Юлия Зонис

МЕ-ГИ-ДО

Никто не знает, куда ушли

те, кто пропал вдали!

На четыре стороны или шесть,

потому что кроме концов земли,

в Геенну тоже дорога есть,

и на небо дорога есть,

И там и тут

люди живут

и этих людей не счесть.

Борис Херсонский

И отныне вы не взойдете уже на небо до всей вечности и на земле вас должны связать на все дни мира: такой произнесен приговор.

Книга Еноха 3:19

Главнокомандующий: Так что там у нас с младенцами?

Начштаба: Боюсь, реальный успех кампании не соответствует нашим ожиданиям.

(смех аудитории)

Главнокомандующий: И как вы это объясните?

Начштаба: Дело в том, что лучше всего действует кровь младенцев еще невинных, но уже осознавших себя как личность. То есть не младенцев, а детей от полутора до двух лет. Проблема в том, что одно как-то таинственно связано с другим — по крайней мере, так утверждают наши психологи.

(смех усиливается)

Главнокомандующий: Годдамнит. Что же вы предлагаете?

Начштаба: Генетики работают над этой проблемой. Мы надеемся в ближайшее время получить новое поколение, лишенное способности различать добро и зло — следовательно, невинное по определению. Пока довольствуемся тем, что есть, и налаживаем производство святой воды.

Начальник тыла: Черт побери! (смех усиливается) Вы обещали разобраться с младенцами еще в прошлом триместре. Вы хоть представляете, во сколько нам обходится ваша святая вода? Ее же нужно благословить прямо в полете, иначе она утрачивает всю силу. С каждым грузом приходится сбрасывать священников, и вы знаете что с ними происходит? (в зале громкий смех) Правильно, никто не возвращается. Мы этого священника расти, корми, учи…

Министр финансов: Да, программа съедает треть федерального бюджета. Завтра на заседании кабинета министров я внесу предложение о перераспределении средств. Использование младенцев представляется мне гораздо более экономичным…

(в зале истерика)

Начальник тыла: Вот-вот. Разберитесь наконец с младенцами…

Начштаба: Почему это я должен разбираться с младенцами? Генетики подчиняются министерству образования…

Министр образования: Вот не надо с больной головы на здоровую…

(хохот, свист)

Начштаба: Вы бы лучше с химиками побеседовали, они уже полгода как обещали вывести формулу долгоиграющей святой воды…

Министр образования: При чем тут химики…

(крики из зала: «Химиков на мыло!»)

(Министр образования обнаруживает, что его рейтинг на табло стремительно катится вниз. Он вспрыгивает на стол и с усилием делает стойку на руках. Пиджак министра заворачивается, оголяя солидный живот. Восторженные крики в зале. Рейтинг возвращается на исходную позицию. Министр спрыгивает со стола и раскланивается, протирая лысину платком. Крики из зала «Химики рулеззз!»)

Главнокомандующий: Так, достаточно. Что там с Михаилом? Все еще в молчанку играет?

Глава разведуправления: Нет, почему же. После того, как мои люди с ним поработали, говорит, и довольно охотно. (истерический смех) Он утверждает, что небеса не имеют к происходящему никакого отношения. По его словам, нас атакуют не демоны, и то, что у нас творится, вовсе не Армагеддон.

Главнокомандующий: А что же?

(Глава разведуправления пожимает плечами)

Глава разведуправления: Он говорит, что не знает.

(улюлюканье в зале. В главу разведуправления летит ободранная кошка)

Главнокомандующий: (раздраженно) Плохо работаете, плохо. Все приходится делать самому. Послезавтра подготовьте мне его для личной беседы.

(всем остальным) Благодарю вас, господа. Продолжайте текущие разработки, о результатах доложите мне через неделю. Совещание окончено.

(в зале крики разочарования и свист)

Ведущий передачи: Господа, господа, не расходитесь, у меня пять минут до рекламы.

Главнокомандующий: Засуньте их себе в задницу.

(Зал восторженно вздыхает. Тонкий голос в заднем ряду затягивает национальный гимн, остальные подхватывают. Ведущий лихорадочно стучит ногтем по циферблату часов, проводит пальцем по горлу и грозит кулаком оператору. Оператор, ухмыляясь, снимает).

* * *

Отца Павла ударило воздушной волной и закрутило. Он послушно плюнул, точно так, как учили в лагере, но куда улетел плевок — вверх ли, вниз — так и не увидел. Вполне возможно, что плевок размазался по макушке отца Павла. Священник брезгливо поморщился, и тут над головой с хлопком раскрылся парашют. Бочонки с водой, до этого стремительно уносившиеся вверх, зависли рядом. Отец Павел поправил стихарь и потянул из кармана тонкий томик адаптированного издания Библии. Сложив пальцы, священник неторопливо перекрестился, перекрестил бочонки и затянул: «Господи Боже наш, освятивый струю иорданская…» В тихом воздухе голос разносился далеко, и отцу Павлу вообразилось, что слова спокойной струйкой текут под облаками, текут и будут течь, когда самого отца Павла уже давно и на свете не станет. Под ногами качалась рыжая в подпалинах земля, и глаза поневоле косили туда, вниз, нашаривая вражеские сонмища. Однако равнина была пуста, только с далекого холма на севере шагали пыльные смерчи и слышалось мерное «бу-у-бу-у» разрывов тяжелой артиллерии.

«Промахнулись», — подумал отец Павел, и на мгновение ему стало обидно, что из-за дурацкой ошибки пилота пропадет он просто так, зазря. Вода впитается в землю прежде, чем бесовские полчища скатятся с холма на равнину. Священнику захотелось даже прервать благословение, и, возможно, выругаться, или потянуть за стропу парашюта, чтобы ветер унес его подальше от побоища. Отогнав лукавые мысли, отец Павел вздохнул и продолжил молитву. «Яко Благословен еси во веки веков» — уже заканчивал отец Павел, и тут наверху что-то треснуло и бочонки снова понеслись вверх и в сторону, и мимо, кажется, просвистел тот самый плевок. «Аминь!» — выкрикнул отец Павел вслед бочонкам, и успел еще подумать «падаю», и о том, засчитался или нет поспешно выкрикнутый «аминь», и еще захотел попрощаться с матушкой (странно, как медленно тянется время в этом свистящем полете), и тут-то наконец наступило самое страшное, и стало темно.

Отец Павел спал, и ему снился сон. Снилась деревенская околица. Вечерние косые лучи так и тянутся через церковную маковку, ласково ощупывая черную землю. А маковка переняла у них цвет, налилась медью и золотом, и гуу-дуу-ом! — гудит большой колокол. Листва на деревьях свежая совсем, значит, май на дворе. Деревенские тянутся к молитве. Он, отец Павел, стоит на пороге церкви, рядом небольшой служка, вихрастый, быстрым глазом косит, сразу видать — постреленок еще тот. А в цветной толпе, среди рубах и платков алеется что-то, и золотом, и искрами бежит по пруду и верхушкам берез. Что алеется там? Отец Павел силится разглядеть, щурит глаза аж до слез, но это, прекрасное, яркое, ускользает, оставляя только резь под веками и в горле комок. Гууу-у. Дуу-у.

— Дуу. Дыы. Ты. Ты живой, что ли?

С усилием отец Павел открыл набухшие веки. Что-то дергало его за плечи, отпускало и снова дергало. Повертев головой, отец Павел обнаружил, что все еще пристегнут к парашюту. Ветерок поддувал, и парашют тащил священника по ровной, сухой, колючками и камешками усеянной земле. Рядом медленно шагали чью-то ноги в старых армейских ботинках. Посмотрев вверх, отец Павел встретился взглядом с обладателем ботинок. Это был человек лет сорока, загорелый, сухопарый, в вылинявшем и пропыленном обмундировании десантных войск Союза. На плече его болталась древняя, как мир, автоматическая винтовка. Светлые глаза в обрамлении морщинок внимательно смотрели на отца Павла.

Священник прокашлялся и как можно более вежливо попросил:

— Вы не могли бы помочь мне отстегнуться?

Ни слова не говоря, человек придавил ботинком раздувшийся желтый купол. Отец Павел стащил с живота запаску, затем отстегнул основной парашют и с облегчением скинул лямки. Отделавшись от парашюта, он сел и тщательно себя ощупал. Вроде бы ничего сломано не было, и даже нигде не болело. Пока священник занимался осмотром, его спаситель вытащил из кармана пачку сигарет, и, прикрывшись рукой от ветра, прикурил. Сделав несколько затяжек, он протянул сигарету священнику.

— Благодарствую. Простите, не курю.

Спаситель хмыкнул.

— Я бы на твоем месте все же покурил.

Присев на корточки, он уставился в лицо священнику. Бледно-голубые глаза блестели, как галька на дне ручья.

— А знаешь, брат, это ведь я тебя подстрелил.

Отец Павел смутился. Должно быть, человеку неловко — ведь тот чуть не убил ближнего своего, можно даже сказать, товарища по оружию. Надо как-нибудь его приободрить. Священник откашлялся и сказал:

— Это простительная ошибка, сын мой…

Десантник ухмыльнулся. Зубы у него были удивительно белые и ровные.

— Никакая это не ошибка… отец мой. Я стрелял вполне намеренно. В тебя, а не в парашют. Прицел вот только у винтовки совсем съехал. Надо подвести.

Человек скинул с плеча винтовку, и на мгновение священнику показалось, что тот сейчас разрядит весь магазин в него, в отца Павла. Однако десантник только подкрутил что-то в оружии, вскинул винтовку к плечу и выстрелил в торчащий между двух камней сухой куст. Верхняя ветка куста треснула и разлетелась в щепки.

— Вот сейчас нормально, — с удовлетворением заметил десантник и закинул оружие обратно за спину.

Обернувшись к священнику, он широко улыбнулся и протянул руку. Поперек ладони у него тянулся белый шрам, а костяшки пальцев были обмотаны черными полосками ткани.

— Жерар. Можешь звать меня полковник Жерар.

Отец Павел, поколебавшись немного, руку пожал. Пожатие полковника было крепким — пожалуй, даже чересчур крепким.

— А ты не слабак, хотя и длиннорясый, — отметил полковник, убирая руку. — Ну что, вставай, святой отец. Приехали. Дальше придется пешком.

Огонек лизал сухие ветки. Жадно потрескивало голубое пламя, искало и не находило пищи. Колючки и кустарник сгорали быстро, так что приходилось постоянно подкидывать в костер хворост. Когда полковник Жерар в очередной раз вынырнул из темноты с охапкой веток, отец Павел робко предложил:

— Может, попробуем подать сигнал? В поселке мог сохраниться передатчик или что-нибудь…

Полковник бросил сушняк, уселся по-турецки у огня и хмыкнул.

— Чему вас там учили, в вашем лагере? Правильно падать на голову неприятеля? Демоны блокируют сигналы на всех частотах. Иначе тут журналистов уже набежало бы больше, чем бесов.

Отец Павел нахмурился.

— И вы ни разу не пробовали связать с нашими?

— С кем — с нашими?

Глаза полковника отблескивали красным, а лицо сливалось с темнотой.

— И на кой черт мне с ними связываться? Во-первых, меня тут же и расстреляют как дезертира, а, во-вторых…

Он наклонился, подкинул несколько веток в огонь и снова ушел в темноту.

— Во-вторых, ты, святой отец, никогда не задумывался, а что вообще происходит?

Священник удивленно взглянул на военного.

— О чем же здесь задумываться, сын мо… то есть полковник Жерар? Это Армагеддон, последняя битва, и сражаемся мы с ратями дьявольскими. О том говорится в Святом Писании…

Жерар невесело усмехнулся. Поерзал, ища местечко потеплее. В спину людям задувал ледяной ветер пустыни. Наконец полковник устроился так, что тепло струилось в его сторону, а дым отдувало от лица, и только тогда ответил:

— Знаешь что, святой отец. Когда я читал все эти священные книги — а я читал их очень внимательно, можешь мне поверить — так вот, мне всегда казалось, что люди придумали бога как большее зло. В мире ведь есть столько страшного, что если бояться всего, вообще свихнешься. Вот они и выдумали бородатого воротилу на небесах, чтобы бояться только его. Но мне никогда не приходило в голову, что может быть и наоборот.

Ветка в костре затрещала, и отец Павел испуганно оглянулся — ему показалось, что в спину ему очень внимательно и очень недобро смотрят чьи-то глаза. Однако вокруг было пусто, только ветер тащил по земле комки перекати-поля, да изредка пробегали на границе света и мрака шустрые фаланги. Между тем полковник поворошил в костре прутиком и снова заговорил:

— Помнишь, что там в Святом Писании говорится про первую войну ангелов? Да что я, ты же поп, конечно, ты помнишь. Так вот, Господь не победил. Война вообще еще не кончилась. Она идет сейчас. По-моему, было так: когда бог выкинул всех этих мятежных ангелов с неба, он сообразил, что сражаться на его стороне, в сущности, некому. Ты же видел Михаила? Ну, видел наверняка в новостях, большой такой парень с крыльями и глупой рожей? Так вот, там все такие. Все, кто остался. А эти, падшие — о, они отличные солдаты. Вернись они на небо, они надрали бы божьему воинству задницу. Навязали бы создателю вечную войну, да и непонятно — справился ли бы он с ними на этот раз? И вот тогда Господь сделал единственно возможное — он построил баррикаду. Защитную стену. Называй как хочешь. Он кинул им на дорогу тысячи миров. А в мирах поселил людей и еще всяких тварей, так что падшим, волей-неволей, пришлось с ними сражаться. Я не знаю, что там творилось в первых мирах, но наш наверняка последний. Последняя ступенька к небу, понимаешь? Нас пришлось натаскивать сто тысяч лет, или двести тысяч, но мы наконец-то стали тем большим злом, которое швырнули под копыта меньшему. Потому что ни один ангел и ни один демон не додумается до такого — бросать в нападающих шестимесячных младенцев или тупых священников. Потому что по всем правилам мы должны победить.

Щека у военного дергалась. Отец Павел смотрел на него с изумлением и с опаской. Подобные мысли могли прийти в голову разве что одержимому.

— Вы поэтому стреляли в меня?

Полковник — на щеках его горели два темных пятна, то ли от жара, то ли от возбуждения — резко мотнул головой.

— Я хотел пристрелить тебя, прежде чем ты дочитаешь молитву. Эта твоя святая вода становится нестерпимо горькой.

Отец Павел недоуменно моргнул. Полковник снял с пояса фляжку и поболтал ей в воздухе. Во фляжке плеснуло.

— Откуда, по-твоему, я беру воду? Здесь все колодцы засыпаны землей или трупами. Винтовку найти легче, чем глоток воды или кусок хлеба.

Священник осторожно поинтересовался:

— Чем же вы… питаетесь?

Полковник хмыкнул:

— Да уж нахожу, чем.

Взгляд, который он при этом бросил на священника, был таким оценивающим, что тот отшатнулся. Улыбка полковника стала шире.

— Не бойся, тебя я жрать не собираюсь. Вчера наткнулся на сбитого пилота, у него полный рюкзак шоколада и жевательной резинки. На, перекуси.

Он швырнул отцу Павлу шоколадку. Пока священник шелестел оберткой, Жерар подкинул в костер еще веток и вытянулся на земле, набросив на голову куртку. Из-под куртки глухо донеслось:

— Надо поспать. Ближе к полудню тут становится довольно жарко, так что встаем до рассвета. Попробуем выйти к деревне. Если не получится, повернем на север. Там пару дней назад застряла танковая колонна, наверняка найдется, чем поживиться.

Отцу Павлу показалось, что его спутник уже через минуту захрапел. Сам он долго не мог заснуть, и, обняв колени, устало смотрел в огонь.

В серых предрассветных сумерках к их костру вышел шакал. Сквозь сомкнутые ресницы отец Павел наблюдал, как шакал деловито обнюхивает рюкзак и ботинки спящего полковника, старательно обходит винтовку и усаживается на задние лапы у прогоревшего костерка. Шакал повел башкой из стороны в стороны, яростно почесал за ухом — похоже, его доставали блохи — и, когда отец Павел наконец-то открыл глаза и потянулся за палкой, чтобы отогнать непрошеного гостя, на месте шакала уже сидел человек. Совсем неприметный человек с длинным узким лицом и печальными глазами, в просторной, некогда светлой, а теперь просто грязной рубахе и полотняных штанах. Человек поскреб ногтями пятку и зевнул. Зубы у него были тонкие и острые.

«Демон», — с ужасом понял отец Павел, и, нащупав в кармане четки, приготовился читать молитву.

Только тут демон обратил на него внимание. Печальные глаза скользнули по лицу священника, задержались на четках и вновь уставились в никуда.

— Извините, если я вам помешал.

Голос у демона был тихий и удивительно вежливый.

— Погоди молиться, святой отец.

Обернувшись, священник увидел, как Жерар откидывает куртку, возится и наконец садится. Рука полковника лежала на прикладе винтовки, однако стрелять он не спешил.

— На рассвете у нас перемирие. Нейтральный час.

— Перемирие… с этими? — булькнул священник.

От возмущения горло у него перехватило.

— Иногда тут становится чертовски одиноко. Рад будешь любой компании. Не каждый же день ко мне валятся с неба попы.

Невероятно, но Жерар улыбался. Отцу Павлу ничего не оставалось, кроме как на время примириться с обществом демона. Между тем полковник уже сложил заготовленные с вечера ветки и щелкнул зажигалкой. Тонкие прутики занялись сразу. Бледный в утреннем свете огонек едва не захлебнулся дымом, но откашлялся и резво побежал по дровам. Полковник бросил раздувать костер и обернулся к гостю.

— Ну, что там у тебя есть?

— Немного.

Демон вздохнул.

— Чистой земли становится все меньше.

Он порылся в кармане штанов и вытащил не первой свежести платок, свернутый кульком. Когда демон развязал узелок, в платке обнаружилась заварка.

— Отлично, — обрадовался полковник. — Сто лет чаю не пил.

— Эй, преподобный, — он оглянулся на священника, — чай будешь?

Отец Павел хотел отказаться — только еще бесовского чая ему не хватало — но подумал, что это будет выглядеть как неуважение к полковнику. В конце концов, тот предлагает от чистого сердца. А чай можно и выплеснуть потихоньку. Поэтому отец Павел кивнул и полез в полковничий рюкзак за котелком и кружками.

Когда он вновь обернулся к костру, демон смотрел на него.

— Хороший священник. Быстро осваивается.

Отца Павла так и тянуло перекрестить нечистого, да что толку? В лагере говорили: от обычного креста, даже и архиерейского, бесам ни горячо, ни холодно.

— Можешь звать меня Натаниэлем.

Демон протянул лапу через костер. На пальцах поблескивали недлинные, но острые на вид когти. Отец Павел застыл. Полковник отобрал у него котелок, наполнил водой и подвесил на прутик над костром. Только после этого Жерар бросил демону:

— Не дразни его. Он еще совсем свеженький, вчера из лагеря. Их там не учили ручкаться с потенциальным противником.

— Извините, — демон улыбнулся. — Я не хотел вас задеть.

Отец Павел почувствовал, что сейчас сделает что-то ужасное, например набросится на демона и опрокинет его мордой в костер или застрелит из винтовки. К счастью, подкатила малая нужда, и настолько сильно, что, не говоря лишнего слова, священник шмыгнул в негустой кустарник.

Когда он выбрался оттуда, чай уже закипал. Полковник щедро сыпанул заварки и наполнил кружки. Отец Павел принял свою, обжег руку, сдержал ругательство и поставил кружку на землю. Полковник и демон спокойно похлебывали кипяток.

— Что новенького? Как там у вас со строительством?

Демон пожал плечами.

— Строим понемногу. Мы бы давно уже закончили и ушли, если бы не эти ваши… контрмеры. Вот вы, Жерар, военный, наблюда…

Жерар неловко двинул рукой, и половина кипятка из его кружки выплеснулась прямо на колени демону. Демон замолчал на полуслове и печально уставился на темное пятно, расползающееся на штанах. Полковник захлопотал, предлагая демону то платок, то приложить к ошпаренному месту нож. Отцу Павлу оставалось только гадать, что собирался сказать нечистый и почему Жерар предпочел, чтобы это не было сказано. Когда суматоха с кипятком улеглась, бес налил себе еще чаю и продолжил:

— Я, собственно, и у вас, отец Павел, собирался спросить. Как у священника…

Отец Павел не помнил, чтобы он представлялся демону. Впрочем, чему удивляться?

— Так вот, я хотел поинтересоваться. Зачем, по-вашему, люди затеяли эту войну?

Священник, который в забывчивости как раз отхлебывал из своей кружки, поперхнулся и закашлялся. Жерар услужливо хлопнул его по спине и тут же отдернул руку. Тряся в воздухе отбитой кистью, он пробормотал:

— Черт, преподобный, ну и спинища у тебя.

Однако отцу Павлу было не до того. Фыркнув, как кот, он уставился на демона. Священнику казалось, что праведный гнев, кипящий в его взгляде, должен если не испепелить нечистого на месте, то хотя бы смутить. Однако тот и в ус не дул и спокойно попивал чай.

— Мы?!

Голос у отца Павла был хриплый, но — слава Заступнице Екатерине — хотя бы не дрожал.

— Мы затеяли эту войну?

— Конечно, мы.

Как ни странно, ответил не демон, а полковник.

— Они спокойно маршировали на небеса, ну, может, спалили две-три деревни, или, скажем, четыре-пять городов, но это уже побочный эффект…

Показалось, или в голосе полковника звучала ирония? Отец Павел взглянул на военного как раз вовремя, чтобы заметить, как Жерар ему залихватски подмигивает.

Демон, напротив, помрачнел.

— Шутите?

В тихом и ровном тоне послышалась угроза.

— А ведь вы правы, полковник. Думаете, что насмехаетесь надо мной, а говорите правду. Мы просто хотим попасть домой. Мы блудные дети. Он…

Тут демон взглянул вверх, туда, где далеко в бледном небе зарождались пыльные смерчи.

— Он никогда не относился к вам как к детям, никогда. Вы — орудие, розга. Вы можете сделать больно. Но розгой посекут и ее сломают, а дети помирятся с отцом. Вы уже проиграли…

Отцом Павлом овладела странная раздвоенность. С одной стороны, он ощущал, что сидит у костра в редеющих сумерках, в руке его кружка с чаем, напротив — демон и полковник. С другой, он будто стоял в стороне. Голос демона доносился издалека, и с каждым словом говорящий казался тому, первому отцу Павлу, все прекрасней и совершенней. Вместе с тем второй отец Павел отчетливо видел, как разворачиваются тусклые змеиные кольца, как поблескивает чешуя. Он видел, что каждое слово демона шлепается на песок и оборачивается червяком, и эти червячки быстро и сосредоточенно ползут в сторону Жерара. Вот первый достиг ботинка, взобрался по ребристой подошве и впился в голую кожу ноги между штаниной и голенищем. За ним последовал второй, третий — и вот уже Жерар свалился на песок и забился в корчах, и изо рта его пошла кровь, а червячки все ползли и ползли. Второй отец Павел понимал, что надо броситься и оглушить демона и оттащить Жерара от костра, куда он неумолимо скатывался, но второму отцу Павлу мешал первый — сидел неподъемной тушей и пялился на демона, будто тот говорил невесть какие истины.

Неизвестно, что бы произошло, но в этот момент песок по сторонам заколыхался, расселся, и оттуда выскочили низенькие фигурки.

С криком «дави гадов» они подбежали к костру и принялись давить ногами все еще ползущих червяков. Голоса их звучали как-то странно, и прошло несколько секунд, прежде чем отец Павел осознал — это были детские голоса. Между тем демон зашипел и начал уползать. Он уже совсем было исчез среди серых песчаных холмов, когда маленькая нога в сандалике наступила на него и размазала, как спелую ягоду шелковицы. Только тут отец Павел с удивлением понял, что демон тоже был червяком. Кто-то толкнул котелок, и он опрокинулся, заливая пламя. Горячие угли зашипели. Повалил черный дым. Мир на секунду расплылся перед глазами священника, а потом оба отца Павла снова стали одним, и этот отец Павел наконец-то вскочил и кинулся к Жерару.

Того уже окружили пять или шесть детей в разномастных, но хорошо подогнанных хаки. Один мальчик, худенький, черноволосый, стоял на коленях и поддерживал голову полковника, чтобы тот не захлебнулся кровью. Еще двое навалились на руки и ноги, прижимая судорожно бьющееся тело к земле. Старший, светловолосый паренек с острыми скулами и подбородком, снимал с пояса обернутую тканью фляжку. Дети действовали столь споро и слаженно, что ясно становилось — им это не впервой.

— Отойдите.

Голос прозвучал снизу. Отец Павел обнаружил, что подросток с флягой стоит рядом с ним. Выгоревшая на солнце макушка топорщилась коротким ежиком и едва доставала отцу Павлу до груди.

— Отойдите, не видите, что ли, — вы мешаете.

В голосе мальчишки звучала спокойная усталость и давняя привычка командовать. И, подчинившись этому тону, отец Павел попятился. Вмешался он только тогда, когда подросток отвинтил крышку фляги и поднес горлышко к щелкающим зубам Жерара.

— Что это?

— Яд, конечно.

Пареньки за спиной священника захихикали.

— Вы что, идиот? Не знаете, как изгоняют демонов? Это святая вода. Не та дрянь, что вы скидываете, а настоящая. Ее отец Герасим благословил.

Прежде чем священник успел спросить, кто такой Герасим, мальчик разжал Жерару зубы и протолкнул горлышко фляги тому в глотку. Раздалось бульканье. Полковник замер на секунду, а затем закашлялся и согнулся пополам. Его скрутило с такой силой, что вцепившиеся в руки и ноги мальчишки отлетели в стороны. Некоторое время полковник стоял на коленях, кашляя и содрогаясь, а потом его начало рвать. Отец Павел с ужасом смотрел, как вместе с кровью и блевотиной выходят розовые червиные хвосты. Их было много. Очень много. Слишком много для одного человека.

— Тринадцать тысяч демонов с легкостью уместятся на кончике иглы, так ведь, святой отец? А он намного больше игольного кончика или даже ушка.

Предводитель детей ухмылялся, и отец Павел заметил, что двух зубов у него не хватает, а нижняя губа недавно была разбита, и на ней запеклась кровь. Неожиданно священник понял, что совершенно не может определить, сколько мальчику лет: десять? Четырнадцать? Это было странно. Что он, детей никогда не видел? Отогнав дурацкую мысль, священник откашлялся и сказал:

— Спасибо. Вы спасли моего друга…

— Это ваш друг? Ну-ну. Вот отнесем его к нам и посмотрим, какой он друг.

Мальчишка кивнул своим, и четверо ребят покрепче, поднатужившись, взвалили полковника на плечи. Голова Жерара бессильно свешивалась, из угла рта стекала темная струйка.

— Он выздоровеет?

— Друг-то ваш? А что с ним сделается? Жаль только, воду хорошую потратили. У нас запас почти кончился.

Паренек вернул фляжку на пояс, сложил руку козырьком и оглядел пустыню. Повернувшись к священнику, он объяснил:

— Надо отсюда валить, а то, когда приползает один, за ним еще два десятка тащатся. Больше чем с двумя-тремя мы не справимся. Да и противно.

Мальчик передернул плечами и зашагал в голову колонны. Отец Павел вздохнул, подобрал винтовку полковника, куртку и рюкзак и последовал за детьми.

Засыпал отец Павел трудно. В старом бункере было душно. Священника устроили на верхней койке, где в пяти-шести сантиметрах от лица уже тянулись черные провода неработающих коммуникаций. Справа ржавел огромный горб воздухоотводника, с нижних нар посвистывали — там спали усталые носильщики.

Бункер остался здесь с какой-то давней войны. На горе над разрушенным поселком все еще щерились растрескавшимся бетоном укрепления и старые пулеметные гнезда. За бетонным коробом утыкались в небо собачьи морды зениток, но давно не было ни снарядов, ни самих зенитчиков. Подземная часть бункера, как ни странно, сохранилась неплохо. Висели даже какие-то таблицы по стенам: пожелтевшие от времени, с надписями на непонятном языке. Инструкции молодому бойцу, усмехнулся светловолосый предводитель. Он провел священника в бункер мимо двух угрюмых подростков с автоматами — если сложить их годы, может, и набралось бы столько же, сколько было сейчас отцу Павлу. Полковника устроили на кожаном диване в центральном отсеке. Жерар все еще не пришел в себя и только слабо постанывал. Кроме дивана, в комнате стоял стол, и на столе даже поблескивал черным лаком трубки мертвый телефон. Низкий потолок зарос плесенью. Вентиляция не работала.

Всего в бункере жила дюжина детей. Одиннадцать мальчиков, одна девочка. Девчонка, тощая, некрасивая, не только готовила, стирала, шила, но и ходила наравне со всеми в охотничьи экспедиции по округе. Звали ее Венди.

«Где же твой Питер?», — пошутил священник, и по недоуменному взгляду догадался, что его не поняли. Эти дети не читали сказок. Вряд ли они вообще умели читать.

Питера звали Йонатаном. Йони Кастелло, светловолосый предводитель, единственный, кто не отворачивался от священника и не хмыкал бессмысленно в ответ на его расспросы. Когда все устроились за столом — на обед были сухие лепешки и каша, нестерпимо воняющая машинным маслом, а в пустой телефонной коробке обнаружились соль и банка с горчицей — мальчишка даже разговорился.

— Я сюда первым пришел. Потом Анджей, — тут он ткнул ложкой в черноволосого паренька, который держал голову полковника, — Лука, Пабло, Марик, Яшка, Семен…

Он называл имена. Мальчишки коротко кивали и возвращались к своему разговору.

— Откуда вы вообще пришли? Из поселка?

Ребята замолчали и все, как один, уставились на него. Священнику стало неловко.

— Из поселка.

Первой фыркнула Венди, за ней смуглый Анджей, и скоро хохотала уже вся дюжина. Брызги каши летели по сторонам, жестяные кружки и тарелки бренчали. Даже Жерар на диване завозился, но так и не пришел в себя.

— Из поселка. Ой, не могу.

Кто-то, кажется, Лука, схватился за живот и съехал под стол. Йони протер слезящиеся от смеха глаза и неожиданно посерьезнел. Он стукнул ладонью по столешнице, и веселье начало утихать — хотя то тут, то там еще прорывалось судорожными всхлипываниями.

— Чего вы ржете? Ну, не знает человек.

Он обернулся к отцу Павлу, прикусил губу.

— Из поселка никто не уцелел. Во всей округе одни мертвые. А мы… Слышал о детишках, которых сбрасывают с самолетов на демонов? Типа, каждая капля невинной крови убьет одного врага, и прочий бред. Ну вот, мы из тех самых, сброшенных.

Отцу Павлу стало душно. Он рванул воротник, да так сильно, что крепкая ткань затрещала. В глазах плясали цветные круги. Помутившемся зрением священник увидел, как Йони перегибается через стол и озабоченно смотрит ему в лицо.

— Да вы чего? Не переживайте так, мы же выжили. Рядом с демонами иногда эти бывают… аномалии гравитационные. Падаешь, а потом воздух густой становится, как песок, до земли продираться приходиться. Многие так выживают.

Мальчик улыбнулся, вспоминая.

— Сначала трудно было, конечно, когда нас было всего трое. А сейчас уже нормально. Когда отец Герасим с нами жил, вообще было здорово.

Священник перевел дыхание. Он не понимал, что с ним творится. И полковник, и Йони говорили об убитых детях как об общеизвестном, и отцу Павлу казалось сейчас, что он и в самом деле где-то слышал — или видел — подобное. И все же это не могло быть правдой. Иначе правдой становилось и многое другое, о чем священнику не хотелось сейчас думать. Он слишком устал. Утерев выступившую на лбу испарину, он пробормотал:

— Я что-то хотел… Ах да. Отец Герасим. Кажется, это он так хорошо благословляет воду?

— Благословлял. Он умер месяц назад.

Снова смерти, подумал отец Павел, когда же это кончится — надеешься встретить живых, а натыкаешься на мертвых.

— Мы его подобрали, вроде как вас, — продолжал между тем белобрысый Йони. — У него парашют не раскрылся, и он ногу сломал. Пролежал несколько дней в пустыне. Мы его сюда принесли, лечили, как могли, но у него уже началась гангрена. Анджей говорил, что надо ему отрезать ногу, но отец Герасим не хотел без ноги. А вообще он был классный. Настоящий священник, не то что некоторые.

И снова отцу Павлу стало неловко. А Йони продолжал:

— Он меня читать научил, по-простому и по-латыни. И много чего рассказал, из Библии и из других книг. Мы ведь вообще не понимали, что происходит. Видим — черви. Взрослые от них умирают, а мы их давим, но когда много, тоже можем умереть. Это если простые бесы, вроде рядовых. А в крепости…

— Постой, — в мозгу отца Павла что-то забрезжило. — Так вы воюете с демонами?

Ребята переглянулись. Белобрысый медленно покачал головой.

— Зачем нам с ними воевать?

— Как — зачем?

Йони запустил пальцы в свой ежик.

— А вот так. Зачем? Отец Герасим тоже говорил: воюйте с ними и побеждайте, вы божье воинство, Господь вам дал силу. И мы сначала так думали. Дрались с ними, как идиоты. А потом до меня дошло. За что мы деремся? За взрослых, которые нас сюда зашвырнули? А вы знаете, что мы все здесь — не детдомовские? Наши мамы и папы аккуратно подписали расписочки и получили от министерства… как это называется? Денежные компенсации. За утрату любимых чад. Во имя всего человечества. Что, не знали?

У отца Павла заломило в висках, и во рту появился нехороший кислый привкус.

— Ну как, все еще думаете, что мы должны с кем-то там воевать?

Священник сглотнул кислый комок и попытался найти ответ.

— Хорошо. Пока вы дети, демоны вам не страшны. А что дальше? Вы ведь вырастете?

Йони нехорошо усмехнулся.

— Когда мы вырастем, демоны уже уйдут. Перед этим раскачав правительства всех стран так, что их можно будет сбросить одним пинком. Это здесь нас двенадцать. А в соседнем бункере — еще двадцать. А по всему району больше тысячи. А по всей Земле… хотите посчитать?

Мальчик смотрел на священника, не мигая, и в темных недетских глазах отцу Павлу неожиданно почудилось что-то похожее… что-то, уже виденное там, у костра. Вправду ли демоны бессильны против детских сандалий? А что, если этот мальчик… Священник тряхнул головой. Не должно так думать. Это просто ребенок, обиженный на весь мир ребенок. У него еще будет время одуматься.

— Спасибо за обед.

Священник привстал, опираясь на стол.

— Не могли бы вы указать, где похоронен отец Герасим? Я хотел бы помолиться на его могиле.

Дети странно переглянулись. Священник ожидал, что ответит Йони, но заговорила девочка.

— У нас тут очень мало еды. Он ведь мертвый, ему уже все равно, понимаете?

Мир священника снова пошатнулся, но усилием воли он вернул его на место. Мало еды. К чему пропадать мясу? Все правильно. Простая логика выживания.

— Хорошо, — с усилием произнес он. — Покажите, где вы похоронили кости.

— А кости — источник кальция, — хмыкнул малыш (Лука? Томас?) на дальнем конце стола. — Вы же сами говорили — нам надо расти.

Священник с минуту смотрел на обращенные к нему детские лица — правда ли они смеются? или все же показалось? — а потом развернулся и побрел прочь.

Отец Павел засыпал трудно, но наконец заснул, и ему приснился сон.

Он стоял на холме. Невысоком холме над некогда плодородной, а теперь выжженной и пустой равниной. На холме он был не один. Рядом стоял полковник Жерар. Воротник его рубашки был измазан темным, но зубы насмешливо блестели. С другой стороны Йони и одиннадцать его апостолов (двенадцать, если считать мертвого отца Герасима, а он тоже был там) смотрели в наступающую темноту. Ветер, дующий с равнины, раздувал их волосы. Ветер нес веточки, листья, и мелкую шелуху, все это корчилось и сгорало в потоках нестерпимого жара, но горстка людей на холме пока держалась.

— Выстоим? — крикнул сквозь рев ветра Жерар.

— Конечно, выстоим, — спокойно ответил мертвый отец Герасим, и все бы хорошо, только лицо мертвеца было изъедено будто мышиными зубами.

С равнины катилось темное облако, и чудились в этом облаке странные формы — крылья? Когти? Клыки? Нет, ничего, что способна вообразить человеческая фантазия, не нашлось в облаке, все было слишком чужим и чуждым.

— Мы будем сражаться, — сказал Йони, и на бледном лице отчетливо выступили скулы и маленький, упрямо сжатый рот. — Мы будем сражаться, мы только не знаем — как. Мы ведь еще дети.

Отец Павел положил руку ему на голову, ожидая почувствовать под пальцами колкий ежик — но вместо этого рука его зарылась в жесткие вихры. Взглянув вниз, он увидел, что не Йони стоит рядом с ним, а веснущатый служка из церкви, и что нет никакого холма, а кругом закат, и благолепие, и тонкий малиновый звон колоколов, и прихожане спешат на службу. Вовсе не жаркий, а свежий ветерок треплет листву берез; листочки оборачиваются к ветру самой нежной, самой глянцевой стороной и весело блестят. И носится этот блеск над толпой, и становится все ярче, все пронзительней и никак нельзя его удержать и понять, что же он все-таки такое, этот блеск…

— Вставайте! Ну, просыпайтесь же!

Отец Павел сел и больно врезался головой в потолок. Из глаз посыпались искры.

— Что? Что такое?

Кто-то тряс его за рукав, и, приглядевшись, священник понял, что это щуплый Анджей. Кругом было темно, только в руках у мальчишки светился фонарик-карандаш. Узкий луч света прыгал по стенам, пока не добрался до глаз священника и не ослепил его.

— Да вставайте же. Ваш друг проснулся. Йони хочет, чтобы вы посмотрели.

— Посмотрел? На что?

— Просто идите за мной.

Кряхтя, священник слез с койки и последовал за бегущим впереди проводником. Ноги отца Павла занемели, голова гудела от недосыпа, и пару раз он чуть не врезался в стену. Из темноты скалились какие-то решетки, противогазы подмигивали разбитыми окулярами, торчащая арматура так и норовила зацепить под ребро. Повеяло свежим воздухом, и, пыхтя, священник одолел последние ступеньки, ведущие к выходу из бункера. Анджей снова ухватил отца Павла за рукав и, приложив палец к губам, прошипел: «Тс-с».

За разрушенной деревней чуть серела неровная линия горизонта — значит, до рассвета недалеко. От холода руки священника покрылись мурашками, а зубы невольно клацнули. Анджей потащил старшего к белеющей в паре шагов от входа куче мешков с песком. Просеменив туда и рухнув на землю, священник обнаружил, что за мешками уже прячутся Йони, Венди и те двое, что с автоматами охраняли бункер. Автоматы и сейчас были при них. Йони обернулся к священнику. В сумерках лицо его было еще бледнее, чем днем. Он молча указал пальцем на что-то, скорчившееся на земле в десятке метров от их укрытия. Приглядевшись, отец Павел понял, что это человек. Взрослый. Полковник Жерар.

Полковник стоял на коленях и, похоже, чертил что-то на песке.

— Что он делает? — прошептал священник.

— Мне это тоже очень интересно, — процедил сквозь зубы мальчишка и сделал знак автоматчикам. Те неслышно заскользили в обход мешков, и дальше, укрываясь за низким накатом окопов. Девочка последовала за ними.

Йони встал в полный рост. Через секунду к нему присоединились Анджей и священник, и троица направилась к полковнику. Тот был так увлечен своим делом, что не сразу услышал их шаги — а когда услышал, поспешно начал стирать написанное. Анджей ухватил его за руку, только для того, чтобы отлететь в сторону и врезаться головой в каменный бруствер.

— Черный песок, — протянул Йони. — Неплохо. Демонские штучки? Кому это и что вы передавали?

Полковник несколько секунд смотрел на Йони и и священника, будто что-то прикидывая. А затем потащил из кармана небольшой плоский пистолет. Отец Павел шагнул вперед, заслоняя собой мальчишку. Он сделал это бессознательно, даже не задавшись вопросом — зачем? Йони за спиной священника хихикнул. Полковник чертыхнулся — и тут же у него под ногами нарисовалась Венди и ткнула парализатором туда, куда маленьким девочкам тыкать и вовсе невместно. Жерар заорал и рухнул на колени, прижав ладони к ширинке. Сзади набежали автоматчики, и один из них, широко размахнувшись, огрел военного прикладом по голове. Тот упал, дернулся пару раз и затих.

Йони оттолкнул священника, подошел к упавшему и прижал пальцы к его шее.

— Живой. Тащите его внутрь. И, Анджи, — он обернулся к черноволосому, который тер разбитую голову и чуть не плакал, — в следующий раз, когда не найдешь оружия при обыске, можешь сразу отправляться в Мегидо.

Отец Павел не хотел присутствовать на допросе. Его уже мутило — и от детей этих, и от полковника, и от затхлого воздуха бункера. И все же он остался. Во-первых, для того, чтобы помешать детям взять грех на душу и добить несчастного Жерара. Во-вторых, для того чтобы помешать Жерару освободиться и убить кого-нибудь из детей. В-третьих, он настолько устал, что мысль о необходимости снова карабкаться на нары была ему отвратительна.

Связанного полковника прикрутили к стулу изолентой, предварительно тщательно обыскав. Куртку и майку с него содрали, и в желтом свете отчетливо видны были расплывающиеся под ребрами кровоподтеки. Детишки знают свое дело, мрачно подумал священник. Какие там демоны? Лет через пять-шесть демоны покажутся сладким сном, когда эти полезут из своих нор. Мысль отдавала ересью, но отцу Павлу было уже все равно. С трудом передвигая ноги, он взял со стола кружку с водой и подошел к полковнику. Когда священник приблизился, Жерар поднял голову и сощурился на него.

— Вот, — сказал отец Павел, поднося к губам избитого кружку и чувствуя себя последним идиотом. — Вам, наверное, хочется пить.

Кровоточащие губы дрогнули. Полковник набрал в рот воды, прополоскал и длинно сплюнул на пол красным. Затем он снова поднял глаза на отца Павла и прошипел:

— Вытащи меня отсюда.

— Что?

Священнику показалось, что он ослышался.

— Вытащи меня отсюда.

Отец Павел замотал головой.

— Как? Вы в своем уме? Выход сторожат автоматчики. Даже если мы выберемся из бункера, весь склон простреливается.

— Вытащи меня отсюда, — в третий раз повторил полковник, странно налегая на С и Щ.

И снова мир отца Павла раздвоился. Одна его часть с изумлением наблюдала, как вторая с легкостью разрывает толстый слой изоленты (как? это невозможно), отдирает полковника от стула (я же только что едва на ногах стоял?) и волочит к двери. От двери закричали. Полковник тоже заорал, и крик его громом отдался в голове отца Павла. Совсем под ухом, казалось, прострочила автоматная очередь, и что-то мягко толкнуло отца Павла в грудь, еще и еще раз, и тонкий девичий голос провизжал: «Вы что, не видите, это же дроид! Выключите его! Да врубите же заглуш…» В висках негромко щелкнуло, и свет для отца Павла померк.

На сей раз околицу окружили вязы. Темная их листва навевала сон. Неподалеку журчала вода. Солнечные пятна пробивались сквозь зелень и плясали на сомкнутых веках отца Павла. Священник открыл глаза. По тропке двигался крестный ход с иконой Божьей матери. Отец Павел знал наверняка, что ход движется к проруби, потому что нынче Крещенье — а какое Крещенье без купания? То, что на реке вовсе нет льда, не казалось ему странным, ведь во сне и не такое бывает. Священник не мог лишь понять, что за чудный свет мигает над толпой, и блестит, и струится, и вырастает в огромный, с неба падающий луч. Луч достиг синевы, и высоты разверзлись, и отец Павел едва не закричал от радости — так вот оно что, вот он откуда, этот небесный свет — то волшебный град Иерусалим плывет над толпой. Слезы восторга выступили у священника на глазах — и в тот же миг он осознал, что никакое это не небо, а крышка дисковода, и сверкающий луч — это луч лазера, записывающий информацию на диск.

Неподалеку от разрушенного поселка в землю врезался самолет. Врезался, но не взорвался почему-то и не сгорел, а так и остался торчать из песка, задрав к небу хвост. К этому-то хвосту и прикрутили полковника. Висел он вниз головой, руки были разведены в стороны, и отец Павел подумал, что все это напоминает кощунственную карикатуру распятья. Темная кровь прилила к лицу привязанного. Он задыхался. Когда отец Павел подошел ближе, полковник приподнял голову — наверное, зрение ему удавалось сфокусировать с трудом. Только голос его звучал по-прежнему насмешливо.

— А, кибернетический падре. Пришел посмотреть, как я отдаю концы? Или, может, исповедовать меня хочешь?

Отец Павел уселся на камень под крылом самолета. В тени крыла было прохладней, а на солнце воздух уже вовсю слоился и плыл миражами.

— Исповедь еще никому не помешала.

Полковник закашлялся. Отдышавшись, он спросил:

— Что ж ты не остался с детишками?

Не получив ответа, он продолжал:

— Я их сто раз предупреждал, что эта затея с генмодификацией боком выйдет. Надо было, как раньше, сбрасывать обычных голожопых младенцев. Эти лопались, как сливы, особенно если в задницу им засунуть хороший заряд взрывчатки. Говорю тебе, падре…

Тут он попытался вывернуть шею так, чтобы взглянуть на священника, а когда это ему не удалось, рассердился.

— Что это ты там расселся? Это, в конце концов, невежливо. Я с тобой разговариваю.

Священник усмехнулся.

— Опасаюсь, что вы опять начнете ловить меня на код.

— Очень смешно.

Полковник сердито заперхал.

— Гаденыши отобрали у меня карточку. Без нее я хоть дуэтом петь могу, тебе ничего не сделается.

Отец Павел повертел в руках войс-карту. Интересно, куда полковник ее запрятал, да так основательно, что обнаружили ее только после третьего обыска? На одной стороне карточки была довольно грубая голографическая модель цепочки ДНК, на другой — фотография полковника, имя, должность и название компании. «Джинтроникс». Корпорация по производству трансгенов и андроидов, как объяснили отцу Павлу наверху, в бункере. Тот, кто называл себя полковником Жераром, был тестировщиком компании. Проверял новые модели в полевых условиях.

— Скажите, полковник. Я буду называть вас полковником, так мне привычней. В чем была блестящая идея? Сделать похожего на человека робота, набить его голову фальшивыми воспоминаниями…

— Не «похожего на человека робота». Что ж ты так о себе, падре.

Полковник усмехался. В перевернутом виде усмешка выглядела жутковато, будто полковник скалился лбом.

— Не похожего на человека, а человека с железным скелетом, большим запасом прочности и твердыми моральными установками. Видишь ли, падре, даже лучшие из этой вашей духовной академии пасовали перед демонами. Попросту говоря, зашли мы к бесам самого святого праведника или укуренного торчка с ближайшей помойки, разницы никакой. А вот ты — другое дело. Ты, святой отец, всегда будешь выбирать то, что правильно, и делать это совершенно сознательно и добровольно.

— Выбирать? Между чем и чем? Жить в мире, где взрослые посылают детей умирать вместо себя, или в мире, где дети поедают трупы своих наставников?

— Что, не нравится?

Половник снова заперхал, и священник не сразу сообразил, что Жерар смеется.

— Не хочется выбирать? Ну тогда иди к демонам, может, они предложат третью альтернативу.

Видно было, что полковнику все труднее говорить. Темная кровь душила его. Сосуды в глазах полопались, и роговица отливала красным. Он дернулся, натягивая веревки, попытался приподняться и снова бессильно стукнулся головой о фюзеляж. Священник смотрел на него и никак не мог понять, почему этот недобрый, злоязычный и наверняка продажный человек намного ближе ему, чем те, в бункере. Неужели дело в возрасте? Но что значит возраст для андроида? Может, он только позавчера сошел с фабричного конвейера, а все остальное — ложь, фальшивка, голограмма, столь же грубая, как рисунок на карточке.

Между тем полковник все-таки ухитрился извернуться в своих веревках и глядел теперь прямо на священника.

— Хочешь загадку, падре?

— Нет.

— А я все равно расскажу. Вот послушай. Рядом с Христом распяты были два разбойника. Одного звали Дисмас, второго Гестас. Дисмас перед смертью раскаялся в грехах, а Гестас до конца сыпал богохульствами. Вопрос: кого из них Господь взял с собой на небо?

— Дисмаса.

— Нет.

— Гестаса?

— Нет. Никого. Ответ — никого.

Полковник расхохотался, и смех его тут же перешел в удушливый кашель. И без того распухшее лицо налилось багровым. Он кашлял, задыхался и все еще продолжал кашлять, когда отец Павел разрезал веревки и стащил его вниз.

Стоять полковник не мог, и некоторое время эти двое покачивались, вцепившись друг в друга. Отец Павел уже знал, что, упрись он как следует ногами, его не сдвинет с места и река, прорвавшая плотину — и все же он качался, как пьяный, как брат, поддерживающий брата.

Пустыня звенела, словно раскаленный железный лист. Воздух был чист и сух и впитывал воду, как губка. За пять часов ходьбы полковник утерял, казалось, половину веса. Неподалеку от поселка они наткнулись на полузасыпанный песком труп. При трупе была винтовка и рюкзак, а в рюкзаке, увы, ни еды, ни фляги — зато, к вящей радости Жерара, нашлась вскрытая пачка сигарет. Заодно он содрал с покойника куртку, и это было кстати — под жгучим солнцем кожа полковника уже приобрела нездоровый томатный оттенок. Отдать винтовку отцу Павлу Жерар отказался.

— На кой тебе винтовка, падре? Ты же все равно стрелять не умеешь.

Так он и шел сейчас, тяжело загребая ботинками песок и пошатываясь под грузом.

Когда стало ясно, что еще немного — и священнику уже придется тащить не только винтовку, но и самого полковника, впереди показался заросший кустарником холм. Со вздохом облегчения спутники рухнули в тень безлистых, но густо переплетенных веток. Полковник достал сигареты, затянулся и блаженно закрыл глаза. Священник смотрел в перечеркнутое сучьями небо.

— Странно, что нету демонов.

Полковник повернул к нему голову.

— Нашел по кому скучать. Иди на восток, — он ткнул сигаретой за спину, — будут тебе демоны.

Отец Павел поглядел на восток, куда тянулись вдоль горизонта дымные столбы. А, может, это был не дым, а черный мелкий песок. Это напомнило священнику о минувшей ночи.

— Что вы там передавали?

— Когда меня ребятишки застукали? Координаты нашим бомбардировщикам. Надо выжечь гнездо, пока гаденыши не расползлись по всей округе.

Жерар проверил часы и поморщился.

— Что-то они не спешат. Еще немного прохлопают ушами, и ищи ветра в поле.

Сощурившись, он выдохнул сигаретный дым. Серые клочья уцепились за ветки, а потом выправились и тоже медленно, но неуклонно поплыли на восток.

— Странно. Ветра нет.

Тестировщик пожал плечами. До непонятных особенностей здешней тяги ему, похоже, не было дела.

— Кем вы работали до войны?

Полковник сел, подтянув под себя ноги.

— До войны? До войны у меня была компьютерная фирма.

— А потом?

— А потом я начал играть и разорился вчистую. А потом меня бросила жена — и я так разозлился, что решил стать профессиональным игроком. И стал, даже выиграл парочку турниров.

Заметив недоуменное выражение на лице священника, он объяснил.

— Покер. Знаешь?

Священник покачал головой.

— Ни хрена ты не знаешь. Короче, построил я себе дом, снова женился. Софи была красавица, но дура редкая. А я ее любил. Потом мы в очередной раз поссорились, и она укатила на побережье. В Син-Крик.

Священник снова непонимающе нахмурился, и полковник добавил:

— Первое место, где прорвались демоны.

— Она погибла?

— А ты как думаешь?

Сигарета в руке полковника догорела до фильтра, но он не замечал.

— Потом началась заваруха, и я вступил в Легион, и дезертировал через месяц, и еще через два меня прихватили. А уже в тюрьме ко мне подкатили ребята из «Кибера» и предложили работать на них. И я согласился. Вот и вся история. Немного длиннее твоей, святой отец, но такая же идиотская.

Небо над горизонтом прорвалось, и на пике звуковой волны пронеслось звено бомбардировщиков. Они летели туда, откуда пять часов назад ушли полковник со священником. Жерар проводил их взглядом и махнул рукой.

— Поздно. Ладно, пусть хоть этот чертов бункер разнесут, одной норой у сучат будет меньше.

Минутой позже земля дрогнула, и еще через некоторое время донесся глухой гул разрывов. А потом грохот бомбежки перекрыл резкий стрекот из-за холма, и прямо над ними проплыло грязно-серое брюхо вертолета. Отец Павел вскочил. Полковник схватил его за рукав и закричал «Не надо!», но отец Павел легко освободился и побежал за вертолетом.

— Э-гей! Э-гегей! Мы здесь! Заберите нас отсюда!

Он бежал, размахивал руками и орал в полной уверенности, что вертолет сейчас улетит, и они снова останутся в пустыне одни. Однако вертолет развернулся. Серая стрекоза зависла над землей в нескольких метрах от отца Павла, так близко, что он видел молодые лица двух летчиков в кабине и одинаковую раскраску их шлемов. А потом сквозь стрекот пробился другой звук, и в грудь отца Павла ударило. Сначала он с недоумением глядел, как пули вырывают куски одежды и плоти, обнажая тускло блестящий металл. А затем священник развернулся и побежал. Первые несколько шагов он бежал к холму с кустарником, но почти сразу сообразил, что так выведет безумный вертолет прямо на полковника, и развернулся, и понесся по равнине, высоко вскидывая ноги. Иногда фонтанчики пыли вспухали рядом, а иногда пули тыкались ему в спину, ласково, как щенки. Он петлял, уклонялся, стараясь держаться как можно дальше от холма. Вертолет с веселым жужжанием следовал за ним. Наконец летчикам надоело гоняться за неуязвимой дичью, и сзади послышался свист. Отца Павла ударило намного сильнее, и он ощутил жар и страшную боль в затылке. Его развернуло, приподняло и вновь швырнуло на землю в облаке пыли. Сначала он лежал неподвижно, а потом завозился и с трудом перевернулся на спину — как раз вовремя, чтобы увидеть, как полковник выскакивает из кустов и вскидывает к плечу винтовку. «Не надо», — пробормотал отец Павел, но полковник уже выстрелил, и вертолет дрогнул и пошел вниз по наклонной кривой — и все же прежде, чем грянуться на землю и исчезнуть в хризантеме взрыва, он успел выпустить вторую ракету.

«Не попади, — взмолился отец Павел, — Господи, сделай так, чтобы он не попал».

Однако ракета попала в цель. Когда отец Павел, хромая, подбежал к холму, его встретила курящаяся пасть воронки. В воронке крутился дым, и видно было погнутое ложе винтовки и какие-то тряпки, а больше ничего не было. Ничего и никого. Отец Павел бессмысленно ощупал края ямы, покачал головой — шея двигалась с трудом — перекрестился и начал:

— Господи, упокой душу раба твоего…

Но, так и не договорив молитву, он сел на землю рядом с воронкой, закрыл руками лицо и заплакал.

Отец Павел шагал на восток. Неизвестно, сколько часов, или дней, или недель длилось его путешествие. Сначала он был один, но позже заметил, что по сторонам следуют другие. Другие двигались странной, дергающейся походкой, подволакивая ноги и наклонившись вперед, будто их тянули за привязанные под ребрами нити. Только спустя некоторое время отец Павел понял, что идущие по сторонам были мертвые. Казалось, серый песок пустыни раздался и пошел волной, сгущаясь в человеческие формы. Мертвецы были разными — и высохшие, непонятно как державшиеся вместе скелеты, и совсем свежие, с рваными ранами, с язвами, с белыми глухими лицами. Со всех сторон неслись шелест и равномерное шарканье. Отец Павел не испугался, потому что и сам не слишком отличался от мертвеца. Обожженная взрывом спина зудела — то ли там заживали раны, то ли отгнивала последняя плоть — но не это интересовало священника. Его взгляд притягивала крепость на невысоком холме. Пустые глазницы мертвецов тоже неуклонно смотрели туда. Ме-ги-до, шелестело над толпой. Мегидо.

Желтый камень стен зарос сорняком, но крепость не казалась разрушенной. Точнее, разрушена она когда-то была, и, возможно, даже погребена под землей, но некая сила снова вытащила на свет перекрытия и бастионы, перемешала и расставила в одной ей понятном порядке. За первым рядом укреплений следовал второй, а дальше уже громоздилось основание башни. Вместе с потоком мертвых священник проследовал мимо странных построек — кусков кладки, склонившихся под невероятным углом и не отбрасывающих тени, врытых в землю колонн, гигантских крылатых барельефов. Никто не пытался преградить ему дорогу, и вскоре он вышел на площадь. Здесь мертвые устремились направо, к башне. Слева, на покрытом растрескавшейся и выцветшей мозаикой пятачке, маячило несколько высоких силуэтов. Приглядевшись, священник понял, что стоявшие там не были людьми. Выше человеческого роста, и, если смотреть внимательно, они становились еще выше, колебались, менялись. Темные узкие лица, продолговатые овалы глаз, движения скорее насекомых, чем людей. Многосуставчатые конечности поводили, шарили в воздухе, будто дирижировали огромным слаженным оркестром. Пока отец Павел смотрел, один из них отделился от группы и приблизился к священнику. Походка его была мягкой, будто демон не шагал, а стелился в воздухе — только что был там и вот уже здесь. Длинная — ладонь? щупальце? коготь? — опустилась на плечо отца Павла. От демона тонко пахло сухой травой, пылью и копотью. Священник попятился, и тогда темный образ заколебался, растворяясь в воздухе. Через мгновение перед отцом Павлом стоял невысокий человек в просторной полотняной рубашке, с печальными глазами на смуглом узком лице. Ветер отдувал от лица его длинные волосы, хотя вокруг не было ветра.

— Натаниэль?

— Натаниэль был одним из малых моих. Имя мне — легион.

Голос его шелестел, и щебетал, и пощелкивал, сливаясь из многих голосов.

Демон снова положил руку на плечо отца Павла, и на сей раз это была обычная рука, с загорелой кожей и бледными полосками ногтей.

— Я вижу, ты устал, и болен, и в смятении. Если хочешь, я отвечу на твои вопросы.

Мысли ворочались в голове священника тяжело, будто неточно сцепленные колеса часового механизма. Он подумал и спросил:

— Что вы строите?

— Лестницу. Мы строим лестницу.

Священник оглянулся. На древних черных обломках, на выступивших из-под желтого известняка слоях базальта возвышалась башня. За исключением первых, каменных уровней башня строила сама себя. Мертвецы карабкались на плечи своих предшественников, текли вверх непрерывным серым потоком, и цепочка их уже уходила за облака.

— Почему здесь?

— Здесь Иаков увидел ступени, ведущие в Рай, и восходящих и нисходящих по ним ангелов. Здесь ближе всего от земли до неба.

И снова мне врут, устало подумал отец Павел, Господи, да сколько же можно — почему мне всегда и все врут?

— Зачем вы рветесь туда?

— Мы хотим вернуться.

Священник снова оглянулся на башню и задал последний вопрос.

— Что случится с нами, когда вы вернетесь?

Перед тем, как ответить, демон помолчал, шевеля губами. По лицу его катились волны. Оно непрерывно менялось, как поле клонящейся под ветром пшеницы.

— Многие погибнут. Нам не нравится тот мир, что создал Он. Его пресловутая свобода воли наделала много бед, и творение должно исправить. Многие погибнут, но многие, подобные тебе, останутся.

— Киборги?

— Киборги, люди и любые существа, склонные к добру и порядку. Разве ты не стремишься к тому же?

Отец Павел не нашелся, что ответить. Демон улыбнулся почти ласково и убрал руку с его плеча.

— Нам надо закончить работу. Ты волен идти. Ступай, куда хочешь.

Священник проводил демона взглядом. Когда тот снова встал рядом со своими собратьями, отец Павел зашагал к башне.

В тени базальтовых стен было очень холодно. Отца Павла пробрала дрожь. Очень хотелось развернуться и уйти прочь. Спуститься с холма и блуждать по горячей пустыне, пока все не кончится. Вместо этого он передернул плечами и шагнул под грузные своды.

Внутри было еще холоднее, но в центре неровным пятном лежал свет. Сверху доносилось царапанье и сыпались мелкие камешки, песок и труха. Мертвецы трудолюбиво карабкались вверх. Задрав голову, отец Павел увидел огромную, все сужающуюся воронку, и вообразил, что стоит в глазу смерча.

Прохладные стены покрывала резьба. С удивлением священник понял, что это не просто поднятые из земли базальтовые глыбы — нет, это уже было когда-то постройкой, древней, но явно человеческой. Буквы греческого алфавита, латынь, клинопись. Отец Павел хмыкнул. Сколько музеев пришлось им ограбить, чтобы притащить сюда эти камни? Или не нужно было никакого ограбления, просто стены башни дремали в земле и ждали своего часа?

В центре зала стоял столб, и от него тянулись балки, поддерживающие верхние ярусы. Отец Павел подошел ближе. Поверхность колонны была гладкой и черной. Ни трещинки, ни метки, ни самой тонкой царапины. Тускло блестящий камень больше походил на кость — ни дать ни взять, острие гигантского гарпуна пробило горло башни и вонзилось в ее нёбо.

Священник приложил к колонне руку и ощутил дрожь и далекое гудение, словно сама земля напрягала плечи под тяжестью столба. Он надавил сильнее. Толкал уже обеими руками, а потом прислонился к столбу спиной и начал отталкиваться ногами. По лбу его градом катился пот. Вспомнилась легенда о Самсоне, и отец Павел даже потянулся к затылку, будто ожидал нащупать там отросшие пряди — но рука его наткнулась только на измазанный кровью металл. Он налег сильнее, и ему показалось, что столб подается. Чуть-чуть, едва заметно. От площади донеслись резкие голоса — гортанное, щелкающее наречье, в котором было мало человеческого. Отец Павел понял, что надо спешить. Он напрягся, выплескивая в последнем усилии всю злость, и горечь, и тупую усталость последних дней. Столб задрожал. Наверху затрещало, и об пол грохнулся кусок базальта. Еще немного, сказал себе отец Павел и надавил еще, уже за пределом собственных сил. Плоть рвалась с глухим чавканьем, обнажая острый металл. Столб зашатался. Сверху посыпался мусор, и с визгом пронеслось что-то огромное, огрело священника крылом и сгинуло под рассыпающимися обломками. Балки хрустнули, и башня начала проваливаться сама в себя, увлекая миллиарды мертвецов, и воздух, и камень — и все это с грохотом рухнуло на священника, погребая его под собой. Некоторое время железо еще держалось, а потом ребра прогнулись. Сплюснулась коробка черепа, гася жизнь и память — но умирающему отцу Павлу казалось, что это колокол гудит, сзывая прихожан к вечерней молитве. Это колокол. Колокол…

Content

Юлия Зонис
МЕ-ГИ-ДО