать эту деву в объятиях – такое блаженство, что я лучше умру, но не выпущу ее! К тому же у меня просто нет другого щита, а воин без щита – готовый покойник, тебе ли не знать?

Эту беседу Эймунд вел, стоя спиной к толстому резному столбу, одному из тех, что подпирали кровлю, поэтому сейчас нападения сзади мог не бояться.

– Я дам тебе другой щит! Клянусь! – Харальд кивнул кому-то, и рядом с ним возник парень, держа щит, спешно снятый со стены. – Отпусти ее!

– Сперва поклянись отдать ее мне в жены! – дурачился Эймунд, намеренный как следует повеселиться перед смертью и подразнить соперника. – Я приехал за ней, и больше с ней не расстанусь! Твой брат ведь берет в жены мою сестру – мы должны обменяться, иначе несправедливо!

– Я отдам тебе кое-что получше! – крикнул Харальд, бросив быстрый взгляд куда-то за спину Эймунда, в дальнюю часть покоя. – Давай сюда, Грим!

Не успев даже оглянуться, Эймунд вдруг увидел, как какая-то женщина, которую, видимо, с силой вытолкнули у него из-за спины, почти пролетела расстояние между ним и Харальдом и упала у ног его противника. Тот, выпустив щит, подхватил ее, рывком поднял и поставил, прижимая к своему боку – точно так же, как Эймунд держал Ингер. И тот с ужасом узнал свою бабку, королеву Асфрид!

Шальная улыбка сползла с лица Эймунда, и невольно он так сжал шею Ингер, что та хрипло простонала.

– Если таковы твои условия, то я согласен! – Харальд жестко глянул ему в лицо серо-голубыми холодными глазами. – Если ты хочешь прикрываться женщинами вместо щитов, то пусть будет так!

Он ничего не добавил. Эймунд бросил взгляд на свою бабку: фру Асфрид, со сбившимся головным покрывалом, была смертельно бледна. Она старалась и сейчас сохранить достоинство, но рядом с могучей фигурой Харальда Эймунду вдруг отчетливо бросилось в глаза, какая же она маленькая и хрупкая. Впервые в жизни он взглянул на нее не так, как смотрит внук на бабку, увидел в ней не «старую королеву», главную в доме и в роду, а просто немолодую, слабую женщину, которую он, мужчина, был обязан защитить любой ценой.

Почти вися в жесткой руке Харальда, Асфрид невольно дрожала, но старалась не показать страха и смятения. А поймав взгляд внука, едва заметно кивнула, будто говоря: не думай обо мне. «Думай о себе, делай все, чтобы спастись!» – сказал Эймунду ее взгляд.

И под этим взглядом он молча освободил Ингер и отпихнул от себя. Девушка едва не упала, но кто-то подхватил ее и отвел в сторону. Харальд так же оттолкнул Асфрид и не глядя взял щит, который ему подали взамен; почуяв рядом движение, Эймунд обнаружил рядом щит, кем-то ему протянутый.

– Идем! – Харальд кивнул в сторону двери во двор у себя за спиной.

Эймунд молча последовал за ним. По всему выходило, что Харальд предлагает ему поединок, а значит, никто из дружины больше не станет вмешиваться и бить в спину.

Стояла глубокая ночь, но во дворе было светло от множества факелов. Возле дома толпились какие-то люди, челядь, впереди – хирдманы, возле девичьего покоя собрались кое-как одетые женщины во главе с королевой Тюрой. Эймунд торопливо обшаривал взглядом толпу, но не видел ни Гунхильды, ни Халле с Альриком. О боги, им удалось уехать! Если бы только ему знать, что его сестра благополучно попала на корабль Бергрена, он бы без сожалений расстался с жизнью. Тогда Олав сможет выдать ее за сына шведского конунга, обеспечить себе поддержку для дальнейшей борьбы. Честь и владения йотландских Инглингов будут спасены, а сам он без стыда взглянет в глаза Одину и своим предкам в Валгалле.

– Здравствуй, Горм конунг! – весело крикнул Эймунд, заметив впереди толпы хозяина дома. – Извини, что пришлось потревожить твой ночной покой!

– Говорят, ты явился за моей дочерью? – в показном изумлении отозвался Горм.

– Да. Вести о ее красоте и прочих достоинствах перелетели через море, и я понял, что не будет мне покоя, если я не поеду и не посватаюсь к ней!

– Ну так что же ты не посватался, как положено?

– Да видишь ли, между нашими родами в последнее время случались кое-какие недоразумения. Даже говорят, будто вы захватили наши земли и усадьбу Слиасторп.

– А ты знаешь об этом только по слухам, ибо рванул через море, как заяц, вместе с твоим трусливым дядей Олавом! – подхватил Харальд.

– Не много чести обвинять в трусости того, кто тебя не слышит! Меня-то ты не назовешь трусом! Так что, конунг, ты согласен отдать мне в жены твою дочь, если Один позволит мне одолеть твоего сына?

– Конунг, ты слышишь? – в негодовании воскликнула Тюра. – Это наглец собирается убить твоего сына, а сам еще набивается нам в родню!

– Королева, если я отниму у тебя сына, только справедливо будет дать тебе другого взамен! – возразил Эймунд, словно укоряя ее в недогадливости. – А я ничем его не хуже, хоть он и вымахал ростом с мачту! Знаешь, Харальд, когда по тебе будут слагать погребальную вису, будет уместно назвать тебя «мачтой битвы».

– Где твоя сестра? – спросил Горм.

– Не знаю! Клянусь именем Одина и памятью предков! – Эймунд взмахнул мечом, будто взывая к небесам. – Спроси твоего старшего сына, который набился к ней в женихи, не получив согласия ее родни. Не удивлюсь, если сам Один увез ее на своем восьминогом жеребце, чтобы не допустить такого безобразия!

– Это будет обидно, но не смертельно! – заверил его Горм. – У нас ведь останется твоя бабка, фру Асфрид.

Оба они одновременно обернулись и нашли глазами Асфрид; оправив покрывало, она стола, прислонясь к стене дома. Богута и Унн поддерживали ее под руки, но она, не замечая их, не отрывала глаз от Эймунда.

– Что-то я не улавливаю связи, – обронил Эймунд.

– Ты молод и неразумен, но я тебе объясню! – благосклонно отозвался Горм. – Фру Асфрид является Госпожой Кольца, то есть главной наследницей усадьбы Слиасторп и всех прилежащих земель, включая вик Хейдабьор. Ведь это благодаря браку с ней твой дед Кнут утвердился в тех местах, став законным наследником ее отца, Одинкара конунга. Твоего дяди Олава здесь нет, ты, возможно, не доживешь до рассвета – я верю в моего сына Харальда! Наследницами вашего рода остаются женщины. Твоя сестра исчезла – возможно, мой сын Кнут еще найдет и вернет ее, ну а если нет… Тогда придется фру Асфрид самой выйти замуж и передать мужу все права на свое наследство и приданое!

По двору полетел изумленный гул.

– Ты шутишь, Горм конунг! – Даже Эймунд едва смог сохранить самообладание. – За кого же ты думаешь выдать мою почтенную родственницу? Уж не сам ли метишь ей в женихи?

– По годам и положению, конечно, мне это наиболее бы пристало, но у меня уже есть королева, а двух королев одинаково знатного рода не может иметь ни один конунг. Но в моем роду есть еще двое взрослых мужчин. Конечно, любому из моих сыновей хотелось бы жену помоложе, но этот брак ведь будет продолжаться не очень долго, в силу почтенного возраста фру Асфрид…

– Ты издеваешься над нами!

– И не думаю! Клянусь, я сделаю то, что говорю!

И Эймунд понял, что Горм говорит правду – какой бы нелепой она ни была.

– Ну а если до утра не доживет твой сын? – помолчав немного, произнес Эймунд.

– Нам придется отомстить за него.

Эймунд понимал, что вырваться отсюда живым ему не удастся. Даже если он одолеет Харальда, его ждет слишком много новых противников.

– Ну так что же? – задорно воскликнул он и поудобнее перехватил щит. – Я не так глуп, чтобы собираться жить вечно! Гораздо лучше умереть, сражаясь за честь рода, чем дожидаться, пока выпадут зубы и сердце станет таким же дряблым, как мышцы. Сердца Инглингов – из крепкой стали, и ты, Харальд Мачта, обломаешь о мое сердце твой меч!

И с этими словами он бросился вперед.

***

– Но я же была здесь всего один раз! И тогда было светло!

Гунхильда в отчаянии огляделась снова – и снова понапрасну. Казалось, целую ночь они кружат по пригоркам, то среди валунов, то между деревьев, но луна опять спряталась, и они явно сбились с пути. То ли они еще не добрались до того места, откуда тропа вела к Серой Свинье, то ли, наоборот, уже миновали? Куда ехать – вперед или назад? Халле и Альрик спорили, но и Гунхильда не могла им помочь, хотя прожила в этих местах уже довольно долго. Возле Серой Свиньи она с того памятного дня больше не бывала, да и в тот раз туда она шла с другой стороны, а обратно ее несли в бессознательном состоянии и с плащом на голове…

Они метались то вперед, то назад, вглядывались в очертания берега, но не могли найти ничего похожего на корабль. Не так чтобы Гунхильда этому радовалась, но, пока они не уплыли, у нее сохранялась надежда, что Эймунд еще их догонит.

– Тише! – вдруг рявкнул Альрик, хирдман лет сорока, обычно неразговорчивый, но хорошо понимающий в кузнечном деле, благодаря чему Эймунд и выбрал его себе в товарищи: Альрик выдавал себя за кузнеца, а Эймунд и Халле – за его подручных.

Халле и Гунхильда умолкли и стали прислушиваться.

– Копыта! – шепнул Альрик. – Кто-то скачет.

«Эймунд!» – успела только подумать с надеждой Гунхильда, но Альрик тут же добавил:

– Много! Это за нами! Давай!

И они рванули куда-то вглубь побережья, уже почти не разбирая дороги и лишь стараясь выбрать свободное от камней и деревьев место. И Гунхильда впервые подумала о погоне. В самом деле, прошло достаточно много времени, чтобы люди Горма успели одеться и оседлать лошадей. А лошади у конунга имелись, более десятка. Мелькнула надежда, что преследователи разделятся, поскольку не могут знать точно, в какую сторону направились беглецы, но ее Гунхильда тут же отогнала. За последнее время в округе появился только один чужой корабль, и самая глупая треска догадается, что только на нем похитители и могли рассчитывать уйти.

– Тролль, да вот же это место! – вдруг закричал скакавший впереди Альрик с неприкрытой радостью в голосе.

На фоне неба мелькнул большой камень, похожий на великанью голову, покрытую редкими «волосами» тонких берез, и Гунхильда, будто вспышка озарила память, тоже узнала начало тропы к Серой Свинье.

– Да, это здесь! – закричала она в спину Халле.

– Нале… – начал было Альрик, и вдруг…

Гунхильда не успела понять, что произошло, но Альрик внезапно умолк и покатился с седла прямо под копыта второй лошади. Из спины его торчала сулица, попавшая в грудь и пронзившая тело насквозь, но в темноте этого не было видно. Лошадь Халле едва не полетела кувырком, споткнувшись, всадник чудом удержался в седле, а Гунхильда, падая, так вцепилась в его пояс, что сама чуть не сдернула его наземь вслед за собой. К счастью, лошадь удержалась на ногах и от толчка Гунхильду бросило в нужную сторону, так что она сумела усидеть на крупе. В этот миг ей показалось, что невидимая сильная рука взяла ее за ворот и поддернула вверх, не дав упасть, но кто же это мог быть?

Впереди слышались крики. Ничего не было видно, кроме отблесков луны в облаках, но Халле уже понял, что впереди засада. Ведь люди Горма понимали, что у беглецов есть только одно направление, к тому же гораздо лучше них знали местность и могли даже в темноте пройти короткой дорогой. Ржала лошадь Альрика, которую пытались поймать, а Халле погонял свою, поворотив прочь от моря. На тропе к кораблю ждала засада, прорваться в одиночку, да еще с девушкой за спиной, было немыслимо. Они неслись по тропе со всей быстротой, на какую еще была способна усталая лошадь под двумя всадниками. Сосновые ветки били по голове, Гунхильда съежилась за спиной Халле, видя в нем последнюю свою защиту, вцепившись в его пояс онемевшими пальцами и уверенная, что от гибели ее отделяет пара шагов. В такой темноте ничего не стоит налететь на дерево или камень, и тогда…

Додумать она не успела, как это самое «тогда» и случилось. В темноте лошадь попала ногой в промежуток между камнями и полетела кувырком. Гунхильду оторвало от Халле и бросило куда-то во тьму; в безотчетном ужасе она сжалась в комок, пытаясь прикрыть голову руками, уверенная, что пришла ее смерть…

Ей сильно повезло – ее бросило на можжевеловый куст, который остановил полет, а там, куда она упала, мха было больше, чем камней. Какое-то время Гунхильда лежала, не понимая, жива она или нет – голова гудела, ее мутило, тело было как чужое. Но постепенно она осознала, что уже не летит, будто валькирия в грозовом вихре, а лежит на чем-то твердом и неподвижном, и вроде даже ничего у нее особенно не болит. Нет, болит щека. Она провела пальцами по лицу – больно, наверное, ударилась или оцарапалась.

Гунхильда села, опираясь руками о землю, подняла голову, огляделась. Где-то за кустами, поблизости, жалобно ржала лошадь.

– Халле! – крикнула Гунхильда.

Он не отозвался. Неужели она осталась совсем одна?

Она встала на колени, ухватилась за колючие ветки, поднялась и постояла, покачиваясь и приходя в себя. Ноги дрожали, но держали, руки тоже слушались. Это хорошо. Она знала, что когда ломаются кости конечностей, сначала не чувствуешь боли, но не чувствуешь вообще ничего, рука или нога делается как чужая. Боль и опухоль появляются потом, и довольно скоро. Если она все же что-то сломала, надо попытаться что-то сделать, пока она еще может ходить, двигаться.

Гунхильда пошла на ржанье, продолжая звать Халле. Ей казалось, она кричит, но на самом деле ее голос раздавался едва слышно.

Вдруг кто-то схватил ее за щиколотку – будто невидимая рука высунулась из-под земли, из камня, и Гунхильду пронзил ледяной ужас – это тролли!

– Йомфру! – выдохнул рядом хриплый голос. – Не кричи! Это я!

– Халле!

Ее отпустили, и Гунхильда присела, протягивая руку, которую тут же кто-то схватил.

– Я здесь. Головой треснулся. Сейчас…

Опираясь на ее руку, Халле с трудом сел.

– Лошадь… надо уходить быстрее… ее слышно… – бормотал он.

Гунхильда понимала, что он хочет сказать: лошадь, видимо, сломав ногу, билась на земле и своим ржаньем указывала преследователям путь.

– Вставай! – Девушка потянула Халле за руку и помогла подняться, едва сама не упав под его тяжестью. Молодой и худощавый, рослый парень тем не менее весил больше, чем она.

Держась друг за друга, они двинулись через заросли, все так же прочь от моря. Гунхильда уже не думала, куда они идут и какое спасение смогут там найти; ведь корабль Бергрена, даже если он еще не ушел, остался на берегу, они сейчас от него удалялись. Сейчас она помнила только о том, что их преследуют и люди Горма уже совсем близко. Ожили в памяти слова Асфрид: у нее есть враги, которые могут, воспользовавшись бегством и суматохой, убить ее и тем навсегда избавиться от опасности породниться с йотландскими Инглингами. Они продирались сквозь можжевеловые кусты, с трудом находя дорогу между камней; было темно, они не знали, куда идут, но могли надеяться, что преследователям будет так же нелегко их отыскать. А когда рассветет, они что-нибудь придумают…

– Тише! – Халле вдруг застыл и сжал ее руку.

Гунхильда замерла и тоже услышала позади шум – кто-то пробирался сквозь заросли. Несколько человек. Вдруг она осознала, что больше не слышит ржанья: надо думать, люди Горма обнаружили лошадь и забили ее, зато теперь им точно известно, с какого места беглецы пошли пешком.

Деревья и заросли вдруг кончились, впереди было ровное пространство. Халле потянул было Гунхильду назад и в сторону, надеясь укрыться в зарослях, но шаги доносились и с другой стороны. Послышался свист, ему ответили. Преследователи разделились и прочесывали рощу. Тогда Халле пустился бежать через пустошь, почти волоча за собой девушку; так они неслись, задыхаясь, пока не наткнулись на каменную стену. Халле сунулся было в сторону, надеясь обойти препятствие, но оно оказалось слишком большим; тогда он, ощупав его, подхватил Гунхильду и подсадил наверх.

– Беги! – шепнул он, а сам встал, извлекая из ножен меч и скрам.

Опять вышла луна, и Гунхильда едва успела пригнуться. На пустоши показались три человеческие фигуры; лунный свет блеснул на клинке в руке Халле, темные фигуры испустили дружный крик – его увидели. А он метнулся в сторону и пустился бежать; люди Горма устремились за ним. Гунхильда, боясь встать в полный рост, поползла дальше на четвереньках, и хорошо сделала: она проползла всего шага три, как наткнулась на обрыв! Улегшись на живот, она протянула руку как могла дальше, но не нащупала ничего; если бы она шла как обычно, а тем более бежала, то упала бы и свернула шею. Она проползла немного в сторону, и там тоже обнаружился обрыв. О боги, она находилась на большом камне, размером пять-шесть шагов в длину и ширину!

Из темноты, куда убежал Халле, послышались крики, звон железа… Раз-другой… и все стихло. Луна спряталась. Гунхильда лежала в полной темноте, съежившись на камне, на тонкой подстилке из мха и нанесенной ветром хвои, зажмурившись и чувствуя себя утонувшей в море мрака и неизвестности. Одна на всем свете, как первая женщина по имени Эмбла, еще до того как три аса благих и могучих нашли ее на берегу и вдохнули в нее жизнь.

***

Эймунд начал поединок так же весело, как перед этим вел беседу. Меч его так и порхал вокруг Харальда; тот сам не шел вперед, а только защищался, однако успевал отразить каждый удар. От столкновения клинка с умбоном во тьме летели искры, домочадцы Горма кричали, и крики их воодушевляли Эймунда, хотя зрители поддерживали вовсе не его. Что за важность: ему даже нравилось сознание, что он здесь один против всех, и такая смерть принесет еще больше славы.

Однако в эту ночь ему уже пришлось потрудиться, и вскоре он начал выдыхаться. В то время как Харальд не выказывал никаких признаков усталости: мощный, выносливый, он с начала боя сберегал силы, и теперь это давало ему преимущество. Понимая, что надо заканчивать быстрее, Эймунд внезапно шагнул вперед, ударил ногой по нижней кромке Харальдова щита и одновременно выбросил вперед руку, пытаясь колющим выпадом достать лицо противника. Зрители взвыли от ужаса, королева Тюра, вскрикнув, невольно бросилась вперед, так что ее едва успели удержать. Харальд принял выпад гораздо спокойнее: лишь слегка качнул головой, уходя из-под удара, так что вражеский клинок лишь рассек ему кожу на виске. Зато сам Харальд успел воспользоваться первым мгновением после выпада, когда противник был беспомощен, и его ответный мощный удар едва не снес Эймунду голову.

Тот чудом успел вскинуть левую руку, прикрываясь щитом, но и дальше Харальд не дал ему передохнуть: на щит обрушился целый град ударов. Пришло его время наступать, и сразу обнаружилось преимущество, которое ему давал более высокий рост и более длинные конечности, а также то, что он гораздо менее устал. На миг они сошлись вплотную, и Харальд сильным толчком щита отшвырнул Эймунда к самым воротам, приложив спиной о бревна; стоявшие в этой стороне едва успели отхлынуть.

Однако Эймунд удержался на ногах; подняв на левой руке щит, он положил конец клинка на его верхний, уже порядком разбитый край, образовав «домик», как это называют в дружине; таким образом оказывалась под прикрытием его голова и правое плечо. Он мог бы поймать противника, если бы тот снова стал нападать. Но Харальд поступил иначе: выбросив вперед левую руку, он мощно ударил Эймунда щитом под подбородок и одновременно нанес удар мечом снизу. Клинок ударил в бедро Эймунда, под нижним краем щита. От боли и от силы удара Эймунд не удержался на ногах, а Харальд шагнул вперед, поднимая меч.

И все было бы кончено для последнего из йотландских Инглингов, если бы не вмешалась та же сила, которая нынешней ночью уже изменила его судьбу. Ингер вдруг бросилась вперед и с той же безрассудной и крайне опасной отвагой повисла на правой руке своего брата Харальда, изо всех сил вцепившись в его кисть, сжимавшую рукоять меча.

– Нет! – завопила она; Харальд безотчетно попытался ее стряхнуть, но она подогнула ноги и повисла, вынуждая его опустить руку.

– Иди к Хель! – в ярости заорал Харальд, понимая сейчас только то, что ему мешают добраться до врага.

В это время общий гомон прорезал истошный женский крик. И его издала вовсе не Ингер – он донесся из кучки женщин, толпившихся вокруг Тюры, перед дверью девичьего покоя.

– Оставь его! Не трогай! – кричала Ингер, почти лежа на земле и не выпуская руку Харальда.

Бросив щит, он нагнулся, пытаясь от нее отцепиться. Но поединок уже был прерван.

– Чего тебе надо?

Ингер не ответила: в это время оба они услышали крики поодаль, которые явно относились не в их борьбе и даже не к поединку. Девушка повернула голову, отбрасывая растрепавшиеся волосы с лица, Харальд выпустил меч и рывком поднял сестру на ноги, тоже глядя в сторону женского покоя. Оба они различили голос своей матери и в тревоге кинулись на шум, забыв про Эймунда. Меч и щит Харальда так и остались лежать на земле, в нескольких шагах от поверженного противника. Эймунд, сам удивляясь, что жив, ладонью зажимал рану на бедре, слегка кривясь от боли, но тоже пытался разглядеть, что произошло возле женского покоя.

А там, под покровом тьмы, случилось нечто еще более ужасное, чем сражение, развернувшееся перед воротами при свете факелов. В тот миг, когда Эймунд упал, а Харальд вскинул меч, намереваясь его добить, фру Асфрид вдруг выхватила из ножен свой поясной нож и, слегка склонив голову направо, чтобы не мешало покрывало, полоснула лезвием себе по горлу с левой стороны. Метила она в яремную вену, повреждение которой приводит к почти мгновенной смерти. Однако лезвие ножа, хоть и острое, было коротким, а силы в старческой руке недостало. Тем не менее кровь обильно хлынула из длинного пореза на горле, заливая одежду старой королевы. Закричали Унн и Богута, стоявшие по бокам хозяйки, за ними и прочие женщины начали вопить, видя, как фру Асфрид падает, а возле нее разливается по земле черная лужа. Никто не понял, как это произошло, как могла во время поединка двух мужчин оказаться ранена старая женщина, стоявшая далеко в стороне. Нож выпал из ладони Асфрид и отлетел, затерялся под ногами толпившихся вокруг.

Женщины пытались поднять Асфрид, думая поначалу, что она просто лишилась чувств от горя при виде гибели внука; а прикоснувшись к ней, они видели и ощущали горячую кровь, льющуюся им на руки и на колени, и в ужасе выпускали тело. Поднял Асфрид только Харальд; он сперва кинулся к матери, но обнаружил, что она невредима и кричит от страха, глядя на лежащую родственницу. Взяв старуху на руки, Харальд кивнул в сторону женского покоя, и Ингер толчками разогнала женщин с дороги, открыла дверь. Харальд прошел внутрь и в темноте положил Асфрид на первую попавшуюся лежанку, громко требуя огня.

Про Эймунда все забыли. Будь он ранен полегче, в эти суматошные мгновения мог бы сбежать, но ему не удавалось даже встать с земли. В женский покой внесли факелы, торопливо оживили огонь в очаге, Тюра дрожащими руками перевязывала шею Асфрид льняным головным покрывалом – первым, что попалось в сундуке рыдающей Богуте. Обнаружили на приступке лежанки недопитый Гунхильдой отвар ивовой коры и попытались напоить Асфрид – он обладает свойством и останавливать кровь; но раненая не могла пить, и только залили ей всю подушку.

Фру Асфрид лежала неподвижно, с закрытыми глазами, и можно было подумать, что она мертва, если бы не пятна крови, все шире расплывавшиеся на льняном полотне.

– Кровь идет – она жива, – сказал Харальд. – Что случилось? Кто ее?

– О… она… сама… – продолжая рыдать и икая от ужаса, едва вымолвила Богута. – Мы… стояли с ней, она вдруг… выхватила у меня свою руку, я даже не увидела, как она вынула нож…

– Но зачем она это сделала? – Тюра дрожала и едва не плакала от потрясения.

Ей не верилось, что ее благоразумная старшая родственница пыталась убить себя, стоя с ней бок о бок.

Тюра взглянула на мужа – Горм конунг тоже пришел. Он промолчал, но по лицу его было видно, что некий ответ на это вопрос у него имеется.

– Это все из-за вас! – крикнула Ингер. – Ты, конунг, пообещал выдать ее замуж за кого-то из твоих сыновей, а они ей годятся во внуки! Она не хотела такого позора на старости лет! Я бы тоже лучше умерла на ее месте!

– Она, наверное, подумала, что Эймунд погиб, – едва не щелкая зубами, проговорила Тюра. – Аса, завари гусиной травы!

– Но я не успел… – начал Харальд.

– Она не хотела этого видеть. Откуда же она могла знать, что Ингер… Ох, девочка моя, ты-то зачем опять полезла под меч? – Тюра горестно всплеснула руками, беспокоясь обо всех своих отпрысках.

Когда дети малы, их подстерегает множество опасностей, но для взрослых жизнь не становится спокойнее. В эти мгновения Тюра очень живо представляла собственные чувства, если бы на холодную землю упал ее сын, а не внук Асфрид.

– Похоже на то. – Харальд кивнул. – Если бы я его добил, то фру Асфрид осталась бы единственной наследницей своих земель. А если бы Асфрид умерла, то наследницей остается девушка, а она сбежала, и права на Южный Йотланд сбежали вместе с ней! И если старуха умрет, они так и уйдут от нас! Останься она жива, без внучки ей самой пришлось бы выйти замуж за Кнута…

– Может, за тебя! – язвительно возразила Ингер.

– У меня уже есть жена! – Харальд нашел глазами Хлоду, которая вяло рылась в ларе с сушеными травами.

– Это не настоящая жена!

– Мне хватит. У королей-христиан по одной жене.

– Ты просто не хочешь жениться на старухе!

– Странно бы я выглядел, если бы хотел! Но она досталась бы Кнуту. Он ведь был женихом внучки, значит, и бабка ему. Кстати, где Кнут? – Харальд огляделся.

– Он взял людей и поехал искать свою невесту, – ответил Горм.

– Слава асам, догадался!

– Хлода, ты нашла что-нибудь?

– А что надо?

– Гусиную траву, лапчатку, горечавку, мышиный горошек, да хотя бы дубовой коры! Хоть что-нибудь найди наконец, а то она истечет кровью!

– У них наверняка должен быть наготове корабль, не пешком же по морю они собирались бежать, – добавил Регнер. – А чужой корабль в наши края пришел только один – тот готландский, что стоит в Гестахейме.

– Думаешь, они в сговоре?

– Не знаю. Но можно спросить у Эймунда, он ведь жив.

– Да! – Харальд повернулся к сестре. – Какого тролля ты влезла? Я уже почти его убил!

– Тебе дай волю, ты всех перебьешь. А я не хочу, чтобы он умер.

– Это еще почему? – Харальд упер руки в бока и надвинулся на Ингер.

Но она не дрогнула: нашел кого пугать!

– Потому что это мой жених! – заявила она, горделиво и упрямо глядя ему в лицо. – Ты что, не слышал?

И вот тут Харальд согнулся пополам и захохотал. Напряжение всех ужасных и нелепых происшествий этой ночи достало наконец и его.

Глава 7

Казалось, темнота будет длиться бесконечно, как в те века, пока боги еще не отделили ночь от дня. Гунхильда сперва лежала на камне, съежившись, потом поднялась и встала на колени – лежать было слишком холодно. Она видела, как в темноте рощи мелькали огни факелов, слышала, как раздавался стук копыт, чьи-то голоса выкрикивали ее имя, но не шевелилась, лишь плотнее куталась в плащ. От всех потрясений и усталости этой ночи она впала в оцепенение и плохо понимала, на земле ли она или уже погрузилась в темные глубины Хель. Вокруг были только тьма и пустота, холод и отчаяние, страх и одиночество. Даже в теплом шерстяном кафтане и плаще на меху она мерзла и дрожала среди зимней ночи на холодном камне, но боялась сделать шаг – со всех сторон ее окружала бездна. Нужно дождаться рассвета, чтобы хотя бы узнать, куда она попала. Но какой в этом смысл, ведь ей все равно некуда идти. Ее брат остался в Гормовой усадьбе и, наверное, погиб, Альрик и Халле тоже погибли, корабль ушел. Ждать до утра он уж точно не станет. Она была одна, совсем одна в этом мире холода, тьмы и пустоты. Гунхильда склонилась на камень, почти не чувствуя своего тела, не обращая внимания, закрыты ее глаза или открыты – в обоих случаях было одинаково темно. Она не знала, чего ждать, на что надеяться, чего хотеть. О каком чуде просить богов? Только том, чтобы заснуть навсегда. Сознание уплывало, прячась от чувства страха и одиночества; и вот уже твердая поверхность валуна стала чем-то мягким, облако тепла окутало лежащую девушку, и будто бы чья-то нежная рука мягко коснулась ее волос, чей-то дружеский голос шепчет слова утешения. И Гунхильда видит себя не здесь, а в каком-то чудесном саду, где светло, на пышных деревьях колышется листва цвета червонного золота, а за их вершинами поднимается к сияющей голубизне крыша огромного дома, будто гора, покрытая золотыми щитами…

***

– Не может быть! – Харальд, усталый, осунувшийся за эту ночь, покачал головой. – Не могла она добраться до корабля одна. Если вы убили всех, кто за ней приехал, она осталась одна. Если она нашла корабль, это просто чудо!

Усадьбе Эбергорд так и не пришлось отдохнуть в эту ночь: близился рассвет, но никто не спал. Женщины ушли в девичий покой, мужчины собрались в грид, куда только что вошел Кнут – он с десятком хирдманов был у моря, преследуя людей Эймунда. Вернулись они, приведя чужую лошадь, но этим и ограничивалась их добыча. Двоих незнакомцев удалось убить, но корабля Кнут и его люди не видели. Дочь Олава, пропавшая из усадьбы во время ночного переполоха, исчезла бесследно.

– А вы точно знаете, сколько людей с ним было? – спросил Горм. – Узнайте у самого Эймунда, он ведь в сознании?

– Да чего спрашивать? – отмахнулся Холдор. – По следам выходит, было четыре лошади. Две остались здесь, две ускакали.

– Одну лошадь мы поймали, одну пришлось забить, – кивнул Кнут, тоже усталый и утративший свой обычный жизнерадостный вид. – Она ногу сломала в камнях.

– Ну, вот! – подхватил Харальд. – Две лошади остались – которые предназначались для нее и Эймунда. Но ускакали только две лошади, и на одной был кто-то из тех парней с нашей красоткой. Двух лошадей вы нашли, у нас два трупа. Значит, она осталась одна и без лошади где-то в лесу возле берега. Надо искать дальше, если ты хочешь вернуть свою невесту! А то вторая невеста, знаешь ли, перерезала себе горло, а если женщина до такой степени не хочет за тебя выходить, я бы не стал ее принуждать!

– Перестань! – Кнут поморщился, ему было не шуток. – Сейчас опять пойдем искать. В темноте не было смысла. Мы кричали, но она не отзывалась. Она могла тролль знает куда уйти за ночь, свалиться куда-нибудь… Уже светает, да? Надо взять побольше людей.

– Надо взять пару собак, – поправил Харальд. – Они живо ее выследят.

– Надеюсь, сыновья мои, вы найдете ее так или иначе, – заметил Горм. – Желательно живой, но если она мертва, хотелось бы и это знать наверняка.

При этих словах оба его сына переменились в лице: Кнут принял еще более опечаленный вид, а Харальд – более суровый и отчасти раздосадованный.

– А вот если мы совсем ее не найдем, это будет очень плохо, – продолжал конунг. – Если останется хотя бы вероятность того, что она попала на корабль и ее увезли… Это обещает нам в будущем еще немало неприятностей. Ведь ее пожилая родственница… в ее возрасте, и потеряв столько крови… если она выживет, это будет просто чудо, как ты сказал.

– Ах, конунг, неужели ты все еще хочешь взять эту старую женщину в жены кому-то из твоих молодых сыновей? – Епископ Хорит сокрушенно покачал головой. – Хоть ты и не знаешь христианской заповеди милосердия, но разумный человек не станет поступать с чужой матерью так, как он не хотел бы, чтобы поступали с его матерью…

Едва рассвело настолько, что можно было разглядеть дорогу, люди Горма снова отправились на поиски. Теперь с ними были две охотничьи собаки; их привели на то место, где лежала мертвая лошадь со сломанной ногой, а там дали понюхать какую-то тряпку из сундука Гунхильды. Дальше все было очень просто: собаки сразу взяли след, и, попетляв немного по роще, привели погоню… к Серой Свинье.

– Стой! – шедший впереди Харальд вдруг схватил собаку за ошейник и взмахнул другой рукой, призывая спутников остановиться.

Он увидел огромный священный камень, а на нем, на высоте в человеческий рост, две женские фигуры. Одна лежала, свернувшись в комок, а вторая сидела рядом, положив руку на голову лежащей. Но в тот самый миг, как он их увидел, сидящая женщина исчезла – так быстро, что он успел лишь отметить чье-то присутствие, но не разглядеть хоть что-нибудь. Осталось впечатление вспышки света – мягкого, отрадного, и почему-то мелькнули в сознание дивные видения: сияющее солнце, деревья с багряной листвой… Присев на корточки и держась за собачий ошейник, Харальд застыл, пытаясь прийти в себя. Будто заглянул в мир альвов через приоткрытую дверь в скале, которая тут же и закрылась.

– Да, это она! – радостно воскликнул рядом с ним повеселевший Кнут. – Понятно, почему мы в темноте ее не нашли! Кому же пришло бы в голову искать на Серой Свинье?

– Да как же она туда залезла? – заговорили хирдманы.

– Только живая ли она?

– Замерзла!

– Ее не зарезали? Вишь, лежит, будто жертвенная овца!

– Да кто же мог?

– Или сама что-то сделала с собой…

– Тише все! – Харальд опомнился и встал. – Сидеть! – прикрикнул он на собак. – Регнер, обойдите с той стороны на всякий случай. А мы пойдем и заберем ее.

Он кивнул брату, и вдвоем они направились к камню. А когда приблизились настолько, что уже не могли видеть его поверхность, оба слегка растерялись. Уважение к священному камню исключало мысль о том, что на него можно лазить, да и как это сделать? Поверхность была довольно гладкой, на боках камня виднелось лишь несколько неглубоких выемок.

– Как она туда забралась? – вполголоса удивился Кнут.

– Со страху. Ее наверняка подсадили. Подсади меня!

Более высокий ростом и худощавый младший брат оперся на согнутую спину старшего, подтянулся и взобрался-таки на Серую Свинью. Девушка по-прежнему лежала, отвернувшись и сжавшись в комок. Неслышно ступая, словно боясь ее потревожить, Харальд приблизился и обошел ее спереди. У него было странное чувство, будто, взобравшись на священный камень, он попал в иной мир и сейчас находится в стране богов и духов, вознесенной над обыденной жизнью, пусть это всего лишь каменный островок посреди суши, в длину и ширину по пять шагов. Поверхность камня не была плоской, как стол, с одной стороны имелся выступ, который считался головой «свиньи». А под этим выступом было углубление, куда ветер накидал за множество лет целую кучу палых листьев и сосновых игл. На этой лесной перине и лежала беглянка. Харальд сглотнул, вдруг ощутив себя Сигурдом, который на самой вершине мира нашел спящую валькирию и готовится ее разбудить. До того он видел в Гунхильде дочери Олава лишь представительницу враждебного рода, ведьму, красота и привлекательность которой делала ее лишь опаснее. Попытавшись сбежать, она вполне доказала, как мало можно полагаться на ее кажущуюся покорность и дружелюбие. Но здесь, на этом камне, она находилась под защитой богов. Снова вспомнилась вторая женская фигура, растаявшая от брошенного на нее взгляда, как тает тьма под лучом света. Кто это был? Фюльгья? Неведомый иномирный покровитель – дух предка, или даже божество? Знатный род беглянки позволял предполагать и такое: ведь предки всегда заботятся о потомках, а в предках Инглингов – сами божественные ваны.

И, сколь ни сложным было отношение Харальда к дочери йотландских Инглингов, сейчас он сам застыл в непонятном оцепенении, не решаясь ее потревожить. Никогда еще она не казалась ему такой красивой: с закрытыми глазами, бледная, осунувшаяся, с длинной красной царапиной на щеке. Пятнышко крови возле угла рта, видимо, из той же царапины придавало этому красивому тонкому лицу нечто жутковатое и в то же время внушающее благоговение: она была похожа на богиню, явившуюся за своей долей жертвы. И в то же время казалась невесомой, прозрачной, зыбкой, как отражение, тень на воде. Дева из рода светлых альвов, случайно попавшая на землю. Прикоснись к ней – и она растает. Было чувство, что если он потревожит ее, даже просто шевельнется, то разобьет что-то огромное, хрупкое и очень важное. «Кто кольчугу рассек? Кто меня разбудил?» Что он скажет этой валькирии, когда она проснется? Что услышит от нее? Та ли это девушка, что уже много дней жила в их доме – или совсем иное существо, лишь принявшее облик дочери Олава?

– Ну, что там? – донесся снизу приглушенный, полный тревоги голос Кнута. – Харальд! Она жива? Что ты застыл? Она жива?

Опомнившись, Харальд шагнул еще ближе, присел на корточки, поднял руку и снова замер, не смея прикоснуться к девушке. Но тут – то ли голос Кнута вторгся в ее хрупкий сон, то ли ощущение чужого присутствия, – Гунхильда проснулась сама. Дрогнули ресницы, поднялись веки, бессознательный взгляд невольно упал на лицо склонившегося над ней мужчины. И ему снова показалось, что это существо спало здесь, на вершине мира, долгие сотни лет и страшно чуждо, при всей своей красоте, окружающему пространству и людям.

Но это длилось лишь мгновение: Гунхильда вздрогнула, опомнилась, глаза ее изумленно расширились, она бросила недоумевающий и испуганный взгляд по сторонам, не понимая, как сюда попала. И тут же, прежде чем Харальд успел что-то сказать, она все вспомнила.

В глазах ее отразился ужас: после всего пережитого она проснулась, обнаружив, что заснула, а тем временем к ней вплотную подошел тот самый человек, которого она более всего опасалась! Она приподнялась, прижалась спиной к камню, будто желая отодвинуться от Харальда как можно дальше, но бежать было некуда, Харальд преграждал ей выход из углубления на шее каменной свиньи.

Тем не менее ее порыв к бегству был так очевиден, что Харальд, повинуясь чувству охотника, подался к ней и схватил за обе руки.

– Пусти! – хрипло выдохнула она и попыталась вырваться.

– Тихо! – повелительно и властно, как собаке или лошади, одновременно воскликнул Харальд. – Ты как сюда залезла?

– Не твое дело! Пусти!

– Харальд, ну, что там? Гунхильда! Что с тобой? – кричал снизу Кнут. – Да подсадите меня кто-нибудь! – воззвал он наконец к хирдманам, которые предпочитали из осторожности не подходить ближе к священному камню – конунговым сыновьям проще объясняться с богами и духами, чем простым смертным.

Однако подсаживать его никто не решился, да и Харальд крикнул сверху:

– Не надо! Мы сейчас спустимся. Ну, пойдем! – обратился он к Гунхильде и встал, по-прежнему держа ее за обе руки и собираясь поднять. Теперь он сердился на виновницу всего произошедшего. – Довольно ты набегалась! Чем тебе не спалось у матери в покое, что захотела поспать на камне? Может, желала увидеть вещий сон? И как, понравилось? Я-то за эту ночь такого навидался!

Гунхильда не шевелилась, и он сам поднял ее на ноги. Однако она так замерзла и все ее члены так онемели, что стоять она не могла и снова почти упала на свою подстилку из рыжей сухой хвои.

– Ч-что с м-моим братом? – еле выговорила Гунхильда: об этом она подумала в первую очередь, когда осознала свое положение. Уже рассвело – стало быть, так или иначе все кончено!

– Я у-убил его! – рявкнул Харальд, и его постоянное заикание, в сочетании со слабым, дрожащим и хриплым голосом девушки придавало этой беседе нелепый и жуткий вид. – Как же вы меня достали, Инглинги! Ваша тупость и отвага меня заколебали!

Убил… Ее брат убит… как она и думала… и сейчас она вернется в усадьбу, и все пойдет по-старому, только теперь уже почти без надежды на благие перемены…

Харальд по-прежнему держал Гунхильду за обе руки, не давая упасть. Стоя вплотную к нему, она высвободила одну руку. Он выпустил ее, полагая, что девушка уже может обойтись без поддержки. Она скользнула взглядом по его фигуре и заметила пятна и брызги крови, усеявшие подол рубахи и кюртиль из синей шерсти. А еще заметила два ножа: небольшой поясной нож и скрамасакс – с левой стороны. Скрам слишком длинный, его не вытянешь из ножен одним движением…

Незаметно опустив руку, она коснулась пояса Харальда, будто в поисках опоры, а потом быстро выдернула из ножен поясной нож и со всей силы ударила Харальда в бок.

Он скорее ощутил ее движение, чем почувствовал боль; с коротким криком он отшатнулся, одновременно хватая ее за запястье вооруженной руки. Гунхильда рванула руку на себя, но безуспешно; Харальд так стиснул ее запястье, что едва не вывихнул; он заломил ей руку, и Гунхильда вскрикнула от боли, сгибаясь пополам. Харальд вырвал нож. Лезвие его было слишком коротким, и, благодаря трем слоям шерстяной одежды, погрузилось в тело не более чем на сустав пальца. К тому же лезвие было предназначено лишь резать мясо за столом, а рука Гунхильды после этой ночи была не так сильна, как у валькирии на поле битвы. Тем не менее, кровь шла из раны на боку под ребрами; Харальд бранился, но не решался выпустить руку Гунхильды и что-то сделать со своей раной.

– Да что у вас там происходит? – кричал снизу Кнут, который слышал какие-то подозрительные звуки, но ничего не видел.

– Дерутся! – кричали поодаль стоящие хирдманы, способные видеть поверхность камня.

– Она его убила!

– Зарезала!

– Тролли, да подсадите вы меня!

Несмотря на мнимое убийство, хирдманы не спешили на помощь сыну конунга: Харальд стоял на ногах и держал ведьму за обе руки. Наконец он подтолкнул Гунхильду к краю Серой Свиньи, схватил за запястья и с криком: «Лови!» – спихнул вниз.

Гунхильда вскрикнула, вдруг повиснув в пустоте и ударившись о боковую поверхность камня; но тут уж Кнут не растерялся и живо подхватил ее, поставил на землю, обнял, чтобы не упала.

– Что с тобой? – Он увидел на ее руке смазанное пятно свежей крови. – Ты ранена?

– Нет, это я ранен! – злобно крикнул Харальд, спрыгивая наземь. – Твоя ведьма пыталась меня убить моим собственным ножом!

– Так тебе и надо! – К Гунхильде наконец вернулся дар речи. – Жаль, нож у тебя короткий и тупой, как ты сам! Ты убил моего брата – так что мне было, поцеловать тебя?

– Да он не убил его! – закричал Кнут. – Твой брат жив, только ранен! Ингер не дала его добить!

– Тоже лезет куда не надо… – сердито ворчал Харальд, зажимая рану на боку. – Эй, что смотрите, дайте что-нибудь перевязаться!

Кто-то оторвал полосу от подола, Харальд снял пояс, расстегнул кюртиль, его спешно перевязали прямо поверх нижней рубахи.

– Пошли уже! – Он взмахнул рукой. – Как меня все это задолбало! Слушай, ты, ведьма! – Он решительно вырвал Гунхильду из объятий Кнута, схватил за плечи и притиснул к священному камню.

Она смотрела ему в глаза, ожидая, что сейчас он ее убьет, но скорее надеясь на это, чем страшась. И он, увидев в голубых глазах девушки некое оцепенение решимости вместо страха, вдруг утих; внезапно он осознал, что в его руках существо пусть и слабое телом, но не менее сильное духом, готовое действовать, как велит долг, и не боящееся смерти. Это было совсем не то, чего он ждал от хорошенькой смешливой девушки, и Харальд даже слегка растерялся, хотя был по-прежнему зол на нее.

– Слушай меня! – повторил он, склонившись к самому ее лицу и прижав оба ее запястья к камню. – Твой брат жив, хотя стоило бы его убить. И твоя бабка жива, хотя она пыталась себя убить у всех на глазах, и это ее кровь у меня на одежде. Решимости вам не занимать, да вот руки слабы. И теперь только от тебя зависит, будут ли они оба жить и дальше. Если ты попытаешься что-то сделать с собой, то я своими руками вырежу ребра твоему брату. А за твоей бабкой никто не станет ухаживать, и она умрет, как больная собака. Ты п-поняла?

Он жестко смотрел ей в глаза, ожидая ответа. Гунхильда кивнула, почти невольно, подавленная этим натиском и чувством своей беспомощности. Он приковал ее к камню и она ощущала себя полностью во власти этого сильного и злого человека. Но главное, он сказал, что ее родичи живы и нуждаются в ней.

– Поклянись, что больше ничего не выкинешь, пока мы хотя бы не вернемся в усадьбу, – потребовал Харальд.

Сейчас она готова была пообещать что угодно, лишь бы ей позволили еще хоть раз взглянуть на Асфрид и Эймунда. Но не могла вымолвить ни слова: глаза Харальда были так близко, почти вплотную, и Гунхильда растерялась, почти забыв, о чем они говорят.

И его взгляд вдруг изменился, будто он тоже подумал о чем-то другом. Вдруг мелькнуло чувство, что сейчас он поцелует ее, и почему-то эта мысль так взволновала ее, что стало жарко.

– Клянусь… Фрейей, – прошептала Гунхильда.

И при этих словах им обоим вспомнилось почему-то видение сада с багряной листвой и крыша с золотыми щитами; у Гунхильды мелькнуло в памяти ощущение ласкового тепла, согревавшего ее этой холодной ночью на жестком камне, а у Харальда – женская фигура возле лежащей беглянки, исчезнувшая от одного его взгляда, мгновенно и беззвучно, тает легкая как рябь на воде.

***

Когда они вошли в усадьбу, Гунхильде сразу бросилось в глаза заплаканное лицо Богуты. Заслышав крики: «Идут!», та вышла встретить свою молодую госпожу. Гунхильда выглядела и впрямь будто лесная ведьма: растрепанная, исцарапанная, бледная, с прилипшей к плащу хвоей и следами мокрой земли. Кнут вел ее за руку, Харальд шагал позади, не спуская с нее глаз. Несмотря на ее клятву, ему все казалось, что эта девушка может когда угодно превратиться в кошку и убежать, растаять, провалиться сквозь землю…

И вся толпа обитателей усадьбы глазела на нее, будто на чудо морское. В десятках жадно устремленных на нее взглядов Гунхильда видела любопытство, смятение, даже страх. Этой ночью пролилась кровь, и все это было так или иначе связано с ней. На нее смотрели, как на Гудрун, сидящую на брачном ложе с окровавленным мечом в руках, как на Сигню, готовую шагнуть в пылающий дом, как на королеву Асу, уже держащую в руке факел и намеренную подпалить жилище собственного отца, полное людей.

Сначала сыновья Горма, не сговариваясь, направились в грид, чтобы предъявить свою добычу отцу. Горм конунг выглядел озабоченным и не таким добродушным, как обычно. Увидев окровавленную повязку под расстегнутым кюртилем Харальда, он поднял брови, но Харальд молчал, и Горм ничего не спросил.

– Рад видеть тебя живой и довольно невредимой, девушка, – приветствовал он Гунхильду, не показывая, каким большим облегчением для него на самом деле было убедиться, что она все же не уехала за море. – Хотя весьма огорчен твоим поведением. Зачем ты все это устроила?

– Я ничего не устроила, – спокойно, безучастно отозвалась Гунхильда.

– Но ты хотела тайком покинуть мой дом!

– За мной приехал мой брат. Как я могла идти против его воли? Ведь я не пленница у тебя в доме, Горм конунг! – Гунхильда твердо взглянула ему в глаза. – Я сама пришла к тебе и имею право сама уйти, когда захочу.

– Ты все же сомневалась в этом, раз пыталась убраться тайком, да еще через ограду возле отхожего места!

– Я свободная женщина и могу выбирать, каким образом мне покинуть чужой дом! – Гунхильда попыталась улыбнуться, а всем вдруг бросилось в глаза ее сходство с Эймундом: брат Гунхильды в эту ночь тоже выказал немалую охоту шутить среди огня.

– Больше она ничего такого выбирать не будет! – заявил Харальд у нее за спиной. – Отныне, конунг, за ней будут хорошенько присматривать. И лучше всего было бы посадить ее под замок!

– Конунг! – В грид вошла одна из женщин. – Королева послала передать, что фру Асфрид очнулась и очень хочет видеть йомфру Гунхильду. И тебя она тоже просит прийти.

– Вот как? – Горм поднялся. – Тебе, девушка, наверное, хочется повидать твою родственницу? Ты ведь еще не знаешь, что произошло?

– Что? – Гунхильда вздрогнула.

– Она пыталась перерезать себе горло, когда увидела, что твоему брату грозит смерть.

– Но ты сказал, что она жива… – Гунхильда оглянулась на Харальда.

– Она жива, но… иди, если она еще способна говорить с тобой! А то ведь можно не успеть!

Горм пытался сохранять властный и суровый вид и невольно хмурился, чтобы подавить досаду и жалость. В его руках были две женщины, одна юная, другая старая, обе они были беспомощны, но пытались противиться его воле изо всех слабых сил. Горм чувствовал себя почти так же гадко, как если бы сам попытался перерезать старухе горло поясным ножом и теперь был вынужден рассказывать об этом ее внучке. К тому же обе эти женщины были родственницами его жены, и он чувствовал себя так, будто в его доме разворачивается внутриродовая распря.

В это время кто-то потянул Гунхильду за рукав: обернувшись, она увидела Богуту. Вендка дрожала, по лицу ее катились слезы.

– Идем скорее! – пробормотала она и всхлипнула. – Короле… ва Асфрид…

– Что? – холодея, прошептала Гунхильда.

– Она зовет тебя… скорее…

Гунхильда вырвала свою холодную руку из ладони Кнута и побежала к дверям.

В женском покое было почти темно, лишь два светильника с китовым жиром освещали его слабыми огоньками – один на приступке лежанки, другой на большом ларе. В полутьме Гунхильда едва разглядела Асфрид – бабушка вдруг показалась такой маленькой, хрупкой, слабой. Она лежала, повыше поднятая на подушках, и едва дышала. На ее шее была многослойная льняная повязка, желтая от сока целебных трав, с проступившими пятнами свежей крови. Лицо изменилось, осунулось, глаза запали и были окружены коричневатой тенью, словно смотрели уже из иного мира, страшно далекого от этого помещения. Гунхильда едва сдержала крик и сама себе зажала ладонью рот. Это была уже не та женщина, к которой она привыкла с рождения, у которой на коленях выросла. Это было иное существо, знающее больше смертных и живущее иными заботами. Хотелось разрыдаться от страха и потрясения, и Гунхильда призвала все свое мужество, чтобы хотя бы промолчать.

Увидев внучку, фру Асфрид попыталась поднять руку, но та только задрожала на одеяле. Гунхильда бросилась к бабушке, села на край лежанки и сама схватила ее руку. Та была влажной, слабой, мягкой.

– Ты вернулась… – прошептала Асфрид. – Ты…

– Прости, у нас ничего не получилось. – Гунхильда только сейчас полностью осознала, что замысел побега целиком провалился и лишь значительно ухудшил дело. – Мы заблудились в темноте, не нашли корабль, Халле и Альрик погибли. Эймунд… я не знаю, что с ним, но мне сказали, что он жив и только ранен.

– Да, он жив… но теперь не он, а ты будешь защищать его… Все… все кончено… – шептала Асфрид так тихо, что Гунхильде приходилось склоняться к самым ее губам, чтобы что-то расслышать.

У нее было чувство, что бабушка, ее последняя надежда и защита, ускользает, как тень, как волна отлива, и никак нельзя удержать ее, сколько ни сжимай эту слабую холодную руку. Это лишь видимость, будто она еще здесь, на самом деле между ними уже пролегла пропасть. Асфрид дышала очень слабо, говорила с перерывами, из последних сил торопясь сказать самое важное, глаза ее были полузакрыты.

– Где… где Горм? Пусть он придет… сейчас…

Гунхильда оглянулась, услышав движение позади: вошел Горм, за ним оба сына, Холдор, Регнер, потом появилась Ингер. Еще кто-то толпился у двери.

– Ко… нунг… – Асфрид перевела взгляд на Горма, и тот, подойдя еще ближе, наклонился к ней. – Хорошо… что ты пришел со всеми людьми. Я должна… сказать… Я… согласна. Пусть будет, как ты… хотел. Слиасторп – приданое моей… Гунхильды дочери Олава. Она… одна… только ее имущество. Я отдаю… отдаю ей все, чем владел наш род. Она… последняя. Госпожа Кольца. Все принадлежит ей. Поклянись, что… все будет по закону…

– Я понял тебя! – Горм выпрямился. – Сейчас, пока силы еще не оставили ее, эта знатная женщина, Асфрид дочь Одинкара, сына Сигфреда, признает свою внучку, Гунхильду дочь Олава, наследницей усадьбы Слиасторп и всего, что к ней прилагается. Как глава рода, оставшаяся после смерти, бегства и пленения мужчин семьи, фру Асфрид назначает Гунхильду дочь Олава единственной наследницей и дает согласие на ее брак с моим сыном Кнутом на условиях, о которых мы говорили раньше. Я, со своей стороны, обещаю, что Гунхильда дочь Олава будет законной женой моего сына Кнута со всеми вытекающими из законного брака правами и почетом. Ты хочешь, чтобы все эти люди были свидетелями нашего уговора? – Он наклонился к Асфрид, принял трепет ее век за согласие и снова выпрямился. – Пусть свидетелями будут мои сыновья Кнут и Харальд, с благословения их матери, Тюры дочери Харальда, Регнер сын Хагена из усадьбы Беркеторп, и Холдор сын Гуннара, по прозвищу Могучий, из усадьбы Тью. Поклянитесь, что вы слышали условия нашего договора с фру Асфрид.

– Призываю в свидетели Одина и асов! – первым отозвался Харальд, казавшийся очень серьезным, за ним все остальные.

– Воз… возьми… – с трудом выговорила Асфрид и двинула рукой, потом повернула голову. Но Гунхильда ее не поняла, и она добавила: – Кольцо… Фрей…

Сообразив, Гунхильда осторожно просунула руку под ее подушку и нащупала там мешочек из плотного шелка. Он был завязан плетеным шелковым же шнурком, а на шнуре виднелась бирка из ясеня, с «вязаной» руной, что защищает сокровище и грозит тяжкой карой тому, кто попытается его похитить.

– Теперь оно твое, – чуть слышно шепнула Асфрид, увидев мешочек в руках внучки, и закрыла глаза, будто завершив все дела.

Тюра сделала знак мужчинам выйти, сама села рядом с больной, возле Гунхильды, которая стояла на коленях, уронив голову и уткнувшись лицом в край бабушкиной подушки. Харальд, прежде чем уйти, бросил долгий пристальный взгляд на ее затылок и упавшую на пол рыжую косу, растрепанную, с застрявшими хвоинками.

Тюра взяла Асфрид за руку, потом вытерла платком ей лоб. Гунхильда изо всех сил старалась подавить рыдания, но слезы текли неудержимо, и ей стоило большого труда не закричать. Она помнила тот разговор с Асфрид, когда та рассказала о своей молодости: оставшись одна из всего рода, она приняла наследство и вместе со своей рукой передала его победителю, чтобы обеспечить роду хоть какое-то будущее, чтобы ее предки получили возможность возродиться с долей конунгов, а не рабов. И то, что теперь Асфрид сама передала то же наследство Гунхильде, означало, что она не видит для внучки иного выхода и другой надежды. Без поддержки племянника, без возможности через брак дочери найти поддержку у шведов, Олав ничего не сможет сделать. Своему сыну фру Асфрид уже ничем не могла помочь, из всей семьи она могла спасти только внучку, и она сделала это, отдав последние силы и последние мгновения своей долгой жизни.

Горм принял ее условия, отныне судьба Гунхильды была решена и устроена, но тем сильнее она осознала, что осталась одна – как сама Асфрид сорок лет назад. И Асфрид умирала – та, что уже многие годы заменяла ей мать, учила, защищала, была для нее хранительницей старины, драгоценным звеном в цепи поколений знатного рода, воплощением Фригг. Казалось бы, всего лишь старая женщина – но сейчас Гунхильда вдруг осознала, что все это время именно близость бабушки поддерживала в ней дух и надежды, делала смелой, будто все это лишь веселая игра. Все еще жила в самой глубине души детская вера, что пока бабушка рядом, все будет хорошо, ведь она все знает, все умеет, может дать совет, одолеть любую беду. И, к чести Асфрид, женщина королевского рода и в старости умела держаться так, что ее считали опорой, а не обузой. Гунхильда мечтала в ее годы быть такой же, но не верила, что у нее получится.

– Да будет благосклонна к тебе дочь Локи, отныне твоя королева! – произнес у нее над головой тихий и печальный голос Тюры. – И ты, Хель, прими достойно эту прекрасную женщину, знатную, мудрую, справедливую, во всем искусную и отважную.

И словно бы мягкая, невесомая ладонь ласково коснулась затылка Гунхильды. Не желая верить в то, что должны были означать слова Тюры, она подняла заплаканное лицо. Черты Асфрид, освещенные пляшущим огоньком светильника, застыли, веки были полуопущены. Тюра осторожно протянула руку и закрыла глаза своей старой родственнице. Потом будто украдкой смахнула слезу со щеки: ведь их с Асфрид связывала общая кровь старинного рода, слава и память предков, да и за время совместной жизни в этом доме они прониклись взаимным уважением.

– Не грусти, дорогая! – Она повернулась к Гунхильде и наклонилась, чтобы обнять ее. – Асфрид и жизнью, и даже смертью своей сделала честь вашему роду. Теперь ты моя дочь. Твоя бабушка позаботилась о тебе, сделала все, что от нее зависело. Ты будешь вслед за мной королевой всей Дании, и всегда помни, расскажи своим детям, что в груди твоей бабушки Асфрид билось мужественное и решительное сердце, которое сделало бы честь и мужчине.

Не отвечая, Гунхильда вцепилась в застывшую руку Асфрид и зарыдала, пряча лицо на ее смертной подушке. Невесомая старческая рука в ее ладони медленно остывала.

***

Еще день, а может, два Гунхильда провела как в тумане. У смертного ложа бабушки она впала в оцепенение, не то сон, не то обморок, и почти не заметила, как ее подняли и унесли. Она не то спала, не то впадала в забытье; просыпаясь, сразу вспоминала все, что случилось, и торопилась заснуть опять, словно пытаясь спрятаться от этого ужаса. Совсем рядом с собой она видела Эймунда; брат был жив и довольно бодр, даже пытался подбадривать ее, но его слова не доходили до ее сознания, и она снова засыпала, успокоенная отчасти тем, что хотя бы один близкий человек остается с ней.

И все время ей снился Харальд: она снова видела его серо-голубые, светлые глаза совсем рядом, вплотную, видела тот его взгляд, изменившийся, наполненный особым смыслом… Мерещилось, будто он сейчас где-то близко, лежит возле нее, обнимает. Странно было ожидать утешения от него, ее врага, но Гунхильда чувствовала, что именно он мог бы оказать ей наилучшую поддержку, и невольно тянулась к нему. И сейчас, во сне, ощущение его близости наполняло Гунхильду не тревогой, как наяву, а глубокой радостью, обнимавшей тело и душу, теплым чувством блаженства.

После ночи на холодном камне и всех потрясений Гунхильда могла бы заболеть, но этого не случилось. Ей снова мерещилось, будто некое существо, похожее на нее, но во сто крат прекраснее, сидит возле изголовья, и само присутствие этого существа согревало и наполняло силами. «Твоя бабушка умерла!» – сказал суровый голос в голове, едва сознание выпуталось из сна. Мысль о том, что больше нет бабушки, которая стала бы лечить ее и ухаживать за ней, а еще о том, что некому, кроме нее, позаботиться о раненом брате, заставила ее держаться и довольно быстро прийти в себя. Она только не знала, один день прошел или два, но вот она проснулась, уже с довольно ясной головой, и попыталась осмыслить положение.

Оказалось, что после ночи неудавшегося бегства их с Эймундом обоих заперли в чулан, служивший ранее кладовкой, а теперь – хранилищем для опустевших ларей и бочонков. Вот откуда запах тухлой рыбы, мучивший ее день и ночь – ей устроили постель, бросив пару тюфяков на доски, уложенные на несколько составленных вместе бочонков из-под соленой рыбы. И хотя под присмотром хозяйственной Тюры их тщательно вымыли, этот запах окончательно истребить невозможно. Так же была устроена постель и для Эймунда.

Поднявшись, Гунхильда первым делом осмотрела рану Эймунда. Та оказалась чистой и вид имела довольно неплохой – обошлось без нагноения.

– Чем тебя лечат? Здесь нужны березовые почки, сейчас самое время их собирать. Жаль, дуб еще не выпустил листочки, они бы пригодились. Болит? Здесь нужна белая кувшинка и еще рогоз…

– Королева меня лечит, – сказал он. – Все же мы ей родичи, и она не может бросить нас без помощи. Говорит, что фру Асфрид смотрит на нас и не простит небрежения ее внуками.

– Бабушка и сейчас нам помогает, – вздохнула Гунхильда. Горло перехватило, глаза наполнились слезами. – Ну зачем, зачем она это сделала?

Эймунд помолчал.

– Это из-за нас, – обронил он. – Мне рассказала йомфру Ингер. Горм сказал, что раз уж ты сбежала, то он выдаст Асфрид замуж за своего сына. А она не хотела на старости лет оказаться женой парня, который ей годится во внуки, и не хотела, чтобы права на нашу землю ушли к Кнютлингам вместе с ее рукой. Она надеялась, что ты сумела уехать, и тогда, если бы она умерла, права на наследство уехали бы вместе с тобой. И когда ей показалось, что меня уже убили…

– Выходит, это все из-за меня! – От слез Гунхильда едва могла говорить.

– Ну, ты не виновата, что не смогла уехать! – Эймунд лежа протянул руку, стараясь коснуться ее. – Я уже слышал, как все было. Кнут перекрыл вам дорогу к кораблю, а Халле, бедняга, до последнего пытался увести тебя…

– Он погиб, – всхлипывая, добавил Гунхильда. – Посадил меня на камень и погиб.

– Он уже в Валгалле. Хоть рода он был не знатного, но умер как мужчина.

– Я думала, ты тоже погиб.

– Я сам так думал! – Эймунд усмехнулся. – Меня спасла Ингер.

– Почему это? – Гунхильда подняла на него мокрые от слез глаза, вытирая щеки.

– Я ей понравился! – Эймунд тихо рассмеялся. – Я тут изображал того норвежца, Франмара, который дал на йольском пиру обет, что возьмет в жены Ингебьёрг, дочь конунга Ингвара из Гардов, или умрет. Говорил, что явился сюда, чтобы похитить Ингер, о красоте которой известно по всем Северным Странам.

– Да неужели она тебе поверила? – недоверчиво спросила Гунхильда. Она знала, что дочь Горма горда и честолюбива, но ведь не глупа!

– Может, и не так чтобы поверила, но ей определенно понравилось! Ведь это приятно, когда ради тебя сын конунга является из-за моря и в одиночку лезет ночью во вражескую усадьбу? Это прямо сага, пусть и не совсем правдивая. А она, кстати, и правда ничего себе.

– Ничего себе! Да она красавица! Прямо как из саги вышла! И смелая к тому же.

– Это кто тут вышел из саги? – раздалось от двери.

Брат и сестра обернулись – на пороге стояла именно та, о которой они говорили.

– Ты проснулась наконец, спящая валькирия? – Ингер кивнула Гунхильде. – А я уже хотела позвать Харальда, чтобы он тебя поцеловал, как Сигурд Брюнхильду, а то думала, ты так и будешь спать еще сто лет.

– Почему это Харальда? – Гунхильда покраснела, вспомнив свои сны.

И что это на нее нашло – наяву мысль о том, чтобы целоваться с Харальдом, казалось удивительно нелепой.

– Ах, ну да, лучше Кнута! – Ингер усмехнулась. – Но ведь это Харальд лазил за тобой на Серую Свинью. Говорят, ты спала там беспробудным сном, как Брюнхильда на своей горе. Может, он там уже целовал тебя, чтобы разбудить, пока Кнуту не было снизу видно?

– Ничего подобного! – запротестовала Гунхильда, хотя у нее мелькнула мысль, что если бы Харальд это сделал, она могла бы не заметить во сне. – Он не больше хочет целоваться со мной, чем я с ним. Он ведь считает меня ведьмой, от которой вам один вред!

– Может, ты и права. Ему все меньше нравится то, что Кнут собирается взять тебя в законные жены. Но теперь больше нечего делать – ведь Асфрид объявила тебя единственной полноправной наследницей, Госпожой Кольца, у вас ведь так это называется? И если кто-то из моих отважных братьев возьмет тебя просто в наложницы, все права перейдут к вашему родственнику. А пока он жив, он ведь еще может найти себе поддержку. Говорят, у Инглингов в Гардах очень много земли и людей, и они весьма воинственны.

Брат и сестра помолчали, думая об одном. Если Олав отправится за помощью в далекие Гарды, в этом году его едва ли стоит ждать обратно.

– Но мы говорили о тебе, – вновь начала Гунхильда. – Как ты могла на такое решиться?

– На что?

– Зачем ты полезла, когда меня тянули через частокол?

– Но не могла же я допустить, чтобы мой брат лишился невесты, а род – прав на Южный Йотланд! Мой отец может стать королем всей Дании, а ты вдруг надумала сбежать!

– Но как ты решилась вмешаться – ведь тебя могли убить!

– Меня? – Ингер выразительно удивилась.

Природной робостью она не страдала, зато с детства привыкла к мысли о своей неприкосновенности под защитой отца-конунга. «Да кто же посмеет меня тронуть?» – говорил ее взгляд.

– Тебе очень повезло, что там был я, – заметил Эймунд, выразительно глядя на нее. – Другой на моем месте мог бы просто перерезать тебе горло, чтобы наступила тишина.

– Ты тоже был со мной невежлив! – Ингер потыкала пальцем себе в лоб, где осталась красная ссадина от соприкосновения с бревнами частокола.

– Это заживет.

По первоначальному замыслу, встретить Гунхильду во дворе и подсадить в петлю для подъема должен был Кетиль Заплатка – тот, что теперь наряду с прочими изображал недоумение и искусно делал вид, будто он здесь ни при чем. А тот, хромой волк, битый жизнью и не знающий жалости к другим в борьбе за собственное выживание, без колебаний полоснул бы красотку ножом по горлу и тем обеспечил благополучный исход побега. Эймунд не смог этого сделать, поняв, что имеет дело со знатной молодой женщиной, скорее всего, невесткой или дочерью Горма. За что и поплатился провалом всего дела. Правда, сейчас, глядя на Ингер – ее статную фигуру, белое лицо с правильными чертами, пышные вьющиеся волосы, будто водопад белого золота – он ничуть не жалел о своей доброте. К тому же она потом сполна с ним рассчиталась, не дав Харальду его добить.

– Я должна тебя поблагодарить, – промолвила Гунхильда. Она тоже понимала, что обязана Ингер провалом бегства, но зато и жизнью брата. – Ты сохранила ему жизнь…

– Да. – Ингер смерила Эймунда небрежно-оценивающим взглядом. Он пристально смотрел на нее. – Я подумала… сама не знаю, что я подумала. Должно быть, мне понравилось совершать подвиги!

На самом деле Эймунд был прав: ей понравился он сам. Ведь Эймунд сын Сигтрюгга был не только знатен родом, но и весьма красив, хотя ранее не было случая указать на это. Немного выше среднего роста, сильный и ловкий, он имел довольно правильные, хоть и грубоватые черты лица, а длинные светлые волосы носил завязанными в хвост. Несколько обветренная кожа позволяла серо-голубым глазам сиять еще ярче; взгляд их, когда он разговаривал с девушками, обычно принимал ласковое и немного шальное выражение; в широкой улыбке удивительным образом сочетались детская простота и самоуверенность, если не наглость человека, знающего себе цену. А тот, кто сам знает цену себе, всегда будет ценим окружающими, особенно иного пола. Эймунд везде привлекал внимание женщин и считал, что именно о нем сложена старая пословица: «Кого все женщины любят, тот горя не знает». Голос его, низкий и звучный, производил на женщин самое чарующее впечатление. К тому же он был отважен, находчив, всегда весел, никогда не терял присутствия духа и здравого смысла.

Возможно, его красоте и веселой, немного шальной, соблазнительной улыбке он был обязан тем, что даже использование Ингер в качестве живого щита не уронило его в ее глазах: она видела в этом решимость и способность быстро соображать, качества вполне похвальные. И ей даже нравилось вспоминать о том, как он держал ее, прижимая к себе, и она чувствовала силу и тепло его тела. Даже при таких условиях его объятия утоляли ощущение томительной пустоты внутри, которая нередко ее мучила; ей часто хотелось прижаться покрепче к кому-нибудь сильному и теплому, нравился запах мужчин, их прикосновения – отсюда и выросло это глупое свидание с хирдманом Асгейром, приведшее к таким важным последствия. Но теперь Асгейр был забыт, как игрушка подросшей девушки. Появился сын конунга – красивый, веселый и отважный. Ингер и впрямь не поверила его словам, что он явился сюда ради нее, но слышать их тем не менее было приятно.

К тому же… встречая его взгляд, в котором таился веселый соблазн, она думала, что он лишь слегка поторопил события и сказал правду, еще сам того не зная! Она была бы дурой, если бы допустила смерть такого человека. А то, что Эймунд сын Сигтрюгга из рода йотландских Инглингов был врагом ее рода и с его смертью у Кнютлингов стало бы гораздо меньше забот, для Ингер было не важно. Гораздо важнее то, что с его появлением ей вдруг стало так весело жить, что ни за какие сокровища она не согласилась бы этого лишиться.

Глава 8

В ближайшие дни Гунхильде удалось выйти из чулана только один раз: на погребение фру Асфрид. Благодаря знатности и родству с королевой Тюрой, Асфрид похоронили возле могилы Хёрдакнута, там же, где намеревался упокоиться со временем и сам Горм. Эймунд еще не мог встать, и Гунхильда была единственной родственницей покойной на погребении и поминальном пиру. Кнут бросал на нее обиженно-жалостливые взгляды, Харальд, кажется, вовсе на нее не смотрел, но главной заботой Гунхильды было сохранять спокойный вид и не заливаться слезами на глазах у людей. А это было очень трудным делом сейчас, когда рассказывались саги и исполнялись висы, посвященные наиболее выдающимся представителям Скъёльдунгов, а ей самой пришлось перечислить всех своих предков начиная от Скъёльда, как доказательство того, что она достойна принять наследство рода. Но думала она о бабушке – о той, что растила ее и была рядом каждый день жизни. О чем бы Гунхильда ни подумала, на память приходила Асфрид; мерещилось, она и сейчас совсем рядом, вот-вот прикоснется к плечу, но сколько ни верти головой, увидеть ее больше нельзя. И так теперь будет всегда. А новая встреча после смерти казалась такой далекой, что при мысли об этом громадном времени разлуки щемило сердце.

Потом Гунхильда вернулась в чулан. Вновь эти тесно сомкнувшиеся дощатые стены, вечная полутьма, разгоняемая лишь тусклым фитильком в плошке с китовым жиром, холод, вонь от бочек из-под соленой рыбы. Лишь вечером Гунхильде дозволялось выйти в грид и недолго погреться возле очага; Эймунд, пока не имея возможности ходить, был лишен и этого. Хорошо, что уже наступила настоящая весна, близилось летнее тепло, и можно было жить без очага, но все же ночами еще было холодновато. Как рассказала Ингер, это Харальд настаивал, чтобы Гунхильду держали взаперти до самой свадьбы. Дескать, она не достойна доверия и не понимает хорошего отношения к себе.

Свадьбы… Из темного, холодного и вонючего чулана Гунхильда выйдет в тот день, который сделает ее будущей королевой Дании, но она никак не могла начать этому радоваться. Мысли о Кнуте, который раньше был ей вовсе не противен, стали неприятны. Но теперь этот брак неизбежен. Возложив на внучку наследство рода, фру Асфрид дала ей право самой решать свою судьбу, но разве у Гунхильды был выбор? От ее решения зависела судьба не только ее самой, но и Эймунда. Ибо, как сказал он сам, одно дело быть просто пленником, а другое – братом будущей королевы.

– Но как же отец! – Гунхильда страшилась того, что ей предстояло совершить. – Ведь если я дам согласие выйти за Кнута и объявлю об этом в Хейдабьоре, отец останется ни с чем!

– Из него выйдет отличный морской конунг! – усмехнулся Эймунд. – Даже лучший, чем правитель куска земли.

– Боги и предки проклянут меня, если я ограблю собственного отца и заставлю на старости лет податься в морские конунги, после того как несколько поколений его предков владело державой!

– Не переживай, наша бабушка уже сделала это за тебя! – с невеселой улыбкой возразил Эймунд. – Ведь это она лишила Олава наследства и отдала все тебе. Ты выполняешь волю старшей женщины в роду, наследницы Одинкара и самого Годфреда Грозного. Она сама в молодости поступила так же, а что было хорошо для нее, должно быть хорошо и для тебя.

– Но она тогда оставалась одна из всего рода Годфреда!

– Похоже, перед смертью она посчитала, что и ты осталась одна.

Гунхильда снова прижала руки к лицу, будто пытаясь удержать обильно льющиеся слезы. Наверное, единственный раз в жизни фру Асфрид дрогнула и поддалась слабости: убила себя, не желая видеть, как погибнет ее внук. Она ведь не могла знать, что Ингер вмешается и сохранит ему жизнь. Но что такое жизнь в плену для наследника конунгов? Может, и лучше ему было бы погибнуть. Правда, Гунхильда так не считала. И Ингер тоже.

Ингер приходила каждый день, наряду со своей матерью, и ей не казалось ни скучным, ни зазорным проводить столько времени в вонючем темном чулане – его украшало в ее глазах общество Эймунда, и они подолгу беседовали вдвоем о самых разных вещах. Гунхильда почти не вмешивалась в их веселую болтовню, лишь дивилась присутствию духа своего брата: раненый, плененный, с самыми темными ожиданиями на будущее, он неизменно был весел, всегда имел что рассказать, но охотно слушал, даже складывал висы о своем положении! И никогда еще Гунхильда не видела, чтобы самоуверенная и надменная дочь Горма кого-то слушала с такой охотой и так легко соглашалась с чужим мнением. По утрам она ходила в рощу искать первые ростки целебных трав, чтобы делать ему примочки, сама перевязывала рану, по просьбе Гунхильды принесла свежую березовую ветку, чтобы изготовить руническую палочку с заклинанием здоровья и скорейшего заживления ран. Свойствам растений и целящим рунам Гунхильда училась у Асфрид и сейчас понимала, что пришло время применить свои знания.

Однажды Гунхильда, возвращаясь вечером из грида, случайно услышала, как эти двое прощались.

– Твой брат может быть недоволен, что ты так много времени проводишь со мной, – сказал Эймунд вслед уходящей девушке.

– Ты мне дороже, – обронила Ингер, уже стоявшая возле двери, обернувшись, и тут же вышла, столкнувшись на пороге с Гунхильдой.

Та не была уверена, что слышала именно эти слова. А Эймунд после ухода гостьи сразу перестал улыбаться и лежал с открытыми газами, о чем-то напряженно думая, и Гунхильда не решилась его расспрашивать. Да и узнать ей хотелось только одно: о котором из братьев Ингер он говорил?

Обоих сыновей Горма она видела редко, только когда выходила в грид погреться. Кнут имел непривычно серьезный вид, даже скорее унылый: его очень огорчило то, что невеста пыталась от него сбежать, хотя Ингер объяснила, что в этом заключался долг Гунхильды перед ее родом, как долг самой Ингер – в том, чтобы помешать бегству. Зато епископ Хорит часто навещал пленников в их чулане: садился и заводил разговоры о Христе сыне Марии, о его милосердии и заботе о страждущих. Гунхильду это все только приводило в досаду, но Эймунд слушал внимательно и оживленно поддерживал беседу.

– Уж не думаешь ли ты податься в христиане? – как-то спросила его сестра после одной из таких бесед.

– Я думаю об этом. – Эймунд серьезно кивнул.

– Многие становятся робкими, изведав раны, – только не говори мне, что это произошло и с тобой!

– Нет, конечно. Но неужели ты не понимаешь, что он хочет нам сказать?

– Что?

– Он не так глуп, чтобы… Поди сюда! – Эймунд знаком предложил сестре пересесть на его лежанку и зашептал ей в самое ухо, чтобы не подслушал кто-нибудь снаружи. – Он не может говорить в этом доме прямо, что он и его король поддержат нас с тобой и наши права, если мы станем христианами. Но он как раз это имеет в виду. Разве ты не помнишь: он сейчас произносит те самые слова, которые говорил в прежние годы у нас дома, когда разговаривал с Олавом и предлагал поддержку своего архиепископа и короля, если твой отец согласился бы креститься или хотя бы выплачивать церковную подать с наших земель. А теперь, когда дела наши стали плохи, у него гораздо больше надежды добиться своего – об этом он и говорит.

– И что мы должны делать?

– Я намекаю, что все помню и понял его. Но, чтобы мы могли воспользоваться поддержкой Оттона, нам надо как-то выбраться отсюда. Для Оттона нет большой разницы между нами и Гормом. Кто первый примет условия, тот и станет другом Оттона.

– Но как же мы выберемся?

– Пока я вижу только один путь. Если ты выйдешь за Кнута, между нашими родами установится близкое родство. А потом, если мне удастся получить в жены Ингер…

– Вот ты уже о чем думаешь! – воскликнула изумленная Гунхильда.

Значит, те слова ей не померещились!

– А почему нет? – Эймунд удивился ее изумлению. – Мы с ней настоящая пара, во всем ровня друг другу, и она тоже этого хочет, можешь не сомневаться! Если она станет моей женой, наши отношения с Кнютлингами сделаются равными. И тогда я смогу получить наши родовые земли в качестве ее приданого!

– Пока что это мое приданое! – пробормотала несколько задетая Гунхильда.

– Вот так сложилось, что эти земли должны быть принесены в приданое дважды, чтобы вернуться к прежним владельцам, – усмехнулся Эймунд. – В жизни много удивительного, ты не замечала? Но Горму должна понравиться эта мысль: власть его зятя, наследника Инглингов, над Хейдабьором будет гораздо прочнее, чем если бы он захватил его силой и отдал своему человеку, не состоящему с нами в родстве.

– Но скорее Горм отдаст эти земли… Харальду. – Гунхильда с явным неудовольствием произнесла это имя. – Сыну, а не дочери.

– А вот когда ему придется выбирать, нам поможет поддержка епископа и Оттона. К тому же Харальд… сложный человек. Он может погибнуть, может поссориться с отцом – мало ли что?

И Эймунд подмигнул ей. Гунхильда не знала, как это понимать: как простую попытку подбодрить или намек на еще какой-то замысел, из тех, строить которые ее брат деятельно начал еще в то время, когда лежал, раненый, плененный и беспомощный.

Завершение разговора оставило у нее неприятный осадок, да и в целом он не успокоил. Но просто сидеть в чулане, воняющим рыбой, и ждать неизвестно чего не приходилось, надо было что-то делать. И Ингер тоже подталкивала их к действию.

– Ну, что, ты надумала выходить за Кнута? – однажды вместо приветствия почти набросилась она на Гунхильду, едва войдя. – Сколько можно тянуть?

– Но что я решаю? Это в воле твоего отца – назначить обручение.

– Ему мешает Харальд! – По возбужденному виду Ингер было ясно, что она только что присутствовала при бурном споре родичей. – Он звереет, когда кто-то из нас заговаривает о вашей свадьбе! Не знаю, что ему не нравится! В Хейдабьоре же ясно сказали, что не желают других конунгов, а если мы попытаемся взять вик силой, они скорее отдадутся под покровительство Оттона! Там много христиан, а прочим придется хоть поневоле креститься, чтобы избежать мести богов, если они нарушат обеты, которые давали вашим предкам именами Фрейра и Ньёрда! А Харальд говорит, что Отта поддержит тех конунгов, кто перейдет в Христову веру!

При этих словах Эймунд бросил на сестру взгляд: об этом и он говорил ей.

– А Харальд говорит, что скорее сам согласится креститься и получит Хейдабьор при поддержке Отты, чем допустит родство с Инглингами! – яростно продолжала Ингер, и Гунхильде было совершенно очевидно, что нежелание брата родниться с Инглингами сильно задевает саму Ингер. Эймунд и в этом был прав.

– Успокойся! – Эймунд, который в последнее время уже не лежал, а больше сидел на своем ложе (хотя вставать и ходить еще не мог), потянулся, поймал руку Ингер, притянул к себе и посадил на ложе рядом. – Твой отец – благоразумный и мудрый человек. Он сумеет укротить вашего гордеца. Зачем нам Отта кейсар, все эти саксы, христиане, епископы, римский папа? Горму не больше других надо, чтобы его из самого Рима учили, как жить и править своей страной. Мы, даны, со своей землей и своими делами разберемся сами. В конце концов, мы потомки одних и тех же богов. И гораздо лучше нам укрепить связи с богами наших предков, чем искать чужих. С Хейдабьором нельзя не считаться, в этом все мы согласны. И Хейдабьор примет правителя, который будет состоять в родстве с Годфредом Грозным и являться его законным наследником. Это может быть твой брат Кнут, если он женится на моей сестре. Да и ты сама могла бы стать королевой в Слиасторпе, разве нет? – Он сжал руку Ингер и подмигнул. – Разве ты не хочешь быть королевой? Ты ведь ничем не хуже твоей сестры Гунн, которая была королевой в Норвегии. По мне, так гораздо лучше.

– Ты так думаешь? – с сомнением, но и с удовольствием отозвалась Ингер.

– Я в этом не сомневаюсь! – заверил Эймунд и приобнял ее за талию. Она сделала вид, будто не заметила, а это был хороший знак. – Ты была бы великолепной королевой, имея достойного тебя супруга, разумеется!

– Где же такого достать? – Ингер бросила на него лукавый взгляд.

– У меня есть один парень на примете – из потомков Годфреда Грозного, а уж как хорош собой, умен и отважен, этого никакие скальды не перескажут!

Гунхильда засмеялась, слыша такое откровенное самовосхваление брата, но в то же время была уверена, что он ничуть не отклонился от истины.

– При чем здесь вообще Харальд? – продолжал Эймунд. – Он тут вообще ни при чем. Он не может вступить в брак ни с кем из наследников Годфреда и Одинкара, а значит, пусть ищет себе доли в викинге. Как и подобает младшему сыну.

Ингер устремила задумчивый взгляд на Гунхильду, сидевшую напротив.

– Я вот порой думаю… – начала она и умолкла. – Я вот иной раз думаю… а если бы самому Харальду предложили жениться на тебе, может, он и не был бы так против родства с Инглингами? Может, он так сильно возражает, потому что жениться на тебе предстоит Кнуту?

– Да что ты говоришь? – Гунхильда вспыхнула, не веря этому и в то же время ощущая жар волнения. Это волнение было слишком похоже на радость, хотя чему тут радоваться? – Он терпеть меня не может!

– Похоже на то, но не обязательно, что правда! Порой он так на тебя смотрит, что… Я бы на твоем месте попробовала как-нибудь его поцеловать и поглядела, что из этого выйдет. Может, он тогда и не будет так упрямиться.

– А может, ты пока попробуешь поцеловать меня, и поглядим, что из этого выйдет? – оживленно предложил ей Эймунд.

Гунхильда опустила глаза, не замечая возни, которую затеяли эти двое. Нет, не может быть! Когда мужчине нравится женщина, он ведет себя совсем иначе! Вот, как Кнут, например. Старается приобрести ее дружбу… как Эймунд – дружбу Ингер. И в то же время мысль о том, чтобы попытаться подобным образом укротить неприязнь Харальда, наполнила ее волнением, но и радостью. Почему бы не попробовать, в самом деле?

Вот только одна загвоздка: выйти ей все равно придется за Кнута. А если вдруг случится так, что сыновья Горма из-за нее перессорятся… выиграет Ингер, а значит, Эймунд.

Одобрила бы эти замыслы бабушка Асфрид? Гунхильда вздохнула, качая головой. Но что ей остается делать? Если она не готова, по примеру древних героинь, прямо сейчас поджечь дом и зарезать нежеланного супруга, надо как-то спасать и себя, и брата, и родовые земли.

***

Но замыслы эти просуществовали недолго. Уже на другой день Ингер прибежала в чулан с известием, что Гунхильде надо как можно скорее привести себя в порядок, расчесать и уложить волосы, одеться понаряднее и выйти в грид.

– Там к тебе приехали люди из вашего Хейдабьора! – возбужденно объявила она. – Желают тебя видеть, как наследницу Асфрид!

– Откуда они знают, что я наследница Асфрид? – удивилась Гунхильда.

Богута уже раскладывала на ее лежанке, сделанной из досок и бочек, нарядные одежды, принесенные из девичьего покоя, а Унн принялась расчесывать Гунхильде волосы, чтобы потом уложить их сзади в красивый узел.

– Ну, это они узнали уже здесь. Они хотели видеть саму Асфрид, потому что у них там рассказывают, что все прочие погибли: и ты, – она кивнула Эймунду, – и даже ваш отец. А когда услышали, что Асфрид умерла и перед смертью все отдала тебе, то пожелали говорить с тобой.

Вскоре Гунхильда вышла в грид, в сопровождении Ингер и служанок. На ней была сорочка из тонкого беленого льна, шерстяное синее платье, украшенное вышитыми полосками шелка, с позолоченными нагрудными застежками и ожерельями. После чулана она была еще бледна и от ее волос слегка несло рыбой, но, к счастью, приехавшие не подходили так близко, чтобы это заметить.

Здесь она увидела знакомые лица: Торберн Сильный, фриз Альвбад, с которым Торберн постоянно ругался, но тем не менее их редко видели не вместе, а еще Горе Гуннар и старый Улф. Подмигивал, широко улыбаясь, Рольф Хитрый, тот самый, что собирался просто продать ее Кнуту и уже прикинул примерную цену. Все они желали увидеть ту, что сейчас являлась Госпожой Кольца и воплощала благополучие вика Хейдабьор.

– Ибо предки наши давали клятву верности Годфреду конунгу и его роду, и этой клятве мы были верны в течение многих поколений, – говорил Торберн. – Мы не можем нарушить эту клятву, ведь тогда боги покарают нас, а нам, торговым людям, нельзя ссориться с Фрейром, подателем урожая, и Ньёрдом, дающим удачу в морских путешествиях, охоте, рыболовстве и торговле. Мы будем верны роду наших древних конунгов, пока хоть кто-то из них остается в живых. А если, – Торберн и его товарищи бросили выразительные взгляды на Горма, – род Годфреда окончательно прервется, лучше для нас будет, – так решил тинг! – принять Христову веру и отдаться под покровительство его, ибо лишь Христос сын Марии, как говорят, сильный бог, сможет помочь нам взамен наших прежних покровителей.

– Это верно, очень верно! – охотно поддержал епископ Хорит. – Вы рассуждаете, как мудрые и сведущие люди! Ибо Господь наш…

– Ну а пока вопрос с наследием Годфреда не ясен, Хейдабьор не будет платить податей никому! – отрезал Торберн. – Однако если королева Асфрид и впрямь перед смертью передала Кольцо Фрейи внучке, Гунхильде дочери Олава, то мы хотели бы знать, как она намерена этими правами распорядиться.

– Да, королева Асфрид… передала мне свое наследство… – Гунхильда кивнула, с усилием сохраняя невозмутимость на лице. Услышать из чужих уст давно не звучавшие слова «королева Асфрид» было очень тяжело – ожила в душе притупленная было тоска по временам славы ее рода! – И я…

Она запнулась, не в силах выговорить те самые слова, которые свяжут ее навсегда.

– Фру Асфрид перед смертью одобрила обручение йомфру Гунхильды и моего старшего сына Кнута, которому предстоит, таким образом, сделаться со временем конунгом всей Дании, – доброжелательно помог ей Горм.

– Обручение состоялось?

– Мы думаем назначить его на День Госпожи – это наиболее удачный срок для такого дела, ведь верно? И я буду рад, если вы останетесь и будете присутствовать – чтобы потом рассказать достойным жителям Хейдабьора об этом событии, как свидетели. Заодно мы обговорим условия для тинга, на котором ваши люди увидят своего будущего конунга.

– Мы все же хотели бы услышать от йомфру Гунхильды, что она согласна на все это, – заметил Улф, седой старик, хорошо помнивший празднества по поводу рождения дочери Олава. Невеста больше напоминала пленницу. – Ведь мало того, что йомфру принадлежит к роду Годфреда, основателя нашего вика, того, кому наши предки клялись именем Фрейра. Йомфру Гунхильда одарена особой благосклонностью Фрейи.

– Мы знаем об этом, – кивнул Горм. – Не далее как на прошедший День Фрейи сама Невеста Ванов явилась моему сыну Кнуту в облике йомфру Гунхильды и тем самым, как мы впоследствии легко поняли, выразила желание, чтобы мой сын взять йомфру в жены.

Гунхильда испугалась, что хёвдинги, сами ее провожавшие в тот знаменательный поход, как-то ее выдадут, но они остались невозмутимы.

– И в тот самый миг, когда богиня в облике йомфру Гунхильды вошла ко мне, в сердце моем зародилась любовь! – пылко воскликнул Кнут, устремив взор к девушке. – Я знаю, что сама богиня живет в ней, и всю мою жизнь моя будущая жена останется моей королевой и моей Фрейей!

Гунхильда поневоле улыбнулась ему – сейчас жених казался ей благородным и красивым, и это пылкое признание вызвало в душе теплый отклик благодарности. Он простил ей попытку сбежать и снова был на ее стороне.

– В ее согласии не стоит сомневаться, если она хочет, чтобы ее брат выздоровел и вновь получил свободу, а не был повешен или продан как раб, – сказал Харальд, пристально глядя на Гунхильду. – И я прошу богов, чтобы мой брат не пожалел об этой женитьбе! Не всякий выдержит такую близость… с богами! Не раз бывало, что боги избирали человека себе на забаву, сводили его с ума и толкали к гибели!

Гунхильда вспыхнула: гнев вытеснил из души тоску, и она уже хотела ответить, но мысль об Эймунде заставила ее сдержаться. И для брата, и для нее самой этот брак был единственной возможностью сохранить свободу и достоинство. Как все же хорошо, что ей предстоит выйти за Кнута, а не за Харальда! Слава Фрейе и помощнице ее богине Вар!

– И еще я хочу сказать, – упрямо продолжал Харальд, – если вик Хейдабьор надумает обратиться к Христовой вере, то ему не придется искать себе подходящего конунга в чужих землях. Может найтись такой, кто пойдет навстречу разумным пожеланиям достойных людей и станет христианским конунгом в христианской стране. Родство со старыми богами ему тогда не понадобится!

– Это пока преждевременно! – твердо оборвал его Горм, недовольно хмурясь. Мало того, что в его собственной семье назрел раскол, так еще дерзкий младший сын во всеуслышание объявил об этом – при епископе, при хёвдингах Хейдабьора! – Пока я не вижу причин отказываться от богов наших предков, тем более когда они являются нам в таком приятном облике. – Взгляд его смягчился, перейдя на Гунхильду. – Ну так что же ты ответишь нам, девушка? Все уважаемые люди, что здесь собрались, желают услышать твое решение.

– Я хочу быть королевой там, где правили поколения моих предков, – ответила Гунхильда, и голос ее звучал твердо. Принятое решение неожиданно доставило ей самой облегчение и удовольствие: она спасала брата, устраивала свою судьбу, а еще получала возможность немного отомстить Харальду, сделав то, чего он так не хотел. – В Южном Йотланде и в Хейдабьоре. И так сложилось, что быть там королевой я могу лишь при условии, что стану женой сына Горма. Поэтому я согласна.

– Да услышат боги твои слова! На празднике Дня Госпожи мы призовем их в свидетели вашего обручения, а я могу быть только рад, что в мою семью входит женщина, исполненная стольких достоинств: знатная родом, красивая собой, отважная, разумная, верная своему долгу и преданная чести рода! Надеюсь, что и моему роду ты будешь так же верна, когда войдешь в него! – Горм улыбнулся, намекая на недавний ночной переполох.

Харальд снова переменился в лице.

– Ты создана быть королевой Дании, единственной королевой! Ты станешь достойной преемницей моей дорогой супруги, королевы Тюры, и будешь украшением этой страны, истинной Фрейей, подательницей добра и благополучия.

– Благодарю тебя, конунг, – ответила Гунхильда.

Такое красноречивое восхваление требовало ответа, но она не могла быть уверена, действительно ли Горм так думает или только пытается заговорить зубы и ей, и хёвдингам с юга, опутать лестью и сломить волю к дальнейшему сопротивлению.

Впрочем, чтобы не расслабляться, стоило лишь взглянуть на застывшее, хмурое лицо Харальда, на котором отражалось вовсе не желание смириться с поражением. Хороший же из него выйдет христианин! Епископу придется немало потрудиться, прежде чем он сможет внушить этому викингу понятие о смирении и любви к своим врагам!

Эта мысль позабавила Гунхильду, и она улыбнулась – как раз тогда, когда Харальд вдруг взглянул на нее. В ее улыбке он увидел торжество и ожесточился еще больше.

– Стало быть, тогда и мы останемся до вашего обручения, – кивнул Альвбад. – Жители Хейдабьора и торговые гости должны иметь надежных свидетелей передачи прав.

В тот же день Харальд уехал, забрав жену и своих людей. Его собственная усадьба располагалась недалеко, и он мог добраться туда засветло: дни уже удлинились настолько, что были почти равны ночи. Вот-вот должно было наступить весеннее равноденствие, а вслед за ним, в первое новолуние, праздник начала лета – День Госпожи. Судя по намекам Ингер, перед отъездом Харальд еще раз крупно поговорил с отцом и братом, хотя этот разговор уже ничего изменить не мог – решение было принято и объявлено.

Гунхильду по поводу отъезда Харальда наполняли противоречивые чувства. Она испытывала облегчение от того, что его нет, могла расслабиться и отдохнуть душой, зная, что не увидит его ни в гриде, ни во дворе; с другой стороны, дом и усадьба без него опустели. Казалось, во всем наступил застой и настоящая жизнь начнется только тогда, когда он вернется. Как будто ничто важное без него не могло произойти, хотя на самом деле Гунхильда не считала важным ничто происходившее без него. Но ведь он здесь не живет, у него свой дом, и в Эбергорде он бывает только, чтобы навестить родичей. В одном доме они никогда жить не будут. Но и это к лучшему, зачем ей враг в собственном доме? – убеждала себя Гунхильда, стараясь не думать о другой, настоящей опасности, которой ей могло бы грозить постоянное присутствие Харальда.

Согласие на обручение принесло ей благие перемены: она могла больше не сидеть в заточении и вернулась в женский покой. Горм считал, что больше нечего опасаться вероломства с ее стороны: ведь она дала согласие на брак с Кнутом в присутствии хёвдингов Хейдабьора и не захочет нарушить слово, уронить свою честь в глазах тех самых людей, на которых только и может опереться.

В общем, и Эймунд тоже мог больше не жить в чулане, но предпочел остаться там до полного выздоровления – чтобы иметь больше тишины и покоя, как он говорил, хотя Гунхильда знала, что особым ценителем этих благ ее брат никогда не был. Скорее, ему нравилось, что Ингер может навещать его там без лишних глаз и ушей. Днем она теперь приходила вдвоем с Гунхильдой, зато вечерами прокрадывалась туда одна, стремясь не быть никем замеченной – об этих посещениях сама Гунхильда знала только от Эймунда. И в женский покой Ингер возвращалась не скоро…

Однако, занятая своими делами, Ингер не упускала из виду и чужих. Возможно, именно знакомство с Эймундом сделало ее особенно проницательной и позволило разглядеть за внешней ожесточенностью брата против Гунхильды нечто совсем иное.

– Неужели ты, конунг, ничего не замечаешь? – однажды сказала она Горму, зайдя к нему в спальный чулан, когда он уже готовился ко сну. – Не может этого быть, при твоем-то уме и мудрости!

Настало весеннее равноденствие, и в ожидании новолуния Горм пригласил владельцев всех окрестных усадеб и дворов, чтобы обсудить празднование предстоящего вскорости Дня Госпожи. Только Харальд не приехал. Отсутствие сына огорчило Горма, и он все еще хмурился.

– Ты думаешь, что твой брат всерьез задумал отойти от наших богов и принять крещение? – Горм повернулся к дочери.

– При чем тут крещение? – Ингер воздела руки к резной голове дракона на столбе лежанки. – Тут все дело в Гунхильде. Я уверена, она ему нравится и только поэтому он не хочет, чтобы Кнут на ней женился.

– Ты так думаешь? Признаться, мне это приходило в голову, но… даже если бы у него не было жены, Гунхильду он все равно не получил бы. Я не могу отдать такую невесту младшему сыну, пока моим наследником остается Кнут. И Кнут, пожалуй, добровольно от нее не откажется, а я не хочу, чтобы мои сыновья передрались из-за женщины, пусть она и принесет в приданое половину страны. Этого никак нельзя допустить.

– Но это может случиться, рано или поздно. Когда она окончательно поселится здесь, Харальд будет часто ее видеть…

– Я надеюсь, осенью мы справим свадьбу и они уедут на зиму в Слиасторп, чтобы на йоле Кнут уже приносил жертвы за Южный Йотланд как его законный конунг.

– Харальду от этого не станет легче. Он будет знать, что потерял и девушку, и державу.

– Так что ты предлагаешь? – Горм был готов выйти из терпения. – Она нужна нам, ты ведь слышала, что Хейдабьор…

– Ах, конунг, ну при чем здесь Хейдабьор! Хейдабьору ничего не нужно будет знать. Завтра будет обсуждаться празднование Дня Госпожи, да, ведь для этого ты пригласил людей? Ты, я слышала, хочешь устроить обручение с принесением жертв, чтобы заручиться поддержкой богов? Надо разыграть особое действо, где Гунхильда будет Сунной, а на поединке между Тором и Зимним Турсом будут сражаться Кнут и Харальд. Пусть Харальд подерется за нее и отведет душу.

– Но он проиграет!

– И пусть. Он в обиде не останется. Нужно начать вот с чего…

Ингер оглянулась на дверь и зашептала, наклонившись к самому уху Горма. Слушая ее, конунг менялся в лице, в чертах его отражалось любопытство, сомнение, опасение.

– Ну а если… – начал он, когда дочь договорила, – а если ты все же ошибаешься и ничего такого тут нет? Если он не любит ее как дочь Инглингов и просто не желает родства с ними, то он может… Увидим ли мы ее потом? Я знаю, покойная Асфрид опасалась, что Харальд хочет погубить ее внучку… не могу поручиться, что старуха была совсем уж не права!

Но на гордом и прекрасном лице Ингер не отражалось ни малейшего беспокойства за судьбу подруги и будущей невестки.

– Вот заодно и проверим, правда ли, что ей покровительствует Фрейя, – невозмутимо заявила она. – И если это неправда, то нам такая не особо и нужна.

– Нам очень нужен Хейдабьор.

– А на это счет у нас есть ее брат. А когда он женится достойным образом, его супруга станет Госпожой Кольца.

При свете бронзового светильника, привезенного из похода на франков, Горм встретил взгляд своей дочери. У него вдруг мелькнула мысль, не затеяла ли она все это с целью разом избавиться от всех соперников в борьбе за обладание Хейдабьором – Гунхильды с Кнутом, Харальда – и расчистить путь себе, в союзе с Эймундом. Однако уверенность и твердость Ингер были таковы, что казалось, ее вдохновляет некая сила свыше. Она была как валькирия, выполняющая поручение и передающая волю самого Отца Богов. И Горм промолчал, подумав, что удачливость и верность расчетов самой Ингер тоже пройдут неплохую проверку.

***

Об этом разговоре Ингер ничего не сказала ни Гунхильде, ни даже Эймунду. Ни словом не намекнула. Весь следующий день был посвящен приготовлениям к завтрашнему празднику: варили яйца в огромном количестве – каждому из сотни гостей понадобится дать не менее одного. Варили их в насыщенном отваре луковой шелухи – для этой цели ее собирали всю зиму. Гунхильда поделилась секретом, которому ее научила когда-то Асфрид: на каждое яйцо надо приложить маленький листик, и тогда на красновато-коричневой скорлупе получится красивый золотистый узор в виде листика, и каждая жилочка будет видна. Таким образом, яйцо как символ новой жизни само становится полем, на котором вырастают листья и цветы! Женщины Эбергорда ахали от восторга. Пекли круглые пшеничные булочки, похожие на золотистое солнце, большие хлебы, предназначенные для пира. Суеты хватило на весь день, поэтому Гунхильда порядком устала.

Ингер с утра не было в усадьбе: Гунхильда подозревала, что та ездила за своим братом Харальдом, чье отсутствие не могло не огорчить родителей и Кнута, но не менее и саму Гунхильду, хотя она и не выражала своего огорчения так явно. Вернулась Ингер одна, чем повергла Гунхильду в тайную печаль: сам веселый праздник, пришествие Госпожи Лета, потеряет для нее половину ценности, если не даст возможности увидеть Харальда! Она сама себе не могла ответить на вопрос, почему так много думает не о своем женихе, а о его брате, но без Харальда сам праздник казался бессмысленным. Однако Ингер молчала, и Гунхильда не решилась ее расспрашивать. В душе она надеялась, что он появится завтра, уже прямо в святилище. Всей душой она мечтала, чтобы завтра поскорее наступило и Харальд все-таки приехал. Может, хотя бы ради праздничного дня он посмотрит на нее не так хмуро. Предполагалось, что Гунхильда вместе с Ингер будет раздавать людям «яблоки вечной молодости» – может быть, увидев ее в белых и красных одеждах богини, он разглядит в будущей невестке хоть что-то хорошее. Неужели они так и не смогут поговорить, как люди, хотя бы возле священного камня или на пиру? Ведь завтрашний день принесет мир и радость всем людям! Гунхильда была готова простить Харальду необоснованную неприязнь и встретить приветливой улыбкой, как подобает между будущими близкими родичами.

Захваченная своими надеждами и мечтами, она не заметила ничего подозрительного в поведении Тюры или Ингер, когда готовилась ко сну. Засыпая, она думала о Харальде – никакие другие мысли не помогали ей так сладко заснуть и не приносили такие приятные сны. Поэтому, когда в полночь какие-то люди вдруг подняли ее, завернули в плащи и куда-то понесли, для нее это было полной неожиданностью. Странно было и то, что похищение происходило в полной тишине – никто из женщин не подал голоса, хотя едва ли злоумышленники могли незамеченными пробраться в сердце усадьбы, тада, где спали жена и дочь конунга!

Гунхильда не сразу поняла, где кончается сон и начинается явь. Спутать их было несложно: ей опять снился Харальд – сейчас, с приходом весны, это случалось нередко. И сны эти тем более ей нравились, что во сне встречаться с ним было гораздо приятнее. Во сне он не смотрел на нее сердитыми глазами и не говорил колкостей. Ей снилось, что он опять стоит, прижимая ее руки к камню, но во сне было то, чего не случилось наяву: он наклонялся и целовал ее. Во сне она клала руки ему на плечи, и от яркого ощущения тепла его тела, его близости ее охватывало блаженство. И вот он обнимает ее, поднимает на руки, она кладет голову ему на плечо, чувствует, как его мягкие волосы касаются ее лица, обвивает его шею руками… Сновидение было так ярко, но не сразу Гунхильда поняла: она вовсе не спит.

Ее завернули во что-то плотное, тяжелое; она чувствовала прикосновение грубой шерстяной ткани, в которую была укутана с головой. Опять, как тогда! Неужели ей приснился тот первый день, когда Харальд принял ее за ведьму и принес в усадьбу, завернув в плащ? Этот сон ей не нравился: под плащом было душно, она едва могла дышать и отчаянно извивалась. Во сне часто бывает, что руки и ноги будто набиты шерстью и бессильны, так что едва можешь сделать шаг, когда надо бежать, спасаясь от чего-то ужасного. Гунхильда же сейчас вполне владела своим телом и лишь чувствовала, как ей препятствует что-то снаружи. Кто-то крепко держал ее сквозь ткань, не давая шевелиться. Правда, в этот раз ее не били по голове, предоставляя трепыхаться, сколько угодно. Вот ее положили на что-то твердое, а потом все это пришло в движение. Она даже расслышала громкий скрип колес. Страдая от недостатка воздуха, она продолжала мотать головой, и вот стало легче: ткань сдвинулась, в щель хлынул холодный влажный воздух, и Гунхильда окончательно осознала, что все это происходит хоть и глухой ночью, однако наяву.

– Что такое? Где я? Кто здесь? – закричала она, но не была уверена, что из-под покрывала ее кто-нибудь слышит.

Ей не ответили, хотя какие-то голоса поблизости раздавались; покачиваясь, в сопровождении скрипа, она лежала и одновременно продвигалась вперед. Ее, похоже, везли в повозке навроде той, в которой разъезжала фру Асфрид. Повозка была невелика: закутанной в ткань головой Гунхильда упиралась в передний бортик. Постепенно холод проник сквозь несколько плащей, в которые она была укутана с ног до головы, и она начала зябнуть.

А повозка все ехала, и Гунхильда не знала, что и подумать. Ее увезли из усадьбы, но кто, куда, зачем? Обошлось без шума, значит, хозяева дома знают обо всем? В прошлый раз ее пытался похитить собственный брат, и сейчас мелькнула было мысль об отце, но она ее быстро отбросила: Олав не стал бы увозить дочь, будто овцу, завернув в плащ. Но кому это могло быть надо?

Впрочем, один ответ у Гунхильды имелся, и она не верила ему только из-за того, что слишком часто думала о чем-то подобном. Плащ, в который ее завернули, отчетливо источал запах Харальда. Этот запах она ощущала яснее, чем другие, и он нравился ей: от ощущения этого теплого запаха все в ней оживало, будто внутри расцветают цветы, пробирало волнение и теснило дыхание. Ей часто снился этот запах, и вот сейчас она была вся окутана им. Харальд… Но чего ему надо? И не бросят ли ее сейчас в холодное море, прямо в этом плаще? Или он задумал тайком отправить ее подальше, продать как пленницу, раз уж помешать ее обручению с Кнутом не получилось? Гунхильда закрыла глаза – все равно она ничего не видела, – и призвала на помощь Фрейю. Ответ пришел мгновенно – будто звон серебряной чаши, по которой ударили молотом Тора. Богиня рассмеялась где-то в вышине, как гость, который стоит уже на пороге и готов войти…

Повозка остановилась. Потом закачалась, и судя по глухому звуку, кто-то спрыгнул с нее на землю. Это был тот, кто раньше держал Гунхильду и не давал ей встать. Воспользовавшись внезапной свободой, она немедленно выпуталась из-под толстой шерстяной ткани – и почти сразу пожалела об этом. На ней была надета лишь тонкая сорочка, пусть и шерстяная, и сейчас ее охватил холод, так что она поспешила вновь натянуть на себя плащ со знакомым запахом.

Вокруг стояла ночь – непроглядная ночь новолуния. Зато пылали факелы – два… нет, три. Один из них держал хирдман из дружины Харальда – Гунхильда не знала его имени – с полной невозмутимостью встретивший изумленный взгляд девушки. Он стоял впереди, держа под уздцы запряженную лошадь. Гунхильда не ошиблась – это была повозка, даже больше, чем у фру Асфрид, и богато украшенная резьбой, насколько она смогла разглядеть при свете одинокого факела. Два других горели впереди, но она не могла различить ничего, кроме самого огня – лишь тени мелькали, не то людей, не то великанов. Где они находились – было непонятно, но свежий ветер отчетливо доносил запах моря. Ее привезли к морю? Собираются перенести на корабль? Но нет, море было слишком далеко, чтобы рядом мог находиться причал.

Из темноты в круг света одинокого факела вошла рослая фигура, и Гунхильда невольно закрыла глаза. Ее снова подняли, сняли в повозки и понесли. Несущий ее человек шел с усилием, как будто поднимаясь по крутому склону. А потом ее опустили куда-то вниз, но не успела она испугаться, повиснув в пустоте, как снизу ее перехватили, снова взяли на руки, еще немного понесли и опустили на что-то мягкое и довольно высокое – не на пол и не за землю.

Открыв глаза, она увидела огоньки светильников – трех или четырех. Гунхильда тут же приподнялась и попыталась оглядеться. А потом, онемев от изумления, долго рассматривала необычное жилье, уверенная, что это – новый странный сон.

Она очутилась в помещении, шагов пять-шесть в длину и ширину. Затхлый воздух был разбавлен весенней свежестью, но эти два запаха – затхлости и весеннего ветра – еще не перемешались и ощущались по отдельности, слоями. Запах плесени исходил, вероятно, от стен, обшитых досками, явно очень старыми, трухлявыми, на которых висели шкуры разного цвета и размера – одни казались новыми, другие совсем обветшали. Гунхильда лежала на кровати с высокими резными столбами по всем четырем углам, вдоль прочих стен стояли резные сундуки и лари на подставках. На крышках их горели бронзовые светильники, при свете которых она и видела эти вещи. Сундуки тоже были старыми, зато очень дорогими – из резного дерева, отделанные узорной костью или литыми полосами бронзы, с позолотой, частью покрыты кусками самых дорогих шелков – вытертая золотая вышивка тускло мерцала при огне. Но мало того – весь пол, покрытый шкурами, в этом удивительном жилье был усыпан различными дорогими вещами. Здесь были чаши и кубки, бронзовые, медные, серебряные, мерцающие позолоченными боками, пояса с серебряными бляшками, украшения – шейные цепи и гривны, браслеты и нагрудные застежки, нитки бус. Перстни валялись под ногами, будто простые камешки. Немало было оружия, причем тоже дорогого – франкские мечи с узорными рукоятями, скрамасаксы, копья, ножи, несколько щитов – одни целые, другие изрубленные. То, что она поначалу приняла за ремни, оказалось различными частями конской упряжи, в основном от снаряжения верхового коня. На полу, на ларях, на стенах висели и лежали роскошные одежды. Рубахи, плащи, греческие и франкские, из разноцветного шелка, с вытканными изображениями крылатых псов, всадников, еще каких-то чудовищ. Простыни и подушки на кровати оказались из льна и совсем новыми, одеяло из мягкого черного меха – куницы или соболя, она не могла разглядеть. На ощупь мех был гладким и чистым.

Вдруг Гунхильда сильно вздрогнула – в дальнем темном углу кто-то стоял. Кто-то высокий, выше человеческого роста, застыл как каменный, и лишь огромная позолоченная гривна на его груди тускло мерцала. Лица не было видно, и такой силой вдруг пахнуло на Гунхильду, что она невольно приподнялась и прижала к себе плащ, которым была укрыта.

– Это Фрейр, – раздался смутно знакомый голос из другого угла. – Твой р-родственник, так что не пугайся.

Гунхильда перевела взгляд в ту сторону и вздрогнула еще раз, хотя не так сильно: там на ларе сидел Харальд. То есть она подумала, что это он, с трудом различив очертания знакомой фигуры и голос, но рядом с ним не было света, и она не была уверена.

– Ф-фрейр? – неуверенно повторила она.

– Да. А это все, – Харальд поднял глаза и обвел ими тьму наверху, – называется Дом Фрейра. Это и есть его курган, в котором его похоронили.

– Ч-то ты говоришь? – Когда до Гунхильды дошло, что он имеет в виду, у нее застучали зубы. Теперь она разглядела, благо глаза привыкли к полутьме, что в углу стоит резное деревянное изображение бога плодородия со всем, что ему полагается. – Тот курган – в Швеции!

– Это шведы так думают. А у нас все знают, что это тот самый курган.

Гунхильда не стала спорить. Известно, что в разных странах есть «курганы богов», причем тех же самых, разные горы и пещеры, из которых по ночам выходит Один или Тор, и все жители уверены, что у них-то и есть настоящий. А попробуй проверь!

– З-зачем я здесь? – проговорила она, подавляя мелькнувшую догадку, что…

– Тебя решили принести в жертву, – спокойно, без досады или злорадства ответил Харальд.

– Что ты говоришь? – Гунхильда ему не поверила. – Разве так приносят жертвы?

– У нас Фрейру приносят жертвы именно так. Видишь, отсюда нельзя выйти.

Харальд еще раз обвел помещение взглядом. Последовав его примеру, Гунхильда убедилась, что он прав: здесь не было дверей, лишь два черных оконца над головой смотрели в пустоту, по одному на каждой стороне двускатной кровли. Высоко, не достать, даже если встать на лежанку или лари. Да и не пролезть человеку в такие оконца, разве что он обернется белкой.

– Жертву наряжают в лучшие одежды и оставляют здесь, в Доме Фрейра, – продолжал Харальд. – Пока она не умрет. Правда, обычно связывают, чтобы не металась. А потом закапывают вот здесь. – Он показал в пол. – Там довольно много юных дев вроде тебя или парней, на которых пал жребий. Это, правда, случается нечасто, последний случай был, еще пока правил дед Хёрдакнут. Лет тридцать назад.

– Ну и где мои лучшие одежды? – надменно и недоверчиво спросила Гунхильда.

– Рядом с тобой. – Харальд кивнул на мешок на краю лежанки.

Потянувшись, она подтащила мешок к себе и раскрыла. Там обнаружилось верхнее платье из тонкой белой шерсти, хенгерок из красного тяжелого шелка с золотой вышивкой, золоченые застежки – ее собственные, те, что достались от бабушки. Красный плащ, тот, что подарил ей Харальд и который она почти не надевала. Кстати, там же обнаружились высокие вязаные чулки из белой шерсти, тоже ее собственные, которые Гунхильда немедленно натянула – в Доме Фрейра было холодно. А потом надела и платье. На дне мешка обнаружился кафтан на меху, так что вскоре она была полностью одета. Только гребня не было.

– Возьми вот этот. – Харальд подобрал что-то с пола и бросил ей – это оказался гребень из белой кости, тончайшей работы, с резьбой, изображающей каких-то людей в пышных одеждах.

– Ну, а ты тогда что тут делаешь? – спросила Гунхильда, принимаясь осторожно расчесывать волосы, спутавшиеся за время ночного приключения. – Тебя тоже принесли в жертву? Больших же бедствий ожидает держава Горма, если ради отвращения их решено пожертвовать девушкой и молодым мужчиной королевского рода! Почему я ничего об этом не слышала?

За время одевания она окончательно пришла в себя и почти успокоилась. Да, она внутри кургана, это несомненно. Во время похорон Асфрид ей показывали издали высоченный курган, перед которым были выложены белыми камнями очертания ладьи, и сказали, что он называется Дом Фрейра. Теперь ей представился случай взглянуть на него изнутри. Ей уже приходилось видеть, как готовят погребение знатных людей: при жизни последних двух-трех поколений знатные люди Северных Стран возводили для умерших родичей курганы с деревянным помещением внутри, куда складывали погребальные дары и даже коней. Именно так был похоронен ее прадед Олав Старый, а потом дед Кнут, дядя Сигтрюгг, и по праздникам на их курганах приносились жертвы. Теперь она узнавала стены из вкопанных стоймя толстых деревянных плах, со столбами по углам, пол, усыпанный соломой – кое-где она была видна из-под шкур и наваленных грудами разных богатств. Только это был курган не для обычного покойника, пусть и знатного, а для бога. Место покойного здесь занимал идол Фрейра, а все это – жертвенные дары. Судя по тому, как они лежали беспорядочными кучами, все вперемешку, но в основном под оконцами, их сбрасывали сюда сверху в разное время – в годовые праздники, по случаю разных важных событий, когда смертным нужна поддержка и помощь богов. Возможно, Харальд говорит правду – и людей, обреченных в жертву, тоже могут помещать сюда. Но это чушь – никогда Горм не сделает это с ней, наследницей Инглингов, еще до свадьбы и даже до обручения! Если не жалость к юной девушке, то понимание собственной выгоды не дадут ему это сделать. А чтобы на подобное решился Харальд без согласия отца, она не верила – может, он сумасшедший немного, но не настолько. Да и что здесь тогда делал бы он сам?

Харальд молчал, глядя, как она расчесывает волосы – при свете ближайшего светильника они вспыхивали пламенем, будто золотые нити. Девушка держалась невозмутимо, да он и сам чувствовал, что после первого потрясения она уже успокоилась. А ведь он не солгал: в паре шагов от кровати, на которой она с удобством расположилась, под земляным полом кургана и впрямь были зарыты кости нескольких древних жертв. Этот курган и домом внутри был сооружен не так давно, при Хёрдакнуте, на месте старинного жертвенника Фрейра – как знак могущества рода Кнютлингов и любви к нему богов. А жертвенник располагался на месте еще более древнего, многовековой давности, кургана, так что не исключено, что предание, связавшее его с именем Фрейра, не сильно отклонилось от истины. Горм рассказывал, что лет пятьдесят назад на вершину старой, совсем оплывшей погребальной насыпи прежних веков, где приносили жертвы их предки, поставили этот деревянный дом под двускатной крышей, а потом засыпали землей, сделав курган самым высоким в здешних местах. Ни один, даже самый знатный покойник в Северных Странах не имеет такого просторного жилья, за это можно было поручиться. Оно так велико, что Фрейр может даже принимать гостей…

Оба они были сейчас его гостями, и Харальд ясно ощущал незримое присутствие хозяина дома – для этого ему вовсе не надо было смотреть в угол, где стол деревянный идол, тоже изготовленный при Хёрдакнуте нарочно для этого сооружения и украшенный бронзовой позолоченной гривной, такой огромной и тяжелой, что ни один живой человек не устоял бы на ногах, вздумай он надеть ее на шею. Нет, здесь был сам дух Фрейра, и Харальд, как представитель королевского рода с божественной кровью в жилах, чувствовал его так же ясно, как зрячий видит огонь. Чувствует ли Гунхильда то же самое? Наверное, да, иначе сейчас дрожала бы от страха. Многие испугаются, обнаружив себя в могиле, да еще могиле бога, откуда нет выхода. Но Гунхильда не боялась, а спокойно приводила себя в порядок – будто приехала в гости к родичам.

Харальд не зря принес ее сюда, после того как к нему в усадьбу явилась Ингер, чтобы поделиться необычным замыслом. Он был уверен, что сестра, особа умная, хитрая и себе на уме, рассказала далеко не все. Дескать, отец-конунг решил, что для прочного скрепления будущего союза, столь важного для всей Дании, нужно пригласить на праздник богов и дать им подходящие вместилища. Правда, Кнуту, как старшему, более пристало бы изображать Зимнего Турса, а Харальду, как младшему – Фрейра, Владыку-Лето, но поскольку обручиться с Гунхильдой должен Кнут, ему и быть Фрейром. Харальд сразу согласился, едва поняв, что предлагает Ингер – провести время в Доме Фрейра наедине с Гунхильдой, которая, как богиня весны, должна перед летним оживлением земли спуститься на три дня в подземный мир. Мысль прожить здесь три дня он отверг – в силу некоторых естественных причин это никак невозможно, – но на одну ночь он согласился весьма охотно. Он сразу представил дочь Олава в кургане, где сам ни разу не был, только заглядывал сверху через оконца для жертвоприношений. Харальд был уверен, что само пребывание этой девушки в жилище бога поможет ему наконец выявить ее суть. Кто она – богиня или ведьма? Она так красива, что не удивительно, если сама Фрейя и правда является к людям в ее облике. Но почему ему так не по себе от ее взгляда, почему все мысли устремляются к ней и он думает о ней днями и ночами, как завороженный? Почему мысль о том, что она станет женой брата, вызывает дикую досаду? По сравнению с ней все прочие женщины, в том числе и собственная жена, показались тусклыми и вялыми, только в ней горел огонь жизни, возле которого хотелось погреться.

Будь она ведьмой, она не была бы сейчас так спокойна. Будь ее красота лишь наведенными чарами, сейчас они растаяли бы и он увидел бы ее в истинном облике – наверняка уродливом. Но нет, она оставалась так же хороша… и даже лучше. Сидя на лежанке бога и расчесывая волосы, цвета темного янтаря в золоте, франкским гребнем слоновой кости, который кто-то из викингов пожертвовал в благодарность за удачный набег, она сияла не отраженным светом, а своим собственным, который струился изнутри. От лица с точеными чертами и очаровательным, чуть вздернутым носиком, от белых нежных рук с тонкими пальцами, привыкшими лишь к рукоделью… Фрейя, приходившая к Кнуту, не могла быть более хороша собой.

И, подумав это, Харальд почувствовал, как вдруг оборвалось сердце. Не дочь Олава сидела перед ним на лежанке, но сама Фрейя. Вот она подняла глаза и устремила на него лукавый, обольстительный, выжидающий взгляд, и от этого взгляда стало жарко, кровь вскипела, будто река в весеннем разливе.

– Вы, должно быть, надумали потешить богов и порадовать людей поединком Фрейра и Зимнего Турса за обладание богиней Сунной? – спросила она, не дождавшись ответа. – И если я заточена здесь с тобой, значит, ты и есть Зимний Турс? Ведь не мог же Горм конунг в здравом уме принести в жертву своего наследника, который обещает прославить род и оставить по себе вечную память?

– Я… – Харальд с трудом нашел слова для ответа, отчетливо понимая, что к нему обращается богиня. – Прославить род… вечную память… Ты уверена, что так будет?

– О… Да! – Сперва она сама вроде бы удивилась тому, что сказала, потом будто прислушалась и утвердительно кивнула. – Я уверена! По тебе это сразу видно. Ты из тех людей, в ком слишком много сил, больше, чем надо для мирной жизни под закопченной кровлей, твой путь – это путь подвигов, сражений, опасностей и славы. Ты видишь свою дорогу и ведешь за собой других, ты чтишь богов и обычаи, но сам устанавливаешь для себя законы и правила. Именно такие люди остаются в памяти потомков, когда остальные скрываются под холодными волнами веков.

– Что же будет с-со мной? – спросил Харальд, боясь спугнуть это чудо – живое присутствие богини. Он ловил каждое ее слово и одновременно любовался ее красотой, от вида которой по жилам разливалось горячее блаженство.

– Ты, разумеется, станешь конунгом, единственным конунгом всей Дании.

– Но когда? В старости?

– Нет, уже скоро.

– Скоро? Но как же Кнут…

– Твой брат Кнут останется в памяти людей под прозвищем Радостный – радостна была жизнь его, радостной будет и смерть, и умрет он весело, как все, что делают молодые.

– Он умрет молодым?

– Да. Он войдет в Валгаллу, открыв тебе дорогу к земной власти и славе. А ты будешь владеть не только Данией, но и частью Норвегии, и ее конунги будут подчиняться тебе.

– Конунги Норвегии?

– Разумеется! Не забыл ли ты о том, что твоя сестра Гунн замужем за Эйриком конунгом и у нее есть сыновья? Сейчас они еще дети, но чужие дети растут быстро!

– А я… будут у меня сыновья? – поспешил Харальд задать тот вопрос, который волновал его уже лет пять.

Прежде чем ответить, она снова прислушалась, устремив рассеянный взгляд куда-то во тьму над его головой.

– О да, – негромко, задумчиво подтвердила она потом. – Будут у тебя сыновья… и дочери. Они в полной мере разделят судьбы всех земных владык: будут в ней и власть, и слава, и несметные богатства, и сражения, и блестящие победы, и тяжкие поражения… Не все из них умрут своей смертью… будет и вражда между родичами… и изгнания… Я знаю, как велика твоя жажда иметь сыновей, но и доброе зерно, будучи брошено в дурную почву, принесет дурной плод… горький плод… ядовитый плод…

– О чем ты? – В беспокойстве Харальд вскочил с ларя, на котором сидел. – Говори! Я хочу знать всю правду!

Но она молчала, расширенными глазами глядя вроде бы на него, но взгляд ее рассеивался и улетал в пустоту, не достигая Харальда. Он шагнул ближе: лицо ее слегка исказилось, будто она видела что-то неприятное, пугающее.

– Я хочу знать, пусть даже самое страшное! – Харальд за пару шагов пересек тесное подземное жилье, схватил девушку за плечи и тряхнул, будто пытался силой вытрясти застрявшие речи.

А вот этого делать было нельзя, он и сам бы это понял, если бы дал себе хоть мгновение подумать. От его прикосновения девушка вздрогнула и очнулась, словно проснулась от сна наяву и подняла на него уже иной взгляд – недоумевающий, испуганный. И Харальд, коротко выбранившись, выпустил ее плечи. Вот что он наделал, дурак, – вытряхнул дух богини из тела дочери Инглингов!

– Что ты делаешь? – воскликнула она, и теперь это снова была Гунхильда. – Решил меня задушить наконец? В третий раз пытаешься?

– Нет, – с досадой ответил Харальд и отошел обратно к своему ларю, но не сел, а повернулся вокруг себя и опять взглянул на нее со вновь пробудившейся надеждой. – Ты не помнишь, что ты видела?

– Где?

– Вот сейчас!

– Тебя…

– Да, меня, меня! Что со мной было? – Харальд снова подошел, глядя ей в лицо так пристально, будто надеялся разглядеть там отражения улетевших видений, как тень облаков на воде.

– Ты сидел там… а я здесь… – недоуменно отозвалась Гунхильда. – Ты бросил мне гребень… – Она опустила взгляд на резную вещицу, которую все еще держала в руке, – и я стала причесываться… а больше я ничего не помню! – Будто прозрев, она подняла глаза на Харальда.

– Ничего?

– Ничего. А… что-то было?

– Еще как было! – Харальд горько рассмеялся. – Ты предрекла мне судьбу.

– Наверное, ничего хорошего. – В ее голосе слышалось «так тебе и надо».

– Почему же? Много всего просто очень хорошего. Например… – Он запнулся, вдруг сообразив, что обещанная ему ранняя смерть брата обещает Гунхильде такое же ранее вдовство. – Что я стану конунгом всей Дании… ну, со временем… когда-нибудь. И даже частично Норвегии. Ничего в этом нет необычного, ведь моя сестра замужем за одним из тамошних конунгов – ну, старшая сестра, Гунн, которая за Эйриком конунгом.

– А потом?

– Самого любопытного ты не сказала.

– Чего?

– Как я умру, конечно. И о моих детях. Ты сказала, что их у меня будет немало, но в жизни их ждет много превратностей. Под конец увидела что-то уж совсем нехорошее, но не успела сказать. Ты не могла бы попробовать еще раз?

– Чего?

– Ну, как ты это делала? Как ты входишь в состояние сейда?

– Я вовсе не умею входить туда! – Гунхильда слегка обиделась, поскольку «сейдконы», иначе вещие жены, умеющие предрекать будущее и говорить с умершими, хоть и пользуются уважением, но также их сторонятся и опасаются. – Я никогда в жизни этого не делала!

– Делала. Вот сейчас, я сам видел.

– Но разве я перед этим стучала в бубен, ела сердца всех домашних животных? И где двенадцать женщин, поющих вардлок?

– Здесь не надо бубна и вардлока. – Харальд многозначительно огляделся. – Здесь иной мир так близок, что в него совсем несложно заглянуть. Мы, собственно говоря, находимся с тобой в мире мертвых.

Оба они невольно посмотрели на идол Фрейра в темном углу, и обоим одинаково показалось, что он прекрасно их видит и ясно слышит их беседу, как всякий живой человек.

– Если это так легко, посмотри сам.

– Мужчинам это не дано и не к лицу. Кроме Одина.

– Подожди. – Гунхильда вдруг махнула рукой, чтобы он помолчал, и наморщила лоб.

Какая-то смутная мысль вертелась около сознания… не ее мысль, будто бы пришедшая со стороны… образ… имя…

– Его зовут… звали… будут звать… в общем, его имя Свейн, – наконец сказала она. – Но не спрашивай меня, кто это, я не знаю!

Глава 9

Здесь это было как во сне: разговаривая с Харальдом, Гунхильда не чувствовала прежней тревоги, досады, ни со своей, ни с его стороны – будто все эти дурные чувства не посмели войти сюда, в дом божества, и остались снаружи, на холоде. Здесь, внутри кургана, было, как ей теперь казалось, довольно тепло – она даже сбросила кафтан и сидела, лишь прикрыв ноги меховым одеялом. Непривычная обстановка оказывала на нее странное действие: и будоражила, и убаюкивала. Но более всего ее волновало присутствие Харальда: все существо ее заполняла радость от того, что они наконец начали разговаривать между собой по-человечески, что он больше не считает ее ведьмой. Даже жаль было тратить время на сон, но завтра, сколько она знала по опыту, ей предстоит немало трудов.

Харальд тоже сел на лежанку, у нее в ногах, и ей было приятно, что он так близко.

– Долго мы здесь пробудем? – спросила она. – Неужели три дня, как полагается?

– А тебе страшно? – усмехнулся Харальд, сам в это не веря.

– Понимаешь, – со значительным видом начала Гунхильда, – за три дня у человека неизбежно возникнут некие потребности, отправлять которые в доме бога как-то нехорошо! А выйти отсюда нельзя. Богиня Сунна не бегает туда-сюда из Хель по нужде в те дни дня, что пребывает там.

Не в первый раз исполняя должность воплощения богини, Гунхильда быстро поняла, оглядевшись, зачем ее сюда принесли и чего от нее требуется.

– Поэтому мы пробудем здесь только до утра, – кивнул Харальд. – А утром явится твой блистательный жених, – при этой мысли он вдруг помрачнел, – убьет меня и освободит тебя, дабы ты подарила весну земному миру.

– А зачем понадобилось уносить меня ночью из постели? Неужели нельзя было объяснить по-человечески? Я бы все поняла. Правда, в таком развернутом действе мне участвовать не приходилось: моя мать все-таки была христианка.

– Где же это видано, чтобы Зимний Турс предупреждал Сунну о похищении? – Харальд выразительно приподнял бровь. – Может, еще скажешь, он должен был попросить ее согласия?

– А почему бы и нет, ведь она согласилась бы!

– Вот как? – оживленно переспросил Харальд, который отнес это к себе. – Согласилась бы?

Переменив положение, он опустил руку, чтобы опереться о лежанку, и его ладонь будто случайно попала между вытянутых ног Гунхильды.

– Ну, конечно! – Ей нравилось прикосновение его руки, и она сделала вид, будто ничего не заметила. Он тоже. – Ведь земля должна отдохнуть от летних трудов, должна спать какое-то время, как человек бодрствует днем и спит ночью. Зима – ночь земли. А богиня в мире Хель – как зерно в земле, которое должно пролежать здесь какое-то время, набраться сил, напитаться соками, чтобы потом уже прорасти и выйти на свет ростком, стать цветком…

Харальд едва вникал в смысл ее слов – она сама казалась каким-то волшебным цветком, искрой божественного огня в подземелье, согревающим землю изнутри. Кто она сейчас – смертная или богиня? Или то и другое сразу? Ведь люди королевского рода всегда несут в себе частицу божественного духа – не зря же они прямые потомки богов. И в Гунхильде эта связь с богиней проявлялась ярче, чем в ком-либо, кого он знал. Сейчас Харальд удивлялся, почему не замечал этого раньше. Что за тролль ему запорошил глаза, вынуждая видеть в ней какую-то ведьму, заставлял бояться ее красоты? Ее красота – божественный дар, который надо принимать с благодарность. Благоговением… Восхищением…

Он смотрел нее, а она на него, будто ждала чего-то. У него не шло из головы то, что она сказала ему – вернее, что богиня сказала ее устами. Теперь он знал об этом, а сама Гунхильда – нет. Он знал, что ее брак с Кнутом будет недолгим – но насколько недолгим? Несколько лет? Несколько месяцев? Дней? Может, лучше ей вообще не выходить за него, остаться в девушках, найти со временем другого супруга, которому суждена более долгая жизнь? Но ведь богиня не сказала, что будет с самой Гунхильдой!

– О чем ты задумался? – окликнула Гунхильда, видя его изменившееся лицо. – До утра еще далеко. – Она взглянула наверх, пытаясь увидеть небо сквозь оконца в земляной кровле. – Расскажи мне, как у вас отмечают День Госпожи. Что еще мне предстоит делать?

– Ты сама все поймешь. Ничего особенного.

– Кстати, вы забыли мои башмаки. Так что светлому Фрейру завтра придется нести меня до дома на руках.

– Ничего страшного. – Опустив глаза, он стал слегка поглаживать ее ногу. – Я сам готов… нести тебя хоть отсюда и до Эбергорда…

Она молчала, сердце ее сильно билось, дыхание занималось от волнения. В первый раз он дал ей понять, что она нравится ему. Неужели Ингер была права? Все в ней кипело, она и тревожилась, и боялась упустить этот миг, когда между ними наконец все пошло как надо. Когда они перестали смотреть друг на друга как на врагов, она осознала, что ее всегда к нему тянуло, и теперь его ласковые прикосновения сделали эту тягу неодолимой.

Харальд поднял глаза, потом сел совсем близко к ней. Гунхильда положила руки ему на плечи, обмирая от волнения и блаженства; он потянулся к ней, она подставила ему лицо и ощутила, как его теплые губы прижимаются к ее губам. Волоски бороды мягко щекотали кожу. Сердце оборвалось, по жилам потекло блаженство. Харальд крепко обнял ее, потом опустил спиной на подушку. Он продолжал целовать ее, его руки скользили по ее телу, ласкали грудь, рождая в ней все более горячее желание; она отвечала на его ласки, и вся мощь пробужденного мира текла в ее жилах, будто вода в весенних реках.

В подземном покое вдруг стало тепло, даже жарко, она больше не зябла – Харальд источал жар, и ее влекло к этому жару, как все живое тянется к солнцу. Забылись все их раздоры, тревоги, сомнения, недоверие, все растворилось в этом влечении, которое сами боги вкладывают в тела и души смертных. Она чувствовала, как он просовывает руку под ее подол и гладит по бедру, и каждая частичка ее кожи трепетала от блаженства его прикосновений. Когда он склонился над ней, она поняла, что сейчас произойдет, но это ее не смущало и не пугало. Все было неважно, кроме неистового желания слиться с ним, стать единым целым, раствориться в нем. Даже если бы ей сказали, что вслед за тем она сразу умрет, это ее не остановило бы. Божественное влечение любви всегда больше отдельных людей, и им не дано сил противиться реке возрождения, когда она захватывает их и несет в своем течении. Поэтому даже самые благоразумные и волевые люди бессильным перед любовью, а те, кому случится устоять, жалеют об этом, зная, что упустили самое важное в жизни.

Даже неизбежная боль ее не отпугнула: эта боль тоже была неотделимой частью священного таинства любви, доказывала, что все происходит на самом деле. Но вскоре боль утихла, и Гунхильда застонала от блаженства, ощущая, как вливается в ее жилы поток силы. Она стала деревом, тем самым, на котором держится мир, ее жилы стали ветвями, растущими в бесконечность, и по ним текла горячая кровь вселенной, наполняя неистовым счастьем. Само ее существо стало огромным, как все девять миров. И никогда еще она не ощущала себя такой сильной, полной и цельной, как сейчас, когда отдавалась во власть мужчины, своего вечного соперника и верного друга, божественного соратника по созданию вселенной.

***

Наутро возле усадьбы Эбергорд собралось множество народу. Жители всех окрестных дворов и усадеб были здесь; иные встали среди ночи, чтобы успеть вовремя, иные пустились в путь еще вчера и прибыли ночью или вечером, чтобы дождаться утра праздника у костров или в шатрах. Еще висели над миром серые сумерки, но близился рассвет. Даны, вынув из дорожных мешков лучшие крашеные одежды, столпились у ворот. Зазвучали трубы, ворота стали открываться; народ радостно закричал. Показался сам Горм конунг, одетый в тяжелый греческий шелк с золотым шитьем; в одной руке он нес священный молот, применяемый при обрядах, а другой вел Ингер. Девушка была одета в белое платье, с красным хенгероком и красным шерстяным плащом; свежий ветер раздувал золотистые завитки волос, уложенных в красивый пышный узел на затылке, и она казалась неким живым цветком, самим воплощением юного расцвета. «Богиня Идун» несла корзину, где лежали крашеные яйца и вялые зеленые яблочки, заботливо сохраняемые всю зиму нарочно для этого дня.

– Вот и пришел радостный весенний день, открывающий дорогу лету! – весело кричал Горм, одолевая крик и гул толпы. – Приветствую вас, даны, дети Гевьюн, в День Госпожи! Растаяли снега, отогрелась земля, готовая принять семя! Сегодня Госпожа выйдет из подземного заточения, примет поцелуй Господина, светлого Ингве Фрейра, откроет дорогу лету, теплу, изобилию!

Видно было, что он и впрямь искренне рад; несмотря на почтенный возраст, Горм сохранил способность радоваться, которую так щедро унаследовал его старший сын Кнут. Кнут шел позади отца и сестры, тоже одетый в лучшие одежды, в основном красные. В руке он нес копье, за поясом у него был боевой топор с золотым узором на обухе, а в руке шлем – старинный, уже не первый век передаваемый в роду по наследству. Он выглядел совсем не так, как современные шлемы, и был богато отделан: его сплошь покрывали чеканные золотые пластинки с изображениями богов и чудовищ. В битвы в нем не ходили и использовали только для священных праздников, как сейчас. Все это сияло, и можно было подумать, что и правда из ворот рассвета выходит Тор, вооруженный молнией.

– А где же твой молот, которым ты будешь биться? – кричали ему весельчаки из толпы.

– А я метнул его в самого дальнего великана, он еще не вернулся назад!

– Невеста заждалась тебя в подземелье!

– Ей там так холодно, отогрей же ее скорее! – смеялись женщины. Вся округа знала, что сегодня будет обручение и они видят жениха.

Девушки, тоже одетые в белое с красным, выбирались из толпы и попарно пристраивались позади Ингер. Не все могли позволить себе роскошные одежды, большинство были одеты в некрашеную белую шерсть, где-то сероватую, где-то желтоватую, а красного на ком-то был платок, на ком-то всего лишь ленточка, зато все держали корзины с крашеными яйцами и свежие ветви березы. Это была «дружина Госпожи», помощницы богини, носительницы зарождающей силы земли, которая есть в каждой молодой женщине.

Под предводительством Горма с сыном и дочерью толпа двинулась к холмам. Горм все так же шел впереди с Ингер, за ними Кнут со своим солнечным оружием, потом знатнейшие воины дружины – Регнер и Холдор. За ними шли трое хёвдингов из Хейдабьора в качестве почетных гостей, а далее прочие домочадцы. Харальда, Гунхильды и самой королевы Тюры не было видно. Но никто не задавал вопросов: уже разошлись слухи, что нынешний праздник будет особенным. Епископ Хорит с его людьми остался дома: молиться о том, чтобы Господь обратил к себе жестокие сердца язычников.

Сначала шествие направилось к холмам, где бил между камней священный источник. Когда толпа приблизилась, стало видно, что возле источника, на гранитных плитах, омываемых бегущей водой, стоит величавая женщина, вся одетая в белое, с белым покрывалом на голове и с тяжелой связкой ключей у пояса. Люди, конечно же, узнали свою королеву Тюру, но радостно закричали, приветствуя Госпожу – сегодня в ее облике им навстречу вышла сама богиня Фригг.

– Приветствую вас, даны, в этот радостный день пробуждения земли! – воскликнула она, подняв руки к небу. – Сегодня мы собрались здесь, возле этого священного источника, чтобы приветствовать приход богини Сунны, солнца земного мира! Омойте руки ваши, чтобы чистые дары поднести богине, омойте лица и глаза ваши, дабы ясным взором узреть Деву Весны!

Она наклонилась, зачерпнула в горсти холодной искрящейся на солнце воды и омыла лицо. Вслед за ней к источнику подошла Ингер и девушки, потом женщины, и только потом мужчины, начиная с Горма и его сына. Вот все снова выстроились несколькими широкими кругами возле источника.

Королева Тюра обернулась лицом к востоку, и все последовали ее примеру. По мокрым лицам еще ползли капли воды, мокрые волосы прилипли к лбам, люди тяжело дышали после движения, пения и крика, но все затихли, с благоговением глядя на восточный край неба, уже озаренный лучами рассвета и ожидая увидеть чудо – появление солнца, несущего с собой долгожданное лето.

– Теперь мы можем приветствовать ее, белую Деву Дня! – напевно и вдохновенно заговорила Тюра, простирая руки к небу, будто готовясь принять в них величайшее благо – солнце, тепло, жизнь. Голос ее звенел, как у матери, которая со слезами радости готовится обнять наконец долгожданную любимую дочь. – Мы приветствуем тебя, о свет с востока, белая дева в сияющей силе! Шагни к нам сквозь ворота рассвета, блистающая, поднимающая копье дня, приносящая дары дня! Мы приветствуем и тебя, могучий Тор! Возвращайся из страны турсов, твои зимние битвы закончены. О ты, гроза великанов, владыка молний, мы приветствуем тебя! А еще мы привет шлем тебе, Ингве Фрейр, тот, кто приехал на солнечной повозке, чтобы выпроводить зиму из наших пределов! С сияющим рогом оленя, мы видим тебя, владыка лета! Гони прочь тьму, и холод, и голод, и недуги, и все зимние невзгоды – больше у них нет над нами власти!

И вся толпа ликующим криком отозвалась на слова королевы – всякий верил, что невзгоды ушли, если не навсегда, то до следующей зимы, а сейчас тепло и свет одержали победу и Бог Лета дарует свои блага людям.

– Но где же она? – Горм выразительно огляделся. – Я вижу тебя, моя королева, моя Фригг, владычица очага, я вижу нашу дочь Идун, я вижу нашего сына Тора с его молотом, но почему я не вижу невесту его, прекрасную Сунну?

– Разве ты не знаешь, о конунг? – с показательным удивлением ответила Тюра. – Невеста его Сунна пребывает в мире Хель, и могучий Зимний Турс стережет ее, не позволяет выйти и ответить на наши призывы.

– Но что же делать? – в тревожном недоумении Горм воздел руки. – Неужели нет средства спасти ее?

– Конечно, есть! Сын твой Тор силен и отважен! – Тюра кивнула Кнуту, и тот шагнул ближе. Он старался хранит решительный и суровый вид, но против воли улыбался, его округлое лицо лучилось радостью и предвкушением веселья. – Он владеет чудесным молотом, которым сумеет победить любого великана, даже могучего Зимнего Турса.

– Это хорошо! Твои слова, Госпожа, вдохнули в меня надежду! Но как же нам попасть в мир Хель?

– Это нелегко сделать. Есть только один проход туда – через Дом Фрейра.

– Знаешь ли ты дорогу туда? Укажешь ли ты ее нам?

– Думается, только я знаю дорогу туда, но охотно покажу ее этому доблестному воину и всем добрым людям, готовым ему помочь! – важно кивнула Тюра. – Следуйте за мной, отважный Тор! Следуйте за мной, добрые люди!

Она направилась вниз с пригорка, вся толпа повалила за ней. Взрослые домохозяева, почтенные женщины с такими же, как у королевы, ключами на поясе (разве что поменьше числом), не говоря уж о молодежи – все были захвачены, возбуждены, увлечены разворачивающимся действом. Народ привык, что после призыва Девы Дня из-за холма выходит Ингер с корзиной яблок и раздает всем «дары Идун», но сегодня всех ждало нечто невиданное. Не решаясь даже болтать, только посмеиваясь, лихорадочно дрожа, люди торопились вслед за королевской четой, будто боялись, что если они не успеют, то богиня-солнце навсегда останется в подземелье и лето не настанет. А каждый невольно чувствовал себя в ответе за исход этой борьбы – ведь божественное действо творилось у всех на глазах!

Все прекрасно знали, где находится Дом Фрейра. Самые старые старухи помнили, как полсотни лет назад его сооружали при Хёрдакнуте конунге, на том месте, где еще деды их дедов приносили жертвы по праздникам, давали клятвы, заключали договора и помолвки, разбирали дела и споры, а внутри ладьи из белых камней устраивали судебные поединки. Однако королева Тюра – или сама богиня Фригг – увлекла их за собой в иной мир, высший, и простые хуторяне, пастухи, торговцы шли будто через волшебную страну, через Утгард, где на каждом шагу подстерегает опасность, но без чего нельзя обрести блага для всех. Казалось, без Тюры они собьются с пути и Тор никогда не найдет свою невесту. Но величественная женщина в белом уверенно шла вперед, ведя за собой мужа, дочь и сына – Одина, Тора, Идун, – а за ними и весь род человеческий.

Вот впереди показался Дом Фрейра. Уже совсем рассвело, и огромное сооружение предстало во всей красе: покатые склоны, поросшие травой, белая каменная ладья у подножия. На самой вершине имелись с двух сторон оконца; к ним могли приближаться только те, кто хотел принести жертву, а самые смелые иной раз решались переночевать на склоне кургана, чтобы получить вещий сон. И ходило немало слухов, что после такой ночевки человек или сходил с ума, или умирал, или пропадал бесследно. Бытовало мнение, что кости таких попавших можно бы найти внутри кургана.

Едва шествие приблизилось, над толпой поднялась целая буря изумленных и испуганных восклицаний. Земля в верхней части склона, неподалеку от оконца, была разрыта, зеленый дерн снят, и стали видны ворота в Иной мир! Это была лишь дверца, в которую едва мог пролезть человек, зато окованная для прочности бронзовыми полосами и с бронзовым кольцом. Бронза сияла, будто золото, и казалось, что изнутри холма вырывается свет. Свет от плененного солнца, Девы Дня!

Тюра взмахом руки предложила всем остановиться.

– Теперь пришел твой черед, о Тор, сын мой! – обратилась она к Кнуту. Он приблизился, надев шлем и тем самым окончательно перевоплотившись в могучего бога, грозу великанов, и она сделала благословляющий знак молота над его склоненной головой. – Благословляю твои руки – пусть не знают они усталости. Благословляю твое оружие – пусть разит оно без промаха. Благословляю твое сердце – пусть не знает оно страха. Не отступай, сражайся за свою невесту, принеси нам наше солнце! Теперь смерть должна умереть, а рассвет победить, зима заканчивается, бедствия ее спасаются бегством от тебя. Тает лед и течет вода, оковы зимы слабеют, ты победишь зимнюю тьму!

Народ закричал сотней глоток – каждый жаждал помочь сияющему богу.

И в ответ на этот вопль внезапно дверь в склоне кургана распахнулась изнутри. Ликующий шум толпы сменился испуганным, многие отшатнулись и едва не бросились прочь – казалось, сейчас из-под земли вырвется чудовище. Оттуда и правды выскочило довольно крупное существо – рослое, одетое в какие-то грязные лохмотья, неровно сшитые куски шкуры, а лицо его закрывала маска медведя. В руках оно держало боевой топор на рукояти в человеческий рост. С грохотом захлопнув за собой дверь, существо воздело к небесам свое оружие и издало не то вой, не то рев, отчего народ пятился от кургана еще дальше.

– Я – Зимний Турс! – провыл выходец из-под земли смутно знакомым голосом. – Кто вы и чего вам здесь надо?

– Я – Тор и пришел за моей невестой, богиней Сунной! – Кнут отважно выступил вперед, хотя и он бы не был в глубине души полностью уверен, что перед ним – его родной брат Харальд, а не какой-нибудь подземный тролль.

– Она моя! – порычал Зимний Турс с такой суровой уверенностью, что каждый понял: этот так просто своего не отдаст. – И вам не добраться до нее! Только моя секира, что зовется Ключ от Счастья, способна открыть эту дверь. Но вы не получите ее, пока я жив, и никогда тебе не увидеть этой девы!

– Я убью тебя и открою эту дверь! – крикнул Кнут и шагнул вперед, занимая место внутри ладьи из белых камней, где проводились судебные и обрядовые поединки. – Иди сюда, вонючая шкура! Я отправлю тебя на погребальный костер, там тебе самое место!

Вот Зимний Турс вступил внутрь священной площадки, и Кнут, как истинный Тор, смело бросился на врага. Братья росли и обучались вместе, да и теперь еще нередко упражнялись, сражаясь между собой, поэтому ждать неожиданностей друг от друга им не приходилось. Да и исход поединка был известен заранее, но обставить все следовало как можно лучше – из уважения к богам и для удовольствия людей. Хотя о последнем можно было не волноваться: сам вид этой странной пары потрясал до глубины души. Оба рослые, статные, противники различались, как день и ночь: светловолосый Кнут в ярких одеждах, с золотыми украшениями, с золотой отделкой оружия и старинного шлема сверкал, как молния, как живое воплощение небесного огня; в то время как его соперник, в темной рваной одежде, в косматых и засаленных шкурах, со звериной мордой вместо лица, казался таким же явным воплощением тьмы и всех ужасов подземелья.

Поскольку у Кнута боевой топор был на более короткой рукояти, он стремился сойтись с противником поближе, но тот не давал: на малом расстоянии его ростовой топор на длинном древке будет почти бесполезен. Противники кружили, то обмениваясь ударами, то вновь расходясь. Каждый выпад, каждый удар сопровождался воплем толпы: радостным – если его наносил Кнут, и испуганным, если шел в ход топор Зимнего Турса.

Внезапно тот словно копьем ткнул рукоятью секиры в нижний край Торова щита, а затем нанес удар сверху так сильно и быстро, что Кнут едва успел увернуться. Не давая ему опомниться, Турс рубанул над самой землей, метя в ноги. Ловко подпрыгнув, так что лезвие прошелестело у самых его подошв, Кнут в свою очередь ударил в голову, но Турс принял выпад на древко, вскинув секиру перед собой и врезал Кнуту обухом в ухо, так что шлем зазвенел на всю округу.

Ошеломленный Кнут попятился, а Зимний Турс ринулся на него, вскинув топор. Используя длину рукояти, он рубил по щиту противника, не позволяя тому приблизиться, и теснил к краю площадки. У Кнута мелькнула мысль, что брат забыл, кто в этой схватке должен одержать победу, и намеревается вытеснить его, чтобы утвердить вечную власть зимы. Он с трудом оборонялся, подставляя щит под углом, чтобы лезвие соскальзывало с него, но было ясно, что долго он так не продержится. Сам Кнут понимал это лучше всех. Выбрав мгновение, он бросился вперед; щит его хрустнул под страшным ударом, зато Кнут сумел подойти к противнику почти вплотную, чего и добивался. Топор ударил, метя великану в левый бок, но тот чуть сместился, снова прикрылся древком секиры и, зацепив им за выемку в лезвии топора, рванул.

Золоченый топор Кнута взмыл в воздух, сверкая, будто молния, и полетел под ноги зрителям. Вопль ужаса и отчаяния прокатился по толпе, но старший сын Горма не даром получил право носить в этот день имя Тора. Не растерявшись, он тут же метнул свой расколотый щит в лицо противнику и сам прыгнул на него, обеими руками вцепившись в рукоять ростового топора. Несколько мгновений они боролись, каждый тянул древко в свою сторону, но более тяжелый и плотный Кнут одержал победу: рванул Ключ от Счастья к себе, он немедленно так же резко толкнул его, заставив Турса потерять равновесие, и подбил ему ноги.

Зимний Турс рухнул на спину, а Кнут вскинул к небесам обретенное оружие и с силой вонзил лезвие в землю возле самой головы поверженного врага. Народ кричал от восторга, и казалось, ликующие вопли достигают небес, отражаются от холмов и возвращаются усиленные эхом – будто сами боги кричат и смеются в небесах, радуясь победе Тора над силами зимы.

Поверженного турса забросали соломой и начали здесь же, внутри каменной ладьи, складывать погребальный костер. А победитель Тор направился с оружием побежденного на вершину кургана.

– Люди, приветствуйте могучего Тора, что громовым ударом освобождает землю! – воскликнула Тюра, ликующе вскинув руки. – Приветствуйте светлых владык, что ныне даруют нам лето!

Общий дружный крик сменил прежние разрозненные веселые выкрики. Кнут приблизился к дверце, блестевшей начищенной бронзой, и торжественно стукнул в нее обухом секиры три раза. Потом наклонился, потянул за кольцо и откинул крышку.

– Здесь ли ты, моя дорогая? – крикнул он, склоняясь к черной дыре. – Жива ли ты, мое солнце весны?

– Я здесь! – Гунхильда, стоя под самым отверстием, помахала ему рукой снизу. – Ты наконец пришел освободить меня?

– Да, Зимний Турс повержен, ты свободна! – На расстоянии и за криками толпы никто не слышал их беседы, кроме богов, но все должно быть проделано как следует. – Готова ли ты выйти в земной мир и озарить своей сияющей красотой небосклон?

– Я готова! Но тебе понадобится веревка!

– Она у меня есть! Моя мудрая мать посоветовала мне запастись веревкой!

Кнут сбросил вниз конец веревки, и Гунхильда привязала к ней верхнюю перекладину лестницы, которая до этого была спрятала под Фрейровой кроватью. Потянув за веревку, Кнут поднял верхний конец лестницы к лазу и придерживал, пока Гунхильда осторожно поднималась.

– А мои башмаки вы так и не принесли? – спросила она, когда Кнут, подав руку, помогал ей выбраться наружу.

– Башмаки?

– Понятно. Значит, дальше ты понесешь меня на руках, богиня ведь не может ходить по мокрой земле в одних белых чулках!

Ступив на землю, Гунхильда встала на откинутую крышку – влага земли быстро проникла сквозь чулки двойной вязки – и уже тогда, рука об руку с Кнутом, повернулась к людям, чтобы все могли видеть освобожденную богиню. И каждому подумалось, что только истинная жительница Асгарда может быть так прекрасна: окутанная волнами янтарно-рыжих волос, спускавшихся почти до колен, в красно-белом ярком наряде, с золотом на руках и груди, Гунхильда испускала сияние и была так хороша, что у смотревших на нее перехватывало дух и выступали слезы счастья. Казалось, сейчас она шагнет с вершины холма прямо на небо и пойдет по нему, озаряя сиянием земной мир.

– Радуйтесь, люди! – воскликнула Тюра. – Вот королева победы занимает свое место на небесном престоле, вот солнце и краса Дании выходит в путь по небесному синему кругу!

И по знаку королевы все, кто собрался возле священного холма, подняли руки, приветствуя живое солнце Дании, и запели старинную песнь, знаменующую высшую точку праздника.

Вслед за тем Кнут взял на руки свою богиню и осторожно понес с холма вниз.

– А теперь давайте наконец избавимся от этого чудовища! – Горм указал на то место, где валялся «убитый» Зимний Турс, прикрытый соломой.

Однако за то время, пока Кнут вытаскивал Гунхильду из холма и никто сюда не смотрел, Зимний Турс «превратился» в чучело, сделанное из соломы последнего снопа, который хранили для этой цели с осеннего праздника урожая. Было оно в рост человека и одето в те рваные шкуры, в которых турс сражался. Внутри ладьи из белых камней уже сложили костер, на который теперь с победными криками перетащили чучело, и Горм сам выбил огонь, чтобы его поджечь. Высушенная у очагов солома вспыхнула быстро, ярко, огонь почти мгновенно охватил поверженного врага.

Пока он догорал, Ингер подошла к Гунхильде, за ней девушки несли корзины. Начиная с королевской четы, все присутствующие стали подходить к ним, и каждому они вручали дары: Ингер – яблоко, а Гунхильда – крашеное яйцо как знак вечной молодости, возрождения и плодородия. Каждый отвечал двум юным богиням подарком. Горм и Тюра подарили обеим девушкам по ожерелью и шелковому покрывалу в знак того, что вскоре им предстоит покрыть головы и стать хозяйками. Знатные хёвдинги дарили гребни, новые маленькие ножи, которые носят на цепочках под нагрудными застежками, круглые застежки на плащ, а простой народ и дары подносил простые: мотки шерстяной пряжи, крашеные яйца взамен получаемых.

Раздавая и принимая дары, Гунхильда все смотрела в толпу, ожидая, желая и где-то боясь увидеть Харальда. Все, что случилось во тьме, казалось сном, но каков он предстанет перед ней при дневном свете? С кем все это происходило – с ней или с богиней, занявшей ее тело? Она знала только, что никогда не испытывала такого потрясения и никогда не была так счастлива, хотя счастье это было окрашено пугающей близостью бездны. И кто был с ней там – Харальд сын Горма или иное существо, один из богов, возлюбленный и супруг Сунны – сам Тор?

Зато теперь она поняла, почему Харальд с самого начала их знакомства вызывал в ней такие сильные и противоречивые чувства, почему так притягивал и восхищал ее, одновременно внушая некий страх своей грозной силой. Никогда еще Гунхильда не встречала человека, в котором так ярко и полно воплотилась бы божественная сила и дух Тора. Даже внешность Харальда – высокий рост, светлые волосы и золотисто-рыжая борода, светло-голубые, как небо, глаза – наводила на мысль о повелителе молний. В нем жил неукротимый и бестрепетный воинственный дух, непримиримая враждебность ко всем злобным и темным силам, но в то же время прямота, открытость, веселость, неизменная бодрость и решительность. И даже то, что он был наделен неутомимой жаждой любви – как она сама теперь знала – было даром Тора: ведь его, рыжебородого, а не Фрейра, называют своим покровителем земледельцы.

При воспоминании о ночи Гунхильду охватывал жар. А если учесть, что думать о чем-то другом у нее сейчас получалось плохо, не покажется удивительным, что она была румяна, глаза ее сияли звездами, лицо светилось, и в толпе непрерывно звучали восхищенные возгласы по поводу ее красоты. С одной стороны, ей было неловко думать о своем женихе, стоявшем от нее по другую руку, а с другой она знала, что все случилось так, как и должно было случиться. Сам Тор под личиной великана обнимал в подземелье свою солнечную супругу, и без этого весна могла бы не наступить. Даже этот день, светлый, полный солнечного сияния, первой зелени на холмах и веселых лиц, Гунхильда в душе считала своей заслугой – это было следствием ее трудов. Харальд своей мужской силой разбил зимние оковы земли, а она приняла его силу, как земля.

Людей вокруг было много, и с каждым она и Ингер должны были обменяться подарками и пожеланиями. Прошло немало времени, пока обряд раздачи даров был завершен. Чучело турса успело полностью сгореть, и только тогда наконец появился Харальд. Оставив соломенному великану свои шкуры, он успел сбегать к источнику, где начался сегодняшний праздник, и искупаться, чтобы смыть с себя следы зимней тьмы, за которую он сегодня якобы сражался. Там ждала его Хлода, принесшая нарядную одежду, и теперь они вместе присоединились к веселящейся толпе. Уже получившие дары богинь затеяли обычную в этот день игру: крашеное яйцо следовало подкинуть как можно выше и поймать. Тот, кому удавалось схватить яйцо, не повредив скорлупы, получит удачу во всем на ближайший год. Парни и девушки обменивались яйцами и улыбками, и каждый стремился поднести дар тому, кто по сердцу.

Завидев младшего сына – уже в человеческом облике, с мокрыми волосами и веселой улыбкой на лице – Горм конунг сделал знак хёвдингам. Снова зазвучали трубы, и из-за холма вывели коня светло-серой масти. Он был взнуздан и оседлан, причем все металлические детали его снаряжения были сделаны из позолоченной бронзы. Любой поверил бы, что это тот самый конь, на котором ездит по небу солнце. И конь действительно предназначался в дар богам.

Народ затих. Коня подвели к подножию холма, его окружили хёвдинги во главе с Гормом и обоими его сыновьями.

– Пришло нам время принести жертву владыке лета, Фрейру, и грозе великанов, Тору, чтобы был на земле нашей добрый урожай, мир и благополучие! – Горм повернулся к толпе. – Мы приносим жертву за победу, ибо теперь ветер весны вновь понесет корабли навстречу славе! А еще мы просим богов благословить брачный союз моего сына Кнута и его невесты, Гунхильды дочери Олава, сына Кнута, сына Олава из рода Инглингов.

Хёвдинги крепко держали коня за покрытую золочеными бляшками узду с двух сторон. Предварительно его опоили отваром из трав, поэтому он выглядел немного сонным и не противился, когда Горм умелой и привычной, сильной еще рукой ударил его в лоб священным каменным молотом. Ноги коня подогнулись, хёвдинги отскочили, и животное рухнуло на свежую траву. Тюра и Ингер подошли с большими серебряными чашами, и вскоре в них хлынула пенная струя еще дымящейся крови из перерезанных яремных вен жертвы. Красные брызги сыпались на нарядные белые одежды, но это никого не смущало: священная кровь несет благословение богов. Вслед за тем обе женщины стали при помощи можжевеловых веток кропить кровью склоны кургана начиная с вершины, подножия, землю вокруг и внутри каменной ладьи. Потом и толпу: это была все равно что кровь бога, несущая его светлую силу. Окропили и новую пару: Кнута и Гунхильду, которые сейчас вместе стояли на разостланном красном плаще.

– Сегодня, при свидетельстве людей и богов, мы объявляем обручение моего старшего сына Кнута и Гунхильды дочери Олава, – продолжал Горм, подойдя с ним с освященным молотом и делая благословляющий знак над склоненными головами пары. – Сегодня они подают друг другу руки и называются женихом и невестой, чтобы через полгода, во время осенних пиров, была справлена их свадьба и далее они назывались бы мужем и женой.

– Мы благословляем их и желаем счастья! – Вслед за мужем королева Тюра возложила свою ладонь на соединенные руки будущих супругов. – Пусть боги пошлют им долгую жизнь, многочисленное славное потомство, богатство и изобилие во всем, кроме бед и несчастий. Мы желаем сыну нашему и будущему конунгу прославить свой род и воссоединить наконец всю датскую державу в одних руках, а его будущей жене и королеве – быть всегда благословением, объединением, солнцем и украшением Дании!

– Я дарю тебе это, мой жених и будущий супруг, в знак моей любви и желания жить одной семьей! – Гунхильда подала Кнуту красную рубаху, сшитую ее руками и украшенную вышивкой поверх полос синего шелка.

– А я дарю тебе это, моя невеста и солнце Дании! – Кнут в ответ подал ей ожерелье из хрусталя и сердолика с серебряными подвесками.

Потом Гунхильда обменялась подарками со всей родней жениха: часть из них они с бабушкой заготовили еще дома, собираясь в эту поездку, остальное она выбрала главным образом из оставшихся после Асфрид дорогих вещей, тканей и украшений. Хлоде досталось ожерелье из сердоликовых граненых трубочек, желтых круглых стеклянных бусин и бронзовых подвесок в виде фигурок валькирий, а Харальду – позолоченная застежка на плащ виде кольца, искусной работы, с головами драконов на концах. Принимая ответный подарок, Гунхильда едва могла поднять на него глаза. Он выглядел почти спокойным, только слишком серьезным: в день обручения старшего брата ему полагалось бы выказать немного более радости.

Отведя глаза, чтобы не смотреть на него, Гунхильда невольно уронила взгляд на лицо Хлоды – и поразилась его выражению. Сжимая в руках подаренное ожерелье, наложница Харальда смотрела на нее с неприкрытой злобой и негодованием, будто знала все, что произошло в кургане. Неужели Харальд что-то ей сказал? Да нет, не мог, ведь если бы узнал кто-то еще, рано или поздно дошло бы до Кнута, а Харальд ведь не хочет рассориться со старшим братом. Скорее, Хлода негодовала по поводу того, что ее муж провел ночь наедине с красивой девушкой, к которой и раньше был не совсем равнодушен. И если с враждебностью Харальда теперь покончено, то дружбу Хлоды ей не приобрести – именно из-за того, что она обрела дружбу Харальда.

Но не Хлода сейчас занимала ее больше всего. Когда Гунхильда глядела на Кнута – такого оживленного, радостного – сердце ее сжимала тоска, сожаление, сострадание. Хотелось заботиться о нем, оберегать, защищать – хотя он, цветущий и полный сил молодой мужчина, не подавал к этому никакого повода. Откуда эта тревога? Гунхильда этого не знала, но в глубине души ее жило предчувствие беды, именно Кнута избравшей своей целью. Как будто в этот светлый радостный праздник некая тень иного мира падала на него одного.

Однако Гунхильда старалась ничем не выдать своих истинных чувство и улыбалась, отвечала на добрые пожелания, сыпавшиеся на нее со всех сторон. Вот появилась резная высокая повозка – на ней-то ее и привезли сюда ночью – на повозку водрузили разделанную тушу коня, голова и ноги которого остались в жертвенном кругу. Туда же поднялись Кнут и Гунхильда, родственники жениха пошли впереди, и повозка тронулась назад к усадьбе Эбергорд. Ликующая толпа провожала ее до самых ворот, Гунхильда улыбалась, держась за руки Кнута, и солнце обливало золотыми лучами эту прекрасную пару, чей брак должен был принести столько блага объединившейся Дании.

Вечером в усадьбе был устроен пир, на котором среди прочего подавали похлебку из мяса жертвенного коня – разделяя трапезу с богами, люди еще раз приобщались к их благодетельной силе. Горму и его родичам подносили конскую печень, и даже Эймунд в первый раз покинул свое заточение – за прошедшие три с лишним недели его рана настолько зажила, что он мог понемногу передвигаться, опираясь на костыль. И хотя до прежней силы и ловкости ему было еще далеко, на его уверенность и веселость хромота никак не влияли. Конечно, он не мог принять участие в «танце двенадцати мечей», который лучшие воины по обычаю исполняли в этот день на пиру, но так оживленно хлопал вместе со всеми, так подбадривал танцоров криками, что, казалось, он танцует вместе с ними. Глядя, как он оживленно беседует с людьми, Гунхильда еще раз подумала: никакой телесный недостаток не может испортить по-настоящему сильного и уверенного человека. Взять хотя бы Харальда – даже его заикание нравилось ей, делало еще более особенным. Судя по лицу Ингер, которая просто лучилась радостью, подходя к Эймунду, чтобы наполнить его кубок или предложить еще кусочек мяса, она тоже думала примерно так.

Епископ Хорит, разумеется, предпочел бы не присутствовать на языческом жертвенном пиру и провести время за молитвой в уединении, но Горм конунг, возможно, не без тайного лукавства, послал за ним Регнера и Холдора, которые, частью учтивыми речами, а частью и силой, подхватив под локти, убедили епископа присоединиться к пирующим.

– Ты наш почетный гость, мы никак не может допустить, чтобы в день всеобщего веселья ты оставался в стороне! – приветствовал его Горм. – Садись на свое обычное место и порадуйся с нами! Подайте епископу чашу!

Ингер поднесла Хориту красивую серебряную чашу, которую конунгу сегодня подарила Гунхильда. При помощи этой чаши лет сто назад устраивали богослужения в каком-то из британских монастырей и которая со времен конунга Ульва Горло (сам он предпочитал прозвище Громогласный, ибо перекричать его никто не мог) числилась в родовых сокровищах Инглингов. Епископ опасливо взял чашу и с тревогой заглянул в нее, опасаясь, не окажется ли там жертвенной крови, но внутри плескалось красное вино. Не самое лучшее, судя по тому, что на лице его не отразилось блаженства, когда он пил.

– А теперь попробуй мяса! – продолжал Горм, и по приказу Тюры к гостю подошла Хлода с деревянным блюдом, на котором стояла миска с мясом и отваром. – Это главное угощение на нашем пиру, и ни один почетный гость не должен быть им обнесен!

– Но конунг! – убедительно воззвал епископ. – Это ведь жертвенное мясо! Это конина!

– Именно так! Ты мой самый почетный гость, приехавший от самого Отты кейсара! Я должен непременно почтить тебя всеми силами, и будет непоправимым упущением, если ты будешь лишен самого главного дара сегодняшнего дня!

– Но конунг, моя вера запрещает мне принимать участие в жертвенных пирах! – Епископ сидел очень прямо, словно стараясь уберечь нос от запаха мяса, которое уже стояло на столе прямо перед ним. – Апостол Павел писал: «Но если кто скажет вам: это идоложертвенное, – то не ешьте ради того, кто объявил вам, и ради совести».

– Никому не рассказывай об этом! – Горм замахал руками, будто стремился сохранить тайну. – Если хоть один человек откажется принять участие в пире, боги разгневаются на нас и не дадут урожая и мира, о котором мы молили их сегодня весь день. И если виновником этого окажешься ты – боюсь, даже я не сумею защитить тебя от людского гнева! Тогда тебя, да и всех христиан заодно, посчитают виновниками войн и неурожаев, которые смогут случиться, и это грозит самыми страшными последствиями. Многие из ваших уже отказывались от жертвенного мяса и тем навлекали много бед на себя и других! Дети Гевьюн снова, как уже бывало, примутся изгонять христиан, разрушать церкви, даже убивать служителей Христа! Я ни за что не могу допустить, чтобы в моей стране произошли подобные бедствия, которые надолго рассорят нас с Оттой, а мы ведь всем сердцем желаем быть с ним в как можно более хороших отношениях!

– Скушай хоть кусочек! – смеясь, убеждала епископа Ингер, будто капризного ребенка. – Совсем маленький кусочек, от этого тебе вреда не будет!

Епископ тяжело вздохнул. Из речей Горма он понял одно: отказ может привести к плохим последствиям для христиан в Дании и всего дела Христовой церкви во владениях норманнских королей. Поэтому он, вскинув глаза и, вероятно, вознеся молитву, быстро перекрестил поднесенное, отщипнул несколько жестковатых волокон мяса и положил в рот – с таким видом, будто это яд, от которого он должен будет немедленно умереть. И поспешно запил вином, стараясь не разобрать вкуса съеденного.

– Ну, вот и хорошо! – одобрила Ингер.

Хорит сидел с закрытыми глазами и плотно сжатыми губами, будто боялся: то ли того, что нечестивая пищи или будет отторгнута его благочестивым чревом, то ли что за первым кусочком может последовать второй.

– А остаток доест Хлода. Ешь, тебе полезно! – насмешливо обратилась Ингер к невестке. – Может, Фрейр и Фрейя наконец вспомнят о тебе и пошлют Харальду сына.

С этими словами она ушла к матери за женский стол. Хлода проводила ее глазами, но доедать мясо не стала.

– Я уже пять лет просила старых богов послать мне дитя, – вполголоса обронила она, глядя в спину Ингер. – Но они меня не слышат. И я стала уже подумывать, что, может быть, мне стоит попросить об этом какого-то другого бога, более сильного? Что ты скажешь об этом, епископ?

– Ты очень здраво рассуждаешь… добрая женщина. – Глотнув из чаши, чтобы смыть вкус языческой пакости, Хорит кивнул. – Если ты обратишься к Христу и матери Его, святой Деве Марии. Они непременно помогут тебе.

– Хотела бы я знать, что мне нужно делать, чтобы добиться их милости?

– Я охотно расскажу тебе об этом, но, пожалуй, завтра или в другой день. Сейчас время неподходящее для такой беседы.

Кивнув, Хлода удалилась, оставив миску на столе перед епископом.

– Если ты больше не хочешь конины, не возражаешь, если я доем? – раздался рядом бесстыдный в своей непринужденности голос.

Обернувшись, Хорит увидел Кетиля Заплатку, уже протянувшего грязные руки к миске.

– Не следовало бы тебе этого делать, сын мой, но… для тебя это определенно меньший грех, чем для меня, так что забирай! – с явным облегчением позволили епископ.

И Кетиль, забрав миску, поспешил со своей добычей к двери, где среди других непочетных гостей ждала его тощая дочь, как всегда, с немытыми волосами. Ибо светлый праздник, День Госпожи, всем равно приносит тепло и радость – и конунгам, и нищим.

Глава 10

После Дня Госпожи, открывавшего летнюю половину года, по всем Северным Странам спускали на воду корабли. Миновало зимнее затишье, сообщение оживилось, появились торговые гости, а с ними и новости. С первым же кораблем из Бьёрко Гунхильда и Эймунд узнали, что Олав конунг находится именно там, надеясь уговорить шведского конунга Бьёрна оказать ему поддержку. Но, как говорили торговые люди, Бьёрн не очень-то спешит, хотя Олав тоже на День Госпожи приносил жертвы «за победу».

Гости, зимовавшие у Горма, разъезжались по домам, даже нищие поползли потихоньку по другим усадьбам. Еще некоторое время они везде будут желанными гостями, так как смогут рассказать много любопытного: приезд женщин Инглингов, попытку похищения Гунхильды, поединок, смерть фру Асфрид, необычно пышное празднование Дня Госпожи, обручение! Вот сколько новостей, да еще столь значимых для судеб Южного Йотланда и все Дании! Гунхильда думала, что и Кетиль со своей дочерью по имени не то Замарашка, не то Злюка, тоже тронется в путь, но эта пара оставалась в Эбергорде. Вероятно, Эймунд имел намерение в будущем снова прибегнуть к их помощи – ведь о том, что они принимали участие в попытке увезти Гунхильду, так никто и не узнал.

В прежние годы Кнут или Харальд, а чаще оба сразу, снаряжали в это время корабли для походов. Нередко они присоединялись к войску своего зятя Эйрика по прозвищу Бродекс – он когда-то владел Норвегией, но уж лет пятнадцать как был свергнут и изгнан своим сводным братом Хаконом. С тех пор Эйрик жил и правил в Нортимбраланде – эту землю ему отдал Адальстейн, конунг Бретланда, при условии, что тот станет оборонять ее от других викингов, в том числе данов. Эйрик жил в Йорвике, которым прежде владели сыновья знаменитого Рагнара Кожаные Штаны, но земли у него было так мало, что ему каждый год приходилось ходить в походы ради добычи: на Скотланд, в Ирландию и острова Западного моря. А с тех пор как Эйрик узнал, что новый бретландский конунг Ятмунд думает заменить его в Нортумбрии другим, он стал проводить большую часть времени на Оркнейских островах, думая обосноваться там, и только жена его с детьми еще жила в Йорвике. В этих походах к нему и присоединялись братья королевы Гуннхильд, чтобы объединенными силами добиться наибольших успехов. Вот только тягаться с Хаконом, к чему их постоянно подбивал зять, надеясь вернуть власть в отцовской державе, они не брались.

Однако в этом году Горм не считал разумным отпускать сыновей за море. Пока Олав, живой и даже наладивший связи со шведами, оставался в Бьёрко, Горм предпочитал сохранить все свои силы под рукой.

Легко догадаться, с каким нетерпением внуки покойной Асфрид ждали хоть каких-то новостей. И вот однажды, дней десять спустя после празднества и обручения Гунхильды, прибыл гость, который заставил весь дом забыть о Олаве и обратить свои взоры совсем в другую сторону.

Под вечер в усадьбу прибежали люди с вестью, что в гавань входит большой боевой корабль, под красно-белым полосатым парусом, незнакомый, однако с белым щитом на мачте в знак мирных намерений. Осторожный Горм немедленно приказал дружине на всякий случай изготовиться и послал гонца за Харальдом и его людьми. Королева Тюра тоже приказала женщинам начинать готовить пир: если белый щит не лжет, обладатель такого корабля, кто бы он ни был, заслуживает самого почетного приема.

Королева оказалась права. Владелец корабля имел самые мирные намерения, которые и подтвердил немедленно, как только сошел на берег. Это был человек лет пятидесяти, невысокого роста, плотного сложения и внушительного вида; в рыжеватых волосах уже проглядывала седина. Никто еще здесь его не видел, однако, когда он назвал свое имя, сам Горм вышел ему навстречу. Не будучи королевского рода, этот человек пользовался известностью и уважением не меньшим, чем иные конунги. Это был ярл из Хладира, по имени Сигурд Щедрый, по праву считавшийся одним из самых мудрых людей в Норвегии. В свое время он помог пятнадцатилетнему Хакону, младшему сыну прославленного Харальда Прекрасноволосого, убедив бондов признать его конунгом, и впоследствии Хакон назначил его правителем области Трёнделаг.

По случаю приезда Сигурда ярла в Эбергорде устроили пир, и сама Тюра, когда он вступал в дом, поднесла ему окованный позолоченным серебром рог, приветствуя под своим кровом. Его усадили на самое почетное место – напротив помоста, на котором сидел Горм, – и угощали гостя Ингер и Гунхильда. Сигурд ярл оказался очень приятным человеком, полностью заслужившим свою славу – мудрым, рассудительным, дружелюбным и щедрым. Таких подарков, какие он поднес каждому члену Гормовой семьи, они не получали давно: здесь были серебряные чаши исключительно тонкой работы, ларцы, украшенные резной слоновой костью, позолоченные блюда, златотканые одежды.

– Если обе эти прекрасные девы – твои дочери, то скажу я, что давно не видел столь счастливого отца! – заметил он Горму, показывая на девушек, которые наливали ему вина и подавали мясо.

– Я не был так счастлив изначально, но боги одарили меня приобретенным благом, – ответил конунг. – Только одна из этих дев – моя дочь. Вторая, та, что с волосами цвета янтаря, – Гунхильда дочь Олава, из йотландских Инглингов. На День Госпожи мой старший сын Кнут обручился с ней, на осенних пирах мы думаем справить свадьбу, и тогда она тоже станет моей дочерью.

– Желаю будущим супругам всяческого блага! – любезно кивнул Сигурд. – А твоя собственная дочь ведь еще не обручена?

– Пока нет. Моя дочь – сокровище нашего дома, и мы не спешим выдавать ее за кого придется.

– Это очень мудрое и правильное решение! – одобрил Сигурд ярл. – Твоя дочь может украсить собой дом любого конунга, даже самого богатого и могущественного, и я уверен, что боги пошлют ей счастливую судьбу.

Ингер улыбнулась, благодаря за пожелание. И, как заметила Гунхильда, внимательно за ней наблюдавшая, метнула украдкой взгляд на Эймунда.

Мудрые и учтивые гости не спешат с порога выкладывать, зачем приехали через море, а мудрые и учтивые хозяева не торопят их в этом и не задают лишних вопросов. Сигурд ярл прожил в Эбергорде несколько дней, прежде чем приступить к делу. По вечерам он охотно рассказывал о своем повелителе, Хаконе конунге, носившем прозвище Добрый за стремление со всеми по возможности жить в мире – что сильно отличало его от сводного брата, Эйрика Бродекса, который славился как задира среди конунгов, ссорившийся со всеми, с кем приходилось встречаться. Тюра и Горм уже не раз пожалели в душе, что отдали за Эйрика старшую дочь, к тому же он не оправдал надежд и утратил державу своего отца, Харальда Прекрасноволосого.

– Правду говорят, что в Хаконе конунге возродился его отец Харальд? – спрашивала Тюра. – Мы от многих слышали об этом.

– Не совсем так, королева! – отвечал Сигурд ярл, в задумчивости пропуская свою небольшую рыжеватую бородку сквозь пальцы, на которых сверкали драгоценные перстни удивительной работы. – Бывает, что герои древности рождаются вновь, но для этого им ведь нужно умереть в старом обличье прежде, чем родиться в новом. А когда умер Харальд конунг, Хакону было уже пятнадцать лет. Но это правда, что когда он приехал из Бретланда, где воспитывался, к нам в Трандхейм, многие люди, увидев его, сказали, что это вернулся Харальд Прекрасноволосый и снова стал молодым – так Хакон был приятен видом, учтив и разумен, так мудро и складно держал речь перед людьми, что и впрямь дивно для пятнадцатилетнего. Только в одном было отличие: Харальд конунг отнимал землю у людей, которые не желали ему подчиняться, а Хакон поступил наоборот: он пообещал вернуть эти землю прежним владельцам, если они признают его конунгом и станут во всем поддерживать. Так и получилось, что у нас в Трандхейме его признали конунгом всей страны, и после того поддержали его тинги в Упплёнде и Вике.

Что за этим последовало, рассказывать было ни к чему: Хакон набрал войско, с которым изгнал из страны Эйрика Бродекса, своего сводного брата и зятя Горма, о чем в Дании давно знали от самого Эйрика. Поэтому Сигурд ярл говорил о другом: о мудрых и справедливых законах, которые учредил Хакон, о расширении прав бондов на тингах.

– А это правда, что Хакон принял в Бретланде Христову веру? – спросил Горм, бросив взгляд на Харальда, который явно хотел задать тот же вопрос.

– Поскольку он воспитывался у Адальстейна конунга, его с детства учили Христовой вере, но он принял лишь неполное крещение. Адальстейн не настаивал на ином, понимая, что иначе Хакону будет трудно добиться власти над норвежцами. Теперь он исповедует веру в Христа сына Марии, но тем не менее принимает участие в жертвенных пирах, чтобы не оскорбить людей и богов той страны, которой правит.

– Вот видишь! – кивнул отцу Харальд. – Это можно сделать!

– Но что такое неполное крещение? – Горм посмотрел на сидевшего здесь же епископа Хорита.

– Неполное крещение принимают многие норманны, которые не решаются так сразу порвать с прежними заблуж… верой в старых богов, – ответил тот. – Так называют обряд оглашения, «прима сигнацио», иначе «первое знамение». Человека осеняют крестом и читают молитвы, отгоняющие дьявола, иной раз дают ему освященную соль, он произносит символ веры и отрекается от дьявола. После этого он еще не христианин, но уже и не язычник. Те, кто принял знамение креста, уже почти братья по вере для христиан и могут рассчитывать на их помощь в любом деле.

– По-моему, хорошее решение! – оживленно воскликнул Харальд. – Можно принять неполное крещение, хотя бы поначалу, и тогда Отта и другие христианские короли не будут смотреть на нас, как на лесных троллей. Но и люди не получат оснований жаловаться, что-де мы предали старых богов и отсюда у нас войны и неурожаи.

Хлода кивнула в знак одобрения, не решаясь, однако, подать голос. После Дня Госпожи Гунхильда не раз уже замечала жену Харальда беседующей с епископом: она нарочно ради этих бесед приезжала из своей усадьбы. Хорит рассказывал ей о Христовой вере и о том, как можно стать христианином, и Гунхильда не сомневалась, что дома Хлода пересказывает эти речи Харальду. Но вот тут она кое-чего не понимала. Нетрудно догадаться, зачем христианство нужно Хлоде: пленница, последняя из своего погибшего рода, она не имела на земле ничего и могла надеяться только на любовь Христа ко всем слабым и обиженным. А заодно ей нужен повод заставить мужа внимательно ее слушать, а не смотреть на чужих красоток. Но зачем это Харальду? Почему он, в ком живет бог грома Тор, хочет отказаться от асов? Скорее, он видит в христианстве путь к власти – ведь ему, как младшему сыну, не так легко будет найти для себя державу.

Сигурд еще немало рассказывал о Хаконе и его попытках внедрить веру в Христа в своей стране, что было испортило хорошие отношения между конунгом и подданными. Однако все понимали, что это – лишь положенное законом учтивости вступление. Если бы для Хакона важнее всего было дело Христовой веры, он послал бы своего ближайшего друга и соратника к кому-то из христианских королей. Горм ждал, что речь зайдет о его зяте Эйрике, который и сейчас причинял Хакону немало забот и вынуждал держать большое войско в середине страны – никто ведь не знал, где Эйрик вздумает пристать к норвежским берегам, чтобы напасть. Но Сигурд ярл не жаловался, а напротив, подчеркивал, как прочна власть Хакона и как велика любовь к нему подданных и даже богов, ибо годы его правления выдавались в основном благополучные, урожайные и прибыльные на суше и на море.

– Единственное, что огорчает Хакона конунга, так это то, что нет у него королевы, знатной женщины и мудрой хозяйки, что вела бы его дом и помогала советом и делом, – сказал как-то Сигурд.

Тюра слегка переменилась в лице: именно этого разговора она ждала уже некоторое время, поняв, что ярл не собирается просить помощи в борьбе с Эйриком.

– Известно ему, что тебя боги одарили дочерью, чья красота так же велика, как ум, и которая унаследовала мудрость и способность ко всяческим женским искусствам от твоей жены, величайшей королевы Северных Стран, – продолжал Сигурд. – И подумалось Хакону конунгу, что такой брачный союз принес бы пользу и радость всем: он обрел бы достойную жену, Норвегия – прекрасную королеву, достойную восхищения, а к тому же и мир. Ведь не станет Эйрик конунг нападать на землю своего родича, особенно если ты, их общий тесть, попросишь этого не делать.

– И наша сестра снова станет королевой Норвегии! – воскликнул Кнут. – Правда, уже другая сестра.

– Ты хочешь, чтобы я навек рассорилась с Гунн? – вознегодовала Ингер. – Она не простит, если я займу ее место!

– Но ведь это место в Норвегии, а не в постели Эйрика!

– Уж этого она точно не вынесет!

Не заметно было, чтобы слова Сигурда ярла обрадовали Ингер – а ведь она всегда мечтала стать королевой! Что может быть лучше для честолюбивой младшей сестры, чем занять престол своей же старшей сестры, не только сравняться с ней, но и превзойти.

– Какое любопытное предложение! – Горм рассмеялся. – Чем бы ни кончилась борьба за Норвегию между сыновьями Харальда Прекрасноволосого, победит ли в итоге Эйрик или Хакон, или они опять поменяются местами – королем Норвегии в любом случае будет мой зять!

– Ты верно ухватил самую суть! – Сигурд ярл тоже рассмеялся. – Хакон конунг был уверен, что ты достаточно умен, чтобы оценить все выгоды такого союза.

Гунхильда снова глянула на Ингер: судя по лицу, та вся кипела, но молчала. Что она могла сказать? Чем оправдать свой отказ? Ни родом, ни положением, ни личными качествами она не могла попрекнуть Хакона. Тот славился как человек жизнерадостный, красноречивый, умный, любезный и простой в обращении, а также удачливый. Считалось, что из всех сыновей Харальда Прекрасноволосого именно он унаследовал победоносный дух и удачу отца – а это главное. Не каждому удается в пятнадцать лет добиться престола и удерживать его много лет, вопреки постоянным нападкам врагов. Отказ такому жениху сам по себе служит достаточным предлогом для войны. А Горм ни за что не захочет ссориться с могущественным конунгом Норвегии, когда ему связывает руки незавершенная борьба с Олавом. Совсем наоборот, подтолкнет к союзу, который значительно укрепит его положение и в Южном Йотланде.

Принять решение и дать ответ сразу Горм не мог, из уважения к себе, да и к своим людям. Такое важное дело, как брак конунговой дочери, нуждается в обсуждении и утверждении на тинге. Весенний тинг должен был собраться уже скоро, через пару недель, на праздник Ингве Фрейра. Но мало кто сомневался в исходе: Эйрика Бродекса никто в Дании не любил, и хёвдинги почти несомненно предпочтут союз с его удачливым соперником. А уж что Отта кейсар будет всячески приветствовать родство Горма с христианином – или почти христианином Хаконом, не давал сомневаться епископ. Правда, Эйрик, когда в память дружбы своего отца Харальда с Адальстейном получил от последнего земли в Бретланде, тоже был вынужден креститься вместе с семьей и дружиной, но все знали, что он это сделал поневоле, хорошим христианином не был и ничего не стал бы делать для прославления и утверждения Христовой веры. В то время как Хакон много думал об этом и даже вызвал из Бретланда монахов аббатства Гластонбери, надеясь, что они сумеют убедить норвежцев – но пока неудачно.

В эти дни Ингер не навещала больше Эймунда в его чулане – Гунхильда сама слышала, как Тюра запретила ей это, дескать, чтобы не пошли нехорошие слухи. Королева боялась, что Сигурд ярл заметит эти встречи. Ингер была вынуждена подчиниться и виделась с Эймундом только в гриде, где едва могла обменяться с ним взглядом. Но после сватовства Харальд пригласил Сигурда немного погостить и увез в свою усадьбу Эклунд. Вероятно, хотел без помех поговорить о том, как живется конунгу-христианину и велики ли надежды обратить норвежцев. Сам-то Сигурд неукоснительно почитал богов, но, как человек разумный, мог оценить положение дел, не поддаваясь чувствам.

В тот же день Гунхильда, зайдя к брату, увидела, что они с Ингер сидят на лежанке бок о бок с такими выразительными лицами, что стало ясно: эти двое задумали весьма решительные действия.

– Это ты! – с облегчение выдохнул Эймунд. – Хорошо, что пришла. Скажи Злюке, пусть ее отец как-нибудь проберется ко мне сюда ночью, но чтобы никто не видел.

– Что ты задумал? – с тревогой спросила Гунхильда.

– Лучше тебе этого не знать. Подошли к Злюке твою служанку, они сумеют переброситься парой слов незаметно.

– Чего тут не знать, у вас по лицам видно! А где Кетиль, я не знаю, его уже два дня нет.

– Тролль, я забыл – он ушел в Эклунд. Меня сильно беспокоит то, что Харальдова жена вдруг ощутила такое влечение к Христовой вере. Боюсь, Харальд намерен нас обойти в этом деле.

– Это ты Кетиля послал туда?

– Я. Неплохо будет, если он потрется среди тамошней челяди и разведает, что и как. От самой Хлоды или Харальда мы ничего не узнаем, а челядь всегда все слышит. Пусть твоя служанка скажет Злюке, чтобы немедленно шла за своим отцом. Он мне срочно нужен.

Идти за Кетилем Злюка, по словам Богуты, отказалась, уверяя, что он скоро вернется сам. И правда: едва Харальд с гостем прибыл к себе домой и там стали известны новости, Кетиль немедленно пустился в обратный путь и прихромал так быстро, как только мог. Но и за это недолгое время Гунхильде пришлось стать свидетельницей нескольких громких разговоров Ингер с матерью, а один раз и с отцом. Родители считали сватовство Хакона конунга очень даже подходящим и надеялись убедить дочь его принять.

– Чем такой человек может не нравиться? – удивлялась Тюра. – Я всегда хотела, чтобы ты стала королевой, и боги послали нам для этого наилучший случай.

– Они уже посылали такой случай Гунн – она была королевой Норвегии!

– Я уверена, тебе повезет гораздо больше. Хакон конунг – надежный человек. Сигурд ярл признавался, что Хакон был весьма огорчен необходимостью обидеть нас тем, что изгнал из страны нашу дочь вместе с ее супругом, но Эйрик сам виноват – ни за что не хотел делить отцовское наследство.

– Он и сейчас не хочет. Они опять будут воевать, и, может, вы хотите, чтобы мы с Гунн тоже взяли по мечу и сошлись на поле битвы, будто валькирии?

– Ну что ты такое говоришь?

– Как я могу остаться в дружбе с сестрой, если наши мужья будут соперничать за одно и то же королевство?

– Эйрику хватит земли в Бретланде, он ведь владеет пятой ее частью, а в придачу еще подчинил Оркнеи. Им с Гунн этого достаточно, даже если они будут продолжать в том же духе и родят еще пятерых сыновей в придачу к тем, что уже есть. А при помощи твоего брака мы наконец помиримся с Хаконом. Ты сама понимаешь, что при нынешних делах нам не нужны лишние враги.

– А вот если мы ему откажем, то он скорее заключит союз с нашим соперником, чем с нами, – добавил Горм и мельком глянул на Гунхильду.

– Ничего не выйдет! – отрезала Ингер. – У Олава нет другой дочери, а у Хакона – вовсе никакой. Кстати, а почему он до сих пор не женат, ему ведь уже лет тридцать? Может, он вовсе ничего и не может?

– Не говори глупостей!

– И не станет он объединяться с нашими врагами – он ведь не викинг! Он ни разу в жизни не ходил в морской поход! Может, он просто трус, этот ваш дружелюбный и красноречивый Хакон! Потому он и позволяет бондам стянуть с него последние штаны и насильно кормить жертвенным мясом, лишь бы остаться со всеми в дружбе! Он и места конунга добился только тем, что разбросал и растерял все завоевания своего отца, отдал обратно все то, ради чего тот сражался всю жизнь! Не хочу даже думать, что пришлось бы перенести мне, если бы я стала его женой!

– Скорее всего, тебе придется перенести неполное крещение, – ответил отец. – Но это не смертельно, и епископ подтвердит.

– И ты согласишься, чтобы я приняла крещение? – изумилась Ингер. – Отказалась от наших богов?

– Гунн же крестилась вместе с мужем и детьми.

– Вот за это ее боги и наказали потерей всего! – нашлась Ингер.

– Зато Хакону Христос сын Марии отдал это все! – усмехнулся Горм. – Я всегда считал, что боги на стороне сильного и удачливого, и все равно, каким именно богам он поклоняется! Хакон еще раз это доказал. Все будет хорошо: Кнут и его жена останутся верны богам наших предков – как и мы с тобой, моя королева, мы уже стары менять веру! А наши дочери и их мужья пусть будут христианами. Если что, мы попросим богов за вас, а вы – за нас.

– А Харальд?

– Харальд… Не знаю, как он, а вот его жена, я смотрю, всерьез задумалась.

– И правда, ей, бедняжке, наши боги не очень-то помогли, – вздохнула Тюра. – Я уже говорила Харальду, что придется подыскать ему вторую жену, но он и слышать об этом не хочет.

Гунхильда опустила глаза: не очень-то ей было приятно слышать о том, как сильно Харальд привязан к своей наложнице, к тому же бездетной. Но и если бы он обзавелся другой женой, Гунхильду это не порадовало бы.

– И давно ты говорила с ним об этом? – спросил у жены Горм.

– Да вот только что, на пиру в День Госпожи.

– Ну да пусть Хлода попытает счастья у Христа и матери его, богини Марии, – махнул рукой Горм. – Если они и правда так добры к убогим, может, Хлода наконец родит и Харальду не понадобится другая жена. Зато я, если мне удастся женить Кнута на Гунхильде и выдать тебя за Хакона, буду считать этот год одним из самых удачных в жизни.

Судя по лицу Ингер, она-то вовсе не считала год своего предполагаемого брака с Хаконом таким уж удачным. Однако серьезность намерений своих родителей она поняла и больше не стала спорить.

Кетиль Заплатка вернулся на следующий день, и Эймунд сам увидел его в гриде. Но разговор их, если и состоялся, то глубокой ночью и втайне, и Гунхильда ничего об этом не знала. Зато лицо Ингер, когда они увиделись наутро, значительно прояснилось, а значит, время для нее прошло не зря. Гунхильда понимала, что затевается нечто серьезное, но предпочитала ни о чем не спрашивать брата. Если ему понадобится помощь, он сам обратится к ней, а если справится сам, то лучше ей потом иметь возможность поклясться, что она ничего не знала!

Из разговоров хирдманов она уловила, что у Фроди Гостеприимного сейчас стоит три или даже четыре купеческих корабля. Два из них идут к Хейдабьору, два – в другую сторону, в Бьёрко. И поэтому, когда еще через два дня оказалось, что ни Ингер, ни Эймунда нет нигде в усадьбе, Гунхильда нисколько не удивилась.

***

Накануне Ингер говорила матери, что хочет съездить в Эклунд, поэтому поначалу Тюра лишь удивилась, что дочь поднялась так рано и ни с кем не простилась. Хватились не ее, а Эймунда, и то ближе к полудню. Рана его настолько зажила, что он уже ходил, опираясь на костыль, но куда он мог отправиться из усадьбы? Убедившись, что гостя-пленника нигде нет, Горм переменился в лице, нахмурился и приказал немедленно отыскать Ингер и Гунхильду. Но нашли только вторую – она смирно сидела возле Тюры. А когда ее спросили, где ее брат и конунгова дочь, лишь побледнела и схватилась за щеки.

– Я думал, она тоже исчезла! – Горм посмотрел на жену.

– Но почему! – невольно вскрикнула Гунхильда, пораженная пришедшей мыслью. – Почему они не взяли меня с собой!

– Куда не взяли? – Горм повернулся к ней.

– Я не знаю! Но если ты думаешь, что они сбежали…

– Я думаю именно так! – сурово подтвердил Горм.

– Они же могли… – прошептала Гунхильда, только сейчас сообразив: если ее брат задумал побег с одной девушкой, что ему мешало взять двух?

Пока у нее были одни подозрения, она не задавала брату вопросов, но сейчас, когда поняла, что с нее могут спросить ответа за этот побег, ей сразу стало ясно, что самым умным для нее было бы бежать вместе с теми двумя.

Хотя нет. После первого всплеска чувств она вспомнила о своем долге: ведь она дала обещание стать женой Кнута, добровольно объявила о своем согласии. Как же она теперь могла бежать – боги не простили бы ей нарушения клятвы в священный день на священном месте. И та же клятва защищает ее: Горм не обидит невесту своего старшего сына и наследника, из любви если не к ним, то хотя бы к вику Хейдабьор. Да и Ингер, отдавшись в руки одного из Инглингов, обеспечила оставшейся у Кнютлингов Гунхильде безопасность.

Эти рассуждения заметно укрепили ее дух, но только до тех пор, пока не приехал спешно извещенный Харальд – с перекошенным от ярости лицом. Вид у него был такой свирепый, что Гунхильде захотелось спрятаться.

– Как ты могла! – накинулся он на нее с таким гневом и досадой, что она едва не разрыдалась от обиды. – Я думал, тебе можно верить, а ты…

– Я здесь ни при чем! – закричала Гунхильда. – Я не больше вашего знаю, что случилось и где они! Они мне ничего не говорили!

– Зря я тогда сохранил ему жизнь! Надо было зарубить его, как поросенка, а теперь он увез мою сестру!

– Она сама ушла с ним!

– Это еще хуже! Эймунд одурачил ее!

– Не кричи так! – взмолилась Тюра, которая от горя и волнения едва удерживала слезы. – Ты хочешь, чтобы об этом узнали все Северные Страны?

– Если мы их не вернем, избежать огласки едва ли выйдет!

– Но, может быть, еще удастся…

– Тогда это будет настоящее чудо! Я сам уже был у Фроди – сегодня на рассвете ушли три корабля, два в Бьёрко, один в Хейдабьор! Фроди клянется, что ни на один не садился Эймунд или вообще какой-то мужчина с девушкой, хотя он никак не мог бы не узнать дочь своего конунга! Но ведь любой из этих кораблей мог подобрать их уже после того, как они покинули Гестахейм. А их хозяева – не наши люди, они не знают Ингер в лицо и им вовсе не покажется странным, что какой-то мужчина едет с сестрой или рабыней… Уж не знаю, за кого он теперь вздумает ее выдавать. И кем она станет на самом деле!

– О, Харальд! – Теперь королева Тюра не сдержала слез. – Что ты такое говоришь?

– Я-то ладно. А вот погодите, что будут говорить по всем Северным Странам!

– Мы попробуем их вернуть, – решил Горм. – Я уже велел готовить два корабля. Один пойдет в Бьёрко, другой в Хейдабьор. Если нам повезет, мы догоним их еще по пути и отобьем ее.

– А если не повезет?

– Хотя бы будем знать, где она и что с ней.

Горм велел обыскать лари Ингер: исчезла самая простая некрашеная одежда, в которой она объезжала пастбища, но исчезли все ее украшения и драгоценные вещи. Тем временем один рыбак пришел с известием, что у него ночью пропала лодка, и тем подтвердил предположение Харальда, что беглецы сели на корабль уже после того, как он ушел из усадьбы Фроди.

– Но как она могла? – плакала Тюра, закрывая лицо краем белого шелкового покрывала. – Моя бедная дочь… не такой участи для нее я ждала! Такой жених… она могла бы стать королевой Норвегии уже этим летом… не могу поверить, что наш дом постигло такое бесчестье…

– Может быть, она и не сама все это задумала, – вдруг подала голос Хлода, приехавшая заодно с Харальдом.

– Конечно, не сама! – огрызнулся Харальд. – Этот негодяй…

– Но Эймунд не мог увезти ее силой из собственного дома, да еще чтобы никто ничего не заметил! – возмутилась Гунхильда. – Она сама этого хотела! Уж тебе ли не знать, что твоя сестра отважна, как валькирия, упряма и всегда умеет поставить на своем!

– Вот именно! – со злорадным торжеством подхватила Хлода. – Она сама захотела. А почему она захотела? Почему это вдруг такая разумная, гордая, честолюбивая девушка, как Ингер, бросила дом, свой род, отказалась от возможности стать королевой и вместо этого сделалась то ли наложницей, то ли рабыней какого-то беглого викинга!

– Мой брат не викинг! – с негодованием крикнула Гунхильда. – Он королевского рода и ничуть не хуже других!

– Сейчас у него нет ничего, кроме штанов, что на нем надеты! И если такая девушка, как Ингер, вдруг прельстилась подобным наглецом и голодранцем, поневоле приходит на ум, нет ли тут какого колдовства!

Все затихли, пораженные словами Хлоды.

– Вот оно что… – пробормотал Кнут.

Казалось, это единственное подходящее объяснение странного, если не безумного поступка Ингер.

– Но неужели вы не понимаете, что она могла его полюбить… – почти прошептала Гунхильда. Сама она слишком часто думала об этом в последние месяцы. – Любовь – такая удивительная вещь… порой она привязывает нас к таким людям, которых никогда не выбрал бы наш разум…

И она невольно взглянула на Харальда: то ли именно его она более всех желала убедить, то ли потому что сама никак не могла избавиться от неразумного и ненужного влечения.

– Это верно! – жестко отозвался Харальд. – Иной раз от любви люди сходят с ума и видят богиню в какой-нибудь… ведьме или троллихе! И совершают поступки, о которых потом горько жалеют!

– Хотя говорят, что в таких случаях не обходится без ворожбы! – Хлода уколола Гунхильду злобным взглядом. – Бывает, что и женатые мужчины смотрят на сторону, если их приворожат. А бывает, что и девушки дают себя одурачить, потому что им в постель подложат руническую косточку!

– Какую еще косточку? – нахмурился Горм. – Ты что-то знаешь?

– Ничего я не знаю. – Хлода попятилась. – Но я слышала немало рассказов о таких делах. Когда хотят навести на человека некие чары – чтобы он заболел, или загорелся каким-то желанием себе во вред, например, вернуться в те края, где ему грозит убийство из мести, или начал страдать от любви к кому-то – этому человеку в постель подкладывают косточку, на которой рунами вырезано заклинание, и такой человек погиб! Помните, жена Фроди болела три месяца, пока в тюфяке не завелись мыши. А когда стали перетряхивать постель, чтобы их выгнать, нашли руническую косточку, и она выздоровела, как только косточку сожгли.

Харальд повернулся к Гунхильде и устремил на нее пристальный взгляд. Он пронзал как клинок – так твердо и холодно смотрели эти серо-голубые глаза.

– Что ты так на меня смотришь? – воскликнула Гунхильда. – Хочешь сказать, что это я приворожила Ингер к Эймунду?

– Трудно найти другого человека, которому это было бы нужно. А сам он едва ли смог, это дело не для мужчин.

– Фру Асфрид много знала о рунах и умела делать амулеты на все случаи, – вспомнила Тюра и взглянула на Гунхильду со страхом. – И ты говорила, я помню, что она многому научила тебя…

– Асфрид никогда не учила меня злой ворожбе! Это не к лицу королеве, она ведь не какая-нибудь старая ведьма! – Нападки на бабушку задели Гунхильду даже сильнее, чем на нее саму. – Никогда в жизни она не наводила на людей болезнь или безумие! Она только помогала, лечила, и меня учила только этому.

– Что толку спорить, – сказал Горм. – Пусть пойдут и поищут в постели у Ингер, нет ли там чего лишнего.

Гунхильда первой бросилась к двери, но не успела сделать и двух шагов, как железная рука схватила ее за плечо.

– А ты сиди! – Харальд почти толкнул ее к скамье. – Без тебя обойдутся.

Тюра и Хлода ушли в женский покой и приказали служанкам перерыть лежанку, на которой спали Гунхильда и Ингер. Гунхильда осталась в гриде, рассерженная, обиженная и негодующая. Сильнее всего ее ранило это ожесточение и холод в глазах и словах Харальда. Выходит, он думает, что она могла испортить его сестру зловредной ворожбой! Он, который… А она уже почти поверила, что он ее любит! Невозможно было не верить после той ночи в кургане Фрейра, да и потом она не раз замечала в глазах его, устремленных на нее, тепло и радость, смешанные с затаенной грустью. И вот все это исчезло. Он снова думает, будто она ведьма! Как будто сам не знает, что из-за любви люди совершают поступки, которые остальным кажутся странными, а им самим – единственно верными. А хотя…

Гунхильда невольно выпрямилась на скамье. А что если Харальд подумает, что она и его приворожила к себе? А что если… если и ее саму кто-то приворожил к Харальду, из-за чего она вот уже несколько месяцев не знает покоя!

Пораженная этой мыслью, она смотрела перед собой невидящими глазами и даже не заметила, как женщины вернулись. Вдруг осознав, что вокруг стало очень тихо, она подняла взгляд и увидела Тюру – та смотрела на нее с таким потрясением и ужасом, будто девушка у нее на глазах превратилась в троллиху, поросшую мхом.

– Что такое? – похолодев, спросила Гунхильда.

– Там… – Тюра взглянула на мужа, беспомощно потыкав рукой в сторону двери. – Там… нашли… лежит…

Можно было подумать, что в постели Ингер лежит живой дракон.

– Ну, вы принесли? Покажите! – потребовал Горм.

– Что ты, конунг! – ответила Хлода. – Разве мы посмеем прикоснуться к такой пакости?

– Пойдем посмотрим, – сказал Харальд.

Но сам не сдвинулся с места, а за ним и остальные, пока Гунхильда не поднялась и не шагнула к двери. Она вышла первой, прочие за ней. И вот вся семья Горма и домочадцы, кто мог поместиться, проследовали в женский покой, где умерла Асфрид и откуда исчезла Ингер. Вся постель девушек была перерыта, подушки разбросаны по углам, тюфяк откинут, одеяла слетели на пол.

– Вон она! – Хлода ткнула пальцем во что-то на одеяле с таким видом, будто там была ядовитая змея, к которой не стоит приближаться. – Бера нашла ее и уронила с перепугу.

Служанка рыдала в углу и лихорадочно терла о подол мокрые руки, будто не надеялась стереть с них ядовитые следы злой ворожбы.

В покое было слишком темно, но Горм велел принести факелы. При свете удалось рассмотреть, что это обломок кости, длиной с палец или чуть больше, покрытый множеством темных черточек.

– Это руны! – ахнула Тюра. – В самом деле! И на них что-то темное… должно быть, кровь!

Харальд стоял, стиснув зубы, с напряженным взглядом. С того давнего случая с сестрой Гунн и ведьмой Ульфинной любой намек на злобную ворожбу выводил его из себя настолько, что он терял способность здраво рассуждать. По крайней мере, в первое время.

– Давайте попробуем разобрать, что там начертано, – предложил Горм. – Думаю, нам надо позвать Регнера. Слышал я, что Сигурд Щедрый знает руны чуть ли не лучше всех в Северных Странах. Но…

– Но ему-то и незачем знать, что здесь произошло, – закончил за него Харальд. – Если кто-то узнает, что на Ингер навели чары, это опозорит нас всех, а она никогда не выйдет замуж, даже если удастся придушить того ублюдка…

– Конунг, только не прикасайся! – Тюра схватила мужа за плечо, когда он было нагнулся к косточке. – Вдруг эти чары испортят любого, кто их тронет!

– Хозяйка, ты от страха немного того… переволновалась. – Горм успокаивающе похлопал жену по руке. – Тебе ли не знать, что руны действуют только на того, на кого направлены, а я ведь не молодая девушка на пороге замужества! Ты же не думаешь, что я воспылаю противоестественной страстью к Эймунду, если прикоснусь к этому огрызку!

– Лучше не говори таких ужасов, конунг! Как мы можем знать, на что способны ведьмы!

– А тебя, отец наш, это опозорило бы еще сильнее, чем твою глупую дочь, – бросил Харальд.

Тем не менее трогать косточку руками больше никто не стал: послали в кузню за клещами и ими ухватили жуткую вещь. Кузнечные клещи сами по себе способны отогнать любое зло, и многие ждали, что от их прикосновения вредоносная кость рассыплется в прах, но Горм держал ее осторожно, и она была благополучно доставлена во двор, под яркий солнечный свет.

Заслышав о пугающей находке, сбежались все домочадцы: хирдманы, женщины, челядь. Харальд хмуро велел разогнать всех лишних и закрыть ворота. Гунхильда стояла, едва помня себя, однако замечая, что к ней стараются не подходить ближе, чем на несколько шагов. Неужели все думают, что это сделала она? Только Кнут приблизился и вроде даже сделал попытку взять ее за руку, но глянул на Харальда и замер. Вид у него был расстроенный, лицо омрачилось – будто солнце зашло за тучи.

А Гунхильда едва верила своим глазам: так в постели Ингер и правда был вредоносный амулет? Она негодовала на нелепую выдумку Хлоды, и вот все оказалось правдой! Это поразило Гунхильду не меньше, а то и больше, чем родичей беглянки, хотя она гораздо лучше них знала о растущей с каждым днем привязанности Ингер. Но неужели это и правда была не любовь, а ворожба, приворот! Гунхильде ни разу не приходилось еще сталкиваться с подобным, но обломок кости, покрытый черными линиями, и впрямь выглядел зловеще.

– Посмотрим… – Держа кость кузнечными клещами за кончик, Горм повернул ее к свету.

– Не говори ничего вслух! – поспешно предостерегла Тюра. – Это может повредить всем, кто слышит!

Щурясь, конунг разглядывал кость, поворачивая разными сторонами.

– Как я и думал, – сказал он наконец. – Ничего особенного, хотя и ничего приятного. Здесь трижды повторены три руны волшбы, то есть Турс-руны, всего их получилось девять.

Он поднял глаза на Гунхильду, вслед за ним на нее посмотрели и остальные.

Турс-руны, еще иногда называемые Тролль-рунами – три из двадцати четырех, применяемые для дурной ворожбы: руна Турс-Врата, руна Исс-Лед и руна Эваз-Конь – в честь этого «коня» и воздвигают лошадиный череп на шесте, намереваясь наслать на врага проклятье. В песни о сватовстве Фрейра к Герд, которую исполняли совсем недавно, на празднике Ингве Фрейра, есть строки об этих рунах:

Безумье и муки,

бред и тревога,

отчаянье, боль

пусть возрастают!

Сядь предо мной —

нашлю на тебя

черную похоть

и горе сугубое!

Руны я режу —

Турс и еще три:

Похоть, безумье

и беспокойство…*

И эти слова, недавно заново услышанные, всем мгновенно пришли на память.

– Я здесь ни при чем! – побледнев, тем не менее твердо ответила Гунхильда. – Клянусь Фрейей, никогда в жизни я не делала косточек с Турс-рунами, ни для Ингер, ни для кого другого.

– Конечно, отец, она не могла! – воззвал к Горму расстроенный и тоже побледневший Кнут. – Подумай, какое это ужасное обвинение, тем более для знатной женщины! Такими делами занимаются только какие-нибудь старые ведьмы…

– Каждый может сказать, что он ничего не делал! – вставила Хлода, прячась за плечом Харальда. – Но вот ведь доказательство!

– Разве кто-нибудь видел, как я делала эту кость или подкладывала в постель… в свою собственную постель! – сообразила Гунхильда. – Ведь я тоже спала здесь, разве я стала бы подкладывать Турс-руны себе самой!

– Но ты так же уверена, что этого не делал твой брат? – спросил Горм, выглядевший очень суровым.

– Нет, разумеется! Мой брат – мужчина королевского рода, он не станет заниматься ворожбой, что пристала старым злобным бабам!

– Но кроме тебя и его здесь никому не нужно было, чтобы моя дочь воспылала такой безумной страстью, что решилась бы бежать с ним вопреки рассудку и родовой чести!

– Кто-то решится обвинить меня? – Гунхильда вскинула голову. Пусть она одна здесь, последняя из йотландских Инглингов, а кругом враги, но она скорее умрет, чем уронит родовую честь! После первого потрясения она уже опомнилась и призвала всю свою решимость. – Ты, конунг? – Она прямо взглянула в лицо Горму, и он едва не опустил взгляд перед этими сияющими голубыми глазами. Показалось, перед ним воинственная валькирия и сам небесный огонь пылает в ее волосах. – Только помни, что я – королевского рода! И тот, кто обвинит меня в тяжком преступлении, должен будет пройти испытание вместе со мной, кто бы он ни был!

Повисла тишина. Нести раскаленное железо, опускать руку в кипящий котел или быть брошенным в море со связанными конечностями никто не хотел, но дело было даже не в этом. И перед лицом страшной угрозы, которую несла покрытая царапинами косточка, никто из дома Горма не хотел верить, что это сделала Гунхильда. За прошедшие месяцы все привыкли к ней и уже видели в ней члена своей семьи; это всегда была приветливая, веселая, добрая девушка, и образ ее не вязался с мрачной тенью злобного колдовства.

– Я клянусь богами, Ингве Фрейром, что был моим предком, и сестрой его Фрейей, что никогда не творила злых чар против Ингер дочери Горма или, – Гунхильда прямо взглянула на застывшее лицо Харальда, – кого-то другого из рода Кнютлингов. Если я лгу – пусть боги немедленно покарают меня! – Она с вызовом вскинула лицо к небесам, будто ожидала сей миг ответа. – Если же я говорю правду, – она подняла руки, так что тело ее стало руной Альгиз, руной лебедя и защиты, – пусть боги покарают того, кто виновен в этой ворожбе и пытается очернить меня!

Ветер развевал ее янтарные волосы, как языки небесного огня, и всякий, кто способен был чувствовать, ощутил вдруг, что само небо спустилось сюда и слова ее проникают в самое сердце мироздания. Каждый дрогнул и переменился в лице, Кнут хотел что-то сказать… А Харальд вдруг ощутил некое движение у себя за плечом. Почти ожидая увидеть там посланца богов – скорее посланницу, Шлемоносную Деву в кольчуге и с копьем, – он обернулся и увидел, что Хлода без единого звука падает к его ногам. Он попытался ее поднять, но женщина была без чувств и висела у него на руках.

– Что ты с ней сделала! – в негодовании крикнул он. – Ты призвала на нее гнев богов, потому что она тебя обвинила, а ты ведь знаешь, почему она тебя так не любит! У нее есть для этого причины!

– Но ни у кого нет причин обвинять меня в черном колдовстве! – дрожа, но стараясь сохранить присутствие духа, ответила Гунхильда, сама немного испуганная действием своих слов.

И в то же время она вовсе не удивилась, что гнев небес пал именно на Хлоду. Какая-то мысль бродила на границе сознания, но Гунхильда никак не могла ее ухватить.

– Отнесите ее в покой! – распорядился Горм. – А это… – Он снова взялся за клещи и посмотрел на косточку, лежащую на земле. – Огонь в очаге горит? Надо уничтожить ее поскорее, а то безумье и беспокойство распространяется все шире! А тебе пока лучше посидеть в том чулане, – обратился он к Гунхильде. – Люди волнуются, так будет лучше для всех.

– Но конунг, ты же не веришь, что… – Кнут бросился к Гунхильде и схватил ее за руку.

– Я не знаю, во что мне верить! – теряя терпение, воскликнул Горм. – Нужен сам Один, чтобы разобраться, откуда все эти напасти! У меня нет еще ни одной настоящей невестки, зато бабьей злобы, безумия и даже черной ворожбы уже полон дом!

***

И вот Гунхильда снова оказалась в уже знакомом и привычном чулане. Ее лежанку из бочек и досок давно убрали ввиду тесноты, но постель Эймунда, на которой он спал только вчера, осталась нетронутой. На ней и сидела Гунхильда, еще дрожа от возбуждения – близость к богам никому не проходит даром, – и пытаясь собрать мысли в кучу. Она была полна негодования и знала, что согласится на любое испытание, лишь бы избавиться от обвинения в черной ворожбе. Можно решиться на что угодно, чтобы избавить от бесчестья род, которому и так грозит исчезновение! Эймунд… Она не знала, чем обернется его бегство – гибелью или спасением. Спешно снаряжали два корабля, она слышала, что сыновья Горма бросили жребий, кому плыть в Хейдабьор, а кому на Бьёрко – никто ведь не знал, на какое судно сели беглецы. Но если их настигнут на полпути, то Эймунда несомненно убьют, а Ингер вернут домой и выдадут за Хакона Доброго. Если, конечно, удастся скрыть ее бегство от Сигурда ярла, которому послал приглашение погостить Фроди.

Настал вечер, в доме улеглись рано, за стенами все стихло. Фитилек еще мерцал в светильнике, но Гунхильде свет был не нужнее: она сидела без всякого дела, но и спать не могла. Через какое-то время к ней зашел Кнут. Вид у него был странный: потрясенный, опечаленный и обрадованный одновременно.

– Ты знаешь, что оказалось! – с порога начал он возбужденным шепотом.

– Что? – Гунхильда подняла глаза.

– Мать сказала, Хлода беременна! Это не из-за тебя, она поэтому упала в обморок! Говорят, с беременными это случается.

– Вот как? – Гунхильда постепенно соображала, что означает эта новость. – Впервые за пять лет… Наверное, все очень рады.

– Еще как!

– А что теперь твои родители думают об этом деле?

– Они не знают, что думать. – Кнут сел рядом с ней на лежанку. – Отец говорит, нужно расспросить людей, не видел ли кто чего, ну, насчет кости. А я завтра на рассвете уйду в Бьёрко. Мне досталось по жребию. А Харальд – в Хейдабьор. Он хочет, чтобы ты до его возвращения сидела здесь, – он окинул взглядом чулан, – хотя велел, чтобы Хлоду завтра отвезли в Эклунд.

– Не знаю, желать ли тебе удачи, – грустно сказала Гунхильда. – Я хочу, чтобы вы с Эймундом не встретились. Иначе… я боюсь потерять одного из вас, а вы дороги мне оба.

– Ну зачем он это сделал! – Кнут в досаде ударил себя по колену. – Такой славный парень, веселый, смелый! Мы подружились. Я думал, он друг нам. Думал, мы станем родичами и будем всегда заодно…

– Вы станете родичами и будете всегда заодно, – без особого подъема заверила Гунхильда. – Он к этому и стремился.

– Но зачем же так!

– А разве твой отец отдал бы за него Ингер?

– Ну… Однако, согласись, он был нашим гостем, мы обошлись с ним по-доброму, раз уж он брат моей невесты, а он поступил вероломно!

– Не могу отрицать. Но, видишь ли, он ведь тоже сын конунга. И тоже хочет быть конунгом во владениях своих предков, как и ты. И если он успеет заключить брак с Ингер, то вам придется считаться с ним как с родичем.

– Как он может заключить брак, если ее родичи не давали согласия? Отец очень разгневан.

– А если родичи не дадут согласия, она станет всего лишь его наложницей, как Хлода у Харальда. Вы разве хотите такой участи для вашей сестры и дочери? У Хлоды хотя бы никого нет, кто мог бы ее защитить, а вас в семье трое взрослых мужчин, и ваша дочь и сестра станет наложницей! Это такое бесчестье и беда, что…

– Но чтобы он мог заключить с ней законный брак, нам придется пойти на договор, дать ей приданое…

– Хейдабьор, – докончила Гунхильда. – То самое, что я собиралась принести в приданое тебе.

Кнут помолчал.

– Ну, вот видишь, – промолвил он потом. – Мне ничего не остается, кроме как догнать его по пути и убить. Если уж у нас с ним на двоих одно приданое. Видят боги, я не хотел бы так обойтись с твоим братом. Но судьба не оставляет нам выбора.

Они молча сидели бок о бок, думая о последствиях. Если жених Гунхильды станет убийцей ее брата, они будут жить, как Атли и Гудрун – соединенные на ложе и разделенные обязанностью кровной мести. Такое бывает нередко и ничем хорошим не кончается. Приняв обязанность мести, Гунхильда погубит свой род, а отказавшись от нее – опозорит.

– Я люблю тебя, – грустно сказал Кнут, взяв ее руку. – Клянусь богами, ничто в жизни меня так не огорчало, как все эти события. Но что я могу сделать?

Гунхильда молчала. Она верила, что он говорит правду о своей любви, и что он действительно мог сделать? Закон родовой чести и ему не оставлял выбора.

Кнут поцеловал ее, но она будто не заметила. Пока она не вышла замуж, благо собственного рода для нее важнее. Она не могла пожелать Кнуту удачи, но и неудачи тоже не могла. Он ведь ни в чем не виноват.

– Путь свой вершите, как дух ваш велит! – прошептала она, вспоминая сагу о братьях Гудрун. – Не мы резали жребии своей судьбы, но от нас самих зависит пройти предначертанный путь с честью, как подобает достойным людям древнего рода.

– Ты говоришь, будто норна.

– Каждая женщина немного норна.

– Харальд считает, что ты ведьма. Но я всегда знал и буду знать, что ты – богиня!

– Ты верен своему слову. – Гунхильда постаралась улыбнуться. – Мы должно исполнять свой долг, а боги выберут достойного и ему отдадут победу. Иди. Я должна остаться одна. Мне нужно… послушать шум ясеня…

Кнут еще раз поцеловал ее и вышел. У двери он на миг остановился, обернулся, потом шагнул через порог. Гунхильда еще некоторое время смотрела на закрывшуюся за ним дверь. Она была благодарна Кнуту за веру в нее и доброе отношение, но знала, что он ничем не может ей помочь. С этой бурей судьбы она должна справиться сама.

Задумавшись, она ничего не слышала и вздрогнула, вдруг различив тихий скрип двери. Внезапно ее пронзил ужас, как будто самые страшные порождения злобной ворожбы должны были прийти к ней сюда, воспользовавшись ночной темнотой. Она вскинула голову – на пороге стоял Харальд и пристально смотрел на нее.

Гунхильда невольно вскочила, будто хотела бежать, но бежать в тесном чулане, загроможденном бочками и всякой рухлядью, было некуда. Вид у Харальда был насупленный, но уже не такой свирепый, как во дворе, а скорее чуть-чуть растерянный.

– Зачем ты пришел? – надменно спросила она, полная обиды. – Или ты считаешь меня великим эрилем и хочешь попросить начертать для твоей наложницы Повивальные руны? Они тебе понадобятся еще не скоро, эти дела быстро не делаются.

– Так это не ты? – спросил Харальд, который не мог заснуть, не зная ответа на этот вопрос.

– Я уже сказала, что не я. Сказала самим богам, и они услышали. А если кто глухой, то ему нужны Целящие руны. Вот их я знаю, им меня научила фру Асфрид. А за черной ворожбой обращайся к другим.

– Ну и кто, по-твоему, мог это сделать? – Остыв немного, Харальд и сам подумал, что с обвинением Гунхильды что-то не вяжется.

– Откуда я знаю? Но мне этим заниматься было бы просто нелепо! Как и нелепо перед тобой оправдываться. Я сама спала на этой лежанке – что же, я подложила Турс-руны себе самой? Да и разве было похоже, что на Ингер наведены чары – разве было похоже, что на нее напали похоть, безумье и беспокойство?

Еще не договорив, Гунхильда встретила насмешливый взгляд Харальда и поняла ответ на свой вопрос. Да, Ингер выглядела именно такой в последнее время!

– У нее это началось еще до того, как Эймунд здесь появился, – вспомнила Гунхильда. – Еще пока его здесь не было, у нее что-то затевалось с одним человеком… у тебя в дружине есть парень, я не помню…

– Асгейр. Да я знаю! – Харальд в досаде махнул рукой. – Яйца оторву гаду!

– Не трудись, она ведь бежала не с ним! Эймунда еще здесь не было, и я не могла знать, что он появится. Зачем я стала бы привораживать ее к твоему Асгейру? А когда Эймунд появился, если бы мне уж так понадобилось чарами помочь им сойтись, то я сделала бы совсем другое заклинание!

– Это какое же? – Харальд наконец подошел ближе и сел на дальний край лежанки.

– Я составила бы для них заклинание любви и счастья, а не безумия и горя! Соединила бы в одну руны Тейваз, Уруз и Гебо, что помогло бы моему брату достичь цели в любви к девушке. Или сделала бы вязаную руну из Тейваз и Соулу, что привлекло бы к нему ее сердечное тепло. Руны Гебо, Уруз и Дагаз издавна известны как помощники для мужчин в любви. Я знаю, как рунами защитить от зла, привлечь удачу, процветание, помочь уйти от опасностей. И это еще не все! Только самые неумелые эрили режут подряд злые руны девять раз подряд, а я знаю гораздо больше! Я бы вырезала добрые руны на фиалковом корне или ветви яблони, дала бы моему брату, чтобы он носил с собой или клал под подушку три ночи, а потом бросил бы в море… Любовь привлекают добрые руны. Почему же вы все так легко поверили, что любовь – это зло?

– Иногда зло, – ответил Харальд, отведя глаза.

Гунхильда промолчала. Пожалуй, он прав.

– Мне вот еще любопытно, – начал он чуть погодя. – Почему Хлода забеременела именно сейчас, после пяти лет ожидания – потому что на днях Хорит ее окрестил, или потому что я на День Госпожи так хорошо послужил Тору и Фрейру?

– Первое, – с горечью отозвалась Гунхильда, едва отметив важную новость, что Хлода таки стала христианкой. – Если бы Тору и Фрейру были угодны твои труды, то забеременела бы… какая-нибудь другая женщина!

– Я не хотел, чтобы это случилось. Не собираюсь быть отцом собственного племянника.

– Тогда зачем ты…

– А ты зачем?

– Это была не я. Это была Фрейя.

– Может, и Фрейя, – ответил Харальд, знавший о событиях той ночи даже больше самой Гунхильды. Ему все казалось, что в теле этой девушки борются богиня и ведьма, по очереди вытесняя одна другую. – Но ведь троллихи тоже просят переспать с ними мужчин, которых встречают в лесу.

– Я тебя ни о чем не просила, так что иди ты… в лес. Больше ничего подобного не будет, – отрезала Гунхильда. Она уже вспомнила, что Харальда в детстве сильно напугала какая-то ведьма, из-за чего, наверное, он до сих пор так болезненно переживает малейший намек на ворожбу. – Я сделаю для самой себя руническую палочку, чтобы отогнать от себя эти… безумье и беспокойство.

– А для меня? – Харальд поднял глаза.

– Что – для тебя?

– Для меня руническую палочку, чтобы я мог не думать о тебе?

– Уж не считаешь ли ты, что я тебя приворожила?

– Но откуда же это все взялось?

– Зачем мне это было бы нужно? – Гунхильда всплеснула руками. – Ты – младший сын. У тебя есть жена, зачем мне твоя любовь? У меня есть жених, он старший и будет королем всей Дании! Если бы я так мало надеялась на себя и свои достоинства, то приворожила бы его, Кнута, чтобы он поскорее взял меня в законные жены и любил всю жизнь. Но не тебя! Как бы я хотела знать, кто меня приворожил к тебе! Убила бы его! – пылко воскликнула Гунхильда, и Харальд снова опустил голову.

Он почувствовал себя обделенным, даже ограбленным, когда увидел, как страстно Гунхильда жаждет избавиться от любви к нему, почитая ее своим несчастьем.

Харальд встал и подошел. Гунхильда больше не пятилась и смело встретила его взгляд. Он приблизился вплотную и взял ее лицо в ладони. Само это лицо казалось драгоценностью, на которую хотелось смотреть вечно. Само солнце, сияющий лик Сунны, красы Асгарда.

Она смотрела на него, забыв в эти мгновения все случившееся и помня об одном: сколько ни есть на свете мужчин, никто не может быть лучше него. Какое счастье они дали бы друг другу, если бы их роды не разделяла борьба за власть над племенем данов, длящаяся уже не первое поколение. Но сейчас все это исчезло, они вновь остались вдвоем на свете, как тогда, в кургане. Как ненавидела она сейчас эти препятствия, которые мешали ей видеть его таким всегда! В теле разливалась томительная пустота, слабость, хотелось прижаться к нему, ощутить его тепло – вот это важно, а все остальное казалось таким мелким и незначащим.

– Ну, пока ты еще не сделала все эти отворотные палочки…

Харальд наклонился к ее лицу совсем близко, и Гунхильда закрыла глаза. Поцелуй был таким же долгим, нежным и страстным, как тогда, в Доме Фрейра, где солнце новой весны набиралось сил под толщей земли. Его руки обнимали и ласкали ее, от его запаха у нее блаженно кружилась голова, и хотелось раствориться в этом чувстве – в последний миг на краю бездны. Только этот миг был настоящим, и хотелось прожить его полностью, а что будет потом – неважно. Жизнь не пропадет зря, если она пойдет навстречу этому желанию.

Она ждала, что сейчас он отпустит ее, но поцелуй все продолжался, руки Харальда ласкали ее, как будто он тоже забыл обо всем прочем. И она обняла его за шею, прижалась к нему как могла крепко, наслаждаясь этой близостью и тем, что наконец-то может дать волю своим давно зревшим чувствам. Он стал целовать ее шею, потом вдруг взял на руки и уложил, и она на миг испугалась, что его роста и тяжести это жалкое ложе из бочек и досок не выдержит. Он продолжал покрывать поцелуями ее шею и грудь через длинный разрез сорочки, мягкая борода щекотала кожу. Гунхильда запустила пальцы в его волосы, просунула ладонь под ворот рубахи, чтобы коснуться кожи на плече, но вдруг за стеной чулана что-то стукнуло, оба они разом вздрогнули и замерли. Гунхильда опомнилась: какой будет позор, если их кто-то застанет здесь – девушку с братом жениха! А если сам Кнут все же решится прийти попрощаться с ней еще раз?

Харальд, видимо, тоже вспомнил, что теперь-то они не в кургане и его брат где-то рядом, в этом же доме, а кругом люди. Он быстро выпрямился и провел рукой по волосам.

– Уходи, – торопливо прошептала Гунхильда, будто спеша спастись, пока не поздно. – Даже если… даже если Фрейр пошлет нам мир между нашими родами, мы не должны никогда…

Харальд еще некоторое время смотрел на нее, потом молча сделал шаг к двери.

– И обыщи как следует свою постель, а то вдруг и там какая-нибудь косточка! – посоветовала Гунхильда ему вслед.

– Я уже поискал, – бросил он.

– И… Постой! – Гунхильда вдруг прыжком настигла его и вцепилась в рукав. – Почему косточка? Какая к троллям косточка? Моя бабка всегда делала рунические палочки и брала нужное дерево для каждого дела: прорицание, здоровье, торговля, урожай, улов, приплод скота и так далее. Для одних заклинаний лучше всего годится дуб, для других береза, или яблоня, или ясень, или можжевельник! И я умею делать рунические палочки. Кость мне не пришло бы в голову использовать ни для какого дела. И откуда, скажи на милость, Хлода знала, что у нас в постели именно косточка? Не палочка, не береста, не камешек, не кусок кожи, не черепок?

Несколько мгновений они смотрели в глаза друг другу: Гунхильда не решалась высказать вслух то, о чем подумала и на что указывало немало обстоятельств, а Харальд с усилием пытался не пустить в сознание ту же мысль. Наконец он решительно потряс головой.

– Нет! Она клялась, что не делала этой косточки. Да она и не могла бы. Она почти ничего не знает о рунах…

– Тот, кто это сделал, тоже почти ничего не знает о рунах… – прошептала Гунхильда.

– Я не могу так думать о той, что наконец-то станет матерью моего сына!

Харальд еще раз тряхнул головой и вышел, закрыв дверь. Гунхильда села на лежанку. Ей-то ничто не мешало думать, стань Хлода матерью хоть одиннадцати сыновей. Ну да и тролли с ней. Завтра на рассвете Харальд спустит на воду корабль, надеясь привезти домой свою сестру Ингер – и голову ее соблазнителя. Никакие рунические палочки тут ничего не переменят, будь они хоть с Иггдрасиль величиной. Каждый из них будет исполнять свой долг перед родом. И Гунхильде не верилось, что даже сам Один сумеет выправить безнадежно запутанные руны их судеб.

Глава 11

На следующий день, еще до полудня, Горм сам зашел в чулан и предложил Гунхильде вернуться в женский покой: держать ее взаперти он не считал нужным. К тому же дом его совсем опустел: Ингер бежала, оба сына уехали за ней, Хлоду увезли домой в Эклунд – из всей конунговой семьи в Эбергорде остались только сами Горм и Тюра.

– Не сердись, что вчера мы… так растерялись, – сказал конунг. – Ведь это очень серьезное дело, люди были сильно напуганы, нужно было дать им время прийти в себя.

– Я тоже была напугана. И сейчас еще не вполне успокоилась. У меня было время подумать, и вот что я надумала: почему мы все вчера решили, что кость предназначалась Ингер? Ведь мы с ней обе спали на той постели. Вполне может быть, что она предназначалась мне.

Горм в изумлении уставился на Гунхильду: такое ему не приходило в голову. Поскольку обнаружение кости совпало с побегом Ингер, он, естественно, объяснил опрометчивый поступок своей дочери действием ворожбы.

– Вы подумали, что кто-то хотел испортить Ингер, потому что она сбежала. Но тебе ли, конунг, не знать, каким пылким и решительным нравом боги одарили твою дочь! Она вполне способна поступить по-своему даже и безо всякой ворожбы. В то же время у меня могут быть здесь враги.

– Но кто это?

– Я не знаю. – Гунхильда слегка покривила душой, не желая заводить разговор о ревности Хлоды. – Но вполне могут найтись люди, которым не по нраву, чтоб твой старший сын обрел законную жену и детей от нее.

– Не желают этого только твои собственные родичи, но я не думаю так плохо о моих старинных недругах! – усмехнулся Горм.

– У Кнута есть сын. Его мать умерла, но, возможно, у нее осталась родня? Если у Кнута не будет других детей, то Харальд-младший имеет неплохие надежды сделаться когда-нибудь конунгом. Я не обвиняю этих людей, которых совсем не знаю. Лишь пытаюсь понять, кому выгодно погубить меня. И еще… Не хочу делать то, что вчера сделала Хлода… Но теперь, когда она собирается наконец подарить Харальду сына, ей тоже не нужно, чтобы у него появились соперники в будущей борьбе за власть.

Горм помолчал.

– Я пошлю людей выяснить, как поживают родичи Харальда-младшего, – сказал он потом. – И прикажу присматривать за Хлодой, если она еще раз сюда приедет.

Гунхильда поблагодарила его, но на сердце у нее легче не стало. Даже Турс-руны сейчас были не самой страшной угрозой для ее будущего.

В перемещениях по усадьбе ее никто не ограничивал, она вольна была даже выйти пройтись у моря, что было так приятно сейчас, поздней весной, когда все вокруг уже зеленело и было тепло совсем по-летнему. Даже нищие выползли погреть свои больные промороженные кости на солнце. Когда Гунхильда уже шла обратно, ее окликнул Кетиль Заплатка – он сидел неподалеку от ворот усадьбы, прямо на траве, разложив на просушку свои длинные обмотки, рваные и сшитые из кусков разного цвета и ширины.

– Я могу кое-что сказать тебе, девушка, насчет той кости с Турс-рунами, – заявил он, когда она остановилась. – Я пока не знаю, кто ее сделал, но можно сказать кое-что о том, кто ее принес.

– Кто ее принес? Я дам тебе скеатт, если скажешь!

– Моя дочь видела, что Хлода, когда приехала с мужем в усадьбу, первым делом зашла в женский покой. При этом она оглянулась, как будто не хотела, чтобы кто-то ее видел.

– А твою дочь она не видела?

– Нет, моя красавица умеет немного отводить глаза и делаться незаметной. Это полезное умение для бедных людей, которых всякий может обидеть…

– Ну, и что дальше? – Гунхильда в нетерпении прервала привычные жалобы нищего.

– Она хотела подобраться поближе и посмотреть, что Хлода будет делать, но та вышла обратно почти сразу. Она пробыла внутри несколько мгновений.

– Значит, если она принесла с собой руническую кость, то могла сунуть ее в постель?

– Тебе в постель, девушка. Кто-то очень хочет, чтобы тебя одолели безумье и беспокойство.

– Не удивлюсь, если это Хлода! Послушай! – Гунхильда шагнула к Кетилю и понизила голос. – Ты ведь был там, в Эклунде?

– Да, твой брат посылал меня туда – тот, что так хорошо добился своей цели одурачить конунгову дочку…

– Молчи! Тебя не выгнали оттуда?

– Нет, почему же? Епископ заступается за меня, он добрый человек. Он окрестил эту женщину, и теперь кормить нищих – для нее средство спасти свою душу.

– Я хочу, чтобы ты вернулся туда и проследил за Хлодой. Она теперь не будет часто выходить из дому, но, может быть, удастся напасть на след того, кто сотворил эту ворожбу. Ту кость сделал довольно слабый эриль, какой-то доморощенный умелец. Постарайся найти этого человека, и я тебя награжу. Может быть, какая-нибудь старая кормилица или бывший воспитатель… Ах, нет, она же со Съялланда и была привезена сюда в одиночестве. Но она могла найти кого-то здесь.

– Охотно возьмусь за это дело! Хлода теперь щедра к нищим, а если она знается с ворожбой, это погубит ее душу, я должен помешать этому, как добрый христианин, епископ меня похвалит…

Гунхильда хотела уже идти прочь, но снова обернулась.

– Кетиль… А почему ты взялся помогать моему брату и мне? Он обещал тебе награду, дом и хозяйство? Я дам тебе все это, если ты будешь служить мне втайне и помогать, ведь я здесь совсем одна, не считая двух служанок.

– Дом и хозяйство хотел бы иметь всякий бедняк, только домовитые хозяева не очень получаются из тех, кто привык жить, как птицы небесные и цветы полевые, не заботясь о том, что поесть и во что одеться.

– Тогда я прикажу всю жизнь кормить и содержать тебя и твою дочь, в том доме, в котором в конце концов стану хозяйкой, где бы он ни был.

– За это Христос наградит тебя, да и Один тоже! Но твой брат уже сделал для меня кое-что. Там, в Бьёрко, одни люди посчитали мою дочь ведьмой, которая сглазила их товарища. Хотя если человек пьет пива без меры и сам не видит, что шагает через борт, кто же еще виноват? Они сами его напоили, а нас хотели повесить за его смерть – надо же было им как-то оправдаться в том, что им теперь достанется треть его товаров и денег. Но твой брат случайно услышал, как я беседую с богом перед встречей, и выкупил нас у тех людей. Он сразу понял, что мы ему пригодимся.

Гунхильда улыбнулась, представив эту «беседу с богом».

– Я знаю короткую дорогу к богам, – добавил Кетиль, и под взглядом его блекло-серых глаз, один из которых был полуприкрыт, ее пробрала дрожь.

Кривой, как Один, хромой, как ездовой козел Тора, весь собранный из лоскутов, обрезков и кусочков, Кетиль Заплатка определенно был не обычным существом, а стоящим на грани и ходящим за грань. И его непринужденные отношения с любыми богами служили тому подтверждением.

– Найди этого человека, – снова попросила Гунхильда. – Я здесь одна, и меня ждут ужасные беды, это почти неизбежно. Нужно найти хотя бы того врага, с которым я смогу справиться.

– Так я прямо сегодня и пойду, – кивнул Кетиль.

Не было смысла просить его быть осторожным. Ни одна крыса не могла бы быть более осторожной, чуткой, внимательной и безжалостной к тому, в ком заметит опасность.

***

Когда красивая молодая пара – парень и девушка – сошли с купеческого корабля на причал вика Бьёрко в Корсхамне – Крестовой гавани, – мало кто мог бы догадаться, что это будущий конунг Южного Йотланда и его нареченная невеста. На них была простая некрашеная одежда, и лишь уверенный и гордый вид выделял этих двоих из толпы простонародья, сновавшего по своим делам на пристанях вика.

Эймунд сын Сигтрюгга уже не раз бывал в вике Бьёрко на берегу озера Лёг, в самом сердце земли свеев. Зато для Ингер это было первое большое путешествие в чужие земли, и она с большим любопытством осматривала все, что открывалось по мере приближения к цели: множество мысов и островов на озере Лёг, в которое корабль вошел из моря, королевскую усадьбу на ближнем острове Адельсе, священную скалу под названием Борг, видную еще с моря и господствующую над поселением Бьёрко, две гавани примерно в тысяче шагов от нее – Куггхамн и Корсхамн, Корабельную и Крестовую. Эймунд сказал, что по преданию, в эту гавань епископ Ансгар сто лет назад бросил крест, но подробности обещал в другой раз. Еще на подходе было тесно от кораблей, что стремились к причалам из заполненных камнем срубов. В детстве Ингер какое-то время прожила в вике Рибе на западном побережье Йотланда, но, в отличие от Гунхильды дочери Олава, своей будущей невестки и золовки одновременно, плохо знала быт торговых поселений. Поэтому у нее разбегались глаза от всего увиденного. Множество кораблей подходило к причалам и уходило в море или в озеро, вглубь земли свеев, стояло на погрузке и разгрузке, лежало на берегу для починки – не считая тех, что были упрятаны в корабельные сараи. Она даже растерялась, чуть ли не впервые в жизни, и крепче ухватилась за руку своего жениха. Ей было так странно вдруг оказаться в большой, шумной толпе, где каждый был занят своим делом, а на нее никто не обращал внимания! Ингер дочь Горма привыкла быть на виду, привыкла, что перед нею все расступаются и на нее устремлены все взоры – но тут ни один человек не знал, кто эта рослая, красивая девушка с вьющимися светлыми волосами, и не думал даже выражать почтение.

Впрочем, красота ее как раз и привлекала внимание: не раз Ингер с возмущением замечала на себе похотливые бесстыдные взоры, а однажды какой-то бородач в распахнутом кафтане нарочно толкнул ее в толпе и чуть не схватил за грудь. Однако Эймунд не растерялся и так пихнул наглеца, что тот отлетел на груду корзин со свежей рыбой, обрушил всю башню и был погребен под водопадом еще шевелящейся трески, после чего ему пришлось вступить в неприятные объяснения с торговцем, только что купившим улов. Назревала драка, но Эймунд не остался посмотреть и утянул Ингер прочь.

– Как он посмел! – Девушка задыхалась от возмущения, привыкнув, что ее красотой восхищаются на расстоянии.

– Лучше тебе накинуть капюшон! – посоветовал Эймунд. – Тут таких любителей много, а если мне через каждые три шага придется вступать в драку, мы и до вечера не доберемся домой.

Ингер послушно надела капюшон, пряча лицо и волосы, однако по пути их еще дважды останавливали какие-то неприятные люди и задавали Эймунду вопрос, не рабыня ли эта красотка и не хочет ли он ее продать!

– А что ты хочешь, здесь один из крупнейших рабских рынков, – объяснил ей Эймунд. – Отсюда всех, кого захватили викинги, увозят по Восточному пути к Миклагарду и в Серкланд. Но не волнуйся, я тебя не продам даже на вес золота! – шутливо заверил он и поцеловал ее в кончик носа. – Ты мне слишком дорога!

Миновав пристани, они вступили в поселение. Составляли его дома и склады торговых гостей – часть из них, как и в Хейдабьоре, была обитаема только летом, но сейчас под каждой крыши вился дым – мастерские и жилища ремесленников, корабельных мастеров и еще всякого непонятного народа. Узкие улочки между дворами были ограждены плетнем. Отдельно располагались дома «варингов», как их здесь называли – сильных мужей, служащих конунгу свеев, что ходили с ним и сами по себе в военные и торговые походы, добывая там добычу и славу.

К одному из этих домов ее и повел Эймунд. Хозяин его звался Атли Сухопарый – увидев его, Ингер поняла, откуда это прозвище. Атли, человек лет сорока, прежде был славным воином и отличался в битвах, но вследствие болезни непомерно растолстел – настолько, что даже ходил с трудом, и челядь носила за ним небольшой, но очень крепкий дубовый табурет, чтобы хозяин мог в любое время присесть и передохнуть. С приятными чертами лица и мягким взглядом, он носил длинные, слегка вьющиеся волосы распущенными, заплетая две тонкие косички по сторонам лица, а на его любимую красную рубаху ушло столько шелка, как шутили гости, что можно было сшить парус для боевого корабля.

Младший сын состоятельного и уважаемого бонда, Атли в юности вступил в дружину свейского конунг Бьёрна, тогда еще тоже молодого и сильного, и не раз прославился в битвах. Тогда же он выгодно отличался от многих товарищей, которые теряли свою добычу с такой же легкостью, как получали: тратили серебро и меха на украшения, дорогущее греческое вино и дешевое местное пиво, носили дорогие шелковые одежды, в которых, пьяные, порой валялись в грязи, покупали самых красивых и дорогих невольниц. Не таков был Атли: он еще до дележа, до выделения десятой доли конунга, следил за сохранностью добычи, чтобы ничто не потерялось и не испортилось, и заслужил прозвище Бережливый. В средних летах он с товарищами отправился попытать счастья в Миклагард и несколько лет служил в дружине тамошнего кейсара. Из Грикланда Атли вернулся уже изрядно растолстевший, зато привез много золота и драгоценных шелков. В Бьёрко он построил себе усадьбу с большим домом; опорные столбы «теплого покоя» были украшены резьбой с изображениями подвигов Тора, за что дом получил название Торсхейм. Из последнего похода Атли привез молодую жену, ирландку знатного рода, по имени Дейрдра, а тем временем и сын его Ацур, от первой жены, настолько подрос, что его пора уже было обучать воинским искусствам.

Сделавшись тяжел на подъем, Атли возмещал свою неподвижность гостеприимством. Став богатым хозяином, он забросил прежнюю прижимистость, и теперь у него в усадьбе что ни день гремели пиры, пиво лилось рекой, обглоданные кости громоздились грудами, и не было такого угла в обширном доме, где не храпел бы какой-нибудь отважный воин, до ушей налитый брагой или пивом. Причем сам хозяин оставался на пиру обычно до самого конца, и даже самым упорным и выносливым гостям не удавалось его пересидеть.

Как человек дружелюбный и миролюбивый, он поддерживал хорошие отношения даже с теми людьми, которые терпеть не могли друг друга. Сочувствуя Олаву Йотландскому, он вытребовал себе право принять его в дом, хотя знал, что Бьёрн шведский недоволен делами своего дальнего родича и отказался ему помогать. Но Эймунда, остроумного и уверенного, здравым смыслом и умением со всеми ладить далеко превзошедшего дядю-конунга, Атли поистине полюбил. Поэтому, увидев на пороге грида своего молодого приятеля, Атли на радостях даже попытался встать с резной хозяйской скамьи, покрытой шкурами, но тут же опустился обратно.

– Эймунд! Ты все-таки вернулся! А мы уже и не надеялись тебя дождаться! – радостно воскликнул он. – Ты хромаешь? Ранен?

– Здравствуй, Атли, вижу, ты опять похудел! – приветствовал его Эймунд. – Должно быть, голодаешь, бедняга.

– Да ты привез твою сестру! – Атли заметил, что за плечом Эймунда прячется красивая девушка, которую он держит за руку. – Эй, пошлите скорее за Олавом конунгом! – крикнул он челяди. – Твой дядя пошел в Борг приносить жертвы. Он опять в печали который день, говорит, боги его забыли и ничего у него не получается. Наш конунг непримирим и слышать не хочет о том, чтобы дать ему войско, и даже сыну своему запретил связываться с Олавом – считает, что кроме несчастья, тот ничего своим друзьям не приносит.

– Эта девушка – не моя сестра, – усмехнулся Эймунд. – Мою сестру привезти не удалось, но она вполне довольна своей участью. Зато мне досталось кое-что не хуже.

– Кто же эта красивая девушка и где ты ее раздобыл?

– Я украл ее, а как же иначе? Как еще знатный, но изгнанный из родных краев мужчина может раздобыть себе жену? Если враги захватывают твой дом, что может быть лучше, чем поехать к ним и похитить величайшее сокровище их дома?

– Какого дома?

– Кнютлингов, конечно! Я оставил Кнуту сыну Горма мою сестру в жены, раз уж они так полюбили друг друга, а взамен взял его сестру.

– Так эта девушка – дочь Горма? Ты шутишь? – Атли вытянул шею, разглядывая Ингер и не в силах поверить в столь невероятное событие.

– Разумеется! А я о чем тебе толкую? Конечно, это дочь Горма. Разве не видно, что столь красивой и статной может быть только настоящая дочь конунга?

– Но как это тебе… ой, да что это я, старый дурак! – Атли хлопнул себя по лбу. – Вы же прямо с дороги, да? Кто вас привез? Эй, тролли, позовите жену, пусть она отведет йомфру в баню и даст ей поесть! – крикнул он челяди. – И тебе сейчас принесут. Садись, расскажи, как это получилось?

– Я и правда сперва хочу поесть, а расскажу обо всем, когда вернется мой дорогой родич, Олав конунг.

Молодая жена Атли, ирландка Дейрдра – красивая женщина, только малоразговорчивая, – увела Ингер мыться и отдыхать, а Эймунд, не смущаясь своего потрепанного вида, сел к столу и приналег на пиво и мясо. Через какое-то время вернулся Олав конунг, спешно извещенный о приезде наследника. Ему было немного за сорок, но казался он старше: на обветренном красноватом лице резко выделялись морщины. На затылке его красовалась обширная лысина, словно ветры странствий слизали все волосы, и только по сторонам еще оставалось немного рыжей поросли. Свою рыжину Гунхильда унаследовала от него, и это было единственное, что объединяло отца и дочь, пожалуй, к счастью для нее. В вислых усах, в бороде на щеках уже виднелась седина.

– А я как раз ходил в Борг принести жертвы за твое возвращение! – крикнул Олав, раскинув руки для объятий. – Я уж думал, что никогда больше не увижу ни тебя, ни Хильду, а ты, говорят, вернулся, да еще с девушкой! Где она?

– Я вернулся с девушкой, но это не та девушка.

– Как – не та? – Олав нахмурился, и его только что сиявшее лицо резко омрачилось. – Где Хильда? Кого ты подобрал? Сейчас не время заниматься глупостями! Ты вообще-то был у Горма, или где тебя тролли носили все это время?

– Я был у Горма.

– Он привез дочь самого Горма вместо твоей! – крикнул Атли, не утерпев.

– Что?

– Это правда, – невозмутимо подтвердил Эймунд. – Это не глупость, это, возможно, самый умный мой поступок в жизни.

– Я хочу ее видеть! Ты смеешься надо мной? – вспыхнул Олав.

– Сейчас схожу за ней. – Эймунд отставил поданный ему старинный кубок ирландской работы – точно так же он мог бы пить и из простой берестяной чарочки, не замечая разницы, – и вышел.

Вернулся он с Ингер – хозяйка сделала ей прическу с узлом из волос, откуда пышный хвост серебристо-русых кудрей свешивался до талии, дала кое-что из своего платья, так что сейчас она, привезя из дома только украшения, выглядела истинной дочерью конунга. Немного отдохнув, Ингер повеселела и с легкой улыбкой оглядела изумленное собрание, пораженное как ее именем, так и красотой. Не часто случается, чтобы дочь прославленного и могучего правителя на самом деле была одной из прекраснейших девушек страны!

– Я уже почти верю, что это дочь Горма! – воскликнул Олав, оглядев ее и встретив горделивый взгляд голубых глаз.

– До сих пор не было случая, чтобы меня называли дочерью кого-то другого, – насмешливо, звучным голосом ответила она.

– Но как тебе это удалось? – Олав перевел взгляд на племянника, и недоверие в его голосе боролось с ликованием. – Как же ты сумел ее увезти, вас ведь было только трое? Кто тебе помогал?

– Я был один, – с небрежным самодовольством подчеркнул Эймунд. – Мои люди, Халле и Альрик, увы, погибли в первые же дни, когда сам я был ранен и попал в плен. Я мог бы погибнуть – Харальд сын Горма совершенно определенно собирался меня зарубить, но вот эта прекрасная дева не дала ему этого сделать. А потом она по доброй воле последовала за мной, чтобы стать моей женой. Ведь так было угодно богам! – с едва заметной насмешкой добавил он, передразнивая привычку дяди чуть что ссылаться на волю богов.

– О боги! – Олав схватился за голову. – Я знал, что они не могут совсем оставить меня! О могучий Ингве Фрейр, мой предок и покровитель! Клянусь принести тебе в жертву трех коней в благодарность за такую великую удачу! Ведь это означает…

– Да. – Эймунд с усмешкой полуприкрыл глаза, подтверждая невысказанные соображения дяди. – Это означает, что даже если мы не отобьем Южный Йотланд военной силой, мы совершенно мирно получим его в приданое за этой прекрасной девой! Ведь Горм не захочет, чтобы его дочь считалась наложницей его злейших врагов!

Ингер переменилась в лице. До сих пор она старалась не думать о том, что отдала себя, свою жизнь и честь, что еще важнее, во власть тех самых людей, которые уже не первое поколение были соперниками и кровными врагами ее собственного рода.

– Не тревожься, любовь моя! – успокоил ее Эймунд. – Я ни за что не совершил бы такого опрометчивого поступка, не вырвал бы тебя из родительского дома, если бы не убедился за все то время, как сильно твои родители и братья любят тебя, гордятся тобой и исполняют все твои желания. Это было бы слишком плохой благодарностью за то, что ты спасла мне жизнь. Если бы у меня были хоть малейшие сомнения в том, что твое бегство свяжет им руки и заставит считаться с нами, я не отнял бы у тебя возможности подыскать другого жениха. Но лучше меня ты не найдешь – уже то, что ты меня полюбила, доказывает, как богато я одарен удачей.

– Вот этого у подлеца не отнять! – с удовольствием рассмеялся Олав, а за ним и остальные.

Вечером Атли устроил пир в честь возвращения Эймунда с невестой, позвал всех «варингов», кто сейчас находился в Бьёрко и не ушел в летний поход. Конунг свеев повелел, чтобы часть его дружины каждое лето оставалась дома, дабы не покидать без защиты собственный вик. Удивительные это были люди. Вик Бьёрко служил крайней северной точкой знаменитого Восточного Пути, который, начинаясь здесь, уходил на юго-восток через земли множества племен и народов, а дальний его конец терялся где-то в песчаных и жарких землях Серкланда. Многие варинги Бьёрна Шведского были одеты в кафтаны, распашные, сшитые из цветной шерсти и даже шелка, с серебряными пуговицами от ворота до пояса, с нашитыми поперек груди узкими полосками шелка или тесьмы из шелковой и серебряной нити – эту одежду сначала привозили с Востока как добычу, а потом в Бьёрко научились шить такую же. Сейчас, летом, в вике было немало торговых гостей из разных земель – западных вендов и куршей, фризов и франков, эстов и восточных вендов, то есть из Гардов. Постоянно бывая в военных и торговых походах, эти люди уже мало отличались друг от друга по внешности, да и объяснялись между собой на языке, в котором смешались северные и вендские слова.

И все они с большим вниманием слушали рассказ Эймунда о пережитом: о неудачной попытке увезти Гунхильду, о поединке с Харальдом и ранении, о смерти Асфрид, о помолвке Гунхильды с Кнутом. Олав снова помрачнел, услышав о смерти своей матери, но согласился, что она умерла достойно.

– Я не видел причин мешать обручению моей сестры с Кнутом сыном Горма, даже если бы и мог как-то это сделать, – продолжал Эймунд. – Как только она стала законной наследницей фру Асфрид и через нее Годфреда конунга, вечного покровителя Хейдабьора, Горм был вынужден признать необходимость ее законного брака с его сыном. Она принесет ему в приданое права на Хейдабьор, и Горм, как их новый законный владелец, немедленно передаст их мне как приданое своей дочери и тем самым вынудит меня, – хотя не скажу, чтобы мне этого так уж не хотелось, – заключить столь же законный брак с его дочерью, йомфру Ингер. Таким образом, честь обеих знатных девушек не пострадает, обе они станут женами и хозяйками, госпожами теплого покоя с ключами на поясе, а наши наследственные земли останутся в нашем роду.

– Все это так прекрасно, что сами боги задумали и научили тебя! – ликовал Олав, который от выпитого пива становился весьма многословен. – Друзья мои и верная дружина! В этот замечательный день, который подтвердил все мои надежды, я хочу сказать вам: велика удача наша! Долог был путь нашей славной дружины. Начинался он в те далекие дни, когда…

Слушатели усмехнулись и принялись за пиво. Олав Йотландский имел прозвище Красноречивый, иначе Говорун, потому как обожал произносить речи – почти так же, как сражаться. Его пиры и советы с дружиной, которые он устраивал по всякому поводу, продолжались целыми днями – было много крика, много споров, много воспоминаний о прошлом и рассуждений не по делу, но прийти к какому-нибудь решению почти никогда не удавалось. К тому же Олав очень плохо умел слушать других и считал, что они бывают правы только тогда, когда соглашаются с ним. Чаще всего он действовал порывами, не советуясь ни с кем, из-за чего вся жизнь его походила в ссорах с тингом и хёвдингами, а нередко и с собственной дружиной. По этой причине ему редко удавалось добиться настоящего успеха, несмотря на его храбрость, изобретательность и склонность развивать бурную деятельность.

Видя, что все усилия не проносят плодов, Олав впадал в тоску и мрачность, жаловался, что никто его не понимает и ничего не хочет делать. Особенно часто тоска нападала на него в конце лета и в конце зимы; тогда он уезжал на дальний хутор под названием Бломме и неделями никого не желал видеть – ни родичей, ни дружины. Пока была жива его жена, королева Гильда, ей требовалось все ее христианское терпение, чтобы безропотно сносить его выходки, но даже она несколько раз была вынуждена брать маленькую дочь и уезжать в усадьбу Ормберг, которую Олав преподнес ей в свадебный дар. С матерью, фру Асфрид, он тоже часто не ладил, поэтому так много времени проводил в походах. Теперь он опять было, сокрушенный военными неудачами и невозможностью найти поддержку у Бьёрна конунга, впал в тоску, почти не веря уже, что сможет когда-нибудь вернуться в Южный Йотланд.

Но все переменилось в один день, и теперь Олав ликовал, сияя радостной улыбкой, снова напоминал всем, что боги на его стороне, весь вечер говорил речи, потребовал арфу и принялся петь. Стихи он тоже складывал сам. Лучшие скальды Северных Стран не умерли бы от зависти, услышав их, зато голосом Олав обладал звучным и выразительным, пел с удовольствием и служил украшением пиров как в собственном доме, так и в чужом.

Наутро он отправился на Адельсё сообщить радостные новости конунгу свеев. Выслушав его, Бьёрн конунг удивился, что Говоруну так широко улыбнулась удача, и передал приглашение Эймунду и Ингер – он желал их видеть. А поскольку из своей удачи Олав Красноречивый никогда тайны не делал, вести быстро разлетелись по Бьёрко и окрестностям. И можно было не сомневаться, что каждый из многочисленных торговых кораблей добавит их к своим товарам, и уже зимой не останется ни одного уголка на Восточном, Западном и Северном Пути, где бы не знали, как Эймунд сын Олава похитил младшую дочь Горма.

***

Оказавшись ввиду Бьёрко, Кнут сын Горма приказал сначала править к острову Адельсё. Так полагалось, ибо он прибыл во владения – более того, к родовой усадьбе – другого конунга и привел дружину на боевом корабле. Его приближение не осталось незамеченным, и, несмотря на вывешенный белый щит, к тому времени, как дреки подошел к причалу, там его ждали уже с полсотни вооруженных людей под началом Рагнара ярла.

– Кто ты такой и чего тебе здесь нужно? – крикнул он, едва стало можно его расслышать.

– Я – Кнут сын Горма, конунга Дании! Дома ли Бьёрн конунг и можно ли мне его увидеть?

– Смотря какие у тебя намерения.

Кнут заверил, что намерения у него самые мирные – по отношению к Бьёрну конунгу и его людям, во всяком случае, – и ему позволили сойти на берег, имея при себе лишь десять невооруженных хирдманов. Вскоре он предстал перед конунгом свеев – будучи стар и болен, тот никогда не покидал усадьбы, разве что по праздникам бывал в Борге, где приносились жертвы, два раза в год посещал тинг, проходивший там же, да иной раз его вывозили в лодке подышать морским воздухом.

С длинными, совершенно седыми волосами и такой же бородой до пояса, конунг свеев напоминал какого-то снежного тролля, тем более что из-за болезни спины не мог сидеть прямо на своем помосте и казался перекошенным, хоть и опирался на посох – прежде принадлежавший какому-то франкскому епископу и привезенный почтительным сыном из похода.

– Да, Олав Йотландский находится здесь, – желчно подтвердил он, взирая на молодого гостя из-под седых кустистых бровей. – Нет, не у меня в доме. Я не принимаю моего родича у себя в доме уже пять лет, и все об этом знают! – Он сердито глянул на Кнута. – Да, нехорошо отказывать родичу, пусть и дальнему, в приюте и помощи, но этот ваш Олав Говорун и мертвого выведет из терпения! Я считаю, что у него нет удачи, и потому не желаю с ним связываться! И если у вас есть к нему какие дела – не надо быть мудрецом, чтобы догадаться, зачем ты здесь, Кнут сын Горма! – то я в эти дела не вмешиваюсь!

Ничего более отрадного Бьёрн Шведский не мог сказать своему гостю – разве что Олав внезапно бы умер.

– Но, может быть, ты подскажешь, где мне его найти?

– Подскажу! Ищи его в Бьёрко! Они там правят сами собой, я не вмешиваюсь в их дела! Но я не хочу, чтобы мой вик пострадал, поэтому ты не пойдешь туда со всей твоей дружиной! Иди вот с этим десятком, который при тебе. У вас дело семейное, и я так понимаю, ты сам хочешь уладить его по возможности мирно. По крайней мере, я тебе это советую! – Бьёрн конунг стукнул посохом о помост, на котором стояло его украшенное резьбой сидение. – Если ты просто перебьешь Олава с племянником и их людьми и заберешь девушку, я вот буду знать, что твоя сестра была наложницей Эймунда! И даже если обмыть вашу родовую честь кровью врага, такой же чистой и блестящей она уже не будет!

Кнут стиснул зубы и опустил голову. Сбывались худшие предположения Горма: догнать беглецов по пути не удалось, что помогло бы избежать огласки, и теперь о побеге Ингер знает и Бьёрн Шведский, и сотни торговых гостей. Огласка не оставила Кнютлингам другого выхода, кроме как помириться с Инглингами, чтобы заключить законный брак между Эймундом и Ингер.

А тем самым Кнут терял половину своего будущего королевства. Ведь Эймунд потребует в приданое Южный Йотланд – тот самый, что Кнут надеялся получить, но еще не получил за собственной невестой! Однако родовая честь дороже всех на свете земель, поэтому он лишь кивнул и пошел прочь.

– Прочих твоих людей и корабль оставь у меня! – крикнул Бьёрн ему вслед. – Тебе дадут лодку, чтобы перевезти тебя и твой десяток на Бьёрко.

Когда вслед за тем Кнут с десятком хирдманов – у каждого был лишь меч у пояса, ибо ходить совсем без оружия им было бы неприлично, – высадился на причал Корабельной гавани, тратить времени на поиски сведений о сестре ему не пришлось. Грузчики, болтавшиеся на пристани в ожидании работы, тут же указали, где он может найти свою сестру, и предложили показать дорогу. Охочие до новостей жители вика поняли, что у саги о похищении Ингер есть продолжение и оно уже вот сейчас будет рассказано.

Когда ему показали Торсхейм, Кнут сразу направился внутрь, не посылая предупредить хозяина о своем приезде. Он хотел увидеть всех сразу: Олава, Эймунда и, главное, Ингер. Его, привязчивого и глубоко чувствующего, сильно огорчило предательство сестры: он не мог поверить, что его родная кровь так резко оборвала все связи и ради похоти предалась в руки врага. И ладно бы она рисковала только собой – она почти порушила честь всего рода Кнютлингов! И теперь эта честь не могла быть восстановлена без существенных потерь. Иногда у него брезжили некие мысли – Кнут был вовсе не глуп, – что Ингер вполне сознательно устроила все так, чтобы Южный Йотланд отдали ей и ее мужу, а не Кнуту и его жене. Но она ведь могла стать королевой Норвегии! Кто поймет этих женщин! Свой первый брак Кнут не считал слишком удачным и в дальнейшем воздержался бы от «даров богини Вар». Обстоятельства были сильнее, и он лишь надеялся, что Гунхильда, умная девушка, не доставит ему в будущем хлопот.

И все же, хоть Кнут сын Горма и шел сюда от пристани самой короткой дорогой, вести его опередили. Впрочем, прятаться от него или хвататься за оружие никто не собирался. Зная, что у его врага с собой всего десять человек, к тому же почти безоружных – с мечами, но без щитов и шлемов люди Кнута не полезут в драку первыми, – Олав Йотландский не волновался и встретил гостя с видом гордым и самоуверенным. Все товарищи-варинги Атли Сухопарого собрались поглядеть на их с Кнутом встречу и теперь сидели на скамьях вдоль стен – в нарядных цветных кафтанах, с хазарскими серебряными бляшками на треххвостых поясах, у иных даже висела в левом ухе серебряная хазарская серьга. Люди Олава, как менее почетные гости, сидели ближе к дверям и не могли похвастаться ни собственным видом, ни богатством одежды. К чести Олава, он охотно раздавал собственные вещи нуждающимся хирдманам, но сейчас и сам был вынужден пользоваться заботами хозяина дома, ибо все его имущество осталось за морем в Слиасторпе.

Когда Кнут вошел, его встретил сам Атли, ради такого случая поднявшийся с сиденья, и его жена с большим питейным рогом. Стремясь быть в хороших отношениях со всеми, Атли старался примирить противников и часто выступал посредником в спорах.

– Приветствую тебя в моем доме, Кнут сын Горма! – сказал Атли. При виде столь тучного человека в роскошной красной рубахе из греческого шелка Кнут застыл, едва не забыв, зачем сюда явился. – Я – Атли сын Ацура, по прозвищу Сухопарый, и рад повстречаться с сыном и наследником великого Горма конунга! Надеюсь, встреча наша не будет омрачена раздором. Прими же этот рог как знак нашего уважения к тебе и твоему роду, и давай вместе попросим богов, чтобы мудрость их помогла разрешить все споры к общему удовольствию!

– Здравствуй, Атли сын Ацура. – Кивнув хозяину, Кнут окинул взглядом покой позади него и сразу увидел своих врагов: Олава, с самодовольным видом сидевшего на почетном хозяйском сиденье, Эймунда на ближайшем к нему краю гостевой скамьи, и даже Ингер. – Я пришел сюда для разговора вон с теми людьми!

– Эти люди – мои гости, как и ты! – Атли пошевелился, будто хотел заслонить данов от напряженного взгляда Кнута. При его обширном теле это было не так уж сложно. – Хорошо, что боги привели вам повстречаться здесь, где все вы – мои гости, и мы, люди Бьёрна конунга, поможем вам разрешить ваши противоречия.

– Ну что, Кнут, синяк-то прошел? – весело воскликнул Олав. Ему самому воспоминание о той зимней драке, где он ударил Кнута ковшом по лицу, уже казались смешными, и он едва ли понимал, что гостю они весьма неприятны. – Подходи сюда, наверное, ты хочешь увидеть твою сестру! Иди к нам, мы рады будем примирению с тобой!

Сидя на хозяйском месте в обширном покое, где длинные скамьи были заняты внушительного вида воинами, Олав держался как хозяин и повелитель всего этого, и, возможно, даже думал, что так и есть.

– Прошу тебя, пообещай хранить мир под моим кровом! – торопливо обратился к Кнуту Атли. – А я обещаю тебе уважение, почет, приличный твоему высокому роду и доблести, гостеприимство и помощь!

– Не моя будет вина, если мир будет нарушен… под твоим кровом, – отозвался Кнут, державшийся непривычно серьезно. – Позволь мне поговорить с… этими людьми.

– Проходи сюда! – Переваливаясь, Атли повел его к собственному хозяйскому помосту, который ради такого случая уступил двум представителям конунговых родов, благо размеры сиденья, рассчитанного на Атли, позволяли им усесться там вдвоем. Это была замечательная скамья, с высокой спинкой, на которой с большим искусством был вырезан Тор, бьющийся со змеем Ермунгандом – ее изготовил его старый друг Кари Разноглазый. – Садись! Сейчас подадут мясо, и всем твоим людям тоже дадут мяса и пива!

Не слишком Кнуту хотелось делить скамью с Олавом, но делать нечего – в чужом доме приходилось принимать хозяйские правила.

– Здравствуй, Кнут сын Горма! – Олав широко улыбнулся, будто при виде лучшего друга. – Когда мы в последний раз с тобой виделись, ты ведь не думал, что такой будет наша новая встреча! Когда ты изгнал меня из моей страны и занял мой дом, ты не думал, что найдешь меня, окруженным верной дружиной!

– Не стоит поминать старое, конунг! – намекнул Эймунд, еще пока Кнут не успел ответить. – Сейчас самое время забыть все прежние обиды, мы ведь теперь в близком родстве. Кнут сын Горма – уже почти муж твоей дочери Гунхильды, а я – муж его сестры Ингер. И только от его воли зависит, чтобы оба эти брака принесли честь и радость нашим родам. Не сомневаюсь, что мы все одинаково сильно этого хотим.

– Конечно, мы всегда стремились забыть раздоры и жить в мире с нашими соседями Кнютлингами, – согласился Олав. – Это им всегда было мало их земли.

Сейчас он чувствовал себя в силе: на почтенном хозяйском месте в богатом покое, полном воинов, он невольно видел себя Одином в Валгалле, а ощущение силы толкало его высказать наконец все наболевшее, и выразительные взгляды племянника ничуть на него не действовали.

– Эймунд очень верно говорит! – торопливо вмешался Атли. – Теперь он – муж сестры Кнута, а Кнут – муж йомфру Гунхильды, вы все близкие родичи, и вам нужно лишь обсудить некоторые вещи – о приданом, о том, как лучше справить обе свадьбы, и все иное, что обсуждается, когда заключают союз два старинных королевских рода!

– Да уж конечно, нам нужно обсудить эти свадьбы! – воскликнул Олав. – Я думаю, Горм конунг не откажется дать в приданое своей дочери те земли, которые он незаконно захватил. Мы согласимся сыграть свадьбу моего племянника с ней только на этом условии, а иначе… Да ведь Горм и сам не захочет лишить королевства свою дочь!

– Не забывай, конунг, что Кнут сын Горма обручен с твоей дочерью Гунхильдой! – напомнил Эймунд, и в его внешне почтительном голосе звучал металл. Он знал, что дядю-конунга надо осаживать, иначе он все испортит. Сознание силы и успеха, пусть и мнимого, всегда било Олаву в голову, как крепкое франкское вино. – И мы должны оказывать всяческое уважение ему и его сестре, если хотим, чтобы с нашей сестрой тоже обходились, как с дочерью конунга!

– Вот парень сказал правду! – пробормотал один из людей Кнута, Торлейв. – Племянник-то поумнее дяди будет!

– Чтобы мы могли отдать Южный Йотланд в приданое за Ингер, сперва нужно, чтобы он по закону… чтобы тинг признал наш род его владельцем, – поправился Кнут, не желая подтвердить слова соперника о том, что пока-то эти земли захвачены военной силой, без всяких законных оснований. – А это случится лишь после того, как йомфру Гунхильда станет моей законной женой. Поэтому ты сам понимаешь, Олав, что сейчас, пока моя свадьба с ней не состоялась, я никак не могу передать эти земли кому бы то ни было.

Он хотел еще раз намекнуть, что Гунхильда ведь тоже еще не стала его законной женой и вообще находится в доме Горма как заложница. Но Олав слишком уверился в своей силе, чтобы понимать подобные намеки.

– Но мы можем сделать иначе! – воскликнул он. – Вы ведь ушли от фьорда Сле, ну так поклянись от имени твоего отца, что вы больше не будете посягать на наши наследственные владения, и мы обменяемся невестами для закрепления уговора, как равные.

– Я смогу это сделать, только если свадьба моей сестры Ингер будет справлена как можно скорее. Жаль, конечно, что мы не можем предварительно устроить обручение, как принято, но обстоятельства не позволяют медлить.

– Но как мы можем справить свадьбу с твоей сестрой, если не справлена твоя свадьба с моей дочерью! – возмутился Олав.

– Я обручен с йомфру Гунхильдой по обычаям, с согласия моих родителей и ее родственницы, Асфрид дочери Одинкара, твоей матери! В присутствии хёвдингов и Среднего, и Южного Йотланда мы обменялись клятвами и назвали срок свадьбы – осенние пиры. Я не отступлю от моего слова, но и торопить свадьбу, нарушая уговор, не стану. Это не послужит к чести ни моей, ни жены.

– Мы не станем справлять свадьбу, пока вы не справите вашу!

– Но постойте, можно ведь сделать… – вмешался Атли, видя, что лица его знатных гостей все больше омрачаются, а в глазах сверкает ожесточение. – Кнут сын Горма заключил по обычаю помолвку с твоей дочерью, Олав конунг, и не отступит от своего слова. Пусть сейчас Эймунд также по обычаю заключит помолку с йомфру Ингер, и Кнут благословит ее, как старший брат и наследник отца, и даст мирные обеты от имени своего рода. И пусть сроком свадьбы тоже будут названы осенние пиры. Таким образом, будет соблюдено полное равенство, и никто не получит ни больше, ни меньше чести.

Кнут бросил вопросительный взгляд на своих людей – считают ли они это предложение достойным?

– Это хорошее решение! – кивнул Регнер ярл, и гости Атли на скамьях принялись с важностью кивать, соглашаясь: Торгест Стервятник, Торольв Пять Ножей, Хродгейр Холодные Ноги, Кольгрим Остроумный, Рауд Мороз и другие.

Кнут немного подумал. Он него хотят клятвы, что Кнютлинги больше не станут посягать на Южный Йотланд. Но права на него переданы Гунхильде вместе с Кольцом Фрейи, и теперь только она может передать их кому-то еще – как мужу, так и отцу с братом. А ведь ее выбор еще неизвестен. Кнут не говорил с ней об этом, но верил, что невеста, став женой, предпочтет отдать владение мужу и сделать наследством собственных будущих детей, а не племянников, к тому же двоюродных. Возможно, Кнютлинги еще ничего не потеряют. А вот добиться, чтобы Эймунд дал клятву взять Ингер в законные жены, было необходимо, иначе никакие владения не возместят урона родовой чести. Так почему бы ему не пообещать, что Кнютлинги не станут посягать на фьорд Сле военной силой? Без согласия Гунхильды и без Кольца Фрейи права Инглингов немногого стоят.

– Я согласен! – Кнут уверенно кивнул. – Пусть будет так. Я дам обет от имени моего рода не посягать военной силой на ваши владения в Южном Йотланде, а вы заключите по закону помолвку Эймунда с моей сестрой, и чтобы свадьбы была справлена на осенних пирах.

– Вот замечательно! – с искренним воодушевлением воскликнул Атли. – Мы заключим помолвку сегодня же, мы устроим пир! Мы пригласим и Бьёрна конунга – может, он и не приедет из-за нездоровья, но вы не должны обижаться, он старый человек. Однако пригласить его необходимо, ведь речь идет о союзе двух королевских родов, и должно быть как можно больше почетных свидетелей.

– Мы пригласим его! – кивнул Эймунд. – Ведь все мы – ветви одного древнего рода, потомки Одина.

Атли сделал знак, чтобы вновь подали большой рог, окованный серебром и наполненный свежим пивом. Олав конунг встал, огладил свои седеющие, но длинные рыжие усы и привычным движением поднял рог. Некоторые из гостей едва заметно поморщились, ожидая долгой и выспренней речи. И он не разочаровал их:

– Давно уже между родами Инглингов и Кнютлингов тлеет вражда. Еще в те годы, когда дед мой Олав Старый привел свои корабли из Свеаланда и шелковые их паруса покрывали собой все море…

Тут Олав принялся перечислять родню, вспоминать предания о прадедах, мельком коснулся старинных ссор и обид, которые теперь готов был великодушно предать забвению; то и дело он отвлекался, следуя за прихотливым течением собственной мысли, и начинал рассказывать о делах и подвигах своей молодости. Окончательно запутавшись и забыв, с чего начал, он тряхнул лысеющей головой, словно отгоняя лишние мысли, имеющие привычку некстати ее осаждать, и завершил речь, на что уже никто не надеялся:

– Так вот, я хочу поднять этот рог за то, чтобы наши ссоры закончились и Светлые Асы даровали нам мир и благоденствие!

Слушатели облегченно перевели дух и закивали, поднимая чаши и кубки. Олав отпил из рога и передал его Кнуту.

– Я призываю в свидетели асов и ванов, – начал тот, поднявшись, – наших божественных предков, что не стану посягать военной силой на Южный Йотланд и вик Хейдабьор, владение Инглингов, при условии, что сегодня будет заключена помолвка между Эймундом сыном Олава и моей сестрой, Ингер дочерью Горма. Прошу быть свидетелями также всех знатных и свободных людей, присутствующих здесь, а если нарушу я клятву, то пусть поразит меня мой меч!

С этими словами он свободной рукой по половины вытянул из ножен меч, висевший на перевязи у пояса; это было замечательное оружие, с ножнами, отделанными узорной бронзой, с крупной мозаичной бусиной в рукояти. Потом он отпил из рога и хотел передать его Эймунду; тот уже поднялся и открыл было рот, собираясь тоже сказать что-то подобающее случаю, но ему помешал голос, донесшийся из дальнего конца помещения, где среди менее почетных гостей сидели люди Олава:

– А откуда у тебя, Кнут сын Горма, этот меч?

Кнут замер, протянув рог Эймунду, Эймунд замер, протянув руки за рогом, и все в доме обернулись на говорящего.

Недаром есть пословица, что каков конунг, такова и дружина, по вождю и шлем. Дружина у Олава Красноречивого была ему поди стать. На людей, которые плохо его знали, он обычно производил самое лучшее впечатление, ибо был представителен внешне, общителен, дружелюбен и всегда очень хорошо относился к слабым, к тому, кто зависел от него и нуждался в нем. Оказывая покровительство таким людям, он чувствовал себя могучим и щедрым героем сказаний. Качества, что и говорить, похвальные, но увы, их почти сводила на нет другая его особенность: как он любил тех, кто от него зависел, так не мог терпеть людей сильных и самостоятельных. Им он не мог оказывать покровительство, ибо они в нем не нуждались, и потому их присутствие было вечной угрозой его самолюбию. Вследствие этого жизненный путь Олава Красноречивого пролегал среди неурядиц и ссор; с хёвдингами Южного Йотланда, с наиболее прославленными и сильными воинами своей дружины он постоянно был в натянутых отношениях, почти ни по какому вопросу не мог прийти к согласию с тингом. Зрелые воины рано или поздно покидали Олава, и с ним оставались только те, кому было некуда уйти, но чья преданность именно поэтому стоила недорого.

Впрочем, численные потери он быстро восполнял: его хорошие стороны привлекали к нему людей отовсюду, поэтому недостатка желающих вступить в дружину Олав не испытывал даже в худшие свои дни. Даже когда он терпел поражения, его выручала громкая слава и вера людей в то, что такой человек уж как-нибудь выправится. А принимал он всех; радуясь каждому новому лицу, перед которым может представить дружелюбным и щедрым, отважным и прославленным вождем, Олав приветствовал всех одинаково и готов был любого бродягу посадить на место, еще вчера оставленное старым хирдманом – а иногда и в его присутствии. Пока воины восхищались им и шли за его знаменем, Олав находил место для кого угодно, будь то хоть вчерашний рыбак или берсерк, изгнанный из родных мест за буйство.

Правда, Годперт сын Перингера, отпрыск довольно известного в Хейдабьоре фризского рода, бродягой не был. Еще его отец когда-то ходил в походы с молодым Олавом; с ним они тоже ссорились, что неизбежно для всякого, кто знал его много лет, но фриз Перингер всегда возвращался, прослышав о новом походе, сулящем выгоду. Такие походы Олав затевал то и дело, хотя до настоящей выгоды, вопреки всем ожиданиям, дело доходило очень редко. В рядах Олава Перингер и пал, будучи зарублен в последней битве перед Слиасторпом. Его сыну Годперту удалось выжить и уйти в числе остатков Олавовой дружины. Это был невысокий темноволосый парень с тонкими усиками под сломанным когда-то носом; вид у него обычно бывал самодовольный, как у недалеких людей, которым нечем хвалиться, кроме славы предков. В дружине его не любили за склочный и мстительный нрав, но сам конунг привечал и даже ставил другим в пример за то, что Годперт никогда с ним не спорил и громче других хвалил его пение, благодаря чему считался вернейшим человеком. Чему удивляться: лишившись отца и покинув свой дом в Хейдабьоре, Годперт сейчас во всем зависел от Олава и потому мог твердо рассчитывать на его покровительство.

Обычно сонный, в эти мгновения взгляд Годперта горел злобой и не отрывался от меча у пояса Кнута.

– Откуда у меня этот меч? – Кнут было удивился вопросу, потом что-то сообразил и помрачнел, но тем не менее ответил твердо: – Он был взят мной в битве у фьорда Сле, и все видевшие его единогласно признают, что этот меч – замечательное сокровище!

– Уж кому, как не мне, об этом знать! – Годперт встал и с вызывающим видом упер руки в бока, будто мог похвастаться дорогой одеждой или серебряным поясом. – Ведь этот меч принадлежал моему отцу, Перингеру сыну Эллингера, а до него моему деду, Эллингеру сыну Удальрика, а до него другим моим славным предкам, которых я мог бы перечислить, если бы ты был достоин знать имена ограбленных тобой!

– Незачем нашему конунгу знать имена этих жалких людишек! – рявкнул Торкель Ворон, один из наиболее заслуженных людей в дружине Кнута, оскорбленный не только словами, но и вызывающе наглым видом фриза. – Они не стоят рыбьей кости, если родили такого ублюдка, что потерял в бою хороший меч! Меч-то хорош, да вы, сыновья рабынь, не достойны даже удара его рукояти, а не то что права владеть им!

Годперт вскрикнул от негодования и схватился за то место на поясе, где привык находить меч, но сейчас все оружие гостей лежало у Атли в сундуках под замком.

– Кнут, твой человек оскорбил моего человека! – возмутился Олав, и его лицо, только что сиявшее дружелюбной улыбкой, враз ожесточилось и приняло так знакомое его людям выражение тупой решимости, предвещавшее ссору. – Я этого так не оставлю! Вы должны быть повежливее, если хотите, чтобы мы договорились! Я не позволю порочить мою честь при всех этих людях!

– Прекратите, конунги, прошу вас, опомнитесь, не надо ссориться! – Атли попытался подняться, но не смог и только замахал руками. – Не надо оскорблять друг друга в моем доме!

– Атли прав, мы очень плохо отплатим ему за гостеприимство и помощь, если устроим ссору! – поддержал его Эймунд.

– Мы не позволим всякой швали оскорблять нашего конунга! – рычал Торкель.

Люди Кнута глухо роптали, лица посуровели. Их здесь было всего десять, но это не повод глотать оскорбления!

– А он оскорбил моего человека! – горячился Олав.

– Годперт тоже неправ – сейчас не время выяснять, кому когда не повезло в сражении!

– Я получил этот меч как военную добычу! – возмущался Кнут. – Я владею им по праву!

– Только люди моего рода могут владеть им по праву! – кричал Годперт, которого уже осаживали несколько мужчин.

– Руки их плохо держали оружие!

– Это вы напали на нас вероломно и коварно!

– Кнут конунг, твой человек должен заплатить виру за оскорбление моего человека!

– Он должен заплатит мне за убийство моего отца!

– Да, Кнут, что ты скажешь об этом? – оживился Олав, который был с одной стороны щедр, а с другой, будучи вечно стеснен в средствах, напряженно искал хоть малейший случай поживиться и не брезговал любой мелочью.

– Где это видано, чтобы платили виру за убитых в бою? Это не может считаться беззаконным убийством!

– Пусть Бьёрн конунг нас рассудит! Он стар и мудр!

– Да прекратите же вы! – завизжала Ингер, не выдержав. – Что вы разгалделись, будто чайки над тухлой рыбиной! Вы говорили о нашей помолвке! Закончите дело, а потом хоть уши друг другу отгрызите!

Варинги на скамьях засмеялись, прочие немного опомнились.

– Она права! – поддержал невесту Эймунд. – Давайте закончим наше дело. А потом, если кто-то считает, что его честь задета, он сможет разобраться с этим делом согласно обычаю.

– А чего они… – как обиженный ребенок, еще ворчал Олав, но все же смирился.

Все утихли, Годперт опустился на свое место и взялся за пустую кружку. Атли торопливо махнул челяди, чтобы несли еще пива. Кнут тоже сел, постепенно остывая и приходя в себя. Он сокрушался в душе, что не предвидел такой возможности – ведь знал, что Олава сопровождают остатки дружины, разбитой перед Слиасторпом. Но неужели из-за этого он должен стыдиться своей добычи? Пусть стыдятся ее бывшие владельцы!

– Ты уже послал за Бьёрном конунгом? – обратился Кнут к Атли. – Ведь он знает, что моя сестра, – он посмотрел на Ингер, – находится здесь. Пусть он своими глазами увидит, как ее обручат с Эймундом, и услышит, что на осенних пирах будет справлена свадьба.

– Да уж, иначе вам потом не вернуть своей чести! – самодовольно усмехнулся Олав. – Это потому что боги на нашей стороне!

– Что же они тогда так плохо тебе помогают? – Кнут этого не стерпел. – Где же были боги, когда мы разбили вас у вас же дома?

– На рыбалку уехали! – крикнул Торкель, и его люди засмеялись.

Варинги Бьёрна их поддержали, а Олав снова завелся. Увлеченно следя за беседой конунгов, которая все больше напоминала перебранку, никто из присутствующих больше не смотрел на Годперта и не видел, как он, выпив почти одним духом две кружки пива, встал и шагнул к столу.

Ингер, с негодованием видя, что разговор опять ушел в сторону, хотела что-то сказать, но не успела. С дальнего края стола раздался стук, похожий на звук глухого удара, а потом неистовый вопль: Годперт вдруг вскочил на стол и прямо по мискам, кружкам и разложенным ножам бегом бросился прямо к почетному помосту! На бегу он сбросил несколько кувшинов, пиво плеснуло на пол и на колени сидящим, люди невольно отшатнулись от стола, чтобы не попасть под ноги безумца. А Годперт кричал, будто берсерк, в высоко поднятой руке держа занесенную для удара секиру.

Кнут, увидев, что по столу к нему мчится обезумевший враг, успел лишь вскочить и вырвать меч из ножен. Но не более, а в этот самый миг Годперт был уже рядом и со всего размаху обрушил секиру на своего оскорбителя.

Метил он в голову, но немного промахнулся, и лезвие вошло между плечом и шеей. Тут же Годперт вырвал оружие, готовясь нанести еще один удар; Кнут рухнул прямо на вскочившего Олава. Кровь хлестала рекой, заливая кричащего Олава и резную скамью; в волнах крови резной деревянный Тор поднимал молот на Мирового Змея, будто решающая схватка вечных противников уже началась и настало Затмение Богов.

– Ах ты ж… – с несвойственным ему выражением ненависти воскликнул Эймунд и шагнул вперед.

Ожидая нападения со стороны людей Кнута, Годперт обернулся к ним; в это же время Эймунд, стоявший так близко, что его тоже залило кровью Кнута, под дикий визг Ингер схватил убийцу за ногу и сильно дернул. Тот упал прямо на стол, лицом вниз, а Эймунд вырвал из ножен скрамасакс и с размаху вонзил ему в спину, пригвоздив к доскам стола, потом вырвал и вновь вонзил, будто одного удара было мало, чтобы выразить все его негодование.

– Что ты делаешь? Эймунд! – кричал Олав, выхватив собственный меч и держа наготове.

Будучи человеком отважным и порывистым, он уже вступил бы в схватку, если бы только знал, на кого броситься. Но даже он не смог ударить мечом собственного племянника, а к тому же не понимал, что происходит. Весь залитый кровью, начиная с затылка, он был нелеп и страшен. В просторном покое стоял дикий шум: визжали женщины, прижимаясь к стенам и разроняв кувшины и блюда; мужчины, наоборот, кинулись вперед, хватая кто меч, кто скрам, а кто и поясной нож за неимением чего-то другого. Один из людей Олава, ирландец Арт, тоже вскочил на стол и прыгнул, пытаясь ухватить за горло Регнера – тот бросился вперед, еще пока Годперт бежал по столу, но не успел его задержать. Но Рауд Мороз огрел Арта по затылку тяжелым оловянным кувшином, и тот обмяк. Здоровяк Рыжий Орм с проклятием метнул в товарищей Годперта блюдо с бараньими костями и тут же согнулся – его ударила в глаз метко брошенная кружка.

Опрокинулся еще один стол; в руках замелькали ножи и скрамасаксы. Кто-то кинулся к оставленному на лавках оружию, Торгест Стервятник ловко поставил подножку одному из бойцов Кнута, размахивающему клинком, и насел на него сверху. Торольв Пять Ножей удерживал сразу двоих хирдманов Олава, ухватив одного за пояс, а другого за шиворот. Этот человек, добродушный толстяк с вечно прищуренными слабыми глазами и широкой улыбкой, величиной брюха успешно догонял Атли, однако в драке отличался силой и удивительной поворотливостью.

Сам Олав конунг с налитыми кровью глазами норовил напасть на кого-нибудь, но Эймунд почти висел у него на плечах, не давая обнажить оружие.

– Держите их, Торгест, Хрод, держите! – кричал Атли, не имея возможности вмешаться самому.

При виде крови варинги перестали ухмыляться и взялись за дело: вскочив, они образовали живую стену между людьми Кнута и людьми Олава, кто-то перевернул стол, кто-то схватил скамью, чтобы использовать вместо щита, если будет надобность.

– Всем стоять! – кричал Эймунд, понимая, что теперь не время шутить. – Ни с места! Поднимите Кнута! Уберите эту падаль со стола!

– Эймунд, ты сошел с ума, это мой человек! Он служил мне! – вопил Олав.

– Этот гад убил моего родича Кнута! Он все испортил! Ты хочешь новой войны с Кнютлингами?

– Мы отмстим за нашего конунга! Конунг убит! – Даны рвались к телу своего вождя, еще лежавшему на залитой кровью хозяйской скамье.

– Он отомщен! Успокойтесь! Ваш враг уже мертв! – сдерживали их варинги.

– Даны, я убил подлеца! – кричал им Эймунд. – Ваш вождь отомщен! Мы отрекаемся от этого человека, Годперта сына Перингера! Он совершил беззаконное убийство, и я, как родич Кнута, отомстил за него! Так и расскажите вашему конунгу Горму!

– Не рад будет Горм конунг услышать, чем закончились эти переговоры! – Регнер ярл наконец овладел собой и сделал знак, чтобы его пропустили к телу Кнута, показывая пустые руки. – Мы не ждали ничего хорошего от этого брака, но кто бы мог подумать…

Бойцов, успевших сцепиться, растащили; кто-то сыпал руганью и угрозами, кто-то зажимал рассеченное ножом запястье, но убитых больше не было. Атли, с огромным мокрым пятном от пролитого пива на красной шелковой рубахе, горестно взывал к богам и сокрушался о позоре дома: кровь конунга пролилась перед этими родовыми столбами! Ингер с рыданиями бросилась к телу брата, попыталась его перевернуть, не замечая, что сохнущая кровь обильно марает лучшее платье фру Дейрдры. Однако покойный оказался лишком тяжел и сполз со скамьи на помост, а Ингер бессильно склонилась над ним, громко плача. Она рыдала больше от потрясения, еще не в силах поверить, что ее родной брат лежит мертвый, с глубокой раной между плечом и шеей – так неожиданно, так глупо!

– Эймунд, что ты наделал! – Олав, которого племянник наконец отпустил, имел растерянный вид. – Ты сам убил своего человека!

– Этот козел не мой человек! Я говорил тебе, не бери в дружину всякую дрянь, лишь бы с виду походила на бойца! – орал Эймунд, весь красный от гнева и досады, утративший свою обычную насмешливую невозмутимость. – Вечно ты набираешь всяких ублюдков, и вот к чему это привело! Мы уже почти помирились, уже почти получили с него клятву не трогать нашу землю. А теперь у нас снова будет кровная вражда, месть, война! Дайте боги, чтобы Горм не стал мстить нам с тобой, мой дорогой родич, за убийство, которое совершил «твой человек», этот тролль бесхвостый! Поскорее скажи им, что он не твой и ты не желаешь за него отвечать, иначе нам будет плохо!

– Нет, я не сделаю этого! Я не отрекаюсь от моих людей, которые шли за моим знаменем…

– А от своей родной дочери ты, выходит, отрекаешься? Хильда осталась у них, об этом ты подумал? Что с ней теперь будет, когда мы тут убили Гормова сына и ее, между прочим, жениха! Теперь она и не сможет стать его законной женой, разве что в кургане! Помогите Фрейр и Фрейя, чтобы Горм до этого не додумался! Теперь она не сможет стать женой Кнута, а Ингер, выходит, не сможет стать моей женой! Все пропало!

– Боги помогут нам…

– Да я и сама не хочу входить в род таких негодяев! – Ингер подняла залитое слезами лицо. – Будьте вы прокляты! Он пришел к вам с миром, а вы убили его, как подлые собаки! Но мой отец этого так не оставит! Мой брат Харальд этого так не оставит! У Кнута остался сын – он еще мал, но он вырастет и отомстит вам за все, если еще понадобится, если вас еще не утащат тролли в Хель к тому времени!

– Любимая моя, успокойся! – Эймунд кинулся к ней. – Прости меня, я ни в чем не виноват! Я отомстил за твоего брата, он уже отомщен! Он пал как мужчина, с мечом в руке, и сейчас уже стучится в ворота Валгаллы! Один примет его с почетом и посадит на самое лучшее место, рядом с великими героями древности: Сигурдом Убийцей Дракона, с Гуннаром и Хёгни, с нашими предками…

Преодолевая некоторое сопротивление, он обнял Ингер, стоя на коленях над телом Кнута, и стал утешать ее, бормотать всякую бессмыслицу, поглаживая по растрепавшимся волосам. Ингер продолжала рыдать, но уже не отталкивала его. Ее положение ухудшилось не менее, чем положение Гунхильды. Дочь Олава лишилась жениха, потому что он умер, а дочь Горма лишилась возможности стать законной женой своего похитителя, потому что два рода больше не могли обменяться невестами в знак равенства и дружбы. И на пути к соглашению теперь лежало окровавленное тело.

– Ну что ж, по крайней мере, они и правда теперь равны! – Торгест Стервятник пожал плечами. – И у Кнютлингов, и у Инглингов теперь осталось в роду по двое взрослых мужчин…

Глава 12

Не находя себе места от беспокойства, Гунхильда на третий день тайком сделала рунный расклад, но, едва глянув, зажмурилась и смешала руны на белом платке: защита богатства сопровождалась угрозой смерти от врагов так явных, так и тайных. Горм и Тюра держались с невозмутимым достоинством, но были более обычного молчаливы и даже немного рассеянны, чего сами не замечали: и их мысли вращались вокруг отсутствующих детей, из которых каждому по-своему грозила серьезная опасность. Гунхильда подозревала, что и они пытались вопрошать о будущем руны, но и их ответ не порадовал. Не случайно Горм принес жертвы – по барашку к камню Фрейи и к Дому Фрейра, пытаясь выкупить у богов и судьбы удачу для рода. Или хотя бы жизнь своих детей.

Однако новости нашли ее сами. Гунхильда прогуливалась неподалеку от усадьбы, когда увидела, что по дороге бредет Кетиль Заплатка, опираясь на палку. Остановившись, она ждала, пока он подойдет.

– Как поживают в Эклунде? – спросила она, когда нищий приблизился и поклонился.

– Не сказать, чтобы очень хорошо. – Кетиль покачал растрепанной полуседой головой и многозначительно подмигнул. – Фру связалась с дурными людьми.

– Хлода? – Гунхильда еще раз огляделась, но, к счастью, никого поблизости не было.

– Она сказала правду, когда поклялась, что не делала ту руническую кость. Ее сделал кое-кто другой. Там в лесу за усадьбой живет одна дурная женщина, что знается с ворожбой. И фру знает к ней дорожку – я сам видел, как она однажды ходила туда под вечер, а все домочадцы в это время думали, что она лежит у себя в спальном чулане. Она притворилась, будто ей дурно, и улеглась в постель, а сама тайком вышла и пустилась бежать через лес, так что я, хотя меня не тошнит, едва смог за ней угнаться. Зато фру привела меня прямехонько к такому дому, что впору в нем жить троллям. Там на всех хуторах в округе про этот дом знают. Там живет ведьма – и мать ее была ведьма, а отец, должно быть, какой-нибудь тролль. Уллой ее зовут, но только никто ее к себе-то не зовет, а если кому есть до нее нужда, то ходят к ней туда, в лес. Говорят, она умеет наводить порчу, отнимать ветер, красть улов – еще пока он в море. К ней ходят, если кому нужен попутный ветер – она продает его. Ну, в этом люди сознаются. Если кто хочет навести болезнь, или безумие, или смерть на своего врага, в таком ведь не признаешься. И если фру подружилась с такой женщиной, это не от добра и к добру не приведет.

– Ну уж если она связалась с настоящей ведьмой, то сильно похоже на правду, что та кость предназначалась мне. Но ничего у них не вышло – фру Асфрид сделала мне палочку с рунами защиты, а уж она разбиралась в рунах получше, чем какая-то лесная троллиха! Я даже не успела лечь в ту постель, куда она сунула свою пакость, и Хлода в тот же час сама о ней рассказал. Она думала, что меня обвинят, но совать руки в кипяток заодно со мной не захотела. А гнева богов так испугалась, что упала в обморок! Несчастная! – Со смесью презрения и досады Гунхильда покачала головой. – Надеюсь, теперь она будет думать о своем ребенке, а не о том, как бы погубить кого-нибудь.

– А может, и не так, – возразил Кетиль, с таким непринужденным видом, будто они толковали о погоде: пойдет завтра дождь или нет. – Может, теперь она еще больше озлобится против тех людей, что грозят ее будущему ребенку.

– Но я-то ничем ему не угрожаю!

– Сдается мне, йомфру говорит неправду. – Кетиль поклонился со смиренно-лукавым видом, за который его так любил епископ. – Из-за йомфру та бедная женщина может лишиться мужа, а ее будущий сын – королевства.

– Рано ему делить с кем-то королевство. Оно достанется Кнут, после него – его сыну Харальду, потом – моим сыновьям от Кнута. И только после них всех – Харальду и его сыну! Да и вообще – может, Хлода еще родит девочку! – мстительно предположила Гунхильда.

– Нет, она родит самого настоящего мальчика, – уверенно ответил Кетиль. – И всего две задницы будут греть для него конунгово сиденье.

– Что?

– Сдается мне, чтобы стать конунгом, ему надо будет пережить только деда и отца. А для Харальда было бы лучше, если бы этот ребенок вообще не родился. И самое лучшее было бы избавиться от него и его матери сейчас, пока еще не поздно.

Гунхильда вытаращила глаза. Ее возмущало поведение Хлоды, но и в голову не пришло бы ответить чем-то подобным.

– Ты что же… думаешь, что я способна подложить ей такую же пакостную косточку? – со смесью изумления и возмущения пробормотала она. – Да… Харальд сразу убьет меня, если что-то подобное найдут у нее!

– Верно, поэтому лучше сделать иначе. Если мы отдадим богам Хлоду с ее ребенком, тебе и твоим детям ничто не будет грозить, да и для Харальда так будет лучше.

– Отдадим… богам? – Гунхильда с трудом верила ушам.

– Это хорошая жертва. – Кетиль кивнул, будто осматривал свежевыловленную рубину. – Фру как-никак дочь конунга, хоть и не самого удачливого. И сын ее – королевского рода с двух сторон. Если ты принесешь такую жертву за Харальда, то у него будет много сыновей, но ни один из них не помыслит на него зло и не соберет войска.

– Я… принесу?

Гунхильда была как во сне. Ей предлагают принести человеческую жертву? И кто – не совет хёвдингов перед войной, не тинг в неурожайный год, а какой-то хромой одноглазый нищеброд… одноглазый… будто сам… Она знала немало преданий о таких делах, но все они относились к древним временам. К тем давним темным годам, когда «дочь конунга была валькирией» – по словам предания, а это означает, что женщины семьи конунга, как самые знатные в племени, служили посредниками между богами и смертными, провожая умерших на тот свет: павших в битве или избранных в жертву. Но сейчас! Она не помнила, чтобы ее предки в Йотланде предпринимали нечто подобное – хотя, возможно, им мешала близость христианской Страны Саксов. Не стоит забывать и о том, что ее дед и отец крестились под давлением обстоятельств, а мать была рождена и воспитана в христианской семье. Истинно непреклонной последовательницей старины в роду оставалась только фру Асфрид. Гунхильда выросла под большим ее влиянием, но все же не решалась взять на себя такую ответственность.

– Не тревожься, я помогу тебе. Я умею это делать. – Кетиль снова кивнул с таким спокойствием, будто его попросили залатать дыру в сети. – Я умею и заклать, и раздать…

– Но ты же… христианин! Четыре раза крестился!

– Если боги живут внутри человека, маловато будет макнуть его в купель, чтобы смыть их! Даже четырех раз маловато. А Харальд попробует всего один раз. Как бы ему вместе с богами не смыть удачу! Удача не любит, когда вместо своей силы человек начинает уповать на волю божью. Скажи ему об этом сейчас – ведь когда он попытается это сделать, тебя рядом с ним уже не будет…

У Гунхильды кружилась голова; она прижала руки к глазам, потерла веки, потом снова глянула на Кетиля – и ничего не увидела. Какое-то серое туманное пятно колебалось на том месте, где стоял нищий в своем лоскутном одеянии. И это пятно говорило знакомым хриплым голосом:

– Конунги – потомки богов. Они знают, что боги не спускают с них глаз и ждут, что потомки будут их достойны. Кто знает, что ему это не по силам, тот пытается спрятаться за чужого бога, который хочет только смирения – щита и меча слабых. А Харальд достоин, в нем живет сам Тор. Прятаться от богов для него значит прятаться от самого себя. Эти прятки никого не доводят до добра…

Гунхильда поморгала. Серое пятно исчезло, перед ней снова был седой, хромой, наполовину беззубый нищий с полуприкрытым глазом. Откуда у нее чувство, будто сейчас с ней говорил кто-то другой – тот, кто тоже крив и должен склоняться к источнику Мимира, чтобы взглянуть на мир двумя глазами: одним сверху, другим снизу…

– Ну, ты согласна? – Кетиль поморгал и почесал в спутанной бороде. – Мы легко это устроим. Моя дочь поможет, я кое-чему ее научил.

Гунхильда молча покачала головой.

– Подумай еще. Этим ты очень-очень поможешь Харальду, а заодно и себе.

– Ах, если бы я могла помочь моему брату! – вырвалось у Гунхильды.

– А твой брат справился и сам. Лекарь нужен не здоровым, но больным, – так говорил Христос сын Марии.

***

В последующие дни Гунхильда часто думала об этом разговоре. Наутро Кетиль снова ушел в Эклунд, а она подолгу бродила у моря, пытаясь понять, что все это значит. Не безумен ли он, не пытается ли ее обмануть? И что еще принесет ей «дружба» Хлоды с лесной ведьмой?

Но мысли о брате, о Кнуте, о Харальде занимали ее еще сильнее. Она знала: почти невозможно, чтобы после бегства Ингер уцелели все трое: жених-похититель и оба брата. Но за все сокровища мира Гунхильда не смогла бы выбрать, кого из троих ей легче потерять, поэтому не знала даже, на что надеяться. Любой исход принес бы ей горе, и она ждала этого горя, стараясь заранее привыкнуть к мысли о нем и держаться достойно, когда жребий норн станет ясен.

Иногда она злилась на Ингер: ведь из-за дочери Горма дела сложились так печально, своим своеволием та подорвала хрупкий мир между Инглингами и Кнютлингами. Ингер сделала свой выбор – с той решимостью и пренебрежением всем, кроме своих желаний, которые были ей от рождения свойственны. Но потом со вздохом признавала: если бы ей, Гунхильде, Харальд предложил бежать от родных, чтобы всю жизнь быть вместе, она тоже… пожалуй… не могла бы поручиться за свою верность родовому долгу. Так всегда бывает: для любящей девушки ее избранник равен всему прочему миру, а может, и больше него.

Мысли о Харальде мучили, пожалуй, сильнее прочих. Он и пугал, и притягивал ее; он видел в ней угрозу и в то же время признавался, что не может не думать о ней. Его влекло к ней так же, как ее к нему, в этом она не сомневалась, и так же не имел права давать волю своему влечению. Иной раз ей казалось, что если бы именно он не вернулся из этого похода, в первое время она переживала бы эту потерю тяжелее прочих, но после того успокоилась бы и дальше жила счастливо.

Впрочем, одна маленькая надежда у нее оставалась. Если Эймунд и Ингер направились не домой, к фьорду Сле, а на Бьёрко, к Олаву конунгу, и вследствие этого именно Кнуту выпадет повстречаться с ним, то Кнут гораздо легче Харальда пойдет на переговоры, а благодаря миролюбивому нраву сумеет провести их благополучно. Правда, при самом лучшем исходе она, Гунхильда, теряла Южный Йотланд как приданое, но разве это цена за жизнь брата? Или жениха? Или даже брата жениха…

– О боги, пусть они поедут на Бьёрко, пусть Кнут не догонит их по пути и встретит только там, под защитой Бьёрна конунга! – молила она, глядя, как солнце садится над морем или встает, и посылая свои мольбы прямо в Асгард по багряно-золотой дороге через небо и море. – Пусть они сумеют договориться!

Дорога что до Бьёрко, что до Хейдабьора была не такой уж длинной, а вести все не шли. Дни тянулись все более долгие и мучительные; и Гунхильда, и Горм с Тюрой понимали, что, возможно, уже что-то произошло, дело так или иначе решено и только они еще живут в неведении, молят богов за того, кого уже нет, и надеются на то, что уже никак невозможно.

– Не умеешь ли ты, девушка, видеть вещие сны? – как-то спросил вечером Горм у Гунхильды.

– Фру Асфрид учила меня писать «сонные ставы», – осторожно ответила Гунхильда. – Но ведь если несведущий человек их увидит, он снова испугается злой ворожбы.

– Нам сейчас не до того, чтобы оглядываться на несведущих людей.

– Мне жаль, но сонные ставы, которые я знаю, применяются только зимой, когда ночь длиннее дня. Сейчас, когда ночи стали кротки, вещий сон не успевает найти дорогу к человеку.

– Очень жаль. Он бы нам так пригодился!

– Но почему бы тебе, конунг, не попробовать уснуть на склоне Дома Фрейра? Уж к тебе-то он дойдет.

– Я мог бы… но думаю, у тебя получится лучше. Ведь именно ты побывала внутри! Если ты попросишь у богов вещего сна о твоем брате или наших сыновьях, они, возможно, тебе не откажут.

Гунхильда подавила вздох. Харальд снился ей без всяких просьб уже две ночи подряд. Во сне она видела, что он уже вернулся, уже рядом с ней, она видела его ясное лицо, веселую улыбку, поднимающую правую сторону рта и обозначающую ложбинку на щеке под золотистой бородой. Его серо-голубые глаза сияли, от него исходило тепло, и его присутствие во сне наполняло ее блаженством. И не менее сильным было ее горе, когда, проснувшись, она вспоминала, что этого никогда не будет наяву. Даже если Харальд вернется, он вернется ее кровным врагом, о поцелуях даже мечтать будет больше нельзя.

– Если ты хочешь, конунг, я попробую.

– Но все же странно, конунг, что ты хочешь доверить такое важное дело молодой девушке! – воскликнул Фроди из Гостевого Двора, приехавший узнать, как тут дела. Большая часть дружины ушла в поход с сыновьями Горма, в гриде теперь казалось пусто. – Не лучше ли тебе попробовать самому? Или королеве Тюре, мудрой женщине?

– Мы с королевой знаем, чего боимся и на что надеемся! – вздохнул Горм. – А йомфру не знает, и ее желания не повлияют на то, что она увидит.

– Как бы не было ночью дождя! – заметила Тюра. – И сейчас уже накрапывает. Как ты думаешь, конунг, боги не будут против, если поставить маленький шатер?

Собираясь провести ночь на кургане, Гунхильда постоянно вспоминала ночь перед праздником Госпожи и подавляла вздохи. Как бы ей хотелось, чтобы Харальд и сейчас был там с ней! Одной ей было страшно, неуютно, но ради вестей о Харальде все и было затеяно. И она скрывала тревогу, старалась направить свои мысли в нужное русло. Но чувствовала, что чего-то ей не хватает.

– Конунг, вот что мне нужно! – Взгляд ее вдруг упал на секиру Ключ от Счастья, висевшую на стене позади хозяйского сиденья на широкой медвежьей шкуре. Ее использовали только во время обрядовых поединков, тем не менее она всегда была как следует наточена, вычищена и расклинена, как все оружие в доме у приличного человека. – Как хорошо, что я сообразила! Без Ключа я едва ли попаду на тропы духов. Позволь мне взять его.

– В первый раз слышу, чтобы для вещего сна требовался боевой топор! – удивился Горм. – Но если ты считаешь, что он поможет, возьми.

Гунхильда улыбнулась: она знала, что владельцем Ключа от Счастья считается Зимний Турс, то есть Харальд, и ей казалось, что вместе с секирой и сам он незримо будет с ней.

Ставить на кургане-святилище палатку Горм посчитал чрезмерным, но согласился, что боги не будут против маленького шалаша из еловых ветвей – ель ведь тоже является деревом вещих снов. Когда слуги ушли, Гунхильда осталась одна; под изголовье приготовленной лежанки она спрятала еловую дощечку, на которой начертила заклинание из пяти рун, призывающее вещий сон, и попросила богов послать ей весть о ее брате и сыновьях Горма. Но просто лечь и попытаться заснуть мало: сперва нужно прогнать все тревожные и досужие мысли, успокоить чувства, освободить и очистить душу, как сосуд, в который боги вольют немного своего надвечного знания.

И это получилось у нее легче, чем она думала. Здесь, на вершине кургана, самого высокого холма в округе, она успокоилась, как будто страхи и тревоги не посмели подняться сюда и остались внизу – как в ту ночь, которую она провела в Доме Фрейра вместе с Харальдом. И даже воспоминание о нем сейчас не причиняло боли, а лишь приносило отраду. Как никогда ясно Гунхильда видела, с каким незаурядным человеком свела ее судьба. Вот кому она охотно доверила бы и себя, и все свое наследство, и будущих детей… Как они могли бы быть счастливы, если бы судьба не развела их по разным сторонам поля сражений, не нагромоздила препятствий, возникших до рождения Гунхильды, а то и их обоих… Перед ней стояло его лицо – с золотисто-рыжей бородой и ясным взором серо-голубых глаз, светлое, будто солнце…

Закутанная в синий плащ из толстой шерсти, она сидела на вершине кургана и сквозь входное отверстие шалаша смотрела, как гаснет закат вдали, над невидимым отсюда морем. Солнце пылало, погружаясь во тьму, над ним клубились багряные и черные отблески среди облаков, и казалось, будто там вьется бесчисленное множество духов. Отпустив мысли, Гунхильда просто смотрела, погружаясь взором в нескончаемые оттенки голубого, серого, сизого, тускло-желтого, бледно-лилового, но сильнее всего притягивало расплавленное золото, разлитое по самому краю небосклона. Ворота иного мира открывались, чтобы впустить домой богиню Сунну, утомленную дневными трудами. Вот она входит в пышный сад, где ветви деревьев пылают червонным золотом, тоже чернеющим к ночи. Мать усадит ее к огню, служанка снимет с нее башмаки, подаст молока и хлеба, и мать станет расчесывать ее янтарно-золотые волосы, спутанные ветрами поднебесья. Равномерно и бережно скользит золотой гребень по янтарной волне, из волос Солнечной Девы вылетают искры – вон те, что еще вспыхивают среди чернеющих облаков… Золотое кольцо закатилось за тучи, и сумрачные великаны будут искать его всю ночь, шарить в потемках, надеясь осветить свою унылую страну… А завтра Сунна вновь вынырнет из моря, сияющая, освеженная сном, и от улыбки богини зарумянятся облака, тронутся в путь, будто овцы, которых юная пастушка гонит на зеленые склоны…

И чувство счастья, легкое и вроде бы беспричинное, вдруг наполнило душу Гунхильды, потекло теплом по жилам. Она так отвыкла от этого ощущения легкости и душевного тепла – наяву, – что невольно закрыла глаза и задержала дыхание. И ее понесло туда, в край текучего золота на черно-синем шелке неба…

– Йомфру, проснись же ты!

Кто-то дергал ее за ногу. Гунхильда не сразу пришла в себя, но в нос ударило запахом перекисшего пота и мгновенно вернуло ее из мира сновидений. Она лежала, свернувшись в комок, на подстилке в шалаше из еловых веток, под боком ощущалось что-то твердое, а над ней наклонился человек, которого она не видела в темноте, но легко опознала по запаху – Кетиль Заплатка.

– Что такое? – Гунхильда приподнялась и торопливо отстранилась. – Что ты здесь делаешь? Зачем ты залез на курган?

– Пытаюсь тебя разбудить!

– Зачем? – Гунхильда в ужасе села и отвела волосы от лица. – Да ведь я же пришла сюда увидеть вещий сон! Ты все испортил!

– Сон подождет! Сейчас самое главное творится наяву! Дурное дело творится! Эта фру, что из Эклунда, сегодня задумала что-то уж совсем нехорошее! Они с той колдуньей из леса, Уллой, устроились на холме неподалеку, и пусть меня стопчет Слейпнир, если это две потаскухи не затеяли петь вардлок!

– Что? – Спросонья Гунхильда плохо соображала, тем более что сообщение Кетиля казалось невозможно жутким.

– Да пойдем же со мной! – Кетиль схватил ее в темноте за руку своей заскорузлой рукой, и Гунхильда поспешно высвободила пальцы. – Я тебе их покажу! Это здесь недалеко! Для вардлока нужно выбрать местечко повыше, но залезть на Фрейрову могилу они не решились и засели на другом холме со своим трехногим котлом. Тут и двух перестрелов не будет! Идем со мной скорее, иначе вещих снов уже не понадобится!

Гунхильда встала и вслед за Кетилем выползла из шалаша. Пошарив среди ветвей, забрала и Ключ от Счастья; ростовой топор – не самое подходящее оружие для девушки, но другого не было, а идти к ведьме с пустыми руками было слишком жутко. Да и не оставлять же обрядовое оружие без присмотра, пусть и на крыше дома бога.

Во всяком случае, Ключ от Счастья очень пригодился Гунхильде как посох – когда она спускалась по крутому склону кургана по невидимой во тьме тропинке и потом шла за Кетилем, ничего не видя под ногами. Была уже полночь, полная луна сияла в вышине и освещала вершины холмов, но здесь, у подножий, разлилось море мрака.

– Вон они! – Ковылявший впереди Кетиль вдруг остановился, и Гунхильда невольно наткнулась на него. – Видишь, наверху?

Гунхильда всмотрелась. На вершине ближнего холма тлел огонек.

– Это они: фру из усадьбы и Улла. Я шел за ними от самого Эклунда, то есть за фру. Ее домочадцы думают, что она спит у себя, а она бегает по лесам! Будь дома ее муж, эта хитрость у нее бы не прошла, но пока он за морем, она вольна бегать ночами, как волчица, и наводить порчу на добрых людей!

– Но надо же позвать кого-нибудь! Сказать конунгу…

– До конунговой усадьбы далековато для моих старых ног, я и так едва дышу! Пока будем бегать, они уже закончат свое черное дело.

– Я могу сама пойти в Эбергорд! – прошептала Гунхильда и тут же ужаснулась, представив, как будет одолевать этот путь, на каждом шагу ощупывая дорогу рукоятью секиры.

– Сдается мне, йомфру упадет замертво у ворот конунговой усадьбы! Ведь на кого, как ты думаешь, направлена их ворожба, для кого они скликают духов, распевая там вардлок?

– На меня?

– А на кого же? На меня? Или, может, это мне в постель подсунули руническую кость с проклятьем, или меня пытались обвинить, будто я испортил конунгову дочку? Или это я мешаю будущему ребенку наложницы стать конунгом?

Кетиль был прав, и Гунхильда содрогнулась. Хлода не оставила попыток от нее избавиться, а сейчас, пока Харальда нет дома и она сама себе госпожа, у нее развязаны руки.

Ничего не добавив, Кетиль стал подниматься на холм, и Гунхильда тронулась за ним сквозь поросль мелких елок, раздвигая ветви Ключом от Счастья и стараясь не шуметь. Кажется, здесь имелась тропка, потому что порой удавалось пройти шагов десять, не наткнувшись на куст, дерево или валун, но вот найти свободный проход в темноте удавалось не всегда. Даже Кетиля Гунхильда почти не видела, лишь слышала впереди легкий шорох, когда нищий мудрец задевал за ветки. От волнения и движения ей стало жарко, хотя ночь поздней весны была довольно прохладна, и она сбросила плащ прямо наземь. Буду жива, найду утром, – мельком подумала она.

Вот подъем кончился, они выбрались на вершину и остановились отдышаться, прячась за кустами и камнями. Шагах в двадцати впереди горел костер, возле него виднелись три фигуры: девушка, женщина средних лет, и старуха – эта была закутана во что-то темное и пряталась в тень поодаль от костра, так что ее едва можно было разглядеть. Женщина сидела с закрытыми глазами на куске медвежьей шкуры, а девушка – это оказалась Хлода – стояла рядом, тоже опустив веки, и распевала заунывную, монотонную песню – вардлок. Обычно она носила головное покрывало, как подобает замужней женщине, но сейчас ее волосы были распущены, чтобы высвободить силу для ворожбы, и это непривычное зрелище усиливало пугающее впечатление. Колдунье, призывающей духов, всегда нужны помощники, чтобы петь вардлок – сама она общается с духами и не может в это время петь. Старуха подтягивала тонким скрипучим голосом, доносящимся как будто с очень большого расстояния, но смолкла, едва Гунхильда и Кетиль вышли на вершину.

Гунхильда подумала, что они обнаружены, но у огня ничего не изменилось. Среди углей стоял трехногий котелок, в котором что-то кипело, поднимался пахучий пар – ведьма варила колдовские травы, служащие приманкой для духов наряду с песней. В этом котелке варилась ее, Гунхильды, гибель! Кипели чары, призванные ее погубить! При виде этого в ней вдруг взмыла ярость, начисто смывшая страх. Да кто они такие, жабы и змеи, что задумали зло на нее, внучку Фрейи!

– Сдается мне, я был прав! – прошептал Кетиль, схватив ее за свободную руку. – Они думают, что плетут здесь чары на гибель тебе, но всякое копье, пока оно не пробило грудь, можно подхватить и метнуть обратно. Помнишь, что я говорил? Давай сейчас отдадим богам эту фру – это будет как два человека вместо одного. Боги любят жертвы конунговой крови. Потаскухи уже созвали духов – если сейчас прольется кровь, я сумею заставить их делать то, что нужно нам. Я знаю, чего ты хочешь – чтобы и брат твой был жив, и оба сына Горма были живы. Не все из этого возможно, но для того, кто тебе дорог, ты можешь сейчас обеспечить более долгую и уж точно более удачливую жизнь.

Гунхильда не успела даже придумать ответ, как вдруг в памяти ее прояснилось. «Не все из этого возможно», – сказал Кетиль, и эти слова были будто факел, внесенный в темный дом и осветивший все до дальних углов. Она вспомнила свой сон – тот, что видела, когда Кетиль разбудил ее. Во сне она вновь была внутри Дома Фрейра и разговаривала там с Харальдом: он задавал вопросы, а она отвечала. «Твой брат Кнут… радостна была жизнь его, радостной будет и смерть, и умрет он весело, как все, что делают молодые… Он войдет в Валгаллу, открыв тебе дорогу к земной власти и славе… будут у тебя сыновья и дочери. Они в полной мере разделят судьбы всех земных владык… не все из них умрут своей смертью… доброе зерно, будучи брошено в дурную почву, принесет дурной плод… горький плод… ядовитый плод…»

Придерживая локтем рукоять ростового топора, Гунхильда закрыла лицо руками, будто пыталась защититься от вспышки этого ужасного знания. Но чувство ужаса держалось лишь краткий миг – а потом исчезло, и вместе с ним исчезла Гунхильда дочь Олава. В груди вспыхнуло пламя, огонь потек по жилам, будто лава проснувшегося вулкана, в душе вскипела ярость и жажда смести с земли эту черную пакость – ворожбу, посягающую на благо потомков богов.

Ни о чем не думая, Гунхильда с яростным криком вскочила из-за кустов, сжимая древко секиры обеими руками. Метнулась костру и первым делом концом древка опрокинула котелок – варево выплеснулось, наполовину затушив костер. Зашипели угли, взметнулось облако пахучего пара, вскрикнула Хлода. Когда пар развеялся, Гунхильда увидела их обеих. Хлода пятилась, глядя на нее с ужасом: наверное, думала, что пением своим призвала случайно какого-то особенно сильного и опасного духа. Вторая женщина – колдунья Улла – не пошевелилась, но глаза открыла. Она была закутана в широкую накидку, кажется, из мелких шкурок, но голова ее оставалась непокрытой, жидкие волосы рассыпались по плечам. Лица ее не удавалось разглядеть в неровном свете луны и отблесков костра. Надо думать, она не сразу вернулась в свое тело из мира духов и поняла, что колдовству помешали.

– Что вы тут затеяли, твари? – гневно вопила Гунхильда. – Хотите погубить нас всех? Я вам покажу! А ну проваливайте прочь отсюда, а не то я разобью ваши дрянные головы, как старые горшки!

Хлода, наконец узнав ее и сообразив, чем ей все это грозит, вскрикнула и в нерассуждающем страхе бросилась прочь. Улла зашипела, забормотала что-то, высвободила из-под накидки руку, в которой был зажат колдовской жезл, вскочила и двинулась к Гунхильде в обход костра, по направлению против солнца, бормоча что-то.

– Бей ее! – кричал поблизости Кетиль. – Не давай ей говорить!

У Гунхильды шумело в ушах, перед глазами плыли темные пятна. Но Ключ от Счастья, как живое существо, сам рвался в бой; ей нужно было только поднять его, а там уж лезвие под действием собственной тяжести, скопившее в себе силу многочисленных обрядовых боев, само делало остальное. Не Гунхильда его, а он ее нес в битву; она прыгнула навстречу Улле и с размаху обрушила на нее секиру. Она никогда раньше не держала в руках боевого оружия, но тысячи раз на протяжении всей жизни наблюдала, как работают бродексом. Улла увернулась, и лезвие вонзилось в землю; колдунья на карачках отбежала пару шагов, потом вскочила, уронив жезл, и теперь у нее в руке оказался нож. Она подалась было в сторону, надеясь убежать и исчезнуть в темноте, но с той стороны вдруг выскочил Кетиль и преградил ей дорогу. Улла замахнулась на него ножом, он отбил ее выпад какой-то палкой, и в этот миг Гунхильда ударила снова.

Во второй раз она, приноровившись, не промахнулась. Тяжелое лезвие обрядового топора вонзилось в затылок колдуньи и разрубило череп, кажется, до основания. Улла рухнула наземь, утягивая за собой топор, и Гунхильда невольно выпустила древко.

Оставшись с пустыми руками, она утратила опору и обессилела – пошатнулась, сделала несколько шагов прочь от костра, пытаясь обрести равновесие. Пламя тем временем выровнялось, и она ясно видела, что рядом с костром лежит тело с засевшим в голове лезвием. Лежит неподвижно. И тут же сама Гунхильда без сил опустилась на землю – ее ярость прошла, словно вся утекла в этот последний замах, погас огонь внутри. Божество покинуло ее, от усталости и потрясения задрожали ноги.

– Вот это хороший удар! – Кетиль подковылял и выдернул секиру, упираясь ногой в тело мертвой колдуньи. – Сразу видно, что йомфру из рода доблестных вождей!

– О боги, что я наделала…

У Гунхильды стучали зубы. Но она не помнила, как все это вышло – будто вместе с силами ее покинула и память о недавних мгновениях. Она видела лишь тело женщины с разрубленной головой и черными от крови волосами и Кетиля, вытирающего лезвие секиры о подол убитой.

– Кто ее… кто это сделал? – Гунхильда еще надеялась, что убийцей стал сам Кетиль.

– Сдается мне, это была Фрейя! – глубокомысленно отозвался он и вручил Гунхильде Ключ от Счастья. – Я видел ее. Она пришла, помогла тебе спастись от ворожбы и ушла опять. Поблагодари ее. Она спасла тебя.

– Благодарю… – Гунхильда подняла глаза к сияющей луне, но среди серо-сизых облаков, озаренных ее бледно-желтыми лучами, не увидела никого.

– Что же ты наделала! – прошептал голос откуда-то из темноты.

Гунхильда обернулась, стиснув древко секиры и ожидая увидеть духа. Из тьмы выступила Хлода, при свете луны действительно похожая на дух. С распущенными волосами, с выражением досады и бессильной ненависти на красивом лице – как сказала когда-то фру Асфрид, лицо ее выдает пылкость желаний и холодность сердца, – она была похожа на ту женщину-тролля, что ездит по лесам на волке со змеями вместо поводий.

Гунхильда поднялась, опираясь на Ключ от Счастья и готовая вновь пустить его в ход. Но руки Хлоды были пусты, она не творила заклинаний, а только смотрела на Гунхильду.

– Какая же ты дура! – с горестным отчаянием проговорила Хлода. – Зачем ты помешала нам?

– Зачем? – в изумлении повторила Гунхильда. – А по-твоему, я должна была молча смотреть, как вы пытаетесь меня погубить вашими чарами? Может, еще надо было вам подпевать?

– Да, надо было нам подпевать! – раздраженно подтвердила Хлода. – Тебя! Вовсе не на тебя мы плели эти чары!

– Не на меня? Так я тебе и поверила! После того как ты принесла для меня ту гадкую кость, а потом еще пыталась меня обвинить, что это я испортила Ингер!

– Так и есть – догадалась! – Хлода горько дернула ртом, но усмешки не получилось. – Да, тогда я еще думала, что надо избавиться от тебя, чтобы мой муж опять стал любить меня. Но с тех пор все изменилось.

– Что изменилось?

– Я узнала, что у меня наконец будет ребенок! И мне больше не нужен муж! У меня будет сын, и ради него я получу почет и уважение на всю жизнь, а потом он будет конунгом, а я – матерью конунга, как мне и положено по рождению. Мне больше не нужен Харальд!

– Так ты хочешь сказать… – Гунхильда едва не задохнулась. – Что это на Харальда вы тут пели заклинания… Но как ты могла? Он ведь твой муж!

– Он убийца! Они с Гормом убили моего отца и брата! И твоего отца, и твоего брата он убьет, если не сейчас, так через год. А может, и уже завтра! Если бы ты не помешала нам, Харальд упал бы мертвым прямо сейчас, если он не спит, или не проснулся бы наутро. И твои родные могли бы уцелеть. Я пять лет назад ничего не могла сделать, чтобы помочь моим, а ты могла бы! Понимаешь теперь, какая ты дура! Ты могла их спасти! А я могла отомстить за моих родных, раз уж воскресить их невозможно. Вот поэтому ты должна была подпевать нам, а не мешать.

Гунхильда не отвечала. Вот оно что… Как героиня сказаний, Хлода все эти пять лет, притворяясь покорной, таила в душе ненависть и ждала своего часа. Пока она была лишь наложницей младшего конунгова сына, ей приходилось скрывать свои истинные чувства, но теперь, когда она уже почти стала матерью конунгова внука, муж и правда стал ей не нужен и она смогла дать волю своей ненависти. И сама она, Гунхильда, могла бы стать такой… и еще должна будет стать, если…

Мелькнуло в памяти что-то ужасное, что открылось ей в эту ночь… или приснилось, или ведьма успела что-то сказать, прежде чем умереть… Гунхильда не помнила, да и в чем заключается обещанный ужас, тоже не помнила.

– Но еще не поздно! – продолжала Хлода. – Улла рассказала мне, что нужно делать. Ты можешь заменить ее! Ты ведь умеешь, я знаю, Горм и Тюра говорили, что ты способная… Ты отправишься в полет вместо Уллы и сама настигнешь его, а я буду помогать тебе и петь. Я отомщу за своих родичей, а ты спасешь своих.

Но не успела Гунхильда ничего ответить, как в круг света угасающего костра торопливо прихромал Кетиль.

– Йомфру, давай сделаем это сейчас! – воскликнул он, размахивая длинным ножом мертвой колдуньи с рукоятью из кривого отростка оленьего рога. – Это удобный случай! Это нож мерзкой бабы, мы сделаем это, а люди будут думать, что это сделала ведьма! Ты можешь выкупить жизнь твоих родичей – двое за двоих!

Он повернулся к Хлоде, по его лицу женщина сразу все поняла. Двое за двоих! Не издав ни звука, Хлода развернулась и бросилась бежать в темноту, прочь от костра, вниз по склону. Вскрикнув от досады, Кетиль бросился за ней, но куда ему, хромому старику, было угнаться за молодой проворной женщиной, спасающей две жизни, свою и ребенка! Беременность Хлоды была еще совсем не заметна и не лишала ее резвости, даже наоборот, давала прилив сил.

– Беги же за ней! – крикнул Кетиль, но Гунхильда не двинулась с места.

Тогда он метнул нож в темноту, туда, куда убежала Хлода; донесся глухой звук – лезвие вонзилось в дерево.

– Сдается мне, йомфру еще пожалеет об этом! – с досадой бормотал Кетиль, хромая обратно. – Ну, теперь уж ничего не поделать. Лучше нам теперь уйти отсюда – как бы эта троллиха не привела людей и не сказал, что это мы тут творим дурную ворожбу и жжем колдовские травы!

Гунхильда ожила: уйти отсюда поскорее ей очень хотелось. Сделав несколько шагов прочь от костра, она вдруг вспомнила кое-что и остановилась.

– Постой! Здесь же была третья женщина… старуха… Она стояла вон там и тоже пела, когда мы подошли.

– Йомфру тоже заметила? Сдается мне, это была не живая старуха… Она из тех, что не оставляют следов на снегу и в песке. Но теперь уж она далеко – ей пришлось убраться, когда прекратили петь вардлок и выплеснули «пиво духов».

Гунхильда передернула плечами и пошла прочь. Опираясь на рукоять Ключа от Счастья, она осторожно пробиралась вниз по склону среди камней и кустов, и даже наткнулась на свой брошенный плащ – что было очень кстати. Когда возбуждение схлынуло, от напряжения чувств и растраты сил она начала мерзнуть так, что стучали зубы. А может, к рассвету холодало.

***

Когда Гунхильда проснулась, было уже светло. Она ничуть не удивилась, обнаружив себя на вершине Дома Фрейра, в шалаше из еловых ветвей, на подстилке из лапника и шкур, укрытую шкурой и плащом, с ростовым топором под рукой. Она прекрасно помнила, почему и зачем здесь оказалась, и вещий сон, ради которого она сюда пришла, помнился совершенно отчетливо. Гунхильда содрогнулась, бросив мысленный взгляд назад в ночь: три норны у костра варили злые чары, чтобы погубить Харальда, а потом…

Гунхильда положила руку на рукоять секиры: твердое дерево было выглажено мужскими ладонями, многократно его сжимавшими, и ей было приятно к нему прикоснуться, будто это была живая рука самого Харальда. Каких же ужасов не приснится! Будто она своими руками убила одну из норн – среднюю… Но тут Гунхильда вспомнила, что младшая из норн имела лицо Хлоды. Вспомнила разговор, который они вели, и села на подстилке. Внутри похолодело. Это был… не сон? Она вопросительно взглянула на секиру, будто та, как живое существо, могла подтвердить или опровергнуть ее догадки. Еще там был Кетиль Заплатка, который и привел ее на холм норн… или ведьм, но он исчез, растворился во тьме, проводив ее сюда. Да и был ли он, хромой нищий, послуживший ей духом-проводником? Нет, наверное, это был все же сон. Уж слишком все это напоминало путешествие колдуна, владеющего искусством сейда.

Но неприятное чувство не проходило. Гунхильда помнила, что минувшей ночью ей открылось еще нечто ужасное… нечто непоправимое, какое-то большое горе… Она что-то знает, но память вытесняет это знание, не хочет допустить его… Но ведь придется вспомнить. Сейчас она встанет, пойдет назад в Эбергорд, и там Горм и Тюра спросят ее, какой сон послали ей боги. И надо будет отвечать. Беду от Харальда она отвела, но кто-то другой…

Хлода говорила, что лишь ценой смерти Харальда можно обезопасить ее собственных родичей, отца и брата. У Гунхильды упало сердце: неужели она, помешав ведьмам загубить Гормова сына, тем погубила свой род? Она закрыла лицо руками, не желая даже думать о возможности такого выбора. И тем более о том, что она, судя по всему, уже его сделала…

Но разве могла она поступить иначе? Что было бы, если бы после этой ночи Харальд не проснулся – там, в Хейдабьоре, умер бы во сне от неизвестных причин? Хлоду, конечно, никто бы не заподозрил. А вот ее, Гунхильду, вполне бы могли. Она-то ночевала вне дома, в священном месте, с обрядовым оружием, собираясь обращаться к богам! Люди решили бы, что она сделала совсем не то, что обещала: не пыталась увидеть вещий сон, а при помощи сейда отправила свой дух в полет и погубила врага своей семьи! При таком совпадении даже Горм, явно к ней благоволивший, усомнился бы в своей правоте.

Или она должна была отдать в жертву себя, лишь бы спасти двоих последних мужчин своего рода? Возможно, фру Асфрид решила бы, что так. Пожертвовать собой… и Харальдом… Умереть, броситься в бездну, увлекая за собой врага… Может, ей и следовало так поступить, но разве она принимала решение? Гунхильда помнила вспышку силы, наполнившей ее в те мгновения. Иное, высшее существо действовало ее руками, это оно смело злые чары, сожгло, будто пламя факела паутину в углу, а ей оставалось повиноваться воле богов. Значит, боги на стороне Харальда. А ей, как и многим героям древности, подобает с достоинством и твердостью принимать предначертанное.

Но нельзя же было вечно сидеть на вершине Дома Фрейра, будто валькирия на кургане, в обществе топора-бродекса. Солнце давно встало, под плащом и шкурами было жарко, пора выбираться из мира духов обратно к людям. Гунхильда выползла из шалаша и стала осторожно спускаться, используя древко секиры как посох. Подумать только, да неужели она ходила здесь глухой ночью, в темноте, почти бегом! Как только шею не свернула?

Она устала и проголодалась, хотелось умыться, расчесать волосы, поесть, отдохнуть в доме на лежанке… И все же Гунхильда брела не спеша, опираясь на Ключ от Счастья, будто ночные образы еще цеплялись за подол.

Вот показался Эбергорд, и Гунхильда удивилась – ворота были распахнуты, вокруг никого. Она вошла, оглядела пустой двор. Что такое? Усадьба будто вымерла.

– Куда все подевались? – В женском покое она обнаружила Унн и двух пожилых служанок Тюры, но больше никого. – Где королева? Где Горм конунг?

Три женщины как-то странно посмотрели на нее, и Гунхильда, было успокоившаяся, похолодела.

– Пришел корабль… – пробормотала Унн. – Приех… привез… Они все там.

Гунхильда торопливо прислонила к стене Ключ от Счастья и бегом бросилась в конюшню.

Но не проскакала она и половины пути до моря, как завидела впереди на дороге целую процессию, направлявшуюся ей навстречу. Гунхильда придержала коня, поехала шагом. Она уже различала повозку, окруженную людьми; в повозке кто-то сидел. Еще приблизившись, она увидела, что в повозке сидит Тюра, сгорбившись и закрыв лицо руками, а Горм почему-то идет рядом, держась за борт; его коня вели следом.

Едва помня себя, Гунхильда соскочила с седла; ее тоже увидели, и шествие остановилось. Вдруг стало тесно в груди, задрожали ноги, закружилась голова. Медленно, как старуха, Гунхильда пешком двинулась дальше, опасаясь упасть и жалея, что у нее нет больше Ключа от Счастья, служившего опорой. Под ногами был точно хрупкий лед, который вот-вот проломится, и она упадет в холодное бездонное море.

Множество людей вокруг повозки стояли тихо: ни гомона, ни крика. При виде нее люди расступались, и лица у них были такие же странные, как у женщин в доме. Гунхильда шла сквозь толпу, ничего не видя, пока не наткнулась на Горма, стоявшего возле резного борта повозки. Кто-то осторожно тронул его за рукав. Конунг обернулся, и ее поразило, как вдруг заострились черты его лица, как углубились морщины, будто время провело по ним резцом, сделав его разом на десять лет старше.

Увидев мертвенно-бледное лицо измученной девушки, он подумал, что она уже все знает, и молча посторонился.

Гунхильда никак не могла сообразить, где Кнут и почему Тюра в повозке так расстроена. При ее появлении королева не пошевелилась, не взглянула на нее. А потом Гунхильда увидела то, что лежало в кузове повозки рядом с Тюрой, и поняла, откуда идет сильный неприятный запах. Это было что-то, похожее на бревно, плотно обмотанное просмоленной шкурой и обвязанное веревками.

Сквозь шкуру было не видно, что там внутри. Но Гунхильда вдруг поняла, что знает. Размер и очертания светка, горестное лицо Тюры, запах… «Умрет он весело, как все, что делают молодые»… Там внутри – Кнут. Мертвый. Вот какое знание она вынесла из этой жуткой ночи.

Неясно было, что поразило ее сильнее: смерть жениха или то, что она знала об этой смерти заранее и ее предвидение сбылось. Грудь пронзила острая боль, мертвое лицо Кнута заволоклось туманом, все вокруг поплыло. Гунхильда попыталась уцепиться за борт повозки – той самой, на которой ее с женихом торжественно везли домой в День Госпожи, – бессильные пальцы лишь скользнули по дереву, и она без чувств повалилась прямо под ноги Горму. Ее рыжие волосы ее разметались по земле, будто лучи заходящего солнца.

Глава 13

– Посмотри, йомфру, вон уже видно Борг! – Регнер ярл остановился рядом, придерживаясь за канат, и кивнул куда-то вперед, по ходу корабля. – Вот туда тебе стоит отправиться первым делом и поблагодарить богов за то, что все с тобой сложилось на удивление благополучно.

– Я так и сделаю, – безучастно кивнул Гунхильда и подавила вздох.

Она сидела в кожаной палатке на корме, с откинутым пологом, чтобы можно было смотреть по сторонам – сейчас погода была спокойной, дождь не шел, в укрытии не было нужды. Близилась ночь, солнце садилось над зеленой равниной впереди; над пылающим шаром поднимались столбы желтого света, а по сторонам облака были залиты красным, будто кровь умирающего светила… Но за время плавания палатка не раз пригодилась: когда дул ветер, заливая корабль брызгами, или шел дождь. Мужчины, одетые в кожаные рубахи, привычно не замечали неудобств, а вот женщины, сопровождавшие Гунхильду Унн и Богута, совсем измучились и с нетерпением ждали конца путешествия.

А конец уже близился. Озеро Лёг, проливами соединенное с морем, было похоже на большой морской залив, но имело пресную воду. За проливами теснились множество островов и островков, большей частью необитаемых; говорили, что их многие тысячи. Ближе к морю лежали так называемые внешние острова: низкие, скорее просто голые камни, торчащие из моря, они были необитаемы и пусты, если не считать множества морских птиц и тюленей. Между ними еще не так сложно было находить дорогу, главное было не терять направления, следя за солнцем. А дальше пошли внутренние острова: эти были уже выше, иной раз как целые горы. На серо-бурых скалах, местами прикрытых тонким слоем почвы, рос лес, мох или трава. Здесь уже кое-где жили люди, охотники на морского зверя и птицу, рыбаки. Дерновые крыши домишек совершенно терялись среди зелени леса, среди берез и сосен.

На границе внешних и внутренних островов находилась морская застава Бьёрна конунга – одна из нескольких застав, прикрывающих проход к населенным островам Адельсё и Бьёрко, а также внутренним областям земли свеев. На заставах конунг держал корабли и дружину; враждебно настроенным гостям они преграждали дорогу, мирным указывали путь и давали кормчего, потому что заблудиться среди сотен и тысяч островов и островков ничего не стоило.

На заставе, расположенной на первом же большом лесистом острове, пришлось ждать целые сутки, пока наберется нужное число кораблей для проводки. На следующий день тронулись в путь. Гунхильда замечала, что в иных местах на высоких скалах нанесенные известью белые пятна – указатели пути. Здесь уже было похоже, будто плывешь не по заливу или озеру, а по широкой реке со множеством проток. На иных островах зеленый лес спускался к самой воде по серым скалам, где-то их разделяла узкая, видная только вблизи полоска песчаной отмели. Сейчас, на середине лета, земля пестрела множеством цветов; у берегов на мелкой воде, прогретой солнцем, качались сотни круглых листьев кувшинки с белыми цветами, доказывая, что вода здесь пресная. Было красиво: в темно-голубой воде отражалось небо, а над зеленым лесом висели густые белые облака, будто вершины заснеженных гор. Регнер рассказывал, что в Норвегии горы именно такие, огромные и с вечно снежными вершинами. Понятно было, почему вик Бьёрко возник именно здесь: найти его не так-то просто.

– Рассказывают, что именно в этих местах Гюльви конунг когда-то беседовал с богиней-девой Гевьюн, – говорил Регнер по пути. – И разрешил ей в награду за мудрые речи взять себе столько земли, сколько она успеет вспахать за сутки на четырех быках. Тогда она превратила в могучих огромных быков своих четырех сыновей и за ночь пропахала такую огромную борозду, что отделила целую страну. На месте этой земли теперь озеро Лёг, а островки образовались от комьев земли, которая летала из-под плуга Гевьюн. Потом она утащила эту землю дальше в море, и теперь это остров Съялланд. Люди говорят, озеро и остров похожи по очертаниям, так что, наверное, это правда. А поскольку Гевьюн стала женой Скъёльда сына Одина и жила с ним на Съялланде, конунги Съялланда говорили, что все остальные конунги данов произошли именно от них и должны признать их старшими.

Гунхильда кивала: эту сагу она знала с детства. Но Скъёльдунгов со Съялланда больше нет, и последняя их представительница теперь живет у Кнютлингов как «рабыня конунга».

Хотя ей предстояло увидеть с родичами, Гунхильда, как ни странно, не стремилась поскорее сойти на твердую землю. Она чувствовала себя глубоко несчастной и не ждала, что перемена места, прибытие в Бьёрко или Хейдабьор принесет ей утешение. Регнер считал, ей следует благодарить богов за доброту, и она соглашалась, чтобы не обидеть асов и ванов. Да, для нее все могло сложиться гораздо хуже. Кнютлинги могли сделать ее наложницей Харальда или самого Горма, или подарить кому-нибудь из хёвдингов, или продать как рабыню, или просто назначить посмертной спутницей Кнута! Иной раз в самые горькие часы у нее мелькала мысль, не было бы это лучше. Становясь посмертной спутницей знатного воина, погибшего в бою, женщина входит в Валгаллу вместе с ним и поступает в число валькирий, которые на пирах прислуживают эйнхериям и самим богам, а во время битв на земле исполняют поручения Одина, перенося из жизни в смерть тех, кому это суждено.

При мысли о Кнуте Гунхильда вновь принималась плакать, хотя прошло уже немало дней. Вся жизнь ее рухнула. За эти месяцы она привыкла к Эбергорду, к семье и домочадцам Горма, привыкла к мысли, что будет жить здесь всю жизнь и даст продолжение этому роду. И несмотря на то, что Харальд волновал и притягивал ее больше, чем его старший брат, внезапную гибель в расцвете лет своего жениха она переживала очень тяжело, страдая как за него, так и за себя. Если бы не Харальд, они с Кнутом отлично поладили бы и прожили прекрасную долгую жизнь, как Горм и Тюра. Да и Харальд не смог бы ей помешать – Гунхильда надеялась, что со временем брак с Кнутом излечил бы ее от ненужной страсти к его младшему брату.

И, сколь ни кажется это противоречивым, при мысли о Харальде ее слезы начинали литься сильнее. Горм отослал ее до того, как его младший и ныне единственный сын вернулся из Хейдабьора, и Гунхильда перед отъездом не успела его повидать. Горм считал, что так будет лучше. Он знал, что Харальд и раньше недолюбливал дочь Олава, свою будущую невестку, а теперь, когда его брат погиб, встреча не сулила ничего хорошего. По крайней мере, в ее отсутствие Харальду будет легче держать себя в руках и рассуждать здраво. Впрочем, увидеться им еще придется – он приедет сюда, вернувшись из Хейдабьора, чтобы от имени рода принять участие в свадьбе Ингер. Но после случившегося Гунхильду страшила эта грядущая встреча: она, казалось, охотнее умерла бы, чем увидела ненависть в его глазах.

Когда Регнер ярл вернулся из Бьёрко с мертвым телом Кнута, заодно он привез требование Олава Красноречивого прислать к нему его дочь Гунхильду, угрожая в противном случае продать Ингер какому-нибудь работорговцу, уезжающему в Серкланд. Даже вычислил примерную цену, которую за нее можно будет получить. Всем в окрестностях Эбергорда – и хирдманам, и хёвдингам, и простым бондам – это требование и угроза показались непомерно наглыми, и люди выразили Горму желание немедленно снарядить корабли, чтобы отмстить за смерть Кнута и вернуть йомфру Ингер домой. Но Горм, ко всеобщему удивлению, решил совершенно иначе и сразу принял требование своего соперника!

– Ведь у них остается Ингер, – напомнил он Регнеру и прочим, кто жаждал мести. – И если мы не вернем ему йомфру Гунхильду, наша дочь может стать рабыней в Серкланде.

– Но если мы вернем Олаву его дочь, у него будет заложница, а у нас нет! Или он обещал вернуть и йомфру Ингер?

– Нет уж, этого не надо! – Тюра, с заплаканным лицом и покрасневшим носом, горестно покачала головой. – Если еще наша дочь вернется, побыв наложницей Эймунда… Как будто мало горя на нас свалилось!

– Мы думаем, что для чести рода и для самой Ингер ей лучше оставаться там, где она сейчас, – кивнул Горм. – Если, как ты говоришь, она и Эймунд привязаны друг к другу…

– У меня создалось такое впечатление, – хмуро подтвердил Регнер. – Очень жаль, что никто из нас не приметил этой привязанности раньше!

– Что о том тужить, чего нельзя воротить? Нет, сейчас нам больше нельзя углублять раздор с Инглингами. Даже мстить еще рано. Это вовсе не значит, будто я намерен оставить без отмщения смерть моего старшего сына. Просто она должна будет осуществиться вовсе не через дочь Олава. Я поговорю об этом с Харальдом, когда он вернется. А йомфру Гунхильда… я хочу, чтобы ты, Регнер, отвез ее на Бьёрко и передал родичам. А также приданое моей дочери Ингер и согласие на брак при условии, что Южный Йотланд остается во владении Инглингов и впоследствии будет передан детям Ингер. Когда вернется Харальд, он приедет на Бьёрко, чтобы присутствовать на свадьбе – ведь ждать осенних пиров больше ни к чему… Но боги не так суровы к нам, как может показаться, – попытался Горм утешить жену и приближенных, хотя сам лишь с большим усилием сохранял бодрый вид. – Ведь теперь может случиться лишь одно из двух. Если боги с нами, то чуть раньше или чуть позже они дадут нам возможность отомстить и возместить все потери. А если не с нами… что ж, в Южном Йотланде станет королевой моя дочь. Разве это плохо? Ты ведь всегда хотела, чтобы Ингер стала королевой.

И Тюра, и дружина видела, что Горм не говорит всего, о чем думает, но спорить с ним никто не стал. А он приказал позвать Гунхильду, которая почти не выходила из женского покоя.

– Я хочу предложить тебе собираться в дорогу, – сказал он ей. – Ты поедешь в Бьёрко, к твоему отцу и брату, как они пожелали.

Гунхильда глянула на него в удивлении: из невесты старшего сына превратившись в члена рода кровных врагов, она не ждала для себя ничего доброго.

– Также я прошу тебя быть доброй родственницей моей дочери Ингер, свадьба которой с твоим братом должна быть вскоре справлена по закону, – продолжал Горм. – Не знаю, приведется ли нам еще увидеться, йомфру, но я прошу тебя помнить, что мы были добры к тебе… И мне очень горько, что из-за… что судьба лишила меня радости видеть тебя женой моего…

Он умолк, не в силах дальше говорить об этом. Гунхильда не поднимала глаз, в которых стояли слезы. Она понимала, что Горм идет против обычая, но уважала его за великодушие и силу. Нужно ведь очень много силы духа, чтобы не мстить тому, кто слаб и находится в твоей власти.

– Сколько бы мне ни пришлось прожить, я всегда буду помнить твою доброту и великодушие, конунг, – прерывающимся от слез голосом сказала она. – Поверь, мне больно… что я должна уйти из твоего дома, когда я… уже думала, что останусь здесь навсегда…

– Увы! – Горм вздохнул. – Я тоже был уверен, что в твоем лице Дания обретет новую королеву, которой будет гордиться. Но теперь я вынужден вернуть тебя в твою семью… у меня ведь больше нет для тебя жениха.

Гунхильда не поднимала головы.

– Я, признаться, подумывал о том, чтобы предложить Харальду… – начал Горм. – Но мне показалось, что у тебя с ним… не складывается дружбы. И к тому же Хлода теперь беременна и родит ему первого, старшего ребенка. Насколько я знаю Харальда, он не захочет отослать мать своего ребенка. А ты ведь не захочешь жить в одном доме с Хлодой?

– О нет! – Гунхильда содрогнулась, вспомнив их последнюю встречу с Хлодой – на вершине холма, при свете костра, в облаке пара от колдовских трав.

Ей очень много хотелось бы сказать – и Горму, и самому Харальду. Да, она верила, что он не захочет отослать мать своего ребенка, чтобы взять другую жену, пусть гораздо более выгодную и даже более милую ему. И не подозревает, что будущая мать наследника желала и готовила ему гибель! Но как Гунхильда могла об этом рассказать? Она бросила испуганный взгляд на Ключ от Счастья, будто тот мог ее выдать, но бродекс молча висел на своем обычном месте, над помостом, за спиной сидящего конунга.

Гунхильда и сейчас не была полностью уверена, что события той страшной ночи ей не приснились. Как она объяснила бы, что сама попала на тот холм? Выдать Кетиля она никак не могла – кроме двух служанок, он оставался ее единственным сторонником здесь, единственной надеждой на случай каких-то неприятностей. И пришлось бы рассказать о том, как она своими руками убила ведьму! Обвинить Хлоду в умысле колдовством погубить собственного мужа! А та могла бы сказать, что Гунхильда все выдумала, или свалить вину на нее. Гунхильда не хотела рисковать: ведь их с Хлодой взаимное положение в один день изменилось самым решительным образом. Гунхильда из будущей королевы стала никем, а Хлода из наложницы – матерью будущего конунга.

Вопреки ожиданиям, ни в усадьбе, ни в округе не было разговоров о случившемся той ночью. Кетиль дал ей понять, что избавился от тела колдуньи и убрал все следы колдовства и драки на холме; Хлода по понятным причинам молчала, и похоже было, что все это осталось тайной.

Участь Харальда тревожила Гунхильду, но она надеялась, что без Уллы Хлода не сможет причинить ему вреда. А может, и не захочет: ведь Горм стар, сын Кнута – шестилетний мальчик, ее собственный ребенок еще не родился, и кто станет защитой семьи, если она изведет последнего взрослого, сильного мужчину в роду? Неужели мстительность в ней заслонит разум?

Таким образом Гунхильда и покинула Эбергорд. Уехала, чувствуя себя изгнанницей, хотя для рода Инглингов все складывалось очень хорошо. Южный Йотланд останется в их владении, она сохранила и Кольцо Фрейи, и свою честь. Но на сердце у нее было тяжело, и вид острова Бьёрко, обозначавший конец путешествия, не порадовал.

Именно в молодости, когда впереди вся жизнь и тысячи возможностей, любое крушение надежд и желаний кажется окончательным, непоправимым несчастьем. Лет через десять, когда возраст принесет опыт, в том числе опыт разочарований и потерь, человек уже знает, что в жизни много концов и много начал. Но эти концы уже не кажутся такими горькими, а надежды не так радуют и окрыляют, как в юности. Свежесть чувств и острота восприятия мира с годами утрачиваются, и первые разочарования навсегда остаются в памяти, как самые горькие из всех. Поэтому Гунхильда не так уж ошибалась, когда думала, глядя на вырастающую над волнами священную скалу Борг, что всю жизнь, сколько бы она ни продлилась, придется ей нести в душе эту тяжесть, эту боль, эту тоску по счастью, которого и не было, и не могло быть…

Как ей повезло, она начала осознавать лишь тогда, когда встретилась с родными и увидела на их лицах даже больше изумления, чем радости. Особенно на лицах Эймунда и Ингер – Олав сиял, заранее уверенный, что Горм не посмеет пренебречь его требованием. Эймунд с невестой далеко не так были в этом уверены и не ждали ничего хорошего как для Гунхильды, так и для себя. Ведь если бы Горм нехорошо обошелся с Гунхильдой, Олаву и Эймунду родовая честь предписывала бы так же обойтись с Ингер. Продать ее в Серкланд, конечно, Эймунд бы не позволил, но и назвать своей законной женой никак бы не смог и вынужден был бы предложить любимой девушке место наложницы.

Поэтому благополучное возвращение Гунхильды, означавшее готовность Горма к примирению, привело их в восторг и ликование. Когда Регнер привел в Торсхейм грустную рыжеволосую девушку в синем плаще, на нее смотрели, как на вернувшуюся из Хель. А она едва замечала объятия родных, радостные крики дружины, зато с Ингер поздоровалась более оживленно: их объединяла общая скорбь по Кнуту. Обе они считали, что Эймунд поступил правильно, убив Годперта, хотя едва ли Горм и Харальд согласятся, что месть свершилась и раздор завершен. Но так сохранялась хотя бы надежда на примирение, а останься Годперт в живых, получилось бы, что Олав берет на себя ответственность за смерть Кнута.

– Только ему все равно было не жить, – сказала Ингер, когда девушки ушли в женский покой Торсхейма отдыхать и разбирать сундуки с приданым Ингер. – Я знаю Регнера: будь у него десять человек, будь у него хоть один человек, он все равно не уехал бы, оставив этого козла в живых. Так или иначе он бы его достал. Это был слишком ничтожный человечишка, чтобы конунги марали в его крови свое оружие; Регнер убил бы его, чтобы он не смел ходить и гордиться, что на его руках кровь конунга, а уж с Олавом разобрался бы потом мой отец.

Гордый Олав немедленно послала на Адельсё уведомить Бьёрна конунга о своих успехах. Оставалось дождаться Харальда, чтобы справить свадьбу – без родичей невесты она не будет иметь законной силы. Однако и невеста, и сестра жениха были далеко не так радостны, как обычно в таких случаях. Смерть человека, дорогого им обеим, угнетала.

К вечеру Гунхильда отдохнула и взяла себя в руки настолько, что уже могла выйти к гостям Атли Сухопарого, сохраняя если не веселый, то хотя бы невозмутимый вид. Она не сомневалась, что все варинги, все лучшие люди Бьёрко соберутся поглядеть на нее. И действительно: выйдя в грид, чтобы занять почетные места за женским столом, две девушки, такие красивые каждая по-своему, такие решительные и отважные, привлекли к себе все взоры и вызвали целую бурю приветственных криков.

– А у нас тут есть еще один гость! – закричал Олав, уже раскрасневшийся от духоты и пива, когда они подошли ближе. – Вы обе с ним знакомы, и я знаю, будете рады вновь встретить такого учтивого и мудрого человека!

Девушки обернулись туда, где один из гостей на лучших местах поднялся, чтобы их поприветствовать, и обе переменились в лице. Перед ними стоял невысокий, представительного вида мужчина, лет пятидесяти, с аккуратно причесанными рыжеватыми седеющими волосами и такой же бородкой, одетый в синий кафтан с отделкой из красного шелка, с серебряной цепью на груди и множеством дорогих перстней. Сигурд Щедрый, ярл Трёнделага!

Ингер вспыхнула, увидев его, и невольно стиснула руку Гунхильды; последняя просто удивилась. Она знала, что после бегства Ингер Сигурд ярл уехал из Эбергорда, получив подарки от Горма и предназначенные для Хакона конунга уверения в дружбе, но, конечно, бесславное завершение сватовства ни владыку Норвегии, ни его посла порадовать не могло. Однако тут же лицо ее прояснилось, и она поздоровалась с Сигурдом ярлом, как обычно, приветливо.

– Что, Ингер, испугалась? – кричал со своего места веселый Олав. – Думаешь, Сигурд опять за тобой приехал? Нет, мы своего уже не отдадим!

На лице Ингер ясно отразилась надежда, что дядя ее будущего мужа свалится за борт в первый же раз, как выйдет в море. Сигурд ярл тоже с некоторым трудом сохранял невозмутимость, и лишь один Олав думал, что весело шутит, напоминая собеседникам о неприятных для них вещах. Ингер ослушалась родителей и убежала из дома с врагом рода, к тому же пока не стала его законной женой, а Сигурд потерпел неудачу, к тому же честь его конунга была чувствительно задета.

– У меня хорошая новость для тебя, Хильда! – Олав, не замечая, как мрачнеют лица вокруг, поднял рог с пивом. – Есть один замысел, который принесет счастье и честь нам всем! Ты лишилась жениха, а Хакон конунг лишился невесты, которая убежала от него, ха-ха! Но теперь все устроится! Сигурд ярл уверен, что Хакон конунг будет рад назвать тебя своей законной женой и королевой, и я сказал бы, что ничего лучше нам и не придумать!

Гунхильда в изумлении взглянула на отца, потом на Сигурда, и отправилась к своему месту за столом – такие новости легче переваривать сидя.

Как выяснилось, Сигурд ярл находился в Бьёрко уже некоторое время, но замысел насчет судьбы Гунхильды возник только сегодня, когда она благополучно вернулась. До того Олав уже вовсю раздумывал, с кем бы заключить союз путем ее брака; Бьёрн конунг был слишком стар, Олав, его сын, уже имел трех жен. Наиболее выгодным казалось поискать жениха для дочери в Стране Саксов: сам Отта кейсар несколько лет назад овдовел, да и среди его родичей и приближенных можно было найти подходящего жениха. Эймунду не нравился этот замысел, поскольку предполагал крещение и обязательство утверждать Христову веру в Южном Йотланде, платить церковную подать и так далее – а это грозило бы большими внутренними сложностями. Но Олава это не смущало: его отец таким образом уже отстоял свою державу, опираясь на сильного саксонского соседа, и он вполне здраво рассчитывал, что Отта кейсар поддержит его, лишь бы не допустить возникновения единой и цельной Датской державы. Более того: Олав предполагал уже в ближайшее время отправить дочь к Отто кейсару, на правах родственницы искать приюта и защиты, а там, глядишь, она приглянется вдовому королю. Вон ведь как ловко она обошла Кнютлингов! Кстати, и епископ Хорит, который сейчас находился в Хейдабьоре, с радостью взялся бы крестить ее, а потом проводить к своему повелителю и оказать всяческую поддержку. Юная дева знатного рода, принявшая учение Христа и бежавшая из языческой страны, могла смело рассчитывать на покровительство и дружбу любого из христианских королей. Особенно когда она так красива, как Гунхильда дочь Олава!

Но с появлением Сигурда ярла все изменилось: Олав предпочел союз с норвежским королем. Он быстро смекнул, что Хакон, оскорбленный бегством Ингер, охотно протянет руку врагам Горма и поддержит их в борьбе за Южный Йотланд. А когда Гунхильда вернулась, привезя Кольцо Фрейи, Олав и вовсе расцвел, уверенный, что боги и судьба вновь обратились к нему лицом. Ему оставалось лишь отправить дочь в Норвегию и спокойно ехать домой в Слиасторп, в полной уверенности, что Горм больше не станет мешать своей дочери сделаться там королевой.

Судьба Гунхильды была решена даже раньше, чем она об этом узнала. Но ей понравилась эта мысль. О самом Хаконе конунге она слышала только хорошее, к тому же он был сильным правителем обширной страны. После всего случившегося ей хотелось уехать как можно дальше от Дании, забыть Горма и его семью.

– Но, отец… – Лишь одно соображение ее смущало. – Ведь Хакон конунг – христианин. Вероятно, он захочет, чтобы я тоже приняла Христову веру.

– Это будет зависеть только от твоего желания, – ответил ей Сигурд ярл. – Я полагаю, Хакону конунгу будет приятно, если жена захочет разделить его веру, но если твоего желания на это не будет, хёвдинги и бонды не позволят ему тебя принуждать. Им скорее доставит радость, если королева сохранит приверженность старым богам, и таким образом род наших конунгов не утратит никого из небесных покровителей.

– Тогда я согласна. – Гунхильда подавил вздох. – После свадьбы я передам Кольцо Фрейи Ингер дочери Горма, жене моего брата, и с ним права Госпожи Кольца.

Она вынула из мешочка сокровище Инглингов, и золотой браслет со сквозным узором в виде листьев, с красными самоцветами в чашечках цветов, заиграл при свете огня. Со всех сторон раздались изумленные и восхищенные возгласы. Гунхильда снова вздохнула и прижала кольцо Фрейи к груди. Ей было жаль расставаться с этой вещью, последней памятью о фру Асфрид. Казалось, вместе с Кольцом Фрейи от нее уйдет и светлый дух богини, что так часто выручал в беде. Но нельзя увозить его из Дании насовсем, ведь в нем заключено благополучие вика Хейдабьор.

Олав подошел к ней и высоко поднял ее правую руку с браслетом, чтобы все могли видеть; торжествующие крики зазвучали сильнее. Гунхильда стояла у очага посреди палаты, между столбов, на которых были вырезаны подвиги Тора; гости Атли Сухопарого приветствовали ее как будущую королеву Норвегии. Олав пригласил Сигурда ярла подойти и торжественно передал ему руку Гунхильды – левую – в знак согласия на ее брак с Хаконом Добрым.

– А ведь это забавно – две королевы Норвегии подряд будут носить одно и то же имя! – воскликнул Олав. – Правда, Сигурд ярл?

– Определенно, в этом можно увидеть волю судьбы! – значительно кивнул тот, пощипывая свою рыжеватую бородку.

Гунхильда отвела глаза. Лучше бы отец не напоминал ей о предыдущей королеве Норвегии, Гуннхильд дочери Горма… и вообще о Горме. Потому что при любом упоминании о Кнютлингах на ум ей приходил Харальд, и тогда болезненная тоска вновь пронзала сердце. Так может вспоминать яркое солнце тот, кто обречен прожить всю жизнь во мраке. Но, как говорил мудрый Горм конунг, что о том тужить, чего нельзя воротить?

Теперь оставалось дождаться Харальда. Обеим сторонам было желательно справить свадьбу здесь, в Бьёрко, где свидетелем ее будет сам Бьёрн Шведский, и тогда никто уже не сможет утверждать, что дочь Горма осталась в наложницах Эймунда сына Сигтрюгга.

Радостный Олав пригласил даже больше людей, чем мог вместить дом Атли Сухопарого при всей его обширности, и беспрестанно предлагал все новые развлечения: воинские состязания, лодочные состязания, бой коней, состязания скальдов. По торгам, пристаням, улицам Бьёрко каждый день ходили зазывалы, оповещая всех имеющих уши о предстоящем радостном событии. Девушки разбирали вещи, приводя в порядок все приданое, залежавшееся в сундуках: сразу после свадьбы брата Гунхильде предстояло отбыть к собственному жениху. Обе мало говорили о предстоящем, и всякий, кто увидел бы этих двух невест, знатных и красивых, каждой из которых предстояло стать королевой, подумал бы, что они мало радуются своей участи. Но дело было в другом: обе понимали, что кровные распри между конунгами не заканчиваются так легко.

– Но неужели Харальд… просто приедет, выпьет на свадьбе и уедет? – однажды спросила Гунхильда, не выдержав наплыва тревожных мыслей. – Примет выкуп за Кнута… и уедет?

– Если он так сделает, значит, это вовсе не мой брат Харальд! – в сердцах ответила Ингер. Она не желала обманывать ни себя, ни будущую золовку. – Никогда еще так не бывало, чтобы люди моего рода хранили своих сыновей и братьев в кошельке!

– Я знаю, – тихо ответила Гунхильда.

Обе они помнили предания о вражде, которая разделяла их рода на протяжении четырех поколений. И о том, сколько мужчин полегло в этой борьбе и было отомщено.

– Это очень кстати, что тебя выдают за Хакона, – добавил Ингер. – Мой отец не захочет воевать с Олавом и Хаконом сразу. Разве что в союзе с Отта кейсаром, но на это все нужно время.

– А что потом?

– Откуда я знаю? Я не пророчица!

Гунхильда помолчала.

– А ты не думаешь… – начала она, отчаянно не желая произносить эти слова, но зная, что это необходимо. Лучше высказать самое страшное предположение заранее, чем молча ждать, пока оно осуществится. – Ты не думаешь, что твой отец… Им нужно, чтобы ваш брак с Эймундом был заключен по закону, ради чести рода. Поэтому пока свадьбы не было, моим родичам ничего не грозит. И Харальд приедет, и будет сидеть на свадьбе, и подтвердит хоть при самом Одине, что отдает от имени отца свою сестру в жены Эймунду при таких-то условиях… А когда все закончится, ему уже ничто не помешает искать мести! Ведь если он убьет Эймунда до свадьбы, ты останешься наложницей викинга, как они говорили, и это опозорит род. А если Эймунд умрет после свадьбы, то ты останешься законной вдовой молодого конунга… ну, наследника конунга. А это совсем другое дело, и потом ты сможешь выйти хоть за… за того же Хакона.

– У Хакона уже будет жена! – Ингер нервно усмехнулась. – Ты тоже об этом думала…

– Ты согласна, что так может быть?

– Да! Если я хоть немного знаю моего отца и брата Харальда, именно так они и думают! И так они и сделают!

– Но как же быть! – Гунхильда вскочила с сундука, на котором сидела, и заломила руки.

– Я могу придумать только одно. – Ингер продолжала сидеть, глядя перед собой. – Свадьбы не будет. Скажем… придумаем что-нибудь. Что тебе приснился вещий сон.

– Почему мне?

– Потому что тебя посещает Фрейя. Что этим летом нельзя справлять свадьбу, боги не желают. Твой отец послушается воли богов. Мы все уедем в Хейдабьор. За зиму можно успеть договориться с Отта кейсаром. Ну, принять христианство, если так уж надо, пообещать платить ему эту несчастную церковную подать… Да и не так уж плохо быть христианским королем, даже Харальд это понял.

– Это выход. Но как же ты? Без свадьбы ты останешься наложницей, и если у тебя родятся дети, их будут дразнить детьми рабыни!

– Имея за спиной таких союзников, как Хакон и Отта, можно добиться настоящего примирения. Все-таки Эймунд хорошо сделал, что убил того гада. А я… лучше я буду считаться наложницей живого Эймунда, чем вдовой мертвого. Я не хочу, чтобы он умер ради моей чести!

– Ничего не выйдет, – раздался от дверей мужской голос.

Обе девушки обернулись: увлеченные разговором, они не заметили, как в женский покой вошел Эймунд и встал у порога.

– Ничего не выйдет, моя дорогая, – повторил он, прошел внутрь и обнял Ингер, вставшую ему навстречу. Гунхильда еще раз отметила про себя, как хорошо они подходят друг другу: почти одного роста, оба светловолосые, красивые, они, казалось, были созданы богами из одного и того же куска дерева. – Ты уже однажды спасла мне жизнь. Этого достаточно, позволь теперь и мне себя показать. Я не собираюсь выкупать свою жизнь ценой твоей чести. Мы справим свадьбу, и я буду сам защищать и свою жизнь, и свою жену. Но мне приятно, что ради меня ты готова на жертву!

С этими словами он нежно поцеловал ее в кончик носа, и сердце Гунхильды пронзила острая зависть. Как бы ей хотелось, чтобы тот, кого она любила, вот так же обнял ее и так же открыто мог выражать ей свою любовь, нежность и преданность.

– Но я не позволю вам, девушки, так низко оценивать мою доблесть и удачливость! – Эймунд с усмешкой повернулся к сестре. – Почему ни одна из вас не предположила, что это я убью Харальда? Я не такой уж никчемный воин, в прошлый раз мне просто не повезло.

Гунхильда грустно покачала головой.

– Это у тебя ничего не выйдет. Я точно знаю одну очень нехорошую вещь. Не говорите никому. Но Харальда убьет его собственный сын. А ты ведь ему не сын?

– Надо у матушки спросить, – по привычке пошутил изумленный ее словами Эймунд. – Откуда ты это взяла?

– Ингер знает откуда. Меня посещает Фрейя…

***

Время тянулось рывками. Гунхильда томилась, всем существом желая скорее увидеть Харальда, и поэтому каждый день напрасного ожидания тянулся долго-долго; но когда она вспоминала, что может последовать за его появлением… Сердце обрывалось от ужаса, и казалось, что время летит стрелой и все это случится уже вот-вот! Ей слышался лязг клинков, глухой стук меча о щит, яростные возгласы и крики боли; перед глазами мелькали видения дерущихся мужчин, она видела лицо Харальда, напряженное, раскрасневшееся, свирепое, искаженное гневом и полное жажды убийства. С Ингер они больше не говорили об этом, но, судя по тому, какой беспокойной и неприветливой была невеста в дни перед свадьбой, ей мерещилось все то же. За кого из противников они боялись больше? Ингер хотя бы уже сделала свой выбор, а для Гунхильды любой исход был непоправимой бедой. Она уже потеряла Кнута. Еще одна потеря – Харальда, Эймунда, отца – грозила разрушить весь ее мир.

При каждом звуке открываемой двери, шагов, голосов Гунхильда вздрагивала и оглядывалась, боясь и надеясь, что долгожданный гость прибыл. Но первыми Харальда увидели Олав и Эймунд. За ними прислали от Бьёрна конунга: оказалось, что Харальд уже приехал, но не на Бьёрко, а на Адельсё.

– Этот старый тролль принял его у себя в доме как гостя – моего врага! – возмущался Олав по возвращении. – Меня, своего родича, он не принял, а моего врага принял! Да кто он Бьёрну, этот Харальд!

– Он ему сын одного из самых могущественных конунгов Дании, – с улыбкой отвечал Эймунд. – Бьёрн не хочет, чтобы мы поубивали друг друга и заодно подожгли его вик. Он же сам сказал и поэтому взял с нас всех клятву, что мы не будем разбирать свои обиды на его земле.

– Наш конунг очень мудр! – усмехнулся Торгест Стервятник. – И учится на ошибках.

Как рассказал девушкам Эймунд, Бьёрн конунг вообще не хотел допускать Харальда в свою страну, пока здесь остается Олав, ибо помнил, чем кончилась такая же встреча с его братом Кнутом. Но Харальд на это ответил, что в случае с Кнутом в раздоре виновен не он, а люди Олава, и вот этого последнего Бьёрну не стоило допускать в страну, если он не желает раздора.

Олав еще долго возмущался тем, что его родич Бьёрн выказал предпочтение не ему, а сопернику, но это решение и впрямь было вызвано мудростью и осторожностью старого конунга. Бьёрн вовсе не хотел, что в его вике, среди торговых складов, кораблей и ремесленных улочек, разыгралось сражение между двумя кровными врагами. И надежнее всего было предотвратить это, разделив врагов проливом, пусть и не слишком широким.

Только на свадьбе Эймунда Гунхильда наконец увидела Харальда – ради этой свадьбы он и приехал, и только в этот день единственный раз ступил на серый камень острова Бьёрко. Он явился последним, когда все прочие гости уже собрались и сидели за столами, и привел с собой десять хирдманов без оружия – в этом был и намек на приезд Кнута, укоряющий Олава, и вызов, и выражение собственного бесстрашия. Только у самого Харальда имелся меч у пояса, ибо явиться на люди без меча ему, представителю рода конунгов, было почти так же неприлично, как без штанов.

Принимая в гостях трех человек королевского рода, Атли Сухопарый устроил на своем помосте для них особый стол: в середине сидел жених, рядом с ним Олав, как ближайший родич, а для Харальда было оставлено место по другую руку Эймунда.

Ингер сидела в середине женского стола, Гунхильда рядом с ней. Обе нарядные, в тонких льняных сорочках со множеством пышных складок, в цветных платьях, с золотыми украшениями, с волосами, уложенными на затылке в пышные красивые узлы, они были прекрасны, как богини, и гости то и дело бросали на них восхищенные взгляды. Варинги Бьёрна конунга знали толк в красавицах! Вот только обе были бледны и молчаливы, да и Эймунд, в красной шелковой рубахе и тщательно причесанный, мог выдавить лишь весьма напряженную улыбку.

Гунхильда не сводила глаз с дверей, ожидая Харальда, и, когда он появился, когда она увидела издали его светловолосую голову, возвышающуюся над всеми, кто пришел с ним и его встречал, ей стало жарко, ее пронзила дрожь, в ушах зашумело. При входе в дом знатного гостя встретила фру Дейрдра и сам Атли. Харальд принял рог, отпил, что-то сказал в ответ на приветствие, потом Атли проводил его в палату. Гунхильда не сводила с него глаз, но он прошел мимо, даже не глянув на женский стол, и остановился перед очагом, ближайшим к почетному столу. К счастью, это было довольно близко, Гунхильда могла хорошо видеть и слышать его.

– Прежде чем мы сядем за стол и выпьем свадебное пиво, мы должны сделать еще кое-что! – сказал Харальд, уперев руки в бока и глядя на Олава. Тот невольно встал. – Мой брат Кнут был предательски убит в этом доме твоим человеком. Я знаю, что Эймунд сын Сигтрюгга убил негодяя, отомстив тем самым за брата своей будущей жены. Я признаю, что у него есть такое право. Никто из моего рода никогда не хранил братьев в кошельке, и я не принял бы виру за смерть моего брата ничем иным, кроме крови убийцы. Но сейчас я требую виры не за смерть моего брата, которая отомщена, но за обиду, что это убийство совершено человеком из твоей дружины, Олав сын Кнута. Пока эта обида не выкуплена, никакие договоры, в том числе брачные, между нами невозможны.

– Это требование справедливо, – согласился Олав, заранее предупрежденный людьми Бьёрна, что Харальд его выдвинет. – Я признаю… что обида твоему рода пришла из рядов моей дружины, – ему было тяжело выговорить эти слова, но он сделал над собой усилие, – и должна быть выкуплена. Прошу, прими от меня это обручье в качестве виры.

Он вышел из-за стола и приблизился к очагу с другой стороны; теперь его и Харальда разделяло яркое пламя. Оба отступили на шаг назад и вынули мечи из ножен. Гунхильда невольно стиснула руку Ингер; пальцы невесты были холодны как лед. Обе они столько раз видели это самое в своем воображении – их родичи-мужчины напротив друг друга, кровавые отблески пламени на обнаженных клинках, – что сейчас перестали дышать. Сердце замерло в жутком ожидании: а вдруг они сейчас бросятся друг на друга?

Олав снял с запястья правой руки широкий золотой браслет, надел его на конец клинка и над огнем протянул клинок Харальду. Харальд в свою очередь поднял руку с мечом, концом клинка снял браслет с меча Олава и только после этого взял его в левую руку и надел на свое правое запястье. Никак иначе эта вира не могла быть получена: передав ее обычным образом, из рук в руки, они признали бы, что их связывают отношения кровной мести, и тогда договор между ними и свадьба родичей стали бы невозможны. Но клинки мечей и пламя разорвали эту связь, позволяя тем не менее выплатить виру. Теперь на пути к примирению не было внешних препятствий, и Харальд наконец обернулся к женскому столу.

Гунхильда снова содрогнулась, пытаясь поймать его взгляд, но он посмотрел только на свою сестру и кивнул – не улыбнулся, никак не выразил радость от того, что видит ее.

Ингер встала и вышла к очагу. Эймунд тоже подошел – в красной шелковой рубахе с отделкой из серебряной тесьмы, с тщательно расчесанными волосами, он выглядел непривычно серьезным и едва мог улыбнуться.

– Я, Харальд сын Горма, сына Хёрдакнута, конунга Дании, – начал Харальд, взяв девушку за руку, – при свидетельстве всех этих свободных и достойных людей отдаю мою сестру, Ингер дочь Горма, в жены этому мужчине, Эймунду сыну Сигтрюгга, сына Кнута, конунга Южного Йотланда. От своего отца и матери она получает приданое, состоящее в хороших мехах, крашеных одеждах, серебряных кубках, медных блюдах и прочей утвари. В случае развода это имущество возвращается к ней, как и свадебные подарки от мужа. В случае ее смерти бездетной это имущество возвращается в наш род. В случае ее смерти после рождения детей это имущество переходит к ее детям.

– Я, Эймунд сын Сигтрюгга, сына Кнута, беру в жены эту женщину, Ингер дочь Горма, – ответил жених. – И плачу за нее выкуп: вот этот меч.

Из-за спины его вышел хирдман и вынес на вытянутых руках меч в ножнах. На поверхность навершия и перекрестья были набиты тонкие полоски красной меди, латуни и серебра, что создавало строгий трехцветный узор. Переливаясь при свете огня, они придавали оружию вид сверкающей драгоценности.

Харальд взял меч и извлек из ножен: на клинке возле рукояти имелось клеймо, указывающее на лучшую мастерскую Рейнланда.

– Этот меч зовется Синий Зуб, – сказал Эймунд. – Ему уже очень много лет, еще дед мой Кнут добыл его в Стране Франков. Это самое лучшее сокровище из тех, которыми мы владеем, и я отдаю его на выкуп за то, что отныне будет дороже всего в моем доме – моей жены Ингер дочери Горма.

Ингер слегка улыбнулась, польщенная: чем выше стоимость выкупа, тем больше чести невесте и ее роду, а Эймунд прямо заявил, что отдает за нее самое дорогое из родовых сокровищ.

Лицо Харальда несколько смягчилось: он оценил и качество меча, и желание Эймунда оказать честь Кнютлингам.

– Я принимаю выкуп.

Сам Атли поднес рог пива сперва Харальду, потом Эймунду, и они отпили понемногу в знак заключения союза между своими родами. Потом фру Дейрдра поднесла на длинном полотенце серебряную чашу и подала ее сперва Эймунду, потом Ингер.

– Слава жениху и невесте! – с несколько натянутой бодростью, зато громко, первым закричал Олав, и гости дружно подхватили.

Под гром приветственных криков Эймунда и Ингер отвели к столу и усадили. Рог подали Олаву, он выпил, пожелала новобрачным счастья, заговорил было о старых раздорах и своих надеждах на их преодоление, но Эймунд сильно толкнул его ногой под столом, и Олав, о чудо, послушно завершил речь и передал рог Харальду. Потом рог пошел по столам, каждый из знатных гостей отпивал немного и произносил пожелания, на столы несли блюда, пир пошел своим чередом. Ингер и Гунхильда снова встали и вышли с Дейдрой, чтобы подать «сыр невесты», нарочно для пира изготовленную голову, такую огромную, что Дейрдра и Гунхильда держали ее на деревянном подносе вдвоем, а Ингер, обходя столы, отрезала по кусочку и вручала каждому из гостей, получая взамен подарок. А поскольку место за свадебными столами нашлось только для знатных и богатых гостей, то подарки собирали идущие следом служанки и складывали к очагу, где все могли видеть, как блестят в свете огня серебро, бронза, пушистые меха и цветной шелк.

Начали они, конечно, с почетного стола. И вот тут Харальд наконец взглянул на Гунхильду, даже кивнул ей. Ее руки, держащие поднос, задрожали; в душе вспыхнула радость, но и тоска, что он подчеркнуто не уделяет ей внимание, будто обижен за что-то или все еще считает ее членом враждебного рода. Ведь они помирились, он принял выкуп невесты и виру, и мог бы хотя бы на свадьбе быть повеселее!

– Я слышал, йомфру собирается замуж? – пристально глядя на нее, спросил Харальд.

– Да. Надеюсь, в этот раз мне больше повезет, – ответила Гунхильда, задетая враждебностью его голоса и холодом в глазах.

– Не надейся.

Гунхильда не была уверена, что правильно расслышала его слова: кругом стоял шум, а они уже должны были идти дальше со своим подносом. Неужели он так сказал? Что это значит?

Вопреки тревожному началу, свадебный пир шел весело: ведь большинство присутствующих составляли знатные жители Бьёрко, а им было не о чем печалиться. Олав уже успел сложить вису в честь подаренного меча и теперь услаждал слух собравшихся, звучным голосом перекрывая шум пира:

Словом скальд восславит

Клык луны ладейной,

В пляске крепких лезвий

Блещет рыба крови.

Дар от Фрейра брани

Тору грома стали,

Выкуп Сунны сыра —

Синий зуб кольчуги.

Затевались разные забавы, игры, устроили состязание между женатыми мужчинам и молодыми парнями: мужчины старались вырвать Эймунда из толпы парней в знак того, что теперь он принадлежит к женатым, а те не отпускали. Вышла настоящая драка, и в итоге Эймунд, с совершенно растрепанными волосами и в надорванной рубахе, истошно вопя, чуть не влетел в огонь очага. То же самое полагалось проделать с невестой, но из девушек на пиру была только Гунхильда, поэтому они с фру Дейрдрой разыграли довольно вялую потасовку, несмотря на подбадривающие крики мужчин. Обе стремились главным образом не повредить свои праздничные наряды, и фру Дейрдра довольно быстро отвоевала и перетянула на свою сторону Ингер, которая не слишком старательно пряталась за спиной Гунхильды.

Ближе к полуночи десяток знатных свидетелей, вооруженных факелами и обнаженными мечами, повели молодых к постели, впервые устроенной для них в спальном чулане. При этом свидетели оглашали дом пьяными криками, призванными напугать и разогнать злых духов, и Гунхильда, в изнеможении прислонившись к стене, была вынуждена признать, что своей цели они добились. Несомненно, все злые духи, что водятся на острове Бьёрко и соседних, утопятся в море со страху. А затем и она пошла спать. Харальд больше ни разу не взглянул на нее, и на душе у нее было так тяжело, что хотелось остаться одной.

Вот такой же должна была быть ее свадьба с Кнутом, думала она, лежа в темноте пустого женского покоя – все служанки еще оставались на пиру, – и невольно пытаясь различить в шуме голос Харальда. И примерно такой же будет ее свадьба с Хаконом конунгом. Но, не в силах заснуть, она долго еще сдерживала слезы, отгоняя образы той свадьбы, которую хотела бы увидеть: где она стояла бы возле очага напротив Харальда, и отец ему передал бы ее руку, и им Ингер, уже в покрывале замужней женщины, поднесла бы чашу со свадебным пивом… Гунхильда так остро ощущала то счастье, которое могла бы при этом испытывать, и боль от мысли, что этого никогда не будет, и ей хотелось сейчас же умереть, чтобы не чувствовать больше ничего. И Харальд смотрел бы на нее с доброй мягкой улыбкой, нежно и бережно держал бы за руку в знак того, что отныне она навсегда принадлежит ему и находится под его защитой…

Еще раз она увидела Харальда наутро – точнее, ближе к полудню, когда если не все, то половина гостей проснулись и вновь уселись, с помятыми лицами и опухшими глазами, за столы в гриде, чтобы присутствовать при выносе невестиной каши. Эту кашу из пшеницы со сливками молодая жена варит наутро после свадьбы и впервые выходит с ней к гостям в белом покрывале замужней женщины. Причем люди Харальда еще ухитрились украсть котел с кашей из кухни и потребовали выкуп со всех женщин, включая новобрачную – по поцелую. Похмельные гости жаждали сейчас явно не каши, но тем не менее честно съедали каждый по ложке и восхищались искусством молодой жены. Тем более что вслед за кашей каждому подавали то, чего действительно хотелось – свежего пива. Светлые кудряшки Ингер были больше не видны под длинным белым покрывалом из шелка, но так она выглядела еще более величественно – прямо валькирия, угощающая эйнхериев.

Пиры в Торсхейме продолжались еще несколько дней, но Харальд больше не приезжал, оставаясь на Адельсё у Бьёрна конунга. Потом прошел слух, что он уехал. Пришла пора и гостям радушного Атли собираться восвояси: Олаву не терпелось вернуться в Слиасторп и вновь вступить во владение наследственными землями. А Сигурд ярл, отклонив приглашение погостить в Южном Йотланде, желал отправиться домой в Норвегию, чтобы наконец привезти своему конунгу долгожданную невесту. И было решено, что Гунхильда отправится с ним прямо отсюда, благо все ее приданое было при ней.

Миновала уже середина лета, и хотя еще стояли долгие теплые дни, терять время перед дальней дорогой не стоило. По словам Сигурда, Хакон конунг это лето проводил в Вике, на восточном побережье Норвегии, чтобы поскорее встретить будущую жену, но и туда добираться было довольно долго. Будучи стеснен в людях и средствах, Олав конунг не мог послать с дочерью корабль и дружину, и ей предстояло отправиться к будущему мужу на корабле Сигурда ярла, в сопровождении тех же двух служанок, что приехали с ней зимой из Слиасторпа: Унн и Богуты.

Перед ее отъездом Олав и Эймунд вновь устроили пир. Перед всеми свидетелями Гунхильда передала Ингер Кольцо Фрейи – теперь дочь Горма стала Госпожой Кольца! Олав и Сигурд еще раз подтвердили свой уговор – Сигурд ярл, хоть и был женат, имел право обручиться с невестой от имени своего конунга. Гунхильда без возражений подала ему руку перед пылающим очагом, даже улыбалась одними губами. В душе у нее было пусто, и впереди лежала пустота. Харальд уехал, не попрощавшись, не показавшись даже на Бьёрко. А она отправляется в Норвегию, где займет место его старшей сестры, королевы-изгнанницы, что тоже не прибавит ей любви Кнютлингов. Она никогда больше не увидит Харальда сына Горма… Того, в ком к ней пришел сам Тор, того, кто превосходил в ее глазах всех на свете мужчин – силой, отвагой, решимостью. Умный, сведущий в разных делах, честолюбивый, всегда бодрый и веселый, он жил в ее душе, как солнце.

Когда у нее родится сын, она назовет его Харальдом – вот единственное, чем Гунхильда сейчас утешала себя. Это имя носили многие конунги севера, даже отец ее будущего мужа, и никто не удивится такому выбору. Сейчас ей казалось, что всю будущую жизнь, произнося имя своего сына, она будет испытывать отраду при воспоминании о том, кому не суждено было стать отцом ее детей…

Глава 14

Перенесли и поставили под палубное покрытие последний сундук, Олав, Эймунд и Ингер по очереди обняли Гунхильду возле сходней. Она плакала, и Ингер плакала, Эймунд пытался шутить и подбадривать их, обещал приезжать к Хакону в гости на все праздники, Олав бодрился, но выглядел удрученным. Возможно, они видятся в земной жизни в последний раз! В душе Гунхильды вновь ожила боль от потери Кнута: что бы ни говорили о Хаконе конунге, сколько бы его ни восхваляли, он может оказаться далеко не таким добрым и приятным человеком, каким был ее прежний жених. Да и выйди Гунхильда за Кнута, от родных берегов фьорда Сле ее отделяли бы лишь несколько дней пути при хорошей погоде; теперь же она уезжала в Норвегию, в далекую страну, где не знала ни одного человека.

Даже тот жених, к которому она ехала, еще не знал, кого именно ему предстоит встретить и ввести в свой дом. Однажды Гунхильда уже спрашивала Сигурда, уверен ли он, что Хакон конунг ей обрадуется – ведь он посылал своего ярла совсем за другой невестой! Однако Сигурд заверил ее, что сомнения напрасны.

– Через брак фру Ингер Горм конунг породнился с Олавом конунгом. Можно сказать, что вы с фру Ингер теперь принадлежите к одному и тому же роду. А что до прочего, то я не вижу, чтобы одна из вас хоть в чем-то уступала другой. Уверяю тебя, Хакон конунг будет очень рад такой невесте.

Гунхильда порешила ему верить. Ведь кому знать Хакона конунга, если не Сигурду Щедрому из Хладира, ныне правителю Трёнделага! Ведь именно Сигурд когда-то окропил водой новорожденного сына Харальда Прекрасноволосого, самого младшего, и дал ему имя в честь своего отца. К тому же Сигурд состоял с ним в родстве, будучи женат на внучке Харальда Прекрасноволосого по женской линии. Воспитывался Хакон конунг в Бретланде, но из всех людей в Северных Странах наиболее ценил Сигурда ярла – того, кто заменял ему отца с пятнадцатилетнего возраста. И Гунхильда утешала себя, вздыхая, что если даже она поначалу не понравится Хакону, Сигурд научит его радоваться своей участи. Еще бы ей самой кто-нибудь оказала такую услугу!

Вот отошел назад и отдалился оживленный берег Бьёрко, а потом остался позади и Адельсё, где проживал старый и сердитый Бьёрн конунг, владыка эти мест. Потянулись вдоль бортов берега внутренних островов, серо-бурый камень, расцвеченный веселыми пятнами зелени всех оттенков, какие способны дать листва, хвоя, трава, мхи и лишайники. На возвышенностях выглаженных ледником скал виднелись рыбацкие домики, бегали дети, женщины чистили рыбу возле воды, паслись козы, собаки лаяли на проплывающие суда, сновали туда-сюда лодки, поднимался в голубое небо столб серого дыма откуда-то из-за леса, – но Гунхильде вся эта оживленная, зелено-голубая страна на воде казалась пустыней. Она смотрела вперед, туда, куда в переплетение островных проток несколько дней назад ушел «Железный Ворон» Харальда, и жаждала скорее выйти в море. Нет, конечно, Харальда она больше не увидит – он уже за проливом. Но море хотя бы отделит ее от всего, что остается позади, и обратит взоры в будущее. В конце концов, может быть, она еще полюбит Хакона конунга и будет счастлива вопреки всему! Рано считать, что жизнь кончена.

Осталась позади внутренняя застава Бьёрна конунга, где они поменяли кормчего, потом и вторая, последняя. За ней начинались внешние острова, и здесь кормчий сошел, чтобы потом отправиться обратно с кораблями, идущими со стороны моря. Впереди оставалось еще сколько-то больших островов, поросших лесом, но необитаемых, а за ними – лишь низкие и голые, прибежища птиц и тюленей, предваряющие просторы Эгировых владений.

Гунхильда огляделась, отыскивая взглядом Сигурда ярла. Если он не занят, можно попросить его рассказать еще что-нибудь о Хаконе конунге – ей полезно побольше знать о будущем муже, а также поменьше думать о том, кто им никак не может стать. Вдруг внимание ее привлекло какое-то движение за мысом оставшегося позади острова, и одновременно кто-то вскрикнул, указывая туда же.

В это время они шли по протоке, напоминавшей реку в изгибах берега – почти со всех сторон виднелась земля, то есть скалы с пятнами зелени. Из-за острова, оставшегося позади, вышел боевой корабль. Но не успели люди Сигурда оглянуться, как из-за соседнего островка, через протоку от первого, показался еще один такой же. Лицо Сигурда стало суровым, и в это время спереди раздались тревожные крики. Из-за узкого длинного мыса, прикрывавшего небольшой залив, вышел третий корабль, самый большой из всех: со спущенной мачтой, благодаря чему его раньше нельзя было заметить, он на веслах шел навстречу Сигурду, и на носу его сразу бросался в глаза красный щит. Знак войны.

Это была засада – два корабля позади отрезали обратный путь, не позволяя искать помощи на Бьёрновой заставе или попытаться уйти, затерявшись в протоках. Оставалось единственное решение – попытаться проскочить вперед, воспользовавшись шириной протоки. До открытого морского пространства оставалось не так далеко, а ветер дул в сторону моря, помогая норвежскому «Волку» и мешая его противнику. Сигурд ярл крикнул, отдавая приказ своим людям, но и там налегли на весла, пытаясь отрезать путь в открытое море.

Гунхильда дрожала, глядя на длинный, скамей на двадцать пять по борту, дреки, летящий им наперерез. Этот корабль она узнала – он звался «Железный Ворон», и она не раз видела его у причала усадьбы Эбергорд. Как узнала и человека, стоящего на носу с копьем в руке – несмотря на шлем с полумаской, слишком хорошо она знала эту рослую фигуру, серую кожаную рубаху под кольчугой. В душе поднялась целая буря чувств: изумление, тревога, и, несмотря на все, сумасшедшая радость. Именно сумасшедшая, потому что новая внезапная встреча с тем, кто несколько дней назад якобы ушел в море, ничего хорошего никому не обещала.

Но долго любоваться не дали: к Гунхильде поспешно подошел Сигурд, уже в шлеме, и взял за локоть.

– Йомфру, тебе надо спрятаться. Сейчас будет битва.

Гунхильда вздрогнула, сообразив, что вот-вот произойдет. Здесь, на корабле, начнется сражение.

– Иди сюда! – Сигурд подтащил ее к люку, который уже откинули его люди, и кивнул туда: – Скорее полезай. Так будет больше надежды, что ты уцелеешь.

Корабль имел дощатый настил, отгораживающий подпалубное пространство, в котором лежали камни, нужные для остойчивости. Свободного места там оставалось так мало, что можно было только лежать. Несмотря на явное неудобство этого ложа, жесткость и грязь, Гунхильда торопливо подобрала подолы и юркнула туда, проползла по грязным, неровно уложенным камням как могла дальше, держа собственную косу в зубах, чтобы не цеплялась. Обрадовалась мимоходом, что надела в дорогу самую простую некрашеную одежду, которую не жаль испачкать. Вслед за ней туда же заползли шепотом причитающие Унн и Богута, и люк за ними захлопнулся. Стало почти темно, лишь в щели сверху проникало немного света. Волны бились о доски почти рядом, было холодно и душно, тем не менее все три могли только радоваться, что у них есть «крыша», которая защищает от того, что сейчас начнется наверху…

– Суши весла! – расслышала Гунхильда крик у себя над головой.

А потом… Корабль содрогнулся от страшного удара – это он столкнулся с «Железным Вороном», который все же успел отрезать ему путь в море, приняв борт «в скулу», как говорят. Затрещали доски обшивки и ломающиеся весла, одновременно послышались крики боли – тем, кто не успел убрать весла, их рукоятями при столкновении переломало кости. Корабль закачался на поднятой волне, женщины невольно кричали, жмурясь – их болтало по камням, и даже было не за что ухватиться.

– Руби канат! – донесся еще один крик, едва пробившись сквозь плеск воды, вопли раненых и треск дерева.

Это с «Железного Ворона» бросили «кошки» – одна из них впилась в борт так близко от укрытия женщин, что они расслышали треск, когда железные когти вонзились в дерево, и ощутили толчок. Тут же по борту ударил топор, отсекая канат, но это мало помогло. Борт «Железного Ворона» был выше, и к тому же на нем было раза в полтора больше людей, чем обычно – готовясь к нападению, Харальд усилил его дружину за счет тех двух кораблей, что служили загонщиками.

Сигурд ярл в это время стоял возле мачты: там его и выбрал целью Харальд, собираясь, по обычаю, начать битву броском копья во вражеского вождя. Сигурд, уже снаряженный для боя, с мечом и щитом, уклонился от броска, но копье прибило к мачте край его плаща. Норвежский ярл замешкался, освобождаясь от плаща, а Харальд уже одним из первых перепрыгнул вниз, на «Волка», тоже с щитом и мечом – тем самым Синим Зубом, что был ему дан как выкуп за Ингер. Это был действительно очень хороший меч, и Харальд мог это оценить. За ним лавиной бросились его люди, закипела схватка, и каким же тесным казался в это время большой боевой корабль!

Гунхильда в своем укрытии съежилась, сжалась, закрывая голову руками, стараясь поменьше биться о камни, но корабль болтало, никто им не управлял. Шум сражения над головой оглушал – треск щитов, крики боли, лязг и скрежет железа, яростные вопли. Казалось, все это совсем рядом, да оно и было совсем рядом. Жутко было подумать, что сталось бы, останься она наверху – ее затоптали бы, не заметив.

Она не знала, как долго это продолжалось: то казалось, что очень долго, а то – что считанные мгновения, но сколько ужаса они принесли! Шум немного сместился, а потом раздался звук, от которого Унн и Богута завизжали и попытались уползти еще дальше, прижались к Гунхильде – над ними подняли люк, в проем хлынул свет.

– Конунг, женщины здесь! – закричал кто-то.

После этого сперва ничего не происходило, и они даже не сразу разобрали, что шум битвы почти стих. Потом еще чья-то голова свесилась над люком и позвала:

– Выходите!

Унн и Богута и не подумали послушаться. Тогда кто-то из данов спустился и потянул за ногу Унн, лежавшую ближе к краю. Визжащая служанка была вытащена на свет, за ней Богута. Гунхильда двинулась к люку сама и сердито отмахнулась от чьей-то протянутой грязной руки – она не позволит, чтобы ее тянули, как крысу из норы!

Тем не менее, выбравшись на свет и жмурясь, она сейчас мало напоминала дочь одного конунга и невесту другого – в испачканной одежде, с пятнами грязи даже на щеках и на лбу, со спутанными волосами, перекосившимся худом и сбившимся на сторону плащом, со ссадинами на руках от камней.

– Вот она, конунг, – сказал кто-то, и Гунхильда с усилием открыла глаза, вновь привыкая к свету.

Но лучше бы ей было по сторонам не смотреть. Недавно столь прекрасный, корабль напоминал воина, павшего в битве. Над его правым бортом возвышался «Железный Ворон», прикованный кошками; с этой стороны нелепо торчали обломки весел, скамьи у обоих бортов были сбиты с мест, тут и там лежали тела – иные шевелились и стонали, иные нет. Кругом темнели пятна крови, валялись обломки щитов, прямо под ногами лежала секира на сломанном древке – хорошо, не чья-то голова.

Гунхильда бросила взгляд в сторону кормы: там столпились уцелевшие люди Сигурда, уже обезоруженные. Но, по крайней мере, Харальд не стал «очищать корабль», то есть убивать и сбрасывать в море всю вражескую дружину целиком. Сигурд ярл, к счастью, живой, лежал возле мачты, двое мужчин возились рядом, перевязывая ему раненое бедро и руку.

А прямо перед Гунхильдой стоял Харальд – еще в шлеме, под которым его лицо казалось особенно свирепым.

– Пойдем! – Он взял ее за руку и потянул в сторону своего корабля, прикованного к «Волку» кошками.

Однако Гунхильда уперлась и вырвала руку.

– Что ты натворил? – с гневом, возмущением и болью закричала она. – Зачем ты здесь? Зачем тебе все это нужно? Почему ты напал на нас?

– Я не хочу, чтобы ты уехала в Норвегию и вышла за Хакона, – прямо ответил он. – Потому что не хочу, чтобы потом еще и Хакон мстил мне за твоих родичей.

– За моих родичей? – повторила Гунхильда. – Что ты хочешь сказать? Ты ведь помирился с моими родичами! Ты не имеешь права!

– Вот мое право! – Харальд хлопнул себя по бедру, возле которого висел на перевязи меч Синий Зуб. – И другого еще ни один из моих предков не просил!

– Ты же принял виру! Ты больше не должен нам мстить!

– А я и не мщу. – Харальд усмехнулся. – Теперь пусть твои родичи приезжают сюда, если хотят тебя получить обратно, и мстят мне! Пусть они попробуют тебя отбить, если так уж желают выдать тебя за Хакона. И посмотрим, все ли они отсюда уйдут живыми!

– Но ты сам согласился на этот брак, теперь они родичи и тебе!

– Я не желаю таких родичей!

– Твой отец хотел этого!

– Мой отец не хотел, чтобы его дочь называли рабыней твоего брата. И этого не будет, потому что я принял выкуп и теперь она его законная жена, выкупленная даром и словом! И если теперь она овдовеет, это не опозорит ни ее, ни нас! Она даже успеет уехать вместе с Сигурдом и выйти за Хакона!

– Не получится! – запальчиво возразила Гунхильда. – Теперь его невеста – я!

– Если я убью Эймунда – за Хакона выйдет Ингер. А если Эймунд убьет меня – мне будет все равно, выходи хоть за тролля морского!

– А сейчас тебе не все равно? Почему ты мешаешь мне жить? – Гунхильда кричала, со слезами на глазах, и ей хотелось наброситься на него с кулаками. И то, что этот человек казался ей привлекательнее всех прочих мужчин, только делало ее положение еще более унизительным. – Я ненавижу тебя! Это низко и недостойно, ведь ты согласился на примирение!

– Ты думаешь, смерть того слизняка утешит нас? – с негодованием крикнул Харальд. – В нашем роду стало на одного мужчину меньше, и это из-за вас! Я не успокоюсь, пока и вас не станет на одного мужчину меньше! Теперь я буду ждать их здесь, и пусть боги нас рассудят! Вырубайте «кошки», пошли отсюда! – крикнул он своим людям и без дальнейших разговоров потащил Гунхильду на «Железный Ворон».

У борта он взял ее на руки и передал наверх одному из своих хирдманов. Слышался стук топоров – даны вырубали «кошки», чтобы отцепиться от норвежского «Волка». На «Вороне» Гунхильда ушла к мачте и села, сжавшись в комок. Кое-как поправила одежду, посмотрела на свои грязные руки, серым от грязи рукавом потерла лицо, не слишком веря, что это поможет. Хороша невеста, из-за которой один конунг напал на людей другого! Почти как Замарашка, дочь Кетиля Заплатки.

Один за другим люди Харальда поднимались назад на «Ворона», помогали перебраться раненым, перенесли несколько своих убитых. На разоренном «Волке» остался Сигурд с изрядно поредевшей дружиной и мертвые тела. До Норвегии он теперь не дойдет.

Харальд, положив по привычке руки на пояс, остановился перед Сигурдом. Того уже перевязали, и он уже не лежал, а сидел, прислонившись к мачте, в наброшенном на плечи кафтане, под которым рубаха была вся испятнана кровью. Рука его лежала на перевязи, нога была вытянута.

– Я не хотел причинять тебе вреда, Сигурд ярл, – сказал Харальд. – Но мне была нужна эта женщина, и я знал, что по доброй воле ты мне ее не отдашь. Против тебя я ничего не имею. Возвращайся на Бьёрко и передай Олаву с племянником, что она у меня и что я жду их здесь, за последней заставой. Пусть приходят, если хотят получить назад свою девушку. Если им повезет, они даже сумеют отправить ее к Хакону. Но только после моей смерти.

– Ты пошел на большой риск, Харальд сын Горма, – сдержанно и хмуро отозвался Сигурд. – Ты второй раз оскорбил Хакона конунга. Вы нанесли ему оскорбление, когда признали вашу сестру законной женой того, кто ее похитил, уже после того как дали согласие на ее брак с Хаконом конунгом. И теперь ты пытаешься отнять у него уже вторую невесту. Не кажется ли тебе, что ты много на себя берешь?

– Не могу сказать, что был лучшим другом Хакона конунга, – кивнул Харальд. – Но все могло бы быть еще хуже. Моя сестра сбежала без ведома родичей, но если бы мы не признали ее брака с Эймундом, она или осталась бы у него в рабынях, или вернулась бы опозоренной. А такая невеста Хакону конунгу не подойдет. А если бы я позволил ему взять в жены эту девушку, – он кивнул на Гунхильду, которая прислушивалась к их разговору, – то впоследствии Хакону пришлось бы мстить мне за родичей жены. Я избавил его от этой необходимости, тем более что моя сестра Гунн и ее муж уже поссорили нас с Хаконом. Зло не так велико, как могло бы быть, и когда Хакон конунг хорошенько подумает, он поймет, что я причинил ему наименьшее зло, какого требовали обстоятельства. А теперь прошу тебя вернуться на Бьёрко и передать Инглингам то, что я сказал. У тебя осталось достаточно людей, чтобы управлять кораблем. Можете не спешить – я никуда не уйду отсюда, пока не увижу Инглингов.

Пока они беседовали, люди Харальда немного прибрались на «Волке», то есть просто выкинули за борт негодные весла и обломки щитов. Харальд перепрыгнул на «Ворона», последнюю «кошку» убрали, и два корабля разошлись. На «Волке» разобрали весла и потихоньку двинулись обратно в протоки, а «Ворон» подошел к ближайшему островку. Весь он был размером с двор усадьбы Эбергорд и необитаем, если не считать морских птиц. Неровные серо-бурые скалы гладкими уступами поднимались от воды, и здесь было довольно удобно перебраться на берег. Чуть выше росли ели, на вершинах сгущаясь в целый лесок. Хирдманы один за другим прыгали на берег.

– Хочешь выйти на остров? – Харальд, уже без шлема, снова подошел к Гунхильде.

– Хочу! – мрачно ответила она. – Очень даже хочу!

И с сердитым видом протянула руку, давая понять, что он должен ей помочь. После проделанной части пути и всех переживаний ей весьма даже требовалось отойти в заросли.

Харальд подсадил ее на борт, потом спрыгнул на камень и поднял руки, чтобы ее принять. Гунхильда соскользнула почти ему в объятия; смеясь, он прижал ее к груди и не спешил поставить наземь, но девушка вырвалась и торопливо стала взбираться по направлению к ельнику. Кругом уже виднелись мужчины, занятые тем же делом, но им было незачем искать уединенное место.

В глубине ельника Гунхильда нашла в каменистом углублении воду – не то большую лужу, не то маленькое озерко. Глянув на свое отражение, она ойкнула и принялась торопливо распускать волосы, чтобы причесаться – гребень висел у нее на цепочке под нагрудной застежкой – и заново заплести косу. Потом она умылась, постаравшись оттереть грязь со щек и лба, и вытерлась подолом сорочки. Теперь можно было вновь показаться на глаза людям. Вот только не очень хотелось.

Пока все было спокойно, и ждать быстрого развития событий не приходилось. Пройдет немало времени, пока Сигурд ярл с остатками дружины доберется назад на Бьёрко, пока передаст огорчительные новости, пока Олав и Эймунд соберут людей и прибудут сюда… Пожалуй, и ночь пройдет, и решающая встреча состоится только наутро. Впрочем, сейчас, в середине лета, светло было почти круглые сутки: длинные сумерки едва успевали смениться ночной темнотой, как утренняя заря вновь нетерпеливо отдергивала небесный полог.

Со стороны корабля слышались голоса, стук топора, над вершинами прибрежных елей взлетели клубы дыма. Похоже, дружина тоже располагалась провести здесь ночь и готовила ужин. Вокруг в ельнике раздавались шаги, треск сучьев: хирдманы собирали сушняк для костра. Один из них прошел совсем рядом с Гунхильдой, вопросительно глянув на нее: дескать, чего это девушка сидит на стволе упавшей ели, такая угрюмая, будто троллиха? Гунхильда ответила ему сумрачным взглядом: идти на берег к людям ей совсем не хотелось.

Рано она обрадовалась, что все закончилось. Харальд принял выкуп и виру за обиду, даже признал, что Эймунд отомстил за Кнута и другой мести не требуется – но вовсе на этом не успокоился. Кнютлинги потеряли мужчину, и он намерен так или иначе сравнять счет. И для этого сам нанес обиду Инглингам, вынудив их отбивать Гунхильду. Завтра поутру ей придется наблюдать еще одно сражение на воде – на этих островках, на неровных лесистых скалах, дружины из нескольких десятков человек не найдут места для битвы. И здесь все не обойдется одним ранением, как с Сигурдом. Завтра кто-то из них умрет – или отец, или Эймунд, или Харальд. Уже не в первый раз Гунхильда с ужасом ждала этого события, но теперь надежды нет – встреча назначена. Если Харальд победит, Сигурду ярлу придется уехать восвояси без нее. Если победят ее родные, она еще может стать королевой Норвегии. Но что для нее будет значить тот или другой исход, если она потеряет отца? Или брата? Или… Харальда?

– Зачем, зачем! – в невыносимой тоске воскликнула она, глядя на воду сквозь вершинки ниже растущих елей, как в оконце.

Ведь она уже мысленно простилась с ним! Уже почти свыклась с мыслью, что эта разлука навсегда, что в дальнейшем она сможет произнести имя «Харальд» только после того, как родится и будет наречен ее сын от Хакона конунга. Она уже почти повернулась спиной к прошлому и устремила взгляд вперед. Но он опять явился, как тролль из-под земли, разбил ее надежды на иное счастье, ее будущее! Вновь вернулась тоска неизбежной разлуки, его присутствие бередило сердечную рану, томило необоснованной надеждой, что все еще может как-то измениться. Гунхильда почти ненавидела его за то, что он причиняет ей эти страдания и никак не желает оставить в покое!

– Ч-что ты здесь сидишь? – раздался поблизости знакомый голос. – Если ты г-голодна, сейчас будет каша. Пойдем. Они еще не скоро сюда приедут.

Гунхильда повернулась. Харальд стоял под елью – без кольчуги, но в той же серой кожаной рубахе с черными пятнами крови на подоле, с взъерошенными светлыми волосами, с Синим Зубом у пояса. Он подошел и протянул руку, желая погладить ее по голове, но Гунхильда отстранилась и вскочила.

– Не трогай меня!

– Что же ты так неприветлива с родичем? – Харальд усмехнулся. – Сидишь здесь, как тролль!

– Сам ты тролль! Видеть тебя не хочу!

– Да ты и злая, как тролль! – Харальд усмехался, что можно было бы принять за бесчувственность, но Гунхильда уже знала, что так он усмехается, когда разговор ему неприятен. Что ни говори, ей он тоже был не лучшим другом. – Еще укусишь. Посиди-ка лучше вот здесь!

С этими словами он вдруг схватил Гунхильду и подбросил, посадив на кривое ответвление елового ствола. Гунхильда завопила, внезапно оказавшись почти на высоте собственного роста над землей, и вцепилась в ствол, чтобы не упасть; кое-как она утвердилась на этом сидении, под смех Харальда одернула задравшиеся подолы. После болтания по камням она была вся в синяках, которые уже начали болеть, и внезапное водворение на жесткую ветку не улучшило дела.

– Да уж я бы тебя укусила! – в негодовании крикнула она, теперь глядя на него сверху вниз, гневаясь и чувствуя себя глупо. – Ты мне всю жизнь испортил, и хочешь сделать еще хуже! Я могла бы стать королевой Норвегии, а ты мне помешал! Почему ты не оставишь меня в покое? Я лишилась уже второго жениха, и на этот раз из-за тебя!

– А за первый раз благодари своих родичей! Но не огорчайся. Если Хлода родит девочку, я сам возьму тебя в жены.

– Я тебе откажу! – крикнула Гунхильда, готовая в этот миг на все, лишь бы ему досадить. – И все равно ничего не выйдет, потому что она родит мальчика! И этот мальчик станет твоим преемником, но только ты этому не обрадуешься!

– Откуда ты знаешь? – Харальд нахмурился и шагнул к ней. – Это… Ты опять…

– Это ты опять! Опять ломаешь мою жизнь! А я просто вспомнила то, что было… в кургане. Я вспомнила, что сказала мне Фрейя. Вспомнила, когда увидела, как твоя жена вместе с ведьмой из леса созывает злых духов, чтобы тебя погубить! У нее теперь уж почти есть сын, ты больше ей не нужен и она может мстить тебе за своих родных, она сама это сказала! Так что тебе лучше не ходить по морям и встревать в чужие дела, а сидеть дома и заниматься своими собственными!

– Что ты говоришь? – Харальд метнулся к ней и схватил за колени, будто хотел немедленно сдернуть назад на землю.

– Не трогай меня! – Гунхильда покачнулась на своем насесте, вскрикнула и крепче вцепилась в ствол. – Хочешь, чтобы я упала и сломала шею?

– О какой ведьме ты говоришь? – настойчиво допрашивал Харальд, вновь ставший очень хмурым и даже свирепым. – При чем здесь Хлода?

– Я говорю о ведьме, что жила в лесу за вашей усадьбой. Ее звали Улла… или как-то так.

– Что? – У Харальда мелькнула дикая мысль, что ведьма его детства ожила и вернулась.

– Улла, или Ульвин, или еще что-то такое, мне было некогда разбирать.

– Как она выглядела?

– Я плохо рассмотрела в темноте.

– Старая или молодая?

– Ну… не очень старая. – Гунхильда помнила лишь размытую фигуру с растрепанными волосами. – Но я знаю, это она сделала ту рунную кость, которую нашли в постели, и сделала ее для меня! А вовсе не для Ингер! Хлода принесла ее в тот самый день и подложила мне, чтобы меня свести с ума и погубить, а когда узнала, что в эту самую ночь сбежала Ингер, то сама же повела всех искать кость и обвинила меня в колдовстве! Она пять лет не могла забеременеть, пока не связалась с той ведьмой и та помогла ей своими заклятьями. А когда она забеременела, то уговорила ведьму погубить тебя, пока ты был за морем!

– Ты лжешь!

Лицо Харальда исказилось яростью; он сдернул Гунхильду с дерева и прижал спиной к стволу, стиснув ей руки так, что она вскрикнула от боли.

– Нет! Я не лгу! – в гневе выкрикнула она ему в лицо. – Я знать вас не хочу! Я хотела уехать в Норвегию и больше никогда не видеть ни тебя, ни твою жену, ни ваших ведьм! Ты сам мне помешал!

– Хлода не могла связаться с ведьмой!

– А почему тогда у нее пять лет не было детей, а потом вдруг появился этот ребенок?

– Так бывает и безо всяких ведьм!

– Я сама видела их вдвоем, и Хлода пела вардлок, пока ведьма говорила с духами.

– Где это было? – В памяти Харальда мелькнуло полузабытое воспоминание: черная фигура с факелом во мраке. – За ельником, где круг из стоячих камней?

– Нет, это было на холме неподалеку от Дома Фрейра. Такую ворожбу творят на местах повыше, но никто ведь не позволил бы ведьме построить помост, чтобы звать духов на гибель конунгову сыну. И Хлода сама сказала мне, что мстит за своих родичей. И что я могу обезопасить своих, если помогу ей. Я отказалась, и она сказала, что я дура! Она была права! Я и правда ужасная дура! Я должна была помочь ей, и тогда ты сейчас не мешал бы мне и не угрожал бы моим родичам!

Харальд выпустил ее и попятился, продолжая пристально глядеть ей в лицо. Гунхильда нервно оправляла одежду и волосы, сама несколько испуганная действием своих слов: видно было, что он потрясен до глубины души и пытается осмыслить услышанное. Вся жизнь заново проходила у него перед глазами, одни заботы сменялись другими. Только что он думал, главное для него – рассчитаться с Инглингами, а вдруг оказалось, что главный его враг, тот, что преследовал его с семилетнего возраста, затаился дома. Гунхильда ведь не могла знать о том давнем случае… Или могла?

– Тебе кто-то рассказывал… – сумрачно спросил он.

– О чем?

– О ведьме. Из-за чего я… которая еще в детстве насылала мне дурные сны…

– Ах! – Гунхильда вспомнила кое-что, и ей стало понятнее его волнение. – Ты о той ведьме, из-за которой… не можешь гладко говорить? Да ты же сам мне и рассказывал!

– Я?

– Да, когда я появилась у вас, и ты принял меня за ведьму и чуть не убил. Я заболела, а ты потом пришел, когда я очнулась, и рассказал, что в детстве тебя напугала одна ведьма, из-за чего ты стал заикаться, и поэтому ты не любишь ведьм.

– Я сам это рассказывал? – с неудовольствием уточнил Харальд.

– Ну да.

– А еще кто-то говорил об этом?

– Твоя мать рассказала, что эту ведьму убили. Вот и все, что я знаю.

– Ту ведьму звали Ульфинной, – помолчав, добавил Харальд. – Про нее рассказывали, что она из старухи снова стала молодой. И ее убили, когда… моя сестра Гунн уехала в Норвегию. А теперь… не могу поверить, что она снова выползла из-под земли! И принялась за старое! Вот почему я опять видел тот сон!

– Какой сон?

– Будто меня хоронят заживо! Вот какой. Кто-то еще… может подтвердить… это все? Ну, что ты видела ее и Хлоду?

– Есть… еще один человек, который все это видел. Но я… не скажу тебе, кто это. Я думаю… больше ведьма не причинит зла, – поколебавшись, добавила Гунхильда. – Она мертва.

– Мертва? Кто ее убил?

– Сдается, это была Фрейя! – повторила Гунхильда слова Кетиля и даже попыталась улыбнуться. – И Ключ от Счастья.

Но Харальд не улыбался. Перед его глазами вновь встало видение: сумерки, стоячие камни, две темные женские фигуры с факелом… две черные птицы… потом яма, падающая земля… тяжесть на груди… удушье… темнота. В последние месяцы этот сон повторялся уже трижды, каждое полнолуние. А ведь перед этим он много лет его не видел! Он думал, что в возвращении сна виновата Гунхильда. Так неужели старая ведьма вернулась в облике его собственной жены? Вот почему говорили, что ведьма состарилась, а потом помолодела – это значит, что место прежней ведьмы может занять другая, если в сердце ее достаточно злобы. Но Хлода… А ведь в том нет ничего невероятного. Она может, она даже должна мстить ему за своих родичей, убитых на острове Съялланд. И Хлода вполне на это способна: у нее хватит и решимости, и силы духа. Ему ли ее не знать!

И что же он делает? Воюет с Инглингами, пренебрегая возможностью примирения, начисто забыв о том, что Скъёльдунги со Съялланда не исчезли без следа – последняя из их рода живет в его собственном доме, спит в его собственной постели! Он оставил за спиной мстительницу, кровного врага, а теперь пытается сделать такого же врага из другой женщины – той, при мысли о которой уже полгода сердце бьется чаще и на душе светлеет. Он стоит на краю пропасти – еще шаг, и он погубит себя и ее. И он сам пришел на этот край, силой притащил ту, что ему дороже всех женщин на свете… Это проклятые чары ведьм сделали его таким безумцем, врагом самому себе!

– Конунг! – вдруг закричали с берега. – Корабли!

Еще погруженный в свои мысли, Харальд почти неосознанно сделал шаг в ту сторону. А Гунхильда подняла глаза и ахнула: в проеме еловых ветвей ей была видна протока, из которой выходил два больших боевых корабля.

Харальд проследил за ее взглядом, окончательно опомнился и бегом бросился вниз, к своим людям. Гунхильда поспешила за ним.

Так скоро! Но это просто невероятно – не могла же пройти целая ночь, пока она умывалась и разговаривала с Харальдом. Но корабли были уже здесь – целых три, и из них два больше «Железного Ворона». Все они были полны вооруженных людей, но, сколько ни шарила Гунхильда взглядом по рядам шлемов, не могла найти никого похожего на отца или Эймунда.

Хирдманы Харальда прыгали на борт и разбирали весла. Два других его дреки, стоявшие чуть поодаль у этого же острова, тоже готовились отчалить.

– Это не Олава корабли! – вскрикнул кто-то рядом. – Это Бьёрна!

– Вон Торгест Стервятник, я его запомнил! Он мне показывал этот свой шлем!

– Оставайся здесь! – Харальд махнул Гунхильде рукой и последним перепрыгнул на уже отходящий от скалы корабль.

Опустив руки, Гунхильда смотрела, как «Железный Ворон» удаляется, выгребая на свободное пространство, потом торопливо взобралась на скалу повыше, откуда было лучше видно. Наконец наступала короткая ночь середины лета: спрятавшееся за облака солнце окрасило небо в разные оттенки желтого и лилового, и те же цвета, только темнее, отражались в воде. Отражался и лес на скалах, и через этот подводный призрачный лес, по дороге тусклого золота шли сюда три больших корабля. И они уже достаточно приблизились, чтобы можно было разглядеть стяг Бьёрна конунга.

«Застава!» – сообразила Гунхильда. Конечно, Сигурд ярл не мог успеть добраться до Бьёрко за это время, но дойти до ближайшей заставы, внешней, ему вполне хватило времени. И эти корабли вышли оттуда, вместе с ярлом, чей был черед охранять проходы к вику. Это оказался Торгест Стервятник, один из тех, кто в эти дни не раз пировал у Атли Сухопарого: крепкий мужчина лет тридцати с небольшим, с нагловатыми глазами и очень волосатыми руками; из-под шлема по спине спускалась коса длиной до пояса, и бородку он заплетал в две косички.

– Эй, Харальд сын Горма! – закричал он, размахивая копьем. – Послушай, что велел передать тебе Бьёрн конунг!

– Что хочет сказать мне Бьёрн конунг? – крикнул Харальд.

– Бьёрн конунг велел передать тебе следующее. Это его собственные слова. Он велел сказать, что если вы, Инглинги и Кнютлинги, не перенесете ваши троллевы разборки куда-нибудь в Йотунхейм с его земли, то ноги вашей больше не будет на его торгах. Ты ведь давал клятву не трогать Инглингов на его земле!

– А я и не трогал их на его земле! Здесь вода, и к тому же уже почти море.

– Дело твое, но Бьёрн конунг велел сказать, что ему это надоело. Он хочет, чтобы ты немедленно вернул йомфру Гунхильду родичам и убрался отсюда, иначе тебе придется биться с нами. Каково твое решение?

Гунхильда, стоя на скале над морем, будто одинокая валькирия, не сводила глаз с Харальда и видела, что он обернулся и посмотрел на нее.

– Уходи! – в отчаянии воскликнула она, хотя знала, что отсюда он ее не услышит. – Уходи, пока тебя отпускают! Я не хочу увидеть, как тебя убьют шведы или как ты убьешь моего отца! Иди своей дорогой!

– Я принимаю условия Бьёрна конунга! – крикнул Харальд и махнул Торгесту. – Я ухожу! Забери йомфру отсюда и доставь на Бьёрко! Гунхильда! – закричал он снова, обернувшись к ней.

Она шагнула еще ближе краю скалы.

– Я тебе не верю! – закричал Харальд, приложив ладони ко рту.

– Как хочешь, – тихо ответила она, не заботясь о том, чтобы он услышал.

Пусть Харальд не верит в то, что она рассказала о Хлоде. Он уходит, никаких сражений не будет – все остальное казалось безразлично.

– Ты не отказала бы мне! – снова закричал Харальд, а потом отвернулся к своим людям, которые уже поднимали парус.

Ветер дул в сторону моря.

Глава 15

«Сын конунга вернулся!» – говорили в округе усадьбы Эбергорд. «Сын конунга вернулся один!» – говорили другие. Люди ожидали разного от этой поездки: кто-то боялся, что Харальд не вернется и конунг останется вовсе без сыновей, кто-то думал, что он привезет назад или свою сестру, или хотя бы бывшую невесту покойного брата. Но он вернулся, живой, здоровый – и в одиночестве. В округе много болтали об этом, но мало знали наверняка. На самом деле даже родители, Горм и Тюра, с трудом добились от Харальда рассказа о поездке на Бьёрко. Весть о благополучной свадьбе их порадовала, краткое известие о нападении на Сигурда ярла – гораздо менее. Горм потемнел лицом, но промолчал; Тюра взволновалась, всплеснула руками, тревожно глянула на мужа – но тоже промолчала. Они понимали, что Хакону Доброму нанесено оскорбление, но подумали одно и то же: Харальд не смог отпустить дочь Олава в Норвегию. Желание предотвратить союз Инглингов и Хакона – только предлог.

– Но… ты мог бы спросить у Олава, не отдаст ли он свою дочь в жены тебе, раз уж… ее первая помолвка расстроилась, – сказал наконец Горм. – Пусть мы не говорили с тобой об этом, но ты знаешь, что мы хотели принять эту девушку в семью и были огорчены тем, что ее пришлось отослать назад к родичам. Мы не стали бы противиться, если бы у тебя возникло желание…

– Сейчас не время говорить об этом, – угрюмо отозвался Харальд. – Сперва я должен разобраться… У меня должен родиться сын, и до тех пор… Не будем об этом.

– Но твой ребенок родится только к йолю! – воскликнула Тюра. – А Олав такой прыткий – до тех пор он успеет выдать ее замуж! Я уверена, теперь он попытается найти для нее жениха среди саксов!

– Тем хуже для саксов. А теперь простите, мне нужно вернуться домой.

В тот же день Харальд уехал к себе в Эклунд. Но не потому, что сильно скучал по жене. С Хлодой, вышедшей ему навстречу, он едва поздоровался, лишь смерил ее пристальным взглядом с головы до пят.

– Еще рано, конунг! – добродушно шутили домочадцы, обрадованные благополучным возвращением хозяина. – Заметно будет только через пару месяцев.

Но Харальд не улыбнулся в ответ. А когда он не принял рог с пивом, по обычаю поднесенный женой при входе в грид, улыбки увяли и разговоры стихли.

– В чем дело, Харальд конунг? – спросила Хлода, сурово сдвинув брови. Что ни говори, это была мужественная женщина. – Ты не хочешь принять у меня рог? Ты не рад меня видеть? Не рад вернуться домой? Может быть, ты за морем нашел себе другую жену?

– Я рад вернуться домой, – холодно ответил Харальд. – У меня здесь есть несколько очень важных дел.

Хлода еще пару мгновений пристально смотрела в его суровое лицо, потом сунула рог служанке и быстро вышла. Домочадцы стояли, неуютно ежась и тревожно переглядываясь.

Спать в эту ночь Харальд устроился в дружинном доме, и последующие ночи тоже проводил там.

Наутро он позвал кое-кого из домочадцев и задал вопрос: что слышно о ведьме, которая, как говорят, живет за ельником?

Люди удивились. Все знали историю, приключившуюся с Харальдом в детстве, и привыкли к тому, что при нем даже не стоит упоминать о ведьмах. Привычка была столь сильна, что и теперь люди не сразу решились говорить, переглядывались, подталкивали друг друга: «Пусть вон Траин расскажет. Я не умею… – А я что, вон, Сигге спросите, он на охоту часто ходит, может, видел чего…» В конце концов выяснилось, что о ведьме все знают, хотя мало кто мог похвастаться, будто ее видел. Но порой люди встречали в лесу неизвестную женщину, собиравшую хворост, или примечали ее у моря. Живет она, да, за ельником, такие ходят слухи, однако кто же ее знает?

– Если у конунга есть нужда, так можно ведь пойти и поискать! – сказал бродяга Кетиль Заплатка. Появившись здесь прошлой зимой, он прижился в округе и перемещался между Эбергордом, Эклундом и еще парой ближних усадеб, где его охотно принимали за разговорчивость и осведомленность. – Если это живая женщина, а не дух, то она оставляет следы на земле.

– Я не пойду! – воскликнул Траин. – То есть… если ты, конунг… если ты прикажешь, но… нет в этом ничего хорошего, и добрым людям ходить к таким женщинам не годится!

Вокруг закивали.

– Это правда, добрым людям там делать нечего, – согласился Кетиль. – Это даже и опасно. Но я могу пойти поискать, если ты хочешь, конунг. Я много на веку повидал, к тому же я крестился четыре раза, а сила Христа сына Марии хорошо помогает против ведьм, это и епископ подтвердит.

– Если ты найдешь ведьму, я дам тебе это! – Харальд показал ему серебряный скеатт. – И сможешь кормиться у меня в усадьбе, сколько пожелаешь.

– Ты щедр, конунг!

– Но никто не должен знать о том, что я ищу ведьму. И никто не должен ходить туда, кроме Кетиля. Всем ясно?

– Да кто же туда пойдет, конунг?

Только один человек, Арне, знал о еще одном приказе Харальда: следить в эти дни за хозяйкой и сразу дать знать, если Хлода пытается уйти в лес или займется чем-то подозрительным.

Не прошло и двух дней, как Кетиль после утренней еды подошел к Харальду, еще сидевшему за столом, и поклонился.

– Ты нашел ее? – спросил Харальд вполголоса, чтобы не слышали женщины, убиравшие посуду.

– Нашел дом, сдается мне, кроме ведьмы, никто там жить не будет. Самой мерзавки нигде не видно, в доме тихо.

– Отведешь меня туда.

– Как прикажешь, конунг.

Харальд взял с собой пять человек из дружины – самых надежных, тех, кто не растеряется, даже если ведьма на глазах превратится в волчицу, но и не станет потом болтать. Кетиль служил проводником. Харальд давно не был в ельнике – кажется, с того осеннего вечера, когда много лет назад увязался за старшей сестрой. За двадцать лет без малого местность изменилась: лес наступал, тропки зарастали, одно хорошо, что болото подсохло. Удивительно было, как Кетиль ухитряется находить здесь дорогу, однако хромой довольно уверенно пробирался через лес.

Внезапно открылась поляна, и Харальд вздрогнул. Стоячие камни ничуть не изменились, да и что им сделается? Вокруг и между ними росла трава, не похоже было, чтобы кто-то посещал это место.

Хирдманы в изумлении молчали: в округе имелось немало священных мест, в том числе каменных выкладок, где приносили жертвы, но об этом круге никто не знал.

– Там дальше начинается тропа получше. – Кетиль махнул рукой вперед. – Видно, она от своего дома часто сюда ходила, хотя трава в последнее время поднялась.

Они обогнули круг из камней, стараясь не приближаться к валунам, и с другой стороны действительно обнаружили довольно заметную тропинку – узкую, как ремешок, вытоптанную ногами всего одной женщины.

Дальше вновь пришлось идти через лес. Здесь стоял старый ельник, толстые буро-черные стволы уходили ввысь, земля была рыжей от старой хвои, а лапник смыкался, почти не пропуская свет. Часто попадались большие валуны.

– Вон он, ее дом. – Кетиль остановился. – Видишь, конунг?

Харальд взглянул, куда он показывает, но не сразу различил зеленую крышу, поросшую мхом, среди таких же замшелых валунов.

Дальше двинулись тихо, будто на зверя. Хирдманы держали наготове копья, точно шли на медведя, но не менее каждый надеялся на палочку или косточку с защитными рунами, спрятанную под рубаху.

Харальд знаком велел своим людям окружить домик. Сам он с Кетилем и Арне подошел со стороны двери. И вздрогнул, застыл на месте, будто наткнулся на стену. Перед ним был домик из его детского сна – маленький, из почерневших толстых плах, наполовину вросший в землю, с ярко-зеленой от мха и травы крышей. Только во сне дверь была распахнута и внутри пылал огонь, а сейчас она стояла закрытой.

Давний ужас всплыл из глубин памяти, показалось даже, что он, Харальд, провалился в прошлое и вновь стал семилетним мальчиком. Напрасно он столько лет думал, что победил тот страх, что ведьмы нет и ему ничто не угрожает. Ведьмы давно не было, но ее чары жили. Они жили в этом лесу, в этой избушке… в его душе. Они только заснули, приглушенные защитной ворожбой, но теперь пробудились и властно заявили о себе. Почти двадцать лет они ждали здесь, сторожили, когда он вновь появится. И он должен был появиться рано или поздно.

Стиснув зубы, Харальд изо всех сил он старался не показать своих чувств. Он уже давно не мальчик, он мужчина, а мужчина умеет идти навстречу своему страху и одолевать его.

– Я пойду первым, если хочешь, конунг, – невозмутимо предложил Кетиль. Не похоже было, чтобы нищий сколько-то боялся.

– И-иди. – Харальд кивнул.

Кетиль похромал к двери. Харальд и Арне ждали поодаль. Бродяга толкнул дверь, потом налег на нее – она не была заперта, но открылась с трудом. Нищий заглянул внутрь, потом обернулся.

– Здесь никого нет, конунг.

Харальд подошел и заставил себя заглянуть в домик. И отпрянул. Внутри не было ступенек и пола – прямо за порогом зияла яма, та самая, четырехугольная, в которую он провалился без малого двадцать лет назад. И до сих пор не выбрался по-настоящему, как оказалось.

– Стой! – Он безотчетно схватил Кетиля за лоскутный рукав. – Куда ты лезешь? Там же яма!

– Яма, конунг? – Кетиль обернулся, его перекошенное лицо выражало удивление. – Какая яма?

– За порогом. Там нет пола, там провал, ты что, не видишь?

– Не может быть. Разве ты тоже видишь яму? – Нищий обернулся к Арне.

Арне, плотный рослый мужчина, ровесник Харальда, с намечающейся лысиной и брюшком, что не мешало ему проявлять силу и ловкость, подошел ближе и тоже вгляделся.

– Нет… конунг, я вижу обычный земляной пол. Где ты видишь яму? Там, дальше?

– Да нет же! Прямо за порогом!

– А давай мы проверим! – Кетиль взял у Арне копье и, вытянув его наконечником вперед, пощупал за порогом.

Харальд видел, что наконечник упирается во что-то, а вовсе не проваливается.

– Там твердая земля. Попробуй сам, конунг. – Кетиль передал ему копье.

Харальд пощупал землю за порогом и убедился, что ямы нет. Сейчас он и сам видел землю – обычную утоптанную землю, немного рыжей хвои, залетевшей снаружи.

И все же что-то было не так. В ельнике стояла тишина, будто сам лес затаил дыхание и ждал, что будет. Сумрачный свет, влажный воздух, насыщенный испарениями близкого болота, делал это место частью особого мира, куда обычным людям лучше не соваться.

Пересилив себя, Харальд сделал шаг вперед, с копьем в руке встал на порог и заглянул вниз.

Сначала он увидел землю. А потом она вдруг разверзлась, открыв черную пустоту. А потом внизу, на непонятной глубине, появилось лицо… черное лицо с расплывчатыми чертами… череп с пустыми глазницами – тот самый, что наклонялся над ямой, когда он, Харальд, лежал на дне… и это лицо ухмылялось, будто подстроило ловушку и дождалось, когда в нее попалась добыча!

Харальд отшатнулся. Но яма и черное лицо по-прежнему стояли перед глазами, голова кружилась, ему было трудно дышать – тяжесть земли давила на грудь.

– Сжечь ее! Сжечь ведьму, этот дом, все что в нем есть!

– Погоди, конунг! – Кетиль безбоязненно взял его за локоть. И видения вдруг пропали, Харальд опомнился. – Сжечь мы всегда успеем. Надо сперва посмотреть, нет ли там чего любопытного. Если ты не хочешь идти, я пойду. Мне нечего бояться. Я повидал немало ведьм, и мне они не страшны.

Даже не взяв никакого оружия – впрочем, у него висел на поясе длинный нож с рукоятью из кривого отростка оленьего рога в простых ножнах, – Кетиль шагнул за порог.

– Здесь никого нет… – долетал изнутри его приглушенный голос. – И давно нет, это ясно. Зола остыла и засохла, тут огня не разводили много дней… Никакой еды… – Слышно было, как он там гремит и передвигает что-то. – Пара горшков… один котел колдовской, на трех ножках… всякое тряпье вшивое… всякая дрянь… Ого! – вдруг воскликнул Кетиль. – А вот это любопытно! Никогда бы не подумал!

– Что там такое? – в нетерпении крикнул Арне. – Что ты нашел?

Из темного провала показалась полуседая растрепанная голова. Харальд невольно напрягся, ожидая, что нищий вылезет из ведьминого логова непоправимо изменившимся, превратившись наполовину в зверя или тролля… Но Кетиль был точно таким же, каким ушел, лишь держал какую-то тряпку.

– Посмотри, конунг! – Он приблизился к Харальду и развернул тряпку.

Тот хотел отстраниться, невольно кривясь от отвращения, будто ожидал увидеть в руках нищего живую змею, но сдержался и глянул… И вытаращил глаза.

Такого он никак не ожидал. В серый шерстяной лоскут, засаленный, рваный и выпачканный в саже, были завернуты настоящие сокровища. Две овальные наплечные застежки для женского платья, серебряные, позолоченные, покрытые дивным тонким узором из крученой серебряной поволоки. Харальд отлично знал их, ибо сам когда-то подарил жене, и не раз она надевала их на пиры по случаю праздников и жертвоприношений. Еще здесь лежали три нити бус с подвесками: из граненого хрусталя, похожего на льдинки, из ярко-рыжего сердолика. Серебряные бусины, густо усаженные крошечными шариками зерни. Круглые подвески с изображением чудных зверей. Ожерелье из ребристых трубочек сердолика, желтых и зеленоватых стеклянных бусин и подвесок он узнал – его подарила Хлоде Гунхильда в день своего обручения. Харальд даже вспомнил, как спрашивал Хлоду, почему она никогда его не носит, а та лишь фыркнула презрительно, и он усмехнулся, думая, что жена из ревности не хочет носить подарок той, которую считает своей соперницей. И не без оснований…

Он все смотрел на украшения в грязной тряпке, веря и не веря глазам. Гунхильда сказала правду. Хлода дружит с ведьмой и отдала ей украшения в уплату… за что? Неужели она в самом деле хотела его погубить? А может…

– Да как же ведьма сумела украсть хозяйкины украшения? – в изумлении воскликнул рядом Арне. – Ведь это хозяйки, я хорошо помню.

– Украла? – повторил Кетиль. – У хозяйки? Из дома, из ларя? Уж верно, такие дорогие вещи хранятся под хорошим замком!

– На то она и ведьма! Что ей двери и замки? Это только защитными рунами…

– Слава Одину, ведьмы не умеют красть вещи на расстоянии и из-под замков! Иначе ни один добрый человек не уберег бы своего богатства. Ты вот, Арне, проснешься завтра утром, а штанов твоих нету, украли ведьмы!

– Что ты за бред несешь! – Арне толкнул нищего. – На кой тролль ведьмам мои штаны?

Харальд молчал. Дело не в замках. Если эти вещи были ведьмой украдены, почему Хлода молчит? Почему не объявляет о пропаже, не ищет? Она не могла не заметить, что лишилась почти всех украшений. Ответ один. Она знает, где ее вещи… И почему они здесь.

Харальд взял тряпку со всем содержимым из рук Кетиля, резко развернулся и пошел прочь с поляны.

***

С этого дня люди стали замечать, что Харальд вообще не разговаривает с женой. Вернувшись из леса, он не сказал Хлоде ни единого слова, но приказал управителю распорядиться, чтобы за ней наблюдали день и ночь. Днем служанкам было велено не оставлять хозяйку одну, даже если она прикажет всем выйти. А ночью мужчины несли дозор возле дверей спального чулана, где она ночевала теперь одна. Домочадцы были напуганы, никто ничего не понимал. Хлода тоже замкнулась в молчании: по лицу нельзя было прочитать ее чувств, она не жаловалась, не задавала вопросов, не искала случая поговорить с мужем.

Об их разладе скоро узнали в Эбергорде, а наверное, и в усадьбах по соседству. У всех имелось объяснение: Харальд желает взять в жены бывшую невесту брата, Гунхильду дочь Олава, даже пытался похитить, чтобы не допустить ее брака с Хаконом, но она отказалась входить в дом, где уже есть одна хозяйка, а теперь Харальд ждет рождения ребенка, чтобы отослать Хлоду. В разговорах этих содержалось зерно истины: Харальд не хотел ничего предпринимать насчет жены, пока она не родит его долгожданного сына. Ведь даже Гунхильда, у которой не было причин защищать соперницу, которую Хлода пыталась погубить и обвинить, сказала, что именно ребенок Хлоды станет преемником и наследником Харальда. Вернее, устами Гунхильды это сказала сама Невеста Ванов. Харальд не знал, как поступить с наложницей после родов, и даже был рад, что до этого события еще почти полгода. Отослать ее назад к родичам, как обычно поступают в таких случаях, было нельзя: ведь она осталась одна из всей семьи, во владениях Скъёльдунгов со Съялланда теперь сидел Годмунд ярл, назначенный Гормом.

Но прошло какое-то время, и Харальду пришлось изменить свое решение не разговаривать с женой. За ним прислали из Эбергорда: королева заболела! Встревоженный Харальд, прискакав в родительскую усадьбу, нашел мать не столько больной, сколько расстроенной. С трудом держа себя в руках, Тюра рассказала, что с некоторых пор ее стали тревожить зловещие сны. Уже третье подряд полнолуние она видит во сне двух черных старух без лиц, которые сидят по обе стороны от тлеющего сизого огонька и заунывными голосами распевают бессловесную песнь-заклинание. Отчего-то Тюра была уверена, что черные женщины плетут чары на погибель Харальду, ее единственному оставшемуся в живых сыну.

Харальд стиснул зубы, чтобы себя не выдать. Он сразу понял, кто эти черные женщины. Две мертвые колдуньи, мать и дочь, наставница и ученица. Ульфинна и Улла. Одну из них утопили почти двадцать лет назад, вторую уничтожила совсем недавно сама Фрейя – так сказала Гунхильда, и это подтвердил потом Кетиль.

– В ведьминой норе уже давно никто не бывал, – сказал он в тот день по дороге домой. – Это по всему видно: там не разжигали очаг, не приносили никакой еды, не трогали утвари и вещей, не убирали объедков. Сдается мне, ведьма сгинула, и живыми ногами она по земле больше не ходит.

Живыми ногами она больше не ходила, в это Харальд поверил – ведь Хлода не пыталась куда-то пойти или передать кому-то весть. Она тоже знала, что ее помощница мертва. Но что касается встреч на темных тропах мира духов… Здесь Харальд был бессилен проследить за женой и даже не знал, умеет ли она ходить туда! И это женщина, с которой он прожил пять лет!

Он даже, пересилив себя, попытался поговорить с ней, но Хлода молчала. Она только отрицала все обвинения. Нет, она не виделась с ведьмой. Даже не знает, что за ведьма такая. Разве у него есть свидетели? Выведенный из себя Харальд швырнул перед ней на постель найденные украшения, и вот тут Хлода немного оживилась, спросила, у кого их нашли. Оказывается, застежки и ожерелья украли. Почему она не сказала раньше? А она сама не замечала пропажи, ведь в последнее время у нее совсем нет случаев наряжаться! Их нашли в хижине ведьмы? Надо же, значит, кто-то из челяди связался с мерзкой бабой.

Харальд так и ушел, ничего не добившись: Хлода ни в чем не желала признаваться, а подвергать ее испытаниям он не мог как ради здоровья, так и ради чести своего сына и наследника. Нельзя допустить, чтобы про будущего конунга говорили «ведьмин сын»! Ему и так нелегко придется – ведь он сын наложницы, «рабыни конунга», и этого уже никак не изменить. Закон и обычай давал всем сыновьям конунга равные права, если это не оговорено отдельно, и сын Хлоды в любом случае станет старшим у Харальда. Он слишком долго ждал этого сына, чтобы теперь рисковать им и его будущей честью.

Рассказ Тюры о черных женщинах очень встревожил и Харальда, и Горма. Конунг распорядился устроить жертвоприношение, прося богов о защите. Вся округа собралась в святилище, испуганная слухами о болезни королевы, явились все хёвдинги с семьями, кто не ушел в летний поход или уже вернулся. Правда, Тюра сама пришла, нарядная и бодрая, но слухи не утихали. Она теперь часто вспоминала свою покойную родственницу фру Асфрид, снова горько жалела о ее смерти. Ведь Асфрид была такая мудрая женщина, такая сведущая в рунах и тайных силах, она бы наверняка нашла способ избавиться от зловещих снов!

– Я знаю, как нам быть! – сказал однажды Горм конунг. – Мы пригласим Инглингов на осенние пиры. Внучка Асфрид многому у нее научилась и, возможно, даст хороший совет. К тому же нам уже пора помириться с Ингер…

Он вздохнул, ибо скучал по младшей дочери, такой своенравной и любимой. Тюра обрадовалась необычайно: оставшись одна в доме, без дочери, без Гунхильды и Асфрид, к которым успела привыкнуть, даже без Хлоды, которая больше не бывала у родителей мужа, она скучала и тосковала, чувствуя себя слишком одиноко. Но теперь все изменилось, королева повеселела в ожидании дочери; никому не говоря, она надеялась услышать от Ингер радостную весть об ожидании еще одного внука. Приглашение передали с первым же кораблем, что шел мимо на юг Йотланда, королева занялась хлопотами по подготовке к пирам и приему гостей.

Харальд в это время жил больше в Эбергорде, чем у себя дома, наказав, однако, домочадцам по-прежнему не сводить глаз с Хлоды. Впрочем, она и сама уже почти не покидала спального чулана: ее беременность становилась заметна и давалась нелегко. В первые три месяца ее часто тошнило, она похудела, была бледна, слаба, ела очень мало и редко выходила из женского покоя, а то и вовсе целые сутки проводила в спальном чулане, зато очень часто пробиралась к отхожему месту. Потом тошнота почти пошла, зато началась одышка и головокружение. Женщины поговаривали, что беременные, которые так тяжело дышат в это время, и рожают тяжело, зато одышка обещала крупного ребенка. Это походило на правду: и сам Харальд был крупным мужчиной, и у брата его Кнута родился крупный мальчик, который и сейчас, в шестилетнем возрасте, обгонял в росте всех сверстников.

Лето шло к концу, на полях уже убирали урожай. Близилось то время, когда лишний скот забивают перед зимой и запасают мясо впрок на зиму. Хёвдинги возвращались из летних походов, готовя рассказы о приключениях и подвигах, чтобы удивлять ими домоседов долгими темными вечерами. Пришла пора подводить итоги. И каждый из троих, Горм, Тюра и Харальд, по-своему предавался невеселым думам. Минувший год принес им мало хорошего: Южный Йотланд остался в руках Инглингов, они потеряли сына и брата, а в значительной мере – и Ингер. Даже мысли о будущем сыне не радовали Харальда. А до их первой встречи оставалось уже недолго – ребенок должен был родиться на йоль.

***

В Южном Йотланде вторая половина лета прошла гораздо спокойнее, чем первая. Инглинги вернулись в Слиасторп – без фру Асфрид, о которой очень жалели в округе, зато с новой молодой хозяйкой – фру Ингер. На радостях, что прежние владыки, обладатели Кольца Фрейи и потомки Годфреда Грозного, возвратились и прежние клятвы остались нерушимы, хёвдинги Хейдабьора по очереди давали пиры в их честь, а торговые гости развозили новости по всему Восточному, Западному и Северному пути. В Хейдабьоре Олав застал епископа Хорита, но и тот вскоре уехал, добившись-таки согласия на выплату церковных податей. Сам Олав считал свое новое положение, как родича Горма, вполне устойчивым и без того, но Эймунд убедил его, что еще один могучий союзник им сейчас дороже денег. Он ведь не забыл рассказ Гунхильды, которую им совершенно неожиданно привез утром Торгест Стервятник, сняв с пустынного островка – в то время как они с Олавом еще только снаряжались на битву.

Мужчины не очень-то поняли, почему Харальд так стремительно передумал и ушел, оставив добычу. Шведы предпочитали считать, что его смутила угроза Бьёрна конунга, Олав бахвалился, что-де Харальд испугался биться с ним, а Эймунд и Ингер вдвоем порешили, что Харальд просто не смог преодолеть свое чувство к Гунхильде, но отступил, когда она отказалась последовать за ним.

И только сама Гунхильда знала, что дело не в ней, а в ведьме. Она очень много думала об этом, сопоставляла свои воспоминания, слова Харальда, выпытала у Ингер все, что та знала о старой Ульфинне и ее наследнице Улле. Мнения расходились только в одном: кто-то считал, что Улла – это воскресшая и помолодевшая Ульфинна, а другие возражали, что это просто ее дочь. Сходство имен могло означать и то, и другое с равным успехом. В конце концов Ингер выболтала даже то, что ее старшая сестра Гунн еще до замужества бегала к Ульфинне обучаться колдовству – об этом она впоследствии узнала от матери. И нынешняя слава норвежской королевы-изгнанницы вполне это подтверждала.

Теперь Гунхильде многое стало ясно: и то, почему Харальд так разъярился, увидев, как якобы одна и та же женщина возле Серой Свиньи показывается в облике то старухи, то молодой. Почему он так ненавидит ведьм и так злился, заподозрив ее в склонности к этому. Даже сходство имени ее и его сестры-колдуньи должно было его раздражать. Она лишь надеялась, что больше он ее не винит. И что он, пусть не поверив ей, все же будет осторожнее со своей женой и не поддастся злым чарам, если Хлода вздумает продолжать свои дела.

«Если у Хлоды родится девочка, я сам возьму тебя в жены…» Эти слова вспоминались ей часто, причиняя столько же боли, сколько и радости. Он мог бы стать ее мужем, но Гунхильда знала, что этому не бывать, и эта несбыточная возможность мучила ее сильнее, чем даже его нелюбовь. Если бы она знала, что он не любит ее, то сумела бы взять себя в руки, вырвать любовь из сердца, как рыбак рвет крючок из горла пойманной рыбы, успокоиться и жить счастливо с кем-нибудь другим. Фру Асфрид рассказывала когда-то, что жены страдают по отсутствующим или погибшим мужьям не более трех лет, а потом забывают. Через три года она уже не будет так мучиться, мир не будет казаться таким пустым и застывшим. Три года – это много, но их можно перетерпеть. Но теперь она часто думала, что, наверное, и Харальд страдает в разлуке с нею, и к собственной боли прибавлялись жалость и сочувствие.

Однако, хотя брак с кем-нибудь другим и мог бы исцелить ее от любви к Харальду, от замужества в ближайшее время Гунхильда решительно отказалась. Обрадованный «бегством» Харальда Олав думал, что Сигурд все же увезет ее в Норвегию, но Гунхильда решительно сказала «нет». Боги явно против ее замужества – смерть одного жениха и нападение на посольство другого вполне ясно указывают на их волю! Боги желают, чтобы она, внучка Асфрид, и дальше была хранительницей Кольца Фрейи. С этим Олав спорить не стал, и между ними было условлено, что до следующего лета разговоров о замужестве больше не будет. Ингер без возражений вернула ей священный браслет, и Гунхильда вновь утвердилась в правах Госпожи Кольца.

Лето проходило, торговые гости разъезжались. К осенним пирам закончатся морские путешествия, и до весны никаких новостей больше не придет. Гунхильда уже сейчас томилась от неизвестности: ее мучила тревога за жизнь Харальда, и она с большим вниманием выслушивала рассказы каждого, кто приезжал в Хейдабьор с севера и мог хоть что-то сказать о Кнютлингах.

Приглашение Горма и Тюры, переданное старым знакомым – Фроди Гостеприимным, который перед окончанием летних плаваний собрался на торг Хейдабьора, и обрадовало, и смутило ее. Фроди уверял, что Горм и Тюра очень хотят видеть всю семью Олава без исключения, а значит, и ее. По ней скучают и в Эбергорде, и в округе: люди успели полюбить невесту Кнута, приветливую и веселую, и очень жалеют, что она не станет их королевой.

Но просто так уехать на осенние пиры в чужой край было нельзя: ведь и о своем хозяйстве надо заботиться, и в Хейдабьоре нужно приносить жертвы перед началом зимы. Раньше всем этим заправляла фру Асфрид, а ныне лишь тетка Одиндис могла помочь советом двум молодым хозяйкам. Правда, теперь, при угасании солнца, главные обязанности принадлежали пожилой вдове, а не девушке и молодой жене. Одиндис распоряжалась заготовкой мяса, вместе с Олавом приносила жертвы, а Гунхильда лишь вынесла и положила на жертвенный камень Кольцо Фрейи, чтобы потом забрать назад и бережно отчистить от засохших кровавых брызг. Вик Хейдабьор опустел – торговые гости, летом оставлявшие не менее половины его населения, разъезжались, дома запирались, перед дверями сохли, привлекая тучи сонных мух, остатки жертвенного мяса, выложенного хозяевами перед дальней дорогой к зимнему жилью.

Зато в усадьбах, да и в домах хёвдингов зашумели пиры – праздновалось совершеннолетие сыновей, в связи с чем устраивалось много воинских состязаний. В священных местах, в кругах белый камней, разводились огромные костры, словно люди пытались заменить ими угасающее солнце, осветить мир, обреченный полгода пребывать во мраке. Свет костров бросал кровавые отблески на железо обнаженного оружия – со времен глубокой древности осенью мальчики доказывали свое право называться мужчинами, а те, кто успешно проходил испытания, могли жениться. С тех пор остался обычай именно осенью справлялись свадьбы тех, кто был обручен весной, тем более что был завершен сбор урожая, заготовлено мясо, привезена добыча из летних походов – самое время пировать.

Олав не пропускал почти ни одного пира и охотно принимал приглашения. Гунхильда подносила подарки жениху и невесте, благословляя их Кольцом Фрейи – и при этом сдерживала слезы, стараясь улыбаться и не думать о том, что именно в эти дни она должна была стать женой Кнута! Но погибшего жениха она вспоминала со светлой грустью и нежностью, будто брата. Мысли ее вновь и вновь возвращались к Харальду. Конечно, она увидит его в усадьбе Эбергорд. И какой будет эта встреча? Что принесет – радость или лишнюю боль? Да и жив ли он?

Но вот отшумели пиры, и хотя снег еще не шел, наступила зимняя половина года. Запасшись подарками, Олав конунг с дочерью, племянником и невесткой отправился вдоль восточного побережья Йотланда на север. Шли на четырех кораблях – на одном Олав с дочерью, на другом Эймунд с молодой женой, еще на двух хёвдинги Хейдабьора со своими дружинами: Торберн, Альвбад с сыном и Оттар Синий.

После осенних пиров по морю уже не ходят. Строго говоря, и большой необходимости в этом не было, поскольку от Хейдабьора на север через весь Йотланд шла древняя дорога под названием Ратный Путь, а у Олава имелось достаточно лошадей, чтобы перевезти семью и все дорожные припасы. Сопровождавшие его хёвдинги тоже могли бы поехать верхом, а хирдманы и пешком дойдут, им не привыкать. Однако Олав не внял голосу благоразумия: вновь утвердившись в правах владения, он жаждал явиться к недавним врагам, как положено богатому и прославленному владыке, на многочисленных кораблях с дружиной. Здесь было, при удачной погоде, лишь несколько дней пути, и он надеялся, что обильные жертвы на осенних пирах обеспечат им эту малость.

И поначалу казалось, что он был прав – первый день дул попутный ветер, и боевые корабли летели с сумасшедшей скоростью. Но на второй начались приключения. Ветер внезапно стих, парус повис, будто тряпка. После обычного шума тишина показалась оглушающей, и Гунхильда высунулась из палатки на корме, где прикорнула во время перехода от скуки. Поскольку корабль шел под парусом, весла были убраны, гребцы дремали кто сидя на скамьях, кто лежа.

– Рею долой! – рявкнул во весь голос Олав конунг. – Троллевы дети, шевелись, йотуна мать!

Гунхильда вскинула глаза и ахнула. До того на небе плыли лишь легкие облака, но теперь, откуда ни возьмись, повисла огромная черно-синяя туча. Она распростерлась по небу, изогнувшись, сама напоминая надутый ветром парус, и грозно нависала уже над самыми кораблями. Граница между ней и довольно ясным небом была так хорошо видна, что туча напоминала плащ кого-то из богов, брошенный над морем. И этот плащ приближался, несомый ветром, грозя вот-вот накрыть корабли своей губительной тенью. Море стало такого же черно-синего цвета, и все вместе это напоминало челюсти исполинского чудовища, зажавшие крохотную скорлупку-кораблик и уже готовые сомкнуться!

Гребцы вскочили, задвигались; над судном зазвучали выкрики, ругань, сразу вспомнили всех троллей и турсов по именам и родственным связям. Налетел резкий порыв ветра – с противоположной стороны, встречный. Живо убрали парус, спустили на воду весла и принялись грести изо всех сил. Море вспенилось, казалось, за несколько мгновений, поднялись волны, корабль начало швырять из стороны в сторону. Вокруг потемнело – плащ бури расстилался уже над головами – Олав конунг орал, но за шумом моря и ветра его почти никто не слышал. В воде за бортами бесились все морские великаны; волнение было такое, что то и дело случались «холостые гребки» и кто-то из хирдманов, не найдя воды нижним концом весла, летел кувырком от собственного усилия.

– Якорь! – кричал Олав конунг.

Корабль развернуло по ветру. Сбросили якорь – большой камень, обвязанный веревками. Глубина была небольшая, и он лег на песчаное дно, однако зацепиться ему было не за что и корабль по-прежнему тащило назад. Судно плясало на волнах, Гунхильда и ее служанки вцепились во что смогли, от страха не имея сил даже визжать, а мужчины передвигались по судну почти ползком. Ветер выл, как сто великанов, судно скакало, будто дикая лошадь. Зажмурившись, Гунхильда всем существом ощущала, как носятся рядом злобные духи стихий, норовя погубить их; мельком подумалось, что если они сейчас утонут, Кольцо Фрейи пропадет вместе с ними и навек ляжет на морское дно.

Кольцо Фрейи! Свое сокровище она не оставила дома, и сейчас оно висело у нее на шее, в том же красном шелковом мешочке. Отцепив одну руку, Гунхильда сунула ее под кафтан и стиснула мешочек. О Фрейя! О Тор, помоги нам! Усмири великанов, прогони злобных морских троллей!

И вдруг ей стало жарко, будто от прикосновению к Кольцу Фрейи в тело влился огонь. Вспомнилось, как ее обнимал Харальд, ощущение его силы и тепла; в миг смертельной опасности, когда все чувства ее пришли в возбуждение, вспыхнула такая жажда жизни, что Гунхильду с невероятной силой потянуло к Харальду – казалось, еще немного, и мощь этого желания поднимет ее и понесет над волнами, будто валькирию. Казалось, в его объятиях она могла бы укрыться от бури, ветра, дико беснующегося моря, от всех опасностей и невзгод. В этот миг она думала, что если она только останется жива, никакие раздоры не смогут разлучить ее с Харальдом, ибо все это мелочь и суета; она готова была простить все и примириться с чем угодно, лишь бы быть с ним. Буря смыла и отбросила все внешнее, сила собственной любви предстала перед ней во весь рост, и она поняла, что только с Харальдом она сможет жить по-настоящему, а без него придется лишь притворяться, будто живет – отведи ей судьба еще хоть сорок лет! Только бы не пойти на дно вместе с кораблем, только бы выжить, увидеть его снова!

– Сни… а… ать… а… – доносились какие-то обрывки воплей сквозь вой ветра, но хирдманы поняли, что конунг приказывать снять мачту.

Это было сейчас самое разумное. Мачту опустили и положили на дно судна, между скамьями, там, где уже лежала рея с парусом. Поставили второй плавучий якорь, чтобы судно не рыскало задней частью. Подняв голову, Гунхильда обнаружила, что уже вполне отчетливо слышит голос отца, а значит, море поуспокоилось и непосредственной опасности для жизни уже нет.

Зато хлынул дождь – проливной, водопадом, так что она едва успела юркнуть обратно в палатку. Вскоре он кончился, но через какое-то время начался опять, потом еще и еще, так что вся ее одежда пропиталась влагой, а хирдманы вымокли, несмотря на кожаные рубахи и плащи из тюленьих шкур. Однако теперь уже не страшно было подойти к берегу и искать место для отдыха и ночлега.

– Вот у нас молодые и испытания прошли! – смеялся Олав у костра, когда все четыре корабля встали у пустого дикого берега, чтобы дать людям отдых. – Как положено на праздник зимних ночей!

– А нам обещали, что это будет повеселее! – бормотал шестнадцатилетний парень, по имени Гисль, впервые взятый в поход, но своей неуместной разговорчивостью уже заслуживший прозвище Балабол.

Гунхильда не смеялась, зябко кутаясь в плащ. Вспоминая бурю, она все более убеждалась, что этот разгул стихий случился неспроста. У нее есть враги не только в явном земном мире. Настала темная половина года и близятся дни, когда мертвые возвращаются, а значит, ей нужно быть готовой к неприятным встречам.

Глава 16

Однажды, уже после осенних пиров, к Харальду подошел Грим управитель, а с ним его жена Сигрид и Орре, парень из челяди Эклунда. Увидев своего человека, Харальд нахмурился – его приезд означал новости из дома, а хороших новостей он не ждал.

– Тут вот Орре приехал. – Грим показал на парня, будто Харальд сам его не узнал. – Прислали Арне и Финна. Финна всю ночь была с хозяйкой, и говорит, неладно у нее дело.

– Что происходит? Говорите, нечего язык жевать!

– Это нам бы лучше с королевой поговорить…

– Почему с королевой?

– Ну, это, конунг, женские дела, нам в них встревать не годится.

– Женские дела! – Уж конечно, ворожба всегда считалась женским занятием. – Что такое, говори сейчас же!

– Финна говорит, как бы хозяйке ребенка не потерять, вот что!

– А! – В первый миг Харальд испытал облегчение, но тут же вновь нахмурился, одна причина для тревоги сменилась на другую. – Да, это надо сказать королеве. Пойдем.

Выслушав посланца, Тюра немедленно стала собираться. Что бы она ни думала о жене своего младшего сына, потерять внука не хотелось. В тот же день Тюра и Харальд поехали в Эклунд и прибыли туда незадолго до вечера.

Навстречу им вышла Финна, мать Арне, мудрая женщина, руководившая служанками и заправлявшая во время нездоровья хозяйки всей усадьбой.

– Ох, королева, какое счастье, что ты приехала! – Она всплеснула полными руками. – А я уж не знаю, что делать! Надо принести жертвы дисам и Фригг, а не то наша хозяйка вот-вот родит!

– Но еще рано! – воскликнул потрясенный Харальд. – Говорили же, что к йолю!

До йоля оставалось еще почти два месяца, и он никак не ждал так быстро.

– То-то и оно! – Финна озабоченно покачала головой, потом знаком предложила Тюре отойти на пару шагов и зашептала, чтобы не слышали мужчины: – У нее с утра пошли боли, говорит, будто рукой кто-то сжимает изнутри, и тяжесть, крови немного на сорочке я видела. За спину тоже хватается и стонет.

– Пойдем к ней, – заторопилась Тюра. – Харальд, побудь пока здесь. Если будет совсем плохо, позовем отца.

Харальд кивнул с растерянным видом. Роды, как сугубо женское темное дело, его смущали, хотя от него ничего, разумеется, не требовалось. Зато Горм мог помочь в самом крайнем случае, ибо конунг наложением рук способен исцелять многих больных.

Хлода лежала в постели, с которой не поднималась с утра. Тюра давно ее не видела и ужаснулась, как плохо выглядит невестка: живот был уже велик и топорщился под широкой сорочкой, лицо стало отечным, подурневшим, немытые волосы слиплись.

Увидев свекровь, женщина вздрогнула – поняла, что дело серьезное, иначе бы ее не позвали. Но тут же немного расслабилась: теперь будет кому за ней присмотреть и помочь, насколько это возможно.

– Здравствуй, Хлода, – приветливо сказала Тюра. – Как мы давно не виделись! Что же ты не послала сказать мне, если чувствуешь себя плохо?

– Я всегда… всегда чувствую себя плохо… всю мою жизнь… – Хлода опустила голову на измятую подушку и уткнулась в нее лицом. – Лучше бы мне умереть поскорее!

Она говорила с трудом будто совсем отвыкла от человеческой речи за месяцы молчания.

– Успокойся, все будет хорошо. Расскажи, что с тобой.

– Болит… – Хлода положила руку на нижнюю часть живота. – И дергает… и сжимает…

– Ребенок шевелится?

– Да. Сильно шевелится. И так мокро…

– Ложись на левый бок, – распорядилась Тюра, бросив взгляд на Финну: ее тревоги подтвердились. – На спину не ложись, от этого будут схватки сильнее. Может быть, еще удастся остановить схватки и ты доносишь до срока. Пусть заварят пустырник, вот, я привезла. – Она сунула в руку служанке мешочек с сушеной травой. – Финна, давай лохань. В отхожее место ей не дойти, а надо срочно освободиться. И ей нужно выпить побольше воды.

Пока Финна возилась с лоханью и поила потом Хлоду водой, Тюра произнесла молитву к дисам, а потом начертила на животе Хлоды руну Исс, стараясь затворить чрево, остановить то, что уже начиналось, но слишком рано. Преждевременные роды грозили гибелью и матери, и ребенку.

Однако руна Льда не помогла: Хлоду лихорадило, а мокрое пятно на сорочке расползалось все шире – сорочку уже поменяли, но и на новой появилась кровянистая влага.

– Не сдержать, хозяйка! – шептала Финна Тюре, принюхиваясь. – Я уж сколько родов приняла, я по запаху чую – она скоро родит! Надо взывать к дисам, чтобы все прошло благополучно!

Она наклонилась, чтобы вытереть Хлоде лоб.

– Уйди! – вдруг вскрикнула молодая женщина так истошно, что Финна в испуге отшатнулась. – Уйди, я не хочу тебя знать! Он не твой! Он мой, я не отдам! Ты же умерла! Тебя же убили, тебе раскроили голову, я видела!

– Что с тобой? – охнула Тюра, холодея от страха.

– Я знаю, ты мертва! – Хлода вскинулась, наполовину привстала, прижавшись спиной к подушке, и мимо женщин смотрела куда-то в угол. Ее и без того большие глаза сейчас стали огромными, в них отражался ужас. – Проваливай обратно в Хель, дохлое чучело, нечего тебе здесь делать!

В покое было почти темно, лишь два светильника горели на сундуке. В углах сгущались тени, и Тюре вдруг почудилось, что рядом стоит еще кто-то, кроме нее и служанки. Кто-то стоял и слушал слова, обращенные не к ней и не к Финне.

Дрожа, Тюра обернулась туда, куда был устремлен невидящий взгляд Хлоды. В углу стояла сотканная из сумрака фигура без лица, и тогда вскрикнула сама Тюра, пошатнулась, узнав черную женщину из своего сна!

Невольно она кинулась к двери, желая бежать, но оглянулась и увидела, что в углу пусто. Тюра остановилась, привалилась к стене, прижав к груди руку и стараясь отдышаться.

– Что с тобой, хозяйка? – К ней шагнула испуганная Финна. – Тебе тоже мерещится? Мне все чудится, будто кто-то тут стоит… какая-то баба черная, страх такой, прямо бы и убежала! С прошлой еще ночи она тут, я не смела сказать… Стоит, будто ждет чего. Стоит и ждет…

– Это она! Ведьма! – Хлода елозила по постели, будто искала, как бы спрятаться среди подушек, смятых простыней и сбившегося одеяла. В сорочке, растрепанная, изможденная, она была лишь тенью прежней красавицы и сама напоминала не то ведьму, не то привидение. – Она не может здесь стоять, она умерла! Спросите ту рыжую! Она сама ее убила, этим Харальдовым топором, которым он бьется на праздниках! Убила! Улла мертва. Она больше ничего не может!

Вдруг лицо ее исказилось и стало совсем бессмысленным от страха; Тюра и Финна подались друг к другу и разом глянули в темный угол.

– Это ее мать! – вскрикнула Хлода, и голос ее сорвался на визг. – Та старая ведьма, что хотела съесть Харальда маленького! Она пришла за ним! За моим ребенком! Но я его не отдам! Она дала мне его, но сказала, что заберет, но я не отдам!

– Кто дал тебе… что дал? – прошептала Тюра, снова приблизившись и глядя на невестку с таким ужасом, будто та на глазах начала обрастать волчьей шерстью.

Хлода связалась с ведьмами! Занималась колдовством! А Харальд все думал, будто дочь Олава повинна в чем-то таком, и проглядел ведьму у себя дома!

– Дала мне… рунную кость, – отвечала Хлода, но едва ли понимала, кто с ней разговаривает, ибо смотрела все в тот же темный угол. – В ту ночь перед праздником Госпожи, когда Харальд спал в кургане с этой рыжей… Он был в кургане. Я знала, что он там с ней вдвоем, я пошла к Улле, и она сказала… Сказала, что я понесу, но отдам ей ребенка, когда…

– Но как же ты согласилась? – Тюра в испуге и негодовании всплеснула руками.

Ей не показалось удивительным то, что невестка, мучимая ревностью и страхом за свою участь, прибегла к помощи какой-то колдуньи. Все в округе давно считали наложницу Харальда бесплодной, а это позор и для нее, и для рода; вот-вот ей грозило быть отосланной на дальний хутор, чтобы дать место более удачливой и любимой дисами женщине, и только великодушие Харальда спасало ее от изгнания. Многие женщины, не дождавшись пользы от жертвоприношений, обращаются к духам. Но отдать ребенка ведьме?

– Мне нужно было… иначе он взял бы ее… Но я – мать его наследника… Я буду матерью! У меня будет сын! Я не отдам! А-а! – Хлода болезненно вскрикнула и схватилась за живот.

– Ляг на левый… – начала было Тюра, но Финна махнула рукой.

– О дисы, воды отошли! Началось!

Схватки были частыми, и промежутки между ними выдавались куда короче обычного. Тюра испуганно косилась на темный угол, и туда же бросала взгляд Хлода, когда могла открыть глаза.

– Лежи на боку! – наставляла ее свекровь, помогая удерживать нужное положение. – Все идет слишком быстро, а у ребенка еще совсем мягкий череп, ты раздавишь его!

– Уходи! Я не отдам! – задыхаясь, выкрикивала Хлода, не замечая двух женщин, которые хлопотали возле ее лежанки, и разговаривая с кем-то, кого они не видели.

– Нужно посылать за конунгом! – Тюра обернулась к Финне. – Скажи Харальду, пусть за ним кто-нибудь съездит, иначе не успеть!

Финна кинулась вон; когда дверь открылась, чтобы ее выпустить, по всему дому разнесся истошный крик, такой дикий, будто его издала троллиха. Сама Тюра, опытная, стойкая женщине, с трудом сдерживала желание убежать, но это была ее невестка, ее внук. Потеряв недавно любимого сына, она страстно жаждала найти ему замену в новом члене рода, мечтала увидеть, как древо Кнютлингов снова разрастется, и не могла допустить, чтобы засохла эта малая веточка, отпрыск ее ныне единственного сына Харальда. Женщина, кричащая на измятом ложе, должна была дать жизнь новому конунгу данов! И Тюра изо всех сил старалась помочь ему появиться на свет. Не глядя назад, она всем существом ощущала, как из темного угла наползает тьма, и стремилась своей спиной загородить от нее роженицу. Ее трясло, зубы стучали, по коже продирал мороз. В ушах шумело, перед глазами плыли пятна – сама ее королевская кровь, текущая от богов, сопротивлялась натиску злого колдовства. Финна уже сидела на полу, привалившись головой к лежанке, и медленно сползала, будто во сне.

Вдруг распахнулась дверь. Тюра обернулась и с громадным облегчением увидела мужа – она не ждала его так скоро.

– Мне не сиделось дома, я понял, что надо ехать к вам! – воскликнул он. – Ну, что?

– Ты должен помочь, здесь рядом ведьма! – Тюра вцепилась в его руку окровавленными пальцами и обернулась к темному углу. – Она там! Эта глупая женщина забеременела с помощью колдовства и обещала отдать ребенка ведьме! Она пришла за ним!

– Где это видано, чтобы Кнютлинги отдавали детей ведьмам? – возмутился Горм. – А ну, дрянь такая, иди сюда!

Он выхватил меч и шагнул в темный угол. Там было пусто.

– Помоги! – Тюра снова позвала его к ложу.

Горм с размаху вонзил меч в щель стены в самом углу, запечатав путь темным силам, и вернулся к жене.

– Положи руки вот сюда! – наставляла Тюра. – Видишь, уже головка выходит!

Схватив руку Хлоды, она начертила угольком на ладони роженицы три руны – Беркана, Йер и Манназ, помогающие в таких случаях.

– Вот так. Финна, ты пеленку подогрела? Да очнись же, старая коза, нашла время сомлеть!

Финна встрепенулась и принялась неловко подниматься, испуганная более от того, что заснула не вовремя и рассердила хозяйку. Потом побежала на кухню, где Тюра еще раньше велела подогреть возле огня несколько пеленок.

– Давай сюда! Клади вот так. Хлода, потерпи, осталось чуть-чуть. Дисы, помогите нам!

Наконец младенец выскользнул на подложенную пеленку – крошечный, красно-бурый, нелепый, похожий на маленькое чудовище. Тюра, ждавшая этого мгновения, стремительным движением рассекла поясным ножом пуповину, чтобы кровь не утекала из крошечного тельца, и перевязала ее.

И вдруг… В тесном душном покое стало так холодно, что Горм невольно охнул. Прямо за лежанкой встала высокая черная тень, с другой стороны – вторая.

– Они! – взвизгнула Тюра и отшатнулась, взмахнула окровавленным ножом с коротким лезвием.

Она узнала черных женщин из своего сна. Все это время они незримо присутствовали где-то рядом, заглядывали из небытия, ждали своего часа. И он настал, их добыча была готова.

Обе тени одновременно потянули тонкие длинные руки к крошечному существу на пеленке. Казалось, эти руки могут тянуться бесконечно, на любое расстояние.

Тюра порывисто шагнула вперед и успела схватить ребенка первой, вырвать буквально из черных бесплотных рук.

– Не отдам! – в ужасе и ярости крикнула она и попятилась, наткнувшись спиной на закаменевшего Горма. – Он наш! Я не отдам моего внука! Убирайтесь прочь, мерзкие твари! Пусть Тор поразит вас!

Горм безотчетно обнял ее сзади, желая защитить и женщину, и ребенка, но вдруг опомнился, повернулся, кинулся в угол, схватил рукоять своего меча, вырвал его из стены и взмахнул над головой Тюры, отсекая тянущиеся к ней черные тени.

– Прочь! Именем Тора – прочь!

Меч сверкнул, распарывая воздух, и черные тени пропали.

Еще какое-то время Горм и Тюра стояли неподвижно, только дрожали с головы до ног: конунг в одной руке держал меч, выставив его вперед, другой обнимал жену, прижавшую к себе окровавленный комочек. Они не знали, сколько прошло времени, но наконец беспокойство о ребенке заставило Тюру очнуться.

– О дисы! Финна! Давай пеленки! Нужны теплые пеленки, пусть их непрерывно греют! Иначе он у нас замерзнет. Позови еще кого-нибудь, уже все кончилось! Конунг, поди пока в грид, нам нужно ее помыть.

– Уж больно он у нас маленький да хлипкий! – вздыхала Финна, принимая у Тюры младенца и обмывая теплой водой. – Сомневаюсь я, чтобы из этого вышел толк!

– Из него непременно выйдет толк! – Горм наконец решился убрать меч в ножны и потер руки. – Позовите уже Харальда! У него сын родился! Надо скорее его окропить и дать имя. Я сам это сделаю!

– И помогите… – Тюра наклонилась над роженицей, взялась за одеяло, чтобы ее укрыть. – Надо ее вымыть, и все тут поменять. Исса! Гейра! Идите сюда, все уже кончилось. Что вы встали, девушки? В первый раз видите недоношенного ребенка?

Еще две служанки протиснулись к Хлоде и застыли возле лежанки, не зная, за что приняться, не понимая, жива ли еще хозяйка. Хлода лежала на спине, неподвижно, веки ее были полуопущены. Обильно продолжала идти кровь, расплываясь на простыне широким черно-багровым пятном.

– Заварите скорее гусиной травы! – распоряжалась Тюра. – Финна, у тебя тут есть гусиная трава?

В грид созвали всех домочадцев, Тюра вынесла обмытого и завернутого в согретую пеленку младенца. Подали чашу с освященной водой и пару веточек можжевельника, ребенку вручили Харальду. Затаив дыхание, люди смотрели, как он берет на руки сына, тем самым признавая свое отцовство: помня о разладе между супругами, люди шептались, что, возможно, Харальд откажется от ребенка. Но он взял его и замер, боясь дышать и не в силах поверить, что это крошечное существо, скорее похожее на лягушонка или мокрого котенка, чем на человека, будет следующим после него конунгом данов.

– И я даю этому мальчику, сыну моего сына Харальда, имя Свейн! – провозгласил Горм, побрызгав на младенца водой. – В честь моего прадеда, Свейна сына Сигфреда, он был очень крепкого здоровья и прожил почти семьдесят лет.

Водою младенца

Я освящаю,

Пусть будет здоров он

Роду на радость.

Мечи не коснутся

Свейна в сраженья,

И невредимым

В битвах он будет.

– Лив, где ты? – Финна деловито расталкивала домочадцев, отыскивая одну из служанок, что родила пару месяцев назад. – Покорми его. Хозяйка… еще не очнулась.

– Да и вообще не стоит ей кормить. – Тюра вздрогнула, вспомнив крики и черных ведьм, которых Хлода, можно сказать, сама позвала, пообещав отдать им ребенка. – Вот почему мне снились в последнее время эти черные женщины! Ей не суждено было стать матерью, но она пыталась колдовством обмануть судьбу. А этого делать не следует: если самому пытаться переделать пряжу норн, силой вырвать то, чего тебе не положено, судьба отнимет что-то другое, чтобы вернуть равновесие.

– Пойдем взглянем, как она. – Горм кивнул Харальду, который, к своему облегчению, уже отдал младенца новоназначенной кормилице.

Тюра первой тихонько приоткрыла дверь спального чулана и вошла. При звуке ее шагов служанка Исса повернулась, на лице ее отразились испуг и растерянность.

– Я не виновата! – шепнула она и горестно всплеснула руками. – Мы поили ее гусиной травой, но она не хотела пить и все пролила. Я думала ее укрыть получше, а смотрю…

Тюра шагнула ближе. Хлода лежала на спине, веки ее были полуопущены, лицо застыло.

– Она еще сказала…

Не отводя глаз от бледного лица невестки и разметавшихся влажных волос, Горм взял безвольно лежащую на одеяле руку Хлоды и пощупал запястье. Жилка не билась.

– Что сказала?

– Сказала, «ах так, ну ладно»… Или «значит, вот как». Что-то в этом роде. Я Финну позову…

Служанка выскользнула за дверь, еще раз испуганно оглянувшись. Тюра взялась за руку мужа и глянула на Харальда. В этом тесном покое их уже было не четверо, а трое. Хлода пыталась обмануть судьбу, а судьба поступила с ней честно: дала, что просили, и взяла то, что причиталось взамен. Дав ребенка, забрала жизнь. Так всегда бывает с теми, кто желает больше, чем ему суждено.

***

Хлоду опустили в землю через два дня, почти тайком. Пышных похорон не стали устраивать: не годится это для женщины, что связалась с черной ворожбой. Точно знали об этом только Горм с женой и сыном да Финна, которой строго наказали молчать. Тюра сама начертила на ладонях покойной защитные руны и приказала положить ей в могилу все вещи, одежду, посуду, утварь, которой она пользовалась, чтобы покойная у Хель ни в чем не знала нужды. Все же она была королевского рода и дала жизнь одному из Кнютлингов. Шел дождь, на открытом поле за святилищем, где хоронили умерших, дул ветер, и Тюра зябко ежилась под плащом. Как различны могут быть судьбы женщин, рожденных ровней! Дочь королевского рода может сама стать королевой и получить после смерти высокий курган, в который уйдет с рабынями, лошадьми, повозкой, кроватью и прочей утварью, что достанет на целый дом, а может сделаться пленницей, наложницей, умереть родами и быть уложенной в могилу, почти как простая служанка, только платья у нее с собой будет побольше. И то потому что Тюра не хотела отдавать платья Хлоды никакой другой женщине, будто в них таилась зараза.

Радовало, что крошечный мальчик, Свейн сын Харальда, хоть и родился недоношенным и слабеньким, все еще был жив, ел, спал. Его постоянно держали в нагретых пеленках – с недоношенными так делают первые два месяца жизни, пока не настанет настоящий срок им выходить из материнской утробы. Понимая, сколько раздоров и опасностей подстерегает род Кнютлингов, в котором осталось лишь двое взрослых мужчин, Тюра хотела непременно сохранить этот крошечный отпрыск своего рода, способный дать со временем новую поросль.

Горм и Харальд не были на погребении Хлоды, но не потому, что не хотели проститься с женой и невесткой. В тот самый вечер, когда она умерла, в Оружейную долину, что возле святилища, начали съезжаться бонды. С незапамятных времен, еще пока здесь не было конунговой усадьбы, два раза в год все свободные мужчины Среднего Йотланда, имеющие право носить оружие, в возрасте от восемнадцати по пятидесяти пяти лет, собирались сюда, на древнее священное место, на оружный смотр. Весной вожди смотрели, сколько людей у них есть, оценивали их снаряжение и боевой дух и в соответствии с этим замышляли летние походы. Осенью, когда собирают урожай и подсчитывают добычу, оценивают также и потери – сколько бойцов не вернулось из летних походов, пало на море и суше жертвами богам войны и сидит ныне за длинными столами в палатах Одина и Фрейи. Несколько дней парни и зрелые мужи проживали в шатрах и шалашах, в походных условиях, сами, без женщин и челяди, готовили еду и посвящали время различным воинским упражнениям и состязаниям. А главное, учились действовать на поле боя сообща: держать строй, ходить и бегать, не ломая его, выстраивать стену щитов и разбивать вражеские построения, слушать и понимать сигналы рога. Именно благодаря таким учениям жители Северных Стран собирали внушительное войско. Ведь мало «владеть» оружием, то есть иметь какой-никакой меч дома на стене за сиденьем; нужно еще уметь с ним обращаться, да не в одиночку, а заодно с соратниками.

В прежние годы, с тех пор как сыновья Горма подросли, Кнут и Харальд разбивали бондов на два войска и противостояли друг другу: на поле, в лесу, устраивали игры с обходами и засадами. Теперь Харальд остался один, и вождем второго войска стал сам Горм. Немаловажной частью этих действ было обучение и посвящение парней: подростки начинали посещать оружные смотры вместе со старшими родичами лет с десяти, и отрокам из знатных семей на очередном сборе, в двенадцати-тринадцать лет, торжественно вручали меч. Прочие в течение нескольких лет упражнялись и состязались между собой, а в шестнадцать-семнадцать сдавали испытания на право считаться полноценным бойцом: метали сулицы в цель, сражались учебным тупым оружием – топором, копьем, мечом. Проводился забег в полном вооружении со щитом, да еще с преодолением реки или озера. Те, кто достигал цели в числе первых, получали на завершающем пиру почетное место рядом с конунгом и приглашение в хирдманы. А перед самым пиром устраивалась игра под красноречивым названием «грязные свиньи». На поле была вырыта неглубокая, в локоть, зато широкая яма с плоским дном, заполненная жидкой грязью. Парни делились на две дружины: из живущих на побережье и из внутренних областей, и вступали в рукопашную. Целью было столкнуть противников в грязь, и побеждали те, у кого хоть кто-то оставался «чистым», когда все бойцы второй стороны будут сброшены «к свиньям». Хотя на самом деле чистым не удавалось остаться никому, и по завершении драки выбитые зубы, подбитые глаза, вывихи, разбитые носы и прочие мелкие повреждения считали десятками.

Зато какой уверенной гордостью лучились все до одного – от десятилетних мальчишек до Горма конунга, когда сидели на пиру под открытым небом, вокруг множества костров, где жарились на вертелах целые бараны или поросята, висели котлы с кашей, а рядом стояли бочки пива. Пиво выставлял конунг, и каждый пил сколько влезет. Казалось, их в это время окружала Валгалла, спустившаяся на землю с небес, и каждый чувствовал себя частью древнейшего мужского союза, героем среди героев всех времен. Мужчины пели, плясали, захмелев, рассказывали о своих летних подвигах и хвастались замыслами на будущее.

На эти дни в усадьбах оставались одни женщины да рабы. Поэтому хоронить Хлоду Тюра отправилась одна, взяв с собой только челядь. Деятельную помощь, причем без всяких просьб, ей взялись оказать Кетиль Заплатка с его дочерью – отъевшись за зиму у щедрых хозяев, она уже не была такой тощей и прозрачной, хотя и красавицей не стала. Кетиль проявил при этом печальном действе распорядительность и немалый опыт: сам взялся перенести покойницу в повозку, вел лошадь под уздцы, потом сгрузил, уложил, так что приведенной из усадьбы челяди оставалось лишь немного ему помочь.

– Давай-ка я это сделаю, госпожа! – сказал он, когда из мешка извлекли черного петуха, и ловко отрезал ему голову длинным ножом с рукоятью из кривого отростка оленьего рога.

– Ты, должно быть, немало занимался такими делами! – воскликнула Тюра, глядя, как он со знанием дела обрызгивает могильную землю и тело покойницы петушиной кровью и потом укладывает тушку в ногах.

– Да уж, хозяйка, люди вроде нас часто сталкиваются со смертью, – подтвердил Кетиль, моргая здоровым глазом.

Здесь, у свежей могилы, он в своей лоскутно-заплатной рубахе, с хромотой и прикрытым глазом, был как нельзя более у места, казался каким-то стражем границы между Мидгардом и Хель. Даже неясно было сразу, к какой стороне он принадлежит и не вылез ли из этой ямы, как из окна в тот свет, пробитого для покойной.

– Больше скажу тебе: мы часто сталкиваемся с дурной смертью! С неведомой смертью! У нас есть обычай: если встретишь на дороге покойника, омой его, причеши, закрой глаза и придави камешками. Приведи в приличный вид, собери все, что при нем есть, до последней малости и уложи в могилку. Ну, если очень нужно… Скажем, если твои башмаки совсем прохудились и подметки веревочкой привязаны, а у покойника еще ничего, то можно взять их за услугу, только надо поговорить с хозяином, чтобы он не обиделся и не думал, будто его ограбили. А то ведь следом пойдет, чего хорошего? Я вот знал одного, за ним десять лет ходил покойник, у которого он нож и миску взял. Он уж давно тот нож в море бросил, а миску сжег, да не помогло, мертвец так и ходил за ним: и в Бьёрко, и в усадьбах Вестеръётланда, и на Готланд за ним перебрался! Я когда его встретил, он ждал корабля на Сюслу: думал, туда мертвец за ним не пойдет, но да я сомневаюсь… А надо по-хорошему: так, мол, и так, я тебя похоронил, друг, а ты мне за это отдай твои башмаки, ведь в Хель они тебе уже не понадобятся, там ты иные дороги будешь топтать…

Тюра содрогнулась, вообразив разговор нищего с незнакомым мертвецом, таким же бродягой, умершим где-нибудь под осеним хмурым небом, среди торфяного болота… И невольно бросила взгляд на башмаки Кетиля, но те, к счастью, оказались почти новыми, видно, подарил кто-то из соседей. Он по-прежнему носил обмотки, сшитые из кусков разной ширины и цвета, и ей подумалось, что часть этих обрывков тоже может быть наследством незнакомых мертвецов…

Так или иначе, но с грустным делом погребения женщины, которая связалась с ведьмами и умерла нехорошей смертью, Кетиль справился ловко. По обычаю уложив покойницу в устланный шерстяной тканью кузов от повозки – ей ведь ехать в долгий путь до самой страны Хель, – он разместил вокруг разную утварь: вертел, чашу, кубок, котел, нож, оселок, ларец с разными мелочами, полюбовался на дело своих рук.

– Знаешь, хозяйка, а я бы еще ей кол в грудь вогнал, – сказал он, когда оставалось лишь закрыть покойницу плащом. – Как бы не начала она вставать…

– О асы, что ты говоришь! – Тюра в ужасе всплеснула руками.

– Ну, или хотя бы руки колышками ко дну прибить. Сдается мне, так будет лучше.

– Нет, это слишком! – Тюра покосилась на служанок и двух рабов, стоявших с лопатами и готовых засыпать могилу. – Если мы это сделаем, пойдут слухи, что жена Харальда была ведьмой. Моего внука будут звать сыном ведьмы. Я не могу этого допустить.

– Но кто же будет болтать? – Кетиль поморгал. – Я не буду. Я понимаю эти дела. Ты тоже не будешь.

Тюра показал глазами на слуг. Кетиль сделал легкий знак, указав вниз, в могилу. И Тюра поняла: он предлагает ей убить после погребения четырех лишних свидетелей!

– Нет, нет, не стоит! – Она зябко сжала у горла ворот плаща, и без того прочно сколотого круглой позолоченной застежкой, и отошла на несколько шагов.

– Как знаешь, хозяйка! – Кетиль пожал плечами. – А сдается мне, это ты напрасно!

Могилу засыпали и сделали невысокий холмик. Кетиль, вспомнив о том, что покойная минувшим летом успела принять крещение, пробормотал молитву, в которой никто не разобрал ни слова. Потом все отправились в Эклунд, где Тюра хотела побыть с новорожденным внуком, пока мужчины не вернутся с оружного смотра.

Погода не радовала: дождь, начавшийся во время погребения, продолжался до самого вечера, и женщины вздыхали, жалея мужчин, которые сейчас под открытым небом мечут сулицы и учатся ходить строем, держа щиты перед собой. В очаге горел огонь, но Тюра куталась в плащ на меху: ей было холодно, неуютно, пробирала дрожь. С наступлением темноты вернулись воспоминания о черной женщине в углу. Тюра все посматривала на Лив, рослую, румяную молодую женщину, которой было велено не спускать конунгова внука с рук и менять гретые пеленки. Мальчик вел себя спокойно, Лив дремала, не забывая его укачивать – у нее было уже четверо своих детей, а ее последнего младенца сейчас держала ее сестра-подросток.

Тюра оглядывалась, вздыхая. Дом выглядел так, будто в нем давным-давно нет хозяйки: скотина в хлеву унылая, вокруг очага полно старой золы, некоторые камни вывалились, котлы отчищены кое-как, по углам валяются кости, под столом рыбьи головы, в доме воняет, в кладовых почти пусто… Хлода в последнее время совсем не следила за хозяйством. Но уж новая хозяйка первым делом наведет порядок, хотя бы ради того, чтобы стереть всякий след и память о хозяйке прежней. Как хорошо, что на осенние пиры пригласили Олава Говоруна с семьей. Если он еще не нашел жениха для Гунхильды, теперь снова станет возможным то, что было задумано в конце прошлой зимы… Многие женят сыновей как раз на осенних пирах, после оружного смотра, когда те вернутся из летнего похода. Можно было бы прямо сейчас… Конечно, свадьба без предварительного обручения считается несерьезной, и чем дольше помолвка, тем больше чести, поэтому-то многие знатные люди обручают своих детей еще маленькими. Правда, в этом случае есть риск, что жених или невеста не доживут до свадьбы. Асфрид рассказывала, что у ее внучки был жених, один из внуков Бьёрна Шведского, но погиб на Восточном Пути, когда ему было всего четырнадцать лет. А потом она была обручена с Кнутом… хм, а нельзя ли как-то перенести обручение старшего брата на младшего и считать, будто Харальд обручен с Гунхильдой уже полгода? Ведь родные братья – это почти одно и то же… Какие странные мысли лезут! Это оттого что голова болит… Так всегда бывает: когда голова болит, легче разговаривать с богами… или это голос бога, проникая в сознание, порождает боль?

– Что-то ты дрожишь, хозяйка! – заметила Финна. – Хочешь, я тебе заварю шиповника?

– У Харальда что-нибудь осталось от того бочонка вина, который подарил Хорит?

– Должно было остаться немного. Хозяйка его берегла. – Финна вздохнула.

– Подогрей мне вина и положи туда меда и шиповника. Так будет лучше.

– Да уж… – Финна поднялась и пошла в спальный чулан, где, поближе к хозяйскому ложу, хранилось дорогое красное вино, которое в Дании видели нечасто. – Уж теперь новая хозяйка у нас будет, свои порядки наведет…

– О чем ты? – Тюра остановила ее.

– Да уж теперь Харальд конунг женится на той девушке, что была обручена с Кнутом конунгом.

– С чего ты взяла? – изумилась Тюра, которая сама только что об этом думала.

– Да чего уж? Все знают. Раз она была невестой старшего, то теперь младшему надо ее взять за себя. А он-то давно на нее поглядывал, я примечала…

Вот так. Сам Харальд еще не знает – или делает вид, будто не знает, – что теперь-то непременно посватается к дочери Олава, а челядь говорит об этом как о решенном деле!

Тюра выпила горячего вина с шиповником и медом, а еще заботливая Финна добавила туда отвара ивовой коры, которая помогает при лихорадке, снимает жар и головную боль. От напитка королева согрелась, приободрилась, взяла у Лив ребенка, снова задумалась, держа его на коленях. Надо попробовать вынуть руны для него. Раз ему уже дано имя, значит, он настоящий человек и у него есть судьба.

Вдруг в гриде повеяло холодом. Тюра подняла голову, хотела крикнуть, чтобы болван закрыл дверь как следует – и осеклась. Никто не подходил к двери и не открывал ее, но сразу в двух дальних углах она увидела темные фигуры. У них не было лица, они словно были закутаны с головой в черные плащи, но она сразу поняла, что это женщины, что одна из них стара, а вторая средних лет. Как норны. Норны всегда приходят к новорожденному, чтобы наречь ему судьбу. Но их бывает три. Где же третья, младшая?

Тюра огляделась. В покое, бок о бок с ней, сидели люди: женщины шили, рабы возились со всякой мелкой ручной работой, дремали дети, свернулись калачиком собаки. Но ей казалось, она здесь одна, вернее, с младенцем на руках, и от всех остальных их оделяет невидимая преграда.

И едва она подумала о третьей норне, как увидела ее прямо перед собой, в нескольких шагах. Эта женщина тоже была в черном, но Тюра увидела ее лицо – лицо Хлоды.

– Отдай мне его! – произнесла призрачная гостья. Тюра слышала ее голос совершенно ясно и в то же время знала, что никто другой его не слышит. – Я вернулась за ним. Он мой. Я дорого за него заплатила и не хочу расставаться с моим сыном.

– Нет, – шепнула Тюра и крепче прижала к себе мальчика.

Это единственное, что она могла сделать, руки и ноги не слушались. Да и куда убежишь от тех, для кого стены и расстояния не преграда?

– Отдай. Я заберу его. Вы погубили мой род, вы погубили много славных родов, стремясь собрать все земли данов в свои руки, и вам это не пойдет даром. Проклятья ваших врагов обрушатся на вас. Отдай мне моего ребенка. Только он может стать наследником моего мужа.

– Не отдам, – шепнула Тюра, хорошо понимая сказанное: если она отдаст младенца, род Кнютлингов не получит продолжения.

– Вам так суждено. Или я заберу моего мальчика, или он отомстит за меня, когда вырастет. Он будет преемником отца, но он же принесет гибель своему отцу. Он станет славным конунгом, а его сын – еще более славным, и Датская держава на многие века сделается сильнейшей из всех стран Севера. Но дорога к славе Дании лежит через вражду отца и сына, и тот, кто одерживал победы, сам будет побежден. Отдай мне его, отдай мне последнее, что осталось мне от моего рода.

– Это мой род…

– А если он войдет в твой род, то станет оружием моей мести.

– Уходи! – выдавила Тюра, и, с трудом подняв онемевшую руку, начертила в воздухе знак молота.

Призрак исчез. Тюра быстро глянула по углам – тех двух черных женщин тоже не было. Но она дрожала так сильно, что едва удерживала ребенка, голова кружилась, в ушах шумело.

– Давай-ка, хозяйка, ложись-ка спать! – заявила Финна, с беспокойством на нее поглядывая, и забрала младенца. – Лив, возьми. А мы пойдем ложиться. Хозяйка устала – и страхи все эти, и ночи не спать, и в поле еще сегодня ходила…

Она увела Тюру в спальный покой и уложила, натянула на ее ледяные ноги высокие шерстяные чулки, тоже сначала погрев их у огня, накрыла хозяйку двумя одеялами и медвежьей шкурой, заварила целебных зелий: гусиной травы, ивовой коры, белой кувшинки, чтобы снять жар, головную боль и помочь заснуть. Всю ночь Финна и еще две служанки не спали, охраняя покой госпожи, подносили отвары, вытирали ее потный лоб. Она не то спала, не то впадала в забытье, ее трясло, бросало в жар и холод. Иногда она бормотала что-то, с кем-то разговаривала, иногда слабо вскрикивала, и тогда Финна держала ее за руки, пытаясь успокоить. Кашляла, постанывая от острой боли в груди.

– Нет… нет… не отдам… – бормотала она, будто отмахиваясь от кого-то. – Во славу… Дании…

Утром лучше не стало, и тогда Финна решилась послать в Оружейную долину за конунгом.

***

Когда наконец приехала молодая фру Ингер, оба дома – Эбергорд и Эклунд – пребывали в ужасе, горе и беспорядке. Служанки рыдали, убежденные, что на род Кнютлингов обрушилось проклятье и не будет от него покоя, пока не умрут все – или хотя бы все женщины. Мужчины ходили мрачные. В усадьбах толпились хёвдинги и хирдманы, самые смелые из соседних хозяек пытались как-то управлять челядью, готовить погребение и поминальный пир, но не знали толком, где что есть и есть ли вообще, а спрашивать Харальда и Горма не смели. Оружный смотр, хоть уже закончил дела, не разъезжался, всем хотелось знать, что будет дальше.

Прибытие гостей из Южного Йотланда в эти мрачные дни было не очень кстати, зато среди них были две женщины, чье присутствие несколько облегчило положение Горма и Харальда. Известие о внезапной смерти матери обрушилось на Ингер, едва она переступила порог родного дома. Гунхильда тоже была потрясена: она успела привязаться к Тюре, истинной королеве, мудрой, доброй, справедливой и отважной женщине. А к тому же она была матерью Кнута и Харальда! Только за то, что она произвела его на свет, Гунхильда чувствовала к ней нежность и благодарность, не говоря уж о том, что к ней самой и к Асфрид Тюра всегда была добра.

Однако после смерти родича у оставшихся есть одно спасение – в ближайшие дни им просто некогда предаваться скорби, а неизбежные заботы смягчают первый удар и дают возможность как-то свыкнуться с мыслью о потере. Люди одобрительно отзывались о твердости, с какой держались в эти дни Ингер и Гунхильда, а они просто не имели времени плакать, ибо надо было привести в порядок оба дома, оставшиеся без хозяек, собрать вещи для погребения Тюры, подготовить поминальный пир.

– Я очень благодарен вам обеим, – сказал им Горм утром на четвертый день, после того как Тюру уложили в могилу, над которой впоследствии предполагалось насыпать большой курган. – Вы справились, как настоящие королевы.

– Ты что-то решил насчет поминального камня? – спросила Ингер.

– Да, я велел Офейгу заняться этим.

– А что там будет написано?

– Разве могут слова передать, какой прекрасной женщиной и истинной королевой была ваша матушка? Мы напишем просто: «Горм сделал этот камень для своей жены Тюры. Во славу Дании».

Гунхильда вздохнула. Действительно, настоящая любовь не вмещается в слова, но и не нуждается в словах. Никто не может вполне передать достоинства умершей, но и тысячу лет спустя люди будут видеть этот камень и знать, что ее любили. Любовь, запечатленная в камне, проживет века.

Невольно она бросила взгляд на Харальда. В эти дни они часто сталкивались, но почти не разговаривали, только по делу. У Гунхильды разрывалось сердце от сострадания и невозможности как-то ему помочь. Ничего нельзя сделать, когда человек теряет мать, потому что никто и никогда ее не заменит.

– У нас прибавился один, а потеряли мы двоих, – добавил Горм. – Нужно как-то восстанавливать равновесие… и численность нашего рода. И нам обязательно нужна хозяйка в доме – не могут же две королевские усадьбы быть брошены на попечение одной челяди. Особенно когда в этих усадьбах живут два короля, двое мужчин в расцвете сил! – Он попытался улыбнуться. – Ингер придется уехать в свой новый дом, но ты-то хотя бы останешься с нами?

Он взял Гунхильду за руку, и у нее потеплело на сердце. Горм смотрел на нее с добротой и грустью, и хотя за эти дни он сильно осунулся и постарел, глаза запали, а седины прибавилось, он был еще очень даже неплох как мужчина.

И она снова глянула на Харальда – что он об этом думает?

Харальд отвел глаза.

– О чем ты говоришь, конунг? – в смятении пробормотала Гунхильда.

– Я хочу, чтобы ты, возможно, с отцом вместе, осталась у нас на зиму. На йоле мы могли бы справить обручение, а весной, в День Госпожи, и свадьбу. Ибо никогда, с тех пор как Тюра была молода, не встречал я женщины, столь достойной быть украшением Дании.

– Но о ком…

– Ты сможешь сама выбрать, кто из двух женихов тебе больше подойдет – лето или зима, Тор или Зимний Турс. – Горм снова улыбнулся, бросив взгляд на мрачного сына. – А если Харальд не пожелает ввести в свой дом новую хозяйку, то я-то уж не откажусь от своего счастья.

– Спасибо, конунг.

Гунхильда отошла, подавляя улыбку. Она давно знала, что так или иначе сумела завоевать сердце Горма, и он готов увидеть в ней если не невестку, то невесту. Вот ей и представилась возможность стать не просто королевой Дании – без промедления, – но и мачехой Харальда!

Глава 17

Гунхильда проснулась раньше обычного срока, даже раньше, чем служанки пошли к коровам – теперь ей приходилось следить за тем, чтобы они не проспали. Перед самым пробуждением она видела сон и теперь помнила его совершенно ясно. К ней будто бы подошел Сигурд Щедрый и подарил руническую бляшку – деревянный кружок, где была вырезана вязаная руна. Гунхильда помнила, что во сне принялась внимательно разглядывать руну, пытаясь понять, что она означает, и сейчас знак отчетливо стоял у нее перед глазами. В том была некая странность: вязаные руны наносят на амулет, ради отвращения зла или привлечения блага, но во сне появление любой руны нужно скорее рассматривать как предостережение или пророчество. Но о чем ее предупреждают боги? Руна была «одноногая», то есть включала знаки с единственной продольной чертой. Основой служила руна Тюр, это несомненно. Еще здесь читалась руна пути и руна текущей воды, особенно любимая Гунхильдой. В отношении вязаных рун всегда остается простор для догадок – в том-то их сила, что никто не может точно знать их смысла, кроме создателя-эриля. В переплетенных чертах можно было увидеть и одно, и другое. Но Гунхильда чуяла, что знак обещает резкие и неожиданные перемены, потери чего-то, но и обретение.

Она вздохнула, пытаясь опять заснуть. Последний год ее жизни был сплошной чередой изменений, потрясений, потерь и обретений. Но подобный сон она увидела впервые. Означает ли это, что ее путь наконец-то приблизится к какому-то завершению?

Но заснуть она не могла, напротив, ее не оставляло ощущение, что нужно встать и одеться. Она действительно села и поправляла чулки, собираясь поскорее раздуть угли и заново разжечь огонь, как дверь девичьего покоя вдруг открылась, кто-то вошел.

Этот кто-то был высок, явно мужчина. Почему-то Гунхильда сразу исполнилась уверенности, что это Харальд, и сердце оборвалось.

Он подошел к ее лежанке, наклонился, и тут разглядел, что она уже не спит.

– Ты проснулась? Хорошо, – вполголоса произнес он. – Вставай и буди всех.

– Что-то случилось?

– Да. Приехали люди… На нас идет твой жених Хакон с целым войском. Если ветер не переменится, он будет здесь уже сегодня.

– О боги! – Гунхильда поднялась на ноги. – Но если ему не повезло как моему жениху, то виновата не я.

– Знаю. Это я виноват, тебя я не виню. Может быть, он за тобой и явился. Но я больше не стану мешать тебе жить. Если хочешь пойти к нему, я постараюсь это устроить. Не потому что я испугался его войска, тролли б его драли… – Харальд вздохнул, подавляя досаду. – А потому что… На нас, похоже, и впрямь лежит проклятье, и я не хочу, чтобы ты разделила его с нами.

– Никуда я не пойду! – Гунхильда подалась ближе и вцепилась в его руку.

И даже сейчас тепло его тела, ощущение мышц его предплечья под двумя рубахами были ей приятны и успокаивали. Казалось, рядом с ним не может грозить никакой опасности. Они слишком долго были врагами, но сейчас, когда то свадьбы, то похороны наконец сделали их ближе, рядом с ним она чувствовала себя защищенной и не намеревалась расставаться с этим блаженным чувством. Наконец-то она в доме, который он, ее Тор, будет защищать!

– Даже если мой отец пожелает этого, я не пойду к Хакону. Я останусь с вами.

– Ты решила стать моей мачехой? – усмехнулся Харальд и накрыл ее ладонь своей. Он был почти спокоен, в его смехе слышались усталость и решимость.

– Всегда мечтала о таком сыне, как ты! Мне нравится ваш дом, я привыкла к этим краям и ни в какую Норвегию не поеду!

– Твой отец тебя к Хакону не пошлет.

– Он уже знает?

– Да, мы мужчин первыми разбудили. Он уже держит речь перед хирдманами, что все даны должны забыть раздоры и сплотиться перед норвежской угрозой. Его любовь говорить речи порядком утомляет, иной раз хочется отобрать у него рог и разбить о его голову, но на сей раз он прав. Ну, давай, одевайся! – Харальд отцепил от себя ее руки и подтолкнул к лежанке. – Готовьте как можно больше еды, режьте скотину, варите кашу, не жалейте ничего. Слава Одину, у нас еще две тысячи человек в Оружейной долине! Надо их накормить перед боем.

– На две тысячи у нас тут котлов не хватит! – Гунхильда едва не испугалась огромности этой задачи.

– Отбирайте припасы, которые можно послать туда. Они уже собирались разъезжаться сегодня, потому что свои подъели. Я послал людей сказать, чтобы готовились драться. Все пиво, что есть, тоже туда. Завтра нас уже накормит Один.

Он вышел, а Гунхильда, разбудив служанок, лихорадочно принялась одеваться. Теперь стало ясно, что за испытания и перемены обещал ей сон. И вот почему рунный знак ей вручил Сигурд Щедрый – перемены несут норвежцы. Что ж, этого следовало ожидать. У Хакона Доброго отняли подряд двух знатных невест: одну Инглинги, другую Кнютлинги, и все ради того, чтобы с помощью этих девушек взаимно породниться. Свадьбу Ингер и Эймунда Сигурд ярл видел своими глазами, и у него же Харальд отнял Гунхильду – пусть он не сумел увезти ее с собой, но и с Сигурдом она дальше не поехала. Хакону, как и его мудрому ярлу, нетрудно было сделать вывод, что за этим последует. И Хакон, хоть и был воспитан в христианской вере, славился миролюбием и стремился со всеми ладить, все же не более других северных королей способен был прощать столь явные оскорбления. Видимо, осенний оружный смотр в подвластных областях и его снабдил войском, пригодным для отмщения – именно сейчас, в начале зимы, когда никто ничего подобного не ждал.

Одно Гунхильда знала твердо. Из Дании она не уедет так же верно, как погребенная в этой священной земле Тюра. И если ей суждено стать королевой, то только здесь.

***

Харальд не ошибся: ветер не переменился, и корабли Хакона лишь немного отстали от легкой ладьи с острова Фюн, предупредившей о нашествии. Собирать суда, чтобы посадить на них все воинство из Оружейной долины и встретить врагов в море, времени не было, и Горм намеревался дать сражение на суше – окрестности Эбергорда предоставляли для этого достаточно ровных пространств.

Гунхильда и Ингер хлопотали все утро, стремясь приготовить еду и распределить припасы – из кладовых Эбергорда выгребли все соленое и вяленое мясо, рыбу, весь ячмень и пшеницу. Но Горм велел ничего не жалеть: если мы победим, то живой наживает, а если нет, зачем оставлять добро врагу?

О том, что будет с ними в случае поражения, Гунхильде и Ингер сейчас было некогда думать. Прощаясь с войском, они старались думать, что это ненадолго, и вселять уверенность в мужчин своим бодрым видом. Они даже успели переодеться в крашеную одежду и причесаться, так что, поднося уходящим вождям рог, они снова были похожи на двух валькирий. Отпивая понемногу, каждый из вождей поднимал рог к небесам и плескал на землю, прося покровительства у воинственных богов – Одина, Тюра, Тора и Фрейи.

Олав конунг облачился в кольчугу, грязную кожаную рубаху, повидавшую немало всяких превратностей, зато шлем у него был новый – подарок Атли Сухопарого. Привезенный с Восточного Пути, этот шлем был не похож на привычные северные – высокий, с накладками из золоченой бронзы и узорами с чем-то вроде резных листьев, с двумя шипами на уровне висков, похожими на маленькие рожки.

– Вперед, сыны Гевьюн! – восклицал он, прохаживаясь среди дружины. Ожидание близкой драки воодушевило его и прогнало подавленность. – Мы победим, пусть бы хоть все нынешние и старые конунги норвежцев, восстав из могил, явились к нам!

И радостно размахивал мечом. У этого человека было много недостатков, но в храбрости и присутствии духа перед боем ему никак нельзя был отказать.

Гунхильда не слышала, что сказала Ингер Эймунду, подойдя прощаться с ним, но в эти мгновения их лица были озарены особым светом, падавшим только на них двоих. Даже Гунхильда ощущала, что брат, проживший с ней всю жизнь в одном доме, теперь так близок с этой молодой женщиной, словно это у них общая кровь – не одинаковая, а именно общая, делающая их единым целым каждый миг жизни. Это та любовь, о которой говорится в сказаниях, от которой свободные знатные женщины пронзают себя мечом на погребении погибшего и добровольно уходят из жизни – пусть в мир мертвых, лишь бы вместе с ним.

Подойдя с прощальным рогом к Харальду, она молчала. Она могла бы сказать, что он для нее лучший на свете из мужчин, ее Тор, единственный, ради которого ей хочется жить. Что она уже твердо знает – ее место рядом с ним. Ей все равно, какой державой он будет править и будет ли; она готова разделить его судьбу, какой бы они ни была, преодолевать вместе любые испытании, потому что только с ним ее жизнь будет иметь смысл. И она не отступит, даже если жизни этой придет конец уже сегодня к вечеру.

Но она не могла этого сказать, будто зачарованная. Едва ли он сейчас вообще думал о ней – он, на днях похоронивший жену, а затем и мать, увидевший новорожденного сына, а потом – непримиримого врага возле своего дома. Что ему до нее?

Харальд тоже ничего не сказал, но, вернув рог, наклонился и поцеловал ее. У Гунхильды оборвалось сердце, она даже не знала, как понять это – как знак привязанности или всего лишь дань обычаю? Но как бы то ни было, она хранила в памяти этот поцелуй, тепло и мягкость его губ, колкое прикосновение усов и бороды, как некий залог их будущей встречи – неважно, в каком из миров.

Она оглянулась на Горма – ведь так и осталось неясным, кто из двоих, отец или сын, станет ее новым женихом. Да и глупо думать об этом, пока неизвестно, доживет ли до вечера хоть кто-то из них троих! Все мыслимое будущее сейчас умещалось в сегодняшнем дне.

Но Горм не смотрел на них. Впервые Гунхильда увидела его в боевом облачении и должна была признать, что Горм, в кольчуге и шлеме, с копьем в руке, мечом у пояса и щитом на плече выглядит точь-в-точь как любой из древних конунгов, кого она воображал, слушая сказания. Еще крепкий мужчина, до сих пор не прекращавший воинских упражнений, он излучал твердость и отвагу, объяснявшие, почему этому человеку покорились все земли данов и ютов.

Гунхильда стояла перед ним с рогом в руках, но он смотрел куда-то мимо нее. Она оглянулась через плечо – там не было ничего особенного.

– Спасибо, Тюра! – с теплом и нежностью в голосе произнес он. – С тех пор как я впервые увидел тебя – мне тогда было всего шестнадцать, а тебе пятнадцать, да, и ты показалась мне прекрасной, как юная богиня! – ты оберегала и поддерживала меня, и я знаю, что мы не расстанемся до самого смертного часа.

И на миг опустил веки, улыбаясь, точно подтверждая обещание.

У Гунхильды похолодело внутри, даже волосы на голове шевельнулись. Она бросила взгляд на Харальда: он тоже слышал слова отца и был ими потрясен. Горм видел Тюру! Но помнил ли он в эти мгновения, что она мертва и ему явился лишь призрак? А если помнил, то его уверенность означает… И жену ли он видел или свою фюльгья, которая приняла наиболее желанный для него облик?

Когда все ушли, Гунхильда и Ингер остались во дворе усадьбы вдвоем, не считая челяди. Ингер подняла голову, будто высматривала кого-то среди быстро бегущих серых облаков.

– Попробуйте только к нему подойти! – тихо, но с суровой угрозой произнесла она. – Он мой, и никому из вас я не советую тянуть к нему ваши жадные руки!

Гунхильда вынула Кольцо Фрейи из красного шелкового мешочка и надела, спрятав под рукав. В ближайшее время ей понадобятся все ее силы – и даже больше.

***

Войско двигалось между сжатых полей, растянувшись толстой пестрой змеей, потом остановилось на равнине неподалеку от моря. Здесь были знатные хёвдинги с собственными дружинами и стягами, бонды со взрослыми сыновьями и работниками, простые рыбаки с побережья – все те, кто собрался в Оружейной долине на смотр и теперь был вынужден выйти навстречу настоящему врагу. А впереди реял стяг самого Горма – черный ворон на красном шелковом поле, вышитый когда-то молодой королевой Тюрой. Каждый конунг бьется под своим собственным стягом, который вручает ему мать, жена или сестра, а по прошествии лет с этим же стягом он ложится в могилу, дабы и в Валгалле его бывшие воины – ждут ли они уже там или последуют за ним через какое-то время – сразу могли увидеть вождя и вновь занять свое место в строю.

Большинство пришло пешком, лишь знатные люди сидели в седлах. Каждый, от конунга до рыбака, надел свои лучшие одежды: если сумеешь победить, возместишь урон за счет врага, а если погибнешь, то не идти же к Отцу Ратей в обносках?

Небо было серым, затянутым в облака, порой моросил легкий дождь. На серой глади виднелись паруса. Много парусов. Хакону Доброму не совсем повезло с ветром, из-за чего ему пришлось на пару дней задержаться на острове Фюн, а один отважный тамошний бонд на легком суденышке тем временем поспешил к Горму, на веслах всю дорогу. Многие принялись считать вражеские корабли.

– Если сейчас побежим, то успеем к берегу раньше, чем они высадятся, – заметил Олав, подъехав к Горму.

– Не стоит этого делать, – покачал головой конунг. – Если придется бежать, то весь строй рассыплется: одни отстанут, другие запыхаются, и придется потратить много времени, чтобы опять собрать и построить людей. Не думаю, что Хакон даст нам это время. Вот удобное место, зачем его менять? Это же Хакон так жаждет с нами повидаться, что отправился в дорогу чуть ли не зимой, вот пусть и пошевелит ногами!

Слышавшие его слова засмеялись.

– Он малость припоздал!

– Мы уже съели все жертвенное мясо!

– Норвежцы будут глодать кости!

– Они ничего другого и не заслуживают!

– Это всегда были голодранцы, что ходят по гостям, лишь где почуют дым под котлом!

Горм тем временем обратился к Олаву.

– Такому опытному и прославленному воину, как ты, я доверю самое ответственное место. Под твое начало отойдет еще пятеро хёвдингов с их дружинами, но ты будешь над ними старшим, как подобает конунгу. – Умный Горм давно понял, как нужно обращаться с новым родичем, если хочешь добиться от него толка. – Ты встанешь с ними на правом крыле, и буду спокоен за него. Вы не отступите ни на шаг. Идти вперед не нужно, просто держать правый край. Это будет нелегко, но я не сомневаюсь в тебе.

– Ты прав, родич! – воскликнул Олав. – Я не отступлю ни на шаг! А может, нам лучше…

– Прошу тебя, сделай, как я сказал, – мягко, но твердо перебил его Горм. – Главное для нас действовать согласованно, и все получится как надо, если каждый будет делать свою часть общего дела.

Олав всегда не любил исполнять замыслы, созданные кем-то другим, и поэтому всю жизнь ссорился со старшим братом Сигтрюггом Злодеем; но, поскольку он сам часто призывал воинов послужить общему делу, против этих слов Горма у него не нашлось возражений.

Войско выстроилось, перегородив долину стеной щитов. Это было величественное зрелище: после летних походов все обзавелись новыми щитами и выкрасили их, так что теперь долина пестрела яркими пятнами, будто весенний луг. Цветы войны, подумалось Харальду. Он стоял на левом крыле, откуда ему была видна вся протяженность строя. В середине трепетал черно-красный стяг Горма, справа – белый вепрь на синем поле, стяг Олава, посвященный Фрейе – Невеста Ванов собирает у себя половину всех тех, кто падет на полях сражений. Ведь она из тех богинь, что одной рукой несут жизнь, а другой – смерть. Харальд ясно видел ее сейчас: прекрасная рыжеволосая дева, сидящая верхом на вепре с золотой щетиной, улыбалась ему с призывом и лукавством, как старому знакомому. Да, и он давно ее знает… Давно? Он впервые увидел ее чуть более полугода назад, но уже тогда ему показалось, что он знал ее всегда. Эту рослую стройную фигуру с пышной высокой грудью, волны янтарных волос, ясные светло-серые глаза, золотистые веснушки на немного вздернутом носике, румяные губы, так легко и охотно расцветающие улыбкой – всю ту пленительную, манящую, вдохновляющую, порой пугающую и все равно желанную стихию женщины, чья природа так отлична от его мужской природы и именно поэтому является ее неотделимой частью. Богиня Фрейя провожала его на это бой, молчаливо обещая дождаться и встретить: на этом свете или на том, в усадьбе Эбергорд или в небесных палатах, где щиты вместо кровли – что за важность? Главное, они будут вместе. Это так же верно, как то, что каждый из них является собой, ведь это единство заложено в сути каждого из них. Однажды ему открылась эта истина, и больше он не забывал о ней, хотя и не всегда ему удавалось примирить свою человеческую судьбу со своей божественной природой, что дремлет в каждом человеке из рода конунгов. Но сейчас, чувствуя где-то рядом тень богини Хель, Харальд знал, что смешно и нелепо пытаться загасить в себе этот божественный огонь. Если такие, как он, сделают это, тьма повиснет над всем человеческим миром.

Ну да хватит об этом. Тряхнув головой, Харальд вернулся мыслями к настоящему и подозвал к себе невысокого молодого хирдмана с длинными и пушистыми, на зависть любой девушке, светлыми волосами.

– Слушай меня, Тьяльви! Сейчас ты возьмешь Флоси с сыновьями, – Харальд кивнул на сухенького мужичка в рубахе из грубой некрашеной шерсти, окруженного тремя рослыми юношами, – и подбери еще человек сорок, помоложе. У каждого должен быть лук или не меньше трех метательных копий. Я распорядился взять их с запасом. – Он кивнул на несколько вязанок сулиц, лежащих на земле. – С этими людьми ты встанешь позади строя. Место здесь ровное и открытое. Когда начнется, веди своих в обход и напади на норвежцев сбоку и со спины. Не ввязывайтесь до времени в ближний бой, действуйте стрелами и копьями.

– Звучит не слишком-то достойно, – криво ухмыльнулся Тьяльви.

– Когда станешь хёвдингом, будешь рассуждать, что достойно, а пока делай что говорят. Скажи людям, я на них рассчитываю. И никто не останется без награды… из тех, кто уцелеет, – пробормотал Харальд почти про себя, когда Тьяльви отошел.

Впрочем, каждый из пришедших на это поле отлично знает, что у него лишь две возможности: либо остаться в живых, либо погибнуть. Но в том и в другом случае, как учит старая притча, надлежит рубить мечом обеими руками, не щадя себя, так что разницы никакой.

В свой отряд Тьяльви отобрал бедняков или молодых парней, которые еще не бывали в походах и даже не обзавелись шлемами («шапка валькирии», как их называют скальды, удовольствие недешевое), зато имели резвые ноги и острый глаз. Вскоре позади строя щитоносцев и копейщиков собрался разношерстный отряд сплошь из рыбаков и земледельцев. Возглавлявший их Тьяльви в своей красной рубахе и начищенном шлеме смотрелся, как яркий мак среди прошлогодней стерни. Чем не хёвдинг?

– Подошли к берегу! Высаживаются! Высадились! – время от времени разлетались по войску вести от гонцов.

Но и высадившись благополучно на берег, Хакон не спешил посылать своих людей в наступление.

– Уснули он там, что ли? – ворчали истомившиеся ожиданием хирдманы и ополченцы.

– Штаны мокрые меняют.

– Да сколько ни меняй, все равно обмочатся со страху.

– Их конунг молится своему богу. А это дело долгое, я в Бьёрко видел.

– Идут!

Наконец норвежцы показались у входа в долину. Строй растекался, как вода, прямо с ходу вытягиваясь в стену щитов. Олав Говорун только выругался, глядя на это: его часто меняющей состав дружине о такой выучке оставалось только мечтать. По рядам данов прошло движение: люди надевали шлемы, поднимали стоявшие у ноги щиты, в последний раз проверяли оружие.

Приблизившись на расстояние полета стрелы, войско Хакона замерло, словно давая врагу время себя рассмотреть и устрашиться этой молчаливой мощи. Харальд отметил обилие стягов знатных людей и подумал, что, видимо, Эйрик Бродекс в это лето не нападал на норвежские берега, дав Хакону возможность сохранить войско вцелости. Подвел дорогой зять… А ведь часть людей Хакон еще оставил охранять корабли.

Из рядов противника вышло несколько воинов, прикрывавших щитами рослого человека в синем плаще. Его лицо было гладко выбрито, голова непокрыта: богато отделанный золотом шлем с узорчатой личиной он нес на сгибе локтя. Над его головой трепетало белое шелковое знамя с изображением воина, поражающего мечом жуткого змея. Все думали, что здесь изображен древний герой Сигурд, убивающий дракона Фафнира, и только сам Хакон знал, что это святой Георгий, поражающий совсем другого гада.

Навстречу им из рядов датчан вышли телохранители Горма и сам конунг, не торопясь шагавший рядом со своим знаменосцем. Остановившись на половине пути, он первым, как и надлежало хозяину, окликнул пришельцев.

– Кто вы такие и зачем пришли на мою землю с оружием и под боевыми стягами? Чего вы здесь ищете?

– Ты знаешь меня, Горм сын Хёрдакнута, – надменно отозвался хозяин золоченого шлема. – Я – Хакон сын Харальда, конунг Норвегии. Нетрудно было бы тебе догадаться, кто пришел, после того как за одно лето ты и твой новый родич Олав Говорун, конунг Южного Йотланда, дважды нанесли мне оскорбление! Ты позволил Олаву отнять у меня твою дочь, обещанную мне в жены. Я, как подобает христианину, готов был простить вас и принять другую жену, равную ей по роду и достойную моего положения – дочь самого Олава. И тоже получил согласие родичей девушки, обручился с ней при посредстве моего ярла, но на сей раз ее предательски, как викинг, отнял твой сын Харальд! Или вы думали, что я разиня и увалень, которого всякий может оскорблять, как пожелает! Что я позволю говорить обо мне, что с меня любой желающий хоть штаны может стащить? Никогда этого не допустит сын моего отца! Но я готов сохранить тебе жизнь, конунг Горм, и даже не стану подвергать твою землю разорению, если вы вернете мне невесту со всем приданым и вирой за нанесенную обиду.

– Так какую же невесту ты хочешь получить? – Горм поднял брови. – Первую или вторую?

– Я хочу увидеть их обеих и выбрать ту, которая мне придется по нраву.

– Моя дочь уже замужняя женщина, купленная даром и словом, твой ярл знает об этом, ибо присутствовал на свадьбе. Дочь Олава еще в девушках, но, видишь ли… – Горм помедлил, мучая своего собеседника. – Несколько дней назад мы разом овдовели – я и мой сын Харальд. Мы еще не решили между собой, кто из нас посватается к дочери Олава, но уж никому другому мы ее не отдадим. Об этом и речи быть не может.

– Скажу тебе честно, Горм сын Хёрдакнута: я не был такого низкого мнения о тебе, чтобы ждать, что ты примешь мои условия, – усмехнулся Хакон. – Пусть Бог рассудит, кто из нас достойнее. Готовьтесь к смерти.

– Тогда прощай, Хакон сын Харальда, – учтиво кивнул Горм. – Когда бы ни случилось нам умереть, после смерти мы уже не встретимся. Но если ты передумаешь и придешь стучаться в ворота Валгаллы, я, так и быть, замолвлю за тебя словечко: сын Харальда Прекрасноволосого всегда будет этого достоин, ибо носит титул конунга от рождения. Тебе перед отцом не будет стыдно, что ты поклонился какому-то чужому британскому богу?

Хакон поджал губы в досаде, потом сказал, как выплюнул:

– Да смилуется милосердный бог над вашими душами, язычники!

– Конина-то была вкусная? – крикнул кто-то из ближних рядов Гормовой дружины, и все засмеялись.

Людям известен был рассказ о том, как бонды на йольском пиру силой принудили своего конунга-христианина поесть жертвенного мяса.

Плюнув в гневе, Хакон вернулся к своему войску. Стена щитов раскрылась, принимая его, и сомкнулась вновь.

– Ну, теперь-то наконец начнется, – проворчал бородач справа от Харальда.

– Пора бы, а то еще обед пропустим! – поддержал его другой голос, молодой и звонкий.

Харальд ухмыльнулся. Он стоял во втором ряду хирда, вооруженный секирой на длинном древке – это оружие, хорошо подходившее к его высокому росту, длинным рукам и ногам, он любил более других. Меч Синий Зуб висел у бедра.

Прозвучал рог, и Хакон двинул своих людей в наступление. Стена норвежцев быстро надвигалась. Люди Хакона шли скорым шагом, уверенно держа строй. Датчане пока стояли, изготовившись к короткому броску навстречу врагу. Коротко и хрипло взвыл датский рог: захлопали тетивы луков. Кто-то из норвежцев завалился назад со стрелой в глазнице, кто-то уронил щит. Потом взвились в воздух метательные копья – с сухим треском вонзаясь в щиты, втыкаясь в землю под ногами наступающих, раня и убивая. Норвежцы не отвечали, лишь прибавив шаг и пригнув к щитам венцы шлемов, будто шли против сильного ветра.

Когда до противника осталось меньше десятка шагов, датский строй шагнул вперед. И тут же, словно только этого и ждали, в норвежском войске тоже прозвучал рог. Высокий и чистый звук пронесся над полем. Норвежцы разом ударили копьями – почти в упор. А из середины норвежского строя с яростным ревом вперед устремился клин – прямо туда, где бился на высоком древке стяг Горма.

На острие вражеского клина, прикрывшись щитами, шли два великана, выделявшиеся свирепым видом. С жутким воем вломившись в ряды датчан, берсерки, не ведающие страха и боли, косили врагов огромными клинками, будто колосья. Сразу за ними следовал воин в белой одежде, гладко выбритый, как и сам Хакон конунг, с поднятым бродексом. Это был ирландец Донах из ближней конунговой дружины, который вместе с ним прибыл в Норвегию из Англии. Перед боем Донах поклялся принести голову Горма или умереть. Теперь он рычал не хуже берсерка, нанося во все стороны страшные удары.

Норвежский железный клин смял датский строй и схлестнулся с телохранителями конунга. Одному берсерку начисто снесли голову ударом секиры, другой сцепился сразу с тремя конунговыми хирдманами. Донах рванулся вперед, делая широкий замах: его страшный удар разрубил древко знамени и лицо знаменосца. Стяг с черным вороном рухнул под ноги сражающимся и его мгновенно затоптали, а неистовый Донах вновь поднял оружие, метя в шлем конунга с золотым драконом на гребне. Лишь один удар отделял его от выполнения клятвы. Ирландца приняли сразу на два копья, отшвырнув тело в кровавый водоворот сражения. Телохранители Горма попятились, но не отступили, смыкаясь над павшими и яростно обороняя своего вождя.

На правом крыле датского войска сражались Инглинги со своими людьми и теми, кого Горм отдал им под начало. Все шло как обычно: Олав отличался личной храбростью, но совершенно не думал о пользе дела. Вернее, думал так, как сам ее понимал, а не как ему советовали умные люди. О просьбе Горма – держать свой край и не рваться вперед – он и думать забыл.

– Там впереди все лучшие люди Хакона! – завопил он, увидев, как вражеский клин сминает строй посередине. – Убьем его, и победа будет нашей! Вперед! За мной!

И, широко взмахнув мечом, ринулся на врага, увлекая за собой дружину. Целью его был белый стяг Хакона.

– Вперед! – ревел он, неистово работая клинком. – О нас сложат песни! Прославим наш стяг!

Поначалу Олаву удалось довольно глубоко ворваться во вражеские ряды, но следом за ним устремились лишь его собственные люди. А их было не так много, и это были не столь могучие герои, чтобы противостоять лучшим воинам Норвегии, которых Хакон поставил в голову клина. Вскоре одни из йотландцев отстали, другие были убиты или ранены. Вырвавшийся вперед Олав оказался среди врагов один. Лишь Эймунд держался позади него, ловко орудуя копьем под прикрытием дядиного щита – собственный щит он закинул за спину, чтобы иметь обе руки свободными.

Но по сторонам от конунга никого из своих не было. Олав вскинул руку с мечом, чтобы нанести очередной удар – и в этот миг в его открытый правый бок вошло копье кого-то из норвежцев. Кольчуга была порвана, Олав споткнулся, захлебываясь криком и кровью, и тут же боевой топор ударил его по голове, опрокидывая на землю.

– Ко мне! – отчаянно заорал Эймунд. – Конунг ранен!

Стоя над телом Олава, он ожесточенно колол копьем во все стороны. Один из норвежцев опрокинулся, получив удар прямо в глаз, другой, сунувшийся было вперед, покатился по земле, получив по голове копьем, как дубиной.

– Ко мне! – вновь закричал Эймунд и вдруг поперхнулся.

Кто-то из норвежцев вырвал из тела под ногами сулицу и метнул. Острие попало Эймунду в горло, точно над воротом кольчуги. Он пошатнулся от удара; жесткий холод перебил дыхание, враз ослабели сжимавшие оружие пальцы. Эймунд упал прямо на тело родича, словно и в последний миг желая его защитить.

На левом крыле сражение развивалось для датчан более успешно. Благодаря твердому руководству бойцы Харальда не отступили ни на шаг.

– Держать строй! Бей их, бей! – во все горло орал Харальд, нанося удары по вражеским головам поверх собственного строя.

Тьяльви со своим легковооруженным отрядом не подвел. Когда правое крыло норвежцев втянулось в бой, его люди выбежали вперед, обходя их с боку. Стрелы и сулицы засвистели, легко находя поживу, вонзаясь в незащищенные бока и спины – кольчуги были даже не у каждого десятого, а щит прикрывал воина лишь спереди.

Люди Хакона пришли в замешательство, многие стали разворачиваться лицом к новой опасности, кто-то отвечал на выстрелы. Норвежский строй дрогнул, напор ослаб, и Харальд понял, что время пришло. Нельзя упускать миг удачи.

– Вперед! – проревел он, перекрывая шум битвы. – Вперед! О-о-дин!

Его секира, будто молот Тора, обрушилась на вражеский щит; пытаясь прикрыться от удара сверху, норвежец пропустил укол копья, согнулся и упал.

– Вперед! Боги видят нас!

Широкое лезвие бродекса почти начисто снесло голову норвежцу, стоящему чуть правее. Свирепый и неукротимый, будто сам бог грома в вековечном сражении с великанами, Харальд развалил грудь еще одному противнику, не успевшему освободить застрявшее лезвие топора. Вокруг сражались его хирдманы, прикрывая вождя с боков. Строй норвежцев начал разваливаться, стремительно откатываясь назад. Нижний острый выступ бродекса, скользнув по чужому шлему, застрял в кольцах бармицы. Харальд рванул оружие на себя, подтягивая врага, как пойманную рыбу, и кто-то из его людей поспешил того прикончить. Освободить секиру не получалось. Харальд бросил ее, выхватил из ножен Синий Зуб, телохранитель поспешно сунул ему в руку поднятый с земли щит. И вовремя: возле умбона тут же вонзилась брошенная сулица.

Сам Хакон конунг в бою не участвовал, стоя позади рядов в окружении знаменосца и телохранителей. В середине построений, куда он бросил личную дружину, шла дикая рубка. Стяг Горма упал, но противник продолжал ожесточенно сопротивляться. Бой слева перешел в мешанину отдельных схваток, где с каждой стороны было по несколько человек. Отважный и необдуманный порыв Олава изменил многое: оба строя распались, но датские бонды со своими отрядами, сплотившись вокруг вождей, продолжали биться. Раненый знаменосец, венд по имени Яр, с обычным молчаливым упорством удерживал синее знамя Олава, большинство участников боя даже не знали, что конунг погиб. Справа же норвежцы дрогнули и откатывались назад: спереди на них давила дружина Харальда, а сзади продолжали осаждать стрелами и сулицами молодые воины Тьяльви.

– Сигурд, как же мне тебя не хватает! – пробормотал Хакон.

Далеко не молодой ярл еще не настолько оправился от ран, чтобы пойти в новый поход, и Хакон передал ему на это время свои полномочия в Норвегии. Не думая, что пожилой воин сможет заметно повлиять на ход сражения, Хакон тем не менее был угнетен его отсутствием. Его языческий «крестный», принявший младенца при появлении на свет и давший ему королевское имя, Сигурд с отрочества оставался его ближайшим родичем, другом, советчиком, наставником, и даже разделившие их вопросы веры не нарушили этой связи. Хакон, давно уже взрослый, зрелый мужчина и отважный воин, без Сигурда чувствовал себя будто без любимого меча – сражаться можно и другим, но той уверенности нет.

В это время сбоку закричали: «Конунг!». Хакон обернулся: один из его людей, Эгиль Паук, отчаянно махал белым худом – судя по богатой шелковой отделке с вышивкой, женским, будто хвастался добычей. Хакон понял этот знак.

– Труби отход! – через плечо велел он оруженосцу.

Заслышав сигнал «Все ко мне!», норвежцы начали откатываться назад, сбиваясь в тесный строй вокруг знамени. Как всегда, кто-то в горячке боя не услышал рога, кто-то не смог пробиться к своим. Схватка шла по всему полю. В иных местах бойцы рубились один на один, не замечая никого, кроме противника и его меча, в котором сосредоточилась жизнь и смерть.

Натиск в середине поля ослаб. Люди Хакона отступали, и теперь Горм повел своих людей вперед. В его годы нелегко было выдержать столько усилий, но он ничем не показывал усталости. И уж тем более он не боялся смерти. Горм был уже в тех годах, когда мужчине стоит опасаться позорной рабской смерти у себя на постели; по примеру легендарного Харальда Боевого Зуба, седеющие конунги нередко затевают войны с соседями лишь затем, чтобы найти славную смерть на поле боя. И Горм сейчас не замечал усталости: его несла волна невероятного воодушевления, он чувствовал себя защищенным, будто его укрывает от вражеского оружия невидимый щит, и в то же время необычайно остро ощущал все происходящее вокруг, слышал каждый звук, видел каждую мелочь.

А главное, он видел ее, свою валькирию. Прекрасная девушка лет пятнадцати, с распущенными волосами, одевающими ее золотистым облаком, точно такая, какую он впервые увидел ее без малого сорок лет назад, находилась где-то рядом: не спереди, не сзади, ни сбоку, ни даже сверху. Она просто была с ним, как часть души – лучшая часть. И вместе они находились в ином мире – в том, где сами боги молоды.

Берсерк Тормод Бык из дружины Хакона с проклятием столкнул с себя мертвое тело. Это был еще довольно молодой, в расцвете сил крупный мужчина, с намечавшимся брюшком, круглолицый, с кудрявыми волосами ниже плеч и ярким румянцем на щеках. В самом начале боя они с Асвардом Белым шли на острие клина, но потом битва разлучила их. Тормода оглушили ударом по шлему, сбили с ног, а потом его завалило телами убитых. Однако он был жив и через какое-то время опомнился настолько, что смог разбросать кровоточащие, стынущие, тяжелые, будто бревна, тела и выбраться на волю. Без шлема, в залитой своей и чужой кровью рубахе из черной бычьей шкуры, он поднялся и под обломками разрубленного щита нашарил рукоять своего меча.

Не замечая боли в разрубленном бедре, за шумом крови в ушах не слыша призывов рога, Тормод видел лишь врагов. Обеими руками он сжал рукоять меча; жуткая ухмылка сияла во всклокоченной бороде. Пьяный от боя и запаха крови, Тормод шагнул навстречу Горму. Он шатался, но был огромен и грозен, как ходячая гора. Ничего человеческого в нем не осталось – ни страха за себя, ни способности чувствовать боль, ни жалости к врагам; его несло боевое безумие, он был воплощением всесокрушающей стихии войны.

Тень упала на лицо Горма, и он быстро повернулся. Перед ним был человек-гора – страшный, огромный, залитый кровью, с занесенным над головой мечом. Вздыбившиеся волосы вились над головой, будто грозовая туча.

Горм привычно вскинул щит, принимая страшный удар; треснуло дерево, щит раскололся до умбона. Конунг шагнул вправо, ударил мечом – и отличный франкский клинок начисто отсек противнику левую руку. Но берсерк будто не заметил! Удерживая оружие в правой, он пнул нижний край Гормова щита, освобождая оружие, и снова ударил. Брызнули звенья кольчуги, тяжелый клинок, рассекая ключицу, глубоко вошел в тело. Горм упал навзничь и уже не видел, как воины добивали воющего берсерка. Над ним раскинулось огромное, ярко голубое небо с быстро бегущими облаками, и он вдруг различил в них фигуры прекрасных всадниц. Вспышка света ударила по глазам – юная Тюра в радостном порыве протянула к нему руки. И поле боя, залитое кровью и заваленное телами, вдруг оказалось где-то далеко-далеко внизу…

Сбив строй и лишь иногда оборачиваясь, чтобы отогнать наиболее ярых преследователей, норвежцы отходили к кораблям. Датчане наседали со всех сторон, но, измотанные и израненные, не спешили класть головы. Харальд сорвал голос, пытаясь за всеми уследить и всех направить, куда надо. Он видел, что из четырех вождей остался единственным на поле.

И тут его внимание привлек крик позади:

– Смотрите, дым! Усадьба горит!

Глава 18

– Сюда идут норвежцы! – В грид ворвалась служанка с вытаращенными глазами.

Ингер и Гунхильда разом вскочили, а в грид уже валила толпа челяди, оставшейся в усадьбе.

– Норвежцы! Идут сюда! – К ним устремился управитель, напуганный, как и все прочие. – Хозяйка, надо уходить!

– Но где же конунги?

– Идет сражение!

– Но разве… норвежцы уже прорвались?

– Нет, это другой отряд, они пришли в обход поля! Не похоже, чтобы они участвовали в сражении, они не ранены, и все у них в порядке.

Гунхильда и Ингер переглянулись. Такого они не ожидали.

– Много там людей?

– Человек двадцать!

– Да что ты, Грим, все пятьдесят! – загомонили вокруг.

– Бежим! – Ингер схватила Гунхильду за руку и потащила к выходу.

– Но постой, может быть, нам запереть ворота и отбиваться? Здесь крепкий частокол!

– Кто будет отбиваться? Мы с тобой разве что, остальные тут глупые бабы да рабы! Даже если раздать им топоры, разве они смогут отбиться от настоящих хирдманов? А если те выломают ворота бревном? Или закидают нас горящими стрелами, тут все загорится, и мы окажемся в ловушке!

Ингер была права, и Гунхильда больше не спорила. Толпа челяди устремилась наружу вперед них. За воротами они разу увидели вражеский отряд, спешащий сюда через пустошь: человек тридцать, и шедший впереди показался смутно знаком.

– Я помню того человека! – подтвердила Ингер, бросив взгляд в ту сторону. – Он приезжал с Сигурдом!

– Точно! – на бегу подтвердила Гунхильда, лучше знавшая Сигурдову дружину. – Это Эгиль Паук, я его хорошо помню.

– Чего ему тут надо?

– Вон они! – долетел до них голос Эгиля, словно отвечавшего на этот вопрос.

Копьем в руке он указывал на двух женщин перед воротами, одну в синем плаще, другую в красном.

Хакон конунг имел целью не только отомстить Кнютлингам и Инглингам. Не собираясь терпеть славу одураченного, он вознамерился любой ценой раздобыть хотя бы одну из отнятых у него невест, а если получится, то и обеих. Только здесь он узнал, что у Горма в гостях новоявленные родичи – и вероломный Олав, и его дочь. С одной стороны, это увеличивало силу, с которой норвежцам предстояло столкнуться, но с другой, давало возможность рассчитаться сразу со всеми обидчиками и захватить дочь или невестку Олава, не предпринимая плавание до фьорда Сле.

Увидев перед собой большое, хорошо вооруженное и сплоченное войско вместо нескольких конунговых и хёвдинговых дружин, Хакон понял, что ему, возможно, и не удастся пройти к усадьбе. И тогда он выделил три десятка человек одному из бывших спутников Сигурда, Эгилю Пауку, и послал его к Эбергорду с задачей захватить женщин. Едва ли Горм оставил много людей в усадьбе, собираясь встретить врага почти у ворот, а разогнать челядь труда не составит.

Эгиль Паук не просто помнил окрестности усадьбы – он знал в лицо обеих ускользнувших от Хакона невест. Да и любой бы сразу понял, где они, когда из ворот усадьбы выбежала напуганная толпа – две женщины в ярких нарядных одеждах выделялись в толпе серых и бурых рубах, будто цветы на груде золы. Одна из них, с женским покрывалом на голове, была в синем платье с красным хенгероком, а другая – с белым худом и в синем плаще. Они будто нарочно постарались, чтобы норвежцам было легко их узнать.

– Вон они! – рявкнул Эгиль, указывая копьем. – Обеих! Взять обеих! Но не повредить, иначе конунг убьет вас!

– Врассыпную! – взвизгнула Ингер, когда увидела, что норвежцы бегом устремились к ним.

Даже в этот тревожный миг у нее хватило ума сообразить, что ловить сорок женщин поодиночке гораздо сложнее, чем всех вместе. Гунхильда вырвала у нее руку и со всех ног кинулась к лесу. Туда же через ближний выгон устремились и другие – бежать в открытое поле, где было святилище и курганы, или к морю, где кипело сражение, не имело смысла. Как подхваченные ветром листья, неслись они по широкой тропе к опушке, а за ними топотали норвежцы, издавая негодующие восклицания. Кто-то из женщин постарше уже запыхался и повалился в жухлую траву, но на них никто не обращал внимания. Простых рабынь можно переловить и потом, но целью конунга были две знатные женщины. А их красные и синие платья было хорошо видно издалека, на фоне жухлой травы и полуоблетевших деревьев.

Гунхильда давно сошла с тропы и влетела в лес так далеко от Ингер, как только могла. Она поняла, что ловить будут именно их. Служанка могла бы затаиться где-нибудь и спастись, но не она.

– Вон она ты! – Кто-то выскочил перед ней из-за ствола.

Гунхильда подалась в сторону, будто испуганная лань, но тут же узнала Кетиля Заплатку. Нищий тяжело дышал, распространяя еще более сильную вонь, чем обычно. За ним стояла его дочь.

– Давай скорее! – Без лишних слов он кинулся к Гунхильде и, как ей показалось, попытался схватить за горло, но он всего лишь расстегнул золоченую застежку ее плаща и набросил его на плечи своей дочери. – И это давай! – Он содрал с головы Гунхильды худ из белой шерсти на льняной подкладке, с шелковой отделкой, и тоже бросил дочери.

Злюка тут же нахлобучила его на свои жидкие волосы, а Гунхильда с трудом убрала от лица свои, совершенно перепутанные.

– Теперь бежим! – Кетиль схватил Гунхильду за руку своей заскорузлой ладонью и потащил за собой.

Как ни неприятно ей было его прикосновение, она не имела сил противиться. Увлекаемая нищим, она успела заметить, как Злюка, прикрыв лицо ее белым худом и придерживая у горла синий плащ, бежит в противоположную сторону. Из-под плаща виднелся подол серой обтрепанной рубахи, да и ростом и статью она уступала дочери конунга, но едва ли у людей Хакона сейчас будет время и возможность все это заметить. Бежала Злюка так резво, что они просто не успеют ничего разглядеть, кроме знакомого сине-белого пятна между стволов.

– За нее не бойся, она уведет их подальше, а потом бросит одежду, отведет глаза и спрячется! – на ходу оглядываясь, утешил Гунхильду Кетиль, хотя, честно говоря, она сейчас боялась за себя и за Ингер гораздо больше, чем за Злюку.

– А как же Ингер? – крикнула она, на ходу уворачиваясь от бьющих по лицу веток и стараясь не поскользнуться на мокрых гниющих листьях.

– Всякому своя судьба! Твой брат велел мне поберечь тебя, и я сделаю это!

Гунхильда мельком подумала, что если бы Эймунду пришло в голову повторить просьбу перед битвой, он скорее поручил бы заботам Кетиля свою молодую жену. Но Эймунд, наверное, забыл давно об этом человеке, который тем не менее считал, что его долг за спасение от виселицы еще не выплачен.

– Куда мы идем? – крикнула она.

– Не в Эклунд – туда могут прийти, – отрывисто бросал через плечо Кетиль, ковыляя вперед изо всех своих сил. – Норвежцы знают это место. Мы пойдем туда, где нас никто не найдет. Я знаю хорошее укрытие. Ничего не бойся.

Вскоре они перешли на шаг, потом уже почти брели: сам старый хромой нищий устал и запыхался сильнее, чем крепкая девушка. Гунхильда отняла у него руку, но вонючий и драный плащ Злюки, собранный из разных кусков, пока не сбрасывала с плеч. Оглядываясь, она не замечала в лесу ничего подозрительного, крики позади давно смолкли.

Едва ли норвежцы найдут их здесь – этой местности не знала даже она сама, хоть и прожила в Эбергорде всю весну и лето. Они миновали поляну, где над пожухлой травой возвышалось кольцо стоячих камней, и Гунхильда прошла мимо с трепетом, будто это были живые существа, загадочные и опасные. Потом начался ельник: даже осенью он был так же зелен и сумрачен, едва заметная тропа была завалена обломанными ветками – значит, никто здесь не бывал.

– Вот здесь мы укроемся. – Кетиль кивнул вперед.

Однако Гунхильда не увидела никакого укрытия, пока он не подвел ее к холмику и она не увидела в этом холмике дверь. Это казалась избушка, построенная из старых, почерневших и подгнивших плах, заросшая мхом и травой. Позеленевшая дверь почти сливалась с дерновой крышей. И все это напоминало издали большой, местами замшелый валун.

Кетиль по-хозяйски уверенно толкнул дверь. Внутри был провал в темноту.

– Кто здесь живет? – Гунхильда остановилась, не решаясь лезть в эту сырую нору. – Ты?

– Дочь моя думает пожить тут немного, здесь ведь никто не потревожит. Но хозяев нет, они умерли. Ты лучше всех это знаешь, ты ведь сама отправила хозяйку этого дома навек гостить у Хель.

– Что? Здесь жила… та ведьма?

– Точно так. – Кетиль кивнул. – Зато никто тебя не найдет. Про это место и здешние-то толком не знают, а уж норвежцы и подавно не сыщут. Тут можно отдохнуть. Заходи.

Он первым вошел в низкую дверь. Гунхильда шагнула туда со страхом; ей подумалось, что можно подождать и снаружи, но она устала, очень хотелось присесть, укрыться от ветра и моросящего дождя.

Войдя, она остановилась сразу за порогом, только сместилась в сторону, чтобы не загораживать свет. Окошек не было вовсе. Когда глаза ее привыкли к тьме, она разглядела очаг в середине, стол, какие-то полки с горшками, широкую скамью-лежанку, вроде бы ларь в углу – и все. У входа были свалены дрова – сушняк, наломанные сучья.

– Жаль, подкрепиться здесь нечем. – Кетиль с сожалением огляделся. – Вода, если захочешь пить, там, – он махнул рукой в стену, – в распадке есть ручей, видать, она туда ходила за водой. А я пойду назад, гляну, как там дела.

Он с неохотой поднялся с ведьминой лежанки и поковылял к двери.

– Не уходи никуда, – велел он, оглянувшись. – Я разведаю, за кем остался верх, и приду за тобой. Тогда и подумаем, как дальше быть.

Он вышел. Гунхильда выглянула в дверь, но его рядом уже не было – нищий растворился в ельнике, ушел под землю, как тролль.

Она прошла к лежанке и села на краешек. Дверь закрывать не стала, чтобы не остаться в полной темноте. Сердце успокоилось, настала тишина. Полная тишина леса: если послушать такую несколько мгновений, начнет казаться, что и тебя самого вовсе здесь нет. Гунхильда глубоко вдохнула. В избушке пахло затхлостью и прелью – она была необитаема уже несколько месяцев, запах дыма, живого человека совсем выветрился. Это если считать, что ее прежняя хозяйка была живым человеком…

Где же теперь Ингер? Удалось ей найти где-то укрытие, или ее схватили норвежцы? Нет, женщина в длинных ярких одеждах, хорошо заметная и среди деревьев, и среди своих служанок, убежать от мужчин не могла. И если ее не спасло чудо… Но едва ли боги так расщедрились, что послали по чуду каждой из них. Что же будет с бедной Ингер? С Эймундом? Он не вынесет, если его жена попадет в руки Хакона, он немедленно оправиться ее спасать…

Эймунд… Отец… Горм… Харальд… Все, кто был ей дорог, в эти мгновения яростно бились с войском норвежцев. Звуки боя не могли долететь на такое расстояние, но Гунхильда отчетливо сознавала, что сейчас решается и ее судьба. Что с ней станется, если… Если ее отец и брат погибнут, это еще не будет гибелью Южного Йотланда – Кольцо Фрейи у нее. Гунхильда в испуге вцепилась в собственное предплечье и с облегчение вздохнула – браслет был на месте, она не потеряла его во время бешеного бега через лес.

Гунхильда вынула из-под рукава свое сокровище и положила на колени, любуясь переплетениями сквозного узора. Алые самоцветы в чашечках цветов сейчас казались черными, а сама браслет, удивительно искусное драгоценное изделие, был как слеза солнца, случайно упавшая во тьму подземелья. Что же будет? Если отец и Эймунд погибнут… Если Горм окажется разбит… Кетиль выведет ее отсюда, наверное, поможет добраться до фьорда Сле: к счастью, туда можно попасть по суше, вдоль Ратного Пути. Надетых на ней колец и ожерелий с избытком хватит, чтобы купить в какой-нибудь усадьбе лошадей, оплатить ночлег и еду, даже нанять кого-нибудь для охраны по пути. А дома хёвдинги Хейдабьора поддержат ее, тем более что она – Госпожа Кольца, и Кольцо Фрейи она сохранила.

Но женщина не может править страной одна, ей нужен муж, конунг! А она… Гунхильда опустила голову: даже то, что Южный Йотланд останется без конунга, волновало ее сейчас гораздо меньше, чем то, что она может потерять Харальда! Собственная судьба заслонила все прочее. Если ее родичи погибнут, она сама отдаст Южный Йотланд Горму или его наследнику. Если нет больше Инглингов, Кнютлинги – лучшие вожди, которым ее родной край может себя поручить. Только бы Харальд был жив! Он не может погибнуть, ее Тор, тот, кто придает миру устойчивость. Другие мужчин по сравнению с ним казались лишь бледными тенями, и никогда она не найдет иного мужа, которого смогла бы полюбить.

Но не только норвежские мечи грозят ему гибелью. Горм рассказывал ей, как умирала Хлода и какие нехорошие гости при этом присутствовали. Одна ведьма охотилась на Харальда с детства, а другую, ее дочь, позвала его наложница, чтобы принести ему гибель. Нетрудно догадаться, почему это так. Любой из нынешних правящих родов – и ее собственный, и Кнютлинги, и шведские Инглинги, и норвежские короли, потомки Прекрасноволосого, – по пути к успеху одолели за века множество соперников, таких же племенных вождей, но менее удачливых. Страшно подумать, сколько они совершили убийств, предательств, сколько чужих родов стерли с груди богини Йорд, сколько домов сожгли со всеми обитателями. Сколько проклятий овдовевших жен, осиротевших сестер, дочерей, матерей обрушивалось на них! Предсмертных проклятий гибнущих врагов! Сколько раз они продолжали свой род при помощи жен, взятых как пленницы, после убийства всех родичей-мужчин, так что в кровь нового поколения с рождения, с зачатия, нередко насильственного, закладывалась жгучая ненависть к самому себе! И Харальд шел тем же путем – его жена Хлода была взята как пленница. И все эти годы она таила в себе ненависть, призывала к нему злых норн, которые и так уже сторожили его.

Гунхильда обеими руками вцепилась в Кольцо Фрейи, вглядываясь в переплетение золотых ветвей, будто пытаясь найти среди них добрый совет. Наверное, так же сияют золотом ветви и листья Иггдрасиля, могучего мирового дерева, у корней которого бьет священный источник мудрости, а рядом собираются боги и садятся норны, чтобы ткать нити человеческих судеб и резать жребии – кому добрый, кому худой…

Вокруг была полутьма – как самое начало короткой летней ночи, когда солнце где-то близко, но его не видно, когда вроде бы светло, но странный призрачный свет делает все вокруг каким-то необычным, будто под водой. Огромный ствол уходил вверх, и хотя Гунхильда ясно слышала шум ветвей, она даже не поднимала голову, пытаясь увидеть ветви – это так же невозможно, как нельзя обычному человеку, стоя на земле, заглянуть за облака. Перед ней бурлил источник, но окружавшие его камни были пусты. Боги завершили совет и разъехались по делам, и норны не сидели на траве со своими прялками.

Единственным живым существом здесь был сам источник Мимира – не спящий никогда, он бурлил, бросая с недостижимого дна прозрачные искристые струи. Казалось, в нем кипит не вода, а некий сгущенный дух, само знание вселенной. От этих струй каждое утро ложится роса на каждый лист и стебель земного мира, и благодаря этому Один знает обо всем, что происходит в мире: ведь второй его глаз, лежащий на дне источника, видит все, что отражается в капельках росы.

Гунхильда взглянула и отвела глаза – не настолько она дерзка, чтобы посягать на мудрость Одина, иначе можно невольно отдать в уплату собственное зрение. Но она успела заметить, как на светлые воды источника пала тень – и обнаружила, вскинув глаза, что перед ней стоит… некто.

Сперва это была просто тень. Потом Гунхильда узнала очертания женской фигуры, с головой закутанной в темный плащ. А потом проступило лицо – знакомое лицо, красивое, с большими глазами чуть навыкате и пухлыми губами, чей яркий цвет так не сочетался с холодом этих глаз. Сейчас они казались двумя кусочками серо-голубого льда, грязного, подтаявшего, в распущенных волосах запутался сумрак. Лицо, жуткое в своей красоте, было серым, будто измазанным землей и золой, к одежде пристали кусочки глины, на щеке застыли брызги петушиной крови. Так Хлода могла бы выглядеть, если бы на другой день после похорон выбралась из могильной ямы.

– Ты все-таки пришла… – прозвучал знакомый голос, но лицо темной норны Харальда оставалось неподвижным, губы не двигались. – Зачем?

– Я хочу знать мою судьбу, – с вызовом ответила Гунхильда.

– Его судьбу, ты хотела сказать?

– Это и моя судьба!

– Ты так думаешь. Но у тебя еще есть выбор. На Кнютлингах лежит проклятье. Как и на всех, кто добивается в земной жизни слишком больших успехов – слишком много зла им приходится сотворить по пути. Слишком много прав попрать, слишком много крови пролить, родов прервать, клятв нарушить, сокровищ расхитить… Все это тянется за ними, как хвост дракона, становясь с каждым поколением тяжелее. Дракон начинает кусать сам себя – возникает раздор между родичами. Моя мать прокляла Харальда сына Горма: он погубил ее сыновей, и она попросила богов перед смертью, чтобы его погубил собственный сын. Боги услышали ее – это исполнится. А я пошла еще дальше – я родила этого сына. Мститель за мой род вышел из моего чрева. И неважно, что за это мне пришлось заплатить жизнью. И не вздумай причинить ему вред! Предначертанного не изменить. И если мой сын не успеет стать взрослым, его месть возьмет на себя другой сын Харальда – рожденный тобой!

Гунхильда вздрогнула, представив подобное, а Хлода продолжала:

– Теперь я – его норна, и я буду преследовать его, пока жизнь не опротивеет ему и он сам не станет искать смерти.

Пока она говорила, за плечами у нее будто росли черные крылья – сперва чуть заметные, как тени, они густели, становились плотнее. И вот за спиной норны Хлоды уже стоят еще две женщины. Они были закутаны в черное, но и сквозь покров Гунхильда видела и узнавал их. Одна, средних лет, была такой же, какой она видела ее ночью на вершине холма. И в тот раз ведьма Улла была одета в сумрак. А вторая, Ульфинна, уже много лет была его неотделимой частью, так что от ее лица остался лишь голый череп.

Неколебимые, будто стоячие камни, они застыли, преграждая Харальду дорогу к счастью. Злые темные норны забрали в руки его судьбу.

Чужие проклятья волочатся за родом Кнютлингов, как драконий хвост, грязный и вонючий…

Гунхильда опустила взгляд в источник. Там живет вся мудрость мира, так может, и ей перепадет хотя бы крошечная капелька!

А из источника на нее вдруг глянуло лицо – хорошо знакомое лицо с кривым шрамом и полуприкрытым глазом, с клочковатый полуседой бородой. «Сдается мне, Фрейя знает, что делать!» – насмешливо сказал седой и подмигнул. Глаз остался закрытым.

И как можно было раньше его не узнать?

Она почувствовала себя увереннее. Ощутив за спиной чьей-то присутствие, Гунхильда мельком оглянулась. Позади нее тоже стояли две женщины – старая и средних лет, со светлыми лицами в светлых одеждах, с белыми покрывалами на головах и связками ключей у пояса. Их лица она тоже отлично знала. Всю ее жизнь, от рождения до последних нелегких времен, эти две женщины, матери и бабушки, помогали и поддерживали ее и всех, кто был ей дорог.

– Помогите мне! – крикнула она и вдруг бросилась на Хлоду.

Та не ожидала ничего подобного и лишь слабо вскрикнула, когда Гунхильда вцепилась в нее и со всей силы толкнула в источник. Сумеречная женщина сразу погрузилась с головой, а Гунхильда, стоя на коленях, крепко держала ее за плечи, снова и снова погружая в кипящие струи.

С птичьим криком две темные норны кинулись на нее, но отлетели, как хлопья золы под порывом ветра: старая норна с лицом Асфрид встала у них на пути и подняла посох: попробуйте подойти, старые замарашки! Хлода вопила, если ей удавалось поднять лицо над водой; вот она схватилась за руку и платье Гунхильды и потянула за собой, но та норна, что с лицом Тюры, встала позади и крепко обхватила Гунхильду за талию, не давая Хлоде утянуть ее в воду. Асфрид не подпускала к ним тех двух, а Гунхильда изо всех сил кунала Хлоду в источник, одной рукой придерживала, а другой старательно терла ей лицо и волосы, пока они не стали совсем белыми. А потом вдвоем с Тюрой выволокла ее обратно она берег.

Хлода стонала, лежа на зеленой траве меж камней. Искрящаяся вода стекала с ее волос и одежды, стремительно испаряясь и рея наверху жемчужным облаком. Но теперь молодая женщин стала чистой, как из бани: струи источника съели все дурное и грязное, что в ней было. Кожа сделалась белее снега, волосы золотились, даже глаза, когда она их открыла, были не тусклыми кусочками тающего льда, а голубыми самоцветами вроде тех, что украшают франкские и греческие кубки.

– Теперь ты не сможешь причинить ему вреда! – выдохнула Гунхильда, в изнеможении опустившись на траву.

Она запыхалась и тоже была вся мокрая, капли стекали по волосам и падали наземь. Но она сделала то, о чем мечтает каждый неудачник: отмыла добела свою черную судьбу, отчистила грязь. Отрубила хвост дракона.

– Этого… мало… – простонала Хлода, повернувшись к ней, но не вставая. – Мир… меняется. Новым королям мало быть потомками богов – они предпочтут стать рабами нового бога, но захватят еще больше власти на земле! Тот, кто сохранит верность старине – проиграет. И Харальд знает об этом… Он сделает выбор – между богами и властью. Ты… отмыла меня… теперь он сделает тот выбор, что пойдет на пользу ему и Датской державе. Не знаю, какой это будет выбор. И ты не узнаешь. Пока ты с ним, он не сможет расстаться с памятью о богах, потому что ты, Фрейя, отчистила его судьбу и всегда теперь будешь рядом…

– Но сейчас ты зря теряешь время. – Кто-то тронул Гунхильду за плечо, она обернулась и увидела склонившуюся над ней Тюру. – Он ищет тебя, свою богиню. Ищет в темном лесу своей судьбы. И если сейчас он не увидит огонь в твоей открытой двери, то может пропасть в чаще навсегда.

Гунхильда поспешно вскочила, оттолкнувшись ладонями от травы. Нужно бежать!

И едва она подумала об этом, как обнаружила, что сидит где-то в темноте, а руки ее сжимают кольцо Фрейи так крепко, что золотые края браслета впились в ладонь.

Сердце стучало, в ушах шумело. В глазах было темно… нет, это просто здесь темно. Она осторожно положила браслет на то, на чем сидела, нашла глазами открытую дверь. Уже темнело, снаружи повисли сумерки – густые осенние сумерки, вовсе не похожие на жемчужный полусвет возле источника Мимира. Да, она на земле, в ельнике, в домике ведьмы. А Харальд…

«Он ищет тебя! – настойчиво произнес в ушах голос Тюры. – Он должен увидеть свет в твоей двери!»

Гунхильда вскочила, пошатнулась, уцепилась за край лежанки, чтобы не упасть, и принялась торопливо складывать из сухих веток и лучин на очаге подобие шалашика.

***

Кетиль Заплатка давно отстал – сел прямо на мох, уронив рядом свою палку, и безнадежно махнул рукой: иди сам, я больше не могу. Харальд едва оглянулся и устремился дальше. Дорогу он помнил. А если бы не помнил, то снес бы к троллям весь этот проклятый ельник. Даже усталость после битвы не могла его остановить.

Войско Хакона оттеснили обратно к морю: отряд под предводительством Эгиля Паука, не участвовавший в общем сражении, прикрывал норвежцев, пока они садились на корабли, и пал весь целиком. Половина судов осталась на берегу: для них просто не хватило гребцов. Стяг Хакона еще трепыхался на ветру, будто Сигурд-Георгий воинственно грозил мечом остающимся. Иные из датских хёвдингов хотели посадить людей на вражеские корабли и пуститься вдогонку, но Харальд отверг это предложение. От его войска тоже осталась половина. Люди были измучены, изранены. Никого из соратников-вождей он не видел и уже послал их разыскивать. Стяг Олава нашли – он виднелся ярко-синим краем из-под тела убитого знаменосца. Тело Горма долго искать не пришлось – его люди видели гибель конунга и уже вынесли его с поля. Харальд подошел туда, когда норвежцы отчалили и он смог вновь повернуться лицом к своей земле.

Между плечом и шеей Горма зияла страшная рана, залитая черной засохшей кровью. Но лицо его было спокойно, почти радостно, как будто перед смертью он увидел что-то необычайно отрадное. Харальд стоял, свесив голову, ветер теребил его упавшие на лицо светлые волосы. Хирдман молчали, столпившись вокруг тесным кольцом.

– О такой смерти любой конунг может лишь мечтать! – сказал наконец Регнер, тоже осунувшийся, опирающийся на обломок копья. – В палатах Валгаллы Один с радостью примет нашего старого конунга. Но так как не годится данам оставаться без конунга хотя бы на один день, мы должны немедленно найти себе другого.

– Далеко ходить не придется! – Бродди поднял глаза на Харальда. – Да славен будет Харальд сын Горма, конунг данов!

Хирдманы закричали, еще нестройно, но с оживлением. Принесли щит, Харальд встал на него, и четверо хирдманов подняли его на уровень плеч, чтобы все, кто выжил после битвы, знали: у данов есть уже конунг, достойный преемник прежнего! Осталось найти женщину, что вышьет ему собственный новый стяг.

Сойдя наземь, Харальд велел выставить дозор у моря, а остальным собирать раненых, которым еще можно оказать помощь. Он и сам ходил по полю, пока не нашел Олава и Эймунда – один лежал поверх другого. Дядя и племянник, последние из йотландских Инглингов, ушли в Валгаллу вместе. И тела обнаружились совсем не там, где им полагалось бы… Харальд вздохнул: Олав и здесь явно шел впереди. Будь у него ума столько же, сколько сил и отваги – получился бы величайший герой! Но зато он умер так, как всегда хотел.

Гибель Эймунда искренне огорчила Харальда. Несмотря на все их раздоры, он не мог не уважать младшего Инглинга, а к тому же боялся представить отчаяние Ингер. И, подумав о сестре, он решил вернуться в усадьбу – там ведь тоже нужно готовиться к приему раненых и уцелевших.

В усадьбе его встретила растерянная челядь. Норвежцы Эгиля Паука на обратном пути подожгли было одно из строений, но слишком спешили вернуться к своим, и пожар удалось потушить – мокрая солома крыши горела плохо. Но кроме челяди, никто не вышел ему навстречу.

– Где женщины? – Харальд в беспокойстве огляделся. – Моя сестра, где Гунхильда?

– Йомфру убежали… – бормотали старые служанки, недостаточно легкие на ногу, чтобы последовать их примеру. – Здесь были норвежцы. Молодые госпожи убежали в лес, те гнались за ними…

Харальд похолодел. Пока они там воевали на поле, женщины в усадьбе остались беззащитны. Но кто мог подумать, что Хакон пойдет на такую подлость?

Он выбежал за ворота. На поле было пусто.

– Где молодые госпожи? – заорал он так, что его услышали во всей усадьбе сразу. – Ингер! Гунхильда! Кто-нибудь их видел?

– Я видела, норвежцы несли плащ и худ йомфру Гунхильды, – подала голос одна из служанок.

– А ее саму? – Харальд схватил ее за платье на груди.

– Не знаю… – Та в испуге сжалась. – Я видела ее синий плащ и ее белый худ, она в них убежала. А потом фру Ингер велела рассыпаться, чтобы не бежать всем вместе, и мы все разбежались в стороны, и они тоже. Побежали в лес. А потом… я не знаю, я пряталась.

– Я тоже видел плащ йомфру, – подтвердил один из рабов-водоносов. – Норвежцы бегом бежали из лесу и несли его. Самой йомфру я не видел.

Харальд немедленно приказал всем, кто есть в усадьбе, до последнего старика идти в лес и искать. Велел выпустить собак, но те не могли взять след, затоптанный десятками ног.

Вооружившись факелами, челядь и сколько-то хирдманов, кто не был ранен, устремились через поле в лес. Шагах в двадцати от опушки нашли Грима управителя: он был ранен в двух местах и лежал за кустами, перетянув рану на бедре обрывком своего подола, а глубокий порез в плече зажимая ладонью.

– Конунг… – с облегчение простонал он, увидев Харальда. – Фру Ингер… вы нашли ее?

– Где она? – Харальд порывисто наклонился к нему.

– Ее схватили норвежцы. Поймали здесь недалеко, она зацепилась за ветку, и ее схватили. Она дралась с ними, как бешеная, но они ее скрутили и унесли на руках.

– Куда унесли?

– Туда. – Грим слабо кивнул в сторону моря. – Я больше ничего не видел.

– А… вторая девушка? Гунхильда?

– Она сперва убежала в лес, потом я видел, как она мчалась вдоль опушки – так мчалась, будто у нее восемь ног. Потом видел, два норвежца несли ее плащ и белый худ.

– А она сама?

– Ее саму я не видел.

– Я могу сказать тебе, где вторая девушка, – вдруг раздался рядом голос.

Резко обернувшись, Харальд увидел Кетиля. Нищий выглядел усталым, тяжело дышал, кашлял и покачивался, хоть и опирался напалку.

– Ты знаешь это место. Ты был там раз, летом еще. Помнишь избушку…

– В ельнике? – сразу понял Харальд. – За стоячими камнями?

– Да, она там.

– Откуда ты знаешь?

– Как же мне не знать, коли я сам отвел ее туда и просил никуда не уходить?

– Пойдем!

Они пустились через лес, так быстро, как позволяли усталые ноги хромого, но вскоре Кетиль сел на поваленное бревно среди мха, выронил палку.

– Ты теперь знаешь дорогу, – кашляя прохрипел он. – Не собьешься с пути. А я… свое дело сделал.

Впрочем, Харальд уже не нуждался в проводнике. Он бежал так, будто мог не успеть к уходящему кораблю – последнему кораблю в вечность. За прошедшие часы он осознал, что произошло. Олав и Эймунд мертвы, Горм погиб… как и Тюра. Ингер увезли. Он, Харальд, остался один из всего своего рода, не считая двух маленьких детей. Опустел дом, погас очаг, остынет зола. Жилье без женщин – стылая могила, а он потерял даже Хлоду. Но и Гунхильда тоже осталась одна. Хакон был общим их врагом, и Гунхильда была последней, что судьба позволила ему сохранить. Казалось, не окажись ее там, в той избушке – и он останется один в мире. Навсегда.

Харальд сбавил шаг, продираясь сквозь ели. Сгустились сумерки, второпях он потерял и без того едва заметную тропинку, но знал, что цель близка, это должно быть где-то здесь. Продвигаясь вперед, между стволами и валунами, перелезая через бурелом, он все время оглядывался, боясь пропустить низкую дерновую крышу.

И вдруг где-то сбоку мелькнул огонек. Харальд сразу успокоился и пошел медленнее. Огонек рос, становился ярче, и вот показался крошечный домик, будто выросший из мха, дерева и валунов, не совсем отделившийся из мира природы, застрявший на грани человекого обжитого и троллиного дикого мира. Но дверь была отворена настежь и внутри пылал огонь – как в том доме, куда зашел сам Один, странствуя по миру, чтоб населить его людьми.

Неслышно ступая по мху и хвое, будто боясь спугнуть судьбу, Харальд приблизился к двери. Она была там, внутри: подкладывала сучья в огонь и наклонялась, раздувая сбоку, чтобы горело поярче. Отсветы огня румянили ее щеки, золотили янтарные волосы, и она отбрасывала их назад, чтобы не подпалить ненароком. И такая волна счастья вдруг поднялась в душе Харальда, что он молча шагнул вперед, подхватил девушку и прижал к груди. Она здесь. Он успел поймать это видение, светлого альва, пока тот не ускользнул обратно в высокое небо.

Гунхильда только и успела ойкнуть от неожиданности, но тут же торопливо обняла его за шею обеими руками, будто боялась, что он также неожиданно бросит ее и убежит.

– Ты! – Она прижалась щекой к его бороде, потом отстранилась, чтобы взглянуть в лицо. – Харальд! Ты жив! О боги!

Она снова прижалась к нему и стала целовать, с такой лихорадочной поспешностью, будто поцелуи душили ее изнутри и она должна была поскорее выпустить их. Харальд наконец поставил ее на землю, снова обнял, целуя с таким жаром и напором, что она ахнула и отстранилась.

– Ты что, хочешь меня съесть?

– Хочу! Я страшно голоден после всего этого! – Он огляделся. – Тут ничего нет?

– Может, если пошарить под лежанкой, найдется парочка старых костей. Но я их искать не хочу. Говорят, здесь раньше жила ведьма, так что кости могут оказаться человечьими.

Еще держа Гунхильду в объятиях, Харальд опять огляделся и только сейчас осознал, где находится. В прошлый раз он даже через порог шагнуть не мог, потому что видел черную яму с ухмыляющейся мертвой ведьмой на дне. А сейчас нет там никакой ямы, обычный земляной пол. И ни следа прежнего холодного, давящего страха в душе. Ни капельки! Даже запах прели и затхлости, шедший из углов, не вызывал в памяти прежнего ужаса перед могилой. Так как вышло? Куда все делось? Обычная гнилая изба, развалюха, пригодная для старой бабки, но уж никак не для будущей королевы всей Дании!

– Не к лицу королеве сидеть в такой норе, – сказал он и накрыл ладонью затылок Гунхильды. – Не лучше ли нам пойти в более пригодное для нас жилье?

– Чем все кончилось? – Обеими руками держась за рубаху на его груди, будто еще боясь, что он все-таки убежит, Гунхильда заглянула ему в лицо. – Где… остальные? Мой отец? Эймунд? Где Ингер, вы нашли ее? Она сумела убежать?

Харальд помолчал и вздохнул.

– Никого больше нет, – прямо сказал он, понимая, что не найдет столько осторожных, бережных слов, чтобы сообщить ей о множестве их потерь. – Никого! Мой отец, твой отец, Эймунд…

– Нет! – Гунхильда пошатнулась, зажмурилась и уткнулась лицом ему в грудь.

Он подвел ее к ведьминой лежанке и усадил.

– Я сам видел тела. Все три. Они погибли, как подобает конунгам. Эймунд, похоже, пытался защитить Олава или хотя бы отбить тело. Потом поищем свидетелей, но он лежал на дяде, когда их нашли. Даже ваш стяг уцелел. И мой отец мертв. В его годы это удача, и я буду гордиться им до самой моей смерти. А когда придет мой час, я хочу умереть точно также.

– Ты умрешь еще не скоро… – прошептала Гунхильда, думая, что хотя бы это достанется ей в утешение. Она еще не могла плакать, страшные вести оглушили и придавили даже источник слез.

Да, еще не скоро. Тот, кто принесет Харальду смерть, еще издает жалкий писк, лежа в подогретых пеленках. Ему даже родиться по-настоящему срок придет лишь через два месяца!

Харальд подвинулся, чтобы сесть поудобнее, задел что-то рядом с собой и ловко поймал золотой браслет со сквозным узором, который было покатился по землому полу.

– Это что? Это у ведьмы такие игрушки?

– Нашел игрушку! – Гунхильда забрала свое сокровище. – Это Кольцо Фрейи.

– То самое? Это хорошо, что оно здесь.

– Почему?

– Видишь ли, Гунхильда дочь Олава… Я теперь остался один из своего рода, и мне нужна хозяйка в доме. Ты тоже осталась одна из своего рода, тебе нужен муж, а твоей земле – конунг. Догнать Хакона едва ли получится, он ушел в море и теперь изо всех сил гребет к Фюну. Мне придется в ближайшее время собрать кого найду, сесть на корабли и идти следом, чтобы он там не расположился зимовать на моих землях. У нас мало времени. Ты выйдешь за меня по доброй воле, или мне все же придется завоевывать и вас?

– Не выйду! – Гунхильда помотала головой, не отрывая лба от его плеча. – Как где-нибудь каркнет ворона, ты скажешь, что это ведьмы и что я среди них первая.

– Н-не скажу. Я больше не боюсь ведьм. Я понял, что полюбил тебя, как только увидел, и так испугался, что эта любовь сведет меня с ума, что начал делать глупости. Я уже сотворил немало глупостей. Я взял в жены женщину, которая жаждала моей смерти, но она молчала, и я думал, что она покорилась. Теперь понял, что был неправ. Пока женщина жива, никто не можешь быть уверен, что победил и подчинил ее. Но если добиться ее любви, она сама подчинится и отдаст все свои силы во благо тебе, а не во вред.

– Вот это правда. Я ведь поймала твою норну и отмыла ее! Она теперь чистая и добрая. По крайней мере, она не навредит тебе, а дальше ты сам справишься.

– Но ты почти дала согласие стать хозяйкой в нашем доме. Было два жениха, остался один. У тебя больше нет в-выбора.

– Ну, я могу найти кого-нибудь еще… в Стране Саксов, например.

– Я его убью! П-пожалей человека, он в-ведь ни в чем не виноват!

Гунхильда отметила, что, несмотря на изгнанный страх перед ведьмами, заикаться Харальд не перестал. Но это ее не огорчало. Если бы он вдруг излечился, она бы, пожалуй, не обрадовалась. Он стал бы не похож на себя, а ей он нравился как есть. Сильного и привлекательного человека красят даже телесные изъяны.

– У тебя было несколько случаев стать королевой, – продолжал Харальд, – но нынешний – самый верный. Меня уже провозгласили конунгом. Если ты сейчас на этом кольце клятв пообещаешь стать моей женой, то мы выйдем отсюда как король и королева поистине всей Дании! Впервые за столько веков! К этому стремились все поколения наших предков – и твоих, и моих.

Стало жутко, когда Гунхильда представила всех этих предков – всех конунгов из рода Инглингов, Скъёльдунгов, Кнютлингов, что отчаянно сражались между собой, убивая тысячи людей, проливая реки крови. А все ради того, чтобы один, тот последний, кто останется победителем, смог наконец назвать себя единовластным правителем всей Датской державы, которой еще никогда по-настоящему не было и которая жила лишь в мечтах племенных вождей. И вот мечта становилась явью. Они, две последние ветви своих родов, сидели рядом в этой тесной избушке, будто в норе, а на коленях у них лежало кольцо клятв, священный дар Фрейи. Будто маленькое солнце, готовое озарить ярким светом будущее новорожденной Датской державы.

Но не конунги и державы волновали сейчас Гунхильду. Она не находила слов, чтобы выразить свое счастье – он, единственный для нее мужчина, сам Тор, наконец сказал, что видит в ней свою любовь, жену и королеву. Она потянулась к нему и снова обняла, желая сказать, что хочет быть с ним всегда, до самой смерти и после нее! Счастье пылало в ней огненно-золотым шаром, и казалось, из этой темной избушки она выйдет прямо на небо, как и полагается солнцу Дании.

Харальд пылко целовал ее лицо, шею, грудь, давая выход своему напряжению, облегчению, жажды жизни. Неистовое желание слиться с ним и ощутить снова жизнь во всей ее ярчайшей полноте заставляло забыть обо всем, и Гунхильду уже не смущала старая лежанка ведьмы и потасканный плащ нищенки, который на ней расстелили.

– Предки уже не смотрят! – шепнул ей Харальд. – У старых троллей хватит совести отвернуться…

***

Когда они шли через ельник обратно, Кетиля Заплатки уже не было на поваленном бревне. Только обломанная палка лежала на мху, больше не нужная вечному страннику.

Санкт-Петербург, март 2013 г.

Content

Кольцо Фрейи
Елизавета Дворецкая

Пролог Южный Йотланд, около 950 года

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18