Инго Шульце

33 мгновенья счастья. Записки немцев о приключениях в Питере

Хельмару

~ ~ ~

Я ХОЧУ Вам все объяснить. Год назад осуществилась наконец моя давняя мечта, и я отправился в Петербург по железной дороге. В одном купе со мной оказались: русская женщина с недавно уложенными волосами, ее муж — и немец по фамилии Гофман. Русские решили, что мы с Гофманом — пара, а Гофман, который выступал в качестве переводчика, не пытался их переубедить. Не знаю, что уж он им там наплел. Но они все время смеялись, а женщина потрепала меня по щеке.

Ночью было так же душно, как и днем, на рубашках проводников не просыхали пятна пота, запотевшие, грязные окна открыть было нельзя — по-видимому, где-то существовал кондиционер, — и постоянно воняло — если не дезинфекцией, то уборной и куревом. Стальные листы, служившие разводными мостами между вагонами, стучали: «таррара-таррара-бамс, таррара-таррара-бамс», переходившее при торможении в «таррара-бамс-бемс, таррара-бамс-бемс», пока буфера не клацали друг о друга, — эти беспрестанные неравномерные удары не давали мне уснуть, и даже на следующий день, когда жара спала, я не сомкнул глаз. Когда Гофман не беседовал с русскими, он, подложив под голову подушку, смотрел в окно, где среди болотистых полей и неухоженных лесов то тут, то там мелькали домики, голубые, зеленые, криво посаженные; между проплешин выжженной травы, за крашеными заборами светлели поленницы дров. В руках у путевых обходчиков от положенных желтых флажков остались одни только деревянные палочки.

На следующий вечер, уже где-то в Литве, Гофман вдруг пригласил меня в вагон-ресторан. Сидя передо мной — темно-русый, сероглазый, со шрамом под подбородком, — он казался самоуверенным. Заказ сделал, не заглядывая в меню, и протер столовые приборы красной занавеской. Однако когда я спросил, как это ему, немецкому бизнесмену, за которого он себя выдает, пришло в голову путешествовать по железной дороге, он на секунду смешался, и вся его легкость исчезла. Он напряженно улыбался, не сводя с меня глаз. Вместо ответа стал подробно рассказывать о работе в какой-то газете. Но главным образом он, мол, если не считать страсти к стилю караоке, большой любитель литературы.

И чем дальше мы уходили от моего вопроса, тем оживленнее он рассказывал свои истории и тем невероятнее и фантастичнее они мне казались. Он буквально закидал меня советами, сопровождая их пространными комментариями, непременно прочитать и то, и это и, глубоко вздыхая, поздравлял меня с моим невежеством. «Тебе еще такое предстоит, просто невероятно!» — то и дело повторял он. Мы много ели и пили, все было безумно дешево, и все было нормально — «таррара-таррара-бамс»…

Проснулся я с адской головной болью. Солнце палило нещадно, поезд стоял — станция называлась Псков. Постель Гофмана была сложена, матрац скатан. Никто не знал или не хотел сказать, когда и где он вышел. Невесть откуда появился, невесть как исчез. Мне было скверно. Ничего не изменилось и тогда, когда я обнаружил рядом с моей сумкой вот эту папку, которая теперь перед Вами. Я и понятия не имел, ни как она туда попала, ни что мне с ней делать. Сначала я хотел отдать ее проводнику, ведь кто его знает, на что еще нарвешься. Но потом я начал читать.

О чем только мы с ним тогда ни говорили, между прочим, Гофман упоминал и о своих ежедневных заметках, которые он отправлял из Петербурга в Германию. Правда, по ходу дела — он не сказал, для кого писал, — Гофман все больше отклонялся от объективного исследования реальности. Потому что для него, Гофмана, вымысел не менее реален, чем несчастный случай на улице. Даже знакомых и сослуживцев он и то якобы постоянно подбивал рассказывать ему разные случаи, ведь иностранцу в России совсем нетрудно заставить людей разговориться.

Может быть, и в беседах со мной Гофман поддался своей слабости и больше сочинял, чем придерживался истины. Наверняка я ничего не знаю, могу только сказать, что вот уже год, как я безуспешно пытаюсь забыть о нем. «Ну и что? — спросите вы. — Я-то тут при чем?» Поскольку вы откровенно говорили со мной о своих планах, мне пришло в голову, что кто-нибудь вроде вас мог бы взять на себя труд и издать то, что находится в этой папке. Переработанные, эти истории могли бы стать занимательным чтением. И если Гофман еще жив, он объявится. Другой возможности отыскать его я не вижу.

Очень прошу Вас, поставьте под этими фантазиями свою подпись! Ведь ни одно издательство не возьмется за книгу, у которой нет автора. Людям нужны фотографии, интервью, у них жажда реальных лиц и подлинных историй. Вы сможете заставить эти истории заиграть всеми красками, а я вряд ли. С одной стороны, чувствую, мне не справиться, с другой, не хочу рисковать своим служебным положением. У Вас же, напротив, есть литературное честолюбие, навык в работе с текстом, друзья, которые в состоянии Вам помочь. Может быть, что-нибудь еще и заработаете на этом.

Фрайбург в Брайсгау, 25.06.94

Чуть сократив, я помещаю это письмо в самом начале, что делает излишними какие бы то ни было объяснения. И все же хочу заметить, что в моем решении взяться за издание этой книги материальные соображения были не самыми главными. Если бы я не пребывал в уверенности, что собранные здесь заметки могут послужить не одному только развлечению, а способны оживить нескончаемые споры о значении счастья в нашей жизни, я не стал бы приниматься за это дело.

И. Ш. Берлин, 10.06.95

~ ~ ~

ТАКИХ ЖЕНЩИН, КАК МАРИЯ, МОЖНО увидеть лишь в иллюстрированных журналах или в рекламных клипах. Вечерами в вестибюле отеля «Санкт-Петербург», где я вначале поселился, она передвигалась от одной группы белых кресел к другой, словно в мебельном салоне. Иногда она исчезала ненадолго, но всякий раз возвращалась и всякий раз одна.

Я заговорил с ней около гостиничного бара, и мы вошли туда уже вместе. Мария повеселела и похорошела. Она и вправду ждала именно меня. Бармен обслужил меня раньше других, и я, сопровождаемый ее взглядом, с триумфом возвратился к нашему столику, не пролив ни капли из бокалов. Ее пальцы самозабвенно перебирали серебряную цепочку в глубоком вырезе красного платья, а длинные ногти оставляли полосы на ее потрясающей коже, которая в первозданной безупречности вновь открывалась взгляду из-под платья выше коленок. Я поднес ей зажигалку, чтобы она не отвлекалась от своих рассказов о Маргарите и Лолите, от сравнений языка Зощенко и Платонова. Мои ладони без дела лежали на столе, пока она цитировала Пушкина и Бродского, словно составляла меню вин в зависимости от их выдержки. Она тратила на меня свое время, словно ее никто не ждет — ни какой-нибудь знаменитый футболист или певец, ни депутат, ни капитан. А я знал, что Петербург — это ее темные глаза, и мне хотелось, чтобы они стояли над городом, неважно, что потом станет со мной.

«Расскажи о себе», — попросила она, сжала мою руку и стала нежно целовать мои пальцы. Я явился, чтобы спасти Марию. Она не знала, кто ее отец. «Может быть, итальянец», — сказала она и подняла свои черные волосы тыльной стороной ладони.

Мария подыщет для нас квартиру, мы могли бы жить вместе и утром просыпаться обнявшись. Я исполнил бы самое заветное ее желание, купив ей автомобиль. Мы катались бы по городу, поехали бы к морю, пошли на танцы, купили туфли, зашли к ее маме и отправились бы путешествовать — сначала в Амстердам, затем с подругой отпраздновали бы свадьбу, а уж потом в Италию.

Мы сидели два часа, бармен благословил нас, а мне очень хотелось попросить у него оба его золотых кольца. Как случилось, что Мария выбрала именно меня! Она положила руку мне на колено, потом стала водить моим указательным пальцем по своей ключице. Я целовал маленькие ямочки около ее шеи, а она приподнимала плечи и закрывала глаза.

Мне было неловко предложить ей деньги, а она просто кивнула, как обычно кивают в таком случае.

Через пять минут Мария пришла со мной в номер, через двадцать минут она уже встала с постели.

«Милиция», — объяснила она расстроенно. Она была прекрасна с головы до подколенных впадинок и так беззаботно двигалась по номеру, собирая одежду, словно ее вещи всегда висели здесь в шкафу.

Пока я крутил краны, Мария отправилась в туалет, пообещав заказать такси на завтрашнее утро. Мы встретимся и поедем в Павловск.

Не успела она уйти, кто-то постучал в дверь. Дежурная по этажу крепко держала Марию за руку выше кисти. Я заявил, что все в порядке, претензий нет. Дверь захлопнулась.

Две недели я ждал Марию среди белых кресел и по утрам, и вечерами. Но она все не приходила. Я спрашивал о ней у бармена, таксиста, который с ней шептался, дежурную по этажу. Может быть, ее забрали, может быть, ее уже нет в живых, или бывший любовник внезапно возвратился к ней из Сибири. Долго еще ездил я по вечерам из дома в гостиницу. Ни одна из женщин и девушек не могли сравниться с Марией. Никто из них ничего не знал о ней.

Прошло девять месяцев, и мы встретились у входа в «Европейскую». Мария, как видно, обзавелась еще двумя звездочками и нагуляла волчий аппетит. Мы уселись во внутреннем дворике, пили кофе и ели сосиски. Через час уже не было свободных мест. Мы расплатились, как студенты, каждый за себя, расцеловались на прощание по-русски трижды, и Мария принялась за свою работу, как влюбленная.

«СЕРЕЖА, иди домой! Сережа, ты слышишь, иди домой!» Валентина Сергеевна прищурилась. Через час стемнеет, и она не увидит даже собственной руки у себя под носом.

«Сережа!» — Валентина хлопнула в ладоши. Две несушки покосились на нее сбоку и снова стали клевать.

«Так дальше нельзя! — взорвалась Валентина и села к кухонному столу. — Неделями я не слышу от него ни слова, ни доброго утра, ни спокойной ночи, он даже не смотрит на меня, пьет и пьет воду из крана, скоро весь водопровод выпьет, и отправляется спать, совсем исхудал мальчишка!»

«Все лучше, чем по ночам в погребе все подчистую сжирать», — отозвался Павел, толсто намазал хлеб маслом и подвинул его большим пальцем к ее тарелке.

«Ешь!»

Валентина взяла чайник и налила в обе чашки. Курчавые волосы под мышками выбивались из-под коротких рукавов.

«Был бы это твой внук, ты бы что-нибудь сделал!» — заметила Валентина.

Они принялись за еду.

«Да что там, лишний рот — обуза, да и только!»

«Фашист», — прошипела Валентина.

Павел размахнулся и двинул ее в челюсть. Кусок огурца упал Валентине на колени. Не успела она заплакать, как Павел поднялся, дал ей в лоб и плюнул в полуоткрытый рот. Помедлил немного. Лицо Валентины сморщилось… На верхней губе налипло масло. Он вышел.

Долго сидел на чурбане у сарая. Сигареты остались на кухне, шлепанцы под столом. На закате облака набрякли синью. Павлу надо было подумать.

«Через час будет темно, как у Ленина в жопе», — произнес он, задумчиво глядя на пальцы ног.

Отдаленный шум с шоссе Петербург-Новгород не нарушал тишины. Только когда слышались гудки, дорога напоминала о себе. Не поднимаясь с чурбана, Павел набрал камешков в левую руку и выпрямился. Две несушки клевали что-то у штакетника, подняв гузки.

«Огонь!» — крикнул Павел и выстрелил первым камешком.

«Бац!» — ударилось о голубой забор, штакетины которого он сверху покрасил белым.

«Два деления ниже, три правее, огонь!» Камешек просвистел между планками и беззвучно исчез в поле за забором.

«Огонь!» — скомандовал Павел.

«Перелет! Огонь! Залп!» Он больше не целился.

«Бац, бац, бац, уряяя!» Куры убегали, кудахтали, били крыльями у забора, не находили щели, перья у них топорщились, как в непогоду, — затем птицы снова делались маленькими, щуплыми, наткнувшись на преграду, разворачивались и ковыляли назад.

«Молчать!» Еще пара выстрелов, и у него в левой руке не осталось больше снарядов. Пеструшки разбежались.

«Курвы! Враг уничтожен!»

Павел был голоден, его подмывало что-нибудь истребить. Но яиц даже от пяти несушек недостает, да и зима на носу. В огороде Валентины Сергеевны он вырвал кольраби, обломал листья, остальное вымыл в бочке с дождевой водой и разрубил лопатой пополам. Отгрызал то от одной половины, то от другой.

«Тьфу!»

Павел сплюнул и снова уселся на чурбан. Откусив кусок, он жевал, глотая сок, высовывал язык с деревянистым остатком и вытирал губы тыльной стороной ладони.

«Жирная жопа, сочная жопа, белая жопа», — подзуживал он себя и стискивал бедра. Не спеша подняв правую руку над левой, раздавил комара. «Телепается тут», — проворчал злобно. Постепенно ему становилось лучше. Он потер между ног. Кольраби была липкой. Тыльными сторонами ладоней он надавил на пах и развел ноги.

«Приказ — отступить!» Он снова потер, обождал и развел колени руками — его член натянул ткань брюк. Павел был доволен собой. Он снова сдвинул ноги, швырнул огрызком кольраби в забор, попал прямо в старую миску для кур и, обхватив член обеими руками, блаженно хрюкнул, словно засыпая. Над лесом еще светлела полоса между облаками. В сером небе кружил канюк. «Паф-паф-паф-паф!» Павел как бы нацеливался, а затем управлял его движением. С каждым «паф» сжимались бедра. «Не разряжать, Паша, не разряжать. Держаться всухую, Паша, паф-паф-паф-паф!»

Павел удивился, что стоит рядом с чурбаном. Он снова сел, не прекращая того, что делал. «Па-па-па-па-па- па-пах».

Из леса появился Сережа. Бегом бежал. Павел видел, как острые коленки выныривали из высокой травы и снова исчезали, словно грабли. Сережа и вправду похудел за эти шесть недель — с тех пор, как приехал. Рубашку он снял и держал в руке, как мешок. Издали Павел видел его торчащие ребра. Только голова у Сережи выросла.

«Летит, как шайба», — проворчал Павел, подмигнул и закинул ногу на ногу. Так ему было теплее, да и в бедрах устойчивее.

«Дядя Паша!» — завопил Сережа, помахал ему свободной рукой и откинул волосы со лба. На бегу он распахнул калитку во двор.

«Дядя Паша!» — Сережа, тяжело дыша, бежал к человеку, который уже два года как обосновался в доме у бабушки. Павел встал, наклонясь вперед, и отодвинул от себя Сережу. Они еще никогда не обнимались.

«Дядя Паша, смотри, что у меня есть!» — прямо у ног Павла Сережа развернул свою рубашку, в ней была горсть крупнозернистого порошка, темного, с комочками. Сережа закашлял.

«Я тебе все-все объясню, дядя Паша, честно-честно!» — тараторил Сережа, не отводя глаз от своего добра. Павел видел Сережину макушку, тощую шею, плечи, потную спину и щель между ягодицами, обозначившуюся над оттопырившимися штанами.

«Дядя Паша, да сядь же, сядь, я все тебе объясню, ну все, как есть, десять минут, дядя Паша, пять, ну пожалуйста!»

Павел кивнул, заморгал, как всегда, когда чего-то не понимал, и снова сел.

«Попробуй, дядя Паша, вкусно, очень вкусно!» — Сережа поднес ему комочек прямо к губам. Павел взял его пальцами, положил в рот и пожевал.

«Хрустит», — сказал он.

«Правда ведь? — Сережа бросил на него счастливый взгляд. — И сладко, сладко, как сахар».

Павел долго жевал и с трудом проглотил.

«Я все честно тебе скажу, дядя Паша, тебе первому, все-все». Сережа уселся против своей расстеленной рубашки. На животе у него образовались две маленькие складочки.

«Бери, дядя Паша, угощайся, пожалуйста!»

Павел взял горсточку и стал вылавливать комочки из левой ладони.

«Как семечки», — проворчал он и вытер влажные губы.

«У вас хорошо, дядя Паша, но как вспомню об отъезде, о Петербурге, мне сразу же надо в уборную. Тут мне каюк, понимаешь, дядя Паша, можешь понять?»

Павел уставился на крошки, что лежали между ними. Сегодня утром Валентина подставила ему задницу, ухватившись за умывальник. Чуть не опоздала на новгородский автобус.

«Со страху не пошевельнуться, — продолжал Сережа, — говешка сразу же становится твердой, потом холодной, чужой, не моей, какой-то присосавшейся ко мне штукой, бррр — просто жуть, дядя Паша!» Сережа пытливо заглядывал Павлу в глаза. «Я решил не хотеть больше, дядя Паша, — говорил Сережа, — лучше уж вообще никогда больше не срать! Это у всех так, правда ведь, у всех, просто никто не скажет, никто не хочет говорить, потому что жутко, ведь жутко? Но почему же я этого боюсь, да и все другие боятся? То, что выходит из тебя, говорю я себе, это кусок тебя, значит, оно не может быть хуже, чем ты сам!»

Павел кивнул.

«Я давно знал, — сиял Сережа, — а сегодня я попробовал из старой кучи, из моей кучи, дядя Паша, — вкусно ведь, правда? Сладко! Понимаешь, что значит — сладко? Не надо больше бояться, никому не надо бояться, разве не здорово, дядя Паша?»

«Да знаю я, — сказал Павел и встал. — Идем!» — вымыл руки в дождевой бочке и вытер их о штаны.

Сережа бережно сложил свою рубашку. Снова попытался обнять Павла. И они пошли в дом.

Валентина Сергеевна была уже в постели. Павел остановился в дверях, чтобы глаза привыкли к темноте.

«Случилось что?» — спросила Валентина Сергеевна.

«Я поговорил с пацаном, все в порядке». Павел расстегнул ремень, и брюки сами упали на пол.

«Утром завтракаем вместе». Он переступил через кальсоны и подошел к кровати. Рывком сдернул одеяло. Валентина Сергеевна стояла на карачках, выставив свою белую задницу.

«Иди, мой Гитлер, иди», — прошептала она, пряча лицо в подушку.

СКОЛЬКО РАЗ МЫ СМОТРЕЛИ на полуциркульные окна, на бархатные красные шторы, обрамлявшие комнаты, словно дорогой подарок. Сколько раз пытались представить себе триумфальный взгляд с балкона третьего этажа на Аничков мост, на Невский в сторону Адмиралтейства или в сторону Московского вокзала — в зависимости от направления — или на пристань, лежавшую под кронами тополей прямо перед нами. Отсюда можно было проследить взглядом маршрут плоских суденышек налево до Шереметевского дворца или направо до поворота Фонтанки. Выйти из этих покоев к кованой решетке балкона было все равно что выйти принимать парад и вызвать неизбежное ликование толпы, которая плескалась здесь под ногами, остановленная светофором. Никуда не деться — кто бы ни появился в этой точке города над головами людей, он обречен на харизму, вообще-то, даруемую лишь от рождения. И именно здесь должна была загореться реклама с названием нашей газеты.

Хозяева квартиры все ждали и ждали денег, просто невероятно, но они ждали целых полгода. Казалось, оправдывается мое опасение: в такие покои нашему брату если и удастся войти, то только во сне или, в крайнем случае, как гостю. Но потом пришли сорок тысяч долларов, и в конце апреля мы раздвинули шторы на окнах.

Я уже ясно видел, как все будет. Среднюю, окнами на Невский, комнату я отвел под приемную для рекламодателей, авторов и читателей. В угловой, где рядом с балконной дверью должен стоять мой стол, газета будет верстаться. Журналистам придется довольствоваться самым маленьким помещением. Пусть ванная и туалет тесны, зато в кухне довольно места для обсуждений и общих разговоров.

Чего я никак не ожидал, так это, что вонь с лестничной площадки не будет проникать дальше нашей входной двери, словно новое обиталище ненавязчиво источало свежий запах света, тепла, моря и трудноопределимого цветочного экстракта, который либо продержался десятилетия в этих стенах и, значит, вел происхождение от некой молодой дворянки, либо родился из нашей околдованности этой квартирой. Возможно также, запах вливался в окна оттуда, где воркование голубей смешивалось с первым шелестом листвы и плеском воды у пристани.

Итак, налицо было все необходимое для претворения в жизнь мечты каждого предпринимателя, если только он не негодяй и не жулик, мечты о том, чтобы его сотрудники считали фирму своим вторым домом. Я уж хотел было обратиться в «ремонт квартир», но все остальные высказались за то, чтобы ремонтировать квартиру своими руками, конечно, по воскресеньям и в свободные дни. Я прикусил язык: душить инициативу снизу с точки зрения современного менеджмента — непростительная глупость, не говоря уж об экономии.

Несмотря на то, что мы, как обычно по четвергам, работали в ночную смену, все собрались в пятницу в пятнадцать часов. Даже редакторы пришли. Это было и вовсе удивительно. Ведь в последнее время так уж сложилось, что они только анонсировали статьи своих разделов по телефону, кратко обсуждали детали и все реже соглашались сами набирать тексты на компьютере, ссылаясь при этом на мой же принцип: статьи предназначены только для того, чтобы заполнять пустоты между объявлениями. Поэтому они никогда не знали, появятся их материалы в номере или нет. С июня, самое позднее с июля, они будут получать гонорары по договору. Для этого мне понадобится еще одна секретарша. По части найма сотрудников мне предоставлена свобода действий, потому что плюс-минус пятьдесят долларов в месяц не делают погоды.

Нас было столько, что немногих щеток, ведер, шпателей и кистей на всех не хватило. Только с субботы стало возможно работать во всех комнатах. Уже в следующую пятницу кухня была готова. Тане и Людмиле я дал денег на посуду, столовые приборы, стаканы и кофеварку. Мне казалось, что расходы вполне оправдаются. Как только девушки вернулись, каждый, словно по сигналу, достал что-то съестное — моментально накрыли стол, а потом мы пили и разговаривали до ночи.

Во всей этой суматохе я старался сохранить ясную голову и как можно дольше удержаться в этом состоянии. Никогда прежде не делалось столько предложений по оптимизации процесса работы и улучшению газеты. Нам очень хотелось уже ближайший номер сделать в этих стенах, и мы потратили среду, целый производственный день, на уборку и мытье окон. Никого не удивило, что, несмотря на невиданное количество рекламных объявлений и на целый выпавший рабочий день, мы закончили раньше обычного. Даже в четверг мы могли бы уйти домой еще до полуночи, если бы не возникло проблем с принтером.

Наконец-то все заработало! Теперь начнется новая жизнь. Когда я около десяти приходил на работу, я заставал там не одну только нашу секретаршу Таню (ей как раз исполнилось семнадцать), как это бывало раньше, но обнаруживал, что все три компьютера уже заняты. Если прежде никто не считал нужным поднимать трубку телефона, когда Тани не было на месте, то теперь журналисты или девушки-верстальщицы Людмила и Ирина подбегали к телефону даже чаще, чем мне бы хотелось. Вовлеченность в дело и энтузиазм каждого отдельного сотрудника ощущались и на другом конце провода. А Таня теперь по полдня ходила по магазинам и рынкам, чтобы подешевле купить мясо, овощи, мед, сыр, яйца, масло и все, что нужно для борща, солянки, пельменей, пиццы, голубцов и пирожков. Как секретарша она стала фактически уже не нужна.

Я ничего не имел против, потому что наши обеды были бесспорной кульминацией каждого дня. Они были не только фантастически вкусны, но еще и выгодны, да и регулярное питание шло всем на пользу. Остатки обеда отдавали мне, таким образом, мне удавалось еще раз поесть горячего. Last but not least, или w konze konzow, как говорят русские, коллектив, команда сплотилась благодаря совместной еде. Хоть мы говорили, видит Бог, не только о работе, редакционные заседания в этих обстоятельствах прекратились сами собой. Согласованность работы рекламных агентов и отдела рекламы была полной, и любая идея, неважно, откуда она бралась — из отдела распространения, от читателей, авторов или клиентов, — любая идея подхватывалась, развивалась и осуществлялась словно сама собой. Даже наши внештатные авторы быстро почувствовали изменившуюся атмосферу и теперь норовили появляться у нас между тремя и четырьмя часами, большинство из них как воспитанные люди стали приносить к нашему столу какую-нибудь классную снедь, добываемую или в длинных очередях, или по бешеным ценам. Поэтому их не столько терпели, сколько с нетерпением поджидали, ведь они притаскивали то баклажаны, то мясо или рыбу, то пельмени. Даже курящие и некурящие как-то договорились, и договор строго соблюдался, поэтому ни работа, ни уют или, лучше сказать, домашняя атмосфера не страдали. Одно было связано с другим, менялись только акценты. Наш оборот заметно увеличился. Немецкое руководство фирмы поздравило нас с рывком, который стал возможен благодаря команде, говорило об ожидаемом подъеме и предоставляло мне свободу действий при распределении премий, конечно, в разумных рамках. Никакая работа до этого не приносила мне такого удовлетворения. Вечером, когда солнце, как эмблема, зависало над нашим домом, а дворец Белосельских-Белозерских прямо напротив вспыхивал багровым пожаром, я выкуривал сигарету на балконе и гордо глядел на Невский проспект у меня под ногами.

Золотой век длился без малого три месяца. В начале августа мною овладело беспокойство, которое, как тогда казалось, имело несколько разных причин. Прежде всего — накопившееся напряжение. Когда настал пик летних отпусков, а ожидаемый летний спад так и не наступил и оборот не уменьшился, снова понадобились ночные смены — первые в нашем новом обиталище. Я опять отложил свой отпуск. Глупо, конечно, но я целый год считал себя незаменимым, хотя атмосфера и в уменьшившейся команде сохранялась непринужденной и дружелюбной.

Соня, чей муж, полковник-танкист, умер два года назад, а дочь Полина привела в квартиру капризного безработного жениха, теперь то и дело ночевала в редакции, поскольку метро рано закрывалось, к тому же не надо было тратить три часа на дорогу туда и обратно. Зато когда я приходил утром, чай был уже готов, в квартире прибрано и посуда вымыта.

В конце сентября, когда сезон летних отпусков благополучно миновал, я снова перенес собственный отпуск. Мое беспокойство не улеглось, а, напротив, усилилось. Хотя мы снова были в полном составе и на каждого приходилось не больше работы, чем в предыдущие месяцы, ночная работа не прекращалась. Всегда после выходных особенно хочется поделиться впечатлениями и нужно время, чтобы снова втянуться в работу. Впрочем, и в Германии все так же. Но когда ночные бдения перекинулись еще и на среду, стало ясно, что нужно что-то делать, хотя никого, кроме меня, такое развитие событий явно не тревожило. Я составлял графики, которые великодушно выдерживались, и все же в четверг в девятнадцать часов их власть заканчивалась. Каждому необходимо было теперь взять на себя свою долю ответственности.

В середине октября мне понадобилось заменить картридж в принтере. Я открыл шкаф с рабочими материалами и не поверил своим глазам. Аккуратными стопками там лежали скатерти, салфетки, постельное белье, полотенца, носовые платки, косметички, дамские колготки и нижнее белье. В самой глубине за вазами, подставками, кофейным сервизом и вилочками для пирожных я обнаружил наш запас бумаги и наконец-то картридж.

Я отозвал в сторонку четырех наших дам и потребовал объяснений. Но они никак не могли взять в толк, что тут вообще надо объяснять. Мне, мол, известно, что они часто здесь ночуют, просто-напросто вынуждены это делать. Тут даже мой график ничего не изменит, а немного уюта еще никому не мешало. Все остальное — только следствие. Единственное, что они могли мне предложить, — это убирать нижнее белье и предметы женского обихода за стопки постельного белья. О состоянии ванной, которая была, правда, очень чистой, но чем-то напоминала парикмахерскую, я вообще не стал говорить. Конечно, я был не против того, чтобы уличная обувь стояла в туалете, а женщины ходили бы в помещении редакции в босоножках и тапочках. Но если вначале это были только четыре пары обуви, то вскоре число их удвоилось.

После этого разговора я не мог отделаться от ощущения, что они шептались у меня за спиной и хихикали.

Как я ни заклинал безвозвратно ушедшее время, как ни манипулировал премиями, доведя их размеры до пределов возможного, эффективность работы падала день ото дня. Обеды же растягивались настолько, что между тремя и шестью уже фактически никто не работал. А потом заваривали чай и угощали печеньем. Они, правда, выполняли свою дневную норму, однако не стоило допытываться когда. Если я не развозил сам женщин на машине — а на это у меня уходило три часа, — я не смел возражать и против их ночевок в редакции. Таким образом я просто выставил бы их на улицу. Помимо этого, у меня были связаны руки еще и потому, что все, начиная от секретарши и кончая редактором, были не на почасовой оплате, а получали деньги в зависимости от оборота и при условии доставки газеты вовремя. Вовремя — это значит в пятницу в семь утра. У них выходило уже до семидесяти-девяноста долларов в месяц. Но все это трудно было назвать работой.

У редакторов Бориса и Жени, у фотографа Антона я тоже не находил поддержки. Пока женщины справляются с работой, да еще и домашнее хозяйство тянут — одно словцо чего стоит, — мне лучше помалкивать. Сами они только потому не ночуют здесь, что у них семьи и машины. Но поскольку домой они все-таки не рвались, дух разгильдяйства перекинулся и на них. Они теперь то и дело бросали работу и отправлялись в баню. По возвращении сперва выпивали, а потом чаще всего засыпали прямо на рабочем месте. Женщины заботились о них, как о героях.

При этом газета, которую мы выпускали, хотя и грешила некоторыми небрежностями, была вполне прилично сделана. Я просто не знал, как подступиться, с какого краю начать.

Что можно было возразить против холодильника, против сооруженного своими силами душа с занавеской, против ковров в рабочих помещениях, раздвижного дивана в приемной, книжных полок и видов старого Петербурга на стенах?

Однажды в начале ноября я, придя утром раньше обычного, застал женщин за тем, что они пытались снова повесить на окна красные бархатные шторы, которые я собственноручно выбросил, только мы въехали в квартиру. Над окнами торчали одни крючки — все, что осталось от белых жалюзи. Наконец-то настало время вмешаться!

Оказалось, что были сшиты новые шторы, материал подбирали по цвету в тон старым. Атмосфера, которую создавали жалюзи, как мне сообщили, была холодной и официальной. Всего две недели, гордо заявили женщины, понадобилось им, всего две недели от снятия мерки и покупки ткани до последнего стежка. Жалюзи мешают повесить новые шторы, а потом их, конечно, вернут на старое место. Но разве нельзя было заранее сказать мне об этом? Так это ж был сюрприз, правда, сюрприз. Откуда им было знать, что мне это не понравится? Кто бы мог вообразить, что я стану ругаться, вместо того чтобы радоваться? У Сони выступили на глазах слезы. Все было оплачено из их премий. Фирме это ничего не будет стоить.

Конечно, шеф всегда стоит несколько особняком, в стороне, что в порядке вещей и имеет свое объяснение, однако в России это сулило неожиданности. Именно меня они стали упрекать в том, что я отрываюсь от коллектива. Я, мол, не прихожу, когда меня приглашают, всегда первым встаю из-за стола, делаю сердитое лицо, не смеюсь шуткам, все время показываю на часы, а уж похвалы от меня и вовсе не дождешься, хотя материалы в газете, оформление, объявления, обслуживание и распространение такие, что еще поискать. Или у меня дома проблемы?

Я страстно люблю баню, хорошую еду и, само собой, интересную беседу, но я привык работать в полную силу, а потом наслаждаться досугом — в бане или за общим столом. Думаю, что пословица «Делу время, потехе час» совершенно верна, хотя звучит банально.

Я оказался в жутком положении. Либо пустить все на самотек, поддаться разлагающей рутине и уж тогда почти не вылезать из редакции, не спать ночами, либо смотреть на все сквозь пальцы. Однако капитан покидает судно последним.

Женщины перестали ездить домой даже по выходным. Они занимались уборкой, стирали белье, ходили после обеда гулять и лакомиться мороженым, а вечером — на концерт или в кино, иногда даже на танцы. Возвращаться в редакцию было так удобно.

Жены Бориса и Жени, которым внезапное исчезновение мужей казалось странным, стали являться с неожиданной ревизией. В итоге они с чувством облегчения и вполне счастливые оставались у нас на кухне, хвалили уют и возбужденно болтали, вместо того чтобы забрать мужей. А те, закончив работу или отложив ее на следующий день, теперь, как правило, дожидались жен, просто коротая время за шахматами.

Соседи тоже участвовали в веселой жизни моей команды, постоянно приходили под разными предлогами: то занять соли, то дождаться возвращения жены, так как забыли ключ. Конечно, их угощали чаем, а пока сидели гости, работать считалось невежливым. Когда являлась жена с ключом, они болтали еще пару часиков все вместе и под конец предлагали себя в качестве авторов и сотрудников. Гонораров, которые мы выплатили за это время соседям и их родственникам, хватило бы на ремонт лестничной клетки.

Я между тем вкалывал, не разгибая спины, пытаясь на собственном примере доказать сотрудникам, что можно работать и по-другому. Я даже сам набирал текст, что отнимало у меня массу времени, поскольку русской клавиатурой я не владел. Но как и все принятые мною меры, эта тоже не приводила к успеху. Напротив. Сотрудники закатывали глаза, пожимали плечами — и это было еще самой дружественной реакцией на мое поведение. Таня указывала на мои ошибки, а Антон считал, что шефу не стоит вмешиваться в дело, в котором он ничего не смыслит. Он цитировал мои собственные слова: неважно, мол, когда делать газету, главное, чтобы она была хорошей и появлялась в срок.

Всякий раз, когда я пытался возразить, в моей голове не появлялось ни единой мысли. Точно так же я не нашелся, что сказать, когда они гордо показали мне переносной телевизор, который, конечно, понадобился только для того, чтобы смотреть новости, — и это в редакции еженедельника! Черный кот, чья мисочка сначала стояла на лестнице у нашей двери, спал теперь на кухне — ведь была зима. Неужели я хочу, чтобы он замерз? Соседи даже стали звонить к нам, если Блинчик, так его звали, сидел у нас под дверью.

Как-то в начале декабря я забыл отправить факс и воскресным утром явился в редакцию. Из приемной доносились стоны. Все четыре дамы окружали диван, на котором лежала какая-то старушка. На меня зашикали — Бога ради, не шумите, — врача уже вызвали. Это Иринина бабушка пришла в гости, и ей стало плохо. Она стонала всю ночь, никто из них не мог глаз сомкнуть. Во вторник бабушка умерла, хорошо хоть не в редакции. Но ее смерть поставила под серьезную угрозу выход в свет следующего номера: наши дамы были слишком потрясены.

Я не знал, что делать. Глаза у меня были воспалены, руки потели, в груди кололо. А когда в довершение всего Соня, которую я раньше считал своим другом, посоветовала мне, вообще ничего не предпринимая, сидеть на кухне и пить чай, курить или гулять, ни о чем не беспокоиться, я высвободился из ее объятий и вылетел на улицу. О, горе! Захлопывая дверь, я прищемил вертевшегося тут же Блинчика. Кот взвыл, и с воплями сбежались женщины.

Наконец, движимый скорее беспомощностью, чем яростью, я сообщил обо всем в своем еженедельном отчете фирме. Я выражался сдержанно, больше намеками. Но не подстраховаться я не мог — на случай, если в один прекрасный день явятся шефы из Штутгарта. Как бы я объяснил тогда весь этот хаос, не говоря уж о том, что я и сам страдал от него?

Подумать только, мне позвонили — дело было в пятницу — в тот же вечер. Секретарша соединила меня с главой фирмы.

«Тихо!» — гаркнул я на весь дом и приготовился к самому худшему. Дипломированный экономист Шефер, которого никак нельзя было заподозрить в излишней любезности, казалось, с трудом вспомнил, зачем он звонит, и заявил, что пришлет необходимую сумму с курьером. Нужно все подготовить, чтобы оформить покупку еще в этом году, «или русские оформят и задним числом?» Я спросил, не перепутал ли он чего, я не просил у него денег. «Да нет, не перепутал», — успокоил он. Газета идет неплохо. Покупать недвижимость никогда не лишне. Стоит приобрести еще одну квартиру, но там уж с самого начала завести другие порядки и организовать работу по западным стандартам. Эффективность — основа рыночного успеха!

«А для чего ж мы вас посылали?» — я слышал, как он хохотнул.

«А что с нашей квартирой?» — занервничал я.

«Оставьте ее женщинам. Или, может, вы надумали их вышвырнуть?» Я ответил «нет», он пожелал мне приятных выходных, счастливого Рождества, а также здоровья и успехов в новом году. Я пожелал ему того же.

Положив трубку, я встретился с вопрошающими взглядами всей команды. Но ничего не сказал, а впервые за долгое время открыл балконную дверь, вышел на воздух — снежинки мирно кружились — и закурил.

Как великолепно были освещены дворцы вокруг. Как переливался, как сверкал бесконечный Невский. Вдали огни расплывались. О мои ноги терся Блинчик.

ИЗ РОССИИ можно только уехать! Я всю неделю безуспешно пытался понять, зачем я здесь, почему живу в этом городе, а не в Париже или в Италии. Люди словно недавно приехали из деревень и не умеют еще ходить по улицам — они топчутся во все стороны, рычат, толпятся, толкаются, плюются. Они не говорят «простите». Не замечают этого или кричат друг другу бранные слова. Их приходится толкать. Только вырвешься из толчеи, они втолкнут тебя в автобус или пихнут прямо под колеса автомобиля. А если ты на минутку приткнешься к стене, как нищий, то все равно неизвестно, что делать дальше. И всюду, словно сам климат такой, эта неистребимая вонь — смесь кислого творога, многолетней грязи и сигаретного дыма. В аэропорту, в туристском автобусе, в гостинице, на улице — нигде от нее не спастись, она лишь меняет состав. Иногда к ней примешивается запах бензина, иногда чеснока, иногда уборной. Из подворотен несет пищевыми отходами, из подъездов — мочой. В продуктовых магазинах тяжелые запахи так сгущены, что кажется, будто они не выветрились со вчерашнего дня. И никогда нельзя точно сказать, то ли люди впитали в себя вонь из этого воздуха, то ли она исходит от них самих.

Кроме хлеба и чая, почти ничего нельзя есть. Любой кусок разбухает во рту, и все время чувствуешь себя губителем своего здоровья. Молоко кажется затхлым, шампанское — переслащенным, а пиво — кислым. На чем ни остановишь взгляд, все покорежено, изломано, покрыто заплатами, погнуто, обшарпано, перекошено, расшатано, грязно, словно все в разное время притащили с помойки и снова кое-как слепили. Привлекательно с виду только импортное.

Безумная расточительность царей — единственная культура, которая у них осталась, да и ту они проматывают, и ту загаживают. При этом рассуждают о Пушкине, о судьбе и о Волге. Железные крыши — как остовы проржавевших кораблей; кажется, что за дверьми и окнами прячутся от глаз существа, не владеющие никаким человеческим языком; звуки, доносящиеся оттуда, похожи скорее на рычание, визг и вой. Кажется, в русских вообще в результате их эксперимента длиною в жизнь выработался такой стандарт отношения к жизни, в котором апатия сочетается с удивительной изобретательностью в унижении других. Все устроено так, чтобы доставлять как можно больше неудобств — будь то отсутствие скамеек, на которые можно сесть, или слишком низко повешенные зеркала, или ремонт, растягивающийся на годы, или магазин, где за куском масла надо стоять в трех очередях. Туалеты, пригодные для использования, если вообще и существуют, то только в гостиницах. К кому ни обратись — к дежурной по этажу, к официанту или гиду — все вечно обижены, недовольны, недоброжелательны, грубы. Разговаривают, не глядя на тебя; если о чем-то спросишь, взглянут так, словно плюнуть хотят. Если женщина красива, то непременно продажна, если автомобиль новый, то непременно принадлежит бандиту. Никогда еще, ни в одной стране не чувствовал я себя таким неуверенным и беззащитным. Я знал: если здесь со мной что-нибудь случится, никто не поможет. Споткнусь — затопчут, заору — ограбят. Иностранцев здесь узнают с первого взгляда, словно у нас другой цвет кожи. Почти невозможно ни включиться в обыденную жизнь русских, ни остановиться, ни присмотреться — но ведь в этом весь смысл путешествий!

А погода была теплой и ясной. Но старухи все равно стояли на кусочках картона, будто пытались защититься еще и от холода, стояли в пальто, закутанные в платки, и протягивали хлеб, колбасу, яйца в пластиковых мешочках. Голуби, взмывая, поднимали вокруг них брошенную бумагу. Какой-то валютчик загорал, сняв зеркальные очки. Рядом мужчина, задрав голову и опрокинув бутылку, сосал пиво — дососал, зашатался, споткнулся и рухнул на на теплый асфальт за киосками. Там уже спали несколько человек. Прямо напротив, под портиком, сидели школьницы. Они высоко закатали рукава блузок и нежились, откинувшись назад, как жрицы Афродиты. Чуть подальше, в парковой ротонде, рыжий аккордеонист пел перед затененными скамейками. Женщина в парике с пробором отбивала такт и в конце каждого куплета вскидывала вверх кулак. «Анархия, анархия!» — орала она, пока снова не вступал аккордеон. Их слушала дама в черном, которая вдруг встала на цыпочки и, не пошевелив руками, подняла лицо к соцветию каштана.

В Гостином дворе я купил рогалик с маком, который неожиданно оказался таким вкусным, что я съел его и сейчас же купил второй, который оказался ничуть не хуже. Мне нравилось отдавать рубли и получать за них что-то стоящее. Почти во всех ларьках продавали одно и то же — удобно, если забыл что-нибудь купить. Я долго наблюдал за одной продавщицей. Ее руки, как у слепой, покоились на стопке картонных клеток с яйцами. Когда подходила покупательница, она большими и указательными пальцами брала у нее чек, как бабочку за крылья, и накалывала его на огромную иглу. Потом ее руки скользили снова к картонной стопке, и вот уже яйца белели у нее между пальцами, как белые шарики фокусника. После каждых восьми яиц движение повторялось. А потом ее руки опять покоились на верхушках яиц, словно ладонями и кончиками пальцев она особенно сильно чувствовала земное притяжение.

На эскалаторе метро мимо меня проплывали петербуржцы. Женщины, все до одной, были модно причесаны, накрашены и нарядно одеты. Мужчины, стоявшие на ступеньку ниже, смотрели на каждую из них, как на чудо. На платформе царила оживленная толкотня, своего рода коллективное движение масс. Когда я уже не мог и шагу ступить — почти падал, я все же ухитрялся всякий раз сохранить равновесие, опершись о чужие плечи и спины.

Добравшись до рынка, я шел вдоль прилавков, продавцы зазывно махали мне, как бы гоня к себе ветерок веерами рук. Я попробовал кусочек арбуза и отведал меда. Со мной-то обращались приветливо, а вот нищенку грубо гнали вон, били палками, если она прикасалась к фруктам. Она вскрикивала, закрывала лицо руками. У нее на теле не было живого места, одни кровоподтеки и короста. Черное потертое, залоснившееся пальто волочилось в пыли. Я подошел не ней, сунул десятитысячную купюру в ее полураскрытую ладонь — и отпрянул от едкой вони. Пусть, зато теперь уж никто не прогонит ее от своего прилавка.

Она долго рассматривала купюру, засунула ее в карман и уставилась на меня. Вместо того чтобы последовать за призывными жестами рук, она поклонилась, перекрестила меня, поблагодарила, заплакала, еще раз перекрестила, еще раз поблагодарила и, тараща глаза, забормотала что-то заплетающимся языком.

Когда она своими пальцами коснулась моей руки, я вздрогнул. Она медленно опустилась передо мной на колени, обхватила мои лодыжки и прижалась лбом к сандалиям. Чтобы не наступить на нее, нужно было стоять спокойно. Я уже чувствовал ее губы между ремешками. Из благодарности она вцепилась мне в икры, от боли я судорожно сглотнул, согнул колени, зашатался и, чтобы не упасть, поневоле оперся о ее плечи. Торговцы между тем вышли из-за прилавков. Покачав головой, я остановил их, когда они хотели было оторвать ее от меня. Она продолжала выть, кашлять, вопить.

Не расслабляя кольца рук, она двигалась вверх по моим ногам, покрывая их поцелуями. Я погладил ее по голове, чтобы успокоить. И тут она прижалась ко мне лицом, я потерял равновесие, вцепился ей в волосы, опрокинулся назад и, наверное, сильно бы расшибся, если бы меня не подхватили двое мужчин и не положили аккуратно на землю. Кашляя, она вползла на меня. Хотя мне было трудно дышать, я попытался ее успокоить и стал мычать какую-то колыбельную. Однако с ней ничего нельзя было поделать. Клокоча от напряжения, она вытягивала шею и целовала меня в подбородок, в какой-то момент наши губы соприкоснулись. Тут она с визгом скатилась с меня.

Я готов был заплакать. Голоса зрителей звучали ласково и добродушно. Молодая женщина в костюме наклонилась ко мне, заглянула в глаза и что-то сказала по-русски. Остальные гладили мне ноги, целовали меня в шею и затылок. Одушевленные желанием сделать мне что-нибудь приятное, они еще плотнее окружили меня и стали протягивать кто яблоко, кто грушу, кто редиску, а кто и матрешку. Две торговки встали на колени, расстегнули на мне сандалии и стали омывать мои ноги слюной и отирать волосами. Продавец дынь расстегнул на мне рубашку пуговицу за пуговицей и засунул свою покрытую кольцами руку до пупка. Разве мог я теперь уклониться от остальных, не рискуя их обидеть? В общем, я закивал, хотя пребывал в некоторой неуверенности, верно ли уловил общее настроение.

Меня сейчас же решительно подняли на руки, под одобрительный гул окружающих понесли к арбузному прилавку и положили животом вниз на моментально очищенный деревянный стол. Пока с меня снимали рубашку и брюки, продавец дынь снял колпачок с черного фломастера, проверил яркость краски на большом пальце и принялся писать поперек моего плеча короткими, жесткими штрихами — вероятно, печатными буквами. Только я стал привыкать к своеобразной прелести этих прикосновений, они сделались более плавными, казалось, можно различить цифры, но внезапно три-четыре твердых удара заставили меня вздрогнуть — то, вероятно, была подпись. Торговец дынями поцеловал меня между лопатками и присел на корточки, чтобы я мог заглянуть ему в темные глаза. Теперь у меня был даже номер его телефона.

Вслед за продававшим пучок лука дедулей, который тоже взялся за фломастер, и другие принялись писать на моих ногах буквы и цифры, но уже шариковой ручкой. Сначала я старался напрягать мышцы, чтобы поверхность была гладкой и твердой, но когда стали писать сразу многие, ногу свело судорогой, и я расслабился. Зато теперь я наслаждался, когда кожу мою натягивали большим и указательным пальцами. Женщина в костюме убрала мне волосы с затылка. Ее почерк был легким и быстрым. Мне почудились восклицательные знаки. Все происходило в непринужденной и радостной атмосфере, а так как места явно не хватало, с меня сняли и трусы.

Между тем передо мной росла гора яблок, слив, цветной капусты, тыкв, редьки, картофеля, винограда и других плодов земли. Рядом громоздилось все лучшее, чем торговали в киосках, — от сигарет и жестянок с «фантой», мясных консервов и зубной пасты до бюстгальтеров и даже одной кастрюли.

В конце концов наплыв желающих стал столь велик, что меня вынуждены были перевернуть на спину. Теперь я мог сам, не выворачивая шеи, видеть, как качались надо мной милые лица, а глаза отыскивали подходящие для надписей места, как затем, указывая то на себя, то на запись, они хотели запечатлеть в моем сознании связь между адресом и человеком. Кивками я старался подбодрить то одного, то другого из сомневающихся, подставлял подмышки, выворачивал руки. Некоторые, осмелев, дошли до запястий, а кое-кто даже до пальцев.

Около шестнадцати тридцати я дал понять, что мне самое время вернуться в гостиницу, потому что в восемнадцать часов я должен уехать — к ужину я все равно уже не успевал. Некоторые позвонили своим друзьям и соседям и просили меня еще немного потерпеть. Но я и в самом деле никак не мог.

Все сокрушались и сожалели, что больше нет времени. Не осталось никого, кто бы еще раз настоятельно не приглашал меня к себе домой, кто не хотел бы показать мне свою дачу, озеро Байкал или Ледовитый океан. Я едва сдерживал слезы, пристыженный таким безмерным гостеприимством, ведь я знал, как мало у них самих оставалось на жизнь. Да, они даже поймали мне второе такси, потому что ни от одного подарка нельзя было отказаться. Конечно, я пообещал вернуться как можно скорее.

УТРОМ, когда самое бойкое время было уже позади, Анна Гавринина погружалась в музыку Пушкина, Лермонтова, Блока, Маяковского, Мандельштама и других поэтов. На ее лбу, губах и бровях лишь едва угадывался след звучавшей в ее душе живой мелодии. Чаще всего Анна Гавринина читала Гоголя — книгу в черном кожаном переплете, который проглядывал на углах из газетной обертки.

Уже десять лет она работала вахтершей в отделении ТАСС на Садовой и делала жизнь сотрудникам этого заведения более легкой, выдавая ключи, кому положено, и сообщая, кто уже пришел, кого нет и кого нужно еще подождать. Анна Гавринина скорей провалилась бы сквозь землю, чем пропустила кого-то постороннего, что удавалось ей благодаря ее непререкаемому авторитету. Ее фигуру можно было бы назвать девичьей, если бы не тяжеловатые бедра.

С тех пор, как новый директор отдал распоряжение четырем вахтершам работать не по двенадцать часов в смену, как прежде, а по двадцать четыре часа, Анна Гавринина стала искать другую работу. В ее семьдесят четыре года это было непросто.

Директор, тогда всего только неделю на новом месте, привел сюда иностранцев. Анна Гавринина изо всех сил старалась сделать финнам, американцам, а также и немцам их краткое пребывание во вверенном ее попечению месте как можно более приятным.

Как только кто-нибудь из иностранцев появлялся перед стеклянной входной дверью, она быстро открывала ящик у правого колена, срывала ключ с крючка и зажимала его в кулаке, отставив указательный палец. Она указывала на место, где нужно было расписаться, а другой рукой протягивала ручку. Она говорила: «Good morning, Mister», или просто «Paivaa», или даже «Guten Morgen, mein Herr» и, как факир, разжимала кулак. Ключи позвякивали, когда иностранец брал их с ее открытой ладони, как с блюдца.

Свой немецкий она освежала при помощи словаря, и оба господина, услышав ее «Achtung», которое она однажды выучила, считая выражением уважения, остановились и долго стояли как вкопанные. Обеспокоенная действием своих слов, она избегала смотреть на немцев и опустила глаза в стол, где под стеклом лежал красочный календарь с «Авророй». Она бы и сказала еще что-нибудь, но ей не пришло в голову ничего другого, как подарить им маленький словарик. Она хотела быть гостеприимной хозяйкой и от всей души ненавидела всякое несовершенство.

Сама Анна Гавринина никогда не принимала подарков ни от кого, в том числе и от немцев. С чего бы иностранцам делать ей подарки? Ведь не праздник же — не Женский день, не День Победы и не день рождения, которого здесь все равно никто не знал. Ведь и русские ей ничего не дарили. Она, правда, замечала при передаче смены, что ее сослуживицы принимали всякие вещицы, ни о чем другом и говорить-то больше не могли и даже ссорились из-за них, но она молчала, а эти разговоры только укрепляли ее в ее презрении. Она ничего не хотела об этом знать. Пусть богатые господа раздают народу конфеты, кофе или упакованную в прозрачную пленку колбасу — ей-то что до этого…

Но однажды, когда к иностранцам здесь уже давно привыкли, она, заступая на смену, обнаружила на своем стуле сверток в великолепной розовой бумаге.

«Это тебе», — сказала Полина, которая была на три года моложе, — сказала таким тоном, словно распределяла талоны на продукты. Анна Гавринина с розовым свертком в руках насторожилась. Полина только плечами пожала. Ей-то его Антонина передала, самая молодая из них. На том Полина и ушла. Было воскресенье.

Анна Гавринина съела уже второй из принесенных с собой бутербродов и внезапно, к собственному удивлению, потянула за розовую ленточку, как за шнурок.

Она испугалась той легкости, с которой сделала это, не подумав, что же последует дальше. Забормотала что- то себе под нос, как бормотала ночью, когда долго не могла уснуть. Потом отложила книгу и развернула бумагу. Было ровно два часа дня.

Такого она еще никогда не видела. Или забыла, что видела. В стеклянной коробочке, уложенный в розовую вату, лежал крошечный темный флакончик, не больше, чем ноготки ее больших пальцев, если их положить рядом.

Лишь шарканье шагов на лестнице вывело ее из мечтательного забытья. Никто не должен ничего узнать — ни редакторы, ни фотокорреспонденты, ни тем более телеграфистка Лилия Петровна. Засунутый под выступ ящика с ключами, флакончик был виден только Анне Гаврининой. Она все еще не могла решиться и стала, как всегда по воскресеньям, красить ногти. Чтобы лак высох, она положила ладони на стол, неподалеку от предмета своих мыслей.

Был уже пятый час, когда Анна Гавринина тронула пробочкой от духов шею, за мочками ушей и запястья… Она погрузилась в аромат и услышала, полуприкрыв глаза, всплывшую в памяти песню из далеких времен. Не вставая с места, она лишь поводила плечами. «Ах, Неточка, — напевала она, — жизнь бывает так прекрасна!»

Чтобы вернуться к действительности, Гавринина включила телевизор. Аромат духов, легкий и свежий, распространялся по вестибюлю ТАСС. Однако на сколько же хватит содержимого этого флакончика, — который, наверное, стоит целого состояния, — даже если она будет им пользоваться, как всегда, бережливо? Мысль о том, что капельку духов можно растворить в воде и таким образом продлить этот запах до конца своих дней, повергла ее в незнакомую прежде счастливую дрожь. На этом она и порешила и, утомленная переживаниями последних часов, задремала.

Грохот, стук, сотрясание входной двери заставили ее очнуться, она не сразу поняла, где она находится и что с ней происходит.

Добровольский, фотокорреспондент, обладатель огромных ручищ, колотил в двери, поворачивая ключ в замке. Ни духов в стеклянной коробочке, ни розовой бумаги, ни ленточки рядом не было.

Добровольский даже не пытался ничего отрицать, а изо всей силы, еще не растраченной на сопротивление Гаврининой, старался открыть дверь и улизнуть.

«Да зачем они тебе? — пыхтел он. — Слыхал я, ты не берешь подарков?»

В душе Анны Гаврининой болью отозвалась недавняя минута ее счастья, и она подняла такой крик, от которого содрогнулось старое здание. Эхо ее голоса билось среди стен вестибюля, носилось по лестницам и коридорам.

Анна Гавринина бросилась на Добровольского, который, казалось, прирос к двери и, подняв плечи, пытался спрятать лицо. Анна Гавринина ловко засунула руку в левый карман его пиджака, схватила зажигалку и — флакончик. Она его больше ни за что не отдаст! Она так вцепилась в зажигалку и флакончик, что Добровольский, левой рукой державший ее за запястье, был не в состоянии правой разжать ее кулак. Он сдавил своим могучим большим пальцем все суставчики пальцев Гаврининой, но та, застонав от боли, не разжала пальцев и вцепилась зубами в руку Добровольского. Тогда он ударил ее в висок, стал таскать из стороны в сторону, чуть не размозжил ее кулак о притолоку двери и…

Тут наконец они заметили на улице перед стеклянной дверью нового директора.

Он пришел, чтобы показать московскому коллеге и бывшему однокурснику свой заново обставленный кабинет.

Сделав шаг к двери, Гавринина открыла ее левой рукой и, всхлипывая, подняла правую, показывая ее директору. С суровым требованием прекратить этот цирк Гавринина и Добровольский шумно согласились, но не изменили своей позы. Он по-прежнему мертвой хваткой сдавливал впившиеся в собственную ладонь темно-красные ногти. Она по-прежнему защищала левой рукой свою правую.

Со своей стороны директор, распаленный присутствием москвича, тотчас же обеими руками взялся за дело. Но ему и тут не удалось разнять дерущихся. В мгновение ока он с такой страстью включился в борьбу, что теперь уже все трое бесновались в дверях ТАСС, как клубок обезумевших крыс. По мере того как они, не отпуская друг друга, ругались, выяснилось следующее. Фотокорреспондент Добровольский купил духи для своей жены в магазине «Ланком» на Невском, это всегда можно проверить, а зажигалку, ту, от которой виден лишь колпачок, узнает здесь каждый. Он хотел показать духи Гаврининой, но она совсем рехнулась и в припадке старческого маразма требует подарок себе, хотя ей совершенно нечего делать с этой вещью. Анна Гавринина, рыдая и заикаясь, проговорила, что духи ее. Пусть директор только понюхает ее шею, или за мочками ушей, или вот здесь, на запястье, тогда уж вся правда выйдет наружу.

Но новый директор набросился на нее, словно заранее, в редкие часы досуга, заучил свою роль: не знает она, что ли, с кем разговаривает… какой еще ерунды она от него потребует, — и начал активно помогать разжимать кулак Гаврининой. К такому нападению она оказалась явно не готова, и — зажигалка с флакончиком покатились из разжавшейся ладони на пол. Стекло разбилось. Гавринина упала в обморок.

Ее правая ладонь так кровоточила, что пришлось ее перевязать, пока сама она без сознания лежала на плитчатом полу. Потом ее отправили домой.

Она больше не появилась на работе, и никто не знал, где она и что с ней. Растворилась в пустоте. Только аромат у входа напоминал фотокорреспонденту и директору об Анне Гаврининой. Однако уже к осени снова стало пахнуть, как по всему дому, и оба избавились от неприятного воспоминания.

НАКОНЕЦ я уступил натиску Олега Давыдовича. Мне надоели его звонки — он наседал на меня, настойчиво приглашая как-нибудь в выходные вместе с его семьей поехать на дачу. Мы встречались всего дважды, и дважды нас представляли друг другу, оба раза мы пытались завести разговор, но только смущенно вертели в руках пустые стаканы, а разговор так и не получался.

Хоть он и был директором самого большого автосалона в Петербурге, у Олега Давыдовича — он просил меня называть его просто Олегом — не было служебного автомобиля.

«Что делать?» — говорил он и меланхолически улыбался. Что же делать, если два судна с «джипами» и «крайслерами» застряли на таможне?

Каждый день он устраивал уборку, давая указания вывесить флажки, вымпелы то в одном месте, то в другом и играя со своим секундомером. Кроме того, он готовился к отдыху в выходные дни. Поэтому-то он никогда не забывал позвонить мне и в очередной раз описать прелести пребывания на русской природе. Это нужно прочувствовать — такой воздух, а какие ягоды и грибы, а главное, эта осенняя листва…

Наталью Борисовну, жену Олега Давыдовича, я впервые увидел на заднем сиденье черной «волги» рядом с обеими их дочерьми — одиннадцати и двенадцати лет. Наталья Борисовна была очень красива и все время молчала, пока Ира и Аня демонстрировали свое знание английского, приобретенное в частной школе.

«You know…» — начинали девочки каждое из своих прекрасно интонированных английских предложений.

И Олег Давыдович, который не знал английского, казалось, весь размякал при звуке их голосов.

Через два часа пути Наталья спросила меня: «Вы кого больше любите — Толстого или Достоевского?»

Мы свернули с шоссе. Машин здесь уже почти не было, и еще через час — асфальт давно кончился — мы выехали на песчаную дорогу. Девочки, несмотря на то что машину временами сильно подбрасывало, заснули на руках у Натальи, а Олег Давыдович, уткнувшись лицом в лобовое стекло, будто кругом был туман, следил за дорогой, заросшей травой и полевыми цветами. Через открытые окна я вдыхал смолистый воздух. Таким теплым и чистым он бывает только в начале сентября. Когда после мощного толчка, подбросившего нас на сиденьях машины чуть не до потолка, мотор заглох, я услышал тишину, которая нас окружала. Она была глубока, как небо, и в то же время была лишь иным способом слышать звуки. Мне хотелось выйти. Но машина вдруг так мягко тронулась и поплыла между березами, что мне почудилось, будто я чувствую ногами траву.

Олег Давыдович рассказывал про своего тестя, с которым мне предстояло познакомиться. Борис Сергеевич с ранней весны до поздней осени жил на даче и питался картошкой и сушеными грибами, которые предпочитал всему остальному. Кроме того, у него был некоторый запас сыра. Наталья указала на домик у меня за левым плечом, появившийся в конце просвета. Тыльной стороной ладони она случайно коснулась моей шеи.

Борис Сергеевич с чудовищным будильником в руке заключил в объятия единственную дочь, а потом поздоровался со мной как с долгожданным гостем. Резкие складки у него на лице были настолько несимметричны, что сначала я принял их за шрамы. Олег Давыдович разгрузил багажник и то, что не уместилось в руках, ловко подхватил под мышки. Нести больше было нечего. Я хотел вынуть ключ из замка багажника, но Борис Сергеевич помотал головой: «Не надо. Сюда никто не забредет!»

Он встал на колени и поставил будильник под машину.

«От хищников», — объяснила Наталья и, взяв меня под руку, повела к деревянному крылечку из пяти ступенек, ведущих на веранду. Я восхищался резными ставнями, цветами, спускавшимися из ящиков и горшков вдоль перил веранды до самой земли. Борис Сергеевич стучал кулаком по деревянным брусьям стен. «Моя работа, хорошая работа!» Потом он показал мне дачу. Кроме большого помещения, где готовили, в доме было еще две комнаты. Одна принадлежала ему, в другую Наталья походкой балерины внесла вещи девочек. Ира и Аня, взявшись за руки, побежали к журчавшему поблизости ручью.

Вечером мы пекли картошку на костре. Борис Сергеевич объяснял внучкам, что птицы засыпают не все сразу, а каждый вид в свое время.

«Сначала замолкают зяблики, — рассказывал он, — за ними малиновки. А потом овсянки». Он отрезал длинные куски сыра и хватал их прямо с лезвия своего массивного складного ножа. Деревья в сумерках теряли очертания, расплываясь в бесформенную темную массу. На черно-синем небе появились первые звезды. Время от времени еще попискивала краснохвостка. Где-то жалобно кричала иволга. Борис Сергеевич говорил о ценах на кефир, колбасу и автомобили в брежневские времена.

«В городе стариков много?» — спросил он.

Я кивнул.

«Человеку есть надо, если он жить хочет?»

«Да!» — в один голос ответили Аня и Ира.

«А откуда берутся старики, если все было так плохо, как теперь говорят? Может, из заграницы?» Он подумывает, делился Борис Сергеевич со своей дочерью, сложить печь на даче, чтобы вообще в город больше и носа не казать.

«А когда в апреле дорога опять наладится, выяснится, что ты замерз или тебя волк задрал!» Одеяло сползло у Натальи с плеча.

«Нет уж! — Борис Сергеевич подтолкнул пяткой головешку в огонь. — Уж наш-то брат не замерзнет!»

Олег Давыдович, надев кепку с козырьком по случаю холодного вечера, рассказал, как он однажды на зимнее время нашел деду работу — портье в валютную гостиницу.

«Не прошло и недели, как его уволили!» — смеялся Олег Давыдович, массируя себе колени.

«Почему это, почему я не имею права об этом рассказать?» — крикнул он, обернувшись к Наталье. Борис Сергеевич все делал точно по правилам. Он не впускал никого, кроме живущих в гостинице, и, чем больше были предлагаемые чаевые, тем свирепее он становился.

«Выгнали они меня, так и скажи, они меня просто выгнали! — Борис Сергеевич орал от возбуждения. — Собаки они!»

«Как волка ни корми, он все в лес смотрит», — сказал Олег Давыдович и пригладил волосы, приподняв кепку.

«Собаки!»

«Папа, пожалуйста!» — Наталья прислонилась лицом к плечу отца. Девочки перебрасывали с руки на руку горячие картофелины.

Вдруг лес зашумел, по небу заметались черные вершины деревьев, что-то надвигалось на нас — порыв ветра взметнул искры в костре. Дети завизжали, Наталья отпрянула в сторону, Борис Сергеевич опрокинулся назад, ноги его задергались. Я вскочил. Олег Давыдович забросал песком ярко вспыхнувшие поленья. Девочки уже спрятались у Натальи за спиной и сдували ей пепел с волос. Потом они мылись у ручья. А мы, дожидаясь их, курили.

«Это была осень», — проговорил Олег Давыдович, и мы тоже двинулись к воде.

Вернувшись в дом, Борис Сергеевич пожелал нам спокойной ночи и улегся спать. У детей в комнате было уже темно. Наталья легла на средний из трех деревянных топчанов между столом и окном и читала журнал, держа его обеими руками над головой. Рукава ее ночной рубашки задрались. На мокрые волосы было накручено полотенце. Я поблагодарил Олега Давыдовича и Наталью Борисовну за гостеприимство. Так довольно рано закончился первый вечер.

Я не знаю, долго ли я спал и от чего проснулся, — то ли от храпа мужчин, то ли от лунного света, то ли от прикосновения ноги Натальи. Она лежала на спине и глядела на меня так, словно это вовсе не она, растянув ноги в шпагате, достает ногой со своего топчана до моего. Пальцами она водила по моей голени и колену. Пока ее нога поднималась все выше и выше, я, не шевелясь, созерцал ее бедро с внутренней стороны.

«Не бойся, никто не проснется», — сказала она так громко, будто мы и не переставали разговаривать, и скинула с себя одеяло.

Олегу Давыдовичу достаточно было лишь руку протянуть, чтобы схватить меня. Он хрюкал во сне, сопел, вытягивал губы трубочкой. Наталью, которая схватила меня за ягодицы, это не тревожило. Олег Давыдович снова вошел в свой ритм и продолжал храпеть. Я обхватил ее голову. Волосы Натальи были еще влажными и пахли дымом и шампунем. Топчан ужасно скрипел. Однако чем больше я боялся, что муж проснётся, тем глубже в меня вонзались ее ногти. Мы, слава Богу, не рухнули вместе с топчаном, или до этого просто не дошло. Наталья, глубоко дыша, гладила меня по спине. Потом она уснула. Я уже сидел на корточках между топчанами, натягивая ей на плечи одеяло, когда мне показалось, что Олег Давыдович подмигивает мне.

Утром мы завтракали на веранде. Все выглядело так, будто я был членом их семьи и всегда жил вместе с ними. Скорее всего, никто ничего не заметил.

Только мы позавтракали, Борис Сергеевич надел на плечи самодельный деревянный ящик, подложив под плечевые ремни кусочки войлока. Олег Давыдович достал из-под лестницы дубинку, гладко отполированную от частого употребления. Мне пришлось идти с ними. Наталья с детьми осталась у ручья. На прощание она сунула мне в нагрудный карман маленький ножичек — для грибов.

На лугу, сплошь покрытом лютиками, не было протоптано ни одной тропинки. Впереди светлели березы. Но когда я оглянулся, мы оказались уже в окружении белых стволов, которые светились среди оранжево-желтой листвы и темно-зеленой травы. Кругом летали розовые паутинки и садились на лицо. Я помнил прикосновение Натальиных ног и рук, я знал, о чем она думает, пока строит с девочками плотины или читает им вслух.

Я старался не отставать от старика — на икрах ног у него выступали толстые вены. Его дыхания я вообще не слышал, время от времени он только сплевывал. Зато Олег Давыдович громко пыхтел у меня за спиной. Когда я оглядывался, он опускал глаза. Его нелепая походка — можно было подумать, будто ноги у него кончались под мышками, — казалась мне странной, а улыбка, которой он раньше подхватывал каждый мой взгляд, с тех пор как мы отправились в путь, вообще исчезла.

К березам постепенно стали примешиваться осины и ели. Мы шли по оврагам, склоны которых заросли папоротником, а стоячая вода на дне привлекала всевозможное зверье. Нам попадались огромные белые грибы, таких я еще никогда не видел. Я не удержался и отошел в сторону — срезать парочку великолепных экземпляров. Оба спутника сделали вид, что ничего не заметили. Я быстро догнал их и перегнал Олега Давыдовича. Он даже взглядом не удостоил мои находки. Березы уже больше не попадались, лес становился гуще. Средь бела дня, казалось, стемнело. Когда мы уходили, в небе вился жаворонок. А сейчас меня пугали крики внезапно взлетавшего воронья. Вскоре старику пришлось руками раздвигать ветки и сучья, чтобы дать нам возможность пробираться дальше. Они отскакивали от его ящика и больно били меня по лицу. Я выбросил грибы. Олег Давыдович сердито махал руками: нечего мне все время оглядываться, надо идти дальше.

Куда и зачем мы шли, я не знал. Неподалеку от трех больших муравейников мы сделали наконец привал. Еды у нас с собой не было. Старик достал несколько кусочков рафинада, завернутых в грязный носовой платок, и положил на каждый муравейник по кусочку. «Как только сахар исчезнет, пойдем дальше!» Он устроился между корнями сосны, опершись ящиком о ствол, и закрыл глаза. Олег Давыдович растянулся рядом. Земля была сырая. Муравьи начали ползать по моей руке.

Я проснулся оттого, что Олег Давыдович дергал меня за штанину. Прижав палец к губам, он показывал на лисицу, которая совсем близко от нас трусила между деревьями, почти уткнув свою острую мордочку в землю. Я видел, как она исчезла, последний раз вильнув ржавокрасным хвостом.

«Как раз и угодит в наш капкан!» — Олег Давыдович встал, отряхнул брюки. Наконец-то он снова засмеялся. От кусочков сахара не осталось ни крошки. Да и старика я больше не видел.

Мне стоило труда не отставать от Олега Давыдовича, и я наткнулся на его спину, когда он внезапно остановился. Это снова была она, лисица. Но рядом с ней брела овца. Она мотала головой, а заметив нас, испугалась и боком-боком бросилась вниз по склону, на который мы поднялись. Лисица беззвучно метнулась за ней.

«Эх, нехорошо, — сказал Олег Давыдович, затем приложил ладони воронкой ко рту: — Эгеге-ей! Эгеге-ей!» «Эгей, эгей», — смущаясь, крикнул и я несколько раз с короткими паузами. Он приставил ладонь к уху и стал вертеться, как радар. Мы прислушивались, а потом все снова и снова кричали, пока старик не появился совсем недалеко от нас. Он пытался бежать, но поскольку бежал в гору и к тому же хромал, продвигался вперед очень медленно. Он загребал руками, хватал ртом воздух и показывал большим пальцем назад через плечо.

«Волк! Волк! — буквально пролаял он, — прямо тут, молодой!» В его сброшенном с плеч ящике громыхала, перекатываясь, короткая дубинка. Олег Давыдович обломил сук, наступив на него ногой, и бросил его мне. Мы побежали следом за стариком, съехали по откосу и оказались вблизи от скалистого обрыва. Старик дал нам понять, что мы должны держаться поближе к нему. И ни звука! Каждый шаг нужно теперь обдумывать, если мы хотим выйти из лесу живыми. Дубинкой он указал нам место в подлеске — недалеко, камнем можно добросить.

Никогда прежде я не видел волка в естественных условиях. Шерсть его была черной и густой, местами, однако, уже просвечивал серый подшерсток. Волк пытался мордой дотянуться до задней лапы, которая попала в капкан и кровоточила. Только когда мы подкрались ближе, он почуял нас и заметался. Капкан, державший его, загромыхал.

Старик чуть ли не ощупью мелкими шажками пробирался вперед, чтобы как можно ближе подойти к той черте, за которой у зверя оставалось еще свободное пространство, и дубинка в его руках несколько раз просвистела в воздухе. Мигая от возбуждения, Олег Давыдович протискивался поближе к нему. Первый удар старика пришелся молодому волку по морде, и тот, подскочив, с рычанием оскаленными зубами вцепился в дерево. Старик изо всех сил старался удержать второй конец дубинки, но вдруг споткнулся, отпустил дубинку, вскрикнул. Олег Давыдович рванул его за плечи назад. В следующую секунду старик уже вырвал у меня сук, вцепившись в него обеими руками. Волк взвыл. Его лапа, словно сведенная судорогой, мелко тряслась над кровоточащим глазом. Олег Давыдович ударил со всего размаху.

Волк зашатался, не удержался, повалился на бок, снова поднялся, почесался, капкан снова загромыхал. Теперь уж мужики били его, сменяя друг друга, как кузнецы, по морде, ушам, задним лапам, по позвоночнику, шее, ребрам. Как бешено он ни метался, удары достигали цели. Я слышал только тихое взвизгивание и тупые удары, которые сыпались на дергающегося зверя. А они все били и били, хотя он давно уже был мертв. Потом старик вынул свой тяжелый складной нож.

Олег Давыдович послал меня за ящиком. Тем временем стемнело. Когда я вернулся, капкан был открыт. Рядом лежало что-то маленькое, светло-красное, кровавое. Шкуру старик бросил в ящик. Олег Давыдович помог надеть ящик на плечи. Оба, казалось, нервничали и торопили друг друга.

«Скорей, пока не заявился медведь!»

Я засмеялся, чтобы пересилить отвращение. Старик в гневе плюнул мне на ботинки. Его рука мелькнула передо мной в воздухе. Олег Давыдович отдал ему короткую дубинку, и он поковылял прочь.

Вдали громыхало. По-над вершинами деревьев к нам приближалась гроза. Пошел дождь, и уже совсем близко сверкали молнии и гремел гром. Старик сплевывал все чаще. Всякий раз, когда небо озаряла молния, он вздрагивал. Стоило мне на секунду остановиться, Олег Давыдович толкал меня, чтобы я продолжал идти. Все, что меня окружало, я видел словно сквозь пелену. Теперь можно было пить прямо из сырого воздуха. Моя рубашка отяжелела. Как раз когда я пытался нащупать нож в нагрудном кармане, прямо над нами сверкнула молния. Затрещали сучья, посыпались ветки и листья, стволы сталкивались друг с другом, обдирая кору, птицы пронзительно кричали, и вдали зародился рев, словно и в самом деле медведи повылезли из своих берлог. Наконец после жуткого порыва ветра глухой удар сотряс землю. Расщепленный сук ударил меня по шее и плечам.

Рев прекратился. Ни молнии, ни грома, дождь перестал. Тишина внушала ужас.

Старик лежал ничком, будто искал что-то под деревом. Ящик валялся рядом. Руки старика были раскинуты ладонями вверх. Плечи покрыты шкурой. Олег Давыдович стоял рядом с мертвым телом. Губы его дрожали, он плакал, то и дело вытирая рукавом глаза и нос. А может, он смеялся?

«Оставь меня», — сказал он, не отрывая взгляда от муравьев, которые искали свои дорожки между коричневыми сосновыми иглами. Я слышал шум вершин, чуял запах растревоженной земли и видел, как серая щетина прямо на глазах затягивает щеки, подбородок и шею Олега Давыдовича. Казалось, он вот-вот опустится на колени, затем ляжет на землю, чтобы, как камень, зарасти мхом, травами, кустарником. Тут я заметил, что его правая рука постоянно делает одно и то же движение вверх. Высвобождаясь из окровавленного кулака, словно движимые дуновением ветра, пальцы трогали струны какого-то только им ведомого инструмента. И мне показалось, что каждым новым звуком они зовут в бесконечность. Я отвернулся и бросился бежать со всех ног.

Была уже ночь, когда я вернулся на дачу. Полная луна заливала все своим известковым светом. Царапины и ссадины свидетельствовали о том, что я, вероятно, много раз падал. Лодыжки кровоточили. Я, скорей всего, бежал, не останавливаясь. В груди кололо, и я едва сдерживал тошноту. Я видел лишь силуэт дома, окна были темные. Поднявшись на верхние ступеньки крыльца и ступив на прогнивший порог веранды, я поначалу не заметил ничего особенного.

Потом я понял, что не вижу отражающейся в окнах луны. Они оказались разбиты. Ставен не было вовсе, или они болтались на одной петле. Дверь была выдавлена. Мои руки нащупали мох. Сквозь крышу видны были звезды. Мне казалось, я попал в дом, покинутый во время войны. Но все пять ступенек были на месте, как и резные цветочные ящики. Прислонившись именно к этому столбу, смеялась, прощаясь с нами, Наталья. Ручей превратился в мутный поток, который бывшие берега окружали теперь наподобие горных цепей.

Наконец я заметил «волгу». Она стояла в двух шагах от меня, там, где ее поставил Олег Давыдович. Я ощупью спустился по лестнице, проковылял к машине, привалился к задним фарам и заплакал, касаясь их щекою. Я гладил жесть руками и вдыхал легкий запах бензина. Будильник успокаивающе тикал. Я осторожно вынул ключ из замка багажника.

Мотор завелся. Я сам удивился, насколько решительно моя правая рука отпустила тормоз, как твердо легла на переключатель скоростей. Свет и дворники работали, даже воду разбрызгивали. Тело помнило все необходимые движения. Машина тронулась, я включил вторую скорость, зажег фары и стал двигаться к просеке. Теперь я знал, что делать.

СКОЛЬКО РАЗ я уже рассказывала эту историю, сказала Валентина Сергеевна. Сначала директору, потом мэру, а он послал ко мне газету. Затем явились и из других газет, и с телевидения. Даже иностранцы приходили. А история все не кончается. Я с самого начала была всему свидетелем, и только я одна имею право рассказывать, потому что видела все своими глазами. Не раз я говорила себе, ну вот история и закончилась, теперь все. Но она продолжалась.

Я часто думаю о ней, стараюсь ничего не упустить и не напутать — ко мне ведь все время обращаются. Я ничего не имею против, наоборот, директор-то увольнением грозит. Но обо мне так часто спрашивают — ему даже пришлось сказать, где я живу, ведь интересовались именно мной, Валентиной Сергеевной, и я могла бы рассказать, что по собственному желанию не хотела уходить, а он вогнал меня. Постепенно-то я и рассказывать толком научусь. И не хочешь, да научишься. Иногда мне даже деньги за это дают, одной мне из всех. А нас всего двенадцать — две на кассе и десять в залах присматривают. Я здесь на пятом месте по стажу. Когда я только начинала, восемь лет тому назад, в июле, Константин Дмитрич был еще замдиректора, а Елена Ивановна — нашей старшей. Она меня нанимала и никого не пугала увольнением. Тогда иконы еще не были застеклены. Это уж Константин Дмитрич приказал, потому что одной каракулей не обошлось — все больше людей нацарапывали на иконах свои имена. Прямо напасть. Хотя следили мы зорко, как орлы. Ничего не должно было случиться. И вдруг снова нацарапали. Я уж и смотреть-то боялась, но все время находила новую порчу. Прямо как на скамейках в саду. Однажды даже оклад погнули. Тогда и премии лишили. Всех лишили. А уж ко мне-то как привязывались, потом даже не извинились, когда все выяснилось. А Константин Дмитрич просто пригляделся, и что же увидал? Всюду одни и те же имена: Ванька и Антон, Антон, Ванька. Все по-разному написаны, иногда только двумя буквами — А и В, В и А, как инициалы. Ванька-то наш завхоз, а Антоном истопника звали. Константин Дмитрич не сразу догадался. Сами они сказали, что это не они, но он все равно уволил их — за пьянство. Тогда-то и застеклили. Нас Константин Дмитрич тоже грозился уволить. Только глаза прикроешь, он уж тут как тут. Да за чем там и присматривать? Если никто не ходит, так мы-то тут при чем? Раньше хоть колхозников приводили. Да что там.

11 мая была среда. У нас вообще не было посетителей, гостиница-то на ремонте стояла. Иностранцев и тех не было. Когда я его увидала, я сразу поняла, что он тракторист или кто-то такой. Иногда и правда, будто шестое чувство подскажет. Я подумала, что он уж точно не здешний. Но все мы радовались, что хоть кто-то пришел к нам в музей. Он стоял перед каждой картиной. Такого хочешь не хочешь заметишь, но его я прежде не видала. Аля Петровна подмигнула мне, она всегда подмигивает, если ей мужчина понравится. Долго ей пришлось мигать, так пристально он всматривался в картины, а я подумала: посмотрим, сколько же он простоит у меня. Я его хорошо разглядела, всего сверху донизу. Сидела я, где всегда сижу, вот тут. А он стоял вон там, перед картиной. Со спины-то я его прекрасно рассмотрела, а когда он вон там стоял, то и сбоку тоже. Крепкий мужчина, прямой, как свеча, лет этак шестидесяти, не пьяница, это точно. Я и думаю: на такого бы я моего Пашу, так и быть, променяла. Время все шло и шло, тут-то я и поняла: здесь он простоит ничуть не меньше, чем у Али Петровны. И так вот смотрю я на него сбоку, а он сделал еще шаг вперед и как бы дернулся всем телом, будто пулю принял. Потом стоял не двигаясь, но у меня мурашки по телу побежали, так я испугалась. А он что? Медленно так наклоняется, словно кланяется. Не может, думаю, надпись прочесть, глаза какие плохие, а он уж становится сперва на одно колено, потом на другое и целует стекло, крестится раз, другой, третий, четвертый и бормочет что-то — ничего не разобрать. Я, понятно, растерялась, не знаю, что делать. Никогда такого не случалось, первый раз такое. Я ничего не сказала, с места не двинулась, чтобы не явились Аля или Георгиевна. Пусть стоит на коленях, подумала, пусть стоит, сколько хочет, здесь он скрыт от чужих глаз.

И все же как-то странно: взрослый человек в музее стоит на коленях и бормочет. А потом вдруг вижу: он ползет вперед, прямо к стеклу, и все ближе, ближе. Тут я, клянусь Богом, встала с места. Он совсем близко, ну вплотную приближается лицом к иконе, хоть там и стекло. Так вот я встаю — тут-то все и происходит. Жуткий звон, доложу я вам. Все случилось так быстро, что я не успела ничего сказать. Его голова упала вперед, лбом прямо об стекло — бам и еще раз бам и дзынь, — стекло вдребезги. Господи помилуй, думаю, меня точно уволят. А он стоит на коленях, вокруг осколки, и целует икону, а губы все в крови. Аля потом сказала, что я кричала, пока она меня не схватила в охапку. Стекло разбито, ничего не поделаешь. Губы в крови. Но он продолжал целовать икону, и губы перестали кровоточить, уж я свидетель! Сначала сильно кровоточили, а потом совсем перестали, после второго поцелуя — правда, никакой крови. Как отрезало. И он заплакал, тракторист-то заплакал, а ведь был не пьян!

Аля позвала Петра, нового завхоза, тот рванул в милицию, а уж они позвали Константина Дмитрича, он как раз дома работал. Тракторист молился и плакал, плакал и молился и все время, как дурачок, стоял на коленях среди осколков. И опять, никто и охнуть не успел, он поцеловал Божью матерь, не ноги, нет, а в лицо, потом встал, а женщины дали деру от него, будто он негр какой-то. Теперь они и слышать об этом не хотят. Ну а мне нельзя было уйти. Он поклонился мне, а я поклонилась ему, затем снова он, и снова я. Тут-то он и рассказал: накануне ночью ему явилась женщина, которая позвала его, тракториста-то, в райцентр, и кивала ему, и манила. Он-де хотел еще одну ночь подождать, не придет ли она снова, в мае не так-то просто с работы отпроситься. Потом он уж глаз не смыкал и все думал об этой женщине. А утром как только встал, сразу сюда и поехал. Два часа просидел на вокзале в столовой, заглядывая в лицо всем женщинам, и обзывал себя ослом, поверившим в сон. А теперь он ее нашел — это и есть наша Богоматерь с младенцем на руках. Я хотел только руку ей поцеловать, говорит, руку, которая меня поманила, ту золотую руку. И только я ее руки касаюсь, кровоточат мои губы, говорит, а рука теплая и мягкая, вовсе на золото не похожа. Я-то знал, мол, если я ее поцелую в уста, мои губы кровоточить перестанут. Вот как это было. Милиционер не дал ему снова встать на колени среди осколков. Но плакать никто не мог ему запретить. На губах у него ничего не осталось. Но Спаситель на коленях у Богоматери был весь в крови.

Потом тракториста привели в кабинет Константина Дмитрича. А мне приказали замести стекла, в наказание. Угрожал он, Константин-то Дмитрич, что он меня выгонит, хотя причина и не в этом, он дважды повторил, что причина не в этом. В четверг было спокойно, и я сказала себе: Валентина, если Константин Дмитрич тебя сегодня не вызовет, завтра с тобой уже ничего не случится. Так и вышло.

В пятницу пришли три женщины, поздоровались со мной, как с соседкой, перекрестились, встали на колени перед иконой, теперь уже опять без стекла, и стали молиться. Я подумала: да не может быть, чтоб все это в самом деле было правда, потом подумала: слава Богу, стекла-то нет! Они целовали золотую руку, Богоматерь и Спасителя. Ну, что оставалось делать? Я дала сигнал тревоги. Все произошло быстрее, чем в среду, и женщинам пришлось заплатить штраф.

В субботу они снова явились, положили конверт на мой стул, и все пошло тем же манером. Они крестились, становились на колени и теснились у иконы, чтобы поцеловать ее. Я снова дала сигнал. Они испугались, сбились в кучку и молились, пока не подоспела милиция. Сначала их хотели посадить в тюрьму. Но Константин Дмитрич уговорил милиционеров и просто запретил женщинам приходить в музей.

В воскресенье пришел автобус из Дубровки. Я насчитала ровно сорок человек — тридцать семь женщин и трое мужчин, — и все хотели к нашей Богоматери. Ни милиционер, ни Константин Дмитрич ничего не могли поделать. А вот мой Паша сумел бы делу помочь. Посетители, те, которые хотели к Богоматери, платили в кассу, сколько Константин Дмитрич приказал, — мы начали с семи тысяч, тогда это была половина моей зарплаты, семь тысяч на каждого, без всяких скидок, даже для ветеранов. Константин Дмитрич перестал бегать и орать, а позвал милиционера, и тот стал проверять билеты.

Ну и посетителей у нас набиралось! Скоро дошло до сотни в день, потом до полутораста, а по выходным — до трех сотен. В июне, а то и раньше, дневная выручка дошла до миллиона, а по воскресеньям даже до двух-трех миллионов, в зависимости от погоды.

О чудесах вы меня не спрашивайте. Не все ведь можно увидеть. Да они часто и подтверждаются не сразу. Вдруг о нас стали говорить: и слепая-то прозрела, и обезножевшая пошла. Попавшие под машину кошки вновь воскресали. У меня же одни только неприятности, когда кто-нибудь падал в обморок.

Я нашу Богоматерь никогда не целовала, даже тайком после работы, как Аля. Аля говорила, что наша Богоматерь теплая и мягкая, ну прямо как человек. Но верующей Аля не стала, хотя и любила запах ладана. Свечи пожарники, конечно, запретили. Как только мы замечали, что кто-нибудь достает свечку, Василий, наш милиционер, свистел до тех пор, пока свечку не убирали. С фотоаппаратами вообще в музей не пускали, правда, это касалось только туристов. Петь Константин Дмитрич тоже запретил. Поэтому они пели с закрытым ртом. Знаете, что это такое? Весь день жужжание в ушах. Даже засыпая, его слышу.

Мэру я уже все это рассказывала, а потом и газете. Есть много фотографий, где я и Константин Дмитрич. Константин Дмитрич ездил всюду с докладами. Он теперь часто встречался со священниками, они тоже к нам приходили. Потом уже каждый день кто-нибудь из них стоял рядом со мной, громко перечислял чудеса, которые наша Богоматерь совершила, затем начинал сначала. На Пасху они планировали здесь даже мероприятие с патриархом. Как смотрители мы должны были участвовать в нем.

А уж кто только не хотел купить нашу Богоматерь, начиная от тракториста и кончая русскими в Америке и даже в Финляндии. Конечно, и евреи нацеливались, как всегда, когда где-то что-то заблестит. Но мы все-таки государственный музей. А искусство принадлежит народу.

Чудесами в зале восемь мы так прославились по всей Ленинградской области и за ее пределами, что кое-кто требовал даже закрыть наш музей.

Искусствоведы были недовольны, потому что не могли датировать нашу Богоматерь, в архиве не нашлось никаких записей, когда и откуда Богоматерь попала в музей. Некоторые потом говорили, что она не человеческими руками сотворена, а сошла с небес, как подлинный образ Богоматери. А поэтому ей место в церкви. Но мэр и Константин Дмитрич не верили этому и не соглашались.

Мы опять получали премии, и каждый день что-нибудь случалось. Я тоже стала немножко знаменитой и думала, так все и дальше будет. Город что-то имел от этого, а также наш музей, да теперь и мы сами тоже.

Но однажды утром и Богоматерь, и Спаситель исчезли. То есть лица их исчезли, на их месте — одна чернота внутри оклада. Когда я доложила Константину Дмитричу, он любезно так мне сказал, что это повреждения от времени. А потом заявил, что мы можем забыть о нашем прекрасном экспонате, и ушел. Это произвело на меня сильное впечатление. Не знаю, что еще сказать. Людям было все равно. Их приходило больше и больше, они стояли в очереди в зал номер восемь-через весь музей, а я возвращалась домой с работы каждый раз на час позже. Они вставали на колени перед двумя круглыми черными дырками и молились и целовали их, насколько позволял металл.

Когда же я думала о том, что будет, я понимала только, что в один прекрасный день не все, кто придет утром посмотреть на икону с двумя черными дырками и золотой рукой, дойдут до нее, а нам скоро придется раздавать номерки. Таким мне представлялось будущее.

А теперь вам, конечно, интересно узнать у меня о краже. Могу сказать только одно: вечером икона еще была, а утром исчезла. Я заплакала — так я привыкла к нашей Богоматери, так было хорошо, когда приходило много народу. Когда я услышала, что она в соборе, мне стало легче. Все думали, что милиция не допустит, да и государство тоже, ведь это же кража. А сказочку, будто она сама отправилась в церковь, потому что там ей и место, будто она смылась от нас, чтобы там найти защиту, — такое-то в милиции не расскажешь. Но милиция ничего не делает, да и мэр только и повторяет, что он в курсе дела. Константин Дмитрич вроде что-то предпринял, но говорить об этом не желает. Конечно, все стало известно в городе, и люди теперь стояли перед церковью. Все говорили о чуде. Но никто не мог увидеть Богоматерь. Сказали — только в воскресенье. В воскресенье, когда все ждали, сказали, что она желает являться только на Пасху и Троицу. Это людям, скорей всего, понравилось. Порфирий, священник, даже сказать ничего не мог, так они его прижали. Но ничего не помогло. Так он там и стоял, обещал выносить ее людям по воскресеньям для целования. Я думаю, для людей лучше было, когда Богоматерь у нас находилась. Многие так говорят.

Константин Дмитрич становится все более знаменитым, ведь в конце концов мы оказались первым музеем, где хранилась чудотворная Богоматерь. Пусть другие говорят, что им вздумается. А лично я местом своим рисковала, да и сейчас еще рискую! Потому что даже если и правду говорят, будто Константин Дмитрич теперь ходит в церковь и крестится, лучше-то он не стал. Он все собирается меня уволить. Ванька и Антон про меня совсем забыли. Они теперь богатые стали и знаменитые еще больше, чем Константин Дмитрич, потому что только у них одних есть фото нашей Богоматери из тех времен, когда она еще в целости была. Да и каракули отчетливо видны: Ванька и Антон, А и В. Тракторист работает у них и продает картинки. За это он получает еду и комнату, больше ему и не надо. За свои картинки они могут просить, сколько хотят, люди все равно покупают. А искусствоведы уже называют нашу Богоматерь иконой Антона-Ваньки, мол, ради простоты. Ну что ж, подождем, что дальше будет.

В ПРОВАЛАХ между новостройками туман держался всегда дольше. Оттуда, где угадывались новые блочные дома, укутанные моросью и морским ветром, доносились лишь крики чаек. Иногда слышны были подъезжающие к остановке автобусы или громыхание пустых грузовиков. Пока чайки были на виду, они кружили беззвучно. Только исчезая в тумане, птицы снова начинали кричать.

Петюшина уже двадцать минут наблюдала эту картину с тех пор, как проход к остановке между блочным домом на углу проспекта Художников и первым, тоже блочным, домом на новой, еще безымянной улице перекрыли. В образовавшемся ущелье чайки летали так низко, что от хлопанья их крыльев прохожие невольно втягивали голову в плечи. И снова в тумане слышались крики чаек.

«Вечно, как только подморозит, — с досадой сказала Петюшина. На руке у нее была намотана пустая матерчатая сумка. — Как только подморозит, так они тут как тут! Ужас!» — прокричала она и оглянулась, ожидая, не кивнет ли кто-нибудь в знак согласия. Но все стояли молча, следя за действом между двенадцатиэтажными коробками.

«Надо бы милицию вызвать!» — снова начала Петюшина и шагнула вперед.

«Да перестань ты!» — закричал парень, стоявший впереди. Он один был без шапки. Ветер трепал прядь волос, падавшую ему на лоб.

«Так будем милицию вызывать или нет?» — спросила она, повернувшись направо, где люди стояли более тесно.

«Тьфу ты, черт! Разве не видишь, как трудно, когда гололед. В таких условиях они ничего не сделают!» — ругался в двух шагах от нее старик, он знал ее, видел, как она продавала по вечерам колбасу, хлеб, яйца и всякую всячину у станции метро.

«Ты ведь была здесь в прошлый понедельник, четыре дня назад, мы проголосовали и решили: никакой милиции, ты что, забыла?» — старик сплюнул.

Петюшина прижала ко рту свои бело-синие шерстяные кулаки и закашлялась.

«Но, может, они не будут на людей бросаться?» — вмешалась женщина слева.

«Вот и я так думаю! — подхватила Петюшина. — Не стоит ожидать только худшего, времена-то теперь другие настали!»

«Они тоже жить хочут! — передразнил мужчина лет сорока пяти прямо у нее над ухом и хлопнул себя по шапке с помпоном. — Наша милиция слушает, что ей говорят, парни что надо, в самом деле, что надо, черт побери! Пойми, сердешная, ты ведь не во Франции и не в Дании!»

«Что это вы имеете в виду?» — осведомилась молодая женщина, прижимая к себе канцелярские папки для бумаг.

«Когда у Миттерана убегает собачка, вся Франция глядит в оба, чтобы милое животное не описало дерево у кого-нибудь в саду, и датчане делают то же самое по отношению к таксе своей королевы! — ответил мужчина в шапке с помпоном. — Попробуйте-ка нашим предложите что-нибудь в этом роде. Вот я про что!»

«Потерпите, — призвал кто-то Петюшину низким женским голосом. — Смотрите и наслаждайтесь — какие изящные движения… Вот ведь благородные животные!»

«Ну, когда вам станет невтерпеж, найдете другую дорогу! — разразилась Петюшина. — А мы не можем делать такой крюк — вокруг всего квартала, по болоту, по канавам, через забор, через кусты, до детского сада, потом еще по улице до остановки. А банда Перешовского только того и дожидается! Спросите Алю Михайловну! Ее раздели, все взяли, все!» — она снова закашлялась.

«Это вам на работу нужно или нам?» — спросила та же самая женщина, но теперь уже резким голосом, и уставилась на чайку.

«А ты поживи-ка на пенсию! — возмутилась Петюшина. — Я спрашиваю: разве можно жить на пенсию или на пенсию можно только подыхать, дорогуша? Попробуй-ка купи себе на нее пару сапожек!»

«Заткнись, а то я скажу, сколько ты накручиваешь на колбасу и хлеб. Тридцать процентов! — заорал старик и приставил ей к горлу указательный палец. — Тридцать и больше!»

«Да хоть всем скажи, — пропела она и захлопала в ладоши, — всем скажи, ах ты, Господи, ну давай, говори…»

Старик врезал ей разок, потом еще раз съездил Петюшиной по затылку, так что у нее челюсть подпрыгнула, и заявил: «И что это тебе приспичило на автобусе ехать!»

«Ну, наконец-то!» — сказала женщина с низким голосом, которая уже успела отойти от Петюшиной на несколько метров.

«Так есть еще мужчины в Датском королевстве!» — парень без шапки осклабился.

«Можешь и сам разок…»

«Ишь ты», — отреагировал тот, без шапки, и засмеялся.

Петюшина тихонько подвывала и мяла сумку в руках, как носовой платок.

«Все только на вас клином сошлось!» — воскликнул мужчина и нервно замахал руками, как будто собираясь взлететь.

«Здесь собралась, может, целая сотня людей, но четверо-пятеро постоянно мутят воду, а потом пойдут разговоры, что на проспекте Художников живут одни хулиганы. А что остальные девяносто пять спокойно стояли, не говоря ни слова, даже не обернувшись, и просто глядели на происходящее, об этом потом никто и не вспомнит!»

От возмущения у него дыхание перехватило. Его руки все не успокаивались.

«Жизнь нас не спрашивает», — всхлипывала Петюшина. Кричали чайки. Туман медленно рассеивался.

«Надо бы телевидение вызвать!» — посоветовал только что подошедший и стал пробираться вперед.

«Они ничего, ну ровным счетом ничего не поняли», — ответил кто-то спокойно. Стала видна остановка.

Тут послышался свист. Никто не знал, кто свистит и откуда. А доги бросились вскачь к углу дома, из-за которого появились две девчонки с поводками, перекинутыми через шею. Взяв могучих животных за ошейники, они вскочили им на спину и великолепной кавалькадой исчезли в рассеивающемся тумане.

Некоторое время все смотрели им вслед, затем разбежались. Большинство поспешило к остановке. А остальные отправились по домам.

«И несмотря ни на что, все опять замечательно», — сказала Петюшина, у которой снова выступили слезы на глазах. Она стала искать старика. А он уже дожидался ее и, подойдя, погладил по плечу.

«Я знал, — он говорил тихо, прижимаясь лбом к ее голове. — Только не терять терпения, девочка, не сдаваться. По крайней мере, этого от нас ждут, правда?»

Петюшина энергично кивала и промокала сумкой то левый, то правый глаз, нащупывая другой рукой руку старика на своем плече.

Через некоторое время она уже могла видеть чаек, с распростертыми крыльями зависших на встречной струе воздуха, прямо над Петюшиной и стариком. Оба прикрыли глаза рукой, так слепил ранний солнечный свет.

ЛИШЬ СЕНТЯБРЬСКИЕ ВЕЧЕРА, постепенно обволакивающие сумерками и бульвары, и оживленную толкотню поодаль, но еще сохраняющие в себе малую толику тепла, оставались тем избранным временем года, когда Ирина и Анатолий ежедневно ходили гулять. Эти вечера с их все время меняющимся рисунком облаков издавна казались Ирине и Анатолию своего рода отпуском, единственным, который у них остался. Неудивительно, что в эти редкие часы красоты они вспоминали свою прежнюю жизнь, в которой после целого рабочего дня еще не чувствовалось усталости. По вечерам они становились увлеченными артистами рабочего театра, куда им даже не надо было ехать ни на троллейбусе, ни на метро, потому что предприятие предоставляло машину, так же как каждый год в июле предоставляло трехнедельный отпуск в Сочи. Теперь это кончилось. Даже у телевизора они проводили все меньше времени. Таким образом, у них оставалось достаточно досуга, чтобы полностью посвятить себя своему внутреннему предназначению, своим склонностям и чаяниям.

Чаще всего Ирина и Анатолий, выходя из дому, расположенного неподалеку от Садовой и Египетского мостика, бродили вдоль каналов. Оба особенно любили канал Грибоедова — в узорах его решеток они узнавали повторяющееся сплетение греческих лир. Гуляли под руку, в легких плащах, распахнутых или застегнутых, еще без шарфов, иногда переходя по мосту на другой берег канала, если строительная площадка не перегораживала путь. Мосты они очень любили, так любили, что всегда шли по мосту молча.

Большинство прохожих обгоняли Ирину и Анатолия, которые, никуда не спеша, уверенно глядели по сторонам. Те, кто видел их, не могли себе представить, сколько еще жара сохранилось в их браке спустя тридцать лет. Ирина и Анатолий вспоминали свою юность без тени улыбки. Не прошло и двух месяцев после их первой встречи в коридоре экономического факультета, как они поженились, — главным образом из-за ключа от дачи в Солнечном. А в эти месяцы они по ночам встречались в Юсуповском саду, потому что комнаты у них не было, а разойтись после первых поцелуев они уже не смогли. Они всегда делали только то, что было необходимо в данный момент, и в то же время проявляли предусмотрительность, и в отношении детей тоже. Анатолий, ухмыляясь, называл это их кухонной диалектикой, и будущее выглядело еще светлее, чем настоящее.

Хотя Ирине и приходилось теперь носить на своих маленьких ножках несколько лишних килограммов, а на руках у нее нарос жирок, колыхавшийся, когда она что-нибудь делала на кухне, Анатолию она казалась трогательно красивой. Он-то видел себя в зеркале, только когда брился, и не имел ничего против, если Ирина, подтягивая за петельки пояса его слишком низко спустившиеся брюки, запускала руку под рубашку и легонько пощипывала волоски у него на животе.

Они уже так долго жили вместе и так часто ходили одной дорогой, что, несмотря на разный рост, шагали в ногу. Сами они называли эти прогулки патрулем. Сумка на руке у Ирины висела, как обвисший флаг. А если удавалось достать что-нибудь в очереди по дешевке, она, уже набитая до отказа, как мешок картошки, оттягивала руку Анатолия, на которой никогда не оставалось следов от ручек.

На Сенной они обошли все киоски с обеих сторон, обсудили, что в них продается, заглянули на овощной базар, поторговались, в конце концов все равно так ничего не купили, не пропустили и аккордеониста в военном кителе и подали ему, не обманув его ожиданий. Вообще, ни копченая колбаса, ни сыр, ни желтые яблоки, ни другой дефицит в государственных магазинах никогда не соблазнял ни его, ни ее настолько, чтобы терять время в очередях. Их давно уже все это не прельщало. Только когда речь шла о билетах в Мариинский театр, они готовы были на все.

Обычно Гороховая, самое дальнее — Апраксин переулок были незримой границей всех их прогулок. Дальше уже проникал шум с Невского, а шума они избегали. От Фонтанки они направились к рынку, который, подобно архипелагу, раскинулся меж обветшалых зданий Апраксина двора. Углубляться в него они не стали, а остановились посреди валютных менял и торговцев оружием, чье приглушенное бормотание проникало в уши прохожих как обещание чего-то необычного. В темноте голоса их звучали громче, а предложения более внятно.

Ирина тащила сопротивлявшегося Анатолия от одного торговца к другому, осведомлялась о курсе доллара и финской марки, расспрашивала о маленьких, не очень дорогих пистолетах и вскоре вступила в разговор с молодой женщиной, у которой под плащом было их целых три.

«Наконец-то и для женщины что-то подходящее! — обрадовалась Ирина, но ее слова не подействовали, и она потянула Анатолия к себе за полу плаща. — Да ты хоть взгляни!»

Молодая женщина, которая уже после нескольких фраз, которыми они обменялись, предложила называть себя просто Соней, обращаясь к Анатолию, говорила в полный голос, легко и свободно. Только блестящая прядь волос, которую она все время заправляла за левое ухо, выдавала ее волнение. Анатолий ее как будто не замечал, хотя Ирина уже говорила ей «доченька», а та со своей стороны обещала в придачу двадцать патронов бесплатно. Женщины договорились бы, если бы Анатолий не считал такие дела ненужными, опасными, просто гибельными. Он увлек Ирину за собой, она не успела даже ответить. Соня прошла несколько шагов рядом с ними, остановилась и поглядела им вслед. Однако Ирина вырвала руку у Анатолия и зло выкрикнула: «Да хочешь ты в конце концов или нет?»

Они условились обсудить все не здесь, а где-нибудь в подъезде или на канале Грибоедова.

«На канале», — попросила Соня, когда шедший впереди Анатолий указал головой в подворотню. Они перешли через Каменный мост, свернули налево и остановились за деревом, метрах в тридцати от Гороховой. Анатолий прислонил сумку с продуктами к решетке и натянул перчатки.

Соня давала ему в руки только по одному пистолету. Они все время исчезали у нее под плащом, а Анатолий все время пытался их посмотреть и сравнить. Ирина держала руки в карманах и глядела по сторонам.

«Ну, давай!» — она улыбнулась Соне.

«Вот этот!» — решился Анатолий.

Соня засмеялась.

«Что, уже не хочешь? — спросил Анатолий. — Вот деньги!»

Ирина наблюдала за мостом и обеими сторонами канала, не поворачивая головы. Вдруг она выпустила из рук портмоне.

«Ой-ёй!» — вскрикнула Соня и нагнулась. Анатолий молниеносно ухватил ее за хвост на затылке и швырнул на решетку парапета. Обмякающее тело он обхватил левой рукой, поддерживая бедрами. Потом стал колошматить Соню головой о железо, вколачивал и вколачивал до тех пор, пока голова не влезла в верхний треугольник между греческими лирами. Решетка затрещала. Анатолий почувствовал, как череп поддался. Одним рывком он выдернул его обратно и выпустил из рук. Ирина собрала носком туфли Сонины волосы, прикрыв ими кровоточащий рот. Пока она доставала из сумки бутылку водки, Анатолий обыскал Сонину кофту, нашел еще один, четвертый, пистолет и выбросил все вместе с патронами в канал. Ирина полила труп водкой и засунула бутылку ему под руку.

«Бестия!» — она плюнула и убрала свое портмоне. Анатолий кивнул, отряхнул друг о друга руки с налипшими на них длинными волосами, снял перчатки и положил их сверху на продукты. Сквозь карманы плаща он нащупал брюки, подтянул и, хотя заметил, что выбилась рубашка, вложил свою руку в Иринину, нежно сжав ее пальцы. Взял сумку. Пора было возвращаться домой.

ИВАН ТОПОРЫШКИН,[1] папаша, делает заказ на всех сидящих за столом гостей. Вдруг официант говорит:

«Но это не вкусно».

Все за столом смотрят на него.

«Это не вкусно!» — повторяет официант, обмениваясь взглядом с каждым из гостей в отдельности, включая Ивана Топорышкина, папашу.

Иван Топорышкин, папаша, снова указывает на блюдо под номером 3012 и говорит:

«Я хочу!»

«Но это не вкусно», — говорит официант в третий раз, записывает номер 3012 и удаляется на кухню.

Тут гости, включая Ивана Топорышкина, папашу, начинают смеяться. Они все смеются и смеются, утыкаясь лицами в салфетки, расставленные между приборами, и зовут директора.

«Это не вкусно!» — прыскает Иван Топорышкин, папаша, и снова все утыкаются в салфетки, стоящие перед ними.

«Какая наглость», — говорит директор.

Наконец все выясняется, официанта вызывают и увольняют. Кушанья, в том числе блюдо номер 3012, приносит официантка.

«Блюдо номер 3012 не вкусно», — говорит Иван Топорышкин, папаша, кладет нож и вилку на стол, берет салфетку. Зовут директора, и официанта восстанавливают на работе.

Из историй, подобных этой, я всякий раз черпаю новые силы.

СНЕГ ВЫПАЛ так внезапно, что ни автобусы, ни трамваи не ходили, и Ольге Владимировне пришлось пешком идти домой от станции метро. Прижав к себе мешочек с хлебом, другой рукой она поплотнее укутала шарфом шею — между нею и воротником пальто все время оставалась щель — и пошла быстро, мелкими шажками. Она знала, что холод подкрадется сначала к пальцам ног и спине.

В этот час 1-я Красноармейская была пустынна и казалась шире Невского. В освещенной будке сидела диспетчерша, обрамленная зелеными занавесками, и курила. На Измайловском проспекте Ольга Владимировна, миновав перекресток, перешла на другую сторону. Нет, холодно ей не было, наоборот, на ходу она все больше согревалась. Она даже придержала шаг, чтобы не вспотеть.

Миновав Троицкий собор, уже под каштанами проспекта Москвиной, Ольга Владимировна услышала сзади что-то похожее на позвякивание колокольчика. Оно сразу же повторилось — коротко, светло. Не останавливаясь, она глянула через плечо, стараясь не сдвинуть шарф в сторону, — и остановилась. Плотно стянув на шее воротник пальто, сглотнула. Вверху на проводах качались фонари. Мотались ветки, раскачивались тени. Ольга Владимировна повернулась всем телом.

«Давно ждете?»

«В общем, да», — его голос спокойно, без малейшего напряжения преодолевал несколько метров расстояния между ними.

«Как вы сюда попали?»

Его домашние туфли были в снегу. Он не ответил.

«Вам нравится здесь?»

«Еще не знаю», — сказал он.

Она подошла ближе.

«Вы плохо одеты».

«Вы считаете?» — он удивленно оглядел себя. Из-под грубого серого халата, разошедшиеся в стороны края которого он придерживал — одной рукой на животе, а другой — на груди, сверху у шеи и снизу у ног виднелась белая ночная рубашка, воротник которой был оторочен голубым. На лысине у него таял снег.

«Возьмите мою шерстяную кофту. Мне жарко от ходьбы».

«Мне не нужна кофта. Пожалуйста, не беспокойтесь», — возразил он.

«Но она очень хорошая!» — убеждала его Ольга Владимировна, размотала свой шарф, расстегнула пальто, выскользнула из рукавов и стянула с себя кофту, не снимая пальто. Мешочек с хлебом, который она держала между колен, упал в снег.

«Вы правы, хорошая кофта, — ответил он и уткнулся в нее носом. — Теплая».

Ольга Владимировна накинула кофту ему на плечи, застегнула прямо поверх рук — тут снова раздалось давешнее позвякивание — и засунула пустые рукава в карманы, торопливо вынув из них какие-то бумажки.

«У вас есть еда?» — спросил он, выпятив подбородок.

Ольга Владимировна кивнула, скользнув назад в рукава пальто. Он стоял, словно оцепенев.

«Всегда?» — продолжал он допытываться. На венчике волос снег лежал, не тая. Капли с лысины текли по лицу.

«Да, — ответила Ольга Владимировна, — есть даже фрукты и сушеные грибы». Она обмотала свой шарф ему вокруг головы так, что остались видны только глаза и рот.

«Ваши женщины стареют?» — осведомился он, теребя шарф губами.

Она кивнула.

«А мужчины?»

«Многие», — сказала она, немного подумав.

Вопрос следовал за вопросом: есть ли у нее квартира, тепло ли там, есть ли водопровод, место для спанья, туалет, любит ли она своего мужа, и как обстоит дело с соседями, и где она родилась. Ольга Владимировна на все отвечала обстоятельно.

Вдруг он заявил: «Я тоже могу работать!»

«Конечно, вы можете работать». Он был в ее возрасте или немного моложе.

«Но ведь вы дрожите, — удивленно произнес он и выдвинул вперед нижнюю челюсть. — Сейчас начнете стучать зубами».

«Хотите денег?» — спросила она.

«Спать», — сказал он, шагнул к Ольге Владимировне и, наверное, рухнул бы, если бы она не схватила его за плечи. Потом она подняла мешочек с хлебом, другой рукой стянула концы воротника на шее и пошла своей дорогой, мимо больших ржавых ворот, и опять услышала — коротко, светло.

Единственная вереница следов кончалась как раз около нее. Где он, стоит за деревом на улице? Тут она увидела его. Он стоял, прислонившись к стене около водосточной трубы, прикусив шарф зубами, в наглухо застегнутой кофте. Но из-под нее свисал колокольчик. Ольга Владимировна пошла дальше, и, когда над фасадами домов на другой стороне улицы появилась светящаяся вывеска гостиницы «Советская», она уже больше не слышала позвякивания.

«ВИДАЛИ? Скверная история!» — сказал Митя, голос которого показался мне слишком высоким и бесцветным для его массивного тела. Затем мы снова молча шли рядом. Он курил, положив руки на свои камеры. Они, как кольты, свисали у него по бедрам. Широкие ремни перекрещивались на его джинсовой амуниции и через каждые пару шагов на них осыпался сигаретный пепел.

Мне понадобилось почти три месяца, чтобы выйти на Митю, а пока он согласился, наступил июнь. От «Московской» мы на метро, автобусе, пешком больше часа кружили по городу, исколесив его вдоль и поперек. Я не задавал вопросов, а просто шел за Митей, который и в толпе не оборачивался, словно ему было все равно, иду я за ним или нет. В вагоне метро, не доезжая двух станций до «Горьковской», я заметил сидящую напротив молодую женщину, она клевала носом. На ее распухших икрах сапоги не сходились, и «молнии» были застегнуты только наполовину. Зеленые, желтые и синие пятна покрывали ноги вплоть до короткой юбки, я даже сначала подумал, что у нее такие колготки. Когда она на миг подняла голову, стал виден густо намазанный помадой рот. Отупелый взгляд. За миг до того, как двери открылись, кто-то кончиком башмака ткнул ее в ногу. Она тяжело поднялась и исчезла в толпе на платформе.

Митя, казалось, знал всех и вся в этом городе. Мне следовало обращаться с ним осторожно и ни о чем не спрашивать. Это, сказали мне, самый лучший способ заставить его разговориться. Было уже больше одиннадцати, а солнце над плоской крышей все еще так слепило, что лампочки, мигавшие в сплетении опор и проводов, не высвечивали ни буквы, так что название прочесть было невозможно. Стеклянная дверь распахнулась перед нами, где-то гремела музыка, а из темноты выступил ковбой — в красно-синем, со шляпой.

Митя щелкнул его по широким полям и буквально втолкнул меня внутрь.

Внутри было прохладно. Лилипут, плоский и неподвижный, словно картонный, вдруг задвигался и указал стволом своего «узи» на кассу.

«О-о!» — воскликнул он, увидев Митю, и поспешил ему навстречу на своих кривых, как сабли, ножках. Отсчитав дважды по пятнадцать долларов, я положил их на стойку, которая вибрировала от басов, гремевших откуда-то из глубины. Карлик громко смеялся, и не успел я обернуться, как он с подобострастным видом подскочил ко мне, сделал пару шажков к занавеске и раздвинул ее посередине.

«О-о!» — снова произнес он и согнулся в глубоком поклоне, прижав «узи» к груди.

Мы шли по коридору, устланному войлоком и слабо освещенному на уровне пола несколькими лампочками. В конце коридора открылась стальная дверь, ведущая в следующий коридор со стальной дверью, — мы шли навстречу музыке. Только оглянувшись, можно было убедиться, что Митя следует за мной, так как я не слышал даже собственных шагов. Пахло опилками и потом, потолки, завешанные белой тканью, казались высокими. Миновав четыре или пять коридоров, я снова ощутил твердую почву под ногами. Мы находились в холле. Под зонтиками сидели женщины, поодиночке или вдвоем. Короткие резкие лучи, раздробленные зеркальным шаром, падали на пустую танцевальную площадку.

«Давай, давай!» — Митя подтолкнул меня к лестнице, которая вела на галерею, расположенную вдоль торцевой стены зала. Сам он так спешил, что наступал мне на пятки, и на последней ступеньке мы оказались одновременно. Две вьетнамки за стойкой протирали стаканы. На нас они едва взглянули.

Все столики у балюстрады были отделены друг от друга мощными колоннами — мы сидели, словно в ложе. Зонтики полностью скрывали из виду женщин. Двигались только руки вьетнамок да блики света от шара, которые ближе к стенам и потолку становились все проворнее и крупнее.

«Мы первые!» — сказал Митя, удерживая зал в поле зрения. Он снова успокоился и даже улыбнулся, когда вьетнамки принесли нам на медном подносе по два кусочка белого хлеба с сыром и по «сникерсу». К этому подали бокал сладкого шампанского. Не дожидаясь, пока вьетнамки отойдут от нашего столика, Митя схватил сыр с хлеба, сунул в рот, запил глотком шампанского, сорвал обертку со «сникерса», откусил, затем запихнул в рот и остаток. Допивая шампанское, он другой рукой смял обертку и бросил на тарелку с сухим хлебом.

Я хотел завоевать доверие Мити, разузнать, что за среда его окружает и как ему удается делать такие фотографии. Я хотел понять, что это за человек, каждый день рискующий жизнью. Ведь именно Митя был тем, кто всегда появляется в нужный момент, кто никогда не теряет нити разговора и к кому комиссары относятся с любовью, похожей на ненависть. Я восхищался его чутьем индейца. Если бы не Митя — и это подтверждал мне каждый, кому бы я ни говорил о своем намерении, — мафия исчезла бы из общественного сознания. Страницы с текстом можно было просто перелистывать, не читая, но не обратить внимания на его фотографии было нельзя.

«У вас есть ангел-хранитель?» — спросил он, сощурившись и не выпуская сигареты изо рта.

«Я полагаюсь на вас», — ответил я.

Между зонтиками туда-сюда сновали женщины.

«Вы же не ребенок!»

«Ну, тут я ориентируюсь хуже ребенка», — возразил я и был счастлив, что мы, по крайней мере, теперь хоть разговариваем друг с другом.

«Что вы хотите узнать? Я холост, мне тридцать два года, официально нигде не работаю».

«И вы боретесь, Митя, боретесь против мафии!»

«Я не борюсь против мафии».

«Да нет же, вы боретесь, своими средствами, своими фотографиями боретесь…»

«Я не могу бороться против того, чего нет!»

Митя быстро взглянул на меня, когда я засмеялся, и снова уставился на зонтики.

«Абсурд, как это нет?»

«Нет никакой мафии! — резко перебил он меня. — Я — мафия, вы — мафия, эти здесь — тоже мафия, каждый — мафия. Вот так, и ничего другого!»

«А ваши фото?»

«Я фотограф».

«А кто же, Митя, людей убивает? Двоих, троих, четверых в день, вчера в камере хранения обнаружено семь расчлененных трупов, не успевших еще, кажется, остыть!»

«Да мне-то почем знать?»

«Но вы хотели бы узнать?»

«Скорей наоборот!»

«А зачем же вы гоняетесь за этими людьми?»

«Кто сказал?»

«Митя, вы же не случайно там оказываетесь. Вы ведь всегда на месте раньше, чем милиция!»

«Потому что они мне звонят».

«Кто звонит?»

«Те, кто говорит, где сегодня что-то произойдет».

«Кто же это?»

«Кто деньги хочет получить».

«Деньги? От вас?»

«Только когда фотографии напечатаны».

Две парочки неспешно поднимались по лестнице.

«И вы не знаете, кто это?»

«Каждый раз другие. Некоторые требуют слишком много».

«Сначала оговариваете цену, а потом — где, что, когда случится?»

«Примерно так».

«И у всех есть телефон великого Мити?»

Он глянул на меня и поднял голову.

«Дружище, вам стоит почитать еще что-нибудь, кроме вашей газеты. Я вам рассказываю про позавчерашний снег, а вы все удивляетесь, — Митя перегнулся через парапет, словно заметил кого-то знакомого, и добавил: — Кто увидит нас вместе, мало не попросит — все-таки публикация на Западе».

«А зачем же мы тогда…»

«Мне надо было сюда».

«И вы знаете?»

«Нет. Связи ничего больше не значат. Вы ведь не хотите…»

«…кончить, как Гофман», — быстро закончил я.

«Кто?»

«Вы же знаете».

«Не слишком много».

«А что, записки опять всплыли?»

«Он-то и поможет нам разобраться», — и тут Митя как-то странно посмотрел на меня.

«А что, если это просто выдумки! — воскликнул я. — Небылицы! Фантазии!»

«Кто в это верит…»

«Все равно сегодня или завтра все это заново сочинят. А может быть, это случилось уже вчера!»

«Да, до чего только люди не додумаются», — проговорил Митя и в то же мгновение вытащил правую руку из- под стола, разложив передо мной фото этаким большим шлемом. Сначала меня смутила мысль, что он, должно быть, уже давно держал в руке эти черно-белые картинки величиной с открытку.

Потом я пригляделся. «Так это… я?»

«Точно. Четыре способа вас угробить. Первый — а-ля турист: Невский, угол Литейного, средь бела дня заколот и ограблен. Классический мотив. Также и следующий — метро, Сенная, синильная кислота в лицо. Иностранец падает замертво. Номер три — бизнесмен, выходящий из банка, снайпер, пистолет с глушителем. — Митин тон, жесты, эта улыбочка были бы под стать какому-нибудь турагенту. — А вот теперь самый смак: природа, ничего, кроме природы, зелень успокаивает, а человека нет, пропал. Да сидите вы».

«Митя, если это шутка…»

«Может быть, и шутка, может быть».

«Митя, вы знаете, вы ведь знаете! Я здесь только гость!»

«Заткнись!» — впервые Митя посмотрел мне прямо в глаза.

«Я даже не знаю, в тебе дело или во мне, — прошептал Митя и прищурился. — В фотографии ли дело, и, стало быть, речь идет о моей работе, или в тебе. Дошло?»

«Зачем же мы сюда пришли?» — вскрикнул я, растерявшись.

«Тсс! Думаешь, дома было бы надежнее? Это лучшее, что мы могли сделать, самый лучший выход для тебя, — его указательный палец уткнулся мне в грудь повыше сердца, — и для меня», — большой палец он отогнул назад, в свою сторону.

«А если что не так…» — тут он расстегнул куртку, отогнул ее слева и высвободил пистолет.

«Макаров?» — спросил я, но моментально осекся, увидев его искаженное гримасой лицо.

Вместо ответа Митя вцепился руками в собственный воротник, разодрал на себе рубашку, глаза его выкатились из орбит, губы вытянулись в трубочку, хлынула кровь, фонтан ударил вверх и распался в стороны. Митя пытался что-то сказать, глаза его округлились, заклокотала вторая волна крови, губы, только что сжатые, раскрылись, но не последовало ни слова, только кровь била струей, а потом голова его упала вниз, третий вал обрушился в пепельницу, и окурки поплыли в ней, как кораблики. Второй выстрел пробил стол снизу в точности между Митиной головой и размякающим хлебом.

Отерев брызги с губ, я невольно засмеялся, хотя меня душила ярость. Ведь только в самый последний момент Митя должен был увидеть, обязательно должен был успеть сообразить и прочувствовать, что не он меня, а я его перехитрил.

«Sorry», — сказала Ада. «Sorry», — сказала Ида. Никого из кельнерш не было видно, а это был плохой знак.

«Давайте смоемся», — предложил я. Обе кивнули и, посмотрев по сторонам, оценили помещение с точки зрения безопасности. Я взял за принцип не носить с собой оружия, потому что с суеверной покорностью следовал правилу: кто с мечом придет, от меча и погибнет.

Но только я встал, как у Ады и Иды ножки подкосились, как у двух новорожденных телочек, и они рухнули. У Ады рана на лбу горела черно-красным. Иде пуля прошила ухо, и крови было чертовски много. В мгновение ока я оказался на полу. Горе охватило меня, оглушило, парализовало. Никогда прежде я так ясно не ощущал своей любви к робкой и прекрасной Аде, к отважной и нежной Иде. Обе не избежали тех мучительных упражнений, которые по воле богов предшествуют жизни, лишенной всяких иллюзий, но радостной. Выдерживали лишь немногие. Зато выдержавшие делились друг с другом своими самыми глубокими чувствами и самыми смелыми мыслями. Я так отчетливо слышал, как Ада и Ида поют «Энхен из Тарау», что мне даже на миг показалось, будто они живы. Мне так хотелось лежать и слушать, пока все снова не станет, как было прежде.

На самом же деле я не колебался ни секунды. Я подполз к ним, поцеловал Аду и Иду в шейку, взял себе браунинг и хеклер-кох — адье, Ада! Адье, Ида! — затем по-пластунски заполз под стол и выволок оттуда Митина «Макарова». Он тоже был еще теплым, будто Митя хотел передать мне последний привет прямо в руку.

Прижавшись к полу у парапета, я выслеживал стрелка, этого коварного, трусливого убийцу. Никогда прежде я не был в такой ситуации. Но теперь под защитой оружия я инстинктивно чувствовал, что нужно делать. «Энхен из Тарау» не шла у меня из головы и подстегивала меня. Кто действует, всегда рискует жизнью. Впрочем, выбора не оставалось, пока кто-то бегал там внизу и работал с глушителем.

Новое изобретение, что-то наподобие светового органа, прочерчивало в темноте резко зеленые полосы — это было пыткой для глаз. Именно поэтому я заметил насадку глушителя лишь после белесой вспышки и удара в столешницу. Чтобы лучше видеть, фигура выступила из-под зонта с кистями, скрывавшего ее, — как Лайза Минелли — стрижка пажа, глаза чересчур большие. Прежде чем ей удалось снова скрыться, я нашел в прицел ее переносицу и нажал спуск. Когда раздался выстрел, голова ее рванулась назад и стройное тело рухнуло на пол, я понял свою ошибку. Вместо того чтобы свести счеты из браунинга Ады или хеклера-коха Иды, я выбрал орудием мести Митина «Макарова», разумеется, без глушителя. Своим выстрелом я словно дал сигнал всему балагану, а самого себя невольно забросил в мир приключений. Музыка смолкла, наступила абсолютная тишина, затем раздался пронзительный крик, и в ту же секунду все осветилось резким светом. Все случившееся так потрясло меня, я так растерялся, что выстрелил снова.

Никогда не поздно, сказал я себе. Победа будет за мной! Я вылез из-под стола и выпрямился с поднятыми вверх руками, но вызвал этим только град пуль, который осыпал всю штукатурку со стены у меня за спиной. Это было что-то невероятное. Я снова бросился на пол, — и опять с грохотом посыпалась штукатурка. За убийцу они меня считали, что ли?

Внезапно из-за ближайшей колонны, словно из пустоты, выступил мощный малый, приготовился к прыжку, споткнулся и поймал, падая, мою пулю. Он шлепнулся, ударившись одновременно и носом и коленями. Его коротко стриженная голова показалась между моими ступнями, глаза искали мучителя, а резко выступающие скулы в последний раз произвели жевательное движение, будто он хотел раскусить и сглотнуть свою невыносимую боль. Потом он взвыл, из последних сил оперся на локти, голова его качалась, изо рта текла кровь. Боже мой, как он мучился!

Мне оставалось только наблюдать, как он обвил руками мое левое бедро и пытался прижаться к нему раной. Сколько, однако, силы было в этом парне! Чем больше он слабел, тем больнее прижимался телом к моему колену, голени, щиколотке. Я рубанул его несколько раз рукояткой пистолета по башке, старался бить прямо по темечку. И когда я правой ногой двинул ему в плечо и вытащил из-под него левую, его глаза расширились, он грохнулся подбородком об пол. К кровавым делам быстро привыкаешь.

С перекошенным ртом, рвя на себе волосы, из-за колонны выступила девушка, уставилась на могучее тело мертвеца, зашаталась и осела у его ног. Она была не в силах ни плакать, ни дышать, как маленький ребенок, который не в состоянии закричать, синеет и задыхается. Руками она хлопала по полу. Мне следовало бы ее убить, чтобы прекратить непристойную сцену. Однако когда-то убийству нужно было положить конец.

Но тут шальная пуля попала в полу моего пиджака. Слегка задело, подумал я. Черт возьми, нужно смотреть в оба, иначе другие будут решать, как мне умирать! В одном я мог быть совершенно уверен: живым мне отсюда не выбраться.

«Угугугугу», — взвыла наконец возлюбленная чудовища, и лицо ее перекосилось еще страшнее, чем прежде. Но это ровным счетом ничего не значило, потому что когда я прицелился в нее, она проворно вскочила и бросилась назад за колонну.

Я перекатился по полу в сторону бара — единственное, что мне оставалось. Митин «Макаров» был мощным оружием. Каждый выстрел давал мне пару секунд передышки.

Когда я толкнул боковую дверь стойки, обе вьетнамки посмотрели на меня совершенно безучастно и не двинулись с места, сидя на корточках, словно справляли нужду.

В ту же секунду мы все трое уже лежали на грязном паркете, прикрыв головы руками. «Узи» очищал полку над нами. Я ловил момент, когда смолкнет очередь, и не чувствовал дождя из напитков, обломков и осколков. Над нами стоял свет, как негаснущая сигнальная ракета. Несколько выстрелов попало в холодильник, перед которым я вжимал голову в пол, прямо в пивную лужу. Был ли у меня шанс? Зачем они загнали меня в угол? Чтобы убить без спешки? Я знал, что они убивают не суетясь и предпочитают при этом изучать тактические варианты.

Автоматически я поднял «Макарова» над стойкой и дважды нажал на курок прежде, чем успел смолкнуть адский «узи». Последовали два вопля, жутких, смертельных вопля. Я попал. Это произвело впечатление. Тишина. Ну наконец-то! Из осколков стекла и кусочков льда составлялись невероятнейшие коктейли с кровью.

Вьетнамки скулили. На их белых блузках расцвели красные цветы. Я снял пиджак и велел вытереть им пол. Они должны были чем-то заниматься, чтобы мне не приходилось тратить на них силы и внимание. Я осторожно отодвинул холодильник в сторону, а сам продвинулся вперед. Два отверстия от пуль были удачно расположены.

Через правое я мог в случае необходимости перекрыть галерею. Через левое, большее, мне виден был конец лестницы и двое толстяков, которые лежали здесь без движения в луже крови. Из браунинга Ады я бесшумно выстрелил по ним. Рисковать я не мог.

Тут снова прорвало «узи». Пробоины ложились очень высоко. Парни стали осторожнее. Вьетнамки снова принялись за свою работу.

Единственное, чего я добивался, — чтобы за нас заплатили как можно дороже.

Тиканье часов на руке напомнило о том мире, в котором мне. не надо было лежать под стойкой с «Макаровым», браунингом и хеклер-кохом, пересчитывая пули в обойме. Но я уже нюхнул крови. Только дайте мне патронов, побольше патронов, а еще лучше «Калашникова» — и тогда посмотрим, чья возьмет. Я почувствовал вдруг даже некоторое уважение к моим врагам. Ведь это они заставили меня действовать.

Вьетнамки автоматически терли пол, не обращая внимания на влажные пряди волос, прилипавшие к губам.

Мой план был прост и не особенно оригинален, но позволял так или иначе выйти из положения. Проблема была в патронах — в «Макарове» оставалось три, в хеклере-кохе — шесть, в браунинге — одиннадцать. Новый залп обрушился на нас. На сей раз короткий. Затем последовал смех. В нем слышалась радость освобождения, будто возвращалась прежняя жизнь. Они были в себе уже вполне уверены. Я и сам первый готов был признать, что шансов больше нет, если только другие не совершат ошибки.

«Вы знаете карлика? — бросил я девушкам, не оборачиваясь. — Карлика знаете?» — повторил я еще резче и направил на них Митина «Макарова».

«Она его…» — сказала та, что с широким лицом.

Мы обменялись взглядом.

«Сними это! — велел я другой. — Ну, быстро!»

Жалкое зрелище, как это несчастное существо медленно расстегивало пуговицы и стаскивало свою блузку сперва с одного, а потом с другого плеча. Какая худышка, совсем еще ребенок. Она комкала блузку на животе, сдвигая комок все ниже.

«Привяжи ее сюда!» — Швабра в левом углу, оставшаяся невредимой в пальбе, стала моим главным реквизитом.

«Давай, давай!» — понукал я, хотя мне было жаль девушку. Но выхода не было. Когда-нибудь она, возможно, поймет. Каждый миг, когда нас не обстреливали, давал мне шанс. Я позволил себе еще три мгновения передышки, в течение которых с благодарностью вспомнил о людях и вещах, что-либо значивших в моей жизни. Без всяких усилий с моей стороны возникли лица моей матери и моего отца, моих бабки и деда. Так же легко всплыли в памяти учительницы и учителя, мой тренер. Я вспомнил подруг и друзей и, конечно, моего лучшего друга Карла. Я увидел свою жену с нашим рано умершим сыном, потеря которого разрушила наш брак. Так в одно лишь мгновение передышки мимо меня прошли все мои любимые, некоторые из них соберутся у моего цинкового гроба и будут спрашивать себя, неужели это я лежу в нем, а если да, то какие увечья претерпело мое тело.

Вторая передышка предназначалась тем поэтам, художникам и музыкантам, к которым я относился как к своей второй семье, которых я, когда слышал их имена, считал своими друзьями и близкими, пусть даже я их самих лично никогда не знал. Какой же нелепой была вся наша мелочная ревность и жажда славы, когда дело всего лишь в том, чтобы чем-нибудь одарить мир. Следовало радоваться и быть благодарным за все прекрасное на земле и почитать за счастье, если кому-то самому выпало на долю приумножить добро, принадлежащее всему человечеству. Зачем же тогда весь этот сыр-бор, вся эта ненужная боль, причиняемая друг другу? Какая бессмыслица! А с другой стороны, какая ответственность лежит на каждом! Так же как все доброе как-то сохраняется в мире, ведь энергия не исчезает, так и все дурное, подлое и безобразное никуда не уйдет с нашей планеты. Да, я был к смерти готов, и все же меня утешало, что я не исчезну с этой земли, а останусь травой, цветком, может быть, деревом.

Третье мгновение предназначалось полностью реальности. Я прощал моих противников по ту сторону стойки. Волею несчастного случая все мы оказались втянуты в эту историю. У многих из них были семьи, и они охотнее сидели бы теперь дома у телевизора. Нескольких слов было бы достаточно, чтобы воспрепятствовать всему этому. Снова пролилась невинная кровь.

«Бери белый флаг и иди! — сказал я наконец вьетнамке. — Иди и позови своего карлика. Но только до лестницы, дальше не ходи, ты знаешь…»

А она только покачала головой — углы ее рта при этом некрасиво скривились — и разрыдалась. Она была такая худенькая. Я вынужден был приставить к ее правому соску ствол пистолета. Это помогло. Но я никогда не забуду, как это невинное, изможденное создание, явно не так уж много хорошего видавшее в жизни, отправилось, дрожа от страха, но с твердым намерением выполнить возложенное на нее поручение. Вторая сидела на корточках у меня за спиной. Смотрела на меня своими темными глазами, будто хотела сказать: «Не беспокойся обо мне. Главное, ты должен выстоять!»

В зале стало тихо. Из правого пулевого отверстия я осторожно вынул щепку и прикинул, сколько примерно шагов надо сделать моей парламентерше, чтобы дойти до лестницы. Я кашлянул, когда она достигла площадки. Но она уже завопила: «Джим, Джим» — каким-то горловым голосом. «Джим, Джим, Джим». Ее голос пронизывал меня насквозь. Стоит там эта малышка со шваброй наперевес, как с винтовкой, и не знает, что ей делать дальше, кроме как орать: «Джим, Джим».

И вот наконец, будто на сцене поднялся занавес, передо мной возникли все те невидимые образы, с которыми я боролся. Бесшумно они поднимались наверх со ступени на ступень, выходили как фантомы из-за колонн галереи или тянули шеи оттуда, где лежали. Я думал только о том, как бы мне сберечь пулю для себя, чтобы избежать пыток или предупредить выстрел в живот, в легкие или в мочевой пузырь. Вот тут-то и настал момент, когда я выбросил Митина «Макарова» из-за стойки прямо в зал. Это должно было их убедить!

Припадая то к одной, то к другой пробоине, я фиксировал расположение повылезавших отовсюду мафиози. В моем прицеле со стороны лестницы появились сразу три головы: впереди карлик со своим «узи», за ним двое коротко стриженных с пистолетами. Все они так напряженно сантиметр за сантиметром обшаривали глазами пространство вокруг себя, что я опасался: они заметят мои глаза. Только карлик не сводил глаз со своей невесты, которая, не переставая, пела ему свое «Джим, Джим», — но только все тише и тише.

Идин хеклер-кох с глушителем я держал в левой руке, Адин браунинг — в правой. В том же ритме, в каком приближались те трое, шаг за шагом отступала моя парламентерша. Из-за колонн галереи выступили двое молодцев и стали приближаться, пригнувшись.

Страха у меня не было, скорей напротив. Перед восходом солнца ночь особенно темна. Я жить хотел! Мое желание от его осуществления отделяла толика удачи и щепотка ужаса. Теперь только не ошибиться!

Карлик добрался до верхней ступеньки. Казалось, их взгляды все больше сосредоточивались на моих смотровых отверстиях. «Стоп!» — крикнул карлик высоким, но спокойным голосом.

Возгласы «Джим-Джим» смолкли.

«Выходи! — прогундосил красавчик из второго ряда. — Выходи!»

Я ждал, пока тишина достигнет своего предела, прицелился, нащупал спуск, медленно, очень медленно нажал, не отрывая оружия от отверстия, вобрал в себя тишину и неподвижность — и тотчас отшвырнул их от себя. Первый выстрел разворотил карлику грудь, второй попал в живот усатому, третий — в нос красавчику. Я уже вскочил на стойку, укрылся за спиной девушки, выстрелил в галерею, ринулся вперед, дал очередь вниз по лестнице, пока не кончились патроны в Идином магазине, схватил «узи» карлика и бросился в укрытие за первую же колонну справа. Какой-то идиот выстрелил в девушку. Без единого звука она упала на своего мертвого Джима.

Теперь я был хозяином положения. Первый залп накрыл галерею. На мой свист ко мне подскочила вторая вьетнамка. Я притянул ее к себе, подтолкнул вперед, сам — за ней и, давая короткие очереди, ринулся вниз по лестнице, как ангел мести, держа впереди себя вьетнамку. Но и ее от меня оторвали. Этому умельцу я пришил застежку с красными пуговицами прямо к его сильному телу, после чего магазин опустел. Я стоял посреди лестницы…

Во мне гремела «Энхен из Тарау». Я ждал, пока моя жизнь снова прокрутится передо мной, и закрыл глаза. Потому-то я и не заметил, как внезапно из каждой двери выступили парни Чермукина и открыли огонь. Я упал. Все вокруг было сметено. Это был ад.

«Лучше поздно, чем никогда. Поздравляю! — Чермукин поднялся на несколько ступенек и пожал мне руку. На его лице было написано облегчение. Потом он заглянул мне в глаза. — Худо было?»

Я разревелся, настолько я выложился. Меня трясло от отвращения. Чермукин раскрыл мне свои объятия.

«Успокойтесь, Гофман, успокойтесь, — сказал он. — Все кончилось».

Потом он вывел меня на воздух в теплую ночь, и я прочел наконец световую рекламу над входом.

«Вы были великолепны, просто великолепны», — завопила девица с сине-желто-зелеными синяками на ногах и бросилась мне на шею.

«Откуда вы взялись?» — недоумевал я.

Она многозначительно поглядела на меня и выдохнула: «Ну просто великолепны».

Теперь и я улыбнулся в объективы. В конце концов на сей раз мы всех накрыли.

«МАМА, ПАПА, ПРИВЕТ, это я, Павел. Мамаша, папа, меня долго не было. Ну что тут объяснишь — время летит быстро, не успеешь оглянуться, уж года как не бывало, а потом и другого, — как ты говорила, разок хлопнешь в ладоши, а жизнь уже тю-тю».

Он оглянулся. Молодая женщина опять поотстала. Большие, голые деревья все-таки защищали от морского ветра, яростно набросившегося на них, как только они вышли из метро на станции «Приморская». Минут через десять ходьбы они уже были на кладбище, вошли через открытые ворота и мимо осевших заброшенных могил, напоминающих украшенные раковинами песчаные крепости, направились по тропинке в сторону главного входа. Лишь по настоянию спутницы они пошли по той же асфальтовой дорожке, по которой, теснясь друг к другу, прогуливались женщины, похожие не то на семью, не то на группу туристок, не то на делегацию. Неподалеку от часовни, где были новые могилы, он заблудился, но потом вспомнил про металлический крест, своеобразно гнутый — словно бы парящий. Сейчас он стоял в нескольких метрах от него. Хотя было всего четыре часа, серое небо уже заволакивало темнотой. Над деревьями носились чайки, высекая из сумрака розовый свет, который, казалось, вспыхивал только от движений их крыльев.

«Иди сюда!» — подозвал он свою спутницу. Сделав пару шагов, она остановилась, потупясь в землю, и скрестила руки, в которых держала сумочку. Поглядев на нее, он снова обернулся к могиле.

«Мамаша, я раскаиваюсь. Если б я знал, что ты скоро умрешь… я б делал все, как ты хочешь, правда, не сразу, сразу было никак нельзя. Я огорчал тебя. Это не дает мне покоя, особенно теперь, когда случилось столько нового, когда всюду такие перемены — они вас порадуют. Я стал техническим директором в институте. Надежность все-таки ценится. Все должно быть на своем месте и в нужном количестве — иначе работа за много лет псу под хвост, полетят миллионные проекты. Я приватизировал нашу квартиру, она теперь моя, три комнаты на Московском проспекте с холодильником, с видиком — такая классная штука. Экономить больше не надо. Что захочу поесть, то и покупаю, что понравится, могу приобрести. Ползарплаты в долларах. В июле был в Турции. Машина есть».

Из-за пазухи он осторожно вынул сверток, развернул альпийские фиалки и положил у камня с эмалевой фотографией Людмилы Константиновны Самухиной — 4.1.1935-28.6.1986. Он отколупнул от камня сухие коричневые листочки. Над плакеткой на памятнике отца — 1935–1969 — появилась сеточка тончайших черных трещинок. Его руки беспокойно двигались — то правая обхватывала левый кулак, то, наоборот, левая смыкалась вокруг правого кулака. Женщина засунула руки в карманы пальто, поводила плечами. Ноги ее тоже были в движении, она будто переступала с ноги на ногу, не отрывая, однако, подошв от земли.

«Но главное — это Катя. Она тоже пришла. Ты ведь говорила, что у женщины, которая меня заполучит, не будет со мной никаких хлопот. Катя не только красивая, она добрая и умная, стоит только заглянуть ей в глаза. Не сладко ей пришлось. Теперь у нее надежный тыл, она может делать, что захочет, ей не надо больше надрываться. Может даже учиться. А когда-нибудь мы заведем двоих детей, ведь двое-то лучше, чем один. Настало славное времечко, мама. Правда, не для всех, а для тех, у кого есть идеи и кто умеет работать. Я очень рад, что Катя переезжает ко мне. Места много, а вдвоем нам будет хорошо. Мы будем вместе завтракать и ужинать, а на субботу и воскресенье куда-нибудь уезжать. Это получше будет, чем каждое воскресенье таскаться сюда к отцу и отчитываться за прошедшую неделю — лгать ему было бесполезно, он как капитан подводной лодки знал все. Я всегда считал до шестидесяти, пока ты с ним разговаривала, будто в прятки играл, а потом еще и еще раз, двадцать, тридцать раз. После каждых шестидесяти я сверялся с часами, как тренер. У меня был талант, мама, в одиннадцать лет я достиг совершенства. Я мог бы тебе точно сказать, когда проходило четыре минуты тридцать секунд, но ты все равно всегда использовала таймер. Я и в школу ходил вслепую, но не как другие дети, которые считают шаги. Я считал секунды — 192 до светофора, 408 — до школьных ворот. Я тебе не говорил — ни к чему тебе было знать об этих моих сверхспособностях, раз тебя не интересовало главное. Лучше уж было считать секунды, которые уходили на дорогу от метро до могилы, чем думать, что сказать отцу. Ты хотела с ним разговаривать, потому что боялась понедельника. А с Катей мне не страшно. Поэтому мне теперь и креститься не надо, не то что раньше, когда не было Кати. Теперь все так хорошо, что мне и в голову не приходит перекреститься, хотя, признаться, крестясь, чувствуешь себя лучше — уверенней, да и успокаивает. И все же креститься как-то рука не поднимается — будто собираешься верить в Него и молиться каждый день. У женщин это само собой. У мужчин по-другому — выглядишь дурак дураком. Когда ты тайком ходила в церковь, я думал — о чем ты там молишься, могла бы и мне сказать. Ты ведь меня учила: никаких тайн от близких и любящих людей. Ну так знай, мне нравится немецкое приветствие — оно освобождает, окрыляет. Ну ясно, ты и слышать об этом не хочешь. Я не фашист, но сам взмах руки, прекрасный, возвышенный, любому к лицу. Ты ведь ни разу не пробовала! Это то же самое, что креститься от страха перед понедельником и становиться на колени, а это все делают. Всего говорить нельзя, а то все пропало, ведь всюду один эгоизм, или инстинкт, или вовсе ничего, потому что нет больше никакой самоотверженности, не осталось ни одного уголка, где желаешь добра другому, ничего не желая себе. В это верят лишь те, кто хочет попасть в рай. Существует только потребность и необходимость. Если жертвуешь собой ради кого-то, значит, ждешь чего-нибудь взамен, сознаешь ты это или нет — неважно. Даже у Господа Бога были причины делать свое дело, раз уж он его сделал. За этим скрывается реальная потребность, понимаешь, желание, то есть просто эгоизм, пусть даже трудился он только от нечего делать, пусть даже сам не знал, что делают его руки, — и то же самое с Кировым, с Иисусом и с другими историческими героями, которые погибли из-за своей спеси, от честолюбия и мании бессмертия. Никакого от этого проку! Лучше бы уж свою жизнь наладили! Для всех было бы лучше, для всех! Поверь мне! А самое плохое в этом…»

Тут он перешел на бормотание, вскоре и вовсе замолк, обернулся, хотел поцеловать ее, но она отвернулась, и он, чмокнув волосы, двинулся к асфальтовой дорожке. Она побежала вслед и догнала его, лишь когда он остановился. Первый снег в этом году был на удивление густым.

«Ну вот», — сказала она и перекрестилась. Он глянул в темное сумеречное небо. Затем направился в сторону выхода. Через каждые пару шагов он топал ногами, стряхивая снег с ботинок. Она семенила и едва поспевала за ним, боясь поскользнуться.

У выхода он отсчитал ей в руку двадцать однодолларовых бумажек и четыре пятидолларовых.

«Ну, полегчало? — спросила она, закрыла сумочку и протянула ему свою визитку. — Возьмите!» Она рассмеялась, заметив, как он дважды потер один о другой указательный и большой пальцы.

«Закурить есть? — спросил он и вытянул визитку, зажатую у нее между пальчиками. Он наблюдал, как она рылась в сумочке. Прикрывая левой ладонью маленькое пламя зажигалки, которую она протянула ему сквозь снегопад, правой он гладил ее руку. — Спасибо», — сказал он.

Она кивнула. «Ну, тогда…»

«Порядок», — произнес он и проводил ее глазами вплоть до кладбищенских ворот, пока она не подхватила под руку поджидавшую ее там женщину. Шагая рядом, они поддерживали друг друга, а когда завернули за угол, казалось, теснее прижались друг к другу.

Отшвырнув сигарету в уличную грязь, он засунул руки в карманы пальто, нащупал в каждом по ее визитной карточке и пошел вслед за женщинами. Посмотрев на него можно было подумать, что он спит на ходу.

ЩИПЧИКИ ДЛЯ НОГТЕЙ, зажигалка, носовой платок, ключ, рубль, доллар, часы, еще один ключ. Вот он где. Мюллер-Фрич собрал все в кучу, сунул часы и зажигалку в пиджак, деньги в брюки, остальное рассовал по карманам пальто, кроме ключа, который остался лежать на книге регистрации. Мюллер-Фрич нащупал голубую авторучку в боковом кармане и при сигнале зуммера толкнул входную дверь. Он повернул направо, повозился с шапкой, пока не натянул ее на уши, — и пошел, вытянув голову вперед, навстречу мокрому снегу. За шиворотом сразу стало сыро. У меня явное перевозбуждение, я переработался, удивительно, что еще не начались галлюцинации.

Ночью в половине первого даже Невский вымирает, Гостиный двор зияет черными аркадами, погружен во тьму «Садко». Остается лишь киоск «Мальборо» да «Чайка» на Грибоедова. Если бы можно было кому-нибудь рассказать, если б кто-нибудь знал, сколько я работаю. Подумать только, тсс, тсс, тсс, семнадцать часов работы, ни минуты отдыха, никакого просвета, семнадцать часов, некогда опомниться, не то что подумать о прошлом или будущем, даже о городе забываешь. Нет времени даже ногти подстричь, не до того, а ведь в ногти все и упирается, упрется и оттолкнет, отдаваясь в голове, так-так, и клавиши сами по себе становятся грязными, мойся не мойся, стучат, как туфли на шпильках, семнадцать часов в вонючем доме, кривой пол, от отопления сырость, окна замазаны, все в саже, везде одно и то же, каждые тридцать секунд — защита экрана, аквариум или летающий тостер, в обед бифштекс разваливается прямо на вилке, рис разварен, как картошка, сладкий чай, снег, для этого нужно родиться сразу уже готовым к страданию, неприхотливым, исторически зрелым, будто никогда и не был другим, тс, тс, что русскому здорово, так, кажется, в пословице, то немцу — смерть. Да знаете, этого конкретно никто себе не представляет. Что это значит — изо дня в день. Даже букв не знаешь! Стараюсь ради имиджа немцев. Мой скромный вклад в целое, работа и снова работа, а работа высасывает все силы, давно уже не хожу в магазин: когда? В итоге кофе без молока, бульонные кубики, салями, хлеб и чай с сахаром от изжоги. Я даже сосискам был бы рад и чаю с лимоном или молоком. Мне и во сне не снилось, что я здесь осяду и даже не заместителем, а почти как русский, нужно быть идеалистом, скажу я вам, изо дня в день. Вы знаете, что такое «Чайка»? Mowe — тссс-с — через «w», все время напоминает мне огромных тварей с Брайтон-бич, с Кони-Айленда. Это была первая в жизни массированная высадка русских летом 91-го, я их сразу невзлюбил, пельмени и борщ на променаде, водка со льда, «Столичная», золотая медаль ярмарки 1963 года, Лейпциг, ГДР, но они не знают, что такое Bloody Магу, повтори — Мэн-хэт-тэн: Менхеттен, no way, просто не люблю их, заносчивые плебеи, интервенты, «хочу заграницу», гниды, без четверти шесть конкорд под белой полной луной, завис в воздухе, в западном направлении желтый, коричневый туман. Что им там надо? Knishes Хирша, Kascha, серое, неспокойное море, кафе Volna, кафе Tatjana, French Fries, бургеры Френка. Это когда хозяева бедные. Может ли настоящий еврей верить в Иисуса? Конечно, нет! А почему? Позвони по номеру 718-692-0079. У меня память на числа, завтрак, ленч, обед. Спят и то в темных очках. И все эти раскормленные в зеленых спортивных костюмах в облипочку, пенис справа, прижат к бедру, почему-то всегда замечаешь, и это нытье постоянно. Чизбургер с азиатским гортанным выговором, превращается в сырный пирог. Ладно, Бог с ними.

У гардероба Мюллер-Фрич сунул и маникюрные щипчики в карман брюк, снял очки, выпятил живот и потер о рубашку запотевшие стекла — одно, потом другое. Затем стряхнул пальто с плеч и протянул перед собой. Пока тут заметят посетителя, наступит новый год, проболоболят все дотла, а когда поймут, уже новенький готов — обанкротился. Мне бы книги писать! Считайте, это просто так, наблюдение. Слава Богу, Соня! Столик в углу, morituri salutant, с семи утра, еще ни один русский и думать не думает о работе, а уж эти-то здесь и подавно, тсс-с, глядите-ка, при бизнесе состоят, скучают без нашего брата, местечки-то у них теплые, ни шагу без своей машины, скорее сдохнут. Зарплату получают дважды, а у них и одна больше, чем две моих. Будьте уверены, мне даже русский не позавидует, по крайней мере, я этого не замечал. Эти ногти, будь они неладны, вот уж три дня, да что там, больше, только на правой руке, без большого пальца, но на указательном, тот растет быстрее других. Кухня заканчивает в двенадцать ночи, Соня, хорошая моя, столик там в углу, видите, всегда красивая, такая цветущая женщинка, а эти грудки, будто влитые, да и вообще элегантная, а прическа! Я тогда сразу заметил, что рядом со мной такая штучка, в самолете, уже полгода прошло, тсс-с, дети, дети, обратно со слезами на глазах, снует туда-сюда, пока ее хлыщи позволяют себе все, что могут и хотят. Едва ее узнал, с хвостом, в джинсах, и этот свитерок беленький, а под ним соски темнеют, это заметно, о-о! вкусно, вкусно, суп-гуляш, ах, Сонюшка, петрушечку сверху, Сонюшка, Сонюшка, и обслуживание с левой руки: sausages четыре штуки и горсть пакетиков горчицы рядом с тарелкой, принимайтесь за еду, держитесь сосисок и меня, вашего проводника по русскому аду, прозит! А вот и Лизавета, около двадцати, плечи острые, в руке тетрадочка со словами скручена в трубочку, даже смотреть не надо, я ее и так сейчас же узнаю по тому, как она подходит, узнаю еще по тени, прежде чем она сама является.

Штаны сзади болтаются, птичья головка, перхоть, щурится, только бы очки не носить. Схватывает все быстро, как дьяволенок, лучше всего за пивом. Практики у нее не хватает, дуется, если никто не исправляет. Ей больше подходит Московский вокзал, сходите-ка туда, здесь-то она никому не конкурентка, тсс-с, ее никто не заказывает, а может, вы хотите, тсс-с. Вижу, вы уже сообразили. Хотел бы только знать, о чем они там болтают, женщины между собой, вечная тайна, а когда они с нами, то это уже не женщины между собой, ясное дело, реклама требует движения, на это стоит посмотреть: какие ноги, а как юбка-то ползет вверх, когда нога на ногу, только скажите, ну, конечно, вы правы, за этим столиком шлюхи. Заказывайте у Сони, срабатывает сразу же, сначала они исчезнут в туалете, вернутся, словно сговорились заранее, появятся быстрее, чем сосиски. Вон снова требуют к столику, осторожно, уминают тоннами, ребрышки с пивом, сосиски, Лизавета, я буду есть. Операционная зала, операционное зало, операционный зал? Глава 22, «В больнице», перелом руки у вашей сестры. Амбулатория, — ий? — она? он? Амбулатория — она. Некоторым нравится, когда потаскухи здороваются и приходят без приглашения, как подруги, подруга дочери. Перелом руки у нашей сестры. Операционный зал, амбулатория. Тело наполняет блузку, красного цвета, блестки на висках, красная юбка, интересно, как она бегает, ой-ё-ёй! И как попку подтирает, просто как ей это удается раздвинуть задницу. Остальные вообще цыплята, пресные еще и малолетки. Дача — это понимают все, скажи только: «Дача, Лизочка», щеки дрожат, чавкает резинкой, язык покажет, сапоги, мужчина — о! — мужчина. Плачу как за хобби, любительскую цену, первое и основное условие. Хотя и не для японцев. Те не осмеливаются, сидят, уставясь в рюмку, молчат, покручиваю, мол, себе рюмочку, помалкиваю в тряпочку. Сами себе не дают. От одного к другому, а слух-то какой — проталкивают сквозь трубочку ладоней, никогда больше ее не увидят, это стоит дороже, фунтов этак на пятнадцать, болтается там на шелковой нитке пуговицы, эх ты, япошка, только свистит мимо ушей, йены, йены, не котируются, уличные кидалы почти ничего за них не дают, а их, скажу я вам, из всех русских я люблю больше всех. У них идут только доллары или дойчмарки, да еще финские. Каллиграфические надписи на картонке, произведения искусства на планке рубашки или медальон в руке. Доллар — вершина пирамиды, только спрашивается, надолго ли. Те знают, где стоять, ну прямо глаз радуется смотреть на этих парней! Ни ожиданий, ни проволочек. Знают свое дело и делают хорошо. Аккуратно. Лизавета надувает щеки как-то дерзко, я ем, я тут ни при чем. Дорога — она, следовательно, сельская дорога — тоже она, а не оно, вираж — он, поворот — тоже он, подъем, разворот, дорожные знаки — они. Трудно не надуть Лоренцена. Великолепная игра, вам понравится, определяем курс, никто не отклоняется, иначе сумма растет, курс постоянный. От пятисот уже почти фантастика, карманный калькулятор умножает на тысячи. Этакие становятся кельнерами, один раз обсчитал, и пошло, никакого сравнения с остальной идиотской экономией. Обслуживать — это их судьба, их страсть. Эти картонную табличку вообще уберут, тогда как другие перевернут ее на стеклянной двери: закрыто, работает только для нас. Уголком долларовой купюры вычистить под ногтями, ничего, возьму новую. You are welcome! Студенческий разговор, особая атмосфера, споры, туризм, все зависит от позиции, колонизация другими средствами, ищет, убивает благодаря тому, что находит. Кто их только впустил, идиот какой-то, мест нет, вы тоже думали, такого больше не бывает: брюки-клеш? Глядите-ка, уголки рта дергаются, как он обвивает ногами ножки стула, колени вниз, русский с девкой, понимают друг друга без слов, нервная, красивая, спина, платье облегает, черное, наверх поднимает волосы с затылка, язычок «молнии» смотрит вверх, красные царапины, серебряная цепочка, замочек, волоски на затылке, так и хочется потрогать, заглаживает наверх, острые локти подняты, ни дать ни взять, мадемуазель из Авиньона, если руками пройтись, может показаться. Без видео япошки проворонят абсолютно все. Ах так, эти парни, здесь что-то случилось, плевать они хотели, не в ловкости пальцев дело, появляются кошельки, набитые пачками рублей, стянуты черной широкой резинкой, give me a second и давай считать, внимание сосредоточено, даже глаза прикрыты, издали поплевав на большой и указательный, антистатика, новые деньги, это вам не загнанные рожи гангстеров, бандитов. Да я бы тут под столом… Быть своим единственным свидетелем — это успокаивает. Некоторые никогда не стригут, всегда подпиливают, каждый день, вместо того чтобы выровнять, может быть, дважды, да я, собственно, здесь хотел, под столом, но если такой ноготок Лизе на колени, чикнуть — пусть летит куда попало, не найдешь, только босой ногой можно нащупать, однажды почти весь ноготь своротил, соскользнули щипцы при стрижке на указательном, просто кошмар. От одной мысли ноготь совсем оторвать, просто сорвать дурно делается, правда, только от этой. Сперва слева, потом справа и серединку под конец, как скрепку, да и воняет под ногтями, Desperados, сперва как-то подсунуть, принцип лома, тогда и уголки будут аккуратными, никакого воспаления, гениальный принцип, Trim Bassett, U. S. A., 81, настоящий прогресс, лучше всего после ванны. Короткие ногти выпирают по-идиотски, словно лоб слишком низкий. А я думаю: зачем дома время попусту тратить? Щипцами щелкать можно и в перерывах, только я, даже если и сижу один, один никогда не бываю, как и сейчас, когда подстриг, вот, видите, на одной руке острижены и на большом пальце правой — надо, чтобы они снова выровнялись. Старается, трогательно, правда? По четыре кружки в руке, плечи назад, когда ставит, грудки просвечивают, славяночка, как обычно, две марки, для русских вполне довольно, амбулатория, операционная, красная блузка, ни морщиночки. Как раз этим и наслаждаются, заставляют пересчитать, бесконечное терпение, глядят в сторону и мягко улыбаются даже и при втором подходе, знают свое дело, честные, полное доверие и всегда правы. Что им нужно, так это проверить пальцы, уши, наконец, глаза, как раз без задней мысли, и оставить имя — бесплатно и снова выставить табличку. Adios, amigos! Начиная с тысячи работа только в бюро, вдвоем, втроем, с пакетами и телефоном, прямая связь у двери, эта дрожь в животе, стена из дензнаков на столе, пачка за пачкой, рифмы счета, каждая конечная рифма выпускает сотенку, тс, тс, тс, эта дрожь в животе. Когда больше сил нет, я петь люблю. Липкий страх, сигареты, визитные карточки, улыбки, ничто не успокаивает, что бы там ни услышал, зонт тебе в задницу и через рот обратно, менеджер одноухий, а затем хлоп ладонью, oh, boy, уматываем с пустыми кошельками, тс, тс, золотой песок в рубашке, друзья навеки.

Мюллер-Фрич положил две марки на стол, заплатил в кассу за себя и Лизу, скользнул в рукава поданного ему пальто и поднял воротник. «Такси?!» — выкрикнули из мглы одновременно два голоса. Шел снег. Мюллер-Фрич не ответил. Слева от входа на ящике раскачивался ребенок, прислонившись спиной к стене, разговаривая сам с собой, Филипп-непоседа, бегает вприпрыжку, девочка со спичками, вся банда у метро Невский — угол Грибоедова, здесь становится так же холодно, как всюду. Казанский собор, Банковский мостик, где фильмы снимают, тоже холодно, зевок в небо, ржущая лошадь, запотевают собственные очки, в середине канала, тонкий лед, под ним чернота, специально для утопленника, на краю спят утки, где снег лежит, Гороховая, три овчарки из мглы — свист заставляет их вернуться назад к женщинам, хорошо упакованным в теплые спортивные костюмы, идут в ногу, поводки вдвое сложены и свисают с шеи, маленькие сапожки, от них остаются следы, повторяют каждый поворот, нигде не сокращая, бегу по Петербургу, герой нашего времени, даже не замдиректора филиала, никто не скажет спасибо — ни шеф, ни заместитель, даже никто из русских, — строитель-подсобник, мученичество из-за денег. И я там был и ничего, кроме работы, не видал. Хромает ужасно, длинная, очень сухая фигурочка, портфель. Вы такое уже видели? Посреди улицы, а вслед детишки, двое, и некто надо мной, далеко впереди, перекрывает собою подъезды домов, и еще некто передо мной, вдоль парапета, тощая фигура, выдувает туман из ноздрей, сердце больное или подстрелили, ничего не видит, несется, вылупив глаза, будто подстегнутый, ноги тощие, каждый шаг дается с трудом, остается пара шагов, ни крика о помощи, только дышит, как паровоз, меня он не замечает, облако изо рта, ни одной просьбы, тяжелое дыхание, уже все, кончено, кто оглянется, застынет. Лучше не стало, быстрей дальше, за поворот канала Грибоедова и исчезнуть, не видно больше, только хрипение у левого уха, держится, уловленное им на лету, напряженно вслушиваться. Кто же вы, всадница на лошади, везущей повозку, надувательство туристов, рысцой, мое ловящее звуки ухо, вслед стуку копыт, хрипению, какое ужасное отверстие — мое ухо, разбухшее от слушания, конь фыркает в туман, очертание всадницы отделилось от конского крупа, конь фыркает и фыркает, пар из ноздрей световым, раскаленным столбом проницает туман, обдает улицу световым кипятком. Громко дышит красная королева, так громко, что я ее слышу за сотни метров, ощущаю, как она дышит и дышит. Верхняя пуговица отлетает у нее от кофты, и следующая отскакивает, и еще одна, и она уже гонится за моим галопирующим ухом, которое от слушания и вслушивания разрослось до размеров тарелки и кружит вокруг нее, спутник. Она выхватывает огромное ухо из воздуха, как диск для игры фрисби, и заталкивает его в кофту над левой грудью, один сплошной стук сердца.

Мюллер-Фрич почти лежал, привалившись к парапету спиной и боком. Он пошевелился, поднял голову, из носу шла кровь. Следы копыт и ног вокруг, маленькие лунки, засыпанные снегом, были едва различимы. Мюллер-Фрич попытался снова стать на ноги, нет, не больно, ясно и легко, только ноги холодные и влажные, пальцы скрючены, ни пальто, ни очков, ни часов, ни ручки, ни денег, ни ключа, ни ботинок, оба уха еще на месте. Мюллер-Фрич сделал пару шагов, шатаясь, поскользнулся голыми пятками, засунул обратно белые тряпочки вывернутых карманов, застонал, задрал левую ногу и рухнул. Мюллер-Фрич видел, как от его дыхания оттаивает снег на блестящем металле. Мои щипчики для ногтей.

КОГДА КОММУНИСТОВ[2] уже погнали, а демократы еще правили, некоторые зажили лучше, а многие хуже, чем прежде. Ну а кто-то вообще не знал, как выжить в ближайшие недели и на следующий день. К этим последним принадлежала моя соседка Антонина Антоновна Верековская и три ее дочери. Когда Антонина Антоновна родила четырех детей: сначала сына, а потом трех дочек, ее муж, бригадир на магистральном газопроводе, был зарезан своим заместителем. Как сказала тогда Антонина Антоновна, уж лучше бы этот человек убил сразу и всю семью. Семнадцатилетний Антон, ее единственная опора, через тридцать дней после похорон отца ушел из дому и больше не вернулся. Впервые в жизни Антонина Антоновна должна была рассчитывать только на себя. Одна добрая душа взяла ее, правда, на работу на свое предприятие судомойкой в ночную смену. Но зарплата, которую ей платили, для других была лишь дополнительным заработком к пенсии. Так и перебивались четверо Верековских с большим трудом. Чтобы найти кормильца для семьи, Антонина Антоновна чуть ли не бросалась на шею каждому, кто не слыл пьяницей и у кого был твердый заработок. Вскоре о ней пошла дурная слава. Когда она стала требовать денег за свои любовные услуги, над ней только смеялись и не хотели с ней связываться.

Единственным утешением Антонины Антоновны была русская литература. После чтения она всякий раз напоминала дочерям, какая роскошь иметь двухкомнатную квартиру с ванной и горячей водой, холодильник, телевизор и телефон, да к тому же в Петербурге. Как быстро мы забыли, часто повторяла она, что широкие массы в России прежде никогда не жили так хорошо, как все мы теперь. А другим итогом ее чтения была одна идея, которая хоть и сулила конец ее нужды, но заставляла Антонину Антоновну плакать. А поскольку другого выхода она не видела, то плакала чуть не каждый день, но ни разу не обмолвилась о своем жутком намерении.

Когда в конце месяца голод гнал девочек в столовую, где они могли досыта наесться супа и хлеба, рабочие не спускали глаз с дочек Антонины Антоновны. Но девочки хоть и были милы и выказывали признаки ранней зрелости, все же не обладали живостью ума и быстрой реакцией своего отца. Они унаследовали скорее скромность матери, которая не видела в себе самой никаких достоинств, обнаруживая их в то же время в каждом встречном. Поэтому-то девочки и не догадывались, что их ждет.

Незадолго до пятнадцатилетия Веры — она была старшей — Антонина Антоновна вовсе уж не могла справиться со слезами и решила поговорить с Валентином об известном деле уже в новом году.

Жизнь четырех женщин становилась все невыносимее, как ни старалась Антонина Антоновна жить экономно. Они не то чтобы голодали, но хлеба, картофеля, творога, маргарина, варенья, чая и лишь иногда яблока или помидора было даже для нее недостаточно. На обувь, одежду и сладкое ничего не оставалось, не говоря уж о других вещах. Вера носила с Антониной Антоновной одни сапоги и одно пальто, Аннушка носила вещи Веры, а Тамара — вещи Аннушки и Веры. Но что делать, если ноги Веры еще росли? Даже дешевые зимние сапоги стоили больше месячной зарплаты. Сколько Антонина Антоновна ни смотрела на своих дочерей, ничего другого относительно их будущего, чем… — она не могла надумать и начинала опять плакать, а девочки плакали вместе с нею. Они хоть и не отличались сообразительностью, все же понимали, что материнские слезы льются из-за них.

Все чаще теперь, закончив работу, Антонина Антоновна сидела в вахтерской клетушке Валентина и не могла наслушаться, когда он рассказывал о своих друзьях и партнерах, а также о гостиницах. После Нового года можно было бы все рассказать Вере, и наступающий год мог бы стать для всей семьи просто счастливым.

Но затем произошло нечто неожиданное, о чем никто, а не то что Антонина Антоновна, даже и мечтать не смел. Это было пятого декабря вечером около восьми, когда она пришла в столовую и, к своему удивлению, обнаружила там тех же людей, с которыми она уже виделась утром, получая зарплату. Пьяные они, что ли? Они кричали друг на друга, тут же обнимались и снова стучали кулаками по столу.

Поскольку Антонина Антоновна никогда не вступала в разговор, если в помещении собиралось больше трех человек, она ничего не спросила, а стояла и ждала у стойки, за стулом дерущей глотку Домбровской. Та сидела, вытянув вперед руки и поворачивая их то вверх, то вниз ладонями. А что можно возразить против повышения зарплаты на три тысячи рублей, спрашивала себя Антонина Антоновна.

Но когда она услыхала, что Домбровская рассчитывает на прибавку в шесть, а Валентин — в десять тысяч рублей, чтобы покрыть инфляцию, когда она увидела, какое отчаяние охватило сослуживцев, которые, кроме зарплаты, получали еще и пенсию, не имели семьи и вообще были лучше устроены в жизни, чем она, когда она все это увидела, услышала и поняла, ее охватил такой ужас! что она потеряла сознание.

«Come on, old girl, come on!» — слов этих Антонина Антоновна не поняла, да и лицо было ей незнакомо. Узнала она лишь голоса своих сослуживцев.

Когда директор уселся у стойки рядом с незнакомцем, сердце Антонины Антоновны сжалось, и она жалобно заскулила. Такая нищета, подумала она, пусть посмотрит, пусть увидит!.. Вдруг кто-то поднял ее с пола, она взлетела, как однажды на руках у отца. Вокруг стало тихо. Разинув рот, все смотрели на нее с восторгом в глазах. Незнакомец унес ее прочь. «На руках у американца!» — услышала она шепот директора.

Сидя в машине рядом с водителем, Антонина Антоновна боялась, что каждую минуту может что-нибудь случиться, и втягивала голову в плечи. Машина была, как минимум, вдвое просторнее, чем «волга». Ее делом было, однако, стучать пальцем по стеклу, указывая направление — налево, направо, потом прямо, а не то бы она и вовсе закрыла глаза. Время от времени он бросал на нее взгляды. Они без слов понимали друг друга и не врезались ни в дерево, ни в автобус. Жаль только, что, когда они приехали на Юго-Запад, было уже так поздно.

С каким ласковым лицом нагнулся американец над кушеткой, служившей постелью трем девочкам. Они лежали рядом под одеялом, склонив головки друг к другу, как на старинных фресках. Когда Антонина Антоновна взглянула на девочек словно бы чужими глазами, она не смогла не вспомнить о своем намерении и, отвернувшись, всхлипнула.

Не спрашивая разрешения, американец взял с полки трех матрешек, единственные игрушки девочек, и наполнил их чем-то хорошим из кармана.

«It’s all over now», — сказал он, погладил Антонину Антоновну по щеке и ушел.

Наутро девочки удивились, что их любимая мамочка уже дома и готовит им завтрак. Но как засветились их глаза, когда они открыли матрешек. Антонина Антоновна сразу побежала обменять одну из многих купюр. Но как она ни старалась запихнуть рубли в кошелек — их было просто слишком много. Антонина Антоновна дрожала от страха, такое могло случиться только во сне.

Она прямиком направилась в контору узнать адрес великодушного американца. Секретарша встретила Антонину Антоновну радушно и тотчас отвела ее в большую приемную. А там вместо старого директора сидел американец, единственный, которого она знала. Он двинулся ей навстречу и заключил ее в долгие объятия. Поскольку все называли его Нико, Антонина Антоновна тоже назвала его Нико, упала перед ним на колени, целовала ему руки и снова пригласила в свою скромную квартирку.

Тем же вечером он явился. Тут уж веселью конца-края не было. Вера ему так понравилась, что тотчас же было решено через два года сыграть свадьбу. Так оно и случилось. Нико и Вера жили душа в душу. А в квартире рядом в достатке и довольстве жили сестры и Антонина Антоновна. Когда Вера умерла, Нико взял себе в жены ее красивую сестричку Аннушку, а когда и Аннушка умерла, Нико взял себе в жены еще более красивую Тамару. Антонина Антоновна каждый раз на свадьбе проливала слезы. Сколько она прожила в таком счастье, я не могу сказать. Потому что тут история ее теряется во мраке неизвестности.

НАД КОРОБКАМИ ЖЕЛТЫХ,[3] красных, бело-голубых домов, над колоннами голубых, коричнево-красных дворцов, рококо и барокко, возделися темные стены громадного храма, заостренного золотым своим куполом, колоннадой.

«Какая вершина культуры!» — крикнул Вениамин фотографам, журналистам и оператору, которые спешили за ним, и, подбросив свои маленькие ноги, легко перескочил через заградительную решетку перед ступенями собора. Музыканты духового оркестра, как раз в этот момент лихо грянувшие «Oh, When the Saints Go Marching in», отняли инструменты от губ, опустили тромбон, тубу и трубу и огорченно смотрели то на Вениамина и его свиту, то на открытый возле ног футляр для скрипки.

«На обратном пути, друзья, на обратном пути!» — успокоил их Вениамин и стал подниматься по неимоверной величины блокам, представляющим собой лестницу, каждая ступень которой была в три раза выше обычной. Только у самого портала он поискал глазами фотографа, журналистов и оператора — они поспешали за ним, но по маршруту, предписанному посетителям. Хотя они были моложе его, он мог в любой момент от них отделаться. Не только потому, что он лучше здесь ориентировался, но и потому, что был терпеливее. Но если он в конце концов ничего не придумает, тогда ему уже ничто не поможет, тогда вся поездка пойдет псу под хвост, и газеты даже не заметят юбилея его выдворения из страны. О прошлом, об истории помнила все равно только блондинка из АР, которая тогда поместила его фото на первых полосах — Вениамин с поднятыми вверх руками: одна сжата в кулак, пальцы другой показывают латинское V.

Как только музыканты снова начали «Oh, When the Saints…», на улице за ограждением дама в огромной меховой шапке поскользнулась на льду, засеменила ногами и уже не смогла выправиться, сдержать свое тело. Так, с плотно прижатыми к туловищу руками она и удалилась, словно марионетка. Музыка опять прервалась.

«Где маятник?» — спросил он раздраженно. Они начали съемку, когда он покупал билет, а затем ему надо было пройти вдоль указателей со словом «музей». В темноте он напрасно искал глазами кого-нибудь из смотрителей.

«Убрали маятник, — сокрушался Вениамин, — разобрали маятник, Земля больше не вращается».

Он вышел, не оглядываясь. Его мемуары раскупались плохо. Только поэтому он согласился на этот тур. Занятый своими мыслями, Вениамин не ощущал напряжения в своих коротких ногах от подъема по винтовым лестницам и лесенкам. Только при виде железных ступенек, что уходили прямо по воздуху через крышу, он снова очнулся и впервые в своей жизни ощутил близость ангелов.

Заманчиво представить себе землю как плоский диск, подумал он, достигнув колоннады, и ощутил, что именно эта высота действует на него благотворно. Никто из застройщиков никогда не осмеливался подниматься на такую высоту. Отсюда даже Большой дом с его антеннами, теряющимися в сером небе, выглядел более чем скромно. Вениамину город внизу казался присевшим на корточки, вовсе не прекрасным: давно не крашенные стены домов, обветшалые крыши, рой людской — завернувшиеся в лохмотья люди в надежде согреться в толпе. Массивы построенных с размахом дворцов скрадывались перспективой. Лишь на крыше «Астории» и соседнего здания сверкала новая медь. На юго-востоке — Александро-Невская лавра, левее за нею — купола Смольного монастыря, дальше, на север, — бирюза Зимнего дворца и ангел над Дворцовой. Будто стрелы, вонзались в небо Адмиралтейство и Петропавловка — как все это было ему знакомо.

«Вот! — воскликнул Вениамин. — Вот!» Ладонью он, как дирижер, направил взгляды остальных через южную оконечность Васильевского острова, ниже, вернее, ближе, пока не увидел, что они поймали в свой объектив заснеженный парк с памятником скачущему на коне царю.

«Однажды, когда Петр Первый вернулся из Европы в Россию, — начал Вениамин, — он вырвал ружье у стоявшего рядом солдата и вонзил его штыком в землю. От необыкновенной силы удара штык сломался пополам. Обломком Петр Первый вскопал землю. Так на Руси появилась лопата. Это произошло вон там».

Некоторое время Вениамин стоял, опустив глаза. Затем начал снова с тем же энтузиазмом:

«Однажды, когда Петр Первый вернулся из Европы в Россию, он вырвал ружье у стоявшего рядом солдата и воткнул ему штык в причинное место. Отсюда начиная, он распорол ему одежду до подола. Так на Руси появились брюки. Это произошло, — разрешите, — вон там!» Внимательно слушавшая его свита не могла сбить Вениамина с толку. Монотонным голосом он продолжал:

«Однажды, когда Петр Первый вернулся из Европы в Россию, он вырвал ружье у стоявшего рядом солдата и метнул его в дуб штыком вперед на расстояние более чем триста метров. Затем четырьмя ударами кулака он сбил солдата с ног. Так на Руси появился спорт. Видите там стадион?»

Его нельзя было не увидеть. Указательным пальцем левой руки Вениамин прочертил в воздухе полукруг, как бы пограничную черту, которая незаметно отделила «умышленный» город от того, что было построено за ним, кольцо фабричных труб, выпускавших свои дымы в проплывающие мимо низкие облака, и без того похожие на гарь, вываливающуюся из огромной трубы. За ним круг новостроек, освещенных солнцем. «Оттуда людей отправляют в Питер, — объяснял Вениамин, — чтобы они глотнули немного жизни. Под тяжестью их шагов город снова погружается в болото».

«Дальше, дальше, рассказывайте дальше…» Они снова снимали его. «Да, так вот, — продолжал импровизировать Вениамин. — У нас в России нередко можно услышать историю про комсомольца Петрославского, которому посчастливилось еще до получения диплома инженера изобрести волшебную палочку. Петрославский все сомневался в себе и не мог оценить своего счастья. Семья, друзья, коллеги и комсомол настоятельно советовали ему запатентовать изобретение, пока его не опередили другие, поскольку тогда ученые всего мира работали над разрешением этой проблемы. Петрославский отправился на поиски патентной службы. Но, как это иногда случается, нигде не мог ее найти. Он решил ехать в Москву, этого, казалось, требовало дело. Но и в Москве его поиски оказались безрезультатными. У советской власти были другие заботы, ей было не до патентных служб. Ей нужно было изгонять из страны интервентов, бороться с голодом, побеждать безграмотность и электрифицировать страну. И все одновременно. Петрославский это понял и решил наколдовать патентную службу, а также все, что еще к ней нужно. Как только он это сделал, он тотчас же в нее и вошел. Какой-то чиновник привел его в светлый зал, предложил сесть и вручил формуляр. Петрославский, которому здесь очень понравилось, погрузился в раздумья о важности решения передать теперь свое изобретение всему человечеству и нерешительно крупными печатными буквами принялся заполнять лист, где требовалось описать открытие. Только он закончил выводить последнюю букву, как чиновник забрал у него бумагу и сказал: «Ну, ты шутник!» Он вышел и, хохоча, захлопнул за собой дверь. Петрославский был потрясен, потом заплакал. Внезапно его обуяла такая ярость, что он переломил волшебную палочку через колено, схватился за сердце и рухнул замертво. С тех пор у нас в России есть, правда, патентная служба, но нет больше волшебной палочки. Аll right?»

Блондинка из АР подняла большой палец левой руки, не отрываясь от фотоаппарата.

Он живо повернулся в профиль. «Я люблю море. Море — это всегда свобода и свежий воздух!» Они потянулись за ним к западной стороне галереи. «Оттуда ветер, и, видите, там, прямо за этой фабрикой, там море».

Вениамин замолчал и потер руки. Справа, то есть на севере, дымы тянулись слева направо, а на юге справа налево. Ангелы опустились по углам на крышу собора и разделили воздух между собой. А вот и маленькая заслонка на подоле ангельских одежд, через которую мог появиться и снова исчезнуть Святой Дух. Сколько же времени она уже закрыта…

«Когда Святой Дух брел, собирая милостыню по осиротевшим церквам и столовым, привратник, ответственный за колоннаду собора старый большевик, который после смерти Маяковского спасся на крыше и в этом своего рода легальном изгнании служил своему народу, так вот, он позакрывал дверки в ангельских облачениях и выкинул ключ. Да ему просто надоело, что по ночам, а иногда даже и днем ангелы улетали назло всем атеистам, а также и большевикам и тем самым опровергали научность, которая царила в городе, в конце концов это угрожало и его добровольной ссылке. Теперь же ангелочки неподвижны, их обездушенные тела не испытывают ни холода, ни острых потребностей. Только когда Святой Дух пробирается между ними, ища возможности проскользнуть внутрь, они постанывают и всей своей пустотой радуются Троицыну дню, потому что не оставили своих надежд. Что сталось с хранителем колоннады, даже бедекер не знает. Возможно, он пробрался в одного из ангелов — это могло бы научно объяснить, — даже их постанывание, — поскольку он не был уверен в собственной жизни. Он все еще дожидается своей реабилитации и, похоже, в ультимативном тоне угрожает, что снова откроет дверцу Святому Духу. Тогда уж ангелам не будет удержу, это ясно. Но, может быть, это лишь одна из многих угроз, которые раздаются всякий раз, когда мертвый инвентарь социализма развивается быстрее, чем живой. Но на сей раз страж колонн, думаю, крупно просчитался…»

От холода Вениамин укрылся в уносящемся потоке своих мыслей, засеменил вдоль западного фасада в сторонку и исчез в темном жерле винтовой лестницы.

Поскольку Земля снова плоская, развивал Вениамин свою прежнюю идею, ангелы скоро опять залетают, а строители еще в этом мире сподобятся справедливой оплаты.

Едва он появился у выхода из собора, ему замахала красная повязка из углового оконца будки вахтера. С крыши на него уставился прожектор. Вениамин остановился как вкопанный. Из-за бликов на стекле он не различал за ним ничего, кроме красного. Постепенно он обрел в себе силы. Он перестал ощущать мрамор под ногами, настолько легко ему стало, настолько ясно он понимал, что нужно делать. Дверь будки отворилась — сперва Вениамин увидел перед собой темный лоб. Хранительница входа была в валенках. Красная повязка на рукаве слепила глаза. Изо рта у нее сыпались указания и замечания.

Вениамин дышал глубоко и ровно, наблюдая, как она надвигалась на него, — только спокойно, избегать ее взгляда. Ее руки летали вихрем, голова моталась из стороны в сторону. Красное горело, приближаясь. Нужно найти точку, точку опоры. Другого пути нет. Сейчас, сейчас, уже почти поймал, сейчас… Крылья носа, вот, правое, дрожит. Вот оно… эта складка, глубокая, в форме крючочка, источник всего зла. Отсюда оно расходилось концентрическими кругами, доходило до лба, до подбородка. Все отвратительное брало начало здесь.

А вот и ангел подоспел. Вспышка ударила ей в лицо. Руки взметнулись, ноги, спотыкаясь, заковыляли назад, красное последовало за ними — резкие крики.

Вениамин, вырванный из своих мыслей, почувствовал, что замерз. В другой раз он уже не станет прыгать через ограждения.

«Вот за это я вас и люблю… — мечтательно протянула блондинка из АР и подхватила его под руку. — Как вы стояли, запрокинув голову… Это и было то самое. В этом было что-то…» Но как раз когда она собиралась выговорить слово, Вениамин швырнул монету в разверстый футляр для скрипки, и музыканты оглушительно грянули «Oh, When the Saints…»

МНОГОУВАЖАЕМЫЕ дамы и господа, прочтите это письмо, прочтите до конца, потому что оно поможет вам избежать страшной ошибки. Я настоятельно прошу вас, да, я просто умоляю вас, если это выражение еще уместно в наше время, помогите простому человеку, чья жизнь благодаря стечению невероятных обстоятельств превратилась в кошмар и единственной надеждой которого остаетесь вы! Спасите меня! Если бы я не верил в вас, мои многоуважаемые дамы и господа, я сам бы уже покончил счеты с жизнью. А разве у меня есть выбор? Мне говорят: или тюрьма и исправительные работы, или сумасшедший дом. Но если даже мне удастся избежать и того и другого, то чем раньше это произойдет, тем скорее я напорюсь на самое страшное, на нож, на расправу. Ведь там не слушают объяснений! Помогите мне, мои многоуважаемые дамы и господа!

Допрос свидетелей и прекрасные характеристики сняли всякое подозрение с моей личности. А меня все-таки держат под арестом, высмеивают, унижают и оскорбляют, и даже мой адвокат глядит на меня, откровенно говоря, как-то странно, в его глазах нерешительность и вопрос, хотя даже мои недоброжелатели не могут найти никакого мотива того преступления, которое я будто бы совершил.

Короче говоря, я хочу сообщить вам все, что знаю. Это будут главным образом сведения, которые я уже излагал следователю. Но поскольку, по мере того как я сижу, я припоминаю новые подробности, о которых ну просто обидно было бы умолчать, то пусть, по крайней мере, хоть мои записки дадут возможность правильнее понять мое дело, а я буду рассказывать все, как на духу, и настолько объективно, насколько это вообще возможно для человека. Простите меня за плохой почерк, но я так привык печатать на машинке — вы, конечно, знаете о моих литературных трудах, — что почти лишился собственного почерка. Да к тому же и проблема освещения в камере решена не лучшим образом. Я перехожу к непосредственному изложению и начинаю с новой страницы.

Отчет о происшедшем 23 февраля 1993 года в бане № 43, Фонарный переулок, Санкт-Петербург, Россия.

Около 18.40 появились три человека, ни во внешнем виде которых, ни в поведении не отмечалось ничего необычного.

Сам я в это время был за гардеробщика. Следует пояснить, что, когда работа с бумагами позволяет, я сам выполняю эти обязанности. Несмотря на частую смену работников, мне до сих пор не удалось найти подходящих сотрудников. Но сегодня я не буду говорить на эту тему.

Трое пришедших купили шесть бутылок пива «Балтийское», взяли напрокат шесть полотенец и расплатились пятитысячной купюрой. Сдачу — три тысячи пятьдесят рублей — оставили на столе, ни слова не говоря. Я взял ее себе и положил отдельно в закрывающийся ящик письменного стола, поскольку такие деньги я только тогда считаю своими, когда удовлетворенный гость покидает нашу баню.

Мне, однако, бросилось в глаза, что все трое, казалось, замерзли. Я бы даже сказал, двое просто дрожали, а третий плотно сжал синие губы. К тому же я счел, что по сравнению с другими гостями, которые у меня раздевались, эти лучше одеты. Несмотря на это, я предложил им сдать часы, кошельки и очки — двое из них были в очках. Мы храним ценные вещи наших клиентов в сейфе, ключ от которого есть только у дежурного. Все, включая даже цыган, охотно пользуются этой услугой. Я повторил свое предложение и указал, что мы, если что-нибудь случится, ответственности не несем. Но, никак не отреагировав на это ни мимикой, ни жестами, тот, к кому они обращались как к Волкову, попытался отодвинуть меня в сторону. Так как ему это не удалось, тот, кого они называли Ванькой, в ту же секунду ударил меня через плечо стоящего впереди и отбросил на стул. Такое грубое и даже разнузданное поведение все чаще можно наблюдать у нашего народа. Не хочешь слушать, узнаешь на собственной шкуре, подумал я, и они удалились. Оскорбить меня это уже не может, я ведь знаю, что такое поведение вызвано всевозможными комплексами. Смягчающим обстоятельством для тех господ могло послужить разве только возбуждение, которое охватывает всякого, кто приходит в баню.

Не прошло и пяти минут, как в раздевалке поднялся такой крик, что даже телевизора не стало слышно. «Опять цыгане», — подумал я и оказался прав. Но это не была их обычная то ли болтовня, то ли ссоры — кто их разберет. У меня до сих пор стоит перед глазами, как двое парней прыгают на одной ноге, надевая носки. На них не было ничего, кроме бархатных шапочек и часов. Но прыгали они не для того, чтобы удержать равновесие, а от страха.

Три господина заставили их снять подштанники. По-моему, им для этого немного потребовалось, потому что цыгане трусливы и уступают даже тогда, когда они в большинстве. Мне это казалось удачной шуткой, пока другие гости также не стали настойчиво, хотя и молча, напирать и толкаться, да, именно толкаться! Они шли так плотно друг к другу, что пихали в спину впереди идущих; при этом было совершенно тихо, слышалось только шарканье подошв. Недостойное зрелище — стадо, охваченное страхом. Среди них я узнал и тех, кто только что заплатил за полные два часа.

«Не буду я париться вместе с дьяволом!» — горячился Розеншток, которого я хорошо знал, в незастегнутой рубахе он быстро зашлепал по воде к выходу, держа ботинки в руках. После того как цыгане по приказу своего главного ушли, слышен был лишь голос диктора по телевизору. Постукивали мыльницы, полупустые бутылки катались по плиткам пола. Мужчины, не вытираясь, кое-как одевшись, спешили уйти. Никто не решился посмотреть мне в глаза, не говоря уж о том, чтобы потребовать назад свои деньги. Только Профессора и Исуса не было среди них.

Должен заметить, что мне в этой ситуации не пришло в голову ничего лучшего, чем вымыть соседний массажный кабинет. Я чувствовал свое бессилие и впервые порадовался, что мое предложение по приватизации бани в свое время отклонили.

«Скольких клиентов мы теперь лишимся навсегда?» — спросил я себя и решил действовать.

Поначалу я, правда, сомневался — вступать ли в неравную борьбу с кем бы то ни было, ведь всякий, кто не борется непосредственно за самого себя, слабее своего противника. Но потом, не задумываясь о последствиях, я вышел из гардероба и побежал по коридору мимо буфета «Оазис», где в проеме кухонной двери виден был Георгий Михайлович, возившийся с грилем.

«Куда? — закричал он. — Стой!» Я услышал шарканье его шлепанцев и остановился в конце коридора у входа в бассейн. Я и до сих пор не знаю, что произошло там, за дверью, до этого момента. Возможно, один из гостей заразил другого своим страхом, при этом нельзя с определенностью сказать, что случилось на самом деле. Так часто бывает: вдруг все разбежались, и каждый думает, что на это есть своя причина.

«Не ходи, не ходи, не ходи!» — страшно зашептал Георгий Михайлович, увидев, что я уже взялся за ручку двери, и замахал засаленным полотенцем, которым подхватывал горячие шампуры с шашлыками.

«Не ходи туда, ради Бога!» Он тянул меня за руку. Даже когда он ничего не говорил, его длинные усы, не уступавшие горьковским, двигались.

«Ты что, не знаешь, кто пришел?» — Георгий Михайлович прикрыл дверь «Оазиса» и оперся о нее спиной. Не знаю, почему я терпел такое обращение, ведь в конце концов Михалыч — мой подчиненный, да к тому же на несколько лет моложе меня.

«Так ты не знаешь, кто это?» — наезжал он на меня и вдруг перекрестился. Это было для него так неожиданно, что я испугался.

«С ума все посходили, что ли?» — заорал я.

«Оставайся здесь и помоги, оставайся здесь, слышишь?» — увещевал он меня уже спокойно, будто все само собой прояснилось, и сунул мне в руки мокрую тряпку.

«Да в чем дело?» — прикрикнул я. Но вместо того чтобы отвечать, он продолжал меня инструктировать тем же многозначительным тоном.

«Лучше всего тебе пойти всех выгнать и закрыть баню!»

Он подмигнул мне и вынул из кармана две купюры.

«Доллары подвалили, доллары… Не валяй дурака!»

Тон Георгия был чудовищным. Но когда собственные чувства клубятся в беспорядке, ничего другого не остается, как только молчать.

Шура, бывший студент, лодырь и помощник Георгия, давно уже суетился рядом. Он сдвинул три квадратных столика, смахнул объедки на поднос, отскоблил поверхность и насухо вытер полотенцем.

Я все еще стоял у двери и смотрел, как оба застилали белыми простынями сверкающие чистотой столы. Дверь распахнулась. Мы вздрогнули, больше всех испугался Георгий. Профессор, голый, худой, с заостренным книзу животом, танковый шлем сдвинут со лба, блестит всем телом. Березовые ветки свисают до полу и кажутся продолжением рукавиц, надетых на руки. Он и Исус были жрецами парилки, их руки еще мелькали в жгучем воздухе, когда все остальные от жары уже удирали по ступенькам вниз. Они служили литургию плоти, освящали баню. Дело в том, что Профессор славился своим чутьем. Никому больше не удавалось вогнать под кожу столько жару, и никто, даже Исус, не умел заставить тело так дрожать от холода, чтобы поры прямо-таки алкали пышущего жара. И только Профессор мог так приложиться к спине горячими ветками, что превращал невыносимую боль в наслаждение, которое освобождало тело от всего лишнего и придавало такую легкость, какой обычно можно добиться лишь наркотиками или с помощью восточных учителей.

Конечно, некоторые клиенты улетучивались, как только он появлялся. Но стоило ему лишь шевельнуть веником, и никто уже не осмеливался ему перечить.

«Митрич, они тебя хотят!» — голос Профессора прозвучал вяло.

«Господи Боже мой!» — застонал Георгий и снова перекрестился. Шура отдал мне свою «беломорину», которую только что закурил.

«Пойдем! — Профессор провел себе веником под коленями. — Они не хотят ждать…»

Хер при ходьбе болтался у него между ног, как шланг.

В бассейне я думал увидеть всех троих на скамье против двери. Но нет. Только вода шумела в душевых.

«Они жутко мерзнут», — бормотал Профессор, не оборачиваясь. Веник в его руках летал без остановки.

Только мы подошли к следующей двери, Исус толкнул ее изнутри, сорвал рукавицы и шапку, шатаясь, направился мимо нас к ступенькам, сделав еще пару шагов, оказался наверху и бросился в воду. В сливной трубе забулькало и зачмокало. Над водой поднялся пар.

«Вперед!» — и мы нырнули в пышащий жаром проем деревянной двери.

Трое господ встретили нас громкими «о!» и «а!» и продолжили свою беседу, сидя на лавках и упершись в них руками. Да, они в самом деле дрожали. И даже когда Профессор открыл ручкой совка обе печные заслонки и плеснул воды, это, казалось, ничего не изменило. Мне же пришлось нагнуться, таким горячим стал воздух даже внизу, там, где я стоял.

Их отношение ко мне я не могу назвать недружелюбным, да и у меня, не стану скрывать, их непринужденное поведение вызывало симпатию, хотя позже на первый план выступили настораживающие аспекты. Кобуры лежали рядом с ними. Семен, так они называли длинного, спустился в конце концов вниз, положил правую руку мне на плечо, извинился за давешнюю грубость и за то, что прогнали цыган, но они-де просто не любят цыган. Что же им оставалось? Он похвалил Профессора и Исуса как мастеров своего дела, они и правда старались, но ничего не могли поделать с могильным холодом этой проклятой бани. Я не возражал, хотя даже Профессор скорчился от жары. Как они только терпели там, наверху, понять было просто невозможно. Тот, которого они кликали Стенькой, сменил длинного и, уверенно кивая головой, принялся говорить сам. Он не станет спорить, пусть я взгляну непредвзято и своими глазами увижу: гусиная кожа вместо пота. Не дожидаясь моего ответа, он попросил организовать им пару-другую женщин, чтобы они могли хоть немного согреться. Да, так именно и сказал. Речь шла именно о том, чтобы согреться. На том они меня отпустили.

Подобное желание, многоуважаемые дамы и господа, не так уж необычно, как некоторые из вас могли бы подумать. Время от времени фирмы, спортклубы, бригады и судовые команды, арендующие нашу баню на вечер или на всю вторую половину дня, высказывают подобные пожелания. Девочки опять же любят подобные заказы. Сами участвуя в увеселениях, они еще и деньги хорошие зарабатывают, да и у мужчин пахнет разве что только изо рта.

Георгий Михайлович радовался, как ребенок, что и меня вовлекли в приготовления. Шурина папироса потухла у меня в руке, и он поднес мне огня. Я прикурил, пока звонил насчет девочек. Так все вошло в свою колею и обещало хороший вечер. И, может быть, эти трое станут нашими постоянными клиентами!

Я был на подхвате то там, то сям, протер пару стаканов — вообще-то, обычно их не стоило рассматривать на свет, — воткнул салфетки в стаканчик, проверил приборы, которыми редко пользовались, курил и читал газету. Настроение почему-то стало вдруг праздничным: белые простыни, чистота, соблазнительные запахи с кухни. Как- то легче стало на душе.

Двадцать минут восьмого в дверь мужского отделения постучали. Только я встал, чтобы открыть, как поднялся вой в бассейне, по звуку издали похожий на протяжный стон, может быть, даже на вопль о помощи. Георгий выключил радио. Крик стал глуше, еще раз набрал силу и оборвался. Девочки дергали дверь из опасения, что их уже опередили другие, и звали меня.

Я вошел в помещение бассейна, якобы чтобы сообщить, что они пришли. Исус лежал вниз животом на плитках пола и левой рукой шарил вокруг. Профессор, распростертый рядом, касался лбом стертых до гладкой округлости камней, выложенных в виде грота вокруг лестницы и бассейна. Длинные седые волосы, густые брови, вздымавшийся и вновь опадавший клинообразный живот и свисавший с правого бедра хер придавали ему что-то от сатира.

Около Исуса уже стоял на коленях Шура. В одной руке у него был шланг с холодной водой, другой он поддерживал ему лоб, словно у того начиналась рвота.

Из бани слышался смех и хлестанье веников. Холодный воздух вползал, как дым, через дырку в окне и терялся под низким потолком. Над бассейном же испарения собирались в слоистые плотные облака, они стояли над водой и превращали помещение в ландшафт с затянутым горизонтом. Я взял у Шуры шланг, начал с ног Профессора и стал двигаться выше — волосы у него на груди шевелились, как угри. Я все время направлял струю ему на руки, он и сам ими шевелил, стараясь подставить пульс под холодную воду. Шура вытащил Исуса наружу, а потом помог мне нести Профессора, который едва слышно повторял: «Черти такие, черти такие…»

Мы положили обоих друг против друга на мягкие красные скамейки, стоявшие в нишах между шкафами гардероба. Рядом слышно было взвизгивание расстегиваемых «молний», шарканье ног и торопливое шуршание. Вышла Ирина — мы давно уже вместе работаем — и, едва поздоровавшись, спросила, можно ли позвать подругу, которой сегодня исполняется восемнадцать. Конечно, это было против уговора, а то бы и обе другие могли привести своих подруг. Но кто же найдет в себе силы в чем-нибудь отказать этим девчонкам, да еще когда они стоят перед тобой в одном белье. Они ведь не просто обыкновенные проститутки, у них есть и кое-какие балетные навыки. Даже когда они босиком, кажется, что они парят.

При виде Профессора и Исуса, между которыми Шура, стоя на коленях, открывал бутылки с пивом, они испугались. Но к тому, что их клиенты — русские и что у них, по-видимому, полно долларов, мне нечего было добавить. Потом я отвел их в бассейн и велел ждать.

Те трое все еще сидели в бане, смеялись, матерились, били друг друга в грудь, по бедрам, подшучивали над Исусом и Профессором, мол, надо же, такие мудаки, и получаса не выдержали, а чего же еще и ждать от этой несчастной бани, в которой никак тепло-то не станет, не то что жарко. У них даже крылья носа не блестели. И вся эта матерная брань им как бы в радость, как некий спорт. Стараясь перещеголять друг друга, все трое попали в ритм, нагнетая его еще и шлепками по своим сухим телам. Сообщив им все, что следовало, я остался ждать с девчонками.

По опыту я знал некоторую специфику того момента, когда девочки уже покинули один мир и еще не вошли в другой. Каждая хлебнула по хорошему глотку вишневого ликера из моей бутылки, которую я как раз пустил по второму кругу, когда открылась дверь. Из нее все трое вышли гуськом, перекинув через левую руку полотенца, как салфетки. Вдруг Петр, которого все время называли «наш Петр», стал в нарастающем темпе крутить полотенцем над головой, издавая при этом протяжные вопли — ни дать ни взять, индеец из детской игры. Двое других последовали его примеру, и мы рассмеялись. «Вмиг — шмыг — в душ прыг», — скандировали трое и в ногу приближались к девочкам. Я ушел.

Занятые работой на кухне, где, как всегда, играло радио, ни я, ни Георгий не слышали ничего особенного. К тому же присутствие Ирининой подруги, которая помогала вместо Шуры, не позволяло нам иначе, как только взглядами, комментировать то немногое, что мы слышали. Вопреки всем уверениям, Танюше было лет пятнадцать, самое большое — шестнадцать. Но робость, которая как-то не гармонировала с определенностью всего ее существа, придавала ей необычайно красившую ее женственность. Как и на других, на ней остались только трусики и короткая маечка, она, казалось, была рада, что ей доверили какую-то работу. Я следил за проворными движениями ее рук и пальцев, которые ловко резали тонкими ломтиками колбасу, ветчину, сыр и огурец и, чередуя, веером разбрасывали их по краю тарелки. Она раскладывала хлеб в корзинки, надламывала дольки маринованного чеснока, очищала их и украшала тарелки маленькими белыми зубчиками, перемежая ими пластики помидоров и паприки.

Но как только Танюша попросила разрешения осмотреть полочку со специями, мы не поверили своим ушам. Она, та, которая до этого ни на миг не отрывалась от своего дела, произнесла речь, какой баня № 43 еще не слыхивала.

«Вы что же, вообще не чистите стол, блюда, приборы, тарелки и чашки, стаканы и рюмки? Похоже, что все это никогда не моется горячей водой, не протирается и не просушивается. Вы только посмотрите: сита, решетки, кастрюли, чайники и сковороды даже не выскоблены по-настоящему. Они должны храниться перевернутыми в чистом месте. Продукты нужно непременно закрывать! С пола, стен, с больших и маленьких полок, с окон и дверей следует обметать пыль, мыть их и драить. Разве тут это никому не известно? Мне кажется, вы даже не можете сказать, сколько у вас тарелок, ножей, вилок, ложек и даже кастрюль и сковородок. Неужели здесь нет морозильника, в котором хранятся замороженное мясо и рыба в достаточном количестве? Где вино и пиво, где приправы?»

Я не в силах передать впечатление, которое эти слова произвели на меня, но особенно на Георгия.

Не пытаясь оправдываться, вообще не промолвив ни слова, он выставлял перед нею все специи и травы, быстро протирая рукавом то ту, то другую баночку. На верхней полке холодильника Танюша обнаружила у него запасы сметаны, майонеза и йогурта и по-своему его отблагодарила. В мгновение ока было приготовлено не менее десятка всяких соусов, среди которых встречались все цвета и оттенки — от желтого до зеленого и красного, белого и даже синего. Пальцами она растерла базилик, а пестиком в ступке растолкла зерна перца. Даже давно забытые на полке изюм и каперсы пошли в дело.

Когда она напрягалась, грудь ее двигалась под майкой. Иногда она обсасывала мизинчик, оттопырив его, чтобы не запачкать, когда надо было что-нибудь попробовать или убрать с лица волосы.

Когда Георгий подсел ко мне перекурить, Танюша прямо-таки какой-то кунстштюк проделала. За эти пару минут она наполнила столько сковородок, кастрюль и горшков, что ему, когда он вернулся к плите, остались сущие мелочи. При этом Танюша делала все так легко, словно исполняла танец с пируэтами и прыжками.

Чего она только не сотворила из наших жалких запасов! Уже одно то, как она изучала оттаявших куриц, сгибала им лапы, осматривала когти, опалила над пламенем бедрышки, выдергивая оставшиеся стерженьки перьев, как она оттянула кожу на шейке, прежде чем отрубить голову, красноречиво говорило о ее компетенции. Она использовала многообразные приправы, а не только перец, соль и паприку. Ей требовались морковь, петрушка, лук, лимонный сок, грибы, томатный соус, коренья, яйца, огурцы, ткемалевый соус, маринованные фрукты, укроп, чернослив, эстрагон, кориандр, портвейн, лавровый лист, масло, ягоды, бульон и т. д., и т. п. Она тушила, варила, жарила, панировала, опускала в кипящее масло, запекала — цыплят на вертеле, грузинских табака, котлеты по- киевски, суфле из курятины, жареную курицу с грибами, курицу в белом соусе, фаршированную курицу, фрикасе. Горшочки, сковородки, шампуры, кастрюли, решетки — все было в работе. Попутно готовились еще закуски из овощей и рыбы, окрошка, рассольник и молочный суп, омлет с сыром, селедка с яйцом, сырники, запеканка из вермишели, галушки, пельмени со сметаной, запеканка из тыквы и яблок, капуста в молочном соусе и — по мне, так вершина всего — борщ, какого я уже больше никогда не попробую. И при этом Танюша делала все не только с изяществом и грацией, но и с ласковой заботливостью, словно ухаживала за больным или играла с ребенком.

Сильные удары в дверь, будто в нее стучали одновременно ногами, головой и кулаками, положили конец нашей необременительной работе. Те трое пели и мычали, Иеронимов выступал впереди всех, как тамбурмажор, и размахивал полотенцем. Так они и вошли, с обвязанными вокруг бедер белыми полотенцами. Танюша вскрикнула и бросилась к девочкам — они, совершенно голые, на четвереньках ползали между мужчинами, которые таскали их туда-сюда за волосы, как на поводке. Когда те трое заметили Танюшу, они защелкали языками и внимательно следили, как она перебегала от одной девчонки к другой, то прикладывая платок к окровавленному Ирининому носу, то трогая кончиками пальцев Верин опухший глаз или стирая посудным полотенцем пот, косметику и сопли с Марининого лица. Танюша едва слышно разговаривала с ними, а те даже не ревели и вообще не плакали. Они отупело глядели в пол. Стало тихо. Булькал борщ. Но стоило Ирине кашлянуть, как ее швырнули на пол. Кровь хлынула у нее из носу. Передышка кончилась, Танюшу отогнали, трое уселись за стол и зажали головы девчонок между бедрами. Пока я наливал водку в стаканы, Меньшиков многословно излагал, что, кроме Тани, они никого больше видеть не желают. И, подняв руки, принялись запускать пальцы в еду и хватать закуски.

Сквозь щель закрытого окна для грязной посуды мы видели, что происходит. Сама интонация Степанова была уже приятной неожиданностью, а их выдававшие настоящее воспитание изысканные манеры, которые теперь даже у образованных русских редкость, меня и подавно поразили. Кто еще держит сейчас спину прямо и ест, не чавкая, прижав локти к телу? Правда, колбасу они брали с блюда отнюдь не специальной вилкой, зато каждый ломтик ветчины, сыра или огурца подгоняли по размеру к ломтику хлеба, ловко отрезая ножом маленькие кусочки, прежде чем отправить их в рот. Даже из ложки с борщом у них ничего не проливалось на край тарелки, и они пользовались салфетками. А какое любезное, чуть ли ни отеческое обращение с Танюшей: они не только брали у нее из рук полные тарелки с супом, но и пустые передавали, засыпая ее комплиментами. Ей даже были прощены задвинутые под стол мисочки с водой. Танюша безостановочно разливала то молочный суп, то рассольник, то борщ, постоянно напоминая, чтобы оставили местечко для следующих блюд. За ее хлопоты подняли тост, при этом все встали и чокнулись, будто хотели попасть в кадр.

Они пригласили Танюшу к себе за стол, но она говорила слишком тихо — мы не могли разобрать. Однако внезапно тот, кого называли Афанасием, и тот, кого любовно называли Мормуно, стали звать Георгия и меня. Они держали вскочившую с места Танюшу за обе руки, как ребенка, пойманного на воровстве. Как только Альфонсо дрожащим голосом спросил, к какому же типу эксплуататоров мы принадлежим — к живодерам, паразитам, сутенерам или к самым мелким, вшивым, вонючим фашистским шантажистам, — я тотчас смекнул, что за час пробил. Танюша взглянула на нас, чуть не плача, будто тысячу раз просила прощения. Тут вмешался еще и Федоров и обозвал нас кровопийцами, позором нации, пролетариями, одержимыми манией величия, коммунистическими подонками, людьми без идеалов и чести и т. д., и т. п. Я не в состоянии припомнить все его поношения. Те трое все задирали и задирали Танюшу, будто хотели вырвать у нее ответ.

Я молчал, бессмысленно было возражать на эти ругательства. Но так как они продолжали угощать малышку тумаками, я решил вмешаться. Завладев их вниманием, я сказал, что мы, конечно же, заплатим Тане за работу, особенно за такую первоклассную, творческую работу, что до сих пор еще не было возможности обменяться мнениями об этом, но мы прекрасно поняли, какую перспективу Таня открыла нам, и что ее невозможно недооценить, разумеется, мы готовы, да мы просто сейчас же просим их разрешения создать здесь для нее рабочее место, которое подобало бы ее способностям и мастерству. Я добавил еще, что это соответствует общей атмосфере тут у нас и Тане нужно только честно и прямо, без ложной скромности назвать условия, на которых она согласилась бы работать в нашем коллективе, нам-то она с самого начала понравилась, и, если возникло какое-то недоразумение, если кто-то сомневается в нашей честности, я первый готов устранить эту досадную ошибку не на словах, а на деле, путем заключения рабочего соглашения с круглой печатью и подписью.

Лица тех троих задергались, они стали подмигивать друг другу. Один за другим все разразились хохотом, от радости изо всех сил колотя по столу. Танюша залилась краской. То ли голос мой был слишком робок, то ли я не понял настоящей причины их недовольства, то ли это вообще была просто шутка — я этого, наверно, никогда не узнаю. Они все смеялись, пока и сама Танюша, преодолев скованность, не в состоянии больше сдерживаться, — хотя я видел, как трудно ей это далось, — наконец не прыснула, прикрыв правой рукой рот. Георгий стоял рядом со мной, не шелохнувшись.

Этим могло бы все и кончиться. Не так уж важно, что они смеялись надо мной, — важно, что они смеялись. Я вздохнул уже свободнее. Но тут полотенце с Танюшиных бедер упало к ее ногам. Трое замолчали. Она быстро нагнулась и снова повязала его вокруг бедер, но это не нарушило дьявольской тишины!

Тот, кого они называли также Чандаули, и тот, кого часто именовали Карпаччо, схватили Танюшу за руки, стали целовать ей пальцы и тыльную сторону ладони, продвигаясь таким образом к локтям. Но Чангорок одним кивком отослал нас с Георгием на кухню, поднялся, обошел стол и сделал перед ней стойку.

Когда я одним глазом глянул в щелку, Бессмертный держал в левой руке Танюшино полотенце. Правой он обнял ее за шею, большим пальцем почесывая под подбородком, который она поднимала все выше и выше.

Ринальдо говорил спокойно и серьезно. Сначала мы мало что понимали. Вопросы Абрамова, вероятно, касались того, почему Танюша прячет себя от них, почему она просто не покажет, чем богата, и разве это не граничит с кокетством — сперва выдавать себя за такую стеснительную, а потом разом все с себя сбросить. Разве она и дома тоже так держится, зачем ей это вообще нужно, при ее-то данных ей вовсе не стоит прятаться, наоборот, ведь она красавица, у нее есть стиль, что, между прочим, видно и по ее белью, и вообще нечего о себе много воображать — этого требует уважение к людям, и как обстоит дело с ее невинностью, и какое у нее отношение к проблемам контрацепции, и что ей известно о спиде, и в состоянии ли ее родители и в дальнейшем создавать ей нормальные условия существования, и что конкретно она собирается делать с деньгами, которые она рассчитывает зарабатывать здесь в будущем, и кто ее любимый писатель, хотя по всему видно, что иностранные авторы ее привлекают в той же мере, что и русские, и почему же она тогда ничего-никогда не предпринимает, чтобы преодолеть зло, да и к ним обратиться она упустила возможность — он имел в виду себя и двух своих компаньонов, — пусть даже опыт и нельзя так просто с бухты-барахты экспортировать, и крещена ли она и т. д., и т. п.

Как уже говорилось, расслышать я мог не все, но не сводя глаз с Шимпанзе — это самое употребительное прозвище Николая Степановича, — следил, как этот самый Степка заправил ей волосы за уши — несколько прядок, правда, он накрутил на палец, — как погладил ее по затылку — тут бутоны ее распустились, — как двигался вниз по ее руке, от запястья к бедру, и запустил палец под трусики. Петрович вытащил маечку и стал сдвигать наверх тонкую ткань, пока не добрался до пупка, куда сунул указательный палец и ласково покрутил. Танюша засмеялась было, он тоже засмеялся, протянул ей полотенце и сказал — ей, мол, самой надо решать, что правильно, а что — нет, поскольку ей уже, он надеется, есть восемнадцать и она совершеннолетняя.

Танюша слушала Погорельского с большим вниманием и часто кивала в знак согласия. Ее кивки становились еще энергичнее в сопровождавшей вопросы Алексеича тишине, которая наступала как необходимый в музыкальной теме долго звучащий аккорд, заключающий в себе всю логику дальнейших событий.

В конце концов Танюша созрела и призналась, что она, в принципе, согласна и только просит разрешения поговорить с мамой. Трое ничего не имели против и велели мне, назвав меня «шефом», показать девочке ближайший телефон.

Я отвел Танюшу в кабинет, где в ее распоряжении оказались два телефонных аппарата и факс, предложил ей свое кресло, сдвинул в сторону бумаги и, когда она стала набирать номер, вышел, закрыв дверь. Она была так погружена в свои мысли, что мне даже в голову не пришло заговорить с ней.

Во время моего короткого отсутствия они велели Георгию вытащить девочек из-под стола и отправить в бассейн. Он сказал, что они едва живы. Что с ними произошло дальше, мне неизвестно. Ну, а нас без всяких объяснений задержали здесь и приказали убрать со стола.

Танюшу, когда она вернулась, встретили уважительно, если не благоговейно. Каждый из трех много раз провел ладонью по простыне, смахнув все до последней крошечки, в то время как Танюша стаскивала через голову маечку, стягивала с бедер трусики. Купальные тапочки она поставила у двери и положила на них сложенное белье. Тот, кого они кликали Полутыкиным, подал ей руку, и она сначала забралась коленом на стол, а затем осторожно села, стараясь не сбить простыню. Так же осторожно вытянула ноги, глянула еще раз назад через плечо, чуть двинулась попкой в сторону, легла, закинула руки за голову и подтянулась к ножкам стола. Явственно выступили ребра, над которыми торчали груди.

Нам приказали нести блюда. Танюша еще раз выпрямилась, вынула многочисленные заколки из волос и отдала их Эмуру. Мы спешили подать холодные закуски и только внесли последние блюда, как трое взялись за руки вокруг стола с Танюшей и опустили головы, словно молились. Мы с Георгием тоже замерли, где стояли. Я и до двадцати не успел сосчитать, как они стали выливать на Танюшины ноги различные соусы и растирать их наподобие масла для загара. Антон размазывал хрен по пальцам ног и провел им белую полоску до щиколотки. Он отступил назад, а длинный Иван наклонился и полил правую стопу чесночным соусом. Сергей вытряхнул на все это томатный соус, в который были добавлены не только разные травы, но также вино, гренки из белого хлеба, тоненькие полоски ветчины и кубики сыра, покрыв ее голень вплоть до колена и мягко массируя при этом икру. Танюша сначала улыбалась, но когда на ее ляжку потекли спаржевый и шампиньонный соусы, она вздохнула так, что даже нас в кухне пробрало до мозга костей.

Как раз тогда, когда тот, кто говорил, что он Михаил, стал лить ей на низ живота мятный соус с шафраном и счистил с ее бедра сочащуюся кожурку, проснулась Танюшина страсть. Она мотала головой из стороны в сторону. Ее громкое дыхание подстегивало необычных официантов. Над ее животом они особо потрудились. На него с большой высоты, специально, чтобы посильнее брызгало, было вылито целое блюдо. Но пиком были, конечно, груди, которых они не могли всласть натрогаться и нагладиться и твердостью которых не уставали восхищаться. На ступни пошло фрикасе, на колени — омлет с сыром, сырники они набили ей между бедрами и между икрами, а сверху полили квасом. Лоно было нафаршировано жареной курицей и грибами, живот покрыт слоями из яичницы, селедки и вермишелевой запеканки, к которой полагалась еще сметана. Один за другим трое отступали от стола, как художники от мольберта, призывая друг друга к тщательности. Беляков насвистывал мелодию «Купи, маминька, на платье жиганету синева», а Щусев перекрывал его своим тенором. «Кто канторшыка ни любит, — пропел он несколько раз подряд, с нарастающим крещендо: — А я стала бы любить… Абразованные люди знают, што пагаварить…» Пельмени в сметане Николаев, как умел, распределял на груди, утрамбовывал капустой в молочном соусе изгиб шеи и выложил из овощных и рыбных закусок целые дороги вдоль ее рук. Хотя с Танюшиного тела многое свалилось на скатерть и выглядело неопрятно, а для галушек и тыквенно-яблочной запеканки уже не было свободных мест, они наконец все-таки разместили их на правом и левом бедре. Под конец Леонардо выскреб из кастрюльки еще и ткемалевый соус. Ничего, кроме ее лица, уже не было видно.

Снова и снова обхватывая ножки стола, будто ища идеальной опоры, Танюша потянулась. У нее вырвался ликующий вопль, когда те трое стали слизывать с нее еду, вгрызаясь кто в селедку, кто в сырник. При этом, растягивая удовольствие, они пели с набитым ртом известный гимн: «Железнодорожные рельсы!.. И насыпь!.. И стрелки сигнал! Как в глину размытую поезд — слетел, низвергаясь со шпал».

С кельнерским подобострастием одну руку с перекинутой салфеткой они держали за спиной. Все, кроме Евгения, у которого, видно, плохие зубы, хорошо управлялись со своим делом. Валентин набросился на пельмени со сметаной, жадно хватая их с Танюшиной правой груди. Егор же, напротив, лакомился сырниками между бедер, и ему надо было согласовывать свои действия с Кибоком, который — с другой стороны стола всасывал галушки и тыквенно-яблочную запеканку с левого бедра. Иногда они менялись местами, советовали друг другу непременно попробовать еще что-нибудь с той или другой части тела.

А тот, кого они впоследствии будут называть только Тимуром, вдруг стал сосать ее правый сосок, ухватил его между резцами — и вгрызся в него. Танюша вскрикнула несколько раз, спина ее выгнулась вверх, но руками она продолжала крепко держаться за ножки стола. Успенский, все больше выпрямляясь, продолжал рвать и кусать… Наконец удалось. Чехуспехов вырвал весь сосок и проглотил целиком. Кадык его дернулся. Танюшин голос звучал мягко и мечтательно, я даже не мог понять, скулит она или поет.

Каждый, ободренный тем, что сотворил Лепашин, набравшись наконец храбрости, приступил к делу. Когда проглядывал чисто вылизанный кусочек тела, все трое вгрызались в него. Ни разу они не воспользовались руками. Особенно желанны были бедра, а более всего, конечно, их нежные внутренние части, так что Пьер и Ярослав то и дело стукались лбами. Их отбрасывало назад друг от друга, но через мгновение они еще решительнее бросались на эти лакомые кусочки, словно конкурируя друг с другом. Их челюсти проделывали напряженнейшую работу. «Картина разбитых вагонов!.. Картина несчастных людей!..» — продолжали они свою песню.

Танюша давно уже больше не сдерживалась, стонала и материлась, что было мочи, когда трое слишком долго жевали, или промокали салфеткой рот, лоб, или медлили, выбирая место, во что бы им еще вцепиться зубами. Танюша помогала тем троим, поворачиваясь то на один, то на другой бок, и, если удавалось, охотно приподнимала или подтягивала ноги. Но ни разу не ослабила хватку, которой сама себя как бы приковала к столу.

Танюша умерла самое позднее в тот момент, когда тот, кто настаивал, что он Палермо, вцепившись три-че- тыре раза, зубами вырвал сердце, дико вращая головой, оборвал артерии и вены и с битком набитым ртом стал остервенело жевать — прямо-таки кровавая сцена. Между тем среди двух других произошла небольшая свара, собственно, единственное разногласие между ними, которое я заметил, возникло из-за печени, когда до нее дошло дело. Последним деликатесом оставались подколенные впадинки.

Радиобудильник показывал 10.12, когда те трое окончательно отвалились, выпачканные с головы до ног, не говоря уж о столе, поле и стенах. На их полотенцах не оставалось ни одного чистого местечка, чтобы вытереть рот. И тут они один за другим исчезли. Костодаев закрыл за собой дверь.

Все происходило как нечто само собой разумеющееся, настолько естественно, что мы успели как-то привыкнуть к этому, признаться, неаппетитному зрелищу и без всякого волнения смотрели на выпотрошенное тело, над которым в кровавой луже торчали ребра и возвышались остатки внутренностей. Только Танюшины ступни с покрытыми лаком ногтями и голова остались целы после этой странной трапезы — глаза закрыты, губы расслабленно улыбались. Она была уже в лучшем мире.

Уйти из бани № 43 мы не решались. И взяться за уборку тоже не могли — слишком устали. Вместо этого мы принялись за оставшиеся в духовке куриные окорочка и шашлыки, приготовленные еще Георгием. В довершение всего мы поиграли от скуки в карты. Около половины двенадцатого легли спать в кухне на полу. Хотя Георгий и не храпел, я не мог уснуть. В тайной надежде, что те трое незаметно исчезли, я уже за полночь прислушался на всякий случай у двери бассейна.

Не слышно было ни одного звука, даже хлюпанья сливной трубы. Но в гардеробе все еще висели их вещи. Воняло пивом. Шура убежал с Профессором и Исусом, и правильно сделал. Я направился назад к бассейну, раздумывая, будить или не будить Георгия Михайловича, — если бы я только это сделал! Сейчас я просто проклинаю свою нерешительность. Человек всегда задним умом силен.

Так или иначе, я вошел один и никого не обнаружил. Те трое уж всяко должны были сидеть в бане — невероятно даже представить себе!

Стараясь не шаркать, я осторожно подкрался к деревянной двери. Но как ни вслушивался, не услышал ни малейшего шороха.

Обо всем последующем меня уже столько раз заставляли рассказывать, что я сыт по горло. А сколько раз меня пытались поймать на слове, всячески намекали на Георгия — однако же в моих показаниях не только не было противоречий, но я ответил буквально на все вопросы и без колебаний сказал все, что считал нужным, потому что это чистая правда. Во что же, кроме правды, прикажете верить?

Жар был что надо и сухой. На деревянных скамьях лежали Максимов и Бурляков, а между ними на полу лицом к стене — Егорыч. Они, видно, дремали. Я осторожно поднялся выше. Прежде чем я заметил пистолеты у них в руках, мне бросилось в глаза, как блестят их тела. Ну наконец-то они вспотели!

Я повернул назад, все время начеку, чтобы вмиг броситься на пол, как только услышу хоть малейший шум. Даже когда я закрыл за собой дверь, я все еще не мог распрямиться. Георгий меж тем проснулся и в тревоге дожидался меня, что ему, правда, не мешало выковыривать из шашлыков на шампурах лук и сало. Ничего нового, сказал я. Нам было не до разговоров, и мы снова завалились спать.

Разбудила нас уже милиция. Когда уносили тех троих, на полу и на скамейках, где они лежали, остались темные контуры тел.

И меня обвиняют в убийстве! Мне нечего добавить к сказанному в доказательство абсурдности этого утверждения. Только вот еще что: кто из нас вообще был в состоянии спасти тех троих? Вот этот-то довод и стоит разрабатывать как основной.

Я утверждаю, что рассказал все, что знал, по совести. Ответственному лицу, в чьи руки попадет мое письмо, я обещаю полное возмещение всех расходов и оплату всех усилий, необходимых для моего оправдания.

С совершеннейшим к вам уважением, Иван Дмитрич Липатченко, дважды активист, беспартийный, директор бани № 43.

Это письмо было анонимно передано мне в сентябре 1993 года через редакцию газеты «Привет, Петербург!». Баня № 43 в Фонарном переулке с июля по октябрь 1993 года была закрыта на ремонт. Как выяснилось, до февраля директором работал действительно И. Д. Липатченко. Однако мои попытки расследования в бане натолкнулись на стену молчания. Я узнал только, что Георгий Михайлович погиб весной в автокатастрофе.

Мне потребовался не один день, чтобы найти тот отдел милиции, где мне любезно сообщили, что И. Д. Липатченко с февраля 1993 года числится пропавшим без вести. Но розыск все еще ведется, потому что его обвиняют в убийстве семи человек — трех девушек нашли в бассейне. В качестве подтверждения мне показали бумагу, в которой запрашивалось о местонахождении запечатленного на фото Ивана Дмитриевича Липатченко, сорока трех лет, из Петербурга. С фото смотрел человек с волосами до плеч, густыми усами и меланхоличным взглядом.

Майор милиции П. К. Матюшин пробежал глазами напечатанное выше письмо. В нем не содержалось ничего, что могло бы помочь задержанию Липатченко. С тем он меня и проводил.

НЕ БЫВАЛО[4] такого, чтобы я, приехав в Ленинград, один или в компании не съездил в Новгород посмотреть на бронзовые двери Софийского собора, сходить в Юрьев монастырь на месте впадения Волхова в озеро Ильмень, кинуть взгляд вокруг на просторы и дали, где церкви стоят подобно геодезическим вышкам.

Примерно в двух часах езды по Московскому шоссе уже в Новгородской области на левой стороне стоит заправочная станция из белого кирпича, к ней со стороны дороги примыкает такой же дом, отделанный еще и красным кирпичом. Когда я в середине восьмидесятых годов впервые останавливался там, над дверью, такой маленькой, что мимо проезжающим ее и видно-то не было, можно было прочесть — «столовая». Я до сих пор хорошо помню, как приятно мне было войти туда. Небольшие столы были накрыты чистыми накрахмаленными скатертями, пепельницы содержались в чистоте, гардины всегда были выстираны, и полевые цветы на каждом столе приятно пахли.

Я сел к окну и, не веря своим глазам, читал меню, в котором предлагались, помимо борща и закусок, еще и бутерброды с килькой и яйцом, а также пельмени, шницель и цыпленок. Рядом с дверью на кухню висела репродукция Рембрандтова «Блудного сына», возможно, лучшей картины Эрмитажа. Когда дверь открылась, я заметил лишь, что официантка была маленькой и несла на плече большой поднос, с которого она подала на два стола мороженое и фруктовый салат. Потом она подняла голову. Я увидел девушку не старше четырнадцати и такую красивую, что ее нелегко было забыть. Она едва удержалась, чтобы не рассмеяться, когда гости пошутили, отбросила хвост назад через плечо и подошла к моему столу, уперев поднос в бедро.

«Борщ, пельмени, сок», — повторила она мой заказ, глянула на меня из-под челки и ушла.

От командировочных, которые подняли бокал вина за мое здоровье и пригласили к своему столику, я узнал, что Соня одна здесь управляется, что она живет с отцом, вон тем ворчуном на колонке, который помогает ей по вечерам убирать.

Они называли его «Леонид» — может, его и в самом деле так звали, а может, из-за его кустистых бровей. Он вытер заслонку бензобака в моем автомобиле, вымыл стекла, однако наотрез отказался от чаевых. Трое моих соседей по столу встретили Соню в первый раз год тому назад, когда искали, где переночевать. Девушка спасла их своим глинтвейном от холода и от еще худшего. Обычно здесь могли ночевать только водители-дальнобойщики, которые на следующий день ехали дальше в Прибалтику, Финляндию или в Москву.

«Вот это был вечер!» — сказал мужчина с обрюзгшим лицом и уперся локтями в стол.

Соня подсчитала и отдала сдачу до копейки. Каждый из московитов подсунул под пепельницу рубль.

Теперь, через два года, я заметил, как девушка подросла. Лицо ее стало уже, движения легче, дружелюбие — более выборочным. Но конский хвост остался. Когда я попытался напомнить ей о прежнем знакомстве, она только пожала плечами, поправила приборы на столе и выровняла двумя пальцами салфетки в стакане. У нее не было кольца. Но ногти были тщательно ухожены.

Старик, который уже не работал на заправке, выставляя чай, салат или сосиски, то и дело выглядывал из окна, через которое Соня отправляла грязную посуду. Когда она складывала числа, проверяла, а потом отрывала чек, уже ничто не напоминало о девочке, которая изображала здесь официантку.

Прошло четыре года, прежде чем я снова попал в город, называвшийся теперь, когда вспомнили его исконное название, Санкт-Петербургом. Не могу сказать, тоска ли по старинному Новгороду заставила меня взять машину, или желание узнать, что сделали из своей столовой Соня со стариком. Как только окрестности начинали казаться мне знакомыми, я думал, нарядный белый с красным домик вот-вот появится. Но потом меня снова охватывала паника, и мне чудилось, что я его просмотрел. Чем дальше я уезжал, тем отчетливее виделась мне четырнадцатилетняя девочка, как она силилась не улыбаться и перекидывала хвост над подносом через плечо. Наконец-то я приехал в X. и свернул налево в конце деревни, где улица на протяжении двухсот метров была разъезжена колесами машин. Я быстро схватил с заднего сиденья бутылку виски, спрятал ее под куртку и вошел.

И пяти минут не прошло, а я уже ехал, следуя указаниям официанток, по гравийной дороге в направлении леса, который со стороны дороги казался узкой полоской. Я проехал добрых минут десять и хотел уже повернуть назад, как увидел среди кустов и травы в человеческий рост строительный вагончик, к двери которого вела заржавевшая лесенка. Поскольку передние колеса отсутствовали, оси лежали на чурбанах. Единственное окно было наполовину закрыто картоном, на крыше медленно вращалось колесо вентилятора, а рядом из трубы поднимался тонкой струйкой дым. Вдруг я заметил фигуру, неподвижно стоящую в дверях и наблюдающую за мной. Я уж не помню, что я говорил. На его обрамленном седыми волосами небритом лице выделялись темные брови, которые казались теперь еще кустистее. Каждый шаг вниз по ступенькам, каждое сгибание коленей отражалось на его лице гримасой боли. Подойдя ко мне, он, не колеблясь, ухватил бутылку за горло и припечатал ею, как штемпелем, ладонь другой руки. Я спросил про Соню.

«Герр, — начал Леонид. Это было единственное немецкое слово, которое он знал. — Вы, значит, мою Сонюшку знали?»

Я кивнул.

«Да кто ж ее не знал», — произнес он вяло. Он держался очень прямо, смотрел, как слепой, поверх меня и говорил просто, так, что я все понимал.

«Мы жили неплохо. Работа тяжелая, но мы трудились с удовольствием. Ира работала в колхозе, а я на строительстве дороги. Когда мы поженились, Соне было два года. Ира нам так и не сказала, кто Сонин отец. Ира была красивая, самая красивая женщина между Ленинградом и Новгородом. Я нашел работу на заправке, и мы больше не расставались. Но потом Ира уехала в Москву со старшим сыном председателя колхоза, который из Сибири привез много денег. Она сказала: теперь это только твоя дочь. Понимаете, герр, что я говорю?

Я воспитывал Соню в идеалах коммунизма. Поэтому я быстро забрал ее из школы. Она должна была узнать, что такое труд, и я хотел уберечь ее от плохого влияния. Соня и я, мы хотели показать пример, доказать, что можно хорошо работать и для других, не имея от этого никакой собственной выгоды. К сожалению, немногие, слишком немногие на это отваживались. Мы открыли столовую, и Соня была счастлива, что может делать добро. Кто бы ни приезжал, радовался, на нее глядя. Но встречались и дурные люди, которые придирались к еде или порочили нас в городе, говорили, что мы мухлюем и деньги прикарманиваем. В наши идеалы они не верили. Даже наше начальство стало относиться к нам недоверчиво, потому что у нас была такая большая прибыль. Потом пришла демократия: теперь-то уж никто не хотел больше работать, а если и работал, то и в самом деле на свой карман. У нас же не оставалось времени даже собрать грибы. Как Сонюшка любила угощать грибами!

Однажды в ресторане было полно посетителей — все больше молодежь из Москвы. Они так долго ели-пили, что не могли ехать дальше, им нужно было заночевать. На следующее утро они показали нам свои машины, новые иномарки. Я уговорил Соню доехать с ними до села и сделать там заказ. Да-да, я ее еще и уговаривал: ведь у нас совсем не было времени даже за грибами сбегать — так пусть бы ей радость была.

Сначала я рассердился, что она так долго не возвращается. В полдень ее все еще не было. Вечером я заявил в милицию. Они хотели знать больше, чем я мог рассказать. Я закрыл столовую и стал искать самостоятельно, прошел по всем лесным опушкам справа и слева от дороги, заглядывал в каждую машину и вернулся домой только поздно ночью. Тревога о ней не-давала мне спать. Однако Соня не вернулась домой. Я глушил себя работой. Но не мог вынести бесконечных расспросов о ней и все бросил».

Старик откашлялся пару раз. «Через два года, я помогал тогда на заправке, вдруг Сонюшка глянула на меня, улыбаясь, — с обложки забытого кем-то журнала. Она была сфотографирована на пяти страницах, все в новых платьях. Глядела мне прямо в глаза! Ну вот, герр, теперь вы знаете все».

Леонид, будто теперь бутылка была отработана, ради чего он и старался, повернулся и стал подниматься по лесенке, ненадолго останавливаясь на каждой ступеньке. Я стоял, ждал, сам не знаю чего.

Через полгода после этого разговора я получил факс от Миши Исаковича из Петербурга, вполне удачливого бизнесмена, несмотря на его двадцать пять.

«…Но пишу я по другому поводу. Месяц назад я ездил в В. район на стройку в одном поселке на речке М. в пяти часах на машине от Питера. На обратном пути вдруг начался снегопад, сначала не сильный, а потом повалило. Завыл ветер, и когда мы наконец выехали на шоссе, нельзя было различить ни темного неба, ни белого снега, все смешалось в вихре снежной бури. Не стало видно ни зги. Нам ничего не оставалось, как последовать примеру других машин. Мы остановились в первой попавшейся деревне и стали искать ночлег. В конце концов мы переночевали в доме двух стариков, у которых гостил внук. Выяснилось, что мы всего в нескольких километрах от X., того села, где ты безуспешно искал Соню. Должен тебе сообщить, что Леонид скончался четыре месяца тому назад. Старики сделали непроницаемое лицо, сказали только, что его слишком поздно обнаружили. Внук Сережа, худощавый, странный мальчонка, пообещал показать мне могилу.

На следующее утро он помог расчистить снег у машины, и мы взяли его с собой до X. Пока другие искали, где бы позавтракать, он повел меня на кладбище и рассказал, что две недели назад, когда он здесь бегал, какая-то женщина в длинной шубе искала ту же могилу, что и я. Дала ему будто бы тысячу рублей, чтобы он оставил ее одну. Сережа водил-водил меня по кладбищу, пока я не протянул ему купюру. Тогда он показал место прямо у нас под носом.

Когда я разгребал снег с могилы, я всюду натыкался на розы. Маленький холмик был сплошь ими покрыт — море роз! Такого ты еще никогда не видал.

Сережа утверждает, что сам видел, как женщина с распростертыми руками рухнула на холмик. Ее шуба, медленно опускаясь, покрыла могилу почти целиком. Больше он не добавил ничего, хотя я дал ему еще тысячу».

…ХОТЕЛ БЫ наконец исполнить данное Вам обещание.

Сразу нужно сказать, что об Александре Кондратенко я знал немного — только, что он владеет немецким, английским и французским, работает в Калининграде в Институте океанологии и разведен в третий раз. В последний раз — против собственной воли — с бывшей «мисс Калининград», матерью его младшего сына, которая теперь замужем за немцем из Казахстана и живет в Гамбурге. Свой день рождения, 8 ноября, Александр праздновал в Петербурге, где он, как и его друг кандидат наук Коля Соколов, учился на биологическом факультете. (О Коле Соколове тоже стоило бы написать! Он работает в Институте зоологии Российской академии наук в Петербурге и за время своих экспедиций в Сибирь открыл более сорока (!) до сих пор не известных видов бабочек, тоже бегло говорит по-немецки! Он сопровождал меня во время моего недельного пребывания в П.)

Так вот, Коля Соколов (в дальнейшем К.) уговорил меня пойти с ним к его другу Александру Кондратенко (в дальнейшем А.). Это было накануне пятидесятилетия А. На время своего пребывания в городе он нашел жилье недалеко от Обводного канала в двух неотапливаемых комнатах, которые ввиду своего хорошего положения использовались также как мастерская. Я удивился, встретив такого богатыря, которому, чтобы выйти из квартиры, нужно было бочком протиснуться через открытую половинку узкой двойной двери. А. не обратил внимания на мою протянутую руку, притянул меня к себе и поцеловал в лоб.

«Брат мой! — Он уже выпил. — Куда направляемся?» — спросил он, закрыл снаружи дверь в комнату, протиснулся в темноте между мной и К. и, держа перед собой зажигалку, стал быстро с грохотом спускаться вниз по лестнице. Когда расстояние между нами становилось слишком большим, грохот стихал сам собой. А. поворачивался и протягивал свет нам. С каждым шагом, который мы делали к нему, он опускал его ниже и ниже, пока его рука не касалась ступенек прямо перед нами. На лестнице пахло картофельными очистками.

По задним дворам и длиннющим подворотням, где А. нам снова светил в колени сине-желтым пламенем, словно искал что-то, мы вышли на широкую улицу и перешли ее, затем вдруг побежали в сторону остановки. А. отжался в задергавшихся дверях автобуса и держал их, пока мы не протиснулись внутрь под его рукой.

Через две остановки мы вышли и продолжили путь по направлению движения. А. рассказывал об экспедициях на Южный полюс и о музее своего института, в котором был единственный в мире эмбрион сиамских близнецов акулы. Он улыбался, в уголках рта появлялись ямочки, а глаза сужались до щелочек. Несмотря на костюм и галстук, несмотря на свой незастегнутый плащ, который полоскался где-то у икр, он выглядел как клоун, как великан-скоморох.

Особенно интересны были рассказы об экспедиции в Атлантику, где бабочки летали вокруг корабля в тысяче километров от берега. Совершенно невероятная вещь! А. показывал длину и размах крыльев насекомых, соединив подушечками большой палец с большим и указательный с указательным и то сближая их, — имея в виду мелких, — то раздвигая — как бы показывая крупных.

Между тем мы проходили мимо темных пустых витрин, над которыми большими буквами было выведено, чем торговал магазин: продукты, молоко, хлеб или овощи-фрукты. Их сменяли обшарпанные подъезды домов и для разнообразия рыбный магазин, химчистка или иногда киоск, пока все не начиналось сначала: продукты, молоко, хлеб, овощи. Мы уже порядочно отмахали, К. молча шел рядом со мной, когда А. постучал в какую-то дверь, на которой висела картонная табличка с часами работы. Рядом в окне мерцал распространяемый скупой лампой свет, окрашивающий апельсиновым цветом нижний край занавески.

Можете мне поверить, я уже оставил всякую мысль о шампанском и праздновании дня рождения. Однако когда в щелке двери с палец толщиной показались глаза и дверь сразу же отворилась, а нас даже пригласили войти, К. снова заулыбался. Гардеробщик бережно расправил наши пальто, приняв их на руку, официантка, женщина с большим ртом и короткими рыжими волосами, провела нас дальше и стряхнула салфеткой крошки с единственного свободного столика. Мы могли усесться и спокойно выбрать. Я не стану углубляться в детали меню. Хотя было уже больше десяти, все блюда были в наличии, а цены — их нужно было переводить скорее в пфенниги, чем в марки.

Не отставая от нас в еде, А. непрерывно рассказывал о бабочках на экспедиционном судне, памятнике Шиллеру в Калининграде, о рыбной ловле, старых балтийских курортах и деревне Тарау.

Часа через полтора я заметил странное движение в зале. Через равномерные промежутки времени кто-нибудь вставал, подходил к какому-нибудь столику, наклонялся и после короткого разговора снова возвращался с прикуренной сигаретой. Только он опускался на место, как поднимался гость за соседним столиком и шел к тому, кто только что сел, склонял туловище и возвращался снова к своему столу. К вернувшемуся на место тотчас подходил следующий… Такой примерно вырисовывался узор. В конце концов и у нас попросили огня. У К. было всего две спички. Словно извиняясь, официантка положила на стол свою зеленую зажигалку. А. взял ее, потряс, чиркнул пальцем несколько раз о колесико, отдал обратно и встал. Он покачивался.

«Боюсь, — сказал К. уголками рта, — А. вас сегодня заговорит…» Он взялся за свой компот, выпил и промокнул губы накрахмаленной салфеткой. Затем откинулся на спинку стула.

Первые гости, которые стали уходить, столкнулись с А. в дверях. Он обернул галстук вокруг правой руки, словно повязку. Есть такой тип — могучий, будто медведь, но чуть что, сразу валится с ног. Официантке с бутылкой армянского коньяка в руках пришлось пропустить А., так стремительно он мчался на нас. Лоб его был влажным.

«Я потерял…» Он крепко вцепился сначала в плечо К., а затем в спинку его стула.

«Я-по-те-рял…» — сказал он, рубя слова, и снова стал на пути у рыжей. Он даже затеял спор: это, мол, не настоящий коньяк, он разбавлен, пока К. не взял у нее бутылку и не налил. А. сверху таращил на нас глаза. Кожа на его щеках стала враз какой-то дряблой.

«Мне не нужно было этого делать». Он опустился на стул. «Мне не нужно было этого делать!» — скулил он и, пытаясь взять пальцами сигарету, все дальше отодвигал от себя пачку. К. дал ему в конце концов свою сигарету. Тут начался театр.

«Ты знаешь, что значит друг? — спрашивал А. Я подставил ему левую руку, он положил на нее свою, словно я мог убежать от этого вопроса. — Вот с ним у меня проблемы, с моим другом. — А. уставился на свою руку, которой держал меня. Потом поднял голову. — Скажи ему, пусть он его наденет. Он тебя послушается!»

К. нагнулся над столом, словно пытался без помощи рук отпить из стакана, и объяснил: «А. был в Гамбурге, у своего сына…»

А. сразу перебил его, но К. просто продолжал говорить, что А. имеет в виду плащ, который Ирина передала в Гамбурге А. для К., точно такой, как на А.

«А он его не носит!» — выкрикнул А. Сигарета висела у него на губе, как на ниточке, и могла в любой момент упасть. Пепел осыпался, пока он говорил, но не успели мы ответить, как он придавил сигарету.

«Ой-ёй!» — вскрикнула официантка и сунула свою сигарету обратно в пачку. Даже А. сразу понял, что он наделал. А К. поднялся и вышел, чтобы добыть огня на улице. А. снова схватил меня за руку.

«Она открывает, а тут я стою», — начал он, будто хотел воспользоваться отсутствием К. Он говорил о том, как сын его узнал и спросил, водит ли он машину.

«Я спал там, — сказал А. — Она в одной, я в другой. Каждый в отдельной комнате. Она хотела, чтобы я ее понял. И еще плащ для Коли. Через три дня я просто — фьють, испарился, пока казах не явился».

Он чуть не плакал. И вдруг сказал: «Я немец, но только настоящий!» И он уронил голову на руку, которой держался за мою. Мне казалось, самое лучшее — дать ему поплакать.

Вернувшись, К. отдал свой окурок официантке, хлопнул его по спине и растолковал мне, что А. зовут вовсе не А., потому что А.- это ненастоящее немецкое имя. Никто не знает, как его по-настоящему зовут, так как он — немецкий сирота и вырос в детском доме. «У него день рождения 8 мая, у всех из его группы день рождения 8 мая». Поэтому А. празднует его как можно позже. Он только и помнит, что однажды мать засунула ему под подушку крашеные яйца. Это единственный немецкий обычай, который он может вспомнить, но это ничего не дает.

Мы были последними, к кому подошла официантка, чтобы рассчитаться. А. поднял голову, будто хотел показать свои слезы, и сказал: «But I have much more rights to live in Hamburg than this bastard!»

Только тут он выпустил мою руку, оперся о стол и выпрямился. Поддерживаемый мною и К. с обеих сторон, он, качаясь, побрел к гардеробу. Он плакал. Я никогда прежде не видел мужчины, который бы плакал на ходу и даже не вытирал слез.

Наконец А. попал в рукава. К. дал несколько купюр гардеробщику, который, сняв железные засовы, открыл нам входную дверь. А., шатаясь, остановился посреди гардероба, держа руками подол плаща. Мы ждали. Гардеробщик потирал предплечья и сдвинул ноги. А. был так занят, стараясь подтянуть край плаща к левой руке, которую он, видимо, засунул сквозь карман в подкладку, что перестал плакать. Пальцы его, нащупывая друг друга, встретились, по лицу пробежала счастливая улыбка, ямочки появились снова, а также и щелочки глаз. Он медленно протащил руку сквозь дыру, вытащил ее наружу и торжествующе показал кулак.

«Ну вот она, наша бабочка-аврора!» — сказал К., уже снова с сигаретой в уголке рта.

Я дал гардеробщику еще одну купюру, ведь было уже двадцать минут первого…

БЫЛ солнечный апрельский день. Под окнами конторы орали наперсточники. А Флориан Мюллер-Фрич задыхался. Он чувствовал, что ему приходит конец. С самого утра, когда ему пришлось с трудом — мешал живот — сантиметр за сантиметром натягивать носки на потные ноги, он чуял запах смерти. Это не была его собственная вонь, которая так часто заменяла ему отсутствующее общество, не та, крепкая, как эссенция, остававшаяся на подушечках пальцев после стрижки ногтей на ногах, не запах его газов, которые он больше всего любил нюхать под одеялом или — из тех пузырей, которые поднимались из воды в ванне, и уж вовсе не гнилостный смрад застарелой воды из-под цветов, такой же, как его дыхание, и не терпкая горечь пота, который он соскребал со спины. То, что Флориан Мюллер-Фрич теперь чуял носом, пахло концом.

Тем не менее он не вызвал врача, а пошел в контору. Он не хотел в больницу, не хотел забиваться в берлогу, как зверь, — ему надо было, чтобы вокруг хотя бы звучала немецкая речь, даже если самих людей, говорящих по-немецки, он терпеть не мог. Вот ляжет посреди конторы и умрет. Даже русские будут потрясены.

Его удивляло собственное внутреннее спокойствие, не нарушаемое даже перебоями дыхания, а также отсутствие каких-либо особенных чувств и мыслей. Ничего, что изменило бы его взгляд на мир. Для настоящего дела, для чего-то, что не умрет вместе с ним, давно уже было слишком поздно. Потому что то, о чем Флориан Мюллер-Фрич мечтал для себя, всегда доставалось другим, например, его шефу, которого еще и на свете-то не было, когда он уже умел писать и считать. Флориан Мюллер-Фрич никогда не задумывался о смерти. Он долго был верующим. Потом стиснул зубы, все преодолел и пережил. А теперь вот и жизнь одолел. Все произошло слишком быстро. Может быть, поэтому он был так спокоен.

Флориан Мюллер-Фрич не притронулся к бумагам на письменном столе. До конференции после обеда он и так не дотянет. Ходьба отняла все силы. Трудна была также сама мысль, что все это видишь в последний раз — маникюрные щипчики, коврик для ног, подворотню, молочный магазин, Сенную. Последний раз войти в дом, подняться по ступенькам, сказать «доброе утро», не получить ответа. Русские коллеги по крайней мере открыли окно. И они чуяли его смерть? Рубашка и нижнее белье прилипли к спине. Ему нельзя было облокачиваться на спинку стула. Даже на галстуке появились пятна, а на пиджаке под мышками — белые круги. Он уже не стеснялся этого. Это был уже не он.

Флориан Мюллер-Фрич не знал, встать ему или нет. Ни шеф, ни его заместитель не заглядывали к нему. Никто не называл его имени. Ведь кто-нибудь должен же был заметить, что с ним творится.

Скоросшиватель изгибался у него под рукой. Он попытался стащить с ног ботинки — никакого успеха. Он стиснул зубы до скрипа и снова быстро открыл рот — через нос воздух уже не поступал. Но запах смерти он все равно чуял.

Флориан Мюллер-Фрич с усилием выпрямился, хлопнул по краю стола и, шатаясь, побрел к окну. Платком он вытер шею и затылок, для лба использовал рукав. Пот, или что это там было, сбегал по телу и щекотал. Он схватил себя под коленями и чуть не упал. Тяжело, бессильно опустился на подоконник. Хоть бы солнце помогло.

Он высунул голову, и на наперсточников стало капать, но его никто не замечал. Эти были бы идеальными коммивояжерами! Как они заговаривали с незнакомыми людьми, как приманивали их и больше уж не отпускали. Как они ежесекундно меняли тембр голоса, мимику, жесты, в зависимости от характера своей жертвы, которую они видели насквозь. Он не знал, как они зарабатывали деньги, и ни разу не рискнул поставить сам. Боже мой, думал Флориан Мюллер-Фрич, чем я занимаюсь в свой последний час. Он попробовал представить себе, что все прохожие явились на его похороны, а вдоль улицы стоят деревья в низеньких могильных оградках.

Вдруг и доска, и стаканчик, и шарик, на которые он смотрел, исчезли. Какая-то женщина кричала, выла. Разинув рот, она ринулась прямо в полукруг обступивших наперсточников зевак. На нее указывали пальцами. Мысли его задвигались живее. Закружилась карусель картин. Эта женщина проиграла все, все, всю месячную зарплату, если не больше. Не надо было знать русского языка, чтобы понять это. Она сидела на коленях рядом с лужицей его пота и стаскивала с себя вязаную кофту. Стянула с ног босоножки. Но и они никому не были нужны, и ее рука снова опустилась. Вот тут с ним это и случилось — неожиданно и бесшумно. Флориан Мюллер-Фрич почувствовал тепло и легкость между ног и понял: и он может быть судьбой!

В следующую минуту он уже толкнул себя назад в комнату, засеменил к двери. Как хмельной, он кружил в водовороте своих мыслей, на лестнице натолкнулся на перила, облокотился на них. То чуть не падая, то толчками двигаясь вперед, он спускался вниз по лестнице. Люди давали дорогу, отскакивая к стенам. Только бы она была еще здесь, думал Флориан Мюллер-Фрич, толкнул дверь и вывалился на улицу. На правом ботинке отсыревшая подошва оторвалась, зубы еще глубже вгрызлись в губу, галстук захлестнул горло.

Женщина все еще сидела на тротуаре, выла и рвала на себе волосы. Сейчас он положит конец ее мучениям, сейчас! Едва он оказался перед ней, ткань рубашки стала расползаться у него на животе и на шее. Женщина опять закричала, с новой силой, хотела подняться, покачнулась назад, зацепила и потянула за собой остальных.

А Флориан Мюллер-Фрич широко улыбался ей, хотя вместо зубов во рту у него торчали одни пеньки. Ему совершенно не надо, чтобы она сочла его красивым или симпатичным, от нее ничего не требуется. Он избрал ее. Ей предназначалась его жертва. Он схватился за бумажник, прилипший к ткани, рванул его — у него в руках кожа размякла, наружу выполз комок бумажного теста. На правом бедре расползлись брюки.

Россия, думал Флориан Мюллер-Фрич, Россия. Картины закружились быстрее: необъятные просторы, плывущие облака, далекий горизонт, деревья и луга, солнце и вода. Губы его расплывались, плечо опускалось, опорная нога делалась все короче. Ему оставалось всего несколько движений… Флориана Мюллера-Фрича хватило еще как раз на четыре шага, затем он медленно опрокинулся, упал на бок. Толстые ноги задергались. Подтянув колени к подбородку, он закрыл руками свою улыбающуюся физиономию.

Прохожие устремились к нему, обступили крошечную оградку на краю тротуара, где не было ничего, кроме грязи и собачьих колбасок, и где когда-то прежде стояло дерево. Окна наполнялись народом, все показывали на скрючившуюся кучу мяса, и кто-то фыркнул: «Мюллер, ты, морж усатый!» Но он уже ничего не слышал.

Когда пришла «скорая», Флориан Мюллер-Фрич уже так размяк, что пришлось посылать за пластиковыми мешками. Однако дело слишком растянулось: к их прибытию останки Флориана Мюллера-Фрича совсем растеклись и просочились в землю, оставив свежее темное пятно на земле и сладковатый запах пота.

На следующий год в оградке недалеко от наперсточников вырос нежный побег, — молодой тополек, который в мае погиб под колесами милицейской машины.

«АХ, ЭТА…»[5] — мысленно застонал Алеша, когда ему открыла маленькая женщина. Он вспоминал о ней, только когда вновь ее видел. Как и раньше, это его испугало. «Не бойтесь, он сегодня в хорошем настроении», — сказала Вера Андреевна и приподнялась на цыпочки, чтобы снять с Алешиных плеч пальто. Но он уже держал его одной рукой за воротник и ждал, когда она даст ему плечики.

Алеша так хорошо знал квартиру, словно снимал здесь комнату. На вешалке красного дерева висели все те же куртки и пальто, на полке для шляп он увидел те же самые шапки, а внизу лежал тот же самый темно-зеленый резиновый коврик, что и десять лет назад, когда как раз после экзаменов Семен впервые пригласил его к себе домой.

«С Новым годом, дорогая Вера Андреевна, всего самого лучшего…» — он отдал ей завернутые в прозрачную пленку розы, три желтые розы на длинных стеблях, за которые он заплатил больше, чем за две бутылки водки, что покоились теперь у него в сумке через плечо.

«О-о-о! Алексей Сергеевич, это великолепно, в эту-то пору такие розы, такие великолепные розы! Вы сошли с ума!»

Три прекрасные розы — и вот он подарил их этой женщине, с которой его ничто не связывало, о которой он знал только, что Семен о ней никогда не говорил. Может, сейчас же, сию минуту, не сходя с места, вырвать у нее эти розы, первые розы на длинных стеблях, которые он вообще смог купить своему другу и учителю? Даже с листьями. А он их просто взял да отдал.

«Идите, Алеша, сюда, по коридору!» — шептала она.

Он сунул расческу в карман и взял свою светлую сумку. Вера Андреевна приоткрыла дверь в комнату. Семен лежал на диване, закинув согнутую ногу на спинку, другая была накрыта клетчатым шерстяным одеялом. На нем был темно-зеленый пуловер с круглым вырезом, и он так же нервно щурил глаза, как и прежде, когда в начале лекции искал взглядом Алешу среди слушателей.

«Кто это?»

Вера Андреевна была уже рядом, взяла очки со столика у его подушки и заложила дужки ему за уши.

«Смотри-ка, дорогой, Алексей Сергеевич Анухин, твой любимец, а эти розы — мне!»

Семен поднял голову с подушки. Он откинул одеяло и перебросил длинные ноги на ковер. Вера Андреевна помогла ему сесть.

«Алешенька!» — Семен боролся с отрыжкой. Алеша ждал, пока он поправит махровый халат, надетый поверх пижамных брюк. Вера Андреевна так подставила шлепанцы ему под ноги, что ему оставалось лишь сунуть в них пальцы и, держа попеременно одну ногу перед другой, постукивать по ним, пока пальцы не продвинутся до самого носка.

Они молча приветствовали друг друга. Только когда Вера Андреевна с розами в руках вышла из комнаты, Алеша присел на корточки, обхватил руки Семена, прижал их к губам и чуть не заплакал. Семен поцеловал его в лоб.

«Три года, Алешенька, целых три года», — Семен отнял у него руки, чтобы продвинуться вперед.

«Ну-ка, встань!» — он провел рукой по волосам своего ученика. Алеша остался сидеть на корточках.

«Возьми себе стул, или не надо, мы сядем вот сюда…» — Семен указал на стол и плотно сжал губы. Снова отрыжка застряла у него в горле.

Алеша не знал, что ему делать. Он так хотел сказать: «Прости!» Но в чем ему себя винить? Он звонил Семену, написал ему. Пока Алешина мать не переехала из Петербурга к ним в Харьков, визиты были само собой разумеющимися.

«Ты доставил ей большую радость, дорогой, иди садись сюда», — сказал Семен и встал.

«У меня есть еще кое-что!» — Алеша похлопал по светлой сумке. Сейчас можно было и улыбнуться. Семен почуял водку. На круглой подставочке с символом X Всемирного фестиваля в Берлине 1973 года стоял стакан, точно посередине его перетягивала черная резинка.

Семен ногтями открыл дверцу буфета, взял бутылку со стола и задвинул ее за другую дверцу. Руки его дрожали, когда он захватил пальцами два зеленых граненых стакана. Он закрыл дверцу и придавил ее коленом. Стекло и фарфор доверительно задребезжали в ответ.

«Ладно, ладно!» — движением плеча он уклонился от Алеши, вставшего, чтобы обнять его.

Они сидели молча, когда Вера Андреевна внесла вазу с тремя качающимися розами.

«Ничего подходящего не нашла», — сказала она, словно бы самой себе, и снова ушла на кухню. Семен сорвал жестяной колпачок с бутылки и налил.

«За тебя, дорогой мой».

«За тебя, Семен».

Они выпили. Семен снова налил.

«Я все время ловлю сон, — сказал он после паузы, — стал прямо настоящим охотником!» Он засмеялся и несколько раз тряхнул головой.

«Как у тебя дела, Семен? Ты здоров?»

«О чем ты говоришь. Здоров, болен, какая разница. Я не жалуюсь».

«Я слышал, ты много лежишь».

«Ты слышал?»

«Ты сам сказал по телефону».

«Лежать удобнее, чем сидеть. Что там скажешь по телефону».

«А что?..»

«…Ничего» — Семен выпятил нижнюю губу, большую, слегка голубоватую, и выворачивал ее до тех пор, пока его рот не превратился в комок светло-красной плоти.

Алеша не знал, о чем спросить, и чувствовал, как его прошибает пот.

«Раз ты ночью не спишь, то днем чувствуешь себя усталым», — произнес он наконец.

«Я не чувствую усталости, в том-то и дело».

«И поэтому…» — Алеша пощелкал правым указательным пальцем по шее и попытался улыбнуться.

«Оставь…» — Семен повернулся к столу, так что их колени больше не касались друг друга.

Алеша покраснел.

«Давай-ка, Алешенька, выпьем за нашу встречу», — подбодрил его Семен и поднял свой стакан двумя пальцами. Водка из обоих стаканов выплеснулась на белую вязаную скатерть.

Алеша провел рукой по лбу.

«Семен, — выдавил он с трудом, — Семен, единственное, что я хочу тебе сказать, так это, что я тебя люблю. — Алеша точно знал, как он теперь выглядит. Он сказал правду. — Нам надо только заново привыкнуть друг к другу, понимаешь, что я имею в виду?»

Семен не ответил и снова наполнил стаканы.

«Тогда выпьем за то, чтобы привыкнуть друг к другу».

Водка снова пролилась на скатерть. Алеша проткнул пальцем вязаный цветок, чтобы стереть каплю.

«Ты все один?» — спросил он.

«Порядок. — Семен барабанил ногтями по пустому стакану. — Ваза не для этих роз, — сказал он, не повернув головы. — Пару дней назад они написали об Антоновой. Помнишь? Эту, с выдачи книг? В „Ведомостях" поместили».

«…Я уже сто лет не был здесь», — Алеша облокотился о стол скрещенными руками. Перед ним стоял пустой стакан.»

«Антонова регулярно приходит ко мне. — Семен все еще не отводил глаз от вазы. — Ты не читал?»

Алеша покачал головой.

«Она приходит, как получится, один или два раза в месяц, когда Вера у своей сестры».

«Она тебе помогает?»

Семен рассмеялся: «Она мне помогает, да-да. У нее с собой папка с журналами, чтобы просматривать их, когда она залезает под стол. И еще Мусоргский или Глинка вдобавок», — Семен просвистел пару нот.

«Под стол?»

«А куда же еще? Видеть ее в этот момент мне вовсе не хочется. Иногда я читаю, тогда это длится дольше».

Алеша оцепенело смотрел на Семенов профиль.

«Я даже думаю, что она сначала выплевывает свои вставные зубы. — Он засмеялся и, откидываясь на спинку стула, провел ладонями по вязаной скатерти до края стола. — «Ведомости» даже имени ее не изменили. Сыграем?» И тотчас же оба встали. Ручка двери несколько раз дернулась, прежде чем Вера Андреевна локтем открыла ее. Она вошла с подносом. Семен вытащил из-под стола справа от себя стул и достал шахматную доску, нагнулся за пластмассовой коробочкой, вытряхнул фигуры. Они были слишком малы для доски. Потом зашаркал в ванную. Вера Андреевна суетилась у стола.

«Ну как жизнь?»

«Если бы вы знали, Алексей Сергеевич, как мы страдаем, ведь это не жизнь! — Она положила крышки от банок с вареньем, перевернув их, на поднос. — Но главное, он, он так страдает, Алексей Сергеевич, помогите ему!» Двумя руками она держала пустой поднос.

«А вы, вы от того же страдаете, Вера Андреевна?»

«Иногда мне кажется, что все это дурной сон. Я не могу к нему привыкнуть, Алексей Сергеевич. Когда мы говорили о том, что социалистическая государственная система — только первый шаг в нашем наступлении на капитализм, то для меня это было своего рода признанием наших заслуг, словно нам хотели сказать: борьба продолжается, вы — передовой отряд, знамя теперь в ваших руках, все зависит от вас. И вдруг разом все меняется — всюду реакция поднимает голову, а для нас больше и места нет, и все было напрасно? Он так страдает из-за этого. Помогите ему, умоляю вас, Алексей Сергеевич, помогите ему и нам обоим, скажите, что все было не напрасно и что борьба продолжается, умоляю вас, Алексей Сергеевич!»

«Ладно, Вера Андреевна. Но и вы должны мне кое-что обещать, — он прочистил горло и скрестил руки на груди, — вы и сами должны оставаться мужественной, не опускать знамени. Все зависит от вас, даже больше, чем раньше, вы же это знаете, Вера Андреевна!»

Пока Алеша был один в комнате, он прошел вокруг стола, касаясь спинок стульев, как перил, и по старой привычке остановился перед Семеновым письменным столом.

Как часто он садился здесь на корточки, чтобы не пропустить ни одной книги, которые штабелями громоздились вокруг. Раньше он вытаскивал вложенные в них конспекты и выписки, статьи и доклады, чтобы потом незаметно засунуть их назад. От всего этого остались лишь настольная лампа да пресс-папье, будто Семен уехал из меблированной комнаты.

Алеша уже второй раз обходил стол. Он не нашел ничего, что можно было взять в руки. Даже газеты не находилось. Лишь шахматы, стакан для воды с черной резинкой и старая подставка напоминали об обитателе. Перегнувшись через спинку стула, он расставил фигуры и сел.

«Угощайся, дорогой мой, — сказал Семен, закрыл за собой дверь и накрыл широкой ладонью выключатель. — Так — или лучше так — или пусть оба горят?»

Два матово-желтых шара светились над столом, отражаясь в маленьких тарелочках. Под стеклянным чайником мерцало пламя свечки.

Вместо махрового халата на Семене была его темно-зеленая вязаная кофта поверх пижамы. От него пахло мылом и уборной. Не садясь, он протянул блюдо, с которого Алеша взял печенинку, украшенную каплями варенья. Но Семен ссыпал Алеше полблюда печенья и налил чаю. На секунду Алеша закрыл глаза.

«Семен, скажи, пожалуйста, — он мучительно выдавливал из себя слова, будто должен был каждое заново сам придумывать. — При нашей…»

«Что, Алешенька? — Семен перегнулся через стол и поцеловал его в губы. Потом стал пить. — Что еще говорить? Ты и сам все лучше знаешь! Про Антонову ты теперь тоже знаешь! А смогу ли я ей и дальше платить, когда она стала такой знаменитостью…»

«Что я знаю лучше?» — спросил Алеша и пригубил из стакана, словно по обязанности.

Семен поставил свою чашку на блюдце. «Почему ты делаешь вид, что ничего не произошло?»

«Я не мог приехать раньше, поверь мне…»

Семен поставил локти на стол и обхватил руками лицо. Его большие мясистые уши торчали. Но поскольку отросшие теперь волосы были взлохмачены, это было не так заметно. «Алешенька, речь идет не обо мне, не о тебе и не о Вере. Разве не ясно, что всего того, ради чего мы жили, больше нет, все развалилось, превратилось в прах, в дерьмо! Этого мало? — Он потер кулаками глаза. — Трех лет, меньше чем трех оказалось для этого достаточно. Мне противно!»

Алеша обмакнул печенье в чай и откусил, склонившись над чашкой, намокший уголок. Когда он откусил второй раз, кусочек печенинки отломился и упал в чай. Он ложкой выловил его оттуда. Алеша засунул себе в рот еще одну печенину. Он ел быстро и с аппетитом. Часы в прихожей пробили три.

«В шахматы, что ли, сыграем?» — сказал Семен и пересел со своим стаканом на другой конец стола, к окну, где стояла доска. Глаза его покраснели. Дожевывая, Алеша переместился на два стула и сел напротив за белые фигуры.

«Я уже сто лет не играл», — сказал Алеша.

«Неважно».

«Мы никогда еще не играли в шахматы».

«Хм».

«Какое тебе дело, если люди хотят не только масла на хлеб, но и колбасы, а потом и ветчины. Думаешь, твои идеи продлят им жизнь?» — спросил Алеша.

«Как это мои?..»

«Они были и моими».

«Надо сперва подумать, а потом уже и идти. Я сюда».

«Перестань верить, тогда будет лучше. Ты много пьешь».

«Mens sana in corpore sano, mon ange».

«Когда я слушал тебя в университете и после, то мне вдруг стало казаться, что для меня все ясно на этом свете и я знаю, как надо жить».

«Ты забыл. Это наша судьба, здесь ничего не поделаешь».

«Человек должен работать, стремиться к знаниям, образовывать себя, совершенствоваться, как ты говорил, и в этом одном заключается смысл и цель его жизни, его счастье, его восторги. Я тебе верил».

«Мы работали, как волы, как животные, как лошади».

«Как наши предки. Они построили семивратные Фивы, тянули баржи по Волге».

«Мое прошлое ушло. Я не знаю никого, кто не был бы похож на других, ни одного подвижника».

«Счастья у нас в России нет и не бывает, мы только желаем его. Хочешь и дальше желать?»

«Позволь, позволь! Так не ходят. Ну? Куда же ты? А, ну это другое дело».

«Я не хочу, чтобы чувство мое погибло даром, как луч солнца, попавший в яму. Поэтому я больше не страдаю».

«Да брось ты! Наше положение, твое, как и мое, безнадежно, страдаешь ты или нет». (Семен делает большой глоток водки из стакана. Они смотрят на шахматную доску)

«Мне кажется, человек должен быть верующим или должен искать веры, должен доверять своим идеям и идеалам, верить в них, иначе его жизнь пуста, пуста…»

(Пауза.)

«Жить и не знать, для чего… Или знать, для чего живешь, или же все пустяки, трын-трава».

«Такая вот ерунда. Смысл… Вот снег идет. Какой Смысл?»

(Пауза.)

«Дай-ка поразмыслить». (Семен хватает разные фигуры.)

«Осторожно, конь».

(Пауза.)

«Я знаю, знаю — вот выпью стаканчик, мой славненький стаканчик, о-ля-ля, жизнь, она, как роза, прекрасна, пока не подохнешь напрасно!»

(Наконец Семен делает ход. Алеша тотчас же бьет ферзя, раньше, чем Семен успевает его прикрыть.)

«Иногда жить чертовски хочется…»

(Пауза.)

«Ну а если бы начинать жизнь сначала, что бы я изменил? Да, скорей всего, ничего. Может, не женился бы. А что менять-то? Я мечтал о совсем другом мире. Об изменяемом мире». (Семен снова наливает себе. Затем ногтем большого пальца передвигает выше резинку на стакане.)

«Я думаю… Шах!»

(Пауза.)

«Возьми пешку. Я слышу, как все затихает. Вскоре прекратится всякое движение. А когда наступит полная тишина, то спустя некоторое время начнет грохотать и больше уже не перестанет, бу-у-ум, после тишины бывает грохот. Я — пророк, подумай только!» (Семен зевает.)

«И — шах».

(Продолжительная пауза.)

«Парень, да ты…»

«Ты много пьешь».

(Продолжительная пауза. Они играют.)

«Что мне помогает не скучать, так это страдания. Не отнимай у меня моих страданий».

«Шах».

(Продолжительная пауза.)

«А так одна только скука». (Семен зевает.)

«Ты невнимателен».

«Нет ничего смешнее часов». (Семен зевает.)

«Куда все исчезло? Где все?» (Снова зевает.)

«Скажи, а я тоже предатель, если моя единственная радость в беззубых челюстях Антоновой?»

«Меня как-то все пугает сегодня».

«Иногда эта мысль бьет меня как обухом по голове». (Семен зевает.)

«Что?»

«Это затишье. Одни только жертвы и деляги».

«Шах. Ты играешь невнимательно».

«В Волгоград, я хотел бы когда-нибудь его снова увидеть, курган, Волгоград».

«Твоя очередь, ходи».

(Продолжительная пауза.)

«Я устал».

«Еще три хода, Семен, осталось три или четыре хода!»

«Да брось! Эта проклятая невыносимая жизнь».

«Ты можешь только сюда».

«Я был однажды счастлив, не помню, летом или зимой, в Ленинграде».

«Давай докончим».

Семен опрокинул остаток водки. «В другой раз, Алешенька, в другой раз». Он встал.

«Посмотри-ка сюда, тут же нельзя иначе. — Алеша начал переставлять фигуры, после каждого хода взглядывая на Семена. — Здесь шах, здесь шах, это защищено, смотри, единственная возможность вот здесь. А тут конь…»

«Я ничего не могу поделать со своей усталостью, оставь, как есть… — Семен проковылял с пустым стаканом к дивану, сел. — В другой раз, в другой…» Он стряхнул шлепанцы с ног и поставил стакан на столик.

Алеша подошел к нему с шахматной доской на руке, как с подносом. «Еще три хода!»

«Дай мне, пожалуйста, одеяло, нет, в другой раз, на будущий год или когда ты снова придешь, Алешенька, дай его мне…»

Семен лежал на боку, лицом к спинке дивана. Очки были еще на нем.

Алеша поставил доску обратно на стол, накрыл Семена одеялом, натянул его ему на плечи. Ничто не выдавало его злости. Он даже поднял ноги старика и подоткнул под них одеяло. «Хочешь спать?» Он прислушался к дыханию Семена.

Недооценил его старик. Алеша довел игру до конца. Элегантный мат конем был неизбежен.

«Что ты сказал?» — он сейчас же подскочил к дивану.

Старик снова дышал спокойней. На стеклянной двери видна была черная тень.

«Что?» — Алеша не разобрал бормотания.

«…и математики умерли, многие, молодые, талантливые, только зоологи избежали… — Старик бубнил что-то непонятное. Алеша нагнулся над ним и скривил лицо. Изо рта Семена текла слюна. — Против Англии, против Англии…» Потом он захрапел.

Алеша встал, вытащил свою сумку из-под стула, еще раз посмотрел на шахматную доску. Когда Семен проснется, пусть увидит этот элегантный мат конем. Он поставил свой стул на место, откашлялся и направился к двери. Тень исчезла.

«Чудесно, чудесно, благодарю вас, — сказала Вера Андреевна. — Приходите чаще. Ему так нужна ваша поддержка. — Она обхватила его правую руку. — Когда-нибудь должно же количество перейти в качество, и тогда… — Вера Андреевна принялась плакать, — тогда еще можно надеяться на пару хороших лет».

Она вдруг подступила вплотную к Алеше, который обувал свои ботинки, и гладила его по волосам, пока он не выпрямился.

«И я надеюсь, Вера Андреевна», — сказал он, пожал ей руку и надел свою светлую сумку на плечо.

Алеша спускался по лестнице, а Вера Андреевна все стояла в проеме двери. Она смотрела ему вслед и думала: если он обернется на следующем повороте и кивнет, все будет хорошо.

ВИКТОРИЯ ФЕДОРОВНА открыла глаза, когда неприятное дребезжание стеклянной двери ее спальни было подхвачено платяным шкафом, переметнулось на кровать и наконец охватило потолок и лампу. Она лежала неподвижно и все подмечала. Когда дребезжание прекратится, хотелось бы точно знать, где оно с самого начала зародилось, какой силы достигло, имелись ли слова, чтобы его описать, звуки, чтобы его воспроизвести, — она не хотела довольствоваться одними только домыслами.

Лампа перестала позвякивать, дребезжание исчезло, оставило в покое ее кровать, отступило, отскочило от шкафа к стеклянным створкам дверей, задержалось там ненадолго и пропало. Лишь на потолке еще застрял визжащий, почти режущий звук на высокой ноте, который никак не иссякал. Оно снова вызвало дребезжание, которое тотчас же повисло на стеклах, засело в дереве кровати и шкафа и достигло потолка, словно вернулось в свое гнездо.

Виктория Федоровна уставилась вверх, где вся сеть черных линий была ею разделена на шесть зон. Новых трещин она не заметила. «Доброе утро, — сказала она и повторила: — Доброе утро». Но и после третьего приветствия она не была уверена, слышен ли ее голос в прихожей.

Она приложила правую руку к стене — та резонировала. Если же она зажимала левое ухо, дребезжание становилось тише. Оно нарастало и бросалось снова с лампы по потолку и шкафу на ее кровать, замирало, прежде чем рвануться к двери и выскочить вон.

«Странно», — произнесла Виктория Федоровна и сочла, что ее поняли в прихожей. С тех пор как она живет одна, она стала яснослышащей. Поэтому она не стала бы с уверенностью утверждать, что раньше дребезжания не было. Но точно вспомнить ей не удавалось.

Будильник показывал три минуты восьмого. Обычно она просыпалась в половине восьмого. Повернувшись на бок, она щелкала пальцами: дребезжание начиналось в стеклах, перекидывалось на шкаф, на кровать и далее на лампу. Она щелкала — оно отступало, переходя в визг и не унимаясь. Щелчок — оно бросалось на стекла.

Виктория Федоровна точно фиксировала переходы. Если она слишком медлила, то сердилась, что так легко упустила успех. После трех таких поражений она спрятала руку под одеяло, засунула два пальца в петельку ночной рубашки и обвела вокруг своего пупка. Указательный палец спешил вперед — дребезжание обрывалось. Пальцы кружили вокруг пупа. «Дело мастера боится», — сказала она, пытаясь заглушить визжание. Теперь уже средний палец вырвался вперед — это старт.

Ей удавалось сохранить ритм. «Оно приходит и уходит, как дрессированный волк».

А больше, собственно, ничего не произошло. Снова ее указательный палец попал в маленькое углубление, а потом и в третий раз. Она еще никогда не тратила себя так расточительно. Визг смолк, рядом тикал будильник. Виктория Федоровна оторвала голову от подушки. «Замечательно», — проговорила она в тишине, продолжая гладить живот и погружая указательный палец в пуп, чтобы потом, когда уже не останется воздуха под подушечкой пальца, дать ему выскочить — как из горлышка бутылки.

«Если я встану, я сэкономлю двадцать минут». Она уже спустила ноги на маленький коврик, под которым стукнули незакрепленные паркетины, и раздвинула шторы. На градуснике было плюс три. На улице под дождем стояли танки, танки, насколько хватал глаз.

«Ой-ё-ёй! — Виктория Федоровна прижала лицо к окну и забарабанила ногтями по стеклу. — Свинство, а не погода!» — и стала греть руки о батарею.

Чашка у постели напомнила ей о прошедшей ночи. Она лечила озноб, комок в горле и тяжесть в желудке горячим несладким чаем, но во рту остался такой вкус, что ее чуть не вырвало. Все это происходило из-за гриппа — она уже несколько дней ходила с гриппом. Головные боли, несварение желудка, слабость в ногах как появились, так должны были и пройти. Но они не исчезали, и Виктория Федоровна привыкла к ним, как привыкаешь к слишком тяжелому пальто, в котором потеешь, но как только снимешь, мерзнешь.

Покалывание в затылке исчезло, а также и эта усталость, которая, когда она вставала, сосредоточилась в одной болезненной точке головы, как раз в том месте, которое еще недавно касалось подушки. Она осторожно наклонила голову к правому плечу, потом к левому и назад, туда-сюда, приложила нагретые руки к небольшой округлости живота и отправилась на кухню. Ее главной целью было позавтракать и при этом не опоздать на работу.

Виктория Федоровна сунула обгорелую спичку в пламя газовой колонки, зажгла ею среднюю конфорку, повернула кран, водопровод зафырчал, она открутила кран побольше и подставила чайник под струю. Достала из холодильника масло, творог, большую банку варенья и завернутый в пакетик хлеб, оставшийся с воскресенья. Придвинула нож к тарелке и поставила чашку и сахарницу. Ей нравилось заботиться о себе. Вот только ситечко для чая снова куда-то запропастилось. По опыту Виктория Федоровна знала, что стоит посмотреть на краю раковины в ванной. И правда, ситечко лежало около мыла.

Она тут же встала в ванну, бросила ночную рубашку сразу на оба больших крючка напротив и побалансировала на пятках, поскольку вода была еще холодной.

В зеркале для бритья, которое висело на оконной раме наверху и принадлежало сыну — окно пропускало дневной свет с кухни, — она видела лишь корни волос. Ей приходилось подниматься на цыпочки, чтобы заглянуть себе в глаза.

«А все потому, что я больна», — заметила Виктория Федоровна и пыталась понять, можно ли догадаться по одним глазам, что она улыбается. Наконец-то под пальцы ног потекло тепло.

Она затолкала волосы под купальную шапочку, присела на корточки и включила душ. Закрыв глаза, подставляла воде то левое, то правое плечо, направляла струю на нос. Минуты две понежилась. Потом принялась чистить зубы, намылилась. Хоть она и была жгучей брюнеткой, на ногах и руках у нее почти не росли волосы, поэтому в июне она, не колеблясь, ходила без чулок. Закинув ногу на край ванны, она осторожно массировала икру, провела несколько раз вдоль голени, растирала пальцы — осколочки лака на ногтях еще напоминали о лете. Ополаскивание было слабым звеном в ее распорядке, потому что Виктория Федоровна так наслаждалась теплом, что зачастую только свисток чайника возвращал ее к реальности. Выйти из ванны всегда было труднее, чем встать с постели: чай еще поддерживал приятный тонус, но потом она целый день мерзла.

Приподняв пальцами шапочку у висков, ловко сбросила ее в раковину и стерла капли с рук, ног и попы, сплошь покрытых гусиной кожей. Сужая круги, она водила указательным пальцем по замутневшему зеркальцу для бритья. Если она его перевешивала в другое место, Игорь Тимофеевич, ее сын, во время своих редких визитов ворчал точно так же, как прежде ее муж. Она увидела, что улыбается, и продолжала водить пальцем по зеркалу, отступила на пару сантиметров, втянула живот, пошевелила пальцами на ногах и выдохнула. Она действительно похудела. Виктория Федоровна выудила среди других вещей на крючке голубой халат, свой любимый, запахнула полы, завязала кушак и взяла ситечко.

Она издавна взяла себе за правило, когда одна, вести себя так же, как в обществе. Это была та же борьба с бескультурьем, что и аккуратно накрытый стол. В пять минут девятого она съела творог с вареньем и бутерброд, выпила три чашки сладкого чая.

«Если удастся не опоздать, неделя пройдет гладко!» Она поставила посуду в передний левый угол мойки, вылила остатки горячей воды из чайника, отвернула кран, натянула желтые резиновые перчатки и щеточкой вымыла посуду. Обе чашки, тарелку, нож и ложку аккуратно составила в правый передний угол. Вытерла со стола, ополоснула тряпочку и отжала. Как раз когда она в спальне бросила в корзину грязное белье, дважды глухо стукнуло в подъезде: десять минут девятого. Марья Ивановна — это надежно. Поскольку она уходила последней из всей семьи, радио не было слышно, пока дверь стояла открытой.

Виктория Федоровна надела те же шерстяные колготки, что и вчера, и синее платье, которое всегда казалось ей выходным. Ничего особенного, разве что белый воротник, вышитый белым гарусом. Но чем тоньше она становилась, тем больше оно ей шло. Прежде чем надеть сапоги, зашла в туалет. Сэкономленные двадцать минут прошли, хоть она и не копалась. Не было еще половины девятого, когда Виктория Федоровна заправила последние пряди волос под шапку, взяла сумочку, закрыла обе двери, подергав за ручку наружной, как обычно. Начав спускаться, схватилась за перила.

«Самонадеянность опрометчива!» Она едва чувствовала собственные колени, настолько они еще были слабыми. Теперь она вспомнила о зонтике. Банку из-под конфитюра и пластиковый мешочек она запаковала еще вчера. Ей надо было быть осторожной и беречь силы. Виктория Федоровна ровным шагом шла по двору, когда ей навстречу попался Михаил Сергеевич с бельевым тазом, который он держал, прижимая к животу. Вечно он что-нибудь таскал. А жили они на самом верху. Втянув голову от напряжения, с ключами в зубах, он поздоровался уголком рта. Вместо того чтобы кивнуть, она только подняла правую руку и хотела вернуться, чтобы нажать для Миши кнопки цифрового кода, когда тот, не сбавляя скорости, повернулся спиной к входной двери и задом толкнул ее. От одного только его вида у Виктории Федоровны заболела голова.

В метро она предъявила карточку, убедившись, что контролерша действительно на нее взглянула. В прошлом году здесь, на станции метро, которой она пользовалась восемнадцать лет, ее схватили за руку. Она, мол, обманывает государство, было ей громко, во всеуслышание заявлено контролером. Никто даже не остановился, чтобы опровергнуть это. А пока она снова вынула карточку из сумки, так много народу прошло мимо, что на платформе ее, очевидно, так и сочли за обманщицу. Им бы не помешало немного лучше знать людей, подвела она тогда в управлении итог случившемуся и ни словом не обмолвилась о том страхе, какой этот случай оставил после себя. Даже когда она вовсе не думала об этом, она порою ощущала пальцы контролера на своем предплечье. С юнцами, которые у всех на виду перепрыгивали через ограждение, не обращая внимания на свистки и замечания, и, не смущаясь, толкали даже дежурную по эскалатору, это совсем другое дело. В газете она однажды прочитала, что такой юнец был застрелен милиционером. Милиционер пошел под суд. Но где же предел, до которого можно терпеть и за которым следует действовать? Она была на стороне милиционера. А то вдруг все станут перепрыгивать через ограждение, а за билет будут платить только старые и больные. При этом Виктория Федоровна и сама вполне могла бы перепрыгнуть, только не сейчас и не на публике. Она вообще принадлежала к той категории людей, которые не стоят на эскалаторе справа, а спускаются слева. Это давало экономию в полминуты, и их иногда было достаточно, чтобы сесть в более ранний поезд или, по крайней мере, в передний вагон. Тогда и на «Сенной» она выходила одной из первых. Сегодня она встала справа.

Когда Виктория Федоровна сошла с эскалатора, у нее как раз еще оставалось время пройти вперед, а не садиться в последний вагон. Ей удалось даже найти местечко, пока не набилось народу. Важный этап был пройден. Ехать предстояло четырнадцать минут, и она закрыла глаза. Не потому, что устала, а чтобы защитить свое тело от внешних раздражителей и сохранить больше энергии. А может быть, она достигла тем самым противоположного эффекта, потому что таким образом ей не удавалось избежать ни малейшего прикосновения соседей. Всякий раз, когда поезд набирал скорость или тормозил, бедро прижималось к бедру, плечо к плечу. Перед остановкой нарастало давление прижимавшегося бедра, передвигая тело вдоль скамейки. Виктория Федоровна обычно старалась сдерживать тяжесть, которая к ней притекала, не передавая ее дальше. Но сегодня она отдалась на волю инерции. Вся, вплоть до головы. Она никогда не понимала, как можно прислоняться к чужому плечу. И если, как это нередко случалось, вся длинная скамья освобождалась, а ее соседи слева и справа оставались на местах, словно составляя вместе с нею одну семью из трех человек, для нее уже это было слишком. Она считала это чрезмерным посягательством на свою независимость. И в то же время с удовольствием вспоминала о двух мужчинах, которые были настолько погружены в разговор, что их головы сталкивались, если электропоезд отправлялся или, наоборот, подходил к станции. Они что-то говорили друг другу, и каждый поглаживал тыльной стороной ладони куртку собеседника. Даже выйдя на платформу, они продолжали говорить. Она завидовала этим двум, для которых разные конструкции водяных насосов представляли неисчерпаемую тему для разговоров. Ей самой всегда было почти нечего сказать, на какую бы тему ни возникал разговор.

Виктория Федоровна обычно шла от Садовой пешком. На трамвайной остановке все было как всегда. Женщины и мужчины беспомощно метались вдоль переполненных вагонов и не могли смириться с упущенной возможностью сесть в трамвай и ехать дальше. Женщина в синем плаще только и ждала сигнала вагоновожатого. Она кинулась на спину куртки на нижней ступеньке входа и обхватила возвышавшуюся над ней шею. Двери стали сходиться, натолкнулись на плечи синего плаща и вновь разошлись. Затем все повторилось. Ее зеленые туфельки только носками касались ступеньки, казалось, она извивается, изгибается — локоть куртки рубанул ее в грудь, в живот, кулак въехал ей в ухо. Она соскочила обратно на улицу. За высокими узкими стеклами закрытых дверей пассажиры глядели на нее сверху строго, как иконные лики. Трамвай тронулся.

«У тебя кровь идет носом, девушка», — сказала Виктория Федоровна, потому что боялась за белую блузку под незастегнутым плащом. Она направилась дальше. Было ветрено.

Перед входом Виктория Федоровна взглянула на часы. Она шла восемь минут, пять у нее еще оставалось, чтобы подняться на четвертый этаж, повесить плащ, снять сапоги и включить компьютер. Она задержала дыхание, толкнула наружную дверь, стянула шапку с головы, распахнула вторую дверь — и выдохнула. Если бы она хотела в этот момент что-нибудь сказать, сперва раздался бы звук выдуваемого воздуха. От теплого воздуха, ударившего в лицо в дверях, ее затошнило. И Наталье Ивановне не надо бы обслуживать гардероб для посетителей в такой одежде. Все считали ее уборщицей. Да и ждешь ее вечно, болтает всякую ерунду. У Виктории Федоровны было много идей. Женщинам из охраны нужна только стойка с зуммером. Они могли бы сидя, без суеты и лишних движений нажимать на кнопку. Даже и повязок им не надо. А если у кого-то нет пропуска или удостоверения, того не пропустят. Для этого достаточно одной женщины. Но только одной скучно. К тому же надо покрасить вестибюль и лестницу, выправить искореженные пепельницы и урны. Она взяла у Семеновой ключ № 421 и отметила время по часам. Подъем по лестнице ее колени перенесли лучше, чем спуск, и в пот ее тоже больше не бросало.

Виктория Федоровна уже сидела за компьютером и глядела перед собой на обитую новой жестью и потому сверкающую крышу, когда заглянула Вера Михайловна. Она никогда не стучалась.

«Ты уже знаешь?» — Вера Михайловна была, несомненно, очень рада. Виктория Федоровна успела спросить: «А что?», тут свет погас, и ее компьютер выключился с тихим щелчком.

«Ой-ё-ёй», — завопила Вера Михайловна, прижала кулаки к щекам и убежала. Тотчас же коридор наполнился тенями. Только когда открывалась какая-нибудь дверь, можно было различить лица. Все спешили в столовую, пока не раскупили весь кофе и чай. Виктория Федоровна не очень любила Веру Михайловну, хотя ни с кем не разговаривала больше, чем с ней. Первого мая Вера Михайловна, которая на общественных началах распределяла талоны на продукты, вышла с флагом на плече из подземного перехода у «Парка Победы». Виктория Федоровна тогда испуганно отвернулась — без всякой причины, просто автоматически. — Она закрыла свою дверь.

Ей все равно, дадут свет или нет, потому что калькуляция на октябрь, новые цены, общие суммы и почасовые расчеты — все это уже закончено. Последние два дня месяца были пустым времяпрепровождением. Жаль только чая. Обычно в это время она приносила в кувшинчике воды, ставила на окне на перевернутую плитку и разворачивала посудное полотенце, в которое был завернут кипятильник, тут приходила Ольга Владимировна.

Виктория Федоровна посмотрела в окно, на Фонтанку, где укрепляли противоположный берег. Человек покоряет природу. На стальном помосте над водой стоял грузовик. Она любила наблюдать за рабочими, которые копром забивали в дно стальные сваи. Сегодня никто не показывался. В коридоре было тихо. Кто не стоял в очереди в столовой, бегал по магазинам. Она отодвинула клавиатуру, положила руки на стол, а голову — на тыльную сторону правой ладони.

В таких ситуациях она всегда вспоминала Петра Петровича, буденновца, впоследствии летчика, и спрашивала себя, как бы он оценил ситуацию и какими были бы его предложения по решению проблемы. Петр Петрович был страстно увлеченным человеком, к тому же честным и скромным. Он отличался осанкой жокея и длинными ногами, говорили, это протезы — его кровавая дань Великой отечественной войне. Он даже танцевать снова выучился. Он всегда что-то делал из своей жизни. Никто и ничто не могло его сдержать, когда он выступал против ошибочных мнений. Как часто он, даже не попросив слова, просто вскакивал, хватал стул за спинку, поднимал его сантиметров на десять и с грохотом снова ставил на паркет.

«Конец! — закричал Петр Петрович, и Виктория Федоровна сжалась. — Конец, — повторил он тихо и уж совсем обессиленно прошептал: — Конец». Лицо его содрогалось в крике. Усталыми глазами Петр Петрович обводил собрание. Тяжелый взгляд переходил от стены к стене. Тело его напряглось.

«Разве можно говорить такое. Разве можно быть такими слепыми!» — выкрикнул он. Его выброшенная вперед правая рука снова бессильно упала на спинку стула. Он печально покачал головой.

«Что вы за люди. Что же вы за люди, не могу не спросить. Но я не могу не спросить также и себя, что мы сделали неправильно. И это причиняет боль». Любому было ясно, что у Петра Петровича снова плохо с сердцем. Он массировал его своей сильной волосатой рукой. Другой же все еще опирался на спинку стула.

«Вы говорите и говорите, — начал он снова, не обращая внимания на отдельные всхлипы. — Вы говорите и говорите, критикуете и критикуете и не видите чуда, которое каждую секунду разворачивается перед вашими глазами. Вы слепы или только притворяетесь? — Петр Петрович сделал паузу и мрачно, разочарованно посмотрел на стул. Он вынужден был откашляться. — Не в моих привычках говорить длинные речи, я простой рабочий. Но если меня спрашивают, я высказываю свое мнение честно и открыто, пусть каждый видит, кто я такой». Петр Петрович снова откашлялся.

«Я хотел бы поставить перед вами вопрос, на который вы можете ответить, вероятно, лучше, чем я. Вот мой вопрос вам: сколько жителей в нашем городе?»

После некоторой паузы зал забросал Петра Петровича числами. Каждый чувствовал облегчение от того, что Петр Петрович задал такой простой вопрос.

«Хорошо, достаточно, уже довольно, большое спасибо, спасибо, большое спасибо. Из всех предложенных чисел я выбираю самое маленькое. Если я не ошибаюсь, это было число два и восемь десятых миллиона. У нас, правда, живет уже много больше людей, но пусть так, я не стану спорить. Представьте себе… — Взгляд Петра Петровича обежал всех по кругу. — Как можно организовать, чтобы два и восемь десятых миллиона человек жили вместе? Они хотят есть, пить, иметь квартиру, работу, одежду, им нужны средства сообщения и улицы, школы, стадионы, больницы, фабрики, газеты, музеи, библиотеки. Гигантская задача. Но наше общество берется за нее, не закрывая глаза перед трудностями. Более того, оно существует для каждого из вас. Пример: когда вы утром встаете, что вам нужно в первую очередь? Ну? Нет! Тоже нет, вам сначала нужна не вода и не паста, а также не туалет, подумайте: вы встаете с постели. Вы включаете ночную лампу, становится светло. Вы видите комнату, шкаф, дверь, занавески. Кто-нибудь когда-нибудь дал себе труд подумать о том, что это значит: ваш дом? Исходите из следующего: то, что вы в первую очередь хотели бы сделать, и является первым, в чем вы нуждаетесь. Но скольких вещей вы давно вообще не замечаете, несмотря на их большую ценность? Вы никогда не думали о том, что спать в постели или нажимать на кнопку, чтобы стало светло, вовсе не само собой разумеющиеся вещи? Вероятно, вы вообще не думаете о том, что в вашей квартире тепло. Иначе и не бывает, скажете вы. Вы когда-нибудь мерзли в доме? Нет, тепло приходит в дом, как воздух, необходимый для дыхания, и как вода, которая течет из крана в ванну, горячая и холодная, по вашему желанию, и столько, сколько вам угодно. Не прошло и пяти минут, как вы проснулись, и только-только поднялись с постели, как вы уже тысячу раз воспользовались достижениями общества, словно так и должно быть. И поскольку я не субъективный идеалист, я должен внести поправку: даже когда вы спите, вы пользуетесь достижениями общества. Это мое мнение, которое, однако, совпадает, и я это докажу, с объективной реальностью. Пример — тепло. Наружная температура минус десять градусов, но у вас тепло, на кухне, в ванной, в комнате. У вас есть отопление. Что это значит — у нас отопление? Это значит, что вы живете в доме, для которого была найдена и отмерена земля, определен строительный участок. Пришли строители котлована, за ними специалисты-крановщики. А откуда у них, архитекторов и строителей, их знания? Они ходят в школу, они читают книги. Откуда берутся книги? Откуда бумага? Откуда краны? Сталь для кранов и антикоррозийная краска? Откуда берется много-много кирпичей, откуда оконные рамы, откуда стекло? Догадываетесь ли вы, какое чудо дом? Вот то-то и оно. Но от всего этого еще не становится тепло. Отсутствуют провода. Итак, проводка сделана, трубы, трубы с изоляцией состыкованы под землей. Быстро построена тепловая станция. Как это происходит, что мне для этого нужно? Скажите мне. Откуда я возьму большие котлы и специальный бетон? А когда это сделано, где взять людей для обслуживания столь сложного производства? А? И уголь, который необходим для топки? На каком пароходе, каким поездом он будет доставлен? Вы понимаете, какого невероятного труда это требует, какие непомерные усилия и заботы с этим связаны? Только общество способно разрешить подобные проблемы. При этом я привел лишь один пример из тысяч. То же самое я мог бы говорить о хлебе или о брюках. У нас все так организовано, что продукция сельского хозяйства и промышленности попадает к людям, которым она и предназначена. У всех есть, что есть и пить. У нас не надо сбрасывать фрукты в море, не надо сжигать хлеб. Об этом вы подумали, а? Но тем не менее общество дает вам все. Между прочим, я не говорю ничего нового, и когда я пришел сюда, то даже не представлял себе, что нужно будет объяснять такие простые вещи. Я считал, что мы уже продвинулись дальше и в состоянии приступить к следующему этапу.

А теперь скажите, пожалуйста, сами. Стоит ли вообще перед лицом такого чуда толковать о том, что автобус опоздал, — ведь вполне вероятно, у него спустило колесо, — или свет потух, — может быть, молния попала в провода? Или вместо темно-коричневых туфель продаются только светло-коричневые — и к тому же разве они не красивее?»

Все молчали и глядели в пол. Петр Петрович скромно сел на свое место, руки на коленях. Наконец, несколько раз откашлявшись, слово взяла председательница собрания.

«Я думаю, что выражу общее мнение, если искренне поблагодарю вас, дорогой, уважаемый Петр Петрович, за ваши пояснения. Я выражу общее мнение, если скажу, что никто из нас теперь не понимает, как он мог не видеть, каково в действительности положение дел. Только вы, дорогой Петр Петрович, заставили нас прозреть. Нам очень стыдно. Поэтому я хотела бы высказать вам, Петр Петрович, нашу благодарность. Вы пристыдили нас. Спасибо вам, тысячу раз спасибо, дорогой Петр Петрович».

«О, не стоит говорить об этом, — приветливо сказал Петр Петрович, встал и направился к двери, словно отмеряя каждым своим шагом пол под ногами. Оттуда он весело помахал своей фуражкой. — До свидания, дети, до следующего раза, большое спасибо, до свидания, до свидания».

«Вам лучше, Виктория Федоровна?» — спросила Ольга Владимировна, стуча в открытую дверь.

«Ох…»

«Вам лучше, Виктория Федоровна?» — Ольга Владимировна снова указала пальцем на складочки между бровями, которые всегда напоминали Виктории Федоровне эмблему Олимпиады в Москве. Она кивнула.

«Значит, так, столовских отправляют домой. И мы тоже пойдем», — сообщила Ольга Владимировна, сняв резинку со скоросшивателя счетов, открыла его и прижала вытянутым средним пальцем пружинящую верхнюю крышку к столу.

«Хорошо бы», — прошептала Виктория Федоровна и старательно вывела свою закорючку — подпись под первым из вчерашних счетов формы М-Ill. Ольга Владимировна переворачивала страницы. Ей ничего не приходилось объяснять. Обычно в это время всегда уже булькала вода. Она закрыла скоросшиватель.

«Мне придется снова…»

«Мне тоже, — отозвалась Виктория Федоровна и, пытаясь перекричать внезапный шум в коридоре, вопли и топот, крикнула: — Как школьники…»

Они еще раз кивнули друг другу.

Она могла бы уже в двенадцать быть дома, укутать ноги одеялом, другое натянуть на плечи. А проснувшись, поела бы сметаны с вареньем и включила бы телевизор. Из сумки она достала книгу, обернутую в газетную бумагу. Две трети она уже прочла, но из-за головной боли вынуждена была прерваться в самой середине эпизода, который, правда, тянулся почти без всякого действия. Она стала перелистывать, нашла бледно-зеленый входной билет и стала читать: «Предприниматель, надолго уехавший за границу, каждый вечер пишет своему другу, очень больному человеку, по письму и посылает их факсом. Однако вскоре он описал все, что составляет его обыденную жизнь. Поэтому он начинает изобретать и сочинять. А поскольку это не «Тысяча и одна ночь» и ему нужна каждый день новая идея, он просит коллег и друзей помочь. А больной друг собирает факсы, что-то исправляет и подшивает листки. Когда тот умирает, кончаются и истории. Пишущий предприниматель, потрясенный этой вестью, лишь постепенно начинает понимать, что означает потеря друга. Оставшись вдруг в одиночестве, он мечется по квартире и может делать, что ему угодно. Раньше он никогда не чувствовал себя в городе одиноким — его всегда сопровождали предчувствие радости, ожидание друга. Они заставляли его наблюдать и сочинять и уберегали от пустоты отчаяния. Склонность к игре и приключениям вовлекла его впоследствии в различные хитросплетения жизни и погубила. Под конец в поезде Берлин-Петербург он встречает одну женщину. Но после бурной ночи он исчезает, и следы его теряются. От него осталась только та папка с собранными другом письмами».

Виктория Федоровна тихонько вздохнула, снова закрыла книгу, выдернула все штекеры, взяла пальто, шапку и сумку, закрыла дверь и ушла.

В «Диете», расположенной по пути к метро, она сначала заплатила, потом встала в очередь за молочными продуктами, которая начиналась как раз у кассы. Стоящие впереди охватили помещение справа широкой петлей, дугой отступили назад ко входу, затем выпятились острым углом, спохватившись, выровнялись, пойдя волнами, и успокоились параллельно прилавку, по другую сторону которого продавщица изучала чеки. Викторию Федоровну стояние в очереди все больше изматывало. Но она не принадлежала к тем женщинам, которые сидят на скамейке у окна и встают, только когда подходит их очередь. Ей не о чем было думать, поэтому она во всех подробностях наблюдала, как две продавщицы втаскивали на скамеечку серебристо-матовый бидон. Пока одна засовывала черенок швабры под выступающий край черной крышки, другая держала бидон, отвернув лицо. Сто раз Виктория Федоровна наблюдала, как рычагом приводится в движение и выскакивает черная резина, она слышала чмокающий звук уже заранее, прежде чем открывалось отверстие, как всасывающая воздух пасть. Она знала, что с пористой внутренней поверхности крышки будет капать сметана. Она подумала, что не было никакой нужды так долго стоять в очереди. Если бы очередь была в два раза короче, она пришла бы домой на пять поездов метро раньше и ничего бы не пропустила. Но она была убеждена в том, что все в жизни взаимно уравновешивается.

Жестяной ковш погрузился вниз, размешал осадок и стукнул изнутри по металлу бидона. Виктория Федоровна подвинула продавщице банку из-под конфитюра, та поставила ее на весы и дожидалась, пока остановится стрелка. Сощурилась, рассматривая показания весов, — плюс двести граммов.

Полный до краев ковш, вертикально вынутый из бидона, задержался, пока стекающая струйка не стала ниточкой, прервалась, снова протянулась эта белая ниточка, снова оборвалась. В то же мгновение, в том-то и состоял весь фокус, ковш должен был оказаться над банкой. Виктория Федоровна восхищалась этим искусным приемом: бесшумно выплыл вертолет, снизился, молниеносно подхватил дипломат и Анжелину и улетел. Невозможное стало возможным. По новенькой тоненькой ниточке ковш спустился к банке, стукнулся о край и тугим куполом перевесился над ним. Теперь они были в безопасности. Два удара черенком — знак к возвращению. Не уронив ни единой капли, он возвращается к бидону. Они повернули — и вдруг бросились в темноту, погрузились в сметану. Что случилось? Или они схватили не тот дипломат? Не ту Анжелину? Ей показалось, прошла вечность, пока они снова не поднялись. Ковш, достигнув края банки, теперь малыми глотками додавал остаток, недостающий до пробитой в кассе суммы. Показания стрелки удовлетворили Викторию Федоровну: то, что оказывалось лишним, невозвратимо оставалось в банке. Она лизнула винтовой край банки. Ее взгляд упал на бело-зеленую наклейку на кафельной стене за спиной у продавщиц — американская жевательная резинка. Продавщицы чистили наклейку кожаной тряпочкой, предназначенной для весов. Виктория Федоровна завернула крышку на банке. Как быстро меняются времена. Три года назад какой-то шутник наклеил здесь на стену дома географическую карту Северной Америки. Люди нацарапали на ней кириллицей названия городов и так часто, показывая, тыкали в них, что появились белесые пятна, какие образуются в точке местонахождения на ориентировочных картах города.

Виктория Федоровна рассчитывала на сидячее место в метро. Она устала, была без сил. Магазин ее вымотал, да и тяжелая сумка оттягивала руку. Вообще-то, обычно она любила изображать капитана и стояла всю дорогу, не держась. Вероятно, электричество вырубилось везде. Но метро функционирует всегда.

На подходе к станции у нее заболел затылок, это напомнило ей о дребезжании. Ей следовало беречь себя, не нервничать. Завтра пятница. По пятницам вечером Тимофей Алексеевич и Игорь Тимофеевич играли в шахматы. Если шел дождь или вообще была плохая погода, Виктория Федоровна расслаблялась. Игра отца с сыном создавала праздничную атмосферу, и она спешила закончить приготовления к ужину раньше, чем оба закончат игру. Она ждала за накрытым столом и изучала программу телепередач. Фильмы она уже видела. И все же в животе у нее возникало приятное щекотание по случаю трех предстоящих вечеров с конфетами. Когда игра кончалась, отец и сын протягивали друг другу руки, — она никогда не знала, кто победил. После ужина они придвигали кресла к телевизору. Виктория Федоровна сидела в середине, слева от нее — Игорь Тимофеевич, а справа — Тимофей Алексеевич. Игорь Тимофеевич ждал возле телевизора, пока отец и мать займут свои места, медлил еще секунду, нажимал на красную кнопку «вкл./выкл.» и бросался к своему креслу, чтобы вместе с родителями не пропустить первый кадр. Когда Тимофей Алексеевич клал руку на руку Виктории Федоровны и давал ей кусочек нуги прямо в рот, она была счастлива. А то, что пережито, уже никому не отнять. Однако в последнее время она часто сравнивала себя с простым числом, которое делится только само на себя, в то время как вокруг нее люди делили свою жизнь с другими.

Выходя из метро, Виктория Федоровна направилась к левой двери, укрепленной на мраморной плите пола, — через нее удобнее было пройти. В киоске она купила маленький белый хлебец и «24 часа», любимый еженедельник. Не забыть мыло. Прежде ей разрешалось положить новый кусок на раковину, лишь когда обмылок старого становился настолько тонок, что уже едва отделял ладони друг от друга и мог полностью слиться с новым. Скупости отца сын не унаследовал. И если она сама не использовала этого обмылка, прилепляя его к новому куску, он истончался еще больше, начинал крошиться.

А если она заталкивала его в слив, где он должен был раствориться на решетке, то вскоре снова находила его на краю умывальника и продолжала использовать. С тех пор как она осталась одна, она просто выкидывала его. В то время как Виктория Федоровна укладывала мыло в сумку вместе с другими вещами, продавщица вынула пальцы изо рта, чтобы дать сдачу. Стало холодно.

Виктория Федоровна прислушалась к боли в затылке — молоточек, который ударял каждую вторую секунду. Сначала она напустит воды в ванну, вытряхнет в унитаз спитой чай из заварочного чайника и ситечка, наберет в чайник воды и закроет его рукой вместо крышки, чтобы не разлить. Иначе не хватит для растений в прихожей. А там уже будет самое время съесть бутерброд с сыром, а на десерт — сметану с сахаром. Затем принять ванну, потом в комнате вытянуть ноги вверх, почитать, вечером посмотреть телевизор и не двигать головой. Завтра пятница. Она думала об Ольге Владимировне, о Тимофее Алексеевиче, об Игоре Тимофеевиче и Петре Петровиче. Больше всего она боялась сапог. Когда она наклонялась, чтобы до конца расстегнуть «молнию», ее затылок превращался в игольницу. А до того еще ступени. Открывание двери не требовало усилий. Она всегда вспоминала при этом слова Тимофея Алексеевича, когда они въезжали: сначала черный ключ, затем серебряный, а для внутренней двери золотой, и вот наконец наша квартира. Золотой ключ потемнел, а черный отполировали пальцы. Серебряный сохранил свой вид. Их можно было различить по форме.

Когда около часу дня вновь началось дребезжание, сапоги Виктории Федоровны лежали у кровати, плащ и шапка соскользнули со спинки кресла на пол. В коридоре стояла сумка с белым хлебом, мылом, сметаной и любимой газетой. Рядом лежала сумочка, а на ней связка ключей. От двери дребезжание отскочило к шкафу, к кровати и дальше к потолку и лампе. Там оно задержалось, но вскоре утратило силу, отступило через шкаф и кровать к двери и стеклам, иссякло. Визг остался. В моменты, предшествовавшие новому приступу и его исчезновению, можно было услышать щелканье, хотя и приглушенное одеялом, под которым спала Виктория Федоровна.

«НУ, И ЧТО дальше? — спросил Лоренцен.

«Да ничего, — ответил Грефе, — он ухмыльнулся и ушел».

«А деньги?»

«Взял, а все аплодировали».

«Вот как?» — Лоренцен перегнулся через письменный стол к переговорному устройству.

«Маша, скажите охране, что мы заканчиваем, понятно?»

«О’кей, — отозвалась Маша также через переговорное устройство, — понятно».

«Маша, передайте им смотреть во все глаза, черт возьми, понятно?»

«О’кей, — сказала Маша, — я скажу им».

Лоренцен, опершись одной рукой о стол, вернулся в кресло.

«Пройдем все снова пункт за пунктом, чтобы ничего непредвиденного. Я этого не люблю!»

«Ладно», — согласился Грефе и подтащил стул к столу, но не вплотную, а так, что еще осталось место скрестить ноги.

«Таких типов, как Жигулин, нужно суметь раскусить, иначе они обдерут нас, — сказал Лоренцен. — Как липку».

«Да, — отозвался Грефе, — как липку!»

«Их нужно только суметь раскусить».

«Да», — сказал Грефе.

«А вы уверены, что Жигулин был наш человек?» — спросил Лоренцен. Карандаш, зажатый между подушечками указательных пальцев, упал на стол. Грефе съежился.

«Что значит уверен?..»

«Потому я и спрашиваю! — воскликнул Лоренцен. — Чтобы никаких сюрпризов!»

«Да это понятно, — сказал Грефе. — Здесь никогда нельзя быть уверенным».

«Но надо, — сказал Лоренцен, — надо, друг мой».

Из среднего ящика он вытащил браунинг и положил его на твердую подстилку для письма рядом с карандашом. Затем вынул магазин и откинулся на спинку кресла.

«Да он просто деньги любит, вот и все», — сказал Грефе.

«И хорошо, дружище, — сказал Лоренцен. — Вам нужно знать одно. Им помогут теперь только деньги. Деньги и компетентность. Больше ничего. Поэтому-то мы и нужны здесь, понимаете?»

«Да, — сказал Грефе, — я знаю. Хотелось бы только, чтобы это было им так же ясно, как нам!»

«Верно, — сказал Лоренцен, — болтовня ничего не даст. — Лоренцен осмотрел свои ладони. Потом снова стал играть с магазином. — Сколько он потребовал?»

«Он сказал, — ответил Грефе, — что может порекомендовать кого-то, кто отремонтирует это за двадцать долларов».

«Обалдеть!»

«Да. И за двадцать же долларов я это вчера купил!»

«А сегодня вещь сломалась! — сказал Лоренцен и покачал головой. Вдруг он стремительно выпрямился. — Маша, что с машиной? — крикнул в дверь: — Маша?»

«Sorry, — услышали они Машу. — В мойке».

«Что там с машиной?»

«Они знают что!»

«Спасибо», — сказал Лоренцен.

«Да, цены у него были хорошие, — сказал Грефе. — Мы много купили, но всему приходит конец».

Лоренцен вставил магазин обратно и надавил на него кулаком.

«Как это его работа — только прикрытие? Что вы имели в виду?»

«Вы видели „москвич", тот, красный?» — спросил Грефе, рассматривая низкий лоб Лоренцена с кромкой густых волос. В нем было что-то от ежа или крота.

«Я спрашиваю себя: как ему удалось заполучить такую штуковину, даже если он снабжает финнов и янки, как и нас?» Грефе потер сухие руки.

«А дальше?»

«Теперь он носит на запястье золотую цепочку, как австрияки. — Грефе скрестил на груди руки. — Теперь он думает, что он что-то собой представляет».

«А потом вы проделали это с деньгами?»

«Да. Потом я проделал номер с деньгами».

«Сколько? — спросил Лоренцен. — Пятьдесят?»

«Да. Я прибавил еще десятку, шестьдесят».

«А потом вы заставили его петь?»

«Да. За шестьдесят марок, я ему сказал…»

«Ах, марок!» — перебил его Лоренцен.

Грефе улыбнулся. «Ну да».

«Народные песни?» — спросил Лоренцен.

«Да все подряд. Хиты, попсу…»

«И при этом Жигулин ремонтировал вещь?»

«Да, и пел».

«При всех?»

«Да. Маша тоже аплодировала».

«Он вас надул! — заявил Лоренцен и откинулся на спинку кресла. — И как надул!»

«Откуда мне было знать, что он… в клубе на острове ваньку валяет? — Грефе расставил ноги. — Он еще и танцует!»

«Так сказать, в придачу», — сказал Лоренцен; он глядел на Грефе снизу, опустив подбородок на грудь.

«Да».

Лоренцен наклонился к переговорному устройству. «Маша, пришла машина?»

«Все о’кей».

«Спасибо, — сказал Лоренцен, встал и открыл шкаф. — В следующий раз мы придумаем что-нибудь вместе».

Грефе застегнул пиджак и взял пальто.

«Имеет смысл поговорить с ним?» — спросил Лоренцен.

«Да. Я не знаю».

Лоренцен засунул браунинг в карман.

«Вы ведь тоже идете? — Он смотрел на Грефе, наморщив лоб. Линия волос при этом еще больше надвинулась на глаза. — Я заказал в „Чайке" столик в углу».

Грефе открыл ладони, будто ловил мяч, и затем сказал: «С удовольствием».

Лоренцен еще раз наклонился. «Маша, скажите им, что мы сейчас идем. Пусть они, черт возьми, глаза разуют, Маша, скажите им это! Слышите, Маша?»

«Снято», — сказала Маша.

Раздался щелчок, когда Лоренцен выключил переговорное устройство. Грефе вздрогнул.

«После вас», — сказал Лоренцен и пропустил Грефе вперед.

ГЕНРИ ДЖОНАТАН Ингрим около одиннадцати утра зашел перекусить в ресторан на Невском, чтобы упредить возникающее чувство голода. Лучше уж утолить его сразу, чтобы потом целый день быть свободным. Через полчаса он вышел, подкрепившись, заглянул в несколько магазинов и даже нашел, что стоило бы купить. В половине первого он зашел в ресторан на Невском, потому что кто же знает, скоро ли он найдет другой. От шницеля он, к собственному удивлению, отхватил только краешки и велел принести счет. Тут он снова вспомнил о том, что надо бы перекусить.

И у него все еще оставалась свободной большая часть дня.

«КТО ТАМ?» — спросил я и попытался как можно более бесшумно надеть брюки. Девять утра. Уже с середины июня не было горячей воды, а по утрам, чтобы выползти из постели, мне нужна, по крайней мере, влекущая перспектива душа. Когда задергалась ручка двери, я вздрогнул.

«Кто там?» — снова крикнул я, уже громче, как меня учил хозяин квартиры. Я решил не открывать, если не ответят, и удовольствовался тем, что застегнул среднюю и верхнюю пуговицу брюк. Поскольку я слышал шарканье ног на лестничной площадке, то и мой вопрос должен быть там слышен. Я натянул рубашку, открыл оба замка первой двери и крикнул, на сей раз уже сердито: «Кто там?»

«Привет!» — раздался ясный женский голос, который мог бы украсить любой хор.

«Коммунистка», — промелькнуло у меня в голове. И я тут же заглянул в глазок наружной двери. Словно бы шутки ради она приблизила расплывшееся лицо к моему иллюминатору. Огромный рот открылся.

«Доброе утро, доброе утро!» — закричала она своим звонким, как колокольчик, голосом. Она пришла отомстить. Возможно, она была вооружена. Не случайно все говорили, что она с приветом, сумасшедшая, одержимая. И вообще, откуда у нее мой адрес? И как она попала в дом, не зная цифрового кода? Не нужно считать ее безобидной, это может мне дорого обойтись.

«Что вы хотите?» — прокричал я и слишком поздно заметил, как неуверенно звучал мой голос.

«У меня есть статья для вас», — ответила коммунистка все еще вполне приветливо.

Вообще-то, я чувствовал к ней расположение, к этой бойкой тетке, при виде которой, когда она являлась в редакцию, все закатывали глаза. Со звездочетами, прорицателями, провозвестницами конца света обходились лучше. Еще ни разу мы не напечатали ни одной ее строки. Еще ни разу! Ясно, что у нее наконец лопнуло терпение. Связь между милицией и коммунистами, как все говорили, функционировала отлично, так что она при желании могла без особых трудностей получить доступ к любой информации и даже к оружию. Из этого нужно было исходить.

«Почему вы пришли ко мне?»

«Меня к вам послали, чтобы вы решили». Она помахала листком бумаги. Но где ее вторая рука?

«Подождите, я не одет», — ответил я и пошел через гостиную снова в спальню, откуда она не могла меня слышать. На ночном столике стоял красный пластиковый автомобиль — мой телефон. Одной рукой я схватил крышу салона вместе с капотом и багажником, другой — набрал номер — на месте сидений у него были кнопки. Из-под капота раздался сигнал. В багажник я сказал, что коммунистка меня осаждает, и спросил, откуда у нее мой адрес. Но из-под капота раздался только смех. Я положил трубку.

«Я вчера долго работал», — приветствовал я коммунистку, приглашая войти, и поставил на газ чайник. Перед ней мне не было стыдно за беспорядок в комнате, который происходит, когда сушишь белье. Напротив. Теперь она могла убедиться, что я сам делаю домашнюю работу, и, вероятно, она тоже любила запах выстиранного белья. Свою статью она держала в руке, как листовку.

«Пожалуйста, садитесь, садитесь, пожалуйста…» — я пододвинул тяжелое кресло, собрав с него еще сырые носки, а сам сел на диван, на спинке которого сохли мои кальсоны.

Не произнеся ни слова, она положила статью на стол между нами. Не иначе, она несла ее всю дорогу в руке, потому что лист не был сложен, а сумки у нее не было.

«Это вам, — сказала она. — Позвольте сесть?»

Она стянула платок с головы. Загорелая, в простом платье, поверх которого была надета вылинявшая вязаная кофта, она походила на крестьянку, которая рано встает, чтобы использовать утреннее время для работы. Она двигалась, как молодая, черты ее лица сохранили удивительную чистоту, а глаза просто притягивали взгляд, настолько они отличались своей живостью от блеклых, усталых лиц в метро или автобусе.

Сжав кулаки, она дожидалась, пока я закончу чтение статьи. Она подписала эту исписанную шариковой ручкой с обеих сторон страницу как Татьяна Ивановна Кутузова, дважды Герой Соцтруда, пенсионерка.

«Вы ведь немец, правда?» — спросила она, когда я поднял глаза. Я ответил утвердительно и положил листок на стол. «Хотите чаю?» Она отклонила предложение решительным движением руки, не терпящим возражений. Она пристально посмотрела на меня и пару раз кивнула.

«Мое мнение вам не нравится? — спросила она, словно мы были за столом не одни. — Скажите, пожалуйста, что вас не устраивает, мы можем прямо поговорить об этом. Если вы не хотите опубликовать мои соображения как статью, то опубликуйте как письмо читателя, я подпишусь и поставлю адрес». Она вынула паспорт и раскрытым положила перед собой вниз фотокарточкой.

«Вы в самом деле не хотите чаю?»

«Я не хочу отрывать у вас время, — сказала она, — но я не понимаю причины отказа, помогите мне понять. Я вам в матери гожусь, в бабушки».

«Это пропаганда, агитация, здесь нет фактов», — объяснил я и уставился на листок.

«Да, вы правы, — подтвердила она, не разнимая рук, сплетенных на коленях, — но конкретные факты хорошо известны. Я ограничилась только самым главным и сэкономила место».

Чайник засвистел.

«И вы действительно не хотите чаю?» — спросил я, уже выходя.

В эту минуту никто не вызовет меня из комнаты обсуждать что-нибудь или к телефону. Полотенцем я снял чайник с плиты. Свист осекся. Чувство безысходности буквально парализовало меня. Нужно было возвращаться к ней.

Тут я решился на сопротивление, сколь бы безрассудной и бесперспективной ни была эта идея. Я налил воды в кастрюлю и поставил на огонь. С чайником я направился в ванную, ополоснул ванну половиной кипятка, заткнул пробкой слив и вылил остаток. В кухне я опять наполнил чайник, зажег вторую конфорку и поставил чайник. У меня даже не было ни шоколада, ни конфет.

Коммунистка, как и прежде, сидела в кресле, не облокачиваясь. Когда я вернулся на свое место, она начала:

«Я не отрицаю, что мы совершили ошибки, что имела место ненужная жестокость, что бессмысленно жертвовали человеческими жизнями. Но ведь нам всякий раз не давали времени разузнать всю правду, мир был против нас. Важно, что палачей и предателей больше нет, по крайней мере большинства из них. Никто не эксплуатировал других, и каждый получил возможность честно работать. Что я вам рассказываю, вы ведь и так знаете. Мы победили неграмотность. Детям рабочих и крестьян вдруг открылись такие же возможности, как и детям образованных людей. Мы заменили жестокий рынок планом, вместо волчьего закона капитализма у нас худо-бедно господствовал товарищеский коллективизм. Когда мы отказывались от чего-то, то и это оборачивалось нам на благо. Не было места эгоистическим интересам отдельных людей. Нам немного не хватило, чтобы превзойти империализм по части производительности труда. Но они навязали нам гонку вооружений, которая потребовала от нас огромных затрат. Они на этом неплохо заработали, а у нас никому от этого не было проку. Напротив! И несмотря на это, мы жили без страха перед завтрашним днем. А где еще такое возможно? Вы думаете, что еще где-нибудь простая работница поедет отдыхать в Сочи? Или, может быть, вы считаете, что дворцы превратились бы в детские дома и без советской власти? А старые люди — разве они голодали или побирались, как теперь? А девушки — разве они продавали себя? Мы совершали ошибки, это так, нам недостало твердости довести все до конца. Только потому, что нам недостало твердости, евреям и ревизионистам удалось свалить советскую власть и поднять Ельцина на царский трон. Главный вопрос нашего времени — это в состоянии ли капиталистическое общество в принципе разрешить проблемы, которые сегодня стоят перед человечеством, перед всем человечеством. Об этом нам следовало бы говорить!»

Из кухни послышалось шипение. Вода в кастрюле кипела и брызгала на огонь. Я опрокинул остатки кипятка в ванну, наполнил кастрюлю и снова поставил ее на плиту. И чайник со свистком тоже опустошил. Поднес носик к крану и тут понял всю безнадежность, всю нелепость своего намерения. Однако кто сказал А, должен сказать и Б. Коммунистка ждала ответа.

«А вы знаете, — сказал я, — когда я был пионером, я не мог смириться с тем, что нам за собранную нами макулатуру платили деньги. Таким образом мой вклад в общее дело уничтожался. Мне не надо было денег».

«Я это понимаю. Это я понимаю очень хорошо! — Глаза ее засветились. — Предположим на минуту, что материально нам стало бы даже лучше, чем раньше, на самом деле это не так, это только предположение… Я спрашиваю вас, разве жизнь была бы лучше? Нет, нужно решительно сказать „нет"! Жизнь не была бы лучше! У нас была идея, понимаете, идея!»

«Ну, конечно, — сказал я, — отлично понимаю».

«Какой энтузиазм охватил всех нас после войны! И как быстро пришел успех: наши магазины были просто как музеи, и там мы могли покупать! А наш самодеятельный театр! Куда только мы не ездили!»

Коммунистка вынула из паспорта аккуратно сложенную фотографию.

«Вот это я, на стадионе, одна на сцене. А это сотни тысяч людей. А здесь марширующие по полю стадиона колонны, построенные по профессиям и по бригадам. Сначала архитекторы и инженеры, за ними каменщики, плотники, строители коммуникаций, кровельщики. Их окружали спортсмены с флагами, мячами, платками, лентами и цветами. Лучшие атлетки протягивали на трибуну букеты цветов председательствующему и его заместителям, и те уже были больше не в состоянии аплодировать. Как мы смеялись! И я запела песню в микрофон, у меня за спиной вступил хор, и наконец мелодию подхватил весь стадион». — Коммунистка откинулась назад и пропела несколько тактов. Из кухни слышалось шипение.

«Знаете, почему я хотела выйти за летчика? Потому что ему было видно все, что мы сделали!»

«Минутку, пожалуйста», — сказал я.

Коммунистка так сильно нагнулась вперед, что мне показалось: вот-вот она схватит меня за руки.

Чайник со свистком плевался водой. На одну ходку с ним приходились две ходки с кастрюлей. В смятении я не мог решить, что лучше для ванны — довести воду до кипения, а потом добавить холодной из крана, тем самым сократив количество ходок, или лучше в более короткие промежутки времени наливать теплую воду, отказавшись от добавления холодной, так как за не поддающийся наперед оценке период времени, необходимого для этой работы, следует ожидать, что ранее принесенная вода остынет. Я не знал никакой формулы, по которой можно было бы подсчитать эффективность. Но в любом случае нужно было выливать теплую воду или кипяток, поднося кастрюлю поближе к уже налитой воде, чтобы избежать нежелательного остывания, вызванного высотой падения воды.

Коммунистка повязала на голову платок.

«Отложим до следующего утра. Тогда мы снова подискутируем. И с участием остальных. Только так мы продвинемся вперед!»

Она дожидалась в прихожей, пока я открою дверь.

«Упал больно, да встал здорово! — Она протянула мне руку на прощание. — Вы понимаете эту поговорку?»

«Да, понимаю», — и кивнув коммунистке еще раз, я закрыл обе двери.

Еще и часу не прошло, как я, глядя на ванну, наполненную водой наполовину, внезапно понял: мой безнадежный и нахальный бунт удался! Я вымоюсь еще сегодня! Эта уверенность пришла так внезапно, что я, поверженный ею, тут же ощутил возбуждение, с которым вскоре погружусь в воду, где, окутанная теплом, вся эта канитель преобразится в счастье.

КАРМАНЫ, да к тому же расположенные на уровне сердца, придавали куртке свойства пуленепробиваемого жилета. Но это не значило, что я неуязвим. Наша машина шла по асфальту, положенному на песок широких лесных просек. Лампочка рядом со спидометром начала зажигаться каждые четверть часа, и не прошло получаса, как она красным стоп-сигналом вспыхнула перед глазами. То одновременно, то попеременно мы наливали масло и воду в различные отверстия под капотом и на ближайшие четверть часа предотвращали намечавшуюся было опасность. Но потом кончился асфальт. В сотне метров от нас поперек дороги лежал человек. Мы сбавили скорость. Когда мы подъехали к телу, один из нас вышел из машины и убедился: это не труп, это женщина, пьяная. Слева от нас сквозь деревья просвечивало море, и вскоре снова начался асфальт.

Каждый автомобиль, который мы обгоняли или который двигался нам навстречу, был союзником. Но нашей особой симпатией пользовались финские грузовики. Всякая машина, приближавшаяся сзади, пассажиры которой при обгоне высовывались, глазея на нас, вызывала чувство страха. Мы считали километры, которые удаляли нас от последней деревни, но в то же время подсчитывали и расстояние, отделявшее нас от ближайшего обозначенного на карте названия. И даже не заметили, когда пошел дождь. После трех часов езды мы очутились в замечательном городе Выборге.

Мужчины разного возраста окружили нас, как только мы вышли из машины. Они обращались к нам со всякими предложениями, мешая русские и финские слова.

Поначалу они чуть ли не скулили, жаловались. Но когда мы отступили назад к машине, тон резко изменился, стал требовательным, сердитым, даже угрожающим. Детей они прогоняли. Мы сели в машину, быстро закрыли двери изнутри и двинулись — сначала медленно, чтобы они успели отскочить, а потом — набирая скорость. Кто-то наступил нам на брызговик. Когда нам вслед полетели камни, мы уже ехали на полной скорости. Люди кричали, проклинали нас.

За Выборгом мы подъехали к высокому узкому висячему мосту, охраняемому солдатом. С моста открылся захватывающий вид на окрестности — у нас за спиной город с его башнями, по сторонам широко раскинувшиеся рукава реки и озёра, а впереди безбрежный лес. Мы еще не пришли в себя от восторга, вызванного незабываемым пейзажем, как нас, казалось, от нечего делать, остановила целая орава молодых парней в сапогах, которая расположилась на краю дороги. Они потребовали предъявить наши паспорта, в то время как их права подтверждал только шлагбаум на дороге.

Их главный, или кто бы он там ни был, нагнулся к опущенному стеклу переднего сиденья и жестом, будто бьет комаров, показал, что нужно заглушить мотор. Он приказал полностью опустить стекло. Только после этого он был удовлетворен. Он сосал спичку, в определенном ритме перебрасывая ее из одного угла рта в другой. Это позволяло надеяться на благоприятный исход его вторжения. Мы молчали. Но внезапно спичка остановилась между передними зубами. Чей же паспорт он в этот момент проверял? Остальные парни бродили по обочине, не выпуская нас из поля зрения. Двое ухмылялись, облокотившись на шлагбаум.

Чего они потребуют, чтобы пропустить нас? Мы были готовы ко всему. Главный сплюнул спичку в сторону и уронил паспорта на колени водителю.

Уезжая, мы не могли удержаться и попрощались с ним, почувствовав облегчение и благодарность. Дальше лес приблизился вплотную к дороге. Несмотря на острое желание помочиться, мы довольно быстро ехали дальше.

Второе заграждение мы завидели издали. По левую руку тянулось болото, в котором, как палки, торчали высохшие деревья. Здесь уже не было жизни. По правую руку лесная почва была полностью вытоптана. Машина затормозила. Патрульные приблизились к нам с равнодушными лицами, окружили нашу машину и без всяких разговоров открыли ворота. Краешком глаза мы увидели справа аккуратно проборонованную песчаную полосу, которая просекой шла через лес.

Мы поехали дальше, стараясь, правда, не превышать максимальную скорость, и вскоре достигли третьего поста. Этот открылся сам, пропустив нас без остановки. Затем мы присоединились к очереди ожидающих машин с веселыми туристами. Небо постепенно прояснилось. Мы быстро справились с формальностями, пешком прошли через таможню и подогнали машину. Никаких осложнений не было. Прежде чем продолжить путь, мы зашли в туалет.

Мы лихо проехали мимо поднятого шлагбаума и обрадовались, увидав, что асфальт выравнивается, превращаясь в шоссе со средней и боковыми полосами. По сторонам появились дорожные знаки и парковки, встречные автомобили были чистыми, луга зелеными, дома ухоженными. Итак, мы прорвались!

Не прошло и двадцати минут, как мы уже сидели на террасе чудного ресторанчика и заказывали бифштексы, картофель по-герцогски с шампиньонами, на закуску греческий пастушеский салат, великолепное «кьянти классике», вслед за этим кофе и печеные бананы с ванильным мороженым. Только сейчас мы поняли, какого напряжения нам стоила эта поездка.

За сигаретой, наслаждаясь чувством сытости, мы рассуждали о том, что в конце концов мы успешно выполнили свою миссию.

Правда, мы не могли не отметить, что не все прошло гладко. Например, Бориса высадили из машины. Мой визави теперь даже нашел в себе силы рассказать, что он видел из заднего окна, как Бориса прикладами гнали в сторону болота, как он спотыкался. Мы сошлись на том, что это не предвещает ему ничего хорошего в будущем, ведь он давно страдает сердечной недостаточностью.

«НЕТ, НУ НЕТ[6] у меня лишнего билетика! — повторял я. — Позвольте, пожалуйста, — да нет, поверьте же!» Так я шаг за шагом протискивался сквозь людскую толпу, которая толклась на улице перед входом во дворец до самого парапета Фонтанки. Как только один из одетых в черное швейцаров заметил мое поднятое над головой приглашение, он сразу же с протянутыми вперед руками бросился мне навстречу, разрезая толпу, как пловец воду. Белые перчатки схватили меня за плечо и втащили под арку ворот. Тут он меня, правда, отпустил, одернул на мне куртку, приподнял свой цилиндр и потребовал приглашение, словно я только что перед ним появился. Затем он поклонился, ворота открылись, и я вошел.

Пока довольно небрежно проверяли, нет ли со мной оружия, зазвучали фанфары, которые и сопровождали мое одинокое шествие по мраморной лестнице. Девочки и мальчики, шпалерами выстроенные по краям, на каждой второй ступеньке книксеном или поклоном приглашали меня войти и кивали мне, будто мы сейчас же начнем менуэт. На первой же площадке, где лестница двумя пролетами поворачивала назад, выступила вперед пара детей и эскортировала меня с правой стороны, пока я поднимался. Еще не отзвучали последние звуки фанфар, а я уже склонился над рукой дамы в темно-синем атласном платье, осторожно поцеловал ее и поднялся на последнюю ступеньку.

«Добро пожаловать!» Рядом с дамой пожилой господин во фраке, на жилете которого переливалась красная лента, разглядывал меня голубыми глазами. Он протянул мне руку. Я схватил ее. Он знал мое имя и представил меня своей супруге как немецкого искусствоведа, получившего стипендию и приехавшего в город на три месяца. С искренним одобрением он упомянул даже название моей диссертации: «Цвет как стиль — влияние французских импрессионистов на Репина».

Но не успел я даже спросить его о чем-либо, как снова зазвучали приветственные фанфары. Грансеньор пожелал мне приятного вечера, интересных знакомств и разговоров. Если у него как maitre de plaisir будет время, сказал он, пока я принимал бокал из рук пышной итальянки, он с удовольствием со мной побеседует, лучше всего по-немецки — он следит за моими публикациями и чрезвычайно интересуется обстановкой в моем отечестве.

«Ваше здоровье!» — Предложив мне выпить, оба отвернулись от меня. Я выпил и протянул бокал итальянке. Где-то я ее видел, она схватила меня за руку и отвела в фойе, потом исчезла, мы не обменялись ни словом.

В поисках знакомых я повернул налево и прошел через анфиладу из трех залов, которые благодаря зеркалам, окруженным мраморными пилястрами, превращались в настоящий лабиринт. Лепнина потолка наилучшим образом помогала ориентироваться в нем. Высокие окна были зашторены, чтобы усилить эффект освещения.

Рядом с роскошными залами в небольших соединяющих их помещениях находились ниши, которые в музеях и дворцах пионеров используются как кафе, в них набивается много народу — съесть бутерброд, сосиску за столом с пластиковым покрытием или поболтать за чашечкой чая. В этих позднейших импровизированных дворцовых анклавах лучше всех чувствовали себя те, кому невесть как удалось миновать грансеньора и его супругу, во всяком случае я не в состоянии был себе этого объяснить. Грубо сколоченные, коротко стриженные парни сидели, сдвинув головы. Когда они говорили, обнажались неописуемые дыры в их зубах. Эта мелкая сошка была в светлых костюмах, которые так натягивались на плечах, что руки свисали, будто чужие. Зато отлично сидели куртки на их вожаках. Краем глаза стриженые отслеживали обстановку и замолкали, когда мимо них проходила одна из тех пар, которая, по всей видимости, принадлежала непосредственно к кругу грансеньора. Эти аристократы — я их так называю просто потому, что нет более подходящего слова, — фланировали мимо зеркал или стояли группами, а дамы, которые предпочитали тяжелые украшения, устраивались в изящные креслах. Движения их были сдержанными и осторожными, словно они привыкли прикасаться только к хрусталю или фарфору. Мужчины же наклоняли голову таким образом, что мне стало понятно происхождение выражения «благосклонно внимать».

Бритоголовые и аристократы держались подальше друг от друга. А художники, подобно эмиссарам, всплывали то среди одних, то среди других и опекали всех и каждого.

«Вам хорошо?» — Сципион откинул со лба блестящую прядь. Он всегда напоминал мне красивую лошадь. Его жена Анастасия, из-за пробковых платформ выше нас на полголовы, явилась в узком зеленом комбинезоне. Вместо сумки под мышкой у нее была зеленая литровая бутылка. Она расцеловала меня в обе щеки, а Сципион угостил всех сигаретами. Мы по очереди пили зеленый коктейль, курили и говорили исключительно о том, принадлежит ли общество этой «Bonaparty», этого июньского праздника, больше к девятнадцатому веку или к восемнадцатому, смеялись все громче, пока некий фотограф не тронул Сципиона за локоть и не увел его в соседнее помещение. Анастасия последовала за ними.

Я потушил сигарету и пошел прогуливаться. Через десять минут я оказался на маленькой галерее над парадной лестницей, и опять в двух шагах от грансеньора.

«Вам не с кем поболтать?» Я пожал плечами и попытался улыбнуться так же сердечно, как он. Грансеньор взял три бокала с подноса кельнера, наряженного, как liftboy, протянул один своей супруге и подозвал меня к себе. Мы вновь обменялись добрыми пожеланиями и чокнулись за успех «Bonaparty».

Снова зазвучали фанфары. Гости все прибывали. Большей частью парами и семьями, включая взрослых детей, они поначалу виделись мне, поскольку я смотрел на них, перегнувшись через перила галереи, как прически и плечи. Появлялось все больше петербургских деловых людей, которых нельзя было отнести ни к аристократам, ни к бритоголовым и которые отличались своими проворными движениями от представителей консульств. Наблюдая, какой степени предупредительности грансеньор удостаивал каждого из своих гостей, я сравнивал себя с теми мужчинами, что сопровождали красивых женщин. На заднем плане маячил кельнер с новыми бокалами наготове. Но знака ему не подавали. И как только затих последний всплеск фанфар, тотчас же раздались первые звуки нового аккорда. У детей, которые составляли эскорт, стали уже румянцем заливаться щеки, — и тут я остолбенел!

Мои ладони перестали ощущать перила, тело мое отяжелело. Лысеющая голова с длинным носом и тонкими ногами… Пока он не достиг поворота, я мог еще убежать, спрятаться и при первой же возможности исчезнуть. Бессмысленно надеяться, что сейчас он обернется и лицо окажется чужим. Я смотрел на его вздымающиеся колени. Назревал скандал, может быть, даже драка. Я был, конечно, готов по всей форме извиниться перед ним — или броситься на него…

Владимир, несмотря на смокинг, несся наверх, перескакивая через две ступеньки. Сопровождавшая его пара детей отстала. Он дико смеялся. Я был наготове…

Тут он низко склонился к ее руке и припал к ней долгим поцелуем, предоставляя гранд-даме возможность погладить его жидкие волосы. Вслед за тем он широко распахнул объятия. Старик прижал его к ленте на своей груди, поцеловал.

Я подошел к ним, грансеньор назвал мое имя и повторил похвалы в мой адрес, произнесенные прежде. Владимир же, в свою очередь, — один из виднейших художников не только в городе, но и в стране, а может быть, и в Европе. Нам надо познакомиться.

«Очень приятно». — Владимир схватил мою руку и стал сильно ее трясти, будто мы никогда прежде не встречались. Я засмеялся, но не знал, что делать дальше. А он вел себя так, словно все в порядке, н-да, он даже пригласил меня в свое ателье, в то время как грансеньор положил нам руки на плечи, как сыновьям. Я страдал, чувствуя, в какое дурацкое положение попал, однако радовался, что меня отметили подобным жестом. Когда итальянка запела, я почувствовал, что спасен.

Мы оказались в правой части полукруга, образовавшегося вокруг певицы. Чем упорнее я пытался найти нужные слова, тем более несчастным я себя чувствовал, тем безнадежнее казалось мое положение.

«Я рад, что вы здесь!»

«Что?» — спросил Владимир уголком рта и кивнул красавице, которая преодолевала финальные всплески своей арии.

«Я рад», — повторил я.

Глаза итальянки расширились, отчетливо обозначилась линия подбородка. Фиоритуры подхватили ее волосы, причесанные спереди на пробор, а сзади приподнятые и уложенные наподобие гнезда, причудливо свитого из многочисленных прядей. Она исполняла исключительно колоратурные пассажи, поскольку ее белое плиссированное платье, лишь слегка прикрывавшее грудь, плечи и шею, было затянуто до предела.

«Я рад, что вы здесь!» — прошептал я, и мне показалось, что Владимир как будто помолодел.

«Funny», — парировал он, первый зааплодировал, отделился от публики и поднес правую руку итальянки к губам. Что бы он ни делал — выпрямлялся ли, становился ли рядом с ней, сопровождал ли каждый ее шаг, выпуская ее пальцы из своих, чтобы самому поаплодировать, пока она кланялась на каждое «Браво, Джульетта! Бис!» — все делалось им с величайшим изяществом. Казалось, что одеревенелость его движений сменилась за прошедшие недели совершеннейшей гибкостью. Как сомнамбула он отворил двустворчатую дверь за своей спиной, пропустил семенившую задним ходом певицу и бесшумно закрыл дверь изнутри. Аплодисменты прекратились, и полукруг гостей рассыпался на мелкие группы.

Внезапно Сципион снова оказался рядом со мной. Он смерил меня взглядом снизу вверх, сконцентрировав все свое напряжение между бровей.

«Вы знаете Владимира?» — спросил он, цепко следя за каждым моим движением.

«Да, — сказал я, — я живу у его сестры».

«У Светланы?»

«У Светланы! — подтвердил я и улыбнулся так же, как он. — У сестры второго Сезанна…» Сципион заржал и пододвинулся ко мне вплотную.

«Дайте огонька!» — попросил он и прикурил остаток сигареты. Анастасия положила мне руку на плечо.

«Вообще-то, я не принимаю приглашений в ателье, — сказал я, — они слишком ко многому обязывают. Но тут у меня не было другого выхода». Ничего более уместного и способного разрядить напряжение, чем разговор о визите в ателье Владимира, не приходило мне в голову. Они оба должны были меня понять.

Я рассказал, как однажды полтора месяца назад, в субботний вечер Светлана привела меня в одно из тех комфортабельных ателье на Васильевском острове, которые были пристроены как верхний этаж к домам-новостройкам. Владимир лишь мимоходом поздоровался со мной в дверях вялым рукопожатием. Даже не удостаивая Светлану взглядом, он давал ей различные указания, готовясь к визиту одного французского коллекционера.

«Вы не помните, как его звали?» — спросила Анастасия.

«Нет, речь о нем больше не заходила», — сказал я.

Курить можно было только на лестнице. Я оказался предоставлен самому себе и был рад этому. Светлана тихонько объясняла мне, что все, что здесь есть, это только коммерческие картины, настоящие же, имеющие художественную ценность, на антресолях, куда ведет узенькая деревянная лесенка. Я наблюдал, как Владимир бродил между резными рамами, вазами, стульями и своими картинами, исключительно женщины группами во французских (весной) и английских (осенью) парках. Одну за другой он ставил картины на большой мольберт. Дамы то играли в мяч, то наблюдали за лебедями, то одиноко стояли, освещенные лунным светом. Чем дольше француз заставлял себя ждать, тем больше расслаблялся Владимир. Одна из его первых фраз была: «Сегодня каждый выдает себя за художника!» Загибая правой рукой пальцы левой, он перечислял тех, кто не в состоянии написать обнаженную натуру или натюрморт. «Но о них все говорят, — заявил Владимир и, словно в знак бессилия, поднял вверх раскрытые ладони. — Конечно, трудно приходится, если не умеешь каждый день являться с визитом к галеристам и журналистам и подносить подарки. Но, — продолжал он и несколько раз ударил правым кулаком по левой ладони, — можно противопоставить этому работу, тяжелую работу, чтобы заткнуть им глотку качеством!»

«Вам нравится Светлана?» — спросил Сципион. Анастасия сверкнула на него глазами, но внезапно засмеялась.

«Если вдруг когда-нибудь не станет художников, — заявила Анастасия и глотнула из своей зеленой бутылки, — Светлана изобретет их вновь!» Она была права, потому что Светланина преданность брату и его почитание включали в себя буквально все, что только могло иметь к этому хоть малейшее отношение, и сами по себе уже являлись творческим началом. В ее иерархии после художников, писателей и композиторов, то есть гениев как таковых, оставалось еще достаточно свободных мест. Где-то там, много дальше шли филологи, искусствоведы, музыканты и актеры. А затем они, почитательницы, верные прислужницы, обожательницы, сестры великих мира сего.

«Если честно, то не следует смеяться над этим, — сказал Сципион. — Ведь в тяжелые времена такая Светлана часто оказывается единственным утешением».

Я молчал. Анастасия тоже задумалась.

«Владимир рассказывал о своих проектах?» — поинтересовался Сципион и вернул ей зеленую бутылку.

«Только об интригах своих врагов, — заметил я. — Он ведь твердо убежден, что они пойдут на все, чтобы оклеветать его как человека и художника, изгнать из мастерской, а лучше и из города, а еще лучше и из жизни вообще. Даже его жену, его музу, пытаются переманить у него ложными обещаниями».

Оба посмотрели на меня с серьезным видом.

«Он защищается тем, что работает, — сказал я без тени иронии. — Вы читали статью „Куда идут наши художники?"» — спросил я.

Манифест Владимира сократили до неузнаваемости, его идеи и убеждения потеряли всякий смысл. Это тоже интриги его врагов. «Они назвали его вторым Сезанном, — слышу я и сейчас голос Светланы, упрямо добавивший: — А третьему не быть!»

Сципион и Анастасия слушали меня, не двигаясь, и я продолжал излагать всю эту историю, как она отложилась у меня в голове.

Возможно, Светланин энтузиазм был виною тому, что Владимир, несмотря на отсутствие француза, начал показывать свои настоящие картины. Из-за резких однообразных движений и спотыкающейся походки он казался старше своего возраста. Длинные темные волосы он постоянно откидывал в сторону, прикрывая лысину. Балансируя на ступеньках, он спускал вниз картины одну за другой, ставил их на мольберт и отступал далеко назад, останавливаясь около моего стула. Сощурив глаза, вытирал руки о рубашку и сопел.

«Поверхность моря все же слишком однотонна! Вы не находите?!» — Он кусал губы. — «Этот жест не убеждает! Вы не находите?» Ни одна из картин — они назывались: «Разговор женщин», «Брежнев-безумец», «Финский залив», «Грузин за чаем», «Отъезд», «Смерть космонавта», «Сахаров в Москве», «Стол в мастерской», «Нищие Первого мая», «Невский», — ни одна из них не исчезала, не будучи приговоренной Владимиром как плохая, неудачная, в лучшем случае незаконченная. Единственным исключением оказался портрет его жены Юлии — вот он был совершенен!

«Ну, а как вы находите его работы?» — спросил Сципион, утративший всю свою веселость. Я ответил что-то в том духе, что мне нравятся краски и что в самом деле есть очень много перекличек с Сезанном. Попутно я заметил, что русская таможня при вывозе требует в шесть раз больше, чем заплачено за картину.

«И на Западе еще поймут, — в раздумье проговорил Сципион, — что загорелое тело красивее, чем черный квадрат. Но продолжайте».

Наконец мы с Владимиром и Светланой пришли к выводу, что стоило бы признавать великих художников не после их смерти, как, например, случилось с Ван Гогом, а еще при жизни отдавать им толику той благодарности, которую впоследствии всегда так щедро готовы расточать последующие поколения.

«Поэтому я предложил ему деньги за портреты, — оправдывался я перед Сципионом и Анастасией. — Что было огромной ошибкой!» — завершил я свой рассказ.

Владимир дважды рисовал меня после показа картин, подписал листы и передал их мне свернутыми в трубочку. А я предложил ему сто марок, чтобы он купил себе краски, холст, рамы и т. п. В ответ Светлана закрыла лицо руками. Владимир плотно сжал губы. Засунуть деньги обратно казалось мне абсолютно невозможным. Он оскорблен тем, заявил Владимир, что я его так неверно понял. Внезапно он заорал: «Если не работой, то как еще, как мне бороться?»

Тут на меня обрушился целый воз и маленькая тележка подозрений и проклятий. Даже меня его враги используют, чтобы оскорблять его. Он поклялся отомстить. Он сокрушит их своей работой — и силой, да, если нужно, то и силой.

Светлана с ревом повисла на нем, прижала его левую руку к своей груди, пыталась его целовать, гладить. Я держал его за правую руку, умолял не думать, что я хоть как-то связан с его врагами, напротив, я желаю ему всего самого лучшего, что только можно себе представить.

Через десять минут я не только забрал деньги назад, но и обещал прийти еще раз и продолжить наш разговор. Я спросил, сумеет ли Владимир в мой следующий приход написать мой портрет.

«Я просто не мог выкроить для этого свободный день», — признался я. На самом же деле мой план был следующим: дать Владимиру написать мой портрет, купить его и подарить Светлане — на прощание.

«Ну что вы за человек!» — с горечью сказал Сципион и отвернулся. Анастасия, прижав свою идиотскую бутылку другим локтем, подхватила мужа под руку.

Я вдруг оказался совсем один посреди зала. Если бы даже кто-то и не знал, каким весом обладают те двое, и, стало быть, вообще не заметил бы, с кем они разговаривают, уже само по себе то, что они грубо, даже демонстративно оттолкнули меня, обратило бы на меня всеобщее внимание. Я понимал, что должен как-то реагировать, и не откладывая. Я сделал несколько шагов в сторону, но вовремя опомнился и вернулся. «Наверное, я просто ошибаюсь», — подумал я и пошел за Сципионом в буфет. Я хлопну его по плечу и спрошу, когда можно к нему прийти. Он наверняка рассердился, что я проявил так мало интереса к его работам. Когда речь идет о признании и деньгах, художники невыносимы!

Но что это они уставились на меня, эти дамы и господа вокруг? Уголком глаза я отмечал, что происходит. Иногда мне казалось, что они шепчут мое имя. Я чуть не обернулся, но успел все же предотвратить это движение, ударив себя по затылку, будто меня укусил комар. Водя ладонью по шее взад-вперед, я на самом деле кончиками пальцев не давал своей голове повернуться. «Позвольте представиться, — произнес я нерешительно, как бы на пробу, и закончил, отчеканивая каждое слово: — Доктор философии Ганс-Юрген Гёбель». Моя следующая мысль уже принесла облегчение: я здесь не незнакомец, вовсе не nobody!

Однако едва лишь я, преодолев этот внутренний разлад, приблизился к Сципионовой спине на расстояние двух вытянутых рук, как, глянув слева от его уха, пришел в ужас. В наилучшем расположении духа, выдвинув плечи вперед, Владимир передразнивал итальянку, как она, выдавливая из себя последний воздух, потеряла контроль над своей нижней челюстью. Пока он, хватая ртом воздух, повторял свою гримасу, на сей раз даже стуча зубами, я остановился рядом со Сципионом. А тот рассмеялся так громко, что внимание всего зала обратилось к маленькой группе, к которой теперь принадлежал и я. Владимир, подстегнутый своим успехом, уже в третий раз поднимал на смех итальянку, даже чуть-чуть припав на колени. Сципион опять смеялся дольше всех, и я даже подумал, что у него, как у дельфина, множество мелких зубов во рту. Мне самому улыбка давалась с трудом, поэтому я удерживал ее на лице как можно дольше и даже привлек к ней внимание, пару раз вполне внятно засопев. Естественно, этого было далеко не достаточно, чтобы свидетельствовать о той радости и той мере свободы, которые выдавали бы во мне близкого друга художников или даже члена их кружка. «Поразительно, поразительно», — произнес я уже с некоторой неуверенностью и воспринял как оскорбление, что Сципион и Владимир не хотели меня замечать у себя за спиной, самозабвенно беседуя друг с другом.

«Позволь представить тебе доктора Гёбеля», — сказал Сципион, словно повторял некое языковое упражнение или предлагал сигарету.

«С удовольствием», — ответил Владимир и выжидательно смотрел на Сципиона.

«Он стоит рядом со мной справа, но не оглядывайся сразу, подожди», — заметил Сципион.

В этот момент мне удалось неожиданно для самого себя рассмеяться, чему я сам удивился. Я смеялся во всю глотку и был совершенно счастлив. Любая другая реакция была бы неуместной. Во второй раз я пожал протянутую мне руку Владимира. «Я рад познакомиться с вами, Владимир Максимович, — сказал я и почувствовал, как во мне вновь нарастает смех, которого я и не стал сдерживать. — Чрезвычайно рад», — смог я еще выдавить из себя и продолжал смеяться — не менее выразительно, чем до этого Сципион.

«Дорогой Макс, это доктор Гёбель из Франкфурта, искусствовед, — начал он по новой. — Доктор Гёбель, это Михаил Олегович, фигура культовая, мэтр выставок, гений проектов».

Так как никто не поддержал моего веселья, я быстро успокоился и опять против своей воли потряс руку Владимира, очевидно, человека со многими именами. «У меня совершенно другое представление о юморе, — пробормотал я себе под нос и приветствовал Владимира словами: — Мне кажется, вы настоящий хамелеон!»

«Вам стоило бы поучаствовать в его акциях», — произнес Сципион, словно он видел меня в зеркале где-то перед собой.

«Это вы ко мне?» — спросил я и автоматически ткнул указательным пальцем себе в грудь.

«А к кому же?» — весело откликнулся Владимир и взял меня за руку. Мы уже шли назад, пересекая зал. Его доверительный жест снова сделал меня центром внимания. К тому же он непрестанно кивал мне, будто внимал моим словам.

Прямо перед нами я заметил дверь, за которой Владимир исчез вместе с итальянкой. Не колеблясь ни минуты, он толкнул правую створку и жестом пригласил меня войти в полутемное помещение. Последовав за мной, он закрыл дверь и раздвинул занавеси. Полился ночной розовато-белый свет и осветил помещение.

«Так как вам нравятся мои работы?»

«Примите мои поздравления», — вырвалось у меня. В последнее время у него, по-видимому, был творческий подъем. Все недостатки его картин исчезли, словно стертые божественной рукой. «Разговор женщин», повернувшихся к зрителю спиной, — теперь в орнаменте их пестрых платков, накинутых на плечи, появился ритм, которого прежде Владимиру так не хватало. Рядом стоял «Сахаров в Москве», здесь он сумел отказаться от натянутости жестов, заменив их тонкой мимикой, едва заметно поднятыми бровями. Да и «Нищие Первого мая» обрели теперь глубину, красный стал не таким навязчивым. Я переходил от одной картины к другой. Что же произошло? Почему меня стали вдруг так трогать эти сезанновские перепевы? Может быть, дело в свете, а может быть, в роскошных рамах или в великолепном зале?

Справа от каждой картины были указаны не только название по-русски, по-французски и по-английски и год создания, но и цена в долларах. Портрет Юлии, единственная картина, которая что-то утратила, стоила шесть тысяч, «Финский залив» столько же, за «Сахарова в Москве» просили двадцать тысяч, за «Нищих Первого мая» — двенадцать тысяч. Натюрморт «Стол в мастерской», самого маленького формата, за четыре тысячи пятьсот долларов был самым дешевым.

«Джульетта!» — крикнул Владимир. Ее голова упала вперед. Раскинув руки и вытянув ноги, итальянка спала, сидя на диванчике. Рот ее был открыт.

«Джульетта! — повторил Владимир и хлопнул в ладоши. — Разреши представить тебе одного немецкого знатока искусств…»

Джульетта стянула на груди расслабленную шнуровку и сжала виски кончиками пальцев.

«Пора», — сказал Владимир и стал собирать баночки, расчески и тюбики губной помады, десятками разбросанные около нее на диване, а она тем временем, попеременно поднимая руки перед большим зеркалом, потыкала дезодорантом в выбритые подмышки. Обрызгала себя из какого-то флакона с головы до бедер, пересекла зал и вложила свою руку в руку Владимира. Оба вновь стояли в той же позе, в которой они тогда удалились. Владимир нажал на ручку двери — и Джульетта выпорхнула, как освобожденная птичка.

«К делу, — сказал Владимир и закрыл обе половинки двери. — Эти работы — исходная точка нашей сегодняшней акции. — Он откашлялся. — Я работал над ними почти три месяца. Все они выполнены в „среднем стиле", то есть они хороши, но не отличны. Но они намного превосходят оригиналы! Это-то вы признаете?»

Я ответил, что профессиональный взгляд на вещи много интереснее, чем то впечатление, которое получит от них нехудожник. Термин «средний стиль» был мне неизвестен.

Нынче ночью, заявил Владимир, нимало не заботясь о том, что я сказал, в истинном смысле слова исполнится мечта художника. Он, кто годами не мог продать ни одной своей картины, кто, непризнанный, гонимый и лишенный всяких средств к существованию, влачил жалкую жизнь, он, настоящий художник, станет знаменитым в одно мгновение и станет им, не показав сам ни единой картины и вообще пальцем не шевельнув для этого. Во славу его живописи, выставленной в лучшем дворце замечательнейшего города в мире, устраивается party с участием самой избранной публики. Но и это еще не все. То, на что он в глубине души давно надеялся, за что он в безмерном своем отчаянии готов был продать душу, свершилось — его картины превратились в шедевры. То, чем он был втайне недоволен, исчезло. Что было только в зародыше, нашло свое развитие и, кажется, будто в самодвижении элементов достигло определенного совершенства. К чему каждый человек стремится в своем творении, несет на себе его знак. Здесь в чистейшем воплощении вновь рождается то, чего так катастрофически недостает современному искусству! Экзистенциальное — вместо отсутствия смысла. Его жизненный путь удивителен, и в ближайшее время мы переживем кульминационную точку этого пути. Завтра его имя прозвучит по телевидению и радио, а послезавтра за ним будут гоняться газеты, журналы и издательства. И не в последнюю очередь — он уже в ближайшие часы станет богатым! На добрую половину картин нашлись покупатели, некоторые полотна подарены Русскому музею, кое-какие он должен оставить у себя. Но апогеем оказывается Джульетта — с открытием выставки она возвращается к нему.

Он замолчал на мгновение.

«Ну, что скажете? Разве это не гениальная акция? Я все в целом называю так: „Освобождение художника, или Заговор дилетантов". — Владимир торжествующе взглянул на меня. — Стоит только открыть дверь в зал, — добавил он, — и все пойдет своим чередом. Только сам художник, — тут Владимир засмеялся, будто передразнивая меня, — может придать всему этому еще какой-то новый поворот. На то он и художник».

Не раздумывая, я схватил бокал, который он протянул мне, поднес к губам и отпил. Вино обожгло мне глотку, как пламя, и я ощутил такую жажду, что, казалось, все счастье жизни моей зависит от того, выпью я сейчас все залпом или нет. Его слова рассеялись, как сон, который только что был еще чем-то осмысленным. Я с облегчением поставил пустой бокал на малахитовую консоль перед Джульеттиным зеркалом.

Рядом громко, как ни разу до того, взвились фанфары, потом зашаркали подошвы, зазвенели стаканы, зажурчали разговоры, потом стало тихо, и грансеньор — мне показалось, что я услышал именно его звучный голос, — начал свою речь. Я не разобрал ничего, но знал, что он искал меня среди своих слушателей. Некоторых гостей он хотел приветствовать персонально… Но он напрасно поднимает голову и вытягивает шею. Даже дороги до двери, к замочной скважине мне не одолеть. И не кто иной, как Владимир, довел меня до этого состояния.

«Вам что, плохо?» — осведомился он, когда я растянулся на ближайшем диванчике, подложив под затылок блюдца скрещенных ладоней. Я внимательно вслушивался. До меня в самом деле долетали отдельные слова, целые фразы и в конце даже такой пассаж: «Художник должен быть открыт для страданий других!»

«Оставайтесь здесь, доктор Гёбель, — сказал Владимир таким тоном, словно произносил тост, — и потерпите. Наградой вам будет прекрасный пункт наблюдения». Затем он некоторое время слушал, прислонив свое тощее тело к створке двери, и, словно по команде, вышел к публике. «Ахи» и «охи» нарастали и разрешились аплодисментами, в самый разгар которых дверь захлопнулась.

Я был рад остаться один. Лежать было приятно. Но это длилось недолго, рядом все снова стихло. Из тишины раздалось пение Джульетты, насыщенное анданте, в котором были и жалоба, и мольба. Разве это тот же самый голос, что так бесчувственно выкрикивал давеча свои колоратуры? Я закрыл глаза и слушал. Она пела свою песнь любви и смерти в сопровождении камерного оркестра.

Ужасный шум заставил меня вскочить. Владимир крушил картину — рубил ее топором, это было «Прощание». Новым ударом он расщепил раму и вырвал кусок холста. Девушка у окна глядела на черную дыру. А он уже стоял перед следующим полотном — в «Смерти космонавта» топор заклинило в стяжке рамы… Он сорвал картину со стены вместе с крючком и стал топтать. С яростью распорол и следующий холст. «Финскому заливу» достался мимолетный удар по берегу. Левша, он прикрыл глаза правой рукой. «Сахаров в Москве», главное произведение, защищено от него лишь тонким стеклом — и как осыпь разбитого окна пятого этажа: осколки, оглушительный звон, верхушка Спасской башни повисла вниз. Вокруг бешеная овация.

Владимир был глух к моим выкрикам. Он махал топором. Я заметил, что мое тело закачалось. На нем балансировала тяжелая голова, падала вперед, набок, назад. А я при этом сидел на диване, ясно отдавая себе отчет в происходящем, ощущал, как уплотняются мозги, становятся все тяжелее и тяжелее, и понимал, что вот-вот голова перевесит и утащит меня за собой. Снова шум, сумятица голосов, крики, топот, выстрел, створки двери распахнулись. Я обмяк, повалился головой вперед и подумал при этом, что мне наконец-то удалось попасть в собственные ботинки. Во главе процессии вошла Джульетта, справа ее вел грансеньор, слева шел Владимир. Словно острые ледяные иголки вонзались в мои разгоряченные нервы, рассыпаясь из головы по всему телу. Со всех сторон на меня нацеливались ботинки всех видов. Лежа перед гостями, я поглядел наверх. Поддерживаемая двумя руками за талию, Джульетта страстно целовала Владимира.

«Юлия! — всплеснулся крик. — Юлия!»

Она встрепенулась. Справа от меня стоял Владимир с итальянкой, а слева… слева стоял тот же Владимир без итальянки.

«Что же это за существо, которое не отражается в зеркале?» — соображал я.

Теснилась, прибывая, публика, потревоженное стадо. Оба Владимира и итальянка не меняли своих поз. Но чем дольше я, лежа между ними, смотрел то на одного, то на другого, тем очевиднее становилась моя ошибка. Потому что в противоположность левому правый Владимир был помечен оставленными на его лице и шее поцелуйчиками Джульетты. Вместо того чтобы сохранять позу объятия, левый Владимир стоял, сжав кулаки, наклонившись вперед, будто у него взяли из рук тележку и взамен дали топор.

Гости в первых рядах были, казалось, полностью увлечены сопоставлением двух Владимиров, а те, кто проталкивался вперед, вели себя все более шумно и вызывающе. Когда ропот усилился и прозвучали слова «пожарные» и «милиция», Джульетта, вскрикнув, ринулась от правого к левому Владимиру, обхватила его за шею и стала неистово целовать.

Кулаки Владимира медленно разжались, он нерешительно прижал женщину к себе, гладя запачканными краской руками художника по спине белого платья. Она всхлипнула, прижалась губами к его плечу и дала волю слезам. Теперь уж левый Владимир выглядел, как правый. Нет. Казалось, будто сама комната перевернулась. Потому что теперь правый Владимир отирал рукавами лицо и сжимал кулаки.

«Джульетта, ко мне! — крикнул он. — Джульетта!» — повторил он с угрозой.

Гости стояли тихо. Произошло именно то, что все считали невозможным. Плач Джульетты прервался. Она медленно подняла голову, выпрямилась и расправила плечи. Руки Владимира вяло соскользнули с ее талии. Она повернулась — глаза пустые, уголки рта выпачканы помадой — и стала передвигаться, будто заново изобретая каждый следующий шаг, от одного Владимира к другому. Черная тушь стекала по щекам к подбородку. Я вскочил, словно освобожденный от пут, когда Джульетта, не завершив очередного шага, упала то ли без сознания, то ли замертво.

Я ринулся к ней. Но не успел я еще даже коснуться ее платья, как меня схватили за плечи и втащили в толпу. Ни Владимир, ни кто другой не хлопотали о ней. Я вырвался — меня снова схватили. Коротко стриженные заломили мне руку за спину. Наконец-то они нашли, на ком можно было продемонстрировать свои навыки.

«Тебе не нравятся твои картины? — Правый Владимир растопырил руки, как будто хотел помешать людям у себя за спиной продвинуться вперед. — Оставьте все, как есть! Не трогайте ничего!» — кричал он резким голосом.

Только сейчас криками и угрозами гости дали понять, что они заметили вандализм.

«Ты ничего не скажешь?» — спросил правый Владимир левого.

«Я художник, а не оратор», — ответил тот и потер щеку.

«Тогда пусть другие скажут за тебя!»

Левый Владимир оттирал лицо и был, казалось, занят только этим.

«Зачем же ты это сделал? Ты ведь почти достиг того, к чему стремился?!»

«Ублюдок, откуда тебе знать о моих стремлениях! — вопил левый взбешенно и поднял топор над головой, словно факел. — Вон!» Он сделал шаг вперед, на шее выступили жилы.

Этот язык гости понимали и отступили назад. Только две женщины, которые, очевидно, готовы были дать разрубить себя на куски за искусство, не двинулись с места, пока Владимир, правый, не подал им знака. Или эти знаки предназначались уже милиционерам, которые подтаскивали заграждение?

В этот момент я вырвался, бросился к Джульетте и вынул шпильки из ее нелепой прически. Как она была красива, несмотря на растекшийся макияж. Но пульса нащупать я не мог. Я быстро схватил круглое ручное зеркальце, выпавшее из ее сумки, и приложил ей к губам. Слава Богу! Она жива. Я разорвал шнурок, стягивавший ее грудь…

А Владимир, левый, исчез. Между тем, что осталось от «Прощания», и лишь слегка поврежденным портретом Юлии было отверстие в малахитовой облицовке, небольшая щелка, не больше метра высотой. Один только топор и остался.

«Вы не видите, — кричал Владимир толпе, которая теснилась у заграждения и фотографировала. — Разве вы не видите, — вещал он, — что мы-имеем здесь дело с инсталляцией, совершеннейшей инсталляцией! Ничего не надо менять, ничего добавлять! А разве иначе мы могли бы добиться „очуждения", то есть нового, высшего уровня сознания, который позволяет охватить и постичь происходящее в целом? Не обнажается ли здесь невероятно важный пуант смысла — отчаяние художника?»

Публика за барьером молчала и задумчиво переводила взгляд от изуродованных картин к красавице Джульетте у меня на руках.

«Напишите об этом что-нибудь!» — весело крикнул мне Владимир и оперся на черную решетку, словно хотел сейчас в первый раз все спокойно осмотреть.

Тут Джульетта открыла глаза, улыбнулась мне, обвила руками мою шею и притянула меня к своим губам.

«Браво!» — услышал я голос грансеньора и нарастающие оглушительные аплодисменты за ограждением.

«Слава Богу!» — простонала Светлана, когда я проснулся.

По положению солнца, светившего сквозь красные шторы, я понял, что уже за полдень.

«Выпей! — сказала она и подперла мне голову. — Ромашковый чай. Выпей, все будет хорошо! — Она сняла полотенце у меня со лба и положила холодную тряпку. — Врач приходил, все будет хорошо», — повторила она.

С трудом я поднялся на постели, и тряпка упала на одеяло. Я взял чашку и жадно выпил. Механически я схватился за ручное зеркальце на стуле около Светланы.

«Ты лежал тут, как мертвый, как мертвый», — сказала Светлана и покачала головой.

Я выглядел нехорошо. К тому же вокруг рта все было выпачкано светлой губной помадой.

«Юлия звонила, — сообщила Светлана. — Владимир закончил твой портрет».

«Какой портрет?» — спросил я.

Светлана с гордостью сверху взглянула на меня. «Твой портрет…»

Мне было трудно поднять голову.

«Он тебя по памяти рисовал, — объяснила она. — Он гений!»

«И в каком же стиле?» — спросил я и закрыл глаза.

«В высоком стиле, вполне высоком стиле!» — задумчиво произнесла Светлана, взяла у меня зеркало и пару раз провела мне тряпкой вокруг рта.

ВСЕ ДОРОГИ тонули во тьме. И только тот, кто в обеденный перерыв отправлялся за покупками, мог насладиться бледным светом, сочившимся с десяти утра до двух пополудни сквозь облака. Они низко висели над крышами, ограничивая верхний предел нашего мира. Редкий снег дарил улицам лишь мимолетный свет. Мы заботились о том, чтобы обувь просохла, и о пуговицах на пальто. Сон не мог преодолеть усталость.

Только на работе или в сумрачных лавках можно было разглядеть наши лица. И, встречая у входа закутанных стариков, никогда нельзя было понять — то ли они просят милостыню, то ли дожидаются своих собратьев. Зачастую им надо было выбирать одно из двух — голодать или свалиться замертво.

Шаги превращались в какие-то шажки, которыми мы семенили по обледенелым тротуарам. Мы соскальзывали друг на друга, сталкивались, поддерживали друг друга, снова поскальзывались, семеня дальше, и, балансируя, пытались удержать равновесие, невольно вскидывая вверх руки с сумками. Только когда раскуроченные дождевые трубы выплевывали на тротуар куски льда, похожие на обсосанные леденцы, мы вновь обретали свою собственную походку.

Свет с безоблачного неба выбрал желтую стену дома. А мы уже даже и не ждали солнца. Синева небес соответствовала необъятности проспектов. Дома и дворцы обнаружили свои краски и пропорции. Статуи выступили вперед. Из подворотен и подъездов поползли запахи. День обрел утро и вечер.

Река задвигалась. Зеленая вода устремилась в сосуды города. Льдины, светлые, как обнаженные тела, проносились под мостами, на которых со стороны, обращенной к морю, гирляндами висели люди. Удильщики без ругани протискивались вперед, работая плечами и локтями. Другие вместе тянули сеть, как матросы выбирают якорь. Пахло маслом и свежим огурцом.

Прошло время, прежде чем мы заметили, что пальто нам больше не нужны. Ребенок положил ладонь на асфальт и погладил шершавую спину гиганта. Ветер из метро как-то сразу стал холоднее, чем воздух вокруг станции, наполненный чайками, голубями и мухами.

Повеселев, мы закатали рукава. Теплынь обволакивала камни и плечи, запутывалась в листьях и волосах. Мы могли ее потрогать.

По вечерам тени взбирались по стенам вверх, как вьющиеся растения, пока не опадали, чтобы, прошествовав по соседним домам, снова вынырнуть из сумерек. Ночи не стало. На мостах солнце и после одиннадцати еще слепило, растекалось на северном горизонте белым светом и вскоре обвивало тишину розовыми перстами Эос. Кто видел ее, лишался сна. А когда било два и улицу вздымало в небо, нас, стоящих, уносило в полет, возносило над оседающей пылью, пока фонари не застывали под нами и мы не касались руками их верхушек. Только около полшестого утра я обнаруживал, что средь бела дня стою один на просторном Невском.

«К ТОМУ ЖЕ Михаил Сергеевич из тех мужчин, которые всегда покупают цветы! — сказала Полина и мельком взглянула на меня. — Он даже пауков никогда не убивал!»

«А Мони, конечно, тоже была в курсе? — спросил Грамбахер, кивнув мне, и отодвинул стул рядом с собой. — Идите к нам, Мартенс!»

Полина притронулась губами к зеленой ликерной рюмочке, которую она держала двумя пальчиками. Кончики ее красных ногтей на миг сомкнулись. Я сел.

«А где он теперь?» — спросил Грамбахер, все еще держась за спинку моего стула.

«Он скрывается, в Иркутске. У него там много знакомых».

«Ну и ну! — засмеялся Грамбахер, будто наконец узнал, что хотел. — Историйка, скажу я вам!» — обернулся он ко мне, не отпуская моего стула.

«Ведьма!» — прошипела Полина и прижала рюмку к губам. Она глядела в окно.

«В Иркутск, ха-ха, в Сибирь, да кто тебе поверит!» — Грамбахер показывал большим пальцем правой руки куда-то назад, как будто Михаил Сергеевич стоял у него за плечом. Сигарета между средним и указательным пальцами еще не была прикурена.

«Миша — хороший человек. — Полина искала его взгляд. — А она ведьма!»

«Ха-ха-ха, ну и ну! — рычал Грамбахер, на которого внезапно напал такой смех, что он отпустил мой стул, сжал в кулаке зажигалку и, подавшись всем корпусом вперед, дважды стукнулся о край стола. — Просто сдуреть, какая история! — Другой рукой он потирал лоб. — Такая бредятина!»

«По-про-шу», — скандируя, сказала Полина.

«О, пардон!» — извинился он и с зажигалкой в руке перегнулся через стол.

Пока я заказывал, веселье Грамбахера улетучилось и ничто о нем уже не напоминало, кроме его красного лица. Упершись обоими локтями в стол, как Полина, он прикурил сигарету и молчал.

Я познакомился с ним два месяца тому назад и написал статью о его авиакомпании. Там было много о выборе, который он сделал в пользу России, о его любви к Петербургу и о разнообразном сервисе фирмы, который для каждого иностранца является предвкушением Германии, так сказать Germany en miniature. Я писал о великодушном поощрении искусств его фирмой, о его, Грамбахера, личном участии в судьбе больных раком детей в Петербурге и тому подобном. Конечно, в этой статье должна была фигурировать и Полина, потому что авиакомпания создавала рабочие места и на Полину с ее прекрасным знанием немецкого языка — ее отец, подполковник, служил в районе Наумбурга — иногда ложилась вся работа в офисе. Она могла бы рассказать по собственному опыту, что многие клиенты бывали приятно удивлены, когда узнавали, насколько все дешево у немцев, особенно если учесть их великолепный сервис. Его обеспечивали Галина, Аля и Максим Иванович. Красавица Моника, двадцатисемилетняя брюнетка из Бадена, которая обучала их спаянную и дружную команду работе на новых компьютерах, чувствовала себя в этом великолепном городе как дома благодаря сердечному отношению Полины и других коллег. Поначалу Грамбахер охотно появлялся с красивой немкой, но когда я показывал ему готовую статью, которую потом перевели на русский, он уже снова называл Монику фройляйн Хеберле. Вместо общих фотографий, которые сделал наш фотограф Антон, Грамбахер дал для опубликования свой собственный портрет, он вручил мне его в пластиковой папке и настойчиво просил вернуть.

Скоро я уже жалел о своих звонках Грамбахеру дважды в неделю, только чтобы услышать: рекламные материалы еще не пришли из Франкфурта. Он не дал нам ни строчки рекламы! Поэтому мне было непонятно, чего Грамбахер добивался на этот раз.

Полина — лицо круглое, но сама еще вполне стройна — подавила зевоту, сломала в пепельнице свою сигарету и фильтром прижала тлеющий конец.

«Приятного аппетита!» — сказал Грамбахер. У меня на тарелке лежали два больших шницеля, гора жареной картошки, залитой майонезом, и четыре кусочка огурца — моя любимая еда.

«Вы уже знаете, — начал он, — что через четыре месяца я навсегда уезжаю в Париж?»

Я не знал.

Невольно Грамбахер переключился на Париж, на неповторимую атмосферу этого города, на важность тамошнего филиала, на хорошую связь с Мюнхеном, очарование языка и пестроту уличной жизни. Там на плечи Петера Грамбахера ляжет несравнимо большая ответственность.

Победа на всех фронтах — сначала он получил от меня статью и надул, как новичка, потом я откликнулся на его приглашение и вынужден был с ним помириться. А между тем ставить на Грамбахера было полным абсурдом.

Я выдавил лимон на оба шницеля, а салфетки, чтобы вытереть руки, не оказалось.

«В конце концов, — произнес он, — ось Петербург-Париж — это главная ось Европы, тут уж пусть другие из кожи вон лезут», — и подмигнул.

Полина, облокотившись грудью на край стола, не смотрела больше в окно, а положила на скатерть руки и медленно вытягивала ладони, плотно сложенные клином, в сторону Грамбахера. Я продолжал есть липкими руками.

«Лувр сейчас — самый большой музей, — продолжал Грамбахер, — даже если свалить в кучу Берлин, Мюнхен, Кёльн, Гамбург и Франкфурт — им до Парижа далеко. Еще Чехов говорил: „в Париж, в Париж"».

Грамбахер не замечал направленных на него рук Полины. Она снова стала смотреть в окно. Потом поднялась, словно ждала определенного момента, а он рассуждал о непредсказуемости наземного персонала аэропорта Шарля де Голля, перебросила сумочку через плечо и, покачивая бедрами, пошла прочь.

Грамбахер взмахнул рукой с сигаретой, как будто был в кадре. «А теперь дайте-ка я быстренько расскажу вам историйку», — начал он и придвинул локти поближе ко мне.

Я продолжал жевать.

«Вы ведь знаете нашу Мони, красотку Хеберле?»

Я кивнул и отодвинул половину картофеля с середины тарелки на край. Я не хотел снова обжираться.

«Она тут трахается направо-налево, — продолжал Грамбахер. — Спит тут со всеми — то с одним, то с другим — от русских ну просто в полном отпаде. Все деньги просадила. Вино, коньяк, сигареты, дальше — больше, фрукты, шоколад за все за это. Мне-то по фигу, но чтобы при этом выдавать себя за благодетельницу, понимаете, что я имею в виду?»

Рот у меня был как раз набит, я старался скорее прожевать, но он снова заговорил.

«Для Мони русские — это простые, здоровые парни, или анархисты, или самоубийцы, или художники — и тому подобная шваль. А те, конечно, делали стойку на такую дамочку с Запада, можешь себе представить. Она забирается к ним в постель и строит из себя Санта-Клауса. Да она и недурна, Мони-то, это даже Полли признает — как женщина».

Я подгреб немного картошки с края тарелки.

«Я и сам приметил. Непрекращающиеся звонки на работу, нервное возбуждение, как другие говорят. Им это не нравится. И хорошее отношение к ней из-за этого улетучилось!»

Грамбахер выпил свое пиво, протянул пустой стакан кельнеру и крепко сжал губы, сдерживая отрыжку.

«Если бы не Полли, с Парижем не было бы никаких проблем», — сказал он и потребовал счет.

Просто невероятно, какие большие здесь подавали шницели. Второй кусок лимона я выдавил при помощи ножа и вилки.

«А вот теперь главное. Хеберле сказала Полли, что она прозондирует почву в Германии насчет работы для ее двоюродного брата, для Миши. И он пришел в отель. — Грамбахер придвинулся так близко, будто хотел поесть из моей тарелки. — Полли говорила, что он немного знает по-немецки, но ведь не все же время только разговаривать, понимаешь?»

Он толкнул меня под локоть и извинился. Я продолжал есть.

«Кто его разберет, что тут правда, Хеберле сказала Полли, ему не нужна была никакая работа, а он-де набросился на нее, содрал одежду. И тогда она, Хеберле, заорала и орала до тех пор, пока кто-то не пришел, тогда он исчез с концами. А Миша сказал Полли по телефону, он будто только сидел за столом, а она наливала ему стопочку за стопочкой и сама набросилась на него. И не было у нее для него никакой работы. Вот тут-то все и началось», — возвестил Грамбахер и замолчал.

Я съел только один шницель, а огурцы на тарелке уже кончились.

«Она расстегнула свою блузку, пуговицу за пуговицей, и принялась за его белье, рассказывал он Полли. С Хеберле надо обращаться, как с «фау-два». Она хотела, чтоб ее трахнули. А когда увидела его прибор, сказала: огромный, как у жеребца или у слона, ну, в общем, что-то такое. Тогда он съездил ей разок по морде, она завопила, а он сделал ноги. Вот теперь самое главное», — продолжал Грамбахер. Его правая рука снова придвинулась к краю моей тарелки.

Я подобрал несколько кусочков картошки со скатерти.

«В милиции она заявила, что он напал на нее, будто бы хотел изнасиловать. И они верят ей, потому что он сбежал. Полли они не верят, она ведь его кузина. Да ее при этом и не было, а он скрылся».

Грамбахер прикурил новую сигарету, но продолжал сидеть так близко от меня, что я с трудом орудовал ножом. Ему принесли счет.

«Ну не могу же я пойти против Хеберле, как это себе Полли воображает. Что скажете?»

«Интересно, — сказал я, — в самом деле, интересно».

«Ничего себе историйка?»

Я кивнул.

Грамбахер погасил сигарету, замяв ее большим и указательным пальцами, и засунул в пачку.

«Ну, а теперь я пошел. — Он положил деньги рядом со счетом. — Полли ждет. — Вставая, он оперся о мое плечо. — Сладостна капля прощания в каждом мгновении…» — процитировал он, взял Полинину накидку и свое пальто.

Вот и настал момент.

«Да, конечно, ясно, завтра, классно, созвонимся, супер, сервус, чао…» — Грамбахер махнул рукой, вынырнувшей из рукава пальто.

Я махнул в ответ. Кельнер взял мою пустую тарелку и спросил, понравилось ли мне. Я снова кивнул.

ВЫ ЭТО[7] серьезно тогда? Сейчас не надо ничего больше придумывать — хотя бы ради сохранения окружающей среды! Я с удовольствием предоставляю Вам этот факс. Отправитель — странный малый, он проработал у меня около трех недель, как и намеревался. Этот Егорович не глуп и более гибок, чем все русские, которых я знаю, но фантазер и как руководитель непредсказуем. Он пишет по-немецки. С этим у вас не будет проблем.

Салют, Ваш ***

Глубокоуважаемый господин ***!

Вы удивляетесь, что я Вам пишу? А между тем у меня нет выбора. С кем еще я мог бы поделиться? Кроме Вас, я никого не знаю. Ваше мнение для меня очень важно. Прочитайте, прошу Вас!

По своему обыкновению, я гулял по Невскому между двумя и тремя часами дня. Напротив Гостиного, ближе к Елисеевскому, между мороженщицами и продавцами лотерейных билетов, я остановился, потому что увидел его. Точнее, я даже прошел несколько шагов назад, чтобы рассмотреть его. Он, готовый к общению, сидел, широко расставив ноги на низенькой деревянной скамеечке и щурился на майское солнце. Руки опирались на колени, а кисти, соприкасаясь кончиками больших пальцев и по всей длине указательных, свисали вниз над маленьким ящиком со скошенной поверхностью, из которой выступала овальная плоскость.

Вы понимаете, конечно, о чем я говорю. Однако ж если инфляция здесь — это нечто такое, что случалось прежде и у немцев, то о чистильщиках обуви я знал только по газетам, рассказывающим об эксплуатации детей в Италии или Южной Америке.

Когда я начал пробираться к нему, возникло это чувство — оно рождалось где-то в низу живота, от паха, — меня пронзила радость, какую я испытывал, да и то довольно редко, только входя в книжный магазин или в магазин пластинок. Устремляешься к чему-нибудь, протягиваешь руку, а втайне продолжаешь опасаться, что просмотрел конец очереди или не заметил какого-нибудь объявления.

Я лихо поставил ногу на ящик и задрал правую штанину, словно это было для меня самым привычным делом. А он так бережно заправил шнурки под язычок ботинка, что я чуть не отдернул ногу, затем он обхватил ботинок суконкой и, положив на нее ладони, стал проворно перетягивать от носка к заднику и обратно. Хотя с виду он был не старше меня, может быть, лет двадцати пяти, его черные волосы уже поредели. Я бы не узнал его, увидев еще раз, если бы не руки, двигавшиеся так, словно одна была зеркальным отражением другой. Он закатал рукава рубашки вместе с рукавами куртки и, сунув кончик щетки в кратер, образовавшийся в банке с кремом для обуви, тронул ботинок в трех местах и принялся втирать крем, манипулируя щеткой, как жонглер. От напряжения лицо его приближалось к носку ботинка, а когда щетка уходила к заднику, его зад приподнимался, отрываясь от скамеечки. Я понял, что самое время раскрыть газету. Ведь я ничем не мог помочь работе, которая делалась у моих ног, кроме как снять с ящика одну ногу и поставить на него другую. Разве это не чудовищно?

К нам нерешительно приблизилось несколько ребятишек, но они тут же отступили, опасаясь непредсказуемых движений его локтей. Другие наблюдали за нами издали, срывая обертки с мороженого. У меня за спиной на другой стороне Невского, у Гостиного, надрывались мегафоны, выбрасывая буквально лавины слов, черт знает кто против кого. Они не понимают, что их нищета, страдания, дикие радости — не что иное, как результат или отсутствия воли, или ее ложного направления! Только и всего — проще простого. А что же еще могло привести их к этой жизни? Дети и те лучше кумекают.

Прежде чем лупить меня, мой дед всегда говорил: ты знал, что делал, ты сам так решил. Так я начал в конце концов воспитывать свою волю. Моим первым испытанием было не спать и, дождавшись, когда дедушка с бабушкой заснут, выкурить сигарету на лестнице, а окурок бросить в почтовый ящик в соседнем подъезде. Через неделю я решил: пусть первое попавшееся число, что придет мне в голову во время курения, будет числом шагов, которые я должен пройти, прежде чем выбросить окурок. Словно приговоренный, я бегал до утра, а окурок даже еще и в школу притащил. Но постепенно я взял себя в руки. Если колебался, какое из чисел выбрать, то выбирал большее. Словно ученик школы олимпийского резерва, я втайне тренировался, как одержимый, только чтобы стать рабом своей собственной воли. Но труднее всего было узнать, что же такое воля. Должен ли я вскакивать с постели и курить и бегать, или лучше будет остаться в постели и держать глаза открытыми, пока не зазвонит будильник? Должен ли я внезапно вслепую переходить улицу, или же надо попытаться коснуться каждого, кто попадется мне навстречу? Что больше способствует тренировке воли: щелкать языком после каждого слова или выговаривать только каждое десятое слово? В двенадцать лет я наслаждался мыслью, что полностью владею собой. Дошло даже до того, что я уже ничего не мог делать, не давая себе какого-нибудь задания. Я был просто обречен на то, чтобы стать одиночкой в таком виде спорта.

Когда двое мужиков избивали меня на улице за то, что я хотел коснуться их, а они приняли меня за вора, я считал ругательства, сыпавшиеся на меня, и умножал их на удары и пинки, достававшиеся мне. Каждый результат, кратный пяти, я громко выкрикивал. Не понимая, что происходит, они оставили меня в покое. Таким образом, тренировка воли не обязательно связана с мучениями.

Все, что было потом, — сущий пустяк и ерунда в сравнении с теми заданиями. Я сплавил мой талант — у каждого есть какой-нибудь талант — с волей, и меня больше не били — ни в школе, ни в университете, ни теперь. Карьеристом я не был, но моя воля требовала все более изощренных испытаний и все новых побед.

А теперь, когда я опять сменил ногу на левую и туго натянутая черная бархотка сновала туда-сюда по носку моего ботинка, а затем моментально охватывала каблук, и руки чистильщика начинали воспроизводить движения рук боксера, и бархотка скользила вверх, — я замер от счастья. Понимаете, я понял, что победил! Я достиг того, к чему стремился! Я прорвался в то время, которое до этого существовало только во сне. Момент, когда я, меняя ноги, ставил блестящий ботинок снова на тротуар, намазанный же выставлял человеку под моими ногами для полировки, — этот момент был ключевым во всем, чего я хотел, для чего работал и жил.

Но уже в следующее мгновение, попробовав отыскать деньги в собственном кармане, я понял: прошлая моя жизнь была лишь годами учения. То, что я считал достигнутым совершенством, оказалось шагом назад к началу, лучше даже сказать, совершенством замкнутого круга.

Понимаете, я богат — одни только сделки с недвижимостью приносят мне за неделю больше, чем вы зарабатываете за два месяца, — а я ведь русский. Но деньги — это всего лишь веха на пути нашей воли. С этого момента все путается. Кто вообще еще продолжает двигаться дальше, а их немного, тот становится верующим или, как вы, циником. Но ведь в нашей жизни все возможно, я подчеркиваю — все, если только в народе найдется несколько человек с сильной волей, которые увлекут за собой других. Никто не станет спорить, что государство держится на тех, кто думает, работает и создает все, чем живет страна. Но экономика и политика только тогда устойчивы, когда опираются на нравственные основания. А что же и может быть целью человеческого общежития, как не создание нравственного порядка? Из этого следует именно то, что некогда прекрасно сформулировал наш великий Столыпин, лучше и не скажешь: нельзя создать правовое государство без свободных граждан. Но свободного гражданина не может быть без частной собственности. Отсюда, если хотите, путь искривляется, заворачивает вспять, к утопиям, и впервые наполняет их жизнью. Отсюда я приветствую Вас как товарища, в гётевском смысле слова! Понимаете, обои человеческой жизни далеко не такие унылые и серые, какими вы их обычно изображаете! Двадцать раз был взят и разрушен Киев, повергнут в прах. Богатый плакал, смеялся, кто беден. Я нищих лопот обращу в народный ропот, лапти из лыка заменю ропотом рыка. Расцвет дорог живет мною, как подсолнух. Я созидаю! Господа мира станут как маленькие рыбки, нанизанные на острие моей мысли. Спички судьбы в моей руке, я ими подожгу. Я сам прочту Онегина железа и свинца в глухое ухо толп. Народ плывет на лодке лени, воителей воли он заменит песнями, а геройскую смерть — белым хлебом. Разбой — листвой. Военный трибунал — любовным мадригалом. Все хотят ласки и лени, любви. Если орел, сурово расправив крылья косые, тоскует о Леле, вылетит Эр, как горох из стручка, из слова Россия. Если народ обернулся в ланей, если на нем рана на ране, если он ходит, точно олени, мокрою черною мордою тычет в ворота судьбы, это он просит, чтоб лели лелеяли, лели и чистые Эли, тело усталое ладом овеяли. И его голова — словарь только слов Эля. Хорем рыскавший в чужбине хочет холи! Потому что разве ищет, кто падает, куда? — в снег, воду, и в пропасть, в провал. Утопленник сел в лодку и стал грести. Эр, Ра, Ро! Рог, Рокот, Рок! Бог Руси, бог руха. Перун — твой бог, в огромном росте не знает он преград, рвет, роет, режет, рубит. Где рой зеленых «ха» для двух, и Эль одежд во время бега? Из пуха у губ и труб Перуна, из всполохов пламени Перунова руна брызжет во время, в пространство лузга искр на лапы, на перья, на голое тело. Изум! О Изум! Не Выум, не Ноум, а Коум зову! О Лаум, о Лаум. Мой Быум кличет, Изум, Изум, Изум! Доум. Даум. Миум. Раум. Хоум. Хаум. Перчь! Харч! Сорчь! Ханзиоппо! Тарх парака прак так так! Пирирара пуруруру! Зам, гаг, замм! Мезерезе большища! Вьеава Мивеа-а.

«А ВОТ И[8] рыцарь — бонжур!» — воскликнула госпожа Разумонова на почти что чистом немецком и протянула ему свою большую, тощую руку. Улыбаясь, она рассматривала Мартенса, — он поклонился, мягко взял ее пальцы в свои и прижался губами к бледно-голубой дельте жилок на тыльной стороне ладони. Она улыбалась, пока их глаза снова не встретились.

«Дела у нее немного получше!» — проговорила она и провела по своим зачесанным назад-волосам.

«Я очень рад познакомиться с вами!» — подхватил Мартенс, сорвал бумагу с маленького букета трехдолларовых роз и переступил порог.

«Это мне?..» — госпожа Разумонова отступила назад в тесной передней, приложила нецелованную руку к губам — темный янтарь в серебре прямо под носом.

«Вам!»

«Целое состояние!» — госпожа Разумонова осторожно положила букет среди расчесок на низкий столик под зеркалом и одновременно протянула ему плечики, будто выполняла гимнастическое упражнение. Пахло сигаретами, компотом и старой мебелью.

«Так это и есть Машенька!» — Мартенс попытался погладить белую кошку, которая терлась у ног госпожи Разумоновой, поднимая край ее платья.

«Вы угадали», — подтвердила госпожа Разумонова и отступила в глубь передней, а Мартенс оказался в узком проходе между стеной и вешалкой.

«Точность — вежливость королей, так, по-моему, говорят?» — осведомилась госпожа Разумонова, сделала пару шагов в сторону Мартенса и протиснулась мимо него к входной двери, одну руку прижав ладонью к своему синему платью, а другой придерживая накинутую на плечи вязаную кофту. Три замка оглушительно загрохотали. Машенька исчезла.

Мартенс все еще улыбался и, расправляя пальто на плечиках, как можно плотнее прижался к стене, чтобы госпожа Разумонова могла проскользнуть мимо него. Мгновение он колебался, снять обувь или нет, повернулся к зеркалу в профиль и, не увидев себя в нем, последовал за ней в комнату.

«Видите ли, — произнесла госпожа Разумонова и обернулась к нему с кофейником в руках, — наша Екатерина никогда не болела, никогда, только в детстве. А теперь, когда так важно не болеть, вдруг тридцать девять, даже выше!»

«Разве Екатерине не лучше?» — Мартенс не знал, куда девать второй букет, еще не распакованный.

«Ну, конечно! Намного лучше! — воскликнула госпожа Разумонова, она все не решалась снять разноцветного вязаного петуха с кофейника и начать разливать кофе. — Если бы дело было в ней! Мы так вам благодарны! Проходите… А, книги. Если бы не книги, книга песен! Давайте сюда, поставим… чудные цветы!»

Когда госпожа Разумонова вернулась с вазой, румянец исчез с ее лица.

«После вашего звонка вчера, когда Екатерина сказала… Я так счастлива, что вы пришли! Нет, нет. Это не обычная вежливость. Сахару? Довольно? Как гром среди ясного неба, температура за тридцать девять, принцесса наша».

Заметив сигарету в руке у госпожи Разумоновой, Мартенс тотчас привстал в кресле и оперся о низкий стол. Нужно было помнить о коленях.

«Когда Екатерина, — сказала она и выпустила дым из ноздрей, — поправится, вам надо прийти снова. Екатерина такая хозяйка. Как она печет! Не хотите ли молока, господин Мартенс? У меня столько вопросов! Это кулич, а это пасха».

Госпожа Разумонова, помогая себе ножом и вилкой, положила, стараясь не уронить, большой кусок кулича ему на тарелку, воткнула плоскую деревянную ложку в пасху и протянула ему блюдо.

«Позвольте спросить, где вы учились? Ну не стесняйтесь, пожалуйста, возьмите же, да-да, вот так…»

Госпожа Разумонова восхищенно кивала головой, пока он рассказывал о своем жизненном пути, и задавала вопросы. «Великолепно!» — то и дело восклицала она и следила за каждым его движением, когда он прикуривал новую сигарету. Темно-синий галстук как нельзя лучше подходил к его светлой рубашке. Крупные ногти были ухожены, а маленькие усики очень ему шли.

«В этом кресле, да-да, в вашем, — объяснила госпожа Разумонова и отпила глоточек кофе (Мартенс поглядел на блестящие ручки своего кресла), — прежде сиживала моя мать».

«В самом деле?»

«Я никогда не слышала ее голоса, представьте себе, потому что, когда я родилась, она уже не говорила. А теперь, спустя одиннадцать лет после ее смерти, я слышу ее голос. Разве это не удивительно?»

«Удивительно, — подтвердил он, — но почему бы вам его и не слышать?»

«Очень мило, что вы это говорите, — опять слегка покраснев, ответила госпожа Разумонова, обеими руками она держала чашку на коленях. — Люди сейчас совсем бессердечны».

«Вам было плохо с немой матерью?» — поинтересовался Мартенс и откинулся в кресле.

«Плохо? — подхватила госпожа Разумонова. — Я никогда не считала свою мать немой, мы хорошо понимали друг друга. Она даже хотела, чтобы я тоже была немой. Представьте себе! Только после войны, я уже в школу ходила, она повела меня на то место, на Мойку. Помню, как сейчас. Была середина октября, шел снег. Зеленые листья и снег — странно, но красиво… Передайте мне, пожалуйста, вашу чашку… Мы вместе смотрели на Мойку. Когда снежные хлопья касались воды, на ней не оставалось даже кругов».

Взгляд госпожи Разумоновой был как в тех бесконечных фильмах, которые в середине дня показывали по телевизору. В сигаретном дыму, сквозь который, как сквозь занавеску, цедился дневной свет, она видела все, о чем говорила. «Эти сытые усмешки, даже смех, пока палками заталкивали наших офицеров под воду, как грязное белье… Ликование, когда тела уже не всплывали. Моя мать, ей было тогда девять, навсегда потеряла дар речи». Госпожа Разумонова замолчала, Мартенс тоже не шевелился. «Я и не знала ее другой — молока еще принести? Если бы мой отец не женился на ней… Я долго думала, что дворяне — они все немые».

Деревья перед окнами приглушали свет, заливавший верхние этажи дома. На письменном столе в углу горела лампа.

«Когда я думаю, сколько одних только драгоценностей у нее конфисковали… — начала она снова. — У меня была ее старая фотография, детский портрет — там у нее такие бриллианты в ушах, такие… — Госпожа Разумонова пригнула средний палец к ладони и посмотрела на Мартенса, как через подзорную трубу, — …только круглые. Даже в старости она сохранила привычку потирать мочки ушей…»

Он выдохнул через нос и покачал головой.

«А знаете, когда я поняла, что мы потеряли? Когда я это поняла?»

Госпожа Разумонова перегнулась вперед.

«Я была в седьмом классе, когда подруга показала мне первые апельсины в моей жизни. Тут я вдруг представила себе материнские бриллианты. Одного-единственного было бы достаточно, чтобы скупить всю лавку. Ну не ужасно ли это?»

Госпожа Разумонова поставила на стол свою чашку, придавила отложенную сигарету, сгоревшую до самого фильтра, и молчала. Мартенсу слышалась медленная мелодия, и он не знал, кажется ему это, или она звучит по радио из соседней квартиры, а может быть, с улицы.

«Знаете, о чем я мечтаю, господин Мартенс?» Теперь он заметил, как дрожит ее подбородок, заметил и маленькую бородавку возле носа. Она кусала то верхнюю, то нижнюю губу. Достав из щели в кресле комочек смятого носового платка, высвободила маленький кончик и высморкалась. «О, пардон, пардон!» — она засмеялась было и с плачем выбежала из комнаты. Машенька, черт знает откуда она взялась, побежала вслед за ней, музыка смолкла.

Когда он остался один, комната с обоими креслами и низеньким столиком между ними показалась ему меньше. Он лишь мельком взглянул на фото, открытки, камни, стаканы и кукол, которые разместились на узенькой полочке перед книжными стеллажами. Госпожа Разумонова, словно его и не было в комнате, прошла из ванной прямо к Екатерине.

Мартенс руками поел кулича, пасху есть не стал. Она оказалась прокисшей. Он с удовольствием выпил бы коньяку, сбросил бы подушки с дивана и растянулся, подложив под голову валик. Он слышал голоса обеих женщин, но ничего не мог разобрать. Внятным было только шиканье, которым они пытались время от времени унять друг друга. Мартенс пошел в ванную. При открытой двери — выключателя он не нашел — он умылся, прополоскал рот, протер глаза и лоб, бесшумно сплюнул в раковину и вытер лицо розовым полотенцем с крючка, над которым было написано «Екатерина».

«Мама!» — раздался вдруг сдавленный возглас и оборвался посреди второго «а».

Госпожа Разумонова испугалась. Она, вероятно, не ожидала наткнуться на него в темной ванной. «Извините меня, но мне надо в магазин. И к сапожнику. Екатерина…»

Между бровями у нее прорезалась вертикальная морщина. Уже в пальто она сунула ноги в коричневые туфли и сняла две хозяйственные сумки с крючка в передней. «На час, не меньше…» Она ушла с отсутствующим взглядом, который лишь напоследок скользнул по Мартенсу. Снаружи дважды повернулся ключ в замке. Машенька жалобно мяукнула.

«Можно?» — произнес он в тишину квартиры и постучал в косяк Екатерининой двери. С цветов капало. Он постучал вторично, но теперь в неплотно прикрытую дверь и услышал тихое «да».

Он увидел ее лицо не сразу, а только, когда она поднялась немного выше на подушках и вытянула поднятые под одеялом ноги. Ее темные волосы были разбросаны, извивались по щекам и шее и уходили под одеяло.

«Изумительно», — сказала она едва слышно и взяла розы.

«Позвольте?» — Мартенс пододвинул единственный стул в узкий проход между двумя кроватями, в конце которого под окном на белом лакированном ночном столике стояла ваза.

«Я кое-что скрыла от вас», — начала тотчас же Екатерина и, нюхая розы, закрыла глаза. Головки цветов лежали у нее на губах.

«Может быть, я цветы…»

«Я ведь знаю!» — прервала она его.

«Что вы знаете?»

«Зачем вы спрашиваете?»

«С понедельника?..»

«Да».

«От бухгалтерши?»

«Она ничего не может поделать», — ответила Екатерина тем же усталым голосом.

Мартенс подался вперед. «Неужели это так плохо?»

Екатерина взглянула на него, будто только сейчас открыла глаза. На переносице и в уголках рта образовались морщинки, она дрожала, стала метаться в постели. Плечи ее тряслись. Мартенс, снова покачав головой, придвинулся ближе, следя за тем, чтобы не касаться постели.

«Главное, что вы получите деньги, — от фирмы или от меня, какая вам разница? — Он поднялся и стоял, наклонившись, — то упираясь руками в колени, то пряча их в карманы брюк. — Екатерина», — взмолился он.

Мартенс с удовольствием вытащил бы розы из-под ее левой руки. Вообще-то, он хотел рассказать о мужике с аккордеоном и двумя женщинами, которых он встретил по дороге. Он хотел их изобразить и спеть:

Дунька, Дунька, Дунька я!

Дуня, ягодка моя, —

Й-эх, Дуня, Дуня, Дуня,

Полюби, Дуня, меня.

Женщины так хохотали и так прижимались к мужчине, оказавшемуся стиснутым между ними, что он перестал играть.

«Ну тогда я пошел», — сказал Мартенс.

Плечи Екатерины поднимались и опускались равномерно. Он отодвинул стул.

«Нет, — не сразу ответила она. — Вам придется подождать».

«А она знает?»

«Она у подруги», — объяснила Екатерина и повернулась снова на спину.

«Ну тогда…» — Мартенс снова сел. Одной рукой он гладил Машеньку, которая терлась о ножку стула.

«Я вам пока что-нибудь почитаю. Гейне», — предложила Екатерина и развернула носовой платок у своего лица.

«А что же мы будем делать с розами?» — спросил Мартенс и нагнулся еще ниже к Машеньке.

«ОПУБЛИКУЙТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, в Вашей газете объявление: „Ищем униформу, оружие, часы, фарфор, фотографии и другие вещи царской эпохи для оформления ресторана в Лейпциге. С предложениями обращаться…"» Дальше следовал номер телефона.

После нескольких попыток я дозвонился до автора объявления — Ганса-Карла Шульца. Он-де обратился ко мне по рекомендации *** с просьбой подобрать для него вещи и, если возможно, обеспечить их доставку. Все расходы и вознаграждение он берет, естественно, на себя. «Знаете, — повторял все время Шульц, — как я завидую вам: вы имеете возможность жить в Петербурге!»

Акция под кодовым названием «Лейпциг» принесла большую удачу. Предложений оказалось много, можно было выбирать. Настенные часы, почтовые открытки, кресла, фарфоровые вазы, столовое серебро, нож для вскрытия писем из слоновой кости, веера, шпага, скатерти, дамские ботиночки на шнуровке.

Через неделю я передал акцию «Лейпциг» Антону, нашему фотографу, который обрабатывал каждое предложение так же тщательно, как и ответы на свое объявление под рубрикой «ОН ищет ЕЕ». Для Шульца Антон был просто находкой. Через пять дней Антон сделал многостраничную распечатку с компьютера. В таблице были представлены: товар, краткое описание, сведения о цене, адрес и телефон. На отдельном листке перечислялись таможенные условия.

«Послушай-ка! — сказал Антон и прочел: — Коллекционные вещи. Будем рады принять вас! Борис Сергеевич Альтман». Он дал мне вырванный из блокнота листок. Этому Альтману, видно, за его жизнь немного приходилось писать. Буквы были кривыми и косыми. Адрес мне ничего не говорил.

«Великолепные места, — уверял Антон, — Ладога, Шлиссельбург, берега Невы. По деньгам и товар! А потом мы пойдем по грибы».

Он боролся за каждый адрес. Я спросил о его дамах, за которыми он обычно оставлял выходные. Его ответ был невнятным, потому что он счищал с губ крошки табака.

В воскресенье Антон появился в светлом костюме. Он открыл мне дверцу машины и прижал красный галстук с вышитой монограммой к синей рубашке. Мы быстро миновали город и при безоблачном небе продолжали наш путь вместе с целым сонмом дачников — на задних сиденьях теснились дедушки, бабушки и внуки, на багажниках громоздились каноэ, тазы, ящики, брезентовые тенты и удочки.

«Если кто-нибудь будет голосовать, не останавливайся». У Антона, пока он говорил, вылетали крошки изо рта прямо на стекло. Его сестра дала нам с собой пирожки с мясом. Их нужно было съесть теплыми. Жуя, он напевал свою любимую песню «Судьба моя» и сопел.

Временами Антон впадал в такую летаргию, что за него нужно было сахар размешивать в стакане, а потом снова что-нибудь приводило его в состояние такого подъема, что он проштемпелёвывал нашей печатью целые штабеля конвертов и четыре раза в день чистил зубы. По его совету я купил водку и сигареты.

Миновав мост через Неву по направлению к Шлиссельбургу, мы сделали большую петлю вокруг стоянки машин и остановились перед входом в Диораму, чем-то напоминающим бункер, — о ней Антон мечтал всю дорогу. Он надел свою бейсболку, снял дворники и наружное зеркало и еще раз проверил каждую дверь. Было только начало двенадцатого. Он готовил мне сюрприз.

Полчаса спустя мы ехали вдоль берега Невы в ту сторону, где между 12 и 30 января 1943 года в операции «Искра» немцы получили по мозгам. Они были взяты в клещи 67-й армией Ленинградского фронта под командованием генерал-лейтенанта Говорова, 2-й Ударной армией и частью 8-й армии Волховского фронта под командованием генерала армии Мерецкова, поддержанными Балтийским флотом. Антон знал все досконально.

У памятника героям Красной Армии мы снова остановились и, открыв дверцы машины, принялись за оставшиеся пирожки.

«Тут стояли немцы, а там мы», — снова объяснял Антон с набитым ртом и выключил радио. Я должен был послушать кузнечиков. Было душно. Мы вышли из машины покурить и смотрели на Неву.

«Странно, — сказал он, — всегда тянет к реке, к морю, в горы. Все время тебя будто подмывает. Понимаешь, о чем я говорю?»

Мы перебежали через шоссе к лесу; тут таблички указывали, где проходит кабель. Песчаная земля, покрытая скудной травой, была вся перерыта. Всюду свежевыко панные шурфы и небольшие канавки. Рядом с песчаными ямками лежали проржавевшие гранаты, котелки, саперные лопатки, коробки противогазов. Антон поднял что-то белое и бросил мне под ноги. «Отсюда или отсюда». Он похлопал себя по плечу, а потом по бедру.

Я нашел продырявленную каску.

«Вермахт!» — закричал Антон.

Контуры окопов были еще хорошо видны. Погрузившись в свои мысли, как грибники, мы вытаскивали из земли оторванные подошвы и целые сапоги, показывали друг другу кости и пулеметные ленты, бросали ржавые гранаты и пригибались. Если бы здесь не валялись пластиковые бутылки и всякий мусор, я бы сейчас же, опасаясь мин, повернул назад. У круто поднимающейся дорожной насыпи мы, стоя рядом, мочились на противогаз, пока не заблестели его очистившиеся от земли круглые стекла, потом побрели назад. Каску положили в багажник рядом с грибной корзиной, сапогами и старыми штанами. Антон поплевал на свои ногти, протер каждый до блеска носовым платком и аккуратно сложил его.

«Вот мы и на месте», — сообщил Антон, когда мы приехали в деревню П. В саду на фоне зеленого деревянного дома среди темного белья на веревке выделялись три больших головных платка. Антон, выйдя из машины, снял бейсболку, перепрыгнул придорожную канаву и облокотился на забор. Женщины хватали рукава и штанины на веревке, пока разговаривали с Антоном. Потом, глянув друг другу в коричневые лица, покачали головами.

«Борис Сергеевичи есть, но нет Альтмана», — сказал Антон, поворачивая зеркало заднего вида. По улице шли двое парней.

«Закурить не найдется?» — спросил Антон и опустил стекло. В кармане куртки у младшего хорошо видна была пачка «Беломора». Он осмотрел меня, потом заднее сиденье и поверхность перед лобовым стеклом. Другой осторожно поставил мешок между ног.

«Я дам огня, а вы мне…»

«У вас же есть сигареты!» — вытянув руку, младший показывал на пачку «Мальборо» между козырьком спидометра и лобовым стеклом.

«А если я хочу именно „беломорину", а? Можем поменяться, идет?» — На их лицах не заметно было никакого движения.

«Здесь живет Альтман?» — Антон открыл свою пачку.

«Борис Сергеевич?» — спросил большой и сунул сигарету в карман на груди. У него не было верхнего клыка. Маленький выловил пальцами «беломорину».

«Борис Сергеевич Альтман, совершенно верно. Благодарю».

«А что вам надо?»

«Познакомиться с ним. Они здесь живут?»

«А что?»

«Ну уж это не ваше дело».

Парни молчали. В глазах старшего появилось что-то загнанное, что-то трудноопределимое.

«Ну, допустим, он пригласил меня, так годится? Дела, понимаешь!»

Тот, что был с мешком, указал вдоль улицы. «Направо, перед последним домом свернете».

Антон высунул голову из окна.

«Направо, перед зеленым забором направо», — повторил маленький. Женщины остановились в дверях дома. Антон приложил два пальца к козырьку бейсболки. «Много не курите, ребята!»

Разросшаяся облепиха настолько покорежила деревянные заборы по обе стороны улицы, что в некоторых местах доски разошлись на ширину вытянутых рук. Мы поставили машину и дальше пошли пешком. Через сотню метров дорога вывела нас в чистое поле. Несмотря на сухую погоду, здесь было еще сыро. Антон, подхватив брюки выше колен, балансировал передо мной на дощечках, перекинутых через лужи. Оступившись, я тотчас же набрал болотной жижи в сандалии.

Тут мы увидали избу. На светлой, только что отлакированной дощечке прямо над дверью в центре было выжжено имя: АЛЬТМАН. Все остальное вокруг, казалось, было из того же трухлявого дерева, что и пень у входа, который, видимо, служил скамейкой. Мы услышали голоса — перебранка между родственниками.

На дранке крыши кое-где были прибиты жестяные заплаты. С покривившейся антенны свисал кабель и терялся неизвестно где. Окно было темным, наполовину закрытым матовым стеклом. На доске перед дверью стояли маленькие резиновые сапоги и валенки с галошами.

Из дома показался мальчишка лет десяти.

«Как дела? — спросил Антон. Внутри все стихло, как будто выключили радио. — Привет, старина!» Мальчишка вытащил рубаху из брюк и проигнорировал Антонову руку. О две палки, прибитые к коротким перекладинам, мы соскребли грязь с подошв и постучали.

«Можно?» — Антон чуть постоял на пороге и вошел. Пахло прогорклым жиром и чем-то кислым. Свет из окон, как балка, прорезал помещение. За столом сидели дети — две девочки, с торца — мальчик лет четырнадцати. Они чистили картошку над миской, край которой был чуть-чуть ниже, чем их головы. Никто не прекратил своей работы и не поднял головы.

«Родителей нет?» — Антон снова надел бейсболку. У меня за спиной захлопнулась дверь. Пол был застелен затоптанными половиками. Пластиковое ведро было доверху наполнено засохшими кусками хлеба и объедками.

«Вы пришли по поводу Лейпцига?» — спросил мальчик за столом, опустив нож и картофелину в миску.

«Да, Лейпцига», — сказал я.

Девочки бегло взглянули на нас.

«Милости просим!» — мальчик опустил рукава рубашки и сморщил лицо, застегивая верхнюю пуговку.

«Борис Сергеевич, — произнес он и пошел нам навстречу, протягивая руку. — Борис Сергеевич Альтман, очень приятно». Сначала он пожал руку Антону, потом мне. Девочки взяли миску со стола и исчезли за занавеской, отделявшей угол избы.

«Ничего не поделаешь», — ответил Альтман, когда мы заметили наши грязные следы. Он пошел к своему прежнему месту и стер ладонью капли воды со стола.

Антон и я расположились за столом друг против друга.

«Хотите чаю? — Альтман прикурил „беломорину" и откинулся назад. — Раньше были лучше». Он дунул в тлеющий конец папиросы, презрительно опустил уголки рта и плюнул в таз, стоявший у меня за спиной у стены.

«Что вы собираетесь нам продать?» — спросил я.

Одна из девочек, теперь уже сильно накрашенная, поставила перед нами самовар.

«Это Таня». У Альтмана не хватало зубов.

«О чем идет речь?» — спросил я еще раз.

Альтман курил и все рассматривал кончик своей папиросы. Отсутствие взрослых было загадкой.

«Он был тогда еще молод!» — Антон указал на постер с Ван Даммом, который был наклеен рядом со Шварценеггером, Аббой, Майклом Джексоном на голые неоштукатуренные бревна, взял „беломорину" и расстегнул куртку. На полочке у входа пирамидой громоздились консервные банки.

«Неплохо, неплохо, — похвалил Антон и одобрительно выпятил нижнюю губу. — Уютно, уютно».

«Наш гость прав, Денис?» — малыш, подтянув ноги, сидел в кресле за спиной у Антона.

«Конечно», — ответил он.

«А родители?» — спросил я.

Альтман бросил спички Антону, тот поймал их левой рукой. «В городе».

«А вы остались?»

«Мы уехали, из Питера уехали. Есть с нами будете?»

«Бифштекс с жареной картошкой», — сказал младший в кресле.

«Неплохо, бифштекс с жареной картошкой, — повторил Антон, передвинул спички по столу и кивнул мне. — Неплохо!»

«Мы все время едим жареную картошку, — сказал Альтман. — Так ведь, Танюша? Танюша! — Она расставила чашки и поставила заварочный чайник к самовару. — Хорошая девочка. Берите, пожалуйста!»

«Спасибо, Борис Сергеевич, большое спасибо». Антон налил немного заварки сначала мне, потом Альтману и, наконец, себе.

«Рябину я сам варил», — сказал Альтман, когда девочка поставила перед нами банки без крышек.

«Рябина, клюква, черника, вишня», — перечислила она, разложила ложечки и исчезла за занавеской. Дениса послали с объедками к кроликам.

«Классно, просто классно, — приговаривал Антон. Он размахивал ложкой, будто искал подходящее слово. — Прекрасно, как последний привет осени».

Альтман подставил свой стакан под кран самовара и налил кипятка.

Я уже почувствовал, что история у меня на крючке, и сделал удивленное лицо, когда Альтман на вопрос о школе только пожал плечами.

«И удается?»

«Ничего не удается без помощи милиции».

«Ну и парень! — ржал Антон. — Ничего не удается без помощи милиции!»

«Вы что, дружите?» — спросил я.

«Делаем свою работу», — сказал Альтман.

«Они вам помогают?»

«Мы — им, они — нам. — Он продолжал прихлебывать чай. — А вы что делаете?»

«Неважно».

И Антон принялся рассказывать о ресторане в Лейпциге, о своих поисках, о ценах, саблях и веерах из слоновой кости. Альтман ни о чем не спрашивал, казалось, он вообще не слушает. Когда Антон замолчал, он выкрикнул что-то, что, вероятно, относилось к девочкам. Потому что за занавеской они начали что-то распаковывать — ящик с инструментами или нечто в этом роде. Антон ел ложечкой варенье и прихлебывал чай. На меня он больше не смотрел. Вдруг дверь открылась.

«Марш отсюда!» — закричал Альтман.

Оба мальчишки, которых мы уже видели, исчезли. Только Денис с сияющим от счастья лицом ввалился в резиновых сапогах. Альтман вскочил. И тут же посыпались пустые пивные банки, покатились к стене и под стол.

«Свинья!» — Альтман стукнул его по лбу.

Денис снял сапоги, вынес их за дверь и размазал при этом шматки грязи голыми ногами. Только дверь за ним закрылась, появилась Таня из-за занавески.

«Невероятно, — пробормотал Антон и встал. — Невероятно!»

«Наша работа», — с гордостью сообщил Альтман, взял у Тани автомат и направил на меня.

«Невероятно… — выдохнул Антон. — Фантастика!»

«Немецкий это — „шмайсер", 38/40! — Альтман передал автомат Антону. Тот провел ладонью по стволу. — Девять миллиметров — с патронами никаких проблем».

«Однако это не имеет отношения к царской эпохе», — сказал я.

Альтман дернул головой. Я хотел его успокоить. Тут он вытащил пистолет из брюк и сунул мне под нос. «Хайль, Гитлер! — заорал он. — Говори: хайль, Гитлер! — или лучше: зиг, хайль! хайль, Гитлер! зиг, хайль! — Уголки его рта дергались. Он все больше распалялся: — Давай! Хайль, Гитлер! Хайль, Гитлер!»

«Девятимиллиметровый вальтер, обойма — шесть патронов, — сказал Антон с автоматом у бедра. — Подожди там!»

«Потяни за веревочку! — Голос Альтмана стал вдруг ласковым. — Давай».

Я встал, отодвинул стул и осторожно сделал первые шаги. Вытянутая рука Альтмана следовала за мной. Дверь была прикрыта. Не успел я еще дойти до нее, как что-то щелкнуло. Я вышел.

«Покупаете?» — спросил Денис. Он прижал кролика к траве, водрузил на него ящик и придавил камнями.

Я спросил, где другие мальчишки.

«Копают, ищут сокровища. — Он вытащил из сумки пустую банку из-под „Хольстена". — Ты знаешь, что это?»

Я кивнул. Вторая девочка, накрашенная, как и Таня, стояла в дверях и звала его.

«Что это у тебя?» — спросил я Дениса.

Что-то вроде родимого пятна было видно из-под расстегнутой пуговицы. Он раздвинул рубашку и выставил грудь. На уровне сердца был вытатуирован орден.

«Видел бы ты Тимура!»

«Кого?»

«Да Тимура. Сигареты есть?»

Я дал ему горсть.

«Ого! — заорал он и ждал, пока я не протянул ему свою ладонь. Тогда он хлопнул по ней своей ладонью. — Покупаете?»

«Да».

«Немецкие хотите? Наши лучше».

«Не верю».

«Денис!» — крикнула девочка и топнула ногой.

«Подаришь мне что-нибудь?» — быстро спросил он.

Я дал ему свою зажигалку, которую он сразу же поднял и посмотрел на просвет.

Я ждал у машины. Стояла гнетущая жара. Рядом старушка колола дрова. Я поздоровался с ней дважды, трижды — она смотрела-смотрела на меня, собрала поленья и пошла в дом. Изредка мимо проезжала машина. На другом берегу реки близко друг к другу стояли виллы из красного кирпича с башенками и зубцами. Когда Антон наконец вернулся, он прижимал к себе длинный, завернутый в газету пакет, похожий на какой-то слишком короткий костыль. Он долго возился, пристраивая его в багажнике. Не говоря ни слова, взял водку и сигареты. Я ждал еще полчаса.

«А если они нас задержат?» — спросил я.

Мы ехали назад вдоль Невы. Антон курил. Нам изредка попадались машины.

«Ничего никому не говори, понял? — Правый указательный палец Антона мелькал передо мной в воздухе. — Ну, а если, — со смехом заявил он, — а если…»

В течение следующих недель мы едва здоровались друг с другом. Антон вернул мне деньги за водку и сигареты. Предложениями он больше не интересовался. Он нашел нечто, что издали притягивало взгляд и заставляло его щуриться, словно он стоял лицом к ветру.

Потом он вообще исчез из редакции, и уже с полгода я его не встречал.

И хотя моя статья появилась без фотографий, это уже было большим успехом. История с Шульцем ушла в песок. Он ни разу не перевел денег. А предложения под кодовым названием «Лейпциг» я получаю по сей день.

КАЗАЛОСЬ, это дело времени, нужен только подходящий момент, чтобы она согласилась провести со мной вечер, или выходные, или, как знать, даже и больше. Но она каждый раз, словно фотографию, подносила к моему лицу руку, на которой не было ничего примечательного, кроме тонкого золотого кольца, будто я еще не изучил ее вплоть до каждого пальчика, будто я давно уже не любил нежные округлые луночки каждого ее ногтя и все складочки кожи вокруг суставов. Кольцо с жемчугом шло ей гораздо больше. Растопырив пальцы, она взяла сразу три бокала, поставила их, плотно прижав друг к другу, на поднос и ушла.

Я приходил только ради нее. Если столики у окна, которые она обслуживала, были заняты, я дожидался перед входом или у стойки бара. Днем в ресторане теснились туристы, и их дети затевали игры, а вечером его заполняла другая публика — деловые люди, у них на столиках между бокалами и бутылками лежали радиотелефоны. Здесь хорошо кормили: камчатские крабы подавали за четыре доллара, венский шницель, бефстроганов и дары моря — за восемь, пиво и водку — за два. Я мог наблюдать, как между заказами, если оставалось время, она разговаривала со старшей официанткой, плотно к ней придвинувшись и не выпуская зала из поля зрения. Прямая и стройная, она без видимого напряжения держала осанку, стоя у буфета, в котором хранились пепельницы и салфеточницы. Чтобы позвать ее, достаточно было только пальцем поманить. Ее сложенные на животе руки без промедления размыкались, салфетка тотчас оказывалась перекинута через руку. В узкой юбке она шла мелкими шажками. Ноги обрисовывались под натянутой тканью. Прядь ее гладких черных волос качалась у подбородка. Подходя к моему столику, она откидывала голову назад, но волосы тотчас же снова падали ей на лицо.

Как я ненавидел посетителей, которые спрашивали ее имя, клали руку на талию, давали чаевые и даже не подозревали, что кто-то без этой улыбки может пропасть. Ее улыбка, обнажавшая маленькую щелочку между верхними зубами, красноречиво говорила, что она ко всему готова, на все способна — прямо здесь, перед посетителями и старшей официанткой. Я хотел прижаться к ней головой, к тому месту, где она держала блокнот и где поясок юбки мягко приподнимался. Она благодарила за заказ. Мне было трудно сдерживаться, когда она, наклоняясь, слегка сгибала колени и брала поднос. При каждом шаге ее пятка едва уловимо подрагивала на каблуке, и на голени между костью и мышцей прорисовывалась эта неповторимая линия. Я втягивал ноздрями воздух, через который она прошла.

Я никого не посвящал в тайну своей страсти. Никто из моих сослуживцев не догадался бы, даже если бы выловил меня взглядом в окне ресторана, где жалюзи вечером не опускались. Если бы кто-нибудь хотел, то мог бы посмотреть на черные столы и стулья, синие и красные диваны, бар со сверкающими кранами и тропические растения, а также полюбоваться праздничным освещением и хорошо одетыми людьми, которые ели и пили, разговаривали и смеялись.

Если бы старухи, продающие кукол и платки, пластинки и яйцеварки, не облокачивались спинами на стекло, перекрывая вид, можно было бы увидеть здание Думы по ту сторону Невского, на ступенях которой художники предлагали свои творения. На остановке прямо у меня на глазах лопались переполненные автобусы, вытряхивая свое содержимое, и, заново взятые с бою, опять перевешивались на один бок. В двух шагах на ступенях подземного перехода сидели на корточках нищие. И всюду дети, которые ловко, прикрывшись платком, запускают руки в чужие карманы и о которых спотыкаешься, так внезапно они возникают прямо перед тобой. Персонал гостиницы гоняет их от дверей. Внутри можно чувствовать себя спокойно.

Но кто бы ни глазел в окна, не угадал бы моего страстного желания просыпаться рядом с ней, быть с ней, когда она моется и чистит зубы, говорить с ней, когда она подгибает ногу и стрижет ногти.

Она поставила передо мной пиво — ее голову от моего лба отделяло расстояние не шире ладони, — взяла пустой стакан, положила вместо него счет, стала искать мелочь, пропустила мимо ушей сумму, которую я назвал, и дала сдачу — всю до последнего рубля. Я не возражал и не глядел на нее.

Но потом — ну да, она только и ждала, чтобы я поднял голову, будто все это лишь недоразумение, — потом она улыбнулась мне, сложила губки, как для поцелуя, и удалилась. От счастья я закрыл глаза.

Уже через пару минут, когда я занял позицию у входа, меня стала мучить мысль, что я мог ее пропустить. Несмотря на резонное соображение, что ей по меньшей мере нужно рассчитаться и переодеться, во мне росло искушение спросить швейцаров в серой униформе. У них был не только цепкий взгляд и нюх на качество обуви, добротность пальтовой ткани, модель очков — you are welcome, — но и прекрасная память.

«Женщину, женщину, он хочет женщину!»

В двух шагах от меня на углу Невского прохожие окружили высоченного парня, который страшно размахивал руками. Когда западный ветер на какое-то время разрывал облака, глаза слепил прозрачный, ясный свет, предвестник весны, наполнявший бесконечный проспект морским воздухом.

«Женщину, женщину!» — повторял долговязый.

Даже если она воспользовалась другим выходом, она должна была по пути к метро пройти здесь мимо той группы, что собралась между подземным переходом и угловым домом. Возбуждение долговязого повторялось в беспокойных колебаниях пальто, шей и сумок вокруг него.

Она появилась в дверях одна, в красной шляпе с большими полями. Мужчины в сером попрощались с ней. Не оглядываясь, она шла в сторону памятника Пушкину. Стук ее каблуков, вероятно, был слышен до последнего этажа. Носки моих ботинок чуть не касались подола ее кремового пальто. Я старался дышать ровно. Из-под ее сдвинутой набок шляпы волосы с левой стороны были вообще не видны. У входа в отель она замедлила шаг, пальто опустилось на щиколотки. Она остановилась и стала рыться в сумочке. Я впервые вдохнул ее духи. Я ждал. Ее пальцы двигались, словно печатали на крошечной пишущей машинке. Она вытащила доллар, закрыла сумочку, и — о, Боже мой! «Нет, нет», — огрызнулась она. Между передними зубами у нее не было ни малейшей щелочки.

Кода я поднял голову, только поклоны швейцара в ливрее и зеленая купюра в его руке свидетельствовали о том, что она только что прошла здесь.

Я не ринулся назад. Я никого не стал спрашивать, я не стал подкупать мужчин в сером. Обессиленный, я уставился на красную дорожку перед входом, пока своего рода инстинкт не подсказал мне путь наименьшего сопротивления — вернуться на старое место, это спасло меня также и от предложений, выкрикивавшихся таксистами и детьми.

Толпа вокруг долговязого, который казался мне слегка с приветом, разрослась. Выпятив подбородок, он смотрел на что-то, чего я не мог различить, даже поднявшись на цыпочки за спинами других. Я спросил, по какому поводу такое сборище. Вместо ответа мужчина, локоть которого упирался мне в грудь, коснулся женщины, стоявшей впереди, она же, в свою очередь, обменявшись с ним коротким взглядом, подала знак плечу прямо перед собой. И так далее. Я заверил, что хочу только узнать, почему все здесь стоят. Но меня выдал мой акцент. В итоге они уговорили меня воспользоваться с таким трудом организовавшимся проходом.

Чокнутый сверху вниз смерил меня, этакого возмутителя спокойствия, взглядом. Я пожал плечами, и он отвел глаза. «Идите, ну же, идите!» — почти беззвучно подгоняла меня женщина впереди, и я оказался в центре.

На тротуаре лежал старик, замызганный и оборванный, с кровоточащей ссадиной над правой бровью, и оглядывал окружающих. Рядом на коленях стояла женщина. Она как раз подняла ему голову, чтобы подложить шапку. Он нелепо гримасничал, скаля беззубый рот. Пузыри лопались у него на губах, голубые глаза быстро бегали. Какая-то сердобольная мамаша несколько раз поклонилась ему и размашисто перекрестилась, будто завернулась в большой плат. Остальные последовали ее примеру, в том числе и молодые мужчины. Никто не помогал, кроме той женщины, вероятно, врача, которая поддерживала голову старика. Она, не снимая руки с его щеки, развязала свой платок, стянула его с головы и поднесла ухо к его губам. Что он говорил, разобрать было невозможно. Она поцеловала его в лоб.

«Благослови тебя Господь, дочка!» Стоявший рядом со мной мужчина с растрепанными волосами, видно, тоже, как и большинство, пришел сюда один. Серый, аккуратно скрещенный на груди шарф придавал ему благородный вид, несмотря на потертое пальто и небритое лицо.

«Вот это девушка!» — «Вот это по-русски!» — шептали кругом. Большой плечистый милиционер пробился сквозь толпу, потребовал объяснений и кинул взгляд на старика. Как исполин, он возвышался над всеми, рука на портупее, на левой болтается дубинка.

Врачиха спокойно сняла плащ и вместе с платком отдала его рыжей, что стояла рядом. Не обращая внимания на сгрудившихся зевак и милиционера, она расстегнула пуговки на блузке и на узеньких манжетах с оборками у кистей рук.

«Красавица!» — лохматый поклонился и перекрестился, как и многие другие. Мне показалась трогательной круглая оспинка на ее руке. Я бы охотно помог ей, но она, видно, и не ждала помощи, и не нуждалась в ней.

Когда заело «молнию» на юбке, она прямо-таки сорвала ее с себя, потом стянула колготки, выскользнув на миг из туфель.

«Аллилуйя!» — взревел милиционер, не снимая тяжелых рук с портупеи и не спуская глаз с врачихи.

«Голубушка, не останавливайся на полпути! Ты разве мужчин не знаешь?» — пропищала крошечная старушка напротив. Но та сосредоточила свое зрение и слух лишь на старике, чью щеку она гладила и с чьего лба вытирала кровь. Затем она выпрямилась.

«Тихо!» — выкрикнул какой-то мужчина и протер большим пальцем запотевшие стекла очков.

На лице старика застыла гримаса, но его глазки цепко следили за каждым движением ее рук. Она расстегнула крючки бюстгальтера и спустила бретельки. У старика вырвалось тоненькое «а-ах», когда она стянула трусики и, не разгибаясь, прямо от лодыжки швырнула их в лохматого. Тот жадно прижался к ним губами и бросил их рыжей.

Врачиха уже взбиралась на старика. Она осторожно присела на корточки, опустила левое колено на асфальт, затем правое.

«Помоги тебе Господь, святая!»

«Ты Россию спасаешь!»

«Святая!» — подхватили многие.

«Как звать тебя, красавица, звать как?»

Какая-то женщина плакала. Врачиха схватила руки старика, безжизненно вытянутые вдоль туловища, подняла к своим плечам, осторожно провела ими вдоль своего тела сверху вниз и прижала к своим грудям.

Толчок в бок заставил меня резко обернуться. Женщина, которой я наступил на ногу, протягивала мне медово-желтый пучок тонких свечей, едва удерживая его в руках.

«Бери», — ворчливо сказала она. Только я коснулся одной свечи, она потребовала сто рублей, и, доверительно нагнувшись ко мне, произнесла: «За две — полтораста».

Пока я искал деньги, лохматый уже обернул свою горящую свечку снизу обрывком газеты. Воск капал ему на руку и затекал в рукав. Я один стоял прямо посреди согнутых спин всей толпы. Но когда лохматый протянул мне свечу, чтобы я от нее зажег свою, я больше не чувствовал себя одиноким. Некоторые женщины запели. К ним присоединялись все новые голоса. Чокнутый верзила с достоинством отмерял ногой такт.

Не успев сообразить, что к чему, я заплакал горькими слезами, как не плакал с детства. Как давно я не слышал подобной музыки!

«Как звать тебя, красавица, звать как?» — женщины прижимали платочки ко рту или промокали ими глаза. Молитва и пение старались превозмочь друг друга. Я наслаждался этим крещендо, покрылся мурашками до самых ляжек, напевал мелодию, повторял слова, которые понимал, и с удовольствием перекрестился бы и поклонился вместе со всеми. Да, я готов был землю целовать, встать на колени, чтобы только пение не смолкало и чтобы врачиха никогда больше не уходила из центра круга, где она, лежа на ногах старика, расстегнула ему брюки, выпутала наружу его тощий член и засунула себе в рот.

«Змея, райская змея!»

«Все, все изменится!»

И стоящие впереди уже загалдели: «Он воскрес!»

«Да, он — воистину воскрес!» — вторили остальные.

На Невском вовсю сигналили машины.

Даже милиционер дал себя поцеловать, затем одернул форменную рубашку под портупеей и сглотнул. Слезу на щеке размазал ладонью, как ребенок.

Под ликование толпы врачиха отпустила стариков корень, проворно присела над ним на корточки и опустилась — голова откинута, рот — один беззвучный вопль.

В ту же секунду голубые глаза старика застыли, ужас промелькнул у него на лице. На губах возникали и лопались пузыри. Пение прервалось, молитва сошла на нет и превратилась в невнятное бормотание. Вытягивали шеи, приподнимались на цыпочки, смыкались теснее. Врачиха была как не в себе. Но постепенно ее рот начал расслабляться. Она заулыбалась, и лица окружающих просветлели.

Она целовала его. Так проникновенно прикладывалась к его лбу, щекам и рту, что это было похоже на звук падающих капель. Тело ее все больше вытягивалось. Кончики грудей прикрыли его глаза и три раза коснулись век. При этом она соскользнула с его члена. Стало так тихо, можно было подумать, что она в беспамятстве. Наконец она поднялась и встала на ноги. Старик лежал посреди круга с торжествующе торчащим хреном и закрытыми глазами.

«И груди! — шептались вокруг. — Святая, воистину, и с грудями!»

Медленно она засунула руку между ног, опустила голову, взглянула, подняла руку, вытягивая ее все выше и выше, и наконец растопырила влажные пальцы как знак победы.

Какой торжествующий вопль прорезал воздух, какое счастье, какие бурные рукоплескания. И каждый хотел притронуться к ней, целовать ей ноги, прижаться щекой к колену, погладить черные волосы, окропить их слезами. Я не разобрал что, но то ли все еще неистовые объятия толпы, то ли уже чувствительные тычки и пинки выталкивали меня вперед, заставляя спотыкаться. Я не упал только потому, что падать было некуда.

Все набросились на рыжую, моментально отняли у нее вещи. Ей удалось сохранить себе только клочок от трусиков. Когда посыпались первые удары дубинки милиционера, его стали подзадоривать: врежь-ка по-настоящему; стали оскорблять, ругая грязными словами, отняли дубинку. Однако по его свистку вокруг него сплотилось несколько мужчин, сцепив руки, они оттесняли нас фалангой спин, плечей и затылков назад, пока внутри круга не остался только он сам, врачиха и труп старика.

Она — ей не оставили ничего, даже туфель на ногах, — неловко прикрывала грудь и срам. А долговязый псих, тоже часть заградительного кордона, подошел к ней, как гофмаршал, поклонился, поцеловал руку и расстелил перед ней свой плащ изнанкой вверх. Из кармана брюк вытащил пластиковый мешок, расправил и возвестил: «На нашу святую! На эту сердобольную женщину!» — и сам бросил туда несколько рублей, будто нам, как обезьянам, надо сначала показать.

Прижатые к спинам, затылкам и плечам, мы подзывали его к себе, размахивая купюрами, словно речь шла еще об одной ставке. А те, что стояли в задних рядах, скатывали деньги шариками и швыряли их в круг. «Сюда! Здесь! Здесь!» — кричали психу, одновременно сотней голосов подзывая его. Он старался изо всех сил, под рукоплескания по-козлиному прыгал и туда, и сюда, нагибал шею, как жираф, и угрожающе поднимал вверх тощие руки, когда вместо рублей в него бросали пучки лука и масло, пачки творога и колбасу, чеснок, бананы и хлеб. В милиционера и врачиху тоже целились яйцами, кольраби, селедкой и самодельными афоризмами: «Баба его уважила, утомила и в гроб уложила». Насколько было возможно, она пыталась уклониться от ливня даров, избежать попаданий самых крупных кусков, нагибалась, измученная, приседала, когда в нее все же попадали огурцы, помидоры и кочаны капусты. Но и тут от нее не отстали. «По веселенькой мордашке растекаются сопляшки!»

Псих все еще скакал, как хромой козел. Но прыть его явно пошла на убыль. «С лица спала, всем давала, придет петушок — зашьет передок!»

Милиционер с пылающим лицом ринулся в толпу и вслепую пробил брешь в линии обороны, защищавшей и его тоже. Тут же его подхватило и подняло множество рук. Психа тоже быстро поймали и подняли на плечи, он, однако, уже так обессилел, что его пришлось со всех сторон подпирать палками и костылями. Денежные комочки высыпали из мешка на врачиху. А она с готовностью взобралась на плечи к некоему опустившемуся на колени Голиафу. Она была, подобно ростре, во главе людского потока, запрудившего уже всю проезжую часть и, как наводнение, захлестнувшего вереницы машин. Свет многих тысяч свечей метался, освещая лица.

Врачиха махала нам, посылала во все стороны воздушные поцелуи и вдруг весело рассмеялась. Тут только заметил я крошечную щелочку между ее передними зубами и увидел кольцо на руке, которое она вертела до тех пор, пока жемчужина снова не оказалась на виду. А потом я видел только небо, затянутое сизыми облаками, которые плыли низко над городом. Только на северо-западе прорвался резкий желто-зеленый свет, как раз над Адмиралтейством, шпиль которого, вонзившийся в небо, указывал нам путь.

Примечания

1

Иван Топорышкин был одним из персонажей Даниила Хармса.

2

Намеки на Житие св. Николая.

3

Здесь использованы отрывки из романа Андрея Белого «Петербург». До 1991 года в Исаакиевском соборе находился маятник Фуко, движение которого доказывало, что Земля вращается вокруг своей оси.

4

Переложение «Станционного смотрителя» Пушкина из «Повестей покойного Ивана Петровича Белкина».

5

Цитаты из пьес Чехова «Три сестры», «Дядя Ваня», «Чайка», «Платонов».

6

В этом рассказе очевидно влияние «Приключения в Новогоднюю ночь» Э. Т. А. Гофмана из его «Фантазий в манере Калло». Мотив уничтожения картин лишь постольку представляет собой загадку, поскольку существует некоторая аналогия событиям в одной Берлинской галерее. Об этом сообщил И. Кабаков.

7

В «Машеньке» Набокова Ганин воспитывает волю тем, что встает по ночам и бросает окурок в почтовый ящик. В финале можно установить также связь со следующими сочинениями Велимира Хлебникова: «Зангези», «Боги», «Звукописи 1922», «Перун».

8

Песенка «Дуня» похожа на ту, которая приведена в романе Булгакова «Белая гвардия».

Content

Инго Шульце
33 мгновенья счастья. Записки немцев о приключениях в Питере

~ ~ ~

~ ~ ~

Примечания