Иван Золотарь

Записки десантника

Глава первая. В тыл врага

Апрельской ночью тысяча девятьсот сорок третьего года я с небольшой группой десантников летел в Белоруссию, на партизанскую базу бригады Дяди Коли.

Благополучно миновав линию фронта, мы уже приближались к месту выброски, как вдруг немецкие зенитчики обнаружили наш самолет. Небо забороздили лучи прожекторов, замелькали мутно-розовые облачка разрывов, над землей повисли гирлянды трассирующих пуль. Мои спутники — со мной было семь человек — встревожились.

— Неужели подобьют?! — прозвенел взволнованный тенорок самого молодого из парашютистов, вихрастого комсомольца Валерия.

Испугалась и светловолосая радистка Таня, неотрывно смотревшая в окно, взволновался и старший техник-лейтенант Храмцов, человек бывалый, но, видимо, впервые летевший на самолете под обстрелом.

— Не бойтесь, — послышался уверенный голос сопровождавшего нас дежурного инструктора авиадесантной части Антонова. — На четырехкилометровой высоте немцам нас не увидать. По звуку бьют в божий свет, как в копеечку.

Слова Антонова подействовали успокаивающе, однако все продолжали хранить настороженное молчание, словно опасаясь своими голосами выдать себя врагу.

— Проскочили! — сказал, отрываясь от окошка, Храмцов.

— Вот и первое боевое крещение, — хлопнул кого-то по плечу минер Петр Иванович Набоков.

Этот высокий мускулистый спортсмен в первые же дни войны сменил судейский секундомер на винтовку. Энергичный, общительный, с лукавой смешинкой в глазах, он обладал замечательной способностью расшевелить коллектив. Сказав какой-то каламбур в адрес незадачливых зенитчиков Гитлера, он рассмешил притихших было десантников, и остаток пути прошел в бодром оживлении.

— Костры! — воскликнула Таня, первой заметившая внизу мигание далеких огоньков.

Все бросились к окошкам. Прямо под нами полыхали четыре костра.

— Приехали! — заключил Храмцов, и худощавое лицо его сделалось озабоченным.

Как бы в подтверждение слов Храмцова послышался прерывистый писк зуммера. Это ведущий пилот давал нам знать: приближаемся к цели.

— Приготовиться! — громко скомандовал Антонов.

Наступил самый опасный момент — прыжок. В глазах своих товарищей я снова прочел тревогу. Оно и понятно: сейчас откроется дверца и по сигналу Антонова мы, один за другим, бросимся в темную бездну. И кто знает, как благополучно приземлится каждый? Не отнесет ли кого-нибудь далеко в сторону? А то, чего доброго, — бывали же такие случаи, — и прямо в лапы врага.

Но предаваться мрачным размышлениям было некогда. Сразу же за первой командой последовала вторая:

— По местам!

Я, как командир группы, стал первым. Второй пилот тут же открыл передо мной дверь, и в самолет вместе с вихрем ворвался оглушающий рев моторов. Антонов быстро осмотрел наши парашюты и стал рядом со мной. Не знаю, как у моих спутников, а у меня, признаться, в эту минуту сердце екнуло. Раздался протяжный писк зуммера, и я, забыв о предупреждении Антонова не прыгать до его толчка в спину, бросился было в дверцу. Цепкие руки инструктора схватили меня за комбинезон сзади, немного попридержали и только тогда легонько толкнули…

В Москве нас учили, что из самолета нужно не прыгать, а выходить, словно бы продолжая путь по ровному месту. Но где уж там в этот миг помнить все правила! Я просто нырнул вниз головой и, кажется, даже крикнул: «По-ше-ел!».

Сразу же на меня налетел воздушный шквал и так рванул, что на какую-то долю секунды в голове помутилось. Потом я увидел землю, ураганом мчащуюся на меня снизу. Инстинктивно сжимая кольцо механического раскрытия парашюта, считаю: «Раз, два, три…». Автоматический затвор сработал точно, парашют раскрылся, падение замедлилось, сделалось плавным, и я ищу в небе парашюты товарищей. Их нигде не было. «Да ведь я же прыгнул первым! Значит, группа где-то позади», — догадался я и, подняв над головой руки, ухватился за пучки строп, повернул парашют на сто восемьдесят градусов. В небе надо мной забелели другие парашюты. С волнением считаю. Семь. Пока все идет хорошо. Но не успел я так подумать, как заметил, что меня относит в сторону от костров, на лес. Подтягиваю над головой стропы то с одной, то с другой стороны, пытаюсь изменить направление движения и ускорить падение, но вижу, что опоздал.

Перед глазами моментально встает образ одного из моих друзей, который двумя месяцами раньше, на Украине, вот таким же образом отнесенный далеко в сторону от своей группы, угодил прямо на гитлеровцев. В неравном бою он пал смертью храбрых. От одного сознания, что я попал в подобное же положение, кровь приливает к голове, становится жарко.

Скорость падения нарастает, земля приближается все более стремительно. Я увидел под собой вершины деревьев, потом какую-то черную яму. «Лишь бы не на дерево», — подумал я и в то же мгновенье ощутил сильный удар в спину, потом еще удар — в затылок. Так меня встретила земля.

Трое борисовчан

В первый момент после приземления я сгоряча вскочил было на ноги, но острая боль в пояснице прижала меня обратно к земле. Я услышал, как где-то совсем близко прогудел самолет, очевидно сбросивший на втором заходе груз, потом наступила глубокая тишина. С минуту я лежал неподвижно. Надо мной — звездное небо, и у меня такое ощущение, будто я все еще продолжаю парить, в его темной глубине. Но это состояние быстро проходит. Сознание проясняется. Остается боль во всем теле — видно, неловко я упал. Однако ж это пустяки. Далеко ли я от костров? — вот вопрос. С трудом приподнимаюсь на локоть, оглядываюсь. То, что представлялось мне сверху черной ямой, оказалось небольшой лощиной. Я лежал у ее края, на склоне поросшего кустарником косогора. Справа виднелась плотная стена леса, и оттуда доносился знакомый запах болотной сырости. «Не легко будет найти меня здесь партизанам», — промелькнула тревожная мысль.

Невольно вспомнил оставленного в Москве своего товарища по первому рейду в тыл врага, ординарца Колю Антошечкина. В этом человеке сочетались замечательные качества разведчика: выдержка, смелость и какое-то особое чутье следопыта. «Уж он-то живо бы разыскал меня!». И я так ясно представил себе Колю, что казалось: вот-вот услышу его шаги в кустах.

Но никто не шел. Тишина и одиночество действовали угнетающе. Превозмогая боль, делаю попытку подняться. Но первый же шаг убеждает в том, что не только идти, но и устоять долго я не смогу. Пришлось опять прилечь. «Хорош командир, — досадовал я на себя, — сразу же влип в историю. Что подумают партизаны?».

С горечью припоминаю, как сломя голову ринулся из самолета, как не вовремя повернул парашют и вообще действовал без должного хладнокровия, и меня все больше разбирает злость на себя за излишнюю горячность.

Знакомое чувство. Его я испытал не раз, попадая в опасные переделки. В мечтах я любил рисовать себя человеком исключительно хладнокровным, спокойно преодолевающим любые трудности, а на деле нередко оказывалось, что проявлять эти качества не так просто. Из-за излишней горячности меня порой постигали неудачи. Вот и сейчас…

Однако делать нечего, надо искать выход из положения. Припоминаю, что гул самолета доносился до меня справа, значит, где-то там должны быть и костры. «Пойду, а не смогу идти — поползу», — решил я и стал осторожно подниматься. С облегчением почувствовал, что боль в пояснице несколько утихла и я обрел способность к передвижению.

Первым делом нужно было освободиться от парашюта. Стропы опутали меня, словно паутина, и пока я копошился в них, послышался отдаленный шум в кустах и как будто чьи-то шаги. Прислушиваюсь и различаю приближающиеся голоса.

— Здесь! Вон парашют белеет!

«Свои! Партизаны!» — обрадовался я. И вдруг до моего слуха доносится немецкая фраза. «Неужели немцы?». Быстро выхватил из колодки маузер, залег и приготовился к бою. Приближались трое. Вот я уже различаю их силуэты: один высокий, другой приземистый со втянутой в широкие плечи головой, третий совсем маленький, видать подросток. Я взял на прицел высокого и крикнул как можно грозней:

— Стой! Кто идет?

— Свои! Партизаны…

Но ведь я же ясно слышал немецкую речь!

— Из какого отряда? — кричу, не поднимаясь с земли и не опуская маузера.

— Из бригады Дяди Коли! — бойко отвечает приземистый.

— Все ваши парашютисты уже, наверное, у костров, а мы за вами побежали, да не сразу вас нашли, — сказал высокий.

Искренний тон, каким произносились эти слова, рассеял мои опасения, я поднялся. Партизаны подошли и после горячих рукопожатий помогли мне освободиться от строп.

— С чего же это вы вздумали разговаривать по-немецки? Ведь я чуть было вас…

— Да это вот Николай, — показал приземистый на высокого. — Он у нас все тренируется. Хочет научиться правильно говорить по-немецки…

«Ага, — подумал я, — серьезные ребята!» — и спросил партизан, какую работу они выполняют в бригаде.

— Разведчики! Ходим в Борисов, — не без гордости ответил тот, которого я принял сначала за подростка.

Я сразу вспомнил, что в Москве мне говорили о молодых разведчиках Дяди Коли много хорошего. В лесу под Борисовом они обнаружили немецкую разведывательную школу, которой следовало заняться. «Не эти ли?» — подумал я и спросил их имена.

— Старший группы Борис Качан, — отрекомендовался приземистый.

— Разведчик Артур Ржеуцкий! — громко отчеканил маленький.

— Николай Капшай, — коротко сказал высокий.

Представился им и я.

— Далеко отсюда до костров? — спрашиваю.

— С километр будет, — ответил Качан. — Вот выберемся из этой лощинки, пройдем лесок, там и увидите.

Я попросил срезать мне палку и с помощью разведчиков начал потихоньку взбираться на косогор.

— Значит, немецким занимаетесь? — спросил я Николая, шедшего слева.

— Занимаюсь, — односложно ответил Капшай.

Я ждал, что он еще что-нибудь скажет, но он молчал. По-видимому, он принадлежал к числу людей, которые не любят лишних слов.

— Он у нас на все руки: и разведчик, и боксер, и художник, — отрекомендовал Николая Борис.

— Сила! — подхватил Артур. — В Борисове он даже рисовал портреты с немцев. Рисует, а сам мотает себе на ус все, что они говорят. Много выудил…

— Так вы и с гитлеровцами знакомы? — спросил я Николая, все еще надеясь расшевелить его.

— Познакомились, — ответил он. И опять молчит.

Я сделал еще одну попытку заговорить с ним, и тогда он сказал:

— Да я что… Вон Борис, это да! Он в первый же день увел у гитлеровцев из-под носа танк.

— Как же это ему удалось?

— А он работал слесарем на авторемонтном заводе, — поспешил объяснить Артур. — Там его и прижали фашисты. Да он не растерялся, вскочил в отремонтированный, танк, прорвался сквозь цепь немецких автоматчиков и утек из Борисова. Сдал танк нашей воинской части, а сам вернулся домой.

Словоохотливый Артур начал было рассказывать о том, как он впервые повстречался с гитлеровцами.

— Служил я тогда в пограничной части. Как двинулся он на нас… Сила!..

— Артур, ты?! — послышался в этот момент оклик из-за деревьев. — Нашли парашютиста?

— А, Меняшкин! Нашли. Вот он здесь, с нами.

К нам подошла группа партизан. Передний, плечистый парень в кубанке, пояснил:

— А нас Дядя Коля послал вам на помощь.

— Свет ты мой, помощники! Без вас дело обошлось, — отрубил Борис.

— Тем лучше. Ну, так вы к кострам? А мы поищем здесь мешок.

— Какой мешок? — насторожился я.

— Да один из ваших мешков отнесло куда-то в эту сторону. Комбриг приказал нам поискать сперва вас, а потом груз. Так что мы пойдем.

Партизаны направились в глубь леса, из которого мы уже выходили. Впереди между редеющими деревьями замелькали огни. Артур ускорил шаги, мы — за ним и через несколько минут увидели костры. Оттуда навстречу двинулась большая группа партизан. Неугомонный Артур выпалил:

— Сам Дядя Коля идет вас встречать!

В озарении близких костров я различил комбинезоны своих товарищей москвичей и шедшего впереди человека среднего роста в телогрейке и пилотке. Это, как мне подсказали разведчики, и был партизанский комбриг Петр Григорьевич Лопатин, или, как тут его все звали, Дядя Коля. Меня командировали к нему в качестве заместителя по разведке. Увидев меня, Дядя Коля пошел быстрее. Я тоже прибавил шагу. Мы сошлись и крепко обнялись.

У пртизанского костра

На лесной поляне, освещенной огнями четырех огромных костров, стоял такой шум, что в первое время трудно было разобрать, кто и что говорил. Десантников наперебой забрасывали вопросами, и возбужденные москвичи спешили поделиться новостями с Большой земли, впечатлениями от полета, угощали партизан свежей махорочкой.

Все мои товарищи приземлились благополучно, только Храмцова, как и меня, отнесло в сторону, и он присоединился к остальным незадолго до моего прихода.

Отнесло на лес также один грузовой мешок с питанием к рациям и с радиоаппаратурой, что очень волновало радистов, особенно Таню, затратившую много сил и энергии, чтобы запастись в Москве всем необходимым радио-имуществом.

— Не волнуйтесь, девушка, — успокаивал Таню невысокий, сутуловатый, одетый в кожаную тужурку комиссар бригады Чулицкий. — Не было еще случая, чтобы партизаны не нашли в лесу то, что требуется.

— Что верно, то верно, — поддержал его один из командиров, выделявшийся из среды партизан своим плоским, изрытым оспой лицом и крупным мясистым носом, какой нередко встречается у людей, пристрастных к спиртному. — В лесу партизану разве только невесту найти трудно.

— Невесту, товарищ Захаров, после себе будешь искать, а сейчас возьми ребят своего отряда и займись розыском мешка, — приказал Лопатин.

— Товарищ комбриг! Разрешите и нам отправиться на розыски груза, — раздался за моей спиной знакомый голос.

Я обернулся и увидел Бориса, Николая и Артура. При свете ярко пылавших сухих бревен я смог впервые бегло разглядеть эту троицу. Впереди стоял Борис Качан — широкоплечий, русоволосый паренек лет восемнадцати, с крупными чертами лица и упрямым выражением глаз. Стоявшие позади него Николай и Артур резко отличались друг от друга. Высокий, статный, с тонкими правильными чертами лица и спокойным взглядом, Николай казался красавцем рядом с низеньким, широкогрудым, с покатыми плечами Артуром, небольшое личико которого с шустрыми, плутоватыми глазами не отличалось особой привлекательностью.

— Хотите показать москвичке, какие вы ловкие? — усмехнулся комбриг. — Ну что ж, раз на то пошло, можете отправляться. Только уговор: с пустыми руками не возвращаться..

— Есть не возвращаться с пустыми руками! — отчеканил Борис.

Разведчики с решительным видом направились в сторону леса.

— Присядем пока к огоньку, — предложил Лопатин. — На базу двинемся с восходом луны.

Расселись у костра. Все много и жадно курили, похваливая московский табачок. Струйки дыма вились над нашими головами и в ярком освещении казались розовыми. Высокие языки пламени устремлялись в черное небо, выхватывали из темноты полукружье лесной опушки, пробегали красноватыми бликами по лицам партизанских командиров.

«Ба, да ведь у меня в кармане письмо», — вспоминаю я и вручаю конверт начальнику оперативной разведки Рудаку. Высокого роста, сильный, этот воин с мужественным лицом не может скрыть волнения, когда у него в руках вместе с письмом жены оказывается фотография маленькой дочурки.

— А ну, покажи, какая она у тебя!

— У, глазастая! Вся в папу, — обступают Рудака остальные командиры.

— А как насчет вооружения и боеприпасов? — обращается ко мне начальник штаба Большаков, и моложавое лицо его — под стать молодцеватой, подтянутой фигуре — почему-то выражает смущение. — Скоро Москва подбросит их нам?

Я называю количество пулеметов, автоматов, взрывчатки, упакованных в мешки и приготовленных для отправки в бригаду со следующими самолетами.

— Несу-у-ут! — проносится в этот момент по поляне радостный крик.

Но радость оказалась преждевременной. Партизаны отряда Захарова принесли только парашют.

— А где же мешок? — сухо спросил Лопатин.

— Мы обыскали всю поляну вокруг того места, где обнаружили парашют, но груза нигде не оказалось, — доложил Захаров.

— Странно, куда же мог деваться мешок? — промолвил Рудак. — Тут что-то не то…

— Да он, наверное, оторвался в воздухе от парашюта и лежит сейчас где-нибудь в кустах. Как его найдешь в такой темноте? — оправдывался Захаров.

Густые брови Лопатина сердито метнулись к переносице, глаза сощурились. Чертами лица и всей фигурой Лопатин напомнил мне в этот момент Чапаева. Недоставало только чапаевских усов.

— Володя! — обратился он к Рудаку. — Возьми с собой людей и пойди на розыски мешка сам. Осмотри хорошенько всю местность.

Рудак отправился было исполнять приказание, но в этот момент показались Качан, Капшай и Ржеуцкий с грузовым мешком. Они нашли его на другой стороне поляны.

Пока распаковывались мешки и распределялся по отрядам груз для переноски на базу, показалась луна. Загасив костры, мы тронулись в путь. Пройдя небольшое расстояние поляной, колонна углубилась в лес, дохнувший на нас острыми запахами хвои, прелых листьев и болота.

Чувствовалось приближение утра, когда мы ступили на партизанские кладки — толстые, очищенные от сучьев длинные стволы вековых сосен, положенные в один ряд на топкое болото. По скользкой поверхности стволов идти было трудно. Движение сильно замедлилось. Пока мы преодолели полукилометровый путь до места стоянки бригады, двое или трое москвичей свалились с кладок в болото. Соскальзывали не раз и сами партизаны.

— Что, дружище, решил прогуляться по болотенштраосе?! — подтрунивал в таких случаях над неудачником Петр Иванович Набоков.

И по колонне ветерком проносился смех.

Но вот, наконец, мы на твердой земле. На востоке небо уже зарумянилось зарей, когда мы стали расходиться по землянкам.

Меня повел к себе Рудак. Усталый, я повалился на партизанский топчан, сбитый из березовых жердочек и покрытый сеном, и тут же заснул крепким предутренним сном.

Глава вторая. «Сов. секретно»

Кабинет полковника Нивеллингера, начальника борисовского филиала военной разведывательной службы «Абвер» и руководителя 93-й диверсионно-разведывательной школы, скрытой в лесу, в двух километрах от Борисова. Полковник раздражен. Пройдясь в волнении несколько раз по кабинету, он останавливается у окна, с минуту рассматривает голые, еще не покрытые листвой нестройные ряды берез, скользит глазами вдоль прямой линии колючей проволоки, увенчивающей высокий глухой забор, задерживает взгляд на возвышающейся слева будке часового, потом медленно возвращается к столу. На столе распечатанный пакет с грифом «Сов. секретно». Сердито покосившись на пакет, полковник решительно нажимает кнопку звонка. Входит адъютант.

— Свяжитесь с управлением ТОДТ[1]. Вызовите зондерфюрера Ремера и прикажите ему срочно направить ко мне военнопленного номер девятнадцать-двадцать. К пятнадцати ноль-ноль туда же вышлите мою машину.

— В чье распоряжение, господин оберст?

— Зондерфюрер знает. Выполняйте.

— Слушаюсь, — быстро говорит адъютант и уходит.

Полковник грузно усаживается в кресло и придвигает к себе телефонный аппарат.

— Первый!.. Майор Вольф? Добрый день. Вы, конечно, получили инструкцию имперского комиссара? Так… Что? Нет, барон еще не вернулся. Нам надо собраться… Намеревались сегодня быть у меня?.. Отлично. Я предупрежу Кёринга и Берке. Во сколько вас ждать?.. В восемнадцать ноль-ноль? Хорошо. Жду.

Нивеллингер кладет трубку и откидывается на спинку кресла.

На вид полковнику лет пятьдесят. Почти двухметрового роста, широкий в плечах, с объемистым животом и толстой, обросшей редким седым волосом шеей, он выглядит весьма внушительно. Красное, лоснящееся лицо его с высоким лбом и поблескивающей над ним лысиной, маленькие бегающие глазки, крупный крючковатый нос и жесткое очертание губ выдают в нем человека волевого, хитрого и изворотливого.

Двадцать три года его жизни прошли в России. Одно время этот глубоко законспирированный агент германской военной разведки сумел даже пробраться в кадровый состав Советской Армии и дотянуться до должности начальника отдела одного из военных округов. Но вот вражеские гнезда разгромлены, и Нивеллингеру с большим трудом удается ускользнуть в Германию. Здесь он надеялся увидеть себя в чине генерала и получить руководящую должность в имперском управлении военной разведки. Но его произвели только в чин полковника и с началом войны, как опытного специалиста по СССР, в совершенстве знающего русский язык, направили на восточный фронт. Вскоре он получил назначение в Борисов. Самолюбие полковника было уязвлено. «А все проклятое происхождение!» — не раз с горечью размышлял он. Нивеллингер был сыном мелкого торговца. «Взять барона фон Ранке, например, — ни ума, ни таланта. Чем он проявил себя? Работал, как и я, разведчиком в СССР. А с каким успехом? Самым посредственным».

И этот, по мнению Нивеллингера, недалекий человек был вице-министром, а теперь — доверенное лицо у имперского комиссара Белоруссии фон Кубе, чаще бывает в Минске, чем в Борисове, и дает «руководящие указания» ему, Нивеллингеру, которого даже не считает нужным приглашать на оперативные совещания в Минск. Именно по настоянию барона Нивеллингеру навязали руководство разведывательной работой среди партизан, и как он ни старался убедить фон Ранке, что все его, Нивеллингера, внимание должно быть обращено на подготовку и заброску опытных диверсантов и разведчиков за линию фронта, тот заставил его заниматься и засылкой разведчиков в партизанские отряды.

В только что полученной полковником «совершенно секретной» инструкции выражается недовольство деятельностью Нивеллингера. «Великосветский хлыщ! — возмущается полковник. — Видно, снова что-нибудь насплетничал Кубе». Нивеллингер со злорадством припоминает топорные, по его мнению, планы барона. «Чего стоит его дурацкая затея с истреблением партизанских командиров! А план засылки в отряды отравителей? Позор! И теперь этот безмозглый идиот валит всю вину на меня. Ну нет, шалишь! Пока эта расфуфыренная кукла лебезит в Минске перед личным другом фюрера, я проведу в жизнь свой план. Я им покажу настоящую работу!».

— Военнопленный девятнадцать-двадцать по вашему вызову прибыл, — прерывает адъютант желчные размышления полковника.

— Пусть войдет. Машина выслана?

— Так точно, господин оберст!

— Можете идти.

Нивеллингер достает из стола карту Борисовского района с отметками мест расположения партизанских баз и, отчеркнув красным карандашом одну из таких пометок, надписывает: «19–20».

В кабинет робко входит высокий изнуренный человек в поношенной форме советского военнослужащего.

— Прошу садиться, — вежливо, но строго приглашает полковник.

Вошедший сел. Несколько секунд Нивеллингер рассматривает его молча, потом говорит:

— Вы в прошлом офицер Красной Армии, Об обстоятельствах вашего пленения и о вашей дальнейшей работе на пользу Германии мне известно.

Выдержав долгую паузу, во время которой он продолжал рассматривать сидящего перед ним истощенного, давно не бритого человека, полковник продолжал:

— Ваша родина стонет под гнетом большевиков. Освободить ее — такова наша, а теперь, надо полагать, и ваша задача… Но для этого требуются новые усилия.

Человек под № 19–20 беспокойно настораживается.

— Вас намечено отправить на строительство прифронтовых укреплений, не так ли?

— Да, через полмесяца я должен выехать с группой оканчивающих курсы русских специалистов под Брянск, — тихо говорит военнопленный.

— Я хочу отменить эту вашу поездку и предложить вам гораздо более ответственное задание по линии нашей службы: я имею в виду разведку. Готовы ли вы дать на это свое согласие?

— Я хотел бы знать более точно: о какого рода задании идет речь?

— В свое время вы получите подробные инструкции. Сейчас же могу вам сказать в общих чертах: речь идет о заброске вас в качестве нашего агента в один из партизанских отрядов.

Военнопленный бледнеет.

— Что, боитесь?

— Н… нет, я не трус, но… Я не могу справиться с таким трудным заданием.

— Почему?

— Во-первых, у меня нет для этого необходимых качеств, а во-вторых, сколько я слышал, агентурная работа среди партизан — почти безнадежное дело.

— Ну, насчет ваших качеств разрешите нам судить, а что касается «безнадежности дела», то это досужие бредни несведущих болтунов. Кроме того, могу вас уверить, на этот раз наш план будет совершенно новым, беспроигрышным.

— В чем же заключается этот план?

— О, я вижу мы переходим на деловой разговор, Но не будем сейчас вдаваться в детали. Важно то, что вы уже проявляете интерес к существу дела. Не так ли?

Военнопленный молчит.

— Я понимаю, — подбадривает его полковник, — вам надо все хорошенько взвесить, обдумать. Мы вам дадим для этого некоторое время. Ведь вам придется пройти у нас кое-какую специальную подготовку, и вы через два дня приступите к занятиям.

Полковник нажимает кнопку.

— Но как я попаду в партизанский отряд? — торопливо спрашивает военнопленный, поглядывая на дверь. — Ведь меня там сразу же заподозрят.

— Э, батенька, вы, очевидно, мало осведомлены о том, как формируются эти отряды. Больше половины их состава — это люди, бежавшие из наших лагерей Так что будьте спокойны: ваше появление не вызовет никаких подозрений.

Нивеллингер поднимается с кресла и тем дает понять, что разговор закончен.

— Проводите! — бросает он вошедшему адъютанту.

Отпустив нового агента, Нивеллингер принимается за уточнение плана, составленного им на основании инструкции Кубе. Проходит час.

— Прибыл начальник отдела пропаганды управления ТОДТ, — докладывает адъютант.

Полковник делает…[2]

— Ну вот и чудесно. Машина вас ждет. До скорой встречи.

Довольный удачным началом осуществления своего плана, Нивеллингер бодро прищелкивает каблуками и, насвистывая бравурный марш, направляется к небольшому дубовому столику, на котором стоит недопитая бутылка с коньяком.

В шесть часов вечера в кабинете полковника сидят шеф борисовского филиала гестапо Вольф, комендант города Борисова Кёринг, недавно прибывший из Берлина руководитель так называемого штаба НТСНП (национально-трудовой союз нового поколения) Берке и его заместитель Вильденмайер. Нивеллингер вкратце излагает присутствующим идею своего плана:

— Партизаны появятся здесь, в самом городе. Среди них будут наши агенты. К операции привлечены некоторые наши видные люди. С вашей стороны, господа, не должны быть предприняты действия, противоречащие моим замыслам. На всякий случай до появления партизан в городе должен быть приведен в полную готовность весь аппарат гестапо, комендатуры и других наших служб.

— Смотрите, голубчик, — перебивает увлекшегося полковника коренастый, большеголовый, с лицом, напоминающим печеное яблоко, Вольф, — как бы у вас не получилась игра с огнем!

— Сознательно пустить партизан в город не шутка, — вторит ему Кёринг, невысокий грузный полковник с беспрерывно подергивающимся правым веком.

— Не торопитесь с выводами, выслушайте сперва до конца. Я, конечно, допускаю… элемент риска тут есть. Но на каждого провалившегося агента у нас должны быть десятки других. Наконец, надо же нам реабилитировать себя перед имперским комиссаром.

Вольф и Кёринг беспокойно ерзают на стульях.

— Лично мне, господа, план полковника нравится, и я его полностью поддерживаю, — становится на сторону Нивеллингера молодцеватый, подтянутый начальник штаба НТСНП Берке. — Помните: господин имперский комиссар в своей инструкции требует от всех нас решительных действий, и если мы не желаем быть банкротами, надо изобретать новые, тонкие приемы в работе, надо, как справедливо заметил полковник, рисковать.

— Вот именно, рисковать! — быстро подхватывает мысль своего патрона Вильденмайер.

Оказавшись в меньшинстве, осторожный шеф гестапо и трусоватый комендант города вынуждены сдаться. Принимается единый план действий. Нивеллингер доволен. Но ненадолго. Прощаясь, осмотрительный Вольф шепчет ему:

— Уговор: если вся эта ваша затея окажется авантюрой — вам отвечать, полковник.

«Противная мартышка», — брезгливо передергивает плечами Нивеллингер. Приподнятое настроение улетучивается. Он снова сердито, косится на пакет с грифом «Сов. секретно», усаживается к столу и углубляется в изучение карты борисовской партизанской зоны.

Глава третья. В бригаде дяди Коли

Бескрайними лесами покрыта белорусская земля. То расступаясь перед городами, селами, полями и озерами, то вновь смыкаясь в сплошной лесной массив, убегают в беспредельную даль вековые сосны и их частые спутницы — ели. Им всюду сопутствуют ярко-зеленые березки, лапчатая ольха, трусливый осинник, дружный кустарник. Заботливо прикрывают они собой голые стволы сосен на опушках, пронырливо пробираются под сень их величавых папах в глубь леса, толпятся в перелесках, выбегают небольшими семейками на поляны, подкрадываются в одиночку к дорогам и, как дозорные, стоят на их обочинах.

Среди сумрачных рядов хвойных великанов, рассекая непролазные чащобы и болотные прибрежья, извивается с севера на юг быстрая река Березина. В нескольких десятках километров севернее Борисова она впадает в озеро Палик и, напоенная его водами, снова устремляется на юг, на соединение со своим старшим братом — полноводным Днепром.

На правом берегу Березины, при впадении ее в озеро, на небольших островках, затерявшихся в заболоченном Паликовском лесу, расположилась партизанская бригада Дяди Коли. Командир ее Петр Григорьевич Лопатин до войны прошел обычный для многих советских людей жизненный путь: был простым деревенским парнем, потом служил в армии артиллеристом, а по увольнении в запас пошел работать на транспорт. Война застала его на железнодорожной станции Минск в должности начальника поезда дальнего следования. Когда немецко-фашистские войска обошли Минск и Лопатин оказался в их тылу, он отправил в деревню под Борисов свою семью, а сам с двенадцатью сослуживцами — минскими железнодорожниками — ушел в лес партизанить.

По мере продвижения фронта в глубь страны небольшой отряд Лопатина уходил на восток, устраивал засады на дорогах, уничтожал мелкие группы противника, врывался в населенные пункты, беспощадно расправляясь с предателями — бургомистрами, старостами, полицаями.

В пути к отряду присоединялись одиночные бойцы Советской Армии, очутившиеся в тылу врага, и когда глубокой осенью 1941 года лопатинцы добрались до Брянского леса, в их рядах насчитывалось более сорока человек. Здесь они повстречались с крупным отрядом Медведева и влились в его состав на положении отдельного взвода.

Наступила суровая зима. Измотанный в непрерывных боях с превосходящими силами противника, испытывая нехватку продовольствия и боеприпасов, обремененный большим количеством раненых, отряд Медведева по приказу Центрального штаба партизанского движения проскользнул через линию фронта и прибыл в Москву на отдых. Советское правительство высоко оценило смелые подвиги народных мстителей и наградило многих из них орденами и медалями. В числе награжденных были и минские железнодорожники во главе с Лопатиным.

После непродолжительного отдыха темной февральской ночью 1942 года Лопатин с двадцатью добровольцами под прикрытием огня нашей артиллерии снова перешел линию фронта, достиг района Борисова и обосновался здесь близ озера Палик.

Весть о появлении в Паликовском лесу партизанского отряда, прибывшего из Москвы, быстро разнеслась по всем окрестным селам, долетела до Борисова, и к Палику потянулись местные жители, советские военнослужащие из числа попавших в окружение, военнопленные, бежавшие из фашистских лагерей. Шли одиночками, небольшими группами, а во время одной из боевых операций на реке Тайне к Лопатину примкнул целый отряд из тридцати пяти человек во главе с лейтенантом Большаковым и борисовчанином Аникушиным.

К весне 1943 года — времени моего прибытия на Палик — у Дяди Коли насчитывалось уже около семисот человек.

Коротки партизанские ночи. Недолог был и мой первый сон в небольшой землянке. Казалось, я только сомкнул глаза, как за стеной уже послышались чьи-то гулкие шаги. «Проспал!» — мелькнула мысль. Моментально сбрасываю с себя плащ-палатку и в следующую секунду уже на ногах.

В маленькое оконце врывается поток утренних лучей, устремленных прямо в лицо мерно похрапывающего Рудака. Тяжелая рука его откинута в сторону, спутанная прядь волос спадает на широкий лоб. Лицо — загорелое, обветренное, скуластое, с густыми, почти сросшимися бровями и глубокой складкой между ними — сохраняет даже во сне сосредоточенное выражение.

Я не стал будить товарища и осторожно вышел из землянки.

Весна была уже полновластной хозяйкой природы. Она нанизала на тонкие прутики ивы жемчужные бусы — пушинки, развесила на ветках тополя бирюзовые с рубиновыми крапинками сережки, насытила живительными соками березовые почки, и из их пазух проглядывали крохотные светло-зеленые кокончики — зачатки будущих листьев. Хороша была в этот ранний утренний час пробужденная земля!

В лагере начинался трудовой партизанский день. Одни были заняты уборкой площадок у своих землянок, другие усердно чистили оружие, третьи спешили к ручью умыться, кое-кто направлялся в сторону кухни, откуда доносился запах дыма, смешанный с дразнящим запахом чего-то вкусного.

На штабной площадке стояла группа партизан. Им давал какое-то задание начальник войсковой разведки Аникушин, запомнившийся мне с первой встречи у костра необыкновенной шириной своих плеч, огромными кулачищами и черными усиками на открытом загорелом лице.

Увидев меня, Аникушин подошел.

— Как отдохнули? — спросил он.

— Хорошо. Спал, как говорят, без сновидений, даже испугался, что проспал подъем.

— Подъема по сигналу, как в армейских лагерях, у нас не бывает. Обычно все встают с зарей, без всякой побудки, — пояснил Аникушин и, очевидно, чтобы не обидеть непросвещенного в партизанских делах москвича, добавил: — Но сегодня мы ведь легли перед утром, так что вы встали, можно сказать, даже рано.

— А меня почему не разбудили? — послышался голос Рудака, выходившего из землянки с полотенцем через плечо. — Чертовски крепко спалось, даже не слышал, как вы встали. Ну что ж, пошли умываться.

После завтрака к нам в землянку зашли Лопатин, комиссар Чулицкий, похожий в своей кожаной тужурке и кепи на рабочего-красногвардейца времен гражданской войны, и начштаба Большаков, человек военной выправки, с тихим голосом.

— Ну как устроились? Что собираетесь делать сегодня? — спросил комбриг.

— Да вот хотелось бы прежде всего ознакомиться с обстановкой…

— Добро. Володя, — обратился Лопатин к Рудаку, — введи товарища в курс..

Поговорив с полчаса, комбриг и его спутники ушли, а мы с Рудаковым направились в отряды.

Весь день провели мы на ногах, перебираясь с одного островка на другой. По пути Володя рассказывал мне о боевом прошлом бригады. В числе рассказанных им эпизодов был один весьма поучительный, и я его приведу полностью.

Случай на реке Гайне

— Было это летом 1942 года, — начал Володя. — К нам только что примкнул тогда отряд Большакова. Подхожу я однажды к группе партизан и вижу: стоит в центре паренек, размахивает маузером и что-то объясняет. «Чем вы тут заняты?» — спрашиваю. «Да вот, — показывает мне на маузер подрывник Самойлов, — решили испытать трофейный пистолет в стрельбе по мишени. Результаты неважные. В чем дело? Подходит вот этот жучок…». Тут парень с маузером на него: «Я, — говорит, — тебе не жучок, а Борис Качан. Запомни». — «Ну, ну, — урезониваю я, — Качан так Качан, а только чего ж ты такой колючий?» — «Какой есть», — отвечает. «Ну так в чем же все-таки у вас дело?» — допытываюсь. «А в том, — продолжает Самойлов, — что этот самый Качан смотрел, смотрел на нас, да и говорит: «Свет ты мой, ну и стрелки! Дайте-ка мне». Ну дали. Так он — видите вон тот телеграфный столб — все чашечки с него без промаха посшибал». И точно. Посмотрел я на тот столб — одни железные шпеньки торчат.

Дальше — больше, полюбился нам этот паренек. Смелый, напористый и, видно, горит желанием драться с фашистами. Включили мы его в подрывную группу Самойлова и хотели уже было послать на задание, как вдруг возвращается с дальней разведки один наш партизан по фамилии Плетнев и вечером мне докладывает: «Борис Качан — фашистский агент. В плену я работал на Борисовском авторемонтном заводе с его дружком Ржеуцким. Его забирали при мне в гестапо, да что-то очень уж скоро освободили. Мы все были уверены, что он завербован и шпионит за нами. Его друг Николай Капшай — он этим сам хвастал — добровольно ходил в гестапо. Определенно, вся эта троица продалась фашистам и Качан пришел к нам в отряд по заданию гестапо».

— И вы поверили?! — не выдержал я.

— Так ведь надо принять в расчет, что Плетнев к тому времени завоевал у нас репутацию человека правдивого, преданного нашему делу. А Борис — паренек новый, кто его знает, с чем он на самом деле пришел в отряд.

Вызвали мы его в штаб. «Есть, — спрашиваем, — у тебя друзья Николай и Артур?» — «Есть», — отвечает. «Ходил Николай в гестапо?» — «Ходил». — «Расскажи, как было дело».

По его словам, Капшай действительно был на допросе, но ему якобы удалось перехитрить гестаповского следователя и благополучно выпутаться из беды. Что же касается Артура, то он в самом деле арестовывался гестапо, но не один, а вместе с семнадцатью военнопленными, работавшими с ним на заводе. Как утверждал Борис, накануне ареста Артур открыл кран цистерны с бензином, и за ночь из нее вытекло несколько тонн горючего. На допросе в гестапо Артур и все военнопленные показали, что никакого отношения к диверсии не имеют, а виновен, дескать, часовой, часто воровавший бензин для обмена на водку. Допрошенный гестапо часовой сознался в систематическом хищении бензина, и Артур вместе со всеми военнопленными был освобожден.

Все это показалось нам подозрительным. Получалось, будто в гестапо круглые дураки сидят. «Что-то ты сказки нам, парень, рассказываешь», — говорю я Борису. А он стоит на своем: «Не верите, спросите Васю Аникушина — он же был прикреплен к нашей молодежной группе от подпольной партийной организации и обо всем этом знает».

Но Аникушин в тот момент был в разведке, и до его возвращения мы решили: Бориса обезоружить и держать под охраной. И вдруг на следующий день рано утром по нас с трех сторон застрочили немецкие пулеметы. Что, думаем, за номер? Не иначе, кто-то выдал гитлеровцам место расположения нашего отряда. Неужели Борис? Но времени на разбор этого дела не было. Чтобы выяснить численность наступающих карателей, Лопатин послал в разведку старшего лейтенанта москвича Васильева и с ним Плетнева. Не прошло и десяти минут, как, видим, бежит Плетнев. Один. «Васильев убит!» — кричит.

Тут как раз Лопатин поднял партизан в атаку. Как только отбросили мы немцев, комиссар и говорит: «Надо разыскать труп Васильева». Берет с собой Плетнева и идет с ним в лес. Вскоре, смотрим, возвращается комиссар, а за ним Виктор Самойлов волочит упирающегося Плетнева.

— Постой, откуда же взялся Самойлов? — перебил я Рудака.

— А он, оказывается, раньше их разыскал труп Васильева; осмотрел его и хотел было уже уходить, как услышал шаги. Притаился в кустах и видит: проходит мимо него комиссар, а за ним Плетнев. Поравнявшись с невидимым за кустом Самойловым, Плетнев вдруг выхватывает из колодки маузер и целится в затылок комиссара. В этот момент Самойлов и бросился на Плетнева. Детина он здоровенный, одним ударом сшиб гада с ног.

— Как же вы-то не раскусили, что у вас в отряде за человек? — удивился я.

Рудак задумчиво потер пальцем переносицу.

— Ведь вот не раскусили! Опытный был провокатор. Настоящая его фамилия, как выяснилось, не Плетнев, а Дзюбенко. На допросе он сознался, что окончил смоленскую школу разведчиков, побывал с заданием за линией фронта, а когда вернулся, был направлен в Борисов, в распоряжение Нивеллингера, и уже тот направил его к нам.

— Как же ему удалось проникнуть в отряд?

— Прием несложный: гестапо выявило группу военнопленных, готовящихся к побегу в лес к партизанам, к ней Нивеллингер и подвел своего агента, под видом военнопленного.

— И какую задачу он перед ним поставил — вы это выяснили?

— А как же, все из него вытрясли: помочь эсэсовцам окружить отряд, во время боя перестрелять командиров, а на случай провала предварительно оговорить Качана, который им, оказывается, порядком таки насолил в Борисове.

— А это вы откуда узнали?

— От Аникушина. Он, вернувшись из разведки, многое нам рассказал относительно Бориса, Николая и Артура. «Эти, — говорит, — отважные хлопцы шли на такие рискованные дела, что нам, более опытным подпольщикам, нередко приходилось их сдерживать». Кроме того, у него сохранились тетради Николая с записями боевых дел группы Качана. Аникушин передал тогда эти тетради мне; так они с тех пор у меня и остались. Очень интересные записки. Если хотите, я дам их вам почитать.

— Обязательно почитаю. Эти ребята еще вчера меня заинтересовали. Три русских богатыря!

— Скорее уж три мушкетера, — улыбнулся Рудак.

* * *

Поздно вечером возвратились мы к себе в землянку. Пока Рудак ходил за ужином, я попытался подытожить собранные сведения о положении дел в разведке.

Дядя Коля имел в лице Володи Рудака толкового помощника. Бригада располагала неплохими кадрами разведчиков, отлично знающих местные условия и имеющих надежные связи с советскими патриотами во всех окрестных населенных пунктах, а также в Борисове и Минске. В Борисов чаще всего посылались Качан, Капшай и Ржеуцкий. В Минск ходила пока только Галина Финская.

Сейчас она была там, и о ней, со слов Рудака, я знал только то, что она белоруска, окончила сельскохозяйственный техникум, до войны работала в Минском горсовете. В бригаде Дяди Коли Финская с конца 1942 года. Сейчас, находясь под Минском, она готовила взрыв общежития, в котором жили офицеры штаба военно-воздушных сил центральной группировки гитлеровских войск. Ей было также дано задание захватить кого-нибудь из офицеров и доставить в бригаду.

После ужина я вспомнил о записках Капшая и попросил Рудака разыскать их. Тот порылся в своем вещевом мешке и подал свернутую в трубочку, изрядно потертую связку обыкновенных школьных тетрадей в зеленой обложке. На первой из них красивым почерком было выведено: «Журнал боевых действий борисовской молодежной группы. 1941 год».

Я открыл первую страницу.

Глава четвертая. Тетради Николая Капшая

«1 августа 1941 года. Мы построили дот. Вырыли землянку в густых зарослях березняка около Лысой горы, недалеко от села Большое Стахово. Там будет наш штаб. Командиром избрали Бориса Качана, а мне, как его заместителю, поручили штабные дела. Что должен делать штабист, я еще не знаю. Решил вести журнал боевых действий».

Далее, день за днем, шли записи — иногда очень короткие, вроде вот этой: «Володя Ковалев добыл у своего дяди радиоприемник…». Иногда пространные, по пять — шесть страниц. Слог немножко книжный.

Не все в этих записях значительно и интересно. Некоторые важные факты скомканы, а менее важные или вовсе не имеющие значения описаны подробно. Поэтому я не буду цитировать первую тетрадь, а изложу ее содержание по-своему.

22 июня 1941 года выпускники 8-й средней школы города Ново-Борисова вместе с учительницей Екатериной Максимовной ходили на прощальную прогулку в лес. Рано утром за Николаем зашли Ваня Барауля и Коля Галковский. К месту сбора они пришли первыми. Стали совещаться, куда идти и кому быть проводником. Николай предложил отправиться за тринадцать километров от города, на левый берег Березины.

— Там очень интересно! — убеждал Николай товарищей. — В первомайские праздники я с Борисом Качаном, Артуром Ржеуцким и Володей Ковалевым провел там три дня. Построили шалаш и жили, как охотники-следопыты.

Видимо, Николай убеждал ребят очень картинно, так как все согласились идти в расхваленные им места. Солнце уже сильно припекало, когда большая группа учеников вошла в лес. Шли с песнями, шутками, смехом. До полудня бродили по лесу, купались в Березине, затевали разные игры, а когда устали, расселись вокруг учительницы и стали делиться мечтами о будущем.

Со стороны Борисова показался катер. Заметив веселую компанию, он повернул к берегу.

— Что развеселились? — крикнул с катера водник. — Разве не знаете — война!

Все вскочили как ошпаренные, а водник пояснил:

— На нас напали гитлеровские фашисты.

В Западной Белоруссии идут кровопролитные бои.

В город вернулись благополучно. Весь остаток дня, до вечера, Николай и его товарищи носились по улицам, бегали на вокзал, подолгу стояли на виадуке шоссейной магистрали, по которой двигались на запад колонны наших войск. Взрослые ходили по городу сердитые. Один сказал Николаю: «Путаетесь тут под ногами, бездельники». Парню сделалось стыдно. Но разве он виноват в том, что только вчера покинул стены школы и не успел еще никуда определиться?

Само собой, Николай кинулся в военкомат. Но там сказали, что добровольцев и без него достаточно, а до призывного возраста ему было еще далеко. Вместе с Борисом и Володей Ковалевым Николай пытался присоединиться к проезжавшим по шоссе красноармейцам и таким образом попасть на фронт. Но и из этого ничего не вышло.

Вскоре Борисов был взят гитлеровскими войсками и Николай с товарищами оказался на оккупированной врагом территории. Пытались перейти фронт, но он уже слишком далеко отодвинулся от Борисова. Что же делать? Однажды в пустующей половине дома Капшаев собрались друзья по школе: Галковский, Барауля, Володя Ковалев, Алик Алехнович и другие. Пришел и Борис. Николай предложил организовать партизанский отряд и двинуться по белорусским селам поднимать молодежь на борьбу с фашистами. Борис назвал эту идею мальчишеской и стал доказывать, что врага надо бить вот тут, в своем городе. Спорили долго и для начала решили вырыть в лесу, подальше от города, землянку наподобие дота и в дальнейшем собираться в ней. Это предложение всем понравилось. Заспорили о выборе места. Вдруг дверь комнаты скрипнула, и на пороге показался рослый незнакомый человек с черными усиками.

— А я все слышал, — сказал он сочным баритоном.

Все перепугались и повскакали с мест. Но тревога оказалась ложной. Борис признал в незнакомце боксера Аникушина. Пришел он не зря — от подпольной партийной организации.

Пожурив ребят за то, что они не выставили на улице и во дворе охранения, Аникушин одобрил их замысел насчет землянки.

— Стройте свой дот, — сказал он прощаясь, — да будьте поосторожнее. Я к вам еще приду… Потом ваш дот может пригодиться как база.

Ночью 19 июля Борис Качан, Ковалев, Николай Капшай, Галковский и Ваня Барауля пробрались на склад бывшего военного городка Ледище. Склад находился в лесу, и, как выяснилось, немцы о нем ничего пока не знали. А там осталось много ящиков с гранатами и запасы взрывчатки.

Километрах в двух от склада ребята обнаружили заросший кустарником, полуобвалившийся блиндаж времен гражданской войны и стали таскать в него ящики с гранатами со склада. Ящики были тяжелые, расстояние большое, а тут еще разразился проливной дождь. Мокрые, потные и обессилевшие, после четвертого рейса ребята так устали, что еле передвигали ноги. Перетащили двадцать ящиков. Замаскировав окоп, отдохнули и, довольные удачей, направились домой. При выходе из леса наткнулись на подбитый танк. Усталые, грязные, голодные, они все же не могли не полюбопытствовать и не заглянуть в боевую машину. Она была совершенно целой, только гусеницы разворочены. Борис, как слесарь авторемонтного завода, принимавший участие в ремонте танков, проверил орудие и нашел снаряды.

— Все в исправности, — в раздумье сказал он товарищам. Помолчал и вдруг встрепенулся. — А знаете что, братки, давайте-ка откроем из этого орудия свой боевой счет!

Не долго думая, зарядили орудие и навели на видневшуюся неподалеку эсэсовскую казарму. На всякий случай отошли от танка, и Борис дернул за привязанный к замку шнур электропровода. Раздался выстрел. Снаряд угодил под окно казармы, и через минуту из нее выскочили перепуганные эсэсовцы, забегали по площадке. Зарядили еще. Второй снаряд разорвался рядом с казармой. Неизвестно, как долго бы еще стреляли будущие партизаны, — снарядов было много. Пыл самозванных артиллеристов охладили пулеметные очереди со стороны казармы…

В течение месяца группа распространяла по городу сводки Совинформбюро. И вдруг удар — арестованы и расстреляны радист группы Ковалев и патриотка Шершнева. Юные подпольщики растерялись. Но тут снова вмешался Аникушин. Он собрал молодежь на явочной квартире и связал ее с директором Борисовского стеклозавода Лазовским.

Обращаясь к ребятам, Лазовский сказал:

— Нам известно, что у вас в землянке хранится двадцать ящиков с гранатами. Их надо перебросить в город. Я выделю вам заводскую подводу, вы погрузите в нее ящики, сверху наложите дров и привезете все это ко мне на завод.

Гранаты были доставлены, и Аникушин дал ребятам новое задание: разведать подходы к захваченному гитлеровцами складу взрывчатки.

И вот ночью Борис, Николай и Артур — тут они впервые выступили втроем — подползли к хранилищу, через окно проникли в дом и вынесли в обшей сложности более десяти килограммов взрывчатки.

Фашисты распространили по городу и окрестным селам слухи о взятии Москвы. Аникушин написал по этому поводу сатирический плакат с изображением огромного кукиша. Плакат ночью был укреплен на одном из городских зданий рядом с портретом Гитлера, да так удачно, что кукиш был направлен под самый нос фюреру. Плакат все утро висел на людном месте и ободрил многих борисовчан. Аникушин дает задание Николаю нарисовать побольше таких же плакатов и с помощью товарищей расклеить их по всему городу вместе с очередными сводками Совинформбюро. Удалось и это.

Гестаповцы в ярости охотятся за теми, кто был замечен у сводок и плакатов. Тогда молодые патриоты меняют тактику: распространяют листовки по дворам, забрасывают их за проволоку в лагерь военнопленных, разносят по окрестным деревням. Тут Николай надеялся встретиться с партизанами. Вот что он записал по этому поводу в тетрадь:

«Распространив сводки среди колхозников в селе Корсаковичи и в деревне Лисино, я пошел в Паликовский лес. Ноги проваливались в ледяную болотную воду, покрытую толстым слоем выпавшего за эти дни снега, брюки до колен обледенели и превратились в звенящие трубы. Весь день проблуждал я по лесу, выходил на озеро, устал, проголодался, но так никого из партизан и не встретил. С наступлением сумерек я направился в село Боровляны к своему дяде Копытку. Сутки пробыл у него и распространил несколько рукописных листовок. А на рассвете следующего дня в село приехали гитлеровцы. Они установили в центре села репродуктор и начали громко передавать последнюю новость: «Москва взята немецкими войсками». Но колхозники уже знали, что это вранье».

Закончив чтение записей за 1941 год, беру следующую тетрадь, датированную 1942 годом. Вот наиболее примечательные из нее строки:

«13 апреля. Ухожу к партизанам. Причина: каратели схватили в селе Корсаковичи моего двоюродного брата Костю. В последний раз мы были у него с Борисом, распространяли сводки. Кто-то донес. Сейчас Костя сидит в борисовской тюрьме. Уверен, что он не выдержит, выдаст. Я его знаю, трусоват. Лазовский согласился, что в городе нам оставаться опасно. Он сказал: «Через день-два мы направляем в партизанский отряд Большакова группу военнопленных. С ними уйдете и вы».

17 апреля. Вернулись. Трое суток проблуждали по болотам в поисках партизан. Сначала ехали на грузовой машине (машину угнал с электростанции шофер из военнопленных), а когда бензин кончился, машину сожгли и пошли пешком. В лесу заблудились; начали, голодать, чуть не попали в руки карателей. Военнопленные решили пробиваться на восток, к линии фронта, а мы втроем — обратно в Борисов.

18 апреля. Через Лазовского узнали, что Костя хотя и не выдал нас, но поступил в полицию и, как самый последний подлец и малодушный трус, согласился работать у фашистских карателей. Ну подожди же, продажная шкура!

20 апреля. Дела плохи. Гитлеровцы дознались, что на машине, угнанной с электростанции, ехал в кабине рядом с шофером Борис. Медлить нельзя…

21 апреля. Борис с матерью и сестрой бежал из города. Мне и Артуру опасность пока не угрожает. Мы находились в кузове, и никто нас не видел. По совету Лазовского мы остаемся в Борисове, чтобы продолжать борьбу. Я буду действовать под видом «свободного художника», а Артур пойдет работать слесарем на авторемонтный завод…

26 апреля. Целыми днями я брожу с ящиком в руках по городу или сижу на берегу реки и пишу портреты с немецких солдат и офицеров. Обо всем, что услышу, доношу Лазовскому…

28 апреля. Новая беда. Только что узнал от Люси Чоловской, что гестаповцы арестовали Артура. Бегу сообщить Галковскому…

30 апреля. Переселился на время к Барауле. Второй день никуда не показываюсь…

2 мая. Что делать? Приходил отец и сообщил: меня требуют в гестапо. Отец сказал гестаповцу, что я рисую портреты с «господ немцев» и подолгу не бываю дома. Отец стал уговаривать меня: «Шимаиского (это наш сосед, механик электростанции) тоже вызывали в гестапо. Допросили и отпустили. Отпустят и тебя. Надо явиться, а то и себя и нас загубишь».

Чтобы успокоить отца, я пообещал ему вернуться домой…

5 мая. Узнал у Шиманского, зачем его вызывали. Оказывается, по делу угона автомашины. Гестапо все еще разыскивает Бориса. Ищите ветра в поле! Но как же все-таки быть? Идти или не идти?

7 мая. Сходил! Закрыл тельняшкой татуированный на груди портрет Ленина и пошел. Ну и ну! Даже сейчас жарко! Допрашивал какой-то старый полковник.

— Где работаешь?

Переводчик хотел было перевести вопрос, но я поспешил сам ответить по-немецки: «Работаю, — говорю, — свободным художником, рисую портреты с господ офицеров за сигареты и хлеб».

Полковник удивился: «Где, — спрашивает, — научился говорить по-немецки?» — «В школе, — отвечаю, — а сейчас совершенствуюсь в произношении слов». — «Похвально, похвально, молодой человек. Об угоне автомашины с электростанции ты что-нибудь знаешь?» — «Это у Шиманского? Как же, знаю. Его жена, моя соседка, рассказывала, что шоферы украли у ее мужа на электростанции автомашину, уехали на ней в лес, машину сожгли и удрали. Вы вызовите Шиманского и допросите его, он все знает». — «Ну, а Бориса Качана ты тоже знаешь?» — «Знаю, — говорю, — хорошо, вместе с ним до седьмого класса, учился. До войны мы с ним занимались еще в кружке по боксу». — «Когда ты его видел в последний раз?» — «Точно, — говорю, — не помню; недели две назад видел его на улице».

Полковник сказал, что я должен помочь гестапо в поимке Качана. Я согласился. (Бориса-то ведь давно уж нет в городе.) Ну, с тем меня и отпустили…

12 мая. Очевидно, об уходе Бориса в лес стало известно гестапо. Меня оставили в покое. Я снова веду «безобидный» образ жизни «свободного художника».

12 июня. Все рухнуло! Кто-то предал Лазовского и другого партийного руководителя — Долгалова. Оба арестованы…

13 июня. Что делать? Надо бежать к партизанам. Теперь я точно знаю, что на Палике действует отряд Дяди Коли. К нему недавно присоединились со своими людьми Большаков и Аникушин. Там должен быть и Борис. Надо во что бы то ни стало установить с ними связь…

20 июля. Наконец-то! Сегодня сбылось мое желание! Утром через связную Веру Вербицкую меня вызывали в отряд. Я встретился с начальником штаба отряда Большаковым и с начальником разведки Рудаком. Они подробно расспросили меня о моих делах в городе. Рудак особенно интересовался моей работой под видом «свободного художника», а потом сказал: «Попытайся пробраться в военный городок Ледище. По некоторым нашим данным, там скрыта фашистская разведывательная школа. Надо уточнить».

Сейчас у меня из головы не выходит это важное задание. Проникнуть в военный городок — не шутка. Но надо этого добиться любой ценой. Ведь теперь я не просто подпольщик, но и разведчик партизанского отряда!

23 июля. Неудача. Я взял с собой ящичек с принадлежностями для рисования, мольберт и пошел прямо к военному городку. Но часовой даже и близко не подпустил меня к воротам. Как попасть в Ледище — ума не приложу…

25 июля. Опять неудача. Сегодня пошел к городку во второй раз. Приблизившись к часовому, стал говорить ему, нарочно коверкая немецкие слова: «Я. Никс. Я. Никс. Гут».

Часовой заинтересовался. Вызвал караульного начальника. Через переводчика я объяснил ему: «Я художник; пришел рисовать портреты за сигареты или хлеб». — «Убирайся, собака!» — заорал он на меня. Да еще дал пинка. Так я и вернулся ни с чем.

5 августа. Задание выполнено! Я только что из военного городка. Когда пошел туда в третий раз, сказал, что меня прислал «полковник Миллер». Он, дескать, уехал на фронт и пообещал забрать меня после войны с собой в Германию. Удивительно, но эта выдумка подействовала. Караульный начальник (другой) доложил обо мне по команде. Меня впустили в городок, привели к майору. «Кто такой?» — спрашивает. «Я. Никс. Гут», — отвечаю. Эсэсовцы загоготали и тут же прозвали меня «Яниксгутом». Они не подозревали, что я понимаю по-немецки, и разговаривали при мне свободно.

С разрешения майора я три дня рисовал портреты солдат. За это время все выведал, что надо.

7 августа. Ходил в отряд, доложил Рудаку: разведывательная школа находится не в Ледищах, а в другом военном городке — Печах. Возглавляет ее полковник Нивеллингер. Про этого полковника солдаты говорили…».

На этом записи Николая обрываются.

«Разведывательная школа в Печах. Безусловно, это та самая, о которой я слышал в Москве, — подумал я. — Ну что ж, у Нивеллингера разведывательная школа, а у Дяди Коли такие замечательные разведчики, как Володя Рудак, Борис Качан, Николай Капшай, Артур Ржеуцкий…

Посмотрим, кто кого!».

Глава пятая. Павел Антонович

Вышло так: ночью мы приняли очередную партию парашютистов с самолета, в том числе моего ординарца Колю Антошечкина, а утром из-за Березины к нам прибыл уполномоченный Центрального Комитета Коммунистической партии Белоруссии Павел Антонович Жукович.

От партизан мне уже было известно, что Жукович частенько бывал в бригаде Дяди Коли. Он оказывал помощь не только комиссару и командиру, а и начальнику штаба бригады и командирам отрядов. Он находил время побеседовать не только с руководителями, но и с партизанами. Многих из них он знал в лицо и называл по имени.

Так было и в этот раз. Как только Павел Антонович появился в бригаде, его обступили партизаны и начались взаимные приветствия и расспросы. Увидав Бориса, Николая и Артура (которые всегда держались вместе), Жукович подошел к ним и стал интересоваться положением в Борисове, где он работал до войны. Потом обратился к десантникам, стоявшим несколько поодаль.

— А вы что же, товарищи москвичи, стоите в стороне? Подходите сюда, расскажите нам о столице.

Знакомясь с новичками, Павел Антонович спрашивал, воевали ли они с гитлеровцами, какими военными специальностями владеют, интересовался самочувствием, подбадривал дружеской шуткой.

— Значит, вашего полку прибыло? — улыбаясь, спросил он Лопатина, когда тот представил ему меня. И тут же пошутил — Теперь ваша разведка загремит на всю Белоруссию!

Павел Антонович произвел на меня очень сильное впечатление. С виду ему можно было дать лет сорок. Выше среднего роста, с энергичным выразительным лицом — высокий крутой лоб, проницательные карие глаза, тонкие губы, — он представлялся мне олицетворением ума, воли, храбрости и жизнерадостности.

— Хороших ребят привезли, нужных, — сказал он, обращаясь ко мне. — В каждый бы отряд по такому специалисту подрывного дела, как этот ваш богатырь Петр Иванович!

Продолжая беседовать, мы двинулись к штабу.

— Давайте-ка посидим, покурим вот под этой сосенкой, — предложил Жукович. — Уж очень погодка хороша!

Утро действительно было чудесное. Легкая пелена тумана все больше редела, пока не растаяла совсем. Над нами показалось чистое, будто вымытое, лазоревое небо. Весеннее солнце ласкало своим теплом молодую поросль травы. На деревьях и в густом кустарнике слышался веселый птичий пересвист. Картина была исключительно мирной, и как-то не верилось, что где-то рядом, вот на такой же мирной земле бушует война. Но о ней вдруг напомнил прерывистый гул вражеского самолета. Сначала он доносился издалека, потом — все ближе, явственней и, наконец, перешел в оглушительный рев, и вот прямо над нашими головами из-за вершин деревьев скользнул двухфюзеляжный «фокке-вульф».

— Эх, опоганила весеннее небо, проклятая рама! — воскликнул Большаков.

— Все нашего брата, партизана, ищет, — спокойно сказал Рудак.

— Поищет-поищет, да и улетит, — с деланным равнодушием проговорил Лопатин.

Но самолет появился снова. На этот раз он сделал над нами несколько кругов и на последнем заходе прошил лес длинной пулеметной очередью.

— Заметил, видно, холера, — сказал Жукович. — Не выносит фашистский стервятник мирного отдыха добрых людей. — И, повернувшись ко мне, спросил: — Ну как, вошли вы в курс боевой жизни бригады?

— Так точно, Павел Антонович.

— С чего же думаете начать?

Я в общих чертах доложил наши с Рудаком наметки в отношении разведшколы Нивеллингера, рассказал о планах захвата штабных офицеров под Минском, о намерении проникнуть в войсковые центры противника в самом Минске.

— А не многовато ли для начала? — пряча улыбку, спросил Жукович и метнул на меня лукавый взгляд.

Мы и сами говорили об этом, — вставил Лопатин.

— Оно, конечно, хорошо бы побольше, да силенок-то хватит ли? — Павел Антонович пристально посмотрел на всех нас по очереди и продолжил: — Ну, не будем сейчас вдаваться в детали. Мысль о переключении главного внимания бригадной разведки на Минск, во всяком случае, правильна. Надо смелее устанавливать там контакт с советскими людьми. Особенно с теми, кто вынужден работать в штабах и канцеляриях гитлеровцев.

Жукович сделал паузу, которой воспользовался Лопатин.

— По-моему, нельзя ослаблять внимания и к Борисову, — сказал он.

— Это верно, — поддержал его Павел Антонович. — Борисов забывать нельзя. И, кстати, вот что. Ваши данные, — обратился он к Рудаку, — относительно усиленной переброски в сторону фронта эшелонов с танками, самоходной артиллерией и войсками подтверждаются данными разведок других отрядов. Мною получено указание Центрального штаба партизанского движения усилить наблюдение за этими перевозками. Так что сейчас необходимо сосредоточить максимум внимания на выполнении этой задачи. Я бы просил вас, — снова повернулся Жукович ко мне, — в первую очередь заняться этим вопросом.

— Видно, назревают большие дела на белорусском направлении, — задумчиво промолвил Большаков.

— И не только на белорусском, — загадочно поправил его Павел Антонович.

Между командирами и Жуковичем завязалась оживленная беседа об общей обстановке на фронтах, а у меня из головы не выходили железнодорожные перевозки. «Как я выпустил их из виду? А ведь мне Рудак говорил об этом», — корил я себя. И знакомое чувство недовольства собой закипало на сердце.

— А свой план вы по мере сил старайтесь реализовать, — сказал, прощаясь со мной, Жукович. — Скажу больше: решительнее проникайте в Минск, ищите подходы к самому гаулейтеру, имперскому комиссару фон Кубе. Уничтожение этого главного палача белорусского народа, личного друга Гитлера, — большое политическое дело. Им занимаются уже многие партизанские отряды. Смело включайтесь в это дело и вы с Рудаком. Но, — Жукович улыбнулся, — не забывайте и малых, будничных дел.

Павел Антонович отлично, видимо, понимал мое душевное состояние в те минуты.

Боевые соратники

Дня через два мы с Володей провожали молодых разведчиков в Борисов. Они должны были собрать, сколько возможно, более полные данные о железнодорожных перевозках противника, а заодно поручить своим связным прощупать подходы к разведывательной школе, к штабу борисовского гарнизона и к некоторым другим объектам.

Николая Капшая мы хотели на этот раз задержать в лагере и дать ему, единственному в бригаде владеющему в какой-то мере графикой, другое важное и срочное поручение: изготовление печатей и штампов. Когда я сказал об этом Николаю, он растерялся.

— Вы… отстраняете меня от разведки? Не доверяете?

Я посоветовал ему не говорить глупостей и стал разъяснять особенную важность и срочность того задания, которое ему предлагалось. Но было видно, что это его нисколько не интересует. Выслушав меня, он спросил:

— Вы пошлете Бориса и Артура без меня?

Я обозлился:

— А что, боишься, что они без тебя дороги не найдут?

— Не в этом дело…

— А в чем же?

— Лучше, когда мы ходим втроем.

— Почему?

Николай замялся. Лицо его выражало напряжение, он поджал губы и молча переминался с ноги на ногу, не решаясь, видимо, начать откровенный разговор. Я понял, что он опасается, как бы не скомпрометировать Бориса и Артура. Рудак, видно, не зря меня предупреждал об особенной щепетильности Николая.

— Говори прямо: боишься, что без тебя твои товарищи не справятся с заданием? — старался я вызвать его на откровенность.

— Нет, что вы! Задание они выполнят, но дело в том… Борис, понимаете, имеет один недостаток… Он любит выходить из города с огоньком.

— С каким огоньком?

— Ну… когда мы выходим из Борисова, ему обязательно хочется уничтожить одного-двух фрицев, а на худой конец хотя бы парочку полицаев.

— И как же вы это делаете?

— Обычно мы покидаем город ночью, когда по улицам ходят только патрули да подгулявшие гитлеровцы и полицаи. Их легко подкараулить и ухлопать. Но без шума это, как правило, не обходится. На выстрелы сбегаются патрули, а иногда появляется и целое подразделение… Начинается преследование, и бывает так, что мы еле ноги уносим. Когда мы успеваем убить пару-тройку фашистов, Борис обычно торжествует: «Не зря сходили в город!». Он страсть как не любит ходить по глухим улочкам, и мне всегда приходится его сдерживать.

— Ну, а огоньком ты тоже увлекаешься?

— Был грех, — Николай опустил голову, покраснел. — Только после одного неприятного разговора с Дядей Колей в присутствии Павла Антоновича я и сам отказался от огонька и Бориса отговариваю.

— А как Артур?

— Да тоже любит с огоньком. И вообще-лучше, когда мы ходим на задание вместе.

Этот наш разговор я передал Лопатину.

— Знаю, — отрывисто бросил он. — Любит Борис показать лихачество. Вот что: когда будете отправлять группу на задание, скажите мне. А Николая не держите. Пусть втроем идут. Мне недавно говорили, что у нас тут есть один паренек, Александров по фамилии, он, кажется, бывший гравер. Вот его и приспособьте для того дела.

Через час перед штабной землянкой выстроились Борис, Артур и Николай. Из землянки вышел Лопатин.

— Ну, хлопцы, задание получили? — спросил он.

— Так точно, товарищ комбриг! — четко отрапортовал Борис, как видно чувствовавший себя именинником.

— Ну, а как насчет огонька? Опять будете шалить?

— Что вы, товарищ комбриг! Мы давно уже отказались от этого, — заверил Николай, бросив смущенный взгляд в мою сторону.

— А почему в последний, раз вернулись с пустыми дисками?

— А это… Это мы по батяну… по аисту, значит, — выпалил Артур и надвинул свою кепчонку почти на самые глаза.

— Так вот: приказываю по возвращении с задания отчитаться передо мной лично за каждый израсходованный патрон. Запомните: мы требуем от вас не молодечества, а умения пройти скрытно, проявить максимум выдержки и находчивости, собрать нужные сведения и неслышно уйти. Понятно?

— Так точно, — ответил Борис, стараясь не смотреть на комбрига.

— Понятно, товарищ комбриг! — отчеканил Артур, сдвинув кепку на затылок.

— От и гарно. Ну, в добрый час, хлопчики. Желаю удачи, — уже другим, мягким голосом закончил Лопатин.

Глава шестая. Разведчица Финская

Вечерело. Оставив в лесу своих боевых друзей — группу боевого прикрытия во главе с Иваном Автушенко, — Галина Финская взвалила на плечи вязанку дров и под видом местной жительницы смело вышла на дорогу, ведущую в поселок Колодищи. Надо было успеть проникнуть в поселок до наступления комендантского часа.

От усталости у Гали подкашивались ноги, но об отдыхе и думать было нельзя.

Сколько партизанских троп-дорожек исходила эта славная патриотка за двадцать два месяца своей партизанской жизни! Сколько совершила дальних переходов, сколько раз рисковала собой — счета нет!

Осенью 1941 года Финская связалась с минскими подпольщицами Марией Осиповой, Надеждой Кутес, Мариной Молокович и другими и с их помощью вывозила из Минска для партизан оружие, медикаменты, боеприпасы. Ночью всякое движение мирных жителей по городу запрещалось под страхом смерти; значит, вывозить оружие можно было только днем. Но как? По Минску весь день слонялись гитлеровцы и полицаи. Иногда они устраивали на улицах облавы, хватали советских людей без разбора. А при выезде из города каждую подводу тщательно проверяли постовые.

И вот подпольщица Осипова и партизанская разведчица Финская разрабатывают и осуществляют дерзкий план. Они укладывают оружие на дно повозки, сверху навьючивают толстый слой сена, по сену расстилают постель, а на нее ложится Мария, укрытая до глаз теплым одеялом. В передке повозки — Финская. В таком виде подвода с оружием двигается прямо по главной улице города в сторону Уручье — Колодищи.

Всякий раз, когда Галю останавливали патрули или часовые заставы, она кричала им по-немецки:

— Не подходите, не подходите, пан! Я тифозную везу, больную!

Немцы пятились от повозки, бранились и приказывали немедля убираться ко всем чертям.

Однажды Мария Осипова действительно заболела, и Гале пришлось вывозить из Минска оружие без «тифозной», что уже было совсем опасно. Уложив в сани винтовки и патроны и прикрыв их, как обычно, сеном, Финская выехала со двора и вскоре очутилась на центральной Советской улице. За два квартала от окраины Галю окликнули два полицая. Один из них тут же схватил под уздцы Воронка, а другой направился к саням.

— А ну, вылазь! Чего везешь? — строго спросил он Галю.

Было похоже на то, что полицаи переворошат все сено. Что делать? Галя дернула вожжи, и ее Воронок бросился с места в карьер. Полицаи отлетели от саней, но кинулись вслед и, размахивая руками, кричали «стой!». К счастью разведчицы, у полицаев не было оружия. Видимо, они возвращались с дежурства. Галя уже успокоилась, но, глянув вперед, вспомнила, что ей грозит другое испытание — застава. Если часовые смотрели вдоль улицы, они, безусловно, заметили, как разведчица удирала от полицаев, и, конечно, попытаются остановить ее для тщательного обыска. Положение казалось безвыходным. Застава уже была совсем рядом, а Финская все еще ничего не могла придумать. Да и полицаи продолжали гнаться за ней…

Неожиданно из последнего перед заставой переулка на Советскую улицу вылетела тройка взмыленных лошадей. В выездных санях сидели пьяные немецкие офицеры. Увидав раскрасневшуюся Галю и гнавшихся за ее санями полицаев, офицеры не разобрались, в чем дело, и стали громко смеяться над своими холуями. Галю они подбадривали криками:

— Гут! Гут, фрау!

Полицаи стали отставать, а офицерская тройка мчалась рядом с санями Гали. Так они и подскакали к заставе. Один из часовых кинулся к Галиному возку, намереваясь остановить ее лошадь. Галя собрала все свое мужество и, повернувшись к офицерам, звонко, весело, задорно рассмеялась, приговаривая: «Гут, пане, гут, пане…».

Обман удался. Как и рассчитывала Финская, часовой вообразил, что ей покровительствуют офицеры, тем более, что они тоже весело смеялись и кричали: «Гут, фрау!». Отскочив в сторону, часовой тоже стал смеяться и кричать: «Гут, фрау!..».

Выехав из города вместе с офицерами, Галя на первом же повороте свернула в сторону и скрылась.

В другой раз ей пришлось везти винтовки, патроны и гранаты из Колодищ в отряд Веера. Погода была морозной, и конь бодро бежал лесной дорогой. Первые двенадцать километров — до села Волмы — Галя проехала благополучно. Въезжая в село, она знала, что немцев в нем нет; полицаи также почти никогда здесь не показывались. Но только успела, она проехать до середины села, как сзади ее окликнули. Она повернула голову и, к своему ужасу, увидела пять вооруженных полицаев, в один голос кричавших ей: «Стой!». Галя стегнула Воронка кнутом — чего никогда прежде не делала, — конь вскинулся на дыбы и так рванул, что один гуж хомута лопнул, сани повело боком и забросило в сторону. С трудом осадив Воронка, Галя хотела было связать гуж, но, оглянувшись, увидела, что полицаи бегут в ее сторону. Времени на починку не оставалось. Не долго думая, Галина перерезала финкой второй гуж и чересседельник, вскочила на Воронка верхом и понеслась вскачь. За ее спиной гремели винтовочные выстрелы, над головой посвистывали пули. Но все обошлось благополучно — конь галопом унес свою хозяйку в лес.

Приходилось Гале вступать и врукопашную с гестаповскими агентами. Как-то в летнюю пору она возвращалась из Минска в отряд. Недалеко от села Водопой на дорогу из леса вышел тщедушный мужчина, по виду местный житель. Знаком руки он остановил повозку и попросил Галю подвезти его до села. Ничего не подозревая, Финская согласилась. Но как только повозка тронулась, «попутчик» набросился на Галю, пытаясь скрутить ей руки.

— Попалась, гадина?! Теперь не уйдешь, — рычал предатель. Он не сомневался, что в два счета свяжет женщину.

Но не таковская была Галя. Собрав все силы, она вырвалась из цепких лап изменника, поймала вожжи, вскочила на ноги и, крикнув: «В лес!», — повернула коня с дороги. Воронок так рванул, что предатель не удержался и вылетел из брички. Тогда Галя повернула снова на дорогу и вскоре была уже далеко от опасного места.

О многих славных подвигах отважной разведчицы рассказывали мне партизаны. Свидетелем ее бесстрашия в дальнейшем был я сам. Но об этом речь ниже.

С конца 1942 года Финская стала разведчицей бригады Дяди Коли и по заданию штаба спешила сейчас в Колодищи.

Минские подпольщицы

В двенадцати километрах от Минска, между железнодорожной и шоссейной магистралями Минск — Москва, в районе станции Колодищи и военного городка Уручье гитлеровское командование расположило ряд своих важных объектов. В Уручье находился штаб военно-воздушных сил центральной группировки немецких войск, общежитие штабного состава и другие войсковые центры. В получасе ходьбы от военного городка, в небольшом лесочке, была укрыта радиостанция специального назначения, корректировавшая полеты ночных бомбардировщиков. Недалеко от нее, вблизи станции Колодищи, в двух больших каменных казармах размещались инженерно-технический персонал, охрана радиостанции и офицерская школа.

В небольшом домике, рядом с казармами, проживала связная нашей разведчицы Галины Финской жена майора Советской Армии Александра Степановна Старикович. Она зорко следила за действиями немцев и, когда к ней приходила Финская, передавала ей свои наблюдения.

По другую сторону железной дороги, в южном направлении, растянулся пристанционный поселок Колодищи. Небольшая впадина рассекала его на две неравные части: первая из них, примерно в пятнадцать — двадцать дворов, тесно прижалась к станции, другая, большая часть, взметнулась на косогор, в беспорядке рассыпала по нему до десятка домов и снова сбежала вниз. В самом конце поселка, в двух километрах от леса, проживала вторая связная Финской — научная сотрудница Минского университета Марина Федосовна Молокович. С начала немецко-фашистской оккупации она связалась с Минским подпольным горкомом партии и с тех пор неустанно вела антифашистскую работу: отправляла в лес к партизанам военнопленных, пересылала туда листовки, воззвания, газеты, медикаменты, оружие и боеприпасы.

Выгодно расположенный вдали от вражеского глаза, дом Марины Молокович служил явочным пунктом для встречи подпольщиков с партизанскими разведчиками, в том числе с Финской.

В начале 1943 года подпольщицы Мария Осипова и Молокович при участии нашей Гали, действовавшей с одобрения штаба бригады Дяди Коли, готовили взрыв офицерского общежития в Уручье. В поисках подходов к нему они узнали, что туда требуются уборщицы. Мария Осипова подобрала и подготовила для выполнения этого плана девушку, беженку из Бреста, Веру Стасен, окончившую до войны брестскую гимназию и в совершенстве владевшую немецким языком. Во время налета гитлеровской авиации на Брест ее родители погибли под обломками дома, и она с другими беженцами устремилась на восток. В Минске ее настигли немцы, и она оказалась на оккупированной территории. Здесь судьба столкнула Веру с Марией Осиповой, и та решила прибегнуть к ее помощи.

Мария сблизилась с Верой, постепенно ввела ее в курс задуманного дела, и когда, наконец, сказала, какую роль могла бы сыграть девушка, Вера с готовностью согласилась. Вскоре в Колодищах в доме Александры Степановны появилась «квартирантка»-беженка, подыскивающая себе работу.

Обычно никто из советских девушек не хотел работать у гитлеровцев, и поэтому, когда Вера сама пришла к коменданту офицерского общежития с предложением своих услуг, он принял ее с большой охотой, тем более, что Вера отрекомендовалась польской немкой. «Немецкое происхождение» и знание немецкого языка покорили коменданта и многих офицеров, увидевших Веру. Этому помогла и ее внешность. Она была хорошо сложенной девушкой, с красивыми волнистыми волосами и правильными чертами лица. Многие молодые офицеры пытались ухаживать за ней, но Вера тактично отклоняла их домогательства, стараясь со всеми быть одинаково любезной, улыбалась, лестно отзывалась о гитлеровской армии и самом фюрере.

Однажды, когда она собиралась уходить после работы домой, в комнату, где обычно находились уборщицы, ворвался подвыпивший лейтенант и стал приставать к ней. Вера отшатнулась и вскрикнула. В этот момент в дверях комнаты показался толстый гитлеровец с погонами старшего офицера. Поняв, в чем дело, толстяк набросился на лейтенанта.

— Так вы можете поступать с русскими, а к девушке немецкого происхождения должны относиться корректно, — отчитал он пьяного волокиту и выгнал вон.

— Этот пошляк, очевидно, оскорбил вас, фройлейн? Разрешите мне проводить вас, — вежливо предложил он Вере свои услуги.

Вера согласилась из боязни, как бы к ней по пути домой снова не пристал пьяный лейтенант. От военного городка до дома Старикович нужно было идти полтора километра открытым полем. Дорогой немец вел себя сдержанно, был предупредителен. У калитки он сразу же простился с Верой и, пожелав ей покойной ночи, удалился.

Вера рассказала об этом случае Александре Степановне и Марине Федосовне.

— А кто он по званию, этот твой рыцарь? — заинтересовалась Молокович.

— Я плохо еще разбираюсь в их чинах, но немцы называют его оберстом. У него вот такие витые погоны, — на пальцах показала Вера.

— Ага, значит, полковник. Такой гусь пригодился бы нам и для более интересных разговоров. Придется тебе, Верочка, завести с ним легкий роман. Это избавит тебя от назойливости других, более нахальных молодчиков из их компании, а кроме того, ты добьешься свободного, бесконтрольного прохода во все комнаты общежития, что нам потребуется для проноса туда взрывчатки, тем более, что носить ее тебе придется в несколько приемов.

Так у Веры возник «роман» с оберстом, который отрекомендовался Куртом Вернером. Почти каждый вечер Курт провожал ее домой, а иногда и в дневное время прогуливался с ней; стал вхож в дом Александры Степановны, познакомился и с Молокович. Несколько раз он приносил с собой вино, закуску и в компании женщин засиживался иногда далеко за полночь.

Офицеры общежития, как и предполагала Молокович, настолько привыкли к Вере, считая ее немкой и невестой Курта, что уже не обращали внимания на ее появление в комнатах общежития.

Остановка была за взрывчаткой, и подпольщицы с нетерпением ожидали прихода Галины Финской.

Глава седьмая. Побег

— Знаешь, Володя, — обратился я к Рудаку по дороге к шестому отряду, — наши борисовские разведчики, насколько я могу судить, безусловно, смелые ребята, только хватит ли у них выдержки выполнить те серьезные задачи, какие мы перед ними поставили?

— Могу за это поручиться, — поспешил, заверить меня Рудак. — Да ведь вы читали тетради Николая…

— Очень внимательно читал. Целая эпопея. Жаль, что Николай оборвал записи.

— А он ведь вскоре вынужден был бежать из города. И он и Артур.

— Почему?

— Известное дело: предательство.

— Кто же их предал? Костя?

— Нет, Костю партизаны быстро ухлопали. Нашлись другие.

— Кто же?

Рудак начал издалека и в своей спокойной, неторопливой манере рассказал мне историю ухода Капшая и Ржеуцкого в партизанский отряд.

В ноябре 1942 года Николай и Артур, работавший по-прежнему на авторемонтном заводе, получили задание штаба бригады взорвать этот завод. Через связную Веру Вербицкую Рудак передал Николаю для этой цели две мины замедленного действия. Спрятав мины у себя дома, Капшай пошел на явочную квартиру, хозяйкой которой была жена Павла Антоновича, Стася Жукович. Вскоре туда же пришел и Артур. Николай условился с ним о месте и времени передачи мин и о других деталях операции, простился и направился домой. По дороге он повстречал Галковского и пригласил его к себе. Только они открыли дверь и вошли в кухню, как на них набросились полицаи и гестаповцы.

— Где спрятал мины, бандит?! — заорал на Николая продавшийся гитлеровцам начальник борисовской тюрьмы Кишкурный.

— Нет у меня никаких мин, — огрызнулся Николай, а сам подумал: «Донес кто-то — факт. Так просто теперь от них не отделаться».

Его обыскали, извлекли из карманов огрызок карандаша, финку и компас.

— К партизанам бежать собрался, бандитская морда! — вопил Кишкурный, размахивая пистолетом.

У Галковского ничего такого, к чему можно было бы придраться, немцы не нашли.

Оставив Николая, его мать и Галковского на кухне под охраной рослого полицая, гестаповцы вместе с Кишкурным и отцом Николая пошли с обыском по комнатам.

«Попался, — думал Николай, — значит, теперь тюрьма, пытки, смерть». Вспомнил своего боевого друга Володю Ковалева, Лазовского, Долгалова, замученных в гестапо, и вдруг решил: «Эх, будь что будет!». Напряг мышцы, изловчился и тигром бросился на полицая. Сильным рывком отшвырнул его от двери, и пока тот, заорав на весь дом, поднимался с пола, Николай выскочил во двор.

Перемахнул через забор, перебежал улицу, вскочил во двор соседа и, пробираясь задними дворами, помчался к выходу из города. Где-то позади щелкали винтовочные выстрелы. Домчался до высокого кургана, прозванного «батареями» — его воздвигли на окраине города еще кутузовские солдаты, — и в изнеможении повалился под сосну.

— На другой день Николай уже был у нас в отряде, — рассказывал Рудак.

— А как же его семья? Что сталось с Галковским, с Артуром? — допытывался я.

— Отец Николая и Галковский пришли к нам на Палик еще до того, как явился сам Николай.

— Они, что же, угнали автомашину?

— Нет, прибыли на своих двоих. Оказывается, после побега Николая остальных под охраной двух полицаев повели в тюрьму. Дорогой мать Николая, спрятавшая в момент появления в их дворе гестаповцев одну мину себе за пазуху, хотела выбросить ее в канаву. Конвойный полицай увидел мину, перепугался и выстрелил в старуху. Охнув, та упала. Галковский не растерялся. Он бросился на полицая, вырвал из его рук винтовку, а отец Николая в этот момент подхватил мину. Полицаи с криком пустились бежать. Галковский бросился в ближайший двор. Отец Николая хотел было подхватить на руки свою жену, но, видя, что она уже мертва, перекрестил ее и побежал вслед за Галковским. Оба в тот же день прибыли в бригаду Дяди Коли.

Потом выяснилось, что мать Николая была тяжело ранена, но осталась жива и с помощью патриотов через месяц была благополучно увезена из города.

Что же касается Артура, то он пришел на Палик вместе с Николаем. И вот как это было.

Передохнув на «батареях», Николай вернулся обратно в город, пробрался на явочную квартиру комсомолки Люси Чоловской. «Нас предали, — сказал он ей, — беги скорее на завод и шепни Артуру, чтобы он немедленно скрывался. Передай, что я буду его ждать через час на «батареях». По пути заскочи к Стасе Жукович и скажи, чтобы она со своей дочкой тоже уходила из дому. Я сегодня был у нее на квартире, и гестаповцам это, наверное, уже известно».

Люся быстро добралась до завода, вошла в цех, нашла Артура и только успела ему передать о случившемся, как вошли гестаповцы. «Кто здесь Артур?!» — громко окликнул военнопленных переводчик.

Те сразу сообразили, в чем дело, и, толкнув Артура за машины, толпой пошли навстречу гестаповцам, стараясь отвлечь их внимание на себя. «Вы что, все Артуры? — разозлился переводчик. — Нам нужен Артур Ржеуцкий. Где он?» — «Он с полчаса назад ушел на склад за запасными частями и еще не вернулся», — ответил один из военнопленных.

Гитлеровцы устроили засаду, но прошло минут десять, а никто в цех не приходил. Тогда они стали обыскивать весь цех, заглядывали в кабины и под кузова автомашин, в танки, но Артура так и не нашли. Он выбрался во двор через снарядную пробоину в стене и вскоре был уже на «батареях» вместе с женой Павла Антоновича и ее маленькой дочуркой Аллочкой. Они повстречались с Николаем и все вместе добрались до Палика. И как раз в тот момент в бригаду прибыл из-за линии фронта сам Жукович.

— Вот это, можно сказать, была встреча! — воскликнул Рудак.

«Еще бы! — представил я себе эту картину. — Мог ли Павел Антонович думать, вылетая из Москвы в партизанскую зону, что здесь, в Паликовском лесу, он найдет свою семью!»

— А три боевых друга так с тех пор и находятся вместе?

— Да, с тех пор они больше уже не разлучались. В первый же свой поход в Борисов установили через Люсю связь с военнопленными.

— С какими военнопленными?

— А с теми, что вместе с Артуром работали на заводе. Передали им мины, и в ту же ночь завод взлетел на воздух.

— Ну, а выяснили вы, кто все же выдал гестапо Николая и Артура?

Рудак не успел ответить. Нам навстречу шел, слегка пошатываясь, командир шестого отряда Захаров.

Усач

Мы пробыли в шестом отряде недолго, и уходил я оттуда с тяжелым чувством. Захаров был явно под хмельком, и ни о каком деловом разговоре с ним не могло быть и речи. Многие партизаны слонялись без дела, кое-кто даже спал под сосной. Наш приход несколько расшевелил людей. Партизаны расспрашивали меня о Москве, о жизни на Большой земле, о положении на фронтах.

Судя по тому, с каким оживлением они разговаривали с нами, чувствовалось, что они истосковались по живому делу и царившее в отряде спокойствие не удовлетворяло их.

— Да, слабовата дисциплинка в отряде Захарова, — сказал Рудак, угадывая мои мысли. — Ведь вот кадровый офицер, хороший артиллерист, а людей воспитывать не умеет.

— А по-моему, он и сам-то собой руководить не умеет. Откуда он?

— Из окруженцев.

— Хорошо проверен?

— К винишку слаб, а в остальном ничего плохого за ним не замечалось.

— Ничего плохого! А что он пьянствует и людей распустил, это, по-твоему, как?

— За это мы его не раз на командирских совещаниях пропесочивали. Все клянется, что исправится. И действительно, после таких встрясок он некоторое время ведет себя хорошо, а потом, глядишь, опять сорвется.

— Зря вы нянчитесь с ним.

— Я, признаться, и сам к нему особых симпатий не питаю, — признался Рудак, — но сомневаться в том, что он наш человек, нет никаких оснований. Снимать же его с должности только за то, что он кое-когда выпивает, штаб не решается.

— А ты не допускаешь мысли, что он вражеский агент?

— Полностью отвергать такую возможность я, конечно, не могу. Однако есть некоторые серьезные данные, говорящие в пользу Захарова.

— Какие?

— А вот дослушайте мой рассказ о борисовчанах, тогда для вас станет все ясно.

Рудак легко пробежал по встретившейся нам на пути небольшой кладке, подождал, пока и я перейду ее, и начал свой рассказ.

— Помните, в записках Николая встречается фамилия Вербицкой?

— Это той, что приютила дочь расстрелянной гестаповцами Шершневой?

— Вот, вот, той самой. Вербицкая вначале была нашей связной, потом бежала из города и стала у нас старшей поварихой штабной кухни. В феврале этого года появился у нас еще один повар, и вот как он к нам попал.

Группа Качана выводила из Борисова семерых бежавших из лагеря военнопленных. По дороге, у военного городка Ледище, она неожиданно нарвалась на вражескую засаду. Завязалась перестрелка. Нашим разведчикам пришлось худо. Им угрожала гибель. Вдруг по гитлеровцам кто-то открыл стрельбу с фланга. Воспользовавшись замешательством врага, разведчики и военнопленные бросились вперед, проскочили засаду и, не останавливаясь, стали уходить. В этот момент из сосняка выбежал коренастый усатый человек с обрезом в руках и с пулеметной лентой крест-накрест на груди — тот самый, что выручил разведчиков из беды своим огнем с фланга.

«Ты кто, партизан?» — спросил его Борис. «Нет, — отвечает, — военнопленный, Петров по фамилии. Работал на асфальтовом заводе. Бежал. Несколько дней скрывался в Борисове у одного старичка, он и снабдил меня вот этим оружием; продуктов на дорогу дал и показал, в какой стороне искать партизан. Не бросайте меня, братцы. Два дня блуждал по лесам, измучился».

Рудак помолчал, видимо вспоминая подробности.

— Ну так вот, привели ребята этого усача. Я стал его, как обычно, опрашивать. Он сказал, что до войны работал шеф-поваром в Ленинграде, потом был призван в армию и попал на фронт. Раненного, его схватили немцы, и в течение года он находился в разных лагерях для военнопленных… Поселили мы его в землянке комендантского взвода. Дня через два я спросил Аникушина, как ведет себя Петров. «Хорошо, — говорит, — одно только странно: никогда не расстается с пулеметной лептой. Даже спать ложится, не снимая ее».

«Действительно, странно», — думаю. А вечером того же дня Борис Качан докладывает: заметил, как в кустах за штабной кухней усач о чем-то со старшей поварихой Верой Вербицкой шептался. Я тотчас вспомнил, что на допросе Петров утверждал, что никого из наших партизан не знает, и заподозрил что-то неладное.

На второй день Борис зашел в землянку к Петрову и спросил его мимоходом, как ему понравились наши повара. «А я, — отвечает Петров, — еще не успел с ними познакомиться. Вот отдохну, тогда уж пойду посмотрю, что там они умеют готовить».

Борису стало ясно, что Петров не зря скрывает свое знакомство с Верой, и он доложил об этом Лопатину. Мы вызвали усача и Вербицкую на допрос. «С кем ты знаком из наших поваров?» — спрашиваем Петрова. «Никого, — говорит, — я здесь, кроме тех, с кем пришел в бригаду, не знаю и… вообще, в чем вы меня подозреваете?».

Аникушин переглянулся с Лопатиным и глазами показал на пулеметную ленту.

— А ну, дай-ка мне твой патронташ, — приказал Лопатин.

Тут Петров сразу же себя и выдал: вскочил словно ужаленный, схватился обеими руками за ленту и забормотал трясущимися губами: «Господи, да что вы ко мне придираетесь! Да я… да мы…».

— Дай сюда ленту! — повторил комбриг. Сидевший рядом Аникушин потянулся было к Петрову, чтобы помочь ему снять ленту, но тот отпрыгнул и бросился к выходу.

— Куда, мерзавец! — ухватил его за шиворот Аникушин, — а он, знаете, какой дядя, ухватит, так уж не вывернешься, — и приволок, как котенка, к столу. Снял с него ленту и передал Лопатину. Тот вытащил из гнезда один патрон, осмотрел его со всех сторон, подкинул в воздух, как бы пробуя на вес, потом без труда вынул пулю и высыпал на стол из гильзы не порох, а белый порошок!

«Яд!» — сразу догадались мы. Один за другим опорожняли мы патроны, и на столе образовалась большая горка порошка, похожего на белоснежную пудру.

— Ну, что скажешь? — грозно спросил Лопатин.

Петрову после этого уж деваться было некуда. Облизнул он пересохшие губы, попросил воды, потом глухо произнес, кивнув на горку белого порошка:

— Вы же видите… В ваш штабной котел его должна была засыпать Вера Вербицкая, а в отрядные котлы — другие наши агенты.

Петров назвал имена еще тринадцати гестаповских агентов, в разное время засланных в бригаду Нивеллингером и шефом гестапо Вольфом.

Вербицкая на допросе созналась, что еще в конце 1941 года она была завербована гестапо, выявляла и предавала подпольщиков. Жертвами ее предательства оказались, в частности, активные участники борисовского партийного подполья Лазовский и Долгалов. По указанию Вольфа она в свое время пригрела около себя дочь расстрелянной Шершневой — Лелю, чтобы этим укрепить среди соседей свою репутацию патриотки и облегчить свой уход в партизанский отряд, когда этого потребует гестапо. Она же выдала Николая и Артура после того, как передала им мины для взрыва завода.

— Вот и судите теперь сами, — закончил свой рассказ Рудак, — если бы Захаров был в числе вражеских лазутчиков, то усач, наверное, назвал бы и его.

— Но, возможно, он заслан по другой линии? — стоял я на своем.

На это Володя не нашел, что возразить, и мы решили в ближайшие же дни заняться Захаровым. Однако вскоре произошло событие, которое и отвлекло нас от Захарова и несколько рассеяло мои сомнения на его счет.

Партизаны шестого и третьего отрядов вместе с Храмцовым, хорошо знавшим законы упреждения при стрельбе по самолетам, обстреляли пролетавший над нашим лесом «Юнкерс-58». Кое-кто из стрелявших партизан уверял, что самолет задымил и, скрываясь за высокими соснами, якобы стал падать. Мы, откровенно говоря, не поверили этому. Тем не менее поручили Рудаку пробраться с разведчиками третьего отряда к Зембину и через наших связных разузнать там, не появились ли среди немцев слухи о подбитом самолете.

Вернувшись из разведки, Рудак доложил: самолет хлопцы действительно подбили, да еще какой: на его розыски прибыла даже специальная аэродромная часть — человек до двухсот. Говорят, им дан строжайший приказ: любой ценой разыскать разбитый самолет и останки какого-то очень крупного генерала, летевшего на фронт. В сопровождении местных полицаев эта часть вот-вот должна выйти из Зембина в нашем направлении.

— Ну что ж, — сказал, ухмыляясь, Лопатин, — пусть идут; надо их встретить здесь так, чтобы Кубе не только самолета, а и многих аэродромников не досчитался.

Оставив меня в штабе на случай возможного маневра, Лопатин взял с собой три отряда и расположил их на пути наиболее вероятного наступления врага. Когда появилась колонна гитлеровцев, партизаны взяли ее под перекрестный огонь. Фашисты растерялись, бросились сперва в одну, потом в другую сторону, но всюду нарывались на партизанский огонь. Среди вражеских солдат началась паника, и с большим трудом их командиру удалось восстановить порядок и прорваться через кольцо партизанского окружения. Позднее мы установили, что в этом бою гитлеровцы потеряли семьдесят три человека убитыми и ранеными.

Несколько дней наши партизаны рыскали по лесам в поисках подбитого самолета, но, к сожалению, так и не нашли его. Очевидно, он упал в озеро Палик.

Сразу же вслед за этим произошло другое, еще более знаменательное событие, связанное с заданием, которое выполняла Финская.

Глава восьмая. Захват «языка»

Уже почти совсем стемнело, когда Галина Финская вошла в Колодищи и постучалась в окно к Молокович.

— Ну что, принесла взрывчатку? — был первый вопрос, которым встретила Марина Федосовна Галю.

— Нет, Маринка, не принесла. Получила от комбрига новое задание, — ответила Финская.

Вскоре в домик Молокович пришли Александра Степановна и Вера. Галя объяснила подпольщицам, что надо отложить пока дело со взрывом общежития, а вместо этого захватить и доставить в штаб партизанской бригады кого-нибудь из проживающих в нем видных штабных офицеров.

Всю ночь женщины обсуждали, как выполнить эту задачу. Наиболее подходящим объектом был полковник Вернер. К этому времени Вера уже знала, что он работает начальником одного из важных отделов штаба военно-воздушных сил центральной группировки гитлеровской армии должен быть хорошо осведомлен о планах ставки Гитлера. Чтобы познакомить Галю с Куртом Вернером, подпольщицы устроили мнимые именины «тети Саши» и пригласили его. В назначенное время Вернер явился к Молокович с вином, закусками и подарками для «именинницы». Вера представила ему свою знакомую — «служащую минского магистрата».

— Она свободно объясняется по-немецки, и вы можете разговаривать с ней на родном языке, — сказала Вера Курту.

— Очень приятно познакомиться с интересной женщиной! — Курт галантно пожал руку Гали и, слегка пристукнув каблуками, добавил: — Похвально, что вы работаете на пользу Германии!

После нескольких рюмок вина немец разговорился, стал держать себя свободно и все чаще бросал многозначительные взгляды на статную, полногрудую Галю. Та видела все это и, притворившись слегка захмелевшей, подсела к Вернеру поближе.

— Смотрите, Курт, — улыбаясь, предупредила оберста Вера, — не влюбитесь в мою подругу. Учтите, что ее Ганс ревнив.

— О, не беспокойтесь, я не ловелас. Мне просто хочется, чтобы вашей подруге было весело, — ответил Курт.

— Давайте танцевать, — предложила Галина.

Девушки завели патефон, и Курт пригласил Галю на танго. В комнате было жарко. Полное лицо оберста раскраснелось, он вспотел, расстегнул верхние пуговицы кителя.

— Эх, жаль, что мы сидим сейчас в душной комнате. Хорошо бы теперь подышать свежим воздухом! — воскликнула Вера.

— Ну что ж, давайте организуем пикник на вольном воздухе, где-нибудь в лесочке, — предложила Галя.

— Заманчивое предложение! — промолвил Курт. — Пожалуй, я не прочь поддержать его, но прогуляться с вами в лесок я могу только днем, в воскресенье, если остальные не возражают.

— Я — за! — весело сказала Вера.

Марина и Александра тоже согласились.

— А вы, фрау Галя, сумеете приехать в воскресенье? — обратился Курт к Гале.

— Сегодня у нас что? Пятница? Пожалуй, сумею.

— Значит, договорились, — заключил Вернер. — Но только, чур, далеко не забираться. Пойдем в тот лесок, который начинается недалеко от станции, в сторону Старины, посидим на опушке, залезать в чащу не будем.

— А вы что, боитесь далеко отходить от станции? — попыталась задеть самолюбие Курта Галя.

— О, нет! Я не трус! Но я не люблю делать дальние прогулки, они утомительны для моей комплекции. Если не возражаете, я могу пригласить кого-нибудь из своих приятелей-офицеров для большей компании.

— Что вы, господин оберст! — воскликнула Галя с деланным испугом. — Если мой Ганс узнает, что я гуляла в лесу с другими офицерами, он меня застрелит.

— В таком случае пойдемте только впятером.

В назначенный день Галя вышла из поселка раньше других, дошла до намеченного лесочка, тщательно осмотрела местность и стала ждать прихода остальных. Вскоре показались Марина и Александра. Они принесли с собой узелки с вином и закуской, развернули скатерть и стали накрывать на «стол».

— Мы нарочно вышли из поселка раньше Курта и Веры, чтобы в случае, если нам удастся схватить его и ты с Верой поведешь Курта в отряд, немцы не заподозрили бы нас с Александрой в причастности к делу исчезновения их оберста, — пояснила Молокович Гале.

Через полчаса пришли Курт и Вера. Через левую руку полковника было перекинуто кожаное пальто, через плечо — автомат.

Он был в веселом настроении.

Легкий ветерок пошевеливал листву деревьев над головами; на станции раздавались гудки часто проходивших поездов, где-то рядом за зеленой зарослью изредка проезжали автомашины, и Курт чувствовал себя в безопасности. Он развалился на траве, положил рядом с собой автомат, снял фуражку и принялся за вино. Он много пил, весело разговаривал, заигрывая то с Верой, то с Галей, и не заметил, как Вера вытащила у него из кобуры пистолет, как Марина утащила автомат.

Подмигнув подругам, Финская сказала строго:

— А ну, господин оберст, оставьте вино! Давайте поговорим серьезно! — и наставила на Курта пистолет.

Вернер даже не повернулся в ее сторону и продолжал сохранять ту же позу, только замахал руками:

— Нет, нет. Сейчас только вино, серьезные разговоры потом.

Галина схватила Курта за жирное плечо, резко повернула, и только тут оберст увидел наставленный на него пистолет.

— Сумасшедшая! Вы же можете выстрелить мне в голову! Прекратите ваши шутки и уберите пистолет, а то я могу… — Он схватился за кобуру, но она оказалась пустой, бросился к автомату, но и его не оказалось на месте. И он понял, что с ним не шутят. В страхе он переводил помутневшие глаза с одного дула на другое, с другого — на третье. Лицо его посерело, губы задрожали, словно он собирался заплакать.

— Предупреждаю, что я стреляю без промаха и одно ваше необдуманное движение или крик заставит меня разрядить в вашу голову пистолет, — тихим, но внушительным голосом сказала Галина.

— Вы хотите… убить меня? — еле выдавил страшную фразу Курт.

— Никто вас убивать не собирается. Бросьте валять дурака и будьте благоразумны, — вмешалась Марина Молокович.

— Что вам от меня нужно?

— Вы сейчас встанете и под руку с Верой пойдете туда, куда мы вам укажем. Только помните, что я стреляю метко, — твердо чеканя слова, ответила Финская.

Курт помедлил, потом нехотя поднялся и покорно подставил свою согнутую в локте руку Вере. Та быстро подхватила Курта и повела в сторону хутора Старина. Позади следовали Галя, Марина и Александра.

Пройдя с полкилометра, они увидели спешащих им навстречу из леса партизан группы Автушенко. Курт затрясся всем телом, остановился как вкопанный, уставился на Веру.

— Не бойтесь, это мои товарищи, партизаны, — улыбнулась Финская.

— Нет, нет! К партизанам я не хочу! — чуть не плача, залепетал немец.

— Почему?

— Они будут меня пытать, а потом повесят…

— Стыдитесь, оберст! Теперь даже многие ваши солдаты не верят геббельсовской клевете на советских партизан, а вы же полковник! Никто вас ни пытать, ни вешать не будет.

Марина Федосовна и Александра Степановна, поздоровавшись с партизанами, тотчас же и простились с ними, а Финская в сопровождении партизан направилась в глубь леса. Путь был не близкий, надо было прошагать около сорока километров. Предстояло обойти ряд вражеских гарнизонов и пересечь сильно охраняемую железнодорожную линию. И это только до партизанской зоны! А там до штаба еще около тридцати пяти километров…

Двое суток партизаны вели Курта Вернера, относясь к нему с подчеркнутой вежливостью и заботой. Бежать он не пытался и шел покорно.

— А все-таки жаль, что я попал к партизанам, а не в руки какой-нибудь воинской части, — сказал как-то Гале Курт.

— Какая разница? Если вы будете вести себя как нужно, вас смогут отправить и за линию фронта, — возразила Финская.

— Признаться, мне давно уже надоела война. Восемь лет я живу беспокойной жизнью фронтовика, и если там, на западе, мы жили более или менее спокойно, то здесь, на вашей земле, никто из нас не знал покоя. Даже далеко от линии фронта, в тылу, нас подстерегает партизанская пуля… Как ни странно, но только сейчас я впервые за последние два года чувствую себя в безопасности.

Курт признался далее, что и он и многие другие немецкие офицеры сознают безнадежность положения своей армии.

— Сегодня ночью мы должны будем пересечь железную дорогу, — обратилась Галя к Вернеру в конце вторых суток пути. — Линия охраняется вашими солдатами. Возможно, нам придется вступить с ними в бой. Так имейте в виду…

— Можете не предупреждать, никуда я от вас не побегу…

Вплавь через Березину

Тем временем по дороге из Борисова на Палик возвращалась с задания другая группа разведчиков: Качай, Капшай и Ржеуцкий торопились доставить в штаб бригады добытые ими данные о железнодорожных перевозках врага и еще одну важную новость: в Борисове появилось до сотни молодчиков, орудующих под вывеской НТСНП — «национально-трудового союза нового поколения». Разведчики поручили Люсе Чоловской уточнить цели этого «союза» и выяснить, кто им заправляет в Борисове. Перед другим связным, Григорием Черновым, они поставили задачу выявить среди борисовчан надежных людей, которых можно было бы привлечь к просачиванию в жизненно важные центры борисовского гарнизона, в частности в разведшколу полковника Нивеллингера.

Надвигалась гроза. Разведчики спешили до ливня войти в поселок Заболотье, где они обычно располагались на дневку, перед тем как пересечь Березину. Вся восточная часть небосклона была уже подернута тяжелыми черными тучами, когда наши боевые друзья достигли Заболотья. В доме знакомого колхозного кузнеца они наскоро перекусили и, расположившись на сеновале, скоро заснули. Разбудил их доносившийся с улицы рокот автомашин. В один миг разведчики были на ногах. Три пары глаз приникли к щелям, стараясь рассмотреть, что происходит на улице. Мимо двора проезжали автомашины с эсэсовцами.

Но что это? На дорогу вышел какой-то человек в штатском. Взмахом руки он остановил одну из машин и стал что-то объяснять высунувшемуся из кабины лейтенанту, показывая на двор кузнеца.

— Предатель! — прошептал Борис.

Машина свернула с дороги, остановилась около дома кузнеца, и сейчас же послышался топот сапог на крыльце дома, стук в дверь.

— Что будем делать, дружки? — спросил Качан.

В это время скрипнула дверь сарая. С автоматами и гранатами в руках разведчики замерли в ожидании. Но это вошла хозяйка.

— Беда, ребятки! — зашептала она, поднявшись по лестнице с ведром в руках. — Ироды у нас в доме. Допрашивают моего старика. Слазьте скорее да прячьтесь в погреб…

Сказав это, хозяйка ушла.

«В погреб? — быстро прикинул в уме Николай. — Э, нет! Перебьют нас там, как мышей в мышеловке. Лучше уж умереть в открытом бою».

Он попробовал прочность досок задней стены сеновала. Доски были не толстые, но держались прочно. Борис и Артур поняли мысль товарища и дружно налегли на доски. Скрипнув гвоздями, доски подались. Еще одно усилие — и две доски оторваны. Через образовавшуюся дыру разведчики выпрыгнули из сарая и, миновав огород, бросились в сторону леса.

В этот момент покрытое свинцовыми тучами небо прорезала вспышка молнии, грянул раскат грома и тяжелыми каплями по земле забарабанил дождь. Порыв ветра донес до слуха разведчиков голоса погони, и тотчас раздались выстрелы, засвистели пули. Но разведчики уже достигли леса и, пробежав еще несколько десятков метров, остановились перевести дыхание. Вдруг справа показались два эсэсовца и с ними тот самый человек в штатском, который выдал партизан.

— Сдавайся, рус! — крикнул передний гитлеровец.

Разведчики припали к земле.

— По гитлеровской морде, огонь! — крикнул Борис.

Застрочили автоматы. Оба солдата упали, а предатель спрятался за дерево, потом побежал. Тут же послышались частые выстрелы слева, и наши друзья стали поспешно отходить в глубь леса.

Дождь сменился градом, когда разведчики добрались до Березины. Река, не успевшая еще войти в берега после весеннего половодья, шумела и бесновалась.

— Вот так сила! Как же мы будем переправляться? — забеспокоился Артур. — Вода как лед. Я ни за что не переплыву. Утону.

— Малютка, свет ты мой! — воскликнул Борис. — Кто же тебе разрешит тонуть! А задерживаться тут, сам понимаешь, никак нельзя. При карателях обязательно собаки… Выход один: вплавь на ту сторону.

— Да-а, хочешь не хочешь, придется искупаться, — приуныл Артур.

Разведчики разделись, связали в узелки свою одежонку, и Николай, считавшийся лучшим пловцом, ступил в воду первым. Ноги сразу будто обожгло, захотелось броситься назад.

— Давай, давай! Нечего топтаться, притерпимся, — подбадривал Борис.

Вода все выше, и ощущение такое, словно на тело натягивают ледяной комбинезон. Николай ускорил шаги. Дно под ногами потерялось, и он с головой окунулся в воду. Вынырнул, лег на спину и, работая ногами и одной рукой, поплыл. Пока добрался до противоположного берега, ноги стало сводить судорогой, рука, державшая над водой узелок, онемела.

Вслед за ним вышли из воды Борис и Артур. Но на той стороне реки остались кое-какие вещи — часть одежды, сапоги, вещевой мешок и трофейная винтовка. Артур наотрез отказался плыть во второй раз; он весь съежился и стучал зубами. Николай и Борис набросили на него свою одежду, а сами снова вошли в реку.

На этот раз вода показалась не такой уж холодной, и заплыв в оба конца для Николая прошел значительно легче. Он вернулся первым и передал Артуру его вещи. Стали поджидать Бориса. Он не возвращался. Как ни всматривались два друга в реку, но в быстро опустившихся сумерках вода сливалась с противоположным берегом, и различить на ней плывущего было трудно. Попробовали окликнуть — никакого ответа. Решили пройти вдоль берега вниз по течению, и вскоре Артур заметил на воде черную точку. Она то появлялась, то исчезала, быстро несясь по течению. Николай понял, что это и есть попавший в беду Борис. Не рассуждая, с размаху он бросился в воду и, не чувствуя ни холода, ни усталости, саженками поплыл в сторону черной точки. Артур с берега корректировал направление.

Приближаясь к точке, Николай услышал прерывающийся голос, зовущий на помощь.

— Держись, Боря! — громко закричал Николай и, быстро подплыв, забрал у него из руки мокрую одежду. Освободив руку, Борис собрал последние силы и с помощью Николая добрался до берега.

Стали проверять свое добро и обнаружили, что не хватает сапог Артура и винтовки. Ни Борис, ни Артур плыть уже не могли, тем более, что в дополнение к ливню с градом подул сильный ветер, вздымавший большие волны. И тут Николай, желая поддержать перед товарищами свою репутацию неутомимого пловца, еще раз вошел в бушующую Березину.

Пока обе руки были свободны, плыть было сравнительно легко, но когда он возвращался с винтовкой за спиной и с сапогами в руке, то почувствовал, что обессилел окончательно. Вода сковала тело ледяными клещами; сердце то бешено колотилось, то замирало; голова кружилась, в глазах потемнело, ноги стало сводить судорогой. Настал миг, когда Николай окончательно выбился из сил и стал звать на помощь. Но до берега было уже близко, и Борис с Артуром, бросившись в воду, выручили своего товарища.

На следующее утро разведчики были на базе и докладывали о выполнении задания.

Согласно собранным ими сведениям, к линии фронта ежедневно шли вражеские эшелоны с войсками и техникой. На платформах они видели танки и пушки. Было ясно, что немцы проводят крупную перегруппировку своих войск и, по-видимому, затевают большое наступление на центральном участке фронта. Между прочим, разведчики рассказали и о случае на Березине.

— Что же ты, высказывался против «огонька», а сам лихачествуешь? — упрекнул я Николая.

— Так это ж совсем другое дело, — обиженно протянул Николай. — Я просто не хотел, чтобы наше обмундирование и оружие достались фашистам.

— Брось, Коля, — поддел его Артур, — признайся лучше, что тут интерес у тебя был чисто спортивный. Что, не так?

— Ну и ладно, ну и пусть спортивный. Доволен, лиса?

Глава девятая. Предатель

Прошла неделя с тех пор, как военнопленный № 19–20 покинул кабинет Нивеллингера, но один и тот же мучительный, вопрос неотступно преследовал его все это время: что он должен ответить полковнику? Он все еще думал над этим, когда Нивеллингер вызвал его вторично.

— Ну-с, как вы себя чувствуете? Надеюсь, вы пришли к определенному решению?

— Нет, я еще ничего не решил.

— Послушайте, дорогой, не думаете ли вы усидеть меж двух стульев?

— Нет, я этого не думаю. Ведь если не за вас, значит, против вас.

— Вот это здравое суждение! Тогда как же?

— Видите ли, господин полковник, из лагеря, как вы сами мне сказали в прошлый раз, бежало много военнопленных. От них партизаны, безусловно, узнают о моем поведении в плену. Они меня расстреляют.

— Не беспокойтесь, мы дадим вам в руки-такие козыри, что вы сразу же расположите к себе партизан. Доверьтесь моему опыту. Все детали продуманы, и за успех дела я ручаюсь.

— Дайте мне еще подумать, господин полковник.

— Время не ждет. Не позже завтрашнего дня вы должны дать мне окончательный ответ.

Всю следующую ночь военнопленный провел без сна. Анализировал — в который уже раз — тот трагический случай, который привел его к моральной гибели.

Вот как это произошло. Группа военнопленных в количестве десяти человек совершила побег из лагеря. В числе бежавших был и он, советский офицер, у которого после пленения отняли имя и присвоили личный № 19–20.

В сентябрьскую ночь 1942 года ему и девяти его товарищам удалось проделать лаз в колючей проволоке и под прикрытием темноты достигнуть леса. Шли всю ночь, а наутро залегли в густом кустарнике на дневку, с тем чтобы с наступлением ночи снова двинуться в путь. Так шли они три ночи. Кончились запасы тех скудных крох, которые они припрятывали перед побегом, отрывая от мизерного лагерного пайка. Решили поискать картофельное поле, а для этого надо было выйти из леса. На случай стычки с врагом условились: убегать врассыпную, дожидаться ночи и снова собраться вместе в той же заросшей кустарником балке, где они сейчас находились.

Едва беглецы вышли на опушку, как сразу же напоролись на немецкую засаду. Началось преследование. Военнопленные бросились обратно в лес, но один из них был схвачен. Это был он, № 19–20. Удар прикладом автомата в голову — и больше он ничего не помнит. Очнулся под вечер. Темнело. Немцев около не было. Очевидно, они решили, что он мертв, и оставили его.

С трудом поднялся на ноги и, шатаясь, побрел к условленному месту. Товарищи ждали его. Но только он успел приблизиться к ним, как балку осветили ракеты, со всех сторон послышались голоса эсэсовцев.

Все десять беглецов были схвачены и девять из них расстреляны. В живых оставили только его, по-видимому в награду за то, что он оказался невольным предателем.

Его вернули в тот же лагерь, откуда он бежал. Военнопленные, когда он рассказал им о случившемся, не поверили ему, и кто-то негромко, но страшно бросил ему в лицо: «Предатель!».

Дальнейшая жизнь в лагере превратилась для него в пытку. К страданиям физическим добавились еще более тягостные страдания нравственные. Бежать он больше уже не пытался: как он может явиться на глаза честным советским людям с позорным клеймом предателя? Это слово каленым железом жгло ему душу, преследовало всюду, подтачивало его моральные силы. И когда в лагере стали вербовать среди военнопленных желающих поехать на курсы «русских специалистов» в Борисов, он дал свое согласие. Он был готов на все, лишь бы избежать осуждающих взглядов своих товарищей, которые окончательно отшатнулись от него.

Попав в борисовский лагерь, он уже как-то машинально сторонился товарищей по команде и в напряженном труде старался умерить невыносимую душевную муку.

Лагерное начальство, хорошо о нем, конечно, осведомленное, всячески поощряло его и за прилежный труд выдвинуло на должность инструктора курсов «русских специалистов».

Весной 1943 года его должны были перебросить под Брянск — на строительство оборонительных линий, но незадолго до отъезда его вызвал к себе полковник Нивеллингер… «Логический конец позорного начала», — с горечью подумал он тогда.

Но какой же все-таки дать ответ Нивеллингеру?

Он видел перед собой три пути. Первый — стать провокатором — он отверг сразу же. Второй — наотрез отказаться — означал для него, если не расстрел, то медленную смерть на гитлеровской каторге, куда, несомненно, упечет его разгневанный полковник. Оставался третий путь — дать согласие и в первую же встречу с партизанами переметнуться на их сторону. Но здесь возникал вопрос: поверят ли ему партизаны? Как он, человек с клеймом предателя, погубивший своих товарищей, согласившийся работать на немцев, сумеет доказать искренность своих намерений? Партизаны с презрением отвернутся от него так же, как это сделали его товарищи по лагерю, когда он находился в Германии.

Последний разговор с полковником открывал как будто новую, четвертую возможность. «Он даст мне в руки сильные козыри, чтобы завоевать доверие партизан. Ну что ж, попробуем этим воспользоваться».

И он принял решение.

Шофер Кёрнига

Из густого березняка, окаймлявшего опушку соснового леса, вышел человек в простой, довольно потрепанной одежде, осмотрелся. Справа из-за горизонта выбегала широкая лента шоссе, огибающего лес и уходящего в сторону Борисова. Был ранний час утра, и на шоссе — ни души. Путник с облегчением вздохнул, вытер с лица пот и, выбрав среди зарослей кустарника место поудобнее, с наслаждением растянулся на траве…

Фронт; ожесточенные бои под Ельней; незабываемая сентябрьская ночь, когда он, боец Советской Армии, Никифор Алехнович, сопровождал по указанию начальника штаба полка раненых. Они ехали на подводах, озаряемые вспышками ракет, среди свиста и грохота разрывов снарядов и мин. К рассвету достигли опушки леса и направились было в сторону шоссе, где находился медсанбат. Неожиданно оттуда их обстреляли. Повернув лошадей, пустили их вскачь к лесу, в надежде вернуться обратно в свою часть. Но было уже поздно. Их окружили гитлеровские солдаты, повыбрасывали с повозок тяжелораненных, а тех, кто мог идти, выстроили в колонну и вместе с Никифором погнали в то самое село, куда часом раньше так торопился Алехнович. Поместили их в большом колхозном сарае, заперли на замок и двое суток морили голодом. На третий день утром раненых выгнали из сарая и стали пристраивать к общей колонне военнопленных. Среди раненых двое особенно были слабы и не могли передвигаться. Эсэсовцы из охраны стали избивать их прикладами. В колонне произошло замешательство, раздались выстрелы. Часовые, стоявшие рядом с Никифором, бросились в конец колонны. Видя, что никого из охраны поблизости нет, Никифор подхватил под мышки раненного в ногу товарища и юркнул с ним в калитку ближайшего двора.

Сердобольная пожилая колхозница спрятала их, потом оставила у себя под видом родственников. Никифору она дала штатскую одежду, и однажды ночью он вышел из села. Усталый и обессиленный, добрался до своего города Горки, нашел там свою семью и двое суток жил с ней, никуда не показываясь. В это время в Горки из Орши прибыли гестаповцы. Начались обыски по квартирам. Искали скрывающихся советских военнослужащих и коммунистов. Никифор простился с семьей и снова пустился в путь. Покидая город, он еще не знал, куда идти, и только дорогой решил направиться в Борисов, где у него были старые знакомые.

В Борисов он вошел благополучно, прошел несколько улиц и остановился. «К кому же идти? Живы ли мои друзья? Да и здесь ли они сейчас?» — спрашивал он себя. С тех пор, как он учился в борисовском педагогическом техникуме, прошло уже двенадцать лет. За эти годы он успел стать кандидатом технических наук, директором учебного заведения, мечтал защитить докторскую диссертацию…

Перебрав еще раз в памяти своих знакомых, Никифор решил пойти на квартиру к врачу Бардушко. «Уж этот домосед, наверно на месте и должен меня помнить».

Чутье не обмануло: Бардушко оказался дома и принял Никифора действительно по-дружески. После ужина приятели вспоминали прошлое, потом каждый рассказал о пережитом в последние месяцы, наконец перешли к вопросу, волновавшему тогда каждого честного патриота, — что делать? Как бороться с врагом в условиях оккупации?

— Хочешь, я дам тебе почитать листовку подпольной организации? — спросил Бардушко.

— Так, значит, партия здесь, рядом с нами! — волнуясь, воскликнул Никифор. — Теперь мне ясно, что я должен делать. Где найти подпольщиков, не знаешь? Надо же посоветоваться с ними!

— Попробуем найти, — ответил Бардушко.

Через несколько дней ему удалось встретиться с Николаем Капшаем, от которого он изредка получал листовки подпольной организации. Он рассказал Николаю о Никифоре и отрекомендовал его как честного советского человека. Вскоре Алехнович встретился с Борисом Качаном, а через две недели был принят одним из руководителей партийного подполья, известным уже читателю Лазовским.

С радостной душой, согретой теплыми, проникновенными словами коммуниста, возвращался Никифор в свой родной город Горки, где он нашел друзей и создал подпольную организацию.

Так возникла и начала действовать еще одна антифашистская группа. Скоро она нащупала связи с местным партизанским отрядом, и работа пошла успешно. Достали радиоприемник, стали принимать из Москвы сводки Совинформбюро и, по опыту борисовчан, распространять их в городе и в окрестных селах.

Около двух лет действовала группа Никифора в Горках. И вдруг гестапо арестовало двух подпольщиков. Нависла угроза и над остальными. Посоветовавшись между собой, Никифор и шесть подпольщиков бежали из города.

И вот сейчас, уходя от преследования, Никифор снова направлялся в Борисов, чтобы опять включиться в борьбу.

— Никифор! — окликнул его на улице знакомый голос.

Алехнович вздрогнул и с опаской покосился в ту сторону. Ба, да это же давнишний приятель Чернов! А тот уже командовал:

— Не мешкай! Заходи ко мне.

Горячая, взволнованная беседа друзей продолжалась чуть ли не до утра. Никифор рассказал Чернову о постигшей его группу неудаче, о том, что вынужден искать теперь пристанища.

— Ну что ж, — сказал Чернов, — если хочешь, оставайся пока у меня, а дело найдется, было бы желание.

Так Алехнович обосновался в Борисове.

Вскоре он случайно встретил на улице некую Женю Семенкову, учившуюся в свое время у него в техникуме. С мужем Семенковой Никифор долгое время дружил, вместе с ним уходил на фронт.

Обрадованная встречей, Семенкова пригласила Никифора к себе домой.

— Вы где, собственно говоря, остановились? — спросила она.

— Да, по правде говоря, еще нигде.

— Тогда селитесь у меня. Живу я не так уж плохо.

Никифор насторожился. Он только тут заметил, что Женя одета со вкусом и даже довольно изысканно.

— А где вы работаете? — осторожно осведомился он.

— Переводчицей у коменданта города Борисова.

Никифор чуть не поперхнулся. Вот те на! Замедляя шаги, раздумывал, идти с ней дальше или отделаться поскорее.

— Поймите, Никифор Васильевич, у меня же мать и пятилетний сын, — стала оправдываться Семенкова. — Если бы я не стала работать, меня угнали бы в Германию.

«То, что ты печешься о семье, — хорошо, но почему ты стала переводчицей этого гада, вот вопрос», — думал меж тем Никифор.

Мимо прошли два гитлеровских офицера. Один из них поприветствовал Женю как знакомую. Это еще более насторожило Алехновича. «Значит, она своя в их кругу? — думал Никифор. — Кто же она теперь, предательница?».

Под руку подошли они к большому дому.

— Здесь я и живу, — показала Семенкова.

В квартире Семенковой Никифор повел себя с крайней осторожностью. Он стал говорить ей, что тоже думает поступить на работу к немцам и что без дела теперь действительно не проживешь, но что он еще не знает, тут ли ему устраиваться или перебираться куда-нибудь в другой город.

— А чего вам искать другого места? Оставайтесь в Борисове, осмотритесь хорошенько, и если понравится, я помогу вам устроиться. А жить пока будете у меня.

Никифор поблагодарил Семенкову за участие и, пообещав зайти через день-два, простился. А когда он рассказал об этой встрече Чернову, тот воскликнул:

— Вот это здорово! Я с ног сбился в поисках подхода к этой собаке коменданту, а тут — на тебе, его переводчица предлагает нам квартиру! Обязательно надо воспользоваться. Завтра же переселяйся к ней да прощупай хорошенько, чем она дышит, закинь удочку насчет устройства на работу в комендатуру. Ты и не представляешь, как нам это нужно, — во, позарез! — И Чернов провел ребром ладони себе по горлу.

На следующий же день Никифор переселился к Семенковой. Та назвала его в домоуправлении своим братом, шофером по профессии.

Вечерами в разговорах с Семенковой Никифор пытался выяснить, ревностно ли она служит немцам или действительно пошла на работу из страха перед каторгой в Германии. Прямо этих вопросов он, конечно, не ставил, а старался исподволь выведать ее настроение. Он, например, просил ее никому не говорить, что он — кандидат технических наук и бывший директор техникума. Семенкова соглашалась хранить эту «тайну» с такой легкостью, что трудно было понять, придает она этому какое-нибудь значение или только делает вид, будто не придает, а сама — себе на уме. Не выказала она никакой двойственности и тогда, когда Никифор попросил ее оказать содействие в устройстве на работу в какое-либо немецкое учреждение. Не задумываясь, она пообещала поговорить об этом с комендантом Кёрингом.

— Он меня уважает и считается с моим мнением, — похвалилась Семенкова.

Тут Никифор вновь насторожился, но решения своего менять не стал. «Как бы там ни-было, — подумал он, — а задание надо выполнять».

На второй день после этого разговора Семенкова пришла с работы в особо приподнятом настроении. Не раздеваясь, она присела на стул против Никифора и заговорила радостно:

— Ну, уважаемый «братец», кажется, ваше дело выгорело. Сегодня я докладывала о вас своему шефу, полковнику Кёрингу. Ему как раз нужен шофер, хорошо знающий здешние места, и он приглашает вас завтра к себе для разговора.

Никифор опешил. Семенкова посмотрела на него с лукавством, улыбнулась.

— Что вы так смотрите? Не верите? Ему нужен русский шофер, и он приглашает вас на эту должность. Ясно?

«Правду ли ты говоришь или хочешь заманить меня в лапы к этому палачу?» — пытался прочесть в ее глазах Никифор. Но в назначенное время к Кёрингу все же явился — разве можно было упускать такую комбинацию!

Кёринг смерил его быстрым взглядом и, выпустив изо рта струю дыма, сказал на ломаном русском языке:

— Мне за тебя поручилась твоя сестра, как за вполне благонадежного человека.

После этих слов он долго молчал и пристально разглядывал Никифора. Никифор очень хорошо понимал значение этого разглядывания: либо он будет шофером коменданта, либо… И он старался изо всех сил: по-солдатски «ел глазами» начальство. Кёринг, видимо, остался доволен. Он сказал:

— Я решил взять тебя шофером на мою машину. Согласен?

— Если я подойду для вас, господин оберст, я с радостью буду служить, — с покорным видом ответил Никифор.

— Но… прежде чем ты сам будешь водить мою машину, ты должен пройти предварительную двухнедельную проверку на знание шоферского деда. В это время ты должен будешь ежедневно по утрам подавать мне к комендатуре одну из двух моих личных машин: «мерседес-бенц» или «оппель», а к концу дня приходить за ней и угонять в гараж. А теперь можешь отправляться на работу. Там, в гараже, о тебе уже знают.

Никифору не верилось, что все это правда. Ему все казалось, что вот-вот за его спиной появятся фашистские молодчики, сцапают его под руки и поведут в гестапо.

Итак, первая часть задания выполнена: он не только устроился на работу в комендатуру, но даже стал личным шофером самого коменданта! Теперь надо ждать дальнейших указаний из штаба бригады.

Проверка Алехновича была несколько своеобразной. На третий день, когда он пришел к комендатуре за легковой машиной — на ней обычно ездил по городу Кёринг один, без шофера, — то на шоферском сиденье нашел патроны от пистолета. Никифор подобрал их и утром передал Кёрингу, за что получил от того сигаретку.

Каждый день Кёринг «забывал» в машине то плащ, то перчатки, то несколько пачек сигарет. И все это Алехнович аккуратно возвращал ему на следующее утро. К концу второй недели в машине был «забыт» пистолет с патронами. Как хотелось Никифору взять его себе! Но он удержался от соблазна и, подавая наутро машину, передал пистолет Кёрингу. Тот похлопал шофера по плечу, дал сразу целую пачку сигарет и отпустил. А на следующий день Никифор уж был полноправным шофером господина коменданта.

Несколько дней он по заданию Кёринга ездил то с одним поручением, то с другим. И все это время Алехнович видел, как за его машиной неизменно следовала другая. «Проверяйте, проверяйте, — думал он, — не на того напали».

Наконец Кёринг вызвал его к себе в кабинет и с подчеркнутым дружелюбием сказал:

— Ну, ты вполне достоин служить у немецкого офицера. Я доволен тобой. Сегодня ты получишь круглосуточный пропуск и, когда потребуется, будешь ездить вместе со мной.

Вечеринка

Майор Берке был доволен первыми результатами своей работы. Прошел лишь месяц со времени его прибытия в Борисов, а он уже сумел направить в Витебск, Оршу, Гомель, Бобруйск и в другие прифронтовые города несколько групп своих разведчиков. От них начали поступать первые донесения. По мнению Берке, дела борисовского штаба НТСНП развивались как нельзя лучше. Одно только беспокоило майора — инструкция имперского комиссара фон Кубе, обязывающая его отвлечь часть своего внимания на борьбу с городским подпольем.

Еще тогда, на совещании у Нивеллингера, он почувствовал, что полковник может затмить его удачным осуществлением своего замысла, а он, Берке, окажется на заднем плане. Нет, он этого не допустит! Тем более, что кое-что сделать в этом направлении ему уже удалось.

Задолго до получения инструкции имперского комиссара Берке уже знал, что наиболее смелыми и потому наиболее опасными для борисовского гарнизона являются разведчики партизанского отряда какого-то Дяди Коли — Качан, Капшай и Ржеуцкий. Долгое время эта троица безнаказанно орудовала в самом городе. Гестапо напало на их след, и когда казалось, вот-вот они будут пойманы, все они бежали в лес.

Недавно Кёринг вывесил по всему городу специальное обращение к местным жителям с просьбой оказать органам немецкой власти помощь в поимке этих трех «бандитов», пообещав за голову каждого из них вознаграждение в сумме пяти тысяч марок. Но до сих пор они были неуловимы.

И вот Берке, кажется, напал на их след. Вчера его заместитель обер-лейтенант Вильденмайер доложил, что он нащупал одну из явочных квартир, и сегодня должен был сообщить дальнейшие подробности. Ага, вот, кажется, и он!

В комнату быстро вошел обер-лейтенант. Одетый в штатский костюм, с простенькой кепочкой на голове, он скорее напоминал собой местного городского паренька, чем немецкого офицера.

— Наконец-то! Ну что вам удалось сделать? Рассказывайте, — встретил его Берке.

— Кажется, мы на верном пути, господин майор. Через некую Орловскую, работницу местного лимонадного завода, наша «Светлана» познакомилась с молоденькой девушкой Чоловской, как раз той самой, дом которой, по нашим данным, является пристанищем для Качана и его молодчиков.

— Отлично! Сегодня же надо организовать вечеринку и затянуть на нее эту девчонку.

— Все уже сделано, господин майор. Сегодня в доме ее подруги, этой самой Орловской, состоится вечеринка, и Чоловская согласилась участвовать в ней.

— Очень хорошо. Вечером заходите за мной и пойдем туда вместе.

Проводив Вильденмайера, майор занялся своим гардеробом. Он выбрал хороший темно-синий костюм, шелковую сорочку, под цвет ее подобрал галстук.

Берке был еще сравнительно молод, хорошо сложен, недурен собой и у себя на родине пользовался большим успехом у женщин. В Борисове все свободное от работы время он вращался среди местного населения, волочился за девушками. Он и его люди часто устраивали вечеринки, заманивали на них молодежь танцами и пьянкой, используя все это в своих целях. Сам Берке до войны в течение ряда лет находился в России в качестве сотрудника посольства. Он внимательно изучал тогда психологию русских, совершенствовался в знании русского языка, и это помогло ему, чистокровному арийцу, легко выдать себя теперь здесь, в Борисове, за русского военнопленного под фамилией Субботин.

В назначенный час Берке в сопровождении Вильденмайера вошел в дом Орловской. Там все уже были в сборе. Помимо хозяйки дома, их встретили три штабиста НТСНП, в том числе раскрасневшаяся «Светлана». На стуле у окна сидела совсем молоденькая девушка. Вильденмайер глазами показал на нее Берке: эта, мол, самая.

«Светлана» познакомила пришедших с Орловской, Чоловской, а для отвода глаз и с разведчиками из группы Берке.

Заиграл патефон. Берке подошел к Чоловской и пригласил ее на вальс.

— Ой, что вы, господин… — запнулась Люся.

— Какой я господин? Называйте меня просто по имени — Леонид, — отрекомендовался Берке.

— Но я не умею танцевать, — попробовала уклониться Люся.

— А я вас научу. Слушайтесь моих движений, и все пойдет как по маслу.

Разговаривая с Берке, Люся незаметно переглянулась с Орловской и глазами спросила: «Не этот ли?». Та утвердительно кивнула головой.

«Ну что ж, раз сам главарь этого фашистского сборища навязывается мне в знакомые, тем лучше. Попробую кое-что выведать у него», — подумала Люся.

Вальсируя, Берке-Субботин едва прикасался своими выхоленными руками к талии девушки, был предупредителен и вежлив.

«Светлана», чувствовавшая себя хозяйкой вечеринки, очень скоро накрыла стол, выставила бутылки с вином и пригласила всех присутствовавших принять участие в общем веселье.

— Спасибо, но вина я не пью, — отказалась Люся.

— Я тоже непьющий, — поспешил присоединиться к ней Берке. — Это хорошо, что вы не употребляете спиртных напитков, — подсел он к Люсе. — Вообще я не люблю пьяных, а когда увижу захмелевшую девушку, это мне просто претит.

Пользуясь тем, что на них никто не обращает внимания, Берке и Люся разговорились.

— Интересно, кто ваши родители? — спросил Берке.

— Папа служащий. Перед войной его мобилизовали в армию, назначили начальником снабжения госпиталя, и он отступил на восток. Где он сейчас — я не знаю. Мама осталась с нами, тремя детьми. Я — старшая. Вообще мама всю жизнь возилась с семьей и нигде не служила.

— На какие же средства вы сейчас живете?

— А я же работаю на лимонадном заводе.

— Но ведь у вас большая семья, и вашего заработка, очевидно, не хватает.

«К чему он клонит?» — подумала Люся и, тяжело вздохнув, ответила:

— Живем, как и все. А почему вас это интересует?

— Наш союз оказывает помощь своим членам, и если бы вы согласились вступить в него, мы вам также помогли бы.

— О каком союзе вы говорите?

— О нашем национально-трудовом союзе нового поколения. Неужели вы ничего не слышали о нем?

Люся, сделав вид, что она заинтересовалась его предложением, стала расспрашивать о целях этого союза. Берке охотно отвечал на все ее вопросы, расхваливая свою организацию, и снова предложил Люсе вступить в ее ряды.

— Уже поздно! Мне пора домой, — уклонилась она от ответа.

— Что это вы так торопитесь? Или у вас очень строгая мама?

— Мама у меня действительно строгая, но дело не только в этом. Скоро уже будет невозможно выйти на улицу.

— Почему?

— А разве вы забыли, что нам, горожанам, только до определенного часа разрешается ходить по городу?

— Ах, вы о комендантском часе! Ну, это ерунда. Со мной вы можете ходить по Борисову хоть до утра, и никто вас не тронет.

— В самом деле? Разве члены вашего союза пользуются такими широкими правами?

— Не все, но некоторые да.

— В том числе, разумеется, и вы. А мне говорили, что вы — военнопленный.

— Да, я был в плену…

— Говорят, что в лагерях очень тяжело, нашим солдатам. Правда это?

— Ну, это как кому, — проговорился было Берке, но тут же поправился: — Конечно, большинство из нас очень страдало от недоедания и сурового режима. Да, много мне пришлось пережить там.

— А отчего же вы не бежали?

— Куда? Да и как оттуда убежишь!

— Бегут же другие…

— А вы разве знаете таких?

— Лично я не знаю, а от других слышала.

— Интересно знать, от кого?

— Я уже не помню. Кто-то на базаре говорил, а кто именно, забыла. Ну, мне надо спешить, — заторопилась Люся.

— Ну что ж, пойдемте, я вас провожу. — Дорогой Берке снова напомнил ей: — Вы мне так и не ответили: хотите вступить в наш союз или нет?

— Я, право, не знаю, что вам и сказать… Видите ли, я и раньше стояла в стороне от политики. Сколько ни уговаривали меня знакомые парни и девушки вступить в комсомол, я наотрез отказалась. И не потому, что я была против, а просто не хотела отрываться от учебы на собрания, заседания, — снова выкрутилась Люся.

— Ну что ж, пожелаю вам покойной ночи, но уговор: в следующую встречу вы дадите мне прямой ответ на мой вопрос. Ладно?

— Хорошо, я подумаю.

Берке слегка пожал ее маленькую, почти детскую руку и быстро ушел.

«Определенно, эта девчонка красненькая. Из молодых, да ранняя. Ну, ничего, Берке не таких обламывал», — думал майор, направляясь к себе. Настроение у него было приподнятое.

Обед у имперского комиссара

Вызванный на совещание в Минск, барон-фон Ранке был удостоен приглашения на обед к имперскому комиссару Белоруссии фон Кубе в честь приезда министра Розенберга.

К встрече с министром барон готовился с душевным волнением. Он давно уже добивался перевода из Борисова на более, как он считал, достойное место — если не в Минск, то хотя бы в один из прибалтийских городов, например в Ригу. Кроме того, он мечтал одновременно с новым назначением получить отпуск, поразвлечься месяц-два в Берлине. Барон любил повеселиться и, несмотря на свои пятьдесят лет, сохранил все повадки заправского волокиты. После почти десятилетнего-пребывания в заграничных командировках он рассчитывал, вернувшись в Германию, вдоволь насладиться всеми прелестями светской жизни.

Сначала барон быстро пошел в гору. Получил ученую степень доктора и даже занял было пост вице-министра. Какое это было золотое время! Но началась война с русскими, и о нем, как о старом кадровом разведчике, вспомнил Гиммлер. Он предложил Ранке крупный пост на Украине. Барону не хотелось выезжать из Берлина, и, понадеявшись на свои связи, он дал уклончивый ответ. Позже Гиммлер припомнил ему это и в отместку за строптивость загнал барона в небольшой пыльный городок Борисов.

Тяжело переживал Ранке свое падение и, чтобы снова всплыть на поверхность, изо всех сил старался отличиться. Он сумел наладить систематическую заброску разведывательных групп как за линию фронта, так и в прифронтовые города и этим добился того, что о нем снова заговорили в Берлине. Вот почему барон теперь надеялся, что, если заручиться поддержкой Розенберга, в просьбе о переводе ему не откажут.

«Нет, этот обед у Кубе положительно кстати. Надо только улучить момент и переговорить с министром. Не может быть, чтобы меня так и оставили в этой дыре».

С такими мыслями фон Ранке ровно в 16.00 подкатил на машине к особняку имперского комиссара. Когда он вошел в зал, там уже было много гостей. Барона встретила хозяйка дома, жена фон Кубе, высокая плоскогрудая Анита.

— Министра еще нет. Он прибудет вместе с Вилли. Проходите, барон, располагайтесь, как вам удобнее. Чудесный вечер, не правда ли? — певуче, слегка в нос, говорила госпожа Кубе, провожая гостя к группе военных, сидевших на диване.

Фон Ранке поздоровался с генерал-лейтенантом полиции Готтбергом и другими гостями и уселся в кресло с видом человека, готового принять участие в общем разговоре.

Говорили о предстоящем генеральном наступлении на восточном фронте. Хвастливые заявления министра, с которыми он выступил на совещании, служили предметом восторженных комментариев, благоговейных восклицаний, льстивых похвал.

— Что Сталинград! — продолжал прерванный приходом барона разговор высокомерный фронтовой генерал Клюгер. — Эпизод! Мрачный, тяжелый, конечно, эпизод, но, господа, мы прошли пол-России без единого поражения, если не считать небольшой неудачи под Москвой. Мы просто привыкли думать, что нам не могут не сопутствовать успехи. Нет, господа, на войне как на войне. Но вот теперь, когда, как сказал сегодня министр, фюрер вместо одного потерянного под Сталинградом солдата бросит против русских трех новых, мы им снова себя покажем.

Фон Ранке делал вид, что он внимательно слушает расхрабрившегося генерала, но все его мысли были заняты одним: удастся ли ему заручиться поддержкой министра, получит ли он новое назначение, а главное — отпуск. «Ах, отпуск! Блестящие балы, пышные женщины! Не то, что этот солдафонский обед, где единственной дамой является сухая, как: вобла, Анита».

Размышления барона были прерваны приездом министра. В сопровождении фон Кубе и целой свиты военных он вошел в гостиную, встреченный громким «хайль Гитлер!».

Перекинувшись несколькими фразами с присутствующими, министр завязал светский разговор с хозяйкой, дома, и Ранке понял, что до обеда ему вряд ли удастся замолвить за себя словечко.

Вскоре Анита пригласила гостей к столу. За обедом произносились все те же хвастливые речи, поднимались многочисленные тосты за фюрера, за успех предстоящего наступления, за скорую победу над русскими. Беспрерывно гремели- возгласы «хайль!», и по мере возлияния спиртного поведение присутствовавших становилось все более шумным.

Хозяин дома, тучный, краснолицый фон Кубе, с увлечением развивал идеи будущих преобразований в завоеванной России, обуздания и подчинения ее народа.

— Мы оставим в России только тех, кто будет выполнять для великой Германии черную работу. Ведь ни на что иное русские не способны. Вот посмотрите, — он сделал жест в сторону вошедшей прислуги, — это советский врач, а у меня работает судомойкой и, представьте, прекрасно справляется с делом. Вот такие люди нам и нужны, а прочих — всех непокорных и строптивых — на удобрение! — закончил он с презрительной гримасой.

— Вы, в основном, верно представляете себе идеи фюрера, господин генерал, — одобрительно заметил министр и, увидев другую статную девушку, прислуживавшую за столом, глубокомысленно добавил: — Впрочем, среди них встречаются хорошенькие мордашки.

— О, — перехватил его взгляд Кубе, — это Элен — моя лучшая горничная, покорна и преданна, как мой старый мопс Бебель. Я их держу в ежовых рукавицах, и, поверьте, чем с ними строже, тем…

В этот момент переполненный посудой поднос в руках горничной покачнулся и несколько тарелок со звоном полетело на пол.

— Русская свинья! — завопил взбешенный фон Кубе, выскакивая вслед за убежавшей в соседнюю комнату горничной. Послышались брань, звук пощечин, плач девушки.

— Вилли, Вилли! — поспешила к мужу Анита. — Ах, господи, — зашептала она, — ну, как можно так волновать себя, да еще в присутствии министра.

Но господину министру, как и всей изрядно охмелевшей компании, эта демонстрация методов воспитания покорности у русских, видимо, доставила удовольствие. А когда возвратившийся фон Кубе рассказал о шалости своего сынишки, выплеснувшего однажды на голову горничной содержимое ночного горшка, в зале раздался дружный хохот.

Оживление за столом нарастало. Генерал Клюгер начал было рассказывать какой-то анекдот, но Анита, заметив, что министр не слушает его, прервала генерала:

— Господа! Прошу перейти в гостиную. Нас ждет кофе.

Отпивая маленькими глотками черный кофе, министр обратился к Кубе:

— Вот вы говорите, генерал, о благотворном воздействии строгостей на русских, но почему же чем суровее наши карательные меры по отношению к населению, тем все больше растет его сопротивление, в частности увеличивается число партизан? Имейте в виду, это очень беспокоит фюрера.

Фон Кубе быстро переглянулся с начальником полиции и сказал:

— Можете заверить фюрера, господин министр, что с партизанами мы в ближайшее время покончим.

— Так. Но вы все-таки не ответили на мой вопрос. Я, конечно, надеюсь, что все присутствующие здесь люди серьезные и у нас нет оснований скрывать между собой правду, — настаивал Розенберг.

— Видите ли, господин министр, — начал фон Кубе, — все дело в том, что абсолютное большинство, населения, настроено к нам резко враждебно. Ведь в чем вся суть? Ряды партизан беспрерывно пополняются за счет городских и сельских жителей. Так что лучшим способом в нашей борьбе с отрядами бандитов явилось бы — это мое личное мнение — поголовное уничтожение не только того населения, которое живет вблизи бандитских баз, а буквально всех, превращение этой проклятой Вейсрутении в сплошную мертвую зону.

— А кто- же в таком случае будет обслуживать нашу армию, наши тыловые гарнизоны? — спросил Розенберг.

Фон Кубе замялся. Он был в явном затруднении.

— Кстати, скажите, генерал, сколько партизан действует в Белоруссии? — выручил Розенберг комиссара из неловкого положения.

— По данным нашего высокоуважаемого господина Готтберга, на территории Вейсрутении сейчас насчитывается что-то около миллиона партизан, сведенных в отряды и бригады. Вполне вероятно, что сведения, поступающие с мест о количестве партизан, преувеличены, но их действительно очень много и наглеют они с каждым днем все больше и больше.

Министр нахмурился.

Чувствуя, что разговор принимает неприятный оборот, в него решительно вмешалась Анита. Она умело овладела вниманием министра, и пока вела с ним непринужденный разговор, в зал неслышно вошел личный адъютант фон Кубе Виленштайн.

— Чрезвычайное происшествие, господин генерал, — шепнул он Кубе, — только что сообщили из штаба военно-воздушных сил, что у них бесследно исчез полковник Вернер. Есть подозрение, что его схватили и увели с собой партизаны.

Испуганно метнув взгляд в сторону министра, занятого разговором с Анитой, Кубе дал знак адъютанту пока никому не говорить об этом.

Улучив момент, он подозвал к себе фон Ранке.

— Партизаны захватили оберста Вернера. Надеюсь, вы понимаете, что это значит? Немедленно выезжайте в Колодищи и тщательно расследуйте это дело. Примите меры к розыску. Виновных наказать без всякой пощады.

— Но, господин генерал, Колодищи не моя сфера, ведь это от Борисова…

— Вы поедете туда в качестве моего личного уполномоченного, а это значит, что никаких границ в ваших сферах не существует. Ясно? Действовать быстро. Учтите, что план очистки борисовской зоны от партизан будет введен в действие в самые ближайшие дни. Так что торопитесь. Жду ваших донесений.

Раздраженный возвращался фон Ранке в Борисов. Ему так и не удалось поговорить с министром. Надежда на перевод, на отпуск не осуществилась. Все испортил наместник фюрера фон Кубе.

Подавленное душевное состояние Ранке усиливалось еще и тем, что расследование таинственного исчезновения Вернера ни к чему не привело. Действуя в качестве уполномоченного гаулейтера, он подверг экзекуции многих жителей поселка Колодищи, схватил нескольких подозрительных и отправил в минскую тюрьму, но все это не прибавило славы барону.

Всю дорогу по пути в Борисов фон Ранке злился и на имперского комиссара, и на партизан, и на жителей поселка Колодищи, на всех и вся.

В Борисов фон Ранке прибыл под вечер и сразу же вызвал к себе Нивеллингера.

— Как дела, полковник? Приступили к выполнению секретной инструкции имперского комиссара?

— Так точно, господин доктор, все наши силы уже приведены в боевую готовность. Кроме того, на случай неудачи с операцией по уничтожению партизан мною разработан ряд новых планов по засылке нашей агентуры в партизанские отряды.

— Какой неудачи? Исходить из неверия в нашу победу? Стыдитесь, полковник!

— Я полагал…

— Что вы там полагали, меня сейчас мало интересует. Потрудитесь принести мне все ваши планы, и как можно скорее — время не терпит. В силу ряда обстоятельств имперский комиссар приказал начать операцию «Коттбус» раньше намеченного срока.

Пока Нивеллингер ходил за своими планами, фон Ранке названивал по телефону шефу гестапо, начальнику штаба НТСНП, коменданту города.

Подготовка борисовского гарнизона к операции по очистке района от партизан началась.

Глава десятая. Показания Вернера

После трехдневного утомительного перехода полковник из штаба военно-воздушных сил Курт Вернер предстал, наконец, перед нами.

В добротных подкованных сапогах, расстегнутом кожаном пальто, из-под которого виднелся новый офицерский китель, он стоял, вытянувшись в струнку, запыленный, потный, с нескрываемой тревогой в пепельно-серых глазах и слегка дрожащими руками.

«Вот он, один из представителей хваленой гитлеровской армии, — думал я, с любопытством разглядывая Вернера. — Еще недавно ты мнил себя сверхчеловеком, а теперь вот у тебя трясутся поджилки. Погоди, скоро не так еще тряхнем вас. Доберемся и до главных ваших «сверхчеловеков»!»

Лопатин отдал распоряжение отвести Вернера в землянку, накормить и дать возможность отдохнуть.

До допроса пленного мы с Рудаком успели отправить в Борисов группу Качана.

— Запомните, — еще раз наказывали мы разведчикам на прощание, — выясните, как идут дела у Люси и Чернова, и — назад. В городе не задерживаться, шума не производить.

— Есть не производить шума, — пообещал Борис и, по обыкновению, отвел глаза в сторону.

— Все будет в порядке, — заверил Николай.

— Быстренько обернемся, — отбросил на затылок свою кепчонку Артур.

Разведчики скрылись в направлении кладок. Не думали мы в тот момент, что не скоро нам доведется увидеться с ними, не знали, какие грозные события надвигались на нас.

Вечером, после ужина, мы собрались в штабной землянке. Вскоре туда привели и Курта.

После многочасового отдыха, сытного ужина и бритья он выглядел посвежевшим и даже как будто помолодевшим. К столу он подошел, однако же, как-то неуверенно, на скамейку сел осторожно, словно боясь нарушить тишину скрипом, и замер в ожидании.

О себе Вернер рассказал, что он — сын мелкого торговца, окончил политехнический институт. В студенческие годы примыкал к союзу демократической молодежи и одно время даже симпатизировал «Рот Фронту». С приходом к власти Гитлера Курт был взят на военную службу, окончил академию военно-воздушных сил по специальности наземной службы. С 1935 года без перерыва служил в имперском воздушном флоте. В составе гитлеровских войск участвовал в захвате Польши, Бельгии, Франции, а с началом войны с СССР с первых же дней находился на восточном фронте.

На вопрос, что ему известно о планах гитлеровской ставки на данное время, Курт ответил не сразу. Он опустил глаза и долго молчал. Мы не торопили его с ответом и терпеливо ждали, когда он заговорит.

— Вы меня простите, — сказал он наконец, — но, сколько я понимаю, все вы здесь офицеры и, очевидно, знаете, что всякий воин, а тем более лицо старшего офицерского состава, связан присягой и раскрыть тайны своего главного командования — значит предать свою родину.

— Вы верите в непобедимость вашей армии? — спросил я.

— До некоторых пор верил…

— А теперь?

— После Москвы в моем сознании возникли смутные сомнения, а после Сталинграда я уже понял, что над нашей армией нависла серьезная угроза полного поражения, — ответил откровенно Вернер.

— Это только ваше личное мнение?

— Нет, так думают уже многие старшие офицеры. Правда, каждый из нас остерегается высказывать в присутствии других свое мнение, потому что на каждых трех офицеров, у нас один агент гестапо. Тем не менее в узком кругу мы иногда высказывали свои опасения о нашем возможном поражении.

Постепенно Курт освоился, разговорился, но как только дело доходило до главного — раскрытия секретных замыслов гитлеровской ставки, он начинал сопеть, умолкал, лицо его покрывалось испариной.

— Вы член нацистской партии? — попробовал я с другого конца.

— Нет не имел чести состоять в ней.

Он, очевидно, тут же опомнился и поспешил поправиться:

— Я не разделял и не разделяю программы национал-социалистской партии и потому не хотел быть ее членом. Не подумайте, что я ищу себе какое-то оправдание. Нет. Я несу ответственность за те неоправданные военной необходимостью бомбардировки мирных сел и городов, какие производят наши самолеты, в том числе оснащаемые и моей службой. Но и не фашист. Это честно.

Мы с помощью переводчика стали убеждать Вернера в том, что у него сейчас только два выбора: признание — и тогда жизнь его будет гарантирована, или отказ от дачи показаний по главным вопросам — и тогда, естественно, смерть. И Курт понял. Сила жизни восторжествовала над фанатизмом гитлеровца. Он стал давать показания.

— Вы, очевидно, наблюдали, как ежедневно по главной железнодорожной линии в сторону фронта идут один за другим наши воинские эшелоны с сеном, но вы вряд ли догадывались, что находится под этим сеном.

— Ошибаетесь, — перебил я его. — Так думаете только вы, забывая то обстоятельство, что на всех ваших коммуникациях от польской границы до линии фронта ничто не ускользает от зорких глаз наших разведчиков, от нашего народа. Под сеном ваше командование перебрасывает к фронту орудия и танки.

Курт опешил. Он попросил переводчика еще раз перевести ему мои слова, словно не доверял своим ушам, потом недоумевающе посмотрел на каждого из нас, улыбнулся.

— Знало бы наше командование об этой вашей осведомленности, оно бы не тешила себя иллюзиями насчет скрытности военной подготовки к генеральному наступлению, которое оно готовит на центральном участке фронта. Во всяком случае, я могу открыть вам в общих чертах план фюрера по части этого наступления. Детали — вы, конечно, понимаете — известны только высшему командованию.

Из дальнейших показаний Вернера мы узнали, что по замыслу Гитлера немецко-фашистская военная клика решила пойти на очередную авантюру. В течение последних недель по железным дорогам из Германии непрерывным потоком на центральный фронт доставлялась боевая техника из Франции и других западных стран на восток. Сюда же перебрасывались десятки свежих дивизий.

— Вся танковая армия Гудериана, тысячи стволов орудий, тысячи самолетов и сотни тысяч войск спешно стягиваются на восточный фронт, против вашей армии, — продолжал Курт. — А чтобы ввести в заблуждение ваше командование, перегруппировка наших войск проводится по всему фронту.

— Из каких источников вы об этом знаете?

— Во-первых, я лично читал приказ фюрера; во-вторых, я несколько раз присутствовал в штабе командующего центральной группировкой наших войск фельдмаршала Буша на специальных секретных совещаниях; в-третьих, мне пришлось трижды вылетать на место, где концентрируются все роды войск и техника для выполнения этого секретного плана генерального наступления, — закончил Вернер.

По его лицу струились змейки пота, он часто прикладывался к стакану с водой, отдувался. Видно было, что ему трудно говорить, но тем не менее этот незадачливый воин гитлеровской армии хотел жить и отвоевывал право на жизнь упорно, настойчиво, предав забвению и присягу и все, что связывало его с армией Гитлера. Слушая его, я невольно вспоминал образы наших несгибаемых патриотов: Лизы Чайкиной, Зои Космодемьянской и других, которые предпочитали смерть предательству, — и чувство презрения к Курту заполняло мое сознание. Но от врага надо было взять все, что было нам на пользу, и допрос продолжался.

— Какие же конечные цели поставил перед своей армией ваш фюрер этим своим «летним наступлением»?

— Осуществив прорыв на центральном фронте, наша армия должна, как предусмотрено планом фюрера, раздробить советские войска на мелкие группировки и, оставив часть армии на их уничтожение, сделать главными силами бросок вперед, в обход Москвы с юга. К этому времени такой же прорыв делает другая, северо-западная группировка наших войск и, повторив тактику центральной группировки, обходит Москву с севера и на Волге соединяется с южной группировкой.

Пока Москва будет в осаде, в дело вступает южная группировка. Ее цель — быстро дойти до Баку, захватить грозненскую и бакинскую нефтяные базы. В случае полной удачи с нашей стороны в дело вступает японская армия. Правый фланг ее стремительно развивает наступление на Сибирь и соединяется с армией фюрера где-то на Урале, левый фланг устремляется в Индию, Иран и там соединяется с нашей южной группировкой.

— Ничего себе аппетитец у вашего фюрера! — не удержался Лопатин. — Легко он шагает по карте, да только поглядим, как все это обернется для него на деле.

— Вы все это прочитали в секретном приказе фюрера? — спросил я.

— О вступлении Японии в войну и о соединении с ее армией я услышал на узком совещании командования в штабе фельдмаршала Буша. Остальное вычитал из приказа, — ответил Курт.

Вернер назвал нам точные координаты всех тридцати трех аэродромов центральной и северо-западной группировок гитлеровской армии, рассказал, сколько и какие именно самолеты на них базируются, в каком месте расположены склады авиабомб, какая система противовоздушной обороны существует на каждом аэродроме, указал точно, где размещена центральная радиостанция, управляющая ночными полетами бомбардировочной авиации, в каких местах расположены фронтовые склады боеприпасов.

Сидя в лесу, в глубоком тылу противника, мы, естественно, не знали тогда, что в ставке нашего Верховного Главнокомандующего уже знали об этом пресловутом плане «генерального наступления» гитлеровской армии, что там уже разрабатывались планы контрнаступления. Во всяком случае, мы не были уверены в том, что Курт Вернер нас не дезинформирует. Но его показания были настолько серьезны, что о них нельзя было долго умалчивать, и тринадцатого мая 1943 года — за полтора месяца до намечаемого Гитлером «генерального наступления» — мы передали в Москву все показания Курта. Там заинтересовались Куртом и дали указание срочно переправить его за линию фронта. Из этого мы заключили, что Курт нас не обманывает.

Пять дней наши радисты стучали ключами на своих рациях, передавая на Большую землю показания гитлеровского офицера во всех подробностях.

Помимо этого главного, Курт рассказал нам и о другом, что уже касалось нас непосредственно.

По приказу фюрера имперский комиссар в Белоруссии фон Кубе разработал план операции «Коттбус». Этим планом предусматривалась очистка от партизан ближайшего тыла немецкой армии, в особенности районов, прилегающих к центральной железнодорожной магистрали Минск — Москва, а также к дорогам Вилейка — Витебск и другим. Фон Кубе назначил группенфюрера СС генерал-лейтенанта полиции фон Готтберга командующим экспедиционной армией по выполнению этой задачи. По приказу фюрера фон Кубе дал указание, чтобы во всех селах, входящих в партизанские зоны, все население, вплоть до младенцев, уничтожалось, имущество изымалось, а дома сжигались.

Курт не смог по памяти перечислить всех воинских частей и подразделений, выделенных для проведения карательных операций против партизанских бригад и отрядов нашей борисовской зоны, но сказал, что общая численность солдат и офицеров этой карательной армии достигает сорока тысяч.

Карательной армии были приданы две авиаэскадрильи: 51-я бомбардировочная и 7-я особого назначения.

От Курта мы узнали, что в сбитом нашими партизанами транспортном самолете летел на фронт личный представитель Гитлера с важными планами, касающимися «генерального наступления» на центральном участке.

После того как Вернер рассказал нам все, о чем знал; он стал просить нас, чтобы мы поскорее отправили его в Москву.

— Я бы там по карте показал все аэродромы, места концентрации войск и техники на участке предполагаемого прорыва, — мотивировал он свое желание скорее улететь за линию фронта.

Но в действительности его толкало к этому, конечно, другое. Он боялся попасть в блокаду, полагая, что гитлеровцам удастся уничтожить всех нас, партизан, а вместе с нами и его, Курта.

Мы отправили Вернера в Москву несколько позже, в самый разгар блокады.

Но об этом будет рассказано ниже.

Глава одиннадцатая. Операция «Коттбус»

Приготовления гитлеровской армии к генеральному наступлению на центральном участке фронта становились все более заметными. Все чаще со стороны Минска на восток мчались эшелоны с войсками, танками и орудиями, боеприпасами и цистернами с горючим. По воздуху проносились эскадрильи тяжелых бомбардировщиков и штурмовиков, сопровождаемые истребителями, по шоссе нескончаемым потоком двигались автомашины с военным снаряжением. Все, что только мог еще поставить фронту арсенал гитлеровской военной машины, стягивалось к Орловско-Курской дуге — исходному рубежу подготавливаемого наступления.

Стремясь обезопасить свои главные коммуникации от подрывных действий партизан, гитлеровское командование приняло ряд дополнительных мер: на всем протяжении основных железнодорожных магистралей, на ширине двухсот метров по обе стороны линии, был выкорчеван лес, уничтожен кустарник, земля перепахана и заминирована. Через каждые сто пятьдесят метров были сооружены специальные бункеры с долговременными минометно-пулеметными точками. В дополнение к многочисленным гарнизонам для охраны железной дороги была брошена еще одна дивизия.

Но, несмотря на все это, партизанские минеры продолжали свое дело — пускали под откос эшелоны, взрывали мосты, истребляли автомашины. Действия партизан вносили немалую дезорганизацию в работу вражеского транспорта, и это побудило гитлеровское командование ускорить проведение операции «Коттбус».

Уже второго мая разгорелись ожесточенные бои между передовыми частями карательной армии и отрядами партизанской бригады имени Железняка, действовавшей в тридцати километрах северо-западнее нашей базы, и бригады «Штурмовая», базировавшейся примерно на таком же расстоянии к западу от Палика. В Зембин и районный центр Плещеницы, расположенный в восемнадцати километрах западнее нашей базы, стали прибывать танки, артиллерия, эсэсовские батальоны. Со дня на день можно было ожидать их вторжения в район расположения бригады Дяди Коли.

Перед лицом надвигающейся опасности нам, казалось бы, надо было собрать в кулак все свои боевые группы, находившиеся в это время далеко от Палика на выполнении боевых заданий. Но обстановка требовала иного. Главная наша задача заключалась не в усилении обороны своей базы, а в оказании эффективной помощи Советской Армии. Центральный штаб партизанского движения дал нам по радио указание: всемерно активизировать подрывную работу на железнодорожных линиях Минск — Москва и Минск — Вилейка, а также на главных шоссейных магистралях. И мы продолжали ежедневно отправлять за десятки километров от Палика группы минеров. Под Смолевичи были направлены даже два отряда — второй и пятый — во главе с комиссаром Чулицким.

24 мая со стороны сел Буденницы, Боровляны и Новое село, расположенных в пяти-восьми километрах от нас, на Палик двинулись передовые части карателей. Путь им прокладывали танки, артиллерийские и минометные батареи, а с воздуха их поддерживали бомбардировщики.

Из Москвы был получен приказ: длительных кровопролитных боев с карателями избегать, маневрировать, беречь людей. В помощь нашей бригаде с Большой земли направлялись самолетами два десантных отряда автоматчиков. Первый из них под командованием бывшего пограничника, командира партизанского отряда на Витебщине, Григория Озмителя прибыл 29 мая, когда поляна Улесье — место приема десанта — уже обстреливалась вражеской артиллерией. На следующий день с левого берега Березины к нам переправился Жукович. Нашел он нас уже не на нашем штабном острове, подвергавшемся ожесточенной бомбежке с воздуха, а прямо на болоте, в лесу.

Лопатин, Большаков, Рудак и я в это время были заняты разработкой плана обороны базы. Жукович повернул все по-иному.

— Ну, докладывайте, что у вас тут творится? — попросил он, извлекая из полевой сумки карту.

Лопатин доложил обстановку. Жукович несколько минут молча водил кончиком карандаша по карте, потом очертил вокруг Паликовского леса овал, упиравшийся на северо-востоке своей вытянутой частью в труднопроходимые болота, и, оторвавшись от карты, сказал:

— Замысел карателей понятен: взять все наши отряды в кольцо, согнать их поближе к Березине, и если не уничтожить в бою, то длительной блокадой заморить голодом. Бригада «Штурмовая» сумела вырваться из кольца окружения, то же пытается сделать и бригада Железняка, но у кировцев и у нас с вами один выход — оттянуться к Домжерицким болотам.

— Значит, сдавать базу? — нахмурился Лопатин.

— А ты что предлагаешь? — резко спросил Жукович.

Лопатин молчал. Как и каждому из нас, ему было ясно, что иного выхода нет.

— Весь свой штаб, — продолжал после короткой паузы Жукович, — радистов, бригадную разведку и один из отрядов переправь на левый берег, поближе к нам. Там же расположишь и свой командный пункт, а здесь, до того как из Москвы прилетит второй отряд автоматчиков, оставь для обороны базы остальные отряды под общим командованием одного из бригадных командиров, ну, хотя бы, скажем, вот его, — Павел Антонович указал на Большакова.

— Но у Виктора нет заместителя. Кто же останется в штабе? — заметил Лопатин.

— Ну и плохо, — повысил голос Жукович. — Отряд за год увеличился в семь раз, превратился в бригаду, а в штабе по-прежнему сидит один Большаков. Учтите, в условиях нынешней блокады штабная работа потребует более гибкой оперативности, максимума напряжения; одному справиться будет трудно. Как ты, Виктор, думаешь на этот счет?

— Вы правы, Павел Антонович, одному мне придется туговато, — признался Большаков.

— Кого бы ты хотел взять себе в помощники? — сразу перешел на конкретное решение дела Дядя Коля.

Большаков смутился. Вопрос комбрига застал его, видимо, врасплох.

— Видите ли… — замялся было он, но потом перешел на решительный тон: — Сказать прямо, товарищ комбриг, я вас давно хотел просить, чтобы на должность начштаба вы назначили другого.

— А тебя, что же, ординарцем своим назначить, что ли? — с иронией спросил Лопатин.

— Почему ординарцем? Я могу остаться в штабе, скажем, заместителем начальника.

— Ишь ты, чего захотел! А где ж это я найду сейчас начальника штаба? — сердито спросил комбриг.

— А его и искать не надо, он есть.

— Кто?

— Андрей Волошин.

— Это начальник штаба первого отряда, что ли? — заинтересовался Жукович.

— Так точно. Опытный кадровый офицер, штабист. На фронте командовал танковым батальоном, — нажимал Большаков; почувствовав поддержку в тоне голоса Павла Антоновича.

— А что, кандидатура вполне подходящая. Как думаешь? — обратился Жукович к Лопатину.

— Ох и мудрец, же ты, Виктор, — смягчился Дядя Коля. — Нет, вы видали, как решил вопрос? В момент!

Обменявшись мнениями, мы признали целесообразной такую перестановку, и Лопатин назначил начальником штаба бригады Волошина, которому и было поручено возглавить оборону базы. В помощь ему был придан Аникушин. Остальным, входящим в штабную группу, Лопатин отдал приказ готовиться к отходу за Березину.

На следующий день, чуть только занялась заря, мы переправили на левый берег Березины часть людей, в том числе Курта Вернера, которого не успели отправить на Большую землю до начала блокады и теперь вынуждены были таскать с собой.

Обстановка с каждым часом все более осложнялась. Каратели уже наседали на подступы к нашей базе, оттесняя основные силы бригады к кладкам.

Через каждые два — три часа над нашими головами появлялись две эскадрильи вражеских бомбардировщиков и беспрепятственно «обрабатывали» лес и болота фугасными бомбами и пулеметными очередями. Затем в действие вступали минометно-артиллерийские батареи, обрушивая на нас шквал огня.

Снаряды и мины сотрясают землю, ураганом проносятся по лесу, вздымают столбы болотной жижи. От грохота разрывов в ушах стоит неумолчный гул. После такой мощной подготовки в бой вводятся танки. Спустившись с Буденницких и Боровлянских высот, они мчатся по поляне к линии нашей обороны, ведя огонь из пушек и крупнокалиберных пулеметов. С нашей стороны — ни единого выстрела. Полагая, что партизаны уничтожены бомбежкой и минометно-артиллерийской подготовкой, гитлеровцы бросают в атаку пехоту. Но только вражеские цепи приблизятся к опушке леса на расстояние выстрела, как их начинает косить огонь отважных народных мстителей.

И снова все сначала: появляются самолеты, снижаются почти к вершинам деревьев, высматривая партизан, и начинают очередную бомбежку…

— Ишь, негодяи, знают, что у нас нет зенитных пушек и пулеметов! Разгуливают себе по небу, словно у себя дома, — возмущенно заметил в один из очередных налетов Лопатин.

— Да, жаль, что нечем нам их отпугнуть, — вздохнул Рудак.

— Разрешите, товарищ комбриг, я попробую, — раздался голос Храмцова, сидевшего рядом с нами.

— Да ведь сбить не собьешь, а себя обнаружишь, — усомнился комбриг.

— А пусть попробует, — поддержал я Храмцова. — Удалось же ему подбить тогда самолет гитлеровского эмиссара.

— Уж я и на этот раз постараюсь, — пообещал Храмцов и любовно погладил ствол противотанкового ружья.

— Пусть поохотится, — сказал Володя. — Если и не собьет, то хоть попугает фашистских стервятников, — глядишь, они не так нагло вести себя будут.

— Ну что ж, попробуй, — сощурил глаза Лопатин. — Только смотри, как бы из охотника тебе самому в зайца не пришлось превратиться.

Получив разрешение, Храмцов взвалил на плечо противотанковое ружье и направился в сторону реки.

Радист Валерий не вытерпел и полез на самую верхушку высоченного дуба, чтобы следить оттуда за действиями Храмцова.

Через некоторое время над излучиной реки, поросшей с левого берега осокой, появился вражеский бомбардировщик. Он развернулся так низко, что чуть не задел вершины сосен, и полетел над болотом. Мы увидели струйку дыма, поднявшуюся с зеленого ковра, и почти одновременно услышали разочарованный возглас Валерия:

— Эх, промазал!

Самолет пролетел над черневшей полоской— по свежему следу нашего перехода на левый берег Березины, резко выделявшейся на фоне зелени, и скрылся за лесом. Через несколько минут над тем же местом снова показался бомбардировщик и, сделав разворот на крыло, полетел над болотом так низко, что, казалось, он идет на посадку.

— Есть! Задымил! — торжествующе закричал Валерий.

Но самолет настолько быстро скрылся за вершинами деревьев, что мы едва успели заметить оставленную им длинную струю черного дыма. Был ли это выхлоп богатой смеси или Храмцову действительно удалось подбить самолет, сказать трудно.

В этот момент на командирский пункт прибежал весь пропахший пороховым дымом Аникушин.

— Что случилось? — с тревогой спросил его Лопатин.

— На участке шестого отряда создалась угроза прорыва в районе средних кладок. Фашисты предприняли «психическую атаку». Кто-то из партизан не выдержал и крикнул: «Надо отступать!..». Захаров первым бросился бежать, паникеры за ним. И если бы не подоспел Волошин, немцы были бы уже на кладках. Начштаба просит ваших указаний.

— А где сейчас Захаров? — насупив брови, спросил Лопатин.

— Он был задержан разведчиками Меняшкиным и Носовым аж около Родошинской дороги, пробирался, подлец, в сторону немцев.

— Расстрелять перед строем! Командование шестым отрядом временно поручаю тебе, Василь, — приказал Лопатин Аникушину.

Когда Аникушин ушел, я сказал Рудаку:

— Имей в виду, Володя, в том, что у нас в бригаде еще обнаруживаются такие вот захаровы, в первую очередь виноваты мы, разведчики.

— Да, зря мы тогда не выполнили своего намерения заняться им, — с досадой промолвил Рудак. — Выпивки-то служили ему, видно, для отвода глаз, — дескать, свой парень, вся душа нараспашку.

— Ловко маскировался, подлец! — негодовал я.

— А может быть, он просто трус, — задумчиво потер переносицу Володя.

— Трус в нашей среде — тот же враг, и ты это отлично понимаешь, — резко сказал Лопатин.

Рудак пытался объяснить что-то, но его слова потонули в грохоте возобновившейся канонады.

На этот раз бомбежка с воздуха и артиллерийская стрельба были особенно интенсивными. Взрывы бомб, снарядов и мин слились в один общий непрекращающийся гул. Разговаривать приходилось на высоких нотах, почти кричать.

— Ишь, подлецы, какую подготовку начали, — расслышал я слова Лопатина, — видно, решили на прорыв идти.

— Да, надо держать ухо востро, — отозвался Рудак.

В разгар артиллерийского обстрела на тропинке, ведущей к командирскому пункту, показался Жукович в сопровождении своего ординарца.

— Как, Дядя Коля, — с ходу обратился он к Лопатину, — не пора ли тебе снимать свою оборону? Кировцы уже оттянулись почти к самому хутору Старина и собираются уходить на север. Тебе тоже медлить больше нельзя.

Вид у Жуковича был усталый. Он присел под сосну, вытер потное, запыленное лицо и выжидательно посмотрел на Лопатина.

— Да-а… — бросил Лопатин грустный взгляд на противоположный берег. — Кажется, узелок затягивается.

Было ясно, что дольше нам здесь не устоять, надо отводить бригаду на левый берег Березины и уходить на север. Лопатин вызвал к себе Набокова.

— Ну, Петр Иванович, приготовься. Пойдешь сегодня с подрывниками минировать кладки. Да смотри, сделай так, чтобы фашисты дюжинами летели на воздух!

— Есть, товарищ комбриг, приготовиться к минированию кладок! — отрапортовал Набоков. — А насчет того, чтобы фашистам не поздоровилось, не беспокойтесь. Мне ведь довелось участвовать в минировании подступов к самой Москве. Правда, прежде чем фашисты ступили на минные поля, наши их так пугнули, что только перышки с них полетели. Потом мне же самому и пришлось убирать расставленные мины. Помню, мы с товарищем Храмцовым около двух тысяч мин тогда сняли. Так что уж будьте уверены, сделаю все как надо, не подкачаю.

Вскоре после ухода Набокова прибежала радистка Таня и вручила Лопатину полученную из Москвы радиограмму. В ней сообщалось, что этой ночью к нам прилетит вторая группа автоматчиков. Прочитав радиограмму. Лопатин молча передал ее Жуковичу.

— Как же быть? — задумчиво промолвил Павел Антонович. — Выходит, надо во что бы то ни стало до утра здесь продержаться.

— Придется вызвать Волошина, — сказал Лопатин. — Послушаем, как там у него обстоят дела.

Жукович согласился, и комбриг тотчас же выслал связного на правый берег Березины.

Пока мы ожидали начальника штаба, на КП пришли секретарь Плещенического подпольного райкома партии Иван Осипович Ясинович — высокий, худощавый, слегка сутуловатой человек, и командир райкомовского отряда имени Калинина Захар Иванович Ненахов — бывший пограничник, все еще носивший военную гимнастерку с тремя кубиками на выцветших петлицах.

— А-а, вот где они спрятались! — с добродушной улыбкой воскликнул Ясинович, здороваясь с каждым из нас за руку.

— Мы-то что, а вот как вы здесь очутились? — спросил Жукович. — Не усидели в своем районе, на нашу сторону перебрались?

— Не усидели, Павел Антонович. Приперли, гады, так, что еле успели переправиться через Березину, — ответил завертывавший козью ножку Ненахов.

— Это что же, значит, немцы и с севера уже замкнули полукруг и вышли к реке? — насторожился Лопатин.

— Выходит, так, — подтвердил Ненахов, извлекая из кармана такую массивную зажигалку, что все ахнули. Сделана она была из гильзы от 45-миллиметровой пушки.

— Ну и ну! Огнемет, а не зажигалка! — раздался громкий голос подошедшего к нам командира группы автоматчиков Озмителя. — Такую посудину не в кармане, а за плечами надо носить.

— Огнемет не огнемет, а горючего в этой зажигалочке на целый месяц хватает. Я ее специально на случай блокады смастерил, — похвастался Ненахов.

— Вот дальновидный человек, — смеясь, сказал Жукович, — на целый месяц вперед смотрит.

Пришел Волошин, доложил обстановку, и комбриг решил оттянуть линию обороны к кладкам, продержаться до тех пор, пока будет принят десант, а с рассветом всеми силами двинуться к Домжерицким болотам. С наступлением темноты мы подготовили костры для приема десантников, а сами стали собираться в дорогу.

— Трудно придется на этот раз парашютистам, — сокрушался вернувшийся с правого берега Аникушин. — Березина рядом, малейший ветерок — и парашютистов легко может отнести к реке, а то и на ту сторону, прямо в руки карателей.

— Ничего, — ободряюще заметил Озмитель. — Вторую группу возглавляет испытанный партизанский командир Галушкин. Да и хлопцы его тоже люди опытные.

В ожидании самолета с десантниками я расспрашивал Аникушина о подробностях семидневных боев двухсот восьмидесяти партизан с несколькими батальонами карателей.

По донесениям Волошина, всего за это время партизанами было уничтожено двенадцать гитлеровских танков, убито и ранено свыше трехсот вражеских солдат и офицеров. С нашей же стороны было только двое раненых и ни одного убитого.

— Как же вы сумели уберечь людей при таком шквале огня да еще уничтожить такое количество вражеской силы? — с откровенным удивлением спросил я Аникушина.

— На нашей стороне был ряд преимуществ, — разъяснил он. — Линия нашей обороны растянулась почти на два километра, люди были расставлены так, чтобы все подходы к кладкам — ведь к ним главным образом и рвутся гитлеровцы — держать под перекрестным огнем. Как только полезут на нас каратели, мы открываем сильный огонь и в ходе боя все время меняем позиции. Уловить наше точное месторасположение каратели не могут и стреляют по лесу наугад. Вот и выходит: гитлеровцы действовали вслепую, а нам они видны как на ладони. Учтите также и то, что места у нас болотистые, лес густой и высокий; пустят фашисты мину или снаряд, а он либо шарахнет по вершинам сосен, либо угодит в болотную жижу. А в этих случаях осколки не очень-то опасны.

«Как все это легко и просто», — невольно подумает читатель. Действительно, даже мне, живому свидетелю событий, трудно было поверить, что все это правда. И все же все, о чем я здесь пишу, не выдумка, а факты.

В назначенное время прилетел самолет и, несмотря на опасения Аникушина, ни один из парашютистов из группы Галушкина не опустился на сторону, занятую врагом, и не угодил в реку. Все двадцать пять автоматчиков приземлились благополучно, и час спустя партизанские отряды Дяди Коли и бригады имени Кирова, а также ряд отдельных отрядов, оказавшихся вместе с нами, под покровом ночи тронулись в путь, продвигаясь левобережьем Березины в сторону Домжерицких болот.

В кольце блокады

Вместе со штабной группой, тяжело дыша и спотыкаясь, шагал и наш военнопленный, Полковник гитлеровской армии Курт Вернер. Он уже привык к суровым условиям партизанской жизни, молча переносил лишения и только никак не мог смириться с цепко липнущей к нему жидкой болотной грязью. Его новое кожаное пальто очень быстро покрылось темно-бурыми пятнами, сапоги порыжели, да и сам он весь как-то посерел и осунулся. Первое врёмя после выхода из болота он всякий раз начинал чиститься и приводить себя в порядок, но вскоре, видимо, на все махнул рукой и, добравшись до сухого места, сразу же валился вместе с остальными на землю, стараясь не упустить ни минуты короткого отдыха.

Бригада Дядя Коли шла впереди, прокладывая путь другим отрядам. Продвигались главным образом ночью, и идти было очень трудно. Старые охотничьи кладки давно прогнили, глубоко ушли в ил и во многих местах были скрыты под водой. Часто партизанам приходилось шагать прямо по болоту, утопая по колено в густой, липкой жиже. Некоторые теряли сапоги и шли дальше босыми.

На четвертый день пути из Центрального штаба партизанского движения была получена радиограмма с приказанием во что бы то ни стало найти подходящую площадку для приема самолета и отправки с ним на Большую землю Курта Вернера. Задача не легкая, если учесть, что вокруг нас одни лишь леса да болота. Долго мы гоняли во все стороны своих разведчиков, пока они нашли, наконец, западнее деревни Домжерицы подходящее место на небольшом колхозном поле.

Во время этих поисков разведчики не раз попадали под обстрел вражеских самолетов. А когда возвращались из-под Домжериц, был убит наш славный товарищ, искусный минер и охотник за вражескими самолетами Юрий Алексеевич Храмцов. Похоронили его партизаны в густом березняке, любовно обложив дерном свежий холмик. Всем было жаль Храмцова — мужественного офицера Советской Армии, но больнее всего была эта утрата для нас, москвичей. И когда в суровом безмолвии проходили партизаны мимо простой могилы своего боевого товарища, мы стояли у ее обочины, поклявшись жестоко отомстить врагу за смерть нашего дорогого друга.

Поляна, которую нашли наши разведчики, была наполовину засеяна рожью, доходившей кое-где до пояса, и окаймлена со всех сторон вековыми соснами. Она имела в длину всего лишь около шестисот метров и не более двухсот в ширину.

— «У-два», пожалуй, здесь сядет, — осмотрев поляну, заключил Волошин.

Партизаны дружно принялись расчищать, поляну, и когда эта работа была почти закончена, из-за пригорка послышалась вдруг орудийная стрельба. Недалеко от нас стали рваться немецкие снаряды.

— Вот тебе и на! Еще, чего доброго, каратели подойдут сюда до того, как мы успеем принять самолет, — сокрушался Лопатин.

Он заметно волновался, беспрестанно крутил козью ножку и с жадностью курил. Оно и понятно: на этом самолете должны были улететь в Москву не только Курт Вернер, но также жена и дети нашего комбрига, семья командира четвертого отряда и трое раненых.

К счастью, каратели потеряли нас из виду, обстреливали лес по квадратам наугад и к вечеру огонь прекратили.

С наступлением темноты весь командирский состав и партизаны направились на поляну и расположились на опушке под соснами в ожидании самолета. Время от времени над лесом вспыхивали осветительные ракеты гитлеровцев, озаряли на миг верхушки деревьев, а затем все снова погружалось в темноту. Как было условлено, костров не разжигали, собирались принять самолет по сигналу ракеты.

— Летит! — разнесся по поляне зычный голос Набокова.

В воздухе все явственнее слышался нараставший гул самолета.

— Наш, голубчик! — взволнованно промолвил Жукович.

— Давай ракету! — скомандовал Лопатин.

Раздался хлопок выстрела ракетницы, и зеленая огненная стрела разрезала темноту неба, достигла предельной высоты и, рассыпаясь на сверкающие брызги, быстро понеслась к земле. В небе тотчас же вспыхнула ответная белая ракета. Пилот принял наш сигнал и стал снижаться.

— Кажется, идет двухмоторный. Боюсь, что не сядет здесь, — сказал Жукович, обращаясь к Лопатину. Тот ничего не ответил и только сильнее прижал к себе маленькую дочку.

— Разобьется! Здесь такой самолет нельзя принимать! — волновался Вернер, толкая под руку переводчицу, чтобы та поскорее перевела его слова.

Пилот включил сильный прожектор, бросивший ослепительный пучок лучей на поляну, пролетел над ней бреющим полетом, потом выключил свет и на несколько секунд удалился для нового захода.

— Фу-у! Скорее бы уж! — не выдержал Жукович.

— Неужели разобьется? — глухо произнес Лопатин каким-то чужим голосом.

Самолет коснулся ржи и быстро помчался по поляне к лесу. Вот он ближе, ближе к опушке, и когда казалось, что пропеллеры уже врезались в ряды деревьев, Набоков огласил поляну торжествующим криком:

— Стал! Стал, товарищи-и!!!

Все партизаны и командиры побежали к самолету. Он стоял в двух метрах от кустарника, за которым сразу же вырисовывались толстые стволы сосен. Из самолета вышел высокий человек в летной форме, и при свете карманных фонариков партизаны заметили на его груди Золотую Звезду. Никто не догадался спросить фамилию пилота; не знаю ее и я, о чем и жалею очень. Но случай этот особенно ярко показал, что, когда нужно, советские летчики способны совершать почти невозможное. Для двухмоторного транспортного самолета, как известно, требуется посадочная площадка не менее километра в длину, а здесь была поляна в шестьсот метров, да и какая! Как мы ни выравнивали ее, все-таки она сохранила кочковатость и к тому же была наполовину покрыта нескошенной рожью.

Пока экипаж выгружал патроны и оружие, пилот в сопровождении Жуковича, Лопатина и других командиров пошел проверять поляну. Последовал за ними и Курт Вернер.

В конце поляны командир корабля остановился, по русской привычке молча почесал затылок. На него устремились все взоры.

— Трудненько будет подняться с такого «пятачка», — промолвил, наконец, Герой Советского Союза.

— Он не взлетит! — тоном знатока доказывал Курт. — В практике авиации еще не было случая, чтобы такого типа самолет мог подняться с такой маленькой площадки.

Узнав, что это тот самый инженер-полковник, за которым он был послан из Москвы, командир самолета заинтересовался, чего это он так горячится и размахивает руками. Ему перевели слова Вернера. Он окинул Курта с ног до головы спокойным взглядом и ухмыльнулся.

— В практике международной авиации, может, таких примеров и не было, ну, а мы попробуем внести в эту практику советскую поправку! — сказал летчик.

По его указанию партизаны провели дополнительную расчистку поляны от земляных комьев, и в самолет стали грузиться пассажиры. Подойдя к дверце самолета, Курт несколько секунд колебался, потом махнул рукой и решительно вошел.

Тепло простившись с партизанами, летчик стал выруливать корабль на старт. Мы отошли в сторону и с еще большим, чем перед посадкой, волнением стали перебрасываться короткими фразами, поеживаясь от мысли, что на этот раз самолет может разбиться при взлете.

Взревели моторы. Партизаны, как того требовал летчик, ухватились за крылья самолета и удерживали воздушный корабль, пока моторы не разовьют нужного числа оборотов. Но вот поляна осветилась светом прожектора— условный сигнал партизанам: «Бросай самолет, уходи». Сильная струя воздуха отбросила стоявших под крыльями людей назад. Самолет рванулся и как-то прыжками, то отрываясь, то снова касаясь земли, помчался по поляне. Вот он все ближе, ближе к кромке леса…

— Ах!.. — воскликнула радистка Таня.

Всем нам показалось, что самолет врезался в сосны, но… он скользнул над их вершинами и быстро стал набирать высоту.

В знак благодарности партизанам за помощь при взлете пилот включил свет в окнах самолета, мигнул нам несколько раз на прощание и лег на курс.

— Ну и ну! Меня даже пот прошиб, — признался Жукович.

— Какой герой, а! — взволнованно промолвил Лопатин, смахивая невольную слезу. — Признаюсь, Павел Антонович, когда самолет помчался по ржи, у меня чуть сердце не оборвалось.

— Я думаю, не только у тебя, даже у Петра Ивановича и то, наверное, душа ушла в пятки. Так, что ли? — хлопнул Жукович по плечу Набокова.

— Моя душа в пятках не уместится, тесновато ей там, товарищ полковник, — отшутился Петр Иванович.

Домжерицкие болота раскинулись на площади в двадцать шесть квадратных километров. Когда смотришь издали на необъятную ширь этих труднопроходимых топей, то кажется, что все они покрыты густым сосняком. На самом же деле на болоте в двух — трех метрах друг от дружки торчат чахлые сосенки с кроной в один обхват. Растут они на травяном покрове, под которым угадывается бездонная топь. Если присядешь на такой сосенке, пригнув ее к траве, то под твоей тяжестью она постепенно начинает выворачиваться вместе с корневищами и вскоре ты оказываешься сидящим уже в воде, проступающей сквозь травянистую толщу. Когда идешь по болоту, пружинистая трава оседает и ноги погружаются до колен, а то и выше, в мутную жижу. Уже на тридцатом — сороковом шаге ноги обычно так устают, что невольно цепляешься за первую попавшуюся сосенку и, пока она успеет склониться к воде, получаешь короткий отдых.

Так мы шли, пока, вконец измученные, добрались до острова Долгого — узкой, покрытой лесом полоски земли в сто метров шириной и около километра в длину.

Только было расположились на отдых, как над болотом пролетел вражеский самолет-разведчик. Он, по-видимому, обнаружил колонну партизан, направлявшихся по нашему следу на остров Долгий, и вскоре по нас открыли огонь вражеские батареи. Жукович передал по цепи приказ сниматься с острова и двигаться на восток, в глубь болота.

И снова мучительный переход по пружинистой траве и холодной воде, от которой к вечеру ноги сводит судорогой. Особенно трудно было в походе радистам, вынужденным тащить на себе рации, тяжелое питание к ним, вооружение и прочее снаряжение. Вместе с другими мужественно шагала с такой же тяжелой ношей и наша маленькая Таня. Волошин предложил было ей в помощь кого-нибудь из партизан, но она наотрез отказалась.

— Ничего, товарищ начальник штаба, не смотрите, что я на вид хрупкая. Я физкультурница, комсомолка и должна преодолеть любые трудности.

А испытания наши еще только начинались. К полуночи добрались мы до другого острова — Конского, сделали на нем непродолжительный привал и двинулись дальше.

Всю ночь мы шагали по болоту и к рассвету достигли намеченного пункта — самого значительного по размерам острова, который так и назывался — Большой остров.

На этом острове собрались все отряды, попавшие в блокаду, в том числе и часть бригады Железняка, хотя основным ее силам удалось прорваться через кольцо окружения и выйти в тыл карателям. Всего тут насчитывалось три тысячи партизан, а окружала нас целая армия, оснащенная авиацией, артиллерией, минометами, крупнокалиберными пулеметами и другой военной техникой. И разместилась эта армия на сухом берегу вокруг болота.

Ежедневно, как только всходило солнце, над болотными просторами начинали кружить самолеты-разведчики в поисках скопления партизан, и так как, кроме нескольких больших островов, на Домжерицких болотах было еще несколько десятков мелких островков, поросших лесом, каратели весь день вели обстрел болота по квадратам.

Чтобы не попасть под огонь противника, партизаны вынуждены были все время маневрировать, преодолевая за день до двадцати и более километров. От частых переходов по болотным топям и густым зарослям кустарника обувь изнашивалась настолько быстро, что вскоре некоторые партизаны оказались босыми. Их ноги стала поражать болотная экзема, неведомая мне до того накожная болезнь, от которой вся стопа до самых щиколоток покрывалась сплошными язвами. Особенно страдали от этой болезни ординарец Дяди Коли Анатолий Вершок и минер Феликс Лядовский.

Наступил момент, когда ко всем нашим лишениям прибавилось самое страшное — кончились продукты, а пополнить их запасы было неоткуда. Не было даже соли. Настали дни, когда партизанам пришлось питаться только заячьей капусткой — кисловатым трилистником, напоминавшим по вкусу щавель. Из всех трав на островах трилистник оказался наиболее съедобным.

В довершение всего испортилась погода. Круглые сутки лил дождь, мелкий, надоедливый. По ночам болотная сырость пробиралась, казалось, до костей.

Голодные, продрогшие и усталые, переходили мы с острова на остров, останавливаясь лишь на короткий отдых и торопясь поскорее снова отправиться в путь, так как движение согревало и не так давал себя чувствовать пустой желудок.

Всеобщую любовь завоевали в эти трудные дни наши отважные партизанки, особенно радистка Таня. Она так никому и не доверила своей рации и питания к ней. Едва передохнув после очередного тяжелого перехода, она выбирала на острове полянку и принималась за работу — передавала на Большую землю и принимала оттуда радиограммы. Даже тогда, когда место нашей стоянки подвергалось вражескому артиллерийскому обстрелу и снаряды рвались неподалеку от Тани, она не прекращала своей работы и только еще теснее срасталась с землей, прикрывая своим телом дорогой «Северок». Работала она на ключе так быстро и так точно, что из всех четырех радистов лучше других обеспечивала ежедневную связь с Москвой.

Примером для партизан служила и наша разведчица Финская. Привыкшая к длительным переходам, она сравнительно легко переносила наши блуждания по болотам, никогда не поддавалась унынию, а ее рассказы из личной жизни заставляли многих партизан видеть в ней образец для подражания. Особенно запомнился мне один из ее рассказов. Как-то раз на привале Вершок и Лядовский сидели недалеко от нашего штабного пункта и с тоской разглядывали свои израненные язвами ноги. К ним подошли медсестра Зина Савченко и Галя Финская.

— Что, сильно болит? — спросила Зина Лядовского, усаживаюсь рядом с ним.

— И не спрашивайте, просто хоть караул кричи, — ответил в отчаянии минер.

— Ведь вот окаянная болезнь, и лечить-то ее здесь нечем. Потерпите, ребята, выйдем скоро из болота, и заживут ваши болячки, — старалась хоть чем-нибудь утешить молодых партизан Зина.

— Терпим, что же нам еще остается делать. Когда идешь — вроде легче, а как присядешь — свет становится не мил, — жаловался Вершок.

— А вот у меня в жизни был такой случай, — начала Галя, решив, по-видимому, отвлечь партизан от их мыслей. — В первые дни прихода немецких фашистов я жила у свекра в селе Богушевичи вместе со своей семьей. Перебивались мы кое-как, лишь бы не умереть с голоду. Однажды пошла я со свекровью на другую сторону речки, на подворье ветеринарной лечебницы — в ней мой свекор до войны работал конюхом, — накосить для коровы клевера. Захотелось заглянуть в здание амбулатории. Там — полный разгром. Полы устланы битым стеклом, валяются поломанные ящики, разбитые банки, пробирки. Вдруг до моего слуха доносится глухой стон. Я сперва перепугалась, потом немного осмелела и осторожно заглядываю в дверь. Вижу, на полу лежит человек в форме советского солдата. Брюки и гимнастерка изорваны, сам весь перепачкан кровью. Лежит и изредка издает слабые стоны. «Бедный ты мой сыночек, — запричитала моя свекровь, — может, и наш Ванечка где-нибудь лежит вот так же…» Ванечка — это мой муж. Он в первый же день войны ушел со своей частью, и с тех пор ни я, ни мать ничего больше о нем не знали.

Финская на минуту умолкла. Глаза ее устремились куда-то вдаль.

— Ну, рассказывайте дальше, — попросил Вершок.

— Я решила осмотреть раненого и попытаться оказать ему помощь. Когда подошла к нему, он открыл глаза и спросил, кто я и здесь ли немцы. Я успокоила его, сказала, что фашисты были в селе, но выехали, а меня он может не опасаться у меня муж в Советской Армии. Раненый рассказал, как их, небольшую группу, настигли под Богушевичами немецкие автоматчики и открыли по ним огонь. «Первая пуля попала в ногу, вторая в бок… потерял сознание. Очнулся, немцев нет… Кое-как добрался вот сюда, а что делать дальше, не знаю». Я осмотрела его раны. Нога была прострелена выше колена, кость не задета. Но на боку — что-то страшное; мне по-казалось, что я увидела кости позвоночника. Свекровь сбегала за водой. Мы напоили раненого и стали приводить в порядок комнату. Вымыли пол, отыскали топчан, матрац и осторожно переложили раненого на постель.

В амбулатории нашлись кое-какие медикаменты, вата, пинцет и даже шприц с иглой. Не оказалось только бинта и спирта. Из дому я принесла бутылку самогона, чистую простыню и бинт. Перевязала рану на ноге. Раненый в это время впал в беспамятство и стал бредить. Тут я растерялась. До войны я закончила курсы Красного Креста, но что они мне дали? Оказание первой помощи — и только, а тут ранение в живот, возможно, воспаление брюшины, нужна хирургическая операция. Что я смыслю в этом деле? Наложила повязку на вторую рану и думаю, что же дальше делать? Вспомнила: в Богушевичи за несколько дней до этого прибыла какая-то врачиха, и хотя я слышала, что она не очень-то сердечный человек, решила: побегу к ней.

«Хорошо, — сказала она, — идите, я скоро приду». Прибежала я к своему раненому, вижу— дела плохи. А врача все нет и нет. Наконец я не выдержала и снова бегу к ней. «Видите ли, — говорит она, — я туда не пойду. У меня маленькие дети, придут снова немцы в село, узнают, что я лечила комиссара, — меня расстреляют, а ведь у меня дети…» Я подскочила к ней и крикнула: «Вы сейчас же пойдете туда, или я поведу вас по всему селу на веревке! Я вас изуродую так, что ваши дети вас не узнают! Я сейчас же соберу народ…»

Не помню, что еще я ей кричала, но под конец схватила за руку и потащила за собой. «Я пойду, пойду, — лепетала она, — отпустите же, ради бога, мою руку, вы оторвете ее!»

Осмотрела она больного и поставила диагноз: «Воспаление брюшины. Протянет не больше суток». Я побледнела, а она заметила это и говорит: «Ну, стоит ли так волноваться, милочка, из-за совершенно чужого вам человека, да еще подвергать себя такой смертельной опасности? Ведь если…» Я как закричу: «Замолчите и убирайтесь отсюда вон, или я вас вытолкаю в шею!» Она — за дверь и оттуда визжит: «Учтите, вы заставили меня прийти сюда силой!» — «Учту, замолчите», — пригрозила я ей и вернулась к раненому. Вижу, он еще жив и даже пришел в сознание. Взялась я лечить его сама. Отдираю, помню, бинты и чуть не плачу. А он, бедняжка, ничего, терпит!

И что же вы думаете — выжил! Немало, правда, пришлось с ним повозиться, а когда окреп, дальнейшие заботы о нем взяла на себя женшина, которая жила рядом с амбулаторией.

— Подымайсь! — разнеслась по острову команда, означавшая начало нового маневра по болоту. Партизаны засуетились. Поднялись и мы, сидевшие вокруг Финской и безмолвно слушавшие ее рассказ.

— Да-а, героический поступок совершили вы, Галина Васильевна, — промолвил Вершок.

— Да разве я о себе хотела вам рассказать? Я просто хотела поставить вам в пример того солдата и рассказала о нем к тому, чтобы вы научились терпеть, как он, и не ныть из-за какой-то там экземы. Ясно?

— Да мы разве ноем, мы ничего, — приободрился Вершок.

Мины и снаряды стали рваться где-то совсем рядом. Колонна ускорила движение и в наступающих сумерках затерялась среди болот.

Глава двенадцатая. Возвращение на Палик

Утром двадцатого июня восточная окраина Большого острова, на котором вновь очутилась наша бригада, вдруг огласилась лаем собак и выкриками эсэсовцев. Каратели перебрались на остров и, рассыпавшись по нему цепью, продвигались в нашем направлении. Медлить было нельзя. Мы тут же снялись с острова, быстрым маршем прошли с полкилометра по болоту и вышли на небольшой островок — Северный. Гитлеровцы не могли, конечно, не обнаружить наших свежих следов, но преследовать нас не стали, а, по-видимому, передали на берег донесение о направлении нашего отхода. В воздухе вскоре повис «костыль» — так партизаны называли самолеты-разведчики.

С берега загрохотали минометы и пушки. Сначала снаряды и мины рвались впереди нас, потом справа и слева.

— Пристреливается, стервец, — заметил Волошин. — Надо успеть выскочить из-под обстрела, пока снаряды не накрыли нас.

Лопатин стал следить по часам за короткими паузами между артиллерийскими залпами и, выбрав момент, скомандовал:

— Вперед!

Бригада быстрым броском проскочила метров сто по прямой, а затем круто повернула на запад.

Чтобы ввести в заблуждение противника, который мог пойти по нашим следам, мы до вечера петляли по болоту, останавливаясь лишь на короткое время, чтобы дать отдых усталым ногам, до того одеревеневшим к концу дня, что, казалось, еще шаг-два — и упадешь словно подкошенный прямо в болотную жижу.

Ночь мы провели на маленьком островке Павлове, расположенном в тылу карателей, засевших теперь на Большом острове.

На следующее утро наш наблюдатель заметил с дерева, что прямо на нас шагает по болоту около ста эсэсовцев. Времени на отход не оставалось, и мы вынуждены были вступить в бой.

Подпустив карателей на расстояние выстрела, наши партизаны открыли по ним дружный огонь. Особенно ценной оказалась в этом бою поддержка московских автоматчиков из отрядов Озмителя и Галушкина. Их огонь сразу же скосил первые ряды эсэсовцев, остальные в панике повернули обратно.

Нанеся врагу значительный урон, мы отогнали его обратно на Большой остров и, таким образом, получили возможность сманеврировать.

День и следующую ночь мы провели среди болот, рассредоточившись так, чтобы каждого из нас прикрывала от наблюдения вражеских воздушных разведчиков шапка болотной сосенки.

Ночью нас с трудом нашел связной Жуковича, шедший по нашим следам весь день. Он передал приказание бригаде выйти к острову Долгому, где концентрировались все отряды для прорыва блокады с боем. Не успел связной передать это приказание, как со стороны Долгого до нас донеслись пулеметные очереди, винтовочная стрельба, взрывы гранат.

— Пошли на прорыв, — сказал Лопатин. — Опоздали мы.

Партизаны заволновались.

— Не беспокойтесь, товарищи, — обратился к ним Лопатин. — Раз каратели пошли с проческой болота, значит, не сегодня-завтра они снимут блокаду.

И действительно, утром наши разведчики, высланные на берег, уже не обнаружили врага — карательная армия снялась, и наша бригада без единого выстрела вышла из Домжерицких болот.

Измученные, голодные, покрытые грязью, возвращались мы на свой Палик. После девятидневного блуждания по болотистым топям как-то не верилось, что под ногами снова твердая, сухая почва, и первое время мы по привычке поднимали высоко ноги, как это делали на болоте. Особенно трудно пришлось тем, у кого ноги были разъедены болотной экземой. В раны попадал песок, причиняя мучительную боль. Зина Савченко использовала на повязки все, что только можно, вплоть до нижних рубах партизан, и этим в известной мере облегчила участь босоногих.

В двух километрах от хутора Старина — места постоянной стоянки Жуковича и штаба бригады имени Кирова — мы повстречались с разведчиками из третьего отряда, который оставался вне кольца блокады.

От них мы узнали, что после нашего ухода на север эсэсовцы еще в течение суток вели обстрел Паликовского леса и только после того рискнули ступить на кладки. Но здесь их ждали мины, расставленные Набоковым и его помощниками. Раздались взрывы, и многие каратели нашли себе тут могилу.

Наши второй и пятый отряды, во главе с комиссаром бригады Чулицким, все это время находились за двадцать восемь километров от базы, в больших лесных массивах под районным центром Смолевичи, и только недавно вернулись на Палик.

— А группу Качана вы не встречали? — спросил у Носова Рудак.

— Ну как же! Качан со своей группой дважды ходил в Борисов. В последнее время с ними вместе действовал майор Федотов. Он убежал из лагеря военнопленных и примкнул к группе Качана.

Расспросив обо всем наших разведчиков, мы тронулись в дальнейший путь. Впереди колонны кто-то затянул песню. Сложили ее сами партизаны и распевали на мотив «Плещут холодные волны».

Вот слова этой песни:

Идут на врага партизаны,

Идут защищать Беларусь,

Идут сквозь дожди и туманы

На бой за священную Русь!

Ведут партизан коммунисты

В поход за Отчизну свою,

И сотнями гибнут фашисты

От пуль партизанских в бою!

Летят под откос эшелоны,

Взрываясь на минах в пути;

Отряды громят гарнизоны,

От смерти врагу не уйти!

Так с песней подошли мы к хутору Старина, где встретились с партизанами бригады имени Кирова и нашим партийным руководителем и наставником Павлом Антоновичем. Он с нескрываемой радостью бросился пожимать нам руки.

Лопатин коротко рассказал Жуковичу о наших мытарствах и о том, как, его связной с большим запозданием передал нам приказ присоединиться к другим отрядам для прорыва кольца блокады.

— Словом, не было бы счастья, да несчастье помогло, — заключил Жукович. — Мы хотя и нанесли эсэсовцам большой урон и захватили у них немало трофеев, но и у себя имели потери.

Жукович поздравил партизан с благополучным выходом из блокады и пожелал дальнейших боевых успехов.

Простившись с кировцами, мы поспешили к реке, где нас уже поджидали комиссар Чулицкий и командиры второго и пятого отрядов.

— Да здравствуют воскресшие из мертвых! — улыбаясь, приветствовал нас Чулицкий.

— Почему воскресшие? Мы умирать не собирались, — ответил Лопатин.

— В самом деле? — с нарочитым недоверием спросил Чулицкий. — А гитлеровские газетчики раструбили на всю Белоруссию, что их доблестная карательная армия полностью уничтожила в борисовской зоне десять тысяч партизан, сто семьдесят восемь партизанских дзотов, захватила сто пятьдесят продовольственных складов и до десяти тысяч штук различного вида оружия.

— Ну, скоро им придется писать опровержение, — засмеялся Лопатин.

А Чулицкий, сменив тон, стал рассказывать отрадные новости. Колхозники Боровлян, Буденниц и Сельца, ожидая возвращения партизан на прежнюю базу, выделили для бригады значительное количество муки, соли, картошки. Кроме того, колхозники закрепили за нашей бригадой несколько гектаров посевов ржи, назвав их партизанскими.

— Ну вот вам и ответ народа гитлеровским писакам, — весело закончил Лопатин рассказ Чулицкого.

Возбужденные, радостные, возвратились мы на Палик и сразу же принялись расчищать от хлама свои острова, мастерить из еловых веток временные шалаши, восстанавливать разрушенные карателями постройки.

Донесение разведчиков

В тот же день мы с Рудаком заслушали отчет Бориса Качана о действиях его группы в период блокады.

Борис рассказал о вечеринке, на которой побывала Люся, и о ее знакомстве с Берке. Из того, что в дальнейшем удалось узнать Люсе о деятельности Берке и его штаба, было ясно, что главным занятием НТСНП является подготовка лазутчиков для заброски в тыл нашей армии. Подробные сведения о жителях города Борисова и их родственниках на Большой земле этому штабу необходимы были для того, чтобы его шпионы в случае надобности могли выдавать себя в тылу Советской Армии за белорусов, бежавших через линию фронта от преследования гитлеровских карательных органов.

— Молодец, Люся, смело действовала, — похвалил Рудак храбрую разведчицу.

— Боимся, как бы этот самый Берке не сцапал ее, — вмешался Николай.

— А что? — насторожился я.

— За ее квартирой установлена слежка.

— Почему же вы не привели Люсю сюда? Ведь оставаться ей теперь в Борисове опасно?

— Мы пока на это не решились и посоветовали ей нигде не показываться и жить на другой квартире. Но если вы не возражаете, в следующий раз мы ее приведем, — сказал Борис.

Из дальнейшего выяснилось, что через Чернова Борису удалось установить связь с его старым другом Никифором Алехновичем.

Алехнович передал разведчикам, что комендант города Кёринг вызывал к себе директора местного зеленхоза Парабковича — человека степенного и весьма уважаемого борисовчанами — и предлагал ему пост бургомистра города. Парабкович колеблется.

От Алехновича же наши разведчики узнали и другую важную новость: полковник Нивеллингер ожидает приезда в Борисов своей жены и в связи с этим обратился к Кёрингу с просьбой подыскать для него через магистрат, города квартиру.

— Очень хорошо! — воскликнул Рудак. — Надо склонить Парабковича на пост бургомистра и использовать его для вселения Нивеллингера в одну из наших квартир.

— А такая квартирка как раз имеется у нашего человека, у рабочего стеклозавода Касперовича, — подхватил тотчас же Борис.

В заключение разведчики рассказали о том, как они совершили налет на немецкий гарнизон под Зембином.

— В этом деле нам сильно помог майор Федотов, — докладывал Борис.

— Да, кстати, что это за Федотов? — заинтересовался я. — О нем Носов уже говорил. Где вы его встретили?

— В лесу под Борисовом. Видать по всему, неплохой парень. Во время нашего налета на немецкий гарнизон он первым ворвался в казарму и забросал гитлеровцев гранатами.

— Так-то оно так, да не окажется ли он вторым усачом? — усомнился Володя.

— Да, мы тоже подумали, — ответил Борис. — Но ведь дрался-то он по-настоящему, рискуя жизнью! Мы же это видели. А кроме того, он сказал, что может связать нас с одним крупным работником управления тыла гитлеровцев в Борисове. Важная, слышь, персона и хочет передать партизанам ценные сведения…

— Очень, очень любопытно, что за персона!

Во время этого похода наши боевые друзья попали, как говорил Николай, «в жестокий переплет».

Ночью вышли они из дома связной Орловской и наткнулись на немецкий патруль.

— Хальт!

Партизаны бросились из города, гитлеровцы — за ними. К счастью, ночь была темная, и разведчики благополучно добежали до кургана, прозванного «батареями». Тут они спрятались за деревьями и решили перевести дух. Но только присели, как послышался топот бегущих вслед патрульных. Пыхтя и отдуваясь, они взбирались на холм, освещая карманными фонариками впереди себя. Партизаны хотели остаться незамеченными, но гитлеровцы их обнаружили и открыли огонь из автоматов.

Отстреливаясь, разведчики ползком отступили и выбрались на Кузнечный переулок. Тут они оторвались от патрульных и вскоре были на квартире у Чернова, где и решили заночевать.

Утром в сарай, где спали разведчики, вбежал взволнованный Чернов.

— Беда, хлопцы! Гитлеровцы оцепили соседнюю улицу и ведут повальные обыски. Вот-вот нагрянут и к нам.

По совету Чернова партизаны юркнули в соседний двор, принадлежащий завхозу лимонадного завода Климковичу, который пользовался у немцев полным доверием.

Как и предполагал Чернов, облава не коснулась двора Климковича, и разведчики благополучно просидели там до вечера. Хозяйка и ее дочь Люда отнеслись к ним с трогательной. заботой.

— А хозяин не поругает вас? — спросил их Николай.

— Что вы! — воскликнула хозяйка. — Он у нас тихий и ни в чем нам с Людочкой не перечит. Так что в другой раз смело можете приходить к нам, и уж, верьте мне, вас тут никто не тронет и не выдаст.

— Так что у нас прибавилась еще одна надежная явочная квартира, — закончил Борис.

— А не Федотов ли навел на вас гитлеровский патруль? — спросил Рудак.

— Нет, с Федотовым мы встретились позже. Да вы с ним сами поговорите, — посоветовал Борис.

Через несколько минут в шалаш вошел человек лет тридцати пяти, сухой, с быстро меняющимся выражением глаз. По его разговору можно было сразу заключить, что человек он находчивый, расторопный, на вопросы отвечает быстро, откровенно, ничего не утаивая. Войну начал в Крыму, в должности заместителя начальника отдела кадров начальствующего, состава Приморской армии. По образованию— военный инженер. В плен попал с группой краснофлотцев, прикрывавших эвакуацию защитников героического Севастополя. Первое время скрывал от немцев свое офицерское звание, но те как-то узнали, что он военный инженер, отделили от рядового состава и, перебрасывая из лагеря в лагерь, увозили его все дальше и дальше от Родины, пока он не оказался в Германии, в Хамельбургском лагере.

— Лагерь этот не простой, — рассказывал Федотов, — в нем функционировал так называемый «Исторический кабинет» — орган военной разведки «Абвер», — в котором изучалась тактика и стратегия советского командования.

— Кто же руководил этим кабинетом? — спросил я.

— Люди в штатском, именовавшие себя докторами. Были и военные и сотрудники гестапо.

После продолжительного пребывания в Хамельбургском лагере Федотов был переброшен в Борисов.

— В борисовском лагере, — продолжал он, — находится так называемое «Русское управление организации ТОДТа «Волга». При этом управлении немцы создали специальные курсы под названием «школа русских специалистов». Я тоже попал в эту «школу», но когда узнал, что оттуда специалистов будут отправлять на сооружение укреплений на центральном участке фронта, стал добиваться, чтобы меня использовали на какой-либо другой работе. После долгих мытарств, с помощью одного нашего пленного, Болдырева, мне, наконец, удалось попасть на торфоразработки в качестве техника — строителя бараков. Там я связался с другими военнопленными, сколотил из них группу в пятнадцать человек и намеревался с ней уйти в лес, разыскать партизан и влиться в их ряды. Но нашелся какой-то предатель, и нас арестовали. Я был отправлен в Борисов, просидел полгода в заключении, пока тот же Болдырев не добился моего перевода в общий барак. Отсюда мне и удалось бежать. В лесу повстречался с вашими разведчиками и таким образом оказался здесь.

— А что за человек этот ваш доброжелатель Болдырев? — поинтересовался Рудак.

— Он уже старик и используется немцами как специалист по строительству укреплений. Тяжело переживает свой позор. Ему каким-то образом удалось узнать о моем намерении совершить побег, и однажды, встретив меня, он сказал: «Желаю удачи. Если партизанам потребуется что-либо знать об оборонительных сооружениях гитлеровской армии, передайте, что я готов сообщить все, что знаю». Мы условились относительно места встречи, и если вас это интересует…

Вечером Лопатин, Рудак и я ломали головы над предложением Федотова и пришли к решению: послать его в Борисов вместе с группой Качана. В качестве старшего группы на этот раз мы назначили Петра Ивановича Набокова, строго-настрого наказав ему проявить максимум осторожности и бдительности.

Узнав, что ему доверяют, Федотов поклялся, что не пожалеет жизни ради того, чтобы оправдать доверие командования.

Через два дня группа под руководством Набокова ушла в Борисов.

Глава тринадцатая. На новую базу

В поисках партизан, имеющих в Минске родственников или надежных знакомых, мы с Рудаком ходили по отрядам и часто подолгу беседовали с Финской.

В наш план входило подобраться к самому Кубе.

— Как вы смотрите на это? — спросил как-то я Галю.

Финская ответила не сразу.

— Трудное дело… Но во всяком случае я попытаюсь. И еще я хотела бы попросить: нельзя ли штаб бригады хоть немножко приблизить к шоссейной магистрали? От Палика очень уж далеко ходить в Минск и обратно. А бывает так, что дело требует быстрой, оперативной связи со штабом.

Я обещал посоветоваться с командиром бригады.

Тут подошел сияющий Рудак.

— В пятом отряде есть подходящая дивчина, — возбужденно заговорил он. — Мне ее комиссар рекомендовал. Около года жила при немцах в Минске, знает немецкий язык, боевая, смелая. Зовут ее Надя Троян. Бывшая студентка медицинского института, комсомолка. Последние месяцы жила в Смолевичах, работала переводчицей у шефа управления торфоразработок.

Рудак рассказал, как эта девушка попала к нам в отряд.

В Смолевичах жила сестра одного нашего партизана, Косаревская. Работала она в местной больнице, и к ней иногда по ночам приходил ее брат за медикаментами для отряда «Буря».

Как-то Косаревский вернулся из Смолевич и доложил командованию, что к его сестре вот уже много дней пристает переводчица шефа управления торфоразработок Надя Троян с просьбой связать ее с партизанами. Косаревская из осторожности сказала ей, что никакой связи с партизанами не имеет и, как связаться с ними, не знает. Но в отряде заинтересовались этой переводчицей и скоро узнали, что до войны она училась в Минском медицинском институте, была активной комсомолкой.

Вскоре произошел такой случай. Косаревская дала знать командованию отряда, что против него выступает большая карательная экспедиция, которую поведет староста деревни Трубичино, знающий место стоянки отряда. Сообщила об этом Косаревской Надя Троян.

Накануне из Минска в Смолевичи приезжали военные и штатские гитлеровцы. Останавливались у шефа управления торфоразработок и, передохнув, выехали с ним и его переводчицей в деревню Трубичино. Оказывается, они искали тут месторождения нефти. Староста деревни пообещал помочь им в поисках, но тут же стал жаловаться на партизан. Ему известно, они неподалеку, он может показать, где именно… Гитлеровцы сейчас же затребовали из Смолевич отряд эсэсовцев, который и прибыл в Трубичино на следующий же день.

Присутствуя при разговорах гитлеровцев как переводчица, Надя Троян притворилась захворавшей, и шеф отправил ее на своей машине в смолевичскую больницу. А девушке только этого и надо было. Она улучила минуту и передала Косаревской, чтобы та немедленно сообщила партизанам о готовящейся против них экспедиции. Косаревская вновь начала отказываться от какой бы то ни было связи с партизанами, но Троян закричала на нее: «Ты можешь не доверять мне сколько тебе угодно, но немедленно предупреди наших товарищей, что им грозит опасность! Имей в виду, если отряд погибнет, я сумею добраться до другого партизанского отряда и расскажу, как ты из глупого подозрения ко мне отказалась спасти партизан!». Косаревская обо всем этом сообщила в отряд, и командование решило на всякий случай переменить место стоянки. А наутро отрядные разведчики донесли, что большая колонна эсэсовцев осторожно пробирается к покинутой партизанской базе.

Таким образом, командир отряда «Буря» убедился, что Надя — честная патриотка. С нею установили связь, и до июня этого года она выполняла серьезные задания: часто ездила в Минск и там через своих подруг собирала различные разведывательные данные и аккуратно передавала их в отряд.

Когда мы колесили по Домжерицким болотам, пятый отряд, оказавшись вне кольца блокады, снова направился в смолевичские леса, и здесь выяснилось, что за Надей охотятся гестаповские молодчики. Об этом узнал комиссар бригады Чулицкий. Он отозвал Надю из Смолевич, и теперь она находится при пятом отряде в качестве медицинской сестры.

— По-моему, — сказал Рудак, — эта девушка больше, чем кто другой, подойдет для работы в Минске.

Через полчаса в штаб вошла Надя Троян, миловидная девушка с коротко подстриженными, задорно вьющимися русыми волосами, с правильными чертами чуть тронутого загаром лица. От всей ее ладной фигуры веяло молодостью, свежестью, здоровьем. Она смело смотрела на собеседника своими чистыми иссиня-серыми глазами и уверенно отвечала на все вопросы. Да, в Минске у нее много знакомых среди студентов; есть и знакомые преподаватели. Правда, она уже много месяцев не встречалась с ними, но думает, что они охотно станут помогать ей во всем, что касается борьбы с ненавистными оккупантами.

— А вы не боитесь попасться гитлеровцам в руки? — спросил ее Рудак. — Ведь в Минске они ввели очень строгий режим и хватают без разбора всякого мало-мальски подозрительного человека.

Надя внимательно посмотрела на Рудака, слегка передернула плечами.

— Я уже привыкла к опасности, знаю, что ходить в Минск рискованно, но если не быть разиней и уметь подделываться под тех «барышень», что флиртуют с немцами, можно провести и минских гестаповцев.

— Вы как ушли из Смолевич, бежали? — спросил я.

Троян смутилась. Левая бровь ее взметнулась выше правой. Она немного помялась, потом ответила:

— Видите ли, за мной по пятам стали ходить какие-то типы. У шефа мои отлучки в Минск вызывали все больше подозрений. Я рассказала об этом командиру отряда. Он решил, что оставаться мне в Смолевичах уже опасно, и посоветовал уйти. Но как это сделать? У меня же в Смолевичах останутся мать, отец, братишка, надо, чтобы после моего ухода в лес их не тронули немцы. Ну, вот мы и придумали: договорились с одним студентом о том, чтобы я для видимости вышла за него замуж и выставила это в качестве причины выезда. Шеф не верил, требовал официального подтверждения брака. Пришлось сходить в паспортный стол и там зарегистрироваться. Так я выехала из Смолевич, но не в Минск, а в лес, в отряд.

На наш вопрос, готова ли она пойти в Минск с особым заданием штаба бригады, Надя, не колеблясь, ответила согласием, но тут же спросила:

— А с каким заданием?

— Надо найти таких людей в Минске, которые смогли бы уничтожить Кубе, — прямо сказал ей Рудак.

Лицо Нади сразу посуровело, между бровей легла складка, нижняя губа совсем поджалась, словно она ее закусила.

— Что, боитесь? — спросил Володя.

— Нет! Но это очень серьезное дело, а я еще так малоопытна и не знаю, справлюсь ли с таким ответственным заданием… Ведь весь квартал, где живет Кубе, очищен от жителей, и пройти по улице мимо его особняка почти невозможно.

— Так не вам же мы предлагаем идти к нему. Вы должны найти таких людей, которые по службе или по дому встречаются с Кубе. Вот они-то и должны это сделать. Ну, так как, согласны попытаться? — спросил я Троян.

Она немного подумала, потом выпрямилась и уже твердо заявила:

— Да! Вот только одно: я не знаю от Палика до Минска дороги.

— Ну, об этом мы позаботимся, — пообещал Рудак.

С этого дня мы начали готовить Троян и Финскую (которая должна была действовать параллельно с Надей) к отправке в Минск. Мы уже располагали образцами паспортов и пропусков, выдаваемых гитлеровскими органами власти советским людям для проезда по Белоруссии, а наш гравер Анатолий Александров так напрактиковался в граверном искусстве, что мог изготовить любые печати и штампы. Володя Рудак не менее искусно подделывал любые немецкие подписи. Оставался нерешенным вопрос о том, как сократить путь разведчиц до нашей базы.

Вот тут и пришлось вспомнить предложение Финской о перемещении штаба бригады поближе к Минску. Предложение оказалось совершенно неприемлемым: нельзя было ради выполнения одного — хоть и важного — задания снимать с насиженного места всю бригаду. Но нельзя было оставить без внимания и просьбу разведчиков. После долгого обсуждения решили создать штабную группу, которую и выдвинуть поближе к Минской магистрали для руководства разведчиками.

Перед нашим выходом на новую базу прилетел очередной самолет из Москвы и сбросил в мешках автоматы, пулеметы, противотанковые ружья, патроны, гранаты, взрывчатку, питание к рациям и — к общей радости курящих — большой запас табаку. Впервые за полтора месяца мы не крутили цигарок из сухих березовых листков.

На полпути к месту, где собирались основать новую базу, мы неожиданно повстречались с Петром Ивановичем Набоковым. Его группа возвращалась из Борисова. Среди разведчиков было новое лицо — совсем молоденькая стройная девушка. «Люся!» — догадался я.

— Вот так встреча! — воскликнул Артур, опережая своих товарищей и приближаясь к нам.

— Вы не в гости ли к Кубе направились? — спросил Петр Иванович.

Я рассказал о нашем решении осесть на лето в лесу под Смолевичами. Разведчики обрадовались.

— Давно пора, — сказал Борис, — а то знаете, как нам далеко было ходить до Палика! Правда, от Смолевичей до Борисова тоже не рукой подать, зато здесь мы можем ходить Юрьевским трактом и по пути — ни болот, ни гарнизонов.

Люся — а это действительно была она — молча стояла в стороне и нервно теребила в руках веточку березки. Знакомясь с нами, она несмело протягивала свою маленькую руку и опускала глаза. Я вспоминал о ее боевых делах в Борисове, и мне как-то не верилось, что эта хрупкая стройная девушка, недавно вышедшая из пионерского возраста, та самая отважная комсомолка Люся, боевыми делами которой мы часто восторгались.

— Вы, очевидно, здорово устали? — спросил я ее.

— Нет, что вы! Просто сегодня очень душно, а так я не устала. Могу еще пройти столько же…

Видя, как она смущается, краснеет, ей на выручку поспешили наши разведчицы Финская и Троян. Оттеснив нас, они завладели молоденькой девушкой и вскоре так разговорились, словно сошлись три старые подружки. Тонкий полудетский голосок Люси перемежался то звонким голосом Нади, то сильным низким голосом Гали.

Жара и общая усталость заставили нас сделать продолжительный привал. Пока отдыхали, Набоков и Качан доложили о выполнении задания в Борисове.

В город они пробрались в полночь, остановились до наступления утра в доме дяди Бориса — Дударенко Антона Ивановича, а утром перебрались на квартиру к Чернову. Николай и Федотов дважды ходили к управлению ТОДТа и через знакомого Федотову военнопленного пытались вызвать Болдырева. Наконец тот появился и, узнав, что его поджидает посланец штаба партизанской бригады, сначала было смутился, но быстро взял себя в руки и ответил:

— Хорошо. Вы идите вперед, а я приду чуть попозже. Буду следовать на некотором отдалении от вас. Только вы не торопитесь, чтобы я не потерял вас из виду.

Войдя в дом Чернова, он снова растерялся. Петр Иванович пригласил гостя к столу, на котором стояла бутылка коньяку и кое-какая закуска. От выпивки Болдырев отказался. Тогда Набоков достал из кармана наш с Рудаком вопросник и разложил его перед Болдыревым. Тот внимательно прочитал его несколько раз подряд, подумал, потом молча достал из нагрудного кармана автоматическую ручку и решительным почерком написал ответы на каждый из вопросов.

— Передайте своему командованию, — промолвил он, пряча ручку, — что вскоре я буду сам в районе возводимых укреплений и, когда вернусь, смогу вам в точности передать их расположение, систему размещения огневых точек и другие подробности.

В ответах он разъяснил нам задачи управления ТОДТа, его структуру, перечислил всех лиц, занимающих командные должности, и дал другие интересовавшие партизан сведения.

Время отдыха истекло, и я подал команду двигаться дальше. В пути Люся все же разговорилась. Из ее рассказа я узнал, что первое время, когда в Борисов пришли немцы, она пряталась и никуда из дому не выходила. Но когда по городу был расклеен приказ об обязательной регистрации на бирже труда, она, чтобы избежать отправки в Германию, поступила на лимонадный завод. Как-то Люся повстречалась на улице со своим товарищем по школе Колей Капшаем и с Артуром, разговорилась с ними и вскоре стала членом подпольной молодежной группы Качана. Все, что ей поручалось, выполняла аккуратно. Постепенно становилась все смелее, активнее.

— Труднее всего мне было после того, как наши мальчики — так она называла разведчиков — ушли из города в отряд. Когда я об этом узнала, то первое время даже растерялась, не знала, что делать. Но вот однажды вечером они пришли к нам в дом и предложили мне стать их подпольной помощницей. Я так обрадовалась, что готова была расцеловать каждого из них. Вот с тех пор я и считаюсь связной вашей бригады.

Я попытался было расспросить ее более подробно о том, как она выполняла наши задания, в частности, как уточняла цели штаба НТСНП, но она отвечала короткими фразами, и было видно, что и не умела и не хотела рассказывать о себе.

— Мое знакомство с Берке продолжалось недолго, — сказала она. — Вскоре после вечеринки он куда-то уехал из города, а потом я стала замечать, что за нашим домом установлена слежка. Мама с двумя детьми стала скитаться по домам знакомых, а меня вот взяли к вам в отряд. Да вы лучше расспросите об этом мальчиков, они все знают, — закончила Люся и тут же попросила меня, чтобы я не держал ее долго в отряде, а поскорее отправил с заданием в Борисов.

К вечеру жара спала, дышать стало легче, и мы ускорили шаг. Но с наступлением сумерек небо покрылось низкими тучами, и вскоре начал накрапывать дождь. Мы добрались до деревни Смольницы, вошли в крайний двор и попросились у хозяина на ночлег. Он отвел нам большой сарай с сеновалом и сказал, что немцы в деревне не бывают и спать мы можем спокойно.

Люся и Надя легли вместе, недалеко от меня. Мне не спалось, и я невольно прислушивался к шепоту девушек.

— Понимаешь, Надюша, — доносились до меня слова Люси, — так меня злило это, так злило, что места себе не находила, даже плакала. Подумаешь — герои! Как будто мы, девушки, не в состоянии воевать с фашистами! А они: «Тоже нам патриотка! Ты же при первом выстреле заревешь, маму будешь звать». Но я все-таки не отставала от Николая до тех пор, пока он не пообещал уговорить Бориса принять меня в их подпольную группу. А когда я стала работать с ними, они даже хвалить меня стали…

А у меня это так получилось, — заговорила Надя приглушенным голосом. — Вместе с другими схватили меня эсэсовцы на улице, посадили в машину и повезли. Натерпелись мы страху: думали, на расстрел везут. Привезли нас в одну воинскую часть, она размещалась в техникуме связи — может, знаешь?

— Нет, я в Минске не была.

— Ну вот, заставили нас чистить картошку и мыть полы. Однажды моя соседка подобрала на улице листовку. В ней был призыв к нам, молодежи, встать на борьбу с фашистами. Я, недолго думая, захватила с собой эту листовку в казарму и, когда на кухне остались только одни девушки, стала читать ее вслух. Вдруг — что ж бы ты думала? — из-за ящиков показывается немецкий солдат. Подходит ко мне и вырывает листовку.

— Ой, я бы, наверно, умерла в ту минуту со страху! — пискнула Люся.

— И не говори, я уж сама думала, что конец. А он подержал листовку в руках, потом вернул ее мне. «Возьми, — говорит, — но больше этим не занимайся, а то нарвешься на агента гестапо и сгоришь в два счета».

— Да. Среди их солдат встречаются и хорошие люди.

Я закурил. Огонь спички осветил сарай. Девушки помолчали, но вскоре зашептались вновь, но уже так тихо, что я ничего не мог расслышать и вскоре уснул.

На следующий день, часам к одиннадцати утра, мы уже подходили к месту назначения — к лагерю второго отряда. Он разместился недалеко от сожженного хутора Мыльница, примерно в полукилометре от проселочной дороги, ведущей в Смолевичи. Отсюда было почти равное расстояние до Минска и до Борисова — километров сорок пять, и разведчики были очень довольны этим. После непродолжительного отдыха первой ушла в Минск Финская со своей неизменной группой прикрытия, которую возглавлял Иван Автушенко. Потом отправилась Надя Троян. Прощаясь с нами, она попросила:

— Хорошо бы, если бы кто-нибудь из партизан находился вблизи Минска, чтобы можно было передавать вам срочные донесения.

— А мы вам приготовили уже группу боевого прикрытия, — ответил я.

Она сперва не поняла, что это означает. Ей объяснили, что группа боевого прикрытия будет сопровождать ее в пути почти до Минска, а потом будет поджидать ее в условленном месте и снова будет охранять в пути при возвращении на базу.

— А можно мне познакомиться с моими телохранителями? — улыбаясь, спросила Надя.

— Можно, — ответил Рудак, — только старшего группы мы еще не подобрали.

На эту должность сейчас же напросился мой ординарец Коля Антошечкин, и Надя, познакомившись с ним, осталась довольна.

Немного спустя после ухода Нади с ее «телохранителями» покинули новую базу разведчики группы Качана. Они снова отправились в Борисов с заданиями для Алехновича и Касперовича. А на следующий день туда же пошла в сопровождении Носова и Меняшкина Люся. Ей дали задание — добыть бланки паспортов.

Так началась деятельность оперативно-разведывательной группы нашей бригады на новом месте.

Подвиг Люси

Еще в прошлый приход в Борисов наши молодые разведчики узнали от Чернова все, что было нужно, о Касперовиче. С первых же дней войны он был на фронте, попал в окружение и, избежав плена, вернулся домой, в Борисов. А семья его уже эвакуирована, фронт отодвинулся очень далеко, и Касперович. теперь живет в своем доме один. Снова работает на стеклозаводе по своей прежней специальности и мечтает уйти в лес к партизанам.

Зная все это, Борис, Николай и Артур смело явились к нему. Касперович несказанно обрадовался — ведь он хорошо знал каждого!

— Вы вот воюете, а я в кустах отсиживаюсь. Сам себе стал противен, — жаловался он разведчикам.

Те переглянулись.

— Чего перемаргиваетесь? Я-то ведь знаю, что вы партизаны. Мне верный человек говорил о вас.

— Ну, а коль знаешь, так слушай наш совет, — также без обиняков перешел к делу Борис. — Оставайся пока в городе. Ты нам здесь нужен. За этим и пришли к тебе.

Борис объяснил Касперовичу, что разведчики намерены использовать его дом для оперативных целей. Тот с радостью согласился, и группа Качана поспешила на квартиру Чернова: там разведчиков должен был ждать кандидат в бургомистры Парабкович.

Вот он сидит против Николая и, слегка волнуясь, с опаской поглядывает на окна, хотя они хорошо замаскированы.

— Знаете, кто мы? — в упор спросил его Николай.

Парабкович утвердительно кивнул головой, потом поднял глаза и тихо сказал:

— Догадываюсь.

— Нам известно, что вас вызывал к себе комендант города и предлагал стать бургомистром. Что вы решили?

— Я отказался.

— Окончательно?

— Да нет… Отказаться наотрез опасно — беды наживешь. Оттягиваю время. Но комендант настаивает.

— Значит, при желании вы завтра же сможете стать бургомистром?

— Да-а… Но…

— Так вот, — строго сказал Николай, — штаб партизанской бригады Дяди Коли предлагает вам согласиться с предложением Кёринга. А как только вы станете бургомистром, мы дадим вам особое задание.

Парабкович несколько секунд сидел молча и тяжело смотрел в пол. Перспектива — стать в глазах горожан предателем — была слишком страшна для честного человека. Да и опасна. Наконец он поднял глаза и сказал неожиданно твердым голосом:

— Я выполню ваше задание.

— Вот и хорошо, — с облегчением вздохнул Борис. — Вот вам первое наше задание. Слушайте внимательно. Нам стало известно, что начальник военной разведки полковник Нивеллингер ищет себе через магистрат города семейную квартиру. Становитесь бургомистром и как можно быстрее устраивайте Нивеллингера на квартиру к Касперовичу…

Так Парабкович стал бургомистром города Борисова. А через три дня Качан уже докладывал нам, как Касперович чуть было не сорвал все дело.

— Все рухнуло! — в отчаянии воскликнул Касперович при встрече с разведчиками. — Проклятый Парабкович! Не успел стать бургомистром, как сразу же начал выслуживаться перед фашистами — выгнал меня в сарай, а в моем доме собирается поселить какого-то фрица. Черт с ними, я уже все обдумал: как только он въедет, подожгу вместе с ним свой дом, а сам подамся к вам в лес.

Борис охладил его пыл и сказал, что офицером, которого вселяют в его дом, интересуется штаб бригады Дяди Коли, а на него, Касперовича, возлагается обязанность следить за своим квартирантом, брать на заметку всех, с кем он будет приходить или приезжать домой, и все, даже мельчайшие сведения о нем, передавать разведчикам.

Не ожидавший такого оборота Касперович сначала растерялся, потом по-мальчишески рассмеялся и попросил рассказать все сначала и, выслушав, сказал торжественно:

— Спасибо за доверие, товарищи! Сделаю все, как надо.

Теперь оставалось ждать развития событий.

Я спросил Бориса, не видали ли они в городе Люсю. Дело в том, что минули уже все сроки ее возвращения и — ни слуху ни духу. Мы очень волновались за ее судьбу.

— Нет, Люсю мы не встречали, — ответил Качан.

Прошло еще два дня, и Люся вернулась. Пришла она как-то тихо, не так, как возвращаются другие разведчики, с шумом. Молча подошла к нам с Рудаком, вытащила из сумки толстый сверток и подала мне. Я развернул и ахнул: у меня в руках оказалось семьдесят чистых бланков немецких паспортов для советских граждан. Этому богатству цены не было!

— Как же вам это удалось? — с удивлением и восхищением спросил я.

И Люся рассказала.

Пока она шла в Борисов, все время думала, как же достать паспорта, за которыми ее послали? И в ее голове созрел дерзкий план.

Она смело пошла в центр города, зашла в паспортное бюро и направилась прямо в кабинет заведующего Тришко. Приняв ее за очередную посетительницу, тот грубо спросил, что ей надо.

— Я пришла к вам от штаба партизанской бригады Дяди Коли за чистыми бланками паспортов, — бесстрастным ровным голосом заявила Люся. Тришко от неожиданности раскрыл рот, а Люся тихо добавила: — Они нам очень нужны.

Тришко побледнел, вскочил с кресла, глаза его округлились, налились кровью. Он закричал:

— Что ты сказала, паршивая девчонка?!

— Я партизанская разведчица, — все так же бесстрастно повторила Люся, — и пришла за паспортами.

Тришко затрясся в ярости. Цепко ухватившись большими ручищами за край стола, он глотал открытым ртом воздух, и казалось, вот-вот проглотит дерзкую девчонку.

— Да как ты смела прийти сюда? — выдохнул, наконец, Тришко. — Да ты знаешь, что я тебя сейчас же арестую и отправлю в гестапо! Да я…

Но Люся не дала ему договорить. Лицо ее сделалось строгим и гневным.

— Тише ты, предатель! Только посмей сообщить в гестапо, тебя сегодня же не станет в живых! Слыхал? И никакая охрана тебя не спасет от партизанской пули. Запомнил? Сядь, — властно сказала девушка.

Тришко поперхнулся ругательством, но сел и, откинувшись на спинку кресла, стал тереть себе виски. Кто знает, о чем думал в эти минуты изменник, — Люсю это не интересовало, — только он ничего не мог выговорить и сделался белее снега. Тогда Люся решила доконать его.

— Если, — сказала она, — меня арестует гестапо, то я скажу, что вы давно уже снабжаете меня бланками паспортов. — Чуть помолчала и добавила: — И докажу это документально.

Ошарашенный новым оборотом дела, Тришко снова вскочил, хотел, видно, что-то сказать, да так и не выговорил и застыл с открытым ртом. В округлившихся глазах светился ужас. Потом мало-помалу он овладел собой и даже улыбнулся.

— Ну и ну, здорово же вы напугали меня, барышня! Но те, кто послал вас сюда, чтобы проверить меня, зря беспокоятся. Я честно служу германским властям. Так что вы так и передайте своему шефу, барышня, — уже совсем любезно заключил Тришко.

«Он принял меня за гестаповку», — догадалась Люся и на миг растерялась. Такой ход событий ею не был предусмотрен, и далее она действовала уже без всякого плана, по наитию.

— Вы ошиблись, дядько Тришко, если приняли меня за агента гестапо. Я — Люся Чоловская. Вы меня не узнали, а я вас хорошо помню. Вы же до войны бывали у нас в гостях, дружили с моим отцом…

Тришко снова переменился в лице. Перегнувшись через стол, он пристально посмотрел в лицо девушки и протянул не то с радостью, не то с досадой:

— А ведь верно… Действительно… Да… Но послушай, как же ты так смело пришла сюда? Ведь тебя разыскивает гестапо. Стоит только мне сообщить, как тебя схватят и вздернут на виселицу.

Но Люся уже оправилась от минутного замешательства.

— А я не верю, чтобы советский человек уж так продался врагу, что в нем ничего не осталось советского, — слукавила она.

Тришко сокрушенно покачал головой.

— Прямо ума не приложу, как мне быть с твоей просьбой?

Тогда Люся опять перешла в наступление.

— Это не просьба, а приказ штаба бригады, — твердо сказала она.

— Но пойми же, что бланки паспортов у меня на учете!

— Немцы вам верят. Скажите, что выдали паспорта борисовчанам, сделайте там у себя отметки какие-нибудь — и все.

— Сколько тебе надо?

— Двести.

— Да ты в своем уме? Утащить сразу такое количество паспортов! Это же верная тюрьма, пытки и виселица… Нет, что хотите со мной делайте, а столько я не дам.

После этих слов Люся поняла, что победа одержана. Разговор принял уже деловой характер. После некоторых препирательств условились, что Тришко выдаст «пока» семьдесят бланков, но не здесь, в кабинете, а вечером, на улице.

Остаток дня Люся провела в напряжении. Придет или не придет? А вечером смело пошла к месту встречи. Меняшкин с Носовым притаились поблизости, готовые в случае опасности вступить в бой. Но Тришко пришел один и, как обещал, принес семьдесят бланков паспортов. Передавая их Люсе, он сказал:

— Если потребуется еще, приходи, но только не сразу, а несколько недель спустя, и не в кабинет, а лучше вызови меня через кого-нибудь из ваших людей.

Люся предупредила, что вызывать она будет его через Марию Комар, и скрылась в темноте.

Мы похвалили Люсю за ее смелость и находчивость, но действовать в таком роде в будущем запретили. Она обещала быть более осторожной, однако, судя по тому, как она это сказала, было видно, что вряд ли она сдержит свое обещание. Слишком сильна была в этой девушке ненависть к врагу и любовь к Отчизне, чтобы она остановилась, если нужно, перед самопожертвованием.

Вернулась из Минска с отрадной вестью Финская: подготовка к убийству Кубе начата! В это дело включилась Маша Осипова.

А вечером того же дня вернулась Надя Троян. Еще с дороги она крикнула:

— Удача, товарищи!

Через минуту, сидя в шалаше, Надя торжествующе объявила:

— Связалась с личной горничной самого генерального комиссара в Белоруссии фон Кубе!

Глава четырнадцатая. Елена Мазаник

…В толпе беженцев в направлении на Могилев устало шагают две молодые женщины. Высокая, крупного сложения, с большими сильными руками Елена Мазаник торопит свою уставшую подругу Любу:

— Скорей, Любаша, не отставай. Нам ведь только до леса добраться, а там уже не страшно. Лесом мы до самой деревни дойдем…

Люба прибавляет шагу, и Лена снова отдается своим мучительным думам о муже. Ведь они были так счастливы, так любили друг друга! И вот война. Она отняла у Лены мужа, отняла все. Единственная сестра ее, Валя, после замужества уехала из Минска в один из районов Барановичской области — в какой именно, Лена не знала, — вот и вся родня. В Минске у Лены была такая уютная квартирка, и жили они с Шурой так дружно! Оба работали, учились… И вот ничего этого нет. Одна, одна…

Мысли Лены прерывает треск автоматов. Шоссе обстреливают гитлеровские десантники. Толпа шарахается в сторону, разносятся пронзительные крики:

— Ма-ма!

— Сыночек!

— Звери! Зве-ери!

Лена хватает за руку Любу, и вместе они бегут к лесу. Тут передохнули. Поесть бы… Голодные шли они весь остаток дня и всю ночь, пока дотащились до деревни, где проживала бабушка Лены. У нее они и хотели переждать, пока наши войска отгонят гитлеровцев. Но через три дня в деревню пришли немцы, и две женщины опять убежали в лес. Долго блуждали они по лесным дорогам и, наконец, снова вышли на знакомое шоссе. Многие беженцы понуро возвращались к родным пепелищам. Лена с Любой присоединились к ним и побрели обратно в Минск.

Города не узнать: дымящиеся коробки обгорелых зданий, груды кирпича, перекрученные железные балки, выбитые окна в уцелевших домах, угрюмые лица усталых, подавленных горем людей, зловещий запах гари и тленья, и над всем этим — кривые щупальца фашистской свастики…

Когда Елена, расставшись с подругой, свернула на улицу, где был ее дом, то увидела лишь черный, обгорелый остов здания, а на месте ее квартиры зияла огромная воронка.

Ноги у Лены подкосились. Обессиленная, опустилась она на камень и долго-долго смотрела потухшими глазами на обгорелый каменный скелет — остаток своего жилища. Потом встала и поплелась прочь неведомо куда. Ночь провела на скамье в городском парке, а утром, поеживаясь от прохлады, направилась к реке Свислочь. Тут умылась и снова побрела по городу.

На улице Энгельса ее окликнул знакомый шеф-повар.

— Дядя Миша! — бросилась к нему Лена и, дав полную волю слезам, рассказала ему все.

— Куда же ты теперь? — участливо спросил дядя Миша.

Лена молчала. Что она могла сказать?

— Ну вот что, заворачивай-ка, дорогая, ко мне. Живу я с сыном, без хозяйки, не работаю и, что дальше будет — не знаю. Будем вместе делить горе.

Лена поселилась в доме дяди Миши. Несколько дней они голодали. Пришлось Лене искать работу. Недалеко от того места, где она теперь жила, в здании средней школы, разместилась немецкая воинская часть. Там за котелок супа в день она мыла полы, стирала белье, таскала воду, дрова… Так прошло два месяца. Потом она заболела, и ее прогнали с работы. Снова голод.

Недели через две знакомый дяде Мише официант предложил Лене временно поработать на кухне генерального комиссариата, и она согласилась — не умирать же с голоду!

Ее приняла заведующая кухней, немка по национальности, но с русской фамилией Иванова. Поговорив с Еленой минут пять, Иванова посадила ее чистить картошку, а сама пошла докладывать Кубе. Через некоторое время на кухню прибежала посыльная.

— Кто тут Елена Мазаннк? Вы? К генералу! Елена вошла в кабинет. У порога стояла Иванова, а в глубине комнаты за столом сидел плотный человек ниже среднего роста, с короткой толстой шеей и двойным подбородком. Лицо— красное, кирпичного оттенка. Это и был наместник Гитлера в Белоруссии Вильгельм фон Кубе.

Когда Елена вошла, Кубе бегло взглянул на нее и резко спросил Иванову:

— Эта? — и, получив утвердительный ответ, стал бесцеремонно и пристально разглядывать Лену с ног до головы.

Видимо, Кубе остался доволен внешностью и сильным сложением молодой женщины, потому что сказал Ивановой:

— Пусть работает.

— Имей в виду, — предупреждала Иванова Лену, когда они возвращались на кухню, — мы обслуживаем офицерскую столовую. Ты должна прилично одеваться, быть со всеми любезной и не заводить подозрительных знакомств. За тобой будут следить. Я тебя рекомендовала с положительной стороны, и если что — мне за тебя отвечать.

В начале 1942 года в Минск неожиданно приехала сестра Лены, Валя. Гестаповцы арестовали ее мужа, подпольщика. По слухам, он был направлен в минскую тюрьму.

К этому времени Лена уже завоевала доверие своей начальницы Ивановой и была переведена в столовую официанткой. Кроме того, жена Кубе Анита использовала ее для стирки белья. К Аните и решила обратиться Лена с горем сестры. Та выслушала просьбу и строго посоветовала Лене не вмешиваться в такие дела. Через несколько дней мужа Вали расстреляли…

Лена помогла сестре устроиться на работу, и вскоре они переселились в отдельную квартиру в том же дворе, где находился дом дяди Миши.

Прошло еще некоторое время, и Анита взяла Лену к себе в горничные.

Для Лены началась тяжелая жизнь невольницы: работа с раннего утра до позднего вечера, питание — кухонные отбросы, за малейшую провинность — лишение пищи на день и бесконечные унижения. У Кубе было трое детей. Воспитывались они в духе презрения ко всему русскому. Дети плевали Лене в лицо, называли русской свиньей. Не раз слышала Лена, как Кубе хвастал перед высокими своими гостями поголовным истреблением всех «ненадежных», сожжением целых деревень. Довелось ей однажды услышать и то, как Кубе спокойно, за рюмкой вина, сказал начальнику полиции генерал-лейтенанту Готтбергу, жаловавшемуся на перегрузку тюрем: «А ты их за ночь всех расстреляй, вот и освободишь место».

Когда в Минск возвращались карательные экспедиции с награбленным колхозным добром, у Кубе было особенно хорошее настроение. Обычно в такие дни у него в доме устраивались кутежи, произносились хвастливые речи.

Нетрудно представить, с каким чувством слушала все это Лена. Она готова была броситься на этих выхоленных палачей и передушить их собственными руками. Но что она могла сделать?

Когда Лена работала в столовой, ей иногда удавалось слушать радиопередачи из Москвы. Радиоприемник стоял в общем зале, и во время ночных дежурств, когда все расходились, Лена и поваренок Митька запирались изнутри на ключ и слушали. Но однажды это чуть не кончилось трагически. Проходивший по коридору дежурный офицер СД услышал треск настраиваемого радиоприемника и стал ломиться в дверь. Митька и Лена в страхе легли на стулья, вплотную приставленные к столу, покрытому длинной скатертью, и стали ждать. Офицер вызвал с кухни Иванову — у нее был второй ключ, — отпер дверь, включил свет и стал осматривать зал. Иванова доказывала, что никого в зале нет, что ему-де, мол, просто померещилось. Вместе с офицером Иванова стала заглядывать под столы и первой заметила незадачливых радиослушателей. Но не сказала об этом охраннику. Даже виду не подала.

— Смотрите, чтобы это было в последний раз, — строго предупредила потом Лену и Митьку Иванова.

Из осторожности Лена стала слушать радио только в доме Кубе. Из передач (конечно, не систематических) Лена знала о положении на фронтах и о действиях народных мстителей — партизан. С ними она и решила искать связи.

Своими мыслями Лена поделилась сначала с сестрой, потом со своей подругой Татьяной Калитой.

По образованию Татьяна была врачом. Ее насильно взяли в горничные к Кубе и издевались над ней так же, как и над Леной. Но недавно Татьяну уволили. Видимо, Кубе боялся, как бы она при первом же удобном случае не отомстила ему за унижения.

Теперь, когда Лена пришла к мысли искать связи с партизанами, она тайком встретилась с Калитой и рассказала ей о своих намерениях. Та, не колеблясь, поддержала подругу. Но как осуществить задуманное — этого ни Лена, ни Татьяна не знали. Решили выжидать случая. Один такой случай Калите уже представлялся, и она не теряла надежды, что о ней вспомнят.

В 1940 году Татьяна Калита окончила с отличием медицинский институт и готовилась к сдаче кандидатского минимума по кафедре анатомии. Война разрушила все планы. Вместе с мужем, тоже врачом, Татьяна пошла в военкомат. Им сказали: ждите вызова… А потом началась эвакуация Минска. Калита и ее муж направились в Борисов. В дороге Татьяна тяжело заболела, и мать повезла ее обратно в Минск. Она еще не оправилась от болезни, когда к ней зашел товарищ по институту доцент Рыдневский и предложил идти вместе с ним в лес, к партизанам. Но Татьяна была еще слишком слаба, и Рыдневский ушел один.

Так она и застряла на оккупированной врагом территории.

До последней крайности Калита не шла ни на какую работу. Но когда начался принудительный набор рабочей силы в Германию, она рассудила, что лучше пойти работать в больницу врачом, чем оказаться на каторге во вражеской стране.

Однажды в больницу прибыл со свитой имперский комиссар фон Кубе. Он произнес перед сотрудниками больницы несколько фраз о том, что надо ревностно трудиться на пользу Германии, затем приказал сфотографировать медицинский персонал и уехал.

Вскоре после этого Татьяну вызвал директор больницы. Тут ее поджидал человек в штатском. Спросив, когда она окончила институт, где работала и кого имеет в Минске из родных, неизвестный объявил ей, что она приглашается на работу в качестве горничной в квартиру имперского комиссара фон Кубе.

Татьяна возмутилась:

— Врачу вы предлагаете стать горничной?

— Так угодно господину генеральному комиссару, — вежливо, с издевательской улыбочкой сказал ей человек в штатском.

Едва сдерживая слезы, Татьяна выбежала из кабинета. На следующий день ей было передано через директора больницы, что, если она не явится немедленно по указанному адресу и не приступит к работе, ее отправят в Германию, а всех родных арестуют. Товарищи посоветовали ей пойти к Кубе и попытаться убедить его отказаться от постыдной затеи.

С болью в сердце отправилась Татьяна к Кубе. Гитлеровский вельможа принял ее со снисходительной вежливостью. Милостиво он позволил ей унижаться в просьбах, а потом сказал, что не может лишить себя удовольствия иметь горничную с высшим образованием…. Издевательски он добавил, что ее просьбы, ему приятны, но совершенно напрасны.

И врач Татьяна Калита стала работать прислугой, изо дня в день терпя всевозможные издевательства. Что она передумала, перестрадала за это время, и описать нельзя. Она прокляла тот день и час, когда из-за болезни не пошла с Рыдневским в партизаны. Уж лучше бы умереть по дороге в лес, чем оставаться под властью врага!

Только надежда на то, что рано или поздно ей удастся установить связь с партизанами и с их помощью отомстить Кубе, помогала ей сносить обиды и унижения.

Наконец ее ожидания оправдались. Как-то вечером к ней на квартиру зашла незнакомая женщина средних лет с запиской от Рыдневского. Рыдневский писал, что подательница является связной партизанской бригады «Штурмовая», и предлагал Татьяне установить с партизанами постоянную связь.

К сожалению, Калита не знала почерка Рыдневского и поэтому не могла быть уверенной, он ли пишет.

Опасаясь провокации со стороны гестапо, Татьяна попросила подательницу записки передать Рыдневскому, чтобы он сообщил ей название того лекарства, которое оставил у Калиты перед уходом из города.

Женщина ушла и больше не приходила.

Только после войны Рыдневский сказал Татьяне, что он забыл, какое именно лекарство передал ей перед уходом в лес, и потому не посылал больше связную…

Так Татьяна упустила случай установить связь с партизанами.

Между тем Надя Троян благополучно пробралась в Минск и вскоре напала на след Калиты, которую немного знала по медицинскому институту. Через подруг Наде удалось узнать, что Татьяна работает в генеральном комиссариате. Раздобыв ее домашний адрес, Надя смело отправилась к ней на квартиру.

Отважная разведчица могла рассчитывать только на то, что Калита осталась верной Родине. В случае если она сделалась предательницей, Троян рисковала жизнью. Риск был слишком велик. Сам факт, что Калита работает у Кубе, наводил на очень тревожные размышления всякого, кто попытался бы заранее определить, что за человек Татьяна. Но что было делать разведчице? Ей нужно было проникнуть к Кубе, и Калита — единственный человек, который может помочь в этом трудном деле. Надо рисковать!

Татьяна встретила незнакомую девушку сухо, неприветливо: по-прежнему она опасалась провокации со стороны гестапо. Но когда Троян выразила желание поговорить с ней по важному делу наедине, Калита взволновалась. Она вообразила, что это опять от Рыдневского и что уж теперь-то она установит надежные, прочные связи с партизанами…

Но никакой записки у Нади не было. Она просто начала с того, что назвалась студенткой медицинского института, что муж Татьяны был ее преподавателем, и в подтверждение показала студенческую зачетную книжку с подписью Калиты. Да и сама Татьяна смутно, припомнила лицо студентки.

— Так что же вы от меня хотите? — спросила она.

— Я хотела бы поговорить с вами откровенно, — ответила Надя и повела общий разговор о зверствах фашистов, о страданиях советских людей, об успехах советских войск на фронте, о смелых действиях партизан в тылу врага и т. п.

Когда речь зашла о партизанах, Татьяна насторожилась — «вот оно, главное!». И задала Наде несколько вопросов о действиях народных мстителей. Надя просто и искренне ответила на все вопросы, причем привела такие подробности, в подлинности которых сомневаться было нельзя. И Татьяна больше не сомневалась. Она прямо спросила Надю:

— Вы от Рыдневского, из бригады «Штурмовая»?

— Нет, — ответила та, — я из бригады Дяди Коли и пришла к вам для связи. Вы работаете у Кубе?

— Нет, я уже больше там не работаю, — ответила Татьяна.

В лице Нади промелькнуло разочарование.

— Ну, тогда у нас с вами ничего не выйдет, — с явным сожалением ответила она после небольшой паузы и стала собираться уходить.

Татьяна испугалась. Потерять так долго ожидавшуюся возможность установить связь с партизанским отрядом! Нет, на этот раз она не упустит случая.

— У Кубе работает моя близкая подруга Елена Мазаник. Она давно ищет связи с партизанами. Если хотите, я познакомлю вас с ней.

Надя обрадовалась — значит, есть все-таки возможность! Конечно, она просит свести ее с Мазаник. Условились о времени и месте новой встречи, и Троян ушла.

Татьяна в тот же день встретилась с Еленой и рассказала ей о своем разговоре с партизанской разведчицей.

— Ты хорошо знаешь эту девушку? Веришь ей? Не подослана она гестапо? — с волнением спрашивала Лена подругу.

— Лично я не сомневаюсь в ее искренности, доверяю ей, но надо, конечно, быть осторожной и не сразу раскрывать свои намерения, — посоветовала Татьяна.

— Ну, будь что будет, — решилась Лена. — Присылай.

Подруги договорились, что Лена будет ждать партизанку у ворот своего дома и, когда та подойдет, должна спросить: «Не найдется ли у вас продажной водки?». В ответ Лена скажет: «Есть одна бутылка».

В назначенный час Надя была у дома Мазаник и после обмена условленными фразами была приглашена в квартиру. Тут, один на один, Елена спросила гостью сухо:

— За чем пожаловали?

— Не за водкой, конечно, — быстро ответила Надя, — Вам, очевидно, сообщила ваша подруга о цели моего прихода? Согласны вы сотрудничать с партизанами?

Выпалила и сама испугалась своих слов. «Если за стеной засада, — мелькнула мысль, — то конец!». Но в комнате по-прежнему были только они вдвоем, и Надя овладела собой. Поудобней усевшись, она стала ждать ответа.

А Лена была ошарашена словами незнакомки. Она не ожидала, что та сразу же заговорит напрямик. В душу начало закрадываться сомнение — не подослана ли? Что ей ответить? Сказать прямо «да»? Но если она подослана — значит, виселица. Ответить «нет» — можно упустить случай, которого она так долго ждала.

— Вы смелая девушка, — произнесла, наконец, Лена и, поколебавшись с минуту, добавила: — Я согласна… Нет, давайте встретимся еще раз, я должна все обдумать.

Лене казалось, что она, следуя совету Татьяны, не выдала своих намерений. Но Надя уловила главное.

— Значит, согласна? — подхватила она, переходя сразу на «ты». — Тогда давай договоримся о новой встрече. Ты, конечно, обдумай все хорошенько, а я должна доложить о нашем разговоре своему командованию.

«Доложить? — это слово обожгло Лену. — А что если ты доложишь об этом гестапо?» Она с волнением прошлась по комнате, потом подошла к буфету, достала с полки бутылку водки и, подавая ее Наде, сказала:

— Вот возьми. В случае чего, запомни: купила у меня водку, и больше я ничего не знаю. А если все будет благополучно, передай ее своему командиру. Это из личного буфета Кубе.

Назначив день и час следующей встречи, женщины распрощались.

Надя без особого труда выбралась из города, встретила своих «телохранителей» и ликующая возвратилась к нам в лагерь под Смолевичи. Выслушав ее взволнованный доклад, взволновались и мы с Рудаком: ведь это начало осуществления нашего плана? Правда, впереди еще много трудностей, но главное сделано: найден подход к логову палача белорусского народа.

Глава пятнадцатая. В Борисов

Из Борисова стали поступать тревожные вести. Первую принесла мать Люси Чоловской, Мария Гавриловна, которую вывел из города разведчик Носов. Двое суток добиралась Мария Гавриловна со своими детьми — годовалым Сашей и пятилетней Ирой — до нашей летней базы под Смолевичами. Из ее рассказа мы узнали, что гестапо усилило свою активность в городе.

Спустя два дня к нам неожиданно пришла Нюра Орловская, еле спасшаяся от опасности, а еще через сутки примчался Чернов. Оказалось, что после бегства из города Люси и ее матери все, кто посещал их квартиру, подверглись преследованию со стороны гестапо. Мы поняли, что уход Люси привел в ярость ее незадачливого «ухажера» Берке и он решил отыграться на тех, кто был связан с разведчицей.

Нас очень тревожила также судьба Алехновича и Касперовича, на которых мы строили свой план по захвату в качестве «языков» Нивеллингера и Кёринга. Чтобы выяснить, не угрожает ли нам здесь провал, мы послали в Борисов группу Качана, строго-настрого наказав быть как можно осмотрительнее.

«Надо бы мне самому сходить в Борисов и на месте изучить обстановку», — подумал я. Мысль эта все настойчивее стала преследовать меня, и я решил поделиться ею с Рудаком.

— Это, пожалуй, верно, — согласился Володя, — но идти туда надо не вам, а мне, потому что я знаю дорогу, до войны много раз бывал в Борисове, и мне знакомы там все улицы и переулки. Вы же ни разу там не бывали, а мало ли что может случиться.

Доводы его были убедительны, и все же мне хотелось сходить в Борисов самому. Вопрос этот неожиданно решился в мою пользу после возвращения из города молодых разведчиков.

Борис доложил, во-первых, что Никифор и Казимир живы-здоровы и никакой слежки за ними пока не установлено; во-вторых, что Болдырев настойчиво просит о встрече с кем-нибудь из руководителей штаба бригады для передачи важных сведений. Это заинтриговало меня, и я передал просьбу Болдырева Лопатину. Вскоре комбриг сам приехал к нам на временную базу, и мы подробно обсудили этот вопрос. Еще раз расспросили Федотова о Болдыреве, и тот, тепло отозвавшись о нем, высказал мнение, что старик хочет смыть позор плена и делает это как может. Аналогичное мнение высказал и Петр Иванович, встречавшийся с Болдыревым в прошлый раз.

Мы снова проанализировали письменные ответы Болдырева на мой вопросник. Они, безусловно, были правдивыми и содержали ценные для нас сведения.

— Ну что ж, рискни, — сказал Лопатин. — Хорошенько все продумай, подготовь. Пойдешь не один, с группой Качана. Эти хлопцы тебя не подведут.

Готовился я к выходу в Борисов очень тщательно. Рудак и Александров снабдили меня поддельным немецким паспортом; несколько дней я изучал по карте расположение улиц Борисова, знакомился с повадками гитлеровцев при встречах с советскими мирными людьми; подобрал для себя новый штатский костюм, сшитый по последней моде из заграничного материла, шляпу, туфли; соответственно одел Качана, Капшая, Ржеуцкого и Федотова, которого я брал для установления связи с Болдыревым, и 13 августа мы вышли с базы.

Первые пять километров прошли очень быстро, одним рывком. Около села Сутоки переправились через реку Гайну, миновали села Антополье, Юрьево и вышли на Юрьевский тракт, пролегавший по просеке высокого соснового леса.

День выдался жаркий. Разведчики шли быстро, но когда за нашей спиной осталось километров двадцать и нам пришлось свернуть с просеки, движение замедлилось. Надо было пробираться сквозь густые заросли по еле приметной тропинке, царапаясь о шиповник, обжигаясь высоченной крапивой. В полдень мы вышли на большой заливной луг, упиравшийся в озеро с сильно заболоченными берегами, и тут сделали привал. Все шло хорошо.

К вечеру мы выбрались на шоссе Большое Стахово — Борисов и справа услыхали лай собак.

— Овчарки, — пояснил Николай, заметивший мою настороженность. — Это в военном городке Ледище. Там их с полсотни.

Вдали на шоссе послышалось стрекотанье легкого мотора. Мы залегли в придорожном кустарнике, и мимо промчался мотоцикл. За ним прошли броневики.

— Патруль, — шепотом пояснил Борис.

Подождав наступления темноты, мы поднялись, пересекли шоссе и углубились в небольшой лесок, сбегающий к извилистому берегу Березины, за которой была центральная часть города, именуемая Старым Борисовом. Нам же надо было пробраться к его западной окраине, в пригород Дымки. Завернув свои автоматы в плащ-палатку, мы спрятали их под корни приметной сосны и налегке отправились дальше.

Через полчаса мы вышли на опушку леса, откуда начиналось торфяное болото. Полная луна мешала двигаться по открытой местности, и мы принуждены были ждать, пока луну закроет туча. К счастью, ждать пришлось недолго. На болоте торчали высокие штабеля торфа, часто встречались глубокие траншеи выработок. Иногда кто-нибудь из нас попадал в них и, выкарабкиваясь с помощью товарищей, от всего сердца чертыхался.

Наконец болото позади. Перед нами — луг шириной метров в триста, переходящий в огороды крайних дворов поселка Дымки. Как назло, снова из-за туч вынырнула луна, а справа, со стороны шоссе, идущего через Дымки в Ледище, в воздух взметнулась ракета и застрочил пулемет. Мы упали на землю и замерли. Через минуту стрельба прекратилась.

— Придется ползти, — прошептал Николай.

Борис и Федотов поползли первыми, и когда достигли огородов, за ними последовали мы. У изгороди нас встретил Борис, успевший, оказывается, сбегать к хозяину двора, узнать обстановку и вернуться обратно.

— Все в порядке. Пошли, — шепнул он.

Миновав сад, мы вошли в маленький, обнесенный высоким забором двор, и здесь нас встретил низенький человек в блестевшей при лунном свете замасленной кепке.

— Мой дядя, Антон Иванович Дударенко, — отрекомендовал его Борис, — наш верный помощник. Через его двор мы всегда входим в город.

Я пожал мозолистую руку Антона Ивановича, и через минуту мы уже были у него в доме. Пока хозяин готовил на чердаке сарая для нас постель, его жена Клавдия Спиридоновна накормила нас.

— Но почему мы должны ложиться спать, — удивился я, — ведь нам надо еще пройти на явочную квартиру?

— Ночью мы по городу не ходим, — ответил Капшай. — Выйдем отсюда только утром, когда кончится время комендантского часа.

Это меня озадачило. Я ведь рассчитывал, что мы будем ходить по городу, как правило, ночью и только в крайнем случае — днем. Но делать было нечего, я должен был положиться на опыт разведчиков и вслед за ними полез на темный сеновал.

Ловушка

Утром мы с Николаем вышли со двора Дударенко и направились вдоль улицы (остальные мои спутники вышли несколько раньше, чтобы до нашего прихода на явочную квартиру разведать, все ли там спокойно).

Не успели мы пройти и половины улицы, как навстречу показались трое гитлеровцев. Я насторожился — сейчас впервые мне придется встретиться лицом к лицу с врагом.

— Смелее, выше голову, — услышал я шепот Коли.

Приближаясь к немцам, мы услужливо сошли на дорогу, уступая им путь. Николай громко приветствовал их по-немецки. Те буркнули что-то невнятное и прошли мимо.

Пока мы не свернули за угол, мне все казалось, что немцы стоят и смотрят нам в спины, и ждал команды «Стой!». Рука невольно тянулась к карману с гранатой, и мне понадобилось напрячь всю волю, чтобы идти не оборачиваясь.

— Держитесь прямее, — снова напомнил мне Николай, — не наклоняйте голову, а то создается впечатление, будто вы стараетесь спрятать лицо. Имейте в виду, что чем смелее идешь — тем лучше.

Пройдя еще улицу и свернув в глухой переулок, мы подошли к калитке дома, за которой нас поджидал Федотов. Во дворе нас встретила хозяйка дома — жена того самого Климковича, о котором мне когда-то говорили разведчики как о человеке, пользующемся доверием у немцев.

— Самая надежная наша квартира, — пояснил мне, входя в дом, Николай.

Сам хозяин за все время нашего пребывания в его доме показался лишь один раз и то ненадолго. Дома были только его жена Елена Викторовна и дочь Люда.

Во второй половине дня к нам пришел Алехнович, коренастый, уже седеющий человек с открытым, как-то сразу внушающим к себе доверие лицом и пытливым взглядом.

Я подробно расспросил Никифора Васильевича о его работе у Кёринга, о Семенковой.

— Вашу директиву я выполнил, — докладывал он, — работаю и пользуюсь у Кёринга полным доверием. Ну, а о Жене теперь я уверенно могу сказать, что она наш человек. И хотя за ней увивается сам Кёринг, Женя держит его на расстоянии, даже на квартиру зайти не разрешает.

Я сразу припомнил удачный «флирт» Веры Стасен с Вернером и дал задание Алехновичу подсказать Жене, чтобы она не так уж решительно охлаждала надежды коменданта — в нужный момент это можно использовать.

Никифор заверил, что все будет сделано как надо, и тепле распрощался с нами.

Теперь предстояла встреча с Болдыревым и Касперовичем. Федотов отправился к управлению тыла «Волга» и вызвал Болдырева к нам.

И вот он передо мной: высокий, худой старик, с маленькими слезящимися глазками, выражавшими не то испуг, не то замешательство. Я пригласил его к столу.

— Вы хотели встретиться с кем-нибудь из руководящих лиц бригады? — спросил я.

— Так точно, — ответил он дребезжащим голосом.

— Я заместитель командира бригады. Что вы хотели сообщить нам?

Болдырев сначала беззвучно пошевелил губами, как будто что-то разжевывая, потом начал говорить.

Сообщенные им сведения мне показались действительно важными. Он рассказал о двух вновь создаваемых гитлеровцами линиях обороны на центральном участке фронта. Одна из них возводилась по Днепру, другая — по Березине. Охарактеризовал мощность укреплений на этих рубежах, сообщил ряд других данных, касающихся обороны противника.

— Через два дня я выеду в Берлин, буду там в имперском ведомстве организации ТОДТ. Какие вопросы вас могут там интересовать? — спросил он в заключение.

Я дал ему ряд вопросов, и на этом наша беседа закончилась.

Проводив Болдырева, мы стали ждать Касперовича, вызванного Борисом на вечер. Но этой встрече не суждено было состояться.

Выглянув случайно в окно, Борис отскочил от него, словно увидел наведенное на него дуло пистолета.

— Что случилось? — заволновался Николай.

— Накололи нас, гады! — указал глазами па улицу побледневший Борис.

Мы осторожно подошли к окну и через кисею гардины выглянули на улицу. Мимо дома прохаживались двое гестаповцев. Один из них — высокий, сухопарый, в пенсне, в форме младшего офицера, другой — коротконогий, в форме рядового. Изредка они бросали косые взгляды на наши окна. Очевидно, дом был взят под наблюдение, и с минуты на минуту можно было ждать облавы. Что делать?

Словно завороженные, мы продолжали стоять у окна, не отрывая глаз от того, что происходит на улице. Вот к двум гестаповцам подошел какой-то человек в штатском. Гитлеровец в форме младшего офицера что-то написал в блокноте и, вырвав листок, передал его подошедшему. Тот быстро удалился: по направлению к центру города.

— Наверняка послал за машиной с солдатами, — промолвил Борис. — Надо скорее выбираться отсюда.

— Хм, выбираться! А как? — буркнул Николай.

Действительно, выйти среди бела дня из города, когда тебя уже обнаружили и за тобой следят, дело немыслимое. Но и оставаться в доме дольше было опасно. Стали мы советоваться, что же предпринять.

— Организуем пьянку, — предложил я. — Откроем окна, заведем патефон, начнем петь, песни, а потом двое из нас выйдут на улицу, и один громко крикнет: «Ромка! Посылай за водкой, а мы сейчас соберем сюда остальных и будем кутить до утра».

— Идея! — обрадовался Николай. — Гестаповцы подумают, что мы действительно будем собирать всех своих друзей и могут отложить, облаву до ночи. Выйдем сперва мы с вами, да еще давайте захватим с собой и гитару.

Мы рассчитывали, что гитлеровцы попадутся на удочку, ослабят наблюдение и этим воспользуются остальные: перелезут через забор, выходящий на пустырь, и, пробираясь картофельным полем, уйдут от наблюдателей.

Все это было, конечно, слишком рискованно, но ничего иного никто из нас придумать, в ту минуту не мог, и все поддержали мою мысль.

У Елены Викторовны нашлись две бутылки рома, мы завели патефон, распахнули окна и «открыли «гулянку». На улицу понеслись «пьяные» выкрики, нестройная песня. Под эти звуки мы обсуждали вопрос: где сойдемся перед выходом из города. Условились: пойдем в дом старого знакомого наших разведчиков, рабочего Дейнеки, в прошлом не раз распространявшего среди горожан и жителей поселка Дымки листовки подпольной молодежной организации.

Под видом ухода за водкой должны были покинуть свой дом и хозяйка с дочерью и бежать к нам в отряд.

Прежде чем приступить к выполнению намеченного плана, мы решили сделать пробу: послать на улицу Люду с пустой бутылкой и, если ее не остановят, чтобы она сходила к какой-нибудь соседке за водкой и на виду у гитлеровцев принесла ее в дом. Попытка удалась. Люда сообщила, что, когда она шла с полной бутылкой, гестаповцы ехидно ухмыльнулись и продолжали дефилировать.

Наконец настал самый ответственный момент. Николай взял в руки гитару, и мы, пошатываясь, вышли с ним со двора. Как только скрипнула калитка, гестаповцы насторожились. Николай сразу же повернулся к раскрытым окнам и громко, так, чтобы слышали немцы, крикнул то, о чем мы до этого условились. Высунувшийся из окна Артур пьяным голосом выкрикнул:

— Только не задерживайтесь, скорее приходите со всей братвой!

Уголком глаза я наблюдал за гестаповцами. Коротконогий что-то шепнул на ухо высокому. Тот понимающе кивнул головой. «Неужели клюнуло?» — подумал я с некоторым облегчением.

Николай трынькнул по струнам гитары, но так как играть не умел, то сделал вид, что споткнулся и прекратил игру. А когда мы поравнялись с гитлеровцами, Николай «заплетающимся» языком спросил их по-немецки, можно ли русскому человеку гулять, пить водку. Те что-то ответили ему и, пропустив нас, отвернулись.

О, как нам хотелось пуститься во весь дух! Но мы преодолели это искушение и шли неторопливой походкой, пошатываясь и даже останавливаясь, вроде бы затевая какой-то пьяный спор. Сворачивая за угол, мы успели заметить, что гестаповцы беспечно продолжают прогуливаться на том же месте.

— Фу-у, кажется, вырвались, — сказал, вытирая потный лоб, Николай.

И мы быстро зашагали по направлению к Дымкам, а вскоре и вошли во двор Дейнеки. Высокий, загорелый хозяин тепло встретил нас, а когда узнал, что мы направляемся в отряд, стал упрашивать, чтобы захватили и его с собой. Мы сказали, что разведчики захватят его в другой раз, и он успокоился.

Стали ждать прихода остальных. Проходит час, другой, на дворе уже темно, а их все нет. Что бы это значило? Неужели гестаповцы, не видя никакой вечеринки, разгадали наш замысел, совершили налет на дом и захватили наших товарищей?

Прошло еще полчаса — о, какие иногда бывают длинные тридцать минут! — и наши товарищи явились. Но в каком виде! Борис и Артур навеселе, а Федотов — совершенно пьян. Оказывается, перед уходом они выпили рома, причем Федотов так осоловел, что его пришлось приводить в сознание холодной водой.

— Проклятая водка! — смущенно оправдывался он. — Выпил немного, а как скрутила! Вы уж простите меня, хватил для храбрости, а получилась ерунда…

— А где хозяева? — спросил я у Бориса. — Придут они сюда?

— Нет. Хозяйка сказала, что они с дочкой будут пока скрываться у соседей, а сам Климкович намерен сослаться на то, что, дескать, его не было дома и что происходило в его отсутствие, он не знает. Немцы ему доверяют, и, я думаю, он уж как-нибудь выкрутится, — выразил уверенность Борис.

Но… он ошибся. Впоследствии мы узнали, что Климкович, его жена и дочь были арестованы. На допросе Елена Викторовна и Люда в один голос заявили, что в отсутствие хозяина к ним зашли какие-то хорошо одетые люди, отрекомендовались представителями магистрата, произвели опись имущества, потом распили две бутылки рома и ушли, пообещав вернуться к ночи. Но хитрость не помогла. Замученная пыжами, Елена Викторовна умерла в тюрьме, а Люда была отправлена в Германию на каторгу, и только один хозяин дома как-то вырвался из тюрьмы и остался жив.

Из города мы выбрались без особого труда. Только когда шли через торфяное болото, над ним вдруг повисло несколько осветительных ракет, прижавших нас к земле. Со стороны околицы застрочил пулемет, и по торфянику веером рассыпались трассирующие пули. Мы пустились бежать к кустарнику и скоро были в лесу.

Только здесь я в полной мере осознал, из какого капкана нам удалось вырваться. Кто же это расставил его для нас? Кто выдал гестапо наше присутствие в городе? И почему нас сразу не схватили? Почему дали уйти? Странно, что с нами не захотели бежать хозяева. Ведь если они честные патриоты — им грозит верная гибель! Чем больше я над этим размышлял, тем меньше что-либо понимал.

— Ты уверен в Климковичах? — обратился я к Борису.

— Вы на них не думайте, — понял меня Качан. — Это люди проверенные.

«Если так, — думал я, — значит, ловушку нам подстроил кто-то другой. Но кто? Дударенко? Алехнович? Болдырев? Но почему нас все-таки не взяли? Уж не находится ли предатель среди нас?» Во всем этом надо было как следует разобраться.

На обратном пути

Мутно-серебристые облака постепенно темнели, и вскоре посыпал теплый мелкий дождь. В лесу стало так темно, что нам пришлось идти след в след, все время ощупывая рукой впереди идущего. Шли не по тропинке, а прямо через заросли. Вел нас Борис. Как он ориентировался в такой кромешной тьме — непостижимо. И тем не менее он шел быстро, уверенно и только один раз, когда мы забрели в совсем уж, казалось, непролазную чащобу, остановил нас, отошел в одну, в другую сторону, потом возвратился и сказал:

— Правее надо взять. В той стороне скоро должна быть дорога.

И действительно, через десять — пятнадцать минут мы вышли на лесную дорогу. Я невольно вспомнил, как Рудак и другие говорили, будто бы Борис обладает способностью видеть ночью. Я сомневался в этом, но тут уж и сам готов был поверить, что это правда.

Так, шагая то по тропинкам, то по лесным дорогам-зимникам, в иных местах залитым водой, то пробираясь напрямик по лесным зарослям, мы шли всю ночь. К утру голова стала тяжелой, словно налилась свинцом, в ушах появился звенящий шум, во рту пересохло, ноги подкашивались, ныли в коленях и икрах. Но пока мы не миновали гарнизона, находившегося недалеко от нашей дороги в селе Бродня, останавливаться на отдых было рискованно.

Показалось солнце. Лес окутался редким туманом. Мы набрели на небольшую речушку, напились чистой, освежающей воды, умылись и присели на несколько минут передохнуть. Вдруг слева от нас, где-то совсем близко, прогремели три винтовочных выстрела. Николай, сидевший рядом со мной, медленно повернул голову направо, налево, как бы высматривая, где враг, потом все так же неторопливо взял на изготовку висевший через плечо автомат. Поведение Бориса было иным: звук выстрелов словно пронзил его электрическим током, он рывком вскочил на ноги с направленным в сторону выстрелов автоматом, готовый без промедления броситься на невидимого еще врага. Артур ничем не выдавал своего внутреннего состояния.

Пронеслись перед глазами, как в калейдоскопе, детали нашего выхода из города. «Федотов!» — молнией пронеслось в моей голове, и я быстро повернулся назад. Он стоял позади меня и всем корпусом был устремлен в мою сторону. Серые глаза его были расширены, голова втянута в плечи, руки сжимали автомат. Мне почему-то вспомнился вражеский лазутчик Плетнев-Дзюбенко, убивший Васильева и покушавшийся на жизнь комиссара.

В это время снова прогремел трехкратный выстрел уже впереди нас. Федотов резко повернулся и, обходя меня, прошел к Борису. У меня отлегло от сердца.

Осторожно, стараясь, чтобы ни одна веточка валежника не хрустнула под ногами, начали мы отходить вправо. Когда отошли уже на два — три километра, до слуха донеслась автоматная очередь.

— Теперь строчите, не страшно, — облегченно промолвил Качан.

— Ты думаешь, сюда они не сунутся? — спросил я.

— Побоятся. Отсюда начинается наша партизанская зона.

Вскоре мы уже были на берегу Бродянки, спокойно перебрались по бревнам спаленного моста на другую сторону, прошли еще немного болотом и вышли на Юрьевский тракт.

Я шел рядом с Борисом и вдруг заметил, что веки его сомкнуты и он идет как бы по инерции. Еще одна его особенность, которой я раньше не верил, — способность дремать на ходу. Я и сам почувствовал вскоре, будто уплываю куда-то, споткнулся и поймал себя на том, что тоже задремал. Смутившись, посмотрел на своих товарищей. Все шли будто пьяные, покачиваясь из стороны в сторону. Необходимо было дать людям отдых. Мы сошли с дороги, углубились в лес и, выбрав местечко поукромнее, сделали привал.

Дежурить первым вызвался Николай. Он оказался выносливее всех нас. Борис, Артур и Федотов сразу уснули. Мне же почему-то спать расхотелось. В сознании всплыла картина нашего пребывания в Борисове, снова возник нерешенный вопрос: кто же все-таки пытался предать нас? Неужели Федотов? Но я не мог этому поверить. Ведь он вместе с разведчиками участвовал в налете на немецкую казарму и за него так горячо ручались Борис и Николай! Так кто же? Алехнович? Но по всему его поведению я мог убедиться, что это честный человек и на путь подлого предательства не пойдет. Семья Дударенко? Но никто из ее членов не знал, куда мы ушли из их дома. Может быть, Болдырев? Но все переданные им сведения у меня не вызывали сомнений, и, расставаясь со мной, он дал мне адрес своей семьи, проживающей на Большой земле, очень просил ей дать знать, что жив, что сделает все, чтобы смыть позор плена. Когда он это произнес, голос его дрогнул и на старческие глаза набежали слезы. Трудно было не поверить в его искренность. Мысль снова возвращается к Федотову. Неужели он сказался двойником и так ловко втерся в наше доверие? Но почему же он в таком случае не довел свою предательскую миссию до конца? И притом он ведь имел полную возможность прикончить нас всех четверых в пути ночью. Или гестаповцы хотели захватить нас живыми? Тогда почему они выпустили нас из Борисова? Не так уж глупы гестаповцы, чтобы так легко можно было провести их.

— Вы что не спите? — прервав ход моих мыслей, спросил Николай.

— Что-то никак не могу уснуть, — признался я. — Давай я подежурю, а ты отдохни. Устал ведь, поди, не дотянешь до конца дежурства?

— Дотяну. Меня, товарищ замкомбриг, сами фашисты отучили спать в подобных случаях.

— Каким это образом? — заинтересовался я, пододвигаясь к Николаю.

— В конце февраля этого года мы направлялись в Борисов. Не успели пройти и десятка километров, как подул резкий холодный ветер. Мороз стал быстро крепчать, помела мелкая снежная россыпь. Чем дальше, тем идти было все труднее. Ветер достиг такой силы, что сбивал с ног. Снег слепил глаза, больно хлестал в лицо. А одеты мы были легко. Правда, на нас были маскировочные халаты, но они только сливали нас со снегом, а не согревали. С трудом добрались мы до попутного села Бытча, в котором стоял немецкий гарнизон. Мы знали, что здесь фашисты часто устраивают засады, и потому решили обойти село полем. Свернули с дороги, а снег оказался настолько глубоким, что в некоторых местах доходил до пояса. Идти было очень тяжело. Фактически мы не шагали, а раздвигали снег своими телами. Очень быстро мы выбились из сил, все чаще стали падать, и наступил момент, когда, повалившись все трое, мы уже не смогли подняться. Над нами быстро намело такой сугроб, что мы оказались как в закупоренном домике. Прижавшись друг к другу, стали понемногу согреваться, и нас потянуло ко сну. Я вызвался дежурить и вскоре, как и мои товарищи, уснул. Сколько времени мы так спали, трудно сказать. Проснулся я от какого-то треска. Над нами образовался снежный купол. Поднявшись, я уткнулся в него головой, вызвал обвал, и меня и моих друзей засыпало снегом. Проснулись Борис и Артур и, не поняв спросонья, где они и что с ними, забормотали: «А? Что? Кто здесь?». Я отозвался. Вдруг в промежутке между порывами ветра мы ясно различили недалекую пальбу из автоматов. Разгребли снег, высунули головы, стали вглядываться в ту сторону, откуда доносились выстрелы. «Смотри!» — воскликнул Борис. Я напряг зрение и увидел метрах в ста от нас силуэты людей, двигавшихся цепью в нашу сторону. Времени на раздумывание не было. Мы приготовили оружие и, воспользовавшись тем, что белые халаты не позволяют различить нас на снегу, стали быстро отходить от приближавшихся немцев. Шагая по снежной целине, те, видимо, выбивались из сил и продвигались очень медленно. Это и спасло нас от гибели: мы обливались потом, но уходили все дальше и дальше, пока не ушли от опасности в лес.

После мы гадали: как могли гитлеровцы узнать, что недалеко от их гарнизона в снегу лежат партизаны? Решили, что в то время, когда мы подходили к селу, нас заметил часовой. Пока он вызвал караульного начальника, а тот доложил старшему офицеру и, наконец, пока тот выслал солдат для облавы, прошло достаточно времени, чтобы мы успели передохнуть и набраться сил для отступления.

Позже мы как-то встретили жителя села Бытча, и он рассказал нам, как однажды ночью немцы подняли тревогу и пошли прочесывать поляну, на которой, как это видел их часовой, залегли партизаны. Облазили они всю поляну, но так никого и не нашли. А ведь если бы я вовремя не проснулся, гитлеровцы могли бы наткнуться прямо на нас. С тех пор я ни разу еще не заснул на привале во время своего дежурства. Думаю, что и на этот раз не подведу, — закончил Николай. И, помолчав, добавил:

— А в том походе нам досталось крепко, пока мы добрались до Борисова, обморозили себе ноги, носы, щеки и, когда после выполнения задания вернулись на Палик, в течение месяца отлеживались в санземлянке.

«Да, это, пожалуй, будет похлеще заплывов через Березину. Ну, до чего же закаленное племя — орлы!» — подумал я.

— Ложись передохни, Коля, — сказал я, заметив, как глаза молодого разведчика против его воли начали смыкаться.

— А как же вы? — встрепенулся Николай.

— Я еще немного подежурю, потом разбужу Бориса.

На этот раз Николай не стал возражать, улегся рядом с Артуром и моментально уснул.

Вокруг была такая тишина, словно после многочасового боя замолкли вдруг орудия, прекратилась ружейно-пулеметная пальба, части отошли куда-то и ты остался в лесу один.

Пережитое нервное напряжение улеглось. Я с наслаждением вдохнул несколько раз полной грудью чистый воздух, напоенный ароматом лесных запахов и какой-то особенной свежестью, и, усевшись поудобнее, отдался тому состоянию полудремоты, полубодрствования, какое испытываешь иногда в ранний час летнего утра, перед тем как окончательно проснуться.

Так прошло минут пятнадцать. Я уже начал подумывать, не пора ли будить Бориса, как услышал тяжелый стон беспокойно заворочавшегося во сне Федотова. Он вдруг вздрогнул, открыл глаза и, заметив меня, быстро поднялся на ноги.

— Что, страшный сон увидал, земляк? — спросил я.

— Страшный, товарищ замкомбриг, — ответил Федотов каким-то странным, глухим голосом.

Мы помолчали. Федотов присел неподалеку от меня, сорвал стебелек лесного цветка и нервно теребил его в зубах. Поглядывая на него искоса, я вспомнил, что он как по пути в Борисов, так и на обратном пути все время молчал, почему-то избегал смотреть мне в глаза и явно терзался какими-то своими мыслями. Мне снова вспомнился рассказанный Рудаком случай на реке Гайне, и подозрение которое я испытывал несколько часов тому назад по отношению к Федотову, опять закралось в мою душу.

— Знаешь что, майор, — решил вдруг я объясниться с ним напрямик, — что-то у тебя тяжелым грузом лежит на совести. Я это давно почувствовал, да все ждал, пока ты сам! раскроешь передо мной свою душу.

Федотов заметно побледнел, потом на лице его выступили красные пятна. Он хотел было что-то сказать, но, глотнув воздух, смолчал. Я понял, что ему трудно начать.

— Чувствовал, но, как видишь, доверял тебе. Доверил даже свою жизнь, — продолжал наседать я. — Так неужели же ты не ответишь мне тем же? Расскажи откровенно: что тебя угнетает?

Федотов облизнул пересохшие губы, взглянул было на меня, но тут же отвел глаза в сторону.

— Хорошо, — решился он наконец. — Я расскажу вам все, но только прошу вас, пусть об этом пока не знают партизаны.

— Боишься, что они перестанут считать тебя своим товарищем?

— Очень… — признался он. — Сколько раз я собирался заговорить с вами на эту тему, но, как только представлю себе, как я паду во мнении партизан, силы покидали меня. Вот и сейчас. Проснутся Борис, Николай, Артур — как я посмею честно смотреть им в глаза?

— Успокойся. Обещаю тебе, что наш разговор останется между нами, — пообещал я, чувствуя, что сейчас узнаю какую-то важную тайну. И Федотов рассказал мне свою историю.

Просчет Нивеллингера

После того как военнопленный № 19–20 (а это был он, Федотов) пришел к окончательному решению и, не дожидаясь истечения суток, сообщил об этом Нивеллингеру, полковник связал его с Болдыревым и проинструктировал относительно совместной работы в дальнейшем.

План Нивеллингера состоял в следующем. Посредством организации одной — двух встреч партизан с Болдыревым Федотов завоевывает себе соответствующее доверие и прочно проникает в ряды партизанских разведчиков. Болдырев передает партизанам некоторые малозначащее сведения, затем «отзывается» из Борисова, а Федотов продолжает оставаться в нашей бригаде в качестве надежно законспирированного агента.

У Федотова же созрел свой план. Он решил использовать уловку Нивеллингера в своих целях, а затем честно рассказать обо всем командованию отряда.

Накануне его ухода из Борисова Болдырев неожиданно сказал ему: «Завидую вам, майор. Вы еще молоды, у вас есть еще возможность смыть с себя позор плена и вернуться к своим».

Федотов сперва не поверил своим ушам и спросил Болдырева, не хочет ли и он бежать к партизанам.

— Нет, дорогой, мне туда дороги уже нет… Моя служба у немцев, занимаемый пост… Нет, нет, обо мне не может быть и речи.

Федотов собрался было спросить его, как он думает выполнять задание Нивеллингера, но старик сам сказал об этом:

— Наблюдая за вами, я понял, что вы неспроста согласились с подлым предложением этого негодяя и что, вырвавшись отсюда, вы станете честно служить своему народу. Я уже старик, но и мне тоже хотелось бы хоть чем-нибудь оправдаться перед своей совестью. Вот почему я рискнул поговорить с вами по душам. Передайте партизанам — это, конечно, если я правильно понял вас, — что я сообщу им кое-какие действительно ценные сведения.

Болдырев условился с Федотовым, что после первых встреч, о которых Нивеллингер еще будет знать, впредь они будут встречаться втайне от него и Болдырев, оставаясь на службе у немцев, будет выполнять задания партизан.

— Был ли искренен этот старик или это дополнительный маневр Нивеллингера на случай, если я перейду на сторону партизан, трудно сказать, — поделился своими соображениями Федотов.

— Значит, Нивеллингер знал о нашем появлении в Борисове? — спросил я.

— Да, знал.

— А те два гестаповца, что ходили мимо нашей явочной квартиры, тоже знали, с кем они имеют дело?

— Я в этом не уверен, но, посылая меня к вам, Нивеллингер предупредил, что каждый приход ваших разведчиков со мною будет в поле зрения «Абвера», а возможно, и гестапо. — Почему же они не схватили наших разведчиков, меня? Неужели мы их не интересуем?

— Да ведь главная-то цель Нивеллингера не в этом, а в том, чтобы закрепить доверие партизан к его агенту. Однако если бы он узнал, что со мной приходил в город заместитель командира партизанской бригады, да еще по разведке, я думаю, он сам бросился бы ловить вас.

— Но я же представился Болдыреву по всей форме, и он, наверное, сказал о моей должности Нивеллингеру.

— Сомневаюсь. Если бы он это сделал, то нас бы наверняка не выпустили так просто из города. Старик, по-видимому, себе на уме и ведет двойную игру.

— Жаль, что обо всем этом ты не рассказал мне в первый же день нашей встречи. Из всей этой авантюры Нивеллингера мы смогли бы извлечь много пользы.

— Боялся, что вы не поверите мне, не допустите к боевой работе.

Я промолчал.

— Но ведь и теперь еще не поздно, — оживился Федотов, — Прошу вас, дайте мне какое угодно задание, чтобы заслужить ваше доверие. Хотите, я уничтожу Нивеллингера?!

Федотов с таким подъемом выговорил эти слова, что, казалось, дай ему только сигнал, и он тут же бросится в любую схватку.

— Зачем уничтожать, — охладил я пыл Федотова, — он бы нам живой пригодился.

— Так поручите мне его захват. Правда, Нивеллингер здоров как бык и одному мне с ним не справиться, а с помощью ваших ребят, ручаюсь, я проведу это дело успешно. Ведь я хорошо знаю его в лицо, и ошибки произойти не может.

Я обещал Федотову подумать над этим.

На базе нас с нетерпением поджидали Лопатин, комиссар Чулицкий, начальник штаба Волошин и Рудак.

— Нет, больше в Борисов я тебя не пущу, — сказал Лопатин, выслушав мой доклад. — Так можно оставить бригадную разведку без командира.

— Да, подстроили вам капканчик, нечего сказать, — заметил Чулицкий. — Ну, в этом мы еще разберемся, а сейчас отдыхайте пока.

— А вас там Финская дожидается, — сообщил Рудак.

— Да дай ты человеку прийти в себя, — улыбнулся Волошин.

Но мне не терпелось:

— Ну что, с чем она вернулась?

Володя тут же коротко информировал меня о результатах похода Финской в Минск.

Галя проникла в город, виделась с Марией Осиповой, рассказала ей, с каким пришла заданием. Осипова согласна искать подходы к Кубе.

— А не помешают Троян и Финская друг другу? — задумчиво спросил Лопатин. — Гале надо будет еще искать подход к Кубе, а у Нади он уже есть, да еще какой подход! А может и так случиться, что Осипова станет устанавливать связь с той же Мазаник и, глядишь, провалят дело. Пожалуй, надо больше ориентироваться на Надю, а Осипову иметь в резерве.

Так и порешили.

На следующий день только было мы с Рудаком уселись за завтрак, как доложили, что из Минска возвратилась Надя Троян. Вскочив из-за стола — где уж тут было думать о еде, — мы поспешили навстречу разведчице.

По глазам Нади я сразу понял, что пришла она с хорошими вестями, обрадовался, но не подал виду и, пока мы шли к шалашу, расспрашивал о второстепенных вещах: как дошла, не вызвали ли подозрения у гитлеровцев документы, изготовленные Рудаком и Александровым.

— А мне, признаться, и не пришлось их показывать. Пробиралась в Минск без них, да еще с каким шиком — на легковой машине гестапо!

— Каким же образом?

— В Колодищах Антошечкин достал мне велосипед, и с букетом цветов я направилась в Минск прямо по шоссе. Перед самым въездом в город лопнула камера. Что тут делать? Вдруг около меня остановилась легковая машина. Я глянула, и сердце захолонуло — в машине сидел офицер в форме гестапо. Не выходя из машины, он спросил меня на ломаном русском языке, не нужна ли мне помощь. Я ответила ему по-немецки, что, если он будет настолько любезен и попросит шофера помочь мне заклеить камеру, я подарю ему свой букет цветов. Он улыбнулся и приказал шоферу помочь моей беде. А когда камера была исправлена, офицер неожиданно предложил подвезти меня в Минск на своей легковой машине. Как я ни старалась отделаться от него, он был настойчив.

— Не бойтесь, ваш велосипед мы привяжем к машине так, что он будет цел и невредим, а в городе, где скажете, там и остановимся, — сказал он мне.

Волей-неволей пришлось согласиться. И вот сижу я рядом с ним в машине, а у самой душа в пятках. Но мой кавалер оказался, как это ни странно, вежливым человеком. Он высадил меня на Советской улице, взял с меня слово, что я обязательно встречусь с ним вечером у театра, и, простившись, поехал своей дорогой. Ну, на свидание с ним я, конечно, не пошла, а обратно выбиралась из Минска уже без посторонней помощи.

«Странный гестаповец», — подумал я. Но после своего похода в Борисов я уже знал, что бывают и еще более непонятные вещи, поэтому никаких вопросов Наде не задавал.

— Ну, а теперь рассказывайте, по существу дела, — попросил я, когда мы вошли в штабной шалаш, где уже был Лопатин.

— Связь с Мазаник установлена по-настоящему. Она согласилась уничтожить Кубе. Только попросила меня передать нашему командованию, что ей потребуется некоторое время для того, чтобы как следует подготовиться к этому делу. Кроме того, она спрашивает, заберем ли мы ее к себе в отряд вместе с сестрой Валентиной и ее детьми.

— Ну, это само собой разумеется, — пообещал Лопатин, — так вы ей и скажите в следующий раз. Кстати, узнайте хорошенько, в какой помощи нуждаются сестры Мазаник.

Надя вскоре ушла, а мы долго еще обсуждали трудную операцию по уничтожению Кубе.

— Похоже на то, что директиву Павла Антоновича мы выполним, — сказал в заключение Лопатин.

Уверенность в успехе этого дела была у нас в тот момент полной. Не знали мы тогда, да и не могли знать, что происходило в эти дни в резиденции Кубе. А события развивались совсем не так, как нам хотелось.

Глава шестнадцатая. Испытания Лены

Лена проводила Надю до ворот и некоторое время смотрела вслед удалявшейся в сторону площади Свободы стройной фигурке партизанской разведчицы.

«Смело шагает, — подумала она, — ни за что не скажешь, что это партизанка. А что, если все это провокация гестапо?».

Лена отогнала от себя эту мысль и, постояв еще немного, вернулась в комнату.

Ночь она провела в тревоге. Утром шла на работу с замирающим сердцем. Но ни в тот, ни в следующие дни не произошло ничего такого, что подтвердило бы ее опасения. Никто из окружения Кубе ничего, видимо, не знал о ее связи с партизанкой. «Значит, Надя действительно партизанская разведчица, а не гестаповка», — успокоилась Лена.

И когда Надя пришла к ней в следующий раз, Лена уже безбоязненно начала советоваться с разведчицей, как лучше выполнить задание.

— Ты понимаешь, Надя, в чем трудность, — объяснила она. — Кубе страшно осторожен. В свою спальню, например, он, кроме Аниты и личной горничной — особо доверенной немки, — никого не пускает. У двери спальни круглые сутки стоят дежурные офицеры СД. А положить мину в другом месте рискованно — взрыв может произойти в отсутствие Кубе, да еще, глядишь, убьет кого-нибудь из прислуги.

Надя пообещала Лене посоветоваться с нами. На этом они расстались.

Со слов Нади, мы узнали также, что пронести мину в дом Кубе не менее трудно, чем в его спальню. На улице у калитки всегда стоит часовой, рядом с ним дежурный офицер СД, который лично проверяет всех входящих во двор Кубе, а когда проходит прислуга, требует от часового, чтобы тот обыскивал прислугу на его глазах.

Как же быть? Долго мы с Рудаком ломали над этим головы и, наконец, решили рекомендовать Лене стараться своей добросовестной работой как можно полнее войти в доверие семьи Кубе, притупить этим бдительность охраны и уж потом приступить к осуществлению намеченной цели. Другого мы ничего придумать не могли.

Лена стала действовать по нашему совету, и вскоре ей удалось добиться не только благосклонного отношения к себе со стороны Аниты, но и заслужить несколько похвал за усердие от самого Кубе.

Казалось, дело идет на лад, и Лена даже заверила Надю, что скоро можно будет приступить к главному. Мы торжествовали. И вдруг развитие событий приняло совсем иное направление.

Началось с пустяка. Однажды, разговаривая с Леной, Надя полезла в свою сумочку за носовым платком, и Лена увидела несколько толстых пачек аккуратно сложенных немецких оккупационных марок.

— Откуда у тебя столько немецких денег? — удивилась Лена.

— А это мне дали партизаны, чтобы я купила им в Минске курева, мыла, батареек для карманных фонарей и другую мелочь. А что?

— Разве у партизан так много фашистских денег? Можно подумать, что они получают их прямо в немецком банке. Такие они новенькие и так сложены.

— Трофейные, — с гордостью пояснила Надя. — Партизаны разбили как-то немецкую автоколонну; в одной из разбитых машин оказалось несколько мешков вот с такими пачками. Деньги, кстати, нам очень пригодились. На них мы приобретаем необходимые вещи для партизан и особенно для разведчиков. Этими же деньгами поддерживаем некоторых наших связных. Хочешь, я могу дать их и тебе. Ведь я знаю, как вам с Валентиной тяжело перебиваться.

— Нет, нет, что ты! — запротестовала Лена.

— Ты что так испугалась? Ведь это же трофеи партизан. Пользуемся же мы трофейным оружием, например. Почему же не взять на свое вооружение вражеские деньги?

— Ну, оружие — совсем другое дело… Нет, нет, никаких денег мне не надо и очень прошу тебя не приходить ко мне с такими пачками. Мало ли что может случиться.

Надя передернула плечами, что значило «как хочешь», и вскоре ушла. Как только дверь за ней закрылась, Лена в волнении заходила по комнате. «Что, если она нарочно хотела всунуть, а то еще, чего доброго, подкинуть мне эти деньги для того, чтобы гестапо схватило меня с поличным?» — думала она. И ей представилось, что вот сейчас откроется дверь и гестаповцы, уверенные в том, что Надя оставила здесь деньги, ворвутся в комнату с обыском.

И как раз в этот момент дверь действительно отворилась. Лена чуть не вскрикнула.

— Что с тобой, Ленушка? — раздался встревоженный голос Валентины. — На тебе лица нет.

— Ох, как ты меня перепугала. Погоди. Ну вот теперь, кажется, ничего… У меня была Надя, и, знаешь, мне опять стало казаться, что она подослана из гестапо.

Лена рассказала сестре о том, что произошло перед ее приходом.

— Но ведь Надю порекомендовала тебе Татьяна, — старалась успокоить сестру Валентина. — Не думаю, чтобы она так легко отнеслась к этому делу.

— Да, но она все-таки советовала быть осторожней.

— Не знаю, как тебе, а мне кажется, что, если бы Надя действовала по заданию гестапо, тебя давно бы уже схватили.

— А где доказательства? Не для этого ли она и хотела всучить мне пачку фашистских денег?

— Знаешь, Ленушка, что я тебе скажу? Ты просто устала, издергалась, наслушалась рассказов о зверствах гестапо, вот тебе и мерещится шут знает что. Давай-ка лучше сходим сейчас в кино. Кстати, нас давно уже приглашает Коля Похлебаев.

— Это еще кто такой?

— Директор кино, из военнопленных, человек наш до мозга костей. Я тебя с ним познакомлю.

Лена согласилась. Вечер сестры провели в обществе Похлебаева и его друга — тоже военнопленного — Николая Фурса, работавшего шофером у Похлебаева.

— Зачем нам с тобой это знакомство? — спросила Лена Валю, когда они возвращались домой.

— Не обижайся, сестричка, я просто хотела тебя немного развеселить. Ребята они порядочные, оба ненавидят фашистов, и я думаю, ничего зазорного не будет, если они даже иногда заглянут к нам на часок-другой. Как ты считаешь?

Лена возражать не стала. В душе она была благодарна сестре за спокойно проведенный вечер, но ночь спала плохо: ей все мерещились гулкие шаги под окнами, стук в дверь.

И надо же было так случиться, что на следующий день, когда Лена пришла на работу, ее сразу же вызвал к себе адъютант Кубе Виленштайн.

— С кем ты вчера встречалась? — строго спросил он, и Лене послышалось в тоне его голоса что-то зловещее.

«Погибла, — подумала она, обомлев. — Надя его шпионка».

— Вы… кого имеете в виду, господин майор?

— Как кого? Разве ты встречалась со многими? Я спрашиваю о тех двух молодых людях, с которыми тебя видели вчера в кино.

У Лены отлегло от сердца.

— Д-а, вы спрашиваете о директоре немецкого кино, господине Похлебаеве? Да, меня с ним и его шофером познакомила вчера моя сестра Валентина. Но я не очень-то интересуюсь женихами, — ответила смущенная Лена, а сама подумала: «Ловко работают твои сыщики! Надо это учесть и быть поосторожнее».

— Гм…

Виленштайн нетерпеливо прошелся по комнате, как если бы он ожидал кого-то, потом вдруг круто повернулся и остановился перед Леной.

— А как бы ты поступила, если бы к тебе на дом пришли партизаны и, предложив большую сумму денег, заставили тебя убить генерала? — спросил он в упор.

Сердце у Лены похолодело. «Вот оно — главное. Сейчас спросит меня о Наде. Дома, наверное, уже обыск. Виленштайн ждет вещественных доказательств. Хорошо, что я не взяла этих денег».

— Я бы… Я бы сразу пришла к вам, господин Виленштайн, и обо всем вам рассказала, — взяв себя в руки, ответила Лена.

— Гм… в самом деле? — недоверчиво переспросил адъютант.

Лена поклялась, что поступила бы именно так. Виленштайн, испытующе глянул в глаза Лены, выждал еще некоторое время и, не сказав больше ни слова, отпустил ее на кухню.

Возвратившись с работы домой, Лена заметила, что в ее квартире кто-то побывал. Постель была убрана не так, как это делала она, и кое-какие предметы стояли не на своем месте.

«Так и есть — у меня был обыск. Хотели, очевидно, в мое отсутствие найти деньги, но ошиблись. Не такая уж я дура, чтобы пойти на вашу удочку», — с облегчением подумала Лена.

Последующие несколько дней она провела словно в бреду, а когда наступило время прихода Нади, не выдержала и после работы пошла на квартиру к Татьяне Калите. Лена рассказала подруге обо всем пережитом за эти дни и попросила у нее совета, как держать себя с Надей в дальнейшем.

— Видишь ли, Лена, Надю я знаю очень мало. Помню, что она была активной комсомолкой, хорошей девушкой, а теперь такое время, что порой бывает трудно сказать что-нибудь определенное даже о близком человеке. Лично я Наде верю и не думаю, чтобы она была фашистской шпионкой. Но ты смотри сама. Ты ведь рискуешь своей жизнью, — ответила Калита.

— Татьяна, дорогая, если бы только это! Ведь я не за себя боюсь, а за то, что отомстить не удастся, — вот что страшно. Посуди сама: вечером Надя предлагала мне большую пачку денег, а наутро Виленштайн стал допрашивать меня, как бы я поступила, если бы партизаны предложили мне деньги, потребовав взамен убить Кубе.

— Неужели сам адъютант спрашивал тебя о деньгах?

— В том-то и дело, что сам.

— Странно, конечно… И все-таки я скорее склонна думать, что это злополучное совпадение. Ты же знаешь, как боится Кубе партизанской мести, вот его телохранители и рыскают как волки, обыскивают, допрашивают. Словом, будь, Леночка, начеку. Они, конечно, могут придумать какую-нибудь провокацию.

Словно в подтверждение слов Татьяны, на следующий день произошел такой случай. Направляясь утром на работу, Лена заметила у своих ворот незнакомую пожилую женщину. Лена хотела было пройти мимо, но незнакомка остановила ее.

— Не ты ли, милая, будешь Лена Мазаник? — тихо спросила она.

— Я, а что такое? — насторожилась Лена.

— Ты ничего не слышала о своем муже?

— Нет, ничего… Вы о нем что-нибудь знаете? — в глазах Лены вспыхнула надежда.

— Кое-что знаю и хочу сказать тебе, милая, только так, чтобы нас никто не подслушал.

Сердце Лены затрепетало. Забыв обо всем на свете, она ухватила за руку незнакомку и, заглядывая ей в глаза, пыталась прочесть в них, что та знает о ее Шуре.

— Что же мы стоим здесь? — опомнилась она. — Пойдемте ко мне в дом, — и, не дожидаясь ответа, потащила женщину за собой.

Сколько бессонных ночей провела она в думах о своем любимом муже! Вот уже третий год она ничего не знает о нем. И вдруг эта женщина сейчас расскажет о его судьбе!

— Ну, говорите, говорите скорее, что вы знаете о моем Шуре, — торопила ее Лена. — Он жив? В плену? Где находится?

— Жив, жив, милая, твой муженек. Где он сейчас, я точно сказать тебе не могу, но у меня на квартире сидит один секретный человек. Он прилетел сюда с той стороны, от наших, и привез тебе письмо от мужа.

— Боже мой, письмо от Шуры! Давайте же его скорее, где оно?

— Письма, милая, со мной нет. Ты сама должна прийти за ним, потому что человек, который его привез, хочет поговорить с тобой лично. За этим он меня и послал к тебе.

— Но где же найти его? Где вы живете?

— А ты, милая, не волнуйся, вот тебе адресок. Как освободишься, так и приходи к нам после работы.

Но дождаться конца рабочего дня Лена не могла. Она прикинулась больной и получила разрешение пойти в поликлинику. На случай проверки Лена забежала к знакомому врачу, попросила у него порошков от головной боли и после этого сразу же направилась по указанному адресу.

На окраине Минска она с трудом отыскала затерявшийся среди развалин небольшой домик. У порога ее встретила та же пожилая женщина.

— Пришла, милая? Вот и хорошо. Заходи, не бойся, — и указала на дверь, ведущую в другую комнату.

Лена быстро прошла кухню и очутилась в чистенькой, скромно обставленной комнатке. В ней находился старик, видимо хозяин дома, и молодой светловолосый человек с военной выправкой, одетый в новенький штатский костюм. Он попросил хозяина оставить его вдвоем с Леной и, когда тот вышел, повернулся к Мазаник.

— Ради бога, говорите скорее, что вы знаете о моем муже? — не выдержала Лена.

— Никаких вестей от вашего мужа я не имею, — с расстановкой промолвил незнакомец.

Лена растерялась. Она не знала, что делать.

— Так, значит, все, что говорила мне ваша посыльная, — обман? Значит, вы не с той стороны? — спросила она упавшим голосом.

— Не совсем так. Я действительно прибыл из-за линии фронта. Нам известно, что вы работаете у Кубе. Вы должны убить его. Это задание Родины.

Говорил он сухо, резко.

«Дело рук гестапо», — подумала Лена, припомнив свой последний разговор с Татьяной. И она сразу же приняла решение и запричитала;

— Свят, свят, свят! Что вы такое говорите? Убить генерала — взять такой грех на душу?

Истово крестясь, Лена стала пятиться к выходу.

— Что, до конца продалась фашистам? А еще комсомолка! Ну, так знай: если не согласишься выполнить задания — от моей пули не уйдешь! Подумай хорошенько. Я знаю, где ты живешь, и сам приду к тебе на квартиру за ответом.

Не помня себя от страха, Лена выскочила из домика и, бросив злой взгляд на пожилую женщину, помчалась прочь.

Прошло несколько дней. Однажды, работая на кухне Кубе, Лена случайно выглянула в раскрытое окно на улицу и от неожиданности опешила: мимо окна медленно проходила Надя Троян.

— Приходи к шести на Ленинскую улицу. Я буду ждать тебя у Второй советской больницы, — быстро бросила она на ходу и, не останавливаясь, прошла дальше.

В назначенное время Лена вышла из дома Кубе, прошлась сперва по улице Энгельса, прогулялась по Советской, потом направилась на Ленинскую. Пройдя метров триста вдоль Ленинской улицы, она вдруг увидела впереди себя офицера СД из личной охраны Кубе и невольно замедлила шаг. Сразу же возникло подозрение: «Уж не хочет ли он поймать меня при встрече с Надей?». Лена, остановилась, немного постояла в нерешительности, потом круто повернула и быстро пошла обратно.

Встреча не состоялась, и наша разведчица напрасно пробродила возле больницы более часа, недоумевая: почему Лена не пришла к ней, как условились.

На следующий день, столкнувшись в доме Кубе с тем же самым офицером СД, который прогуливался по улице Ленина накануне вечером, Лена решила проверить свои подозрения.

— А я видела, как вы торопились вчера на свидание к девушке, — игриво бросила она на ходу.

Офицер посмотрел на нее с недоумением, пожал плечами.

— Тебе это, должно быть, приснилось, — спокойно ответил он.

— А вот и не приснилось. Вчера я шла в больницу к врачу и видела вас таким торжественным, разряженным.

— А-а! Вот чудачка, так это же я спешил на стадион смотреть футбольный матч.

Лена вспомнила, что дорога на стадион действительно идет по Ленинской улице, и у нее отлегло от сердца. Значит, и на этот раз она ошиблась насчет Нади.

И все-таки, когда наша разведчица пришла к ней вечером на квартиру, Лена решила еще раз проверить ее.

— Слушай, Надя, не могла бы ты организовать встречу моей сестры Вали с твоим партизанским командиром?

Надя ответила не сразу. Она внимательно посмотрела Лене в глаза, насторожилась.

— Ты что, сомневаешься во мне? — тихо спросила она Лену.

— Нет, что ты! Тебе-то я верю, а все же мне очень хотелось бы, чтобы твой начальник лично передал через самого близкого мне человека свое слово.

Лена говорила сбивчиво, краснела.

«Хитришь ты что-то, голубушка! — подумала Надя. — Не хочешь ли, чтобы я привела своего командира в ловушку?»

— Вряд ли это возможно, — ответила она. — Трудно пробираться сюда человеку, совершенно не знающему Минска и наших белорусских обычаев.

— Так пусть Валя встретится с ним где-нибудь под Минском, — настаивала Лена.

Этот разговор был прерван неожиданным появлением во дворе человека в эсэсовской форме. Увидев его в окно, Лена сразу узнала в нем того, кто вызывал ее в домик на окраине Минска.

— Скорее уходи! Мы друг друга не знаем, слышишь? Ты приходила купить туфли, — торопливо шептала Лена Наде, выпроваживая ее из комнаты.

На крыльце Надя столкнулась с эсэсовцем. Тот вежливо козырнул ей и зашагал по ступенькам лестницы, ведущей в комнату Лены.

— А я, Лена, к вам в гости, — промолвил он улыбаясь.

Первым желанием Лены было бежать скорее от этого человека. Она уже было рванулась к двери, но незнакомец опередил ее. Увидя в замочной скважине ключ, он повернул его на два оборота и взял ключ себе в карман. Растерявшаяся Лена осталась стоять посреди комнаты.

— Извини, что без приглашения, — промолвил незнакомец, бесцеремонно усаживаясь на стул. — Ну, так как? Ты решилась? Или уже забыла о нашем первом разговоре?

Раскроем читателю, что это был один из самых смелых, самых отважных разведчиков партизанского отряда Градова, Михаил. Но разве могла тогда знать об этом Лена! Приняв его за гестаповца, она прямо заявила ему:

— Слушайте, перестаньте валять дурака. Лучше передайте тому, кто вас подослал ко мне, что он идиот! Так не работают. Вот все, что я вам скажу, и ничего больше вы от меня не услышите. Уходите отсюда подобру-поздорову, а не то…

— Что, выдашь меня гестапо? Если ты только это сделаешь, тебя немедленно уничтожат мои товарищи партизаны! Я уйду, но ты все же подумай еще раз, кому служишь. Не ты, так другой выполнит боевое задание Родины — такова воля народа.

В дверь неожиданно постучались.

— Леночка, открой. Это я! — послышался голос Вали.

Михаил быстро передал ключ Лене и предупредил:

— Имей в виду — молчок! О нашем разговоре — никому ни слова.

— Кто такой? — с удивлением спросила Валентина Лену, когда они остались вдвоем в комнате.

— Ох, Валюша, это тот самый, что вызывал меня под предлогом передачи письма от Шуры. Какой-нибудь провокатор, сволочь фашистская, — ответила Лена.

В голове у нее все перепуталось: пачка денег, подозрительный допрос Виленштайна, случай на улице Ленина, нежелание Нади свести Валю с партизанским командованием, появление этого дерзкого молодого человека с угрозой расстрелять ее в случае отказа от убийства Кубе — все это так взвинтило ее нервы за последние дни, что она готова была решиться на самый отчаянный шаг.

— Нет, так дальше я не могу, — жаловалась она Валентине. — Оба они подосланы ко мне гестапо, и я завтра же заявлю о них дежурному офицеру СД, а то и самому Кубе.

— Как ты расклеилась, сестричка, — отозвалась Валя. — По-моему, у тебя все это больное воображение. Ну, рассуди сама: ты заявишь фашистам о Наде и об этом «молодом человеке», а что, если они действительно наши люди, партизанские разведчики? Ты только представь себе, какие они оба должны быть патриоты, какие смельчаки, чтобы так бесстрашно рисковать собой, своей жизнью! Ведь согласись, что многие в Минске уверены в том, что ты честно служишь фашистскому палачу Кубе, значит, продалась немцам. Сколько же надо риска, чтобы пойти на откровенный разговор с тобой! А ты и их и себя погубить хочешь. Нет, так, Лена, нельзя. Возьми себя в руки. Подумай: с тех пор как ты знакома с Надей, она, если бы хотела, нашла бы сотню способов, чтобы предать тебя.

Как всегда, слова сестры подействовали на Лену успокаивающе. Может, Лена в самом деле слишком уж придирчива к Наде? Возможно, и с этим молодым человеком ей не стоило так вести себя?

— Знаешь, что я скажу тебе, — продолжала Валя, почувствовав, что сестра снова обрела душевное равновесие. — Если ты все же сомневаешься в Наде, Николай Похлебаев сведет тебя со своей близкой знакомой. Он мне несколько раз говорил о ней и, кстати, вчера напомнил об этом. Он сказал, что его знакомая — коммунистка, по-видимому, связана с партийным подпольем и действует по его указанию. Человек, как видишь, вполне надежный. Чувствую, что она хочет встретиться с тобой по одному и тому же делу, что и Надя и этот твой «молодой человек». Подумай хорошенько, Ленушка, и, если согласна, я передам об этом Николаю.

— Это значит снова пережить то, что я пережила уже при первом знакомстве с Надей? Снова бессонные ночи и постоянное ожидание внезапного стука в дверь гестаповцев?

— Но эта женщина — коммунистка, и притом, как я уже тебе сказала, ее рекомендует не кто-нибудь, а Коля, человек вполне надежный и серьезный.

— А разве Татьяна не серьезная? Она ведь тоже рекомендовала мне Надю как надежную комсомолку… Эх, знать бы мне, что Надя действительно партизанская разведчица! — почти со стоном воскликнула Лена. — Я бы ни за что больше ни с кем не связывалась! Ведь мы с ней фактически уже все продумали и подготовили.

— Неволить я тебя не собираюсь, Ленушка, а только скажу одно: нельзя идти на такое опасное дело, если у тебя все еще нет уверенности в том, что ты выполняешь задание партизан. Татьяна права, когда говорит, что ведь ты рискуешь своей жизнью. Решай смелее. Если в Наде ты сомневаешься, тогда давай свяжемся с той, которую предлагает Коля. Я почему-то уверена, что здесь верное дело.

— А как же быть с Надей? Она же будет продолжать ходить ко мне. Что я ей скажу при следующей встрече?

— Ну, ты не подавай виду. Скажи, что еще не настало время, но что ты основательно готовишься к выполнению задания. Ведь это задание народа, Леночка, и в конце концов не так уж важно, через посредство кого оно будет выполнено, лишь бы ирод Кубе был уничтожен. Или ты уже готова отказаться от этого дела?

— Что ты! Клянусь тебе. Валя, светлой памятью замученных этим палачом и его подручными наших людей, клянусь, с какими бы трудностями ни пришлось мне встретиться на пути к цели, долг свой перед народом я выполню.

Лена согласилась установить связь с подпольщицей, рекомендованной Николаем. В то же время она решила не отталкивать от себя и Надю. Отважной патриотке предстояло пройти еще через одно и, кстати сказать, не последнее испытание.

Глава семнадцатая. «Нас миллионы!»

На «борисовском направлении» нас постиг тяжелый удар — не вернулась с очередного задания наша юная разведчица Люся Чоловская. Эта бесстрашная комсомолка за короткое время развернула кипучую деятельность. Она сумела установить связи с железнодорожниками, с рабочими спичечной фабрики и городской электростанции. С помощью мин, переданных патриотам отважной партизанкой, был взорван цех спичечной фабрики и спущены под откос два воинских эшелона. Дважды Люся связывалась с заведующим паспортным столом Тришко и получала от него бланки паспортов, справок, пропусков с последними отметками гестапо. Пользуясь изготовленными на этих бланках документами, наши разведчики свободно чувствовали себя на улицах Минска, Борисова, Смолевич, и пока не было случая, чтобы кто-нибудь придрался к ним.

Одновременно Люся искала путей к захвату в качестве «языка» Берке-Субботина. После ухода из города Чернова, Нюры Орловской и Марии Гавриловны нашей связной стала подруга Люси, Мария Комар. Ее квартиру, расположенную в одном из окраинных домов города, было решено использовать для захвата Берке. Действуя по заданию Люси, Мария завязала знакомство с руководителями штаба НТСНП и предоставила свою квартиру для организации молодежных вечеринок. В одной из таких вечеринок должен был принять участие Берке.

Когда все было подготовлено, Люся доложила нам:

— Разрешите приступить к выполнению задания по захвату Берке; план продуман во всех деталях, и, надеюсь, операция увенчается успехом.

Мы переговорили с Носовым и Меняшкиным. Оба они к этому времени фактически превратились из бойцов боевого прикрытия в разведчиков и не только сопровождали Люсю в Борисов и оберегали ее в пути, но всякий раз, когда перед разведчицей возникали какие-либо трудности, сами брались за дело и всегда справлялись с ним успешно. Всячески сдерживая порывы Люси, они и сами постепенно заразились ее горячностью и так же смело стали ходить по улицам города в дневное время и, пренебрегая опасностью, вместе с ней пускались в рискованные предприятия.

Мы узнали об этом слишком поздно. Отдавая все свое внимание Минску, мы ослабили контроль за борисовскими разведчиками, и потому, когда оба боевых спутника Люси Носов и Меняшкин, подтвердили, что операция хорошо продумана и они уверены в успехе дела, мы дали свое согласие.

Люся, Носов и Меняшкин направились в Борисов.

Проходит день, другой, третий — от разведчиков никаких вестей. Решили выслать на помощь группу Качана. Но в момент выхода ее из лагеря возвратились Носов и Меняшкин. Они принесли страшную весть.

Связавшись с Марией Комар, разведчики условились с ней о времени, когда должны будут появиться на вечеринке, и терпеливо стали дожидаться на явочной квартире назначенного часа. Но через некоторое время прибежала взволнованная Мария и сообщила:

— Сорвалось! Берке передал через Евгения, что не может быть на вечеринке, занят, дескать, по службе, и обещал прийти только завтра вечером.

— Ну что ж, подождем до завтра, — решительно заявила Люся.

— Но откуда нам знать, в котором часу он зайдет к Марии? Кроме того, одно дело вечеринка, выпивка, другое — когда он зайдет один. Нет, лучше бы нам отложить операцию до другого раза, — посоветовал Носов.

— Пожалуй, это верно, — поддержал его Меняшкин. — Надо заново менять весь план.

— Нечего откладывать, — возразила Люся. — О выпивке Мария позаботится, а мы завтра к вечеру перебазируемся к ней, спрячемся, а в подходящий момент сделаем свое дело.

Никакие уговоры Носова и Меняшкина не помогли. Нетерпеливая Люся настояла на своем.

На другой день утром молодая разведчица вдруг объявила, что намерена сходить в город.

— Это еще зачем? — встревожился Носов.

— Свяжусь пока с железнодорожниками, узнаю, как у них идут дела, — ответила Люся.

— Не советую, — отозвался Меняшкин. — Давай прежде покончим уж с одним делом, а то, ведь знаешь, за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь.

— Ну вот, закаркали, — засмеялась Люся. — Что же, по-вашему, так вот и сидеть с вами целый день? А если Берке и на этот раз не явится? Значит, возвращаться в отряд с пустыми руками? Нет, ребятки, как хотите, а я не склонна краснеть перед командованием. Сами вы из дому никуда не ходите — к вашему брату немцы более придирчивы, — а за меня не беспокойтесь, я скоро вернусь.

Но Люся не вернулась.

Соседи Марии Комар видели Люсю в группе горожан, которых вели с базара гестаповцы. Лицо у Люси было в крови, волосы растрепаны, блузка разорвана. При аресте она, видимо, сопротивлялась и ее били.

— Товарищи! — кричала она встречным борисовчанам. — Передайте в бригаду Дяди Коли, что меня схватил Евгений. Скажите, что Люся Чоловская умрет с честью за свою Родину!

Гестаповцы сбивали ее с ног, но она вставала и кричала еще громче:

— Бейте, гады, бейте! Вам только с девушками и воевать. Но погодите! Придет наша Красная Армия и уничтожит вас всех до единого!

Сраженные страшной вестью, Носов и Меняшкин попробовали спасти Люсю. С помощью Марии они раздобыли среди горожан несколько золотых вещей и через одного полицая решили подкупить следователя гестапо. Тот золото взял, но, как только оно оказалось у него в руках, арестовал полицая, и на следующий день его расстреляли за связь с партизанами, а Люся по-прежнему оставалась в тюрьме.

Мрачные, подавленные вернулись Носов и Меняшкин к нам в лес. Страшное их известие подействовало на нас, как удар грома. И что мы ни предпринимали, как ни старались, вырвать Люсю из цепких лап гестапо так и не смогли.

Впоследствии мы узнали, что после тяжелых истязаний и страшных пыток, которые Люся перенесла с несгибаемой стойкостью и беспримерным мужеством, юная патриотка была выведена во двор тюрьмы и расстреляна. Через раскрытые окна до слуха других узников тюрьмы долетели ее последние гневные слова:

— Стреляйте, гады! Но всех не убьете, нас миллионы! Да здравствует комсомол!

Так оборвалась недолгая жизнь этой скромной девушки, пламенной комсомолки, достойной дочери своего народа.

Слух о трагической гибели Люси дошел до Марии Гавриловны, находившейся в одном из сел вблизи штаба бригады на Палике. Убитая горем мать вскоре пришла к нам под Смолевичи, чтобы лично расспросить Носова и Меняшкина о последних днях ее дорогой Люси.

С печальными лицами встретили Марию Гавриловну партизаны, когда она появилась в нашем лагере. Все притихли, ходили с виновато опущенными головами, словно каждый в какой-то мере был повинен в смерти Люси.

Какие найти слова! Чем утешить материнское горе? Каждый из нас понимал, что нет таких слов. И когда Мария Гавриловна разыскала Гришу Носова, этот, казалось очерствевший в битвах, партизан не выдержал и разрыдался. Мы уже знали, что страдал он не только потому, что утратил боевую подругу. За время совместных походов он искренне полюбил Люсю, полюбил той светлой, невысказанной любовью, которая согревает душу, удесятеряет силы воина. Иван Меняшкин, не то смущенный слабостью товарища, не то сам не в силах удержать слезу, безнадежно махнул рукой и направился в сторону леса.

Рудак велел вернуть Меняшкина, а Мария Гавриловна, придвинувшись к Носову и гладя его, будто маленького, в чем-то невольно провинившегося перед ней сына, говорила:

— Успокойся, Гришенька… Что ж делать? Я знаю, ты не виноват… Она с малых лет была такой: уж если задумает что, ничем ее не удержать.

— Эх, Мария Гавриловна! — простонал Носов. — Я ведь сердцем чувствовал, что с ней должно случиться что-то страшное. Мы с Иваном уговаривали ее, чтобы не выходила из дому. Да вот не удержали. Я, я виноват в этом!

— Нет, Гриша, не ты виноват. Виноваты фашисты. Бейте же их, дорогие мои сыночки! Бейте без всякой пощады!

Гибель Люси болезненно переживали Борис, Николай и Артур. Они поклялись выследить в городе всех тех гитлеровцев, которые лично принимали участие в аресте, допросе, пытках и истязаниях Люси.

— Дорого они заплатят за кровь нашей Люси, — твердили разведчики. — Мы будем уничтожать всех, кто виновен в ее гибели!

Вильденмайер, Нивеллингер, Кёринг, Вольф, Берке, сиятельный бандит фон Ранке — все были занесены в список смертников.

Но просто уничтожить, не получив от них нужных сведений, было неразумно, и потому мы дали указание группе Носова подстеречь в городе Берке и Вильденмайера, схватить их и доставить на базу, а группе Качана предложили форсировать выполнение плана по захвату Кёринга и Нивеллингера.

Враг первым перешел в наступление, что ж, «примем бой», как любила говорить наша Люся.

Неудачный поход

Первыми вернулись с задания Носов и Меняшкин. Пришли обескураженные, злые. Через связную Комар они узнали: Берке и Вильденмайер выехали в Минск. Среди штабных работников НТСНП ходят разговоры, что Берке в Борисов больше не вернется и что на его место будет назначен новый руководитель. Некоторые предполагают, что этот пост займет Вильденмайер.

— Ну так чего же вы носы повесили? Тем ценнее для нас будет захват этого типа. Надо думать, он привезет с собой свежие инструкции, — оживился Рудак.

— Выходит, сиди у моря и жди погоды? А если ни один из них не вернется, тогда что? — хмуро промолвил Носов.

— Ничего, Гриша, не унывай, — подбодрил я разведчика. — В нашем деле, сам знаешь, выдержка, выдержка и еще раз выдержка. Группу Качана не встречали в городе?

— Встречать не встречали, а от Комар узнали, что Николай чуть было не попал в руки гестаповцев. Марии рассказал об этом подпольщик Поздняк. «Вбегает, — говорит, — ко мне вчера взволнованный Николай и просит спрятать его от преследования гестаповского шпика». Поздняк велел Николаю лечь в постель, а сам вышел на крыльцо. Там уже стоял преследователь. «Куда. — спрашивает, — спрятал бандита?» — и, отстранив Поздняка, вбегает в комнату. «А ну, приятель, вставай!» — толкнул он укрывшегося с головой одеялом Николая. И тому ничего не оставалось, кроме как выпустить в шпика пулю из пистолета. Гестаповский агент свалился замертво. Поздняк и Николай завернули труп и выволокли в сарай. Уходя от Поздняка, Николай сказал ему:

— За нами охотится гестапо. Передай Касперовичу, чтобы он усилил наблюдение за Нивеллингером. Мы придем через неделю.

«Плохие дела, черт возьми. Что же там сейчас происходит?» — с тревогой думал я.

А происходило в Борисове, как мы узнали об этом позже, вот что.

Нивеллингер, который, несомненно, догадался об измене Федотова, прилагал бешеные усилия, чтобы поймать его и связанных с ним разведчиков группы Качана. На это дело были брошены десятки опытных шпиков, снабженных фотокарточками наших разведчиков; под усиленное наблюдение были взяты все те места, где они когда-либо появлялись.

Не подозревая еще обо всем этом, разведчики, как обычно, ночью вошли в город и направились на явочную квартиру, хозяином которой был известный в городе старик Гуринович. Жена его — немка по национальности, и это делало их квартиру более надежной. Однажды, когда разведчики ночевали у них в доме, неожиданно кто-то забарабанил в наружную дверь. Вышла хозяйка, и минуту спустя до слуха разведчиков донесся ее голос:

— Что вам угодно, господин лейтенант?

— Я решил занять этот дом под свою квартиру. Приказываю немедленно очистить его и приготовить к моему приезду. Я буду через два часа.

— Во-первых, я, господин лейтенант, немка и не позволю обращаться с собой так, как вы это делаете, а, во-вторых, у меня уже живет один майор, и я сейчас позову его сюда.

Непрошеный постоялец быстро удалился, боясь, видимо, связываться со старшим офицером и этой немкой.

Через минуту в комнату разведчиков вошла сама хозяйка. Увидев у них в руках приготовленные пистолеты, она рассмеялась:

— Что это вы так нахохлились? У меня, ребятки, можете чувствовать себя спокойно. Я знаю, как разговаривать с этими молодчиками.

На этот раз разведчики переночевали у Гуриновичей спокойно, и на следующее утро Борис отправился к связному, чтобы вызвать на явочную квартиру Никифора и Казимира. Смело шагая по улице, он вдруг заметил, что к нему спешат два полицая.

— Эй, ты! Стой! — крикнул ему один из них.

Борис прибавил шагу. Полицаи тоже. Борис побежал, те за ним. Понимая, что долго бежать по улице, да еще днем, опасно, Борис завернул за угол, шмыгнул в первую попавшуюся калитку и вбежал в дом. Как оказалось, в этом доме жил глухонемой парень Костя, который знал Бориса с детства, знал, что он партизанский разведчик, и не раз знаками упрашивал при встрече захватить его с собой.

Костя выглянул в окно и, увидав вбежавших в калитку полицаев, быстро показал Борису на место в углу за единственным стоявшим в комнате, кроме кровати, шкафом, а сам поспешил во двор.

— Где ты спрятал партизана? — донеслось со двора.

Последовала небольшая пауза.

— Вот черт, он, оказывается, глухонемой! А ну отойди!

Дверь с шумом отворилась, и на пороге застучали шаги полицаев. Борис притаился с пистолетом в руке. Полицаи остановились у порога, окинули глазами комнату и, увидя, что в ней никого нет, хотели уже было уходить.

— Погоди, — сказал один из них. — Наверное, в этом шкафу спрятался.

Дверца шкафа со скрипом распахнулась и удачно закрыла собой прижавшегося в уголке Бориса.

— Нет. А ну пойдем с нами! — гаркнул полицай и толкнул Костю к выходу.

Борис подумал, что полицаи хотят арестовать его спасителя, осторожно вышел из-за шкафа и краем глаза выглянул в окно. Костя стоял посреди двора и, размахивая руками, показывал на забор — дескать, перемахнул туда. Полицаи поспешили в соседний двор, а Борис, воспользовавшись моментом, выбежал от Кости и вернулся к Гуриновичу.

Посоветовавшись, разведчики решили послать на связь Николая. Капшай направился прямо к той улице, на которой жил Касперович, надеясь увидеть его во дворе и знаком вызвать к себе. Когда Николай уже приближался к дому Казимира, то заметил, как из-за угла вывернулся подозрительный тип в в штатском. Остановившись, он внимательно посмотрел в лицо Николая и поспешил к нему. После случая с Борисом Капшай не стал мешкать и, прибавив шагу, миновал двор Касперовича, даже не посмотрев в ту сторону. А тип не отставал. Вот тогда, не видя другого выхода, Николай и вошел во двор Поздняка…

После того как гестаповский агент был убит, Николай обыскал его карманы и нашел в них список квартир, в которых иногда бывали разведчики, точные записи их примет и фотокарточку Артура Ржеуцкого.

После этого случая разведчики поняли, что дальнейшее их пребывание в городе на этот раз опасно. Хотели уже было уходить восвояси, но неожиданно их задержало следующее обстоятельство.

К старухе Гуринович пришел ее земляк, военнопленный из немцев Поволжья, служивший шофером легковой машины у барона фон Ранке. Оказалось, он уже не раз заходил к Гуриновичам главным образом за тем, чтобы взять в долг денег, которых обычно не возвращал.

— А нельзя ли его склонить на нашу сторону и доставить барона на его же собственной машине к нам в лес? — спросил Борис Гуриновичей.

— Отчего нельзя, попробовать можно, — ответила старуха. — Угостим его медовухой, поговорим по душам, — может, и согласится.

Против ожидания разведчиков шофер очень легко согласился на их предложение. Было условлено, что на следующий день утром, когда барон отправится на обычную прогулку на своей машине, шофер, сделав вид, что что-то случилось с мотором, остановится против указанного ему разведчиками места; за калиткой его будут поджидать партизаны.

Окрыленные удачей, разведчики почти не спали эту ночь и утром отправились в назначенное место. Время, как казалось им, остановилось— так мучительно было ожидание. Изредка по улице проезжали грузовые машины с немцами; один раз промчалась легковая машина. Вдруг против калитки того двора, за забором которого притаились разведчики, остановилась большая грузовая машина, и почти в ту же минуту подкатила и ожидаемая машина фон Ранке. Она стала между калиткой и грузовой машиной. Разведчики растерялись. Глянув в щель забора, они увидели, что с грузовой машины стали выскакивать гестаповцы, а из легковой вышел шофер. Фон Ранке в ней не было.

— Предательство! Биться до конца, — прошептал Борис.

В это время над домами на бреющем полете пролетел трехмоторный немецкий бомбардировщик, заполнив все вокруг таким ревом, что дрожала земля. Гестаповцы невольно замерли на месте и, подняв к небу головы, с улыбкой провожали самолет.

— В легковую машину! — крикнул Николай своим товарищам.

Разведчики бросились в калитку, подбежали к легковой машине, которая скрывала их от глаз гестаповцев, отвлеченных наблюдением за самолетом, толкнули в раскрытую дверцу глазевшего вверх шофера, мигом ввалились сами, и не успел шофер сообразить, что произошло, как Борис, тыча пистолетом ему в висок, крикнул:

— На полном газу за поворот!

Растерявшийся шофер машинально нажал на стартер, и машина помчалась. Опомнившиеся гестаповцы что-то кричали, бросились к грузовику, но «оппель-капитан» быстро оставил их позади, выскочил из города и помчался по шоссе Борисов — Большое Стахово по направлению к лесу.

Когда машина катила уже по лесной дороге, Борис приказал шоферу остановиться. Тот побледнел.

— Простите, дорогие товарищи, черт попутал. Соблазнился в пьяном виде легким заработком, хотел заработать на вас пятнадцать тысяч марок… Но ведь я же вовремя опомнился и спас вас от гибели! Простите же меня, возьмите с собой, я кровью искуплю свою вину в боях с фашистами, — умолял негодяй.

— Расстрелять бы тебя надо, ну да ладно, посмотрим, что ты за гусь. Веди машину дальше, — приказал Борис.

Перебравшись с машиной через речку Бродянку, разведчики въехали в район расположения бригады «Смерть фашизму!», и тут же их машину взяли в окружение партизаны, приняв было ее пассажиров за гитлеровцев. Каково же было их удивление, когда Артур, высунув голову из кабинки, крикнул что было сил:

— Эй, ты! Правофланговый! Почему отстаешь? Живее действуй, окружай смелее — у разведчиков Дяди Коли горючее на исходе!

Бензин в машине действительно кончился, но у партизан нашелся спирт, и, пополнив им бак, разведчики вскоре были уже у первого поста нашего лагеря.

Так с необычным трофеем вернулись с этого в общем неудачного похода разведчики группы Качана. Основной задачи им, как и Носову с Меняшкиным, выполнить не удалось.

Шофер фон Ранке (он впоследствии зарекомендовал себя боевым партизаном) показал на допросе, что гестапо усиленно охотится за нашими разведчиками, а комендант города Кёринг вывесил по всему Борисову объявления с посулом крупного денежного вознаграждения— по пять тысяч марок с каждой головы — тем из горожан, которые помогут изловить Бориса, Николая и Артура.

Кроме того, шофер сообщил, что, насколько ему известно, Берке получил назначение в Днепропетровск для организации там такого же филиала военной разведки «Абвер», замаскированного под штаб НТСНП, каким он руководил в Борисове.

Вскоре из своего списка мы должны были вычеркнуть еще одну фамилию: фон Ранке был отозван в Берлин, по-видимому на повышение. Вместе с ним отбыл в Берлин и Болдырев.

Исчезнув из поля нашего зрения, ни один из этой тройки не появился больше в Борисове, и дальнейший след их был нами утерян.

Кровь за кровь!

Никифор Алехнович переживал тревожные дни. В назначенный срок наши разведчики не явились, и он целую неделю мучился в догадках — что бы это могло значить? А между тем дела у него шли к развязке.

Но вернемся несколько назад, чтобы проследить развитие событий после того, как Алехнович, пройдя «испытание», начал работать шофером у Кёринга.

Стараясь всячески показать свою «честность», он не только не возбудил никакого подозрения у своего шефа, но даже заслужил похвалу с его стороны. «Вашим братом я вполне доволен», — оказал он как-то Жене. Семенковой вначале показалось, что в словах Кёринга сквозит ирония, но нет — он говорил, вполне серьезно.

— О, да! — поспешила ответить она. — Мой брат честный парень, так что можете ему доверять вполне, господин оберст.

Она, конечно, давно догадывалась, с какой целью Никифор поступил на работу к коменданту, особенно после того, как он в ответ на ее жалобу, что Кёринг надоедает ей своим ухаживанием, предложил ей быть с комендантом более покладистой. «Очевидно, Никифор действует по заданию партизан», — решила она, и когда однажды Кёринг стал упрекать Женю в невнимательности к нему, она повела разговор уже в другом тоне.

— Вы не правы, господин оберст, — сказала она улыбаясь, — и в доказательство я приглашаю вас к себе в гости.

— Когда? — обрадовался Кёринг.

— Ну, хотя бы послезавтра.

— В субботу, значит?

— Да.

— А у вас дома кто-нибудь из посторонних бывает?

— Кроме моей семьи и брата Никифора, — никого.

— В таком случае в субботу вечером я буду у вас обязательно.

Вернувшись с работы, Женя за ужином сказала Алехновичу, что Кёринг согласился побывать у нее в гостях.

— Неужели?! — удивился Никифор.

— Представьте, дорогой братец, что да. Вы довольны? Знаете что, Никифор Васильевич, пора бы вам перестать играть со мной в жмурки и не считать меня чужой. Я не намерена выяснять подробности ваших планов, но очень хотелось бы знать одно: не ухлопаете ли вы моего гостя, как только он здесь появится?

Никифор внимательно посмотрел в глаза Жени и после небольшой паузы ответил:

— Ну что ж, я рад, что не ошибся в вас. Не будем говорить пока о дальнейших планах, но в данное время для нас важно приучить Кёринга к посещению вашей квартиры, и я действительно доволен, что вам удалось в этом отношении уже кое-что сделать.

— Но я надеюсь, вы понимаете, что мне к моей семье будет угрожать в случае неприятностей, которые могут произойти у меня на квартире с Кёрингом?

— Очень хорошо понимаю и могу вас заверить, что пока Кёрингу ничего не угрожает.

— Хорошо, я вам верю и согласна во всем, вам помогать, если, конечно, вы в этом нуждаетесь.

Узнав об этом разговоре, мы дали задание Качану связаться с Семенковой лично, чтобы, до того как Кёринг будет схвачен или убит, использовать ее для получения информации о планах борисовского гарнизона и о тех предателях, на которых опираются гитлеровские органы власти.

Женя с готовностью согласилась, и мы потом были в курсе многих дел комендатуры и всего борисовского гарнизона. Никифор посвятил ее в план захвата Кёринга.

После первого посещения квартиры Семенковой Кёринг еще несколько раз заезжал к ней, становясь с каждым разом все более напористым в своих домогательствах. Жене все труднее было вести игру. Приближался момент, когда самонадеянный оберст не захочет больше ждать. Никифор отлично понимал это и волновался все больше, особенно после того, как группа Качана, преследуемая гестапо, вынуждена была покинуть город и назначенная встреча не состоялась.

Разведчики появились в Борисове только-через неделю. На этот раз им удалось установить контакт с Никифором. Он доложил Качану и Капшаю, что к проведению операции у него все готово, передал настоятельную просьбу Жени ускорить дело, потому что дальше она уже не в силах растягивать флирт с Кёрингом.

Подробно расспросив Никифора о поведении Кёринга в доме Жени, разведчики обсудили план действий. В общих чертах он заключался в следующем. В ближайшее воскресенье Женя организует «именины» своего пятилетнего сына и пригласит Кёринга. Разведчики в ночь на это воскресенье проберутся во двор к Семенковой, спрячутся в сарае и будут ждать приезда Кёринга. Через час после начала «именин» (за это время хозяйка дома должна стараться как можно сильнее подпоить и с помощью Никифора обезоружить гостя) разведчики войдут в дом и заставят Кёринга следовать к машине. Никифор еще в субботу должен заправить «мерседес-бенц» достаточным количеством горючего, с тем чтобы после захвата Кёринга без остановки гнать машину прямо к нам в лагерь.

Мы с Володей Рудаком утвердили этот план, включив в группу Качана дополнительно Федотова (он очень просил об этом) и Носова.

— Не исключена возможность схватки, — предупреждал Рудак Качана, — смотри не лихачествуй, береги себя и своих людей. Не дастся оберст в руки живым — долго не раздумывайте.

И вот наши разведчики в сарае Семенковой. Кёринг запаздывал. Женя с волнением поглядывала на часы — пора бы ему уже быть.

— Неужели не приедет? — волновался в свою очередь Борис в сарае. — Ведь скоро настанет пора комендантского часа и выезжать из города будет труднее.

Наконец раздался сигнал автомашины. Никифор вошел в калитку, открыл ворота, снова сел за руль и въехал во двор. Как было условлено, Никифор поставил «мерседес» прямо перед крыльцом дома, открыл дверцу, и грузный Кёринг, пыхтя, выбрался из машины и стал подниматься на крыльцо. За ним Никифор с большим свертком подарков…

Женя умело разыграла восторженную встречу, сразу же усадила дорогого гостя за стол (спиной к входной двери) и стала усиленно угощать его.

В комнате было жарко. После нескольких рюмок вина Кёринг отстегнул ремень с кобурой и, передав его Никифору, попросил положить на тумбочку. Никифор незаметно переложил пистолет из кобуры себе в карман.

Женя изо всех сил старалась споить Кёринга. И он очень много пил, но почти не хмелел.

Прошел час. Борис подал своим друзьям команду. Артур остался у машины, Федотов притаился в коридоре, остальные бесшумно вошли в комнату. Николай приблизился сзади к Кёрингу и, направив ему в голову автомат, спокойным твердым голосом сказал по-немецки:

— Господин оберст! От имени советского командования приказываю встать и без шума следовать к машине.

Кёринг медленно повернул голову, увидел Николая и других разведчиков с автоматами, вскочил со стула, опрометью рванулся к тумбочке, схватил кобуру, но… она была пуста. Быстро обежав глазами присутствовавших, полковник увидел свой пистолет в руках Никифора и сел. Тут он заметил гневный взгляд своей переводчицы.

— И ты с ними?

— Да, господин оберст, и я с ними! — гордо сказала Женя.

Оказавшись в безвыходном положении, Кёринг сделал вид, что сдается, и покорно направился к выходу. Но в дверях он вдруг оттолкнул Николая и бросился бежать. В сенях его схватил Федотов, и сейчас же подоспели остальные. Общими усилиями оберста свалили, заткнули ему рот платком и потащили во двор. Он продолжал яростно отбиваться, выплюнул платок и заорал. Разведчики пытались зажать ему рот, он кусался, рвался, как пойманная в сеть огромная щука, и продолжал кричать. И хотя Женя предусмотрительно завела патефон, а Никифор включил мотор машины, не было гарантии, что возня и крики не будут услышаны на улице, не говоря уже о соседях.

— Неподалеку казармы, — напомнил Никифор Борису, — часовой может услышать…

— Жаль, — сказал Борис, — а придется прикончить.

Николай выхватил финку и со словами «за Ковалева и Люсю!» заколол палача.

Покончив с Кёрингом, разведчики стали торопиться.

Носов и Артур быстро уложили в чемодан самые необходимые вещи семьи Жени, одели, обули ее мать и малолетнего сынишку и вместе с ними вышли со двора, чтобы переулками и огородами пробраться к лесу и далее— к нам на базу. Николай, Борис, Никифор и Федотов вскочили в машину — они думали, что им придется прорываться с боем. Обрядившись в китель и форменную фуражку коменданта города, Николай сел рядом с Никифором. Эта бутафория и помогла беспрепятственно вывести машину из города. Так и проехали разведчики на шикарном «мерседесе» до партизанской зоны.

Глава восемнадцатая. Мария Осипова

По набережной реки Свислочь прогуливалась праздная пара: прилично одетый молодой человек с женщиной в скромном платье. Хоть и было воскресенье, гуляющих на набережной немного, поэтому Лена и Валентина сразу же увидели Николая Похлебаева с незнакомой женщиной. Лена шла навстречу новой опасности. Еще одна встреча. Что принесет она? Ведь самое страшное — новый человек. Каким он окажется? Не подослан ли? Не погубит ли того дела, которым она мучается вот уже два месяца?

Когда идущие навстречу парочки поравнялись, Николай сделал вид, будто встреча произошла неожиданно, приостановился и воскликнул:

— Ба, знакомые! Куда это вы?

— Да никуда, — громко сказала Валентина. — Решили немного прогуляться, подышать свежим воздухом.

— В таком случае присоединяйтесь к нам.

Женщина, бывшая с Похлебаевым, приветливо улыбнулась. Лена смотрела на нее неотрывно— что она за человек? Глаза, спокойные, вдумчивые, выдавали прямой, суровый характер; во всех чертах моложавого лица угадывались упрямство, смелость, решительность. Это была Мария Осипова, та отважная подпольщица, которую мы держали в резерве на случай, если бы Надю Троян постигла неудача.

Но Мария этих наших соображений не знала и, вдохновляемая минским партийным подпольем, уверенно подбиралась к Кубе. Случилось именно так, как и предполагал Лопатин: в одну точку — к Елене Мазаник устремились разные параллельно действующие силы…

Назвав себя по имени и поздоровавшись с сестрами, как с давнишними знакомыми, Мария взяла под руку Лену, и они неторопливо пошли по набережной вслед за Похлебаевым и Валентиной.

Лена как-то сразу почувствовала доверие к этой женщине, и когда та сказала, что хочет говорить о важном деле, Лена, к своему удивлению, не почувствовала ни страха, ни подозрений, какие испытала при первой встрече с Надей. Из осторожности она все же спросила Марию:

— А вы смогли бы устроить мне или моей сестре встречу с командиром партизанского, отряда?

— Отчего же нет? Конечно, смогу, — просто ответила та.

После этого у Лены совсем отлегло от сердца, и она стала разговаривать с Марией свободно и просто, как если бы речь шла не о страшном деле, а о самом обыкновенном, будничном.

Они условились, что встретятся в городском парке в следующее воскресенье, когда у Лены будет свободный от работы день. К этому времени Мария обещала уточнить, когда и каким образом сестра Лены, Валентина, сможет повидаться с командиром партизанского отряда. На этом они и расстались.

Давая Лене обещание, Мария рассчитывала на скорую встречу с Финской, которая вот-вот должна была появиться в Минске. Но прошло три дня, а Галина Финская все не приходила. Мы в штабе бригады были уверены, что дела у Троян продвигаются успешно, и потому не торопили Финскую с выходом.

Нетрудно представить волнение Марии. К концу недели она должна была выполнить обещание, данное Лене, а Финской все нет. Другого же способа связаться с нами у Осиповой не было. Она знала только, что мы базируемся в восьмидесяти километрах от Минска, но как нас найти, никогда у Финской не расспрашивала.

«Как же быть? — думала подпольщица. Не сдержать обещание — значит показать свою несостоятельность и, может быть, потерять единственную возможность. Кто знает, удастся ли потом возобновить с таким трудом установленный контакт с Леной». И тут Мария вспомнила, что в селе Янушковичи, расположенном севернее Минска, базировался партизанский отряд Дяди Димы, с которым одно время она поддерживала связь и бывала в его расположении. В оставшиеся до встречи с Мазаник три дня она могла бы, пожалуй, успеть связаться с этим отрядом и устроить встречу Валентины с командиром.

Под видом спекулянтки Мария совершила дальний и очень небезопасный путь. В Янушковичах она связалась с недавно прилетевшим туда из Москвы новым командиром отряда майором Федоровым. Тот сразу оценил исключительную важность дела и заявил, что готов встретиться с сестрой Лены в любой час. Условившись о месте и времени встречи, Мария довольная возвратилась в Минск.

Все налаживалось как нельзя лучше, И вдруг одно неожиданное обстоятельство чуть было не помешало условленной встрече. В субботу вечером, когда Лена собиралась уходить домой, ее вызвала к себе Анита и приказала явиться на работу в воскресенье.

«Вот тебе и на! — опешила Лена. — Значит, Мария напрасно будет ждать меня в парке и подумает, что я вожу ее за нос! Как же быть?» Мысль работала лихорадочно, но Лена ничего не могла придумать и в большой тревоге ушла домой. Думала весь вечер, плохо спала ночь, ничего не придумала и с тем пришла утром в воскресенье на работу. Работала как на иголках и все на часы посматривала и все спрашивала себя: как же быть? А когда настало время встречи в парке, она в отчаянии обратилась к Аните с просьбой отлучиться на час «повидаться с теткой», якобы приехавшей в Минск из деревни.

— Успеешь повидаться и после работы, — отрезала Анита.

— Но, добрая госпожа, тетя приехала на базар и пополудни уедет обратно. Отпустите, пожалуйста, я потом подольше поработаю.

— Ну, хорошо, — смилостивилась строгая генеральша. — Иди, но чтобы через полчаса вернулась. Я не затем вызывала тебя на воскресенье, чтобы ты бегала по личным делам.

Лена стрелой вылетела за калитку и, убедившись, что никто за ней не следит, решительно направилась в сторону парка.

Мария уже ждала ее. Она назвала час и место, где будет ждать Валентину, чтобы вместе с ней пойти в отряд.

— Для этого Вале потребуется отлучиться из города, по крайней мере, на сутки, если не больше, — предупредила Мария.

— Ну что ж, придется выдумать какой-нибудь благовидный предлог, чтобы ее отпустили с работы, — ответила Лена и пообещала приложить все старания к тому, чтобы в назначенное время Валентина была на месте.

Взволнованная, возвращалась она в дом Кубе, боясь опоздать хотя бы на минуту и этим вызвать гнев Аниты. Как назло, пошел проливной дождь, и, пока Лена добежала до дома, ее платье промокло до последней нитки.

— Где это ты шаталась? — недружелюбно встретила ее на кухне повариха.

— Домой бегала, — ответила Лена, выжимая блузку.

— Что ты врешь? Я же видела в окно, откуда ты бежала.

Дело могло принять скверный оборот. Повариха доносила Виленштайну обо всех замеченных ею непорядках, и если Лена вот сейчас же не рассеет подозрений этой шпионки, все полетит вверх тормашками.

И Лена нашлась моментально.

— Ладно уж, Домнушка, — заговорила она застенчиво и виновато, — я тебе признаюсь. Я забегала к одному молодому человеку… Ведь я же не знала, что меня сегодня заставят работать, и условилась с ним пойти в кино. Ну вот, а сейчас меня отпустили на полчаса домой, и я его предупредила, что наше свиданье не состоится.

— Ох, догуляешься ты, голубушка! Смотри, наш генерал не любит этого. Вот узнает и прогонит тебя в два счета, — заворчала Домна, но уже без прежней вражды в голосе. Видно, поверила Лениной выдумке.

«Сколько же преград предстоит преодолеть, если даже эта старая карга становится поперек пути!» — тоскливо думала Лена.

А трудности еще только начинались. Сестрам пришлось проявить много изворотливости, чтобы устроить выезд Валентины в отряд на встречу с Федоровым. За несколько дней до встречи Валентина распространила среди работников суда, где она работала поварихой, слух, что в деревне у нее заболел сын. Ходила с заплаканным лицом, то и дело тяжело вздыхала, а когда пришло время, обратилась к шефу суда Кульгаузу с просьбой отпустить ее на сутки в деревню.

— Сын у меня там сильно заболел… Разрешите повидать, — говорила она плачущим голосом, и казалось, вот-вот разревется.

— Ну, ну, только без слез. Скажи моему адъютанту, что я разрешил тебе отлучиться на сутки. Но только не вздумай запаздывать! — прикрикнул Кульгауз для острастки.

Но надо же было так случиться, что тетка, у которой в деревне Масюковщина жили дети Валентины и к которой она якобы отпросилась, в тот же самый день приехала в Минск! Не застав никого из сестер дома, она направилась в здание суда, где Валентина передавала ей иногда кухонные отбросы. Ее остановил у входа полицай.

— К кому?

— К поварихе я, пан, к Валентине. Тетка я ее, из деревни.

— Тетка? Так повариха ж поехала в деревню, должно быть, к тебе. Сын там у ней, говорят, тяжело заболел.

— Валин сын? Да вчера еще… — но тут тетка смекнула: что-то не так! И запричитала по-бабьи: — Вчера еще градусник ему ставила… Очень плох мальчонка! Я вот и приехала, а, вишь ты, разминулись… Поехала, значит? Отпустили? Ну и хорошо, ну и хорошо, — и поскорей от проклятого места.

Но прежде чем вернуться в деревню, тетка решила пойти на квартиру сестер и дождаться возвращения с работы Лены. Надо было выяснить, как и что.

Выслушав тетку, Лена пришла в ужас.

— Ой, тетя, что же ты наделала! Ведь Валюша пошла совсем в другое место! Что, если тот полицай донесет Кульгаузу о твоем приезде? Ты хоть не сказала ему, что сын Вали здоров?

— Заикнулась было, да вовремя спохватилась. Поменьше бы скрытничали перед теткой, вот и не получилось бы так, — добродушно выговорила старая женщина.

— Так смотри же, если к тебе приедут и станут проверять, — скажи, что Валя была у тебя, а мальчик был действительно болен, но уже поправился, — наказывала Лена тетке на прощанье.

Уже смеркалось, а Валентины все не было. Лена то и дело выглядывала в окно. И вдруг она оцепенела: к воротам спешил начальник охраны суда.

— Где Валентина? — грозно спросил он Лену.

«Что ему ответить? — быстро соображала Лена. — Сказать, что Валентина еще не вернулась? А что, если он получил задание поехать за ней в деревню? Сказать, что уже пришла? Но он тогда потребует ее немедленно. Лене казалось, что она погибает. Молчать уже больше нельзя, надо сказать что-то. А что? Все ведет к гибели.

И в этот момент на улице показалась Валентина.

— Да вот она идет! — воскликнула Лена и точно камень с себя свалила.

Офицер повернулся, увидел Валентину и пошел к ней навстречу. Пока он, стоя спиной к Лене, что-то говорил Валентине, Лена знаками дала понять сестре, чтобы та была начеку.

— С тетей не встретилась? — громко спросила Лена. — Ты к ней, а она — к нам. Как там сынишка?

— Ладно, — перебил ее охранник, — потом поговорите. Пошли.

Валентина и гитлеровец направились вверх по улице, по-видимому в суд, а Лена, захлопнув окно, в волнении заметалась по комнате. «Что бы это значило? Почему он увел ее?».

Но Валентина вскоре вернулась.

— Ох, сестричка, что я пережила, пока тебя не было! — бросилась к ней Лена. — Куда это он таскал тебя?

— Успокойся, Ленушка, ты хорошо сделала, что вовремя предупредила меня насчет тетки. Кульгауз допрашивал меня именно об этом. Но я уже все сообразила, пока шла от дома до суда, и знала, что ему ответить.

— Ну и слава богу, и слава богу! А я так переволновалась за этот день! На дворе уж вечер, а тебя все нет. Ну, думаю, не добралась она до партизан. Уж хоть бы живая вернулась…

— Нет, Лена, все обошлось хорошо. Виделась я с командиром отряда Николаем Петровичем, разговаривала с ним. Словом, Маша Осипова — человек наш, и ей можно во всем доверять.

Встал вопрос: а как же теперь с Надей Троян? Надо было что-то придумать. И Лена придумала: при очередной встрече с Надей она сказала ей, что готова, и велела принести мину к двадцать третьему сентября. Она рассчитывала, что к этому времени все уже будет кончено.

Итак, дело, которое начала и форсировала Надя Троян, перешло теперь в руки Марии Осиповой.

Партизанская мина

Наступил момент, когда Лена, преодолев все сомнения и колебания, перешла от слов к делу. План в свое время был разработан еще с Надей. Он был настолько же прост, насколько и труден для исполнения. В дом Кубе нужно было пронести мину замедленного действия, заложить ее в спальне и за несколько часов до взрыва уйти из Минска. Начав практическое осуществление этого плана, Лена становилась на путь, на котором должны погибнуть либо гитлеровский наместник Кубе, либо она. Лена это очень хорошо понимала. Но решение было принято, и она начала действовать.

Мину взялась раздобыть у партизан Мария Осипова. Задача эта оказалась нелегкой. В течение нескольких дней Мария поджидала Финскую, рассчитывая заполучить мину через нее. Но Финская не появилась — мы сознательно задержали ее, чтобы Наде не мешала, — и Мария, переодевшись под спекулянтку, вышла из Минска в отряд Дяди Димы.

Знакомый путь она совершила без каких-либо затруднений. Командир отряда Федоров в тот же день вручил ей мину с заводом на 24 часа, проинструктировал, как ею пользоваться, и, напутствуемая пожеланиями удачи, Мария тронулась в обратный путь.

До Минска она опять же добралась без происшествий. Но тут предстояло самое страшное: нужно было как-то обмануть стражу на заставе при въезде в город.

Мария шла, как торговка, с тяжелой корзиной, в которой были брусника, яйца и творог, а под ними, на дне, — мина. О, если бы можно было миновать заставу! К сожалению, такой возможности не было. Стража — всюду, решительно на всех подходах к городу, и ничего другого не оставалось, как идти напролом и надеяться только на случай и на собственную изобретательность.

Без тени волнения, с безразличным, усталым видом не шла, а тащилась Мария к патрульному пункту. Но когда она подошла совсем близко, то, к своему ужасу, заметила, что на этот раз патрульные с особой тщательностью проверяют прохожих. Возвращаться уже было поздно.

— Что у тебя в корзине? — грубо окликнул Марию полицай, стоявший рядом с немецким солдатом. Вид как того, так и другого ничего хорошего не предвещал.

— Брусника, яйца, творог, — устало и безразлично ответила Мария.

— Высыпай на землю! — приказал полицай.

Если бы он ударил ее, она бы не растерялась так, как от этого приказания. Но через мгновение она уже овладела собой, снова вошла в роль торговки и стала слезно умолять полицая пощадить ее ягоды и творог — ведь они же помнутся и запачкаются! Кто же их купит в таком виде? А у нее, бедной вдовы, дома голодные дети…

Но полицай был неумолим.

— Высыпай на землю, говорят тебе!

Но как же она могла высыпать, если на дне корзинки мина! И Мария решила попытаться воздействовать на немецкого солдата, равнодушно наблюдавшего эту сцену.

— Пан! Господин пан! Пожалейте бедную вдову, я вам сто марок дам и пол-литра водки — у меня с собой, — только не портите творог и бруснику! Пожалуйста!

При упоминании денег и водки у полицая забегали глаза. Мария заметила это и, продолжая причитания, вытащила из-за пазухи бутылку с водкой и стала развязывать угол платка, где обычно крестьянки хранят деньги;

— Ну, ладно, ладно, не вой, — смягчился полицай и, обращаясь к немцу, сказал: — Вообще-то я эту женщину знаю, не раз видел, как она торгует на рынке…

Гитлеровец молча махнул рукой, и полицай выхватил из рук Марии деньги и водку. Часть марок он сунул себе в карман, остальное передал немцу и закричал на Марию во всю глотку:

— Ну, проходи, что ль! — и подтолкнул ее в спину.

Мария не стала мешкать. Миновав заставу, она, чтобы не маячить долго на глазах часовых, юркнула в первый же переулок и глухими улицами добралась к себе на квартиру.

И вот настал час, к которому с таким душевным трепетом готовилась Лена: мина у нее в комнате.

Чтобы отвлечь внимание полицая, проживавшего за стеной и, конечно, шпионившего за сестрами, Валентина завела громкий разговор о продаже туфель. Начался торг о цене, а тем временем женщины осматривали мину. Потом они положили ее на диван, закрыли матрацем и, то садясь, то приподымаясь, пробовали: прощупывается ли?

— Как будто бы не прощупывается, — прошептала Валя.

За стеной послышалась возня. Было ясно, что полицай прислушивается.

— Так какая же ваша окончательная цена? — повысила голос Мария.

— Меньше чем за сто пятьдесят марок не отдадим, — в тон ей ответила Валя. — Посмотрите, какие изящные туфли!

— А не взорвется она раньше чем через сутки? — взволнованным шепотом спрашивала Марию Лена.

Мину, по уговору с Марией, сестры должны были зарядить ровно в два часа ночи. Весь вечер Лена и Валентина сидели, прижавшись друг к другу, и молча поглядывали на часы. Говорить не хотелось. Обе напряженно думали об одном и том же: завтра решается их судьба, если, конечно, мина не взорвется раньше времени у них в комнате. Малейшая неудача — и обе погибнут. Чем больше они думали об этом, тем напряженнее себя чувствовали. В двенадцать они прилегли, но сон не шел. Так и не сомкнули глаз до двух.

— Ну… давай заряжать, — дрожащим голосом сказала Валя. — Пора.

— Да, пора.

Когда они, впервые в жизни, стали вставлять в мину взрыватель, руки у обеих дрожали.

— Куда же мы ее положим до утра? — спросила Валентина, когда мина была заряжена. — Может быть, вынести ее во двор?

Лена не согласилась.

— Нет, Валюша, положим-ка ее себе под подушку. Если уж взорвется раньше времени, так пусть погибнем вместе. А во двор выносить нельзя — вдруг заметит этот, что за стенкой…

Мину положили под подушку и легли. Но, конечно, не спали.

В шесть утра Лена встала, быстро умылась, оделась, позавтракала — день предстоял трудный и страшный, и нужно было хорошенько подкрепиться, это Лена понимала. Покончив с завтраком, стала втискивать мину в поношенную дамскую сумочку. Поверх мины положила надушенный носовой платок и закрыла сумку на замок. После этого занялась портфелем: уложила в него белье, мыло, мочалку, будто собиралась в ванну.

— Ну, Валюша, прощай. — Сестры обнялись и поцеловались. — Пойду. Помни наш уговор: если к тебе днем нагрянут гестаповцы, значит меня схватили. Выворачивайся изо всех сил, говори — знать ничего не знаю. Ну, а если все будет благополучно, не опоздай к месту встречи. Подготовь все заранее для выхода из Минска. Прощай…

— Ты не трусишь, Лена? — напрямик спросила Валентина.

— Нет, — ответила та. — Все страхи уже перегорели. Я спокойна.

— Крепись, Ленушка, крепись, дорогая? Помни, во имя чего ты идешь. И если… случится самое страшное, будь твердой до конца. Ну, ни пуха тебе ни пера!

Валя бодрилась, улыбнулась даже сестре на прощанье. А когда осталась одна — разревелась: ведь, может быть, они распрощались навсегда!

А Лена в это время уже приближалась к дому Кубе. У калитки стоял обычный часовой, а рядом прогуливался дежурный офицер СД, известный своей грубостью и придирчивостью. У Лены захватило дыхание. Вот тут ее и схватят сейчас. Велят расстегнуть сумочку, обнаружат мину и — схватят… Но, как это ни странно, Лена испытала при этой мысли не страх, а лишь обиду, что дело, которому она отдала так много душевных сил, рухнет в самом начале. «Нельзя этого допустить! — мысленно сказала она себе. — Нельзя!». Гордо вскинув голову, смело пошла навстречу опасности. Поравнявшись с офицером, она приветливо поздоровалась с ним и мысленно подивилась своему спокойному и даже нежному голосу. Некрасивый и грубый офицер взглянул на нее и не мог удержаться от улыбки — так мило и наивно было лицо этой приятной молодой женщины.

Лена перехватила взгляд и улыбку офицера, ответила улыбкой и хотела пройти во двор. Офицер преградил ей путь.

— Подожди. Покажи, что несешь.

Момент был страшный, но Лена ничем не выказала своего волнения. Она сделала вид, что смущена вопросом, и ответила запинаясь:

— Здесь… здесь у меня… знаете, неудобно… — и обеими руками прижала портфель к груди (сумочка висела на запястье левой).

Офицер встревожился:

— Что значит, неудобно! Открой!

Продолжая прижимать портфель к груди, Лена залепетала смущенно:

— Тут у меня… у меня… белье… я — в ванну…

На грубом лице офицера мелькнуло что-то вроде любопытства, но уже не было никакой тревоги.

— Открой! — менее решительно повторил он.

Лена обиженно надула губки и, не торопясь, стала возиться с замком портфеля.

— Что так долго возишься! — не выдержал офицер. Ему, видимо, не терпелось взглянуть на интимные принадлежности женского туалета. А может быть, он надеялся увидеть в портфеле что-то другое.

Наконец портфель раскрыт. С пылающим от стыда лицом Лена стала вытаскивать и показывать офицеру дамское белье.

— Вы заставляете меня краснеть, господин лейтенант, — говорила она при этом. — А вы ведь знаете, что сегодня наш день приема ванны… — и стала торопливо складывать белье обратно в портфель. Складывая, она направилась в калитку.

— А что в сумочке? — снова остановил ее офицер.

И тут Лену охватил страх. Заранее продуманная и ловко разыгранная комедия с портфелем должна была отвлечь внимание охранников от дамской сумочки, и вот — провал.

Спасенья, кажется, уже нет… Но это замешательство продолжалось одно мгновенье. Овладев собой, Лена залепетала капризно:

— Ах, боже мой, обычная дамская мелочь, что же еще может быть в женской сумочке! — а сама отодвигается от офицера подальше и норовит боком проскользнуть в калитку.

В это время к воротам подкатила легковая машина, и офицер кинулся к ней.

— Проверь! — бросил он часовому, кивнув в сторону Лены.

Постовой солдат хорошо знал Лену, и если бы не дежурный офицер, он вряд ли бы вообще стал проверять ее. Но приказ есть приказ, и он терпеливо ожидал, пока Лена, чертыхаясь на «плохой замок», раскрывала сумку. Раскрыв, она на расстоянии в два шага показала солдату лежавший сверху кружевной вышитый платочек и сказала кокетливо:

— Хочешь, я вышью такой же твоей фрау? — и, захлопнув сумочку, двинулась в заветную калитку.

Солдат улыбнулся и утвердительно кивнул головой.

Лена не помнила, как она вошла во двор, и пришла в себя лишь тогда, когда увидела у входной двери дома второго постового. Этот солдат тоже хорошо знал Лену и, так как никогда не обнаруживал при ней ничего подозрительного, относился к ней добродушно. Но Лена не хотела больше испытывать судьбу. Она не пошла сразу в дом, а, миновав часового, направилась к дровянику. Тут положила на землю портфель и сумочку и стала отбирать дрова для топки печей. Солдат посмотрел на ее работу и стал прохаживаться перед парадным.

Лена долго возилась с дровами — должно быть, выбирала, которые посуше, — а солдат все не отходил от двери. Тогда Лена вложила сумочку в середину охапки дров, взвалила охапку на плечи и, прихватив одним пальцем портфель, направилась к подъезду.

— На, посмотри, если хочешь, — кивнула она часовому на портфель, а сама кряхтела под тяжестью дров.

Тот взял портфель, помял его в руках, щупая, нет ли чего твердого, и вернул Лене, не раскрывая.

— Тебя же проверяли, чего уж там, иди, — сказал он, открывая перед Леной дверь.

Так завершился первый этап выполнения задуманного плана.

Лена торжествовала, хотя впереди было еще самое трудное: пронести мину в строго охраняемую спальню Кубе и суметь заложить ее так, чтобы она не прощупывалась. О самой последней трудности — вовремя уйти из дома после того, как мина будет заложена, — Лена сейчас не думала: как-нибудь вырвется. Сейчас, когда она шла с дровами по коридору, ее занимал другой вопрос: куда и как спрятать мину?

Из кухни выглянула повариха Домна.

— Вот молодец, что догадалась прихватить дров! Давай их скорее сюда, у меня в печи все прогорело, а сходить некогда.

«Пропала, — обомлела Лена. — Продаст» старая карга! Зачем, спросит, сумку в дрова спрятала?»

Положение казалось безвыходным.

Глава девятнадцатая. Финал одной вечеринки

Арест Люси Чоловской окрылил Вильденмайера, сменившего на посту руководителя штаба НТСНП Берке. Стремясь опередить гестапо и Нивеллингера в поимке остальных партизанских разведчиков, он снабдил своих людей из штаба НТСНП большими суммами денег для организации молодежных вечеринок с попойками.

Сам Вильденмайер, не в пример Берке, на таких вечеринках появлялся редко, да и то лишь в сопровождении своих молодчиков. Он выдавал себя за русского военнопленного но имени Евгений, ходил в штатском и при случае, как бы с опаской, поругивал «гитлеровских мародеров и насильников». Но как ни старался новоиспеченный начальник специальной службы «Абвера» держаться в тени, деятельная Мария Комар все время держала его в поле зрения и передавала все сведения о нем Носову и Меняшкину. А они, верные клятве отомстить за Люсю, выслеживали Вильденмайера, как страстные охотники выслеживают дичь. Однажды они так увлеклись, что чуть было сами не попали в руки гестаповцев.

Спрятавшись неподалеку от здания штаба НТСНП, Носов и Меняшкин просидели в засаде до глубокой ночи и, наконец, подкараулили Вильденмайера, когда тот вышел из здания один и направился по улице. Разведчики — за ним. Они хотели напасть подальше от штаба, откуда на крик Вильденмайера могли выскочить его подчиненные.

— Ну, Ваня, кажется, пора, — шепнул Носов, когда здание штаба осталось далеко позади.

Но Меняшкин отсоветовал:

— Пусть отойдет подальше.

И разведчики продолжали преследование. Вдруг из переулка вывернулась группа немцев. Осветив встретившегося им Вильденмайера карманными фонариками, они поздоровались с ним и остановились. Партизаны успели заметить, что немцы были в черной форме.

— Гестаповцы! — шепнул Меняшкин.

И в тот же момент свет одного из фонариков выхватил из темноты фигуры наших разведчиков. Медлить было нельзя. Носов и Меняшкин перемахнули через забор и пустились наутек. Вслед раздались выстрелы, на улице поднялась тревога. Эсэсовцы — их было не менее десятка — бросились окружать разведчиков. Но темь была слишком густа, а разведчики слишком хорошо знали город, и благодаря этому им удалось ускользнуть от облавы.

— Сорвалось! — досадовал Меняшкин. — А какой упустили случай! Жди теперь другого, глядишь, и не дождешься.

— Ничего, — успокаивал его Носов. — Сегодня сорвалось, в другой раз не упустим. Никуда он от нас не уйдет. Не падай духом, Ваня, наберись терпения.

Однажды Мария Комар сообщила им:

— Сегодня через два двора от нашего дома состоится вечеринка. На ней, как я узнала, должен быть Вильденмайер. Будьте наготове. После вечеринки я попытаюсь задержать этого прохвоста и постараюсь сделать так, чтобы домой он пошел один.

До поздней ночи Носов и Меняшкин просидели за забором вблизи дома, в котором проходила вечеринка. По началу светила луна, и они видели всех, кто входил в дом. Последним вошел Вильденмайер. С ним была четверо рослых молодчиков. Потом луна зашла, и стало совершенно темно.

Около полуночи из дома вышло несколько человек. Они прошли мимо забора, за которым сидели наши разведчики и смотрели в щели. Но лиц невозможно было различить. Может быть, тут и был как раз Вильденмайер? Шепотом в ухо Носов успокоил Меняшкина:

— Его тут нет. Я этого гада по походке узнаю.

— А что, если он заночует там?

— Не думаю. Мария слово сдержит. Тише, кажется, кто-то еще вышел.

До слуха разведчиков со стороны дома донеслись голоса, и еще одна группа проследовала мимо забора. Один отстал и поспешно нагонял остальных. Разведчики насторожились.

— Не он! — прошептал Носов.

— Но в доме, кажется, уже никого не осталось, — отозвался Меняшкин.

В этот момент послышался скрип двери, разведчики расслышали мужской и женский голоса.

— Нет, нет, спасибо, я останусь ночевать здесь, — раздались громкие слова Марии.

— Приготовься! — шепнул возбужденный Носов. — Это сигнал нам.

Со стороны дома послышались быстро приближавшиеся шаги. Носов и Меняшкин неслышным рывком перескочили через забор, приникли к лежавшим тут бревнам и затаили дыхание.

Вильденмайер брызнул светом фонарика. Вот он ближе, ближе, и когда поравнялся с бревнами, на него мгновенно налетели Носов и Меняшкин. Произошло это так быстро, так неожиданно, что Вильденмайер не успел даже крикнуть.

В следующую минуту обезоруженный враг со связанными руками и ногами, с кляпом во рту мешком повис за широченной спиной Меняшкина, и разведчики, держась поближе к забору, направились вдоль улицы, ведущей к выходу из города. Но не успели они сделать и сотни шагов, как увидели впереди себя мелькание огоньков.

— Патруль! — тихо сказал Носов. — Давай через забор!

Вильденмайер, как только услышал слово «патруль», сразу же забился, замычал, пытаясь вырваться из рук Меняшкина. Но тот одним махом перекинул свою ношу через забор и, подхватив через секунду вместе с Носовым упиравшегося гитлеровца под мышки и под колени, потащил его. Так, пробираясь дворами и темными переулками, достигли они окраины города и, искусно обойдя заставы, добрались до леса.

— Фу-у-у, — перевел дух Меняшкин, опуская на землю живую ношу. — Ну и тяжел, собака! Да хоть бы не ерепенился, а то всю спину избил мне, гад. А ну, ваше благородие, — обратился он к гитлеровскому офицеру, — дальше вам пешочком придется идти.

Вильденмайер, хотя рот его был теперь освобожден от кляпа, отозвался не сразу. Он все еще не мог понять, что с ним произошло. Наконец он зашевелился и заговорил на чистом русском языке:

— Скажите, кто вы и куда меня тащите?

— Ваша вечеринка кончилась, теперь к нам в гости пожалуйте, — съязвил Меняшкин.

— Имей в виду, если попытаешься бежать, угостим тебя так, что больше не встанешь, — предупредил Носов.

— Но… куда вы меня все-таки ведете?

— А я же сказал, разве не догадываешься? К партизанам в гости, — пояснил Меняшкин.

— Братцы! Так почему же вы мне сразу об этом не сказали! — с радостью воскликнул связанный. — Ведь я свой, из военнопленных. Сам давно искал случая бежать в партизанский отряд. А тут, гляди, повезло как, прямо на спине в рай! Да развяжите же меня!

Его развязали.

— Скажи на милость! Бывают же ошибки! А мы думали, что ты честно служишь немцам… — стал сокрушаться Носов.

А Меняшкин очень непосредственно изобразил радость.

— Вот здорово! — вскричал он. — Чему ж тут печалиться? Одним партизаном станет больше. Идем, братишка!

И все очень мирно тронулись.

Вильденмайер притворился, будто идет с большой охотой, и бодро шагал впереди разведчиков. Только в одном месте, в густых зарослях, он сделал было рывок в сторону.

— Ты куда?! — остановил его Меняшкин.

— Я… я никуда. Просто споткнулся.

Поняв, что бежать ему от этих расторопных ребят не удастся, Вильденмайер и не стал уже делать такие попытки. Он, кажется, поверил, что обманул партизан, и весь дальнейший путь до базы внушал разведчикам, что немцы заставили его работать насильно, что теперь он очень рад избавлению от этого насилия и готов честно служить партизанам.

Меняшкин и Носов благожелательно поддакивали ему, и это, по-видимому, окрылило его. Он повеселел и шел теперь, напевая вполголоса «Катюшу». Должно быть, он обдумывал, как упрочить доверие партизан к себе и как потом завести их в ловушку.

Так Вильденмайер вел себя и на допросе.

Он долго доказывал, что его принимают за кого-то другого, а что на самом-то деле он — русский военнопленный Евгений Воробьев, в чем не трудно убедиться, если запросить Большую землю, — пусть там проверят, он из Омской области, уроженец такого-то села и прочее и прочее. И лишь когда понял, что мы хорошо знакомы с его разведывательной деятельностью, давно за ним следили и знаем его настоящее имя, лишь тогда сдался и развязал язык.

Показания его были весьма ценны. Он обучался в двух разведывательных школах: в Дахау и Нюрнберге. Специализировался для работы в Советском Союзе. От него мы узнали, что НТСНП — белоэмигрантская организация, являющаяся ширмой для прикрытия специальной службы «Абвера». Созданная русскими белогвардейцами еще в начале двадцатых годов в Белграде, эта организация при содействии сперва французской, потом английской и, наконец, немецкой разведки вербовала белоэмигрантов и их детей во Франции, в Японии, на Балканах, в Америке, в Африке, в Англии и в других странах с целью подготовки диверсантов, террористов и разведчиков для заброски их в Советский Союз. Одним из наиболее активных лидеров НТСНП был проживавший в то время под Берлином бывший белогвардейский генерал Краснов, но настоящим хозяином этой организации была гитлеровская военная разведка. После нападения фашистской Германии на Советский Союз центральный штаб НТСНП был переведен из Парижа в Берлин и здесь, по требованию немецкой разведки, повел усиленную работу по отбору среди попавших в плен советских военнослужащих неустойчивых элементов для вербовки и заброски в тыл Советской Армии.

В отличие от оперативной разведки, находившейся в Борисове в ведении Нивеллингера, разведчики из борисовского штаба НТСНП забрасывались на советскую территорию на длительное оседание.

Вильденмайер назвал всех разведчиков, заброшенных в ряды партизан как им самим, так и его предшественником, рассказал о методах подготовки диверсантов в специальных школах, сообщил местонахождение таких школ и фамилии их руководителей.

Все его показания были незамедлительно переданы на Большую землю.

«Вы проиграли, полковник!»

Тем временем разведчики группы Качана продолжали подготовку к захвату Нивеллингера.

К сожалению, события, развернувшиеся в связи с делом Кубе, отвлекли меня от этой операции. Когда посланный Качаном из Борисова Николай Капшай, прошагав без отдыха весь путь от города до базы, доложил, что к проведению операции все готово и группа ждет нашего сигнала, я собирался выехать под Минск и отложить эту поездку не мог. А операция по захвату Нивеллингера тоже была очень серьезной и важной, и я поручил Рудаку лично возглавить ее.

— Прислушивайся к мнению Капшая, — напутствовал я Рудака. — Он парень смышленый и, пожалуй, лучше других в состоянии найти выход из самого сложного положения.

— Я и сам так думаю, — ответил Рудак, любовно поглядывая в сторону молодого разведчика. — Надо бы дать ему передохнуть с дороги. Как ни говорите, а сорок пять километров без остановки — не шутка! Погляди, еле на ногах держится.

Но от продолжительного отдыха Капшай наотрез отказался, и в тот же день, как только стали сгущаться сумерки, он, Рудак и Василий Андреев вышли в Борисов. Несколько километров я провожал их, потом мы распростились. Разведчики давно уже растаяли в темноте, а я все стоял, глядя в ту сторону, куда они ушли. Было и досадно и больно, что именно сейчас я должен расстаться с ними. Но делать было нечего, и я направился обратно в лагерь, чтобы готовиться к выходу в противоположном направлении.

О подробностях операции я узнал впоследствии.

В город разведчики, как обычно, вошли на рассвете. Остановились на квартире бургомистра Парабковича. Утром в окно они увидели Нивеллингера, направлявшегося из дома в центр города.

— Ого! Не человек, а настоящий бегемот, — удивился Артур. — Такую громадину нелегко будет тащить. Смотрите, какой высокий и толстый?

По сведениям, полученным Качаном от Касперовича, Нивеллингер в этот вечер собирался идти с женой в театр. Это обстоятельство благоприятствовало осуществлению задуманного плана. День, проведенный в доме бургомистра, разведчики использовали для обсуждения всех деталей. Качан организовал Рудаку встречу с Касперовичем, и тот подробно рассказал о планировке своего дома и об обстановке в комнатах. Изучив все это Рудак распределил между разведчиками роли, наметил кратчайший маршрут выхода из города и меры предосторожности на случай непредвиденных обстоятельств.

В семь часов вечера Касперович дал знать, что Нивеллингер с женой ушли в театр и, стало быть, вернутся не раньше чем через три — четыре часа. Но они могли по каким-либо внезапным причинам вернуться и раньше, поэтому разведчики решили немедленно переместиться во двор Касперовича.

Казимир уже поджидал их и, указав место, где должен был спрятаться во дворе Артур, повел остальных к дому. Заранее изготовленным ключом отпер дверь, впустил разведчиков в дом и снова запер дверь.

Разведчики рассредоточились по комнатам: Борис и Николай заняли места у входной двери, Рудак, Федотов и Андреев — у двери, ведущей из кухни в столовую.

Потянулись томительные часы ожидания. Время от времени мимо темных окон проходили группы немецких солдат. «Черт возьми, — с тревогой думал Рудак, — как же нам удастся протащить в такой обстановке этого толстого дьявола?».

Страшно хотелось курить, но на это наложен строгий запрет. Хотелось приникнуть к окну и посмотреть, что происходит на улице. Но к окну подойти нельзя, чтобы как-нибудь случайно не выдать себя. Наблюдение за улицей ведет Казимир, за двором — Артур. В случае опасности они дадут знать.

Равномерно и однотонно тикают стенные часы, но стрелок в темноте не видно. Разведчики стоят не двигаясь и не разговаривая — на это тоже наложен запрет. «Сколько же мужества, выдержки, терпения, веры в правоту нашего дела должны иметь Борис, Николай и Артур, чтобы на протяжении многих месяцев так вот, часами, выжидать врага в его логове, где из-за каждого угла на тебя готов обрушиться град пуль!», — размышлял Рудак. Несколько раз ему казалось, что шаги у дома замедляются, что солдаты входят во двор… Рудак замирал, превращался в слух. Но проходила минута, другая, и шаги удалялись, снова наступала тишина — гнетущая, тревожная.

И вот, наконец, условный стук Казимира в окно: два удара один за другим, третий — после паузы. Это означает: «Нивеллингер возвращается вдвоем с женой. Охраны нет». А через минуту послышались шаги на крыльце, звук ключа, поворачиваемого в замке, скрип двери. Луч карманного фонарика освещает прихожую. Пора!

На грузного полковника с двух сторон набрасываются Николай и Борис. Артур и Казимир в это время утащили обратно во двор перепуганную жену полковника.

Обхватив Нивеллингера сзади, Николай хотел стиснуть его своими стальными руками так, чтобы тот обессилел, но почувствовал, что длины рук не хватает, чтобы крепко сомкнуть их на животе… Нащупал кобуру, ухватился за нее и повис на ремне.

— На помощь! — что было сил заревел по-немецки Нивеллингер и, превозмогая тяжесть навалившихся на него двух мужчин, пошире расставил ноги, как это делают борцы.

Борис попытался зажать ему рот, но, получив сильный удар в ухо, еле устоял на ногах. Тут подоспели остальные разведчики. Но и пятерым нелегко было справиться с этим атлетом. Он был так силен, что пятерых протащил за собой до двери. Все это время то один, то другой партизан пытался заткнуть ему рот и скрутить руки, но не в силах был это сделать. Еще два или три раза полковник прорывался с короткими вскриками, до костей прокусил два пальца Рудаку и чуть было не откусил пальцы Николаю.

Кто знает, сколько бы еще продолжалась эта возня и не услыхал ли бы кто-нибудь со стороны изредка раздававшихся хриплых вскриков о помощи, если бы Николай не догадался применить новое средство. Он включил на миг карманный фонарик и в его свете подсунул под нос полковника дуло пистолета.

— Еще одно движение или крик, и я стреляю! — пригрозил он по-немецки.

И Нивеллингер сразу обмяк и прекратил борьбу.

— Мы партизаны, — сказал Рудак по-русски. — Предлагаем вам сдаться без шума. В противном случае — смерть на месте.

Нивеллингер всем своим видом давал поднять, что смирился. Он даже не стал разыгрывать из себя не знающего русский язык.

— Вы проиграли, полковник! Узнаете? — подошел к нему вплотную Федотов.

Нивеллингер отвернулся и что-то промычал по-немецки. А через минуту совершенно спокойно спросил по-русски:

— Что же вам надо от меня?

Ничего не скажешь, это был опытный разведчик и, видимо, умел владеть собой. Вероятно, он пытался трезво оценить обстановку и принять для себя решение.

— Вы вместе с женой пойдете с нами из города, — ответил Рудак.

— Зачем же вам моя жена? Расстреливайте меня одного, а ее не трогайте. Ведь вы гуманисты!

— Да, мы гуманисты, — подхватил Рудак, — хоть вы и смеетесь над этим. Мы ни вас, ни вашу жену расстреливать не собираемся. Поэтому, если вы хотите жить, то оставьте мысль о сопротивлении и собирайтесь в дорогу.

Выслушав Рудака, Нивеллингер задумался. На жирном крупном лице его выступил пот.

— Я согласен, — промолвил он наконец. — У меня лишь одна просьба: я бы хотел немного выпить водки, чтобы привести в порядок нервы.

Рудак переглянулся с Николаем и Борисом. Те пожали плечами.

— Если она у вас есть — можете, но только скорее.

Казимир к этому времени закрыл ставни, задернул шторы и зажег лампу. При свете Нивеллингер внимательно и как бы оценивающе посмотрел на каждого партизанского разведчика, тяжело вздохнул и присел к столу — его никто уже не держал.

Казимир пошарил в буфете и подал на стол бутылку водки и стакан. К удивлению разведчиков, полковник выпил залпом, один за другим, четыре стакана, ничем не закусывая.

— Ну вот, теперь я готов.

Разведчики собрали документы, а жена полковника с помощью Николая приготовила чемодан с бельем, и все, кто был в комнате, вышли на улицу. Однако первые же шаги показали, что Нивеллингер сильно пьян. Теперь Рудак понял, зачем полковнику понадобилось пить водку: он решил по дороге свалиться и тем привлечь внимание патрулей. «Перехитрил, холера, — с горечью подумал Рудак. — Как бы греха не вышло». С двух сторон полковника пришлось взять под руки. Но через несколько минут он уже не мог двигать ногами. Не мешкая, вчетвером потащили его.

Но идти так по улице было опасно: первый же прохожий мог поднять шум, и тогда полковника пришлось бы бросить — с такой ношей не побежишь. Выручил опыт разведчиков, отличное знание ими местности. С улицы сейчас же свернули в переулок, потом — в какой-то двор, со двора — на огород, с огорода — на пустырь, опять на огород… Из пределов города выбрались только к рассвету.

Дотащившись до леса, разведчики остановились на отдых. Вскоре подошли сюда Артур и Казимир с женой полковника. Ее сознательно вели отдельно от Нивеллингера, чтобы не наделала шуму и не привлекла патрулей.

Привал продолжался не больше часа. Нужно было подальше убраться от города, чтобы на случай погони не попасть в ловушку. Шли медленно — пленного все еще приходилось тащить на себе, — делали частые пятиминутные остановки. Так продолжалось до тех пор, пока полковник не протрезвел настолько, что мог держаться на ногах. Тогда пошли быстрее.

Видя, что партизаны обращаются с ним и его женой вежливо, Нивеллингер на одном из привалов повел такие же речи, какие незадолго перед тем вел Вильденмайер с Носовым и Меняшкиным.

— Послушайте, — начал он дружеским тоном. — Я только сейчас разобрался в вашей ошибке. Ведь вы, как я догадываюсь, полагаете, что я немецкий полковник. А ведь я русский. Ну, служил, правда, у немцев, не отрицаю. Но, если хотите знать, служил не по своей воле. Ведь вы, — он показал на Бориса, Николая и Артура, — фактически были у меня в руках. И лишь потому, что я в душе сочувствую вашей борьбе, я выпустил вас из Борисова невредимыми.

— Бросьте прикидываться простачком, противно! — отрезал Николай.

Нивеллингер хотел еще что-то доказывать, но увидел сидящего в стороне Федотова и понял — игра действительно проиграна.

Больше он за всю дорогу к этому разговору ни разу не возвращался, а когда узнал, что Рудак является помощником командира партизанской бригады по разведке, присмирел окончательно и даже подтянулся, стал вежливым и разговорчивым.

По прибытии на базу допрашивал его Рудак.

Поняв, что только чистосердечные показания могут сохранить ему жизнь, Нивеллингер отпираться не стал и рассказал все, что нам было так необходимо знать. О себе он поведал Рудаку то, о чем читатель уже знает. Он признался, что лично забросил в тыл Советской Армии несколько десятков опытных разведчиков и диверсантов, назвал их настоящие фамилии и те, под которыми они действовали в нашем тылу, указал, как их можно изловить.

Рудак тут же передал эти сведения в Москву, а Нивеллингера и его жену перебросил на основную базу бригады. Лопатин передопросил бывшего руководителя борисовского отделения гитлеровской военной разведки и получил от него ряд дополнительных ценных показаний. А через короткое время Нивеллингер был отправлен вместе с женой на Большую землю, где был использован для вылавливания той самой агентуры, которую он сам же забросил в тыл нашей армии.

Глава двадцатая. Решающий день

Лена в растерянности стояла перед Домной, торопливо соображая, как ей отделаться от требования поварихи и не вносить в кухню охапку дров с миной.

— Ну что же ты стоишь? Давай скорее, — торопила Домна.

— Погоди, Домнушка, я не знала, что тебе требуются дрова для плиты, и отобрала специально для растопки печей и ванны. Я их пока сложу в коридоре, а тебе мигом принесу других, — и, не обращая внимания на ворчание старухи, бегом помчалась в конец полутемного коридора. Там она сложила дрова на пол у печки, а сумочку с миной сунула в стоявшее тут мусорное ведро, прикрыла ведро тряпкой и выбежала во двор за новой охапкой дров.

Всячески стараясь угодить Домне, Лена сама подбросила дров в плиту, принесла воды, помогла поварихе разрубить мясо. Эта старательность и покорность растрогали старуху.

— Ну, спасибо тебе, — прошамкала она и только тут заметила необычную бледность на лице Лены. — Да ты заболела, что ль? На тебе лица нет. Что с тобой?

— Немножко простудилась, а тут еще зубы всю ночь не давали спать, — на скорую руку схитрила Лена.

— Закончишь уборку, приходи, угощу тебя какао с пирожками, — окончательно раздобрилась повариха.

— Спасибо, Домнушка. Ну, я побегу, а то не успею вовремя приготовить ванну и растопить печи.

Лена вышла из кухни, оглянулась по коридору, прислушалась — никого. Подошла к ведру, достала сумку и на секунду задумалась. Куда же деть мину? Где ее спрятать? Сдернула с головы косынку, завернула в нее мину и спрятала под блузку, на грудь. А чтобы мина не свалилась, завязала концы косынки за спиной. Оправив блузку, надела фартук и, захватив беремя дров, стала подниматься по лестнице на второй этаж. «Боже! Хоть бы не взорвалась у меня на груди!» — твердила она про себя.

Так, непрерывно ощущая прикосновение к телу страшного, согретого теперь ее теплом куска металла, Лена приступила к работе. И как ни старалась она заставить себя свыкнуться со своей ношей, мысль о том, что вот сейчас, сию минуту, мина может взорваться, не выходила из головы.

Раз десять спускалась Лена вниз за водой, за дровами. Когда ей случалось споткнуться на ходу, она замирала на месте, закрывала глаза и секунду не двигалась, ни жива ни мертва. Потом, овладев собой, шла дальше. Встречаясь с другими работницами, она старалась не вступать с ними в разговор, боясь, как бы кто-нибудь из них не заметил под блузкой подозрительной выпуклости. «Надо прикинуться больной и ходить сутулясь, — решила она. — Так будет менее заметно».

Больше всего она боялась встречи с Кубе. Ей казалось, что он способен насквозь просверлить ее своими рысьими глазами. И еще боялась встречи с дежурным офицером СД, который неотлучно стоял у двери в генеральскую спальню. Но если встречи с Кубе она могла как-нибудь избежать, то от глаз дежурного офицера ей не укрыться — мимо него надо было ходить на третий этаж. Да ведь и в спальню же надо как-то проникнуть!

Наконец она набралась мужества и решилась пройти мимо спальни. Дежурный офицер бросил ей вслед какую-то фразу, но не остановил. «Не заметил! — обрадовалась Лена, и это ободрило ее. — Да ведь, наверно, и не очень заметно — снизу блузка прикрыта фартуком».

Сказать, что она успокоилась, значит сказать неправду. Да и кто на месте Лены смог бы чувствовать себя спокойно? У сердца лежит заведенная мина, и нет уверенности, что она взорвется именно через столько-то часов, а не в любую другую минуту.

Лена успела заметить, что у спальни дежурил офицер, который относился к ней с большим доверием. Он считал ее самой преданной прислугой в доме. Эта счастливая случайность еще более улучшила настроение Лены, придала ей уверенности. Лена вспомнила, как этот офицер поручил ей однажды присмотреть за спальней, пока он спускался вниз выпить чашку кофе… Как только она это вспомнила, у нее моментально созрел план: повторить тот случай! Ведь Домна же упомянула о пирожках… Вот и соблазнить его спуститься вниз!

Но приступить к осуществлению этого плана можно было лишь после того, как имперский комиссар и его супруга уйдут из дома.

Прошло часа три. Направляясь в сторону детской, Лена неожиданно столкнулась с самим Кубе. Увидев его, она невольно отшатнулась и тут же застыла на месте. Страх сковал все ее члены. Машинально она прикрыла грудь рукой и сгорбилась.

— Ты что? Больна? — подозрительно смерив ее глазами, спросил Кубе.

Лене показалось, что грозный взгляд впился ей прямо в грудь, и пол поплыл у нее из-под ног. Она едва нашла в себе силы ответить:

— Зубы… Страшно зубы болят, господин генерал. Всю ночь не спала.

— Почему своевременно не обратилась к врачу? Больные мне не нужны. У меня не богадельня, — раздраженно бросил Кубе. И, брезгливо поморщившись, прошел в столовую.

С ощущением, словно она отошла от края пропасти, Лена приступила к уборке детской.

После завтрака Кубе и Анита уехали. Для Лены наступил самый ответственный момент — найти возможность пробраться в спальню Кубе и заложить мину. У двери стоял все тот же офицер. Приглядываясь к нему, Лена, как бы по необходимости, несколько раз пробежала мимо с тряпкой в руке. Всякий раз при этом она перебрасывалась с ним одной-двумя шуточными фразами. Потом сбегала вниз, на кухню, и, возвратившись, заговорила вполголоса:

— Скажу вам по секрету, господин гауптман: я только что с кухни. Какие там сегодня пирожки к завтраку, просто прелесть!

Успевший с утра проголодаться, капитан глотнул слюну, потоптался, но уйти, видимо, не решался. Лена сделала вид, что торопится на третий этаж.

— Постой! — не выдержал офицер. — Выгляни в окно, не видно ли возле дома кого-нибудь из семьи генерала или из наших офицеров?

Лена быстро подошла к окну, внимательно посмотрела вниз (ее ведь больше, чем офицера, тревожило опасение, как бы действительно не появился Кубе или кто другой, могущий помешать делу).

— Никого нет.

— Ну, ты побудь здесь в коридоре, а я спущусь на минутку в кухню. Да смотри не входи в спальню! — строго наказал он.

— Что вы, господин гауптман! Разве я не понимаю. Идите и не волнуйтесь.

Как только шаги офицера замерли на лестнице, Лена быстро вбежала в спальню, извлекла из-под блузки мину, сунула ее под перину Кубе, легкими, проворными движениями оправила покрывало и опрометью выскочила вон. А офицер уже поднимался по лестнице. Заметив, что дверь спальни прикрыта не плотно, он подозрительно окинул взглядом Лену.

— Ты что, была там?

— Что вы, что вы! Я просто обтирала для виду ручку двери. Ведь неудобно же мне было стоять тут без дела.

Офицер быстро вошел в спальню, а Лена в страхе замерла у раскрытой двери и стала следить за его действиями. Он осмотрел каждый уголок спальни, заглянул под кровати Кубе и его жены, осторожно поднял подушки, так же осторожно положил их на место, отошел, постоял в нерешительности, потом снова направился к кровати генерала. Сердце у Лены оцепенело. Но, не осмелившись переворошить всю постель, офицер лишь слегка прощупал перину, окинул еще раз глазами комнату и, окончательно успокоенный, вышел в коридор.

— Смотри у меня! — пригрозил он Лене. — В другой раз не смей даже прикасаться к этой двери. Ясно?

— Клянусь вам, господин гауптман, что больше никогда к ней и близко не подойду, — с облегчением и с особым подъемом промолвила Лена. «Теперь только бежать отсюда! Бежать как можно скорее из этого проклятого дома! Еще одно усилие и — победа!» — ликовала в душе Лена.

Быстро покончив с уборкой, она сбежала вниз, сбросила фартук, накинула пальто и сказав Домне и часовым, что Анита разрешила ей сходить к зубному врачу, торопливо вышла за калитку. Бросила налево прощальный взгляд в сторону своего дома и поспешила в парк. Там ее поджидала Мария.

— Ну что?

— Сделано!

— Правда?! — Мария готова была броситься ей на шею и расцеловать отважную патриотку. — Ну, бежим поскорее отсюда, пока тебя не хватились.

— А как же Валентина? Мы уговорились, что она будет здесь в одиннадцать. Сейчас начало двенадцатого, а ее нет, — заволновалась Лена.

Но в ту же минуту показалась и Валентина. По глазам сестры она поняла, что все в порядке, и молча пожала ей руку.

— Скорее идите к оперному театру, а я подъеду туда с Николаем Фурсом на его машине, — сказала Мария.

— Что это у тебя в узелке? — спросила Лена сестру по дороге.

— Детские распашонки и два литра водки. Для обмана часовых. Если остановят и спросят, куда едем, мы скажем: в деревню к родственникам на крестины.

— Умница! Не будь тебя, Валюша, вряд ли у меня хватило бы силы пройти через все это.

— Что ты, родная! А Надя, а Маша, а Коля?

При упоминании о Наде Троян на лицо Лены набежала тень. «И зачем я сказала ей, чтобы она пришла с миной двадцать третьего? В городе как раз будет переполох, и она может угодить в лапы врага. Кем бы ни была эта Надя, а она сделала главное — вселила в меня веру в возможность этого подвига», — с тревогой думала Лена.

— А вот и Мария с Николаем! — воскликнула Валентина, заметив приближавшуюся знакомую машину.

Проехать постовую заставу не составило большого труда. Лена предъявила часовым свое удостоверение, в котором говорилось, что она является горничной генерального комиссара Белоруссии, и этого было вполне достаточно, чтобы гитлеровцы отнеслись к ней с должным уважением, а в отношении остальных удовлетворились ее замечанием: «Это мои подружки. Едем в деревню на крестины».

Дорогой их еще несколько раз останавливали немецкие патрули, но документ Лены неизменно оказывал на них свое магическое воздействие.

На шестнадцатом километре от Минска Николай Фуре остановил машину. Его пропуск был ограничен этим расстоянием, и если бы он рискнул ехать дальше, то его остановил бы первый же патруль. И уж тогда никто не мог бы поручиться за исход дела. В этом случае удостоверение Лены могло бы сыграть роковую роль.

— Эх, как бы мне хотелось бросить все и уйти сейчас вместе с вами! — промолвил Фурс, выйдя из кабины и со злостью захлопывая за собой дверцу.

— Коля, милый, потерпи. Скоро и ты будешь в отряде. А сейчас тебе нельзя. Ты же знаешь, тебе надо перехватить на вокзале Похлебаева. А то его обязательно схватят гестаповцы. Вместе с ним и прибудешь в отряд, успокаивала его Мария.

Фурс и сам понимал, что его долг — позаботиться о товарище, который находился в командировке и ничего не знал об опасности, грозящей всем, кто был связан с Леной.

— Ну, счастливого вам пути, дорогие! — и Николай пожал руки Вале, Лене и Марии.

Машина покатила обратно к городу, а женщины направились дальше пешком. К вечеру они без всяких происшествий добрались до базы отряда Дяди Димы.

Партизаны окружили отважных патриоток трогательным вниманием и заботой. Их поместили в отдельном доме, обеспечили всем необходимым.

Беседуя с командиром отряда, Лена не выдержала и спросила его:

— Скажите, Николай Петрович, а вы уверены, что ваша мина обязательно взорвется через сутки?

— Можете в этом не сомневаться. Мина свое дело сделает, — заверил Федоров и, пожелав ей покойной ночи, ушел.

Но долго не могла уснуть Лена в ту ночь. Действительно ли взрыв мины завершит то, ради чего она прошла через столько испытаний? — в этом теперь заключался для нее главный вопрос.

Возмездие

Двадцать первого сентября тысяча девятьсот сорок третьего года, утром, мы провожали нашу разведчицу Надю Троян в последний поход с миной, предназначенной для уничтожения Кубе. Описанные выше события, происшедшие в этот день в доме Кубе, нам тогда, конечно, не были известны, и потому мы, инструктируя Надю, еще и еще раз подчеркивали, что наступил самый ответственный момент, от которого зависит успех всего дела.

И вот перед штабным шалашом выстроилась вся группа Нади во главе с командиром боевого прикрытия Колей Антошечкиным, старавшимся сохранять в эти минуты на добродушном своем лице выражение, соответствующее особой важности данного группе поручения.

Пожелав разведчикам удачи, я дал команду трогаться. За кладками группу ожидала пароконная бричка. На нее уложили Надин велосипед и уселись партизаны. Паша Конюхов — веселый веснушчатый боец с пилоткой набекрень — тронул вожжи, и лошади быстро помчались по хорошо знакомой им лесной дороге.

Прошли сутки, вторые. От Нади — никаких вестей. Чем дальше, тем беспокойство становилось все сильнее и готово уже было перейти в смятение, как вдруг прибежала радистка Таня и торжественно вручила мне радиограмму с Большой земли: «По сообщению лондонского радио, в Минске партизанами убит имперский комиссар Кубе. Проверьте, соответствует ли это действительности и кто исполнитель акта».

Нетрудно представить себе наше с Володей состояние в тот момент. Москва информирует о том, что возмездие свершилось, шлет запрос, а мы ничего не знаем! И как узнать?

Нади все еще нет, и неизвестно, когда она придет, да и придет ли. Ведь если все произошло согласно плану, то она давно уже должна быть здесь. Сидеть на месте и ждать мы уже не могли.

Захватив с собой Петра Ивановича Набокова и еще двух партизан, мы выехали в направлении Минска в расчете, что встретим Надю по дороге. И эта встреча действительно произошла в семи километрах от нашего лагеря. Только мы выехали из лесу, как впереди на дороге показалась знакомая бричка. Увидев нас, Надя спрыгнула и пошла нам навстречу. Но уже по тому, как нерешительно она шагала, я понял, что что-то произошло совсем не так, как мы ожидали.

— Ну? — коротко спросил Рудак.

— Кубе убит. Но кем, я не знаю, — сухо ответила Надя и опустила голову, словно она в чем-то провинилась.

— Та-ак… — протянул Володя со вздохом. — Значит, не нами?

Надя молчала.

— Ну что ж… — вы не расстраивайтесь, — попытался я подбодрить разведчицу. — Что из того, что не наша мина убила этого негодяя, важно, что возмездие все же настигло его.

Я старался говорить спокойно, но на душе у меня был какой-то осадок. Понимал я и состояние Нади. Ведь она в течение двух с лишним месяцев готовила этот акт, и когда осталось сделать последнее усилие, кто-то другой опередил ее. Представляя себе встречу с Павлом Антоновичем, я невольно краснел от мысли что вынужден буду предстать перед ним с таким же вот; виноватым видом, с каким вернулась из похода Надя.

— Меня успокаиваете, а сами переживаете, — разгадала мои чувства разведчица.

— Ну, на меня вы не смотрите. У меня не раз уже так случалось: кажется, все идет хорошо, дело близко к завершению, а глядишь— все пошло шиворот-навыворот. Расскажите-ка лучше, Надюша, о своем походе, о том, как узнали вы об убийстве Кубе, видели ли Лену и вообще как у вас сложились дела в Минске.

Мы присели у обочины дороги, и Надя поведала обо всем пережитом ею в последние дни.

В Минск она въехала на велосипеде, к которому была приторочена корзина с большим букетом цветов. Под цветами лежала мина. В городе никто ее не останавливал, и она без каких-либо затруднений достигла дома, где жила Лена. У ворот Надя слезла с велосипеда и, ведя его в руках, вошла во двор. У крыльца дома стоял молодой человек, тот самый, которого она до этого видела в эсэсовской форме.

— О, да мы, кажется, старые знакомые! — обратился он к Наде. — Ведь мы однажды встречались уже с вами в этом дворе. Не так ли?

Надя не знала, что отвечать и как вести себя. Но, поколебавшись секунду, тряхнула кудрями, взяла себя в руки и подошла к молодому человеку.

— Да, кажется, мы встречались. Вы к Лене?

— Как видите.

— А ее что — нет дома?

— Да. Я уже с полчаса дожидаюсь ее, но она, как видно, задерживается на работе. Садитесь, будем ждать вместе. Кстати, познакомимся поближе.

— Нет, извините, у меня мало времени, я спешу. Заскочила на минутку проведать Лену, но раз ее нет дома, я поеду.

— Подождите. Вы хоть скажите, кто вы, как вас зовут, а то Лена спросит, кто к ней приезжал, а я даже не знаю вашего имени, — поднялся с крыльца Михаил и, приветливо улыбаясь, направился к Наде.

Та поставила уже было ногу на педаль, но Михаил взялся за руль и придержал велосипед.

— Какая вы быстрая. Кому это вы такой чудесный букет привезли? Может быть, Лене? Так давайте я ей передам.

Михаил потянулся было к корзине, но Надя ловко подала велосипед вперед, и его рука повисла в воздухе.

— Какой вы любопытный, право. Кому везу, тот и получит.

— Не знал я, что у Лены такие колючие подружки.

«Проклятый эсэсовец, — подумала Надя, — неспроста что-то ты липнешь ко мне. Надо скорее удирать».

Она вскочила на велосипед и поехала, прислушиваясь, не бежит ли эсэсовец следом. Но Михаил только громко рассмеялся и продолжал стоять на месте.

Ночь Надя провела на конспиративной квартире у своей знакомой. Через нее достала большой торт, уложила его в корзину поверх мины и утром, как только кончился комендантский час, снова поехала к Лене, рассчитывая застать ее дома перед уходом на работу. Это было 22 сентября.

Выехав на Советскую улицу, она сразу же почувствовала, что в городе что-то произошло. Улица была почти пустынной, по ней сновали возбужденные эсэсовцы, останавливали редких прохожих, проверяли документы. Недалеко от площади Свободы Надя увидела большую толпу женщин, оцепленных гитлеровскими солдатами.

«Что-то случилось. Надо удирать», — решила Надя и, нажав на педали, помчалась обратно — к выезду из Минска. По Московскому шоссе она ехать не рискнула и свернула на улицу, ведущую на Логойский тракт. Но тут ее неожиданно окликнул немецкий солдат.

— А ну стой! Слазь! Марш в машину! — приказал он ей.

Надя опомнилась и достала из кармана плаща удостоверение личности, в котором она значилась переводчицей шефа управления торфоразработок. Вскинув повыше голову, она смело подошла к солдату.

— Прочитайте, а тогда кричите, — произнесла она твердым голосом и протянула удостоверение.

Солдат прочитал документ, передал его обер-ефрейтору, и тот, прочитав, подошел к. Наде.

— Извините, фройлейн, но сегодня вас не раз еще остановят, так что советую лучше посидеть денек-другой здесь, у кого-нибудь из знакомых.

— А что такое? Что случилось? — осмелела Надя.

— А разве вы еще не знаете? Беда, фройлейн! Сегодня ночью бандиты убили нашего имперского комиссара Вильгельма Кубе.

Услышав эти слова, Надя чуть не вскрикнула. «Как же так? Кто же это сделал? Неужели Лена?».

— Какие бандиты? Что вы такое говорите! — с деланным испугом спросила она обер-ефрейтора.

— Какая-то женщина подбросила в спальню имперского комиссара мину. Нам приказано хватать всюду в городе женщин с определенными приметами.

— Но как же мне поскорее выбраться из города? Видите, я везу своему шефу торт на именины.

— Хотите, мы подбросим вас до военного городка Уручье — это вам по пути. Только придется подождать, пока мы заполним машину и повезем задержанных.

Надя на минуту задумалась. Действительно, выезжать из города сейчас опасно, еще, чего доброго, кто-нибудь из гестаповцев решит проверить корзину, обнаружит мину, и тогда гибель неотвратима.

— Пожалуй, я согласна. Но куда мне деть свой велосипед?

— Да залезайте в кузов прямо с велосипедом.

И вот Надя сидит в машине рядом с задержанными незнакомыми ей женщинами. Те, видимо, приняли ее за гестаповку и поглядывали косо, зло.

Машина простояла несколько часов. Наконец была заполнена до отказа схваченными женщинами, несколько солдат влезли в кузов, и шофер дал газ.

В Уручье машина въехала уже в сумерки. На повороте в городок Надя постучала в стенку кабинки, чтобы шофер остановил машину, но никто не обратил на это внимания. Машина, не останавливаясь, свернула с шоссе и помчалась дальше — в расположение военного городка. «Вот так влипла!», — всполошилась Надя и настолько растерялась, что опомнилась, лишь когда остановилась машина и раздалась команда выгружаться.

«Что же мне делать с корзиной? Забыть ее здесь? А вдруг солдаты набросятся на торт и обнаружат мину?..» Волей-неволей пришлось корзину тащить с собой.

Машина отъехала. Осмотревшись, Надя заметила среди солдат, одетых в форму словацкой армии, офицера и обратилась к нему на немецком языке с протестом.

— Послушайте, господин офицер! На каком, основании привезли меня сюда в городок? Я ведь попросилась, чтобы меня немного подвезли, так как торопилась домой в Смолевичи, а меня ни с того ни с сего доставили к вам.

Офицер окинул ее взглядом.

— А вы, собственно говоря, кто такая?

— Как кто? Посмотрите мой документ!

Офицер прочитал удостоверение и еще раз оглядел Надю.

— Не понимаю, почему они вас задержали. Но теперь-то вам, пожалуй, опасно ехать одной в темноте на велосипеде. Если хотите, я помещу вас до утра в казарму. Поужинаете, переночуете, а утром уже спокойно поедете домой.

— Но мне же надо торопиться, — настаивала Надя, зная, что Коля Антошечкин поджидает ее не так уж далеко от Уручья. — У моего шефа сегодня именины жены, я везу ей в подарок торт.

— Какие там к черту сейчас именины, когда в Минске произошло такое событие.

По резкому акценту Надя поняла, что офицер словак. До этого к нам в бригаду перебежало несколько групп словаков, в том числе один офицер, и Надя знала, как они враждебно настроены к гитлеровской Германии. Учтя это обстоятельство, Надя согласилась заночевать в казарме. Поместили ее вместе с солдатами, которые отнеслись к ней с исключительным дружелюбием. После ужина Надю окружили словаки, и один из них на ломаном русском языке спросил:

— Скажите, девушка, правда ли, что около Смолевичей в лесах много партизан?

— Всякое говорят люди, но лично я партизан не видела.

— А трудно с ними повстречаться?

— Не знаю.

Солдаты о чем-то заспорили. Надя, хотя и не знала словацкого языка, но по многим словам, схожим с русскими, поняла, что солдаты ведут оживленный разговор по поводу ухода к партизанам.

— Послушайте, пани, — снова обратился к ней все тот же словак, — вы не смогли бы нам показать дорогу в те деревни или в лес, где есть русские партизаны?

Надя замялась.

— Да вы не бойтесь, мы вас не выдадим. Мы давно уже собираемся бежать, да не знаем, как добраться к партизанам.

Надя решила рискнуть. Она назначила этим солдатам время и место встречи с представителями партизан и, в свою очередь, попросила их помочь ей выбраться из военного городка. При их содействии она перед рассветом удрала из городка, соединилась с группой Антошечкина и направилась в лагерь.

Надя кончила свой рассказ. Мы встали и направились в летний лагерь, а как только прибыли туда, я сразу же передал соответствующее донесение в Москву.

Позже мне стали известны дополнительные подробности.

Взрыв произошел около двух часов ночи. Гаулейтер был убит наповал. Охрана, увидев клубы дыма, вырывавшиеся из окна спальни, бросилась наверх. Комната оказалась запертой изнутри. Охранники стали взламывать дверь, и когда она, наконец, с шумом распахнулась, навстречу гитлеровцам выползла оглушенная и еле живая Анита.

На место происшествия примчался заместитель Кубе, начальник полиции генерал-лейтенант Готтберг. Он осмотрел место происшествия, бегло опросил охрану и тут же отдал приказ — немедленно приступить к розыску того, кто подложил мину.

Начали с домашней прислуги. И тут сразу же обнаружилось, что Елены Мазаник нет дома. Комната ее была на замке, и проживающий за ее стеной полицай, специально поставленный для наблюдения за Леной, утверждал, что со вчерашнего утра она дома не появлялась.

— Полицая расстрелять! Мазаник найти! Из-под земли достать, а найти! — неистовствовал Готтберг. — Хватайте в городе всех женщин, похожих на нее!

Но сколько ни рыскали по городу гестаповцы и их агенты, сколько ни задерживали женщин, чем-либо напоминающих Лену, все было напрасно.

Так отважные патриотки Лена, Маша, Надя, Галя и Валя общими усилиями довели до конца акт священной мести, и сами не пострадали. Иной оказалась судьба Николая Фурса и Николая Похлебаева. Желая спасти друга, Фурс прибыл на вокзал и вскочил в подходивший к перрону поезд. В вагоне его схватили вместе с Похлебаевым. Через несколько дней оба были расстреляны.

Гитлер метал громы и молнии. Десятки эсэсовцев поплатились головой за то, что плохо охраняли Кубе. Собранное по частям тело его в посеребренном гробу специальным траурным поездом было отправлено в Берлин. По всей Германии был объявлен недельный траур…

А на оккупированной гитлеровцами советской земле люди отмечали это событие как праздник. Взрыв в спальне жестокого временщика показал, как непрочно положение немцев и как велико бесстрашие советских людей, борющихся за освобождение своей Родины.

Глава двадцать первая. «В Москву!»

Ночь. В лесу по-осеннему сыро, зябко. Непроглядная темень окутывает притаившийся под плотным навесом лохматых сосен небольшой домик у опушки леса. В домике, в ожидании самолета, Лена Мазаник, Валентина, Мария Осипова, Надя Троян, Галина Финская. Мы с майором Федоровым сидим у кромки аэродрома и изредка перебрасываемся короткими фразами. Тишина. Лишь слышится, как с берез с шелестом опадают жухлые листья. Справа, вдалеке, виднеются огни партизанских костров. Оттуда изредка доносятся отрывистые, едва слышные человеческие голоса. Это дежурные по аэродрому ведут последние приготовления к приемке самолета.

Наш разговор был прерван нарастающим гулом приближавшегося самолета. Мы одновременно вскочили на ноги и со стороны домика услышали возбужденные голоса — наши женщины торопились к встрече долгожданного самолета.

Но что это? Со стороны аэродрома в нашу сторону бегут партизаны, слышится команда: «Рассыпаться по лесу! Залечь!». Все еще недоумевая, приникаем к земле и мы.

Через две или три минуты все становится ясным: над аэродромом появляются два самолета и с первого же захода сбрасывают бомбы. В небо взлетают косматые султаны огня и дыма, нас обдает горячая струя взрывной волны, и мы еще теснее прижимаемся к земле.

Отбомбившись, самолеты улетают.

— Фу-у, черт! — ругается Федоров поднимаясь. — Чуть не угодили на тот свет!

Подошли наши женщины.

— Как же теперь наш-то сядет, когда весь аэродром разворочен? — затужила Валя.

— А вы разве не догадались, что мы жжем пока ложные костры? — спросил начальник аэродрома. — А еще опытные разведчики! Идите в свою избушку и ждите. Теперь уж скоро.

Женщины постояли еще немного и снова направились в домик, а мы с Федоровым, как и прежде, остались на вольном воздухе.

Прошел час. И вот снова в темном небе загудел самолет. Вслушиваемся.

— На этот раз, кажется, наш, — говорит Федоров.

Мы подошли к домику, откуда гурьбой высыпали женщины, и собирались уже было направиться на аэродром, как вдруг увидели подъехавшие к нам две подводы с необычными пассажирами. Тесно прижавшись друг к другу, тут сидели ребятишки.

— Как прикажете, — обратился возница к начальнику аэродрома, — здесь ссаживать?

Это были дети, родители которых замучены гитлеровскими палачами.

И вот мы вместе с детьми на борту большого транспортного самолета.

— Поклонитесь, товарищи, Москве! — слышатся последние слова начальника аэродрома.

Дверца захлопывается, и самолет, подпрыгивая на кочках, устремляется вперед. Еще несколько толчков, и мы в воздухе…

Проходит часа два. Мимо окошек самолета заскользили лучи прожекторов. Линия фронта. Всматриваюсь вниз и, к своему ужасу, замечаю, что пилот ведет наш самолет на бреющем полете. В чем дело? Припоминаю, как Антонов в свое время успокаивал нас тем, что мы летели на большой высоте. Теперь же мы летим так низко, что чуть не цепляемся за деревья. Только потом я постиг прием летчика… Самолет, летящий на бреющем, стремительно проносится над головами зенитчиков и прожектористов и мгновенно скрывается из поля зрения, и потому его труднее уловить для обстрела.

За линией фронта все почувствовали себя уверенно и свободно, как в автобусе. Но пережитая встряска давала себя знать. Женщины сидели в безмолвии.

— Минск, поди, вспоминаете? — обратился я к Лене Мазаник.

— Нет. Улетаю вот от прошлого и всю жизнь свою вспоминаю…

Я попросил Лену рассказать о себе, и она, как бы размышляя вслух, продолжала:

— Было мне всего четыре года, когда в восемнадцатом умер отец. В крестьянской семье нашей, и без того бедной, надолго поселилась нужда. С одиннадцати лет я стала батрачить. Потом умерла мать, и я осталась с младшей сестренкой Валентиной на руках. Жить в деревне стало невмоготу. Тетка отвезла меня в Минск и пристроила к одному инженеру в работницы. Со мной на кухне ютилась и Валентина.

Что было бы с нами, если бы не советская власть? В лучшем случае так и состарились бы мы с сестрой в горничных да в кухарках.

А у меня вскоре жизнь пошла по-иному. В Минске развернулось огромное строительство, молодежь устремилась на строительные площадки, нашлась и для меня, безграмотной в ту пору девушки, работа…

В тридцать первом вступила в комсомол, пошла учиться в школу рабочей молодежи. Потом замуж вышла, стала создавать семейное гнездышко, но и учебу не бросала. Валентина тоже встала на ноги: получила образование, вышла замуж и жила хорошо. Я была счастлива. Да недолго продолжалось оно, мое счастье. Все разрушил, растоптал фашистский зверь. Одну только ненависть оставил в сердце.

— Москва, товарищи! Приближаемся к Москве!

Мы бросились к окошкам, но, как назло, под нами был густой туман. Наш самолет вынужден был несколько раз заходить на посадку, и только когда в баках уже кончался бензин, пилот рискнул приземлиться. Обошлось.

Взволнованные и счастливые, высыпали мы из самолета. Нас ожидали легковые машины.

Итак, я снова в Москве. Как-то даже не верится, что я опять шагаю по московским улицам, встречаюсь с москвичами. Надо мной московское небо, не по-осеннему ясное, солнечное. И так же солнечно, светло у меня на душе.

Двадцать девятого октября 1943 года нам был объявлен Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении нас орденами. Елене Мазаник, Марии Осиповой и Наде Троян присвоено звание Героя Советского Союза. Четвертого ноября Михаил Иванович Калинин уже вручал нам награды…

А в декабре 1943 года я уже опять был под Смолевичами, куда прилетел с новой группой десантников. Борьба продолжалась.

Послесловие

Автор «Записок» не претендовал на всестороннее освещение многогранной жизни и боевой деятельности партизанской бригады Дяди Коли, а стремился показать героизм лишь тех партизанских разведчиков и подпольщиков, с которыми вместе делил боевую страду.

Ньне главные герои «Записок» — сугубо мирные люди. Герой Советского Союза Петр Григорьевич Лопатин работает директором Борисовского элеватора; Герой Советского Союза Елена Григорьевна Мазаник окончила после войны Минский педагогический институт и теперь работает в своем родном городе заместителем директора библиотеки Академии наук БССР, Герой Советского Союза Мария Осипова — на руководящей работе в Президиуме Верховного Совета Белорусской ССР; Герой Советского Союза Надя Троян окончила в Москве медицинский институт и ведет научную работу в одной из московских больниц; Галина Васильевна Финская из-за болезни временно не работает; Коля Капшай осуществил свою юношескую мечту — стал скульптором; Иван Меняшкин работает старшим автомехаником Ермишской ремонтно-тракторной станции Рязанской области.

Живы и многие другие партизаны, упомянутые в этой книге. Со многими из них автор встречался уже после войны и приносит им свою глубокую благодарность за помощь в работе над книгой.

Москва — Малая Сетунь, 1952–1954 годы

Примечания

1

ТОДТ — Управление тыла гитлеровской армии.

2

В оригинале на стр. 22–23 отсутствует часть текста. — Прим. авт. fb2

Content

Иван Золотарь
Записки десантника

Глава первая. В тыл врага

Трое борисовчан

У пртизанского костра

Глава вторая. «Сов. секретно»

Глава третья. В бригаде дяди Коли

Случай на реке Гайне

Глава четвертая. Тетради Николая Капшая

Глава пятая. Павел Антонович

Боевые соратники

Глава шестая. Разведчица Финская

Минские подпольщицы

Глава седьмая. Побег

Усач

Глава восьмая. Захват «языка»

Вплавь через Березину

Глава девятая. Предатель

Шофер Кёрнига

Вечеринка

Обед у имперского комиссара

Глава десятая. Показания Вернера

Глава одиннадцатая. Операция «Коттбус»

В кольце блокады

Глава двенадцатая. Возвращение на Палик

Донесение разведчиков

Глава тринадцатая. На новую базу

Подвиг Люси

Глава четырнадцатая. Елена Мазаник

Глава пятнадцатая. В Борисов

Ловушка

На обратном пути

Просчет Нивеллингера

Глава шестнадцатая. Испытания Лены

Глава семнадцатая. «Нас миллионы!»

Неудачный поход

Кровь за кровь!

Глава восемнадцатая. Мария Осипова

Партизанская мина

Глава девятнадцатая. Финал одной вечеринки

«Вы проиграли, полковник!»

Глава двадцатая. Решающий день

Возмездие

Глава двадцать первая. «В Москву!»

Послесловие

Примечания