Лешек Подхородецкий

ВЕНА

1683

ВВЕДЕНИЕ

Победа под Веной принесла польским вооруженным силам славу в Европе, оставив в народном сознании не менее глубокий след, чем Грюнвальдская битва. До сегодняшнего дня у нас сохранилась память об этом славном сражении, в особенности когда мы рассматриваем в музеях богатые собрания произведений искусства Востока, в основном являющиеся трофеями польских войск под Веной. Многочисленные туристы, посещающие столицу Австрии, также время от времени наталкиваются на следы памятной битвы, когда, полные впечатлений от достопримечательностей города, задерживаются на минуту в небольшом костеле Св. Иосифа в Каленберге, откуда Ян III Собеский руководил когда-то войсками союзников.

Многие польские историки и литераторы писали на тему венской битвы, множество своих картин посвятили ей художники и скульпторы. Ничего удивительного! Ведь эта битва на целые столетия предопределила судьбы Центральной и Восточной Европы. Она положила начало упадку мощнейшей Османской империи, внесла свой вклад в освобождение балканских народов из турецкого рабства, открыла дорогу для усиления мощи государства Габсбургов, быстро выдвигавшегося на роль ведущего в Европе. Создала также условия для укрепления позиций России на Черном море.

Победа под Веной была последним большим успехом шедшей к упадку шляхетской Речи Посполитой, которая, правда, благодаря этой победе вернула себе Украину и Подолье, захваченные в 1672 году Турцией, однако была уже не в состоянии добиться большего и не сумела расширить свое влияние на Балканах, о чем издавна мечтали польские короли и выдающиеся государственные деятели. В последующие годы упадка и оккупации память о Вене будет вдохновлять народ Речи Посполитой на борьбу с поработителями, а фигура Яна III станет символом рыцарских достоинств поляков.

Многие годы жители Австрии сохраняли память о своих освободителях, а власти Вены и сейчас не забыли о славной роли польских войск в битве.

«КОНЮШНИ СУЛТАНА ДОЛЖНЫ БЫТЬ В РИМЕ!»

«Светлейший Падишах-гази (т.е. султан), который эту зиму (1681/1682) провел в Адрианополе, решил, что весной будущего года совершит собственной монаршей персоной поход на немецкого императора, так как на прилегающих к мусульманскому государству территориях он понастроил замков и «полянок» (небольших деревянных крепостей. — Л.П.), а также сеял хаос, беспрестанно убивая тамошнее население и грабя его имущество, — писал{1} турецкий хронист Силахдар-Мехмед-ага. — Тогда в четверг второго месяца шабуна (6 августа. — Л.П.) под предводительством высших государственных сановников были вынесены и водружены перед Вратами Счастья[1] славные султанские бунчуки[2].

Решение о начале войны против Австрии не было для Европы неожиданностью. Уже с середины XVII века в политике Турции по отношению к соседям возросли агрессивные тенденции. После нескольких лет анархии и внутреннего распада государства во времена правления больного и бездарного Ибрагима I (1640— 1648) наступил период стабилизации центральной власти при правлении султанши Турхан, управлявшей страной от имени малолетнего Мехмеда IV, позже названого Avci, что означает «Охотник» (правил в 1648— 1687 гг.).

В 1656 году она назначила на пост великого визиря 75-летнего албанца Мехмед-пашу Кёпрюлю, хотя и простого происхождения, но славившегося своим умом, энергией и опытом. Он добился таких широких полномочий, что фактически получил диктаторскую власть. Мехмед-паша Кёпрюлю упорядочил отношения в армии, восстановил в ней дисциплину, навел порядок в столице, обеспечил безопасность во всем государстве. Осуществил он это с помощью драконовских методов, путем многочисленных экзекуций в среде оппозиционных сановников и вельмож. Это привело к открытому бунту крупных феодалов, привыкших к самоуправству и безнаказанности.

Оппозицию возглавил бейлербей[3] Алеппо (в настоящее время город Халеб на северо-западе Сирии) Абаза-Хасан-паша. Султан не согласился на отстранение от власти всемогущего албанца, а призванный на помощь сын великого визиря Фазиль-Ахмед-паша быстро подавил сопротивление вельмож и поймал их предводителя, который поплатился за это головой.

После смерти Мехмед-паши Кёпрюлю (1661) на пост великого визиря был назначен в соответствии с волеизъявлением отца 27-летний Фазиль-Ахмед-паша, человек весьма образованный и более мягкий, нежели его отец, однако слабохарактерный, что проявилось в склонности к пьянству — это, по-видимому, и явилось причиной его преждевременной смерти в 1676 году. Неэнергичный султан был доволен правлением рода Кёпрюлю, так как фактически избавился от всех серьезных государственных обязательств и мог спокойно заниматься любимым делом — охотой. Поэтому на пост великого визиря он назначил 4 ноября 1676 года свояка Фазиль-Ахмед-паши и его бывшего каймакана (заместителя), а с 1660 года наместника Силистрии[4] Кара-Мустафа-пашу из Мерзифона, небольшого анатолийского местечка. Новый великий визирь имел относительно небольшой военный опыт, так как до этого воевал только под Кандией[5], а в 1674 году руководил походом на Украину.

За время правления визирей из рода Кёпрюлю в стране был наведен порядок и положено начало новой экспансии в Центральной Европе. «Для Мехмеда IV и для визирей из рода Кёпрюлю военный поход должен был стать одновременно панацеей от всех внутренних болячек, удовлетворить постоянные претензии наемных войск (скорее, вербованных. — Л.П.) на повышение жалованья, принести трофеи янычарам, сегбанам и мартолосам (виды турецких войск), пополнить пустую султанскую казну. Он должен был подтвердить миф о непобедимости османского государства, вдохнуть новую веру в тех, кто впал в сомнение относительно успеха «священной войны»{2}.

Еще во времена правления Ибрагима I Турция начала войну с Венецией за остров Крит и Эгейское море. Вначале успех сопутствовал венецианцам, чей флот установил господство на море, занял множество островков и достиг полуострова Галлиполь в Дарданеллах. Вскоре турки перешли в контрнаступление и 24 июня 1645 года высадили на острове Крит 50-тысячную армию. В результате ожесточенных боев 14 ноября она взяла крепость Ретимнон, а 5 мая 1648 года оказалась под Кандией, где дело дошло до продолжительных боев. Хотя вскоре военные действия прекратились на длительный период, в 1649 году Турция все же отвергла венецианские мирные предложения. Когда у власти в Османской империи встал Мехмед-паша Кёпрюлю, военные действия против Республики Св. Марка возобновились. Турецкий флот, в быстром темпе построенный великим визирем, вытеснил венецианские суда из Эгейского моря и захватил несколько островов. Летом 1666 года Фазиль-Ахмед-паша высадился с мощной армией на острове Крит и снова предпринял осаду Кандии, которую в конце концов в результате настойчивых штурмов туркам удалось захватить 29 августа 1669 года{3}.

Лишь захватив весь остров, Порта согласилась на мир, признающий ее победу и территориальные завоевания в Эгейском море. Венеции на Крите достались только три небольших порта на северном побережье. В то же время остался нерешенным вопрос о турецко-венецианской границе в Далмации, где доходило до вооруженных инцидентов между обоими государствами. Спор за эти земли разрешился лишь два года спустя, в 1671 году.

Еще не закончилась война с Венецией, а в 1661 году уже вспыхнула война с Австрией, вызванная давним спором относительно Венгрии и Трансильвании. Протестантская часть венгерского дворянства, стремившаяся к независимости, издавна восставала против нелояльной и антивенгерской политики Габсбургов. Она неоднократно обращалась за помощью к Турции. Главной причиной ухудшения взаимоотношений на этот раз была Трансильвания, где издавна сталкивались турецкие и габсбургские интересы. Мехмед-паша Кёпрюлю убрал с трона непослушного вассала — князя Дьёрдя II Ракоци, союзника Карла X Густава в период «потопа». Трон после него занял лояльный к Турции Акош Баркши.

После неудачной попытки вернуть власть и последовавшей смерти Дьёрдя II Ракоци претензии на трансильванский трон выдвинул военачальник свергнутого князя Янош Кемени, который с помощью императора

Леопольда I взял верх над Акоши Баркши и захватил власть. Тогда турки решились на интервенцию. Они разгромили Кемени и поддерживавшие его австрийские отряды, посадили на трон послушного им Михала Апафи I.

Так дело дошло до возникновения турецко-австрийской войны. Венский двор обвинил в провоцировании ее предводителя венгерской оппозиции, хорватского магната Миклоша Зриньи, который стремился к восстановлению Венгерского королевства, не зависимого как от Стамбула, так и от Вены. В 1651 году Зриньи разработал план освободительной войны из-под ярма Османской империи.

С начала военных действий успех сопутствовал туркам, которые завоевали большое число крепостей и мощно укрепленных городов, таких как Уйвар (сейчас Нове-Замки в Словакии), Великий Варадин (сейчас город Орадя в Румынии), Новиград (Ноград), Нитра. Турецкое наступление было вначале остановлено Миклошем Зриньи. Продвигаясь по течению реки Раб, турки достигли населенного пункта Сентготхард, где встретили 60-тысячную австро-немецко-французскую армию под предводительством знаменитого австрийского фельдмаршала Раймунда Монтекукколи. Наступление почти 100-тысячной османской армии Фазиль-Ахмед-паши Кёпрюлю завершилось неудачей, и после боев, продолжавшихся несколько дней (1—6 августа 1664 года), турки начали отступать, потеряв в сражении 6000 человек.

Австрийцы не использовали успех и не перешли в наступление. Венский двор из-за опасения, что успех в Венгрии усилит антигабсбургскую коалицию, решил выйти из войны. 10 августа был подписан мирный договор, оставлявший в руках Турции Уйвар и Новиград. Другие города, такие, как Варадин и Нитру, турки отдали австрийцам, которые взамен отказались от вмешательства в дела Трансильвании, признавая ее сферой влияния Порты. Кроме того, австрийцы выплатили Турции 200 тысяч деньгами в виде военных репараций. Порта, со своей стороны, обещала не поддерживать антигабсбургскую коалицию в Венгрии.

Едва отзвучало эхо выстрелов в Венгрии и на Крите, как снова возник новый конфликт — на этот раз с Польшей. «Направление острия турецкой экспансии на север на границе шестидесятых и семидесятых годов XVIII века не может рассматриваться только в контексте чисто теоретической и практической концепции Кёпрюлю (т.е. политики экспансии. — Л.П.). Ведь нельзя забывать о том, что завершение войны между Речью Посполитой и Россией, с отчетливыми тенденциями трансформации перемирия от 30 января 1667 года[6] в перемирие антимусульманское создавало непосредственную и вполне реальную угрозу не только турецким планам севернее Черного моря, но и безопасности самой Османской империи, прежде всего Крымского ханства. Постоянная угроза, исходящая от антитурецкой лиги императора, папы и Венеции, возросла в силу возможного возникновения у северных границ султанского государства нового союза, направленного против Порты. Ясно, что Турция не могла смотреть на это равнодушно. Тогда, вероятно, и родилась концепция войны с Польшей и Россией — конечно, с каждым из этих государств в отдельности»[7].

Предлогом для войны с Польшей послужил факт перехода под власть султана запорожских казаков гетмана Петра Дорошенко (1669), недовольных разделом Украины между Польшей и Россией и надеявшихся, что с помощью Порты им удастся восстановить украинское государство. Нападение Турции на не готовившуюся к войне Речь Посполитую в 1672 году закончилось полным успехом Османской империи. 28 августа пал Каменец-Подольский, а 16 октября был заключен мир в Бучаче. Турция сохраняла за собой Подолье и подвластную Польше часть Украины. Речь Посполита опустилась до роли вассала султана и должна была выплачивать дань размером 22 тысячи злотых в год.

Однако сейм не утвердил унизительных условий договора и принял решение продолжать войну, установив высокие налоги на содержание войска. Во главе его встал великий гетман Ян Собеский, который 11 ноября 1673 года разгромил турок под Хотином. Эта блестящая победа вскоре обеспечила Собескому корону, однако не обезопасила страну.

Весной 1674 года перед султанским дворцом снова появились бунчуки, означавшие начало новой кампании. На этот раз турецкое нашествие было направлено против России. Султан хотел отобрать у нее правобережную Украину, занятую ранее царскими войсками. Слабая русская армия почти без боя отступила за Днепр. Ян III не поддался турецким обещаниям переговоров и предложил России действовать совместно. Он ясно отдавал себе отчет в том, что после поражения России последует очередное нападение на Речь Посполитую.

Когда польская армия под предводительством короля попыталась выйти туркам в тыл, последние начали поспешное отступление. В руках у поляков оказалась тогда значительная часть территории Украины. Весной 1675 года в пределы Речи Посполитой вторглась сильная турецкая армия. 24 августа Ян III разгромил под Львовом татарскую орду, после чего двинулся против главных сил неприятеля, осаждавших в то время стойко защищавшуюся Трембовлю[8]. Избегая встречи с непобедимым польским полководцем, турки отошли за Днестр. Однако в следующем году мощными силами под предводительством паши Дамаска Шейтана снова напали на Польшу. Собеский встретил неприятеля в укрепленном лагере под Журавно и остановил его дальнейшее продвижение, ведя продолжительные позиционные бои.

17 октября 1676 года был подписан мирный договор. Речь Посполита освободилась от выплат дани, но Каменец-Подольский, Украина и Подолье остались под Турцией. Украина сохранила казацкое самоуправление, однако значительная часть Подолья перешла под прямое турецкое управление. Костелы заменили на мечети, а земли, оставленные сбежавшей в Польшу шляхтой, разделили между сипахами[9] как ленную. Столицей османского пашалыка[10] на завоеванных территориях стал Каменец-Подольский, вскоре превратившийся в мощную крепость. Для составления окончательных мирных условий в Турцию было отправлено посольство с хелмским воеводой Яном Гниньским во главе.

Теперь агрессия Порты обратилась против России. Уже летом 1677 года более чем 80-тысячная турецкая армия вторглась в московскую часть Украины с намерением завладеть ею и в особенности главными городскими центрами — Киевом и Чигирином. Вместо Петра Дорошенко, который попал в плен к русским, на пост гетмана Украины турки назначили Юрия Хмельницкого, бездарного сына великого казацкого полководца, марионетку мусульманских патронов. В августе турецкие войска осадили Чернигов, однако вскоре потерпели поражение и ушли с Украины. Это поражение еще в большей степени мобилизовало турок на военные действия. Когда в Стамбуле появился российский посол с предложением о заключении мирного договора, ему было решительно отказано в переговорах и дано понять, что Порта готовится к еще более мощному наступлению.

В июле 1678 года огромная турецкая армия, усиленная на этот раз татарскими, молдавскими и валахскими отрядами, под предводительством самого Кара-Мустафы осадила Чигирин. Через месяц ожесточенных боев город оказался в руках турок. Поражение царских войск громким эхом отозвалось тогда во всей Европе. Предпринятые Москвой попытки втянуть в войну Польшу и Австрию успеха не имели. В это время Собеский изменил курс внешней политики Речи Посполитой, пытался вернуть Силезию и Пруссию, а Австрия готовилась к войне с Францией Людовика XIV и не собиралась воевать на два фронта.

Так как Россия, оставшись в одиночестве, не могла противостоять Османской империи, переживавшей ренессанс своего могущества, она хотела закончить войну, пока турки не достигли новых военных успехов. Начатые по инициативе Москвы переговоры с Крымом увенчались договором о перемирии в Бахчисарае, подписанным 3 января 1681 года. В марте следующего года договор был ратифицирован Мехмедом IV, что означало окончание войны с Турцией. Заключенный на 20 лет договор устанавливал границу между двумя государствами по реке Днепр, во владении Москвы остался Киев с окрестностями. Территория между Днепром и Бугом должна была оставаться незаселенной, а Запорожье признавалось сферой турецкого влияния. Таким образом, границы Османской империи еще более расширились на северо-восток и простирались так далеко, как никогда раньше в истории.

Теперь внимание Турции снова обратилось к Венгрии. Унизительный, по мнению венгров, Вашварский договор вызвал в среде дворянства новую волну возмущения, направленного против венского двора, поведение которого повсеместно считалось изменой. В этой ситуации некоторые из венгерских верхов снова начали искать поддержки у Турции, хотя и отдавали себе отчет в непопулярности таких шагов. Сам Миклош Зриньи не поддерживал подобные планы, стараясь увязать дела своего государства с антигабсбургской политикой Людовика XIV. Но во время ведения переговоров с французским послом он неожиданно погиб на охоте. После его смерти руководство венгерской оппозицией взял на себя палатин[11] Ференц Вешшеленьи, организовавший заговор против Габсбургов. Заговор был раскрыт, а его руководители казнены (сам Вешшеленьи умер раньше).

Для Леопольда I заговор стал удобным поводом для введения в Венгрии режима террора и ликвидации остатков сословной независимости в этой стране. Одновременно венские власти начали самую суровую борьбу с протестантизмом, вероисповеданием всего патриотического и антигабсбургски настроенного венгерского дворянства.

Опасаясь преследований, тысячи людей укрылись в Трансильвании, откуда в 1672 году они вторглись на территорию Верхней Венгрии, поднимая повсеместно людей на вооруженное восстание. С 1678 года им руководил талантливый дипломат и организатор Имре Тёкёли, сын графа Иштвана, владельца земляных угодий в Верхней Венгрии и Трансильвании, одного из участников заговора Вешшеленьи.

После смерти отца в 1670 году Имре Тёкёли бежал в Трансильванию и вскоре вступил в ряды повстанческих войск, но, будучи еще слишком молодым, не сразу встал во главе их. «Этот незаурядный во всех отношениях человек сумел собрать разбросанные по всей Венгрии повстанческие отряды, превратить партизанскую войну в регулярные военные действия, а территориальному и моральному расколу Венгрии противопоставить единый политический план с конкретными целями и смелыми действиями»{4}.

Венгерское восстание встретило доброжелательное отношение Турции (хотя сам визирь Фазиль-Ахмед-паша был против открытой интервенции), как и со стороны воюющей с Австрией Франции и короля Яна III Собеского. Габсбурги ввязались в войну с Францией на Рейне (война Людовика XIV с коалицией европейских государств в 1672—1679 гг.). Поэтому повстанцы, которых называли куруцами, начали добиваться серьезных успехов, что вынудило венский двор отменить предыдущие суровые меры, вернуть сословное самоуправление в Венгрии и ослабить действия против протестантов.

Однако Тёкёли не признал этих решений императора и продолжал борьбу, хотя и потерял многих сторонников. Когда после заключения мирных договоров с коалицией в Нимвегене[12], Сен-Жермен и Фонтенбло в 1678—1679 годах Франция перестала интересоваться венгерскими делами, Тёкёли остался один, без всякой поддержки, и в июле 1682 года признал себя ленником султана. Ценой дани в 40 тысяч талеров в год он получил королевский титул и покровительство султана в борьбе с абсолютизмом Леопольда I.

К союзу с Османской империей Венгрию в значительной мере склонила ситуация в Трансильвании, где ценой дани люди всех вероисповеданий и национальностей имели под опекой Порты многочисленные свободы, а венгерская культура и политическая мысль развивались без каких-либо ограничений. Еще в 1677 году венгры делали попытку подкупить Кара-Мустафу суммой в пять тысяч талеров, но посол императора дал 30 тысяч и на некоторое время отсрочил турецкую интервенцию.

Но ненадолго! Алчность великого визиря была беспредельной, и потому Тёкёли «послал ему большие ценности и добился своего». Кара-Мустафа выхлопотал у султана письмо о союзе[13] для предводителя венгерских повстанцев. Последний срочно послал своего посла в Турцию. «Замазав великому визирю глаза венгерским золотом, он предложил ему и уговаривал освободить из-под власти немцев потерянные венграми земли Центральной Венгрии… а в конечном итоге просил помочь войсками. И тогда, несмотря на то, что до конца действия Уйварского мирного договора (перемирия в Вашваре. — Л.П.) оставалось еще два года, (великий визирь) из-за своей алчности пошел на нарушение договоров»{5}.

Турецкий хронист утверждает, что Кара-Мустафа был спесивым и алчным человеком, неблагодарным и заносчивым, склонным к военным авантюрам. Перетянув на свою сторону яншарага[14] визиря Бекри-Мустафа-пашу, подговорил его организовать выступление янычар за войну. На заседании дивана[15] султану объявили, что янычарский корпус требует: «Для чего кормит нас падишах? Бездействие превращает нас в неумелых людей. Мы хотим войны, хотим пойти и отобрать у неприятеля наши сундуки, оставшиеся на Рабе»{6} (в проигранной битве 1664 г. — Л.П.).

Сам султан был против войны, поэтому Кара-Мустафа прибег к обману, чтобы вовлечь его в свои планы. Сановникам из приграничных областей он приказал писать письма монарху с жалобами на беззакония, чинимые немцами (австрийцами), а также прислать в Стамбул свидетелей, которые подтвердили бы правдивость этих донесений. «В конце концов обвел падишаха, словно дьявол. В горячности и с чувством собственного достоинства шах (султан) вскипел (гневом), а потом принял решение предпринять поход и начал собирать войско»{7}. Решение о войне было принято на большом совете 6 августа 1682 года.

Однако возложение вины за объявление войны на одного Кара-Мустафу было бы слишком большим упрощением дела: за великим визирем стояли придворные круги и крупные феодалы, заинтересованные в политике экспансии.

Напрасно посол императора Альбрехт Капрара делал попытки сохранить мир. 9 апреля 1682 года у него состоялась аудиенция с Мехмедом IV, 22 апреля — совещание с Кара-Мустафой, однако эти переговоры не дали результатов. Капрара еще пытался отвратить опасность от Австрии и направить турецкую агрессию в другую сторону. «На основании всего, что мне известно, считаю, что было бы возможно за значительную сумму денег отвратить от нас войну и направить ее против Польши»{8}, — цинично писал он 6 июля императору. Однако уже вскоре в Стамбуле было принято решение о направлении агрессии. 21 декабря 1682 года Капрара был препровожден к командиру янычар. Ему было объявлено, что если турки не получат крепость Яварин, то начнется война. Посол ответил, что замок можно заполучить только с помощью сабли, а не путем переговоров.

Отказ отдать Яварин, совершенно обоснованный с точки зрения его значения для Австрии, означал войну. 2 января 1683 года еще раз появились бунчуки перед дворцом султана в Стамбуле. С турецкой стороны войну должен был вести не столько султан, сколько Кара-Мустафа, о котором один из венецианских защитников Кандии сказал, что он «не успокоится, пока не сделает из собора Св. Петра (в Риме) конюшни султана»{9}.

После взятия Константинополя турецкие властители считали себя наследниками византийских императоров и мечтали о восстановлении Римской империи под своим владычеством. Поэтому в течение многих лет они отказывали Габсбургам в праве на императорский титул и рассматривали их как главных противников в реализации своих далекоидущих планов.

Мечты Кара-Мустафы об овладении Римом разделяла вся правящая партия в Стамбуле. В Европе хорошо отдавали себе отчет относительно турецких намерений. Об этом лучше всего свидетельствует поэма современника происходивших событий, дубровненского поэта Петара Канавеловича под названием «Песнь о славном польском короле Яне Собеском, победителе турок и защитнике Вены», в которой автор в уста султана вкладывает обещание, что после захвата турками Рима он накормит своего коня перед алтарем в соборе Св. Петра.

Однако была ли Османская империя на самом деле настолько мощной, чтобы султан мог реализовать так далеко идущие намерения?

Во второй половине XVII века Турция достигла самых крупных в своей истории территориальных размеров. Она овладела восточной частью бассейна Средиземного моря, подчинила себе Марокко, побережья современной Эритреи, завладела Оманом, Азербайджаном, западом Ирана, захватила анклавы в Индии, расширила свои границы на Украине. Под ее властью находился весь Балканский полуостров, Малая Азия, Ближний Восток, страны Магриба[16], северное и восточное побережье Черного моря, Кавказ и далекий Йемен. Огромное государство занимало в сумме свыше 6 миллионов квадратных километров, в нем было около 30 миллионов жителей, то есть значительно больше, чем в самой населенной в то время в Европе Франции (около 20 миллионов). Военная мощь Османской империи издавна вызывала страх у ее соседей, ее финансовые доходы значительно превышали доходы любого из европейских государств, а Польши — более чем в десять раз. Несмотря на это, ее великолепие было кажущимся, оно содержало в себе знамение будущего упадка!

В течение XVI века Турция достигла пика могущества и во всех войнах шла от победы к победе. Однако уже к концу этого столетия она вошла в так называемую эпоху стагнации и оказалась на закате славы. В XVII веке отчетливо проступили первые симптомы кризиса, особенно проявлявшиеся в постоянно прогрессирующей девальвации денежной единицы и растущем дефиците султанской казны, в снижавшихся доходах от торговли, военных трофеях и дани, взимаемой с зависимых стран. Одновременно постоянно возрастали государственные расходы, особенно на содержание армии. Начали проявляться такие негативные тенденции, как торговля должностями и постами, крестьянские восстания, вызванные растущим социальным гнетом, распространение феодальной анархии, снижение безопасности на дорогах и торговых путях, возрастание разбоя и др. Центральные власти теряли авторитет, а местная администрация становилась все более зависимой от столицы. Общий упадок дисциплины привел к нарушению работы до того безотказно действовавшего административного механизма.

Постепенно нарастал кризис в сельском хозяйстве, лишавший государственную казну источников дохода. В Османской империи утвердилась система ленного владения землей. Поместья (тимары — небольшой или средней доходности, зеаметы — высокой доходности, хассы — самой высокой доходности) отдавались заслуженным воинам, военачальникам, государственным сановникам и членам семьи правителя. Владеющие этими ленными землями феодалы не являлись наследственными владельцами земли. Формально эти земли принадлежали султану, фактически же — обрабатывавшим ее крестьянам. Постепенно прогрессирующий кризис ленной системы, вытекавший из общего хозяйственного застоя и падения доходов в сельском хозяйстве, привел к снижению заинтересованности сипахов в своих владениях, к оставлению их, уходу в города или другие районы страны, к уклонению от воинской службы.

Из-за снижения доходов власти Порты стали систематически увеличивать размеры налогов, что нередко приводило к разорению крестьянских хозяйств. Результатом такой политики были крестьянские восстания, массовый уход людей в города или в другие районы страны, обезлюдение провинций, до того наиболее эксплуатируемых.

Ремесленничество, организованное по уже устаревшей цеховой системе, тоже оказалось в застое. Вредное влияние оказывало общее разложение в обществе, притеснения и злоупотребления со стороны знати, отсутствие чувства стабильности и законности. Узость внутреннего рынка ограничивала возможности сбыта ремесленных изделий, а растущая конкуренция со стороны французских, английских, голландских и итальянских товаров вела к вытеснению отечественной продукции. Османская империя постепенно становилась для более развитых европейских стран типичным колониальным рынком, поставляющим сырье в обмен на готовую продукцию, а дистанция, разделявшая уровень турецкого хозяйства и европейского, все увеличивалась. В ремесленничестве исключение составляли ткачество, кожевенная продукция и производство оружия, высоко ценившегося за границей, по-прежнему успешно развивавшееся.

Общий хозяйственный застой и нарастающие кризисные явления отразились на военной мощи государства. В это время турецкая армия состояла из двух основных родов войск: формирований султана, получавших денежное жалованье из государственной казны, располагавшихся в Стамбуле и близлежащих крепостях, и провинциальных сил ленников, состоявших из придворных феодальных отрядов и народного ополчения, которое призывалось в армию в случае войны.

Первоначально вооруженные силы Турции формировались из ополченцев, из ленников султана (владельцев тимаров и зеаметов), обязанных нести воинскую службу на основании получения во владение надела земли.

Возрастание группы крупных феодалов и уменьшение числа мелких и средних владельцев земли привели к снижению численного состава этих войск. В XVII веке в Османской империи было 3192 зеамета и 50 160 тимаров, которые в сумме должны были выставлять 126 тысяч воинов; фактически же на некоторые кампании удавалось мобилизовать немного больше половины этого числа. Желая предотвратить упадок армии, турецкие власти постепенно увеличивали количественный состав профессиональных войск. Эти войска делились на пехоту и конницу. Ядро пехоты составлял корпус янычар, первоначально комплектовавшийся путем насильственного набора мальчиков из христианских семей. Их размещали в Стамбуле и Адрианополе (теперешний город Эдирне), воспитывали в духе слепого повиновения и мусульманского фанатизма. После отказа от системы принудительного набора корпус янычар разросся до 100 тысяч, из которых только 55 000 были настоящими воинами. В то же время он потерял в качестве, особенно после получения янычарами права на заключение браков и занятие ремеслом.

Кроме янычар в состав профессиональной пехоты входили: кадеты — ученики янычарских школ; солдаты, перевозящие орудия; бомбардиры, обслуживающие мортиры; артиллеристы; саперы и минеры (подрывники). Кроме того, были различные вспомогательные службы — например, стражники приграничных лесов, инженеры, специализирующиеся на строительстве лагерей, фельдшеры и хирурги, транспортные службы, оружейники, личные лучники султана, войсковой оркестр.

Профессиональная конница, которую в Польше называли сипахами[17] гвардии, состояла из нескольких видов: сипахов, силиндаров-мечников, легковооруженных улифицилеров (улан) и гариблеров (бешеных, или наездников), личных гвардейцев султана — мютефериков, а также воинов вспомогательных отрядов. Эти войска были вооружены значительно лучше, чем ополчение, были более дисциплинированными, поэтому и их боевые качества были на более высоком уровне. В XVII веке численность профессиональной турецкой конницы достигала 16—20 тысяч человек. Такая профессиональная армия была серьезной нагрузкой для казны государства. Ее моральное состояние со временем значительно снизилось, дисциплина упала, а в случае несвоевременного получения жалованья (при пустоте казны это случалось неоднократно) бунтовала и грабила свой же народ.

Больше всего воинов для профессиональной службы поставляли Османской империи провинции: Босния, Герцеговина, Черногория, а также скотоводческие народы Курдистана. Турецкая армия, как и все государство, представляло собой конгломерат различных народностей, объединенных одной религией — исламом, являвшимся весомым идеологическим фактором во времена войн с христианскими странами Европы.

В целом османские воины отличались личным мужеством и хорошим владением холодным оружием в бою, а вот в огневых сражениях, игравших все более значительную роль в битвах XVII века, проявляли меньшую стойкость. Вооружение турецкой армии было разнородным, но качественно оно не уступало европейским армиям, за исключением сипахов ополчения. Главным оружием янычар были так называемые «янчарки», по сути большие ружья калибра 12—27 мм с фитильным затвором и пластиночным прицелом. Они уступали европейским мушкетам в меткости и дальности выстрела, поэтому во второй половине XVII века турецкое командование начало вооружать свои войска самым современным оружием по образцу европейского.

После проведенных родом Кёпрюлю реформ эффективность огня янычарских рот значительно возросла, однако по-прежнему уступала польским и западноевропейским войскам. В то же время в боях с применением холодного оружия, в схватках с саблями, янычары сражались очень мужественно и представляли серьезную опасность даже для наиболее вышколенных европейских частей. Каких-либо оборонительных доспехов они не носили, одеты были только в толстые суконные кафтаны и шаровары.

В качестве наступательного оружия турецкие конники использовали сабли и длинные мечи, тяжелые и длинные копья или более легкие пики, а также дротики для метания, которые носили в ножнах по три штуки (в основном это было оружие аги[18]), бердыши и луки. Пистолеты в турецкой армии в это время были редкостью, их носили на западноевропейский манер в кожаной кобуре (у седла), обшитой бархатом и украшенной кружевами или блестящими гвоздиками.

Огромное множество гравюр показывает турецких конников исключительно в тюрбанах, кафтанах и шароварах без каких-либо защитных доспехов. Только некоторые отряды тяжелой кавалерии имели шлемы (шишаки) на головах, кольчуги, юшманы (кольчуги, соединенные с металлическими пластинками) и бехтеры — пластинчато-кольчатые доспехи. В то же время почти все конники использовали щиты, сделанные из веток и перевитые шелком, со стальными или серебряными умбонами[19]. Щиты, украшенные драгоценными камнями и перевитые плетением из парчи, иногда представляли собой настоящие сокровища искусства.

Сипахи профессионального войска и богатые сеймены из народного ополчения украшали свою одежду шкурами леопардов, львов и других зверей, а также перьями птиц. Зачастую и конская сбруя у них была настоящим произведением искусства. Конница ополчения была не столь дисциплинированной и не обладала высокими боевыми качествами, а вот сипахи профессиональных войск представляли собой грозную силу, опасную для любого противника.

Когда-то превосходная турецкая артиллерия уже потеряла свои преимущества перед европейской, однако все еще сохраняла высокие боевые качества. Прежде всего она была многочисленной и располагала орудиями разнообразных калибров, от самых тяжелых, выбрасывающих снаряды свыше 50 кг, до самых легких, стреляющих снарядами весом 10 кг. Кроме того, на вооружении у турок были большие мортиры. Инструкторами артиллерии в Османской империи преимущественно были высокопрофессиональные французские специалисты, присланные султану Людовиком XIV. Это они способствовали достижению турками высокого уровня в этом виде вооружения. Высокими боевыми качествами обладали также инженерные войска, в особенности подразделения подрывников, специализировавшихся в захвате крепостей, а также саперы, специалисты по строительству мостов. Инженерный корпус состоял в основном из чужеземцев, в частности из французов, а также специалистов из покоренных балканских стран, прежде всего валахов и молдаван.

Турецкий флот благодаря проведенным родом Кёпрюлю реформам значительно повысил в этот период свои боевые качества, хотя по-прежнему скорее годился для пиратских действий на море, нежели для ведения регулярных морских боев. Перед венской кампанией он состоял приблизительно из 200 единиц с 20 тысячами матросов. В основном это были греки.

Военную мощь Османской империи усиливали войска вассалов султана: крымского хана, владык Молдавии и Валахии, а также беев Туниса и Алжира. Наивысшую боевую ценность представляли отряды татарской конницы, невероятно быстрой, подвижной, стойкой в отношении трудностей военной жизни. Они состояли из воинов высших слоев — беев и мурз, хорошо вооруженных луками, дротиками, копьями, саблями и тяжелыми длинными мечами, панцирями и шлемами (шишаками), а также из более многочисленной черни. Последние были крайне бедно вооружены, часто только маслаками, которые представляли собой остро заточенные кости или куски железа, насаженные на гибкое древко. Сабля и даже лук были у них редкостью. Татары передвигались на чрезвычайно быстрых и стойко переносящих трудности киргизских лошадях, благодаря чему они могли преодолевать за один день свыше 100 километров и к тому же всегда вели за собой запасных коней.

Войска обоих владык, состоявшие в основном из легкой кавалерии, были менее боеспособными. Воюя с христианскими сородичами за интересы Турции, поработителя балканских народов, они часто переходили на их сторону. Войска Туниса и Алжира в войнах против Польши и Австрии участия не принимали{10}.

Оценивая в целом военную мощь Османской империи, следует сказать, что, несмотря на отмеченные здесь проявления нарастающего кризиса, она по-прежнему была огромной, позволяла нанести чувствительный удар любому противнику. Это доказали позднейшие военные действия против «Священной лиги»[20]. Реформы великих визирей рода Кёпрюлю значительно укрепили эту мощь, однако они были слишком поверхностными, чтобы длительное время сдерживать нарастающий кризис и не привести в будущем к упадку страны.

Прежде чем дело дошло до великого похода против Австрии, османские и имперские силы столкнулись во время военных действий, проводимых Имре Тёкёли. Еще в 1681 году венгерский предводитель перешел границу габсбургской и турецкой частей Венгрии во главе своих повстанцев, а также преданных ему и находившихся у него под командованием отрядов из подчиненных Турции венгерских районов Трансильвании, Боснии, Румелии[21], Молдавии и Валахии. Ими руководил Хасан-паша, бейлербей Великого Варадина. Эта армия овладела городами Дебрецен и Кальо, однако вскоре была вытеснена из обоих городов имперскими войсками. Тогда Кара-Мустафа послал на помощь Тёкёли более мощные силы из числа народного ополчения европейской части Турции, а также 18 рот янычар и несколько отрядов профессиональных сипахов под общим командованием Ибрагима, паши Буды. Эти войска соединились с отрядами Тёкёли под Пештом и летом 1682 года снова перешли границы империи, овладев при этом городами Кошице, Левоча и Токай. Вскоре после этого Тёкёли получил от султана регалии королевской власти и признал себя вассалом Турции. Повстанческие гарнизоны остались в захваченных городах, а турки вскоре вернулись в Пешт. За этими первыми успехами во всей Османской империи начались приготовления к великому походу на Венгрию.

«Всем визирям, миримиранам[22] и эмирам в Румелии и Анатолии были направлены светлейшие распоряжения с суровым предписанием, чтобы подготовили все свои личные отряды и войска своих эйялетов[23], а в день Хыдыра (конец апреля — начало мая. — Л.П.) прибыли в лагерь войск монарха, султана, мира жаждущего, на поле под Белградом», — писал Силахдар-Мехмед-ага{11}. Было решено, что сам султан останется в Белграде, а во главе похода против Австрии встанет великий визирь Кара-Мустафа.

Султан уже 12 октября 1682 года покинул покои своего дворца и сначала перебрался в шатры, разбитые под Стамбулом, а двумя днями позже под предлогом отъезда на лечебные воды, чтобы успокоить ревматические боли, вообще уехал из столицы. В действительности он скрытно направился в Адрианополь, чтобы развлечься там охотой и наблюдать за приготовлениями к походу. «Была уже середина осени, шли непрекращающиеся дожди, поэтому все равнины превратились в моря, — писал Силахдар-Мехмед-ага. — Были затоплены все пастбища Чирпыджи (через которые ехал султан), и весь лагерь монарших войск оказался в воде. Великий визирь из-за своего упрямства не уехал оттуда, а лишь приказал выкопать ямы вокруг монарших и своих собственных шатров и продолжал оставаться там»{12}. Напрасно военачальники уговаривали его оставить это небезопасное место и перенести лагерь на какое-либо более высокое. Визирь упрямо стоял на своем. Лишь когда полые воды подошли вплотную к шатрам султана, он решил перенести лагерь в более безопасное место. Однако значительная часть шатров была затоплена, множество людей нашли свою смерть в трясине. «Уже здесь начали подумывать, что этот поход плохо кончится», — констатировал Силахдар-Мехмед-ага. Такое же мнение высказывал другой турецкий хронист Хусейн Хезарфенн.

Однако Кара-Мустафа не верил пессимистическим пророчествам противников войны и настойчиво продолжал готовиться к великому походу. Проводив Мехмеда IV до Адрианополя, он вернулся в Стамбул, откуда разослал мобилизационные распоряжения. В Румелию и Анатолию были посланы инспектора, которые должны были следить за приготовлениями к войне. Прикрываясь этими приготовлениями, они совершили столько злоупотреблений и вымогательств, что стали «просто несносными».

На предполагаемую трассу марша великий визирь послал инженерные войска, чтобы они отремонтировали дороги и построили мосты. Комендантам крепостей в Венгрии он приказал начать приготовления к войне и заслать на территорию Австрии шпионов. Они должны были добыть сведения о предпринимаемых императором оборонительных мерах. Алчный визирь постоянно угрожал войной послу Республики Св. Марка и для сохранения мира вынуждал посла выплачивать ему значительные денежные суммы, которые тратил на свои личные нужды.

Не будучи, однако, уверенным в нейтралитете Венеции в приближающемся конфликте, великий визирь приступил к наращиванию морских сил. В это время на военной верфи началось строительство десяти мощных галионов, на четырех из которых предполагалось разместить 80 пушек, а на остальных — по 60. Для покрытия расходов на строительство этих судов предназначались доходы с Трансильвании. Одновременно визирь послал военный флот в полном составе в Эгейское море охранять побережье от возможного нападения венецианских кораблей.

Уже ранней весной 1683 года под Адрианополем сосредоточены были значительные турецкие силы. Часть из них привел из Стамбула Кара-Мустафа. Перед выходом в поход время проводили в пирах и эффектных парадах. 13 марта всех визирей, собравшихся возле шатра султана, одели в собольи шубы, крытые парчой, а чины, низшие рангом, получили красивые кафтаны. На другой день султан подарил великому визирю двух коней, одного с упряжью, другого неоседланного, а военачальникам — по одному коню. Большой военный парад состоялся 22 марта. Между монаршими воротами и дворцом султана в Адрианополе построились в две шеренги закованные в голубые доспехи отряды сипахов, янычар и других родов войск. В комнате слушаний к тюрбану султана прикололи большой монарший султан из перьев, «на благословенные плечи набросили соболью мантию, шитую белой парчой, а к счастливому поясу прикрепили усыпанную драгоценными камнями саблю и колчан, от которого спирает у неприятеля дух в груди»{13}. Затем султан сел на стоявшего наготове у ворот «быстрого, как ветер, коня, убранного султаном (в оправе), усыпанным драгоценными камнями, в чепрак с золотыми кистями, подстилку и седло». Имея рядом с собой «свет очей своих» — своего старшего сына по имени Мустафа, одетого в украшенный драгоценными камнями панцирь и шлем, накрытого кашемировой шалью с золотыми кистями, который восседал на быстром верховом коне, таком же стройном, как и его господин, султан проехал между рядами войск в сопровождении высоких государственных мужей, после чего удалился на встречу со всеми высшими сановниками. Перед своим шатром он принял почести от высоких сановников, потом вызвал к себе Кара-Мустафу и, довольный всей церемонией, подарил ему двух коней и парадный верхний убор.

Во вторник 30 марта из-под Адрианополя вышел корпус янычар, а на следующий день покинул древнюю столицу «его милость падишах, покоритель стран, вместе со всем победоносным монаршим войском. И будто на крыльях понеслись они в сторону Венгрии, чтобы отомстить немецкому императору». В первый день армия прошла около 30 километров, достигла города на реке Марица (сейчас болгарский город Свиленград), преодолевая путь с огромным трудом и в беспорядке, что Силахдар-Мехмед-ага принял за предзнаменование тяжести всего похода. Во время остановки были организованы войсковые учения: борьба и рукопашный бой.

Затем войско двинулось вдоль берегов Марицы на Филиппополь (теперешний болгарский город Пловдив). Переход через Болгарию был неимоверно трудным. Из-за непрекращавшихся дождей вся равнина была залита водой. «Люди ночевали в основном на одеялах, животные стояли по брюхо в воде, а я, несчастный, провел бессонную ночь на своем сундуке», — писал Силахдар-Мехмед-ага. Полые воды унесли множество животных. Лишь за местечком Папаслы (сейчас Поповица. — Л.П.) погода улучшилась, и войско вышло на сухую местность. На этой стоянке мусульманские воины почувствовали огромное облегчение, и, «как только наступил рассвет», все принялись стирать и полоскать свою грязную одежду».

Из-за отсутствия надлежащей организации марша шатры комнатной службы султана не были вовремя доставлены, и вся служба довольно долго сидела под открытым небом, пока в это не вмешался один ага, уговорив Кара-Мустафу отобрать шатры покрасивее у некоторых вельмож.

8 апреля султан добрался до Филиппополя. Местное население вышло встречать монарха у въезда в город и приветствовало его, выстилая дорогу перед ним дорогими материями. Во время переправы через речку, правый приток Марицы, образовался такой затор, что султанша-мать и весь гарем Мехмеда IV едва смогли протиснуться сквозь сгрудившиеся войска. В наступившей сумятице животные затоптали нескольких человек, а одного кто-то ударил топором по голове. Во время трехдневной стоянки на этой речке великий визирь принял венгерских послов от Имре Тёкёли и одарил их дорогими кафтанами.

Более трудной для переправы оказалась еще одна речка, другой правый приток Марицы. При этом обнаружилось, что переправы через реки вообще не построены, хотя один ага получил зимой соответствующие квоты на организацию работ, а потом еще взыскал с местных христиан дополнительные суммы. Разгневанный султан приказал тотчас казнить этого агу, но, так как тот оказался внуком Кара-Мустафы, его отпустили на волю, доложив владыке, что он сбежал и за ним отправлена погоня, которая обязательно его схватит и покарает.

17 апреля войска остановились для пастьбы скота и коней под Софией. После двух дней отдыха двинулись на Ниш. Поначалу погода была хорошей, поэтому настроение в войсках заметно улучшилось. Во время стоянки в одном из местечек богатый местный турок по имени Ибрагим-ага пригласил султана и визирей в свой дом на прекрасно организованное пиршество, «на котором можно было увидеть пироги с медом и орехами, толстые, как колоды». Когда в это время в местечке вспыхнул пожар и два дома сгорели, довольный приемом Мехмед IV велел выплатить его жителям возмещение ущерба.

24 апреля турецкие войска расположились лагерем около Ниша. Условия марша снова ухудшились, так как начали идти проливные дожди. «В этот день (24.04) во время марша по дорогам, идущим то круто вниз, то круто вверх, пришлось перенести такие муки, каких еще не испытывали со времени выхода из Адрианополя, — писал Силахдар-Мехмед-ага. — Из-за ливня, который прошел за день до этого, дороги превратились в сплошное болото».

Переправа через речку Нишава проходила гладко, так как назначенный для строительства мостов Али-ага энергично взялся за дело и в короткий срок соорудил два широких моста, а кроме того, сделал в округе, мостики на многочисленных ручьях. 26 апреля войска двинулись в находящийся в 30 километрах Алексинац, сербский город, расположенный на реке Южная Морава. В дальнейшем поход проходил по плохим дорогам и стоил большого труда. Рогатый скот и лошади массово гибли от переутомления.

28 апреля турецкие отряды перешли Мораву по большому мосту недалеко от города Чуприя, после чего направились вдоль этой реки прямо к Белграду. Лишь 3 мая, после 34 дней утомительного марша, войска султана достигли древней столицы Сербии. По приказу султана перед входом в город был организован парадный кортеж, который торжественно въехал в город, встреченный грохотом пушек и ружей. Расположившись в местном дворце, Мехмед IV отправился осматривать крепость.

Инженерный корпус в быстром темпе построил на Саве мост на лодках, по которому 8 мая начали переправляться турецкие войска. На стоящие у берега суда (около 150 единиц) начали грузить продовольствие, порох, амуницию и тяжелые орудия, после чего они были отправлены по Дунаю до Буды. 5 мая Кара-Мустафа организовал в честь султана пир в белградском замке. Затем высокие гости отправились на лодках осматривать дунайскую флотилию, отремонтированную и готовую к боевым действиям.

В Белграде султан распорядился встать на длительную стоянку и ждать подхода остальных отрядов. Отсюда турецкая орда должна была двинуться на Венгрию.

НА ВЕНУ!

4 мая султан торжественно принял венгерских послов, прибывших от Имре Тёкёли. По пути их следования перед шатром повелителя выстроились длинными шеренгами две тысячи янычар и придворных сипахов, одетых в парадные одежды. Послы проехали между этими шеренгами и остановились в специально для них приготовленном шатре, ожидая, когда соберется весь диван. Когда великий визирь сообщил повелителю, что все собрались, Мехмед IV прибыл на заседание и уселся на великолепном троне, установленном в главном шатре. Рядом с ним заняли свои места его сыновья, сановники высокого ранга, придворные и служба, а среди этого собрания был и «недостойный автор» (как сказал о себе Силахдар-Мехмед-ага). Затем призвали предстать перед монархом Кара-Мустафу. Великий визирь, в тюрбане и сановней шубе, несмотря на майскую теплую погоду, вместе с сановниками проехал вдоль выстроившихся в шеренги войск, после чего перед шатром повелителя сошел с коня и стал ожидать, когда его позовут. Из глубины покоев султана ему навстречу вышел церемониймейстер Силахдар-Шахин-Мустафа-ага, который, взяв великого визиря под руку, препроводил его к властелину. После этого позвали послов Тёкёли.

Трое венгров в окружении парадно одетой свиты прибыли к шатру султана, но здесь стражники монарха задержали всю группу и допустили к Мехмеду IV только послов с двумя сопровождающими из свиты, заставив всех поцеловать землю у ног монарха. Послы вручили Мехмеду IV письмо от Тёкёли и выразили готовность и дальше служить Турции, а в знак подданства вручили 5 тысяч золотых монет. Затем с такой же помпой был принят посол маленькой купеческой республики Дубровники.

В первые дни мая в лагерь войск султана прибыли бейлербеи Дамаска, Халеба (Алеппо), Диярбакыра, Боснии, Сиваса, Мараша, Карамана и Анатолии, а также сановники из многих санджаков во главе отрядов ополчения своих провинций. В это же время через реку Сава переправились отряды авангарда, а за ними 58 рот янычар (около 8000 человек) с командиром корпуса Бекри-Мустафа-пашой во главе. На 13 мая султан назначил смотр прибывших к этому времени войск.

В соответствии с приказом султана на рассвете 13 мая на белградский берег переправились через Саву все регулярные турецкие войска и построились в длинные шеренги по обе стороны дороги, ведущей от монарших покоев к шатрам великого визиря. Позади них, ближе к шатрам повелителя, выстроились отряды стражи и сипахи великого визиря, легкая конница и нерегулярная кавалерия. Тем временем визири и другие сановники в ожидании великого визиря расселись в четырехугольном шатре, разбитом недалеко от монарших шатров. Когда туда привезли бунчук, мусульманскую хоругвь и знамя великого визиря, султан вызвал к себе Кара-Мустафу. В этот момент заиграли трубы и начался парад войск.

Во главе колонны ехали командиры стражи султана в панцирях и с колчанами, за ними — члены дивана с коврами, которые они везли для парада, а дальше двигались другие военачальники и сановники — все одетые в меха, панцири, позолоченные шлемы, парчовые кафтаны, цветные шаровары и черкесские сапоги, фиолетовые тюрбаны или цветные шапки с перьями в оправках, украшенных драгоценными камнями, с красивыми колчанами. На всех конях были ковровая сбруя и чепраки. За этой группой нарядных сановников следовали гвардейцы султана, предваряющие въезд Кара-Мустафы. «(Великий визирь) сам в тюрбане и сановней шубе, с колчаном, в шароварах и шнурованных черкесских сапогах, сидя на коне с ковровой сбруей и чепраком, двинулся к шатру монарха в сопровождении полной блеска свиты», состоявшей из едущих за ним сановников, за которыми двигался оркестр, своей громкой музыкой добавлявший торжественности всей церемонии.

В этот момент все сановники вышли из шатра, в котором они находились, и двинулись навстречу великому визирю, чтобы приветствовать его. Великий визирь сошел перед ними с коня и подождал агу двора султана и главного казначея, которые привезли ему в дар от монарха крытую парчой короткую шубу из соболя, шаровары и черкесские сапоги. Когда великий визирь надел на себя полученный в дар от падишаха наряд, Силахдар-Шахин-Мустафа-ага пригласил его предстать перед лицом повелителя. «Его милость падишах[24] восседал на троне в главном шатре. Его благословенные ноги были опущены вниз, а колени покрыты красной шалью. По его правую руку стояли, обнимая друг друга и опираясь на трон, принцы, их милость султан Мустафа-хан и султан Ахмед-хан. Ниже стоял ага Врат Счастья (т.е. двора султана. — Л.П.), ага — придворный казначей, ага двора и главный придворный казначей, а по левую руку… другие сановники. Увидев великого визиря, идущего вдоль стоящих строем рядов, монарх в знак уважения к нему поджал под себя ноги, а великий визирь подошел, с выражением величайшего почтения поцеловал землю (у его ног) и встал (перед ним). Тотчас были милостиво призваны предстать перед лицом монарха также шейх-уль-ислам-эфенди[25] и шейх Вани-эфенди. Они поцеловали его благословенную руку, после чего шейх-уль-ислам-эфенди встал за великим визирем и чуть ниже его, а Вани-эфенди было разрешено сесть недалеко от трона»{14}.

Султан произнес краткую речь, затем в знак своей милости велел приколоть к тюрбану великого визиря два султана в оправках, украшенных драгоценными камнями. Остальных сановников одели в собольи шубы. Затем султан взял в свои руки святое зеленое знамя Пророка и, поцеловав его, сказал: «Святое знамя отдаю под опеку твою, а тебя (визирь) — под опеку Создателя Всевышнего. Пусть будет он твоим защитником и помощником!».

Принимая из рук султана знамя, Кара-Мустафа поцеловал землю, а Вани-эфенди прочитал соответствующую молитву. Взволнованный великий визирь со слезами на глазах вышел из шатра султана и отдал святую реликвию ожидавшим его сановникам. После этого духовные лица запели святую главу корана «Победа», которую подхватило все войско. Великий визирь посидел еще немного рядом со знаменем Пророка, а затем с соблюдением всех церемоний прошествовал к своему шатру.

Возвышенная церемония, целью которой было поднятие боевого духа войска, подошла к концу. После полудня великий конюший привез еще Кара-Мустафе ключ от святой Каабы[26] с повелением привязать его к древку священного знамени.

15 мая великий визирь торжественно расстался с султаном и, переправившись через Саву по мосту, построенному из лодок, остановился на другом берегу, где уже находились авангардные войска. 17 мая Мехмед IV навестил своего визиря в шатре за рекой, за что Кара-Мустафа отблагодарил его прекрасными подарками — пятью вьюками, полными монет, пятью тюками материи и шелка, а также великолепным конем со сбруей. Монарх ответил ему двумя халатами, из которых один был отделан мехом.

Тем временем, подтягивавшиеся к Белграду отряды совершали на пути через Анатолию и Румелию такие грабежи и насилия, «каких свет еще не видел, какие невозможно описать»{15}. Особенно много преступлений совершали люди диярбакырского бейлербея, визиря Кара-Мехмед-паши, которого турецкий хронист называет тираном, насильником, человеком без чести и без веры. Много духовных лиц прибыли с жалобами к султану, но Кара-Мустафа не дал в обиду своего протеже.

20 мая султан еще раз переправился через Саву и вместе с Кара-Мустафой провел смотр войск народного ополчения. 22 мая он на лодке отправился через реку, чтобы попрощаться с великим визирем и оставить его под опекой Аллаха. Двумя днями позже турецкая армия двинулась в сторону Венгрии. По дороге к ней должны были присоединиться некоторые отряды из Албании, Эпира, венгры Тёкёли, крымские татары, валахские и молдавские войска.

Через два дня марша турецкая армия достигла Митровицы, сербского города на реке Дрина. Здесь она остановилась на два дня, после чего двинулась вдоль Дуная в направлении города Осиек. В конце мая снова зарядили дожди и разбушевались ливни с грозами, которые унесли жизни нескольких человек. Множество шатров оказались затопленными водой. Лишь в Вуковаре войска немного отдохнули и смогли просушить мокрую одежду. 2 июня армия подошла к городу Осиек. Здесь войска должны были переправляться по мосту через Драву. Однако оказалось, что мост разрушен, восстановление его тянулось уже шесть месяцев и еще не было закончено. Поэтому визирь велел сделать здесь более продолжительную остановку, которая длилась 12 дней. Здесь 10 июня к главным силам присоединились венгерские войска Тёкёли, а также отставшие отряды народного ополчения из европейской части Османской империи. Стоянку под Осиеком использовали для выдачи войскам продовольствия, выплаты жалованья и денежного довольствия. Кара-Мустафа принял на торжественной аудиенции Тёкёли, которому подарил соболью шубу с шапкой и саблю, усыпанную драгоценными камнями, а также коня с упряжью и украшенным драгоценными камнями седлом.

По сведениям Хусейна Хезерфенна, Тёкёли должен был просить визиря, чтобы турки пощадили на своем пути земли Хорватии, где у повстанцев было много сторонников. При известии о приближении императорских войск к городу Пожонь (давнее венгерское название Братиславы) Кара-Мустафа приказал приступить к переправе через мост, сам же, «проводив короля куруцев к беседке, построенной Измаил-пашой в середине моста, велел ему наблюдать за церемонией движения мусульманского войска». На следующий день венгры Тёкёли двинулись на помощь Пожони. При расставании великий визирь распорядился надеть на венгерского предводителя крытую парчой соболью шубу, а на прощание сказал: «Все небольшие крепости и деревни около Пожони, какие только сумеешь захватить, включай в свои личные владения». Сказав это, он позволил Тёкёли поцеловать край своей одежды.

Венгры прекрасно понимали всю непопулярность их союза с турками. Задолго до этих событий Ференц Вешшеленьи писал: «Весь христианский мир будет удивляться, что мы отрываемся от своего коронованного короля, а своим господином делаем самого большого нашего неприятеля, но другого пути у нас нет»{16}. И, действительно, у них не было другого выхода!

Под городом Осиек турки отпустили императорского посла Капрару, сказав ему на прощание: «Будьте готовы ко времени!»

Тем временем началась переправа войск через Драву. Первыми 4 июня реку форсировали на лодках сипахи народного ополчения Румелии, за ними 12 июня прошли уже по мосту солдаты из Анатолии и часть янычар. 15 июня через реку переправился сам великий визирь. В этот день к его армии присоединились 3000 египетских сипахов, которые на венецианских судах (несмотря на официальные враждебные отношения между двумя государствами, купцы Республики Св. Марка никогда не пренебрегали деньгами и охотно оказывали услуги даже неприятелю) переправились из Александрии в Салоники, а затем верхом на лошадях двинулись вслед за армией Кара-Мустафы. Переправа через Драву длилась 5 дней. Насилие и грабежи по-прежнему не прекращались, поэтому Кара-Мустафа в конце концов вынужден был отреагировать на это. «Увидев, что какой-то египтянин пасет своих лошадей на засеянном поле, а другой отъезжает оттуда с мешками, полными зерна, велел схватить обоих и из сострадания к райям[27] и в назидание другим приказал казнить их»{17}.

Однако суровые наказания не помогали. Во время переправы через ручьи и болота вблизи Бараньявара, небольшого местечка в Славонии между Дравой и Дунаем, 17 июня между солдатами произошла кровавая драка. В давке погибло множество людей; у некоторых все их имущество втоптали в болото. Давка на переправах была страшная. Силахдар-Мехмед-ага подсчитал, что одних только повозок было около 50 тысяч, не считая мулов и верблюдов.

Два дня спустя, после того как миновали Мохач, увековеченный знаменитой битвой[28], возникли новые трудности. Турецкое войско вынуждено было двигаться по дороге с бесконечными подъемами и спусками, а также преодолеть семь мостов, проложенных на топях и через речку Севиз, правый приток Дуная. «Много возов тогда разбилось там, а большая часть запасов еды, находившихся на них, пропали даром… Янычары Высокого двора при переходе через мосты устраивали драки, из-за чего целая ода[29] их была отослана в ближайший замок для несения гарнизонной службы»{18}.

24 июня турки вынуждены были обойти речку и озеро, что стоило им немалых трудов. На следующий день войска подошли к лежащему в 60 километрах юго-западнее Будапешта городу Секешфехервар. Так как уже существовала опасность встретиться с действующими поблизости австрийцами, дальнейшее продвижение осуществлялось с походным охранением. Во главе длинной колонны турецких войск шел авангард, из 3500 янычар и 20 000 сипахов провинциального ополчения под командованием диярбакырского бейлербея Мехмед-паши. Арьергард возглавлял бейлербей Дамаска Сари-Хусейн-паша. Под Секешфехерваром Кара-Мустафа сделал остановку, ожидая подхода татарской орды, которая уже две недели разбойничала в Венгрии.

Отпущенный турками посол императора Капрара встретил по дороге орду и был поражен ее омерзительным («плюгавым») видом и необычайной алчностью, соединенной с насилием, которое совершалось даже по отношению к христианским подданным султана. 27 июня крымский хан Мюрад-Гирей во главе своей орды прибыл в лагерь турецких войск. Встреча обоих мужей носила чрезвычайно торжественный характер.

Для встречи хана из турецкого лагеря была послана многочисленная группа высших сановников во главе с бейлербеями Силистрии, Анатолии и Румелии. Невдалеке от шатра визиря были установлены несколькими рядами огромные подносы с запеченной с фруктами телятиной и говядиной, миски с изысканными яствами, а еще хлеб и ложки. В шатрах визиря были тоже расставлены в два ряда подносы с роскошными блюдами, а в главном шатре приготовлены два стола, полные еды. Третий стол, предназначенный для самых высоких сановников, был установлен за балдахином. Вокруг Кара-Мустафы собрались почти все турецкие высокие чины. «Когда его милость хан подъехал к шатру без стен, татарские солдаты сразу же, как голодные волки, набросились на выложенную там еду и в мгновение ока смели все». Лишь один Мюрад-Гирей, сохраняя достоинство, приблизился к шатру визиря, сошел с коня и уселся на роскошном табурете, ожидая выхода предводителя. Великий визирь, в тюрбане и шубе, вышел вскоре из своего шатра, чтобы приветствовать хана, после чего пригласил его в свои покои. Нуреддин-султан[30] и сыновья Мюрад-Гирея удостоились чести поцеловать одеяние высшего турецкого военачальника, после чего присоединились к пиршеству вместе с отцом и турецкими сановниками. Во время пира состоялось совещание военачальников по поводу военных планов относительно Австрии.

Первоначальным намерением турецкого командования было взятие Яварина (Дьёра) и овладение подвластной Габсбургам частью Венгрии, которая затем должна была быть передана в подчинение вассалу Османской империи Тёкёли. Таким образом, он стал бы королем объединенных обеих частей королевства Иштвана I Святого, турецкой и императорской. Поэтому турки заблаговременно присвоили Тёкёли титул короля куруцев, хотя сам он называл себя скромнее — только регентом Венгрии. Взятие Вены вначале не входило в военные планы турок. Правда, учитывалась возможность овладения столицей Австрии, однако лишь в случае длительных военных действий и при оказании империей продолжительного сопротивления. Но под Секешфехерваром Кара-Мустафа неожиданно изменил планы и во время пира объявил: «Целью нашей, по правде говоря, является завоевание Яварина и замка Комаром (укрепленный венгерский город на Дунае в 40 километрах к северо-востоку от Яварина. — Л.П.) и Аллах милостивый даст, что со взятием их трудностей не будет, но достанутся нам только одни их замки, а не страна… Я хочу, если Аллах позволит, пойти на Вену. Что скажете (на это)?»{19}. Как говорит Силахдар-Мехмед-ага, великий визирь еще раньше решил изменить свои планы, когда увидел, какая огромная у него армия. Человек спесивый, он поддался на уговоры начальника писарей дивана Лаз-Мустафы, своего ближайшего советника. Этот заурядный чиновник, а еще более слабый политик, зато бывший большим льстецом, рисовал Кара-Мустафе заманчивую картину будущего. «Не слушай, мой господин, что тебе говорят другие, — твердил он великому визирю. — Ты можешь поступать по собственной воле, ты же свет, посланный Богом, и сияющий все сильнее, а такого войска ни один король еще не имел и даже сам Александр (Македонский. — Л,П.) не достигал таких вершин и такого великолепия… Однако кто бы занимался, имея такое войско и запасы пороха и амуниции, таким замком, как этот Яварин? Этот замок когда-то принадлежал нам, и сейчас земли вокруг него — это тимары и зиаметы во владении гази[31], которые (стоят на страже) этого (оберегаемого Аллахом) пограничья. Поэтому, когда его добудем, получим только голую крепость, а все наши усилия и труды уйдут впустую. Если ваши благословенные стопы уже покрыты придорожной пылью, двинемся тогда и направим наши поводья прямо на Вену, столицу императора. Да позволит нам Аллах всевышний завоевать и покорить эту землю быстрее, чем требуется, чтобы выпить глоток воды. А ежели покорится нам, то овладеем несметными богатствами… тогда не только вернется (вам) на войну затраченное, но и еще тьма достанется. Замок отдадите Имре Тёкёли, когда же после покорения всей страны и взятия замка Пожонь наденете на его голову хранящуюся там корону немецкого императора (т.е. венгерскую. — Л.П.), он возьмет под свою власть семь королей[32] и станет вашим смиренным подданным… вы же будете в наивысшем блаженстве наслаждаться миром. На земле этой образуется множество зиаметов, тимаров и фондов (на цели благочестивые и милосердные), а тогда и вы будете собирать такие суммы, какие взимаются с Египта. Люди каждый год будут видеть, как вы казну султанскую умножаете, тогда с почтением и похвалой будут говорить о вас в этом убогом мире!»{20}.

Такими словами Лаз-Мустафа разбудил алчность Кара-Мустафы. Уже по дороге на Осиек великий визирь принял решение напасть не на Яварин, а на Вену, однако пока никому об этом не говорил и держал в строгой тайне, особенно от султана. И лишь под Секешфехерваром решил открыть карты. Надежду на успех он строил, казалось, на разумных основаниях. Во-первых, делал ставку на огромное превосходство турецких сил над австрийской армией — никогда раньше в истории Османская империя не выставляла таких войск. Великий визирь полагал, что Австрия не получит помощи со стороны Польши, так как незадолго до этого Турция подписала с Польшей мирный договор. Он хорошо был знаком с антигабсбургской политикой Франции, стремившейся перед лицом османского вторжения обречь Австрию на политическую изоляцию и вынудить ее бороться в одиночку с мощью турецкой империи. Самое большее, чего можно было ожидать, это незначительных подкреплений для императора со стороны немецких княжеств, но это не могло оказать существенного влияния на исход войны. Кара-Мустафа, правда, еще имел полную поддержку со стороны повстанцев Тёкёли и трансильванского властелина Апафи.

Все турецкие хронисты подчеркивают, что во время совещания никто из военачальников не торопился с ответом на заданный им великим визирем вопрос. Когда же раздраженный их долгим молчанием Кара-Мустафа спросил, почему они ничего не говорят, Сари-Хусейн-паша ответил: «Ваше дело отдавать приказы, наше — выполнять!». Только хан Мюрад-Гирей, а за ним и бейлербей Буды Ибрагим-паша, которых спросили уже после окончания совета (на который их не пригласили), неожиданно запротестовали. Шурин самого султана, старый и храбрый наместник Буды, известный своим благородным характером, стоял на том, что сначала нужно взять в осаду Яварин, а в глубь Австрии послать татар, которые мгновенно превратят территорию врага в руины. Тогда император быстро согласится на все условия мира, выставленные ему Турцией. Поход на Вену, когда в тылу османской армии оставались многочисленные австрийские крепости, создающие угрозу коммуникациям турок, он считал чрезвычайно рискованным предприятием.

Великий визирь не простил ему этого выступления и в глубине души поклялся отомстить паше, дождавшись какого-либо промаха с его стороны. Значительно более крупный разговор предстоял с ханом. Мюрад-Гирей также считал, что вначале нужно взять Яварин и Комаром, послать часть войск на опустошение австрийских земель, а перезимовав с армией в приграничье, в следующем году завладеть разоренными землями. Он предостерегал великого визиря в отношении немецкого короля, который носил титул императора, верховного властителя христианских государств: наступление на его столицу может привести к тому, что даже те гяуры[33], которые ведут с ним войну, поспешат к нему на помощь. Такого же мнения был и Ибрагим-паша.

Так как остальные военачальники приняли план Кара-Мустафы без какого-либо сопротивления, решение о походе на столицу Австрии было советом одобрено. Однако мстительный визирь не простил хану его выступления и в душе уже строил планы лишить того трона, хотя официально никак не проявлял своего нерасположения к нему. Разногласия, возникшие в турецком командовании в самом начале военных действий, постепенно углублялись, что в будущем оказало немаловажное влияние на ход всей кампании.

Впрочем, Кара-Мустафа и другие военачальники были оптимистами. Силы, сосредоточенные у австрийской границы, были огромными. Они состояли из 20—30 тысяч янычар под командованием визиря Бекри-Мустафа-паши, горячего, хотя и малоодаренного сторонника великого визиря, 10—15 тысяч наемных сипахов, 15—20 тысяч крымских татар хана Мюрад-Гирея, 15—20 тысяч венгров Тёкёли, 5000—6000 молдаван их владетеля Дьёрдя Дука, такого же числа валахов Сербана Кантакузино, прибывших несколько позже, а также из многочисленного народного ополчения и военных отрядов провинциальных феодалов. Их состав приводится на основании турецких хроник, изданных Зигмунтом Абрахамовичем, а максимальная численность — согласно данным секретаря английского посла в Стамбуле, имевшего в то время доступ к архивам Порты, данные которого представляются наиболее достоверными.

В поход на Вену выступили войска следующих, подчиненных Османской империи, эйялетов:

Египта под командованием бейлербея Ибрагима-бея — около 3000 человек;

Румелии под командованием бейлербея Кючук-Хасан-паши — 30 000;

Диярбакыра под командованием визиря Мехмед-паши —1500;

Алеппо (Халеба) под командованием бейлербея Бекир-паши — 2550;

Анатолии под командованием бейлербея Ахмед-паши — 16 000;

Темешвару (сейчас Тимишоара в Румынии) под командованием заместителя Ахмед-паши — несколько тысяч;

Сиваса под командованием бейлербея Бинамаз-Халил-паши — 6500;

Карамана под командованием бейлербея Шишман-Мехмед-паши — 4900;

Дамаска под командованием бейлербея Сари-Хусейн-паши — 2250;

Мараша под командованием бейлербея Сархос-Ахмед-паши — 1130;

Боснии под командованием бейлербея Хызыр-паши (присоединились около границы) — 4000—5000;

Эрзурума под командованием бейлербея Ибрагим-паши — И 580;

Эгера под командованием бейлербея Хусейн-паши — 2000—3000;

Канижи (Венгрия) под командованием бейлербея Сейдиоглу-Мехмед-паши —1000;

Очакова под командованием бейлербея Мустафа-паши из Митилины — 3000;

Янована (сейчас Бросинеу в румынской Трансильвании) под командованием Челеби-Хусейн-паши — 2000—3000;

Кипрского (из Адана и Аладжа) — 1000;

Белграда — 3000—4000;

Буды под командованием бейлербея Ибрагим-паши (присоединились уже во время осады Вены) — 8000 человек.

Итак, всего в них было 110 тысяч человек.

Однако реальное количество войск значительно отличалось от теоретического максимального: турки несли в дороге серьезные потери, неизбежные при преодолении столь больших расстояний, а также из-за дезертирства. Вероятно, не все ленники явились для участия в походе. Поэтому можно предположить, что на австрийской границе в действительности стояли 80—90 тысяч воинов из народного ополчения и придворных отрядов, а в сумме во время похода на Вену турецкая армия насчитывала 150—160 тысяч человек. Так как одна повозка приходилась в то время на 3—4 человека, эти данные совпадают с данными Силахдар-Мехмед-аги — турецкая армия располагала 50 тысячами повозок. Войска Кара-Мустафы включали несколько десятков тысяч челяди.

Уже во время боев под Веной на помощь туркам прибыли свыше 10 тысяч человек трансильванских войск. В сумме в 1683 году Османская империя мобилизовала самую большую в своей истории (до этого времени) армию в Европе, значительно большую, чем под Хотином в 1621 году и у реки Раб в 1664-м (в обеих битвах участвовали приблизительно 100 тысяч человек). Турки выставили также мощную артиллерию, состоявшую, согласно Силахдар-Мехмед-аге, из 19 осадных пушек, 5 мортир и 120 пушек более мелких калибров. Позже их число увеличилось за счет захваченных из приграничных венгерских замков.

Оценивая состояние вооружения турецкой армии, Силахдар-Мехмед-ага писал:

«Удивительным, однако, является то, что, несмотря на прекрасное вооружение войск, достаточные запасы пуль, пороха и снаряжения, а также на такие расходы, великий сердар[34] не привез крупных орудий и мортир для (метания) бомб. Собственно, начиная поход на австрийцев и решаясь на осаду такого замка, как венский, он должен был обеспечить лагерь султанских войск 40 или 50 орудиями такого типа, которые стреляют ядрами (пулями) весом не меньше 10—30 окка, 15—20 осадными пушками и таким же числом мортир для метания бомб, а также приблизительно 300 более легкими орудиями… Большие орудия не нужно было везти аж из-под Стамбула, потому что уже давно существовало право забирать и стягивать их из Буды и окрестных приграничных замков. И в давние времена падишахи и сердары от их имени, отправляясь в венгерские походы, привыкли брать и привозить большие орудия по своим потребностям чаще всего из приграничных замков».

По мнению Силахдар-Мехмед-аги, Кара-Мустафа недооценил противника и был уверен в легкой победе. Поэтому он и пренебрег необходимыми приготовлениями, что позже отрицательно сказалось на результатах осады столицы Австрии.

Обеспечение турецкой армии продовольствием было в целом хорошее, однако в результате длительного и изнурительного похода запасы провианта быстро израсходовались, тем более что много возов застряло в дороге или было смыто из-за обильных проливных дождей. Во время похода сильно возрос падеж убойного скота. Чтобы достичь австрийской границы, азиатские отряды должны были преодолеть путь приблизительно 2700 километров от Дамаска, 2400 — от Эрзурума, столько же от Диярбакыра, 2250 — Мараша, 1950 километров от Карамана. От Адрианополя, где концентрировались турецкие войска, до границы было 1200 километров, а сам поход длился 91 день. Это чрезвычайно отрицательно сказалось на состоянии боевых лошадей. Несмотря на усталость от столь длительного похода, боевой дух турок был высоким, войска горели желанием сразиться с «неверными».

Огромной мощи Османской империи австрийцы могли противопоставить значительно меньшие силы. Согласно оценке военного историка и знатока времени Яна Собеского — профессора Яна Виммера, в 1679 году имперская армия насчитывала около 35 тысяч человек, в том числе свыше 23 тысяч пехоты и около 11,5 тысячи кавалерии. Когда в Венгрии началось восстание, число полков пехоты возросло с 11 до 22, а в 1683 году — до 27 (численность их составляла свыше 55 тысяч человек), число полков кирасир — до 17 (до 13 600 лошадей), драгун — до 9 полков (до 9000 человек). Таким образом, состав имперских войск теоретически возрос до 80 тысяч человек, не считая вспомогательных формирований. В действительности же он был значительно меньше, так как множество подразделений были только что созданы, а в некоторых личный состав еще не укомплектован.

Обеспеченность армии провиантом вообще была недостаточной. Частные поставщики, заключавшие соответствующие договоры с военными властями, совершали при этом скандальные злоупотребления, усугубляя тем самым ситуацию. Австрийская пехота состояла из мушкетеров и копейщиков[35], при этом их соотношение составляло 2:1. Кроме того, в каждой пехотной роте были восемь гренадеров, вооруженных гранатами. Офицеры были вооружены шпагами, младшие командиры — алебардами. Вообще австрийская пехота располагала большой огневой силой и поэтому являла собой угрозу для любого противника. Австрийский полк состоял из 10 рот, по 204 человека в каждой, и штаба командира. Общая численность полка — 2051 человек.

Кирасиры были вооружены рапирами и пистолетами, имели защитные панцири на груди (так называемые кирасы) и каски. Атаковали они пешим строем, стреляя из пистолетов. Неохотно использовали в сражении холодное оружие, поэтому по боевым качествам уступали как польской, так и турецкой кавалерии. Организованы были в полки, состоявшие из 10 рот и штаба, всего силой в 800 человек.

Значительно большую ценность в бою представляли драгуны, умевшие воевать как в пешем строю с мушкетом, так и на коне, используя палаши и рапиры. Особенно полезны они были для огневой поддержки кавалерии, когда пехота не поспевала за ней. В ходе войны с турками была организована легковооруженная кавалерия гусар, которых набирали в основном в Венгрии. Кроме того, австрийцы имели пограничные сторожевые отряды и нерегулярную легкую кавалерию, в частности сербские и хорватские полки. Хорошо была организована артиллерия, располагавшая большим количеством орудий, включая тяжелые крепостные. Высокий уровень демонстрировали также инженерные войска, состоявшие из саперов и минеров.

В целом австрийская армия, прошедшая испытания в боях с турками и французами и отличавшаяся высокими боевыми качествами, не могла все же противостоять мощному османскому противнику[36]. В то же время отряды немецких княжеств, которые должны были прийти на помощь, находились еще на этапе мобилизации и были далеко от театра военных действий. В этой ситуации с самого начала войны имперские войска вынуждены были перейти к обороне и сражаться в многочисленных крепостях, преграждавших туркам дорогу к Вене. Это привело к раздроблению значительной части сил, располагавшихся в гарнизонах.

28 июня турецкая армия двинулась в сторону австрийской границы. Первая остановка была сделана возле местечка Мор в 25 километрах к северо-западу от Секешфехервара. 30 июня под Кишбером (в 20 километрах от Мора) турки перешли границу. «С полуночи и до самого вечера… шел дождь, несущий облегчение (после предшествующей жары. — Л.П.), такой сильный, что, казалось, уже зима наступает. В этот день почти четыре часа шли через горы и дубравы. Здесь уже вступили в земли, принадлежащие гяурам, поэтому мусульманские войска забирали встречавшихся (на их пути) овец, рогатый скот и коней и пасли (своих животных) на здешних обработанных полях»{21}.

В момент пересечения турками австрийской границы военные действия в Венгрии были уже в полном разгаре. Австрия с некоторым опозданием, но энергично готовилась к отражению агрессии. Венское правительство обратилось к Яну Собескому с просьбой на вербовку в Польше 3000 конников. Австрийские власти были чрезвычайно заинтересованы в приобретении хороших кавалеристов. Собеский дал разрешение, и уже с 1 февраля австрийские вербовщики приступили к формированию двух полков польских кирасир под командованием опытных полковников Яна Казимира Тетвина и Иеронима Любомирского, а также полка драгун под номинальным руководством австрийца, барона Кёнисека, а фактически же поляка — полковника Ремигиана Грохольского. Одновременно формировали и другие вспомогательные подразделения, полки венгерской и хорватской легкой кавалерии, отливали орудия, собирали запасы продовольствия и амуниции, укрепляли валы и фортификации крепостей.

Верховным командующим имперской армией стал выдающийся австрийский полководец герцог Карл Лотарингский, давний конкурент Яна Собеского, претендовавший на польскую корону, шурин Леопольда I. В 1664 году в чине полковника он воевал против турок под командованием Монтекукколи и принимал участие в битве под Сентготхардом. Десять лет спустя, уже будучи генералом, сражался против французов в ничем не разрешившейся битве при Сенефе в Бельгии. В 1675 году он стал фельдмаршалом и верховным главнокомандующим имперскими войсками, в войне с Францией на Рейне был уже очень опытным полководцем.

На мартовском военном совете было принято решение послать сформированные к этому времени войска к границе для защиты страны от турецкого вторжения.

Поскольку имперское командование еще не знало планов неприятеля, было решено разделить свои войска на пять корпусов прикрытия, каждый в 5000—8000 человек (всего 29 200), на линии от Пшеленчи-Яблоньковской вплоть до Адриатики, вдоль рек Ваг, Раба, Мура и границы империи. Вот за этим рубежом, южнее Пресбурга (немецкое название Братиславы), и должна была сконцентрироваться главная армия императора: 28 тысяч и 14 тысяч кавалерии под командованием герцога Лотарингского.

Весной 1683 года против австрийцев выступили отряды повстанцев Тёкёли. В это время до австрийского командования дошли вести о турецких планах по захвату Яварина, что вынудило австрийцев изменить планы и передвинуть значительную часть сил прикрытия на север, к реке Ваг, чтобы усилить оборону Чехии и Моравии. Между тем, главные силы императора сконцентрировались уже на правом берегу Дуная. 6 мая Леопольд I провел смотр своих войск возле Киттзе, южнее Пресбурга, и убедился, что они полностью готовы к боевым действиям. Войска насчитывали около 40 тысяч человек, в том числе 14 полков пехоты (21,6 тысячи человек), 14 полков кавалерии и драгун (10,8 тысячи лошадей), а также около 6000 венгерской милиции (добровольных отрядов), преимущественно гусар, верных императору. Остальные полки пехоты и конницы (10,6 тысячи человек) должны были присоединиться к главным силам несколько позже, после завершения мобилизации.

7 мая в Киттзе состоялся военный совет. На нем было решено переместить главную армию под командованием Карла Лотарингского под Комаром, чтобы оттуда начать наступательные действия против крепостей Уйвар и Эстергом (Гран) и овладеть ими до подхода главных сил Кара-Мустафы. Затем герцог Лотарингский должен был усилить гарнизоны Яварина и Комаром и оборонять от наступающих войск Кара-Мустафы переправы через Дунай и Рабу. Остальные отряды императора должны были в это время действовать на территории Словакии против повстанцев Тёкёли, препятствовать им перейти Ваг. Позже к ним должны были присоединиться завербованные в Польше полки под общим командованием Иеронима Любомирского. Их формирование только что закончилось у границы Силезии, они были практически готовы к военным действиям.

Было решено также обратиться с просьбой к Яну Собескому, чтобы он как можно быстрее вступил с войском в Словакию для поддержания имперских отрядов на главном венгерском театре военных действий. Австрийское командование еще не имело точных данных о неприятеле и мощи огромной турецкой армии, поэтому питало надежду, что сможет задержать Кара-Мустафу на Дунае и Рабе.

11 мая армия герцога Лотарингского выступила из-под Киттзе и, переправившись между рукавами Дуная, подошла 26 мая к Комаром, а затем двинулась в сторону Эстергома, все время продвигаясь вдоль правого берега Дуная. После продолжительных совещаний австрийцы решили атаковать вначале Уйвар, так как опасались, что в случае осады Эстергома турки прервут их коммуникации с городом Комаром, оперативной базой имперской армии. Перейдя на левый берег Дуная, войска герцога Лотарингского 3 июня остановились под Уйваром, мощной турецкой крепостью на правом берегу Нитры. После форсирования реки австрийцы окружили крепость и 5 июня приступили к осаде. Кара-Мустафа, стоявший в то время в Осиеке, тотчас выслал на помощь войска бейлербеев Буды, Яновца, Очакова, Боснии, Эгера и других более мелких территориальных единиц.

Осада города австрийцами длилась всего три дня. Получив известие о подтягивании мощной турецкой армии, ночью с 8-го на 9 июня они прекратили действия и отступили к Рабе, чтобы оборонять страны империи. Приказ о прекращении осады крепости Карл Лотарингский получил 6 июня, когда придворный военный совет узнал о выступлении войск Кара-Мустафы из-под Белграда в направлении Венгрии и выразил опасения о судьбе Нижней Австрии, которой сейчас угрожал неприятель. Имперские отряды отошли в сторону города Комаром, а затем продолжили отступление до Яварина, к которому подошли 23 июня. Здесь Карл Лотарингский распределил свои силы вдоль западного берега Рабы, чтобы оборонять переправы. В то же время отряды, оставленные в Словакии, должны были прикрывать левое крыло имперских войск от сил Тёкёли. Таким образом, австрийцы переходили к обороне, захваченные врасплох неожиданным приближением главных сил Кара-Мустафы, появления которых на границе ожидали лишь через несколько недель{22}.

1 июля турецкая армия, шедшая тремя колоннами с выставленным походным охранением, приблизилась к Яварину. «Велик Аллах! — восторженно писал Силах-дар-Мехмед-ага. — Ибо о таком множестве и численности, о такой мощи и красоте мусульманских войск, как в этот день, когда они были собраны в своем походе, никогда еще не слышали, даже ничего подобного не видели. Заполнились ими горы и равнины, там даже игле негде было упасть. От магометанских возгласов, от грохота барабанов, звуков литавр, боевых труб и гобоев даже пастбища под яваринским замком вздрагивали, а с замка доносилась сильная стрельба»{23}. Австрийцы открыли сильный артиллерийский огонь. Чтобы помешать туркам в приготовлениях к переправе через Рабу, они неожиданно напали из замка на развертывавшиеся в боевой строй войска неприятеля.

Вылазку имперских войск турки с легкостью отразили, а вот артиллерийский огонь вызвал значительные потери в рядах войск Кара-Мустафы, сам великий визирь в какой-то момент оказался под обстрелом. Добровольцы из числа янычар двинулись вскоре в сторону австрийского лагеря и через реку начали обстреливать из ружей позиции имперских войск. После полудня турки установили в окопах шесть тяжелых и 50 легких орудий, открыли интенсивный огонь по австрийским батареям, сея среди них панику и уничтожая артиллерию.

Сконцентрированная на Рабе австрийская армия состояла из чуть более десяти тысяч человек (согласно австрийским источникам — 22 тысяч, согласно турецким — 12). Остальные войска герцог Лотарингский направил на усиление гарнизонов городов Комаром и Яварин, поэтому австрийцы не могли долго противостоять всей мощи турецкой армии. «Кара-Мустафа-паша с несметным войском, принадлежавшим его овеянному победами знамени, как и бейлербей алеппский Бекир-паша, бейлербей аданский (кипрский. — Л.П.) Сеид-Мехмед-паша и бейлербей сивасский Халил-паша, — все с войсками своих эйялетов, а с ними приданные им миримираны и эмиры, а также около 20 тысяч другого, ничем не отягощенного, быстрого и победоносного войска перешли брод под названием Мергеш (приблизительно в 15 километрах к юго-западу от Яварина. — Л.П.)… и вместе с татарским войском зашли ничтожным гяурам в тыл, застав их таким способом врасплох, и благодаря милости Аллаха всевышнего с воодушевлением начали нагонять на них страх, — писал Дефтердар-Сари-Мехмед-паша. — Присоединился к ним и нуреддин-султан примерно с восемью тысячами татар, охотников на неприятеля»{24}.

Захватив переправу, турки быстро и сноровисто построили мост через Рабу и начали переправлять остальные отряды. Татары сразу же двинулись в глубь территории Австрии для грабежей, остальные войска начали окружать позиции Карла Лотарингского с правого фланга и с тыла, преодолевая по дороге непроходимые, казалось, топкие места. Под угрозой окружения австрийский главнокомандующий вынужден был отступить от Рабы, послав пехоту в Яварин для усиления гарнизона крепости. Кавалерию он взял с собой для обороны Вены и противодействия опустошениям, производимым передовыми отрядами противника в Нижней Австрии. Имперский главнокомандующий считал, что турки прежде всего займутся осадой Яварина и лишь потом двинутся на Вену, которая, таким образом, будет иметь необходимое время для подготовки к обороне.

Между тем, Кара-Мустафа решил идти прямо на Вену, оставив под Яварином сильный корпус для осады крепости. На совете военачальников великий визирь снова столкнулся с оппозицией со стороны седовласого будинского бейлербея Ибрагим-паши, который еще раз с горячностью убеждал его не оставлять в тылах турецкой армии хорошо укрепленные неприятельские крепости и сосредоточить основные усилия на их взятии. Татарскую же орду послать для опустошения неприятельской земли. Разъяренный словами паши великий визирь воскликнул: «Верно говорят люди, что когда человек перешагнет семь десятков лет, ума у него уже нет и он глупеет!».

Несмотря на то, что к оппозиции присоединился не только хан, но и бейлербей Дамаска Сари-Хусейн-паша, великий визирь настоял на своем предложении, приказал тотчас строить мосты на Рабе и готовиться к походу в глубь Австрии. Лишь теперь он послал султану сообщение об изменении стратегического плана, чем вызвал сильное недовольство монарха, оскорбленного тем, что решение принято без уведомления и без его согласия. «Нашей целью были замки Яварин и Комаром, а о Вене речи не было, — сказал султан. — Удивительно безрассудный шаг совершил паша, дав увлечь себя этой прихоти… Однако пусть Всевышний поможет ему! Во всяком случае, если бы раньше он дал знать мне, я на это не согласился бы».

За три дня турки соорудили три моста на Рабе, а также девять мостов и дамбу через болота в устье Рабницы. Кроме того, еще несколько мостов построили через Рабницу валахи и молдаване. 7 июля главные турецкие силы двинулись на Вену вслед за татарами, которые упорно преследовали отходящих австрийцев, нанося им значительные потери. Под Яварином остался сильный корпус под командованием Ибрагим-паши, которого Кара-Мустафа явно старался удалить из своего лагеря, чтобы тот снова не выступил против его приказаний. Корпус будинского паши насчитывал 19 970 человек, в том числе 7650 янычар, сипахов и артиллеристов, а также 5000 крымских татар и 22 орудия. Его задачей были осада австрийской крепости и охрана мостов на Рабе и Рабнице.

Для овладения Пресбургом и Нитрой турки выслали на север корпус Абаза-Хусейн-паши — свыше 6000 человек с приграничных территорий, в том числе 1500 янычар, а также 10 тысяч куруцев. 7 июля этот корпус двинулся в сторону Эстергома, где переправился по мосту через Дунай, после чего направился в сторону Нитры. Мелкие турецкие отряды вместе со сторонниками Тёкёли, которым, однако, турки не слишком доверяли, атаковали небольшие австрийские крепости. Без борьбы сдался замок Тата, в 55 километрах к востоку от Яварина около Дуная, за что его комендант и шесть офицеров были представлены великому визирю для награждения и получили от него халаты. Вслед за ними сдались немногочисленные гарнизоны крепостей Папа, Веспрем, а 24 более мелких населенных пункта тоже капитулировали без сопротивления. В них разместились турецкие гарнизоны в 400—500 человек каждый.

Тем временем, главные силы турецкой армии уже шли к Вене. Идущие впереди татары разоряли, сжигали и разрушали все на своем пути. За ними двигался авангард из войск диярбакырского бейлербея Кара-Мехмед-паши, а также эйялетов Алеппо, Темешвару, Канижи и нескольких санджаков. 7 июля Кара-Мехмед взял штурмом город Овар (теперь — Мошонмадьяровар), расположенный в 45 километрах к северо-западу от Яварина и в 15 километрах от границы современной Австрии. «Засевшие в нем гяуры были тогда убиты или взяты в плен, а их имущество, а также запасы провианта обобраны и захвачены, — писал Силахдар-Мехмед-ага. — Пшеницы, муки, ячменя было там столько, что невозможно описать. Из одного амбара… тысяча мусульманских гази набрали себе столько муки, что ее хватило бы еще на целое войско, но, не заботясь о ней, они оставили ее на месте. На трофеи и вещи, впрочем, тоже никто даже не взглянул. А будь кто-нибудь, хорошенько подумавший и набравший хотя бы жалкую часть всего этого, не пришлось бы потом терпеть от дороговизны и голода. Люди, не понимающие ценности этого добра, половину его сожгли, а другую затоптали ногами».

Первые легкие успехи вскружили туркам голову. Уверенный в победе великий визирь перестал соблюдать осторожность и позволил войскам двигаться отдельными колоннами, «как в своей стране». 11 июля в руках турок оказался Хайнбург на правом берегу Дуная.

В это время отступавшие части герцога Лотарингского уже прошли через столицу, переправились на правый берег Дуная и разбили лагерь напротив города. Оттуда имперский главнокомандующий собирался оказывать помощь Вене продовольствием, амуницией и подкреплениями, а также взаимодействовать с действовавшими в верховьях Вага корпусами генерала Шульца и Любомирского. Остававшаяся под Яварином пехота герцога Лотарингского без потерь добралась до столицы, значительно усилив ее гарнизон.

При известии о приближении к Вене мощной турецкой армии в городе возникла паника. Первым бежал император Леопольд I, который 7 июля, за семь дней до подхода врага, вместе со всем двором оставил Вену и уехал в Линц. Его примеру последовали дворяне и зажиточные горожане. Постепенно город обезлюдел. В нем остались только солдаты гарнизона и решительно настроенный обороняться до конца простой люд. Перед отъездом из Вены император назначил комендантом столицы отличного солдата, испытанного в боях со шведами, французами и турками военачальника, графа Эрнста Рюдигера фон Штаремберга. Население окрестных городов и сел тоже в панике бежало от турок.

Тем временем, войска визиря постепенно приближались к Вене. 13 июля Кара-Мустафа достиг Швехата, города на правом притоке Дуная с таким же названием, вблизи столицы Австрии. После непродолжительного отдыха великий визирь во главе 10-тысячной кавалерии двинулся на разведку к Вене. По дороге он остановился в месте, где в 1529 году во время первой осады Вены турками стоял шатер султана Сулеймана Великолепного (Сулеймана I Кануни), наиболее выдающегося в истории Османской империи властителя. Позже император Фердинанд построил здесь прекрасный дворец в виде шатра султана. «Вместо свинца покрыл его позолоченной медью, поэтому в солнечных лучах сверкал он так, что в глазах рябило, а кроме того, обнес его каменной стеной. Все последующие короли украшали (этот дворец) всевозможными цветами, посадили там яблони, груши, гранатовые, фиговые и апельсиновые деревья, финиковые пальмы и лимоны, выращиваемые в бочках и цветочных горшках, другие деревья, плодоносящие и не дающие плодов, а также полные очарования перелески, рощи пальм и кипарисов».

Турецкий хронист восхищался красотой дворца и зоологического сада, а также десятком других императорских дворцов в окрестностях Вены. «Внушительности их строения, красоты и украшений, этих порфиров и мраморов, неисчислимого множества деревьев, плодоносящих и не дающих плодов, а также цветов, растущих в тех садах, никоим образом описать нельзя, — писал Силахдар-Мехмед-ага, а потом беззастенчиво добавил: — Четыре или, может быть, пять таких дворцов, как в Вене, были сожжены. Сожгли также резиденцию (императора) на равнине среди гор, находящейся в четырех часах (езды) от Вены… Короче говоря, кроме шатра султана Сулеймана не уцелел там ни один сад, ни одно прекрасное строение, потому что все было сожжено, уничтожено, разрушено».

Силахдар-Мехмед-ага хорошо видел разницу в уровне хозяйственного развития Турции и Австрии. «(Весь) этот край составляли обработанные поля и сады, плодородная почва, волнующееся море посевов. Мусульманские войска, бредя по ним, топтали (эти посевы), пасли на них своих коней, поджигали их, но, несмотря на это, большая их часть по-прежнему колыхалась, словно море. Виноградники там были так старательно обработаны, а винограда в них было такое множество, что те виноградники, которые тянутся вокруг Стамбула, по сравнению с ними могут просто не приниматься в расчет. Сады же тамошние полны были всевозможных плодов… В каждом селении была тысяча или даже больше домов, чем в ином местечке, а в некоторых селениях видели базары, подобные знаменитому базару в Адрианополе. Все тамошние селения, виноградники, сады, дома, усадьбы были частной собственностью, поэтому никто по отношению к ним не прибегал к бесправию и насилию. Даже если кто и увидел бы ничейного гуся, то не дотронулся бы до него. Отсюда и такой огромный достаток и расцвет этого края. Дворцы тамошние отличаются такой красотой архитектуры, такой внушительностью и прочностью, а также такими размерами, что выглядят как на китайских картинах. Даже самые бедные имели там дома, лучше стамбульских сералей[37], с полами по большей части из порфира или мрамора, построенные из крепкого и очень красиво обработанного кирпича, обожженного или сырца».

Турецкий хронист, похоже, отчетливо видел превосходство личных форм хозяйствования над формами ленной собственности, преобладавшей в его стране. Хотя он и несколько преувеличенно восторгался уровнем жизни австрийцев, однако сумел по достоинству оценить страну противника. Только выражал сожаление, что его соотечественники так бессмысленно уничтожали все по дороге, вместо того чтобы педантично забирать ценности, утварь, скот и продовольствие, благодаря чему, вернувшись домой, стали бы богачами. Поведение турок на австрийской земле, описанное самими османскими хронистами, лучше всего свидетельствует о варварстве пришельцев даже с учетом способов ведения войн в XVII веке. Бессмысленное уничтожение материальных ценностей, истребление мужчин, полонение детей и женщин, обезглавливание пленных, разорение селений и местечек, даже не оказывавших сопротивления, до сих пор наводят ужас и свидетельствуют, что отсталая Турция представляла тогда собой огромную опасность не только для Австрии, но и для всей высокоразвитой цивилизации стран Центральной Европы.

Татары появились под австрийской столицей уже 10 июля. На следующий день к городу подошел авангард турецких войск. 14 июля под Веной, в самом сердце Европы, встали главные силы Кара-Мустафы. В соответствии с обычаем великий визирь предложил императору принять ислам или заплатить дань, угрожая полным уничтожением всей страны в случае отказа с его стороны. С письмом Кара-Мустафы в Вену отправился придворный чиновник Ахмед-ага. Перед рвом его задержали защитники города. Один хорват взял письмо у турка и велел ему ожидать у ворот. В письме к жителям Вены Кара-Мустафа писал:

«Мы пришли к Вене с такими его (султана) победоносными войсками, что земля не сможет их вместить, с намерением взять этот город и высоко поднять слово Аллаха… Если станете мусульманами, то уцелеете. Если не став ими, сдадите крепость без боя, мы выполним волю Аллаха: ни маленьким людям, ни вельможам, ни богатым, ни бедным не будет причинено ни малейшего зла, все будете жить в безопасности и мире… Если же будете сопротивляться, тогда по милости Всевышнего Вена будет могущественной силой падишаха завоевана и взята, а тогда никому не будет пощады и никто не спасется… вы будете вырезаны, ваши дома и запасы еды будут разграблены, а ваши дети пойдут в полон»{25}.

Однако австрийцы не дали ответа, что означало войну. Но из-за огромного превосходства турецких сил гарнизон города не имел шансов на успех. Все хорошо понимали, что только мощная армия может помочь Вене. Но австрийцы не располагали такой армией. Поэтому вся Австрия, а с ней и христианская Европа, с нетерпением и надеждой обращали свои взоры на север, где правил знаменитый и непобедимый «лев Лехистана», король Ян III Собеский. А польский поэт того времени, королевский секретарь Станислав Войцех Хрусциньский писал{26}:

Смотрите, как дымом австрийские тлеют

Дворцы и замки, поселки, города и сёла,

Как виноградники, поля яловеют.

Кровавые слезы изгнанников, скитальцев

Пронзают небо! Боже! Польский орел здесь нужен!

(Перевод Р. Назаренко)

ИСТОРИЧЕСКОЕ РЕШЕНИЕ ЯНА СОБЕСКОГО

Польша не подвела Австрию, но путь к союзу Речи Посполитой с Габсбургами был длинным и сложным. Польско-турецкие войны закончились перемирием, заключенным в Журавно 17 октября 1676 года на условиях, неприемлемых для Польши на длительное время. Однако Ян III уже давно стремился обеспечить спокойствие Речи Посполитой на юго-востоке и сконцентрировать внимание на Пруссии и Балтике, то есть на давних пястовских[38] землях, отнятых когда-то у Польши алчными германцами. Поэтому он пошел на компромисс с Османской империей. Собеский был не только выдающимся полководцем, но и великим политиком, человеком незаурядным. Он хорошо понимал, что страна находится в тупике в результате опустошительных войн, которые тянутся без перерыва с 1648 года и которые она уже не в состоянии продолжать. Поэтому Речь Посполита должна сделать коренные изменения в заграничной политике!

В 1672 году в Европе вспыхнула война между Францией Людовика XIV, самым мощным тогда государством в мире, ее союзницей Англией и Голландией. Позже она превратилась в великую войну антифранцузской коалиции Голландии, Австрии, Бранденбурга, Испании и Дании, выступавших против захватнической политики «короля-солнца». На сторону Франции встала только Швеция, в то время как Англия вскоре вышла из союза. Ян III решил использовать сложившуюся ситуацию: с помощью Франции с оружием в руках потребовать возвращения Пруссии и даже Силезии. Результатом польско-французских переговоров был договор, подписанный 11 июня 1675 года в Яворове. В соответствии с обещанием Людовика IV Франция обязалась выплатить Польше 200 тысяч талеров в случае нападения Речи Посполитой на герцогство Пруссия[39], принадлежавшее бранденбургскому курфюрсту[40]. Если Ян III нападет и на Австрию, чтобы вернуть Силезию или завладеть частью Венгрии, то Франция будет дополнительно выплачивать Польше по 200 тысяч талеров в год. Сам Собеский должен был получить от французского короля 200 тысяч талеров в случае ускорения замирения с Турцией. Посредником в этом деле взялось быть правительство Франции, заинтересованное в скорейшем завершении польско-турецкой войны. Ян III заключил также тайный договор со Швецией (в августе 1677 года в Гданьске), обещая ей свою помощь в войне против княжества Бранденбургского. При этом он рассчитывал при взаимодействии со скандинавами вернуть себе Пруссию.

Договоры, заключенные Собеским, как нельзя более соответствовали положению вещей в Польше, так как давали возможность вернуть исконные польские земли, а кроме того, могли положить конец росту прусской мощи. Однако их реализация натолкнулась на огромные препятствия. Против планов Собеского выступила прежде всего группа оппозиционных магнатов, щедро оплачиваемая чужеземными дворами и не гнушавшаяся никакими средствами, чтобы не допустить усиления королевской власти и препятствовать всем начинаниям короля. Политика Собеского не нашла понимания и у шляхты. Испокон веков все внимание правящего класса было обращено на восток, где магнаты получали поместья, а шляхта делала военную и чиновничью карьеру, арендовала латифундии богатых магнатов и обзаводилась собственными владениями. Поэтому любой средний шляхтич был готов воевать за Украину хоть всю жизнь и не очень интересовался Балтикой и Силезией. В такой ситуации Ян III мог рассчитывать только на свои силы.

Однако перспективы возвращения Пруссии или Силезии зависели в основном от международной ситуации в Европе. А она складывалась для Яна III неблагоприятно. Союзническая Швеция потерпела поражение от пруссов и к тому же ввязалась в конфликт с Данией. Поэтому на ее помощь рассчитывать не приходилось. Несколько лучшие перспективы вырисовывались по Силезии. Венгерские повстанцы стянули на себя значительные имперские силы, что привело к оголению Силезии от габсбургских войск. Желая привлечь на свою сторону Яна III, они вначале предложили корону королевичу Якубу, старшему сыну Собеского, с которым польский монарх связывал династические надежды. Получение венгерской короны значительно усилило бы шансы Якуба на будущих выборах в Польше! Поэтому Ян III согласился на вербовку поляков в повстанческую армию. Вскоре на помощь венграм двинулся значительный отряд под командованием Иеронима Любомирского. Однако оппоненты Собеского провели в сейме (1678) закон, запрещавший вербовку в ряды венгерских повстанцев. Антикоролевский лагерь усилил также пропагандистскую кампанию против Турции, готов был втянуть Польшу в новую войну с Османской империей, только бы Собеский не вернул себе Силезию или Пруссию. Этот лагерь имел при этом полную поддержку со стороны папства. «Закройте, славные мужи, уши свои для таких позорных и унизительных условий (договора с турками), памятуя же о славе вечной предков своих и собственной, подставьте грудь и силу вашу древнюю против самого злейшего врага христианства», — писал в июне 1678 года Иннокентий XI сенаторам{27}.

Сам Ян III прекрасно отдавал себе отчет в том, что реализация его балтийских и силезских планов зависит прежде всего от позиции Турции и России, двух могущественных государств, соседствующих с Речью Посполитой на юго-востоке. Активизация польской политики на западе была возможна только после установления добрососедских отношений с Османской империей, что в свою очередь зависело от результатов переговоров Польши с Россией. «Одним из главных факторов, ставших основой польско-российских мирных переговоров в Андрусове в 1667 году, являлась угроза обеим странам со стороны Турции и Крымского ханства в эпоху агрессивной политики, проводимой визирями из рода Кёпрюлю. Эта угроза, несомненно, очень реальная, не была, однако, настолько сильной, чтобы снять все разногласия и спорные вопросы, существовавшие между двумя государствами, среди которых первостепенное значение приобрел спор за земли, которые Россия отняла у Речи Посполитой в результате войны 1654—1667 гг.»{28}.

По этой причине и не была реализована идея антитурецкого польско-московского союза, на который очень рассчитывали в Речи Посполитой. В связи с явно ухудшавшимися после Андрусова отношениями между Польшей и Россией в стране все больше понимали необходимость установления более дружеских отношений с Турцией. Правда, после заключения Журавненского договора они значительно улучшились, однако до реального сближения дело не дошло. Дальнейшую судьбу польско-турецких отношений должен был решить прежде всего мирный договор. С целью заключения договора в Стамбул отправился посол Речи Посполитой, хелмский воевода Ян Гниньский. Перемирие между Польшей и Турцией еще больше ухудшило польско-российские отношения, а в связи с началом русско-турецкой войны впервые появилась возможность и мирного сосуществования Речи Посполитой с Турцией, и взаимодействия с Портой против Москвы. Однако все зависело от позиции Османской империи.

Начало переговоров обещало быть удачным. Посланники короля, предшественники Яна Гниньского в Стамбуле, были встречены турками очень любезно, а серадзский подчаший Анджей Моджеевский удостоился даже аудиенции у султана. С тем большей надеждой отправился в столицу Османской империи Гниньский, снабженный обширной инструкцией, в соответствии с которой он должен был добиваться возвращения Польше Подолья и Украины, а в случае решительного отказа со стороны Турции — по крайней мере части этих территорий. В случае же дальнейшего сопротивления хозяев требования польской стороны должны были быть ограничены Белой Церковью, Паволочью, Немировом и Брацлавом. Если бы на настойчивые требования польской стороны турки начали угрожать новой войной и опасность ее стала бы реальной, договоренности, достигнутые в Журавно, приходилось принимать как мирный договор. Кроме того, польская сторона должна была добиваться, чтобы турки не заселяли татарами уже отошедшие к ним территории Подолья и Украины. В случае предложений о совместных действиях против Москвы посол должен был от них отказаться, объясняя отсутствием соответствующих инструкций, и отложить дело на более поздний срок.

14 мая 1677 года воевода Ян Гниньский покинул Варшаву, информированный по слухам, что турки с нетерпением ждут его в Стамбуле и очень хотят до начала новой кампании против России ратифицировать договор с Польшей. Когда польский посол пересек 12 июня границу Османской империи, ему была оказана торжественная встреча каменецким пашой, а затем Ибрагим-пашой, недавним противником поляков под Журавно. 10 августа польская делегация торжественно въехала в Стамбул, преодолев, однако, на последнем этапе пути немалые трудности, возникшие по вине турок. На месте оказалось, что хозяева не приготовили для поляков должных помещений, которые могли бы вместить всех 450 человек, сопровождавших Гниньского.

Кара-Мустафа, наблюдая за приездом польской дипломатической миссии, сказал: «Их слишком мало для взятия Константинополя и слишком много для посольской делегации». Когда же ему доложили, что у лошадей послов серебряные подковы, съязвил: «Подковы-то серебряные, да головы свинцовые!». Это не сулило миссии Гниньского успеха в переговорах. И действительно, турки не проявили никакого предрасположения к уступкам, поэтому атмосфера с самого начала переговоров стала напряженной. Не прекращались споры о Подолье и Украине. Турки становились все более неуступчивыми, даже несмотря на поражения, которые они потерпели в кампании против Москвы в том году.

Великодержавный шовинизм и фанатизм, своеобразная мания величия — добытое мечом мусульманина у «неверных гяуров» не может быть отдано — не позволяли турецким дипломатам вести деловые разговоры. Неоднократно демонстрировалось пренебрежительное отношение к польскому послу, и обострялась ситуация. Дошло даже до того, что представители Порты начали угрожать Речи Посполитой новой войной, а крымский хан Мюрад-Гирей грубо сказал: «Гневаетесь вы или кланяетесь, нам все равно: ни дружба ваша, ни гнев ваш Порту не заботят»{29}. Этими словами он ясно показал, что Турция полностью игнорирует Польшу, помнит о ее недавних военных поражениях, хорошо ориентируется в ее внутренней ситуации, не позволяющей властям начать какие-либо действия, не преодолев сопротивления способной на все оппозиции.

Загнанный в угол Гниньский, посовещавшись с членами миссии, принял решение пойти на принятие турецких условий и на подтверждение Журавненского договора. В довершение турки решительно отвергли его требование, чтобы в свой будущий мирный договор с Россией Порта включила пункт о возвращении земель, захваченных ею (Россией) у Речи Посполитой в 1654—1667 годах. «А если хотите отобрать свое, — пренебрежительно сказал реис-эфенди[41], — пусть придут войска ваши и покажут, что это ваше!»

Окончательно согласованный в начале апреля 1678 года трактат был, в сущности, ратификацией Журавненского договора и свидетельствовал о полном поражении Речи Посполитой, к которой Турция продемонстрировала свое пренебрежение. Порта оставила за собой всю Украину и Подолье, за исключением отданных Польше Белой Церкви и Паволочи. В то же время Польша обязалась не поддерживать никого из противников султана и не предоставлять политического убежища никому из восставших против него подданных в Молдавии, Трансильвании и Валахии. За все уступки, на которые вынуждена была пойти Польша, султан великодушно отказался от хараджа[42], уже фактически отвоеванного польским оружием на полях сражений с турками в 1673— 1676 годах. Другие более мелкие уступки Порты в торговых и религиозных вопросах не имели уже существенного значения.

Таким образом, миссия воеводы Гниньского закончилась полной неудачей. «Все планы сотрудничества с Портой, не говоря уже о каком-либо союзе, рухнули как карточный домик — и это в момент, когда разочаровавшийся в России польский король всерьез думал о лиге с Турцией… Однако развитие событий на международной арене на протяжении ближайших пяти лет показало, что, вне всякого сомнения, турки совершили в 1678 году большую ошибку. Их неуступчивость, усугублявшаяся грубым даже для турок и вместе с тем глубоко оскорбительным для высокого польского посла отношением, оттолкнула от них и Яна III, и тех лиц в Речи Посполитой, которые, поддерживая политику короля и видя большую опасность со стороны Москвы, нежели со стороны Стамбула, готовы были искать в Османской империи не только modus vivendi, но и сотрудничества. Результат миссии Гниньского все эти надежды разрушил. Унизил поляков и их короля и толкнул их к поиску средств, как отплатить туркам, что стало одной из основных причин, приведших к войне 1683 года»{30}.

Тем временем самонадеянные турки были настолько уверены в польской позиции относительно дальнейших военных действий против России и австрийской кампании 1683 года, что не предусматривали в своих планах возможность встречи с армией Собеского на поле битвы. Поэтому, захваченные врасплох прибытием польской помощи к Вене, они назвали Яна III предателем, считая, что он нарушил мирный трактат 1678 года. Между тем, некоторые из турецких хронистов, казалось, понимали причины польского вмешательства в венскую кампанию. «Тогда король польский — тот, с которым были заключены пакт и мир, — писал Дефтердар-Сари-Мехмед-паша, — но у которого, хотя он и стал для вида другом, осталась в полном подлости сердце огромная обида из-за того, что… перед тем у него вырвали из рук его замок Каменец, а также земли Украины и Подолья, и который всегда искал случая и ждал согласия (чтобы вернуть те потери), он первым нарушил мир с Высокой империей и… присоединился к австрийским войскам»{31}.

После трактата, заключенного Гниньским, угроза со стороны турок снова стала актуальной, а испытанное в Стамбуле унижение глубоко запало в сердца поляков.

Поскольку в 1679 году Франция заключила мирный договор с коалицией, любые балтийские и силезские проекты Яна III потеряли всякие шансы на реализацию, и король снова вынужден был вернуться к восточной политике.

В 1679 году в Польше повсеместно распространилось убеждение в неизбежности войны с Турцией, которую Речь Посполита одна вести не могла. Поэтому постепенно родилась идея антитурецкой лиги. Главнейшим партнером Польши в этой лиге должна была стать Россия, поэтому союз с ней стал главной целью польской внешней политики в 1679 году. Однако дипломатическая миссия референдария[43] Великого княжества Литовского Цыприана Бжостовского в Москве закончилась полной неудачей, а российско-турецкий трактат 1681 года подтвердил намерения Москвы закрепить за собой отнятые у Польши территории. В этой ситуации, перед лицом надвигающейся турецкой опасности, Ян III предпринял попытку создания «Священной лиги», направленной против мусульманской агрессии. Почти по всей Европе разъехались тогда польские послы с королевскими письмами к монархам христианских стран. В них Собеский призывал «отплатить варварам завоеваниями за завоевания, победой за победу, отбросить их до степей, которые извергли их в Европу, — словом, не только победить и обуздать чудовище, но и выбросить его в пустыню, поднять из руин и возродить Византийскую империю». Это начинание было исключительно христианским, достойным уважения, мудрым, решительным{32}.

Но Европа не хотела войны с турками! Тогда у Австрии не было необходимости начинать войну, зато она с удовольствием видела бы ввязавшуюся в нее Польшу — это отодвинуло бы турок от границ империи. Поэтому Леопольд I вначале не торопился войти в союз с Польшей и даже нанес оскорбление Собескому, отказав старшему его сыну в руке своей дочери Марии Антуанетты. Другие государства, в том числе и Венеция, не проявляли желания участвовать в «Священной лиге».

Франция отнеслась явно враждебно к планам Яна III, так как не хотела ослаблять Турцию, свою давнюю союзницу в борьбе с Габсбургами. Планы польского короля даже вызвали в Версале серьезную обеспокоенность, так как свидетельствовали, по мнению французского двора, о росте габсбургского влияния в Речи Посполитой. Поэтому профранцузски настроенные магнаты начали вместе с послом Людовика XIV в Варшаве, маркизом де Витри, плести новые интриги, чтобы похоронить планы короля. По этой причине осуществление проектов Яна III несколько замедлилось.

Ситуация радикально изменилась, когда венгерские повстанцы признали покровительство Турции, что означало для Вены угрозу войны с мощной Османской империей, а Франция усилила политику аннексии на Рейне и в 1681 году заняла Страсбург. В связи с этим Австрия начала лихорадочно искать союзников. По поручению императорского двора ее посол в Варшаве барон Ганс Зеровски зимой 1681/82 гг. начал предпринимать энергичные усилия по заключению с Речью Посполитой оборонительно-наступательного союза. Тогда Ян III принял единственно правильное в сложившейся ситуации решение — протянуть руку помощи империи. Король понимал, что захват турками всей Венгрии, а может, даже Австрии и Чехии, создаст опасность турецкой агрессии на всей южной границе государства и турки в любую минуту могут появиться не только под Львовом, как это уже бывало, но и под Краковом.

«Турок уже готовится, как мы знаем, — сказал он позже на сейме. — Если Вена погибнет, то кто защитит Варшаву?»

Эти слова показывали всю суть королевской политики. В сложившейся в то время международной ситуации Польша должна была иметь союзника! Им не могла быть Франция, которая на протяжении многих лет вводила Яна III в заблуждение и сейчас была заинтересована в том, чтобы доставить побольше хлопот Габсбургам, а поэтому скрытно способствовала планам турецкой агрессии. Не могла быть им и Россия, которая давно вела с Речью Посполитой пограничные споры. Тем более не могли быть союзниками ни коварный бранденбургский курфюрст, ни далекая Венеция. Единственный реальный союзник в этой ситуации — только Австрия, которой в такой же мере, как и Польше, угрожало турецкое нашествие.

«Лучше на чужой земле, за чужой хлеб и вместе со всеми силами империи, не только силами одного императора воевать, чем одним бороться за свой хлеб, когда нас даже наши друзья и соседи оставят, если мы им в таком случае не дадим быстрой подмоги», — утверждал король{33}.

Однако чтобы прийти к союзу с Австрией, нужно было вначале победить оппозицию французских сторонников. Оппозиция составила заговор против короля, готовая пойти даже на свержение его с престола. Душой заговора был королевский подскарбий (казначей) Анджей Морштын, известный поэт стиля барокко. Оппоненты готовы были срывать каждый раз заседания сейма, лишь бы не допустить подписания договоров, развернули также мощную пропагандистскую кампанию против Габсбургов. «Никогда мы не хотели принцев австрийской крови иметь своими королями, — писалось в одной из брошюр, — а сейчас должны браться за оружие, чтобы оставить под их ярмом братьев наших в Венгрии, Моравии, Хорватии? Правда, турки расширят свое владычество до Дуная. Почему это должно нас волновать? Когда два года назад император мог видеть, что буря обрушится на нас, разве пришел он к нам с подмогой?»{34}.

В этих словах было много горькой правды, однако от них веяло и типичной для ментальности шляхты провинциальностью, непониманием того, что независимость Польши зависит от расстановки сил на международной арене. Турция явно пыталась нарушить сложившуюся к этому времени расстановку сил в Центральной и Восточной Европе, и этому следовало всеми силами противостоять.

Из-за неосмотрительности сторонников Франции Собескому удалось перехватить всю корреспонденцию Морштына с Версалем. Зная о преступных намерениях заговорщиков, король решил расправиться с ними на январском сейме 1683 года. Он заранее лишил заговорщиков возможности сорвать заседания, запретил варшавским купцам давать взаймы французскому послу, зная, что тот не имеет при себе достаточного количества наличных денег и не сможет подкупить ни одного депутата сейма. Затем перед всей палатой разоблачил заговорщиков, велев зачитать письма Морштына. Возмущенные депутаты назвали поэта изменником, а напуганные сторонники Франции из опасения предстать перед судом сейма публично заявили о своей лояльности королю. Собеский великодушно простил им их вину и даже попытался перетянуть некоторых магнатов на свою сторону. Один только Морштын должен был пойти под суд, однако сумел своевременно уехать во Францию.

Теперь ничто не мешало заключать договор с Австрией. 31 марта 1683 года союз двух государств формально был подписан. В соответствии с договором Польша и Австрия брали на себя обязательства о совместном ведении войны против Турции и совместном подписании с ней договора о мире. Австрия должна была выставить на войну 60 тысяч человек, Польша — 40 тысяч. Было решено, что австрийская армия будет действовать против Турции на территории Венгрии, а Польша — в Молдавии и в Подолье. В случае же непосредственной угрозы Вене или Кракову союзники объединят свои войска, а командующим станет тот военачальник, который на тот момент будет находиться в лагере. Это заранее предрешало вопрос о командовании в пользу Собеского, поскольку Леопольд I не разбирался в военном деле. Чтобы обеспечить проведение мобилизации армии в сжатые сроки, император должен был предоставить Речи Посполитой субсидию в 1,2 миллиона злотых. Кроме того, он отказался от выплаты старых долгов Речью Посполитой, оставшихся со времен шведской войны и Яна Казимира. Союзники обязались предпринять усилия для привлечения к антитурецкому союзу других государств. Поляки должны были начать по этому вопросу переговоры с Россией, австрийцы — с Венецией и папским государством. При известии о подписании польско-австрийского договора всю Вену охватила радость. Немецкий хронист Брюлиг так описывает это: «И вот после сильной грозы сверкнул луч солнца, и неожиданно грусть сменилась радостью, потому что из Варшавы привезли (за что пусть будут Богу благодарность и хвала!) давно ожидаемое и счастливо решенное дело союза»{35}.

Идея борьбы с турками пользовалась тогда в польском обществе значительно большей популярностью, нежели призыв к вооруженному выступлению за возвращение Силезии или расширение доступа к Балтике. Пропаганда духовенства и австрийского лагеря, провозглашавшая Польшу краеугольным камнем христианства, сделала свое дело, и в обществе укрепилось мнение о необходимости борьбы с турками для защиты всей европейской христианской цивилизации. Впрочем, занять такую позицию польский народ вынудила агрессивная политика Порты. В стране была еще жива память о Цецоре и Хотине 1621 года, а также о постоянных, почти не прекращавшихся в первой половине XVII века татарских набегах, не говоря уже о недавних сражениях 1672—1676 годов. Поэтому сейчас Ян III действовал в соответствии с позицией и настроениями общества, за исключением немногочисленной группки французских сторонников, по существу платных агентов Версаля, не имевших опоры в собственной стране. Впрочем, энтузиазм бороться с турками нарастал постепенно, еще в декабре 1682 года на многих сеймиках шляхта выступала против войны. После заключения договора с Австрией оппозиция довольно быстро успокоилась.

Тем временем, турки попросили Польшу дать согласие на пропуск их отрядов через Малую Польшу в тогдашнюю имперскую Силезию, обязавшись покрыть местному населению все расходы, связанные с этим проходом. Таким образом они, вероятно, хотели определить позицию Польши относительно назревавшего конфликта с Австрией. Ян III, говорят, уклончиво ответил: «В Польше люд своенравный, как бы его турки зацепить и ни хотели, однако поляки турок зацепить могли бы, но это было бы нарушением трактатов»{36}. Турки, однако, не сориентировались в намерениях поляков.

В соответствии с польско-австрийским договором сейм принял постановление о подготовке к войне. Датированное 17 апреля, под названием Scriptum ad archivum, оно предусматривало трехкратное увеличение численного состава королевской армии, ставок жалованья, а также двукратное увеличение литовских войск. Для содержания такой многочисленной армии были соответственно утверждены высокие налоги, которые должны были принести 13 миллионов злотых в Королевстве Польском и 5 миллионов в Литве. Постановление предусматривало, что армия Короны должна выставить 4000 гусар, 16 тысяч тяжеловооруженной кавалерии, 4000 легкой, 9000 человек пехоты и 3000 драгун. «Это соотношение численности кавалерии к пехоте (2:1), не встречавшееся в польском войске уже несколько десятков лет, должно быть, было вызвано нажимом австрийского союзника. Имперское командование располагало многочисленной пехотой и драгунами, поэтому заинтересовано было прежде всего в превосходной польской кавалерии, которую высоко ценили в Европе и к тому же имеющей опыт сражений с турецким противником»{37}. В Польше легче было мобилизовать больше кавалерии, нежели пехоты, что с учетом необходимости быстрого формирования войск также было немаловажно. В литовской армии предполагалось выставить 1000 гусар, 3000 кавалеристов, 1500 легкой кавалерии, 500 человек пехоты, 1500 драгун.

Содержание такой многочисленной армии планировалось только до 31 января 1685 года, то есть в течение семи кварталов. Следующий сейм должен был сократить численность войск до штатов мирного времени, так как оптимистически предполагалось закончить войну в одну или две кампании. Чтобы избежать известных по опыту трудностей со снабжением пехоты продовольствием, постановление сейма обязывало офицеров при выступлении в поход иметь запасы провианта на полгода. Расходы на продовольствие должна была высчитывать из выплачиваемого солдатам денежного довольствия квартирмейстерская служба (генерал-квартирмейстер).

Но польские военачальники пришли к выводу, что армия, состоящая почти из одной кавалерии, не будет способна организовать осаду Каменца-Подольского и других крепостей на Украине, возвращение которых наиболее предпочтительно, а также в какой-то степени окажется в зависимости от имперских военачальников, располагавших такими видами оружия, каких у поляков было недостаточно. Поэтому по согласованию с королем новый (после смерти Дмитрия Вишневецкого) великий коронный гетман Станислав Яблоновский сделал изменения в запланированных цифрах. Ведомость будущих наборов, датированная 10 мая 1683 года, предусматривала выставление Короной 3705 лошадей для гусар, 11 150 — для панцирной кавалерии, 2770 — для легкой, 500 — для подразделений аркебузов, 13 100 человек пехоты немецкого или венгерского типа, а также 4070 драгун. Увеличение численности пехоты и драгун планировалось произвести за счет панцирной и легкой кавалерии; уменьшения численности гусарских отрядов, особенно необходимых для нарушения турецких рядов на поле боя, не предусматривалось. Планировалось также выставить небольшое число аркебузов (ручного фитильного оружия, напоминающего более поздний кавалерийский карабин), необходимых для поддержания кавалерии их огнем. Для всей этой армии предусматривались повышенное денежное довольствие на первый квартал, а также добавки на вооружение и оснащение.

Так как в принимаемых сеймиками постановлениях налоги были слишком низкими, что не позволяло выставить 36-тысячную армию, обеспокоенные этим гетманы на раде сената, состоявшейся 16 мая, спросили, производить им набор в армию попозже или же уменьшить предполагаемую ее численность. Рада решила, что следует выплатить армии только часть довольствия. Несмотря на финансовые трудности, в конечном итоге численность армии подверглась лишь незначительному изменению, и Корона выделила на войну 33 600 ставок (денежного) довольствия. Увеличение численности армии осуществлялось в основном за счет расширения уже существовавших подразделений, что гарантировало высокие боевые качества войск. Новые подразделения были созданы главным образом в панцирной и легкой кавалерии, а также у драгун, со сроком службы с 1 мая и смотром в июле. Тем подразделениям, которые не успевали к смотру в назначенное время, устанавливалась служба с 1 августа. Мобилизация войск была проведена чрезвычайно быстро и четко, в июле уже 186 подразделений достигли полной боевой готовности. В этом была большая заслуга короля. «Энтузиазм его всегда один и тот же, ему нет примеров», — писал секретарь монарха Таленти{38}.

Энтузиазм короля заразил и почти все общество. Несмотря на отдельные случаи запаздывания, «мобилизацию 1683 года следует признать исключительно удачной по сравнению с подобными мероприятиями, осуществлявшимися прежде. Формирование такой очень большой армии оказалось возможным благодаря тому, что Корона располагала значительным резервом опытных воинов. Ряды армии пополнили прежде всего ветераны предыдущих войн; вместе с молодыми, еще неопытными, но полными энтузиазма добровольцами они создали войско с высокими боевыми качествами, что и подтвердил в дальнейшем весь ход кампании»{39}.

Кроме названных здесь основных войск, численность которых устанавливалась сеймом, Корона снарядила на войну отряды, вошедшие в состав имперской армии, множество хоругвей[44], принявших участие в войне, но не входивших в состав основных сил армии, а также многочисленные отряды добровольцев. Общую численность сил, выставленных Короной в 1683 году, Ян Виммер оценивает в 37 тысяч человек, в том числе 6000 человек личных подразделений магнатов и 2000—3000 украинских казаков, также принимавших участие в войне против Турции.

Труднее установить силы, которые выставила Литва. Полагают, что их численность составляла приблизительно 10 тысяч человек. Это свидетельствует о том, что Литва добросовестно выполнила взятые на себя обязательства{40}. Таким образом, всего Речь Посполита призвала на турецкую войну около 47 тысяч человек, значительно больше, чем по союзному трактату с Австрией (40 тысяч). Империя также выставила на войну силы, значительно более предусматриваемых трактатом с Польшей.

С целью лучшей подготовки страны к обороне в Польше началось строительство множества фортификаций, особенно вокруг Львова, Кракова, Любомля и Живеца. Эти действия были как нельзя более оправданными, поскольку польская разведка доносила, что Тёкёли якобы советовал великому визирю выслать сильный турецкий корпус на польско-словацкую границу, чтобы совместно с куруцами опустошить территории, прилегающие к дороге, ведущей из Кракова в Венгрию. Это в значительной степени затруднило бы действия польских войск. Были также отремонтированы валы, окружавшие Варшаву, построенные еще во времена Сигизмунда III после цецорского поражения. Дипломатические отношения с Турцией были прерваны, из страны был выдворен французский посол де Витри, постоянно занимавшийся подстрекательством против польского короля. В то же время по-прежнему поддерживались дружеские отношения с венгерскими повстанцами. В помощи Австрии Ян III усматривал и собственную династическую корысть, так как рассчитывал на отсоединение Венгрии от Турции и получение венгерского трона для своего сына Якуба.

Вначале предполагалось сконцентрировать войска в районе Пшемысля в начале июля. Так как в феврале польская разведка установила, что турки направят все силы на Венгрию, в связи с чем под угрозой могла оказаться и Вена, район сосредоточения войск был перенесен к Кракову. Подготовку к войне затрудняло отсутствие средств, так как установленные сеймом налоги находились в стадии сбора. Поэтому войска нужно было вначале содержать за счет личных финансовых ресурсов короля, магнатов-военачальников, а также имперских и папских субсидий. Лишь позже в казну страны начали поступать суммы из собранных налогов, их тотчас направляли на нужды армии. Западные историки, особенно австрийские, часто в своих работах преувеличивали финансовую помощь Речи Посполитой императора и папы, тогда как в действительности полученные из Вены и Рима кредиты едва покрыли чуть больше десяти процентов общих расходов страны на армию. За очень короткое время, с апреля по июль, Польша достигла высокой боевой готовности, опираясь почти исключительно на собственные силы, и могла прийти на помощь отчаянно сражавшемуся с турецкой ордой австрийскому союзнику. Уверенные в своей мощи и не считавшиеся с военными возможностями Речи Посполитой власти Оттоманской Порты этого совсем не предвидели, хотя еще во время постоя турецкой армии в Белграде Капрара официально вручил письмо Кара-Мустафе от герцога Баденского, Германа, имперского фельдмаршала и президента военной рады, извещающее о заключенном 31 марта польско-австрийском союзе.

НА ПОМОЩЬ АВСТРИЙСКОЙ СТОЛИЦЕ

Известие о походе турок на Вену Ян III получил 16 июля в Вилянове, два дня спустя после подхода армии Кара-Мустафы к столице империи. До королевского дворца долетела также весть о бегстве Леопольда I и его жены Марии Элеоноры в Линц, а также о том, что императорский кортеж преследован был конным татарским разъездом, проникшим глубоко в тылы австрийских войск. Спасаясь от опасности, габсбургский двор бежал еще дальше, в Пассау, расположенный в 80 километрах к северо-западу от Линца. Перед отъездом Леопольд I послал к Собескому графа Вальдштейна с мольбой о помощи. Вручая Собескому письмо от императора, австрийский посол на коленях просил непобедимого покорителя турок как можно быстрее прийти с помощью. «Мы ожидаем не столько войск Вашего Королевского Величества, — писал Леопольд I, — сколько особы Вашей, уверенные в том, что уже одна Ваша королевская особа во главе наших войск и имя Ваше, такое грозное для наших общих неприятелей, уже обеспечат их поражение»{41}.

Зная обо всех организационных и финансовых трудностях Речи Посполитой, император не надеялся на скорое появление поляков. Тем большим было его удивление быстротой действий Речи Посполитой. Тотчас были разосланы мобилизационные приказы, определяющие местом концентрации войск древний Краков. Энтузиазм охватил буквально все население.

Ян III покинул Вилянов 18 июля. В дороге до Кракова его сопровождал двор вместе с королевой Марией Казимирой и старшим сыном Якубом. «Захотелось королю, милостивому государю и родителю моему… призвать меня к себе и сделать меня участником всех опасностей и трудностей войны, чтобы при таком великом полководце прошел я свою первую военную школу и, неопытный еще, испытательный срок, — писал осчастливленный королевич в своем дневнике. — Хотел, чтобы хоть и не равным шагом (ибо сознаю, что еще и рекрутам не равен), однако, насколько сумею, шел вслед за ним и, ползя хотя бы на его щите, постепенно привык к большим трудностям, которые он в поте лица испытывал»{42}.

Беря с собой Якуба, король хотел дать ему возможность снискать военную славу, славу защитника всего христианства, что могло обеспечить ему успех в будущей борьбе за польский трон.

Первую ночь король провел в Фалентах. На следующий день, во время остановки в Радзеёвицах, Собеский получил письмо от Карла Лотарингского с призывом о помощи. 20 июля в Раве король узнал уже о том, что турки осадили город. Три дня спустя в Крушин, что неподалеку от Пётркова, из Австрии прибыл курьер с первой информацией об обороне столицы. Через два дня король достиг Ченстоховы, где почти целый день провел на богослужениях в ясногурском монастыре. Отцы монашеского ордена Святого Павла поднесли Собескому меч в ножнах, усыпанных драгоценными камнями. Ян III взял меч, а ножны отдал монахам. «В сражении с врагом нужно железо, — сказал он. — Серебро, золото и алмазы пусть Пресвятой Деве останутся!»{43}.

29 июля монарх въехал в Краков, торжественно встреченный от имени местных властей членом магистрата Войцехом Слешковским. В ожидании сбора всех войск в старой столице он задержался на более длительное время. Остановился во дворце в Лобзове. Слушал поступающие сообщения о происходивших в Вене событиях. 4 августа в сопровождении семьи он сел на паром под Звежинцем и отправился по Висле до ближайшей деревни, где члены магистрата дали в его честь пышно обставленный обед. 10 августа он прибыл в кафедральный собор на Вавеле на епископское богослужение, которое в присутствии польских епископов отправлял папский нунций Оптиус Паллавичини, номинальный архиепископ Эфеса. Получив папское благословение, король вместе с королевой отправился пешком для посещения святых мест в краковских костелах. Он посетил иезуитов в костеле Св. Петра и Павла, доминиканцев, францисканцев, костел Св. Анны и под конец икону с изображением Мадонны Лоретанской в Мариацком костеле. Здесь под звуки музыки и пение двух хоров король прочитал литанию, а в момент приезда и отъезда монарха из храма трубачи «трубили в окне» на мариацкой башне. Религиозные торжества проводились прежде всего для поднятия морального духа войск и гражданского населения, теперь еще сильнее убежденных в праведности борьбы для защиты всей европейской цивилизации.

Тем временем, отовсюду к Кракову подтягивались войска Короны. 2 августа прибыла большая группа кавалерии, охраняющая польско-турецкую границу в Подолье и Покути. Ими командовал коронный польный гетман Миколай Сенявский. В рекордный срок — две недели — они проделали путь из района Трембовли и Снятына до Кракова длиной почти 500, а некоторые отряды даже 600 километров. Несколькими днями позже подошли и остальные под предводительством великого гетмана Станислава Яблоновского.

Под руководством известного специалиста своего дела, генерала Мартина Контского, в Кракове велась подготовка артиллерии. Основу ее оснащения составлял городской арсенал, располагавший большим числом орудий и другого снаряжения, необходимого для ведения боевых действий. Вначале предполагалось взять в поход 48 орудий, в том числе шесть 24-фунтовых, каждое из которых тянули 24 лошади, а также 7 мортир, включая одну 160-фунтовую. К 8 августа в Краков прибыли все предназначавшиеся для похода коронные войска; ожидали еще литвинов, формирование которых несколько задерживалось. Между тем, из Австрии приходили тревожные вести. «Очень просил меня герцог (Лотарингский), — писал Яну III Иероним Любомирский, — чтобы летел на почтовых к Вашему Королевскому Величеству, ибо большая необходимость есть, чтобы Ваше Королевское Величество как можно быстрее спасали этот потерянный край и дали подмогу этому городу»{44}.

В связи с этим король, не ожидая литвинов, 15 августа двинулся спасать столицу империи. Перед тем как покинуть город, он посетил в тот день костел кармелитов на Пяске и костел камедулов на Белянах, прослушал там богослужения. В воскресенье 15 августа выехал из Кракова с частью войск. Несколькими днями раньше другой дорогой отправился к Вене гетман Миколай Сенявский, который должен был прикрывать главные королевские силы.

Ян III был полон оптимизма. Выходившие из столицы колонны солдат он провожал словами: «До встречи у стен Вены», а жителям Кракова на прощание сказал: «Бога прошу, чтобы только их (турок) там застал: пусть не будет трудно в Польше с турецкими конями»{45}. Несмотря на это, «город был полон переживаний за судьбу короля и польские отряды, принимавшие участие в войне с Полумесяцем. Жителей охватывал ужас при одной только мысли, что будет, если турки займут Вену, которая так близко от Кракова… Храмы заполняли толпы прихожан. Все молились за скорую победу. Верили, что польский монарх не подведет и поставит крест на турецкой мощи»{46}.

За благополучный исход похода члены магистрата города заказали в фарном костеле торжественное богослужение. То же сделали власти многих других городов во всей Речи Посполитой. Повсюду народ с тревогой ожидал вестей о результатах похода на Вену.

В конечном итоге на войну выступили 25 хоругвей гусар (3217 лошадей), 77 панцирных хоругвей (8061 лошадь), 31 хоругвь легкой кавалерии (2422 лошади), 3 хоругви аркебузов (590 лошадей), 37 подразделений пехоты (11 259 групп), а также 10 подразделений драгун (3587 групп). Всего было 29 136 лошадей и приблизительно 26 200 человек. Армию еще дополняли 250 артиллеристов с 28 орудиями более легкого калибра (тяжелые не брали из-за высокой скорости на марше) и около 150 запорожских казаков. Еще несколько сот запорожских казаков присоединились позже под Пресбургом. На охране границ Речи Посполитой оставались 10 хоругвей панцирной кавалерии, гарнизоны нескольких городов и личные отряды магнатов, всего почти 7000 человек, в том числе около 1650 человек регулярного войска под командованием краковского кастеляна Анджея Потоцкого. В дороге к австрийской границе находились и почти 10 тысяч человек литовского войска{47}.

Решение короля об ускорении выступления в поход к Вене было как нельзя более правильным, так как город, уже месяц находившийся в осаде, пребывал в тяжелом положении. Правда, столица империи считалась тогда мощной крепостью, прославившейся тем, что сумела отразить великое турецкое нашествие под предводительством Сулеймана Великолепного в 1529 году и продолжала укрепляться еще почти 130 лет. Тем не менее ее фортификационные сооружения во второй половине XVII века уже несколько устарели, а мощь осаждавшей город армии Кара-Мустафы была огромной. Центр города, расположенный на правом берегу Дуная, окружали мощные фортификационные сооружения, состоявшие из земляного вала, обнесенного каменной стеной, и 12 бастионов. Шесть из них имели так называемые кавальеры — внутренние укрепления выше уровня бастиона. Вся система этих укреплений была окружена глубоким, но частично сухим рвом. Между бастионами вперед выступали дополнительные укрепления — равелины[45], преграждавшие доступ к куртинам, прямо линейным участкам вала. Переднюю линию обороны составляла закрытая (крытая) дорога, идущая параллельно рву. Кроме того, доступ в город перекрывали восемь укрепленных ворот.

Отсутствие воды во рву с южной и западной сторон города облегчила туркам ведение осадных работ, а многочисленные предместья с их садами и виноградниками позволяли скрытно подойти на близкое расстояние к крепости. То, что сами австрийцы сожгли предместья, практически не затруднило туркам подход к укреплениям.

Более чем стотысячный город произвел на турок огромное впечатление. Силахдар-Мехмед-ага сравнивал его с Салониками. «Это большой город, который окружают четыре соединяющиеся друг с другом предместья, — писал он. — Каждый уголок в нем приводил человека в изумление, каждый квартал наполнял человека радостью. Однако мусульманские войска, которые подтянулись раньше, подожгли его внутри и с краев, так что остались только стены и кое-где дома, в которых можно было жить, а в таком состоянии он должен был вместить огромное количество войск… И чтобы под осажденными замками шанцы и окопы находились среди массивных каменных домов и везде были окружены роскошными садами — с тех пор как османское государство существует, никто нигде такого не слышал и не видел. Кроме того, нашли водопровод с трубами из толстых сосновых пней, который шел от окопов янычар к замку, а в предместьях также была вода, холодная, как кусок льда, так что люди, сидевшие в окопах, не имели уже хлопот с подвозом воды от своих позиций».

В еще большее изумление город поверг Дефтердар-Сари-Мехмед-пашу. «Упомянутый замок — это незыблемый столп страны неверия и укрепленная крепость земли многобожия. Ум мудрецов слишком слаб, чтобы определить его крепость и мощь, а когда нужно установить длину и ширину его каменных стен и ворот, подводит сметливость ученых. Его глубокие рвы на обширных пространствах вызывают удивление, а длина реки, в какую сливаются его крыши, повергает в изумление… Даже до этого момента уберегся он от злых превратностей и избежал гнета тиранической руки судьбы, хотя военные машины постоянно под ним и над ним извергали огонь и метали снаряды. Нет среди всей населенной людьми четверти мира ни одного (замка), который бы сравнился с этой крепостью и был ей подобен»{48}.

Из-за массового бегства жителей Вена опустела. В период осады в городе оставались только около 60 тысяч человек, в том числе 11 тысяч солдат гарнизона и 5000 добровольцев. У защитников города было 312 орудий, но из них только 141, пригодное к бою. Не хватало пороха и снарядов. Несмотря на это, защитники в начале осады результативно обстреливали противника, нанося ему большой урон. Недостаточными оказались запасы продовольствия, поэтому в городе вскоре начался голод. Однако дух его защитников оставался высоким, потому что все надеялись на скорый подход помощи. С начала осады войска герцога Лотарингского доставляли в город необходимое с Дуная, где на прилегающем к городу острове находились обозы. Оттуда провиант подвозили по мостам, переброшенным через реку. Поэтому турки большими силами атаковали мосты, захватывали их или уничтожали. Защитники оказались окруженными со всех сторон, «в положении псов, попавших в сети». Остров и расположенный на нем пригород Леопольдштадт попали в руки врага. Молдаване и валахи построили здесь два моста, которые соединили войска, действовавшие на острове, с главными силами, осаждавшими Вену.

Турецкая армия встала лагерем на равнине перед городом между впадающей в Дунай рекой Вена, самим городом и горным массивом отрога Восточных Альп, называемого Венским Лесом. Кара-Мустафа разбил свои силы на три группы. Сам он вместе с командиром янычарского корпуса Бекри-Мустафа-пашой и его заместителем Челеби-Исмаил-агой, а также двумястами ротами янычар, бейлербеем Румелии Кючюк-Хасан-пашой и войсками его эйялета, пятью осадными пушками и 20 более легкими орудиями занял место в центре. Эта группа должна была нанести главный удар. Справа от нее, со стороны реки Вена, заняли позиции бейлербей Диярбакыра Кара-Мехмед-паша и бейлербей Алеппо Дели-Бекир-паша со своими войсками и 20 ротами янычар, 5 осадными пушками и 20 более легкими орудиями.

Слева, со стороны Венского Леса, позиции заняли: янованский бейлербей Ахмед-паша, его тезка — бейлербей Анатолии, бейлербей Сиваса Бинамаз-Халил-паша, все с войсками своих эйялетов, а кроме того, 20 рот янычар, 500 человек, занимавшихся изготовлением снарядов и амуниции, 5 осадных пушек и 20 более легких орудий.

Эти войска сразу же приступили к насыпке валов, устройству рвов и апрошей (ходов сообщения между траншеями), а также сооружению постов командования для военного начальства. Вскоре на город упали первые турецкие снаряды. Так как взятые по дороге в большом количестве в. плен австрийцы держали себя в турецком лагере высокомерно и надменно, а один из них даже убил своего хозяина, Кара-Мустафа, опасаясь беспорядков в своем лагере, приказал убить всех австрийцев. Когда в течение нескольких первых дней осады были убиты несколько тысяч пленных, «люди почувствовали себя в большей безопасности».

Это массовое убийство беззащитных людей наилучшим образом свидетельствует о жестокости турок в той войне, и оправдать его только нехваткой еды для пленных нельзя.

Чтобы обезопасить себя в случае появления войск, идущих на помощь австрийцам, турки подготовили передовые позиции в виде нескольких выдвинутых на север и запад от своего лагеря шанцев и расположили там пехоту и артиллерию. Вся татарская орда ушла в глубь Австрии. Она разоряла страну, сеяла страх среди населения и дезорганизовывала любые попытки оказания помощи Вене.

Под прикрытием садов и виноградников турки приблизились к укреплениям крепости. Главными силами они атаковали равелин и два бастиона, закрывавшие доступ к юго-западной части города. Хотя эти фортификации относились к наиболее мощным укреплениям Вены, подход к ним был здесь относительно более легким, поэтому турки решили нанести удар именно здесь. Установленные напротив обоих бастионов тяжелые турецкие батареи открыли огонь по городу, что вызвало многочисленные пожары. Вплотную приблизившись ко рву, окружавшему Вену, они сумели вырыть ходы под землей, чтобы проникать под укрепления и подрывать их. Защитники старались помешать им, сооружая небольшие укрепления в самом рву, однако были оттеснены за валы.

Осажденные строили контрмины[46], взрывали вырытые турками подземные ходы, но из-за нехватки пороха и необученности солдат такого рода войне их попытки не имели успеха. Не давали также результатов и ночные вылазки с целью нарушения проводимых турками осадочных работ, так как янычары бдительно стерегли свои позиции, своевременно обнаруживали и оттесняли защитников города.

Продолжительные позиционные бои приобретали все более ожесточенный характер, и обе стороны несли в них большие потери. От австрийских снарядов погиб бейлербей Румелии Кючук-Хасан-паша. 21 июля во время обеда в шанцах едва не погиб сам Кара-Мустафа. Снаряд упал рядом с ним и тяжело ранил подчашего двора великого визиря. 10 августа вечером защитники совершили вылазку и добрались до скрытного хода румелийских войск, однако были отброшены со значительными потерями. Стояла сильная жара, и только редкий дождь приносил воинам облегчение и желанную прохладу.

Чтобы отвлечь внимание защитников крепости от атакуемого главными силами участка, находящиеся на острове турецкие отряды переправились через Дунай и ударили по северным укреплениям города, значительно более слабым, чем южные. Контратака австрийцев не удалась, и турки закрепились на новых позициях перед бастионами крепости. В конце июля нападавшие овладели частью дороги перед фортификационным рвом и несколькими выдвинутыми перед главным укреплением шанцами в юго-западной части города, а также приблизились ко рву по всей его длине, получив более удобное поле обстрела.

Кара-Мустафа не терял надежды. «Мой (эфенди), полный достоинств! — писал он Фейзуллаху, воспитателю сыновей Мехмеда IV. — Если бы вы изволили спросить о делах здесь, то — хвала Аллаху Всевышнему! — благодаря великому могуществу покорителя мира, величественного господина нашего, его милости падишаха лица земли, сокрушая мощь многобожца, грабя и опустошая владения противников веры, в среду девятнадцатого дня этого месяца редзеба (т.е. 14 июля) стали мы лагерем на поле под Веной, а засев той же ночью в окопах, благодаря милости и помощи Владыки Всевышнего, давим осажденных проклятых как следует, рвем книги их покоя и передышку тут же делаем, что только в наших силах, чтобы путем неисчислимых трудов, (предпринимаемых) и днем и ночью, продвигаться вперед и с помощью Аллаха как можно быстрее добыть и завладеть (этим замком). На Аллаха надеемся и о том Его также просим, чтобы через достижение этой счастливой и желанной победы все магометанские народы утешил и порадовал, а неприятелей, обреченных на возвращение в пекло, — разбил и победил»{49}.

Султан уже простил ему самовольный поход на Вену и в подтверждение своего расположения прислал из Белграда в дар халат, саблю и кинжал. Почти с самого начала осады для поднятия морального духа войск сердар велел янычарским музыкантам играть в окопах. Целыми вечерами звуки бубнов, труб, литавр и тарелок сливались с выстрелами пушек и мушкетов. Неоднократно турки устраивали в своих окопах смотр войск, демонстрируя защитникам свою мощь. Не все турецкие воины проявляли во время осады большое рвение. Бывали случаи тайной доставки австрийскому гарнизону скота и хлеба за высокую плату или вина, питье которого каралось тремястами палками. За недобросовестное исполнение обязанностей на поле боя грозило наказание двумястами палками!

22 августа в турецком лагере появился трансильванский князь Михал Апафи. Визирь принял его дружелюбно, однако во время дискуссии о дальнейших планах действий Апафи резко раскритиковал турецкого главнокомандующего. Предупредил Кара-Мустафу о суровой зиме и грозящем армии голоде в случае продолжения осады и приходе помощи со стороны христианских правителей по просьбе австрийского императора. Советовал визирю оставить осажденную Вену и через Словакию вернуться под Буду, опустошая по дороге земли Леопольда I. В следующем же году можно будет вынудить к капитуляции как Вену, так и Яварин, убеждал он. Кара-Мустафа страшно разгневался на князя, считая, что тот сеет панику среди войска и закричал: «Боишься немца?! Тогда поезжай и забавляйся Яварином!».

Сопровождавшие князя трансильванские отряды были посланы под Яварин, чтобы вместе с Ибрагим-пашой стеречь мосты на Рабе.

Проводя работы, связанные с осадой Вены, турки одновременно стремились завладеть и другими районами империи Габсбургов. Посланный за Дунай корпус Хусейн-паши и венгры Тёкёли действовали в Словакии, тщетно пытаясь захватить Нитру и Левице. Опустошив окрестности обеих крепостей, Хусейн-паша двинулся к Пресбургу, откуда собирался напасть с тыла на стоящие на левом берегу Дуная за Веной войска Карла Лотарингского. Если бы удалось их разбить, это лишило бы защитников столицы всякой надежды на помощь, что в свою очередь могло бы ускорить ее капитуляцию. Шедшие в авангарде отряды венгерских повстанцев заняли город и осадили замок. Другие части приступили к строительству моста через Дунай, чтобы соединиться с главной армией, осаждавшей Вену. Получив это известие, герцог Лотарингский поднял свою армию, усиленную корпусами генерала Шульца и князя Иеронима Любо-мирского, и двинулся к Пресбургу.

Состоявшийся здесь 29 июля бой закончился победой имперского оружия, в нем участвовали и поляки. Разбитый корпус Хусейн-паши, потеряв весь лагерь и около тысячи людей, отступил на восток, а его предводитель, оценивший теперь силу имперских войск, слал отчаянные письма Кара-Мустафе, моля того о помощи. Великий визирь, не желая ослаблять свои войска под Веной, послал ему только татарскую орду. Но татары рассеялись в погоне за добычей, и в лагерь Хусейн-паши прибыли только 300 человек. Лишь потом начали постепенно подтягиваться остальные отряды.

Одержавшие победу австрийские войска расположились лагерем под Ангерном на Мораве, преграждая туркам и венграм дорогу на запад. Часть отрядов князя Любомирского послали против опустошавших страну татар, они в нескольких столкновениях сильно потрепали орду. Заняв позиции под Ангерном, Карл Лотарингский эффективно прикрыл район концентрации армии, прибывавшей на выручку, и установил связь с идущим из Кракова Яном Собеским. После получения точных сведений о ситуации на австро-турецком фронте, польский главнокомандующий решил выбрать в качестве места концентрации своей армии город Креме на Дунае (приблизительно в 60 километрах к западу от Вены). Креме находился достаточно далеко от Вены, что обеспечивало безопасную концентрацию войск, и одновременно довольно близко, чтобы отсюда можно было быстро придти на помощь. Собеский планировал помочь Вене или нападением на турок с запада, через горный массив Венского Леса, или подходом к осажденной крепости с севера. Польский главнокомандующий не был еще знаком ни с местностью вокруг Вены, ни с возможностями переправы через Дунай вблизи столицы, поэтому вначале он потребовал от австрийцев точной информации. Когда Карл Лотарингсжий дал ему необходимые сведения вместе с точными картами окрестностей столицы, он отказался от второго варианта. Местом концентрации Ян III выбрал Креме, предложив одновременно герцогу Лотарингскому прикрывать от неприятеля эту местность и имевшиеся там мосты.

Когда в соответствии с предложениями Яна III имперский главнокомандующий двинулся от Ангерна в направлении Корнойбурга, чтобы прикрывать Креме от неприятеля, 24 августа под Бизамбергом он столкнулся с корпусом Хусейн-паши, пытавшегося не допустить соединения австрийцев с войсками Собеского. Турки уже знали о них.

Силахдар-Мехмед-ага пишет, что Кара-Мустафа предал Хусейн-пашу и, не дав ему подкреплений, обрек на безнадежный бой с превосходящими силами врага. Венгры уклонились от участия в сражении, «ни капли крови не пролилось с их носа», как и татары, которые, правда, двинулись в бой, но вскоре отступили, больше заботясь о своих трофеях, нежели думая о неприятеле. В результате против 10-тысячной австрийской армии воевали только 5000—6000 турок. Несмотря на это, войска Хусейн-паши отважно бросились в атаку. «Штурмуя и атакуя, сыпанули они один раз свинцом, потом пустили на ряды неприятеля стремительный поток сабель и так положили начало бою и сражению, борьбе и битве. Однако рядов неверных было больше тридцати. Они расступились, выдвинув вперед пехоту и пушки, после чего окружили мусульман с двух сторон. Те, сражаясь и ведя себя стойко и смело, ободряя друг друга криками, вырезали пять таких рядов и бросились на тех, которые стояли в глубине. Тут, однако, (неприятель) выдвинул вперед пехоту, которую держал в засаде, а еще ударил из всех пушек разом и сыпанул целым дождем свинца. Приняли мученическую смерть ага с Эгера Бичли-заде и сын Байрам-паши из Пожеги и (другие)… и много гази мусульманских также полегло на черную землю и умерло»{50}.

Победа под Бизамбергом обеспечила эффективное прикрытие сосредоточения войск в намеченном месте и удержала турок от активных действий на других территориях. Войска Тёкёли оставались на Мораве и не проявляли инициативы, герцог Лотарингский остановился в Корнойбурге. Вскоре главнокомандующие пришли к выводу, что место концентрации войск следует перенести ближе к Вене, под Тульн на Дунае. Поэтому Карл Лотарингский послал туда два полка пехоты для защиты строительства мостов. К небольшому городку Клостернойбургу, расположенному на правом берегу Дуная выше Вены и с июня упорно оборонявшемуся, был послан сильный отряд драгун, который должен был удерживать этот город до подхода подкрепления.

Тем временем, положение осажденной Вены ухудшалось со дня на день. Турецкие мины проделывали огромные проломы в фортификациях, а атаки янычар, отражаемые с большим трудом, стоили многих жертв. Несмотря на то, что проломы постоянно засыпали землей со щебнем и заделывали мешками с песком, неприятель довольно успешно продвигался вперед, а после того как занял ров на главном направлении удара, он стал атаковать уже укрепления города. 28 августа янычары захватили упорно обороняемый равелин напротив императорского дворца, получив, таким образом, доступ к длинному участку фортификационных валов, слабо защищенных артиллерией двух бастионов. «Ободренные успехом турки начали с удвоенной энергией штурмовать бастионы и соединяющую их куртину вала. Все новые взрывы мощных снарядов проделывали проломы в укреплениях, к которым яростно бросались янычары. Их фанатизм постоянно поддерживался многочисленными мусульманскими священниками, находившимися при турецком войске. Однако неприятель не сумел полностью овладеть обоими бастионами, хотя ему и удалось обосноваться на их более отдаленных участках. Осажденные защищались геройски, поощряемые личным примером командующего обороной (который, несмотря на трудное положение города, заверял Карла Лотарингского: «Не отдам Вену, только с последней каплей моей крови». — Л.П.). Численность гарнизона упала к этому времени до одной трети, несмотря на то, что под ружье призвали даже чиновников и людей, выполнявших вспомогательные работы в целях обороны. По распоряжению Штаремберга за валами города начали сооружать укрепления из корзин с землей, мешков и щебня, баррикадировать улицы, строить укрепления для домов и готовить город к уличным боям. Начали даже разбирать крыши домов, чтобы добыть дерево для изготовления заграждений»{51}.

Энтузиазм защитников поддерживала вера в скорый подход подкреплений, усиливаемая посланниками герцога Лотарингского, которые неоднократно проникали в осажденный город, принося вести о приближении польских и имперских войск. Случалось, что и солдаты турецкой армии, происходившие из христианских народов Европы, порабощенных Портой, пробирались в город и доносили о постоянном снижении духа у осаждавших и их нуждах.

Голод давал о себе знать не только защитникам Вены. Уже в конце августа в турецкой армии возникли серьезные трудности с продовольствием. Турецкие хронисты подчеркивают, это было результатом того, что турки уничтожали и сжигали все населенные пункты в окрестностях Вены, где множество амбаров с зерном и домашние запасы жителей стали жертвой огня. Несмотря на то, что Кара-Мустафа приказал всем венграм, признающим верховенство султана, привозить в лагерь провиант и продавать его солдатам по умеренным ценам, это распоряжение мало чем помогало. Доставка корма для лошадей занимала 3—4 дня дороги. «В шатрах не было уже даже маленького зернышка провианта или ячменя, поэтому лошади хирели, а так как в кошельках у большинства людей не осталось и медяков, животные погибали. Лагерь турецких войск пропитался трупным запахом, смрад заполнил его до краев, в нем царила атмосфера гниения. Шли к тому же проливные дожди (во время марша и на более позднем этапе осады. — Л.П.), поэтому распутица, высокая влажность и нехватка провианта привели к смерти нескольких тысяч человек»{52}. Все больше становилось и раненых.

Бытовые условия тоже в значительной степени ослабляли у солдат желание воевать. Постепенно в лагере углублялось разочарование, нежелание продолжать войну. Объективности ради нужно сказать, что голод почти всегда был постоянным спутником воюющей армии в XVII веке, так как тогдашний примитивный транспорт не мог обеспечить потребности огромного числа собранных в одном месте людей. Городские запасы Австрии и Венгрии, несмотря на достаточно высокий уровень сельского хозяйства в этих районах, также были ограниченны. Можно предположить, что если бы даже турки организовали разумную систему эксплуатации захваченных территорий, то и в этом случае они не избежали бы нехватки продовольствия. Ведь прокормить нужно было свыше 200 тысяч человек (учитывая и отряды, прибывшие уже во время осады Вены). Поэтому армия Кара-Мустафы находилась не в лучшей ситуации. «Понесшие жестокий урон от болезней и потерь, войска… были как бы окружены с трех сторон. На востоке отчаянно сопротивлявшийся гарнизон связывал элиту турецкой пехоты и большую часть артиллерии, на севере Дунай оказался почти непреодолимой преградой, на западе армию ограждал гористый Венский Лес»{53}.

Когда под австрийской столицей обе изголодавшиеся и измученные длительной борьбой стороны, напрягали остатки сил и воли, чтобы склонить чашу весов победы на свою сторону, на помощь спешно шли войска Яна III. Почти одновременно с поляками к Вене выступили подкрепления из Баварии, Саксонии и Швабии. Армия Короны была экипирована неплохо. Особенно много повозок тащили за собой пехота и отряды драгун, так как было ясно, что военные действия будут происходить на территории, до основания разоренной неприятелем. Конницу тоже сопровождали многочисленные возы с продовольствием, кормом для животных и оснащением.

Таким образом, польская армия вела за собой обоз, состоявший из 6000—8000 повозок, а количество слуг, возниц и вспомогательных служб доходило до числа солдат. Однако запасы продовольствия были недостаточными для такой огромной армии. Для ускорения темпа продвижения и облегчения пропитания людей в пути войско вынуждено было идти двумя колоннами по разным дорогам. Левую колону составляла кавалерия польного гетмана Миколая Сенявского, прикрываемая авангардом из 10 хоругвей кавалерии и полка драгун коронного стражника Стефана Бидзиньского под общим командованием полковника Сариуша Лазниньского. Этот авангард еще в начале июля был послан в район Бельска и Живеца, чтобы прикрывать концентрацию главных сил от неприятеля.

Чуть позже вышла из Кракова правая колонна, состоявшая из остальных подразделений кавалерии, в основном гусар, пехоты, артиллерии и обозов. Командовал ею великий гетман Станислав Яблоновский. Тут же, сразу за колонной, ехал верховный главнокомандующий армией — король Ян III — в сопровождении двора и королевы.

Прикрывающая марш главных сил колонна гетмана Сенявского, следуя через Вельск, Цешин, Нови-Йичин и Границе, подошла к Липнику, расположенному в 25 километрах к востоку от Оломоуца. Здесь она должна была остановиться и ожидать дальнейших распоряжений короля. Однако, подгоняемая герцогом Лотарингским, колонна двинулась дальше на Оломоуц, Брно до Микулова, что на границе Моравии и Австрии (куда подошла 25 августа), значительно приблизившись к имперским силам. По приказу короля Миколай Сенявский задержался в Микулове для прикрытия марша главных сил Короны. Расстояние в 321 километр от Вельска до Микулова отряды польного гетмана преодолели за 12 дней, что было по тому времени немалым достижением, если принять во внимание, что перед этим они прошли в очень быстром темпе из Подолья и Покути до Кракова.

20 августа перед Пекарами король догнал главную колонну своей армии. Два дня спустя перед городом Тарновске-Гуры «польское войско выстроилось для представления Ее милости королеве, которая, попрощавшись с королем, в тот же день вернулась со двором назад»{54}. На следующий день польские войска перешли границу империи. Встречены они были на австрийской стороне чрезвычайно пышно. От имени имперских властей короля встречал граф Ганс Оберсдорф вместе с представителями всех сословий. Ян III приехал к границе в берлинской карете, запряженной шестеркой лошадей. Рядом с каретой ехали на великолепных конях придворные, среди них был и королевич Якуб. Монарха сопровождали две роты гвардейцев и большое число высокопоставленных особ.

От имени императора короля приветствовал торжественной речью канцлер государства. «Светлейший король и господин! — произнес он. — Коварные и ничтожные турки осаждают столичный город нашего государства. Страшный голод мучает жителей Вены, которые в смертельной тревоге перед турками ждут от вас избавления… Если Вена окажется в руках неприятелей наших, тогда беда нам!.. Уже никто не остановит их триумфальное шествие по нашей родной земле, дети которой (здесь он указал на толпы силезцев, приветствовавших короля. — Л.П.) вас, ваша светлость, как защитника своего приветствовать и на дорогу благословить пришли. Беда нам, ежели попадем в руки тех извечных наших палачей! И кто же избавит нас (от них), если не вы, светлейший король и господин?.. Господь Бог посылает его, чтобы христианство охранил, нас от смерти, а Европу от гибели спас»{55}.

По дороге через Силезию население повсюду приветствовало королевскую армию с необычайным энтузиазмом. Во многих городах были установлены триумфальные арки. Великолепная осанка воинов, красивый внешний вид, необычайная дисциплинированность, высокая сила духа — все это производило огромное впечатление. Не одно силезское сердечко забилось тогда сильнее при виде польских воинов. Несмотря на многовековую изоляцию от Речи Посполитой, Силезия по-прежнему сохраняла черты польского характера, о чем свидетельствует, например, тот факт, что в приграничных Тарновске-Гурах проповеди на польском языке читались три раза в неделю, тогда как по-немецки — только один раз. «Народ здесь несказанно добрый и благословенный, край чудесный и веселый», — писал Ян III королеве, тронутый необычайно сердечным приемом населения. Сопровождавший короля французский мемуарист Да-лейрак записал: «Никогда ни один монарх не встречал такого проявления почитания населением чужого государства, как польский король со стороны подданных императора»{56}.

Силезский хронист, наблюдавший 24 августа проезд монарха через Рацибуж, записал: «Король полного телосложения и великолепного внешнего вида. Одет был в голубой, вышитый золотом жупан, подпоясанный голубой лентой, на которой с левой стороны виднелась прекрасная бесценная алмазная звезда. На жупане кунтуш коричневого цвета из превосходного голландского сукна, а на нем, также с левой стороны, видна была изумительная звезда из одних жемчужин, таких, как самые крупные горошины. С правой стороны висела большая золотая витая цепь с прикрепленной к ней маленькой золотой коробочкой. На голове его была красивая пурпурная соболья шапка, однако король все время эту шапку снимал». Согласно сообщениям того времени, население как городов, так и других селений сбегалось, чтобы увидеть того единственного, кого считало защитником своей свободы, жизни и имущества.

В Рацибуже Собеский принимал у себя в доме графа Оберсдорфа в сопровождении жены, дочерей, родственников и местной аристократии. Перед обедом гости сели за игру в карты. Ян III занял место у стола вместе с дамами. Как он позже писал Марысеньке, «какая-то самая старшая (из дочерей графа. — Л.П.) и самая уродливая обыграла меня». После обильного обеда сел на коня и остальную дорогу до Вены провел в седле, проявив большую физическую выносливость, несмотря на то, что был уже такой полный, что на лошадь садился с табурета, который конюший всегда возил следом за ним у седла. Однако проезд через Силезию его несколько утомил. «Для непрестанных торжественных речей и чудес… каждый день как на свадьбу я одеваться должен и как жених въезжать с кавалькадой» — писал он королеве{57}.

14 августа король остановился на ночлег в Руде около Рацибужа, откуда выехал во главе 20 хоругвей кавалерии и нескольких сот драгун, оставив чуть позади войска гетмана Яблоновского. В полдень королевский авангард остановился на отдых в Опаве, «очень красивом городе». Местная шляхта выехала приветствовать короля-избавителя, с почтением сходила перед ним с коней и произносила длинные речи. То же было и в чешском городе Оломоуце, где 26 августа короля встретили канонадой из орудий. Однако здесь жители города были не так сердечны, как в Силезии, королю предоставили не слишком удобные покои, а за питание брали высокие цены. Только местные иезуиты приняли короля с большим почетом, в алтарях костелов повесили портреты монарха и надписи в его честь.

По дороге поляков настигла весть, что принц Конти вопреки воле Людовика XIV покинул Францию и отправился в Вену, чтобы служить в войне всего мира христианского в имперском войске. В действительности же выехали два брата из королевского рода, один из них — будущий неудачливый кандидат на польскую корону Франсуа Луи Конти. «Король Франции был очень недоволен этой рискованной затеей. Когда он получил от старшего Конти (брата будущего претендента на престол) два письма с дороги, то, не читая, бросил их в горящий камин. Это проявление королевского гнева вызвало большое волнение в Версале»{58}. Тот факт, что приближенные к королю аристократы, представители государства, поддерживающего Турцию, добровольно встали под знамена Яна III, лучше всего свидетельствует о том, насколько популярным был в то время лозунг борьбы в защиту христианского мира от агрессии Порты. Уже в Германии братья узнали, что военные действия разворачиваются главным образом в Австрии. Французские принцы в июне прибыли в Вену и потом приняли достойное участие в кампании против войск Кара-Мустафы.

29 августа король достиг Брно. Проезд через Моравию, произвел на него сильное впечатление. «Что до страны — нет в мире ничего равного; земля лучше, чем на Украине. Все горы полны винограда, которым и персиками свои дома покрывают, — писал он Марысеньке. — Такая густота копен сена в поле, какой никто нигде не видел». В Брно короля торжественно принял имперский сановник граф Колловрат. Великолепный прием в его честь устроил в этом городе венгерский епископ Эстергома Дьёрдь Селепценьи. На следующий день королевский кортеж приехал в Диргофф. Когда они покинули этот город, над польской колонной появился огромный орел, который почти целый день кружил над королем. Войско приняло это за хороший знак и предзнаменование будущей победы. За Микуловом Собеский соединился с колонной гетмана Сенявского, который в соответствии с предписанием ждал монарха.

Благодаря стараниям местного населения, видевшего в поляках избавителей от страшной опасности, исходившей от турок, снабжение войск, когда они проходили через Силезию и Моравию, было очень хорошим, за исключением упомянутого уже Оломоуца. А вот имперские власти меньше заботились об этом, считая, что Собеский сам должен побеспокоиться о пропитании своей армии, потому что прибыл в Австрию в качестве союзника, а не гостя, которому содержание гарантировано хозяином.

31 августа под Холлабрунн в польский лагерь прибыл герцог Лотарингский. Недавние политические споры и личные оскорбления никак не повлияли на отношения между выдающимися полководцами. Собеский приветствовал герцога перед строем своих войск. Когда герцог Карл сошел с коня и пешком пошел к королю, тот сделал то же самое и, приблизившись, обнял герцога. Затем был дан обед для императорских гостей, на котором по своему обычаю Собеский щедро угощал австрийцев вином. Вначале герцог Карл пил только мозельское вино, разведенное водой, однако, разохотившись, пил одну рюмку за другой без воды. Уже хорошо захмелев, он неожиданно возжелал учиться польскому языку и все повторял за поляками не очень умело отдельные слова. В тот вечер никто из возвращавшихся в свой лагерь имперских офицеров не держался уверенно на ногах. «Не только наелись, но и попили, и хорошо», — написал потом король жене.

На следующий день в письме к Марысеньке он так охарактеризовал герцога Лотарингского: «Нос просто орлиный и даже как бы попугаистый. Довольно заметная оспа на лице… платье на нем серое, без всего; только пуговицы золотые (достаточно новые), шляпа без перьев, сапоги были желтыми два или три месяца назад, каблуки пробковые. Конь неплохой, седло старое; узда на коне простая, ремни плохие и старые… Разговор очень хороший, чего ни коснись. Скромный, немногословный и, кажется, человек очень благопристойный. Войну понимает очень хорошо и к ней готовится. Парик белый, гнусный — видно, вообще одежда его не заботит. Вот такой это человек, с чьей фантазией моя без труда согласуется, и достоин он значительно лучшей судьбы». Фактически изгнанный властолюбивым Людовиком XIV из своего наследственного герцогства, имперский главнокомандующий не принадлежал к числу самых богатых людей.

По просьбе австрийцев король бросил против неприятеля два конных отряда по сто человек, которыми командовали ротмистры легкой кавалерии Роман Рушчиц и Дамиан Шумлянский. Поляки справились с задачей значительно лучше имперских разведчиков. Рушчиц вернулся без потерь и с тринадцатью турецкими пленными. Шумлянский поймал семерых янычар, однако сам при этом был тяжело ранен выстрелом в живот и через несколько дней скончался.

3 сентября в замке Штеттельсдорф под Тульном состоялся большой военный совет. В нем участвовали король, гетманы Яблоновский и Сенявский, генерал Контский, герцог Лотарингский, маркграфы Герман Баденский, Людвиг Баденский, саксонский курфюрст (отец будущего короля Польши), баварский курфюрст Максимилиан Эмануэль (будущий зять Яна III), командующие швабскими отрядами, другие имперские и немецкие командиры. Маркграф Баденский вручил Собескому маршальский жезл имперских войск, что символизировало признание его верховным главнокомандующим союзническими войсками. В ходе дискуссии по плану дальнейших действий выявились три различные концепции проведения всей операции. Первую из них представил герцог Лотарингский, который предложил вести наступление через Венский Лес с севера, чтобы подтянуть к Вене всю армию и вынудить турок отступить. Второй проект представил Герман Баденский. Он предложил переместить союзнические войска в район расположенного к югу от Вены местечка Винер-Нойштадт и оттуда атаковать армию Кара-Мустафы. Практически это трудно было реализовать из-за полного разорения неприятелем этих мест и невозможности прокормить многочисленную армию христиан. Еще менее реальным был второй австрийский проект, предусматривавший марш к Пресбургу, переправу через реку около этого города и нападение на турок с востока. При его реализации пришлось бы считаться с остававшимися в собственных тылах остатками корпуса Хусейн-паши, а также со стоявшим под Яварином сильным корпусом Ибрагим-паши.

В отличие от австрийских и немецких командующих, считавших маневр основой военного искусства, Ян III предложил нанести удар через Венский Лес и по единственной пригодной здесь дороге, шедшей вдоль Дуная, по главным силам неприятеля и разбить их в решающем сражении на подступах к столице. План короля строился на принципах старопольского военного искусства, гласящих, что вначале нужно уничтожить главные силы неприятеля в решающем сражении, а потом неутомимо преследовать его до достижения быстрой и полной победы. В конечном итоге авторитет многократного победителя турок перевесил, и военный совет принял план Яна III.

Таким образом, было решено, что вся армия союзников переправится на правый берег Дуная. Поляки и имперские войска должны были сделать это под Тульном, расположенном значительно ближе к Вене, чем Креме, где ранее планировалась переправа главных сил. Теперь здесь должны были переправляться вспомогательные отряды немецких княжеств. Планировалось, что первыми к переправе двинутся польские войска, получившие задание прикрывать австрийские и немецкие отряды. На Дунае решено было оставить лишь небольшой двухтысячный отряд конницы, который должен был охранять мосты на реке и ожидать прибытия литовских войск. Переправившись через Дунай, союзнические войска одновременно двинутся на неприятеля дорогой вдоль Дуная и через Венский Лес. Голову колонны составляла пехота, ее задача — обеспечение безопасности передвижения армии, а также очистка территории от отдельных отрядов врага. После выхода из Венского Леса союзники должны были атаковать армию Кара-Мустафы, а разбив, преследовать ее и приступить к осаде Уйвара.

Территория Венского Леса между Тульном и Веной была труднопреодолимой из-за пролегающей здесь горной гряды с многочисленными ущельями и ручьями. В восточном направлении, в сторону Вены, местность постепенно понижалась и переходила в равнину, перерезанную лентой реки Вены, впадающей в Дунай. После преодоления горного массива Венского Леса Ян III намеревался завязать сражение вначале силами левого крыла, которые, двигаясь по относительно удобной дороге вдоль Дуная, должны были первыми выйти на равнину, занятую турками. Далее требовалось завязать бой с противником и отвлечь его внимание от маневра, который выполняло правое крыло войск союзников. Следующими в бой должны были вступить силы, занимавшие позиции в центре, поддерживая своими действиями левое крыло. К этому времени войска правого крыла должны были выйти на самую высокую горную цепь перед равниной и нанести с ее склонов решающий удар в направлении Вены, разбить противника и отрезать ему путь к отступлению. Одновременной атакой левого крыла и центра предполагалось полностью уничтожить армию Кара-Мустафы.

В этом превосходном плане, однако, была и определенная доля риска. Он заключался в том, что движущиеся вдоль Дуная войска левого крыла могли быть в случае мощной контратаки противника разбиты до прихода помощи со стороны сил центра и правого крыла.

Но, опираясь на данные разведки, польский король правильно предполагал, что Кара-Мустафа, находясь так близко к успеху, не прервет осаду и примет бой на равнине под городом, затрудняя продвижение союзников через Венский Лес.

Однако на пути возможного маневра турок находился сильно укрепленный австрийцами Клостернойбург: неприятелю трудно было им овладеть, но опасно и оставлять в своем тылу. Впрочем, даже возможное поражение левого крыла не предрешало хода всей операции, так как к этому времени войска правого крыла и центра должны были, преодолев все препятствия, выйти к осажденному городу. Поэтому в сумме риск неудачи был невелик{59}.

Больше всего споров возникло при установлении позиций войск в битве, так как все хотели сражаться на наиболее почетном, по понятиям того времени, правом крыле. Лишь авторитет короля разрешил весь спор о месте боевых порядков. Было решено, что на правом фланге сражаться будут поляки, которые выполнят самую главную задачу в битве.

Установленный на совете ordre de bataille союзнических войск, изложенный служившим в польской армии французским инженером Филипом Дюпоном и приведенный Яном Виммером в его «Венском походе», предусматривал, что центр боевых порядков займут имперские войска под командованием герцога Лотарингского, усиленные кавалерийским полком придворного маршалка (гофмаршала) Иеронима Любомирского (входящим в состав польской армии и уже без подразделений, воевавших под командованием маршалка под Братиславой и Бизамбергом), а также несколькими хоругвями гусар. Несколько имперских отрядов (пехоты и драгун) этого крыла предполагалось передать в непосредственное распоряжение короля. Правое крыло должно было состоять из польских войск под командованием гетмана Станислава Яблоновского. Левое крыло отводилось отрядам баварского и саксонского курфюрстов, усиленным несколькими хоругвями гусар и другими подразделениями польской кавалерии. Несколько подразделений пехоты и драгун этого крыла также предполагалось передать в непосредственное подчинение польскому королю. Артиллерия должна была быть распределена между всеми группировками, при этом герцог Лотарингский обязывался передать часть своих орудий обоим курфюрстам, если бы им не хватило огневых средств. Швабским войскам отводилось место по краю левого фланга. Обращенные фронтом чуть вправо, они должны были беспокоить неприятеля и убедить его, что главный удар будет нанесен именно в этом направлении. В случае неудачи войск союзников левому крылу предписывалось пробиваться к Вене для поддержки ее гарнизона.

В первой линии должна была идти пехота с орудиями, следом за ней — вторая линия, состоявшая из кавалерии. «Если эти две линии перемешаются, обязательно возникнут трудности во время прохода через ущелья, леса и горы, однако сразу же при выходе на равнину конница займет свое место в промежутках между батальонами, которые будут соответственным образом размещены, в особенности это касается наших гусар, которые ударят первыми»{60}.

Из-за ограниченности места действий командующие войсками союзников решили построить свои войска в четыре боевые линии, при этом последняя из них должна была одновременно стать резервным корпусом. Чтобы избежать атак всегда грозной турецкой конницы, войскам первого броска было приказано нести с собой легкие испанские или фризские козлы, которые в любой момент быстро и легко устанавливались перед передней линией батальонов. В конце инструкции Ян III писал: «Прошу всех господ генералов, чтобы, по мере того как войска будут спускаться с последней горы на равнину, каждый занял свое место, как это обозначено в настоящем плане».

Несмотря на то, что документ был подписан всеми высшими генералами, спор за место в строю не закончился. В связи с решительным протестом герцога Лотарингского Собеский в конце концов согласился на изменение первоначального плана и отдал левое крыло австрийцам, которые должны были принять на себя основную тяжесть борьбы с турками, пока остальные войска будут преодолевать леса и горы Венского Леса. Это потребовало перемещения вспомогательных войск принцев немецких княжеств в центр.

Вопреки мнению некоторых осторожных и нерешительных австрийских командующих король стремился к тому, чтобы как можно быстрее оказать помощь теряющей последние силы Вене и быстротой маневра захватить турок врасплох. Поэтому он непрерывно работал над подготовкой всего плана окончательной расправы над турками. «Дорога спешная, проезды через города, комплименты, встречи, конференции постоянные с герцогом Лотарингским и другими, служба разная не только не дают сил писать, но и ни есть, ни спать», — писал король 4 сентября Марысеньке в ожидании переправы через Дунай. «До сей поры меня катар не отпускает и постоянное головы боление, особенно ночью, хотя и в кафтанике сплю, и под балдахином, и в тепле», — добавлял, жалуясь на слабое здоровье. Причиной простуды была, вероятно, ухудшившаяся в последние дни погода и обильные дожди, которые шли уже несколько дней, затрудняя продвижение армии. Однако короля не покидало хорошее настроение. Особенно он был доволен австрийской кухней. «Фанфаник (так ласково родители называли королевича Якуба. — Л.П.) чаще всего ест со мной, — сообщал он в том же письме королеве. — Что касается серых куропаток, фазанов или другой живности, то мог бы их съедать и по нескольку в день, потому что имеем их достаточно, как и фруктов». С герцогом Лотарингским у короля установились сердечные отношения, и он часто хвалил его в письмах к жене. «Он больше француз, нежели немец», — писал он.

Между тем уже соединившиеся колонны коронных войск 5 сентября подошли к месту переправы у Тульна, где остановились на непродолжительный отдых. Колонна гетмана Яблоновского от Кракова преодолела 450 километров, из которых 350 — за последние 15 дней, что само по себе было исключительным достижением, ведь войско тащило за собой всю артиллерию и огромные обозы. Это лучше всего свидетельствует о великолепной организации марша и высокой дисциплине солдат, которые, несмотря на перенесенные тяжести, просто пылали желанием сразиться с турецкими захватчиками. «Большая у всех нас к той войне охота, — писал матери галицкий воевода Станислав Потоцкий, говоря о настроениях в войсках. — Имеем основательную надежду на Господа Бога, что будет он благосклонен к войскам христианским»{61}. Сразу же за поляками к месту переправы подошли имперские войска, прибывшие в Тульн из Корнойбурга.

В ночь с 5-го на 6 сентября австрийцы закончили строительство трех мостов через Дунай. Несмотря на то, что в результате последних дождей дороги на дунайских островах между мостами были чрезвычайно грязными, Собеский, не желая тратить время, уже рано утром переправился через реку. За ним к мостам двинулось все польское войско, марширующее таким красивым строем, что герцог Лотарингский и имперские генералы смотрели на него с «огромным удовлетворением». Однако австрийцы обратили внимание на бедную одежду одной из хоругвей. Собеский мгновенно это заметил и сказал: «Присмотритесь вон к тем храбрецам. Это непобедимое войско, которое поклялось одеваться не иначе, как в одежду, добытую у неприятеля». Австрийцы лишь с пониманием покивали головой.

Днем сильно пригрело солнце, грязь подсохла, и вся армия, за исключением обозов, легко переправилась через реку и встала у подножия Венского Леса, «вершины которого терялись в облаках». Назавтра,

7 сентября, через Дунай переправились австрийцы с герцогом Лотарингским во главе. 8 сентября по мостам прошли тыловые имперские части и польские обозы.

8 этот же день из-под Кремса прибыли под Тульн войска немецких княжеств, часть которых приплыла на судах. 9 сентября после полудня уже вся союзническая армия стояла под Тульном в том боевом порядке, который был запланирован, обращенная фронтом к югу. В это время король Ян III располагал следующими силами:

армия Короны (с учетом небольших потерь на марше и прибывших казаков) — 12 888 человек конницы, 10 370 — пехоты, 3200 — драгун, 250 артиллерийских и инженерных подразделений (всего 26 708 человек и 28 орудий);

имперская армия — 10 тысяч конницы и 8 тысяч пехоты, а также 70 орудий (кроме того, на берегу оставалось 2000 человек конницы);

саксонский корпус — 2000 человек конницы и 7000 пехоты, а также 16 орудий с прислугой;

баварский корпус — 3000 человек конницы, 7500 пехоты и 14 орудий с прислугой;

швабский корпус — 2500 человек конницы, 7000 пехоты и 12 орудий с прислугой.

Таким образом, вся армия насчитывала приблизительно 42 500 человек пехоты, свыше 30 000 конницы и 140 орудий. Без сил, оставленных для охраны обозов и мостов под Тульном, можно считать, что войска, предназначенные для оказания непосредственной помощи Вене, насчитывали 70 тысяч человек{62}.

Концентрация и переправа войск союзников произошла на расстоянии всего 25 километров от главных сил Кара-Мустафы, штурмовавших австрийскую столицу. Однако союзники не встретили на Дунае никаких неприятных неожиданностей со стороны турок, не было ни малейшей попытки помешать переправе! Неужели турки ничего не знали о приближавшейся к Вене помощи? Сам Собеский долго тешил себя именно такой надеждой. «О нас ни венгры, ни турки или не знают, или не хотят знать, что очень хорошо для нашей стороны», — писал он 4 сентября из замка Штеттельсдорф королеве.

Однако в действительности дела обстояли несколько иначе. Как говорит Силахдар-Мехмед-ага, уже во второй половине августа, за несколько дней до поражения под Бизамбергом, Хусейн-паша предостерегал Кара-Мустафу о возможном подходе к австрийцам помощи и извещал, что «поблизости (находится) также король польский, окаянный, по имени Собеский, который идет на подмогу Вене сам, собственной персоной, с великим гетманом и польным гетманом подвластной Польше Литвы, а также с тридцатью пятью тысячами пеших и конных гяуров польских»{63}. Не принимая во внимание ошибочную оценку участия литвинов в походе, турки относительно быстро и точно определили польские силы. Однако Кара-Мустафа не доверял разведке и свято верил в польско-турецкий договор от 1678 года. «Главным военачальником овладели столь высокое мнение о себе и такая беспечность, что ни на йоту не давал он веры схваченным языкам, как и не велел (по своей инициативе) устанавливать слежку, — комментирует этот факт другой турецкий хронист, Хусейн Хезарфенн. — А между тем, по показаниям языков, которых взял и привел его милость татарский хан, число гяуров (идущих на помощь Вене) превосходило все ожидания: король польский и другие (ошибочно приведенные хронистом. — Л.П.) должны были вместе с немецким войском подойти не позже, чем через три дня (не совсем точно. — Л.П.), а по приходе обязательно вступить в замок и разгромить лагерь монарших войск. Однако же эти их показания никто не принимал всерьез. (Великий визирь) ввел обычай: как только языки заговорят, отрезать им головы, чтобы войско (ни о чем) не знало»{64}.

Лишь 4 сентября, когда схваченный пленный дал показание, что на помощь столице движутся 35 тысяч поляков с королем во главе, а также 85 тысяч немцев и австрийцев под командованием императора (что не совсем верно. — Л.П.), а пойманные ханом австрийцы показали то же самое, Кара-Мустафа наконец поверил этой информации и начал приготовления для отражения идущих на помощь австрийцам войск. По сведениям турецких хронистов, он осаждал Вену «лениво». Это подтверждает и Собеский в письме королеве от 9 сентября: «Почему около Вены очень редко стреляют, понять не можем». Кара-Мустафа считал, что город и так будет в руках турок из-за отсутствия в нем продовольствия и боеприпасов. Он не хотел идти на генеральный штурм, так как взятие Вены таким способом сулило добычу не ему и государственной казне, а грабящим город солдатам. Лишь теперь, получив известия о подходе к городу помощи, он ускорил темп осадных работ и усилил артиллерийский обстрел, чтобы провести подготовку для решающего штурма, который позволил бы туркам взять Вену до подхода помощи. Когда посланный на разведку 8 сентября администратор одного из санджаков Дели-Омер-бей подтвердил показания другого австрийского пленного, что польский король и немецкий император (последнее неверно. — Л.П.) уже перешли по мосту Дунай и, оставив груз, идут только с войском на помощь, великий визирь созвал своих командиров на военный совет. Приблизительно через час было принято решение: «После подхода йеверных все, кто сидит в окопах, останутся на своих участках, а все паши с отрядами своей придворной конницы и кавалерией своих эйялетов двинутся на неприятелей и вступят с ними в бои и сражения. Когда благодаря милости Аллаха мы дадим им отпор и победим, тогда силой возьмем и замок»{65}.

Другого мнения был только вызванный на помощь с 8 тысячами человек из-под Яварина бейлербей Буды Ибрагим-паша, который предлагал вывести из окопов под Веной всех янычар, выкопать перед турецким лагерем широкий ров и разместить там всю пехоту и артиллерию, а за ней поставить в боевой готовности конницу. «Когда обреченные на пекло гяуры окажутся на расстоянии снарядного выстрела, откроем огонь из всех пушек сразу, потом сыпанем разок свинцом (из ружей и мушкетов), а потом, доверившись Аллаху, пойдем в атаку сразу всей конницей. Есть надежда, что с помощью Аллаха Всемогущего войско мусульманское победит и восторжествует, а войско гяурское будет разбито и разгромлено», — сказал он.

Однако предводитель янычар и некоторые паши не дали больше Ибрагим-паше и слова сказать, доказывая, что взятие Вены — дело уже решенное, что нельзя выводить в поле осаждающую ее пехоту и артиллерию. Кара-Мустафа полностью поддержал своего сторонника и навязал совету свой план, угодливо принятый всеми остальными.

Распыление сил перед лицом надвигавшейся мощной армии было фатальной ошибкой турецкого командования, тем более что в окопах под Веной были оставлены самые лучшие отряды, а против союзников направлена в основном только нерегулярная конница и народное ополчение. Кара-Мустафа наивно полагал, что этих сил достаточно, чтобы задержать войска союзников и не подпустить их к городу.

После принятия столь неудачного решения великий визирь сел на коня и вместе с командирами отправился на рекогносцировку местности и дорог, ведущих к Вене, по которым могла пойти армия христиан. Вернувшись в свой шатер, он отдал приказ диярбакырскому бейлербею Кара-Мехмед-паше, чтобы тот вместе с бейлербеями — сивасским Бинамаз-Халил-пашой, алеппским Дели-Бекир-пашой и аданским Дели-Эмир-Мехмед-пашой, а также с 5400 воинами народного ополчения их эйялетов занял передовые позиции у подножия Венского Леса. Бейлербею Буды Ибрагим-паше вместе с 4000 придворной конницы и столькими же сипахами народного ополчения велел занять позиции рядом с монастырем на Каленберге. Рядом с ним расположились бейлербеи: боснийский визирь Хызыр-паша, караманский Шишман-Мехмед-паша, марашский Омер-паша, уйварский Шейх-оглу-Али-паша, а также администраторы многих санджаков, свыше 5000 янычар, 500 джебеджи[47], 3000 сипахов из различных формирований. Всего силы, отданные под команду Ибрагим-паши, насчитывали 23 тысячи человек. Эти войска разместились вдоль Дуная и перед лагерем турецких войск.

Татарский хан еще в самом начале осады получил приказ стеречь переправы на Дунае под Тульном и не дать армиям, идущим на помощь Вене, форсировать реку. Давно враждующий с Кара-Мустафой, он не подчинился его приказу и безучастно наблюдал издалека за переправой христианских войск. Когда какой-то имам начал уговаривать его напасть на мосты и помешать союзникам переправляться, ответил: «Эх ты, эфенди! Или ты не знаешь, как этот осман издевался над нами! Довел до того, что мы значим для него не так, как те гяуры, валах и молдаванин. Сколько раз я писал о сборе и передвижении этого неприятеля, давая знать, что врага много и сопротивляться ему невозможно, а также уговаривал, чтобы войска и пушки вывел из окопов и они в случае нужды начали открытый бой, а если нет, то отошли спокойно. Но он продолжал стоять на своем, и не удалось мне получить одобрения моим словам, в письмах же, которые прислал в ответ на мои, среди тысячи ругательств говорил такие вещи, что едим вонючую конину! А ведь с помощью Аллаха Всевышнего ничего ему не стоило до союза со мной одолеть этого неприятеля… Я знаю, что поступок этот позорный, нашей религии противоречащий, но не чувствую уже в себе пыла… Пусть сами увидят, как мало стоит этот человек, и пусть знают, что значит татарин». Сказав это, он стегнул коня и, забрав татарское войско, отправился на гяуров»{66}.

Приведенные Силахдар-Мехмед-агой слова хана наилучшим образом отражают противоречия интересов Турции и Татарского ханства, силившегося вырваться из-под могущественной опеки султана и вести более самостоятельную политику. Реализуемая Кёпрюлю политика централизации государства наносила удар по крымским ханам, поэтому они вообще не желали Турции новых побед. Им достаточно было захватить в Австрии побольше добычи. Поэтому татары без боя ушли от Дуная и даже не пытались помешать союзникам при их трудном переходе через горы Венского Леса. Таким образом, не отсутствие информации о союзниках, а политические разногласия и фатальное решение, принятое в турецком лагере, позволили войскам Яна III спокойно переправиться через Дунай, а потом идти к Вене.

«Нечего нам этих турок и этого черного Мустафы бояться, потому что неприятель, который нам без помех дает строить мост на Дунае, на самом деле нестрашен», — критически оценил король своего противника[48].

Между тем, Кара-Мустафа делал вид, что у него нет претензий к Мюрад-Гирею. Когда 9 сентября хан прибыл со своим войском в турецкий лагерь, принял его с почестями и дал в его честь пир, затем велел надеть на него сановничью шубу из соболя. На известие об огромной силе приближающихся войск приказал снять с валов вокруг Вены 62 орудия и установить их у дороги, идущей вдоль Дуная, откуда ждали подхода неприятеля. В этот день из Венгрии приехали возы с провиантом, поэтому перед шатром великого визиря начали продавать войску продовольствие по фиксированным ценам, что значительно улучшило настроение солдат.

Тем временем, идущие на помощь австрийцам войска уже направлялись к Венскому Лесу тремя колоннами, впереди шли усиленные конные разъезды. Вечером 9 сентября союзники подошли к самому подножию гор. Они двигались по территории, совершенно опустошенной татарами, где не было не только какого-либо продовольствия, но и корма для лошадей. Все окрестное население давно сбежало в страхе перед ордой, а кто не сумел, тот или в плен татарский попал или под острыми саблями полег. Даже посевы все были вытоптаны. Поэтому дорога через разоренную местность была очень тягостной для идущей на помощь армии. Двигавшиеся в правой колонне поляки остановились на ночь под сожженным местечком Кёнигштадт, идущие в центре и на левом крыле немцы и австрийцы разбили лагерь у Санкт-Андре.

10 сентября имперские войска двинулись по дороге вдоль Дуная. В тот день при них находился и Собеский, опасавшийся, что идущие по более легкой дороге австрийцы выдвинуться вперед, чем навлекут на себя контратаку силами всей турецкой армии. Однако австрийские солдаты шли по разоренной дороге медленно, оставляя в тылу все тяжелые орудия. Немцы тоже бросили свою артиллерию у подножия Венского Леса. Вечером австрийцы достигли Клостернойбурга, а немцы — Кирлинга.

Значительно более трудная дорога досталась полякам. «Пошли мы во имя Господа нашего по непроходимым, как разуму людскому показалось из-за узости дорог, камней и густых лесов, горам», — писал генерал Контский. Поляки шли «через непреодолимые пропасти и леса, только зверям известные тропы, без обоза», вторил ему анонимный очевидец{67}. Оказалось, что карты, которыми располагали поляки, были неточными и вообще фактически не отражали трудностей местности. Поэтому войско было разделено на небольшие колонны, каждой придан лесник, превосходно знавший всю местность и все проходы. Ущелья преодолевали с большим трудом, волоча за собой пушки. Когда лошади из-за усталости останавливались, в орудия впрягались пехотинцы, кто-то толкал колеса, кто-то делал подстилы, и так все вместе, шаг за шагом, продвигались вперед. Немного отставшее правое крыло польских войск всю ночь с 10-го на 11 сентября тянуло пушки и возы с боеприпасами, не имея ни минуты сна. Вдобавок почти сутки дул сильный встречный ветер, еще больше затрудняя движение вперед. Но зато все польские орудия, в отличие от австрийских и немецких, были доставлены на поле боя!

Сам Собеский все время находился впереди, командуя шедшими через горы войсками. «Начиная с пятницы (с 10 сентября) ничего не едим и не спим, и кони наши также», — писал он королеве. Действительно, он был так занят, что от завтрака в пятницу до обеда в субботу не мог поесть — не было времени. Но, несмотря на то, что в Венском Лесу не было обещанного австрийцами провианта для людей и корма для лошадей, настроение в войсках было хорошее.

Вечером 10 сентября левая польская колонна подошла к населенному пункту Кирхбах, едва проделав в этот день по прямой линии 3,5 километра. Конница заночевала на ближайшем холме, а отставшая пехота продолжала идти и тянула пушки. Так как обозы оставили у Дуная, вместо горячей еды солдатам выдали только сухари. Пробивавшиеся через горы и леса отряды авангарда несколько раз наталкивались по дороге на мелкие группки татар, которые быстро уходили, не делая попыток помешать их продвижению.

Прибыв к австрийцам в Клостернойбург, Ян III провел рекогносцировку. Поняв, какое значение могли иметь в сражении с турками горы Каленберг и Леопольдсберг, возвышающиеся над равниной перед городом, он отдал приказ как можно быстрее занять их, пока это не сделали турки. Каленберг заняла лейб-гусарская хоругвь короля и несколько батальонов австрийской пехоты, а Леопольдсберг — саксонские войска.

Заняв обе горы, левый фланг армии союзников имел теперь хорошие позиции с мощно укрепленным Клостернойбургом в тылу. Перед войсками уже не было каких-либо значительных преград; отсюда можно было начинать атаку на находившихся на равнине турок. 10 сентября произошли первые столкновения австрийцев с татарами, попытавшихся задержать авангардный отряд генерала Мерца.

11 сентября вся имперская армия вместе с приданными ей польскими подразделениями подошла к линии гор Каленберг—Леопольдсберг и, хорошо закрепившись здесь, выдвинула вперед отряды пехоты, которые заняли южные склоны этих гор, вытеснив оттуда после мелких стычек небольшие турецкие группы прикрытия. Таким образом, имперские войска заняли выгодные исходные позиции для атаки на главные силы неприятеля. На склоны гор подтянули несколько польских орудий, переданных австрийцам, так как большую часть собственной артиллерии те оставили по дороге. Чтобы подготовиться к планируемой на завтрашний день атаке, герцог Лотарингский приказал расширить проходы в ущельях и выровнять территорию. В это же время войска немецких княжеств вышли на горный массив Фогельзанг и тоже расположились на удобных для атаки позициях. Все ожидали подхода поляков, которым и в этот день досталась самая труднопроходимая дорога. Отряды конницы вышли вначале в долину речки Вейдлинг, протекающей за массивами Каленберга и Фогельзанга, после чего двинулись на гору Германскогель. Пехота с орудиями осталась позади и с трудом продвигалась по узким и размокшим после последних дождей дорогам, а вечером блуждала в потемках по топям и непроходимым местам. Только пехоте польского левого крыла удалось не отстать от конницы. Отряд запорожских казаков, которым командовал Менжинский, в течение дня неожиданно вышел на равнину и столкнулся там с татарами, отбив у них несколько голов скота.

Вечером 11 сентября Собеский встал на вершине Каленберга. Его глазам открылся лес турецких шатров. Далеко на горизонте виднелись шпили венских костелов. Издалека доносился гул пушек, видны были огни выстрелов и зарево пожаров. Кара-Мустафа до последней минуты осаждал Вену, рассчитывая, что успеет взять город до прихода помощи осажденным. Он даже был близок к успеху, так как город держался из последних сил, а позиции янычар находились почти на расстоянии мушкетного выстрела от дворца императора, расположенного в самом центре столицы.

«Тот полководец, который, несмотря на приближение наших войск, не собрал свою армию, не окопался и стоит лагерем так, как если бы мы были от него за 100 миль, осужден на гибель»{68}, — заключил король после рекогносцировки, дав критическую оценку противнику.

И действительно, Кара-Мустафа не только не сделал соответствующих приготовлений к битве, но даже не разместил войска на возвышенностях Венского Леса, окружающих прилегающую к городу долину, облегчив тем самым союзникам занятие удобных для атаки позиций. Ибрагим-паша вообще не предпринял ничего, чтобы помешать союзникам занять горный массив Каленберг. Осматривая подступы к городу, Собеский заметил, что между горным массивом Германскогель и лежащим южнее его Драймаркштайном идет дорога из Вены, по которой турки относительно легко могли бы выйти в тылы сосредоточенных у речки Вейдлинг отрядов пехоты и артиллерии, а также конницы, стоявшей на Германскогеле. Поэтому он приказал разместить в проходе между обоими массивами всех польских драгун и поставить заграждения, чтобы не дать возможности неприятельской коннице атаковать в этом месте. Однако вид горных склонов, нисходящих к Вене, серьезно его огорчил.

«Большой с нами произошел обман, — писал он в ту ночь Марысеньке. — Как нам все рассказывали, даже генералы (австрийские. — Л.П.), что как только выйдем на ту гору Калемберг, там уже будет хорошо, что только виноградниками нам будет к Вене спуск. Когда же мы тут встали, впереди видим как на ладони лагерь турецкий очень большой, город Вена за несколько миль дальше. Но от нас туда идет не поле, а леса и des presi pices, et une drandissime montagne du cote droit, о чем нам никогда не говорили, et cinq ou six ravines (т.е. пропасти и высокие горы по правой стороне… и пять или шесть ущелий), поэтому едва ли мы и в два дня придем к самой акции, ибо должны изменить сейчас и строй и манеру войны, начать с ними a la maniere этих великих Маурисиев, Спинол[49] и других, которые шли a la secura, gagnant peu a le terrain (под прикрытием, медленно двигаясь вперед)». В целом, наступление с гор не обещало быть легким.

Оказалось, что местность снижалась террасами и переходила в равнину непосредственно перед турецким лагерем, а каждый виноградник на пути будущего наступления союзников обнесен был невысокой стенкой из кирпича и камня, создававшей прекрасную защиту для неприятельской пехоты. Собеский понял, что атака с гор будет возможна лишь после овладения пехотой всеми холмами, прикрывающими доступ к лагерю противника. Однако он пребывал в хорошем настроении и рассчитывал на решительную победу. В тот же день созвал военный совет в сожженном монастыре на горе Каленберг, где отдал последние распоряжения перед сражением. Поздним вечером вместе с королевичем Якубом лег он спать в своем шатре, но долго не мог уснуть. Впрочем, в ту ночь не спала большая часть польских воинов, особенно пехота правого крыла, которая, измученная изнурительным маршем с орудиями, остановилась у подножия Каленберга. «Вдобавок к несчастьям мы попали с пушкой в одно тесное сгоревшее местечко под самой горой, так что задом, всю ночь петляя, нужно было тянуть пушку и возы с порохом между подвалами, полными вина, из которых выгонять натруженных солдат трудность была немалая»{69}.

В 22.00 с башни кафедрального собора Св. Стефана в Вене (высотой 137 метров) австрийцы пустили несколько ракет, давая таким образом знак, что уже знают о приближении помощи. Их сразу же увидело все войско, раздались крики радости. Силахдар-Мехмед-ага написал, что в осажденных как бы влилась новая жизнь. «До самого вечера, а потом от вечера и до утра (гяуры), те и другие, в знак радости так палили из пушек и мушкетов и выстрелили ракет столько, что не описать. И пусть их Аллах побьет! Пусть их Аллах покарает!»{70}, — закончил он со злостью. Моральный дух турок был поколеблен. В лагере союзников было известно об упадке духа осаждавших Вену турок. Рассказывали, что янычары обвиняли Кара-Мустафу в изнеженности, алчности, трусости и шептали между собой: «Приходите, неверные, убежим уже при виде шляпы (вашей)»{71}.

В течение всего времени осады польский монарх поддерживал связь с осажденным городом через курьеров, с риском для жизни пробиравшихся через турецкие войска. Особые заслуги в этом имели два поляка, Франтишек Кульчицкий и его слуга Ежи Михалович, хорошо знавшие язык и обычаи турецкие. Переодевшись турками, они пробрались в Вену и известили коменданта столицы о приближающейся помощи. Во время их третьего прихода турки, вероятно, разоблачили и убили Михаловича, потому что после битвы среди награжденных его не оказалось. Кульчицкий же пережил войну и позже прославился, открыв в Вене первое кафе.

Лишь поздней ночью утих шум в лагере союзников, и только издалека доносился грохот турецких пушек, обстреливавших город. Приближался решающий момент как для Австрии, так и для всей Центральной и Восточной Европы.

БИТВА

Между тем, в турецком лагере не спали уже два дня. Когда утром 10 сентября Кара-Мустафа в окружении своей свиты отправился вторично на рекогносцировку, от Мехмед-паши приехал посланник с информацией, что христианские войска уже пришли со стороны Дуная двумя дорогами и всего в трех часах марша от турецкого лагеря остановились на отдых. Великий визирь тотчас приказал поднять по тревоге все войско и расставить его в боевом порядке. Одновременно он снял с острова на Дунае отряды боснийского визиря Хызыр-паши и усилил ими фронт войск против подходивших сил союзников. Место боснийцев на острове заняли менее надежные валахи и молдаване с их господарями во главе, а также мелкие турецкие отряды под началом ставленников великого визиря. Ночью с 10-го на 11 сентября турки еще раз попытались подложить мины под стены Вены, пробив для этого в пяти местах глубокие отверстия. В это время хан послал к великому визирю двадцать австрийцев, схваченных татарами. Девятнадцать из них сразу же по дороге были обезглавлены, а один, оставшийся в живых, рассказал: «Немецкий и польский короли идут вместе. В их лагерях находятся 80 тысяч войска пешего и 40 тысяч конницы, а также 200 пушек малых и больших. На лагерь войск турецких нападут завтра».

Поэтому сердар приказал, чтобы все войско было настороже и находилось в боевой готовности. «Солдаты и воины, вооруженные луками и мушкетами, бодрствовали, словно звезды, и не позволили беспечной сонливости овладеть собой, пока не рассвело и не появилась утренняя заря»{72}.

Утром 11 сентября к шатру визиря прибыли все командиры в полном вооружении, с барабанами и знаменами. Доверенные солдаты Кара-Мустафы встали на страже казны армии. Вскоре к турецкому главнокомандующему прибыл гонец от Мехмед-паши с известием, что австрийцы уже атаковали турецкий авангард у Дуная. Поэтому великий визирь построил свою армию для битвы, а сам занял место в своем шатре и приказал, чтобы янычары окопались перед пушками.

Первые столкновения авангардов у Дуная закончились достаточно успешно для турецкой стороны. Перед полуднем пришло письмо от марашского бейлербея Омер-паши, в котором он утверждал, что христиане не имеют обычая начинать бой в воскресенье, поэтому в этот день не следует ожидать общего наступления. После первых столкновений союзники остановились в боевом порядке напротив турецкого лагеря. Кара-Мустафа ждал еще два часа, а когда действительно атак союзников не последовало, позволил солдатам разойтись по шатрам, приказав им сохранять повышенную бдительность. Вечером почти все турки наблюдали обмен световыми сигналами между защитниками города и войсками, пришедшими к ним на помощь, слышали стрельбу в воздух в знак приветствия с обеих сторон.

В турецком лагере везде чувствовалась усталость от длительной осады Вены, упадок духа, вызванный голодом, болезнями, многочисленными смертями солдат и последними неудачами. Сейчас, при виде приближавшихся войск союзников, во многих сердцах пропала вера в победу. Солдаты в массе своей, вместо того чтобы думать об ожидавшем их назавтра бое, начали увязывать в шатрах богатую добычу и тайком уходить из лагеря. Об этом однозначно свидетельствуют все турецкие источники. Вот слова Джебеджи-Хасан-Эсири: «В лагере войск среди людей царила анархия. Все беспокоились (только) о своем имуществе. Многие из тех, кто сидел в окопах, оставили их, и с приходом ночи войско толпами бежало в горы, тянущиеся вдоль дороги в Яварин, или к татарам. Во всех войсковых единицах были тогда выделены загонщики, которые должны были сгонять солдат к обозам (союзников. — Л.Я.) и к окопам. Сгоняли они тех, кто сидел в шатрах, но число сбежавших было больше, чем тех, которых удалось загнать на позиции и в окопы. Гнали в основном служивых или простых солдат, которые хватались то за руку, то за ногу, не зная никакой дисциплины, и никто не мог им сказать: «Куда идете?», потому что из их уст вырывалась такая ругань, что, упаси нас Аллах, и повторить нельзя. Словом, рядом с сердаром находились члены дивана, военачальники и их служба (т.е. придворные отряды. — Л.П.), а простых солдат осталось всего только три или четыре тысячи пехоты и пять или шесть тысяч конницы»{73}.

По словам Дефтердар-Сари-Мехмед-паши большая часть мусульманского войска вообще не явилась на полз боя. Хусейн Хезарфенн писал, что «как только (христиане) увидели, что войска, вышедшего им навстречу, небольшая горстка, они тотчас бросились в атаку». В свете этих данных необходимо подвергнуть пересмотру предыдущие оценки численности турецкой армии, принимавшей участие в битве под Веной. Прайда, турецкие хронисты чрезмерно занизили численность войск Кара-Мустафы, чтобы сгладить впечатление от их последующего беспримерного поражения, однако бесспорным является факт, что на поле боя войско явилось не в полном составе, отнюдь не в максимальном. 11 сентября Кара-Мустафа привел на поле битвы новые отряды из-под осажденной Вены, направив их в основном к склонам горных массивов Каленберг и Леопольдсберг, чтобы не дать имперским войскам спуститься в долину и перейти в наступление. Эти подразделения усилили корпус Ибрагим-паши, заняв позиции между берегом Дуная и речкой Шрайбербах (пехота), а также левее, между населенными пунктами Грюнзинг и Дорнбах, где стояла конница. Таким образом, общая численность турецких сил, противостоявших союзникам, теоретически возросла приблизительно до 55 тысяч человек, включая татар. В ночь с 11-го на 12 сентября Кара-Мустафа подтянул из-под Вены еще несколько отрядов, значительно укрепив ими свои силы. Но одновременно многие люди бежали из лагеря.

Утром 12 сентября группировка турецких войск под Веной выглядела следующим образом. На правом фланге, у Дуная, расположились молдавский и валашский господари со своими войсками, снятыми в последний момент с острова на Дунае. За ними в направлении к центру занимали позиции сивасский бейлербей Бинамаз-Халил-паша и несколько миримиранов, затем будинский бейлербей Ибрагим-паша, командующий всем флангом, алеппский бейлербей Бекир-паша и диярбакырский Мехмед-паша, а также часть сипахов профессиональной гвардии. Центр позиции занял сам Кара-Мустафа со своей свитой и святым знаменем Пророка, окруженный сипахами гвардии и многочисленными ленниками. В первой линии перед ними заняли позиции боснийские отборные отряды пехоты (левенды) численностью 800 человек, а сразу же за ними — янычары во главе с их военачальником, а также несколько тяжелых орудий. Ядром их был отряд арнаутской[50] пехоты. На левом крыле были сипахи гвардии, отряды ленников, дамасский бейлербей Сари-Хусейн-паша, командующий всем флангом, и на самом краю — хан Мю-рад-Гирей с татарской ордой.

Ранее турецкие силы оценивали в 80—85 тысяч человек. В действительности же они были значительно меньше, так как в лагере под опекой немногочисленной стражи оставались 10 тысяч больных, раненых и покалеченных, а упомянутое ночное замешательство привело к серьезному убытку сил. Турецкая армия, вероятно, не превышала 55—60 тысяч человек. Своим правым крылом турки стояли на хорошо укрепленных позициях, центр занял населенные пункты Грюнзинг, Зиверинг и Пёцлайнсдорф, а на левом фланге прикрытием служили каменные ограждения виноградников на склонах гор и оврагов вплоть до Хойберга. Войска Кара-Мустафы имели превосходство в артиллерии, так как союзники значительную часть своих орудий оставляли по дороге. Турки расставили пушки довольно густо вдоль всего строя, с наибольшей концентрацией их у Дуная и в центре. Татары занимали передовые позиции к северу от населенного пункта Мариабрунн, откуда могли угрожать правому польскому флангу.

В окопах вокруг осажденной Вены по-прежнему находились более десятка тысяч янычар и несколько меньшее число конницы, теоретически всего свыше 20 тысяч человек, фактически же значительно меньше, так как и оттуда многие солдаты дезертировали в ночь перед битвой. В ходе длительной осады города несколько тысяч турок погибли и столько же умерли от голода, болезней и эпидемий. Во время совета перед битвой Кара-Мустафа сказал: «Тысячи людей пали мученической смертью или получили ранения, и позади шатров каждого формирования и каждого полка выросло уже целое кладбище».

Под Яварином было в это время более десяти тысяч турок и свыше 10 тысяч трансильванцев Апафи, всего 20—25 тысяч человек. В Словакии действовали около 10 тысяч венгров Тёкёли, испаряющиеся на глазах в результате массового дезертирства и перехода на сторону имперских войск, а также остатки войск Хусейн-паши числом в 2000—3000 человек. В гарнизонах населенных пунктов, захваченных турками, находились свыше 10 тысяч турецких солдат. Таким образом, в момент битвы силы Кара-Мустафы были разобщены, что значительно облегчило союзникам задачу. Представленное ниже описание битвы базируется в основном на самой лучшей (из известных до сих пор) работе Яна Виммера, дополненной источниками, приведенными Янушем Паевским, и турецкими источниками в переводе Зигмунта Абрахамовича. Новый взгляд на ход венской битвы требует широких исследований источников, причем скорее всего за пределами нашей страны.

12 сентября около 3 часов ночи Собеский отправился на командный пункт герцога Лотарингского на Каленберге и велел ему выставить вперед драгун. Для того чтобы отличать поляков от почти так же одетых солдат Кара-Мустафы, «чтобы немцы не стреляли наших вместо турок», приказал всем в польской армии, от гетмана до службистов, подвязаться соломенными веревками. В 4.00 драгуны имперской армии двинулись дорогой вдоль Дуная и вскоре наткнулись на янычар. Завязался ожесточенный бой. На помощь драгунам пришли в большом количестве добровольцы, которые спустились вниз с Каленберга. Воскресное утро было туманным, а день ожидался жаркий. Когда туман рассеялся, видимость улучшилась настолько, что король мог хорошо рассмотреть турецкие позиции. Он сразу заметил, что Кара-Мустафа сильно укрепил всю горную цепь от Хойберга на юге до Нусберга на Дунае.

Турки издалека увидели короля. «Из монастыря у подножия этой горы (речь идет о сожженном монастыре камедулов. — Л.П.) начальник гяуров с помощью перспективы и большого зеркала рассматривал лагерь войск султана. Они увидели, что в шатрах люди собирают вещи, а другие грузят (их) на животных, что загонщики сгоняют солдат, но их меньше, чем уходящих, а кроме войска, стоящего напротив них, нигде больше солдат нет. Сразу же (тогда) полчища их (союзников) шаг за шагом прошли вперед»{74}.

Польские источники явно тенденциозно, чтобы преувеличить размеры победы, ничего не говорят о массовых побегах турок перед битвой. По аналогии с нашей историей можно сделать предположение, что уходила прежде всего челядь, солдаты вспомогательных отрядов и народного ополчения.

Так как территория, на которой должна была разыграться битва, была очень обширная, вся изрезанная ущельями и охватить ее взглядом было невозможно, Ян III вынужден был руководить битвой с помощью офицеров-порученцев. Они представляли ему доклады о ситуации на отдельных участках боя и относили приказы командующим. Фронт союзных войск составлял приблизительно 10 километров. Установленная по приказу Собеского батарея орудий на Каленберге открыла огонь по виноградникам, за ограждениями которых укрывались янычары, оборонявшие склоны. Киахиа[51] великого сердара с пешими и конными сейменами пытался контратаковать и захватить батарею, но его оттеснили два батальона имперской пехоты, защищавшие орудия. Минуту спустя Карл Лотарингский, одетый для битвы с ног до головы в красивое защитное снаряжение кирасиров, ударил всеми силами на левом фланге, чтобы отбросить турок от Дуная и овладеть горой Нусберг. По сигналу артиллерийского залпа с горы Леопольдсберг вначале в атаку двинулись отряды пехоты, имперских и саксонских драгун, включая и польский драгунский полк из корпуса Иеронима Любомирского.. Авангард Ибрагим-паши не оказывал сильного сопротивления и с мелкими стычками постепенно отступал к главным силам правого турецкого фланга.

Лишь около населенного пункта Хейлигенштадт разгорелась ожесточенная битва, трупы павших с обеих сторон устилали землю. Особенно упорный бой шел за селение Нусдорф, где турки несколько раз мощно контратаковали. Чтобы отвлечь силы противника от своего правого фланга, Кара-Мустафа пошел в атаку в центре. Левенды из отборных отрядов Боснии вначале обстреляли из ружей и мушкетов немцев, а затем с обнаженными саблями пошли в рукопашную, однако вскоре были отброшены сильным огнем пехоты и артиллерии, понеся большие потери.

Поражение в центре вскоре сказалось на результате сражения на правом фланге турецких войск. После подхода свежих сил австрийцам удалось около 8.00 овладеть Нусдорфом.

После перегруппировки войск герцог Лотарингский приказал продолжать наступление в направлении Хейлигенштадта, где снова дело дошло до тяжелых боев, особенно у горного потока Грюнзингбах, где турки хорошо закрепились. Поддерживаемые мощной артиллерией, янычары несколько раз бросались в контратаку. Доходило до рукопашного боя. В действие вступала также турецкая конница. Неся большие потери, имперская пехота тем не менее медленно продвигалась вперед, поминутно стреляя из мушкетов и останавливаясь, чтобы зарядить оружие. Пехоту сопровождали мелкокалиберные пушки, уничтожавшие турецкие укрепления и укрывавшихся за ними янычар. В результате упорного боя австрийцам удалось наконец около полудня форсировать поток, а затем вместе со взаимодействующими с ними саксонскими отрядами овладеть Хейлигенштадтом. Благодаря этому правый турецкий фланг был отброшен к селению Дёблинг.

Охваченные энтузиазмом солдаты имперского войска с криками «Победа! Победа!» продолжали наступать в направлении Вены. Так как левое крыло союзников слишком далеко выдвинулось вперед, а все еще продолжавшие преодолевать преграду за преградой поляки еще не пришли на поле боя, король приказал австрийцам остановиться. Он не хотел, чтобы их наступление вызвало контратаку превосходящих сил Кара-Мустафы, который считал, что главный удар войска союзников нанесут именно здесь, вдоль Дуная в направлении Вены. Турецкий главнокомандующий фактически уже начал перегруппировку своих сил, концентрируя большую их часть на правом крыле, чтобы решительной атакой оттеснить австрийцев в сторону Венского Леса. На этот план не повлияли даже действия войск немецких принцев, которые с гор Фогельзанг и Германскогель атаковали турецкие позиции и медленно продвигались в направлении населенных пунктов Зиберинг и Грюнзинг, наталкиваясь по дороге на серьезные преграды и сильный огонь неприятеля. Упорно сражаясь, немцы оттеснили турок с гор и виноградников и вышли на равнину.

Теперь все ждали поляков.

Польская конница еще утром подготовилась к бою, однако пехота не успевала прийти вовремя и с огромным трудом шла, преодолевая высокую гору. Маркграф Герман Баденский писал: «Наши генералы посчитали за лучшее сделать остановку в ожидании поляков, лагерь которых был в отдалении и они не могли прибыть раньше. Горя нетерпением, мы сидели хороших полчаса, лица всех были обращены в ту сторону (на запад), когда вдруг мы увидели маленькие флажки, которые польская кавалерия носит на своих пиках. Наши войска подняли тогда такой крик, что, казалось, даже стоявшие напротив нас турки были потрясены этим. Солдаты, которые перед этим легли отдохнуть, без команды и без барабанного боя мгновенно вскочили, пришлось даже силой возвращать тех, кого излишний пыл погнал на неприятеля»{75}.

Все считали, что именно здесь, на правом фланге войск союзников, решится исход битвы. Поэтому в воодушевлении немецкие и имперские солдаты закричали: «Да здравствует король Ян Собеский!»

Кара-Мустафа лишь теперь понял, что главное наступление будет не по дороге вдоль Дуная, а с гор, занятых польскими войсками. Поэтому он снова начал быстро перегруппировывать свои силы, перебрасывая отряды с правого на левый фланг и прекратив контратаки под Хейлигенштадтом. Но поздно!

Видя, что события пока развиваются успешно, Ян III выслушал мессу, затем покинув командный пункт герцога Лотарингского, спустился с Каленберга, сел на коня и отправился к своим отрядам. Съел обед, «смешанный с пылью», построил войска к бою. На горе Росскопф позиции заняло правое крыло под командованием гетмана Яблоновского, где крайними справа были драгуны, готовые к отражению огнем возможной атаки татар, находившихся напротив и несколько правее поляков. Середина боевых порядков расположилась на горе Грюнберг. Около монарха стояли отборные гусарские хоругви самого Яна III, королевичей Якуба и Александра, а также отряды, вооруженные аркебузами. Левое крыло под командованием польного гетмана Сенявского расположилось на горе Драймаркштайн. Войска были сформированы в пять эшелонов, с пехотой впереди, разбитой на восемь бригад.

После построения отрядов перед ними появился король. Он сидел на прекрасном арабском скакуне, без доспехов, так как избыточная полнота не позволяла ему надеть панцирь. На нем был белый жупан из китайского шелка и темно-голубой кунтуш, на голове — шапка с пером цапли, приколотом бриллиантовой булавкой, в руке он держал жезл. Перед ним ехали два знаменосца. Первый держал знамя с гербом Собеских, второй — копье с соколиным пером, символом верховного главнокомандующего{76}. Рядом с королем ехал в красивых, сверкающих доспехах королевич Якуб с шишаком (каской) на голове, шпагой на боку и саблей, притороченной под коленом. В рядах установилась глухая тишина. Минуту спустя король обратился к войскам с речью. Мощный крик, вырвавшийся из тысячи грудей, был ответом на его слова, призывающие к бою.

Вначале в атаку должна была идти пехота, потому что только она могла выбить турок из ущелий и виноградников и проложить дорогу коннице. Выносливый польский крестьянин, несмотря на трудный марш и бессонную ночь, несмотря не скудную еду из нескольких сухарей, с радостью ринулся в бой, встреченный огнем сотен турецких мушкетов. «Такое было место на тех горах, где мы бились, — писал генерал Контский, — что на земле, на которой, казалось, не было препятствий, приблизившись, мы обнаруживали или ров отвратительно глубокий, или виноградники с каменной оградой, с нее на несколько локтей надо было прыгать или перелезать. И так постоянно одна трудность за другой, аж до самых турецких шатров… Завладели мы той первой горой без особого труда и разместились на ней. Был тогда между нами и турками ров или долина очень глубокая, в которую спускались турки и татары с правого (т.е. их левого) крыла, мы же в них из легких пушек стреляли и форпосты наши на полгоры спустили. В это время конное войско выходило из леса и на той горе строем становилось, которого ордо (боевой порядок) смешался до горячего часа… однако такой была диспозиция его милости короля»{77}. Ни турецкий огонь, ни преграды на местности не остановили пехоту. Гнали турок, немало людей полегло, но натиск солдат, которые сломя голову шли, турки выдержать никак не могли.

Огромную помощь оказывала пехоте артиллерия, которой умело руководил генерал Контский, командовавший в тот день и драгунами. Это артиллерия своим огнем уничтожала валы и каменные ограждения виноградников, за которыми укрывались янычары, а также наносила неприятелю чувствительный урон картечью. Пехота атаковала отдельные пункты сопротивления врага в развернутом строю. Взяв очередную позицию, солдаты ожидали, когда подтянутся орудия, затем атаковали следующую, и так вплоть до выхода на равнину. В огневом сражении с янычарами они очень быстро добились преимущества, как и в рукопашных схватках, в которых длинные польские бердыши достаточно легко ломали сопротивление турецких сабель.

Между 14.00 и 15.00 польская пехота завладела лежавшими на ее пути всеми четырьмя горами, господствующими над долиной, прилегающей к предместью, куда они теперь оттеснили турок. Это открыло дорогу кавалерии — до турецкого лагеря были теперь только покатые склоны, дающие возможность для кавалерийской атаки. Призрак поражения все отчетливее стал вырисовываться перед всей армией Кара-Мустафы.

В этот момент стоявшие чуть правее польского правого крыла отряды татар несмело попытались атаковать находившуюся на горе Росскопф группу войск гетмана Яблоновского. Ордынцы подошли со стороны ручья Мауэрбах, однако при виде готовых к бою драгун и гусар без боя отошли. Джебеджи-Хасан-Эсири писал:

«Неожиданно (перед великим визирем) появился хан с двумя или тремя тысячами татар.

— Что же это все значит? Где твое войско? — спросил пресветлейший сердар, когда хан подошел к нему.

— Мой султан! — ответил тот. — Разве не говорили, что татары и другие воины много добра насобирали и пользы от них не будет, что гяуров нашла тьма и что разумнее всего было бы вытащить пушки из окопов и отъехать с честью? Дошло до того, что слова мои сбываются, а другие остались тоже (только) из-за своих трофеев!

— Хорошо! Не будем обсуждать это теперь, оставим это на потом! — ответил пресветлейший сердар на его слова. Сказал только: — Хорошо!

И ничего больше не говорил, а только занялся неприятелем»{78}.

Обмен мнениями, вероятно, имел более острый характер, чем это описал турецкий хронист, потому что вскоре вся татарская орда ретировалась с поля битвы и ушла в сторону Венгрии, оставив турок на произвол судьбы. Так конфликт между пытающимися вернуть независимость татарами и Портой, а также личный антагонизм между ханом и визирем привели к уходу татар с поля боя в самый решающий момент. Остался только султан Хаджи-Гирей с отрядом в 500—600 человек.

Татарский хронист Мехмед-Гирей объясняет уход татар тем, что после роспуска передовых татарских отрядов, действовавших вокруг Вены, они набрали столько трофеев, золота, серебра и других ценностей, сколько еще никогда не брали за всю историю Крыма. Поэтому «убогие обогатились и вола резали для кожи на один ремень», а «солдаты, наевшись досыта, становились похожими на беременных женщин» и думали только о возвращении домой с добычей, а не о сражении с врагом.

После ухода татар, когда пехота уже овладела выходами на равнину, польская кавалерия около 16.00 заняла исходные позиции для атаки на горах и возвышенностях от Галлицинберга до Шафберга.

Тем временем, после длительной паузы в сражении, «in circa (около) третьей началась сильная заварушка на левом крыле (фактически в центре. — Л.П.), там и сам его милость король был. Там перестреливались янычары с генерала Шульца полком, заняв долину, где было село' сгоревшее и костелик. Погибло немало немцев, и офицеров и солдат. Король, его милость, послал за нашими полками, чтобы шли прямо на турок. Так тогда Господь Бог помог, что две бригады, которые пошли влево, сразу же их вытолкнули из этой долины и тут же пошли в гору, откуда турки отступили, а мы на самом верху горы… заняли позицию»{79}. Таким образом, турецкая контратака на стоявшие в центре отряды немецких княжеств была благодаря польскому вмешательству отражена, а неприятель отброшен на исходные позиции.

Теперь снова в наступление перешло левое крыло союзнических войск. Австрийцы и саксонцы перешли поток Кротенбах и взяли населенный пункт Дёблинг, после чего продолжили атаку в направлении Веринга и Вайнхауза. Около 17.00 союзники развернули свои войска в широкий полукруг по всей равнине, прилегающей к Вене. Левое крыло растянулось от рукава Дуная до Вайнхауза. В центре на исходные позиции выходила сильная группа имперской и немецкой кавалерии. На правом крыле около населенного пункта Пёцлайнсдорф развернулась группа кавалерии Сенявского, дальше за нею, правее у Дорнбаха, — центральная группа с королем во главе, а на краю, на вершине Галлицинберг, — конница и драгуны гетмана Яблоновского.

«Гяуры дошли до деревянной крепости за горой (Нусберг) и оттуда выслали свое закованное в железо и сверкающее разными оттенками голубого, установленное в боевом порядке пешее и конное войско, которое (покрыло эту) возвышенность, словно черная туча. Одно их крыло заканчивалось у Дуная, напротив валахов и молдаван, а второе крыло покрывало горы и низину аж до последних татарских позиций. Вот в таком порядке, в виде рогов быка, сплывали они — будто черная смола, которая уничтожает и палит все, что встретит на своей дороге, с гнусным намерением окружить мусульманских гази», — писал о наступлении союзников Силахдар-Мехмед-ага.

Собеский намеревался нанести решающий удар лишь на второй день битвы, но изменил свое решение, когда увидел, что ситуация складывается чрезвычайно хорошо. У турецкого войска явно упал дух, а союзники, воодушевленные успехами, просто рвались в бой. Король начал опасаться, как бы Кара-Мустафа не перегруппировал ночью свои силы или отвел их за реку Вену, лишив союзников плодов их успеха. Поэтому он решил нанести удар еще в тот же день и сразу решить исход битвы. Атаку он намеревался провести не только польскими силами, но и специально для этой цели сформированной группой швабской конницы, стоявшей в центре. Герцог Лотарингский должен был в это время продолжать наступление вдоль рукава Дуная, чтобы пробиться к Вене и уничтожить отрезанную поляками турецкую армию. После недолгого совета с имперским главнокомандующим король отдал приказ к общей атаке.

Чтобы убедиться в возможности нанесения удара в незнакомой местности, он вначале поднял в атаку гусарскую хоругвь коронного стражника Михала Зброжка, а за ним несколько других хоругвей, гусарских и панцирных. Вот атака польских сил, увиденная глазами Джебеджи-Хасан-Эсири:

«Когда немного отдохнули, тогда из-за горы, из лесочка напротив левого крыла мусульманских сил, показались около трех тысяч панцирной польской конницы (в действительности только несколько сотен. — Л.П.) — все с красно-белыми флажками. Идя шагом, они заняли место перед всеми рядами. За ними появился такой же полк с бело-голубыми флажками, который встал в центре (их) строя, а потом показался еще такой же флажок черно-белый, который встал по другую сторону строя (черно-белые флажки принадлежали баварцам курфюрста Максимилиана II Эмануэля. — Л.П.). Тех и других разделяло расстояние примерно на мушкетный выстрел, и все были в панцирях. Кроме них начали из-за горы подтягиваться (еще другие) отряды конницы. Упоминаемые нами три полка закованной в железо и с (развевающимися) флажками польской конницы оставались чуть позади. Потом вся пехота вскочила на ноги, конница тоже заколыхалась, а когда заиграли в трубы и забили барабаны, когда развернули знамена, тогда с криками одни за другими двинулись вперед. Первый закованный в железо полк бросился на сайбан[52] пресветлейшего сердара. Против него двинулись и сошлись (в близком бою) левенды (отборные отряды) его милости благословенного сердара под командой серчешма[53], а также его дворцовые аги и придворные. Однако гяуры были все в железах, поэтому сабля там была непригодна, но опытные в боях герои от этого не растерялись. Каждый из них имел дубину или топор, поэтому они начали колотить гяуров по голове, лицу и рукам, а те, у кого не было такого оружия, своими саблями вспарывали животы их коней. Так милостью Аллаха вынудили их отступить, а большую часть положили потом или ранили»{80}.

Турки бросились в погоню за выходящими из атаки гусарами и панцрфной кавалерией, однако вскоре были остановлены немцами и поляками. Потери поляков действительно были значительными, они достигали четвертой части состава посланных для разведки хоругвей. Среди других погиб Станислав Потоцкий, галицкий староста. Однако смелое вторжение глубоко в боевые порядки турок, вплоть до места нахождения великого визиря, выполнило свою задачу. Оказалось, что характер местности годится для атаки, а неприятель не сможет оказать сопротивления этой начатой с горы массированной атаке кавалеристов.

Постепенно Кара-Мустафа собрал против поляков почти три четверти своей армии, оголив даже правое крыло, атакуемое австрийцами. Битва была уже практически выиграна союзниками, так как имперские войска, наступая вдоль рукава Дуная, должны были вытеснить врага за реку Вена и подойти к осажденной столице.

Собеский же не собирался останавливаться на этом успехе. Он хотел не только отбросить турок от Вены, но и окружить и уничтожить армию Кара-Мустафы. Великий визирь вовремя сориентировался в грозящей его силам опасности и старался любой ценой спасти по крайней мере часть своего войска. Осаждавшим Вену войскам он отдал приказ оставить свои позиции, и это в момент, когда уже все было готово к взрыву мин, подложенных под укрепления крепости. Однако неудача на поле битвы предрешила судьбу осады. Анатолийский, караманский и янованский бейлербеи со своими войсками и некоторые другие отряды оказывали сейчас в центре помощь визирю силами более десятка тысяч человек, прибывших на поле битвы из шанцев из-под Вены. Благодаря этому турецкая армия почти сравнялась с армией союзников по численности.

Кара-Мустафа собрал в центре и большую часть своей артиллерии, чтобы хотя бы на некоторое время оттянуть ожидаемое наступление имперских войск и дать своим войскам возможность спастись бегством. Стоявшей на левом фланге коннице он приказал контратаковать войска гетмана Яблоновского. Однако турки уже совсем пали духом, атаковали очень несмело и, натолкнувшись на сильный огонь драгун и артиллерии, почти сразу же отступили. Признаки паники были заметны на боевых позициях и во всем турецком лагере, куда украдкой сбегали солдаты, которые хватали свои трофеи и имущество и уходили в сторону Яварина. Многие янычары, до того осаждавшие Вену, вместо поддержки сил Кара-Мустафы на поле боя начали грабить лагерь, стремясь унести с собой как можно больше добычи.

Время шло к 17.00. Наступил решающий момент. Пехота и артиллерия союзников открыли по туркам сильный огонь из всех орудий и мушкетов. Лавина снарядов обрушилась на позиции врага, вызвав замешательство в его рядах. Под прикрытием огня начала готовиться к наступлению конница союзников. Гетман Яблоновский подъехал к королю. «Пусть мои гусары рассеют эти ряды!» — воскликнул он. «Пусть и королевские поскачут!» — ответил Собеский{81}.

Гусары были уже готовы. Король вызвал к себе лидского и кшепицкого старосту Мончыньского и приказал идти с полком и захватить шатры визиря. Через минуту Ян III появился перед тяжелой кавалерией и, взмахнув жезлом, воскликнул: «Вперед во имя Господа!».

По этому сигналу наклонились вперед копья, а руки наездников крепко вцепились в узду своих коней, направляя их в самую гущу турецких рядов. Во главе тяжелой кавалерии мчался король Ян III, а при нем — гусарская хоругвь королевича Александра под командой поручника Зигмунта Збешховского. При звуках войсковой музыки «сам (король) поскакал так решительно, что быстрее gregarium juz agebat militem (чем обычный воин), и если до этого consilio (советом), то сейчас exemplo (примером) всех вдохновляя»{82}.

Подведя конницу к турецким позициям, Ян III остановился и вместе со своим штабом наблюдал за атакой. Тяжелая конница постепенно набирала скорость, а приблизившись к неприятелю, перешла в карьер и понеслась в бой как ураган. За нею с горы спустились панцирные хоругви и легкая кавалерия австрийцев и немцев. В течение нескольких минут на турецкое войско обрушилась почти 20-тысячная конница, в том числе 2500 гусар. Такой атаки Европа в своей истории еще не видела! Ни к чему оказался огонь турецких орудий и мушкетов. Удар был такой стремительный, что янычары и османские артиллеристы успели сделать только один залп. Через минуту конники союзников стремительно ворвались на турецкие позиции. Мчавшиеся впереди гусары схватились с сипахами насмерть, только у двадцати крылатых польских наездников остались целыми копья. Под натиском внезапной атаки союзников турецкие ряды лопнули как мыльный пузырь, а толпы мусульманских солдат в панике бросились бежать.

В середине боевых порядков еще держались отряды великого визиря, отделенные оврагом от войск союзников. «Участок в центре, на котором стоял пресветлейший сердар, оказался чем-то вроде бастиона или вершины, — писал Джебеджи-Хасан-Эсири. — (Великий визирь) приказал сыпать настоящий град ядер и пуль из пушек, мушкетов и ружей, но гяуры штурмовали и подходили с большой осмотрительностью. Когда приблизились они и собирались перейти через овраг на нашу сторону, бросились на них с воем, а положив многих на месте, отбросили назад. Однако же на нашей стороне против конницы стоял только один-единственный ряд пехоты, а когда гяуры сломали участок Ибрагим-паши (т.е. правый турецкий фланг. — Л.П.), она тоже бросила свое место и толпами побежала. При виде этого отступили и простые воины кавалерии, и левенды. При святом знамени остались тогда кроме военачальников, членов дивана и службы (сердара) очень немного простых воинов и левендов, а пехота и конница гяуров, занимающая пространство, вдоль и вширь равное почти часу дороги, подплывала и подходила, будто саранча. Потому все войско собралось тогда при святом знамени, но от (каждых) двадцати подчиненных (сердара) не осталось при нем (даже) пяти, потому как все бросили его и ушли. Всего при святом знамени осталось только пять или шесть тысяч человек»{83}.

Вскоре, взломав фланги турецкой армии, конница союзников ворвалась с обеих сторон в ряды гвардии Кара-Мустафы. Святое знамя Пророка оказалось в опасности. Уже тянулись к нему руки польских и немецких конников, но в этот момент подскочили на помощь татары Хаджи-Гирея. Крымский султан во главе своих воинов «разъединил рвущихся к знамени посланника Аллаха осужденных на вечные муки поляков и немцев в самой их середине, а потом часть из них отдал на корм окровавленный сабле». Таким образом татары спасли святое знамя, благодаря чему вскоре Хаджи-Гирей был поставлен ханом на место лишенного трона Мюрад-Гирея.

Сам визирь схватил в руки лук и начал стрелять в атакующих христианских воинов. «Не бросайте меня!» — взывал он к своим воинам, воодушевляя их к бою. Но под натиском союзников зашатались ряды стойких до этого мусульманских воинов, угроза окружения замаячила у них перед глазами, потому что уже везде на флангах побеждали войска Яна III. Один из приближенных из свиты визиря, Анджа-Хасан-ага, подскочил тогда к визирю. «Прошу тебя, едем! — закричал он. — Постарайся вывести целыми святое знамя и воинов мусульманских, потому как все потеряно! Если же сейчас, от чего пусть нас Аллах убережет, позволишь гяурам захватить святое знамя, то и до Страшного Суда (люди) проклинать нас будут!»

С тяжелым сердцем великий визирь отдал своей свите приказ отойти к лагерю, чтобы там между валами и шатрами хотя бы на короткое время сдержать натиск союзников и дать возможность войску спастись бегством. Плача от горя, встал на столик, с которого двое приближенных посадили его на коня, и так, отступая, отражал по дороге атаки союзников. Тем временем, «гяуры, не нарушая порядка своих рядов, под гром пушек и мушкетов шаг за шагом шли вперед». Кара-Мустафу преследовали венгры из имперского войска и поляки, но вся свита великого визиря счастливо добралась до шатров главнокомандующего и здесь загородила проходы. Остававшиеся при Кара-Мустафе левенды и дворцовые аги забаррикадировались сундуками с казной. Великий визирь сам руководил боем. В этот критический момент он держался очень мужественно и старался сделать все, что в человеческих силах, чтобы спасти армию от полного уничтожения и хотя бы частично исправить те ошибки, которые он допустил в ходе всей кампании.

Какая-то польская хоругвь попыталась добраться до сундука с казной, но была отброшена огнем ружей и саблями. «Почти полчаса продолжалась эта схватка, а когда к шатру (визиря) подошли гурьбой все полки гяуров с артиллерией, то построились в ряды один за другим и, воткнув с наружной стороны у сундуков много знамен, окружили себя шанцами (за ними). (Тогда) было разрешено грабить казну, но кому до головы были деньги!».

Однако, несмотря на продолжавшийся бой, часть людей бросилась к сундукам и взялась спасать что можно. Поэтому каждый из захваченных позже комнатных визиря имел при себе оружие и драгоценности стоимостью в две-три тысячи дукатов. Перед сумерками горстка мусульманских воинов собралась вокруг святого знамени и с ожесточением защищалась, не желая отступать ни на шаг. Охранявшая великого визиря арнаутская пехота была полностью перебита, погибли многие аги, секретарь Кара-Мустафы и его слуга. Сам великий визирь желал смерти на поле брани, но не находил ее. Гвардейцы сами посадили его на коня, заставив покинуть место сражения. Время для ухода было как нельзя более подходящим, потому что в полночь в лагерь вторглись австрийские отряды, а поляки угрожали отрезать дорогу к мостам через речку Вену. Сейчас уже вся турецкая армия в панике уходила с поля битвы и из лагеря. Но упорное сопротивление отборных отрядов Кара-Мустафы в центре спасло значительную часть войска, дав ему возможность бежать. Таким образом, маневр Собеского не привел к полному окружению турок.

Король, видя визиря, обратившегося в бегство, отступавшего в тревоге и панике перед рыцарством, сверкал лишь радостно очами и дышал от благородного возбуждения. «Виктория!» — восклицал он.

Поздним вечером левое крыло войск союзников вошло в Вену и заняло турецкие окопы под городом, остальные отряды ворвались в лагерь неприятеля. В нем было обнаружено лишь 10 тысяч больных, раненых и покалеченных. Согласно турецким хронистам, союзники всех «в одно мгновенье посекли саблями». Зная методы ведения войны в XVII веке, это вполне кажется вероятным: турки во время похода на Вену и осады города совершили столько зверств, что все воины, особенно австрийские, пылали жаждой мести. В захваченном лагере были освобождены также тысячи людей, захваченных турками в плен за время всей компании.

«Прибегали тогда ко мне князья, как курфюрст баварский, обнимали меня за шею и целовали в губы, генералы же — и руки и ноги, что уж говорить о солдатах! — писал потом король жене. — Офицеры и все полки кавалерии и инфантерии кричали: «Ach, unser brawe Kenik!» (Ax, наш храбрый король!).

Тем временем великий визирь со своей свитой и святым знаменем Магомета через задние ворота лагеря уходил в сторону Яварина. Знамя Магомета спас один из военачальников сипахов, Осман-ага, который спрятал его за пазухой. «Также пешие и конные войска мусульманские, которые, бросив всю добычу, забрали только то, что было легким, удрученные и подавленные, последовали его примеру и поехали с ним, унося только головы и проливая кровавые слезы. Все сокровища великого визиря и все его вещи тоже остались в шатре, спасено было из них очень немного — только что поместилось за пазухой и под мышками. Остались на месте и достались людям, обреченным на пекло, также пушки малые и большие числом около трех сотен (фактически 117. — Л.П.), огромные запасы пороха, ядер и пуль, сокровища монаршие и шатер, служивший складом, — словом, все богатства, трофеи и ценные каменья, какие только были в лагере войск монарших».

Согласно Дефтердар-Сари-Мехмед-паше, в момент подхода союзников к шатру главного подскарбия[54] в нем находилось 102 кошелька денег, 16 собольих шуб, крытых парчой, а также 1190 халатов разных. Турки не смогли взять все с собой, поэтому значительная часть этих ценностей досталась победителям. После подсчета оказалось, что в лагере Кара-Мустафы было захвачено среди прочего 983 центнера пороха и 1500 центнеров свинца. В руки союзников попало также много турецких знамен, среди них и ошибочно считавшееся вначале знаменем Пророка.,

Потери турецкой стороны убитыми оценивались в 15 тысяч человек, что вполне возможно с учетом убитых разъяренными солдатами нескольких тысяч раненых и больных. Ничего удивительного, что Силахдар-Мехмед-ага написал: «Поражение и проигрыш — да убережет нас от них Аллах! — были преогромными, неудача такая, какой от образования (османского) государства никогда еще не случалось».

По сравнению с турецкими потери христианских войск были незначительными и составляли около 3500 убитыми и ранеными, в том числе 1300 поляков. Таким образом, они не превышали пяти процентов личного состава армии, пришедшей с помощью.

Поздним вечером Кара-Мустафа вместе со своей свитой добрался до императорского сада, в котором когда-то стоял шатер султана Сулеймана Великолепного. Здесь турки ошиблись дорогой и в темноте петляли целый час по разным тропинкам, пока наконец не зажгли единственный найденный у свиты факел и вышли на дорогу к Яварину. Другие отряды тоже блуждали в темноте в поисках дороги. Среди беглецов распространились слухи, что якобы трансильванцы, охраняющие мосты под Яварином, уничтожили переправы и отрезали дорогу к отступлению. Это еще больше увеличило панику. В действительности же гарнизоны Яварина и острова Комаром при известии о победе под Веной уничтожили мосты, а трансильванцы сохранили лояльность по отношению к туркам и отбросили нападавших, нанеся им значительный урон.

Быстро сгущавшаяся темнота вскоре прервала бой. Так как Ян Собеский еще не имел сведений о размерах победы и опасался возвращения разгромленных турок ночью, он приказал сохранять бдительность в течение всей ночи и не позволил войскам занять весь лагерь, чтобы не допустить грабежей, которые всегда вели к падению дисциплины. Войска союзников показали при этом необычайную для XVII века дисциплинированность, которой удивлялись даже турки. «Вели себя гяуры с таким благоразумием, — писал Джебеджи-Хасан-Эсири, — что совсем не нарушили своего построения и не ввязывались в грабежи, а только шли, как те мурашки, и палили из пушек и мушкетов (под конец битвы. — Л.П.). Худо бы им пришлось, если бы не двигались с такой осторожностью!.. Ночь ту до самого восхода солнца провела их конница на конях, а пехота простояла на ногах»{84}.

Турецкое донесение подтвердил и генерал Контский: «Люди ночевали после боя за лагерем в замечательном порядке», — писал он. По мнению Силахдар-Мехмед-аги, союзники вообще не беспокоились о преследовании побежденных турок. Это подтверждает и польский источник: «Лишь на следующий день легкие хоругви конницы устремились за неприятелем»{85}.

Обрадованный одержанной победой, но и очень сильно утомленный горячим и драматичным днем, Ян III еще вечером осмотрел шатер великого визиря, куда его привел взятый в плен Ахмед-Оглу-паша, после чего с королевичем Якубом устроился на ночлег под огромным дубом среди баварских солдат.

Исторический день 12 сентября 1683 года подошел к концу. Комментируя 250 лет спустя ход венской операции, выдающийся военный историк, генерал Мариан Кукель, писал: «Такое проведение операции и битвы было, несомненно, делом чрезвычайно искусным, проявлением военного гения в наивысшей степени»{86}.

Один из величайших европейских теоретиков военного дела, прусский генерал Карл фон Клаузевиц, отнес Собеского к числу наиболее выдающихся полководцев всех времен. «Нет ни одной карьеры полководца, которая в большей степени изобиловала бы примерами блестящей отваги и достойной восхищения стойкости, как карьера Собеского», — утверждал он{87}.

ПОСЛЕ ПОБЕДЫ

В понедельник 13 сентября на рассвете воздух потряс страшный грохот, подняв на ноги все войско. Вскоре оказалось, что это «какой-то бездельник поджег порох турок, чей мощный табор стоял на площади». Когда оказалось, что турки спаслись бегством и уже далеко, все бросились грабить захваченный лагерь. К победоносным воинам присоединились жители Вены и прилегающих селений, жаждавшие вознаградить себя за долгие дни тяжелых переживаний во время осады, голод, болезни, а часто и потерю всего имущества. Дисциплина упала, а прежние союзники, освободители и освобожденные, затевали между собой драки за трофеи, без колебаний прибегая иногда и к оружию. «Не один стал паном», — писал потом король о результатах разграбления турецкого лагеря, хотя многие солдаты, часто по легкомыслию, а челядь из опасений, чтобы у них не забрали добычу, распродали за бесценок множество ценностей венским купцам{88}. Австрийцам досталась вся трофейная артиллерия.

С первого же дня после выигранного сражения между союзниками начались ссоры, постепенно перераставшие в острейший антагонизм. Но пока счастливый Ян III писал Марысеньке:

«Господь Бог наш, благословенный во веки веков, дал победу и славу народу нашему, о какой века прошлые и не слышали. Все орудия, весь лагерь, добро неоценимое достались в наши руки. Неприятель, застлав трупами апроши, поля и лагерь, в конфузе сбежал. Верблюдов, мулов, скот, овец, что они держали на стороне, только сейчас войска наши брать начинают, с которыми турок стадами здесь перед собою гонят; другие же, особливо des renegatis (предатели) на хороших конях и в красивых уборах от них к нам перебегают… Визирь так убегал от всего, что лишь на одном коне и в одном платье. Я стал его наследником, потому как по большей части мне досталось все его великолепие; а это по такому случаю, что, будучи в лагере с самого начала и сразу же за визирем следуя, предал его один палатный и показал шатры его, такие обширные, как Варшава либо Львов, городской стеной обнесенные. У меня все его знамена визирские, которые над ним носят; знамя магометанское, которое дал ему его властелин на войну и которое я днесь же послал в Рим Отцу Святому почтой с Таленти. (В действительности итальянский посланец вез папе Иннокентию XI самое большое из захваченных турецких знамен, ошибочно принятое за святое знамя Пророка. До последнего времени оно находилось в Риме, а не так давно было передано Турции. — Л.П.). Шатры, возы все достались мне et mille d'autres galanteries fort jolies et fort riches, mais fort riches (и тысяча других мелочей, красивых и ценных, и даже очень ценных), хотя еще тьму вещей (до сих пор) не видел. (II) n'y a point de comparaison avec de Chocim (нет никакого сравнения с добычей под Хотином). Сколько одних сайдаков[55], рубинами и сапфирами украшенных, (которые) стоят несколько тысяч дукатов… Достался и конь визирский со всем седлом… Золотых сабель много осталось от войска и других военных принадлежностей… Ночь помешала нам и то, что уходя, страсть как обороняются et font la plus belle retirade du monde (превосходно сформировав вторую линию обороны)… Но вот еще что: визирь взял было здесь в каком-то императорском дворце живого страуса, удивительно красивого, так и его, чтобы нам в руки не достался, велел зарезать. Что за деликатесы имел при своих шатрах, описать невозможно. Имел бани, сад, фонтаны, кроликов, котов, даже попугай был, но он улетел, так и не смогли поймать».

Часть трофеев Собеский тотчас послал Марысеньке: «Одеяло из белого китайского атласа с золотыми цветками, новое, неиспользованное. На свете нет ничего более нежного. К одеялу этому посылаю тебе подушку, чтобы сидеть на ней, ее своими руками вышивала первая жена визиря».

О доставшейся под Веной добыче в стране ходили настоящие легенды. «Золота, стад коней, верблюдов, буйволов, скота, овец около лагеря полно, — писал Пасек. — Этих шатров, красивых, богатых, этих сепетов с разными принадлежностями ad munditiem (для опрятности), даже деньги не успели забрать, а их во всех шатрах осталось достаточно… Даже мешки с талерами на земле лежали большими кучами; коврами золотыми, серебряными земля была устлана; кровать с постелью ценой (в) несколько десятков тысяч талеров. Комнатки в этих шатрах так скрыты, что едва на третий день нашли какую-то спрятавшуюся визирскую наложницу, а другую, очень нарядную, обезглавленную, перед шатром лежащей нашли. Рассказывали, что ее сам визирь убил, чтобы в руки неприятеля не досталась… Рассказывали наши, какие там турки удобства имели в тех своих шатрах, и ванны, и бани со всем, как в городах, aparamentem (принадлежностями) и тут же при них колодцы красивые срубовые, мыла ароматные, на полках кучами лежащие, воды благовонные в банках стеклянных круглых, аптечки еще особые с разными бальзамами, благовониями и другими принадлежностями, серебряные сосуды для воды, кувшины и тазы такие же для умывания, ножи, анджары (кривые турецкие ножи), рубинами и бриллиантами усаженные, часы специальные, на золотых цепочках висящие, четки сапфировые или, если коралловые, рубинами или какими другими каменьями усаженные, даже деньги или кучами мешков лежащие, или же прямо на земле кучами насыпанные»{89}.

Утром прибыли к Собескому герцог Лотарингский и курфюрст саксонский, которые во время битвы находились на левом фланге союзнических войск и не могли вечером увидеться с польским монархом. Взаимным поздравлениям и овациям не было конца. Но когда Собеский сказал, что жаждет посетить освобожденную столицу, отказались сопровождать его во время проезда через город. А вот жители Вены дали выход своей радости, горячо приветствуя Яна III. «Невозможно описать, с каким огромным одобрением приняли бедолаги Eliberatorem suum» (Освободителя своего), — пишет Контский. Сотни людей тянулись к своему спасителю, целуя его руки, ноги и одежду. Некоторые старались хотя бы только коснуться монарха, восклицая: «Хотя бы руку, такую доблестную, поцелуем!». Как утверждает недоброжелательный к полякам француз Далейрак, многие венцы кричали: «Ах, почему не ты наш господин!»{90}.

А вот войско на этот раз вело себя сдержанно. Австрийские власти явно старались сдержать энтузиазм по отношению к полякам, что король сразу же заметил. Поэтому он ограничил свое пребывание в Вене несколькими часами, посетив часовню Пресвятой Девы Марии Лоретанской, чтобы присутствовать на богослужении, после чего отправился в кафедральный собор Св. Стефана. Зашел также ненадолго в дом одного из героев битвы, чеха Зденека Кашпара, графа Каплифа.

Во всей Вене видны были следы военных разрушений и турецких злодеяний. «Око людское не видело никогда такого, что там мины понаделали; из бастионов (башен) каменных, ужасно больших и высоких, понаделали скалы страшные и так их разрушили, что они уже стоять не могли. Дворец императорский ядрами совсем испорчен», — писал потом король жене. По его мнению, Вена могла обороняться еще самое большее пять дней. «Людей невинных, здешних австрияков, особенно много белоголовых[56] и детей позабирали, но и убивали, кого только могли. Много очень убитых белоголовых лежит, но и раненых много, которые еще жить могут. Вчера видел младенца одного трех лет, мальчика премилого, которому злодей рассек губу безобразно и голову».

С особым вниманием осматривал монарх сооружения турок вокруг Вены для осады города, восхищаясь высоким уровнем инженерного искусства неприятеля.

Комендант столицы, граф Штаремберг, сердечно приветствовал короля и дал в его честь роскошный обед. В доме коменданта в большом зале были расставлены три стола. За первый стол уселись король, князья и наивысшие польские, немецкие и австрийские сановники, за два остальных — военачальники и заслуженные воины.

После обеда в зал привели пленных из числа наиболее знатных. К великому удивлению австрийцев и немцев король завязал с ними беседу по-турецки и по-татарски. Хозяева не предполагали, что полиглот Собеский владеет даже малоизвестными в Европе восточными языками. На прощание король подарил графу Штарембергу коня турецкого со всем снаряжением.

Вечером Собеский отправился на ночлег в захваченный турецкий лагерь. Когда на следующий день в Вену прибыл Леопольд I, жители столицы встретили его с явно иным настроением. При торжественном въезде монарха в город были почти демонстративно закрыты все ворота и окна домов в знак неодобрения позиции императора в трудные моменты обороны Вены. Леопольд I почувствовал глубокую обиду: Собеский первым, до него, въехал в столицу, радостно встреченный жителями, а ему здесь оказан столь холодный прием. Родовая гордость императора не позволяла ему признать в избранном польском короле равного себе монарха. С неприязнью он относился к королевским планам посадить Якуба на венгерский престол и посватать его к одной из австрийских принцесс. Ведь в габсбургские намерения входило овладение всеми землями, которые когда-либо принадлежали королевству Иштвана I Святого[57], и превращение их в свои провинции. Леопольд I начал опасаться, что после победы, одержанной под Веной, польский король реализует свои планы, противоречившие его интересам{91}.

14 сентября Собеский еще раз приехал в Вену, чтобы совместно с баварскими и саксонскими принцами и сановниками присутствовать на богослужении в костеле Св. Стефана, во время которого торжественно звучала песнь Те Deum laudamus. На следующий день он встретился с императором Леопольдом. «Сидел на гнедом коне, должно быть, испанском, — сообщал потом Собеский жене. — Justaucortps на нем богато вышитый, шляпа французская с пряжкой и перьями белыми и кирпичными, пряжка — сапфиры с бриллиантами, шпага такая же. Приветствовали друг друга тогда по-людски. Я сказал ему комплимент, слов несколько на латыни (мило мне, брате, что оказал тебе эту услугу). Он тем же ответил мне языком достаточно вежливо. Став тогда напротив, представил ему сына, который ему, приблизившись, поклонился. Но император даже к шляпе не притронулся, на что глядя, я едва не онемел. То ж учинил и всем сенаторам и гетманам и своему allié (свойственнику), князю воеводе бельскому (Константину Вишневецкому)».

Своим поведением император, вероятно, хотел дать понять Якубу и его отцу, что молодой Собеский всего лишь сын гетмана, потому что родился еще до избрания Яна III королем и не имеет права чувствовать себя человеком, равным монарху. Леопольд I не обнажил голову даже перед стоявшими в строю офицерами и солдатами, на что все возмутились. Леопольд I объяснял потом свою нетактичность: он наклонился к королю, протянув руку, из-за чего не мог так быстро снять шляпу. Правда, вскоре он пригласил Якуба к венскому двору, «ему все вознаградится и великие будут оказаны почести», однако первая встреча оставила неприятный осадок.

«После той встречи сразу все переменилось, вроде как нас никогда и не знали… Никаких провиантов не дают, — жаловался король Марысеньке в письме от 17 сентября из-под Вены. — Хворые наши в навозах лежат и бедняги подстреленные, которых тьма, а для них не могу допроситься и одной лодки… Много умерших на этой войне знатных воинов в костеле, в городе хоронить не хотят, показывая на поле либо на сгоревшее предместье и полные трупов кладбища нехристей… Пажа, за мной за четырьмя людьми едущего, ударил страшно драгун (австрийский) фузеей (кремнёвым ружьем) в нос и лицо жестоко раскровавил. Жаловался тотчас герцогу Лотарингскому, никакой не получил справедливости. Другому, тоже за мной едущему, епанчу мою порвали. Возы наши грабят, лошадей силой забирают… С рейтаров[58] моих нескольких… плащи сорвали, на которых знаки мои были».

Более всего досаждала полякам нехватка продовольствия, потому что в полностью разоренных турками окрестностях Вены не осталось никакого провианта. Впрочем, от голода страдали и австрийские солдаты. С течением времени отношения между союзниками постепенно ухудшались. Однако, несмотря на углублявшиеся противоречия, враг для обеих сторон был один, нужно было и дальше вести с ним войну. Поэтому союзники старались сохранить в своих отношениях определенные формы вежливости. «Послал сегодня (императору), — писал Собеский жене, — пару очень красивых главных (передних) лошадей, потому что этим напомнить о себе хотел, с седлами очень богатыми, много рубинов с изумрудами и конскую сбрую с алмазами. Он тоже Фанфанику нашему (Якубу) прислал сегодня (т.е. 19 сентября) к самому выходу войска шпагу, алмазами высаженную, довольно уродливую, через одного из своих дворян, которому я велел дать несколько пар шапок собольих, и он принял их с необыкновенной радостью». Император получил также от Собеского колчан Кара-Мустафы.

Пока что над турками была одержана первая, самая значительная из всех победа. В предыдущих войнах, бывших на территории Европы, обычно турецкое оружие праздновало победу. Хотя туркам доводилось терпеть неудачи, никогда не случалось, чтобы огромная армия султана была полностью разбита и в панике бежала, оставив победителям весь лагерь и многочисленное снаряжение. Ничего удивительного, что венская битва получила такое широкое признание во всей Европе, а имя Собеского прославилось даже за ее границами. В далеком Иране Ян III получил почетное прозвище El Ghazi — Победитель. Польскому королю прислали поздравления папа и бранденбургский курфюрст, испанский король и правители немецких княжеств, владетели разных стран и народностей.

Высоко оценил роль Яна III под Веной очевидец и участник войны герцог Анхальтский, уполномоченный Фридриха Вильгельма, враждебного Польше курфюрста Бранденбургского. «Король Польши осуществлял верховное руководство и всегда находился там, где был самый сильный огонь», — писал он 13 сентября в Берлин{92}. Герцог Лотарингский прославлял Собеского как «великого короля и великого полководца».

Наиболее выспренное послание прислала Собескому бывшая королева Швеции Кристина, дочь славного Густава II Адольфа: «Спас все страны и народы! Дал жизнь и свободу друзьям и неприятелям (т.е. немцам). Тебе надлежит властвовать над миром! Ты первый, кто во мне зависть пробудил! Завидую тебе, освободитель христианства!»{93}.

В ответе Кристине на поздравления Ян III выразил желание сражаться с турками до окончательной победы{94}.

Венская победа вызвала повсеместную радость во всей христианской Европе, особенно в Италии. Во Флоренции при вести о победе во всех костелах пропели Те Deum laudamus, устроили торжественные процессии и красивые иллюминации. За счет цеха ткачей шелка дали великолепный фейерверк с воспроизведением обороны Вены. С двором Великого герцогства Тосканского Собеский издавна поддерживал контакты, а после одержанной победы послал князю Козимо III захваченную у врага конскую сбрую Хусейн-паши с вышивкой золотом, украшенную 1600 рубинами и 50 изумрудами, за что правитель Тосканы вскоре отблагодарил его парадной конской сбруей.

Всю Италию прямо-таки залила соответствующая случаю поэзия, связанная с венским триумфом. Подсчитано, что стихи на эту тему написали свыше 100 поэтов, а всего создано было около 500 произведений{95}. Однако их авторы были невысокого полета, и за редким исключением произведения эти довольно быстро были забыты. Хотя «сам Собеский не стал… в Италии легендой, он остался победителем турок, а его имя, хотя и не всегда писавшееся без ошибок, оставалось одним из немногих широкоизвестных польских фамилий»{96}.

В Италии в театрах ставили соответствующие случаю пьесы, а папа Иннокентий XI распорядился в ознаменование венской победы провести в начале сентября чествование Девы Марии во всех католических костелах{97}.

Огромная радость охватила также порабощенные Турцией балканские страны. Сербы, хорваты, болгары, греки уже видели в Собеском своего освободителя, поэтому Ян III под именем Йована стал героем почти всех сербских литературных произведений того времени. В особенности красивую, хотя и простую, поэму посвятил ему уже упоминавшийся ранее дворянин с острова Корчула Петар Канавелович. «Польша для него является олицетворением торжествующего христианства и победоносного славянства. Благодаря героическому королю возродятся истоптанные турецкими копытами земли, поубавится спесь оттоманская». Поэт взывает к королю, чтобы он и дальше вел свои войска и не останавливался ни на Босфоре, ни в Царьграде, а лишь в самой Мекке, «где их Магомет лежит». Поэма заканчивается пламенным апофеозом «посланнику небес» Яну III, слава которого будет жить в веках.

О венской битве писали и другие хорватские поэты, память о ней пережила века в фольклоре народов Югославии. Под Веной погиб бывший капелланом польских войск выдающийся хорватский поэт Юрий Крижанич, поборник идеи славянского единства в борьбе с турецкой агрессией. Он оказал сильное влияние на становление самосознания южных славян и стал предвестником их объединения.

Военная помощь, оказанная Вене, нашла отражение в литературе XVII века многих стран: Испании, Франции, Португалии, Швеции, Дании, Чехии и Словакии, а в более позднее время — Англии, США, Венгрии. Память о битве сохранилась в украинском фольклоре. Многие строфы своей поэзии посвятили Собескому и полякам немецкие, австрийские и силезские поэты. Писали о нем также многочисленные биографы и хронисты — например, Иоганн Мелесандер, Иоганн Константин Фейгиус, а Кристиан Вильгельм Гун до небес превозносил храбрость короля и его воинов. В более поздний период в немецкой и австрийской литературе «забыли» о поляках, и только благодаря фольклору жители Вены еще 200 лет после битвы помнили о Яне III и его рыцарях.

Сам Собеский в письме Людовику XIV, который в глубине души оставался на стороне турок, несколько язвительно написал: «Думаю, что я должен радоваться полезному для всего христианству успеху (вместе) с первородным костела сыном» (т.е. Людовиком XIV, называвшим себя королем всего христианского мира){98}.

Наибольшую радость венская победа вызвала в Польше. Известие о ней достигло Кракова через четыре дня после битвы. Тотчас магистрат организовал торжества, а к королеве послали делегацию с поздравлениями под предводительством Войцеха Слешковского. В воскресенье 19 сентября в вавельском кафедральном соборе епископ Малаховский торжественно отправлял епископское богослужение с участием многочисленных братств и цехов, а двумя днями позже в Мариацком костеле папский нунций Паллавичини устроил торжественное богослужение с благодарственным молебном. 2 ноября в Краков из-под Вены привезли шатер великого визиря, «который королева велела разбить под Лобзовом в поле, куда много людей разного сословия из Кракова… ходило и ездило, потому как там было на что посмотреть»{99}. С интересом глядели и на пленных турок.

Весь город с нетерпением ожидал приезда короля-богатыря. Такие же торжества проходили по всей Польше. С особенной пышностью отмечал победу Собеского Гданьск большим празднеством 11 января 1684 года. Меньше энтузиазма вызвала венская победа в Литве, находившейся под влиянием враждебных королю магнатских родов.

В польской литературе венская победа нашла чрезвычайно широкое отражение. Писал о ней прежде всего очень популярный в XVII веке Веспасиан Коховский, автор Piesni Wiednia wybawionego («Песни Вены освобожденной»), а также его современник и популярный до сих пор Ян Хризостом Пасек. Панегирические поэмы в честь короля писали участники венского похода, цитировавшийся уже выше Войцех Станислав Хрусциньский и Якуб Рубиновский, а также и другие, менее известные поэты эпохи барокко. Битве под Веной посвящено было в те времена и множество инсценировок, особенно в пиарских и иезуитских школах. В более поздние времена о Вене писали такие известные писатели, как Игнацы Красицкий, Франтишек Езерский, Франтишек Карпиньский, Адам Нарушевич, Станислав Трембецкий, Юлиан Урсын Немцевич, Теофил Ленартович, Мария Ильницка, Юзеф Игнацы Крашевский и многие другие.

Историография более поздних времен, как австрийская, так и немецкая, пыталась приуменьшить роль поляков в венской кампании. К сожалению, такие взгляды бытуют в этих странах до сих пор. Например, Хуго Ханш в изданной в 1962 г. книге «Geschichte Osterreichs» писал:

«Наконец подошла также польская армия численностью от 13 000 до 14 000 человек (!) с огромным обозом из 10 000 возов под командованием Яна Собеского. Из района концентрации под Краковом (поляки) под предводительством коронного гетмана Яблоновского прошли Мораву, не везде оставив после себя хорошую память. Вероятно, это были самые лучшие польские войска, однако низкому культурному уровню их страны соответствовало слабо развитое у них чувство порядка и дисциплины. Как вошли, притесняли местное население не меньше, чем неприятельская армия… Когда упорное нежелание Собеского подчиниться командованию императора угрожало срывом взаимодействия с поляками, император под давлением обстоятельств уступил честь командования королю Польши»{100}.

Здесь следует подчеркнуть, что победа над турками была одержана в основном благодаря польской армии. Но это не снижает роли австрийцев и немцев. Одни поляки не смогли бы одержать победу над всей мощью османской армии, только взаимодействие всех союзников могло привести к такому триумфу. Все союзники реализовали план операции, задуманной польским королем, что и обеспечило конечный успех. На первом этапе битвы выполнение главной задачи легло на плечи имперских и саксонских войск, и нужно признать, что они справились с этим превосходно. Однако в самой важной фазе битвы, увенчавшейся полным разгромом неприятеля, главную роль сыграли поляки, против которых Кара-Мустафа сосредоточил тогда большую часть своих отрядов. Это они очищали дорогу для атаки кавалерии, преодолевая многочисленные преграды на местности и ожесточенное сопротивление пехоты врага. Это они в итоге и провели всю кавалерийскую атаку, решившую исход битвы. Впрочем, участие поляков в походе на турок сделало возможной и саму победоносную битву, на которую не решились бы одни австрийские и немецкие войска. Блестящее командование Собеского на поле битвы, соединенное с мужеством и самопожертвованием солдат и офицеров союзнической армии, обеспечило конечный успех кампании.

Раньше заслугу победы приписывали почти исключительно коннице, в то время как современные историки подчеркивают и роль пехоты и артиллерии, которые вытеснили врага со склонов гор и с дороги, идущей вдоль Дуная, сделали возможным вести атаку конницей. Венская кампания еще раз подтвердила растущую роль пехоты и артиллерии на полях битвы в Европе.

Турецкие хронисты, анализируя причины венского поражения, на первый план выдвигали моральные факторы, которые, по их мнению, повлияли на результат похода. Джебеджи-Хасан-Эсири считал, что во время похода турки совершили неслыханные преступления и за это их настигла кара со стороны Аллаха. «Пленных в лагере было так много, — писал он, — что даже среди батраков, ухаживавших за лошадьми, среди погонщиков мулов, верблюдов или конюхов редким был человек, у кого не было бы пленного. На захваченных землях убивали старых женщин и грудных младенцев, оторванных от груди матери, для тренировки во владении саблей. Если же те сильно кричали, издевались над ними: «Дай пинка!» или «Отойдите, я дам пинка», потом их убивали. Если мужчин было слишком много, то, хотя это было запрещено, убивали их всех. Если какая-либо мать, у которой вырвали ребенка и убили, падала на его труп и ни за что не хотела отойти от него, убивали и ее».

Джебеджи-Хасан-Эсири подчеркивает, что турки бессмысленно уничтожали по дороге поселки, мельницы, амбары, огороды, сады и другие хозяйственные объекты, а также запасы продовольствия, в результате чего вскоре ощутили неслыханный голод у себя в лагере, что привело к падению их духа, а потом и к поражению. Османские воины были деморализованы чрезмерными трофеями, захваченными в Австрии. Они больше думали о том, как вывезти захваченные ценности, а не о военных действиях. «Заимев такое богатство еще до достижения цели (похода), большинство солдат покидали свои хоругви, брали лучших коней, переодевались в одежду приграничных войск или татарских, а потом кружили по равнинам и горам и (вообще) где только им хотелось. Также много янычар переодевались в левендов, бросали свои хоругви и переходили в другие полки или к своим землякам (т.е. в подразделения тех мест, из которых происходила их родня), из-за чего вместо порядка в войсках царил полный хаос»{101}.

Турки слишком быстро почувствовали себя властителями захваченных ими в Австрии земель и беззаботно делили между собой лены, дома и дворцы, вообще не думая об опасности, исходящей от пришедших на помощь союзникам войск. Поход к Вене, по мнению Джебеджи-Хасан-Эсири, был слишком медленным, так как огромные отряды войск двигались узкими дорогами, что снижало темп марша. По мостам под Яварином турецкая армия шла в течение 10 дней и 3 ночей, а это позволило австрийцам подготовить Вену к обороне.

Силахдар-Мехмед-ага приводит и другие причины поражения. По его мнению, в турецком лагере было слишком много торговцев и разного рода дельцов, которые пошли в поход без жалованья, рассчитывая на быстрое обогащение. Эти люди фатально повлияли на мораль и дисциплину в войске, а великий визирь покрывал их и не убирал из лагеря. Следующей ошибкой, по его мнению, было размещение войск в нескольких местах, вместо того чтобы при известии о приближении мощной армии, идущей на помощь, сосредоточить ее в одном месте и укрепиться в окопах. Силахдар-Мехмед-ага пишет дальше, что в результате недоедания пало множество турецких лошадей, а те, которые остались, были слишком ослаблены и уже не годились для боя. Он также подчеркивает полнейшее падение морального духа среди турецких солдат, которые, несмотря на святые месяцы реджеб, шабан и рамадан, «не боясь Аллаха, ночи и дни проводили в утехах с распутницами, в разврате, упиваясь вином до беспамятства», из-за чего навлекли на себя гнев Божий. Также Силахдар-Мехмед-ага замечает, что чрезмерное количество трофеев, захваченных турками во время похода, привело к падению дисциплины в войсках. Еще одну причину поражения он видит в антагонизме, разделившем военачальников на лагери, враждебные друг другу.

Свидетельства обоих хронистов в значительной степени углубляют наши знания о причинах беспримерного в истории огромной турецкой армии поражения. Благодаря турецким документам, переведенным и изданным Зигмунтом Абрахамовичем, мы имеем сейчас полную картину сражений под Веной и ситуации в обоих сражающихся лагерях, что позволяет нам объективно взглянуть на те события.

После венского поражения турецкая армия уходила в сторону Яварина. Во время отступления Кара-Мустафа сумел навести порядок в своих войсках, поэтому после воссоединения со стоявшими под Яварином силами силистрийского паши Мустафы турецкая армия быстро восстановила свои боевые качества, тем более что потери под Веной были относительно небольшими. Вину за неудачу великий визирь свалил на своего непримиримого противника Ибрагим-пашу, шурина султана, обвинив его в том, что он покинул поле боя с частью войск в момент, когда армия еще вела бои с войсками союзников. Фактически ни в чем не повинный будинский паша был вскоре казнен, а его место на посту бейлербея занял сторонник Кара-Мустафы Кара-Мехмед, до этого правитель Диярбакыра. Казнены были также еще двое пашей, а также большое число военачальников более низкого ранга. Применялись также суровые наказания к многочисленным мародерам и дезертирам, а хана Мюрад-Гирея лишили трона, передав власть над татарами Хаджи-Гирею.

От Яварина турецкая армия отступала в сторону Буды. Татары пошли еще дальше и заняли позиции между Будой и Секешфехерваром. Венгерские куруцы ушли за Нитру, уклоняясь от дальнейших боевых действий. В Буде была проведена мобилизация сил, оттуда были высланы подкрепления многим крепостям, находившимся в руках турок. Великий визирь считал, что союзники не предпримут осенью серьезных военных действий и лишь весной следующего года нанесут удар по Венгрии. Однако на всякий случай он усилил гарнизоны Уйвара и Эстергома, а также оставил в Венгрии сильный корпус конницы под командованием Кара-Мехмеда. Отряды из Трансильвании, Молдавии и Валахии возвратились домой, а главные татарские силы должны были отправиться на зимние квартиры в окрестности Белграда. Весной 1684 года великий визирь планировал снова собрать войска и начать военные действия против союзников.

Тем временем, Собеский и австрийское командование решили продолжить наступательные операции против разбитого под Веной противника, чтобы воспользоваться победой и нанести врагу еще большие потери, что могло облегчить кампанию в следующем году. Только немецкие княжества уклонились от продолжения военных действий, считая, что свой долг перед императором они выполнили. Лишь курфюрст Максимилиан Эмануэль согласился участвовать в дальнейших действиях при условии создания самостоятельно действующего баварского корпуса под его командованием. Однако военные планы короля и имперского командования отличались коренным образом. Ян III отдавал себе отчет, что в следующем году турки снова соберут мощные силы и будут продолжать войну, к которой Польша из-за своих слабых экономических возможностей не подготовлена в достаточной степени. Поэтому, чтобы избежать затяжной войны, он намеревался максимально использовать достижения венской победы и идти прямо на Буду, окончательно разгромить Кара-Мустафу и завладеть всей Венгрией. При этом польский король предпочитал вести военные действия против Турции на чужой территории, ведь это оберегало его собственную страну от разорения. Поэтому он противился желанию многих офицеров, требовавших возвращения домой после победоносной битвы. Имел он также в Венгрии, как известно, и собственные династические интересы.

Повстанцы Тёкёли не скрывали своих симпатий к Собескому. Многие из них изменяли туркам и переходили на сторону союзников, а также присылали послов к королю с заверениями в подданстве и повиновении. Даже сам Тёкёли направил по этому делу своего представителя к королю, который, со своей стороны, тоже часто подчеркивал свою симпатию к венграм и пытался посредничать в урегулировании их отношений с императором. «К Тёкёли, моя душа, — писал 28 сентября король Марысеньке, — я не расположен, но к народу венгерскому имею большое милосердие, потому что они ужасно истерзаны». Он заступался за венгров перед папой, прося его помощи в вопросах примирения их с императором. «Когда после успокоения Тёкёли, — писал он, — мы получили бы его помощь против турок, трансильванская земля, которую бремя немецкого гнета отдало под опеку нехристей, наполнилась бы доверием и объединилась с христианскими государствами. Италия последовала бы ее примеру. Казаки, сербы, болгары, все сторонники Евангелия вскоре тоже вслед за ними пошли бы»{102}.

Поэтому Собёский хотел вырвать всю Венгрию из-под турецкого господства и объединить ее под своим скипетром, а затем передать венгерский трон Якубу. После этого он планировал освободить из-под власти Порты Балканы и вынудить Турцию уйти до Азии.

Далекоидущие планы Собеского совсем не стыковались с устремлениями императора. Леопольд I желал силой подавить венгерское восстание и подчинить всю страну своей власти, а затем в зависимости от сложившейся военной ситуации осуществлять экспансию в направлении Сербии и других балканских стран. По этой причине австрийцы противились планам короля и предложили нанести в этом году удар только по Уйвару и Эстергому, рассчитывая, что поляки вскоре будут вынуждены вернуться домой. «Только бы боги устроили, чтобы Ян III как можно быстрее вернулся в Польшу, — высказывал их мысль вице-канцлер Кёнигсегг. — Он разоряет нашу страну и защищает бунтовщиков, вместо того чтобы помочь нам их уничтожать»{103}. Между командующими в армии союзников начались продолжительные споры.

Между тем, положение польских войск все больше ухудшалось. «Никогда мы не были в такой плохой ситуации, — писал Собеский жене 17 сентября из-под Вены. — Ежели бы нас турецкий лагерь не поддержал кормом, мы были бы уже все пешие. Такое несчастье, что даже соломинки не достанешь, никакой травы, чтобы гусь ею мог поживиться. Только одна земля черная осталась от полчищ войск поганских, а это будет сколько миль, если не сделают нам милосердия, нам на Дунае не поставят мост, чтобы как можно быстрее в край неприятельский войти могли, где пропитания достаточно. Они же (имперские военачальники) тянут день за днем, а сами все в Вене сидят, ведя тот же образ жизни и с теми же плезирами, за что их Господь Бог справедливо наказать хотел… А когда поляки пробираются для пропитания в город, чтобы с голоду не умереть, комендант постановил уже сегодня их в город не пускать и велел по ним огонь открывать, и это за то, что кто-то выстрелил в ворота, когда у него коня отбирали».

Все чаще возникали конфликты с австрийцами, отовсюду королю шли жалобы на людей императора с обвинениями их в грабеже польского имущества. «Стоим мы здесь на дунайских берегах, как когда-то люд израильский у вавилонской воды, плача над лошадьми нашими, над неблагодарностью, такой неслыханной, и что такую подходящую против неприятеля оказию упускаем», — писал Собеский жене. Среди голодающих воинов начали распространяться эпидемии. «Почти все начальство заболело дизентерией и лихорадкой. Не от фруктов, конечно, потому что здесь их не имеем, а из-за суровых лишений, из-за недоедания и жестокой жары, когда только питьем почти пять или шесть дней жили, мало спали, и то только на земле да под голым небом» (уже после выхода в поход из-под Вены. — Л.П.). В более позднем письме (от 24 сентября) сообщал жене: «У нас многие люди стали умирать; одни от ран, другие из-за этой несчастной дизентерии. Я здесь несколько чаек[59] велел перевезти из Вены в Пресбург, потому что здесь люди, как и наши, очень добрые, честные и к нам благосклонные (речь идет о Словакии, тогда Верхней Венгрии. — Л.П.). Здесь нет ни одного человека, как из панов начальников, офицеров, так и из солдат, чтобы на него эта мерзкая хворь не напала».

В конце концов Ян III вынужден был уступить австрийцам, согласившись на нанесение удара только по Уйвару и Эстергому, давним имперским крепостям, захваченным турками. После взятия их союзники должны были расположиться на зимние квартиры в Верхней Венгрии* Определенные круги политиков при дворе императора уже строили планы об окончании войны и сразу же после битвы под Веной начали поиски возможности договориться с Турцией. Поэтому Собеский решил продолжить военные действия в Венгрии, чтобы помешать австрийцам заключить сепаратный мир, который мог обречь Польшу на войну в одиночестве с еще мощной Османской империей.

18 сентября польские и австрийские войска выступили в поход из-под Вены в направлении Пресбурга. Силы союзников были уже в значительной степени ослаблены понесенными потерями и из-за болезней, а также из-за ухода немецких войск. Численность армии составляла 25 тысяч поляков и 20 тысяч австрийцев, в действительности же пригодных для боев воинов, солдат и офицеров было значительно меньше. Темп марша был невысокий, так как войска донимали жара и голод, а вся территория была опустошена турками. 30 сентября союзники подошли к Яварину (Дьёру), где солдаты показывали друг другу мост на Рабе, у которого будто бы останавливался на отдых Кара-Мустафа после бегства из-под Вены.

2 октября король въехал в Комаром, мощную имперскую крепость на острове при впадении реки Ваг в Дунай, наиболее выступавшую на восток австрийскую позицию. В результате болезней, многочисленных смертей и дизентерии силы союзников в это время уменьшились до 35 тысяч человек. Комаром должен был стать исходным пунктом для дальнейших операций против турок. Здесь начались совещания по выбору дальнейшего направления движения. Согласно информации, полученной союзниками, главные турецкие силы находились под Будой, в 80 километрах отсюда, а в Уйваре стоял сильный турецкий гарнизон, насчитывавший около 10 тысяч человек, состоявший в основном из солдат бывшего корпуса Хусейн-паши. В расположенном в 60 километрах от Эстергома городке Левице стоял Тёкёли со своими куруцами (уже только с 8 тысячами), готовый к переговорам с императором и поляками.

Присутствие под Будой сильной армии Кара-Мустафы серьезно ограничивало свободу действий войск союзников, так как создавало угрозу атаки с тыла или быть отрезанными от тыла в случае попытки овладеть какой-либо из крупных крепостей, занятой турками. Поэтому имперские военачальники, похоже, уже начали жалеть, что вначале не приняли план Яна III и не двинулись сразу на великого визиря. В конце концов по предложению короля решили двинуться на Эстергом, а после взятия этой крепости идти на Буду и еще раз расправиться с Кара-Мустафой. При этом рассчитывали, что оставшийся в тылу и окруженный Уйвар рано или поздно вынужден будет капитулировать. Первой целью союзников на пути в Эстергом должна была стать небольшая крепость Порканы, расположенная на левом берегу Дуная и обороняющая плацдарм у моста на этой реке.

Уже 2 октября союзники начали переправляться через реку Ваг. Так как переправа продолжалась четыре дня, колонна христианских войск растянулась на несколько километров. Во главе двигалась польская конница, при которой находился король, за ней — пехота и артиллерия, а в конце — австрийцы. В среду 6 октября передовые отряды принесли первые, как оказалось позже, ошибочные, сведения о неприятеле, заверив короля, что на этой стороне Дуная никаких турецких сил, кроме немногочисленного гарнизона в Порканах, нет.

Между тем, назначенный Кара-Мустафой сераскиром над всеми войсками бейлербей Буды Кара-Мехмед

6 октября переправился по мосту под Эстергомом на другой берег Дуная и занял позиции под Порканами. Вместе с ним находились отряды силистрийского бейлербея Мустафа-паши, боснийского Хызыр-паши, румелийского Арнауд-Хасан-паши, караманского — боснийца Мехмед-паши и сивасского паши Бинамаза-Халифа. Всего почти 30 тысяч человек. Заночевавшие с 6-го на

7 октября в 12 километрах от Поркан польские отряды узнали, правда, о том, что к местечку идет помощь, но утром король, не ожидая подхода имперских войск, поднял к выступлению весь авангард, состоявший из 6000 конницы, и двинулся вперед. Напрасно посланный герцогом Лотарингским генерал Дюнвальд говорил о рискованности дальнейшего марша. Король твердил, что должен взять крепость, до того как к ней придет подкрепление, и посоветовал австрийцам следовать за ним. Это решение имело фатальные последствия.

Вместо тысячи человек Ян III застал под Порканами всю армию Кара-Мехмеда. Идущий во главе колонны польский авангард, состоявший из легкой конницы и двух полков драгун под командой коронного стражника Стефана Бидзиньского, натолкнулся на укрывавшиеся в гористой местности турецкие силы и сразу же был отброшен превосходящими силами врага. Мало чем помогла помощь нескольких хоругвей подоспевшей на помощь кавалерии под предводительством гетмана Яблоновского. Собеский быстро сориентировался в ситуации и решил во что бы то ни стало сдержать натиск турецкой конницы до подхода пехоты и артиллерии. Он еще не знал, что главные польские и австрийские силы двигались медленно, а множество солдат разбежались вместе с челядью по окрестностям в поисках еды и корма для лошадей.

Тем временем, Кара-Мехмед быстро избавился от впечатления, что перед ним сам непобедимый «лев Лехистана», и, заметив слабость центра и правого польского крыла, решил прорвать их и выйти в тылы королевских войск. Однако Собеский разгадал намерения противника и запретил войску двигаться вперед. Но разгоряченные боем хоругви гетмана Яблоновского вопреки приказу понеслись за преднамеренно отступавшими турками. Кара-Мехмед только и ожидал этого момента. Он тотчас повернул назад свои отряды, которые разбили хоругви гетмана Яблоновского и начали заходить в тылы королевских войск. Тогда Ян III стянул ближайшие гусарские хоругви и направил их фронтом против окружавшего его противника. Этот маневр был замечен всем войском, и, решив, что король уходит, все в панике бросились бежать. «От меня все убежали и бросили, хотя я кричал, звал и возвращал, как только мог, — писал потом король Марысеньке (8 октября). — Фанфанику приказал уходить заблаговременно, потом сильно беспокоился, не сразу о нем узнал, так чуть на месте не кончился».

Весь польский авангард беспорядочно уходил сейчас в сторону главных сил. При короле остались только семь товарищей. Тучный монарх с трудом передвигался галопом, голова падала на грудь, руки отказывались слушаться. Сбоку короля поддерживал верный Матчиньский вместе с каким-то литовским шляхтичем. А между тем турецкие сипахи были уже совсем рядом. Двое лучших наездников вырвались вперед и уже приблизились к королю, когда вдруг между ними и Собеским вырос какой-то рейтар, бросившийся не раздумывая на врагов. Рапирой он свалил одного турка, а выстрелом из пистолета — второго. Когда подъехали другие всадники, без колебаний бросился и на них. Погоня на несколько минут была приостановлена, а король спасен. Правда, среди убегавших солдат распространился слух о смерти монарха, но позже оказалось, что погиб поморский воевода Владислав Денгофф, внешним видом и тучностью немного похожий на Яна III. Турки также приняли его за короля и с триумфом носили его голову по всему лагерю.

Тем временем, к полю битвы уже подтягивались главные силы союзников. Кара-Мехмед прекратил преследование и, счастливый, поспешил написать великому визирю об одержанной победе. В это время совершенно разбитый и измотанный Собеский лежал не двигаясь на соломе, ничего не говоря и едва дыша. Со всех сторон его окружали встревоженные офицеры. Когда же он наконец пришел в себя, то спросил только о Якубе. Но королевичу не довелось побывать в столь опасной ситуации, как самому монарху. Однако потери авангарда были значительные, особенно среди драгун. После сражения король велел отыскать храброго рейтара, спасшего ему жизнь, и хотел наградить, но, к сожалению, его не нашли. Оставшийся не известным истории герой, вероятно, отдал жизнь, защищая своего господина. «Достоин по крайней мере, чтобы за душу его просить у Господа Бога», — написал потом растроганный король жене.

Поражение польского авангарда 7 октября под Порканами, хотя и не имело серьезного военного значения, было, однако, унизительным для короля и поляков, а туркам добавило пыла. Обрадованный Кара-Мустафа тотчас направил под Порканы находившиеся поблизости отряды из Дамаска и Алеппо, а также 1000 египтян, таким образом значительно усилив силы будийского паши (до 36 тысяч). Сам Ян III рвался в бой и жаждал реванша, однако даже в польских рядах встретился с оппозицией, требовавшей возвращения домой. Особенно проявлял горячее желание писарь коронный Стефан Чарнецкий, племянник славного гетмана. В конце концов авторитет короля-победителя превозмог оппозицию, и на следующий день начались приготовления к новому сражению.

8 октября, когда войско отдыхало, король, гетман Яблоновский и герцог Лотарингский долго и тщательно разрабатывали план новой битвы. Ее час настал на следующий день, в субботу 9 октября. На этот раз с турками сразились почти 33 тысяч солдат христианского войска, располагавшего многочисленной пехотой и артиллерией, которых у мусульман вообще не было. Союзники немного уступали туркам в численности, однако имели лучшее оснащение. Турки воевали в невыгодной позиции, имея за плечами реки Грон и Дунай, что в случае поражения грозило полной катастрофой. Мехмед-паша еще не успел поменять позиции, так как не предполагал, что Собеский через два дня после поражения снова предпримет наступление.

Согласно сведениям Силахдар-Мехмед-аги, турецкие военачальники при известии о подходе мощной армии союзников советовали будинскому паше сжечь крепость и мост, отойти за Дунай и оказать помощь гарнизону Эстергома. Однако сераскир, «возгордившись и полагая, что все складывается так, как и в предыдущий раз, пожелал помериться силами и с этим войском неприятеля». Заявил, что такой получил приказ от великого визиря и должен его исполнять. «После этого, чтобы предотвратить бегство войска, уничтожил некоторое количество лодок, на которых держался мост под Эс-тергомом, и приготовился к бою»{104}.

Битва началась около 12.00. Как и предполагал король, турецкая конница вначале ударила по левому флангу, на котором находился гетман Яблоновский. Встреченная сильным огнем, она дрогнула и отступила, однако Кара-Мехмед тотчас усилил ее новыми отрядами. Постепенно весь турецкий фронт обратился против левого фланга. Собеский ждал именно этого момента. По его приказу конница правого фланга, опустив копья, начала прокрадываться к Порканам, обходя позиции турок. Кара-Мехмед слишком поздно заметил маневр короля. Правое крыло союзников было уже в атаке, а с фронтальной стороны в бой двинулись новые хоругви. Раненный в голову, Кара-Мехмед быстро потерял ориентацию и обратился в бегство, увлекая за собой остатки войска. Поврежденный мост не выдержал тяжести сотен людей и лошадей и с грохотом обрушился, потянув за собой в бурные воды Дуная множество беглецов. В отчаянии турки начали прыгать в воду, «но на тысячу человек только один выходил целым, остальные утонули и погибли». Часть разбитого войска сбилась под разрушенным мостом.

В этот момент пехота и артиллерия союзников продвинулись к реке и начали наносить удары по убегавшему врагу. Не имея другого выхода, турецкая конница бросилась на пехоту, но, встреченная длинными пиками, снова повернула к реке. В это время части имперского войска вторглись в Порканы, вынудили гарнизон к капитуляции и открыли огонь по мосту. На берег реки вкатили орудия и в течение двух часов обстреливали зеркало воды. «От крови, которая стекала в Дунай, его воды изменились до неузнаваемости», — писал Силахдар-Мехмед-ага. Около разрушенного моста вырос настоящий вал из трупов турок.

Королевская свита подъехала к реке и молча наблюдала за кровавой расправой с побежденными. На поле полегли 5000 турок, несколько тысяч утонули в реке, среди них боснийский бейлербей Хызыр-паша. Попал в плен силистрийский бейлербей Мустафа-паша, сивасский паша Бинамаз-Халил и несколько сот солдат и офицеров. Караманский бейлербей Шишман-Мехмед-паша на берегу Дуная упал с коня, но не сдался и бился до конца, погибнув смертью солдата. Только Кара-Мехмед с горсткой людей сумел выйти целым из этого разгрома. В руки союзников, чьи потери составили только несколько сот человек, попал весь турецкий лагерь со всем его богатством: 6000 лошадей, 20 орудий, множество знамен. Собеский считал, что под Порканами одержана большая победа, нежели под Веной. «Я, милостью Божьей, здоров после вчерашней победы, мне вроде как двадцать лет вернулись», — писал назавтра он Марысеньке.

После победоносной битвы союзники остановились на несколько дней для отдыха, во время которого саперы строили мост через Дунай. 19 октября началась переправа, на этот раз в другой очередности — первыми перешли реку австрийцы. За ними переправилась часть поляков, затем насчитывавший 1200 человек отряд бранденбургского курфюрста Фридриха Вильгельма, недавно присланный на венгерский фронт в рамках обязательств перед Польшей.

На левом берегу Дуная осталась часть польских сил под командой генерала Контского, чтобы не подпустить куруцев Тёкёли к крепости Эстергом, являвшейся теперь следующей целью союзников для нанесения очередного удара. После слабой попытки сопротивления в польский лагерь прибыл парламентарий с предложением почетной капитуляции перед королем Яном III при условии гарантий турецкому гарнизону на возвращение в Буду. Собеский согласился на это, и 28 октября австрийский гарнизон занял оставленную турками крепость. За сдачу ее без боя турецкий комендант вскоре заплатил головой — был казнен по приказу Кара-Мустафы, находившегося уже в Белграде.

Взятие Эстергома обеспечило союзникам контроль над всем Дунаем вплоть до его крутого поворота на юг, отрезало гарнизоны турецких крепостей в местностях к северу от Дуная и облегчало христианской армии задачу доставки снабжения водным путем из Австрии.

Наступавшая зима вынудила союзников прервать военные действия и разместить войска, измученные боями и ослабленные серьезными потерями, на зимних квартирах. Король планировал в следующем году продолжить действия против Турции на венгерском военном театре.

Он рассчитывал, что союзники нанесут здесь новые удары по врагу и вынудят его или уйти далеко на юг, или заключить выгодный для них мирный договор, что должно было усилить позиции Собеского в Венгрии. Повстанцы Тёкёли после отклонения императором их требований и подтверждения давних свобод и привилегий венгерского дворянства, полной амнистии для повстанцев, возвращения конфискованных земель и пожалования Тёкёли пожизненной княжеской власти в нескольких комитатах[60] в Словакии были готовы согласиться на унию с Польшей (Леопольд I согласился только на амнистию и возвращение конфискованного имущества). «Со всех сторон собираются ко мне и все замки сдают», — сообщал король жене. Венгерское предложение было для него чрезвычайно заманчивым, но в целом вопрос был очень деликатным, так как Ян III не хотел быть нелояльным союзником Леопольда I. Поэтому переговоры с Тёкёли шли трудно, а позиция литвинов привела вскоре к полному их срыву.

Литовская армия опоздала к моменту мобилизации сил в Речи Посполитой. Когда поляки одерживали блестящую победу под Веной, она находились еще только под Краковом. В этом опоздании значительную роль сыграла враждебная позиция литовских магнатов по отношению к королю, хотя некоторым оправданием могут быть и огромные расстояния, отделявшие главные центры Великого княжества Литовского от юго-западных границ Короны. Литвины выступили из-под Кракова лишь 24 сентября, поэтому Собеский направил их прямо в Венгрию, где они должны были соединиться с польской армией. Король велел гетманам поддерживать в армии дисциплину, «чтобы народ этот не дразнить и ad ultimam (окончательно) не привести в отчаяние»{105}.

Приход на венгерский театр военных действий 10-тысячной литовской армии мог в значительной степени парализовать гарнизоны турецких крепостей и повлиять на позицию куруцев. Между тем, «поведение во время марша литовской армии, возглавляемой гетманами, полностью лишенными военных способностей и враждебно настроенными к самому походу (великим гетманом Казимиром Сапегой и польным гетманом Яном Огиньским. — Л.П.), остается темным пятном в истории участия войск Речи Посполитой в кампании 1683 года. В то время как коронные войска, содержавшиеся в условиях суровой дисциплины, во время переходов держали себя образцово, возбуждая признание среди населения, литовская армия, побуждаемая самими предводителями, совершила множество беззаконных действий, покрывших позором ее знамена и прекрасные традиции»{106}.

Ограбив краковское воеводство, литвины 4 октября перешли границу Словакии и тотчас растеклись по всей Ораве, уничтожая, сжигая, грабя и чиня беззакония не хуже татар. Оппозиционные магнаты добились своего! При известии о совершенных беззакониях и произволе Тёкёли прервал переговоры с поляками и остался у турок, а доброжелательное до того к польским войскам население Словакии резко отвернулось от них и начало отвечать партизанской войной.

Ян III был вне себя от возмущения. «Однако нам весь трактат нарушен этим поступком литовского войска! — писал он Марысеньке 20 октября из-под Эстергома. — Ради Бога, почему же невинные крестьяне страдать должны? Я даже взятых на войну венгерских солдат назад отсылаю, выбивая им из головы, что здесь не христиан и не кальвинистов (как им говорилось) воевать пришли, а только безбожников. Этот народ непрестанно руки к Господу Богу возносит за нас, под нашу протекцию идет, на нас все надежды возлагает. А их за это казнить? А еще тех, кто нас кормит и кормить будет!». Какой-то неизвестный польский шляхтич написал в то время: «Дал бы Бог, чтобы не пришли сюда, потому что венгров до ad desperationem (до отчаяния) доводят»{107}.

Однако по отношению к крупным магнатам король был бессилен. В результате такой их позиции плоды блестящих побед польского оружия в кампании 1683 года не были политически использованы, и ни Речь Посполита, ни сам Собеский не приобрели влияния в Венгрии.

Тем временем, сконцентрированные под Эстергомом войска союзников начали в конце октября расходиться на зимние квартиры. 2 ноября двинулись на северо-восток поляки, в направлении местечка Сечень, к которому подошли неделю спустя. После взятия этой небольшой крепости и нескольких дней отдыха 14 ноября польские войска двинулись дальше, к местечку Римавска-Собота, куда должны были прийти литвины. 19 ноября состоялась встреча обоих войск, при этом не обошлось без оскорблений по отношению к королю со стороны литовских воевод, которые не построили войска на заранее объявленный смотр. Напрасно Собеский в течение шести часов ожидал на сильном ветру и под густым снегопадом заранее объявленного построения. Сапега оправдывался потом, что «вчера при сигнале и при подъеме не предупрежденные, челядь за сеном разослали» и не хотели показывать королю войска в неполном составе. И это оскорбление сошло ему безнаказанно.

Вступая в мелкие стычки с куруцами, армия продвигалась дальше на Кошице и Прешов, которые обошла, не ввязываясь в серьезные бои с венгерскими гарнизонами. В связи с враждебным отношением местного населения к войскам Речи Посполитой, огромной усталостью, значительными военными потерями польской армии и потерями на марше, сильной оппозицией гетманов и сопровождавших войска сенаторов относительно того, чтобы оставаться в Словакии на зимних квартиры, король отказался от первоначальных планов и принял решение возвращаться домой. 13 декабря вблизи Сабинова сократившаяся до 15—16 тысяч польских и 9 тысяч литовских солдат армия Речи Посполитой перешла границы своего государства.

Кампания 1683 года подошла к концу. Польская армия потеряла в ней около 2500 человек убитыми и ранеными, большое количество лошадей, много военного снаряжения, но и достигла блестящих успехов. Клонящаяся уже к упадку шляхетская Польша в последний раз удивила Европу блеском своего оружия и высоким полководческим искусством своего короля. Роль польских войск в венской кампании лучше всех оценили сами турки. «Король польский… под Веной первый повел коня и поднял меч на мусульман, — писал Джебеджи-Хасан-Эсери. — На следующий же год (согласно мусульманскому календарю. — Л.П.) при осаде Уйвара и событиях под Порканами наделал столько зла, поскольку больше всех дал помощи и поддержки (австрийцам), а также взял много мусульман в плен»{108}.

Битва под Веной, в которой Собеский и поляки сыграли такую существенную роль, имела огромное значение в истории. Разгром огромной армии падишаха в самом сердце Европы означал коренной поворот в расстановке сил между государствами центральной и восточной частей старого континента. Мусульманская экспансия Турции в Европе была решительно пресечена, и слабеющая с того времени Османская империя вынуждена была сама перейти к защите своих завоеваний на Балканском полуострове. В свою очередь, защищавшиеся до этого христианские государства перешли в наступление и шаг за шагом начали вытеснять османских захватчиков из порабощенных ими стран.

Подрыв турецкого могущества под Веной привел к небывалому росту освободительного движения народов на Балканах, к многочисленным антитурецким народным восстаниям, особенно в Сербии, а в результате — к образованию и развитию независимых государств в этой части Европы. Без этой победы не было бы впоследствии могущества государства Габсбургов, а затем и Австро-Венгрии. Россия тоже не смогла бы отвоевать себе свободный доступ к Черному морю, находившемуся до этого в безраздельном владении Турции. И, наконец, венский успех оградил Речь Посполитую от постоянно существовавшей во второй половине XVII века угрозы турецкого нашествия и позволил затем вернуть утраченные ею в 1672 году территории. В то же время небывалое поражение турок стало сильным потрясением для их страны, углубило нараставший внутренний кризис и привело к значительным изменениям в правительстве и местной администрации. Поэтому даже современники понимали значение этой битвы.

15 декабря Ян III встретился в Старом Сонче с Марысенькой, а 23 декабря с триумфом въехал в Краков. Почти весь город высыпал встречать победителя. На границе от имени жителей бывшей столицы короля приветствовали члены магистрата Адам Дружиньский и Павел Фризнекер. По дороге к городу короля сопровождали гусары и дворяне. Великолепно украшенными улицами король проехал на Вавель, где в кафедральном соборе его приветствовал епископ Ян Малаховский благодарственным песнопением Те Deum laudamus. На следующий день, в канун Рождества Христова, Ян III снова отправился в кафедральный собор и повесил на гробнице Св. Станислава турецкое знамя, захваченное под Веной. 27 декабря из дома Туччи на Старом Рынке он смотрел устроенное в его честь великолепное представление, тщательно отрежиссированное членами магистрата. На фоне богатых декораций разыгрывались сцены сражений с турками, стреляли из мортир, пускали ракеты. При этом не обошлось без жертв, так как готовившие фейерверк итальянские пушкари плохо рассчитали траектории снарядов и несколько ракет упало на толпу жителей города, присутствовавших на зрелище. За исключением этого случая, торжество добавило городу славы и благосклонность монарха. Еще несколько недель, вплоть до отъезда Яна III из Кракова, оставшиеся от представления декорации стояли на площади, вызывая интерес у всех жителей города и приезжих.

В те самые дни, когда Краков криками «Виват!» приветствовал короля-победителя, в далеком Белграде решалась судьба Кара-Мустафы. Уже одно его самовольно принятое решение о походе на столицу Австрии вызвало недовольство султана. Это недовольство усилилось при вести о понесенных им поражениях, а еще больше о суровых репрессиях по отношению к противникам, особенно о казни Ибрагим-паши. Завистливые паши, ненавидевшие великого визиря за то, что он вознесся выше других, за его стремление к абсолютной власти, воспользовались его военными неудачами и начали упрекать его в многочисленных ошибках, допущенных в ходе кампании, обвинять в том, что это и стало причиной поражения. От него отстранились даже его бывшие сторонники, такие, как предводитель янычар Мустафа-паша и каймакан Кара-Ибрагим, возведенные на высокие должности благодаря протекции великого визиря. Тогда Мехмед IV приговорил Кара-Мустафу к смертной казни.

Силахдар-Мехмед-ага пишет, что, когда 25 декабря 1683 года великий визирь велел разложить ковер для полуденной молитвы, а имам уже начинал церемонию, на улице перед домом послышался топот копыт. Кара-Мустафа подошел к окну и увидел командира янычарского корпуса Мустафа-пашу вместе с группой сановников, входивших в его дом.

Прерви молитву, имам-эфенди! — сказал тогда великий визирь. — Дела приняли другой оборот!

Военачальник янычар и сопровождавшие его сановники прошли прямо в покои великого визиря. Мустафа-паша, приблизившись к Кара-Мустафе, поцеловал край его одежды, остальные остановились чуть позади.

— Что нового? — спросил визирь.

— Благословенный наш падишах желает печать монаршую, святое знамя и ключ от Каабы, которые находятся под твоим попечительством, — ответил киахиа.

— Да будет так, как мой падишах повелел! — ответил на это великий визирь, после чего вынул из сокровищницы печать, святое знамя и ключ от Каабы вместе с ценной шкатулкой, в которой тот находился Отдав эти регалии в руки сановников, спросил:

— Суждена нам смерть?

— Не иначе! Аллах не допустит, чтобы ты потерял веру! — прозвучал ответ.

— На все воля Аллаха! — сказал спокойно великий визирь, по-видимому уже готовый к такому варианту. После Вены и Поркан этот всемогущий до недавнего времени властелин неожиданно стал маленьким, слабым человеком, оставленным всеми сторонниками и не обладающим никакой силой, чтобы воспротивиться султану. Поэтому с покорностью и достоинством он принял приговор себе, не выказав при этом ни тени страха. Он отменил начатую за минуту до этого молитву, отправил своего слугу, снял с себя шубу, размотал тюрбан на голове, а затем сказал:

— Пусть приходят (палачи). Этот ковер заберите, чтобы мой зад вывалялся в пыли! (Чтобы его, как и павших в пыли сражения воинов, встретил после смерти вечный рай у Аллаха. — Л.П.)

Оба палача вошли и приготовили шнурки. Смирившийся с судьбой визирь сам поднял свою бороду и сказал:

— Только хорошо положите!

Те ловко наложили шнуры и дважды сжали, и тогда он испустил дух{109}.

Похоронили визиря в Адрианополе, где трое его сыновей установили ему красивое надгробие. Согласно венецианской хронике, у Кара-Мустафы в Стамбуле был великолепный мавзолей, однако жители столицы при известии о поражении под Веной разрушили его до основания, обвиняя Кара-Мустафу в том, что это он привел к катастрофе. Его конфискованное имущество составляло 2,65 миллиона курушей, или почти четвертую часть годового бюджета османского государства в тот период. Это наилучшим образом говорит о том, каким беспощадным и алчным человеком был великий визирь, без зазрения совести используя свое высокое положение для приумножения собственного достояния.

В феврале 1684 года судьбу Кара-Мустафы разделил Лаз-Мустафа-эфенди, обвиненный в том, что, добившись влияния на казненного визиря, способствовал принятию решения о походе на Вену. Великим визирем стал Кара-Ибрагим, бывший протеже казненного турецкого главнокомандующего. Командование армией в Венгрии поручили командиру корпуса янычар Мустафа-паша. Сделав множество персональных перемещений на руководящих постах и среди бейлербеев, Порта начала готовиться к защите своих сфер влияния на Балканском полуострове.

ПЛОДЫ ДОСТАЛИСЬ ДРУГИМ

Когда осенью 1683 года мощные армии союзников воевали с турками в Австрии и Венгрии, в Подолье и на Украине было совершенно тихо. Блестящий успех, достигнутый под Веной, побудил вскоре поляков к активности и на этой территории. Пребывавший до этого времени в Кракове кастелян Анджей Потоцкий собрал в конце сентября больше десятка хоругвей конницы и двинулся в Подолье, овладев по дороге слабо обороняемой турками крепостью Язловец. В это же время бельский стольник Анджей Сераковский, стоявший недалеко от Каменца-Подольского, атаковал и захватил большой транспорт с продовольствием, предназначавшийся для гарнизона этого города, разбив сопровождавший его усиленный турецкий конвой. Вскоре обе группы польских войск соединились и, рассеяв татарские отряды, грабившие Волынь, разгромили новые подкрепления турок, направлявшиеся в Каменец-Подольский, после чего отвоевали у них ряд населенных пунктов в Подолье. В результате молниеносных успехов поляков турки удержались только в Каменце-Подольском, Баре и Меджибоже.

Против турок выступило также украинское население, отстранив от власти молдавского господаря Юрия Дука, который от имени султана управлял присоединенными к Османской империи территориями между Днестром и Днепром. От имени Собеского к борьбе с турками призывал казаков шляхтич Куницкий, назначенный королем казацким гетманом. Во главе наскоро образованной армии, насчитывавшей свыше десяти тысяч добровольцев, он взял Немиров, а затем Бар и Меджибож. В конце ноября овладел уже всеми землями у Днестра, после чего вошел в Молдавию. В это же время в ее границы вторгся и Стефан Петрицеицу, свергнутый несколько лет назад правитель этой страны, который пытался теперь с помощью поляков вернуть себе власть.

Петрицеицу, которого в Польше называли Петричейкой, провозгласил себя господарем и призвал молдаван к борьбе с турками и их ленником Дукой. Большинство населения с радостью восприняло освобождение из-под турецкого ярма и поддержало нового властелина, который с помощью поляков и казаков вскоре овладел всей Молдавией. Оказывая помощь Стефану Петрицеицу, польские власти рассчитывали, что при его правлении Молдавия вскоре окажется под протекторатом Речи Посполитой и станет ее буферным государством, защищающим их страну от прямого нападения турок с юга{110}.

Относительно легкое завоевание Молдавии обратило внимание Собеского на эту страну. После неудачной попытки посадить Якуба на венгерский трон Ян III подумывал теперь о новом титуле для своего сына. Ведь твердое правление его первенца в Молдавии увеличило бы и его шансы при будущих выборах в Польше!

Тем временем, казаки и молдаване, выступавшие в союзе с ними, двинулись 10 декабря в Буджак[61], чтобы уничтожить это «гнездо шершней», заселенное разбойничьей татарской ордой, и перерезать путь возвращавшимся из-под Вены в Крым ордынцам Хаджи-Гирея. 5 декабря отряды Куницкого разгромили под Белгородом-Днестровским спешно собранные силы буджакских татар, а затем уничтожили огнем и мечом резиденцию орды, мстя им за их многолетний разбой в Молдавии, Подолье и на Украине. В начале января 1684 года у небольшой крепости на правом берегу Днестра, на них напал Хаджи-Гирей с главными силами крымской орды. Битва закончилась победой татар. Разбитые войска Ку-ницкого отступили под прикрытием обоза к Яссам, а затем после измены молдаван, которые перешли на сторону татар, переправились через Днестр и ушли на Украину. Петрицеицу звал на помощь Собеского, но тщетно!

Из-за того что в кампании 1683 года войска полностью израсходовали свои силы и собрать людей, находившихся на зимних квартирах, было невозможно, король не мог оказать ему существенной поддержки. Поэтому, когда в феврале 1684 года турки и татары напали значительными силами на Молдавию, Петрицеицу после временных успехов потерпел поражение и ушел в Польшу, а на престол в Яссах вступил послушный Димитр Кантакузино. В конце апреля турки и татары вторглись в Подолье, значительно усилили гарнизон Каменца и отвоевали у поляков множество крепостей, утраченных осенью предыдущего года. Немногочисленные польские хоругви не могли противостоять превосходящим силам врага. Следовательно, предстояла долгая и изматывающая война с Османской империей за Молдавию.

Между тем, после венской победы всю Польшу охватил небывалый оптимизм. Широко распространилось мнение, что настал час не только вытеснить турок из Европы, но даже освободить Палестину. «Угодно Богу милосердному, что мы с нашим Яном, переплыв Черное море, встанем на Иордане», — говорили в стране, не отдавая себе отчет в том, что успех под Веной не соответствовал реальной хозяйственной и финансовой мощи Речи Посполитой. Недооценивалось также могущество Турции. Полагали, что после Вены падение ее неизбежно.

Ян III поддался этой волне общего духовного подъема и оптимизма. Заботясь о троне для своей династии, он считал, что только блестящие военные успехи и территориальные завоевания для Речи Посполитой могут обеспечить такую популярность его роду, что будущее избрание Якуба королем станет лишь формальностью. Поэтому он поставил себе цели, значительно превышавшие скромные возможности Речи Посполитой. Он хотел не только получить обратно Подолье и Украину, но и завладеть Молдавией и Валахией, установить границы своего государства по Черному морю и Дунаю, продолжать борьбу за влияние в Венгрии. После возвращения в страну он развернул широкую дипломатическую деятельность по созданию антитурецкой лиги. В этом он получил полную поддержку папы Иннокентия XI, который с того времени начал выделять Польше более высокие денежные субсидии, чем Австрии. Несмотря на различия интересов, союз с Австрией не распался.

Наибольшие старания по вовлечению различных европейских государств в войну с турками король прилагал в Венеции. Туда он послал Томаша Таленти, который на обратном пути из Рима остановился в Республике Святого Марка и вел там беседы с ее правителями, направленные на то, чтобы склонить их к вступлению в антитурецкую лигу. Эти попытки увенчались успехом. Уже известные нам противоречия интересов в восточной части бассейна Средиземного моря и Далмации взяли верх, и 21 января 1684 года венецианский посол привез в Варшаву письмо, уведомляющее о согласии Венеции вступить в антитурецкую лигу. Обрадованный этим известием, Ян III подарил венецианцу дорогую цепь.

5 марта 1684 года в Линце состоялось подписание договора о создании «Священной лиги» в составе Польши, Австрии, Венеции и Папской области. По замыслу соглашения Польша должна была получить Молдавию и Валахию, которые признавались сферой ее интересов, Австрия получала право на завоевание всей Венгрии. Венеция обязалась заблокировать побережье Турции силами своего военного флота, пресечь доставку продовольствия в Константинополь, а также послать сухопутные войска с целью возвращения Морей (Пелопоннеса) и Крита. Папа обещал «Священной лиге» моральную и финансовую поддержку.

Члены лиги пытались втянуть в союз и Россию, имевшую издавна конфликты с Турцией из-за Украины. В Москве тоже отдавали себе отчет в предоставившейся возможности использовать поражение Турции под Веной и отвоевать себе территории на Украине, получить доступ к Черному морю. Однако вступление в лигу Россия ставила в зависимость от урегулирования взаимоотношений с Польшей.

Когда в Москву прибыли послы Леопольда I с миссией вовлечь Россию в лигу, князь Василий Голицын, ведавший тогда внешней и внутренней политикой государства, заявил им, что его страна имеет серьезные опасения относительно позиции Польши в случае возобновления войны с Турцией. Россия вступит в «Священную лигу» лишь в том случае, если Польша согласится на подтверждение условий Андрусовского перемирия и окончательный возврат России Киева.

Жесткая позиция России в этом вопросе, как и нажим со стороны австрийской и папской дипломатии, вынудили Речь Посполитую начать переговоры. Рим в это время тешил себя надеждой, что вступление России в лигу вернет в его подчинение отделившуюся несколько веков назад православную церковь. Через своего посредника, королевского исповедника отца Вота, папа оказывал значительное влияние на Собеского, который льстил себя надеждой, что участие России в войне ускорит катастрофу Турции.

Польско-российские переговоры велись в 1684 году в Андрусове в трудной и напряженной атмосфере. Царская делегация не желала идти ни на какие уступки, добиваясь полной капитуляции со стороны Польши. В конце концов Речь Посполита в интересах «Священной лиги» и идеи совместной борьбы с турками уступила Москве и в 1686 году послала в царскую столицу многочисленное посольство с познанским воеводой Гжимултовским во главе. 6 мая (26 апреля по старому стилю) того же года между двумя государствами был подписан «Вечный мир». Речь Посполита уже навсегда уступала России Киев вместе со всей округой, а также все земли, утраченные на основании Андрусовского перемирия 1667 года. Кроме того, к России отходило Запорожье, которое в соответствии с положениями Андрусовского перемирия являлось кондоминиумом[62] обоих государств. Номинально власть над ним по Бахчисарайскому трактату по-прежнему осуществляла Турция. За уступку Киева Речь Посполита получила лишь финансовую компенсацию. Россия обязалась отказаться от перемирия с Турцией и Крымским ханством и заключить с Польшей наступательно-оборонительный союз против мусульман. При этом обе стороны постановили не подписывать сепаратного мира с неприятелем. Было решено, что Россия нападет на Крым, завладеет крепостью Азов и отвоюет себе доступ к Черному морю.

«Вечный мир», иначе называемый трактатом Гжимултовского, окончательно закреплял поражение Польши в борьбе с Россией за гегемонию в Восточной Европе. Россия получала абсолютное превосходство над своим западным соседом»{111}. По иронии судьбы, этот договор являлся прямым следствием успеха польского оружия под Веной и образования вслед за этим «Священной лиги». Плоды этой победы доставались прежде всего России.

Поляки с тяжелым сердцем приняли условия договора Гжимултовского.

«Лучше бы язык мой раньше отсох, нежели таким тяжким условием теперь присягать, которые во вред Речи Посполитой отбирают столько земель, — сказал Собеский. — Потомки будут обвинять меня, однако жестокая необходимость вынуждает меня к этому». Подписывая трактат, король заплакал. Не было сенатора, который бы не плакал, видя, как расстроен король. Ведь почти каждый из государственных сановников лишился в кресах (окраинных областях) изрядного достояния. Россия выплатила владельцам поместий компенсацию в размере миллиона злотых, из которых Собеский получил 60 тысяч, однако утраченное во много раз превышало эту компенсацию.

Вступив в «Священную лигу», Россия развернула широкую дипломатическую деятельность в государствах Западной Европы, чтобы убедить их вступить в войну с Турцией. Такую же кампанию с еще большим размахом уже вел Ян Собеский. С целью окружения Османской империи он установил контакты с извечным врагом Порты — Ираном. Первое письмо шаху Ирана Сулейману было послано еще перед венской битвой. После одержанной победы Ян III послал в Иран Богдана Грудзецкого, который горячо уговаривал шаха начать войну с Турцией.

Шах принял поляка со всеми почестями, вместе со всем своим советом даже напился допьяна в честь Яна III, но в войну не вступил. Десять раз ездили в Иран польские послы, особенно же большие услуги оказывал королю некий сириец, которого в Польше называли графом де Сири, трижды ездивший с дипломатической миссией в Исфахан. Результатом этих поездок было лишь установление дипломатических и культурных контактов между двумя государствами. Письма Собеского были посланы также в Индию, Аравию и Эфиопию, которой Собеский советовал напасть на турецкий Египет. Одновременно король посылал посольства в страны Западной Европы.

Ни один монарх в польской истории не предпринимал таких дипломатических шагов, как Собеский. Однако, к сожалению, эти действия не принесли желаемых результатов. Франция, Англия и Голландия имели свои интересы на Востоке и не собирались вступать в «Священную лигу». Франция открыто была заинтересована в поддержке своего традиционного союзника, Оттоманской Порты, так как боролась с Габсбургами за сферы влияния в западных землях Германии и Италии. А посольство с письмом в Эфиопию вообще не добралось. В результате в «Священную лигу» удалось втянуть только Россию, и то ценой огромных уступок со стороны Речи Посполитой. Не удались также попытки оттолкнуть от Турции татар, предпринятые в 1685 году (посольство Гольчевского в Бахчисарай).

Ян III, добиваясь организации «Священной лиги» и создания антитурецкой коалиции, совершил серьезную ошибку. В то время наиболее выгодным для страны было бы немедленное использование победы под Веной для заключения с Турцией мирного договора, вынуждающего поверженного противника к территориальным уступкам в Подолье и на Украине. Король же, вдохновленный венским триумфом, твердо уверовал в то, что сопротивление турок не будет длиться дольше двух-трех лет. Между тем, война продолжалась пятнадцать лет, и Ян III не дожил до ее окончания. Речь Посполита и не способна была, и не подготовлена к ведению столь изматывающей войны, значительно превышавшей ее экономические и финансовые возможности. Сосредоточение всех сил страны на юге изначально перечеркивало всякую политическую и военную активность на западе. Ян III слишком поздно осознал свою ошибку. Позже он не раз пытался изменить выбранный курс, однако это было ему уже не под силу.

А пока что никто не терял надежды. В августе 1684 года Ян III во главе значительных сил, насчитывавших 22—23 тысячи польских и около 1800 бранденбургских и курляндских воинов, двинулись в Подолье. Однако, когда, вернув Язловец, армия достигла Днестра, против короля выступила группа оппозиционных магнатов во главе с гетманом Яблоновским. Начались длительные споры на военном совете, время было упущено, и вскоре к Днестру подошли значительные турецко-татарские силы. О продолжении похода уже нечего было и думать, тем более что в лагере начались голод и болезни, а союзнические имперские войска, которые в соответствии с согласованными ранее планами должны были нанести удар по Темесвару (сейчас Тимишоара) и войти во взаимодействие с поляками, после взятия Пешта вскоре завязли под Будой. Впрочем, имперское командование и не намеревалось широко взаимодействовать с польской армией в завоевании Молдавии и Валахии для Яна Собеского, поскольку Леопольд I не хотел ограничиваться завоеванием только одной Венгрии, а в глубине души надеялся подчинить себе оба румынских княжества. Шумно начатый военный поход 1684 года не достиг даже Молдавии. Не принес успешного результата и следующий, в 1685 году, под предводительством гетмана Яблоновского.

В 1686 году Речь Посполита еще раз решилась на крупную военную операцию — выставила около 39 500 человек, из них 36 тысяч с 88 орудиями и 15 мортирами двинулись под предводительством короля в сторону Молдавии. Это была армия, превосходившая ту, которая в 1673 году сражалась под Хотином и в 1683-м под Веной.

Всей этой мощи противостояла только горстка турок, татар и молдаван под предводительством силистрийского бейлербея Мустафа-паши, который старательно избегал встречи с поляками в открытом бою, зато основательно терзал их партизанскими вылазками. Только 24 августа под Пагулом состоялась наконец встреча с неприятелем, однако после короткой стычки орда быстро ушла в степи. Успех поляков был только видимостью.

Условия похода становились все более мучительными, особенно из-за трудностей на местности, а также небывалой жары и засухи, приводивших к массовому падению лошадей из-за отсутствия воды и корма. Вдобавок отступавшие перед поляками татары подожгли сухую траву. Удушливый дым и жар затрудняли дыхание. Идти дальше было невозможно. Из-за того что Россия в том году не выполнила свои обязательства и еще не вступила в войну с Турцией, король вынужден был повернуть назад. Третий по счету поход в Молдавию закончился неудачей.

В это время Молдавия становится ареной ожесточенной внутренней борьбы двух боярских группировок в России — пропольской и протурецкой. Значительная часть бояр, ослепленная шляхетскими свободами в Польше, а также ее высокой культурой эпохи барокко, жаждала власти Речи Посполитой. Во главе этой группы стоял мощный род Костиных с очень влиятельным писателем и политиком Мироном. В одном из своих стихотворений он писал:

Не теряй, земля (молдавская), надежды

И ты, край подольский,

Спасет вас из этой бездны

Великий Ян, король польский.

Сбежав вместе с Петричейкой в Польшу, Костин какое-то время жил в охотничьем доме Яна III в Дашаве около Стрыя, в русском воеводстве. В конце 1685 года он возвратился в Молдавию, где уже правил Константин Кантемир, мелкий полуграмотный дворянин, бывший офицер польских войск. По требованию пропольской партии тот назначил Мирона Костина на пост великого логофета, то есть канцлера. Казалось, что Молдавия объединится с Речью Посполитой. И энергичный валахский владетель Сербан Кантакузино заверял Собеского о своей готовности объединиться с поляками против турок. Правда, он сохранял мнимую лояльность к Стамбулу и принял участие в походе на Вену, однако в действительности дал союзникам много ценной информации, содействуя таким образом поражению Кара-Мустафы.

Против группировки Костиных в Молдавии выступал протурецкий лагерь. В ходе кампании 1686 года и Кантемир, и Кантакузино не поддержали открыто Яна III, возможно, не веря в успех польского похода и опасаясь последующей мести со стороны турок, но скорее всего из-за негативного отношения к династическим планам Собеского, которые означали для них потерю трона. После неудачи похода 1686 года верх в Молдавии взяла протурецкая группировка. Кантемир остался на стороне турок, а Кантакузино тайно вел переговоры с Габсбургами и собирался перейти на сторону Австрии. Взамен за признание верховенства Австрии он потребовал для себя в Валахии абсолютной и наследственной власти, а также присоединения к своей стране территории Баната[63], что встретило решительный протест со стороны Леопольда I. Тогда Кантакузино предпринял попытку сближения с Россией.

Его преемник (с 1688 года) Константин Бринковеа-ну, обеспокоенный захватнической политикой Австрии, расторгнул заключенные Сербаном договоры и призвал на помощь татарские войска. С их помощью вытеснил за границы своего государства уже прибывшие туда имперские отряды. «Не имеем к немцам никакого доверия, как, впрочем, не питали его никогда, и просим Бога, чтобы никогда не имели с ними дела», — писал он в одном из своих писем{112}. Поэтому и поддержал верного туркам Тёкёли. После последовавших за этим поражений Турции, видя, что опора на ее слабеющую мощь не дает Валахии никаких гарантий безопасности, он установил тесные контакты с русским царем Петром I. Таким образом, неудачи польских походов в Молдавию вскоре отразились на политической ситуации в румынских государствах. Вместо польского там ширилось влияние австрийское и российское. Подобным образом вырисовывалась ситуации и в Трансильва-нии, где поляки безуспешно пытались привлечь на свою сторону князя Апафи. Впрочем, одна Россия в самом начале войны с Турцией также не достигла никаких успехов, а два больших похода в Крым под предводительством Голицына, предпринятые в 1687-м и 1689 году, закончились полным фиаско. Поход королевича Якуба на Каменец-Подольский в 1687 году также не принес успеха.

А в эта время Австрия на венгерском фронте шла от победы к победе. В 1686 году австрийцы-овладели Будой, в следующем году разбили турок под Мохачом, в 1688 году взяли Белград, в 1689-м одержали победу над османской армией под Нишем. После того как Австрия завладела всей Венгрией, венгерский сейм в 1687 году отказался от выборности правителя и средневекового права на рокош[64], а также признал власть старшего сына императора, Иосифа, который в том же году был коронован. Это в свою очередь предрешало его успех в Вене в случае смерти отца. Таким образом, Венгрия на целое столетие связала свою судьбу с Австрией, а не с Польшей, о чем мечтал Собеский. Венецианцы тоже добивались успехов. В 1684 году они заняли значительную часть Далмации, а их флот под командованием адмирала Франческо Морозини овладел островом Лефкас в Ионическом море. В 1685—1687 годах венецианцы завладели Мореей и остальной частью Далмации.

В 1688 году дело дошло до серьезного конфликта в Западной Европе, в который оказалась непосредственно вовлеченной Австрия. Против агрессивной политики Франции образовался мощный союз государств, названный Аугсбургской лигой, включавшей кроме Австрии Испанию, Швецию, многие германские княжества, Англию, Голландию, Баварию и Савойю. Участие Австрии в войне на Рейне отрицательно повлияло на ход борьбы против Турции, в результате в 1690 году она потеряла Ниш, Белград и вынуждена была уйти из Сербии.

Ян III начал уже серьезно опасаться, что все более втягивающаяся в ситуацию на Рейне Австрия заключит сепаратный мир с Турцией и перейдет на сторону Франции. Весной 1689 года в переговоры вступили и остальные государства «Священной лиги». Польша требовала возврата Каменца-Подольского, переселения татар в Азию, присоединения Молдавии и Валахии, а также права разделить с Россией черноморские степи. Турки не согласились на требования «Священной лиги». В ней были внутренние разногласия, особенно Леопольд I отрицательно относился к польским притязаниям на придунайские страны. Война по-прежнему продолжалась, несмотря на старания французской дипломатии склонить Порту к уступкам относительно Каменца-Подольского и Молдавии.

Предложение императора поженить королевича Якуба с нойбургской принцессой Ядвигой Элеонорой, состоявшей в родстве с самими Габсбургами, склонило короля к тому, чтобы остаться в «Священной лиге». После торжеств в марте 1691 года по случаю свадьбы своего старшего сына Ян III начал приготовления к еще одному походу в Молдавию и Валахию. В это время австрийцы в значительно большей степени принимали участие в действиях против Турции. 19 августа под Сланкаменом, в устье Тисы при впадении ее в Дунай, 29-тысячная имперская армия под командованием маркграфа Людовика Баденского разгромила почти 90-тысячную армию великого визиря Фазиль-Мустафа-паши Кёпрюлю, который погиб в этой битве. В это же время активизировалась военная деятельность венецианцев, предпринявших вооруженные действие против турок на Пелопоннесе. Военные неудачи Османской империи вызвали изменения на троне в Стамбуле. В 1687 году бунт янычар привел к устранению от власти Мехмеда IV. После него на трон вступил его брат Сулейман II, умерший после четырех лет правления. У руля власти его сменил не очень одаренный Ахмед II (1691—1695).

Летом 1691 года Ян III еще раз отправился в Молдавию с 28-тысячной армией, включавшей польские, литовские и казачьи войска. Начало было удачным. Поляки захватили Сороки и Сучаву, а 13 августа под Пере-ритой на реке Прут одержали 'победу над турецкими отрядами и отрядами буджакских татар. После успеха король послал манифест к молдаванам. «Уже второй раз на землю эту не за другим идем, а только чтобы странам этим, к вере, единству и христианской общности принадлежащим и под господство поганых против воли своей попавшим, подать руку и спасение», — писал он{113}.

Однако с течением времени отношение молдаван к полякам изменилось, и их начали рассматривать не как. союзников, а как новых захватчиков, грабивших села и города. Повсюду польские войска встречали сопротивление. Между тем, обещанные императором подкрепления и транспорт с продовольствием из Трансильвании не подходили, вдобавок начались дожди и осенние холода. Когда войска оказались без продовольствия и фуража, а партизанские действия татар и молдаван стали все более ощутимыми, Собеский принял решение уходить назад.

Единственный успех всей операции — оставленные в нескольких захваченных молдавских крепостях гарнизоны. Основную выгоду из польского похода снова извлекла Австрия, которая после победы под Сланкаменом укрепила свою власть в Венгрии и части Сербии. Неудачный поход Яна III в Молдавию, четвертый по счету, привел к падению пропольскои группировки в этой стране. Ее предводитель, Мирон Костин, попал в руки сторонников Турции и был казнен.

Оказалось, что слабеющая Речь Посполита уже не в состоянии завладеть Молдавией, которую защищали относительно небольшие силы мусульман и местного населения. Объективности ради следует сказать, что овладение территорией этой страны в целом было делом нелегким, так как содержание многочисленной армии в бедном и слабо заселенном крае создавало немало трудностей, а подвоз продовольствия из-за плохого состояния дорог и низкой в то время организации тыла был почти невозможен. К тому же климатические условия тоже не благоприятствовали полякам.

Между тем, в стране постепенно усиливалось отрицательное отношение к непрекращавшейся войне. Шляхта хотела мира, поэтому планы Яна III относительно Молдавии и Валахии не получили широкого признания, в них видели только династические интересы Собеских, а не интересы государства. Единственное, с чем еще соглашались, это с действиями, способствовавшими возврату Польше земель, утраченных в 1672 году. По мере растущих неудач общественное мнение в стране начало постепенно отворачиваться от венского победителя.

В 1692 году в Варшаву прибыл татарский посол Дервиш-Казы, который от имени хана и султана предложил Польше мир и обещал возврат всех земель, захваченных Турцией в 1672 году. Ян III в последний раз предпринял попытку выйти из «Священной лиги» и согласился на переговоры. Однако январский сейм 1693 года, который должен был рассмотреть этот вопрос, был сорван подкупленными Веной сторонниками Австрии, а Порта вскоре отказалась от своих обещаний. Польша по-прежнему вынуждена была вести эту безнадежную и ненужную войну, оставаясь уже только пассивным придатком «Священной лиги». В ходе этой долгой и изматывающей войны как-то потерялась главная цель политики Яна III — усиление королевской власти и обеспечение трона сыну Якубу. Старый и больной король все больше терял энергию, а руль правления из его слабеющих рук брала в свои руки королева Марысенька. Военная и дипломатическая активность Польши резко падала, а плоды венской победы собирали другие.

В 1696 году Россия благодаря храбрости донских казаков взяла Азов и получила выход к Азовскому морю. В это время Австрия с трудом отражала действия турок в Венгрии, однако после серии неудач 11 сентября 1697 года под Сентой в Воеводине, на реке Тисе, принц Евгений Савойский во главе 40-тысячной армии разгромил почти 60-тысячную турецкую армию, которой командовал новый султан Мустафа II (1695—1703). Одержанная победа окончательно подтвердила превосходство Австрии над Турцией и закрепила ее завоевания на Балканах. В то же время Венеция, хотя и потеряла в 1695 году остров Хиос, смогла результативно защитить Морею и укрепить свои владения в Далмации. Только Речь Посполита тщетно пыталась завладеть Каменцом-Подольским и не сумела оказать сопротивления татарским набегам, которые в 1692, 1695 и 1698 годах опустошили значительные территории страны.

Ян III не дожил до конца войны, он умер 17 апреля 1696 года в своей резиденции в Вилянове. Не удалось ему ни добиться окончательной победы над турками, ни завладеть Молдавией и Валахией и посадить на польский трон сына Якуба. Блестящему победителю под Хотином и Веной под конец жизни пришлось пережить горькие годы!

Лишь в результате длительной борьбы могущество Османской империи было подорвано общими усилиями коалиции европейских стран. При посредничестве Англии и Голландии воюющие стороны приступили к переговорам, которые привели к подписанию 28 января 1699 года мирного договора в местечке Карловцы (Славония). Австрия получила всю Венгрию с Трансильванией, Славонией и жупы[65] в Хорватии, без Баната и части Срема. Венеция оставляла в своих руках Морею (Пелопоннес), значительную часть территории Далмации (около 5000 кв. километров), а также несколько островов в Ионическом и Эгейском морях. России достался Азов и право судоходства на Черном море. Речь Посполита вернула в конце концов утраченные в 1672 году Подолье, Украину и Каменец-Подольский.

«Мир в Карловцах стал переломным моментом в новой истории Турции. Начатая Сулейманом Великолепным политика активной интеграции и участия Османской империи в европейском концерте тем самым была закончена, из субъекта она стала объектом европейской политики. С этого времени начались, с одной стороны, борьба европейских государств за наследство, доставшееся от Турции, а с другой стороны, попытки Турции удержать прежние владения и позиции»{114}.

Победа под Веной дала наконец плоды. Но в наибольшей степени ими воспользовались будущие захватчики Польши — Австрия и Россия. Однако в традиции жителей Вены она прочно вписалась как великолепный, последний военный успех клонящегося к упадку шляхетского государства, которое спасло от турецкой агрессии не только себя, но и всю Центральную и Восточную Европу.

ЛИТЕРАТУРА

Литературы на тему венской битвы очень много. Особенно много работ появилось в 1883-м и 1933 году по случаю 200-й и 250-й годовщины победы. Настоящий перечень охватывает в основном последние работы и те из более ранних, которые использовал автор при написании книги.

Основные источники

Abrahamowicz Zygmunt (перевод и обработка), Kara Mustafa pod Wiedniem. Żródła muzułmańskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej. Kraków, 1973.

Akta do dziejów króla Jana III sprawy roku 1683, a osobliwie wyprawy wiedeńskiej wyjasniajqce. «Acta historica», t. VI. Kraków, 1883.

Dyakowski Mikolaj, Dyaryusz wiedeńskiej okazji. Lwów, 1876. Опубл. затем в: Dzieje wojskowosci polskiej do roku 1831. Warszawa, 1949.

Friedman Filip, Nieznana relacja (Wojciecha S. Chr6scińskiego) о batalii wiedeńskiej 1683 roku. «Przegłąd Historyczno-Wojskowy», t. VII. Warszawa, 1934.

Kluczycki Franciszek (издатель), Pisma do wieku i spraw Jana Sobieskiego, t. I—II; «Acta historyca», t. II. Kraków, 1880—1881.

Laskowski Otto, Relacja wyprawy wiedeńskiej z 1683 roku. «Przegłąd Historyczno-Wojskowy», t. II. Warszawa, 1930.

Pasek Jan Chryzostom, Pamiętniki. Warszawa, 1968.

RicautR., Monarchia turecka…Luck, 1678.

Sobieski Jakub, Dyaryusz wyprawy wiedeńskiej w 1683 r. Warszawa, 1883.

Sobieski Jan, Listy do Marysienki. Warszawa, 1961.

Wypisy źródłowe do historii polskiej sztuki wojennej (1648—1683). Warszawa, 1954.

Разработки

Betcikowska Alicja, Król Jan III i odsiecz Wiednia. Warszawa, 1933.

Coyer Gabriel F. Historya Jana Sobieskiego, króla polskiego.Wilno, 1852.

Dąbrowski Otto, Opieracja wiedeńska 1683 r. «Przegłąd Historyczno-Wojskowy», t. II. Warszawa, 1930.

Demel Jvliusz, Historia RumuniL Wrocław—Warszawa—Kraków, 1970.

Felczak Waclaw, Historia Więgier, Wrocław—Warszawa—Kraków, 1966.

Hniłko Antoni, Przygotowania artylerii na wyprawę wiedeńską. «Przegłąd Historyczno-Wojskowy», t VI. Warszawa, 1933.

Komaszyński Michal, Księcia Contiego niefortunna wyprawa po koronę Sobieskiego. Warszawa, 1971.

Konarski Kazimierz, Polska pred odsiecza, wiedeńska,. Warszawa, 1914.

Kopiec Marcin, Król Sobieski na Ślęsku w kościołach w drodzie pod Wiedeń, Mikołów — Częstochowa.

Kukiel Marian, Sobieski — wodz. «Przegłąd Wspólczesny», nr. 140, XII, 1933.

Laskowski Otto, Wyprawa wiedeńska. «Przegłąd Historyczno-Wojskowy», t. VII. Warszawa, 1934.

Łepkowski Józef, Sobieski w Krakówie po powrocie z Wiednia. Kraków, 1883.

Mirwiński Jan, Wyprawa wiedeńska króla Jana III na tle ówczesnej polityki. Warszawa, 1936.

Pajewski Janusz, Buńczuk i koncerz. Z dziejów wojen polsko-tureckich. Warszawa, 1978.

Piwarski Kazimierz, Jan Sobieski na Śląsku. Katowice, 1934.

Piwarski Kazimierz, Między Francją i Austrią 1687—1690. Kraków, 1933.

Podhorodecki Leszek, Jan Sobieski. Warszawa, 1964.

Rogalski Leon, Dzieje Jana III Sobieskiego króla polskiego. Warszawa, 1847.

Reychman Jan, Historia Turcji. Wrocław—Warszawa—Kraków— Gdańsk, 1973.

Roiek Michal, Uroczystosci w barokowym Krakówie. Kraków, 1976.

Salwandy Narcys, Jan III Sobieski. Warszawa, 1920.

Sandoz Maria, Pieśni о Janie Sobieskim. Kraków, 1883.

Semkowicz Władysław, Udział wojsk litewskich Sobieskiego w kampanii r. 1683, «Ateneum Wileńskie», t. IX. Wilno, 1934.

Spieralski Zdisław, Awantury moldawskie. Warszawa, 1967.

Śliziński Jerzy, Jan III Sobieski w literaturze narodów Europy. Warszawa, 1979.

Wiereszycki Henryk, Historia Austrii. Wrocław—Warszawa— Kraków—Gdańsk, 1972.

Wimmer Jan, Wyprawa wiedeńska 1683. Warszawa, 1957.

Wimmer Jan, Wojsko polskie w drugiej polowie XVII wieku. Warszawa, 1965.

Wimmer Jan, Historia piechoty polskiej do roku 1864. Warszawa, 1978.

Woliński Janusz, Z dziejów wojny i polityki za Jana Sobieskiego. Warszawa, 1960.

Wójcik Zbigniew, Dzieje Rosji 1533—1801. Warszawa, 1971.

Wójcik Zbigniew, Rzeczpospolita wobec Turcji i Rosji 1674—1679. Wrocław—Warszawa—Kraków—Gdańsk, 1976.

Żygulski Zdzisław jun., Broń w dawnej Polsce. Warszawa, 1975.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Султан Мехмед IV.

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żrodła muzulmańskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej (перевод и обработка 3. Абрахамовича). Kraków, 1973.

Великий визирь Кара-Мустафа.

R. Lorenz, Türkenjahr 1683. Wien — Leipzig — München, 1933.

Имре Тёкёли.

Maggarország története képekben. Budapest, 1973.

Император Леопольд I.

R. Lorenz, выше указ. произведение.

Герцог Карл Лотарингский (гравюра А. Бловтелинга).

Kara Mustafa pod Wiedniem…

Иероним Любомирский, командующий кавалерией во время венского похода.

Mała encykłopedia wojskowa, II. Warszawa, 1970.

Рюдигер Штаремберг, командующий обороной Вены.

Theatrum Europaeum, VIII. Frankfurt am Main, 1684.

Ян Собеский.

J. Śliziński, Jan III Sobieski w literaturze narodów Europy. Warszawa, 1979. Фот. Б. Середыньска.

Генерал Мартин Контский.

J. Łoski, Jan III Sobieski, jego rodzina i towarzysze broni. Warszawa, 1883.

Мария Казимира. Медальон XVII века.

Ян III Собеский с сыном Якубом (портрет ок. 1693 г.).

J. Śliziński, выше указ. произведение. Фот. Б. Середыньска.

Папа Иннокентий XI.

R. Lorenz, выше указ. произведение.

Курфюрст Максимилиан Эмануэль.

Там же.

Маркграф Людвиг Вильгельм Баденский.

Там же.

Турецкая конница.

A. Arbasino, Turchi-codex vindobonensis, 1626. Из собрания MWP.

Турецкие знаменосцы.

Там же.

Послы императора просят о военной помощи Вене.

С картины Ю. Коссака.

Битва под Веной (картина художника итальянской школы XVII—XVIII вв.).

J. Śliziński, выше указ. произведение. Фот. Б. Середыньска..

Битва под Веной. Фрагмент барельефа из Виланова.

Битва под Веной (картина Ф. Смуглевича XVIII в.).

Там же. Фот. Б. Середыньска.

Помощь Вене (картина Ю. Брандта).

Там же.

Ян III Собеский в Вене.

С картины Ю. Коссака.

Медаль, отлитая в ознаменование битвы под Веной.

Апофеоз Собеского.

Барельеф П. Воляньского.

Дар папы Яну Собескому после битвы под Веной.

Из собраний в Вавеле.

Франтишек Кульчицкий (рисунок XVII в.).

Феликс Казимир Потоцкий, краковский воевода, впоследствии великий гетман коронный.

J. Łoski, выше цит. произведение.

Встреча Леопольда I с Яном Собеским под Веной (картина М. Стаховича).

J. Śliziński, выше указ. произведение.

Въезд Михала К. Радзивилла в Рим с посольством от Яна Собеского.

Гравюра конца XVII в.

«Славный турецкий полумесяц между императором, поляком и венецианцем поделенный» (французский календарь на 1687 год с символическим изображением войны коалиции против турок).

Kara Mustafa pod Wiedniem…

Примечания

1

Врата Счастья — императорский дворец в Константинополе. Водружение перед ним бунчуков означало начало войны.

2

Бунчук — длинное древко с шаром и острием на верхнем конце, прядями из конских волос и кистями; являлся знаком власти. — Прим. перев.

3

Бейлербей — наместник провинции (эйялета), назначаемый султаном. В военное время — командующий войсками.

4

Теперешний город Силистра в Болгарии. — Прим. перев.

5

Кандия — ныне Ираклион (Гераклион), город и порт на острове Крит. — Прим. перев.

6

Речь идет об Андрусовском перемирии, завершившем длительную войну Польши с Россией за Белоруссию и Украину.

7

Z. Wójcik, Rzeczpospolita wobec Turcji i Rosji 1674—1679. Wrocław —Warszawa — Kraków — Gdańsk, 1976.

8

Название города Теребовля до 1944 года. — Прим. перев.

9

Сипахи — турецкие феодалы, получавшие земельные наделы за несение военной службы, ленники султана в Османской империи. Воины султанской кавалерии.

10

Пашалык в Османской империи — провинция или область, находившаяся под властью паши.

11

В средние века — наместник князя, воевода. — Прим. перев.

12

Современный Неймеген в Нидерландах. — Прим. перге.

13

Письмо о союзе — официальное дипломатическое письмо султана, гарантирующее поддержание дружественных отношений с данным государством.

14

Командира янычар.

15

Совет при государе в Османской империи. — Прим. перев.

16

Регион в Африке, включающий Тунис, Алжир, Марокко (собственно Магриб), Ливию, Мавританию, Зап. Сахару, образующие вместе с Магрибом большой Магриб. — Прим. перев.

17

Вступающими в схватку перед строем войск. — Прим. перев.

18

Ага — офицер высшего ранга в Османской империи.

19

Умбон — срединная железная бляха полусферической или конической формы на щите, защищающая руку воина от пробивающих щит ударов. — Прим. перев.

20

Союз Австрии, Венеции, Польши и России в войнах 1683— 1699 гг. с Османской империей. — Прим. перев.

21

Общее название завоеванных турками в XIV—XVI веках балканских стран. Современное название европейской части Турции, кроме Стамбула. — Прим, перев.

22

Миримиран — по-польски эмир; соответствует турецкому титулу бейлербей. Эмир — турецкий или татарский титул, соответствующий бею.

23

Вся страна была разделена на провинции — эйялеты, во главе которых стояли назначаемые султаном бейлербей, командующие в военное время войсками подвластной им территории. Эйялет делился на санджаки, которые управлялись санджак-беями.

24

Падишах — титул монарха (султана) в Османской империи (до 1922 года) и в некоторых странах Ближнего и Среднего Востока.

25

Шейх-уль-ислам-эфенди — самое высокое духовное лицо в Турции. (Шейх-уль-ислам — букв, старейшина ислама. Эфенди — вежливая форма обращения в Турции, в том числе к лицам духовного звания и чиновникам. — Прим, перев.)

26

Мусульманский храм в Мекке, имеющий форму куба. — Прим. перев.

27

Райя — дословно «стадо». Так в Османской империи называли завоеванные христианские народы, лишенные политических прав.

28

Мохачская битва произошла 29 августа 1526 года между войсками турецкого султана Сулеймана I и венгерского короля Лайоша И. В результате победы турецких войск значительная часть Венгерского королевства попала под власть Османской империи. — Прим. перев.

29

Ода — рота янычар.

30

Нуреддин-султан — заместитель хана.

31

Гази — турецкий воин.

32

По мнению турок, императору подчинялись семь королей в Европе.

33

Так в средние века исповедующие ислам называли всех немусульман. — Прим. перев.

34

Сердар (сардар) — главнокомандующий военными силами в османской Турции. — Прим. перев.

35

Воинов, вооруженных пиками. — Прим. перев.

36

Организацию и вооружение австрийской армии я описываю по обработанной для нашей темы работе: J. Wimmer, Wyprawa wiedeńska 1683 roku.

37

Сераль — европейское название дворца турецкого султана и его внутренних покоев (гарема). — Прим. перев.

38

Пясты — первая династия польских князей и королей начиная приблизительно с 960 года. — Прим. перев.

39

Герцогство возникло в 1525 году на части земель Тевтонского ордена, захваченных им у пруссов. — Прим. перев.

40

В Священной Римской империи князья, за которыми в XIII веке было закреплено право избирать императора. — Прим. перев.

41

Турецкий министр иностранных дел.

42

Харадж — поземельный налог с покоренного немусульманского населения. — Прим. перев.

43

Референдарий — должностное лицо в Речи Посполитой. — Прим. перев.

44

Подразделение в армии Речи Посполитой XVI—XVIII вв., соответствующее роте. — Прим. перев.

45

Фортификационное сооружение треугольной формы перед рвом, в промежутке между бастионами крепости, для размещения огневых средств, прикрывающих участки крепостных стен от атак противника. — Прим. перев.

46

Подземные ходы, ведущие в сторону противника. — Прим. перев.

47

Джебеджи — солдаты, занятые производством оружия и амуниции.

48

Есть разные версии высказывания короля на эту тему. Несколько иная дается в Salvandy Narcyz, Jan III Sobieski. Warszawa, 1920.

49

Великих полководцев. — Прим. перев.

50

Арнаутами турки называли албанцев. — Прим. перев.

51

Наместник двора великого визиря и начальник его канцелярии.

52

Свиту.

53

Командующего сипахами.

54

Королевского казначея. — Прим. перев.

55

Комплект вооружения всадника — лук и колчан со стрелами. — Прим. перев.

56

Здесь — замужние женщины, жены.

57

Иштван I Святой (ок. 910—1038 гг.), первый король Венгерского королевства (с 1000 г.). Ввел христианство в своем королевстве. — Прим. перев.

58

Рейтары — средневековые конные наемные войска в Западной Европе. — Прим. перев.

59

Чайка (струга) — речное судно в XI—XVIII веках. — Прим. перев.

60

Комитат — наиболее крупная единица административно-территориального деления в Венгрии. — Прим. перев.

61

Историческая область между Дунаем и Днестром, южная часть Бессарабии и современной Одесской области. — Прим. перев.

62

Кондоминиум — совместное обладание, господство. В международном праве — осуществление на данной территории государственной власти совместно двумя или несколькими государствами; обычно завершалось либо разделом территории, либо захватом ее одной из сторон. — Прим. перев.

63

Банат — историческая область в юго-восточной Европе, между Трансильванскими Альпами на востоке, реками Тисой на западе, Муреш на севере и Дунаем на юге. — Прим. перев.

64

В XVI—XVIII веках вооруженное выступление шляхты против королевской власти. — Прим. перев.

65

Жупа — административно-территориальная единица в государствах южных и западных славян. — Прим. перев.

Ссылки

1

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żrodła muzułmańskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Перевод с турецкого и обработка 3. Абрахамовича. Krakow, 1973.

2

J. Reychman, Historia Turcji. Wrocław — Warszawa — Kraków — Gdańsk, 1973.

3

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żródła muzułmanskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

4

К. Копarski, Polska przed odsieczą wiedeńską. Warszawa, 1914.

5

Kara Mustafa pod Wiedniem. Zr6dta muzułmanskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

6

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żródła muzułmanskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

7

Там же.

8

K.Konarski, Polska przed odsiecza. wiedeńska.. Warszawa, 1914.

9

О стремлении овладеть землями Священной Римской империи см. в «Kara Mustafa pod Wiedniem. Żrodła muzułmanskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku». Цитата из слов защитника Кандии взята из «Jan III Sobieski», N. A. De Salvandy (Warszawa, 1920). Об упоминаемой далее поэме Канавеловича — см. J. Slizinski, Jan III Sobieski w literaturze narodów Europy. Warszawa, 1979.

10

Описание внутренней ситуации в Османской империи и ее военной мощи дано на основе J. Reychman, Historia Turcji. Wrocław — Warszawa — Kraków — Gdańsk, 1973; Z. Zygulski-jun., Broń w dawnej Polsce. Warszawa, 1957; J. Wimmer, Wyprawa wiedeńska 1683 roku. Warszawa, 1975.

11

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żródła muzułmańskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

12

Там же.

13

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żrodła muzułmańskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

14

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żródła muzułmanskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

15

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żródła muzułmańskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

16

W. Felczak, Historia Więgier. Wrocław — Warszawa — Kraków, 1966.

17

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żródła muzułmańskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

18

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żrodła muzułmańskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

19

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żrodła muzułmanskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

20

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żrodła muzułmańskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

21

Kara Mustafa pod Wiedniem. Zrodte muzułmańskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

22

Действия австрийских войск описываются по работе: J. Wimmer, Wyprawa wiedeńska 1683 roku.

23

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żrodła muzułmańskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

24

Kara Mustafa pod Wiedniem. Zrodia muzułmańskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

25

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żrodła muzułmańskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

26

A. Belczykowska, Król Jan Sobieski i odsiecz Wiednia. Warszawa, 1933. Другие фрагменты поэзии взяты из работ: М. Sandoz, Piesni о Janie Sobieskim. Kraków, 1883; J. Luszczewska, Jan Sobieski pod Wiedniem. Lwów, 1904.

27

К. Konarski, Polska przed odsieczą wiedeńską. Warszawa, 1914.

28

Z. Wójcik, Rzeczpospolita wobec Turcji i Rosji 1674—1679. Wrocław — Warszawa — Kraków — Gdańsk, 1976.

29

Z. Wójcik, Rzeczpospolita wobec Turcji i Rosji 1674—1679. Wrocław — Warszawa — Kraków — Gdańsk, 1976.

30

Z. Wójcik, Rzeczpospolita wobec Turcji i Rosji 1674—1679. Wrocław — Warszawa — Kraków — Gdańsk, 1976.

31

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żrodła muzułmańskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

32

L. Podhorodecki, Jan Sobieski. Warszawa, 1964.

33

L. Podhorodecki, Jan Sobieski. Warszawa, 1964.

34

Там же.

35

K.Konarski, Polska przed odsieczą wiedeńską. Warszawa, 1914.

36

J. Mirwiński, Wyprawa wiedeńska króla Jan a III na tle ówczesnej polityki. Warszawa, 1936.

37

J. Wimmer, Wojsko polskie w drugiej potowie XVII wieku. Warszawa, 1965.

38

К. Konarski, Polska przed odsieczą wiedeńską. Warszawa, 1914.

39

J. Wimmer, Wojsko polskie w drugiej polowie XVII wieku. Warszawa, 1965.

40

W. Siemkowicz, Udzial wojsk litewskich Sobieskiego w kampanii roku 1683. «Ateneum Wilenskie», t.IX, Wilno 1934; J. Wimmer, Wojsko polskie w drugiej polowie XVII wieku. Warszawa, 1965.

41

Akta do dziejów króla Jana III sprawy roku 1683, a osobliwie wyprawy wiedeńskiej wyjaśniające. «Akta historica», t. VI. Kraków, 1883.

42

J. Sobieski, Dyaryusz wyprawy wiedeńskiej w 1683 roku. Warszawa, 1883.

43

W. Grochowska, Król Jan III Sobieski. Warszawa, 1933.

44

К. Konarski, Polska przed odsieczą wiedeńską. Warszawa, 1914.

45

Salvandy Narcyz, Jan III Sobieski. Warszawa, 1920; J. Ch. Pasek, Pamiętniki. Warszawa, 1968.

46

М. Rozek, Uroczystości w barokowym Krakówie. Wrocław — Warszawa — Kraków, 1976.

47

Точный численный состав регулярной армии, принимавшей участие в венской кампании, приведен в J. Wimmer, Wyprawa wiedeńska 1683 roku. Незначительно скорректирован он в работе «Wojsko polskie w drugiej polowie XVII wieku» (Warszawa, 1965). Поименный список наиболее известных и заслуженных солдат и офицеров, принимавших участие в кампании, дан в J. Odrowąż-Pieniążek, Rycerstwo polskie w wyprawie wiedeńskiej pod wodzą króla Jana Sobieskiego w roku 1683. Warszawa, 1933.

48

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żrodła muzułmanskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

49

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żródła muzułmanskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

50

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żrodła muzułmańskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

51

J. Wimmer, Wyprawa wiedeńska 1683 roku. Warszawa, 1957. Цит. по F. Coyer, Historia Jana Sobieskiego, króla polskiego. Wilno, 1852.

52

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żrodła muzułmanskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

53

O. Dąbrowski, Opieracja wiedeńska 1683 r. «Przegląd Historyczno-Wojskowy», t. II. Warszawa, 1930.

54

Akta do dziejów króla Jana III sprawy roku 1683, a osobliwie wyprawy wiedeńskiej wyjasniające, «Akta historica», t. VI. Kraków, 1883

55

М. Kopiec, Król Sobieski na Śląsku w kościołach w drodze pod Wiedeń, Mikołów-Częstochowa [без даты издания].

56

К. Piwarski, Pomysly odzyskania Śląska za Jana Sobieskiego. Katowice, 1934.

57

Jan Sobieski, Listy do Marysieńki. Warszawa, 1962.

58

М. Komaszyński, Księcia Contiego niefortunna wyprawa po koronę Sobieskiego. Warszawa, 1971.

59

J. Wimmer, Wyprawa wiedeńska 1683 roku. Warszawa, 1957. To же мнение высказано в О. Dąbrowski, Opieracja wiedeńska 1683 г. «Przegląd Historyczno-Wojskowy», t. II. Warszawa, 1930; O. Laskow-ski, Wyprawa wiedeńska, «Przegląd Historyczno-Wojskowy», t. VI. Warszawa, 1933.

60

J. Wimmer, Wyprawa wiedeńska 1683 roku. Warszawa, 1957.

61

Akta do dziejów króla Jana III sprawy roku 1683, a osobliwie wyprawy wiedeńskiej wyjasniające. «Akta historica», t. VI. Kraków, 1883..

62

J. Wimmer, Wyprawa wiedeńska 1683 roku. Warszawa, 1957.

63

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żródła muzułmanskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

64

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żródła muzułmańskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

65

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żródła muzułmanskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

66

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żródła muzułmańskie do dziejów wyprawy wiedefiskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

67

О. Laskowski, Relacja wyprawy wiedeńskiej z 1683 roku. «Przegląd Historyczno-Wojskowy», t. II. Warszawa, 1930.

68

L. Podhorodecki, Jan Sobieski. Warszawa, 1964.

69

Akta do dziejów króla Jana III sprawy roku 1683, a osobliwie wyprawy wiedeńskiej wyjasniające. «Akta historica», t. VI. Kraków, 1883.

70

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żródła muzułmańskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

71

Salvandy Narcyz, Jan III Sobieski. Warszawa, 1920.

72

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żrodła muzułmanskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

73

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żrodła muzuimanskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

74

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żródła muzułmanskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

75

Akta do dziejów króla Jana III sprawy roku 1683, a osobliwie wyprawy wiedeńskiej wyjaśniające. «Akta historica», t. VI. Kraków, 1883. Цитируется по: J. Pajewski, Buńczuk i koncerz. Z dziejów wojen polsko-tyreckich. Warszawa, 1978.

76

Описание одежды короля следом за Коховским дают: Salvandy Narcyz, Janin Sobieski. Warszawa, 1920; J. Pajewski, Buńczuk i koncerz. Z dziejów wojen polsko-tyreckich. Warszawa, 1978.

77

Akta do dziejów króla Jana III sprawy roku 1683, a osobliwie wyprawy wiedeńskiej wyjasniające, «Akta historica», t. VI. Kraków, 1883

78

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żrodła muzułmańskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

79

Akta do dziejów króla Jana III sprawy roku 1683, a osobliwie wyprawy wiedeńskiej wyjasniające, «Akta historica», t. VI. Kraków, 1883.

80

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żrodła muzułmanskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

81

F. Fridman, Nieznana relacja (Wojciecha S. Chróścińskiego) о batalii wiedeńskiej 1683 roku. «Przegląd Historyczno-Wojskowy», t. VII. Warszawa, 1934.

82

Akta do dziejów króla Jana III sprawy roku 1683, a osobliwie wyprawy wiedeńskiej wyjasniające, «Akta historica», t. VI. Kraków, 1883; J. Pajewski, Buńczuk i koncerz. Z dziejów wojen polsko-tyreckich. Warszawa, 1978.

83

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żrodła muzułmańskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

84

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żrodła muzułmanskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

85

M. Dyakowski, Dyaryusz wiedeńskiej okazji. Lwów, 1876.

86

M. Kukiel, Sobieski — wódz. «Przegląd Wspołczesny», nr. 140, VII, 1933.

87

C. Von Clausewitz, Hinterlassene Werke, V. Berlin, 1837. Цитируется no J. Śliziński, Jan III Sobieski w literaturze narodów Europy. Warszawa, 1979.

88

J. Pajewski, Buńczuk i koncerz. Z dziejów wojen polsko-tyreckich. Warszawa, 1978.

89

J. Ch. Pasek, Pamiętniki. Warszawa, 1968.

90

Salvandy Narcyz, Jan III Sobieski. Warszawa, 1920.

91

J. Pajewski, Buńczuk i koncerz. Z dziejów wojen polsko-tyreckich. Warszawa, 1978.

92

См. J. Pajewski, Buńczuk i koncerz. Z dziejów wojen polsko-tyreckich. Warszawa, 1978.

93

L. Rogalski, Dzieje Jana III Sobieskiego, króla polskiego. Warszawa, 1847.

94

L. Pukianiec, Sobieski a Stolica Apostolska na tle wojny z Turcją. (1683—1684). Wilno, 1937.

95

M. Brahmer, Odsiecz wiedeńska w poezji włoskiej. «Sprawozdanie PAU», t. 38, nr. 9.

96

М. Brahmer, Toskańskie echa zwycięstwa pod Wiedniem. Kraków, 1934.

97

W. Siemkowicz, Udział wojsk litewskich Sobieskiego w kampanii roku 1683. «Ateneum Wileńskie», t. IX. Wilno, 1934.

98

F. Coyer, Historia Jana Sobieskiego, króla polskiego, t.II. Wilno, 1852.

99

M. Rożek, Uroczystości w barokowym Krakówie. Kraków, 1976.

100

См. J. Sliziński, Jan III Sobieski w literaturze narodów Europy. Warszawa, 1979.

101

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żrodła muzułmańskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

102

L. Rogalski, Dzieje Jana III Sobieskiego króla polskiego. Warszawa, 1847.

103

См. J. Pajewski, Buńczuk i koncerz. Z dziejów wojen polsko-tyreckich. Warszawa, 1978.

104

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żrodła muzułmańskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

105

W. Siemkowicz, Udział wojsk litewskich Sobieskiego w kampanii roku 1683. «Ateneum Wileńskie», t. IX. Wilno, 1934.

106

J. Wimmer, Wyprawa wiedeńska 1683 roku. Warszawa, 1957.

107

W. Siemkawicz, Udzial wojsk litewskich Sobieskiego w kampanii roku 1683. «Ateneum Wileńskie», t. IX. Wilno, 1934.

108

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żródła muzułmańskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

109

Kara Mustafa pod Wiedniem. Żrodła muzułmańskie do dziejów wyprawy wiedeńskiej 1683 roku. Kraków, 1973.

110

См. J. Wimmer, Wyprawa wiedeńska 1683 roku. Warszawa, 1957.

111

Z. Wójcik, Dzieje Rosji 1533—1801. Warszawa, 1971.

112

J. Demel, Historia Rumunii. Wrocław — Warszawa — Kraków, 1970.

113

L. Podhorodeckiy Jan Sobieski. Warszawa, 1964.

114

J. Reychman, Historia Turcji. Wrocław—Warszawa—Kraków— Gdańsk, 1973.

Content

Лешек Подхородецкий
ВЕНА
1683

ВВЕДЕНИЕ

«КОНЮШНИ СУЛТАНА ДОЛЖНЫ БЫТЬ В РИМЕ!»

НА ВЕНУ!

ИСТОРИЧЕСКОЕ РЕШЕНИЕ ЯНА СОБЕСКОГО

НА ПОМОЩЬ АВСТРИЙСКОЙ СТОЛИЦЕ

БИТВА

ПОСЛЕ ПОБЕДЫ

ПЛОДЫ ДОСТАЛИСЬ ДРУГИМ

ЛИТЕРАТУРА

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Примечания

Ссылки