Маша Трауб

Плюс один стул

© Трауб М., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

* * *

– Дорогие друзья! В этот солнечный день сами небеса благословляют наших молодых! Пусть солнце освещает вашу семью, как освещает сейчас нас. Так пусть молодые пройдут через ворота счастья!

Не в микрофон:

– Гости, встали в ворота счастья, как репетировали! Девушка, вернитесь на свое место, потом покурите! Ворота! Гости, вы помните, как выглядят ворота?

– Дорогие ребята! Сегодня вы стали мужем и женой. Прошу вас подойти к родителям и получить их благословение! И помните – сегодня вы в последний раз едите родительский хлеб. Откусите от каравая, а мы по смотрим, кто в семье будет главным! Посолите этот хлеб, и пусть это будет в последний раз, когда вы насолили друг другу! Отпейте из общего бокала. Теперь у вас все общее! Ура!

Не в микрофон:

– Гости, хлопаем, поддерживаем молодых. Мама подносит каравай. Как нет каравая? Батон? Нет, не подойдет. Что есть? Хала? При чем здесь хала? Папа, откройте, наконец, шампанское. Да, вы. Не официант. Так положено. Нет, мама невесты, еще рано сыпать рис. Риса нет? Конфеты? Хорошо, пусть будут конфеты. Лепестки цветов забыли в зале? Так идите скорее. И лепестки надо раздать гостям. Они должны посыпать. Что? Что? Слова забыли? Не волнуйтесь, я буду подсказывать. Повторяйте: «Сыплю на вас рожь, чтоб ваш род был хорош. Посыпаю пшеницей ярой, чтоб вы дружною были парой». Запомнили? Нет? Всего четыре строчки! Кто ржет? Никто не ржет. Я не слышу. Ржи нет? И пшеницы? Лепестки раздали? Да, можно вместо ржи кидать деньги. Нет, монеты не надо. Некоторые так кидаются… Что? Примета плохая? Почему? Да далась вам эта рожь! Где вы рожь сейчас купите? Нет, мама жениха должна каравай подавать. Вы не можете. Пусть она бросает лепестки и слова говорит? Хорошо. Давайте. Поднос? Зачем поднос? Из пакета некрасиво бросать? Ну, давайте попросим у официанта поднос. Вообще-то нужен рушник, если по правилам. Что? У вас есть рушник? Странно. Случайно оказался? Отлично. Я скажу про рушник. Он мятый? Нет, думаю, утюга здесь нет. Папа, вы открыли шампанское? Вы не папа? А кто? Гость? С чьей стороны? На юбилей? Это в соседнем зале. Можете помочь открыть шампанское? Хорошо, открывайте и наливайте в бокалы.

– Дорогие гости! Дорогие родители! Наша красавица невеста сегодня стала мужней женой! Хранительницей домашнего очага! А жених теперь должен быть в ответе за достаток в вашем доме. Возьмитесь крепко за руки и прошу всех в наш торжественный зал! Гости проходят первыми и встречают молодых под горячие аплодисменты! Дорогие друзья! Проходим! Наш банкет начинается!

Не в микрофон:

– Гости, проходим. У вас будет время покурить. Да, курить можно только на улице. Не я придумал этот закон. Ко мне какие претензии? Да, девушка, туалет дальше по коридору, первая дверь направо. Дальше. Направо, а не налево! Что, мама невесты? Деньги собрать? Конечно. А зачем вы бросали крупные купюры? Что? Я запретил бросать мелочь? Нет, я не видел, кто взял пять тысяч. Вы бросили? Так надо было смотреть, куда летит. Что делать с оставшимися лепестками? Можно на полу в зале раскидать. Что? Гости задерживаются? Ничего. Начнем без них. У вас до которого часа забронировано? До десяти?

Думаю, придется продлевать. Не волнуйтесь, все успеем. Нет, за горячее я не отвечаю. Это к менеджеру. Да, туалет прямо и направо. Курить только на улице. Не волнуйтесь, я буду объявлять танцевальный перекур. Да, девушка, вы успеете и потанцевать, и покурить. Что – девочка? Потерялась? Гости! Чей ребенок? Как тебя зовут? Как? Саша? Даша? Маша? Не плачь, сейчас найдем твоих родителей. Гости, чей ребенок? Ладно, пойдем со мной, там разберемся. Писать хочешь? Женщина, отведите девочку в туалет! Нет, это не моя дочь! Да я не знаю, чей это ребенок! Все! Мне работать надо!

* * *

– Я хочу, чтобы у нас было венчание, – сказала Ксюша.

– Хорошо, – ответил Петя, снимая носки, джинсы и подбираясь к Ксюше справа. Она так решила – он спит слева, она справа. Ему было не очень удобно, поскольку баба Роза еще в детстве напугала его, что спать на левом боку вредно и можно умереть от разрыва сердца. И теперь, чтобы подобраться к Ксюше, которая считала, что засыпать надо непременно обнявшись, он должен был лежать на левом боку. Спал он плохо, поскольку видел во сне бабу Розу, которая грозила ему пальцем и требовала, чтобы он высунул руки из-под одеяла и держал их ровно вдоль тела на пододеяльнике. Но Ксюша прижималась к нему со своего «справа», и он покорно обнимал ее со своего «слева», мучаясь ночными кошмарами.

– Ты меня любишь?

– Угу.

– Я хочу, чтобы все было красиво, понимаешь?

– …

– Ты спишь, что ли?

Они с Ксюшей собирались пожениться. Вроде как считалось, что Петя сделал предложение, а Ксюша согласилась. Когда именно произошло это судьбоносное событие, Петя не помнил. Но в принципе был не против. Какая разница? И так живут вместе. Ксюша хотела свадьбу. И ее мама, Елена Ивановна, хотела свадьбу. И тетя Люба, родная сестра Елены Ивановны, тоже хотела свадьбу. И они решили, что Петя сделал предложение и Ксюша, конечно, сказала «да».

Петя точно помнил, что жить вместе предложила Ксюша, и он ответил «да». Помнил, как Ксюша с торжественным видом открыла входную дверь и его встретили две взволнованные женщины – Елена Ивановна и тетя Люба, – стоявшие по стойке «смирно» в коридоре. Елена Ивановна неловко повернулась и уронила тарелку, после чего заохала и побежала за веником. Тетя Люба молчала.

– И что это значит? – спросила наконец она. – Что это за трансфээр такой?

Петя улыбнулся. Тетя Люба очень смешно тянула гласные – получалось «трааансфэээр».

– Теть Люб, не начинай, ладно? – решительно заявила Ксюша и потащила Петю в «свою» комнату.

– Ксюха, это бесовщина! – крикнула вслед тетя Люба.

– Не обращай на нее внимания, – прошептала Ксюша Пете. – Она скоро уедет. Наверное. Она не все время здесь живет.

– Ленка, и ты потерпишь бесовщину в доме? – прокричала тетя Люба на всю квартиру.

Елена Ивановна зашелестела, успокаивая Любу и предлагая «оставить девочку в покое».

– Да на этой девочке пробу ставить негде! – Тетя Люба, видимо, стояла под дверью комнаты, не оставляя ни одного шанса на то, что ее не услышат. – Ни стыда, ни совести! На голубом глазу мужика в дом привела! А ты, Ленка, потакаешь! И этот тоже хорош. Ему что ж, жить негде? Я спрашиваю – что, жить-то негде? И где ж Ксюха такое счастье подобрала беспризорное?

– Теть Люб, прекратите! – Ксюша подскочила, распахнула дверь, да так, что тетя Люба, опиравшаяся плечом, чуть не влетела внутрь «рыбкой», как в кино.

– А ты мне не указывай, прекращать мне или начинать! Ты кто? Ответственный квартиросъемщик? Нет! Мать твоя съемщица! А блуда я не потерплю!

– Петя – мой жених, между прочим! – проорала Ксюша и снова хлопнула дверью.

В коридоре стало сразу тихо. Только раздался звон посуды – Елена Ивановна, видимо, снова выронила тарелку.

– Кто я? – захохотал Петя.

– Не волнуйся, это я для тетки. Она у нас того, с придурью. В церковь ходит. Совсем с ума сошла, – улыбнулась Ксюша и села к Пете на колени.

– Слушай, может, я поеду? Как-то неудобно, – засомневался он.

– Как хочешь. Уезжай, я тебя не держу, – обиделась Ксюша. – Но ты ведь сам говорил, что хочешь со мной жить.

– Ну да. – Петя пытался вспомнить, когда он такое сказал.

– Вот и живи, – заявила Ксюша. – Все нормально будет.

В тот вечер, когда Петя в первый раз остался у Ксюши на правах жениха, ему приснилась баба Роза.

Откровенно говоря, он вообще не спал в ту ночь. За стеной тихонько вздыхала Елена Ивановна, а тетя Люба достаточно громко читала молитву. Или ему казалось, что прямо за стеной. В какой-то момент ему почудилось, что одна из женщин плачет, и Петя разбудил спокойно спящую Ксюшу.

– Кто-то плачет, – сказал он.

– Это кошка соседская, не обращай внимания, – ответила Ксюша.

К плачущей по ночам кошке Петя привык быстро, как и к женщинам за стенкой. Он вообще ко всему быстро привыкал.

Уже следующим утром он почувствовал, что отношение к нему изменилось – Елена Ивановна налила ему чай, а тетя Люба поставила тарелку с сырниками.

– Ну что, жених, ешь давай, – сказала она требовательно.

Петя проворно заглотнул сырники и выпил чай – слабый и сладкий. Он бы предпочел кофе, но постеснялся попросить.

– Мам, погладь, пожалуйста, Пете рубашку. – Ксюша вышла из ванной. – А то в сумке помялась.

– Да я и сам могу. – Пете стало неудобно.

– Сидите-сидите, – подскочила Елена Ивановна и кинулась гладить рубашку.

Наверное, тогда и решилось, что Петя – жених, а Ксюша – невеста. И свадьба – скоро.

* * *

– Дорогие друзья, вот все расселись, пора начинать наш торжественный вечер. Хочу огласить правила поведения. Первые три рюмки выпить обязательно, остальные пойдут сами! После восьмой рюмки дамам разрешено отлучиться попудрить носик. Господам разрешается снять галстук и расстегнуть верхнюю пуговицу. Чего? Конечно, рубашки! Если не можете танцевать стоя, танцуйте сидя, но не наступайте соседу на руки! Если на себя не надеетесь, положите в карман записку с домашним адресом! Женатые мужчины должны танцевать с чужими женами, а своих оставить лучшим друзьям! На нашем празднике есть одно главное слово. Кто знает какое? Правильно – «горько»! Молодцы!

Первый тост за счастье молодых! Дорогие друзья, сегодня виновники торжества, наши молодые супруги, лишили себя свободы. Посмотрите на них. Они сковали себя брачными узами, оковами, цепями. И они счастливы! Давайте пожелаем им, чтобы эти узы были крепкими и оковы никогда не разомкнулись. Так выпьем же за добровольное пребывание в этих оковах наших счастливых узников. Позвените бокалами, если со мной согласны! И что нужно сказать? Нет, прокричать! Правильно! Горько! Горько! Считаем! Раз… два… три… четыре…

Не в микрофон:

– Что? Меня зовут Леонид. Нет, я не тамада. Я – ведущий. Нет, не только свадеб. Да, у меня большой опыт. Что? Слово обязательно дам. Все прописано в сценарии. Никого не забудем. Мама невесты, что вы вскочили? Нет, сейчас еще не ваше слово. Что? Спрашивают, можно ли зачитывать поздравления по открытке? Можно. Шарики привезли? Какие шарики? Для конкурса? Так у нас не было конкурса с шариками. Решили сделать? Хорошо. Шарики не надутые? А кто будет надувать? Нет, здесь нет баллона. Это же ресторан. Откуда у них баллон? Насос? Автомобильный? Ну спросите у гостей. Да, надо надуть заранее. Что вы хотите делать? Конкурс сердец? Кто красивее сделает из шариков сердце? Может, пусть что хотят, то и делают? Да, вы успеете надуть. Конкурсы позже. Пусть люди выпьют. Идите и успокойтесь. Все будет хорошо. Нет, пять тысяч я не находил. Если найду, отдам непременно. Нет, ваши шарики никто не заберет. Девушка, что вы спрашивали? Будет ли Стинг? Почему именно Стинг? Жених любит? А вы откуда знаете? Оттуда? Не обижайтесь. Нет, не надо плакать. Вы еще не так много выпили. Скандалы у нас по сценарию позже. Вместе с дракой. Да, согласен, вы тоже будете счастливы. И, конечно, я поставлю вас с первый ряд, когда невеста будет бросать букет. Не сомневайтесь, сделаю все возможное. Что? Букет так себе? Вы бы такой не выбрали? Ну, естественно. И платье другое хотите? Не сомневаюсь. Что? Стинг был вашей мелодией? Хорошо, раз вы настаиваете. Будет вам Стинг. Но поверьте моему опыту, сколько Стинга ни заказывай, все равно все закончится Веркой Сердючкой.

* * *

– Ты готов? – спросила Ксюша, нахмурив свой хорошенький гладкий лобик.

– Готов! – Петя перевернулся на левый бок, чтобы немедленно доказать Ксюше свою готовность. Соседская кошка, которая не орала, а стонала, как человек, плакала, как ребенок, и скулила, как собака, его уже не смущала. Хотя, когда он оставался в квартире один, что случалось не очень часто, то выбирался на балкон и пытался разглядеть эту удивительную кошку, владеющую таким диапазоном эмоций. Она замолкала только на время еды – минут на десять – и снова принималась стонать, разговаривать, возмущаться, ругаться. Петя все никак не мог понять, откуда доносится звук и где кошка сидит. Он свешивался с балкона и звал «кис, кис». Подкладывал на подоконник кусок колбасы, выставлял блюдце с молоком. Но кошка не показывалась.

– А как кошку-то зовут? – спросил Петя у Ксюши.

– Откуда я знаю? – удивилась она вопросу.

– Из какой она квартиры? Сверху или снизу?

– Не знаю! Тебе что, больше думать не о чем? – возмутилась Ксюша.

Пете эта кошка не давала покоя. Как и баба Роза, которая теперь стала сниться ему почти каждую ночь. Да так явно, что Петя просыпался, лежал с открытыми глазами и слушал, как за стеной причитает, выводит страдальческие рулады кошка. Иногда ему казалось, что и кошки никакой нет. Бабы Розы-то нет – давно умерла. Она тоже, когда заболела, все время слышала плач ребенка.

– Петечка, – спрашивала она его, – у соседей что, кто-то родился?

– Нет, – отвечал Петя.

– Коляски в коридоре нет? Не видел?

– Не видел.

– А сверху у соседей? Или снизу? Ребенок так плачет. Надо успокоить. Может, одного оставили? Ты сходи, посмотри.

Петя тогда послушно поднялся этажом выше, спустился на два этажа вниз – нигде коляски не увидел, о чем и сообщил бабе Розе.

– Значит, коляску дома держат, чтобы колеса не пачкать. Или плохо спит ребенок, вот они его в коляске и укачивают. Может, на балкон выставляют погулять? Что ж он так плачет и плачет все время? Прямо как ты – маленький. Тоже плакал. То колики тебя мучили, то потничка, то диатез чесался. Жалко тебя было. А соску плевал. Не хотел брать. Слышишь? Опять заплакал. Где ж его мать? Неужели успокоить не может?

Петя прислушивался изо всех сил, но плач ребенка не слышал, как ни старался.

– Ты спроси у консьержки, она точно знает, у кого тут дети маленькие. Спроси. Надо бы помочь. Может, им врач нужен хороший?

Петя, стесняясь, краснея, но не смея ослушаться бабушку, передал вопрос консьержке.

– Бедный мальчик, – лифтерша стала утирать глаза платком, – иди, я тебя конфеткой угощу, – нету у нас детей. Откуда взяться-то? Ты вот уже подрос. А маленьких нет и не было. Дай бог, будут. А то не подъезд, а хоспис какой-то, прости господи.

– Бабуль, консьержка сказала, что детей у нас нет, а подъезд – хоспис. А что такое хоспис? – спросил Петя у бабы Розы.

– Это больница такая. Хорошая. Там наша соседка была, да и я, может, лягу. Если баба Дуся отпустит.

– Давай я попрошу, и она тебя обязательно отпустит, – предложил Петя.

– Давай. Вот, опять заплакал. Но я же слышу! Ребенок совсем маленький. Грудной еще, наверное. Как котенок мяукает. Может, зубки режутся. Так надо сказать, чтобы десны проверили и мизинчиком потерли – если успокоится, то точно зубки.

Про плачущего ребенка баба Роза рассказала бабе Дусе, второй Петиной бабушке, и та ее успокоила. Баба Роза сказала внуку, что ребенок больше почти не плачет. Только иногда, но быстро успокаивается. Значит, баба Дуся передала соседке совет про мизинчик.

* * *

– Подожди. – Ксюша отодвинулась на край кровати, когда Петя попытался к ней приблизиться. И даже пихнула его ногой. – Давай поговорим!

– Может, потом? – с надеждой спросил Петя. Он и так страдал. Ксюша после его переезда устроила перестановку. Вместо ее детской кушетки в комнате появились две односпальные, сдвинутые в одну, кровати. Теперь Петя был вынужден спать не только на левом боку, но и на деревяшке, в дырке между этими кроватями.

– Нет, сейчас. – Ксюша уселась, давая понять, что ему не отвертеться. – Ты понимаешь, что венчание – это не просто сходить поставить печать, а на всю жизнь? Ты понимаешь, что это очень серьезно?

– А разве развенчаться нельзя? – хохотнул Петя и начал пересказывать последнее письмо от отца, пришедшее по электронной почте. Отец поехал в командировку и во время прогулки по городу упал, запнувшись о цепь. Причем не какую-то простую цепь, а часть памятника Иоанну Павлу Второму. Этот факт произвел на Петиного отца столь сильное впечатление, что он зашел в католический собор и прослушал мессу и выступление детского хора. Отец писал, что никогда не верил в Бога, но всегда верил в знаки. Возможно, это тоже знак? Кстати, отец в письме даже интересовался, все ли у сына в порядке.

– И что смешного? – не поняла Ксюша.

– Смешно то, что отец – не католик. И запнуться он мог за что угодно. Но почувствовал, что у меня в жизни перемены. Я ведь ему не говорил, что к тебе переехал, – ответил Петя.

– Так ты против венчания? – Ксюша натянула на себя одеяло, как невинная девушка.

Петя не удержался и захохотал.

– Ты вообще не понимаешь, о чем речь? – Ксюша была настолько возмущена, что Пете пришлось признать – сегодня точно ему ничего не светит.

– Понимаю. Ты хочешь, чтобы мы венчались. Батюшка со здоровенным крестом на шее и таким же здоровенным животом, эти короны над головой и все такое…

– Это – не «все такое»! – воскликнула Ксюша. – Это венчание! Таинство! Это – на всю жизнь! Мы будем мужем и женой перед Богом! И скажи спасибо, что тебя тетя Люба не слышит!

– Ну да, я понял. Спасибо. Я же не отказываюсь, просто не думал об этом, – быстро согласился Петя, надеясь, что Ксюша успокоится и даст себя обнять. Он уже отлежал левую руку, и покойная бабуля маячила перед его глазами со скорбным лицом, грозя пальцем.

– Тогда мы должны подготовиться. Причаститься, все узнать, дату выбрать. – Ксюша переключилась на детали, что было хорошим знаком.

– Конечно, – ответил Петя и подполз к Ксюше. Та не отодвинулась.

– Если мы будем венчаться, то мне нужна другая фата и другое платье. Закрытое. Ведь нельзя в открытом платье в церковь, – задумчиво проговорила она, не отрывая от себя Петиных рук.

– Нельзя, как скажешь, – жарко шептал он.

– Подожди! – Ксюша все-таки сбросила с себя его руки.

– Что? – Петя уже не мог ждать.

– А ты крещен? – с ужасом спросила она.

И тут у Пети пропало всякое желание.

– Не знаю, – ответил он.

– Как это – не знаю? – Ксюша снова села в кровати и натянула на себя одеяло, как будто некрещеный жених не мог видеть ее голой, а крещеный – мог.

– Правда, не знаю, – честно признался Петя.

– Так не бывает. Все знают, – строго сказала Ксюша и стала вдруг очень похожа на тетю Любу. Петя даже подумал, что сейчас она произнесет любимое слово тетки – «бесовщина».

– Бывает, – спокойно ответил Петя, надеясь, что Ксюша не пустится в расспросы.

– Надо узнать, – заявила Ксюша.

– Прямо сейчас? – уточнил он, представляя, как в час ночи звонит бабе Дусе – единственному человеку, который мог ответить на этот вопрос, – и спрашивает, крещен он или нет. Да, так баба Дуся точно до свадьбы не доживет.

– Можно завтра, но узнать надо побыстрее. – Ксюша снова нахмурилась, решая очередную предсвадебную головоломку.

– Хорошо, завтра все узнаю, – согласился Петя.

– Тебе что – все равно? – возмутилась Ксюша.

– Если честно, то да, – признался Петя. – Ну, мы же все равно… э…. спим вместе, это как называется? Блуд? Грех ведь. Давай не будем спорить на эту тему. Хочешь венчаться – будем венчаться. Не хочешь – не будем. Хочешь закрытое платье – будет закрытое. Мне правда все равно.

– А надо, чтобы дата венчания и регистрации совпадала? – Ксюша прижалась к нему. – А как лучше – сначала венчание, а потом загс или наоборот? Петя! Поговори со мной!

* * *

Петя уснул на левом боку, и даже бабуля с грозящим пальцем ему не мешала. Он любил Ксюшу, но когда она просила его «поговорить с ней» или «сказать что-нибудь хорошее», немедленно отключался. Защитная реакция молодого организма. Снилась ему бабуля, которая кормила его утром омлетом с мацой и говорила, что венчаться – только через ее труп. Бабуля давно умерла, в чем Петя был абсолютно уверен, как и в том, что венчаться он точно не будет. Он вдруг вспомнил, как баба Роза называла соседа выкрестом. Страшнее ругательства Петя и помыслить не мог. Хотя сосед ему нравился – тихий улыбчивый дядька, всегда угощал его карамелькой.

– Бабуль, а кто такой выкрест? – как-то раз спросил Петя.

– Тот, кто писается в кровать! – резко ответила баба Роза.

Петя, который вовсе не страдал энурезом, как считали врачи и бабуля, а прекрасно чувствовал, когда хотел в туалет, но по неизвестной ни ему, ни науке причине не вставал, испугался и прекратил мочиться в постель.

Баба Роза очень радовалась. И конечно, никогда не узнала, что столь внезапная причина избавления от болезни кроется не в чудодейственном броме, а в ее словах.

Впрочем, курс электрофореза с бромом все равно пришлось закончить, хотя Петя страдал – процедуру делала очень злобная медсестра, Светлана. В свободное время, пока маленькие пациенты лежали на клеенках, она решительно рвала серую, самую дешевую туалетную бумагу на маленькие кусочки, которые потом выкладывала на впалые животы детей, и нещадно обзывала их по-всякому. Самым распространенным ругательством было «ссыкун» или «зассыха», в зависимости от пола ребенка. И Петя, уже как постоянный пациент, лежа на закрепленной за ним кушетке, смотрел на вновь прибывших – малышей, которые прижимали к груди рулон туалетной бумаги. Таково было правило и требование Светланы – сдать рулон «на процедуру». По Петиным прикидкам, у нее должно было накопиться бумаги на целый магазин, даже больше, и оставалось только гадать, зачем ей столько.

В чудодейственные силы электрофореза баба Роза верила безоговорочно. Как и в диету, согласно которой Пете полагался к ужину малосольный огурчик, но при этом на ночь нельзя было пить ни молока, которое он любил, ни вообще какой-либо другой жидкости. И обязательно требовалось «опустошить» – именно так говорила баба Роза, повторяя за медсестрой Светланой, – мочевой пузырь. От этого слова Пете тоже становилось плохо – он видел рыбий пузырь, когда баба Роза чистила рыбу, и думал, что у него в животе точно такой же. Малосольные огурцы он терпеть не мог, но бабуля заставляла.

– Съешь, как лекарство, – говорила она.

Этот совет относился ко всем блюдам, которые не любил Петя. Он должен был есть суп, котлеты и запеканку, как лекарство.

Страх обмочиться преследовал его долго.

* * *

– Петя! Петя!

Он проснулся от того, что Ксюша сидела рядом с ним на кровати с таким же скорбным взглядом, как у бабули, и трясла его за плечо. Первое, что он сделал – запустил руку под одеяло, проверить, не обмочился ли. Убедившись, что позор он пережил только во сне, Петя соскочил с кровати и припустил в ванную. Когда он вернулся, Ксюша, сложив руки на коленях, сидела с таким видом, как будто случилось горе.

– Что? – спросил Петя, натягивая джинсы.

– Ты забыл! – воскликнула Ксюша.

– Нет, не забыл! – заявил Петя, лихорадочно соображая, что именно он должен вспомнить.

– Ты забыл. Как ты мог? Сегодня такой день! – Ксюшины глаза наполнились слезами, и она смотрела на своего жениха, как будто он только что проиграл ее в карты. И снова начала прикрываться одеялом.

– Я помню! Сейчас в душ схожу и поедем. Только кофе мне свари, – Петя проскакал в душ, где надеялся восстановить память. А заодно сообразить, зачем он сказал «поедем». Но если Ксюша кивнула на его «поедем», значит, они собирались куда-то ехать. Петя решил, что если не под душем, то за кофе точно все вспомнит.

Ксюша, хоть все еще обиженная, кофе ему сварила. Точнее, воткнула в кофеварку капсулу и подставила чашку.

– Мама тебе сырники оставила, – сказала она, ставя на стол пластмассовый контейнер.

Кофеварка была подарком Елене Ивановне от будущего зятя. Будущая теща, принимая коробку, ахнула, охнула, чуть не уронила подарок, прослезилась, рассмеялась и опять чуть не уронила. Коробку у нее пришлось забрать. Весь вечер Петя объяснял Елене Ивановне, как пользоваться кофеваркой, куда вставлять капсулы, на какую кнопку нажимать. Будущая теща кивала, который раз заботливо протирала кофеварку полотенцем и с того самого вечера перешла на чай. Она боялась испортить дорогую вещь, не туда нажать, не так вставить, а варить кофе по старинке – в турке на плите – считала неприличным. Петя может обидеться.

– Надо было что-нибудь другое подарить. – Петя искренне переживал, что не угодил.

– Да ладно, – отмахивалась Ксюша.

Кофеварка была предоставлена в полное пользование «молодым», а Петя в знак благодарности всегда имел полноценный завтрак, который Елена Ивановна готовила рано, в шесть тридцать, и оставляла «тепленьким». Ксюша завтракала редко, а Петя не отказывался ни от сырников, ни от геркулесовой каши, ни от омлета. Пусть сдувшегося, но под бутерброд – очень даже ничего.

Он заглотнул холодные сырники, жалея о том, что нет сгущенки, и влил в себя кофе.

Ксюша ушла переодеваться и теперь стояла на пороге торжественная, в брючном костюме, очень сосредоточенная.

Петя схватил сумку, ключи от машины и начал обуваться.

– Ты в этом собрался ехать? – Ксюша прислонилась к косяку, изобразив на лице сразу все, что могла.

– А что? – Петя решил молчать, надеясь на подсказку.

– В джинсах и футболке? – Ксюша буравила его взглядом.

– Нельзя? Надо переодеться?

– Конечно! – Ксюша уселась на стул в коридоре, давая понять, что Петя опять сделал что-то невообразимое.

– Костюм? – уточнил Петя.

Ксюша отвернулась к стене.

Петя проскакал в комнату и переоделся в единственный имевшийся в наличии костюм.

– Так нормально? – спросил он у Ксюши.

– Мне кажется, ты меня совсем не любишь, – ответила она.

– Очень люблю. Поехали? – Петя был готов переодеться во что угодно, лишь бы угадать, куда они должны ехать и что сегодня за день такой. Перед глазами опять замаячил ночной призрак бабы Розы, которая точно так же сидела на кухне, сложив руки на коленях, и молчала – ждала, когда Петя сам догадается, что он сделал не так.

Петя мог надеть футболку шиворот-навыворот или не застегнуть ширинку на шортах. Баба Роза никогда не могла просто сказать: «Переодень футболку» или «Застегни ширинку». Она сидела и скорбно смотрела на внука, и тот застегивался, переодевался, чистил ботинки, расчесывался, надеясь, что хотя бы одним из действий угадает «проблему».

– Костюм нужно будет новый купить, – придирчиво оглядывая Петю, заметила Ксюша.

– Зачем? – удивился он.

– Как зачем? Что значит зачем? Ты в этом собрался в загс идти? – закричала Ксюша.

Петя обрадовался. Точно. Они едут в загс. Сегодня собирались подавать заявление. Он выдохнул и почти радостно сел в машину, включил музыку и настроил навигатор.

– Ты правда готов? – Ксюша посмотрела на него, как подстреленная лань.

– Готов! – Петя радовался тому, что знает, куда нужно ехать.

Через два часа они вышли из загса опустошенные – заявление подали, что оказалось совсем не так торжественно, как предполагалось. Даже рутинно. Ксюша была разочарована. Никто не оценил ее брючного костюма и никто не пожелал ей счастья. Напротив, женщина, принимавшая заявление, строго спросила, как мать: «Вы хорошо подумали?» В ответ Ксюша чуть не заплакала.

– Да, мы готовы! – уже отрепетированно заявил Петя.

На выходе из загса стоял мужчина с двумя голубями в клетке. Он уговаривал женщину заказать голубей для брачующихся. Вот они выйдут и выпустят голубей. Очень красиво. И фотографии получатся отличными. Ксюша подошла к клетке. Петя вынужден был встать рядом.

– А мы будем голубей запускать? – спросила Ксюша.

– Не знаю. Мне кажется, они покрашены краской. Смотри. Точно. Так они серые, а на перьях – белая краска.

– Почему ты всегда видишь только плохое? Не хочешь голубей, никто не заставляет.

– Слушай, я вообще их не люблю. Еще с детства. У них может быть орнитоз, или как там это называется.

Ксюша посмотрела на него с удивлением.

Петя не стал ей рассказывать, откуда он знает про орнитоз и почему вдруг стал опасаться голубей. Тогда бы пришлось рассказать про бабу Розу. А к этому Петя не был готов.

* * *

В парке, где Петя чинно прогуливался с бабой Розой, ему категорически не разрешалось подходить к белкам, голубям, чужим собакам и кошкам. Баба Роза не любила животных ни в каком виде. Дома, естественно, даже рыбки были под запретом. Баба Роза рассказывала Пете, что в еврейских семьях никогда не держали животных в доме. И правильно делали. Потому что даже милая кошка может неожиданно вцепиться в ногу и разодрать до кости. Как было с их соседкой, которой кот, проживший в доме десять лет, неожиданно вцепился в ногу. Да так, что пришлось ехать в больницу. Соседка даже ходить не могла. Кота она пожалела, не выгнала, и что? Через неделю он вцепился уже в другую ногу. Соседка только после этого выкинула его на помойку, но считала себя виноватой. Приходила к бабе Розе за мазью, которую та приносила из аптеки – соседка ходила с трудом, – и все время плакала. Выкинула животное на помойку. А ведь он десять лет в семье прожил.

– Если бы ты умерла раньше, этот кот бы съел твои глаза, язык и живот! – сказала баба Роза безутешной женщине, которая прижимала к сердцу фотографию любимого питомца.

Та расплакалась и выскочила из квартиры.

Петя, слышавший разговор, с тех пор очень боялся кошек и мучился ночными кошмарами, несмотря на ванны с валерьянкой, которые делала ему баба Роза.

В их подъезде жила женщина с собакой по кличке Лена, и баба Роза никогда не ездила с ними в одном лифте, хотя собака была безобидная, старая, плешивая и Пете очень нравилась. Лена болела какой-то собачьей болезнью, и ее хозяйка тратила всю пенсию на таблетки для псины. И что же случилось дальше? Хозяйка умерла первой, от рака, который был обнаружен слишком поздно. Лену, считавшуюся умирающей на протяжении последних пяти лет, забрала дочка хозяйки, и собака в новой семье прожила еще долго и наверняка счастливо. На бабу Розу это произвело неизгладимое впечатление. Она просто заходилась от возмущения: хозяйка тратила все деньги на лекарства для собаки, а сама умерла, хотя могла бы еще жить, если бы не эта собака. Почему-то в смерти соседки баба Роза винила собаку с человеческим именем.

Петя знал, что ему никогда, ни за что не позволят завести хомячка, птичку или рыбку. Наверняка у бабы Розы найдутся страшные истории и про рыбок, съевших своего хозяина.

Мальчик все детство мечтал хоть о ком-нибудь – черепахе, попугае, но баба Роза его даже не слушала. На прогулке ему разрешалось лишь положить орешек в кормушку для белок и отойти на безопасное расстояние. К голубям он не смел приближаться ближе, чем на метр. Только уткам в пруду мог бросать хлеб, стоя высоко на пригорке.

– У тебя дома есть животные? – спросил Петя Ксюшу, когда она предложила ему к нему переехать.

– Нет, а что? У мамы аллергия на шерсть.

Петя подумал, что ему очень повезло с Ксюшей.

* * *

Мужчина у загса, так и не уговорив женщину, кинулся к новобрачным, которые выходили из дверей, и чуть ли не насильно надел на палец невесты специальное колечко, крепившееся к голубиной лапе.

Молодые на счет три запустили голубей. Кольцо на пальце невесты не сразу снялось, произошла заминка. Но потом голубка, если, конечно, под краской была именно она, а не голубь, долетела до партнера, полетала над электрическими проводами и вернулась к хозяину.

Петя отвез притихшую Ксюшу на работу и отправился на свою, опаздывая, но без внутреннего страха перед начальницей. У него было объяснение, уважительная причина – подавал заявление в загс. Женится. Это даже лучше справки от врача.

– Не задерживайся, вечером сообщим маме и тете Любе, – сказала ему Ксюша так, как будто речь шла о том, что в семье случилось горе.

Как и ожидал Петя, начальница не нашлась, что ответить на его радостное сообщение о скорой свадьбе. Он привычно перекладывал бумажки, ходил обедать, выскочил пару раз покурить, даже договорился с коллегой выпить пива после работы. От отца пришло письмо, в котором тот просил помочь установить на компьютер скайп. Петя отправил ссылку на сайт, и отец тут же ответил паническим: «Что это такое?» Петя подумал, что надо бы написать отцу про то, что сегодня произошло в общем-то важное событие, но не стал. Папа вежливо просил заехать и помочь «разобраться с компьютером»: «Ты же знаешь, как я не люблю эту технику! Не понимаю, почему нельзя позвонить по телефону! А что – звонить на домашний теперь не принято? Почему все звонят на мобильный? И что за манера – устраивать домашний стриптиз? Объясни!» Отец рассказывал, что его более молодой и более успешный коллега предпочитает именно такой вид общения. И отец был вынужден задержаться на работе, где с помощью одного из студентов вышел в скайп, приготовившись к общению. И что он увидел? Человека, который расхаживал по кухне в домашней одежде, наливал себе кофе и делал вид, что только так и можно общаться с людьми почти вдвое старше его. А Петин отец потел в душной аудитории и пялился в глазок камеры, боясь пошевелиться, с завистью глядя на коллегу-выскочку, прихлебывавшего кофе. А сам он, отец, отвратительно, просто ужасно смотрелся на мониторе. Лицо толстое, нос красный!

Петя написал, что заедет сегодня и установит скайп на домашнем компьютере, чтобы отец мог общаться с коллегами в свободной обстановке. Он хотел пошутить и рассказать папе, что по скайпу можно даже сексом заниматься, но не стал.

– Ты где? – Ксюша позвонила Пете в тот момент, когда он открывал дверь бара по соседству с работой.

– Только вышел с работы. Домой еду, – ответил жених, не задумываясь.

– Мы тебя все ждем, – заявила Ксюша и положила трубку.

Пиво пришлось отменить. Визит к отцу Петя решил не отменять – заехать минут на пятнадцать.

– Ты где? – звонила еще два раза Ксюша.

– В пробке. Тут авария, – отвечал Петя. Он врал, потому что боялся признаться Ксюше, что опять напрочь забыл про праздничный ужин, который его ждал дома («Нет, мы едем не ко мне, а домой! – настаивала Ксюша. – Это теперь и твой дом!»).

У отца он быстро установил скайп, показал, как пользоваться, добавил контакты и решительно заверил отца в том, что камера нормальная и совсем его не портит. Да, он отлично выглядит.

Отец придирчиво разглядывал собственное отражение в квадратике и носился с компьютером по квартире в поисках наилучшего ракурса и света. Петя, не удержавшись, признался:

– А мы с Ксюшей сегодня подали заявление.

– Зачем? – удивился отец.

– Что значит – зачем? Решили пожениться.

– Сколько?

– Что – сколько?

– Ну тут может быть два варианта. Или сколько месяцев беременности, или сколько тебе нужно денег, – хмыкнул отец. Пете даже показалось, что он рассердился.

– Беременности нисколько. Денег тоже не надо, – сказал он.

– Это еще вчера было не надо. Ладно, дам сколько смогу. Ты за этим приехал? Мог бы и по телефону сообщить. Почему ты приезжаешь, только тогда, когда тебе что-то от меня нужно? А просто так? В конце концов, я твой отец. Ты можешь просто поинтересоваться, как мое здоровье, как я себя чувствую?

Петя молчал, как делал это всегда. Напоминать отцу, что он сам его попросил приехать, рассказывать, что прямо сейчас Ксюша ждет его дома, а он врет, говоря, что стоит в пробке, было бессмысленным.

– Сто тысяч тебе хватит? – спросил отец.

– Мне не нужны деньги, – просипел Петя. – Я просто решил сказать. Чтобы ты знал.

– Кажется, мне нужен новый компьютер. В этом камера очень плохая, – озабоченно проговорил отец.

– Ладно, я поеду. Ксюша ждет.

– Ксюша – юбочка из плюша… Ты вырос удивительным эгоистом. Скоро придет Марина, ты ее не дождешься? Мог бы хотя бы привет передать.

– Передавай привет.

Петя в этот момент отца ненавидел. Таких моментов было много, но Петя прекрасно понимал, что изменить ничего не может.

Он оставил отца осваивать новые технологии и поехал домой. Да, Ксюша была права – теперь ее дом был его домом. Во всяком случае, там его ждали.

* * *

– Дорогие друзья! Вот мы уже выпили, закусили и пора переходить к нашей праздничной программе! Готовы? Да? Не слышу! Вот что я недавно узнал. Оказывается, представители разных профессий по-разному умеют любить. Повар любит горячо! Подсказывайте! Ну, дружно! Пожарный? Как? Правильно – пламенно. Фотограф – моментально. Кондитер? Как? Ну конечно, сладко! Бухгалтер расчетливо. Врач – смертельно, адвокат – красноречиво, спринтер – стремительно. А теперь давайте узнаем, как наши молодые любят друг друга! Вот вам яблоко искушения. В нем – шпажки. Вынимайте по одной и говорите друг другу, как вы будете друг друга любить! Кто больше скажет, тот больше любит! Гости, поддержим молодых! Можете подсказывать! Давайте так – прекрасные женщины подсказывают невесте, а мужчины – жениху! Начали!

Не в микрофон:

– Мама невесты, что случилось? Что я сказал? Когда? Про врачей? Что я сказал про врачей? Что врач любит смертельно? Это же шутка. Понимаете? Нет, я ничего такого не имел в виду. Кто врач? Жена двоюродного племянника? И что? Обиделась? Ушла плакать в туалет? Как я мог? Но это же шутка! Нет, я не считаю, что врачи – убийцы! Нет, оборотни бывают не только в погонах. Это я опять шучу. Мама невесты… Да, пошутил. Кто в погонах? Как раз двоюродный племянник! Вы тоже мечтали выйти замуж за военного? Хорошо, я очень вас понимаю. Форма и все такое. Нет, мне не нравятся военные. Не в том смысле. Нет, я не гей. Просто сказал, что вас понимаю. Почему все актеры – геи? Да, я актер, профессиональный, между прочим. Да, и в театре играл. Вы мне срываете программу. Хорошо, я больше не буду говорить ни про врачей, ни про военных. Да, и шутить буду осторожно. Какое сейчас время? Что опасно? Кто услышит? Мама невесты, у нас свадьба! Идите на место. Вам скоро поздравление зачитывать. Да, можно по открытке. Можно два стихотворения. Что, сами написали? Хорошо, я скажу специально об этом. Когда зачитывать? После Путина. Мама невесты, вам плохо? Воды дайте кто-нибудь. Это шутка – видеообращение президента. Очень распространено на свадьбах. Да, берется нарезка из выступлений президента, как будто он обращается к молодым. Всем нравится. Никаких претензий не было. Нет, президент в суд на вас не подаст. Почему не смешно? Все смеются. Да, Медведев тоже есть. И Стас Михайлов. Кого вы хотите? Чубайса? Вот кого-кого, а Чубайса нет. Ну что, Путина оставляем? Нет, все на законных основаниях! Мама невесты, идите на свое место! Молодые не знают столько прилагательных, и яблоко давно кончилось! Девушка! Да, вы! Перекур будет, я вам обещаю. Потом накуритесь. Отведите маму невесты на место! Спасибо! Нет, я не Валентин, а Леонид. Да, Валентин было бы круче, согласен. Нет, у меня нет лука со стрелами. Куда вы несете бутылку из-под кока-колы? Что? Там виски? Кто не дает пить? Двоюродная тетя говорит, что вам рано? Понятно. Тогда идите, курите.

* * *

Елена Ивановна была при параде. Петя не знал, как она к нему относится. Наверное, хорошо. Сырниками кормит и рубашки гладит. Но ходит, как будто не у себя дома, по стеночке в ванную пробирается.

Елена Ивановна не знала, как относиться к Пете. Никак не могла разобраться в собственных чувствах. Вроде бы приличный молодой человек. Немного инфантильный, но сейчас ведь молодежь вся такая. Конечно, лишь бы Ксюше было хорошо. Вот она захотела замуж, и Петя согласился. Значит, хороший мальчик, честный, порядочный. Но ведь как тяжело в одном доме жить. Все-таки мужчина. Ксюше все равно, она и не замечает неудобств, а то, что Елене Ивановне пришлось свое полотенце и косметику из ванной в комнату перенести, – это как? Да и хлопот стало много – надо же и погладить, и приготовить. Ксюша ведь думает, что порошок стиральный сам собой в машинке оказывается, а это ведь тоже деньги. Петя ничего на хозяйство не дает – Елена Ивановна уж выкручивается, как может. А если в месяц посчитать – хлеб, молоко, мясо. Да те же яйца! Наверное, надо ему намекнуть как-нибудь потактичнее, а то ведь сам не додумается. Или Ксюше сказать? Та вообще не поймет, о чем речь. А может, подождать, пока распишутся? А то вдруг из-за нее свадьба разладится, и что тогда? Ксюша матери этого не простит. Конечно, плохо, что Ксюша жениха в дом привела и он согласился. По уму-то надо было, чтобы невеста к жениху уходила. А как его спросишь про квартиру? Неудобно. Нет, не о таком зяте мечтала Елена Ивановна. Но где другого взять? Если уж Ксюша себе в голову что-то втемяшила, то бесполезно убеждать. Но хоть какие-то деньги он мог бы давать – на тот же творог. Она ведь на рынке берет, не в магазине. Да ладно творог, картошка-то тоже подорожала! И по вечерам… Как же неловко по вечерам… Заснуть невозможно. Стены ведь – гипсокартон. Дунешь – развалятся. Ремонт еще пятнадцать лет назад делали. Все же слышно! А им хоть бы хны. Ну да, молодые, взрослые. А ей каково за стенкой лежать? Может, поговорить аккуратно с Ксюшей да спросить – как они после свадьбы жить собираются? Неужели у них? Места-то мало – квартира хоть и трехкомнатная, но метров всего ничего! Да еще Люба почти прописалась – как приехала, так и не уезжает. Не выгонишь же – сестра родная. А потом, она и деньгами помогает. Вот у Любы откуда деньги? Принесла вчера кусок говядины, точно с рынка. А на что купила? Все же жалуется, что нет. Но и сахар покупает, и муку. Молча – ее просить не надо. Сама все видит. А если ребенок появится, то куда его? Нет, Ксюша не такая, с ребенком не будет спешить. Или будет? Родит, как говорится, «отстреляется», чтобы Петя никуда не делся? А ведь может деться. Молодой еще. Ох, наплачется еще Ксюха. Но ведь где-то Петя жил до этого? Ничего ведь не известно. Только то, что отец в институте преподает. Да бабка в деревне. Так ведь тоже нельзя замуж выходить, когда ничего не знаешь. А он молчит и улыбается. Даже не понятно, что думает, что у него на уме. Да и Ксюха хороша. Что ей вдруг в загс приспичило? Молодая, красивая. Куда торопиться? И не похоже, чтобы любовь была уж какая-то. Да и не беременная вроде. Это ж сколько денег на свадьбу надо? Они ведь в ресторан захотят, и Ксюха о платье с детства мечтает. Петя о деньгах не заикался даже. Кто платить-то будет? Это ж надо выбрать, посчитать, купить, заказать… Люди вон за год начинают готовиться… Надо бы хоть с родственниками познакомиться. Лишь бы люди хорошие оказались. А если нет? Как же с ними общаться?

Состояние страха и паники для Елены Ивановны, вырастившей единственную дочь без мужа, было естественным. Она в равной степени боялась третьей мировой войны, ожидающихся заморозков на выходные, появления у дочери жениха и вспышки краснухи, о которой услышала в новостях. Елена Ивановна не спала ночами, думая, убирать ли в шкаф теплые сапоги или еще погодить, в каком салоне покупать свадебное платье, правильно ли она поступила, не сделав дочери прививку от краснухи в детстве, и стоило ли купить еще муки и сахара на случай повышения цен. Эти мысли одолевали ее ежедневно, еженощно. С появлением в их доме Пети Елена Ивановна совсем перестала спать, переживая по поводу того, как дочка выйдет замуж или не выйдет замуж, если Петя ее бросит, или выйдет, но неудачно, или выйдет удачно, а потом начнутся проблемы. И что делать тогда?

С родителями Пети Елена Ивановна не была знакома. И это беспокоило ее больше других многочисленных проблем. Почему Петя их скрывает? Не то чтобы скрывает, но очень неохотно о них рассказывает. Она спрашивала, можно сказать, напрямую, и Петя сообщил, что была баба Роза, которая умерла, и есть баба Дуся. Папа да, преподаватель. Да, с мамой тоже все хорошо. Познакомиться? Да, обязательно. Конечно…

Елена Ивановна проворочалась до пяти утра – а вдруг она не понравится сватьям, или они ей не понравятся, или Ксюша не понравится, или еще что-нибудь? А где устроить встречу? Дома или в ресторане? А что надеть? Почему Ксюша молчит, как воды в рот набрала? И кто должен организовать встречу – она или та сторона? А может, подождать и пусть будет, как будет? Нет, это дело Пети. Но он тоже не спешит. Но и не отказывается. И что это значит? Конечно, будь у Елены Ивановны муж, то было бы легче. Ей хотя бы было на кого переложить ответственность и заботы. Да хотя бы поговорить было с кем! Но мужа не имелось, равно как брата, крестного или другого мужчины, на плечо которого Елена Ивановна могла бы опереться. И она в пять утра заливалась безутешными слезами – ведь это она виновата в том, что Ксюшу некому повести к алтарю. К какому алтарю? Это только в кино к алтарю водят. Ну хотя бы в загс. И ее саму поддерживать под локоток. Тост произнести, в конце концов. Да хотя бы ради приличия. У Ксюши-то, получается, никого и нет – только она и тетка. И некому заступиться, с зятем по-мужски поговорить. Если бы можно было вернуть все назад, она бы ни за что так не сделала. Хотя нет, сделала бы. Есть ведь Ксюша. И это – самое главное в ее, Елены, загубленной жизни.

И Елена Ивановна, родившая Ксюшу «для себя», от глубоко женатого мужчины, у которого были другие дети и другая жизнь, по стеночке пробиралась на кухню пить капли.

Сколько раз она хотела позвонить Ксюшиному отцу и сказать: «Это я. А твоя дочь сказала «мама», пошла в первый класс, окончила школу, поступила в институт, и вот теперь… выходит замуж». Но так ни разу и не позвонила. Не позвонит и сейчас. Не хватит смелости, нормального бабского хамства, инстинкта самки, которая за своего детеныша разорвет в клочья. Елена Ивановна знала, что у нее «кишка тонка», как говорила о ней сестра, Любка. Но и та не позвонит. Только грозиться будет. А ведь можно позвонить и сказать, что ничего не надо, просто поставить в известность. Хотя что значит – ничего не надо? Надо. Всю жизнь было надо. И денег, и поддержки, и отца для дочери. Елена Ивановна кляла себя за бесхребетность, за порядочность, которая никому – ни ей, ни Ксюше – не принесла счастья. И дочь наверняка боится повторить ее судьбу, поэтому и бежит замуж так, что пятки сверкают. Чтобы было все как у людей. Дай бог, чтобы Петя оказался другим, хотя Люба твердит, что все они одинаковые. И Петя тоже. Поживет с годик и налево пойдет. Как пить дать. Любе Петя совсем не понравился. Мальчик это чувствует наверняка. Лишь бы только все шло хорошо…

Елена Ивановна посмотрела на часы – шесть. От капель никакого толку. Уж лучше сырники пожарить. Или кашу сварить? Геркулеса много, срок годности скоро истечет. Надо использовать. Она налила молоко в кастрюльку и вернулась к собственным мыслям.

Ксюша пошла не в нее. Несмотря на юный возраст и внешность испуганного ребенка, она отлично знала, чего хочет и как этого добиться. Елена Ивановна даже восхищалась собственной дочерью, у которой не было отбоя от женихов и которых та отметала решительно и без всякого сожаления. Петю выбрала Ксюша, а не он – ее, в этом не было никаких сомнений, и поставила мать перед фактом. Дочь знала, что выйдет замуж за Петю, когда тот даже не подозревал об этом. Ксюша отвечала на вопросы скупо, отчего Елена Ивановна переживала еще больше. По неким намекам Елена Ивановна догадалась, что у Пети семья тоже «неполная», и даже капли не помогли ей уснуть в тот вечер.

Перед глазами то и дело мелькали незнакомые мужчины и женщины, которые вот-вот должны были стать ее родственниками. Елена Ивановна уже с утра вынуждена была принять таблетку от головной боли. Спрашивать что-либо у Ксюши было бесполезно – дочь твердила, что все будет хорошо, что все нормально и мама должна успокоиться. Что с родственниками можно познакомиться для приличия и никто не заставляет с ними общаться или дружить. Что у них с Петей своя собственная семья и они сами разберутся. И жить они будут там, где захотят. Да, у Пети есть собственная квартира, но ей, Ксюше, удобнее пока жить дома. А там разберутся. Это слово – «разберемся», которое Ксюша повторяла как заведенная в ответ на все вопросы, – лишало Елену Ивановну всякой воли. Она покорно соглашалась.

И вот сегодня они подали заявление в загс, отчего у Елены Ивановны еще с утра холодели руки и скакало давление. Как назло из Клина опять приехала Люба – старшая сестра, которую Елена Ивановна тоже побаивалась еще с детства и никогда ей не перечила. Ведь только неделю назад уехала и договорились встретиться только на Новый год. И вот, пожалуйста, опять заявилась.

Тетя Люба приезжала без предупреждения, устраивалась на диване в гостиной, которую называла «залой», и жила столько, сколько хотела. И Елена Ивановна страдала, варила борщ, смущенно выбирала на полке в магазине вино – тетя Люба любила выпить вечерком – и выдавала гостье чистое полотенце и белье, не решаясь спросить, зачем та снова приехала в Москву и надолго ли задержится.

* * *

– Ну наконец-то! – Тетя Люба скинула сапоги в прихожей и тут же пошла в туалет, откуда продолжала говорить. Елена Ивановна вынуждена была стоять под дверью, слушая звук льющейся мочи и рассуждения сестры и проклиная себя за то, что позвонила и сообщила радостную новость – Ксюша с Петей подали заявление.

– Загс – это хорошо, правильно, – говорила тетя Люба, нажав на слив, – живете-то все равно в бесовщине. Вот в чем все дело. Но венчаться надо. Пока детей нет. Чтобы дети не во грехе родились. А у меня новый батюшка. Отец Василий зовут. К нему очередь меньше. Устала я стоять к отцу Владимиру. Пока отстою, так уже забываю, что сказать хотела. А Василий этот молодой, новенький, но хороший, внимательный. Так что я теперь то к отцу Владимиру, то к отцу Василию хожу. Я же чего приехать хотела? К Матронушке съездить и сразу назад. А у вас тут вон какие новости! Ты как позвонила, так я сразу и собралась. Оставь вас на неделю, и вы тут притон устроите! Не делай такие глаза, я шучу.

Тетя Люба стала ходить в церковь два года назад и обрела смысл жизни. Вот теперь она из туалета рассказывала, как преподнесла отцу Василию две банки малинового варенья, чем была очень горда.

– Я ж не знаю, как это делается! – Тетя Люба вышла наконец из туалета и протопала на кухню, где тут же открыла холодильник в поисках еды. Елена Ивановна в последние дни сидела на кефире и гречке без соли, она вообще к еде была равнодушна по причине многолетней диеты, поэтому сестра, презрительно понюхав гречку, вытащила из собственной сумки краковскую колбасу, хлеб, малосольные огурцы и принялась сооружать бутерброд. От запаха Елену Ивановну затошнило и захотелось есть. И выпить. Водки.

– Тебе не предлагаю, – хмыкнула Люба и смачно откусила кусок.

Елена Ивановна притулилась на табуретке и скорбно сложила руки на коленях, думая о своем кефире на ночь.

– А мужика вы чем кормите? – осведомилась тетя Люба. – Его ж кормить надо! Он же для вас сейчас как бык-производитель! Если его не кормить, что он сделает-то? Силенок не хватит. А еще говорят, если мужик худой, то у него и эта, как его, сперма плохая, неподвижная. Детей заделать не сможет. Скажи Ксюхе, пусть мяса побольше в него впихивает, да пожирнее. Тогда и ребенок хилым не будет. Ладно, кому я это рассказываю? Сама на рынок схожу, куплю все, что надо. А ты, Лена, со мной поедешь к Матронушке. Обязательно. Даже не спорь. Попросишь за Ксюху.

– Ну что ты такое говоришь? Какое мясо? Какой ребенок? – ахнула Елена Ивановна, в очередной раз поражаясь дремучести сестры.

Они с Любой хоть и были родными по крови, но совсем чужими. И даже внешне не похожи. Елена Ивановна из-за сознательного аскетизма, отказа от еды и других радостей жизни, была сухой, строгой, нервной и очень нравственной. Себя она называла консервативной. Люба же, несмотря на воцерковленность, грешила, нарушала, каялась, молилась, снова грешила, но не могла себя ограничивать. Она влюблялась в батюшку, но уже через месяц «уходила» к другому, разочаровавшись в «бывшем». Убедив себя в том, что пост она выдержит непременно, Люба отрезала кусок колбасы, после чего страстно каялась и немедленно успокаивалась, не испытывая никаких мук совести.

– Продавщица в магазине попалась хамка, – продолжала рассказывать Люба, откусывая от бутерброда. – Да еще еле двигалась. Так я на нее наорала. Потом говорю про себя: «Прости, Господи, не надо было кричать, поддалась бесовщине». Вот встала с утра и думаю: «Ну пятьдесят лет, ну и что? Даже климакса еще нет». И попросила: «Дай, Господи, мне личного счастья», а потом каялась, что не то попросила. Бесовщине поддалась. Нельзя же такое просить! А с другой стороны – я же женщина. И Матронушка меня поймет. Хочется ведь! Вот попрошу и буду ждать. Говорят, очень действует. А ты Ксюху к мощам отведи, за ребеночка пусть попросит. А то сейчас девки молодые вообще родить не могут. Как проклятие на них. У нас в церкви знаешь сколько таких? Вот я удивляюсь. Мы и аборты делали, и мужики нас не жалели, драли как коз сидоровых, и ничего. Бегаем. А эти – малахольные. Послушаешь, так только молиться остается – то у них несовместимость с мужем, то кисты какие-то. Мы в наше время про кисты и не слышали. То они прижигают себе что-то, то готовятся к беременности. Вот это как, ты мне объясни. Как готовиться-то? Раньше такого не было – какие там анализы? Успевай только на чистку бегать. Ох, а Ксюха-то тоже беременная или так, вроде как по любви?

Ответов на свои вопросы Люба не ждала. Да и Елена Ивановна не смогла бы ей ответить. Единственное, что хоть как-то сближало сестер, – это желание личного женского счастья. Люба считала, что Елене больше повезло в жизни – Ксюху родила. А у нее – никого. Ни мужа, ни детей. А все потому, что не хотела, как у всех, а хотела по-настоящему. И только теперь, в пятьдесят, поняла, что надо было через церковь идти, через венчание. И рожать детей столько, сколько Бог посылал. А то, получается, всю жизнь в бесовщине прожила. Вот теперь грехи отмолит и, может, и счастье ей будет. Ведь так хочется! В их хоре поет один мужчина, тенор, очень приятный. Женатый, но с женой не живет давно. Может, у них что и получится.

Елена Ивановна соглашалась с сестрой – да, получится. Но ни за что не призналась бы ей в том, что, прогуливаясь в парке в лучшем своем полупальто и берете, искала глазами встречи с таким же одиноким мужчиной. А вдруг ее счастье близко? Вдруг рядом? Но если Люба формулировала свои желания конкретно и прямо – «мужика надо», то Елена Ивановна мечтала о романтике, совместных прогулках, разговорах и душевном волнении, которое заставляет стучать сердце. В Бога она не верила, а верила в фильмы и книги. Вот она идет по дорожке, встречается с ним взглядом, и все… Когда-то давно Елена Ивановна прочла, что встреч не нужно искать, мужчина появится тогда, когда этого совсем не ждешь. И уже много лет, гуляя по аллеям парка, она убеждала себя в том, что нет, ничего не ждет, совсем ничего. Но мужчина, тот самый, все равно не встречался.

– Опять я Толика на соседку бросила. А что делать? Он, бедный, так плакал, когда я уезжала… – сокрушалась Люба.

В принципе, как рассуждала по ночам Елена Ивановна, они с сестрой находились в равном положении. У Елены Ивановны была Ксюха, а у Любы – Толик. Не сын, сиамский кот, которому Люба дала алкоголическое мужское имя. Про «алкоголическое» – это Елена Ивановна говорила про себя, не дай бог сестре такое сказать.

С Толиком Люба носилась не меньше, чем Елена Ивановна с Ксюхой. Кот был ее ближайшим родственником, ближе, чем сестра.

– Толику новый туалет купила. Такой наполнитель, что сама бы туда какала, – хвасталась Люба. – У Толика кашель. Помолилась за него сегодня, – продолжала она.

– Как помолилась? Он же не человек.

– Ну и что? Божье создание. Молилась, как за Анатолия, – удивлялась Люба непонятливости сестры.

В те редкие случаи, когда Елена Ивановна приезжала в гости к Любе, она наблюдала Толика воочию – тот любил копаться в сумке, вытаскивать жвачку и гоняться за оберткой от конфеты. Елена Ивановна специально делала катыш и бросала Толику, пока не видела сестра. И тот, скользя когтями по ламинату, заходился в истерике, не в силах вытащить бумажку из-под двери. Елена Ивановна испытывала мстительное удовлетворение.

– А регистрация когда? – спросила тетя Люба, отрезая себе еще кусок краковской, от запаха которой Елену Ивановну снова затошнило и в желудке начало урчать. Она невольно потянулась к разделочной доске – сестра игнорировала тарелки и столовые приборы, употребляя еду из сковородок, с досок, с ножа, искренне считая, что тем самым облегчает Елене жизнь – меньше посуды мыть. И Елена уже было подцепила пальцем «колясик», как говорила Люба, колбаски, но та тут же ударила ее по руке:

– Тебе ж нельзя! Желудок!

Елена Ивановна давно придумала себе язву желудка на нервной почве, как придумала себе мигрень и низкое давление. С помощью этих нехитрых средств она могла вызывать жалость и рассчитывать на относительный покой. Если Люба собиралась приехать и считала нужным об этом сообщить, Елена Ивановна слабым голосом с придыханиями шептала в телефонную трубку про низкое давление, рвоту и полное отсутствие каких бы то ни было сил. Но опять ошибалась, отсрочить приезд сестры хотя бы на неделю не удавалось – Люба появлялась на пороге тем же вечером с какими-то заговоренными травами, молитвами, иконками и… краковской колбасой, без которой не могла обойтись ни дня.

Любе Елена Ивановна завидовала – ее невоздержанности в еде, плотским желаниям, полноте, перевалившей за центнер, которая внешне выглядела вполне привлекательной. Люба не стеснялась валиков на животе, протертости между ног и груди, которая выпирала по бокам из лифчика. Она считала себя красавицей, женщиной Рубенса, которого называла Рубеном, считая, видимо, армянином. Елена Ивановна закатывала глаза, удивляясь непроходимой необразованности сестры. И точно так же она гордилась собой – тем, что сохранила стройность, пусть и граничащую с сухостью, что не разожралась, не распустилась в отличие от сестры.

Елена Ивановна сглотнула горькую слюну и смиренно приготовилась… к чему угодно. Лишь бы Люба ничего не испортила. А если она сболтнет лишнего? Надо только чуть-чуть продержаться. До свадьбы. Может, сказаться больной? Ксюша не станет устраивать скандал, а Петя вроде бы добрый мальчик. Ох, как некстати приехала Люба. Или ее Бог послал? У нее же что в голове, то и на языке. Церемониться не будет. Но ведь Петя ей не нравится. Или уже нравится? Да, надо будет поехать к Матронушке – попросить терпения. Сестра тем временем вернулась к рассказу о малиновом варенье.

– Так вот я спрашиваю отца Василия, могу ли я ему варенье подарить на Пасху. В очереди подслушала, что все что-то дарят – кто икону, кто молитвослов. Я же не знала, что положено дарить. Грех это мой – все только беру, а ничего не отдаю. Иконы дорогие, у меня денег таких нет. Ну, что я могу ему подарить? Полотенце? А варенье я сама накрутила, душу вложила. У отца Василия, хоть он и молодой, уже трое детей, да четвертый на подходе. Вот я и подумала, что варенье в семье всегда сгодится, детям в чай или просто так. Да и нет у меня ничего, кроме этих банок, и взять неоткуда. Ну, ты представляешь, я пришла, варенье в сумке держу и спрашиваю, что можно дарить. А он мне отвечает, что ничего не надо. Нет такого правила. А у меня сумка руку оттягивает – варенье это не знаю куда деть. Ну, я так в лоб ему и говорю, что, мол, варенье принесла. Возьмете? И знаешь, что он мне ответил?

– Что? – У Елены Ивановны от запаха краковской колбасы началась мигрень, причем не та, которую она имитировала для Любы или для Ксюши, а настоящая. Есть хотелось нестерпимо. Даже голова начала кружиться. Так бы и вырвала из рук Любы бутерброд и засунула в рот, не жуя.

– Сказал, что подарок должен быть сделан без гордыни. Понимаешь?

– Понимаю. – Елена Ивановна с ненавистью и завистью рассматривала колбасный жир на подбородке сестры.

– А я не понимаю. Как это – без гордыни? Ты же знаешь, что мое варенье – пальчики оближешь. Конечно, я горжусь. А что в этом такого? Я ж каждую ягодку к ягодке собирала, варила, банки закрывала.

– И что? – Елена Ивановна, воспользовавшись задумчивостью сестры, стянула со стола колясик колбасы и быстро засунула его в рот.

– Да ничего. Отдала я ему эти банки, и вот до сих пор сердце не на месте – правильно ли поступила? Решила, приду к нему в следующий раз и спрошу. Так ведь? Еще собираюсь к тебе в мае приехать, надо благословение попросить.

– Раньше тебе не требовалось никакого благословения, – буркнула Елена Ивановна. Сжеванный кусок колбасы только усилил мигрень, а желудок по-прежнему требовал еды.

– Бесовщина, – заявила Люба. – Вот не понимаешь ты ничего! Где Ксюха-то?

– Они сейчас придут.

Люба чуть со стула не упала.

– Как – сейчас? А ужин? Это ж надо отметить! Одни или с родителями? А благословение ты им дала? Дата какая? Как не знаешь? Даже не посоветовались? Как же так можно? Вот вернусь, пойду к отцу Владимиру, посоветуюсь. Отец Василий молод еще, у него опыта нет в таких делах. Буду молиться за вас. – Люба начала осенять себя и сестру, а заодно квартиру крестом. Если бы у нее с собой была святая вода, она бы все комнаты окропила, защищая от бесовщины.

– Как решат, так и будет, – смиренно проговорила Елена Ивановна. – Лишь бы были счастливы.

– Так что ты сидишь? Такое событие! А у тебя в холодильнике только кефир протухший! Если Ксюха до загса его доведет, то до церкви я его лично дотащу, не сомневайся! Если Петр, то точно православный! Выпить-то есть в доме? – Люба подскочила как ошпаренная и кинулась грохотать дверцами ящиков и вытаскивать сковородки. Елена Ивановна с несказанным счастьем медленно отрезала себе черного хлеба, намазала щедро маслом и положила сверху колбасу. Даже шкурку не сняла. Потом подумала и водрузила сверху малосольный огурчик. Огурцы Любе удавались даже лучше малинового варенья. Остренькие, хрумкие, пахучие, с чесночком – язык проглотишь. Елена Ивановна откусила кусок от бутерброда и зашлась от счастья – мигрень отступила, как и не бывало, а в ноздри ударил запах жареных шампиньонов, картошки с луком, мяса. Люба колдовала над плитой, доставая из глубин сумки и грибы, и молодой чеснок, и зелень, и говяжью вырезку.

Елена Ивановна успела доесть бутерброд, и ее потянуло в сон. Столько бессонных ночей, столько переживаний. Хорошо, что сестра рядом. Можно расслабиться. Елена Ивановна дошла до дивана и рухнула как полено. Даже не помнила, как уснула.

* * *

– Ты где??? – Ксюша орала в трубку.

– Еду! – уже честно ответил Петя.

– Где ты был?

– Заезжал к отцу. Сообщил.

– Я тебя жду в кафе. – Ксюша вроде перестала кричать, удовлетворившись объяснением.

– Почему в кафе?

– Нужно, чтобы мы вместе домой зашли, – терпеливо и торжественно объяснила Ксюша. – Мы же теперь вместе по-настоящему.

Люба нажарила картошки с грибами, мяса, сварила свекольник из завалявшейся сморщенной свеклы и сварганила морс из малинового варенья. Она «упыхалась» и села передохнуть. В этот момент в дверь позвонили.

– Здрасьте, теть Люб, – быстро и по-деловому сказала Ксюша. – Подали. На девятнадцатое. Другие даты были заняты, только эта свободна.

Елена Ивановна, подскочив с дивана, еще не проснувшись до конца, заплакала от счастья и кинулась обниматься к Пете, который жался в прихожей.

– Пойдемте скорее, голодные, наверное, все готово, – запричитала Елена Ивановна, как будто это она простояла у плиты, готовя праздничный ужин.

Петя от еды никогда не отказывался и быстро пошел на кухню.

– Что? На какое? – Тетя Люба преградила всем дорогу. Она стояла в коридоре, разметав руки по стенам.

– Девятнадцатое, – ответила Ксюша, которая нырнула под рукой тети Любы, быстро расставила тарелки и засунула нос во все сковородки и кастрюли.

– Так нельзя же! Бесовщина! – заорала тетя Люба.

– Почему нельзя? – Ксюша успела цапнуть со сковородки картошину и говорила с открытым ртом, чтобы не обжечься.

– Перед Пасхой! – воскликнула тетя Люба.

– А когда можно? – спокойно спросила Ксюша.

– На Красную горку!

– Не, уже нельзя. Все даты заняты. – Ксюша прожевала картошину и цапнула новую.

– Не ешь со сковороды, – сделала замечание Елена Ивановна.

– Тогда только в мае, – ответила Ксюша.

– В мае нельзя – всю жизнь маяться, – заявила тетя Люба.

– Тогда девятнадцатого. – Ксюша накидала себе на тарелку картошки и плюнула половником немного супа в тарелку для Пети.

– Нельзя. Не разрешаю! – торжественно заявила тетя Люба. – Или я к вам на свадьбу не приду!

– Теть Люб, ну какая разница? Там ведь надо писать заявление, почему мы отказываемся от даты. Объясняться, столько волокиты…

– Вот и объяснитесь! Иначе я вам своего благословения не дам!

Ксюша хотела сказать что-то про благословение, но промолчала под умоляющим взглядом матери.

– Ладно, завтра сходим и перенесем, – согласилась она.

– А ты, жаних, чего молчишь? – гаркнула на притихшего Петю тетя Люба, проворно накладывая на тарелку побольше картошки, колбасы и отрезая ломоть хлеба. – Правильно, ешь давай! Венчаться-то будете?

– Не знаем пока, – ответила Ксюша с набитым ртом.

– Прожуй, потом говори, – вмешалась Елена Ивановна.

– Как это – не знаете? – всплеснула руками тетя Люба. – Развели бесовщину! Надо венчаться!

– Я не против, – живо откликнулась Ксюша. – У подружки была на венчании, очень красиво! Только тогда другое платье нужно, закрытое. И фату длинную, а я короткую хотела.

– Вот это правильно, – благосклонно заметила тетя Люба и подложила жениху еще порцию картошки. – Ты-то готов? Венчание – это тебе не в загс сходить! – обратилась она к Пете.

– Готов, – в очередной раз, как пионер, кивнул Петя.

– Только он не знает, крещен или нет, – сказала Ксюша с вызовом.

– Как это – не знает? Почему не знает? – Тетя Люба чуть сковородку из рук не выронила.

Петя кивнул, понимая, что его участие в разговоре не требуется.

– Так – не знает, – повторила Ксюша.

– Надо узнать! – Тетя Люба была готова к боевым действиям.

– Он не хочет звонить своим, – объяснила Ксюша.

– Что значит – не хочет? Не понимаю. – Тетя Люба уже пожалела, что положила жениху добавку.

– Не знаю, – ответила Ксюша, – не хочет, и все.

– Я хочу, завтра, сейчас уже поздно, – промямлил Петя.

– А кто-нибудь из родных в церковь ходит? – строго спросила тетя Люба.

– Да, бабушка верующая, – ответил Петя, и тетя Люба просветлела лицом. – И мама вроде бы. Даже в монастырь ездила.

– А маму как зовут? – спросила тетя Люба ласково.

– Светлана Леонидовна, – ответил Петя.

– Бесовщина какая-то, – поникла тетя Люба и начала размашисто креститься.

Елена Ивановна из-за собственных переживаний сначала не поняла, в чем сестра опять углядела бесовщину, а потом догадалась. У Любы была особая страсть к именам. Есть люди, которые верят в гороскопы, а Люба верила в имена. Натальей Леонидовной звали ее недолгую свекровь, а Марией Леонидовной – бывшую жену бывшего недолгого мужа, которая звонила Любе с угрозами и проклятиями, да такими страшными, что та предпочла развестись и коротать жизнь с Толиком. Так что к Леонидовнам тетя Люба испытывала стойкую неприязнь. Ее даже охватывал панический страх. О чем ни Ксюша, ни, конечно, Петя не подозревали. У жениха своих страхов хватало.

* * *

– Дорогие друзья! Давайте наполним бокалы и выпьем за молодых. Пожелаем им, чтобы их семейная жизнь была такой же полной, как наши бокалы, хрустальной, как их звон, такой же яркой, как это вино. Пусть не погаснет никогда счастливой жизни зорька. Пусть будет счастье вам всегда, ну а сегодня – горько! Раз, два, три, четыре!

А теперь мы хотим узнать, кто же родится первым у наших молодых. Предлагаю устроить гадание. Я попрошу жениха подойти ко мне, невеста пусть завяжет ему глаза. Так… Перед нами два тазика с водой. В одном лежит апельсин, а в другом банан. Невеста раскрутит жениха, и посмотрим, в какой тазик он наступит! Нет, апельсин – это девочка, мальчик – банан! Ну, дорогие друзья, поддержим жениха! Давайте, кто громче. Женщины болеют за девочку, а мужчины за мальчика. Так, раскручиваем жениха, только несильно. И… Ура!!! Давайте же выпьем за это! И снова – горько!!!

Не в микрофон:

– Да, что случилось? Кто вы? Тетя невесты? Хорошо. Что я не так сделал? Я виноват? В чем? Жених мокрый? Туфли? Нет, я не знаю, сколько стоят его туфли. Кто покупал? Мама невесты? Что? Валокордин? Нет, у меня нет валокордина. Почему я не сказал, чтобы жених снял туфли и носки? Как он будет до конца вечера мокрый сидеть? Нет, думаю, не застудится. Да, я знаю, что ноги нужно держать в тепле. Ну не зима же сейчас. Да, я думал, он сам догадается. Нет, я не мог его остановить – вы же видели, что он в таз полез. И не только ногами. Нет, фена у меня нет. В туалете есть сушилка. Да, прямо по коридору и направо. Я не знаю, можно ли высушить там туфли. Согласен, конкурс дурацкий. Что, девушка? Вы не поняли, почему апельсин – девочка? Апельсин, да, мужского рода, я знаю. Просто это символ. Да, согласен, пошло. Что, тетя невесты? Надо было конкурс с капустой проводить? Хорошо, обязательно учту на будущее. Нет, молодые видели сценарий и согласились на тазики. Пол мокрый? Кто-нибудь поскользнется? Сейчас придет уборщица и все вытрет. Кто вытрет жениха? Нет, я не знаю, почему у него костюм мокрый. Что? Тазик на себя вылил? Зачем? Нет, в конкурсе этого не было. Что, девушка? Вы не поняли, кто родится? Жених в двух тазах стоял? Значит, двойня. Нет, я не верю в эти гадания. Вы верите? Это шутка, понимаете? Чтобы было весело. Почему вы плачете? Грустная песня? Про одиночество? Хорошо, сейчас поставлю веселую. Что, мама невесты? Какая банка? Трехлитровая? Немного пахнет огурцами? Ничего страшного. Деньги не пахнут. Да, горлышко достаточно широкое. Да, скоро будем собирать деньги. Нужно ли банку цветной бумагой обмотать? Если хотите – обмотайте. Нет, я сразу же отдам вам банку. Обещаю. Не жениху, а вам. Договорились. Да, конверты тоже пройдут. Не волнуйтесь. Нет, не надо говорить гостям, чтобы готовили деньги. Это же конкурс, сюрприз. Нет, я не запомню, кто сколько положил. Что? Хорошо, скажите, пусть подпишут конверты, если вам так будет спокойнее. Нет, пересчитывать не будем. Обычно молодые в первую брачную ночь этим занимаются. Пакетик? Какой пакетик? Чтобы деньги из банки потом переложить? Можно пакетик. Нет, сейфа здесь точно нет. Куда пакет деть? Ну, в сумку положите. Не переживайте. Никто не возьмет. Нет, я не могу проследить за вашей сумкой, мне вечер вести надо. Да, конкурсы еще будут. Обещаю, без воды. Тазики можете забирать. Что, не ваши тазики? Хорошо, не забирайте. Нет, я не знаю чьи. Тогда забирайте.

* * *

У Пети, как и положено, было две бабушки. Евдокия Степановна с маминой стороны и Роза Герасимовна, на самом деле Рэйзел Гершевна, с папиной. Евдокия Степановна родилась в Рязани и, вывезенная в Москву в детстве, в городе не прижилась. По ее собственным словам, жить по-настоящему она начала, только перебравшись в деревню, в двухстах километрах от города.

Говоря о верующей бабушке, Петя немного приврал. Да, Евдокия Степановна была крещеной, но в Бога не верила. Она верила в обычных людей, которые были причислены к лику святых. Житие их баба Дуся читала, как увлекательный роман. Некоторые ей нравились, другие не очень. Причины были известны только самой бабе Дусе. Вот Февронию, например, баба Дуся не любила. Не понимала как женщину. А заморского святого Спиридона Тримифунтского уважала за то, что исцелял от неизлечимых болезней, помогал обрести кров. Так она рассказывала маленькому Пете, который благодаря бабе Дусе неплохо ориентировался в святых, мучениках и творимых ими чудесах.

Правда, за достоверность сведений он бы не поручился – баба Дуся рассказывала ему жития, как сказки. Могла и прибавить что-нибудь, чего не было, для красочности. Петя любил слушать бабу Дусю, особенно, когда она рассказывала про «басурман», сражения и завоевания, в которых проявили себя святые. И ему тоже казалось, что он, обычный мальчик, может сделать ка кое-нибудь дело, чудо, о котором потом все будут рассказывать. На службы в церковь баба Дуся не ходила. Правда, иногда выбиралась в храмы, где хранились святыни – к вещам святых баба Дуся относилась с большим уважением и верила в их чудодейственную силу. Вот в пояс Богородицы верила, в частичку истлевшей ткани, снятой с мощей… И вставала в четыре утра, чтобы пораньше добраться, увидеть, приложиться, попросить. Просила она за картошку, которая опять выросла гнилая и мелкая. Просила за яблони, чтобы в этом году плодоносили. А то в прошлом даже ведра не набралось. Просила за неведомых ей людей, которых увидела по телевизору. За телеведущего, который ей нравился, тоже просила, чтобы все у него хорошо было. Еще просила, чтобы моль не донимала – вот вчера шкаф открыла, а корки апельсиновые не помогли. Моль шубу сожрала. А шуба хорошая была. Жалко. Но пришлось на помойку выбросить. За себя и родных не просила. Считала, что нельзя, некрасиво вроде как.

– Бабуль, а то, что просишь, сбывается? – спрашивал ее Петя.

– Так кто ж знает? – пожимала плечами бабуля. – Как проверишь-то?

– Ты же помнишь, что попросила. Это же как желание, – удивлялся Петя, – сбылось или не сбылось.

– Ох, милый. Сегодня кажется, что сбылось, а завтра, глядишь, и вроде как нет. Это от человека зависит. Вот я думаю, что сбылось, и на душе легче. Яблоки-то в этом году точно будут. А просила я за них в прошлом. Так что, считай, сбылось. А про картошку – так я сама виновата. Не поливала. Ноги-то болели. А потопчись с утра со шлангом… Да и вскопали плохо. Вот и нет картохи. Тут только на себя пенять.

– А ты думаешь, святые тебя слышат? Как они понимают, что тебе нужно? Людей-то много.

– Думаю, слышат. Только выбирают те желания, что важнее. Ну и бог с ней, с картохой. У других-то беды поболе моих. Вот я думаю, что их и слышат в первую очередь.

– Тогда и ты попроси что-нибудь важное и серьезное. Так и проверим – сбудется или нет.

– Незачем их зря тревожить. Ты, главное, рядом, я еще хожу. Роза тоже нервы мне треплет. Так что все хорошо. Грех жаловаться.

Роза Герасимовна, вторая Петина бабушка, была еврейкой, привезенной в Москву в раннем детстве из Польши. Она считала себя атеисткой, но Петя ел у бабушки то треугольные пирожки – гоменташен, то мацу. Что, впрочем, не мешало Розе Герасимовне совместно с Евдокией Степановной красить яйца и печь куличи на Пасху. Эти две бабушки заключили негласное перемирие и соблюдали приличия. Поэтому Петя должен был держать в строжайшем секрете, что баба Дуся рассказывает ему про святых и показывает иконки – строгих мужчин и некрасивых женщин с недобрыми, вытянутыми лицами. Точно так же он ни за что на свете не мог рассказать бабе Дусе, что ходил с бабой Розой в магазинчик при синагоге, где она объясняла, что значит «кошерное» и к какому празднику она покупает вино.

В детстве Петя больше боялся бабу Розу, признавая за ней неформальное лидерство. Именно баба Роза теперь являлась ему в кошмарах, строго грозя пальцем. Наверное, потому, что она умерла, а баба Дуся жила, все так же возилась с картошкой, которая никак не урождалась, и к ней Петя должен был приезжать на выходные, чтобы «разобрать мебель».

Баба Дуся, устроившая на даче мебельный склад, никак не могла расстаться ни с одним предметом из старых гарнитуров. Даже табуретку выбросить у нее не поднималась рука. И задача Пети заключалась в том, чтобы перенести тумбочку или стул из одного угла комнаты в другой, с террасы в чулан, из чулана на террасу. После смерти Розы Герасимовны все ее нехитрое имущество в виде кухонного гарнитура из карельской березы, который был предметом многолетней зависти Евдокии Степановны, ей и отошло. Но гарнитур, так красиво смотревшийся на кухне Розы Герасимовны, оказался неудобным – стол слишком большой, стулья чересчур тяжелые. Массивный диван из гостиной, перетянутый незадолго до смерти хозяйки тканью оливкового цвета в рубчик, был неимоверными усилиями доставлен на дачу Евдокии Степановны. Диван не разбирался, не складывался и не помещался даже в грузовой лифт. Пока грузчики прилаживали диван, ставя его то на попа, то боком, то вдоль, то поперек, лифт замигал лампой, дернулся и сломался, не выдержав нагрузки. Евдокия Степановна, руководившая погрузкой, тогда перекрестилась, решив, что сватья не желает расставаться с имуществом. Но отступать Евдокия Степановна не привыкла. Диван спустили на руках, благо этаж был третий, и довезли до деревни за бешеные деньги, потому что далеко. Но и там вожделенный диван, на котором любила сиживать Роза Герасимовна и который придавал ей практически царственный и неприступный вид, отказался проходить в дверь.

– Бабуль, давай его до мусорки отвезем, а? Или на дрова порубим? Уже забесплатно, за счет фирмы, – предложил один из грузчиков, молодой парень, который в силу молодости не имел достаточно терпения.

– Я тебя сама сейчас на дрова порублю, – пригрозила баба Дуся, но грузчиков отпустила.

Двое суток диван стоял во дворе, вмиг растеряв все свое достоинство и величие. На рубчике появились следы птичьего помета, который размыл неожиданно хлынувший дождь – баба Дуся не успела прикрыть диван пленкой. Через два дня она вызвала в срочном порядке Петю и специалистов из фирмы по установке железных решеток на окнах.

– Сымайте, – велела она.

Специалисты стояли в нерешительности – еще ни разу их не просили «сымать» решетки, красивые, железные, с ковкой, поставленные ответственно и без халтуры.

– Бабуль, может, не надо? – спросил Петя, хотя знал, что спрашивать бесполезно.

– Надо.

Прекрасные кованые решетки были безжалостно выдраны, окно распахнуто, и те же специалисты, которые чуть не плача ломали то, что только недавно поставили, пропихнули-таки диван в окно. Решетку назад они тоже приладили, но уже так, на честном слове, больше для вида. Впрочем, Евдокия Степановна осталась довольна – диван Петя дотолкал до стены и плюхнулся на несколько раз засохший и снова намокший помет.

– Ты так хотела? – спросила он.

– Да, – ответила Евдокия Степановна, изображая радость. Опять сватья ей испортила все удовольствие – диван-то оказался хламидой, ящиком в обивке. Никакой красоты и ценности. Про ценность Евдокия Степановна специально осведомилась, пригласив реставратора. И тот заверил, что диван привезен из Прибалтики, сколочен на совесть, но цена ему – три копейки. Обычный диван, в советские годы – роскошь, а сейчас – грош. Порубить на дрова и все дела – гореть хорошо будет. Но Евдокия Степановна реставратору не поверила – не могла Роза Герасимовна так трястись над своим диваном, если бы не видела в нем особую ценность.

– Еврейка, говорю, она была и не стала бы рухлядь хранить! – доказывала Евдокия Степановна реставратору.

Реставратор ушел и, кажется, обиделся. Гонорар за оценку взял, как показалось Евдокии Степановне, брезгливо, и, когда рейсовый автобус, на котором он уехал, уже скрылся из виду, она догадалась: «Тоже еврей! Поэтому правду и не сказал!»

Диван, который громоздился у стены, не давая проходу, больно «стукая», как говорила Евдокия Степановна, то по бедрам, то по коленям, оказался не самым большим разочарованием.

По молчаливому соглашению ей отошла роскошная норковая шуба, которую Роза Герасимовна носила много лет, надевая даже в булочную. Шуба, о которой Евдокия Степановна могла только грезить, исходить завистью и праведным гневом. Шуба, которая за много лет не облезла, не потеряла цвет, не вытерлась даже по бокам под локтями, чего втайне желала ей Евдокия Степановна. И как раз тогда, когда баба Дуся залезла вдруг в шкаф, поддавшись порыву посмотреть на богатство и жалея о том, что сейчас не зима и она не может выйти в шубе в магазин, ее ждал настоящий удар. Вместо меха в руках у нее осталась изъеденная молью вдоль и поперек облезлая шкурка. Относя клочки на помойку, оплакивая мечты и ценную вещь, баба Дуся не винила моль. Она не подумала о том, что надо было положить в шкаф еще и лаванду или хотя бы купить вонючие современные пластины. Нет, она знала – сватья смотрит на нее с небес и ухмыляется.

На следующий день Евдокия Степановна, поддавшись непонятному порыву, вызвала из ближайшей церквушки попа, чтобы освятить дом. Батюшка побрызгал святой водой на диван, на шкаф, кухонный гарнитур и на саму бабу Дусю. После этого ей стало немного легче, но она не знала, как действует православная святая вода и дым из кадила на евреев, а спросить у священника не решилась.

Но испугалась она тогда сильно. Решила, что сватья ее в покое не оставит. И была права. По ночам ей снилась Роза Герасимовна, которая сидела на своем диване и пальцем грозила Евдокии Степановне.

Баба Дуся прекрасно знала, за что сватья ей мстит. За что? Да за все. За то, что все годы жили как кошка с собакой, – внука поделить не могли. За то, что Роза умерла, а она, Дуся, жива и Петечка с ней теперь, безраздельно. Да нет, они, можно сказать, дружили, сватьи же все-таки, но… если бы все вернуть назад. По-другому надо было жить. Не цапаться по пустякам. Не завидовать, не мстить, не обижать. Да, задним умом все знают, как надо.

С Пети все началось. Или раньше? Евдокия Степановна сразу невзлюбила сватью – слишком заносчивая, себе на уме. Нет чтобы по-простому сказать, так слова из нее нормального не вытянешь. Все с намеками всякими да подначками. А когда Петя родился, так бабушки стали характер показывать, как могли. Особенно Евдокия Степановна. Вот не хотела ругаться, хотела мирно жить, а сватью специально доводила. Прямо удовольствие получала.

Придумала, например, Петю покрестить. На самом деле праздника захотела – чтобы красивая рубашечка крестильная, подарки, стол. Как положено. Как у людей делается. Так нет чтобы сказать сватье честно, выложить все как есть. Скрыла. Тайком с батюшкой договорилась, крестик серебряный купила. Нехорошо это. Неправильно. Но в бабу Дусю тогда прямо бес вселился – втемяшила себе в голову, что ради внука старается. Чтобы у мальчика ангел-хранитель был. Конечно, родителей Пети она не собиралась ставить в известность – тем вообще было все равно. Дочка Евдокии Степановны Светочка была крещена в младенчестве, еще своей бабкой, как же иначе. Но вот про зятя Евдокия Степановна не знала, какой он веры. Не спросишь ведь. И Розе Герасимовне тоже говорить о крещении внука не собиралась. Но не было такой вещи в мире, о которой та бы не знала или хотя бы не догадывалась.

В один из вечеров, когда они чинно чаевничали за столом карельской березы, Роза Герасимовна посмотрела на сватью и строго так сказала:

– Даже не думайте Петечку крестить. Достаточно, что вы его в честь своего рязанского деда назвали. Я тогда промолчала, но не думайте, что вам все позволено. Я понимаю, что мальчику с еврейским именем жить будет сложно, я боюсь за него, но если вы посмеете его крестить, то я сделаю ему обрезание. Так и знайте. И надеюсь, этот разговор останется между нами. Вам понятно?

Роза Герасимовна сидела на своем диване в рубчик, и серьги с изумрудами (как была уверена Евдокия Степановна) колыхались и отливали перезрелой оливкой. Евдокия Степановна тогда не на шутку перепугалась, представив себе единственного внука обрезанным, и отменила крещение. Как отменила? Отложила на время. Но после этого каждый раз, когда ей доставался Петечка «на понянчиться», снимала пеленку и рассматривала пиписку – не обрезан ли, все ли в порядке, как у людей?

– У вас, Евдокия Степановна, нездоровый интерес, – сказала ей однажды Роза Герасимовна, подловив сватью в момент интимного разглядывания, и хмыкнула так, с издевкой.

Евдокия Степановна хотела как лучше, как полагается. Упрямая была, особенно по молодости, лет до шестидесяти. От своего решения не отступалась. И крестила Петечку сама, в ванне, пока никто не видел. Полила на голову водичкой, прочитала молитву, крестик повесила и быстро сняла. И никому ничего не сказала, хотя очень хотела похвастаться, мол, как удачно все придумала. Только одна вещь ее мучила – а вдруг Роза Герасимовна тоже тайно провела обряд? Может, у евреев тоже так можно? Без обрезания, но вроде как иудей. Евдокия Степановна мучилась, изводилась, но спросить у батюшки не решалась. Рассудила, что истинная вера все равно возьмет верх и что она все-таки дала Пете какую-никакую защиту.

Сам Петечка Розу Герасимовну помнил прекрасно, хотя бабуля скончалась давно. Евдокия Степановна радовалась, что она у внука теперь одна-единственная бабушка. Радовалась и сразу же кляла себя за такие мысли, даже не подозревая, что Петя бабу Розу хорошо помнит и она, Евдокия Степановна, этому способствует.

Петя, перетаскивая из кладовки на веранду стулья карельской березы, вспоминал бабу Розу. И садясь на диван в рубчик, тоже думал о Розе Герасимовне. И уже взрослый, скучал по яблокам, запеченным с медом – главному лакомствому детства. И по омлету с мацой тоже скучал. И по хлебу – хале с маком, которую баба Роза редко пекла и обычно торжественно выносила, скучал невыносимо. До слюнок. Как представит себе, что слизывает мак с верхней корочки, как жует маковки… Магазинную булку, обсыпанную щедро, но безвкусно, он тоже начинал есть сверху.

И по лимонному пирогу бабы Розы, который тщетно много лет подряд пыталась повторить баба Дуся, скучал. Роза Герасимовна снилась ему нечасто, обычно перед важными событиями. Как правило, улыбалась, кивала, а в последнее время – грозила пальцем. Петя, конечно, никому о своих снах не рассказывал, как, впрочем, и о бабе Розе. Только баба Дуся его успокоила – призналась однажды, что сватья и к ней в снах приходит. И тоже то улыбается, то смотрит строго так, с укоризной.

* * *

– Ты меня слышишь? – Ксюша легла в кровать, но отодвинулась подальше. Петя пытался поудобнее подпихнуть подушку под голову. Баба Роза считала, что нужно спать на твердом изголовье, а баба Дуся взбивала для Пети пуховую подушку. Петя мог спать или на очень жесткой, или на чересчур мягкой. Ксюшины подушки были ни туда ни сюда.

– Слышу, – ответил Петя и все-таки зацепился рукой за штору. Кровать была придвинута к окну, всегда плотно занавешенному шторами с богатым люрексом, и штора вечно застревала за кроватью, цеплялась – Петя уже пару раз срывал карниз. Он хотел попросить Ксюшу переставить кровать, но не решался. Все-таки не дома. Может, ей так удобнее.

Баба Роза, например, никогда не сидела спиной к двери. Ни за что в жизни не села бы. Даже на крохотной кухоньке в деревне у сватьи она пристраивала табуретку так, чтобы оказаться зажатой между холодильником и столом, но обязательно лицом к дверям.

Однажды Петя тихонько подкрался к бабуле со спины и напугал ее: «У-у-у!» И сам не заметил, как отлетел к противоположной стене – баба Роза так махнула рукой, что у Пети в голове зазвенело. Он хотел заплакать – ведь пошутить хотел, – но понял, что к бабе Розе сейчас лучше вообще не приближаться.

Уже позже, когда мальчик лежал в своей кровати и все-таки плакал в подушку, баба Роза подошла к нему, присела на край, но не обняла, не поцеловала.

– Моего отца забрали ночью, ближе к рассвету. Расстреляли в то же утро. Чтобы я не испугалась, мама велела мне стоять спиной и смотреть в окно. Сказала, что если я повернусь, то, как жена Лота, превращусь в соляной столб. Я стояла и смотрела в окно, боясь пошевелиться. Мама не хотела, чтобы я видела отца таким – в подштанниках и очень испуганным. Он чувствовал, что уходит на смерть. И мама это знала. Он много смеялся, а мама его все время одергивала. Мол, много смеешься, скоро плакать будешь. Поэтому и я редко смеюсь. Мама хотела меня уберечь от этого зрелища, но не учла, что в окно я видела, как отца уводили, толкали в спину. Если бы его толкали в грудь, это было бы честнее, не так страшно, что ли. Вот я с тех пор боюсь – сидеть спиной к двери, шорохов за спиной… Понимаешь? Нет, не понимаешь. Ты еще маленький. Вырастешь, я тебе объясню. Лучше я. Не дай бог, чтобы жизнь объяснила.

Петя перестал плакать и серьезно кивнул, как взрослый. Хотя он так и не понял ни про жену Лота, ни про соляной столб.

Баба Дуся могла сидеть, где угодно – этого страха она была лишена. Зато верила в приметы, о которых подробно рассказывала внуку. Вот, например, если в ванной завелся паук, то его ни в коем случае нельзя убивать и уж тем более смывать. Паук – к хорошим вестям, к прибыли. Соль просыпать – точно к скандалу. Но если поплевать через плечо, может, обойдется. Вставать нужно только с правой ноги – день будет хорошим. Сны на пятницу – точно вещие. Не говоря уже про погоду… Баба Дуся лучше всякого Гидрометцентра могла предсказать, какая будет зима, когда выпадет снег и сколь обильными будут осадки. «Апрель с водой – май с травой», «Если роса не ляжет на луга – ожидай дождя», «Голуби воркуют – на хорошую погоду», – приговаривала баба Дуся.

Кстати, и проявления чувств у бабушек тоже были разными – баба Дуся целовала Петю в губы, щеки, куда придется. Баба Роза могла только клюнуть в макушку холодными сухими губами.

– Да дай же я тебя поцелую, сладкого такого. Так бы и съела! – восклицала баба Дуся уже подростку Пете, которому оставалось только уворачиваться от бабушкиных слюнявых лобызаний. Баба Роза целовала его только тогда, когда он болел. Как будто проверяла – горячий лоб или нет. На самом деле – целовала.

– Ты ж мой сыночек-окорочочек. Детка-конфетка, мальчик-калачик! – Баба Дуся сыпала ласковыми словами с гастрономическим уклоном. Баба Роза, слыша это, аж вздрагивала и заметно боролась с приступом негодования.

– Он вам не сыночек, не нужно подменять понятия, – не сдержалась баба Роза однажды.

– Как хочу, так и называю, да, внучек-леденечек? – Баба Дуся сграбастывала Петю в свои жаркие объятия и делала вид, что хочет откусить ему ухо…

* * *

– Ты меня слышишь? – снова спросила Ксюша и пнула его под одеялом. Петя только задремал.

– Что? – недовольно спросил он.

– Я спрашиваю, баба Дуся на свадьбу придет? – возмущенно повторила вопрос Ксюша. – С твоей стороны сколько гостей будет?

– Не знаю. Надо будет поехать в деревню. Опять что-нибудь перетащить. Поехали вместе?

– Ну уж нет! – заявила Ксюша.

Петя в очередной раз неудачно повернулся и таки оборвал занавеску.

«Таки» – так говорили обе бабушки, и неизвестно, кто у кого перенял эту частицу. Только использовали они ее в разных, прямо противоположных смыслах.

– Таки сделал! – радовалась баба Дуся, если Пете удавалось разрубить полено, поменять лампочку или прибить оторвавшийся линолеум.

– Таки сломал, – скорбно кивала баба Роза, когда Петя вырывал розетку вместе со шнуром, разбивал лампу или так дергал дверцу шкафа, что срывал ее с петель.

И вот что удивительно – у бабы Дуси Петя был мастером на все руки. И починит, и наладит, и телевизор удобно подвинет. Баба Роза считала внука безруким. «Только ничего не трогай», – заклинала его Роза Герасимовна. Петя срывал краны, разбивал чашки и тарелки, бил лампочки… Бабуля привычно звонила в ЖЭК, где уже все знали про ее внука и присылали электрика, сантехника или слесаря.

Петя жил как будто в параллельных мирах. У бабы Дуси он считал себя чуть ли не суперменом, которому все по силам. А у бабы Розы, которой он хотел продемонстрировать умения – поменять перегоревшую лампочку, как делал это в деревне, или забить гвоздь – все оборачивалось катастрофой. Вылетали пробки или приходилось ехать к травматологу с разбитым пальцем.

Петя очень скучал по бабушкам. Без бабы Розы баба Дуся не была такой, как раньше. Петя это чувствовал. Сейчас ему нужны были обе. Чтобы одна подталкивала, а другая останавливала. Одна ругала, другая хвалила. И чтобы обе сказали ему, что он все делает правильно, что не совершает ошибки, что Ксюша – именно та, кто ему нужен. Что она его будет любить хотя бы на малую долю той любовью, которую давали ему бабушки.

* * *

– Дорогие друзья! А вы ничего не заметили? Тут мне свидетельница сообщила, что наша прекрасная невеста, уже жена, сидит необутая! Хотя еще не двенадцать часов и наш прекрасный вечер продолжается, и, я надеюсь, ни одна из машин гостей не превратится в тыкву, невеста, как Золушка, осталась в одной туфельке! А где же принц? Он должен найти туфельку и примерить ее на ножку своей избранницы! Где же она ее потеряла? Дорогие гости! Вы должны помочь жениху, нашему прекрасному принцу, найти туфельку! Помните детскую игру в «горячо – холодно»? Так давайте укажем принцу верную дорогу. Можно кричать «теплее, холоднее!» – насколько хватит фантазии. Да, забыл сказать, что у жениха будут завязаны глаза. Итак, начинаем наш конкурс! Активнее помогаем! Ну же! Иначе наша Золушка останется босой. Ура! Молодец жених! Настоящий принц! Молодцы, гости! А теперь – танцевальный перекур! Все некурящие приглашаются на танцпол. И чтобы ни одна гостья не осталась без пары!

Не в микрофон:

– Да, мама невесты, я вас слушаю. Нет, у меня нет аптечки! Я – ведущий, а не врач! Да, давайте вызовем «Скорую», если нужно. Безусловно. Нет, зеленки нет. Что я думаю? Думаю, что сотрясения мозга у него нет. Да, я видел, как он упал. Ничего страшного. Ну, немножко ударился об стул. Нет, об угол стола он не ударялся. Кто так умер? Дедушка невесты? Упал и ударился об угол? Виском? Примите мои соболезнования. Очень сочувствую. Нет, с ним все хорошо – смотрите, танцует. Откуда тогда кровь? Я не знаю. Кто упал? Свидетель? Что он хотел? Туфлю перепрятать? Если он сейчас вышел покурить, то у него точно нет сотрясения мозга. Что, девушка? Вы хотели узнать, кто придумывает такие дурацкие конкурсы? Народ придумывает. Нет, не я лично. Я только ведущий. Да, молодые сценарий видели и со всем согласились. У вас на свадьбе такого не будет? Хорошо, могу вам предложить другой сценарий, в стиле ретро или национальный. Вы какой хотите? Никакой? Жениха сначала надо найти? Да, это правильно. Что, тетя невесты? Какие грецкие орехи? Нет, спасибо, я орехи не ем. Вы мне не предлагаете их есть, а что тогда? Целых не было на рынке, только чищенные? И что? Для конкурса? Какого конкурса? Чтобы женщины садились на стул, на котором лежат орехи и… э… мягким местом определяли количество? Нет, такого конкурса в программе не было. Вычеркнули. Решили, что не всем понравится. Что? Зачем вы тогда весь день по рынкам бегали? Я не знаю. Но согласен – конкурс на другую аудиторию. Иногда сложно найти желающих участвовать. Да, туалет прямо по коридору. Что, девушка? Нет, на поминках я сегодня не работал, с чего вы решили? Костюм черный? И галстук черный? Вам грустно? Опять песня грустная? Нет, я не танцую. Да, я женат. Да, и дети есть. Да, выпить хочу, но не могу – я на работе. Кто тот парень за столом справа? Не знаю. Мне спросить? Вас познакомить? Хорошо, пойдемте. Что? Что опять? Свидетель – ваш парень? Драку устроить может? Тогда не стоит. Да, я вас понимаю. Очень хорошо понимаю. Что, тетя невесты? Куда девать орехи? Ну выложите на тарелки. Гости съедят. Нет, я не возьму. Спасибо. Что, мама невесты? Нужно уборщицу позвать? Зеленку разлили случайно? Нет, я не знаю, отмывается она или нет. И бокал разбили. Два? Три? Посуду со всего стола? Кто упал? Свидетельница? На счастье! Зачем она на столе танцевала? Не танцевала? Только хотела забраться? Что? Да, туалет по коридору направо. Нет, здесь один туалет. Что? Там очередь? Нет, я ничего не могу сделать. Нет, у меня нет ключей от другого туалета. Кому плохо? Свидетельнице? Невесте? Вам? Давайте я буду продолжать. Мне работать надо!

* * *

Таскать у бабы Дуси ничего не пришлось. Она плохо себя чувствовала и никак не могла определиться – копать ли грядки в этом году под картошку или нет. В прошлом картошка совсем мелкая была, наполовину гнилая. Лето сухое, насос плохо качал воду, надо менять. Да еще года три назад надо было, да все руки не доходят. Может, яблоки уродятся. Должны. Или опять тачками гнилье вывозить, как в прошлом году? Хорошо хоть соседка козам своим забирает – не на помойку. Жалко же. Даже падалицу жалко. Да и молоко потом соседка всегда приносит, и просить не надо.

– Очень плохой год был, – сокрушалась баба Дуся, рассказывая внуку про коз и яблоки.

– Баб Дусь, а я крещеный? – спросил Петя.

– А чего ты спрашиваешь? – Баба Дуся приподнялась на подушках и начала искать на тумбочке валокордин. В последнее время она все чаще лежала – ноги подводили. Да и силы как будто выкачали, как насосом. Раньше себя заставляла, хоть к приезду Пети вставала, а сегодня вот совсем никак. И сердце не на месте, все скачет да скачет. Каждый раз страшно – вдруг вот так подскочит и все, конец. Больше не застучит.

– Ксюша венчаться хочет, – признался Петя.

– Это хорошо. Правильно, – успокоилась баба Дуся, – хорошая девочка, правильная, раз перед Богом хочет воссоединиться. Но сначала лучше в загс сходите. Бог-то все и так видит, а бумажка еще никому не помешала. По закону должно быть. Иначе что за семья, если бумаги нет? А милиция придет, что покажете, как докажете? Опять же, дети… Им тоже бумага нужна. Тебе-то ладно, парень, а ей-то бумаги понадобятся – для консультации женской, для пособий, для работы, чтобы декретные заплатили. Ты ей скажи. Передай. А то сейчас гражданские браки придумали, так вот я этого не понимаю. Если живут, то сожители, а если зарегистрировались, то муж и жена. Ой, что я говорю-то? Ты ее хоть любишь? Чего вдруг всполошился? Беременная? Тогда чего такая спешка? Да что я советую. Сами все знаете. Раз решил, значит, так надо.

– Так я крещен или нет? – уточнил Петя.

И тут баба Дуся заплакала.

– Не знаю, Петечка, не знаю, я ж в ванне тебя крестила, сама, а уж как это считается или нет, не скажу. Думала, что считается. Защитить тебя хотела, ты маленький был беспокойный очень. Спал плохо, капризничал, на щечках такая корка нарастала, что не знали, к каким врачам кидаться. Я ж хотела, чтобы ангел-хранитель за тобой приглядывал. Вот как водичкой тебя умою святой, так ты успокаиваешься. Я так радовалась. Как в ванной над тобой молитву прочла, так и диатез сошел. Не совсем конечно, на время, но все равно полегче стало. Никто не знал почему, только я знала – отпустили тебя, бедненького, хвори. А Роза, пусть земля ей будет пухом, уж что она сделала или нет, то я не знаю, как у евреев полагается. Мне-то запретила тебя в церкви крестить, поэтому я тайно… Нельзя так, чтобы ни отец, ни мать не знали. Без дозволения. Но что сделано, то сделано. Только я думаю – может, Роза тоже какой обряд провела. Она ведь, как и я, места себе не находила от твоих болезней. А умная была, книжек перечитала столько, что у меня бы глаза вывалились. Я думаю, что и она хотела помочь. Но как там в их вере принято – чего не знаю, того не знаю. Ты у батюшки спроси, я так и не решилась, не посмела. Грех ведь это. Я уж и каялась, как могла. Но не знаю, отмолила или нет. А Роза мне снится, никак душа ее, видать, не успокоится. Раньше я на диван думала да на гарнитур, еще и шубу ее загубила. Считала, что она на меня за вещи злится, а теперь думаю – из-за тебя все это. Ты ей покоя не даешь, а я вроде как должна за тобой присматривать. Но видишь, уже и за собой не могу присмотреть. Совсем стала развалюха. Уже и глаза не видят, и уши не слышат, а только язык работает. Болтаю и болтаю.

– И мне баба Роза снится. Пальцем грозит, – признался Петя.

– Вот и мне так же! – ахнула баба Дуся. – Я хоть тебе признаюсь, так, может, отпустит, раз у нас такой разговор зашел. Еще один грех на мне есть. Пообещай, если начну умирать, ты мне не врачей, а батюшку вызовешь, чтобы я исповедоваться могла. Я ведь раньше батюшек-то недолюбливала, не верила им. Святым верила, а теперь вот что думаю. Святые-то тоже людьми были. У кого-то жена умерла, кто-то ребенка похоронил. На то они и святые, что выдержали. А я так не могу. Мне бы поговорить хоть с кем-нибудь, кто молитвы знает, кто поставлен в храме служить. Не просто же так такую работу дали да паству доверили? Да, не просто. Только я раньше не понимала, все недостатки выискивала. А сейчас душу хочу сохранить. Чтобы злости не было. Хочу умереть спокойно, когда час придет. Поговорю, признаюсь, в чем смогу, что вспомню, большего мне и не надо. И в больницу меня не вези. Не вызволяй меня с того света. Не держи здесь. Если поймешь, что я одной ногой в могиле, дай и вторую ногу туда поставить. Трубки не вставляйте. И отцу своему скажи, чтоб не мешал. А уж про похороны сам решай. Если недорого будет, то пусть отпоют. Сейчас же за все платить надо. Умереть бесплатно и то нельзя. А я, дура, ничего не скопила. Только за вещи и держалась. Сколько хлама насобирала, все выбросить надо. Раньше ведь и на дрова можно было пустить, и на барахолке продать или на кусок хлеба выменять. А сейчас ценности никакой в них нет. Вот была бы Роза жива, она бы точно копеечку отложила. И для себя, и для меня. Чтобы вас в расходы не вводить. Перед Розой я виновата, очень виновата.

– Бабуль, ну какой батюшка, какие похороны?

– А вот такие, – строго прервала его баба Дуся. – Уж я-то знаю, как бывает и почему покойники потом к живым приходят и мучают их. Ты ведь не был на панихиде. Роза хотела, чтобы ее кремировали и чтобы тебя на похоронах не было. Но я настояла. Думала, ты должен с бабушкой проститься, как полагается.

– Я помню, – сказал Петя.

– Ты не можешь помнить, маленький был, – отмахнулась баба Дуся.

– Не такой уж и маленький.

День похорон он помнил так, как будто это было вчера. Баба Дуся посадила его в такси, где очень сильно пахло. Немытым водителем, грязным салоном и еще чем-то едким. Петя зажал нос пальцами – он всегда был брезглив.

– Ишь, неженка какой, – хохотнул водитель, но было видно, что Петя ему не понравился. Водитель то разгонялся на ровных и свободных участках дороги, то вдруг резко тормозил и поглядывал в зеркало. Мол, здорово, да? Петю тошнило, но он стоически терпел. Он пытался смотреть в окно, на пол, на сиденье, однако тошнота не проходила. Баба Дуся заставила его съесть соду перед дорогой, как раз от укачивания, но от привкуса соды тошнило еще больше.

– А мой-то не такой, – рассказывал водитель бабе Дусе, которая сидела хоть и рядом с Петей, но очень отстраненно. – Восемь лет, а уже за руль цепляется. Даю ему порулить на даче. Ездили тут отдыхать, триста километров, а ему – хоть бы хны. Отлил на обочину и дальше поехали! А ваш-то, что такой хилый? Уже борода скоро расти начнет, пора девками интересоваться, а ты все при бабке. Я спрашиваю, чё хилый такой? Ты ж мужик! Мужик должен скорость любить! И в машинах разбираться! Мы с моим пацаном уже и карбюратор перебирали, и фары меняли! Ты карбюратор-то можешь перебрать? Я тебе так скажу, если водить умеешь, то не пропадешь в жизни.

Петя терпел так долго, как мог – и запах немытого тела обильно потеющего водителя с мокрыми разводами под мышками на рубашке. И отстраненную бабу Дусю, которая, вопреки обыкновению, вяло поддакивала, а не активно поддерживала разговор, и резкие торможения. Его вырвало на повороте к кладбищу. Прямо на грязные, давно не чищенные кожаные сиденья. На грязный пол, застеленный газетами. Баба Дуся очнулась, испугалась, забеспокоилась, будто пришла в себя. Начала кричать на водителя, не выбирая выражений. А уж когда баба Дуся не выбирала выражений, то даже у шоферов не находилось ответных слов. Петя сидел в собственной блевотине, и этот родной, его собственный запах казался ему менее зловонным, чем запах пота водителя. И баба Дуся, которая быстро «построила» водилу, тоже была его бабушкой. Он снова был под защитой.

– Чё встал? Назад. Быстро! И если хоть раз дернешь, я тебе этот руль в одно место засуну! Понял? Сволочь! Довел мне ребенка! Деньги берешь, а срач развел такой, что сесть противно! Я еще пожалуюсь! Так пожалуюсь, что тебя быстро с работы выкинут! – кричала баба Дуся на водителя. – Ни стыда ни совести! Языком только трепать горазд, а довезти нормально не можешь!

Сквозь полуприкрытые веки Петя видел, как водитель развернулся и поехал назад. Спорить с женщиной, которая не помнила себя от горя утраты, от переживаний за внука, он не посмел.

– Может, остановимся, у меня вода в багажнике есть, замоем хоть малость? – осторожно предложил водитель.

– Я тебе сейчас так замою, что не отмоешься! – проорала баба Дуся.

Назад они доехали плавно, без рывков и в два раза быстрее. Петя лежал на заднем сиденье, на коленях у бабушки, измученный, дурно пахнущий и совершенно счастливый. Баба Дуся вытирала его лицо своим безразмерным, отчего-то мужским носовым платком. Она отвернула ручку и открыла окно почти настежь – на Петю лился свежий воздух, и никто не говорил, что его продует. Евдокия Степановна гладила его по голове, и ему это очень нравилось.

Петя сидел на лавочке около подъезда, пока баба Дуся «разбиралась» с водителем – тот, видимо, посмел попросить плату за испорченный салон. Потом Петя совершенно счастливый сидел в ванной, пока бабуля оттирала его губкой, мыла ему голову и бегала на кухню, где стояла стиральная машина. Только одно было необычно – они были в квартире бабы Розы, а вместо Розы Герасимовны рядом была баба Дуся. Ведь Евдокия Степановна жила с ним в деревне, а в городе – всегда баба Роза. Теперь бабы Розы у него нет. И не будет. Петя заплакал. Только сейчас до него дошло, что бабушка умерла. Что прежняя жизнь закончилась. Потом баба Дуся вызвала соседку – тетю Нину, которая Пете очень нравилась, а баба Роза ее не слишком любила – за «пустобрехство», как она говорила. И Петя заплакал, потому что ему уже не нужно было защищать тетю Нину перед бабой Розой. Он лежал в кровати и смотрел с тетей Ниной телевизор, что было строжайше запрещено бабулей. И никак не мог успокоиться – слезы лились сами собой. Теперь он мог смотреть телевизор, когда захочет. Но совсем не хотел. И тетя Нина его раздражала, и телевизор раздражал, и он понял, что означает «пустобрехство», а баба Дуся уехала. Петя, устав от собственных слез, уснул.

Сквозь сон он слышал, как домой вернулась бабушка. Петя открыл глаза, подумав на секунду, что это баба Роза и сейчас она его отругает за то, что уснул на диване, а не переоделся в пижаму и не лег у себя, как положено. Но это была баба Дуся, которая шепталась с тетей Ниной, потом та тоже заплакала. Он слышал, как Евдокия Степановна спрашивала тетю Нину, как им жить дальше, без Розы. И соседка вздыхала. Петя снова уснул, по-детски порадовавшись, что сегодня ему точно не попадет.

Петя догадался, что на похоронах бабы Розы произошло что-то плохое, даже страшное, и ему, с одной стороны, было радостно от того, что он не видел мертвую бабушку в гробу, а с другой – любопытство заставляло его прислушиваться к разговорам взрослых. Он так ничего и не понял. И вот теперь баба Дуся ему рассказывала, будто каялась. А он сидел, слушал и должен был отпустить этот грех.

– Я ж батюшку позвала на похороны. Думала, что доброе дело делаю. Ну, кому отпевание помешало? Никому не помешало! Даже за самоубийц родственники просят – пусть батюшка отпоет, как полагается. А ведь грех, нельзя за самоубийц служить. Вот я и подумала – забираю у Розы диван, мебель, так дай сделаю что-нибудь хорошее. Отплачу, как могу. Вот батюшку и позвала. А там подруги Розы были. Три женщины. Я их раньше и не видела. Даже не знала, что у Розы подруги какие-то есть. Сколько лет бок о бок прожили, а я ж, получается, ничего о ней и не знала… Так же нельзя, чтобы человека не узнать. Мы же даже не разговаривали толком, только о тебе да о тебе. Ну, о погоде еще, потом о ценах.

Ну вот… Как только батюшка стал молитву читать, одна из женщин начала выкрикивать что-то и плакать – две другие ее выводили, потом снова заводили. Я ж, как знала, так батюшке все и написала – Роза Герасимовна. А эта подруга сначала зарыдала, когда имя услышала. Мне же никто не говорил, что она не Роза, а Рэйзел и не Герасимовна, а Гершевна! Батюшка начинает молитву читать, а эта женщина его обрывает и поправляет. Мол, не Роза покойница, а Рэйзел! И никакая она не Герасимовна! И некрещеная!

Батюшка ничего не понимает, на меня смотрит. А я что могу сделать? Только со стыда сгореть и сквозь землю провалиться. Сама ж ничего не понимаю! Батюшка же не может сразу все запомнить. Вот он то Роза Гершевна скажет, то Рэйзел Герасимовна. Сам нервничает – молодой ведь еще. А эта женщина после каждой его ошибки начинает рыдать, заламывать руки, и две другие ее выводят. Батюшка – у него лицо такое было нежное, детское, бородка клочками росла, аж пятнами пошел. Я стою и не знаю, за кого больше переживать – за эту женщину или за него. Он честным оказался, совсем неопытным, службу прерывал, ждал, пока Розина подруга успокоится и вернется. И опять покойницу Герасимовной называл. Люди стоят, ничего понять не могут. Я вообще к окну притулилась, чтобы меня никто не видел и не слышал. И тут этот их батюшка появляется, который раввин или как там называется. Мне совсем поплохело. Наш батюшка, как раввина увидел, так совсем как рак красный сделался и растерялся, как ребенок. Мне потом рассказали, что он до того только машины новые освящал, чтобы аварий не было, да квартиры, а панихида у него первая была. Кто раввина позвал – я не знаю, думаю, что подруги Розы. Они ему что-то шептать принялись, тот кивал. А мой-то батюшка аж заикаться начал. И путает все и путает, как будто специально. Как мальчик на экзамене. А раввин на него смотрит так с усмешкой и молчит.

Я вышла, не выдержала. Плохо мне стало. Валокордина тогда выпила столько, что вся завалокординилась. И поддержать меня некому. Отца-то твоего не было в тот день – в командировку он уехал, в другой город, не успел вернуться. Так что все на мне… Да еще тебе в машине плохо стало. Вот я и расклеилась совсем. От ответственности да от одиночества. Мы же с Розой всегда все совместно решали. Двумя головами думали да в четыре руки делали. А тут я одна осталась. Так плохо мне никогда не было. Вот сижу я на бордюре – больше и сесть ведь некуда, да плачу, реву белугой. Одна-одинешенька. И тебя на соседку бросила, тоже ведь волнуюсь. Я-то про эту Нину только от Розы слышала, а видела ее в первый раз. Считай, чужому человеку ребенка доверила. Для меня-то ты все равно ребенок, за которым пригляд нужен. Даже сейчас переживаю, как ты там живешь? А куда мне было деваться? Вот сидела и оплакивала – и себя за глупость, за то, что полезла туда, куда не просили. За то, что все не так организовала. Что ослушалась Розу и тебя на кладбище потащила. В общем, по всем фронтам виновата. А себя больше всех жалко. Так жалко, что сил нет. Батюшка, которому я денежку свою собственную заплатила, выскочил из зала как ошпаренный. Бежал, аж пятки сверкали. Я с ним даже не поговорила. Разозлилась только. Ну что он как умалишенный или придурок какой-то. Неужели имя нельзя было запомнить? Да на отца твоего злилась – когда надо, его и не было. Считай, к матери родной не приехал. А уж по какой причине – тут значения не имеет. Вот сижу я на этом бордюре заплеванном и на чем свет всех кляну. Ну и от слез уже никаких сил нет. И знаешь, что потом было? Вышли эти три женщины – подруги, значит, Розины. И начали меня успокаивать. И воды дали, и таблетку, и подняли меня, на лавку отвели. Потом достали водку, бутерброды – напоили, накормили меня. Полегче сразу стало. У меня ж из-за этих хлопот кусок в горло не лез, забыла, когда ела. Тебя покормлю – и ладно. Про себя уже не думала. Вот такая история. Так и не знаю, отпели Розу или нет. В раю она или где? Отошла ее душа или так и мается? А батюшка тот от меня как от черта стал бегать. Как увидит в церкви, так улепетывает. Ей-богу, словно малец неразумный. Так что ты сам разбирайся. Думаю, что Роза все-таки тебя в еврейскую веру обратила. И мне никак не может простить, что я такое учинила. Не верит, что я от души хотела как лучше. Тебе нужно заново креститься, а уж потом венчаться, вот что я думаю. Ты меня простишь? Роза не простит, так хоть ты прости.

– Бабуль, все нормально. – Петя был ошарашен рассказом.

– Знаешь, когда ты родился, они все глаза твои высматривали. Роза и отец твой. Говорили, что еврейские глаза передаются. Разрез какой-то особенный. Я тогда злилась очень, а сейчас думаю, что они правы были. Глаза у тебя, как у Розы – один в один. Очень они радовались тогда, что глаза – в их породу. Вот ты умный, начитанный, грамотный. Вот ты мне скажи, а правда, что евреи Христа распяли?

– Бабуль, ну что ты… – Петя не знал, как ответить.

– В тебе от Розы много. Не только глаза. Ты такой же, как она. Никогда не узнаешь, что думаешь. Вот смотрю на тебя иногда, вроде на Светку, мать свою, похож. Волосы такие же. Вроде мой внук. А как повернешься, так совсем другой человек. Не наша порода. От меня – вообще ничего. Как инопланетянин. Как ты думаешь, инопланетяне правда к нам прилетают? Я тут передачу смотрела …

Петя отключился. Он уснул на «бабе-Розином» диване в рубчик под рассказы бабы Дуси об инопланетянах. Уснул спокойно, как в детстве.

* * *

– Дорогие друзья! Нас ждет еще один конкурс! Не простой, а интеллектуальный! Давайте мы узнаем, насколько хорошо молодые изучили друг друга! Я буду задавать вопросы, а жених с невестой должны отвечать! Быстро, не задумываясь! Жених, вопрос тебе – какого цвета глаза у тещи? Что? Не знаешь? От зубов должно отскакивать! А то теща в компот может и яду подсыпать! Невеста, за какую футбольную команду болеет жених? Как нет ответа? Как не знаешь? Надо знать, с кем он тебе будет изменять во время чемпионата мира! Так, идем дальше! А кто лучше водит машину? Отвечают оба! Как не водите? Оба не водите? Ладно, пропускаем этот вопрос. Ну уж любимое блюдо жениха наверняка известно! Как нет любимого блюда? Всеяден? Поздравляю, вам попался отличный муж! Ну, молодые, впервые у меня такой интеллектуальный конкурс! Тогда мы перейдем к праздничным тостам! Горячий микрофон! Каждый может подойти и сказать несколько слов нашим молодым! Прошу! Не стесняйтесь! И обязательно тост! У кого будет самый красивый тост, тот получит специальный приз! Смелее! Мы еще не так много выпили! Все еще впереди! Что? Горько? Конечно, горько! Раз, два, три!..

Не в микрофон:

– Мама невесты, я совсем не хотел вас обидеть! Поймите, вопросы стандартные, иногда шуточные. Нет, не все женихи знают, какого цвета глаза у тещи. Точнее, как правило, никто не знает. Поэтому и весело! Да, у вас очень красивые глаза. Вижу, голубые. Нет? Зеленые? Поймите вы наконец – в наше время все водят машину, тем более молодежь. Да я и предположить не мог, что они не водят! Нет, я не хотел никого задеть! Да, понимаю. Невеста попала в аварию и с тех пор у нее травма. Понимаю, что психологическая. Что, с бывшим женихом попала? Неужели… Слава богу, что все хорошо. Что вы говорите? Женился быстрее, чем ваша дочь? Ну, давайте пожелаем и ему счастья. Пусть знает, какую красавицу упустил. Да вы же еще лучше жениха нашли! Что, не лучше? Тот был лучше? Ну, всякое в жизни бывает… Что, девушка? Почему я забрал микрофон у друга детства? Не забирал. Забрал? Это тот, который молчал? Ну, я думал, что он говорить не хочет. Что? Не может? Заикается от волнения? Так я же не знал! Честно! Надо было подождать чуть-чуть? Тогда бы он справился с волнением? Ну давайте я ему снова слово предоставлю? Что? Не будет? Вообще ничего не скажет? Переживает очень? Передайте ему, что я очень извиняюсь. Ну что вы хотите, чтобы я сделал? Что, тетя невесты? Невеста пропала? Нет, для кражи еще рано. Нет, я не переносил время конкурсов. Нет, я не знаю, где она. Может, пошла носик попудрить? Жених нервничает? Так налейте ему! Уже? Все равно нервничает? Хорошо, давайте я объявлю танцевальный конкурс, а там видно будет. Есть симпатичная подружка невесты? Симпатичная. Нет, не свидетельница. Нет, вон та, брюнетка. Пусть с женихом потанцует. Ну и что, что она с мужем! Это же для дела! А сами ищите невесту. Где? Откуда я знаю! Да, там дождь пошел. Нет, зонта у меня нет. Что? Платье дорогое? Испачкает? Ничего, в химчистку отдадите. Завтра фотосессия у них? С родными? Знаете, как делают – сначала фотосессию, а потом свадьбу. Нет, даже не знаю, чем вам помочь. Да, я вижу, что брюнетка на жениха вешается. Мне кажется, все-таки он на нее. Нет, вы так не считаете? Почему я хам? Ладно, давайте вернемся к поздравлениям. Хорошо, я обещаю, никаких больше пошлых конкурсов не будет. Я вообще могу молчать! Что? Вы сомневаетесь в моем профессионализме? Я плохой тамада? Я не тамада! Я ведущий! Да, я актер! Да, играл в театре! Да, я получил гонорар за свою работу. И отрабатываю его. Да, как могу. Вы бы лучше провели? Хорошо, берите микрофон и ведите! У меня тоже есть нервы и достоинство! Почему я должен это терпеть? Что? Потому что мне заплатили и у меня работа такая? Да отдам я вам деньги! Да хоть сейчас! Да что ж это такое? Что ж за работа такая…

* * *

Петя долго не мог попасть в квартиру. Наконец недовольная тетя Люба открыла дверь.

– Что случилось? – спросил он.

– Ничего не случилось. Но может, не приведи Господь, – ответила тетя Люба сурово. Она смотрела на Петю с подозрением, как будто неминуемой беды можно было ждать именно от него.

Петя уже давно отвык задавать вопросы. Это часто оказывалось небезопасным. Куда более разумным было кивать, соглашаться и делать вид, что все в порядке. Вот и сейчас он кивнул тете Любе, которая стояла под дверью с двумя чашками в руках, и попытался скрыться в ванной.

– Не занимай, мне ванная нужна! – прикрикнула на него тетя Люба.

Петя заглянул в комнату, но Ксюши там не было. Елены Ивановны как будто бы тоже. Так что Петя остался один на один с тетей Любой.

– А где все? – спросил он.

– В магазин пошли, – ответила тетка раздраженно.

– А что вы делаете? – Петя понимал, что задает ненужный вопрос, но не мог же он просто так стоять в прихожей и молчать.

– Ксюше через скобочку надо умыться, – ответила тетя Люба.

Петя благоразумно решил не уточнять, что означает этот ритуал и при чем здесь скобочка. На его счастье, в этот момент в дверь опять позвонили, и тетя Люба чертыхнулась.

Петя открыл дверь, поскольку тетка держала в руках чашки – на пороге стояли Ксюша и Елена Ивановна. Обе были явно не в настроении.

– Ксюха, наконец-то, – обрадовалась тетя Люба. Она подошла к двери и три раза перелила воду через дверную ручку. – Иди умойся!

– Тетя Люба! Ну зачем сейчас-то? – Судя по всему, Ксюша прекрасно понимала, о чем идет речь.

– Завтра еще раз перелью, – строго сказала тетя Люба. – На вот, иди. И хорошенько умойся. Как следует!

Ксюша, чтобы не спорить с теткой, взяла чашку с водой и пошла в ванную.

– Все, умылась. – Ксюша вернула чашку тетке. Та аккуратно вылила остатки под дверь.

– Ну вот, теперь я спокойна, – заявила она, с удовольствием разглядывая дверь. – Вот вы не верите, а я верю. Ты, Ксюха, когда маленькая была, так я после каждой прогулки через скобочку переливала. Ты сразу затихала, спала хорошо, кушала. А сейчас-то тем более надо. Поди подружки тебе завидуют. И выглядишь ты плохо. Вон синячищи какие под глазами. Ничего. Несколько дней поумываешься, и все как рукой снимет.

– Это традиция такая? – Петя решил из вежливости поддержать разговор.

– А ты не знаешь? Никто тебя через скобочку не умывал? – ахнула тетя Люба. – Очень плохо, бедный ты, бедный. – Она говорила так, будто Петя выжил исключительно чудом.

– Да нет. В первый раз слышу, – честно ответил он.

– Вот поэтому ты и хилый такой. Ешь-то прилично, я приметила, а сжигаешь все быстро. Не в коня корм, как говорится. Значит, внутри у тебя червь живет. И все подтачивает. А как же твоя бабуля? Она разве не знала про скобочку? Ты ж говорил, что верующая…

– Видимо, не знала. А скобочка – это что? – Пете вдруг стало интересно.

– Как – что? – Тетя Люба чуть чашку из рук не выронила. – Скобы на дверях раньше были. А сейчас вот ручки. Значит, через ручку дверную надо перелить. Три раза. И умыться. Потом остатки под порог вылить. Для детей – это первый способ успокоить. Всем детям так делают. И взрослым не помешает. Так ты выяснил, крещеный или нет?

– Непонятно, – признался Петя. – Бабушка сказала, что лучше с батюшкой посоветоваться.

– Как это – непонятно? – удивилась тетя Люба.

– Ну, баба Дуся вроде в ванне меня сама крестила. Тайно. А баба Роза могла тоже обряд провести.

– Роза? Имя какое-то нерусское. Татарка? Узбечка? – всполошилась тетя Люба. – Ты ж вроде нормальный, русский с виду, или нет? Лучше сейчас скажи, а то такое бывает! Родится у вас ребенок косоглазый или вообще черный, будет потом Ксюха доказывать, что не гуляла. А что от тебя, так никто и не узнает. Гены-то не задавишь, не вытравишь. Так что лучше сразу предупреди.

Ксюша сделала большие глаза, а Елена Ивановна тенью ускользнула на кухню.

– Теть Люб, это расизм, – вмешалась Ксюша.

– А мне все равно, как это называется. Я как в жизни бывает, так и рассказываю. Ты слезы будешь лить и меня вспоминать. Я ж ничего против не имею. Надо ж просто знать. Пусть он скажет. Ох, не зря я про скобку-то затеялась. Как чувствовала. И приехала, как знала. Вы ж без меня ничего и не узнаете. Это ж вам неудобно спросить, а тетке Любе все удобно. Я ж у вас простая, как пять копеек, что с меня взять? Я и под дурочку могу сойти, и под деревню безграмотную. А я так скажу – лучше спросить, чем сидеть и голову ломать.

– У меня бабушка такая. Баба Дуся, – заметил Петя. – Тоже что думает, то и говорит. И всегда из-за этого с бабой Розой ругалась и спорила.

– Так Роза – она кто по национальности?

– Еврейка. На самом деле ее звали Рэйзел. Рэйзел Гершевна. Но все ее звали Роза Герасимовна. И в паспорте так было записано.

– Как еврейка? – Тетя Люба все-таки выронила чашку. – Так ты обрезанный, что ли? Еврей, получается? Час от часу не легче. А не похож совсем! Я бы заметила! Как же так-то? И что теперь делать? Ксюха! Что делать-то? Лена! Ты слышишь? – У тети Любы начался нервический припадок. Она хваталась за сердце, ощупывая грудную клетку, за голову и даже начала растирать поясницу. – Может, ты чего напутал?

– Теть Люб! Ну что ты пристала? – Ксюша кинулась на кухню за валерьянкой. – Тебе-то какое дело? Что ты ерунду какую-то говоришь?

– Подожди! – Тетя Люба задвинула ее за свою спину и нависла над Петей. – Так ты еврей или нет? Правду говори!

– Не знаю. Думаю, что нет. Мама – русская, значит, и я русский. Баба Роза – мама отца.

– А отец-то – еврей, получается? – Тетя Люба кинулась собирать осколки и тут же все выронила.

– Ну формально – да. На самом деле он атеист.

– Еврей-атеист! – Тетя Люба стояла с таким видом, будто Петя сообщил ей, что завтра наступит конец света.

– Теть Люб, хватит! Прекрати немедленно! – Ксюша взяла Петю за руку и потащила в комнату.

– Значит, венчания не будет. Это ж какой грех! Значит, во грехе будете жить! И детей во грехе рожать! Бесовщина! Елена! Ты слышишь? Кстати, а когда родители твои к нам приедут знакомиться? Это ж что я должна готовить? Что они едят? – Тетя Люба причитала на всю квартиру.

– Не знаю. Может, на нейтральной территории? – осторожно предложил Петя, поскольку тетя Люба, не выдержав, ворвалась в комнату Ксюши и встала в дверях, разметав руки по косяку.

– Как это – на нейтральной? – Тетя Люба смотрела на Петю уже с явным неодобрением. – А традиции? По традиции, родители жениха должны приехать в дом к родителям невесты! Традиции никто не отменял! И что значит эта твоя «территория»? Ксюха, что ты молчишь? Лена! Куда ты делась? Речь идет о твоей дочери! И где ж ты такого жениха-то нашла? Других что же, не было? Даже этот, Славка, помнишь? Очень мне нравился. Нормальный парень, рукастый.

– Теть Люб! Замолчи! – Ксюша подскочила и принялась выталкивать тетку из комнаты. – Что ты все время лезешь? Что тебе от нас надо? Все время все портишь! Мы сами разберемся!

– Я порчу? Я лезу? – Тетя Люба ослабила хватку косяка и начала оседать. – Ксюшенька, что ты такое говоришь? Я ж ради тебя стараюсь. У меня ж никого, кроме тебя, кровиночки, и нет. А ты вон как меня благодаришь?

– Да достала ты! – заорала Ксюша. – Живешь тут, как у себя дома. Проходу никому не даешь! Уезжай уже к себе и сиди там со своим Толиком. Оставь нас в покое – и меня, и маму!

– Хорошо, я уеду. Прямо сейчас. Только вещи соберу. Живите, как хотите. Больше ноги моей здесь не будет. И на свадьбу к тебе не приду, не волнуйся.

– Ну и хорошо! Минус один стул будет! – выкрикнула Ксюша.

Тетя Люба ушла в комнату и, рыдая, начала собирать пакеты и сумки. Ксюша сидела на кровати и молчала. За стенкой Елена Ивановна что-то говорила сестре.

– Да ладно тебе. – Петя обнял Ксюшу. – Так всегда бывает перед свадьбой.

– А ты откуда знаешь, как бывает? – Ксюша наконец расплакалась.

– Не знаю. Я же не спрашиваю, кто такой Славик? – Петя хотел пошутить, но Ксюша разрыдалась уже по-настоящему и выскочила из комнаты.

Сначала Петя ждал, что она вернется. Листал книгу, сидел и рассматривал узор из люрекса на занавеске, но Ксюша вела переговоры в соседней комнате. Тетя Люба что-то говорила, Ксюша шипела в ответ. Елена Ивановна вскрикивала. Петя включил компьютер, успел посмотреть фильм и в конце концов уснул раньше обычного. Удивительно, но он не слышал, как в комнату зашла Ксюша, как ложилась. Он спал спокойно. И даже баба Роза ему в ту ночь не снилась. Видимо, решила, что на сегодняшний вечер ему достаточно скандалов.

Утром Петя проснулся выспавшийся, бодрый, в отличном настроении. Он осторожно зашел на кухню – там уже собрались женщины. Видимо, ждали только его. Ксюша метнулась к плите и выложила на тарелку омлет. Петя с удовольствием стал есть. Елена Ивановна передала ему хлеб и налила в чашку кофе.

– Мы тут обсуждаем, где знакомиться лучше, – объяснила Ксюша. – Можно ведь в ресторане, за ужином. Да?

– Угу, – ответил Петя, наслаждаясь завтраком. Омлет Ксюша немного пересолила, кофе был слабеньким, но в целом – все отлично.

– Как в ресторане? – Тетя Люба было снова всколыхнулась, но, будто оборвала себя, охолонула. – А дома что, хуже кормят? Или квартиру стыдно показать? Так не стыдно! Три комнаты – живи не хочу! У Ксюхи приданое есть – свою квартирку в Клину я ей завещаю. Не пропадет. А я такой ужин сварганю – пальчики оближешь. Пирог с капустой свой фирменный испеку. Да, Лен? И пирожков можно с джемом на сладкое. Мясо запечем. Салатов настрогаем. Я знаю такой рецепт домашнего майонеза… Можно в выходные. Да?

Все три женщины ждали ответа от Пети.

– Хорошо, отлично, – сказал он. – Я позвоню отцу, правда, он может быть в командировке. Часто ездит с лекциями. А баба Дуся… если будет себя хорошо чувствовать…

– А мама? – спросила тетя Люба требовательно, медленно закипая. – Она же сватья будет Лене, как же со сватьей не познакомиться? Она ж свекровка Ксюхина будущая.

Петя сделал вид, что увлечен омлетом.

– Очень вкусно, спасибо, – проговорил он с набитым ртом, надеясь, что Ксюша его выручит.

– Теть Люб, у Пети сложная ситуация с родителями, – буркнула Ксюша.

– Болеют, что ли? – Тетя Люба немедленно сменила гнев на милость. – А чем? Тяжело? Напиши мне, как их зовут, я в церковь схожу, свечку за них поставлю. Поэтому ты такой нервный? Да еще недоедаешь небось. Из-за родителей тебя червь-то точит? Бедный мальчик. Что ж ты сразу-то не сказал? Мы же люди нормальные, понимающие. Если кто болеет, то чего ж непонятного? Тут только помогать чем можешь да молиться надо. Я ж думала, что ты скрытный какой-то. А раз на семье такое несчастье… Может, порча какая? Ну ничего, ничего. Я тебе завтра таких блинчиков на завтрак испеку, что ты у меня сразу складками пойдешь, как младенчик. И тебе через скобочку перельем. А за твоих я свечки поставлю. И сорокоуст закажу. Какая Ксюха с моих блинчиков толстая была, ты не представляешь! В детстве-то от холодильника не оттащить было. Это она сейчас одну траву жрет, а раньше – и попа, и щечки, все при ней было. Такая девулька сладкая, как булочка!

– Теть Люб, перестань! – закричала Ксюша.

– А что я такого сказала? Только я не поняла – если твои родители болеют, то какой ресторан? Они в ресторан могут, а домой не могут? – Тетя Люба снова нахмурилась, почувствовав подвох.

– Они не болеют. Они в разводе. Давно. Меня воспитывали бабушки, – объяснил Петя.

Тетя Люба начала мелко креститься, но промолчала.

* * *

Петя уехал на работу, даже не спросив, какие у Ксюши планы на день. Нет, ему не хотелось побыть одному. И не нужно было «специальное» место, в котором он мог уединиться, чтобы подумать. Ни баба Дуся, ни баба Роза его не оставляли. Они будто все время были рядом. Петя, стоя в пробке, проверил телефон – пришла эсэмэска от отца. Он предлагал заехать за деньгами на свадьбу, когда Пете будет удобно. Только просил предупредить хотя бы за два часа, чтобы тетя Марина успела приготовить ужин. Но лучше предупредить часа за четыре. Или приехать сегодня, поскольку опять что-то случилось с роутером – не работает. А люди, которые за это отвечают, говорят что-то непонятное – куда-то нажать, войти, проверить. Он же должен работать, быть на связи, а эти люди совершенно ничего не понимают. А он их не понимает. Так что было бы удобнее, если бы Петя заехал сегодня, как можно раньше, и поговорил с этими странными людьми, которые что-то там чирикают на непонятном языке, и наладил компьютер.

Петя невольно улыбнулся. Отец никогда не мог просто попросить о помощи. Вот и сейчас он вроде как делал Пете одолжение – предлагал приехать за деньгами, а проблемы с компьютером – это так, между делом. Петя уже давно не обижался. Поначалу он прямо подпрыгивал на стуле от возмущения и швырял телефон. Сейчас, последние несколько лет, уже нет. Просто приезжал и делал то, что просил отец. И хвалил стряпню тети Марины, благодарил за деньги. Делал вид, что он хороший сын. Так привык, что сам в это поверил. А папа делал вид, что он хороший отец, и тоже в это верил.

* * *

– А вот сейчас, когда все немного размялись и самое время приступить к горячему, которое уже остыло, мы должны преподнести молодым очередные подарки. Мы дарим вам морковку, ну же гости, все вместе, для чего? Чтобы родился Вовка! Мы дарим вам помидор, для чего? Правильно! Чтобы не было раздор! А сейчас молодые готовы произнести клятвы друг другу? Готовы! А гости будут свидетелями этих клятв! Клянешься ли ты, жена, что будешь готовить ватрушки почаще, покруче чайку наливать? После обеда, как муж ляжет с газетой, клянись, что не будешь ругаться за то! Клянешься ли губы не дуть, не дать на него даже ветру подуть?

А теперь муж: клянись о жене проявлять заботу, всегда целовать, уходя на работу! Бывает такие случаются штучки – жена на чулки изведет половину получки. Клянись, что тут дело твое – сторона. В худых на работу не выйдет жена. Клянетесь ли вместе по жизни пройти, друг друга держаться во время пути? Любовь берегите настойчиво, зорко и только на свадьбе пусть будет вам горько!

Не в микрофон:

– Да, тетя невесты. Вы тоже в молодости стихи писали? Получше этих? Не сомневаюсь. Нет, эти стихи не я написал. Не знаю, кто автор. Вам не понравилось про помидор и морковку? Согласен. Но всем нравится. Нет, я Гамлета не играл. Да, не сложилось. Почему? Кто знает… Никто не знает… Счастливая ли у меня рука? Не знаю, не проверял. Хотя мысль хорошая. Нет, я не знаю, сколько разводов приходится на те свадьбы, которые я провел. Да нет, не верю я в приметы. Раньше верил. Когда в театре играл. Сейчас нет. Да, я считался звездой курса. А выбилась та, которую вообще еле приняли. Теперь звезда. А я здесь. Свадьбы веду. Но я так скажу: спасибо, что работа есть. Два года я пил. Гением себя считал. Жену потерял и дочку. Правильно. Так мне и надо. Сейчас вот потихоньку в себя прихожу. И радуюсь. Каждый раз радуюсь за молодых. Это честно. Так много хочется им сказать, пожелать от души, рассказать, как все бывает. Только не могу. У меня сценарий. Одобренный. Люди же не любят правды, зачем им правда? Вот будут у молодых фотографии со свадьбы этой, из этого ресторана. Хорошие воспоминания. Может, самые счастливые в их жизни. Пусть будут! У меня ведь даже свадьбы не было и вспомнить нечего. Расписались по дороге в театр на репетицию. Потом напились – и в общагу. А жена тоже хотела и платье, и тамаду. Ненавижу это слово. У каждого свой путь. Я считаю, что у меня такой. Зачем судьбу гневить. Спасибо, что без копейки не сижу. На жизнь хватает. А свадьбы? Что свадьбы? Тут я ведь вообще никто и звать никак. Вот вы помните, как меня зовут? Нет, я не обижаюсь. Тут от людей все зависит. Когда люди одного круга, не думайте, что я сноб, но бывает легче. Само все идет как по маслу. А когда мезальянс, тогда сложно. Все напряженные, никак не раскачаешь. Хоть пой, хоть пляши – все без толку. Хорошо, когда брак по расчету. Там все понятно – и уважение есть, и достоинство. Да-да, не смейтесь. Самые крепкие браки получаются. Я тоже раньше возмущался, а теперь думаю, что правильно. Ну как по расчету? Я имею в виду без этой любви. Нет ее, любви. Через два месяца заканчивается. Или через год, кому как повезет. Вы думаете, это у них на всю жизнь? До золотой свадьбы? А сами-то в это верите? Я вот на поминках работаю… Это тяжело. После этого по два дня восстанавливаюсь. Там такое узнаешь, что вообще ни во что не веришь. И жены бывшие, и дети внебрачные, и радость на лице вдовы. Тут нужно психику иметь крепкую и цинизм, иначе или с ума сойдешь, или сопьешься. Многие спиваются. Да, давайте продолжать. Конечно, пусть поживут, попробуют, там жизнь все по местам расставит… Конечно, хочется счастья. И мне хочется. И любви хочется. Да, и я о любви мечтаю, хоть и мужчина. Все мужчины любви хотят…

* * *

Когда все покатилось под откос? Наверное, после смерти бабы Розы. Да, именно тогда. Все рухнуло. Как будто после ее кремации было выжжено все – и жизнь его матери, и отца, и даже бабы Дуси. Выжжено напалмом. Так говорил Петин отец. Мальчик долго не понимал, что значит это слово. Но чувствовал, что напалм – это страшно, навсегда и бесповоротно.

В очередной раз передвигая мебель на даче у бабы Дуси, Петя наткнулся на коробку из-под шоколадных конфет, перевязанную ленточкой. И поддался любопытству. В коробке хранились письма и записки Розы Герасимовны, адресованные Петиному отцу, ее сыну Сергею, невестке и сватье. Видимо, баба Дуся прихватила архив по случайности. Или рука не поднялась выбросить, а отдать вроде как некому. Из этих записок, полустертых, написанных витиеватым, с завихрениями, почерком, Петя узнал, что ребенком он был случайным и нежеланным. Роза Герасимовна уговаривала сына жениться на Свете и построить семью. Ради будущего ребенка. В других письмах она уговаривала Евдокию Степановну повлиять на дочь, подумать о ее судьбе и здоровье и оставить ребенка. Она обещала всяческую поддержку и помощь. В письмах к Свете она убеждала «девочку» непременно родить, а уж потом поступать так, как ей заблагорассудится. Но непременно родить, не идти на операцию, которая может стоить ей здоровья и вовсе оставить без детей. Роза Герасимовна изъяснялась максимально деликатно, однако и так все было понятно. Ответные записки сохранены не были. Но они и не требовались. В одной из записочек, адресованных Евдокии Степановне, Роза Герасимовна ставила в известность, что ее квартира будет разделена и у Сережи и Светочки появится собственная жилплощадь. Далее, по хронологии, шли записки Светочке с поздравлениями по поводу подачи заявления в загс, обсуждение с Евдокией Степановной меню праздничного стола – Роза Герасимовна предлагала сделать фаршированную рыбу, а Евдокия Степановна, как можно было догадаться, отказывалась. Далее следовали записки в роддом, с поздравлениями по случаю рождения мальчика. После чего связь со Светочкой обрывалась, и шли письма к Евдокии Степановне – Роза Герасимовна сообщала, что нашла женщину, которая может продавать грудное молоко и даже прикладывать Петечку к груди, кормилицу. Сокрушалась, что у Светочки нет молока вследствие перетягивания груди простыней. И даже тактично просила установить график дежурства бабушек – Роза Герасимовна просила не беспокоиться и готова была взять все заботы о внуке на себя, пока Евдокия Степановна копает на даче грядки под картошку и кабачки. Баба Дуся, судя по всему, не возражала. Роза Герасимовна регулярно посылала сватье отчеты о том, как Петечка, приложенный к груди кормилицы, набирает вес, как эта прекрасная женщина отказывается брать деньги за молоко и что у мальчика есть молочный брат по имени Дмитрий. И детки даже гуляют вместе в колясках. Что отвечала на это Евдокия Степановна, осталось тайной. Видимо, переписка была тщательно подчищена – и в коробке из-под конфет не сохранилось ни одного ответного письма.

Так Петя узнал, что выкормила его не родная мать, а милая женщина, что у него есть молочный брат, что баба Дуся занималась кабачками и картошкой, а баба Роза оставалась во всем виноватой. Она так и писала – «я виновата, недоглядела». У Петечки начался жуткий диатез. Никакие мази не помогают. Мальчик отказался от молока наотрез, и спасает только кефир с молочной кухни, которого не хватает. Корки не проходят. Петечка капризничает и расчесывает щечки и ручки. Да еще и похудел сильно. Из этих же писем, полунамеков, экивоков, завуалированных претензий он узнал, что у его матери в тот момент случился роман и «Светочка допоздна задерживается якобы на работе». «Сережа очень волнуется, но тоже появляется редко и ненадолго. Сыном особо не интересуется, что весьма прискорбно и необъяснимо». Роза Герасимовна предлагала привезти Петечку на дачу к Евдокии Степановне, поскольку «у нее совсем не осталось сил» и «нести в одиночку ответственность за ребенка очень тяжело». «Хотя бы на недельку, – умоляла сватью Роза Герасимовна. – Петечке очень нужен витамин Д. На свежем воздухе и козьем молоке, которое посоветовала врач, диатез может пройти. Если не совсем, то принесет облегчение. Если мальчик будет гулять, у него появится аппетит».

Как можно было понять из переписки, баба Дуся забрала Петю на дачу и даже нашла козу. И диатез действительно прошел, если не совсем, то по крайней мере наступило облегчение, за что Роза Герасимовна горячо благодарила сватью. Но сокрушалась, что «дети совсем не интересуются ребенком – живут каждый своей жизнью». Роза Герасимовна просила Евдокию Степановну повлиять на дочь и в свою очередь обещала провести серьезный разговор с сыном. «Ведь они должны нести ответственность за Петечку! В доме очень напряженная обстановка. Как могу – ограждаю Петечку. Сережа со Светой часто разговаривают на повышенных тонах, чем очень нервируют ребенка. Ухожу с коляской гулять, как возможно дольше. Приняла решение переехать к себе вместе с Петей. Пусть живут, как хотят. Думаю, вы будете на моей стороне».

Видимо, после этого и состоялся окончательный переезд Пети к бабушке. Роза Герасимовна в письмах к сватье перечисляла события дня, недели… В основном, конечно, речь шла о внуке. Как нашли нового врача, сделали специальную мазь от диатеза, купили горшок. И еще нужна новая кровать – из старой Петя давно вырос. Роза Герасимовна с участием интересовалась у сватьи, как произрастают ее помидоры, призывала не переживать по поводу неуродившихся кабачков и спрашивала, удалось ли поставить парник и вырыть яму, в которой можно было бы выращивать шампиньоны.

Шампиньоны часто встречались в письмах Розы Герасимовны. Петя, прочитав несколько писем за месяц, понял, что Евдокия Степановна не доверяла грибам из ближайшего леса, считая их радиоактивными и вредными, и решила заняться выращиванием собственных, благородных грибов – шампиньонов. Некоторое время она колебалась, отдавая предпочтение вешенкам, но шампиньоны победили. Баба Дуся устроила грибную рядом с северной стеной дома и увлеклась приготовлением компоста. Тут и коза пригодилась. Евдокия Степановна была уверена, что козий навоз куда лучше и эффективнее коровьего, и считала, что совершила открытие. Единственное сохранившееся в коробке ответное письмо, адресованное Розе Герасимовне, было полностью посвящено компосту на основе козьего навоза, устройству шампиньонницы и волнительному ожиданию урожая. Поскольку в последующих письмах Роза Герасимовна ни словом не упоминает о шампиньонах, можно было сделать вывод, что идея Евдокии Степановны полностью провалилась. Более того, насколько знал Петя, баба Дуся терпеть не могла грибы, все – без всякого разбора, считая их вредными для желудка и печени.

Из тех же писем следовало, что баба Роза очень беспокоится по поводу личной гигиены Петечки, находящегося в деревне, осторожно намекая на то, что «малыми силами и небольшими затратами можно было бы соорудить летний душ». А также предлагала «дорогой Евдокии Степановне» «милую, честную женщину, которая могла бы отмыть дом, учитывая, что Петечка в равной степени страдает от пыльцы и от пыли». Плату милой женщине Роза Герасимовна готова была взять на себя, но предложение было отвергнуто. В следующем письме баба Роза просила прощения за то, что позволила себе вмешаться в хозяйство сватьи.

В этом вопросе баба Дуся и баба Роза тоже были непримиримыми соперницами. Сколько себя помнил Петя, баба Роза раз в неделю стригла ему ногти под самую подушечку, требовала ежедневного мытья головы и проводила «влажную уборку» раз в сутки, а в летние месяцы – дважды в сутки. Крошки от баранок в кровати Пети требовали немедленной смены постельного белья и столь же немедленного кипячения. Носильные вещи баба Роза проглаживала с двух сторон, а пижаму гладила непосредственно перед укладыванием – чтобы Петечка мог надеть «тепленькую», только из-под утюга. Роза Герасимовна полоскала белье в трех водах, избавляясь от следов стирального порошка, мыла чашки содой, а в белье подсыпала отбеливатель и крахмал. У нее все скрипело, топорщилось и сияло чистотой и белизной. Если Петя разливал молоко на диван в рубчик, баба Роза устраивала генеральную химчистку всего дивана. Она не понимала, как можно отмыть только одно пятно, оставив без внимания остальной диван. Раз в неделю она разбирала шкафы, проходилась «по верхам» мебели, отмывала плафоны люстры и каждый раз искренне удивлялась катышкам пыли, которые летали по квартире. «Ума не приложу, откуда только что берется?» – возмущалась баба Роза и драила, скоблила и натирала все вокруг, в том числе Петю – жесткой мочалкой.

Раз в неделю Петечка представал перед бабушкой в одних трусах и давал подробнейший отчет о новых синяках, царапинах и обгрызанных ногтях. Баба Роза прощупывала лимфатические узлы, пересчитывала родинки, пальпировала живот и строго разбиралась с проявившимся плоскостопием. Петя на глазах у бабули ходил по колючему коврику для прихожей, поднимал стопой мелкие предметы с пола. Он стоял спокойно, пока баба Роза обводила фломастером на куске картона след его ног – для новых ортопедических стелек, которые нужно было специально заказывать, «ожидать» и носить непременно постоянно. Даже дома, вкладывая в тапочки. Одно время бабушка всерьез подумывала приобрести для Пети специальную обувь и даже советовалась с врачом. Но Петя, увидев в кабинете доктора «образец» – закрытый тупорылый высокий ботинок, похожий на девчачий, со шнуровкой, – устроил истерику. Баба Роза рассудила, что психика ребенка важнее борьбы с плоскостопием, и отказалась от покупки. Однако в письме сватье она обмолвилась – очень дорого, а за стельки уже заплатили. Сережа в этом месяце совсем не дал денег. Пришлось с книжки снимать…

У бабы Дуси на участке всегда была гора с песком. Она была такой же вечной, как сломанный водопровод в ванной. Для внука Евдокия Степановна ставила корыто, наливала воду, которая грелась на солнце. И Петя, вылезая из горы песка, забирался в корыто, а потом опять возвращался в песок. У бабы Дуси было только одно требование – сполоснуть ноги перед тем, как лечь в кровать. Зубы, ногти, волосы внука ее совершенно не интересовали. Она искренне считала, что грязь нужна ребенку так же, как воздух.

– Здоровее будешь, – говорила она Петечке, который уже почесывался от налипшего во всех местах песка. – Тут же все свое, никакой грязи. Где ж это видано, чтобы ребенок чистым ходил? Он же должен и песок есть, и в какашки наступать. А помидоры? Зачем их мыть? Они вон аж трескаются, такие спелые. Срывай и ешь прямо с грядки. Или вон огурец оботри об штаны и сразу в рот. Очень вкусно. А если понос, так и хорошо – желудок сам прочистится. Только на пользу. Хорошо покакал, хорошо покушаешь!

Спал Петя всегда плохо – вскрикивал, ворочался, сгребал в комок простыню, раскрывался. Баба Роза устраивала ему валерьяновые ванны, заставляя лежать в коричневой воде. А баба Дуся особо не мудрствовала – капала ему несколько капель валокордина. Не как себе, конечно. И мешочек с лавандой под подушку клала. Только Петя все равно долго засыпал, проваливался в недолгий беспокойный сон, а утром лежал в тягучей дреме. Он ни за что бы не признался, что просыпается от храпа бабы Дуси, а потом не может уснуть из-за песка, который был везде – и на простыне, и в пододеяльнике, и на подушке. Баба Дуся, конечно, утром встряхивала простыню и застилала снова, но толку-то… А вот почему у бабы Розы не мог уснуть, не понятно.

– Это ты болезный такой, потому что у тебя бактерий никаких нет, – говорила баба Дуся Пете. – Баба Роза всех уничтожила, вот ты и ослаб. А в земле повозишься, так сразу поздоровеешь.

Евдокия Степановна, в отличие от сватьи, никогда ничего не гладила и стирала вещи в одной воде, без полоскания. Синьки, соды, крахмалы она не признавала. И чистоту белья определяла по запаху – подносила к носу, нюхала, и если ей казалось, что запах уже достаточно резкий, отправляла в стирку. Баба Дуся нюхала и Петины трусы (хорошо, что он не рассказывал бабе Розе о том, что носит одни трусы по нескольку дней, иначе бы ее точно инфаркт хватил), и его самого. Если от Пети начинало пованивать навозом, баба Дуся устраивала баню – в корыто наливалась горячая вода и Пете выдавалось мыло. Хозяйственное или дустовое. Никакие другие бабушка не признавала. Хозяйственным мылом она и стирала, и даже посуду мыла.

Единственным действенным детским лекарством, официально признанным бабой Дусей, была святая вода (валокордин лекарством не считался, как и марганцовка, которую бабуля использовала и внутрь, и наружу). Она умывала Петечку собственноручно, стараясь не расплескать ни капельки.

– Ну вот, все хвори как рукой снимет, – радовалась она.

Хвори и вправду временно отступали, но потом, в городе, настигали Петю с новой силой и еще большим масштабом. Так, в шесть лет у него уже были хронические гайморит и бронхит.

Баба Роза возила Петю по врачами, признавая только официальную медицину, и аккуратно, по часам, поила его каплями и таблетками, проветривала и отдраивала квартиру и старалась лишний раз прогладить постельное белье. Конечно, ни о каком детском коллективе и речи быть не могло. Роза Герасимовна под влиянием общественности и по совету врача скрепя сердце определила Петю в детский сад, где он моментально подцепил сначала грипп, от которого лечился долго и мучительно, а потом, выйдя буквально на день, ветрянку. После этого баба Роза даже на прогулках с внуком обходила «этот рассадник инфекций» стороной. Так же печально – воспалением среднего уха – закончились для внука первое и последнее посещение бассейна и торжественный визит на день рождения к знакомому мальчику – Петя вернулся из гостей перевозбужденным, кричал ночью, а уже через неделю слег со свинкой. Баба Роза немедленно уловила связь между гостями и свинкой и, никак не объяснившись со знакомыми, прекратила с ними всяческое общение.

Петя помнил, что у бабы Дуси в деревне он бывал часто. Никаких писем, которые свидетельствовали о том, что сватьи заключили соглашение о долговременном пребывании Пети в деревне, он не нашел. Зато обнаружил гневное письмо Розы Герасимовны, в котором та возмущалась поведением внука после пребывания у сватьи.

«Евдокия Степановна, – писала Роза Герасимовна, – хочу обратить ваше внимание на окружение Пети. Я категорически против того, чтобы Петя общался с этими мальчиками. Он начал ругаться матом! Откуда он набрался этих слов, если не от детей, с которыми проводит время? У меня создается впечатление, что вы совсем не занимаетесь Петей – я имею в виду общеобразовательную программу. Мальчик растерял все, что набрал здесь! Я ведь просила закреплять материал и заниматься с ним хотя бы по полчаса в день! Кроме того, он стал совершенно неуправляемым. Мне приходится прилагать много сил и терпения, чтобы ввести ребенка в нормальный график и режим дня. И еще – он начал дерзить! Вероятно, это произошло при вашем попустительстве! Я крайне расстроена и вынуждена поднять вопрос о целесообразности пребывания Пети у вас (про вызывающе антисанитарные условия я даже не напоминаю)».

Судя по переписке, был момент, когда между Петиными бабушками что-то произошло – Роза Герасимовна ограничивалась скупыми поздравлениями с Новым годом, с Восьмым марта и майскими праздниками. Но потом снова наступил период родственной переписки – баба Роза переживала по поводу того, что отдельная жилплощадь не помогла сохранить брак молодых и «Петечка оказался заложником этой ситуации», и опять просила взять внука на дачу: «Мальчик все чувствует. Стал агрессивным и неуправляемым. Его родители ведут себя безответственно. Я сплю исключительно на лекарствах. Нам нужно пережить этот непростой период. Сердце колет, и давление скачет. Мальчику нужно видеть близких людей».

Петя позже догадался, что тогда родители развелись. Для него, можно сказать, развод мамы и папы не стал трагедией. Благодаря бабушкам он его не заметил. Пока баба Дуся с бабой Розой закрывали банки на зиму – огурцы, помидоры, компот, – Петя тоже мариновался в любви этих двух женщин. Он проводил лето у бабы Дуси в деревне, жил у бабы Розы в городе. Родители появлялись время от времени, никак не нарушая устроенный бабушками быт. Пете сказали, что родители много работают, ездят в командировки, и эту версию он принял как само собой разумеющуюся. Перед ним никогда не стоял выбор – кого он любит больше, папу или маму, по кому больше скучает. Он любил бабушек и скучал по ним.

Иногда он слышал, как баба Роза разговаривает по телефону с сыном и убеждает его в том, что мальчику нужен отец, что ребенку нанесена моральная травма и неизвестно, к чему все это приведет. Очень строго она призывала сына не забывать о материальной ответственности за ребенка и читала по листочку, что именно нужно купить и сколько это стоит – до копеек. К каждому телефонному разговору баба Роза готовилась – составляла список, разбиралась с чеками из магазинов. И не понимала, почему сын не желает ее слушать. Именно он всегда заканчивал разговор, обрывая мать на полуслове.

* * *

Петя лежал на диване в оливковый рубчик и рассматривал на стене фотографии незнакомых ему женщин, мужчин, дедушек и бабушек. Это было как кино, многосерийное. Даже лучше, чем кино. Баба Роза рассказывала ему на ночь, кто эти люди. И Петя, не запоминая, быстро засыпал. В памяти остался только прадед Герш, прабабка Либа и умершая во младенчестве родная сестра бабы Розы Стефания – крошечная девочка в кружевном платьице, которая смотрела на него с середины стены. За спиной Стефании кто-то прятался – она едва научилась сидеть, и, видимо, ее поддерживали руки отца. Но смотрела малышка уже строго и даже сурово. Пете нравились фотографии бабы Розы в молодости – в накрахмаленном белом переднике поверх форменного платья, с огромным бантом на длинной косе. Баба Роза, оказывается, умела смеяться, у нее была красивая улыбка – на всех фотографиях она выглядела веселой и счастливой. Петя не верил, что эта девушка – на лыжах, на катке, в театральной инсценировке – его баба Роза. Такого не может быть. Бабушка никогда не улыбается и уж тем более не смеется. А представить ее на лыжах вообще невозможно! Но Петя слушал рассказы бабы Розы и не верил, что у его прабабки, матери Розы Герасимовны, был прекрасный оперный голос, который пропал после смерти младшей дочери и больше никогда не вернулся, что сама баба Роза мечтала стать актрисой. Когда Петя жил с Розой Герасимовной, он думал, что она его любимая бабушка. Когда оставался с бабой Дусей, то считал любимой ее. Только однажды он слукавил, по-детски, наивно. И сильно за это поплатился.

Баба Роза заболела – запустила простуду, довела себя до пневмонии, и ее положили в больницу. Петя вынужден был уехать к бабе Дусе в деревню вне графика, поскольку та наотрез отказалась приезжать в город и жить у сватьи.

– У меня для тебя сюрприз! – радовалась баба Дуся.

Петя думал, что его ждет самокат или игрушка, а сюрпризом оказался здоровенный пес, сидящий в загоне на привязи.

– Вот, охранника себе завела. – Баба Дуся бросила псу кость, тот кинулся к забору и на лету поймал лакомство. Пете показалось, что эта псина летит на него, сейчас прорвет сетку и загрызет. Он тогда описался от страха.

– Ну ты совсем… – расстроилась баба Дуся. – Я ж как лучше хотела!

Петя затаил обиду – бабуля его не успокоила, а пошла наливать псу воду.

– Ну как ты здесь? Хорошо время провел? – с энтузиазмом спросила его баба Роза, приехав после больницы забирать внука.

– Плохо, – ответил Петя.

– Почему? – Роза Герасимовна совсем не ожидала, что внук так ответит. Не ожидала этого и Евдокия Степановна.

– Баба Дуся храпит очень. Мне было страшно спать.

Петя был отправлен гулять на улицу, но и там было слышно, как баба Дуся кричит, что это Роза настроила внука против нее. Что он стал таким же заносчивым, неблагодарным – ну точно влияние Розы. И это ему не так, и то не эдак, носом воротит, как будто баба Дуся ему не бабушка, а прислуга какая-то. Роза Герасимовна отвечала хоть и сдержанно, но тоже за словом в карман не лезла. Евдокия Степановна доругалась до того, что сватья специально все подстроила – и свою болезнь, и чтобы внук ее, бабу Дусю, не любил. И в разрыве «детей», по словам бабы Дуси, тоже оказалась виновата Роза Герасимовна, которая сразу невзлюбила Светочку и изводила ее своими придирками. Да и в том, что Сережа оказался таким плохим мужем, само собой, виновата была баба Роза.

– Бабуля, ты только больше не болей, ладно? – попросил Петя, когда они ехали в электричке в город. Баба Роза сосредоточенно смотрела в окно и только иногда прикладывала платок к глазам. Петя погладил бабушку по руке, но она отстранилась.

– Ты меня очень разочаровал. Почти так же, как твой отец, – сказала строго Роза Герасимовна.

Петя уже и сам был не рад, что обидел бабу Дусю. Ведь не хотел же, чтобы так получилось, не думал, что так все обернется.

– Надо сначала думать, а потом говорить. А еще лучше промолчи. За умного сойдешь.

– Я что, дурак? – Петя, не выдержав, заплакал.

– Дурак, раз язык повернулся такое про бабу Дусю сказать. – Баба Роза не кинулась его успокаивать.

– Я больше не буду, – промямлил Петя.

– Я не требую меня или бабу Дусю любить, я требую уважения. И хамства не потерплю. Ты меня понял?

– Понял. Ты только больше не болей… – Петя вдруг представил себе, что из-за него баба Роза может опять попасть в больницу.

– Постараюсь, – пообещала баба Роза и обещание свое сдержала.

Она не болела, даже не кашляла. И на давление не жаловалась. И ноги у нее не крутило. Баба Дуся, когда встречалась со сватьей, все никак не могла успокоиться – какие такие волшебные таблетки Роза пьет, что ее ни одна хворь не берет? И просила поделиться секретом.

– Да если дорогие, то ничего. Я куплю! Только скажи, что ты пьешь, как препарат называется? – умоляла сватью Евдокия Степановна.

– Ничего не пью, – отвечала Роза Герасимовна. – Валерьянку вон завариваю да лимон с солью ем от давления. Вот и весь секрет.

Но Евдокия Степановна, конечно же, не верила ни единому слову.

– Это еврейское что-то? – допытывалась она.

– При чем здесь евреи? – Роза Герасимовна всплескивала руками.

– А при том, – упиралась Евдокия Степановна, – при том, что у евреев всегда много денег и они долго живут.

– Ну кто вам такую глупость вбил в голову?

Роза Герасимовна положила себе не болеть. Так и говорила – «положила себе». Положила себе не жаловаться, не пугать Петечку, жить, ходить, растить внука. Положила и делала. Раз больше до Пети никому и дела нет.

Сергей женился и родил дочку, а потом еще одну. Погодки. И хоть новая жена, Марина, была совсем не против Пети и не возражала против его присутствия в доме, бабушки встали единым фронтом. Ни баба Роза, ни баба Дуся Марину не приняли и категорически запретили Сергею встречаться с сыном «у нее», то есть в новой семье.

– У Пети есть родная мать, – строго сказала сыну Роза Герасимовна.

– Так там и без Пети забот хватает. Зачем ей лишний рот? – поддержала сватью Евдокия Степановна.

Сергей не спорил. Наверное, ему было так даже удобнее. А Марина не настаивала – действительно, своих проблем хватало. Тут баба Дуся попала в точку.

Петя старался расти терпимым и терпеливым мальчиком. Он был «ровным», баба Роза называла это «сдержанностью». Даже если его что-то удивляло, он держал эмоции при себе.

Баба Роза научила его не спорить с женщинами, не возражать им, открывать перед ними дверь, пропуская вперед, носить тяжелые сумки, дарить цветы, делать комплименты и никогда, ни при каких обстоятельствах, не позволять женщине плакать.

Поэтому, когда Ксюша предложила ему жить с ней и с ее мамой, переживая приезды тети Любы, Петя с легкостью согласился. Жить с женщинами он привык.

* * *

– Дорогие друзья! А сейчас настало время свадебного торта. Я попрошу выключить свет, чтобы его торжественно вывезли! И перед сладкой паузой хочу, чтобы всем нам еще раз стало горько! Дорогие гости, я вас предупреждаю, что наш торт – не простой, а счастливый. И кто купит первый кусок – у того вся жизнь будет в шоколаде! Молодые! Возьмите нож и вместе отрежьте первый в вашей жизни общий кусок! Ну а я объявляю начало нашего праздничного аукциона! Стартовая цена – сто рублей! Ну же! Кто больше? Двести! Триста! Что-то у нас женщины активнее, чем мужчины. Это естественно – ведь они всё понимают в шоколадных обертываниях! Мужчины, кто ответит? Пятьсот! Пятьсот пятьдесят! Тысяча! И опять дама! Что же делать? Мужчины! Неужели сладкая жизнь стоит всего тысячу рублей? Не верю! Вы настаиваете? Хорошо, продано! Такой прекрасной женщине я отказать не в силах! Не торопитесь с чаем. Надо соблюсти еще одну добрую традицию. Вот мы желали молодым, чтобы их дом был полной чашей. Так давайте пожелаем, чтобы чашки и тарелки никогда не бились во время скандалов. И чтобы вы никогда не ссорились, предлагаю разбить тарелку прямо сейчас и дальше жить в мире и согласии! Итак, молодые, на счет три! Бьем тарелку. Дорогие друзья! Между прочим, осколки этой тарелки тоже счастливые. И каждый, кому достанется черепок, обретет удачу. И эта удача будет сопутствовать вам во всем – в любви, в делах и в любых начинаниях! Итак, гости, поторопитесь, тарелка всего одна, и счастливых осколков не так много!

Не в микрофон:

– Невеста, тихо, а то вас услышит не только жених. Нет, он не безрукий. Нет, вы не сможете отрезать сами. Эта ленточка, она настоящая. Ее снять надо. Да, цветы, как вы и заказывали, съедобные, а ленточка нет. Она для красоты, ярусы поддерживает, чтобы не развалились. Давайте я вам помогу. Вот так. Теперь режьте. Я не знаю, кто это придумал. Я же веду свадьбы, потому и знаю, что ленты всегда снимают. Торт слишком мягкий? Ну, его просто заранее вынули из холодильника. Из чего цветы? Думаю, что мастика. Откуда я знаю? Ну, я же веду свадьбы, все спрашивают, вот я и знаю. Что, тетя невесты? Не волнуйтесь, остальной торт – бесплатно. Да, уже заплатили. Что? Зачем мне пять тысяч? Чтобы больше не продавать? Да вы получите свой кусок! Сейчас официанты всем разнесут. Сначала родственникам, да. Потом гостям. Думаю, всем хватит. Уберите свои пять тысяч! Вы хотите домой взять целый ярус? Нижний? Вы слышали, что нижний ярус нужно отдать тамаде и музыкантам? Но у нас нет музыкантов, а я не ем сладкое. Так что можете забирать нижний ярус. Да, бесплатно. Почему первый кусок продавал? Это просто шутка. Кому я ту тысячу отдал? Вот она, на столе лежит. Да, можете забрать и положить в общую банку. Нет, мне не нужно оставлять на чай. Спасибо. Нет, заберите эту тысячу уже, бога ради. Что с осколками? Кто порезался? Слава богу, что никто не порезался. Вам осколок не достался? Ну, хотите, я попрошу молодых, они еще одну разобьют? Специально для вас. И заберете все черепки. Чтобы уж наверняка. Кто будет платить за разбитую посуду? Не волнуйтесь. Это входит в цену банкета. Да, уже все заложено в общую сумму. Нет, дополнительных трат не потребуется. Уверяю вас. Что, невеста? Торт невкусный? Да, шоколадный. Белый шоколад. Ну, я не кондитер. Я ведущий. Хорошо, я передам ваши претензии кондитеру. Непременно. Вы хотите другой десерт? Думаю, что сейчас это невозможно. Банкетное меню составляется заранее. Я не знаю, есть ли мед в торте! Правда, не знаю! Вы же торт заказывали? Не вы? Свекровь? У вас аллергия на мед? Что? Плохо? В торте точно есть мед? Что? Свекровь это специально сделала? Может, она не знала, что у вас на мед аллергия? Да, сейчас, потерпите, я спрошу про таблетки. Вот, выпейте. Уверяю вас, вы совсем не красная и не опухшая. Да не хотела вас свекровь отравить! Вы как? Держитесь? Еще немного осталось. Потерпите. Давайте еще одну таблетку. Вот, водичка. Где все? Я не знаю, где ваш муж. И где ваша мама, я тоже не знаю. Не плачьте. Ничего страшного! Ну и что, что в этот день, на вашей собственной свадьбе вам, кроме тамады, и помочь некому. Во-первых, я не тамада, а ведущий, актер, между прочим. Во-вторых, поверьте моему опыту, бывает и хуже. Вот, еще водички… Девушка! Да, вы! Найдите, пожалуйста, счастливого жениха и приведите его сюда! Да, срочно, у нас продолжение праздничной программы!

* * *

Только однажды «ровное» настроение Пети дало сбой. Ксюша любила шить. Она шила мягкие игрушки по специальным выкройкам и дарила знакомым на праздники. В комнате на шкафу у нее лежали многочисленные зайцы с обвислыми ушами и непропорционально длинными лапами, коты в жилеточках, куклы с длинными волосами и даже старички в ночных колпаках и с подушками в руках. Все игрушки были удивительно похожи друг на друга и немного на Ксюшу. У них были только глаза – бусины и намек на нос в виде стежка. Но Ксюша всех лишала ртов. И эти безротые куклы казались грустными, неприкаянными страдалицами. Даже куклы в нарядных платьях и кружевных чепцах выглядели унылыми, неинтересными созданиями. Каждая была на что-то обижена. А уж овечки, которых она шила целыми стадами, и вовсе выглядели несчастными, готовыми к закланию.

Увлечение шитьем закончилось после того, как Ксюша пришла к подруге, у которой была маленькая дочка, и увидела огромный пакет, выставленный в коридоре для выноса на мусорку. Из пакета торчали и Ксюшины бедные овечки, и безрадостные барышни, и коты в куцых жилетках, которых она дарила девочке, – никогда с пустыми руками не приходила.

– Дочка с ними не играет. Плачет, – объяснила подруга, решив не врать. – Они депрессивные, понимаешь? Даже у меня от них настроение портится. И так полно проблем, еще твои бараны…

Ксюша посмотрела на дочку подруги, которая играла с огромным плюшевым зайцем розового цвета. Малышка нажимала на мягкую лапу, и заяц самозабвенно орал, что он мишка, ласковый мишка, очень любит мед…

– Он же заяц, – не поняла Ксюша.

– Ну, брак, наверное, – отмахнулась подруга, – перепутали. Я только дома обнаружила, что он петь умеет. Ну и не стала в магазин возвращать – дочка очень зайца хотела. Какая разница – заяц, мишка, главное, что ребенку нравится.

– Но он ведь заяц, – настаивала Ксюша, – а поет, что мишка. Это же странно, разве нет? Ты считаешь, что этот розовый уродец лучше моих игрушек?

– Вот родишь, тогда поймешь, что странно, а что нормально! – не сдержалась подруга.

Ксюша забрала пакет с собственными подарками и ушла. Подруге она больше не звонила.

Целый месяц Ксюша не находила себе места – сидела в Интернете в поисках нового хобби, разрываясь между керлингом и вышиванием крестиком. Однажды, вернувшись с работы, Петя увидел Ксюшу сидящей на диване и с остервенением втыкающей иглу во что-то мягкое и зеленое. Она сидела и тыкала, не обращая внимания ни на пришедшего Петю, ни на телевизор, ни на Елену Ивановну, которая поглядывала на дочь с испугом.

– Что это? – спросил Петя.

– Фелтинг. Валяние из шерсти. Лягушку хочу сделать, – объяснила Ксюша.

Через несколько дней Ксюша показала ему лягушку – с длинными непропорциональными лапами, крошечным брюшком, огромной головой, удивительно грустную и совершенно несчастную. После лягушки Ксюша взялась за гусеницу и все вечера тыкала иголкой в шерсть.

Вот тогда-то, увидев, с каким остервенением и яростью Ксюша орудует длинной иглой, Петя даже испугался.

– Похоже на куклу вуду, – пошутил он, но Ксюша шутки или не услышала, или не поняла, или не оценила.

Петя каждый раз вздрагивал, когда видел, как Ксюша втыкает иглу в ногу очередной лягушки, которых на шкафу собралось уже на целое болото.

– Хочу каждому гостю сделать подарок на память о нашей свадьбе, – сообщила Ксюша, – как ты думаешь, что лучше – туфелька или голубь?

– Лучше туфля, – ответил Петя, представив себе, как Ксюша втыкает иголки в грудь голубкам, достигая нужного объема и пропорций.

– Ладно, – согласилась Ксюша и принялась раскладывать материал. А Петя тогда подумал, что совсем не хочет жениться на Ксюше, на секунду представив себе, как она хладнокровно втыкает ему в горло здоровенную иглу или вязальную спицу.

– Тетя Люба спрашивала, когда к нам приедут твои родители для знакомства? Что ей сказать? – Ксюша продолжала тыкать в месиво, которое должно было превратиться в очередного несчастного пернатого или водоплавающего.

– Я спрошу, – отозвался Петя. – И нужно нам вместе съездить к бабе Дусе. Ей тяжело передвигаться. Лежит, почти не встает.

– А она придет на свадьбу? – без особого интереса спросила Ксюша.

– Не знаю. Не думаю. Все-таки уже возраст. Как будет себя чувствовать. Да и с грядками своими она расстаться не может. Надо будет поехать, огород вскопать.

– Пусть наймет кого-нибудь. Почему ты должен копать?

– Она не доверяет чужим. А мне не трудно. За полдня управлюсь. Я хочу, чтобы ты с ней познакомилась.

– Список гостей нужно составить. – Ксюша его будто не слышала. – Значит, минус один стул, если не будет бабы Дуси. И нужно поменять дату.

– Хорошо, – согласился Петя, думая о том, что, может, оно и к лучшему, что баба Дуся не познакомится с Ксюшей заранее. Если бабуля будет против его женитьбы… Да, тогда свадьба точно не состоится.

– Получается, в мае?

– Ну да.

– Ты не веришь в приметы? Вроде бы плохо в мае… Может, отложить на июнь?

– Как хочешь.

– Тебе все равно, что ли? – Ксюша взяла несчастную лягушку и начала втыкать ей иглу в глаз, делая его больше, навыкате.

– Надо спросить в загсе, когда есть свободные даты.

– Ближайшие – в мае.

– Хорошо.

– Почему ты со всем соглашаешься? – Ксюша расправилась с одним лягушачьим глазом и принялась за другой.

Петя не ответил. Он уснул. И ему опять приснилась баба Роза, которая грозила ему пальцем. Хотя, насколько Петя помнил, ни разу в жизни она так не делала.

Петя проснулся очень рано, до будильника. Ксюша уснула с лягушкой, которой вечером сделала огромные глаза – такого размера, что они казались на голове лишними. Петя поморщился – новое Ксюшино творение смотрело недобро. Неудивительно, что дети от ее игрушек плачут.

Что там Ксюша вечером говорила? Составить список гостей и перенести дату свадьбы. Кто будет с его стороны? Баба Дуся «уже минус один стул». Петя не ожидал, что Ксюша с такой легкостью исключит его бабушку. Могла бы для приличия хотя бы сделать вид, что ей жаль. Надо позвать Сашку. С подругой. Плюс два стула. Тут Петя закрыл глаза и снова, уже не во сне, увидел бабу Розу, которая грозила ему пальцем. Видение было настолько реальным, что Петя сел на кровати.

* * *

Сашку, пожалуй, единственного Петиного друга детства, баба Роза терпеть не могла и «всячески пресекала общение». Роза Герасимовна была убеждена, что всему плохому Петю научил именно этот его приятель, больше некому. Надо признать, что бабуля была права – Сашкиными стараниями Петя стал сносно ругаться матом, покуривать, пить пиво и общаться с девочками. Не так, как Сашка, конечно же, но хоть как-то.

Сашка жил в деревне бабы Дуси по соседству, через два дома. И хотя они были ровесниками, Петя всегда ощущал собственную никчемность, дремучесть и несостоятельность рядом с другом. Сашка умел все – водить отцовскую машину, кататься на велосипеде без рук, целоваться по-настоящему, делать самокрутки, разводить костер и запекать картошку. Он умел виртуозно ругаться, тырить булки из магазина и клянчить мелочь на станции. Пете казалось, что Сашка может все.

Друг всегда был рядом и объяснял то, чего не понимал Петя, о чем не решался спросить у бабушек, да и вообще ни у кого. Сашке можно было рассказать все как есть. И получить ясное, простое объяснение. Именно Сашка объяснил Пете, что такое развод и что бывает после. Что командировки родителей – детская сказка, а на самом деле у отца давно другая баба, а у матери – «хахель». Он так и говорил – «хахель». И поэтому Петины родители развелись. Иначе почему? Сашка шел по жизни легко, плевал на неприятности и во всем искал выгоду. Так, Пете он за три секунды объяснил открывшиеся преимущества развода его родителей – можно просить деньги у отца, можно бить на жалость – бабули сделают все, что он захочет. Можно… Да столько всего можно делать! Например, шантажировать! Как? Деньгами! Отец только рад будет откупиться, лишь бы Петька ему не мешал. А если есть деньги, то можно жить свободно! Петя слушал друга с восторгом и почтением. И не верил ни единому слову.

– А ты проверь, – предложил однажды Сашка. – Если кишка не тонка. Тут главное, не сдрейфить, не соскочить раньше времени, а держаться до конца.

– Как?

– Попроси денег. Или подарок. Подороже. Который тебе и не светил.

– Зачем?

– Там разберемся. Сможешь?

– Смогу…

И Петя прерывающимся голосом позвонил отцу из автомата со станции и попросил велосипед. Велосипед ему был нужен позарез. Это был тот подарок, который уж точно ему не светил. У бабы Дуси не было денег на такую дорогую игрушку, а баба Роза считала велосипед «травмоопасным», учитывая «слабые кости» внука и хронический недостаток кальция в организме, который не восполняла даже толченая яичная скорлупа. Сашка же давно гонял на пусть и старом, но настоящем, большом велосипеде. С багажником и фарами. И будь у Пети велосипед, он смог бы увидеть то, что видел Сашка – водохранилище, пионерлагерь, короткую дорогу на станцию… Без велосипеда Петя был «не в компании».

– Пап, мне велосипед нужен. – От волнения Петя даже начал заикаться. Сашка стоял рядом и слышал каждое слово.

– Хорошо, – ответил отец.

– Спасибо большое, – поблагодарил Петя и быстро положил трубку.

– Вот «спасибо» было лишним, а так все нормально, – одобрил друг. Петя не верил в то, что все получится. Ему вдруг стало так страшно, как никогда. Как будто он совершил преступление. После этого звонка он опять перестал спать, и баба Дуся капала ему валокордин.

Через два дня на участке появился новый сверкающий велосипед. Настоящий, взрослый. Такой роскошный, что даже Сашка присвистнул от зависти и прямо при взрослых восхищенно выругался.

Он разглядел велосипед, чуть ли не каждую спицу потрогал и остался чрезвычайно доволен:

– Ну что, сработало?

– С-с-с-сработало, – согласился Петя, надеясь, что все это пройдет, как сон. Подарку он был совсем не рад. Велосипед стал для него видимым, осязаемым свидетельством того, что он, Петя, – преступник, шантажист и его надо наказать. Петя под давлением Сашки, который насильно вывозил друга на прогулки, увидел и водохранилище, и короткую дорогу к станции, но удовольствия не получил. Он стал молчаливым и замкнутым, обнаружив новую болезнь, которую счел карой – заикание. Точнее, первым заметил Сашка. Они стояли на берегу водохранилища и Петя, глядя на воду, восхитился:

– Б-б-б-белое.

Сашка заржал.

– П-п-п-поехали, – сказал Петя, и Сашка тут же перестал смеяться:

– Ты чего?

– Не-не-не знаю, – Петя тоже перепугался, вдруг услышав себя со стороны.

– Да ладно тебе, нормально же все получилось, смотри, красотища-то какая! – Сашка, судя по виду, перепугался не на шутку. – Чего ты забебекал вдруг? Тебе ж велосипед и взаправду был нужен. Чего ты?

Сашка смотрел на друга, как на больного – домой они доехали в два раза быстрее. Сашка, чего с ним никогда не бывало, ворвался в дом и признался бабе Дусе, что Петя начал «бебекать». Сашка сам чуть не плакал, изображая, как его друг заикается. Петя стоял рядом и молчал.

– Ну-ка, скажи что-нибудь, – потребовала баба Дуся.

– Что? – переспросил Петя.

– Ну вот, все нормально! – Баба Дуся улыбнулась и отправила Сашку восвояси – мать давно обозвалась.

– Есть будешь? – спросила баба Дуся.

– Б-б-буду, – ответил Петя.

Евдокия Степановна ахнула и кинулась звонить сватье. Это напугало Петю еще больше – баба Дуся никогда не признавалась бабе Розе в том, что внук простудился или засопливился. А тут – позвонила, говорила коротко, серьезно, без вскриков и причитаний. Роза Герасимовна немедленно вытребовала Петю в город, где его уже ждал логопед-дефектолог. Частный, само собой. А также неврологи, обследования и анализы. Велосипед баба Роза категорически потребовала оставить на даче, связав после консультации с врачом заикание с переизбытком эмоций. Так что подарком Петя, можно сказать, и не успел толком воспользоваться. Во время лечения он начал заикаться еще сильнее – страшно боялся, что его с Сашкой план раскроется и про шантаж узнает баба Дуся. А когда баба Роза обвинила его отца во всем произошедшем, Петя просто онемел. Он думал, что отец расскажет, что это он, Петя, звонил и выпрашивал велосипед. Сергей, видимо, что-то пытался объяснить, но Роза Герасимовна не пожелала слушать – бросила трубку. Врачи все как один приняли версию о велосипеде спокойно, заявив, что сильные положительные эмоции могут оказываться не менее, а даже более травматичными для психики ребенка, чем отрицательные. И Петю лечили от велосипеда и заикания.

Больше ничего Петя у родителей не просил. Ни разу. Даже когда они спрашивали, что он хочет на Новый год или на день рождения, Петя твердо заявлял, что ему ничего не нужно. Заикание прошло – не сразу, через год. Сашка, чувствуя и свою вину, сразу «давал в рыло» любому, кто обзывал Петю заикой или передразнивал. Страх перед телефонными разговорами и просьбами у Пети остался на всю жизнь. Он предпочитал писать письма по электронной почте, сводя личное общение к минимуму.

А Сашка так и остался его другом. Он был единственным, с кем Петя мог поговорить так, как ни с кем не разговаривал. Сашка на все и всегда давал лаконичный совет: «Забей». Когда они перешли в старшие классы, Петя стал чувствовать разницу в воспитании – все-таки баба Роза вложила в него много. С Сашкой нельзя было поговорить о книгах, фильмах, марках, которые с увлечением собирал Петя. Но с ним можно было просто молчать. И печь картошку на берегу водохранилища.

Эта дружба сохранялась вопреки всему. Когда Петя оказывался на даче у бабы Дуси, он мог позвонить Сашке, и тот приезжал сразу же – на старой раздолбанной машине или на новой, на которой «дали покататься». Друг получил права, сходил в армию, женился, родил ребенка, бухал, скандалил, развелся, менял машины, женщин, снова собирался жениться. Петя ничего из этого не мог себе даже представить. Он мечтал хотя бы день пожить Сашкиной жизнью. Жизнью, в которой можно срываться, гнать на дачу, врезаться в фонарный столб, возить баб на водохранилище, пить водку до полной отключки, продавать машины, уезжать на полгода в другой город… Сашку все любили – и его сын, и бывшая жена, и нынешняя сожительница, и друзья, и временные коллеги… Петю не любил никто. Или любили, но он этого не замечал. Замаринованный, засоленный, закатанный в любви бабушек, он не знал, какой бывает другая любовь.

Петя окончил институт, работал в офисе с девяти до шести, долго встречался с Ксюшей и не знал, как «забить» на проблемы. Он даже напиться толком не мог – его начинало тошнить, и внутри срабатывал предохранитель.

Но к Сашке Петя относился с прежним уважением, как к старшему брату, как к наставнику. Ведь если бы не он, Петя бы думал, что непременно умрет от проглоченной косточки от черешни, веря бабе Розе. Сашка тогда, в детстве, сожрал целый кулек черешен с косточками, чтобы доказать, что от этого не умирают. Потом у него, правда, был понос, но ведь не умер, доказал! Даже девственности Петя лишился на даче у Сашки и не без его посредничества – Сашка пригласил девиц, всех напоил кислым вином и чуть ли не насильно затолкал Петю в комнату….

А до этого было потрясение. Колоссальное. Когда они учились классе в шестом-седьмом, Петя уже считался гуманитарием. Алгебра, физика, геометрия вводили его в стойкий ступор. Петя был способен к языкам, любил читать, неплохо знал историю, хотя и путался в датах. А Сашка оказался математиком, любую задачку решал легко и быстро. За Петю он делал все домашние каникулярные задания и даже пытался ему объяснить формулы. С той же легкостью Сашке давались физика, геометрия и черчение. За пятнадцать минут он делал чертеж, на который у Пети уходило три дня кропотливого, изматывающего труда. При этом он по-прежнему изъяснялся матом, страницами, выдранными из книги, мог растопить костер, а над Петиными порывами написать фантастический роман посмеивался.

Петя, завороженно глядя, как Сашка решает ему задачки по математике, признавал его превосходство. Приятель к тому же неплохо разбирался и в электрике – мог починить проводку, наладить телевизионную антенну, повесить люстру, сделать дополнительную розетку. Когда баба Дуся просила о помощи, Петя бежал к Сашке, и тот никогда не отказывал. Только удивлялся:

– Чё сам-то не сделаешь? Я ж тебе сто раз показывал!

– Я не запомнил, – признавался Петя.

Сашка хохотал и проверял контакты, паял, тянул, прятал под плинтусами, рассказывая при этом другу об очередной бабе, которую завалил прямо в машине.

* * *

Петя лежал рядом с Ксюшей и пытался угадать, можно ли Сашку звать свидетелем на свадьбу? Но других друзей у него не было. Стоит ли рассказать Ксюше, что у приятеля были феноменальные способности к математике, или не стоит? Или рассказать ей, как шестнадцатилетнего Сашку поймали на краже в магазине электроники и еле-еле отмазали? Или о том, что тот выносил утку за старой бабкой, ставил ей уколы и дежурил у кровати, подменяя мать? Или рассказать Ксюше о том, как Сашка закрутил любовь с медсестрой, которая доставала ему рецепты на препараты. «Наркоту», как он говорил. Медсестра была лет на двадцать старше Сашки, но ему было все равно. Бабка мучилась от боли, и он был готов трахать кого угодно, лишь бы не видеть, как она страдает.

Сашку Петя обязательно позовет в свидетели. А как иначе? И если Ксюше это не понравится, то пусть терпит. Даже баба Роза терпела, признавая за Сашкой «некоторые душевные качества».

– Баб Роз, почему ты Сашку не любишь? – спросил однажды Петя.

– А что мне его любить? Я тебя люблю, – ответила Роза Герасимовна.

– Ну, я не в этом смысле…

– Потому что у твоего Сашки два пути – или он станет богатым и знаменитым, или угодит в тюрьму. Скорее всего, случится второе. И я не хочу, чтобы он потащил тебя следом. Он всегда будет ходить по краю – натура такая. А я хочу, чтобы ты жил спокойно. Пусть не так ярко, зато надежно. А такие как Сашка всегда будут метаться из огня да в полымя… Ему по плечу такая жизнь, тебе – нет.

Петя это и без бабы Розы знал. Он никогда не сможет быть таким, как Сашка. Духу не хватит. Кишка тонка. Хребет переломится. Живот надорвется. Так в шутку говорил ему Сашка.

«Да, Сашка должен быть обязательно. Хоть один, хоть с бабой! Плюс два стула!» – решил Петя. Он вышел на кухню, но оказалось, что не спалось не только ему. Тетя Люба стояла у плиты и жарила сырники.

– Давай горяченьких, – обрадовалась она. – Первая порция. Варенье и сметану возьми в холодильнике. Тебе есть надо, а то родственникам стыдно показать. Скажут, не кормит Ксюха жениха, хозяйка плохая. Так когда с родителями знакомиться будем?

– М-м-м-м, – ответил Петя, поскольку жевал сырник.

– А я бы с твоей бабушкой познакомилась. – Тетя Люба подложила на тарелку еще пару сырников.

– М-м-м-м…

– Вот и ладненько, – обрадовалась тетка. – А жилплощадь-то у тебя имеется?

– М-м-м-м, – снова промычал Петя.

– Это хорошо. А то негоже мужику у баб-то жить. Надо свою жизнь строить. И чтобы Ксюха у тебя по струнке ходила. А то ведь даже суп сварить не может. Вот рубахи тебе кто гладит? Правильно, теща твоя будущая. А должна Ксюха. Так что ты ее не распускай.

– М-м-м-м…

– Вот и договорились.

Петя кивнул в знак благодарности и убежал на работу. Решил пойти пешком. Ему нужно было продышаться. Плохо прожеванные сырники упали в желудок и давили. Неужели он должен жениться? И обязательны все эти знакомства, традиции? Ну познакомится, допустим, отец с тетей Любой – и что? Разве они будут общаться, станут «родственниками»? Нет, конечно. Посторонние, чужие люди. Или Елена Ивановна будет общаться с Мариной – папиной женой? Вот уж точно ни за что. А баба Дуся? Ну передадут ей через Петю поздравления с Новым годом. Ну Ксюша еще пару раз съездит с ним для приличия в деревню. И все. Вот и пообщались по-родственному. Зачем устраивать то, что не имеет никакого смысла?

Петя решил, что сегодня же поговорит с Ксюшей – он готов жениться, но тихо, без этих встреч, отмечаний. Если она его любит, а она его, конечно, любит, то поймет. Должна понять. А если нет, то он действительно спешит, как считает баба Дуся. И нет бабы Розы, которая всегда знала, как поступить по совести.

Петя позвонил на работу и отпросился «по семейным обстоятельствам». Начальница ему симпатизировала и отпустила без лишних вопросов. Она относилась к Пете с материнской снисходительностью – ее сын был его ровесник. Правда, иногда совершенно по-матерински начинала орать, требовать отчетов, вспоминать косяки, опоздания и лишать премии, то есть воспитывать. Но когда узнала про свадьбу, приняла событие со свойственным только матери волнением и трепетом. Советовала не спешить и подумать. Иногда придиралась по пустякам. Иногда вдруг срывалась и начинала кричать. Потом так же неожиданно отходила и выписывала премию.

Петя поехал домой. В дом, который всегда был родным, где он знал каждую выбоинку в штукатурке. Странно, но в детстве квартира казалась ему очень большой. И только после смерти бабушки он увидел две комнаты плюс балкон другими глазами – чисто вымытая, выдраенная крошечная квартирка, где и развернуться негде.

Жилплощадь Роза Герасимовна отписала внуку. Заранее, находясь в здравом уме, пригласила нотариуса, составила завещание. Документы хранила на видном месте. Баба Дуся тогда чуть не зашлась.

– Еврейская натура. Заранее все просчитала. – Евдокия Степановна ахала и охала. – Вот как она знала, что умрет? Как все подготовила? Это ж грех какой – смерть собственную так планировать. Поэтому Бог ее и забрал. А я вот живу. Вот умру, тогда и делите все, как хотите. Как по закону полагается. А где это видано, чтобы все отписать, распланировать? И почему Пете? Ребенку? Надо было отцу или матери квартиру отписать – им виднее, как распорядиться. Или мне, в конце концов. Мы же не чужие. Неужели бы я внука обидела? Да все равно ему все достанется! – Баба Дуся горько заплакала. Не из-за квартиры – из-за того, что сватья, как всегда, оказалась умнее, дальновиднее, прозорливее. Евдокия Степановна давно признала и теперь еще раз убедилась в том, что Роза Герасимовна неизменно поступала так, как нужно. Конечно, Петечке, и правильно, что Петечке. Не Светке же! Да и не Сергею. И уж точно не ей, дуре деревенской. Переругались бы, нервы друг другу вымотали последние. А так – все правильно.

Роза Герасимовна действительно составила подробное завещание. Квартира была завещана Пете. Семейная библиотека и архив переходили сыну, Сергею. Мебель и остальное имущество – на его же усмотрение. Ни невестка Светочка, ни Евдокия Степановна в завещании упомянуты не были. То, что диван, кухонный гарнитур из карельской березы, столовый гарнитур и прочие вещи отошли Евдокии Степановне, можно было отнести к благородству Сергея (да нет, чего уж говорить о том, чего не было – к наплевательству это можно было отнести и равнодушию). Баба Дуся не хотела принимать «подачки», но Сергей бы все на помойку вынес или соседям раздал – уж она его знала. И считала себя достойной хотя бы этой малости – старой мебели. И так придумала себе, что сватья ей это завещала. Но обида была сильной и стойкой – несколько лет не отпускала. Баба Дуся все понять не могла, почему их со Светочкой Роза Герасимовна ни словом не упомянула.

– А говорила, что семья… – возмущалась баба Дуся. – А как до дела-то дошло, то вот она – семья. Шиш с маслом!

Но, поругавшись для приличия, чтобы слышали соседи, признала – все Роза правильно сделала. И тут просчитала. Ведь знала же, что сватья давно о диване мечтает да о гарнитуре. Так что все равно бы забрала. А Сергей и ремонт косметический сделал, и мебель новую прикупил. Конечно, не в старье же ребенку жить.

После смерти Розы Герасимовны баба Дуся переехала в квартиру – «временно», чтобы заботиться о Петечке. Ей было плохо – дышать не могла. Воздуху не хватало. И когда Петя окончил школу и поступил в институт, баба Дуся с облегчением вернулась в деревню, наезжая время от времени «с инспекцией» – варила огромную кастрюлю борща и жарила несметное количество пирожков с капустой и яйцом, которые елись, как семечки – без счета.

Переехав к Ксюше, Петя решил квартиру сдавать – Сашка посоветовал. Не только ради денег, хотя куда ж без них, но еще и для того, чтобы квартира не пустовала, чтобы не засохли цветы, которые так любила баба Роза, чтобы за дверью были слышны голоса, а не мертвая тишина.

Пете вдруг стало больно и противно. Наверное, он все сделал не так – баба Роза бы его не одобрила. Не нужно было переезжать, нельзя было. Баба Роза всегда говорила, что поступать нужно так, как положено, а не так, как приспичит. А Пете и Ксюше именно приспичило – и переезжать, и жениться.

Петя зашел в подъезд. В закутке сидела консьержка, которая знала Розу Герасимовну и помнила Петю маленьким.

– Царствие небесное Розе Герасимовне, – сказала пожилая консьержка. – Такая женщина хорошая была. Всегда мне то конфеты передаст на Новый год, то твои вещички детские, для внуков. Добрая была, аккуратная. А твои жильцы опять за месяц денег не сдали. Уже над лифтом повесили объявление, а они и в ус не дуют. Ты им скажи.

– Хорошо. – Петя так и стоял на лестнице, не зная, зачем приехал и куда идти дальше – деньги квартиранты отдали ему две недели назад, так что повода заходить в квартиру вроде как не было.

– Что ж ты как неприкаянный при собственном жилье? – без перехода продолжала консьержка. – Жил бы здесь сам, девушку бы хорошую привел. Роза Герасимовна с того света смотрела и радовалась бы. А то чужие люди, в ее квартире. Плохо это, неправильно.

– Деньги нужны, – объяснил Петя.

– Деньги всегда нужны, это да. Но стены-то родные. Они ведь все помнят. После жильцов-то придется ремонт капитальный делать. А у Розы Герасимовны за столько лет даже уголок обоев не отклеился. Она ж все выдраивала. Соседи говорили, что у вас там осы завелись или пчелы, я уж не знаю. Надо бы потравить. Говорят, в стене щель, около окна. Только не знаю, если стена дома, то в ЖЭК надо звонить. Они ж вроде как отвечают… Как Сережа-то?

Сережей консьержка называла Петиного отца. Пожалуй, она была единственной, кто называл его так. Для всех остальных отец был Сергей Александрович.

– Как же ты похож на Сережу! – продолжала консьержка. – Только в плечах пошире. Или он пошире? Уже не помню. Старая стала. Ты ему привет передавай. Здесь-то он давно не появлялся. Все хорошо у него?

– Да, нормально, – ответил Петя.

Про мать консьержка никогда не спрашивала.

– А как Евдокия Степановна? Все в своем огороде сидит?

– Да, сидит.

– Ну понятно. – Консьержка смотрела на Петю ласково, и ему вдруг захотелось плакать. Сесть на лестницу и заплакать, чтобы эта пожилая женщина его пожалела, как маленького, кинулась успокаивать, ласкать и угощать конфетами, как делала это всегда.

– А мне баба Роза снится часто, – признался он. – Пальцем грозит.

– Чего ж ты сделал-то? – Консьержка с радостью включилась в новую тему.

– Да ничего. Жениться собрался, – признался Петя.

– Чего ж так скоро? Или беременная невеста-то? А что ж ты ее сюда не привел? У нее, небось, живешь?

Петя кивнул.

– Так неправильно это. Девушка должна в дом к мужу приходить, туда, где он хозяин. А там-то ты какой хозяин, так, гость, считай. У них там свой уклад, а ты свой должен построить. Ох, Петя, я ж понимаю, что тебе женской ласки и заботы хочется, но подумай, хорошо подумай. Поспешишь, а потом всю жизнь расхлебывать. Как уж Сережа мучился, так только Роза Герасимовна и знает. Тоже ведь поспешил.

– Зато я родился, – буркнул Петя.

– Это-то да, конечно, – спохватилась консьержка. – Это же всем радость была, особенно Розе Герасимовне. Ты умный, решишь все. Или еще не решил? Сомневаешься?

– Уже заявление подали, – признался Петя.

– Так заявление и забрать можно, если охоты нет. А если есть – тогда и на счастье. Совет да любовь. И детишек здоровеньких.

Вот каждый раз так с ним было. Заходил в дом, чтобы спросить про жильцов, и вместо этого выкладывал консьержке все, что накопилось на душе. Как будто его за язык кто-то тянул.

– Это плохо, что мне баба Роза снится? – спросил Петя.

– Ох, не знаю. Может, плохо, а может, и хорошо, – пожала плечами консьержка. – А Сережа-то что? Рад или так?

– Денег обещал дать.

– Ну, каждый что может, то и дает… А иногда бывает, что может, а не даст. А ты не отказывайся и не обижайся – бери, на молодую семью расходов много надо.

– Да не нужны мне его деньги. Он мне нужен! На свадьбе. Знакомиться вроде надо. А я не знаю как. – Петя уже не мог сдерживаться.

– А ты его ласково пригласи. Попроси. Если откажет, то и Бог ему судья, а ты будешь знать, что все сделал как положено.

– Приглашу, только он все равно не придет.

– Ну не придет, так что ж теперь? Горевать? Радоваться надо. Отгуляете свадьбу лучше всех. И за Розу Герасимовну выпейте обязательно. Вспомните ее.

Как ни странно, Пете вдруг стало легче. Консьержка была права – он пригласит отца, а дальше… И если Ксюша хочет пышную свадьбу, то пусть будет пышная – с рестораном, голубями и тамадой. Да, он будет гулять и веселиться. Сашку позовет в свидетели. И бабу Дусю пригласит. И отлично.

Петя попрощался с консьержкой, пообещал напомнить жильцам про оплату за подъезд и сказать про ос и поехал на работу.

* * *

– Тихо, сядьте все на место, я вопрос задам невесте. Отгуляет свадьба наша, заживет семейка ваша. Как свекровь ты будешь звать? Мамой будешь величать! А как свекра назовешь? Папой, чтоб он был здоров! А теперь скажи и ты, жених. Кто теперь семья твоя? С кем дружить ты будешь вместе, как ты звать-то будешь тестя? Папой, батей иль отцом, лишь бы был ты молодцом! Ну а тещу, скажем прямо, звать отныне будешь мамой! Мамы две и папы два, выпьем залпом все до дна! Даже я себе налью – тост за дружную семью!

Не в микрофон:

– Мама невесты, что? Я не знаю, будут ли они счастливы. Надеюсь, что будут. Нет, я не знаю, во сколько вам обошлась свадьба. Но догадываюсь. Да, согласен, деньги на ветер. Можно было ремонт сделать. Вполне. Давно хотели? Понимаю. Я тоже все собираюсь, да никак. Нет, я не знаком с Басковым. И с Боярским не знаком. Очень их любите? Ну, рад за них. Безрукова видел. Нет, про детей Пугачевой ничего не знаю. Что по телевизору рассказывали? Кто голубой? Да их послушать, у нас все голубые. Да, жених хорош. Очень приятный. Да, у меня глаз наметан. Не волнуйтесь, все будет хорошо у них. И детей родят. Да, дети – это счастье. Что? Если родить не сможет? Или у него проблемы? Почему вы так решили? Предчувствие плохое? Жених кольцо уронил в загсе? Ну и что – через одного роняют и ничего, живут потом. Разменяться думаете? Ну, тут я вам не советчик. Нет, у меня нет знакомого риелтора. Думаете, что гостям не понравилось? Почему? По-моему, все довольны. Танцуют, радуются. Дочка соседки за иностранца замуж вышла? И что? Завидуете? Не завидуйте. Там своих проблем хватает. Что, девушка? Музыку другую? Чем вам эта-то не нравится? Хотите как Ума Турман в «Криминальном чтиве»? Девушка, родная, вы бы еще Муслима Магомаева попросили. Кто такой Магомаев? А сколько вам лет? Ладно, не обижайтесь. Что за мелодия? Это из фильма Феллини, «Марш клоунов», Нино Рота. Что я говорю? Господи, действительно, что я говорю… Кому я говорю… Название не нравится? Кино не любите? Предпочитаете театр? Очень за вас рад. А я очень люблю эту мелодию. И фильм люблю – посмотрите, называется «Восемь с половиной». Там любовь, страсть, страдания. Почему «Марш клоунов»? Не знаю. Что, и название фильма не нравится? Ну, как сказать… А, вы хотели группу «Уматурман»? Простите, я вас не понял, думал, что вы об актрисе….Идите, танцуйте.

* * *

Петин отец, Сергей, свою мать все время разочаровывал. Баба Роза часто грустила после телефонных разговоров с сыном.

– Баба Роза, ты что? Мой отец тебя опять разочаровал? – спрашивал Петя. И Роза Герасимовна улыбалась.

Это она так говорила: «Твой отец меня опять разочаровал». Иногда баба Роза добавляла «жестоко», и Пете становилось страшно. Он не понимал, как можно жестоко разочаровать, как не понимал слово «напалмом», которое у него ассоциировалось с пальмой, «на пальме». Петя многого не понимал из разговора взрослых, но переспрашивать не решался. Как не смел спрашивать у бабы Розы, что плохого сделал папа.

Теперь Петя знал, что жестоких разочарований было несколько. Первое – когда Сережа женился на Светочке, то есть ему пришлось жениться на Светочке. Бездумный, бессмысленный союз. А все потому, что Сережа оказался безвольным и безответственным. Светочка же… Тут баба Роза замолкала. Когда Петя был маленьким, он маму тоже называл Светочкой, как называла ее баба Роза. Но ласковое «Светочка» у нее звучало недобро, с надрывом, с горем.

Следующим разочарованием стал развод – свидетельство неспособности нести ответственность за собственные поступки. Сейчас Петя очень хотел бы спросить у бабы Розы, что делать, если разлюбил – жить дальше? И он знал, что бы она ответила – да, жить, нести ответственность, сохранять достоинство, не сметь ставить жизнь близких людей в зависимость от собственных чувств и эмоций. И если бы Петя спросил у бабы Розы, жениться ли ему на Ксюше, она бы наверняка сказала «да», поскольку он уже обещал. Баба Роза была убеждена – браки заключаются не на небесах и даже не в сердце, а в голове. Решение должно быть обдуманным, просчитанным, и любовь, страсть и прочие чувства не имеют к браку ровным счетом никакого отношения. Баба Роза винила себя в том, что сын не был сдержанным и сознательным и его мимолетное увлечение привело к таким плачевным последствиям.

Петя считал, что это он – плачевное последствие, и страдал, поскольку не понимал, почему баба Роза в таком случае его любит.

Но если развод Сережи и Светочки стал «разочарованием», то дальнейшее поведение сына оказалось для бабы Розы «жестоким разочарованием». То, что Сергей согласился на развод, что забыл о достоинстве, чести, долге, в конце концов, для Розы Герасимовны стало страшным потрясением. А то, что этот развод был и для Светочки, и для Сергея избавлением, счастливым событием, которое они даже отметили в ресторане, Роза Герасимовна переживала настолько тяжело, что слегла на несколько дней с тахикардией. Напившись сердечных капель, баба Роза позвонила сватье и доложила о ресторане – это же как можно было? Отмечать развод! Как они могли? Как же теперь жить, если такие нравы? Если они даже не понимают, не отдают себе отчета в том, что жизнь еще предъявит им счет. Как можно отмечать крушение семьи? И почему они настолько жестоки, что позволили себе развод? Не в силах справиться с горем – а для Розы Герасимовны развод сына стал именно горем, – она забрала Петю и поехала к сватье в деревню. И Петя видел, как баба Роза сидит с бабой Дусей на кухне. И как Евдокия Степановна успокаивает Розу Герасимовну.

– Сережа принял все как должное и совершенно не собирался договариваться со Светочкой! – возмущалась баба Роза. – И это мой сын? Я вырастила безответственного, слабого мужчину, который не способен нести ответственность за собственные поступки!

– Да эта тоже хороша! – поддакивала баба Дуся. – Ребенка отца лишает! Не моя дочь! Ну чем Сережа виноват? Не понимаю. Вот что она теперь делать будет? Вертеть одним местом перед кем ни попадя? Да разве я ее так воспитывала? Разве этому учила? Вот пусть только явится, я ей сама ноги-то повыдергаю!

– Сережа тоже не прав. Категорически не прав! Он обязан был уговорить Свету. Она все-таки мать его ребенка. Значит, нужно было умолять, просить прощения, убеждать как угодно, но сохранять отношения. Нормальные добрососедские отношения! Ну что за ребячество? Какие чувства? Какие «люблю, не люблю»? Есть ведь долг, обязанности. Ведь не дети, должны были понимать.

– Да дети они! Им бы еще в песочнице возиться. Вот и ведут себя так, – поддакивала баба Дуся, – женились, развелись и будь здоров. А то, что дите осталось, так им и дела нет. Ну ничего, ничего. Мы вырастим. Разве не вырастим? Это все Светка. Она виновата. Женщина должна семью сохранять.

– Нет уж. Тут я не согласна, – вспыхивала баба Роза, – на мужчине ответственность. Сергей меня жестоко, жестоко разочаровал. Надо было закрыть глаза, заткнуть уши, но вести себя достойно. Как положено семейному человеку. А он повел себя хуже женщины, впал в истерику… Разве это позволительно? Непозволительно!

– Так это ж Светка хвостом вильнула первая, чего уж там? – Баба Дуся заступалась за уже бывшего зятя. – А он что? Ну что? Что?

– Я не знаю, не знаю, не знаю, – плакала Роза Герасимовна.

– Вот и я не знаю. Уже все сделано. Что есть, то и будем есть. – Евдокия Степановна подливала сватье заварку и наливку собственного приготовления – вместо кипятка.

Бабушки встали стеной, щитом, непробиваемой броней – ради внука. Петя, конечно же, ничего не знал ни о разводе родителей, ни о сложных схемах, которые на кухне придумывали его бабули. Он только помнил, что папа с мамой приезжали. Даже чаще, чем раньше. Но он не догадывался, что график посещений был составлен со всей тщательностью обеими бабушками. Чтобы ребенок не чувствовал себя брошенным и лишенным родительского внимания. Баба Дуся, как профессионал в этом деле, взяла на себя переговоры – звонила, требовала приехать, жаловалась на здоровье. А баба Роза, используя логистические способности, сидя тут же, рядом, за столом, заполняла еженедельник – кто, в какое время должен прибыть, чтобы не пересеклись, не поскандалили, не создавали «ситуации», как называла возможные конфликты Роза Герасимовна.

Надо сказать, что баба Роза хорошо относилась к Светочке – отдавала должное ее доброте, искренности. И каждый раз подчеркивала: «Она же добрая девочка, без второго дна. Бестолковая, молодая, но ее видно. Исподтишка не ударит». А Евдокия Степановна любила зятя, считая его умным, талантливым, беспутным, но «не сволочью какой-нибудь».

И обе бабушки до истерики, до дрожи любили единственного внука. И, сидя на кухне, культурно выпив по стопочке наливки, обсуждали, от кого Петечке передались таланты.

– Ну, мозги у него – в вашу породу, Роза, – говорила Евдокия Степановна.

– Зато улыбка у него Светочкина, красивая, лучистая, – отвечала Роза Герасимовна, закусывая малосольной капусткой. И тут же перескакивала: – За капустку вашу, Дуся, жизнь можно отдать! Вот ведь терпеть не могу, а ем!

– Ешьте на здоровье, я еще сделаю. Тут ведь делов-то – пресс правильный поставить да моркови не жалеть, – радовалась Евдокия Степановна и с гордостью демонстрировала сватье пресс – невесть откуда взявшийся старый чугунный утюг.

Это были редкие минуты единения двух бабушек. В Петиной памяти осталось, как баба Роза сидит в кресле-качалке на даче и обмахивается театральным веером. Баба Дуся жарит картошку на сале, с чесноком да с яйцом сверху, а баба Роза кричит ей из сада:

– Дуся, прекратите немедленно ваши издевательства! У меня слюнки текут от вашей картошки! Сало – вообще яд!

– Щас еще водочки заморожу, по стопочке жахнуть мы имеем полное право, да огурчика малосольного на тарелочку вам положу… Вот тогда, Роза, вы поймете, что такое умереть от счастья! – кричала ей в ответ баба Дуся.

И бабушки улыбались. Пете же разрешалось выпить лимонада «Буратино» и съесть мороженое «маленькими кусочками».

– За внука, – поднимала тост баба Дуся.

– Расти большой, – вторила ей баба Роза.

И бабушки смешно прикладывали целомудренные стопочки, только по одной, ну, по две, к Петиному носу, как бы чокаясь.

– Как у Сережи с работой? – Они переходили на обсуждение насущных проблем.

– Я Светочке платье присмотрела в подарок на день рождения, как думаете, купить или не рисковать?

– Петечке новые сандалии нужны…

– Надо сказать Сереже, пусть книжек ему привезет детских…

– Света звонила, не сможет приехать… заболела… лучше пусть подальше от Петечки, не дай бог подхватит…

Впрочем, редкие дни счастья сменялись неделями отчуждения. Сватьи, еще недавно сидевшие за одним столом, могли поругаться «вдрызг», как говорила баба Дуся. Например, именно с Петиным отцом оказался связан один из самых крупных скандалов между ними.

Баба Роза приехала с Петей к бабе Дусе в деревню – привез их Сергей. И как всегда, бабуля поразилась царящему там беспорядку, возмутилась, считая себя правой. При внуке Роза Герасимовна всегда была смелой и решительной. Петя уже понимал, отчего баба Роза «на взводе» – просто устала. Он опять переболел тяжелейшей ангиной, и врач напугала Розу Герасимовну фразой, что «последствия и осложнения могут быть непредсказуемыми». А когда баба Роза уставала, то становилась раздражительной, требовательной и резкой.

– Надо немедленно убрать, – заявила она сватье, – протереть пыль, помыть полы как минимум. Я не оставлю Петю в таких условиях! Он только что после болезни!

– Так как же сейчас мыть, если Сережа только уехал! Это же примета плохая – на дорогу полы намывать!

– При чем тут Сережа, когда в доме, простите за выражение, срач?

– Может, и ни при чем. А вот вы, Роза Герасимовна, сами говорили, что в прошлый раз на электричке удачно добрались. Потому что я полы не мыла после вас. Так что и сейчас, пока Сережа не доедет до города, я за тряпку не возьмусь, даже не заставляйте. Грех на душу не возьму.

Роза Герасимовна начала заламывать руки. Петя же прекрасно знал обо всех приметах бабы Дуси.

– Полы не убегут. А намывать после человека – беду накличешь, – рассказывала ему она. – И мусор вечером выбрасывать нельзя. Из дома все добро вынесешь.

Роза Герасимовна, напротив, считала, что ложиться спать, если мусорное ведро полное, – преступление. Петя привык, что баба Роза может мыть полы ночью или рано утром. Он просыпался и слышал крик бабушки:

– Обуй тапочки, здесь мокро!

Бабушка не терпела пятен на полу – тут же хватала тряпку и начинала вымывать, отдраивать. И Петя панически боялся разлить молоко или рассыпать мак с бублика. С тем же остервенением баба Роза следила за чистотой ванны. У нее была специальная щетка, которой она выскребала между плит черноту плесени. Скребла и скребла. Отдельная щетка имелась для воротничков Петечкиных рубашек, отдельная – для посуды, для раковины. Никогда, ни за что в жизни Роза Герасимовна не перепутала бы щетки и тряпки. Тряпка для пыли предназначалась именно для пыли. Для кухонного стола – исключительно, категорически для кухонного стола.

И одна-единственная тряпка бабы Дуси для всего на свете, которой она не терла, а размазывала грязь, вводила бабу Розу в истерику.

В тот день, когда Евдокия Степановна отказалась мыть полы, чтобы Сережа благополучно добрался до дома, бабушки поругались так, как никогда раньше.

– Я не могу, не позволю жить в грязи! – закричала вдруг баба Роза, схватив большое банное полотенце, правда, застиранное, вылинявшее и драное по краям, и одним рывком разорвала его на части. Налила воды и бросила в ведро тряпки.

– Что? Как? Нельзя! – подхватила крик баба Дуся и принялась выдирать из рук сватьи ведро.

– Нет, я помою! – кричала Роза Герасимовна.

– Не позволю! – задыхалась Евдокия Степановна.

Кончилось все тем, что ведро они перевернули. Баба Дуся поскользнулась и сильно упала. Баба Роза испугалась не на шутку.

Еще три часа Роза Герасимовна сидела на кухне, поджав ноги на стуле – пол был залит водой, которую Евдокия Степановна под страхом собственной неминуемой незамедлительной смерти запретила вытирать. Она охала на кровати, строго поглядывая на бабу Розу, которая порывалась слезть со стула и собрать хотя бы самую большую лужу. Можно сказать, что каждая из бабушек осталась при своем – Роза все-таки залила пол водой, а Дуся добилась того, что приметы были учтены.

Только к вечеру, когда на ноге у бабы Дуси обозначилась внушительная гематома, баба Роза собрала воду. Правда, перед этим нарисовала сватье йодовую сеточку и напоила ее сердечными каплями.

Видимо, инцидент произвел впечатление на обеих бабушек. Во всяком случае, Роза Герасимовна больше не настаивала на влажной уборке помещения, а Евдокия Степановна лично порвала на тряпки еще одно банное полотенце – для пыли, для пола, для кухни.

Маленький Петя не мог принять сторону ни одной из бабушек. Он страдал, когда баба Роза во время мытья головы больно скребла ногтями у него за ушами и в ушах тоже. Впрочем, ему не нравилось, когда баба Дуся, проверяя его трусы на предмет чистоты, их нюхала. Петя страдал от жестких, накрахмаленных воротничков рубашек – единственно приемлемой одежды для мальчика, с точки зрения бабы Розы. И так же страдал от старых брюк, которые ему выдавала баба Дуся – они были давно малы и нестерпимо жали в паху, врезаясь в попу. Зато ему нравилась присказка бабы Дуси, которую она повторяла всегда, когда его мыла: «С гуся вода, с Петечки все болезни и худоба». Но так же нравилась чистая, теплая после утюга постель, которую ему застилала баба Роза.

– Бабуль, а ты помнишь, как… – часто спрашивал Петя бабу Дусю.

– Не помню, милый. Старая я уже, – всегда отвечала бабушка.

– Но как же ты не помнишь? – удивлялся внук, который все чаще и чаще в мыслях возвращался в детство.

– Чего ты в прошлом-то копаешься? – не сдавалась баба Дуся. – Ты о будущем думай. А прошлое тебе само о себе напомнит.

Например, Евдокия Степановна наотрез отказалась «припоминать» один эпизод, который Петя как раз помнил прекрасно.

Во время очередного пребывания у бабы Дуси в деревне у него завелись вши. Причем замечено это было не сразу – Петя успел расчесать голову до крови.

– У него тики! – воскликнула баба Роза, которая приехала забирать внука.

– Какие такие тики? – не поняла баба Дуся, но на всякий случай сразу же обиделась.

Петя сдерживался как мог, стоя между бабушками, но все время поскребывал то затылок, то виски.

– Срочно нужна консультация невролога! – провозгласила Роза Герасимовна. – Я так и знала, что для мальчика семейные проблемы не пройдут бесследно!

– Кого? – не поняла баба Дуся. – Да нормальный он. Жарко, вот и чешется. А голову мы три дня назад мыли. Я ему воду грела.

– Три дня назад? – ахнула баба Роза.

Петя попал на прием к неврологу, который нашел повышенную возбудимость и прописал таблетки. Заодно баба Роза отвела его к терапевту, которая велела сдать анализы. Злая медсестра больно проколола ему палец.

Анализы не выявили ничего подозрительного, а таблетки не действовали. Невролог посоветовала отправить Петю на природу, на свежий воздух, что баба Роза и сделала скрепя сердце.

Только отмытый и отчищенный до столичного звенящего блеска Петечка снова оказался у бабы Дуси, Роза Герасимовна уехала, к искренней радости Евдокии Степановны. Она, естественно, не мыла полы, чтобы сватья побыстрее добралась до города. И уже вечером, отпаивая внука козьим молоком с сухим пряником, ахнула. Петечка продолжал поскребываться.

– А ну, дай я посмотрю. – Баба Дуся включила свет и нацепила на нос очки.

Петя покорно отложил пряник и подставил голову.

– Вот вся дурь от мозгов! – захохотала баба Дуся. – Чем больше ума, тем больше проблем! У тебя ж вошки! Как я сразу не догадалась? Вот я тоже дурында! Ума так и не нажила! Ладно, Роза – уже не знает, что придумать, но я-то куда смотрела? – хохотала баба Дуся, от восторга похлопывая себя по ляжкам. – Это мы щас враз исправим!

Она сбегала к соседке и вернулась с машинкой для стрижки. Петя был обрит наголо и отмыт «для гарантии» дустовым мылом. При этом он остался почти голым, поскольку всю одежду баба Дуся «забрала на обработку» – на участке разожгла костер, поставила большой котел, где белье булькало и стерилизовалось.

– Только это, – сказала баба Дуся Пете, – ты скажи, что тебе жарко было. Про вошек-то не рассказывай.

Баба Роза, приехавшая через неделю, увидев лысого внука, оказавшегося лопоухим, схватилась за сердце, за голову и даже за ногу.

– Зачем? – простонала она.

– Так жарко было, – спокойно ответила Евдокия Степановна. – И волос потом хороший будет. Кудрявый, как у Светочки.

– Не волос, а волосы! – проорала Роза Герасимовна.

– Так какая разница? Лишь бы хороший, – не стала спорить баба Дуся.

Баба Роза сграбастала молчавшего, как партизан, Петечку в объятия и увезла в город, как будто там его уши чудесным образом могли уменьшиться, а волосы отрасти за ночь. Тем же вечером, заливаясь слезами, Петя признался, поскольку не мог больше скрывать эту страшную тайну от бабушки, – у него были вошки.

– Кто был? – не поняла баба Роза.

– Вошки, – повторил Петя.

– Не вошки, а вши. Говори правильно, – одернула его Роза Герасимовна и тут же всплеснула руками и даже отшатнулась от внука.

Следующие несколько дней Петя урывками слышал разговоры бабушек.

– Это все от вашей непролазной грязи! – кричала в трубку баба Роза. – Петю я к вам больше не отпущу, так и знайте! Что? У всех детей были вши? Меня не волнуют другие дети! Вы запустили Петечку! И на кого он сейчас похож? Не знаете? А я вам скажу – на беспризорника! Мне стыдно с ним на улицу выходить! Что? Вам не стыдно? Привезти его к вам? Да ни за что! Вы угробите ребенка! Доведете его до брюшного тифа! Или до туберкулеза! Что? Какой типун? Это мне типун на язык? Накаркаю? Да ваш дом, Евдокия Степановна, проще сжечь, чем отмыть. Да, да, сломать и новый построить. Может, у вас там не только «вошки», – баба Роза передразнила интонацию сватьи, – но и блохи! Или клещи! Или я не знаю, кто еще! Как же так можно было? Что? Да, согласна, хорошо, что вши, а не тики. Но это вас совершенно, совершенно не оправдывает! И не умаляет вашей вины! Господи, какие волосики у Петечки были! Какие кудряшки над ушками. А сейчас? На кого он похож? Я ж смотреть на него не могу без содрогания. Бедный мальчик. И так болеет, а теперь еще и лысенький… Как же я с ним в поликлинику пойду – это же неприлично. Что обо мне люди подумают? Стыд какой. – Баба Роза заплакала, не сдержавшись.

Петя слушал бабушку и почесывал затылок – от этой привычки он долго не мог избавиться.

– Ну что ты вошкаешься? – прикрикивала на него Евдокия Степановна, и Петя долго не мог понять, что это значит. Вшей с того случая у него больше не было, а почему баба Дуся вспоминает это «вошкаешься», непонятно.

Петя перечитывал письма, найденные в коробке из-под конфет, и удивлялся – эти две женщины всю жизнь оставались между собой на «вы» и лишь в редкие минуты, под водочку, под картошечку с капусткой, или в моменты общего горя или общей радости, переходили на «ты». Роза Герасимовна терпеть не могла панибратства, а Евдокия Степановна «блюла» приличия. У нее был собственный кодекс поведения и свои понятия о том, что принято, а что нет.

* * *

Баба Дуся уже плохо видела – катаракта на обоих глазах – и почти ничего не слышала. Мобильные телефоны отвергала с яростью.

– Пальцами я скорее наберу, – говорила она внуку, который дарил ей мобильный телефон. И набирала со старого стационарного телефона с огромным диском. Дозванивалась. Путалась, но дозванивалась. Разве что чудом.

– Петечка, уже второе мая, – кричала она в трубку, – надо к бабе Розе съездить!

И Петя вез бабулю на кладбище. Баба Дуся, полуслепая, с ходунками, шла к могиле. Отставляла ходунки и протирала могильный камень чистой белой тряпочкой, чтобы сделать приятное покойной сватье. Слепыми пальцами втыкала рассаду бархатцев.

– Бабуль, давай закажем, тут все сделают – и помоют, и посадят, – не раз предлагал Петя.

– Лучше меня никто не сделает, – отвечала Евдокия Степановна и следила за могилой не хуже, чем баба Роза за чистотой в доме.

Дважды в год – в день рождения и в годовщину смерти Розы Герасимовны – баба Дуся отправлялась на кладбище, одевшись в торжественное черное платье из гардероба покойной сватьи. Прикалывала брошь. С раннего утра, часов с пяти, хлопотала на кухне, готовя стол – чтобы, вернувшись, отметить, помянуть. Петя должен был присутствовать – никаких отговорок баба Дуся не принимала.

– Бабуль, я вечером заеду, у меня работа, – объяснял Петя.

– Какая такая работа? – удивлялась бабуля. – Ты забыл, какой сегодня день?

И Петя понимал, что работать все равно не сможет – баба Дуся грозила самыми страшными проклятиями. Он доводил Евдокию Степановну до могилы сватьи, усаживал на скамеечку и помогал достать из сумки гостинцы – конфеты, хлеб, наливку. Конфеты баба Дуся обязательно раскладывала по углам участка, ставила рюмку с наливкой и принималась обстоятельно докладывать сватье о последних событиях в своей и Петечкиной жизни. Рассказывала про яблоки, картошку, про то, что у соседки коза потерялась. Евдокия Степановна плакала, просила прощения, ругалась, ссорилась, мирилась, смеялась, вспоминала старые обиды и попрекала через слово:

– Зачем же ты умерла? Вот жила бы сейчас и все бы видела. А то мне приходится тебе все рассказывать. Вот что тебе не жилось-то?

Здесь, на кладбище, баба Дуся всегда была со сватьей на «ты». И не могла ей простить, что та ушла так рано….

– Ты ж со своими врачами здоровее меня была! – возмущалась баба Дуся. – И лекарства глотала, какие мне и не снились. Дорогущие! И что? Помогли тебе эти лекарства? А я говорила – нечего на них деньги тратить. Вранье сплошное. А я вот в памперсах хожу. Ты ж небось и не знаешь, что это такое. Очень удобно, я тебе скажу. Жаль, что ты не попробовала. Как пеленка, только стирать не надо. На три часа хватает. Вот придумали такие клеенки под задницу, а зрение мне не могут исправить. Не придумали еще. Говорят, я наркоз не выдержу. Смешные они, врачи. Сколько мы с тобой выдержали, что ж, наркоз бы их не перенесли? Уж чего мы с тобой только не переносили. А от твоей болезни лекарства еще не изобрели. Все обещают…

* * *

– Дорогие друзья! А вот у нас и сюрприз! Пожаловали к нам нежданные-негаданные гости – цыгане! Кто цыган-то заказывал? Вот сейчас начнется настоящее веселье – будем петь и плясать. Давайте поприветствуем наших артистов, которые будут исполнять свадебные частушки!

Запевай, цыганочка! А мы подпоем!

С неба звездочка упала на прямую линию, меня милый переводит на свою фамилию! Эх! Ох!

Кто сидит не развлекается,

не танцует, не поет?

Пусть на нас не обижается —

в виде штрафа рубль дает!

Эхххаааа!

А мне милый изменил,

На козе уехал в Крым,

А я маху не дала,

На корове догнала.

Эххххааа!

Прокусил большой бульдог

Теще ногу тощую.

От укуса сразу сдох —

Подавился тещею.

Эхххааа! Оххааа!

Глупо делала девчонка —

Замуж торопилася:

Увидала бабью жизнь —

Скоро прослезилася.

Не в микрофон:

– Что? Что пропало? Банка с деньгами? Нет? Праздник? Позор? Почему позор? Цыгане поют частушки? Ну, поймите, тут совсем не моя вина. Других костюмов для артистов не было – все заняты. Да, сейчас пик свадебного сезона. Что осталось, то и предложили. Хорошо, хоть цыганские были. А от гаданий и цыганских романсов молодые сами отказались. Они частушки захотели. А русские народные костюмы у нас на другую свадьбу уехали. Да, там все в таком стиле – с бубенцами. Те молодые даже тройку лошадей заказали и скоморохов. И заказывали заранее. Мама невесты, прекратите истерику! Ничего не пропало! Все веселятся! Это же смешно – цыгане поют частушки. Да вы посмотрите на артистов, они же русские! Вон та, главная, цыганка – она Иванова по паспорту! Да, я сам видел! И у нее за плечами хоровое училище! Частушки – ее специальность. Согласитесь, поет она хорошо. Согласны? Ну так что вы претензии предъявляете? Тетя невесты, а вам что не так? Политические частушки? Где? У кого? Про Крым? Так кто же знал, что так все обернется? Что ж теперь, частушки переделывать? Вы знаете, сколько лет мы их поем? И ничего. И дальше петь будем! Какие у вас еще претензии? Почему бабья жизнь тяжелая? И почему милый изменил? Тетя невесты, это шуточные частушки. Понимаете? Шуточные. Ну хотите, мы сейчас все прекратим. Хотите? Нет, не я придумывал частушки. Кто? Не знаю. Народ придумывал! Да, наш русский народ! Да, я тоже по паспорту русский. Не похож? Ну хорошо. Еврей я. И по маме, и по папе. Что? Вы сразу догадались? Я очень за вас рад. Почему я тамадой работаю? Позорю нацию. Вот, судьба так сложилась. Да не придумывал я эти частушки! Нет, мне срочно нужно выпить. Не могу больше. Девушка! Да, вы! У вас там еще в бутылке осталось виски, которое притворяется кока-колой? Отлично. Дайте хлебнуть. Да не нужен мне бокал. Уже не нужен. Спасибо. Что случилось? Иванова, Танька! Гости «Шмеля» требуют! Спой им! Да, я знаю, что ты не Михалков. Пожалуйста, Танюш, умоляю, спой что-нибудь политкорректное. Что, тетя невесты? Да, она может спеть «А напоследок я скажу…». Танюш, дай мне три минуты, умоляю. Я хоть выйду, покурю.

* * *

Баба Дуся выбрала себе место на краю стола, почти у входа, чтобы поставить ходунки.

– Что вам налить? – спросил официант.

– Водки, – велела баба Дуся.

Вообще-то она не официанту ответила, а просто приказала. Слышала все хуже. Приходилось кричать. От слухового аппарата баба Дуся отказывалась наотрез.

– Бабуль, все хорошо? – подошел к ней Петя.

– Что?

– Баб Дусь, это я, Петя!

– Петя? – Баба Дуся уставилась на внука слепыми глазами. – Что-то не похож.

Бабуля, хоть и с двойной катарактой, как всегда, углядела самую суть – Петя действительно был сам на себя не похож. В костюме, чисто выбритый, подстриженный, как призывник перед срочной службой. Ксюша твердила, что он должен сбрить бороду и привести себя в порядок. Тетя Люба была против, считая, что отросшая щетина, которая, однако, недотягивала до того, чтобы называться бородой, придает Пете солидности и возраста.

– А то ты будешь выглядеть старше! – кричала тетя Люба племяннице. – Лена, что ты молчишь? Тебе как больше нравится – бритый или нет?

– Как молодые решат – так и будет, – покорно отвечала Елена Ивановна, которая в последнее время стала слезливой и превратилась в тень почти в буквальном смысле слова – ходила на цыпочках, говорила шепотом. Тетя Люба, напротив, то и дело срывалась на крик и истерику, причем по любому поводу. Вот теперь спорила с Ксюшей, положена ли жениху щетина. Жених в этом обсуждении не участвовал, заняв позицию Елены Ивановны – как Ксюша решит, так и будет.

Рано утром Петя, поддавшись неведомому порыву, поехал к бабе Дусе. Но сначала зашел в парикмахерскую «Локон». Теперь, конечно, салон. И не «Локон», а «Стиль». Но раньше это была обычная парикмахерская, куда Евдокия Степановна, когда приезжала в город, ходила краситься и делать «перманент».

Петя стригся здесь все детство. И баба Роза, у которой была тайная страсть к длинным волосам у детей – когда даже мальчики похожи на девочек с локонами, – падала в обморок. Петя выходил из салона, подстриженный под «лысый бобрик», с жестким ершиком, о который можно было уколоться, проведя рукой. Роза Герасимовна каждый раз после стрижки доставала из шкафа коробочку, в которой хранились свернутые маленькими конвертиками листочки из обычной школьной тетрадки. Подписанные – «Петины волосики, 1 год». «Петины волосики, 2 года». Баба Роза раскрывала конвертик и осторожно трогала льняные завитки…

Петю всегда стригла тетя Зина, которая приветствовала его загадочной фразой: «Не журись, волосы не зубы – отрастут».

Конечно, тети Зины в салоне давно не было – на ее месте, у крайнего от окна кресла, стояла женщина средних лет. Перед Петей в очереди сидели двое мужчин. Петя, дождавшись, покорно сел в кресло.

– Вам куда? На паспорт или так, на жизнь? – спросила женщина.

– На свадьбу, – ответил Петя.

И женщина всколыхнулась, заволновалась и, пока стригла, выясняла подробности – кто невеста, беременная или так, по любви? А чего в их салон зашел? Ведь не статусный вроде.

– Я сюда еще в детстве ходил, – признался Петя.

И тетка опять захолонулась, обдав его запахом пота, а когда мыла голову, то больно скребла ее, почти как баба Роза. А вот уши полотенцем эта женщина вытирала ну точно как баба Дуся. Петя аж вздрогнул от давно забытых ощущений – да, бабушка умела так в «ухах» поковырять, что они потом долго горели. Она верила, что если массировать мочки, то ребенок вырастет высоким и уж конечно здоровым. Парикмахер, пока стригла, наклоняла ему голову материнским жестом – уверенным, решительным.

Петя вышел из салона с привычным «бобриком», чуть длинноватой челкой и тщательно выбритым затылком. Он даже хохотнул, увидев себя в зеркале – Ксюша наверняка будет в шоке.

Он положил двести рублей чаевых – парикмахер начала совать деньги назад.

– Тебе ж сейчас надо будет! – причитала она. – Каждую копейку придется считать! – И вдруг заплакала. Горько, как плачут матери, провожая сына на верную смерть. И перекрестила Петю как на дальнюю дорогу. – Такой ведь молоденький еще! – всхлипывала она. – Зачем же ты в этот омут лезешь? Ведь вижу, что не по любви! Затянет, и не выкарабкаешься! Всю жизнь себе сломаешь!

– Да все хорошо будет! – заверил ее Петя.

– Дай-то Бог. Дай-то Бог, – отозвалась парикмахер. – А уши-то торчат, как у первоклашки! – вдруг засмеялась она сквозь слезы. – Ох, невесте не понравится. Задаст она тебе!

– Задаст! – эхом откликнулся Петя и тоже засмеялся.

Ксюша, конечно, задала. Заявила, что не будет с ним фотографироваться, потому что он выглядит как дурак и испортит все фотографии. Пете было все равно. Он был только рад, что Ксюша красуется перед вазой с цветами, фотографируется с подружками и не требует, чтобы Петя непременно стоял рядом.

Он сидел за отдельным, «для молодых», стоящим поперек зала, столом и краем глаза следил за бабой Дусей. К ней подсела тетя Люба и, видимо, попыталась завести разговор. Евдокия Степановна не слышала, не отвечала, и тетя Люба вскоре сдалась – встала и ушла к Елене Ивановне и другим родственникам. Подходили новые гости, которых Петя не знал. Оставалось только удивляться, что у Ксюши обнаружились тетушки с сыновьями и невестками, племянники с подругами и дядья с женами, хотя считалось, что у нее, кроме мамы и тети Любы, никого и нет на всем белом свете. В зале появилась женщина, к которой немедленно кинулась Елена Ивановна и повела ее на «лучшее место» – чтобы было видно молодых, подальше от музыкальных колонок. Такое место оказалось рядом с бабой Дусей. Елена Ивановна что-то сказала Евдокии Степановне, улыбнулась – бабуля не отреагировала. Сидела, как застывшая мумия. И только когда почетная тетя начала присаживаться, баба Дуся схватила ходунки и загородила ими стул.

– Занято, – заявила баба Дуся, превратившись в Евдокию Степановну.

Елена Ивановна наклонилась, что-то начала кричать ей в ухо, но Евдокия Степановна снова замерла и не реагировала. Елена Ивановна, оставив почетную гостью подпирать стену, кинулась к Пете. Но он уже и сам спешил в ту сторону, где сидела его бабуля, за столом со скатертью, стойко и навязчиво пахнущей чужой блевотиной, перевидавшей много свадеб, юбилеев и поминок. Он спешил к бабуле, которая брезгливо отодвинула от себя дешевую тарелку с засохшими внутренностями тарталетки, призывавшей гостей гадать – с какого юбилея или поминок закуска перекочевала на этот стол. Он хотел только одного – чтобы бабу Дусю оставили в покое эти женщины, чтобы позволили ей сидеть там, где она хочет, и прекратили бы эти бесконечные подсчеты «плюс один стул, минус два стула», которыми был занят весь последний месяц подготовки. Петю тошнило от запаха скатерти, от стола «молодых», за которым было тесно и одному, который торчал, как бельмо, посреди зала, от незнакомых лиц, от скисшего салата с увядшей петрушкой сверху. Его тошнило даже от Ксюши, которая терзала фотографа и, по всей видимости, решила именно в этот день нафотографироваться на всю оставшуюся жизнь, побив все рекорды. Фотограф покорно снимал Ксюшину сумочку, вышитую бисером, Ксюшин букет невесты, тоже увядший, сникший и попахивающий то ли нафталином, то ли формалином. Ксюша фотографировалась со всеми входящими в зал гостями, рядом с табличкой с названием ресторана, на которую она кокетливо указывала пальчиком. Она хотела быть запечатленной с тамадой, с микрофоном, за столом, рядом со столом, на танцполе, с вазой, без вазы, с фатой, без фаты и снова с фатой. Она стыдливо приподнимала подол платья, демонстрируя фотографу подвязку, поворачивалась спиной, приподнимала и распускала волосы. Петя смотрел на Ксюшу и… вливал в себя очередную стопку водки, которая совершенно не производила нужного эффекта. Он оставался трезвым как стекло. Настолько трезвым, что становилось тошно.

Петя не принимал участия в выборе ресторана, оставив все на усмотрение Елены Ивановны, тети Любы и Ксюши. Сейчас ему хотелось верить, что Ксюша к этому тоже не имела отношения. Неужели она могла согласиться на колышущееся от малейшего толчка по столу заливное землянистого цвета и салат оливье, который раскладывали официанты, шмякая ложками на тарелки? На вариацию, по всей видимости свадебную, салата «Цезарь» – щедро залитое дешевым майонезом месиво из пожухлых салатных листьев, сгоревших гренок и кусков сухой и терзающей десны и горло, как наждачная бумага, курицы, которую невозможно было ни прожевать, ни проглотить. Петя с тоской смотрел на винегрет и вспоминал бабу Розу, которая вбивала ему правописание – винегрет, от французского «винэгр», уксус, значит, винегрет, запомнил? У Розы Герасимовны был свой взгляд на преподавание русского языка, впрочем, как и на все остальное. Петя заметил, что у одной из тарелок, стоявших на столе, – края с «щербинкой», отколотые. И увидел прямо перед собой бабу Розу, которая стояла и строго грозила ему пальцем. Петя налил себе еще водки.

Да, тарелки… Роза Герасимовна тщательно следила за «посудой». Суповая тарелка непременно должна была стоять на большой, для горячего. Суп баба Роза подавала только в супнице. И если замечала, что от ручки чашки или ободка тарелки откололся кусочек, незамедлительно отправляла посуду в мусорное ведро. Баба Роза считала, что красивая посуда – как чистое белье. Непреложное правило.

Столовые приборы она протирала со всей тщательностью, избавляясь от малейших следов пятен. У Пети всегда, сколько он себя помнил, были отдельные тарелки, вилки, ножи, чашки и стаканы, которые никто, ни при каких обстоятельствах не мог использовать. Петечкина посуда даже хранилась на специальной полке, которая подвергалась ежедневной влажной обработке чистящими средствами.

Евдокия Степановна, несмотря на «засранность», как характеризовала это состояние в порыве негодования Роза Герасимовна, и пренебрежение к чистоте дома, за посудой следила с тем же маниакальным вниманием. Баба Дуся не доверяла современным чистящим средствам. На кухне в специальной кастрюльке у нее стоял мыльный раствор из хозяйственного мыла и сода в отдельной баночке. Только этими средствами она и пользовалась. И разбавляла, полоскала в пяти водах, отчищала тарелки, кастрюли и чашки жесткой губкой, избавляясь даже от намеков чайного налета и мыльных пятнышек.

Баба Дуся подозвала официанта. На самом деле она выставила ходунки, перегородив путь прыткому, но равнодушному юноше. Тому ничего не оставалось, кроме как остановиться.

– Поменяй! – Баба Дуся ткнула пальцем в тарелку и бокалы, которые были лишь на порядок лучше одноразовых. Мальчик пожал плечами и смутился. Он не мог ничего сделать. У него не было других бокалов, и вдруг на мгновение ему стало за это неловко. Этот банкетный зал, как и все заведение, был рассчитан на битье посуды, на лежание в салате, на танцы на столе и дай бог, чтобы не на скатерти, на то, что спиртное залакирует тарталетки и желудки у гостей окажутся достаточно крепкими, чтобы выдержать салат без срока годности.

Вот и сегодня в соседнем зале справляли поминки, а внизу, на цокольном этаже, гости гуляли на юбилее. Петя, приехавший отдельно от Ксюши, запаниковал, увидев на улице толпу людей в черном. Он не знал, что этот ресторан специализируется на подобных мероприятиях, разводя по трем залам скорбящих и празднующих, горе и радость. Здесь удивительным образом замыкались все жизненные циклы, исключая разве что рождение. И лишь туалет – один на все три зала – был объединяющим центром. И Пете даже не пришлось представлять, что его ждет дальше – он видел это собственными глазами. Он хотел сказать об этом Ксюше, но она как раз фотографировалась на фоне втиснутого в напольную вазу огромного букета алых гвоздик, которые были предназначены для усопшего.

Мужчины, собравшиеся у входа, курили, женщины утирались одноразовыми платками-салфетками. Здесь все было одноразовое – и посуда, и еда, и даже эти салфетки. Поскольку в здании курить было запрещено, гости из трех залов выходили на улицу, где стояло помойное ведро. Не мусорное, а именно помойное – так говорила баба Дуся. И Петя понял наконец, что это означает – ведро, куда бросали окурки, платки и смахивали ошметки салата с платьев и пиджаков.

Перед рестораном, выбравшим себе такую стезю, или, как стало принято говорить, «нишу», бегали, как заведенные механические игрушки, разодетые в парадное дети, замученные, осоловевшие от взрослого мероприятия. Безутешно плакал ребенок на руках у матери. Стояла беременная женщина, утянутая в платье. Ей было душно. Душно везде – и внутри, и на улице. Она вышла глотнуть воздуха и вынуждена была дышать сигаретным дымом. Тут же стояли гости с поминок, с юбилея и Петины и Ксюшины гости – веселые, радостные. Этот кусок, клочок улицы, казался кошмаром, в котором смешалось запланированное буйное веселье, неискреннее горе и демонстрация тщеславия и достижений прожитых лет.

Петя стал задыхаться так же, как та беременная женщина, которая медленно курсировала между группками людей, пытаясь поймать направление ветра, чтобы избежать смога. Но стоило ей отойти в сторону, ветер менялся, и беременную обдавало новой порцией табачного дыма или выхлопами подъезжавшей машины. Петя прижался к старому кондиционеру, который медленно крутил вентилятором, отхаркиваясь вонючим, теплым воздухом, и представил себе дальнейшую жизнь – вот сейчас он отгуляет свадьбу, потом, когда станет толстым, потным, пьяным мужиком с торчащей из штанов рубашкой, отметит юбилей. Рядом будет стоять Ксюша, превратившаяся в тетку, бабищу, в жутком костюме с яркими, аляпистыми цветами по подолу, с кудельками, которые сделаны явно накануне и держатся из последних сил. А потом он умрет, и на его похороны придут такие же посторонние ему люди, какие сидят сейчас в зале, на его свадьбе. И про него, Петю, будет говорить какой-то парень, как тот, что крутится сейчас вокруг Ксюши – то ли коллега, то ли бойфренд подруги, то ли бывший жених, с которым Ксюша решила «остаться друзьями». Или будет другой мужик – троюродный племянник или двоюродный брат племянника. И этот условный мужик будет сидеть за столом, жрать салат оливье, вливать в себя водку и произносить тосты. А Ксюша, как вот эта вдова, вышедшая покурить, не сможет даже заплакать. Не из чего плакать. Одна задача – скрыть радость, что отмучилась, да провести все не хуже, «чем у людей», – как положено, богато. Чтобы никто из родственников не сказал, что не так отметили, пожалели денег, сэкономили. Нет, нужно, чтобы с размахом, с шиком. Накормить и напоить «до усрачки», как говорила баба Дуся, всю дальнюю родню, которая съедется, сбежится, напьется и станет обсуждать, стоит ли вдове теперь снова выходить замуж.

Петя попросил у кого-то сигарету, хотя не курил, и затянулся. Перед глазами поплыло. Он понял, что его свадьба ничем не отличается от похорон и этого сабантуя по случаю пятидесятилетия стоявшего рядом мужика – пузатого, красномордого, пьяного вдрызг уже в начале банкета. Петя смотрел на бегавших кругами детей, игравших в салки, мокрых, как щенята, измученных, задерганных родителями, и до него наконец доходило значение фразы бабы Розы: «Похороны и свадьбы – не место для детей».

Он заметил девочку лет пяти – крошку с очаровательными локонами и очень строгими умными глазами. Она не играла в салки, а стояла и наблюдала за взрослыми. Наверное, она была самой взрослой и разумной из всех присутствующих. И когда на улицу выбегали нанятые фотографы – со свадьбы, с юбилея и даже с поминок, они натыкались на эту красавицу с обложки и начинали подставлять к ней дядей и теть и фотографировать. Девочка стояла смирно, покорно, но не улыбалась. Кадры наверняка получались удачными – фотографы были довольны и таскали девчушку от одной группы гостей к другой. Малышку обнимали полупьяные тетки в леопардовых платьях, прижимала к груди безутешная вдова. И всем было наплевать, притащили девчушку на похороны, на юбилей или на свадьбу. И кем она кому приходится, было совершенно не важно. Петю тоже заставили сфотографироваться с девочкой.

На слабых ногах он зашел в зал, схватил огромный букет из воздушных шаров, принесенный кем-то из гостей, и вынес на улицу. Шаров было штук пятьдесят. Он отдал их девочке, а та раздала другим детям. И теперь дети бегали по улице с шарами, то и дело слышались всхлопы от лопающихся шариков, и Пете стало немного легче.

– Зачем ты отдал шары? – Петя повернулся и увидел разъяренную Ксюшу.

– Не знаю, – улыбнулся он.

– Дурак, – заявила Ксюша и пошла отбирать у детей шары. По всей видимости, и они служили атрибутом для фотосессии.

Нет, Ксюша не могла такое придумать. Наверняка это тетя Люба. Или Елена Ивановна. Ксюша совсем другая. Она ведь должна чувствовать, что ему плохо, думал Петя.

– Иди, там что-то с Евдокией Степановной, – велела Ксюша.

Она была уже женой. И говорила как жена. И смотрела как жена. Пете не пришлось прилагать усилий, чтобы представить ее через тридцать лет на собственном юбилее. Она будет идеальной супругой юбиляра – в костюме, с кудельками, затянутая в корректирующие трусы, строго следящая за тем, чтобы он не выпил лишнего и чтобы за нее, жену, не забыли произнести тост.

Петя вернулся в зал, хотел подойти к бабе Дусе, но его подхватили под руки тамада, Елена Ивановна, тетя Люба и вернули за специально отведенный стол. Тамада должен был отработать очередной номер программы.

Вот кто нашел этого ведущего? Ксюша? Нет, она не могла. Наверняка совершенно точно тетя Люба.

Тамада, которого звали Леонид, был закреплен за этим заведением. От его костюма пахло вчерашними похоронами, как от скатерти – блевотиной, которая не вытравляется ни дешевым порошком, ни ополаскивателем. Мужчина лет сорока с гаком, густо покрытый театральным гримом. Настолько густо, что мог соперничать с тетей Любой, которая не пожалела пудры и пошла пятнами. Петя смотрел на него с интересом – силился понять, подкрашены у него глаза или это естественная окантовка? И поймал себя на мысли, что все происходящее, включая его собственные мысли, напоминает если не сумасшедший дом, то сборище людей с легкими психическими расстройствами. Наверное, сейчас он, жених, должен думать о Ксюше, а не гадать – накрашены ли глаза у тамады. И подойти к бабуле, которая так и не притронулась ни к еде, ни к напиткам, а утирает глаза большим мужским платком. Петя видел, что та почетная дама так и стоит около стены, полыхая от гнева, поскольку баба Дуся отгородила свободный стул ходунками, как баррикадой, а другого места, видимо, не нашлось. «Минус один стул», – заметил про себя Петя.

Тамада тем временем продолжал вести программу, медленно подбираясь к конкурсу.

– Я ведущий-интеллектуал, – говорил он, – поэтому готовился к нашему следующему конкурсу по энциклопедии Бог’гауза и Еф’она.

– По какой энциклопедии? – спросил Петя у Ксюши, которая сидела с такой улыбкой, что были видны коренные зубы.

– Тихо, – цыкнула на него его милая, добрая, ласковая Ксюша, которая теперь официально стала его женой. Петя даже вздрогнул, только сейчас осознав всю значимость произошедшего, можно сказать, весь «ужас». И только сейчас понял, о чем его предупреждали баба Дуся, консьержка в его доме и парикмахерша из салона: туда-то шагнуть легко, а вот назад…

– Я понял – это Брокгауз и Ефрон! Лучше бы он в Википедии смотрел, Википедия – проще выговорить, да? – пошутил Петя, но Ксюша посмотрела на него строго и с неодобрением. – А других тамадов или тамадей не было? – все еще шутил Петя.

– Тебе не нравится? – Ксюша наконец прекратила демонстрировать коренные зубы. – Сам бы и выбирал! Он очень профессиональный ведущий!

– Хорошо, я верю… просто смешно… тамада и букву «эр» не выговаривает. Спасибо, что не заикается.

– Он заикается. То есть заикался! – Ксюша наклонилась к Пете и шептала ему на ухо, чтобы не обижать тамаду, который в данный момент рассказывал про свадебные приметы, о которых прочитал у «Бог’гауза и Еф’она». – Я с ним разговаривала, и он признался, что долго лечился от заикания. И только пару лет назад справился. Но не совсем. Когда устает или нервничает, начинает заикаться. Бедный. Поэтому его театральная карьера и не сложилась.

– Слава богу, – хохотнул Петя.

– Чего ты злой такой? Человека пожалеть надо, а ты издеваешься! – Ксюша, видимо, в знак поддержки, снова принялась демонстрировать отбеленные несколько дней назад специально к свадьбе зубы.

– А вот еще есть такая примета. Что принесет счастье невесте, если у нее на платье окажется «йоза, чейтополох, епейник или…»

Окончания Петя не дождался. Чтобы не расхохотаться в голос, он глотнул шампанского и закашлялся – как говорила баба Дуся в таких случаях, «не в то горло попало», и Петя в детстве верил в то, что у человека есть несколько горл. Два как минимум, а то и больше.

– Теперь я буду звать его «епейник», – прошептал Петя Ксюше, которая совершенно не собиралась стучать его по спине, чтобы он мог откашляться.

– Прекрати, ты портишь мне свадьбу! – сказала Ксюша совершенно серьезно.

– Слушай, но ведь это смешно – чейтополох! – Петя не узнавал свою невесту.

– Вообще не смешно! – Ксюша обиделась. – Тетя Люба с мамой так старались, а тебе все не нравится. Ты всем недоволен. Может, ты уже жалеешь, что женился на мне?

Петя не успел ей ответить. Он сам, да и все вмиг притихшие гости услышали, как баба Дуся со скрежетом пододвигает к себе ходунки, тяжело поднимается и сбрасывает со стола несколько тарелок. Ей нужно было место, чтобы опереться, но мешали тарелки, поставленные в два слоя. Видимо, это тоже было ноу-хау ресторана. Во всяком случае, нигде больше Петя такого не видел. Тарелки с закусками, которые не поместились на столе, были выставлены вторым рядом. Сверху. Получалась маленькая пирамидка из тарелок, где склизкая картошка соседствовала с зажаренным до черноты стейком семги. Так вот баба Дуся опрокинула этот тарелочный бутерброд, осыпавшийся с грохотом, и гости тут же замолчали. Даже тамада замолчал, но выкрутился:

– На счастье! Гойко!

Петя чмокнул Ксюшу – гости не считали, не хлопали, а в тишине, замершей, странной, гнетущей, смотрели на Евдокию Степановну. Она медленно шла в центр зала, выставляя перед собой ходунки. Чудом не задев угол стола и вазу с цветами, она вышла на середину и протянула руку, ощупывая пространство. Наверное, она шла на голос тамады, который юркнул к компьютеру, чтобы поставить музыку.

– Ты где? – спросила громко баба Дуся. – Епейник! Иди сюда и дай мне микрофон!

Петя, в оглушающей тишине, расхохотался. Если бы здесь была баба Роза, она бы наверняка «провалилась на этом самом месте». Так она всегда говорила – с восторгом и едва скрываемым азартом, – когда сватья произносила тосты. «Я чуть на этом самом месте не провалилась! Но Евдокия Степановна молодец. Все правильно сказала. Я бы не решилась!»

Так уж получилось, что баба Дуся умела высказать то, что баба Роза не смела. Могла выразить словами тайные мысли Розы Герасимовны и, что самое главное, имела на это смелость. То, о чем баба Роза боялась даже думать, ее сватья произносила вслух, в лоб.

– Мне воспитание позволяет, – хохотала баба Дуся, видя, как сватья «проваливается на этом самом месте». Так было, когда баба Роза затеяла ремонт в своей квартире и ее начали обманывать рабочие. Роза Герасимовна стеснялась сказать, что деньги на стройматериалы уже уплачены, аванс давно выдан, а работа как стояла, так и стоит. Ей было неловко потребовать, поставить на место завравшегося бригадира. Зато нагрянувшая баба Дуся быстро объяснила рабочим, что она с ними сделает и куда они пойдут, если немедленно не примутся за работу. Роза Герасимовна, с благодарностью и восхищением глядя на разъяренную сватью, только ойкала, когда та поминала бригадира по матери и по всем остальным родственникам.

– Неужели это было необходимо? – спросила Роза Герасимовна, когда баба Дуся пообещала рабочим веселую жизнь непечатными выражениями.

Евдокия Степановна обиделась и замолчала.

– Спасибо, – Роза Герасимовна была искренна. – Я тоже все эти слова знаю, но никогда бы не смогла так удачно употребить их в речи. Это ведь настоящее искусство.

– Дура ты, хоть и образованная. – Баба Дуся была незлобива и отходчива. – С ними только так и надо. Другого языка они не понимают. И деньги ты зря отдала. Я бы не давала.

– Ваша правда, – согласилась Роза Герасимовна.

И вот сейчас баба Дуся искала руками тамаду, ощупывая воздух вокруг себя, поскольку глаза уже почти не видели.

– Я хочу сказать. – Баба Дуся, переставляя ходунки, кружилась на месте. – Да я и без микрофона могу. Голоса у меня хватит.

– Я здесь, – сказал Петя, вставая и подходя к бабуле, и та вдруг посмотрела на него так, как раньше, когда была полностью зрячей. И, едва дотянувшись, погладила внука по щеке.

– Петечка, Ксения… – начала баба Дуся, обращаясь к залу, но гости не успокоились, продолжая суетиться – наливать, накладывать, жевать и перешептываться, – ну чего ждать от бабки? Сейчас как начнет причитать, не остановишь.

– Тихо, мне тяжело говорить, – прикрикнула баба Дуся, которая последние несколько лет даже телевизор толком не слышала на полном звуке.

Гости замолчали.

– Петечка, Ксения, я хочу вам пожелать, чтобы вы помнили свои корни. Заботились о родителях, следили бы за могилами. Ксения, теперь на тебе ответственность. Ты ведь Петю совсем еще не знаешь. Посмотри фотографии, узнай о его предках, и ты многое поймешь. Я долго всех слушала, все ждала, когда кто-нибудь вспомнит о близких, которых нет с нами и которые, как я, – старые, больные, сидят и только мешают. Никто не вспомнил. Ладно. Сама скажу. Я хочу выпить за Розу Герасимовну, свою сватью. Жаль, что она не дожила до этого дня. А может, и слава богу, что не дожила, кто знает? Роза, я за тебя пью. Поздравляю тебя с внуком! – Баба Дуся повернулась к тому самому стулу, который она охраняла, и подняла бокал. Все гости тоже уставились на пустой стул. А баба Дуся вручила пустой бокал тамаде и медленно пошла на свое место. Только теперь, в полнейшей тишине, она, усевшись с большим трудом, положила на тарелку, стоявшую перед пустым местом, салат, огурчик.

– Поешь, Роза. Поешь, – сказала баба Дуся. – И я поем. – Евдокия Степановна положила себе то же самое.

Официант, который кинулся было помогать, застыл, не решаясь вмешиваться.

– Да, у меня тоже от этого Епейника голова разболелась, – сказала баба Дуся пустому стулу и засмеялась.

Стоявшая у стенки почетная гостья испарилась. Она стояла рядом с Еленой Ивановной и что-то жарко шептала той на ухо.

– Какой позор! У нее же маразм! – Ксюша, став женой, не собиралась выбирать выражения.

А Петя, глядя, как баба Дуся что-то говорит стулу, видел сидящую на нем бабу Розу. Она смотрела на Петю – он чувствовал ее взгляд. Этот взгляд Петя прекрасно знал – бабуля была даже не рассержена, а расстроена. Или ей было больно оттого, что внук повел себя нехорошо, недостойно. Такой взгляд был у бабы Розы, когда Петя однажды сказал отцу, чтобы он больше не приезжал.

– Почему? – удивился отец.

– Потому что я тебе не нужен.

Как и все дети, после развода родителей Петя хотел занять чью-то сторону. Но не мог. Он любил и папу, и маму. Даже не так. Он любил и бабу Дусю, и бабу Розу и не мог выбрать между бабушками. Больше всего на свете он мечтал о том, чтобы папа с мамой снова жили вместе, но не знал, как этого добиться. И решил выбрать, что больше любит маму. И папа виноват во всем. Тогда он не вышел из своей комнаты и сказал бабе Розе, что никогда не захочет видеть отца. Роза Герасимовна посмотрела на него вот именно так – не рассерженно, а расстроенно. Она его не уговаривала, не убеждала. Покачала головой и вышла.

Потом Петя подумал, что был не прав, и решил ни за что и никогда не видеться с мамой, которая выгнала папу. В тот момент он находился на попечении бабы Дуси, и все закончилось быстро – бабуля закричала, запричитала, обозвала его «иродом» и ушла пить сердечные капли, после чего слегла с давлением. Срочно была вызвана баба Роза, которой сватья рассказала о том, до чего «додумался этот ирод», и Роза Герасимовна опять посмотрела на него таким вот взглядом.

Больше Петя не выбирал между родителями, рассудив, что бабушки дороже. И именно бабушек, тех, из его детства, которые «еще в силе», как говорила баба Дуся, ему очень не хватало.

Они бы его отговорили. Или, наоборот, поддержали. Или уговорили не спешить. Или еще что-нибудь. Эти две бабушки в тесной многолетней связке обладали двойной мудростью, крепостью духа, здравым смыслом, которого хватало на всех, и прозорливостью. Баба Роза, тщательно подбирая слова, давала бы советы. А баба Дуся сказала бы правду как есть. И Петя чувствовал бы себя защищенным – не бабушками, а корнями, о которых напомнила Евдокия Степановна. Духами предков, силой семьи. Сейчас он был один. И таким одиноким не чувствовал себя никогда.

Тамада, так и не справившись с лицом – на «епейника» он обиделся, – устроил конкурс среди молодежи на завязывание галстуков. Девушки, лишенные этого навыка, вязали банты и креативные узлы, будучи не в силах завязать обычный классический узел. Петю научила завязывать галстук баба Роза, стремясь привить внуку жизненно необходимые навыки, и он был уверен, что все женщины умеют завязывать галстуки. Ксюша, которая решила принять участие в конкурсе, пыталась накрутить у него на шее замысловатый бант.

– Не вертись, – требовала она.

Петя сворачивал голову в сторону. Галстук, который тамада вытащил из целлофанового пакета с эмблемой супермаркета, был таким же грязным и вонючим, как и скатерти, как стены, пропахшие затхлыми салатами и пережаренной рыбой. Как занавески, впитавшие запахи чужого пота и едких духов. Вероятно, эти «конкурсные» галстуки ни разу не стирались, и Петю опять начало подташнивать. Ему было противно, что на его шее сейчас повязан галстук, который до этого вязали на шеях других женихов, согласно сценарию праздника. Он почувствовал, что задыхается.

– Все, хватит, – сказал он Ксюше и сорвал с себя удавку.

Ксюша охнула, насупилась, тамада спешно стал «подводить итоги конкурса» и объявил танцевальную паузу.

Ксюша подошла к матери, а Петя принялся искать глазами бабу Дусю. Та, забыв о ходунках, которые так и загораживали свободный стул, стояла рядом с тетей Любой. Петя направился к ним и услышал обрывок разговора.

– Я тебя с того света достану, так и знай, – говорила Евдокия Степановна тете Любе. И тетка стояла, вытаращив глаза, хватая ртом воздух, как полудохлая рыба.

Баба Дуся покачнулась, и Петя, как в бреду, кинулся к ходункам, снес стул, разбил тарелку, подскочил к бабуле и повел ее к выходу.

– Спасибо, – вежливо сказала ему баба Дуся, явно не узнав.

– Бабуль, я сейчас машину вызову, подожди немного. – Петя бережно вел бабушку через толпу гостей, которые расступались и не собирались помогать – хотя бы открыть и придержать дверь.

– Спасибо, милый, не надо, меня Сережа довезет. У меня хороший зять. Заботливый.

– Бабуль, это я, Петя, а папы здесь нет.

– Как нет? Сегодня же утром приезжал Петечку проведать. У меня ж внучок еще есть. Болеет часто, уж я голову сломала, что с ним делать, но ничего, израстется.

– Бабуль, это я, Петя! Твой внук! – чуть не закричал Петя.

– Что? Не слышу я давно. А аппарат не хочу ставить. Не верю я аппаратам. Да и сломаю. Деньжищи-то какие. Не смогу им пользоваться. На полку положу, от греха подальше. Сереж, ты нас с Розой на дачу отвези. И к Петечке почаще заезжай, проведывай. Мальчику отец нужен. Очень он переживает, хоть и скрывает. Скрытный мальчишка растет. Все внутри себя держит. Это он в Розу пошел. А я считаю, лучше сказать как есть, чем изнутри себя трепать да выкручивать. Все болезни от нервов. Все от нервов. А ты хорошо выглядишь, молодец. И Светочке скажи, чтобы заехала к нам. А то совсем заработалась. Я ж все понимаю – у вас дела, молодые вы, бегаете как полоумные. А вы остановитесь, подумайте, у вас ведь сын растет. Ему-то каково с бабками жить?

– Да, скажу, не волнуйся, – ответил Петя. Он усадил бабушку на диванчик в предбаннике и стал звонить в службу заказа такси, умоляя оператора прислать машину побыстрее.

– А то поехали прямо сейчас. Мы с Розой будем рады. И Петечка обрадуется. Я тебя капусткой угощу. Ты ж всегда мою капустку уважал. Да водочки выпьем, по-семейному. С Петей в мячик поиграешь. Он тебя давно ждет. С нами-то какая игра?

– Хорошо, – ответил Петя.

– Вот и правильно. Я ж к тебе как к родному. Спасибо, что денег дал – я хоть забор поправила. Еще бы воду отремонтировать, но я не прошу, ты не подумай. Я ж не для себя – для Петечки да для Розы. Она же без воды не может. Ей кран нужен, как в городе. А то смотрю на нее, как она в тазиках возится, так сердце кровью обливается. Неудобно перед ней. Не привыкла она к тазикам-то. Да и спокойнее будет, если у Пети ванная каждый день горячая.

– Починим, баб Дусь, – пообещал Петя.

– Ты на Светку-то не держи зла. Это она по глупости да по болезни. Это я тебе сейчас тайну скажу, Роза даже не знает. Но Светка-то у меня с наследственностью дурной. Не сама по себе она такая неприкаянная да с придурью. Отец ее такой же был. Слава богу, отмучился рано, помер. Не страдал. А Светке передалось. Так с виду она нормальная, но я-то знаю, что там у нее внутрях делается – нервическая и слабая. Нет в ней силы, а только гордыня непомерная. Как будто ей все должны, все обязаны, а она – никому. И не любит она никого. Ненависти в ней выше края. Как перельется, так и все. Да что я тебе рассказываю – ты и сам уже все понял. Хитрая она, только с виду такая добрая и наивная. Даже Розу обманула, а уж она-то людей видит… У Светки две дороги – или сопьется, или в психушку. Но за Петечку ты не волнуйся. Нормальный он. Я за ним слежу – уж глаз у меня наметанный на такие дела. Так что прости, что скрыла. И Розе не говори. Ей нельзя волноваться. Держится, хорохорится, но я же вижу, что страдает, оттого и придирается. Жалко мне ее. Вот так жалко бывает иногда, что сердце не на месте. Думаю, изведет себя, съест. А что я могу поделать? Только смотреть на это. Ты ж про мать-то не забывай. Скажи ей слово ласковое, ей и хватит. Много нам и не надо. Спасибо, Петечку нам оставили – свет в оконце. Ради него и живем, ползаем. А что мы здесь? Кто помер-то?

Баба Дуся увидела проходящих мимо женщин в черных платьях.

– Да нет, все хорошо. Никто не помер. Мы вот с Ксюшей поженились, – ответил Петя. – Пойдем, баб Дусь. – Петя повел бабушку к подъехавшему такси.

– Вот и правильно, что поженились! Счастья вам. Берегите друг друга, – радовалась баба Дуся, усаживаясь на сиденье. Петя пристраивал ходунки. – Ну, иди, гуляй, я сама доеду, не буду мешать. – Баба Дуся прижала его к груди и поцеловала в макушку.

– Вот довезу тебя до деревни и вернусь, это же недалеко, – сказал Петя и сел на переднее сиденье.

Уже через минуту баба Дуся спала, и Петя радовался, что дорога ей и вправду покажется короткой и он не будет слышать противного голоса тамады и больше никто не заставит его делать из воздушных шаров собачек, отвечать на дурацкие вопросы и пить шампанское из туфли невесты. Он довезет бабу Дусю до дому, вызовет соседку, которая за небольшую плату приглядывает за бабулей, и сам ляжет спать. Выпьет водки и сразу же ляжет. На свою старую кровать, с толстой периной, пышной подушкой и удушливым тяжелым одеялом. И пусть кто угодно снимает подвязку зубами с ноги невесты – на этом пункте торжества Ксюша настаивала, считая, что это очень романтично. И кто угодно пусть режет торт, из-за которого переругались Елена Ивановна и тетя Люба. Елена Ивановна настаивала на легком, фруктовом, а тетя Люба требовала «нормальный» торт, чтобы с шоколадом, кремом и коржами. Ксюша разрывалась между цветами и фигурками жениха и невесты в виде украшения. Вот пусть и едят сами этот торт. А он будет спать. Даст бабе Дусе капли, а утром вскопает грядки или что там требуется. Прибьет, починит, залатает. Переоденется в старые джинсы, которые ему малы, в футболку, в которой ходил еще в старших классах школы, и ему будет хорошо. Спокойно. И он будет сидеть рядом с бабушкой, которая оставит за столом пустой стул, на котором любила сидеть баба Роза, и пусть Евдокия Степановна считает его зятем Сережей. Пусть думает, что сватья сидит рядом. Пусть Петя для нее навсегда останется маленьким. Главное, что она его любит. Безусловно, надежно, навсегда, до гробовой доски. Такой стойкой любовью, что над ней не властно время. И это не маразм, а любовь, настолько сильная, что затмевает разум.

Зазвонил мобильный.

– Ты где? – Ксюша даже не кричала, а верещала от возмущения. – Куда ты делся?

– Бабу Дусю отвез, – спокойно ответил Петя.

– Она сама не могла, что ли?! – Ксюша продолжала орать.

– Не могла. Сейчас приеду.

– Можешь не приезжать! Ты все испортил! – Ксюша нажала отбой.

– Бабуль, я поеду, ладно? – Петя подошел к бабе Дусе, которая устроилась в кресле и рассматривала противоположную стену.

– Опять бежишь? Уже? Я думала, переночуешь. Но если надо, так надо. Ты заезжай. Петечка с Розой уже спят, я не буду их будить. Ты потихоньку выйди. И не забывай нас. А то совсем редко приезжаешь. Да и Светочка не лучше. Совсем сына забросила. Давай я тебя провожу до калитки.

– Не надо, я сам выйду.

– Нет, помоги мне встать. Я хочу проводить.

Баба Дуся встала, нащупала ходунки и вышла с Петей к воротам.

– Петечка, внучок, – вдруг совсем другим голосом сказала она и заплакала, от забытья не осталось и следа, – лишь бы тебе хорошо было, вот что я думаю. Ты уж себя в обиду не давай. Бабы, они такие – кого хочешь в бараний рог скрутят. Я ж понимаю, почему ты женился-то и из дома сбежал. Все же вижу. Там о тебе заботятся. И спасибо им. Роза умерла, а с меня что взять? Ксюша вроде хорошая, надежная. Вон как тебя в порядок привела – смотрю и радуюсь. И причесанный, и одетый, чистенький. Ты уж прости, что я без подарка на свадьбу заявилась. И сказала, может, лишнего. Но подарок у меня есть, ты не думай.

– Да не надо мне подарков!

– Надо – не надо, а мы с Розой давно так решили. От нее тебе книги редкие, очень ценные, три штуки. Я их припрятала. А от меня – икона. Еще от моей прабабки икона. С камнями настоящими. Так что ты тут не указывай. Я отдам то, что обещала, а дальше твое дело. Только учти – подарок лично тебе. И пока здесь побудет. Так вернее. И надежнее. В этой тетке, как ее – Любке, что ли, я совсем не уверена. Да и Елена эта, теща твоя, – бесхребетная. С виду – овца драная, а такие опаснее всего бывают. От которых не ждешь, они-то самые подлые и оказываются. Так что пусть здесь все полежит. Не дай бог, надо будет, прижмет жизнь, возьмешь. А не надо будет, так и пусть. Столько лет лежало, и еще побудет маленько. После моей смерти заберешь. Только в дом к этим бабам не неси, а лучше припрячь. Не доверю я им.

– Хорошо, баб Дусь, как скажешь.

– Только ты заезжай почаще, а то не сегодня завтра я упаду, шейку переломлю – и все. Мне ж недолго осталось. Потерпи.

– Баба Дуся, ну что ты…

– Я лучше знаю, что я… Меня и Роза давно к себе зовет. Да и я по ней скучаю. На том свете свидимся и, глядишь, там тоже рядышком окажемся. Подарок свадебный я тебе отдам, Розе я поклялась, только и ты мне одну вещь взамен пообещай. За могилой моей присматривай. И Ксюша пусть тебе помогает. Если хорошая жена, то поможет. А если откажется, то тебе и судить.

– Я все сделаю, не волнуйся.

– Ну, поезжай с богом. – Баба Дуся перекрестила его. – И вот еще что – на родителей своих не злись. Отпусти. Они не виноваты, что так все вышло. Этот грех на нас с Розой, а мы его уже отмолили. Так что живи спокойно.

Баба Дуся стояла и смотрела, как внук идет по дороге. Петя пошел на станцию, где рассчитывал поймать попутку и вернуться на собственную свадьбу.

В центре зала танцевали женщины, выкрикивая, как лозунг, слова песни про женское одиночество. Какая-то женщина подошла в танце к Пете и взяла его за руки – так делают с детьми, когда хотят с ними потанцевать. Берут за руки и раскачивают. Певица пела про то, что она, страдая от одиночества, не чувствует сердце и руку. И женщина то прижимала руку к обширной груди, показывала Пете сердце, то вытягивала ее вперед, демонстрируя онемение конечностей.

Ему вдруг показалось, что в зале нет ни одного знакомого лица. Может, он зашел на юбилей в соседний зал? Но тут он увидел Ксюшу, которая сидела у стены рядом с Сашкой. И Петя подумал, что они хорошо смотрятся вместе, даже чем-то похожи внешне. И скорее Сашка больше подходит на роль жениха, чем он – Петя. Сашка проводил какие-то манипуляции с бутылкой из-под колы. Петя подошел и понял, что мог бы не возвращаться. Ксюша была уже совсем пьяна, но держалась.

– Ты чего делаешь? – спросил он у Сашки.

– Коктейль – виски с колой, – хохотнул тот.

– Тетя Люба запретила мне пить, – пожаловалась Ксюша.

– Правильно сделала, – заметил Петя.

– Я вообще с тобой разговаривать не хочу! – заявила Ксюша.

– Проводил? – деловито спросил Сашка. – Все нормально?

– Да.

– У нас тоже. Все по плану – невесту украли, букет бросали, из туфли пили, – доложился приятель.

– Ага. Спасибо.

– Не за что. Батя твой так и не приехал, – констатировал Сашка.

– И не собирался, – ответил Петя.

Сашка кивнул.

* * *

– Дорогие друзья! Наш праздник подходит к концу, и сейчас мы приступаем к самому красивому, самому волнительному моменту – церемонии бросания букета. Я попрошу невесту подойти ко мне, вот сюда, в центр и повернуться спиной. Девушки, прекрасные гостьи, чей пальчик еще не украшен обручальным колечком, вставайте, будьте смелее – ведь сейчас решается ваша судьба. Кто поймает букет, у той свадьба не за горами! Ну же, собираемся. Невеста, не подглядывай! Давайте я вас перемешаю, девушки, не рвитесь вперед, все должны быть в равном положении. Невеста! Внимание! На счет три! Гости! Считаем! Раз, два, три!!! Ура!!!

Не в микрофон:

– Что, тетя невесты? Вам тоже можно участвовать! Неужели вы тоже хотите замуж? Девушка, вы же замужем! Откуда я знаю? Да вы сами мне сказали! Вон ваш муж сидит! Ну и что? Тоже хотите букет поймать? Ради интереса? Отойдите! Дайте шанс незамужним! Что? Вы официально не зарегистрированы? Хорошо. Тогда вставайте. Нет, я никому не подсуживаю! Никого я вперед не толкаю! А вы прыгайте повыше! Нет, я не могу рассчитать траекторию полета букета. Хорошо, тетя невесты. Вам скажу по секрету. Обычно ловят те, кто стоит по краям. Почему? Понимаете, невеста уже тоже устала, выпила и не может бросать ровно. Что будет, если никто не поймает? Ну, таких случаев у меня не было. Тогда будет считаться та, кто первой поднимет. Невеста! Куда вы букет бросили? Примериться? Пристреляться? Нет, не нужно его бросать так далеко! Некоторые гости еще едят! Потихоньку! Что? Да, на счет три. Девушка, отойдите на три шага и не вырывайте букет из рук невесты. Ну мы же не на футболе, чтобы я вам линию чертил! Девушки, давайте будем уважать друг друга. В конце концов, это просто ритуал, забавный и смешной. Нет, тетя невесты, я не знаю статистики. Вы правы – это чуждый нам обычай, который пришел с Запада. Да, это пагубное влияние, совершенно с вами согласен. Да, в наше время фату передавали. Но что делать? Другие нравы! Нет, я не думаю, что такую традицию нужно запретить. Что, невеста? В чем дело? У вас букет не разлетается? А должен был? Специальный? Забыли дома? В котором много маленьких букетиков, которые достаются всем девушкам? Вы хотели, чтобы все были счастливы? Не переживайте, давайте наконец осчастливим хотя бы одну. Бросайте. Раз, два, три! Да не в меня!!!

* * *

Петя еще задолго до свадьбы знал, что его родителей можно смело вычеркивать из списка приглашенных. Минус два стула. Так и получилось, хотя отец говорил, что «постарается».

Отец, тот самый Сережа… Баба Дуся любила зятя даже больше, чем родную дочь. Он был для нее главным мужчиной в жизни, вторым после Петечки. Отец тоже был привязан к теще и помогал, чем мог, уже после развода – никогда не отказывал. Именно благодаря бабе Дусе Петя научился жалеть отца.

– Ты его пожалей, – часто говорила она внуку, – тогда легче будет.

Нет, Сергей не был больным или несчастным. Не было в нем ничего, за что бы его можно было «пожалеть». И Петя долго не понимал, зачем жалеть, если не за что?

Отец имел хоть и не внушительный, но стабильный заработок – читал лекции в институте – не самом престижном, но все же. Был женат на женщине Марине из числа бывших аспиранток и обзавелся двумя дочками-погодками. С мачехой и сводными сестрами у Пети были спокойные, ровные отношения, без особых сердечных привязанностей, но и без неприятия. Сестры Пете нравились, но девочки были замкнуты друг на друге, и общение в целом не складывалось, что тоже было объяснимо разницей в возрасте и разнополостью. Петя мог прийти к отцу в любое время, и его всегда бы напоили чаем, но он не злоупотреблял гостеприимством.

Петя предпочитал обмениваться с отцом письмами, эсэмэсками и редкими звонками. Эти порывы – когда от отца неожиданно приходило письмо, в котором тот рассказывал о понравившейся книге, статье, которую прочел, или о погоде, – Петя очень ценил.

Когда он думал об отце, всегда невольно улыбался.

Отец был еще не старым, зрелым мужчиной, пусть и с ранней сединой и ранней межпозвоночной грыжей, но вел себя как чудаковатый профессор в солидных летах. С ним все время что-нибудь приключалось, и Петя не переставал удивляться спокойствию его жены, которая принимала очередное происшествие с мужем без всякого намека на переживания и даже без юмора. Марина, как потом понял Петя, вообще была лишена этого чувства, и, видимо, это позволяло ей уживаться с супругом.

Сергей физически и органически не мог попасть из пункта А в пункт Б без приключений. Даже если речь шла о дороге от дома до института. Он панически боялся потерять портфель, в котором носил папки с лекциями. Несмотря на технический прогресс и постоянное общение с молодежью, Сергей Александрович не доверял современным технологиям, считая слайдовые презентации данью моде, и пользовался по старинке бумагой. Каждое утро он тщательно собирал портфель. Их у него было два – коричневый и черный, под цвет куртки и ботинок. И каждое утро, в зависимости от погоды, он перекладывал содержимое из одного портфеля в другой, роясь в отделениях. В определенных раз и навсегда кармашках лежали визитки, ручки, ключи, бумажные носовые платки, таблетки от головной боли и поноса, хотя ни тем ни другим Сергей особо не страдал, записная книжка (естественно, он не доверял телефону), ежедневник и прочее, прочее. Сергей очень боялся потерять портфель, поэтому носил его, прижав к груди.

Портфели, несмотря на особый трепет, он терял регулярно. Например, в общественном транспорте. Если позволяло время, Сергей Александрович совершал двадцатиминутную прогулку по парку до метро. Но метро он не любил, поскольку не выносил духоту и давку, что сводило на нет прогулку. Но даже не в этом было дело – Сергей не мог прикоснуться к поручням. Пока позволяли климатические условия, он носил перчатки и ездил спокойно, поскольку мог держаться. Но поздней весной, летом и ранней осенью начиналось мучение – Сергей балансировал в проходе, не рискуя прикоснуться к поручню, который до этого трогали миллионы сограждан. Садиться, даже в пустом вагоне, он тоже не имел привычки. Во-первых, потому что не хотел «приносить бактерии на собственном пальто». Во-вторых, потому, что не хотел снова вставать, уступать место, вступать в вынужденное общение с окружающими. Поэтому иногда он заменял прогулку поездкой на наземном транспорте. К автобусам Сергей относился спокойно, а вот трамваи любил с детства. И долго разрабатывал маршрут, который позволял бы ему доехать от дома до работы с использованием хотя бы на короткое мгновение, пусть на две остановки, трамвая. Для этого нужно было сесть в автобус, который вез от дома в прямо противоположную сторону, на окраину района, потом пересесть на другой автобус и вернуться на остановку, которая значилась местом отправления. Затем доехать на этом же автобусе в другой конец района, обогнув парк и захватив кусок магистрали, и снова пересесть – уже на троллейбус. В троллейбусе можно было расслабиться – долгая дорога по проспекту и, наконец, пересадка на трамвайчик, который вез две остановки, но опять в обратную сторону. От трамвая до работы – десять минут пешком, если быстрым шагом. Итого – час тридцать четыре минуты чистого времени. На метро, плюс двадцать минут неспешной прогулки – пятьдесят две минуты. Каждое утро перед ним стоял мучительный выбор между прогулкой и трамваем.

Так вот однажды Сергей оставил свой драгоценный портфель то ли в одном из автобусов, то ли в троллейбусе, то ли в трамвае. Сказать, что он был в шоке, – ничего не сказать. Скорее в ступоре. Он вышел из трамвая, пошел к институту и вдруг осознал, что руки у него свободные, пустые. И он идет налегке, опережая временной график. Другой бы человек остановился, подумал, вспомнил пошагово каждое действие… В конце концов, вернулся домой и сел бы обзванивать диспетчерские, бюро забытых вещей и прочие службы. Но Сергей Александрович дошел до института, прочитал лекцию по памяти, с ужасом понял, что ценнейшие распечатки ему совершенно без надобности, опять же с ужасом осознал, что лекция удалась, он был в ударе, импровизировал, порол отсебятину, шутил, и студенты смотрели на зануду профессора с удивлением и интересом. Лишь после этого Сергей сделал то, чего никогда не делал – вернулся домой тем же маршрутом, которым ехал на работу. Из института он возвращался на метро – просто потому что так быстрее, а утренний трамвай после обеда терял свою свежесть и привлекательность.

– Вы мой портфель не видели? – спрашивал он у водителей, которые его узнавали.

Те участливо пожимали плечами.

– Вы мой портфель не видели? – спрашивал он у пассажиров, которые смотрели на странного мужчину с интересом, ненавистью, раздражением, злостью, сочувствием, жалостью. В их взглядах читались все те чувства, которые может переживать человек в общественном транспорте.

Сергей между тем впадал в настоящую панику. Страх от потери портфеля поутих и сменился еще большим опасением – заблудиться и не добраться до дома. Он был знаком с этим чувством – когда болел зуб, он упал и растянул руку, и рука болела сильнее зуба, что позволило ему отвлечься на большую боль, забыв о меньшей.

Сергей привык ездить в одну сторону и знал маршрут поминутно, отмечая каждое деревце за окном. Но в обратную сторону все казалось другим, незнакомым. Он покорно стоял, позволяя завезти себя в отдаленные микрорайоны, согласно схеме движения. Вглядываясь в окно, Сергей пытался узнать пейзажи и радовался как ребенок, когда троллейбус сворачивал на знакомую улицу.

Портфель, конечно же, не нашелся. Сергей на вялых ногах, с разыгравшейся межреберной невралгией, которая заставила его сложиться пополам, вернулся домой ни с чем. Жена вяло отреагировала как на сообщение о невралгии, так и на новость об утрате ценного портфеля.

Весь вечер Сергей посвятил тому, что составлял график движения автотранспорта в обратном направлении – от работы до дома, чтобы лучше ориентироваться на местности. На отдельный листок он выписал телефоны диспетчерских и справочных служб и, вконец измотанный, уснул тяжелым, беспокойным сном.

Петя получил от него письмо, в котором отец подробно описывал свои злоключения, и ответил как всегда коротко – «забудь, никто не вернет, купи новый». Наверное, отец обиделся…

На следующее утро, страдая от обиды, недосыпа и невралгии, Сергей решил поехать на метро. Вначале он прогулялся по парку, правда без особого удовольствия, и даже не испытал радость, когда оказался в почти пустом вагоне.

И еще два дня ему потребовалось на то, чтобы пересилить себя и снова воспользоваться наземным транспортом – на остановку он шел с тяжелым сердцем, как будто любимый трамвай оказался предателем, а излюбленный маршрут – ложной дорогой.

Правда, надо заметить, лекции Сергея Александровича без привычных листочков стали интереснее, живее – студенты вдруг проявили интерес к предмету, а он стал получать удовольствие от отступлений, рассказов «не по теме» и споров. Опять же, работа со слайдами и программа «Пауэр пойнт» оказались не такими уж сложными, а даже удобными – до такой степени, что Сергей написал Пете письмо с просьбой помочь сделать презентацию.

Сын без особого рвения и старания быстро сварганил слайды и переслал отцу, получив от него восторженное благодарственное письмо.

Утром, понуро сев в автобус, Сергей поехал привычным маршрутом, испытывая всю гамму чувств, на которую был способен в столь ранний час. И даже трамвай показался ему совершенно непривлекательным, грязным, трясучим, с неудобными сиденьями и раздражающей, очень раздражающей бегущей строкой где-то под потолком – нововведением, которого он раньше не замечал.

Он уже доехал до института, приняв окончательное решение составить другой маршрут, когда в вагон вошла старушка с сумкой-тележкой на колесиках и этой сумкой быстро согнала молодого парня, который устроился на ближайшем сиденье. Лицо пожилой женщины Сергею показалось знакомым, но он был слишком разочарован и расстроен, чтобы сосредоточиться. И изменил собственным принципам – не встал, а продолжал сидеть, разглядывая пейзаж за окном.

– Ну наконец-то! Где ж ты был? Я ж тебе не девочка, за тобой бегать! Третий день таскаюсь с твоим чемоданом! – Пожилая женщина подошла к Сергею и начала копаться в сумке.

– Чемоданом?

– Ты уж прости, я посмотрела, почитала, очень интересно. Но все туточки. В целости и сохранности. Я ж думала, ты сразу поедешь, а ты вон как… Хоть бы телефон написал где. Или адрес. Я уж всех обспрашивалась, никто тебя не видел. – Она достала Сергеев портфель и торжественно ему вручила.

– Спасибо, – сказал он, не веря своим глазам.

Откровенно говоря, эта женщина ему совсем не нравилась. Пару раз она наезжала своей сумкой ему на ноги, и пребольно. Садилась всегда справа, в проходе, выставляя сумку – сейчас он это вспомнил. А если «ее» место было занято, то решительно всех сгоняла. Бабуля очень любила поговорить, раздавая советы направо и налево. От нее Сергей совсем не ожидал такой заботы. Конечно, ему было неприятно, что незнакомая женщина рылась в его бумагах, но в то же время льстило, что она нашла его лекции интересными.

Он взял портфель, поклонился ей, не зная, как еще выразить признательность, и вышел остановкой раньше нужной – от переизбытка эмоций. И остаток дороги, которую пришлось проделать пешком, он думал о том, как распорядиться содержимым портфеля. Вернуться к лекциям, в которых годами не менялось ни буквы, или продолжать «рассказывать»? Это было сложное решение, ведь избавиться от папки на тесемках, потрепанной, почти истлевшей, не поднималась рука. Но отказаться от «экспериментов», как называл свои новые лекции Сергей, приносивших удовольствие, молодецкий задор и необъяснимую жажду, силу, волю, счастье, обратную связь, адреналин, он тоже не мог. В аудитории было непривычно много народу, и это решило его внутренний спор – он травил байки и радовался, когда студенты хохотали. И под конец даже рассказал о личном – о потере портфеля с лекциями, сорвав аплодисменты. Он кланялся, стоя за кафед рой, и смеялся вместе со студентами. Опять же, его презентация, усилиями Пети, имела успех. Студенты записывали, не задавали глупых вопросов, поскольку все было понятно, а ему оставалось только щелкать мышкой, демонстрируя владение современными технологиями. Он был очень, очень горд собой.

Придя домой, Сергей даже написал пространное письмо Пете, с подробнейшим описанием поисков портфеля. И спрашивал совета – как ему поступить? Не жалко ли выбрасывать лекции, которые вдруг случайно, неожиданно, оказались ненужными? Или все же выбросить? В глубине души он надеялся, что Петя отговорит его – попросит лекции почитать, взять на хранение. Отцу было бы приятно. Говоря честно, он очень на это рассчитывал. Но Петя ответил сухо: «Делай, как хочешь».

И Сергей долго сидел над этим «как хочешь», объясняя себе, что у сына просто нет привычки к письму, что он ничем не отличает от его студентов, которые разговаривают на птичьем языке, отрицают запятые как знак препинания и игнорируют прописные буквы после точек в работах. Петя писал так же, выражая эмоции или дружелюбным «хаха», или удивленным «ого». Или просто писал «ок», что означало – письмо отца получено и прочитано. К этому сына Сергей тоже приучал очень долго, обижаясь, выясняя, почему нельзя соблюсти нормы элементарной вежливости – ответить, подтвердить получение, поддержать переписку. Он и предположить не мог, что Петя просто не знает, как ему отвечать, боясь обидеть неосторожным словом, а обидчивость была Сергею свойственна. Более того, обидчивость, подкрепленная злопамятностью и, можно сказать, даже мстительностью. Студенты об этом прекрасно знали и старались не задевать преподавателя.

Петя и в себе замечал эти качества – с неудовольствием, но и некоторой гордостью. И даже оправдывал себя – это не он, не его натура, это от отца. Обиды он прекрасно помнил, но не мстил. Для мести нужна была сила, другое внутреннее устройство, которым Петя не обладал. Или ему было лень, а месть и злопамятность все же подразумевали некоторые усилия. Нет, Петя не был ни мягкотелым, ни отходчивым. Он был скорее скупым на бурные эмоции, что многие принимали за равнодушие. Бабушки, каждая по-своему, на свой манер, научили его главному – не злиться, не таить злобу в душе и сердце. И этот урок Петя усвоил прекрасно. Так что себя он считал в принципе хорошим человеком, уж не хуже многих.

Еще одна причина, по которой отец не смог приехать на свадьбу, показалась Пете совсем нелепой.

Отец позвонил ему из травмпункта и несчастным голосом сообщил, что сломал руку во время утренней прогулки по парку. Упал на ровном месте, на ровной дороге и вот так неудачно. И главное, на правую руку. И теперь совершенно непонятно, как он будет управляться. Ведь ни поздороваться, ни столовыми приборами воспользоваться. Сейчас сделают рентген, и остается только надеяться, что перелом без смещения. После этого звонка Петя получил еще штук двадцать эсэ мэсок с отчетом – перелом оказался, естественно, со смещением, как и следовало ожидать, но отец отказался вправлять, потому как тогда гипс придется носить пять недель вместо четырех. И совершенно непонятно, как в этом гипсе принимать душ. Возможно, он послушается врача и наложит специальную пластину, в которой допускаются гигиенические процедуры. Но все равно – неделю нужно проходить в обычном гипсе. А после всех мучений еще предстоит разрабатывать руку в горячей соленой воде и ходить на физиотерапию. Процесс реабилитации может затянуться почти на год! Но Петя вряд ли сможет его понять – писал отец, поскольку никогда ничего себе не ломал. В последнем сообщении сквозила обида на сына, который так легко пережил детство, обойдясь без единого перелома.

А Петя в очередной раз удивился, насколько мало отец о нем знает и как можно было настолько не интересоваться жизнью собственного сына, чтобы не помнить, что и у него была сломана рука.

Когда Петя из шушуканья, слез и причитаний бабушек узнал, точнее, догадался, что родители развелись, изрядно перед этим помучив друг друга, и нет никакой надежды на то, что они будут жить все вместе, он подошел к стене и ударил кулаком. Два дня молчал, пряча больную, распухшую руку. Бабушки, обеспокоенные другой темой, не замечали беды, которая произошла под носом. И если бы не Сашка, специалист по переломам, ломавший ноги на велосипеде, руки на футболе, неизвестно, что бы было. Приятель, взглянув на Петину руку, с десяти шагов поставил диагноз: «Или трещина большая, или перелом. Надо гипсовать». И это решительное «гипсовать» очень понравилось Пете. Он даже был рад, что догнал друга хоть в этом. Теперь и ему, как нормальному мальчишке, будет что рассказать: «Да, ломал, нормально, терпимо, ерунда». Сашка внимательно выслушал объяснения о том, что Петя «влепил в стену», и поклялся никому не говорить, что травма-то была детская, можно сказать, случайная и уж совсем не героическая. И они вместе придумали легенду, что Петька свалился с Сашкиного мопеда. Ну как Сашкиного – его дядьки. Сашка пользовался мопедом, когда дядька напивался в хлам. После обсуждения всех нюансов версии Сашка торжественно проводил Петю к бабушкам и взял переговоры на себя.

– Баб Дусь, – обратился Сашка к Евдокии Степановне, поскольку с ней «было проще», по его собственному выражению, – Петьку бы к врачу. А то у него рука распухла. Как моя нога стала. Вот посинеет – и все, кирдык. И пальцами не ворочает. В тубзике у нас заперся, а открыться не смог. Пришлось дверь с петель снимать. Вы бы глянули, что ли…

То ли на бабу Дусю произвел впечатление «посиневший кирдык», то ли «тубзик», что, кстати, было чистой правдой – Петя действительно не смог открыть задвижку, но Евдокия Степановна кинулась к внуку, закричала, забегала, наорала на него и заодно на Сашку, пообещала доложить дядьке про мопед (хотя о мопеде бабушке и слова не было сказано) и с помощью того же дядьки отправила внука к врачу.

Там Пете тоже было хорошо – с Сашкой и его не совсем протрезвевшим дядькой. В травмпункте их приняли как родных, без очереди. Сашкин дядя пожал врачу руку и сунул ему в карман деньги. Петьку быстро отправили на рентген к маленькому смешному человечку, который разговаривал, как женщина – жеманно, высоким голосом.

– Выйди, – сказал врач Сашке, который присел на кушетку с видом искушенного пациента.

Сашка не стал спорить и вышел в коридор. А Петя хотел крикнуть ему, чтобы не уходил, не оставлял его один на один с этим странным доктором. И, пока тот настраивал аппарат, Петя с радостью увидел на его пальце обручальное кольцо и успокоился – раз у этого лилипута есть жена, значит, есть и дети, и он нормальный. Лилипут встал на маленькую скамеечку, водрузил на Петю защитный жилет и принялся командовать:

– Положи руку так, нет, поверни.

И рядом не было Сашки, чтобы спросить – все ли правильно делает врач?

Потом, уже в кабинете у травматолога, Петька с удовольствием слушал мужские рассказы о гипсах. Особенно ему понравилось, когда дядя Сашки рассказывал про гипс, который ему наложили в городе и врач сказал про коллегу: «Пусть он такой гипс себе на яйца наложит». И все захохотали. И Петя тоже смеялся, хотя ему было больно и страшно.

Как ни странно, версия про мопед прижилась, и Петька с гордостью расхаживал в новом гипсе. Единственным минусом было то, что бабули, особенно баба Роза, стали его мыть, как маленького. Петя задирал руку в гипсе наверх, прикрывался как мог, но молчал и терпел. Сашка, который знал про то, что Петьку моют бабушки, хоть и ржал, но по-доброму. И Петя был уверен, что друг его не выдаст. И ему даже удалось забыть, что стало причиной перелома. Забыть так надолго, что, если бы отец не напомнил, Петя бы и не вспомнил про свой гипс.

В очередном письме отец сообщил сыну, что новый гипс из современных материалов успешно наложен, но совершенно себя не оправдывает – его приходится сушить феном, подклеивать пластырь на места соприкосновения с кожей и даже мазать появившиеся язвочки зеленкой. И все это доставляет массу, массу неудобств!

Отец подробнейшим образом описывал меры предосторожности, которые предполагал новый чудо-гипс, главное из которых – не держать руку на торпеде машины в жаркий день. Может расплавиться. Гипс плавился, превращаясь в пластилин, от высоких температур, будь то кипяток, горячий воздух из фена или вот – раскаленная торпеда машины.

«У тебя же нет машины», – ответил Петя и по долгому молчанию догадался, что отец обиделся и возмутился его черствости и попытке пошутить.

Петя сделал над собой усилие и написал непривычно длинное письмо отцу, в котором рассказал про травматолога из деревни бабы Дуси, про свою сломанную руку и про «пусть на яйца наложит». Но отец шутки не оценил и ответил скупо: «Избавь меня от подобных пошлых историй».

Петя пожал плечами и закрыл почту – не вопрос, избавить так избавить. Он хотел как лучше.

Но перед самой свадьбой, за неделю, он заехал к отцу – тот сам вызвал его, чтобы вручить подарок. Жены и дочек не было, и Петя вздохнул с облегчением. Отца он обнаружил на кухне, тот сидел над кастрюлькой с водой и с сосредоточенным видом шевелил пальцами.

– Разрабатываю руку, – пояснил отец, не отрываясь от процедуры, – в соленой воде. Ничего лучшего пока не изобрели. Очень больно и неприятно, должен признать. Неизвестно, когда восстановится. Врач сказал, что опухоль может держаться до полугода. И руку нельзя напрягать. Вон, на полке лежит конверт для тебя. Передавай от меня поздравления невесте. – Отец осторожно побултыхал пальцами в воде. – Дай мне чайник, пожалуйста. Вода должна быть сорок градусов.

Петя подал чайник, взял конверт, решив не заглядывать.

– Ксюша, – проговорил он.

– Что? – не понял отец. – Какая Ксюша?

– Невесту зовут Ксения, – объяснил Петя.

– Да, я помню, конечно. – Отец подлил в кастрюльку горячей воды из чайника. – Передавай поздравления Ксении. Жаль, что мы друг другу не представлены. – Отец сказал это язвительным тоном, но Пете было все равно. Не в первый раз.

Да, знакомство с родителями так и не состоялось. Наверное, нужно было как-то все организовать, но у Пети не было никакого желания придумывать «многоходовки» и соблюдать приличия. Баба Роза была бы крайне недовольна. Крайне. Она наверняка бы придумала, как все устроить. «Многоходовки» – слово бабы Дуси. Когда Роза Герасимовна рассуждала, как лучше все устроить – будь то переезд на дачу, расписание занятий для внука, Евдокия Степановна называла эти «размышлизмы» «Розиной многоходовкой».

– Вот вы вроде умная женщина, а смотрю, глупее меня получаетесь, – шутила баба Дуся и быстро предлагала решение проблемы, что неизменно приводило в восхищение Розу Герасимовну. Решения бабы Дуси отличались простотой и бесхитростностью.

– Как погода наладится, тогда и поедете. По настроению, – говорила баба Дуся сватье, которая никак не могла решить, на какой день наметить дату переезда.

– Как же Петечку лучше везти? – не успокаивалась Роза Герасимовна. – Опять беспокоить Сергея, чтобы попросил своего друга с машиной, или заказать такси? Хотя нет, это дорого, и Петечку может укачать. Или доехать на автобусе до электрички, а уже здесь, от станции, ловить попутку?

– Да зачем? – хмыкала баба Дуся. – Вон, Сашкиного отца попросим, он довезет. Правда, у него машина рыбой воняет. Они с рыбалки возвращались, ведро с рыбой опрокинули спьяну в салоне. Ну да ничего. Уж не хуже, чем в такси.

И действительно, оказывалось, что Петю в вонючем салоне Сашкиного отца совершенно не тошнило, а, напротив, было даже весело – ехать с другом и его отцом в деревню. Можно было высовываться из окна хоть по пояс, держать руку на ветру, и никто даже замечания не делал.

– Это потому, что у вас, Евдокия Степановна, крепкий крестьянский ум, – признавала превосходство сватьи Роза Герасимовна.

– У меня крепкие крестьянские ноги, а ум у меня обычный, бабский, – довольно смеялась сватья. – Бабе, если что надо, она быстро придумывает.

– Жаль, что я не владею этим искусством, – сокрушалась Роза Герасимовна.

– А тебе и не надо, – переходила на доверительное «ты» Евдокия Степановна. – За тебя муж сначала думал, а теперь я.

После упоминания о муже женщины замолкали. Тоже удивительное совпадение – обе в браке родили по одному ребенку и обе рано остались вдовами, так и не выйдя снова замуж. Только Роза Герасимовна хотела еще детей, но не могла родить после сложных родов, едва не стоивших жизни и ей, и сыну. А Евдокия Степановна могла родить хоть пятерых, но не хотела – бегала на аборты «как за хлебом в магазин», по ее собственному определению, которое она считала очень удачным.

– Мне Светки с головой хватило. Не было у меня тогда чадолюбия. А внутренности – луженые. Уж как чистили, скоблили, а мне хоть бы хны. На меня ж мужик только посмотрит, а я уже брюхатая, – объясняла Евдокия Степановна сватье.

– Евдокия Степановна, даже слышать ваши откровения невозможно, – ахала Роза Герасимовна.

Так вот про мужей. Оба Петиных деда умерли задолго до его рождения. И оба от сердечного приступа.

– Да пили как черти, – говорила Евдокия Степановна, когда Роза Герасимовна, поддавшись нахлынувшим чувствам, с теплотой вспоминала супруга, – только мой водку жрал в открытую, а твой тихонько, культурно спивался. Вот и жахнуло их.

С этим выводом Роза Герасимовна не спорила – сватья была права, хоть и выражалась по-простому.

Что касается нового замужества, то тут у женщин тоже были разные взгляды. Роза Герасимовна теоретически была не против вновь выйти замуж, но приличного мужчины так и не встретила, хотя очень старалась – и за собой следила, и в общественных местах, вроде музеев и театров, появлялась и даже тайно обратилась к подпольной свахе. Но и сваха, взяв немалые деньги, не смогла найти достойного Розы Герасимовны «варианта». У Евдокии Степановны же, напротив, недостатка в «кавалерах» не было – замуж ее звали, «как чайку попить» (еще одно ее собственное определение). И в деревне, и городские. Особенно «попервой», как овдовела.

– Мне черное очень к лицу было, – хвасталась Евдокия Степановна.

Только замуж она идти отказывалась, давая всем женихам от ворот поворот.

– Все они одинаковые. Хочу для себя жить. Когда захочу – встану, когда захочу – поем. И спать одна я очень люблю. Как мой-то умер, царствие ему небесное, так я на кровати развалилась, как королевна, на двух подушках, и так выспалась! И никто меня не донимал! Не, мне мужик под боком не нужен. Пусть приходит и уходит. Хватит, наелась я по горлышко! Мне есть за кем горшки таскать – вон, Петька.

Роза Герасимовна тяжело вздыхала и соглашалась со сватьей. Ей тоже после смерти мужа стало легче дышать. И в одиночестве она находила «определенную прелесть». И действительно представить себе рядом другого мужчину она не могла, поэтому и «варианты» не попадались.

Так что Петя стал для них единственным мужчиной, которого они любили, о котором хотели заботиться и с которым были согласны жить под одной крышей.

* * *

По поводу несостоявшегося знакомства с родителями больше всего возмущалась тетя Люба. Петя пришел домой с работы и только спустя час понял, что в квартире непривычно тихо. Слишком тихо. Ксюша сидела в комнате, уставившись в компьютер, и на его приход никак не отреагировала.

– Что случилось? – спросил Петя уже после того, как поужинал – еду ему молча поставила на стол Елена Ивановна – и принял душ, отодвинув развешанные на вешалке одинаково белые, как паруса яхты, трусы тети Любы.

– Ничего, – буркнула Ксюша.

Петя решил не допытываться. Но Ксюша сама повернулась к нему и зашептала.

Выяснилось, что в доме разразился настоящий скандал. Все друг с другом переругались, и теперь никто не разговаривает. А все потому, что у Пети такая странная семья, и непонятно, что с этим делать.

– Почему странная? – все еще не мог добраться до сути Петя.

– Потому что тетя Люба сказала, что, по правилам, родители жениха должны приехать в дом к родителям невесты. Мы же это уже обсуждали! И ты согласился! – начала объяснять Ксюша, как будто Петя был идиотом, не понимающим очевидных вещей, которые известны буквально всем, кроме него. Да к тому же страдающим амнезией.

– Ну? – поддержал разговор Петя.

– Что – ну? – возмутилась Ксюша. – Я сказала тете Любе, что это невозможно. А она не понимает, почему невозможно. Я, кстати, тоже.

– У отца дела, бабе Дусе тяжело ходить, – в сотый раз объяснил Петя.

– Ради такого случая можно отменить дела и выйти из дома, – заявила Ксюша тоном тети Любы и с ее же интонацией.

Петя пожал плечами, решив не спорить.

– Но ведь никто не требует сидеть долго. Можно просто попить чаю. Ради приличия, – продолжала Ксюша, которая вдруг стала похожа на тетю Любу даже внешне. – А мама сказала, что готова приехать к бабе Дусе в деревню. Можно же было все устроить!

Петя молчал.

– Да, и нужно все-таки знать, сколько гостей будет с твоей стороны. И тетя Люба сказала, что в белом и красном приходить нельзя – плохая примета. Так что если твой Сашка заявится не один, а с очередной проституткой, то так ему и передай.

Ксюша продолжала говорить, перечисляя запреты, приметы, традиции и прочие условности.

– Так плюс один стул или плюс два стула? – спрашивала она. – И как нам рассадить гостей – молодежь и взрослых отдельно или вместе? Ты меня хоть слышишь? Между прочим, мы так и не определились с конкурсами. И с фотосъемкой. Еще нужно купить сувениры для гостей – будем вручать победителям конкурсов. И шарики – мне кажется, шарики нужны обязательно, только не знаю, что лучше – гирлянду или сердечки?

– Чай давно остыл! – крикнула из кухни тетя Люба, которая обычно любила «чаевничать» с Петей. К чаю она пекла шарлотку или торт «зебра», отрезая Пете щедрый кусок. Садилась сама напротив и подбирала крошки с тарелки, на которой лежал торт. Слюнявила палец и проводила им по дну тарелки или тыкала, собирая остатки. Не потому, что ей было жаль крошек, а потому, что она так «худела» к свадьбе. Петя замечал, что съеденные крошки и отвалившиеся кусочки или просто неровные края, которые тоже подъедала тетя Люба, составляли полноценный кусок пирога. Сейчас же он пил чай в одиночестве и без пирога – тетя Люба, видимо, в знак протеста не стала печь. Он решил тоже обидеться. В конце концов, Сашка – ближайший друг, а уж с кем он придет – его дело. И совсем не обязательно с проституткой! Да, на проститутку Петя особенно обиделся. И кто придумал эти традиции? Ну, не сейчас, так потом познакомятся – какая разница? Зачем из этого делать проблему?

Петя пил чай в одиночестве и опять вспоминал бабу Розу. Что касается присутствия за столом, в этом тетя Люба была, как ни странно, очень похожа на Розу Герасимовну. Если тетя Люба звала к чаю или говорила, что обед на столе, то выходить из комнаты нужно было незамедлительно. Особенно доставалось Елене Ивановне, которая как раз в тот момент, когда ее сестра звала к столу, находила массу неотложных дел – шла мыть руки или в туалет, срочно звонить, выносить мусор или даже менять полотенца в ванной.

Петя же уже через минуту сидел над тарелкой на радость тете Любе, которая кричала, что выльет тарелку с супом в раковину, если Елена немедленно не усядется.

Роза Герасимовна придерживалась четкого распорядка питания – завтрак подавался ровно в восемь, обед – в два, полдник – в пять, ужин – в семь тридцать. И ни минутой позже. И они препирались с Евдокией Степановной, которая считала, что есть нужно тогда, когда хочется, а не «давиться по часам».

– Интеллихэнция недобитая, – бурчала Евдокия Степановна на сватью.

Но Роза Герасимовна, уступавшая во многих вопросах, здесь была непреклонна. Если Петя опаздывал к столу, то ел холодный суп и остывшее мясо.

– Да давай подогрею, делов-то, на сковородку бросить! Два раза подогретое – еще вкуснее! – пыталась шутить Евдокия Степановна, но Роза Герасимовна отвечала гробовым молчанием. Что удивительно, баба Дуся уступала сватье и не кидалась «бросать на сковородку».

Только однажды баба Роза призналась – Петя был уже не маленьким и многое понимал.

– Не сердись на меня, – сказала она ему, устроив скандал из-за опоздания к столу, – мне так проще ориентироваться. Иначе совсем нить теряю. А так у меня хоть какие-то «столбики» есть – как говорит баба Дуся, «от забора до обеда». Жить мне так легче. График очень дисциплинирует, держит. А то ведь если лягу и расслаблюсь – все, боюсь, не встану.

Про столбики Петя не очень понял, но до него наконец дошло, что бабу Розу лучше не огорчать, раз для нее это так важно. И с тех пор ел горячую пищу.

Правда, когда он оставался на попечении бабы Дуси, то мог есть, когда ему заблагорассудится. Загулявшись с Сашкой, он всегда находил на кухне молоко, кусок хлеба и порезанную крупными ломтями колбасу – баба Дуся не утруждала себя поздними ужинами. И они с Сашкой с удовольствием наворачивали колбасу, которую вообще-то Петя не любил.

Опять же, благодаря бабушкам Петя стал всеяден – у него не было пищевых капризов. Он ел то, что дают, и все считал вкусным, потому что бабушки вечно спорили, кто лучше кормит внука, и Петя научился льстить обеим – когда баба Роза подавала ему в глубокой тарелке, поставленной на плоскую, бульон с вареным яйцом и гренками, Петя говорил, что ничего вкуснее не ел. С тем же восторгом он сообщал бабе Дусе, что ее окрошка на квасе в эмалированной миске – лучше всякого бульона. И обе бабушки были счастливы.

Наверное, умение приспосабливаться в быту позволило ему не ругаться с тетей Любой, поедая ее пироги, неизменно подгоревшие снизу. И с тем же аппетитом завтракать сырниками Елены Ивановны – неизменно сырыми внутри и такими же горелыми с одного бока. Ксюша к плите не приближалась в принципе.

Знакомство… Петя не считал себя виноватым. Он сделал все, что мог. И искренне хотел, чтобы Ксюша была довольна. Даже съездил к бабе Дусе посоветоваться.

– Была бы жива Роза, было бы легче, – сказала баба Дуся. – Одна – нет, я не справлюсь. Скажи, что болею. Не соврешь. Мне ж вставать надо, за стол садиться, памперс лишний опять же ж. Ты знаешь, сколько мои памперсы стоят? Это же никакой пенсии не хватит! Спасибо, Сережа привез много, несколько упаковок. Но я их экономлю. Мало ли, на что пригодятся. Сережа меня опять в больницу свозил – не стали они мои глаза брать. Врачей послушать, так мне два понедельника осталось. А может, я эти два понедельника зрячей хочу быть! Может, я могилу Розы хочу увидеть! – Бабуля вытерла платком глаза. И Петя вспомнил, что этот платок – бабы Розы. Точно ее – с вышитой буквой «Р».

– Ты приедешь на свадьбу? – спросил Петя.

– Буду жива – приеду. Если тебе нужно будет – из могилы встану и приеду. И Розу с собой позову. Она любит эти сборища. Ногти накрасит, нарядится… А я не люблю. Душно мне и скучно. И от людей устаю. Но ради тебя и Розы поеду. Лишь бы ты жил спокойно и хорошо.

– А папа?

– Папа? Какой папа? Он же умер давно, царствие ему небесное! Ты, Сереженька, заезжай почаще. И жене своей скажи, чтобы Петю не обижала. Как ты женщину сразу определишь, так и будет. Никто ж не требует, чтобы она любила Петю, пусть только доброй к нему будет.

Петя понял, что баба Дуся опять ушла в свой мир, где была жива сватья, где он был ее любимым зятем, который приехал повидать сына.

Надо отдать должное Сергею – что бы ни происходило в жизни, к Евдокии Степановне он приезжал регулярно. И действительно, памперсы привозил, и в больницу отвозил на консультации, и договаривался с Сашкиным отцом, чтобы траву покосил и крышу подлатал.

* * *

После рождения дочек-погодок Сергей переключился на девочек, ушел в них с головой, душой, сердцем, оставив от прошлой жизни только два обязательства – заботу о теще и алименты на Петю, которые выдавал ему лично в руки, в конвертах.

Конверты Пете особенно нравились – он их коллекционировал. Кто-то из мальчишек коллекционировал монеты, а Петя – марки и отцовские конверты, которые представляли для него бо́льшую ценность, чем их содержимое. Деньги Петя отдавал бабушкам. Конверты же складывал в особую папку. По ним он мог узнать о перемещениях отца, в каких командировках тот побывал – конверты попадались из гостиниц. Иногда доставались поздравительные – от разных людей или организаций. Бумага тоже была разной – то шершавой, то коричневой, то глянцево-белой. Несколько раз Петя собирался выбросить папку, но рука не поднималась. В этом он был похож на бабу Дусю, которая хранила вещи и цеплялась за них, пока были силы.

Петя не спрашивал, почему отец передает деньги ему лично, а не отдает бабушкам, например. Его это не интересовало. Он не знал даже суммы, которую отец выдает на его содержание. Не было у него и ревности к отцу, когда тот в редких телефонных разговорах – с упоением, брызгая слюной от восторга, рассказывал Пете о том, какое это счастье – стать отцом девочек. А уж тем более двух! Это же совсем другие чувства! Не то что с Петей!

Пете нравилось, что отец считает его взрослым и разговаривает с ним на равных. Но он не знал, как реагировать на рассказы о сестрах – ему было все равно. Даже слово «сестра» казалось ему не очень понятным и уж тем более не близким. Сестры были условными, точнее сводными, Петя встречался с ними только потому, что на этом настаивал отец. Тетя Марина перестала «быть с ним доброй» – в его визитах она видела только дополнительную нагрузку: надо встать, приготовить ужин, поставить тарелки, помыть, убрать. А еще дочки. И Петя прекрасно чувствовал, что его стали «терпеть». Постепенно его поездки к отцу свелись на нет сами собой. То девочки болели, естественно, дружно, то Петя ходил с простудой и мог заразить малышек, то плохо себя чувствовала тетя Марина, то Сергея сражал кишечный грипп. Предлоги не нужно было и искать – к облегчению Пети, который решил для себя, что тот отец, который отец, сын любимой бабы Розы, – это один человек. А вот этот мужчина, который пополняет его коллекцию конвертов, – другой. И когда Петя разделил у себя в голове этих мужчин, ему даже стало легче. И он уже без раздражения слушал рассказы о том, как его сестры одна за другой переболели ветрянкой, как Сергей заразился от маленького Пети свинкой и болел очень тяжело. Петя даже передавал пожелания скорейшего выздоровления тете Марине, которая слегла с низким давлением.

– Забей, – наставлял его Сашка. И Петя, как мог, «забивал».

Опять же благодаря Сашке Петя научился подворовывать, хотя Сашка убедил его в том, что это не воровство.

– Дурак! Вот бы мне так! – хмыкнул Сашка, когда Петя рассказал ему о новом необычном конверте с гербом, в котором отец передал алименты.

– Почему – дурак? – обиделся Петя, расстроившись, что друг не оценил новый экземпляр в его коллекции – конверт из Тулы, откуда, по всей видимости, недавно вернулся отец.

– Он дает деньги – правильно? – учил Сашка. – На тебя, правильно? Так возьми себе мелкую бумажку, никто и не заметит. А если спросят, то скажешь, что так и было. Все же знают, что тебе деньги до фонаря. Никто на тебя и не подумает. Решат, что батя твой недоложил. Так пользуйся. Скопи и купи что хочешь. Или трать сам. Если не сможешь, я твои бабки быстро найду, куда деть! – хохотнул Сашка.

Петя промолчал. Он как раз думал о том, что хотел бы, чтобы у него было, как у Сашки – с вечно пьяным, но безотказным дядькой, заполошной, скандальной, но доброй мамой и отцом, который мог отвесить подзатыльник, а потом дать покататься на машине. Настоящей. «Шестерке». И за руль посадить. Орать матом, что путает педали, но учить. Петя очень хотел, чтобы у него были такие же родители. И пусть они скандалят, вопят на всю деревню, но будут вместе.

Петя решился и вытащил из конверта самую мелкую купюру, как учил Сашка. Его накрыли такая паника, страх и стыд, что неожиданно появилась диарея. Баба Дуся сначала грешила на недостаточно спелые сливы, потом на воду из колодца, потом на масло, которое горчило. Петя сидел в туалете, худел на глазах, отказывался от еды и невыносимо страдал. Баба Дуся, перепугавшись не на шутку, позвонила сватье и «во всем призналась» – и про зеленые еще сливы рассказала, и про воду, которая стала попахивать, и даже про масло, купленное по бросовой цене. Роза Герасимовна приехала и забрала Петю в город на обследование. Евдокия Степановна не находила себе места – довела ребенка до кровавого поноса! И не спала, вспоминая, что такого съел внук, чего не ела она. И Розе сказала:

– Да ведь мы одинаковое с ним ели и пили!

– Сравнили! Он еще ребенок! – прокричала возмущенно Роза Герасимовна.

– Да я ж и траву ему заваривала, и марганцовкой желудок промывала! – оправдывалась Евдокия Степановна.

– Опять вы самолечением занимались! – еще больше возмутилась Роза Герасимовна.

Петя, страдая в туалете, слышал, как ругаются бабушки, и ему становилось только хуже. Он-то прекрасно знал, отчего у него случился приступ с животом – он стал вором, украл деньги. И теперь ему никогда не будет веры. Лучше уж из туалета совсем не выходить.

Роза Герасимовна устроила внуку полную диспансеризацию. У Пети не нашли никаких проблем с желудочно-кишечным трактом, зато обнаружили низкий гемоглобин, повышенную тревожность, красное горло и кариес. Пока он сдавал анализы, терпеливо сидел в очереди к зубному, полоскал горло и ковырял гранатовые зерна – гранат он терпеть не мог, но баба Роза заставляла есть, – диарея отступила. Новый страх, нахлынувший на него, затмил предыдущий. К тому же прошел уже почти месяц, но ни баба Роза, ни баба Дуся не заметили недостачи в алиментах.

Пришло время получения нового конверта – на сей раз он оказался самым обычным, белым, с почты. Петя решил, что это кара ему за воровство, но в то же время хотел посоветоваться с Сашкой. Деньги, кстати, он так и не потратил, а положил в коробку с коллекцией, на самое дно.

– Что делать? – спросил Петя друга.

– Как хочешь, – пожал плечами Сашка, имея в виду, что Петя – дурак, потому что отказывается от халявных денег. Не поймали же! А не пойман – не вор.

Петя сделал над собой неимоверное усилие и во второй раз вытащил из конверта мелкую купюру. Очередной приступ диареи не заставил себя ждать. Поскольку он находился у Розы Герасимовны, которая выдавала ему таблетки строго по рекомендациям врачей и следила за диетой, то нельзя было списать понос ни на сливы, ни на воду, ни даже на бабу Дусю. Роза Герасимовна заламывала руки и звонила сватье с теми же причитаниями, что та ей месяц назад. Слово в слово:

– Да я ж следила. Да мы едим одно и то же. Да что ж это такое?

Как ни странно, верный диагноз поставила баба Дуся:

– Это все от нервов.

Но Роза Герасимовна с ней категорически не согласилась:

– Какие нервы? Отчего? Все же спокойно! Никаких внешних раздражителей! Исключительно благоприятная атмосфера! Я даже исключила просмотр телевизора!

– Мальчик с бабками престарелыми живет. Кидают его туда-сюда, как мячик, вот откуда нервы, – отрезала Евдокия Степановна.

Поскольку Евдокия Степановна оказалась не виновата в желудочных проблемах внука, Роза Герасимовна приняла решение вернуть внука в деревню. В городе стало слишком душно и летел тополиный пух, на который у Пети была аллергия. Пух лежал на полу ровным слоем, как снег, залетая с балкона. И баба Роза мыла полы по нескольку раз в день, что было бессмысленно – пух летел и летел. Закрыть балкон не представлялось возможным – комната немедленно раскалялась. И все усилия бабы Розы – натянуть марлю на окно, развесить мокрые полотенца – оказывались бесплодными. Петя чихал и кашлял. Но, наверное, дело было не только в тополях, которые тем летом плодоносили, цвели пышным цветом и застилали белым пухом буквально все – детские площадки, тротуары, машины на обочинах и паркеты в квартирах. Роза Герасимовна просто устала, очень устала – не физически, морально. От переживаний, от ответственности, от того, что официальный диагноз Пете так и не поставили и ей оставалось только гадать – с чего внука мучает понос?

И во второй раз бабушки не заметили недостачу в конверте – на дне Петиной коробки, которую он возил из города в деревню и из деревни в город, появилась еще одна купюра.

Баба Дуся не стала донимать внука расспросами, только внимательно его разглядывала из-под очков. Но молчала. Петя же делал вид, что все хорошо. Диарея и вправду отступила – благодаря, опять же, Сашке, которому он рассказал про удавшуюся уже дважды кражу.

– Дурак, – повторил Сашка, внимательно, не перебивая, выслушав друга. Это было одно из его ценнейших качеств, которое так привлекало Петю. Сашка никогда не перебивал, не задавал наводящих вопросов, не вставлял комментарии. Он дожидался, пока Петя выговорится, и лишь после этого подводил лаконичный итог.

Петя обиделся – он-то рассчитывал на похвалу.

– Легкие деньги нужно сразу тратить. Так дядька говорит. Как легко пришли, так и уйти должны. Поэтому у тебя и понос. Надо было потратить на ерунду. Спустить сразу. Иначе невезуха наступит.

– На что спустить? – Петя смотрел на Сашку, как на целителя, который предложил ему простой и очевидный рецепт избавления от неизлечимой хвори.

– На что хочешь. Доставай, пойдем, – велел Сашка.

Петя дрожащими руками вытащил из коробки деньги и протянул другу.

– Не, ты сам должен. Иначе кайфа не будет, – отмахнулся Сашка.

Этот вечер был одним из самых счастливых в жизни Пети. Они с Сашкой пошли в кино, потом купили пачку сигарет и бутылку пива, потом съели по сосиске в тесте, потом… Петя плохо помнил. От сигарет и пива его вырвало два раза, но он все равно был счастлив. Помнил только, что остался ночевать у Сашки, а уж что тот наплел бабе Дусе – не знал и знать не хотел. Петя был счастлив, он мог позволить себе любые удовольствия, у него была своя жизнь! Он мог купить себе все, что захочет, и оказалось, что деньги дают такую свободу, которая ему и не снилась.

В следующий раз, когда Петя вытащил из алиментного конверта купюру мелкого достоинства, он ждал нового приступа поноса. Но не случилось. Петя искусственно пытался вызвать в душе чувство вины, но оно не вызывалось. Ощущался только адреналин и предвкушение – они пойдут с Сашкой и прогуляют все деньги!

На следующем конверте – красивом, привезенном отцом из Болгарии, – Петина коллекция закончилась. Он потерял интерес к конвертам, поскольку начал интересоваться их содержимым. Он тщательно пересчитал деньги и понял, что отец его не балует. Благодаря вылазкам с Сашкой в магазины, кино и кафе он теперь знал, что сколько стоит, и неплохо ориентировался в ценах. Сашка завел его и в магазин, где Петя купил себе красивую бейсболку. Бабе Дусе он соврал, что кепку подарил Сашка. Но теперь Петя знал, сколько стоят вещи. Алиментов едва хватало на питание, и он обиделся на отца сильно и зло – стало понятно, откуда появлялись новые кроссовки или модная футболка. Не от отца, как он считал раньше, – бабушки «выгадывали» из своих пенсий и тратили со сберкнижек отложенные заначки.

Петин интерес к конвертам, к оболочке, сменился живым и острым интересом к монетам и банкнотам. Имея по математике тройку, он научился считать в уме. От бабы Розы ему передалась бережливость. Потратив первые легкие деньги, он, вопреки Сашкиному совету, стал копить и откладывать, и новое увлечение доставляло ему удовольствие и радость. Петя даже начал под одобрительным взглядом Сашки торговаться на базаре, покупая семечки или кулек черешни.

– Растешь! – сказал однажды друг. И для Пети такая похвала была лучшим комплиментом.

Узнав и оценив размеры алиментов, Петя перестал испытывать стыд и страх перед воровством, ставшим регулярным. Его злило только то, что бабушки, которым он передавал конверты, делали вид, что все в порядке, и не спрашивали, почему вдруг денег стало меньше. Петя очень хотел, чтобы они устроили отцу скандал и упрекнули его в том, что тот стал меньше выделять на сына, но бабушки как воды в рот набрали. Хотя Петя жаждал мести. Он хотел, чтобы баба Дуся наорала на отца и потребовала на содержание Пети больше. Он хотел, чтобы баба Роза поджала губы и скорбным молчанием припечатала отца к позорному столбу. Из соображений мести Петя даже решил вытащить купюру побольше, но решил посоветоваться.

– Даже не думай, – неожиданно строго ответил Сашка, которого Петя посвятил в свой план. – Тебе что, мало? Нормально. Хватает. Возьмешь больше, лишишься и этого. Баба Дуся и баба Роза на что жить будут? А не хватает – пойдем заработаем.

– Как заработаем? – не понял Петя.

– В магазине потаскаем ящики с пивом – и нормально. Там грузчик опять в запое, с дядькой пьет. Так мы за них и поработаем.

Петя целую неделю таскал ящики. На заработанные деньги он купил себе эспандер и две гантели, которые оставил на хранение у Сашки, чтобы не заметили бабушки. И тягал их по вечерам, пока приятель дул из бутылки пиво. Сашка-то был крепкий, сбитый, с кривыми мощными ногами, бычьей шеей и накачанными руками, а Петя даже подтянуться на турнике не мог. И ему было невыносимо стыдно, когда он упал под ящиком с пивом и лежал, ожидая вызволения. Сашка хохотал, и даже продавщица засмеялась и посоветовала Сашке позвать другого помощника.

Заработанные тяжким трудом три копейки произвели в голове у Пети переоценку ценностей. Да такой мощи, что оставалось только удивляться. Он понял, что физический труд оплачивается всегда меньше, чем умственный. Но, разглядывая себя в трюмо бабы Дуси, не мог не признать – нагрузка пошла ему на пользу: он загорел, на руках появились видимые бугорки мышц, даже плечи, казалось, стали шире. И на него стала поглядывать соседская Наташа, которая до этого безуспешно «бегала» за Сашкой. Его друг мог выбирать себе подружек, в отличие от Пети. Наташу он считал страшной. Пете же Наташа казалась красавицей, о которой он даже мечтать не мог.

Удивительно, как складывается жизнь – Сашка, вернувшись из армии, женился на Наташе. Она была смешливая, простая, влюбленная в Сашку до одури, как кошка. И Петя опять завидовал другу, что ему досталась такая жена. Только удивлялся, как Сашка умудряется выходить сухим из воды – даже после развода Наташа не переставала его любить и все ждала, когда он нагуляется и вернется.

Начав встречаться с Ксюшей, Петя хотел испытать то, через что давно прошел Сашка – Петя опять не поспевал за другом: хотел быть женатым, ходить с кольцом на пальце, прикрикивать на жену, которая будет его целовать, приносить пиво да еще в глаза заглядывать.

Но Ксюша была другой. Сашке она не понравилась сразу: «Слишком много о себе думает, вроде как самая умная, а так – обычная стервозина». Сашка, любивший всех женщин без разбора – всех возрастов и размеров, отличал их по одному качеству – стервозина или нет. Если нет, то он тут же старался уложить ее в койку, если да – то «на фиг надо», как он говорил.

Так вот Ксюшу он отнес к стервозинам. Неприятие было взаимным – Ксюша заявила, что с этим дебилом, который бросил жену с маленьким ребенком и трахает всех подряд проституток, она не собирается общаться. Петя страдал. Как всегда, все разрулил мудрый Сашка.

– Да ладно тебе. Бабы меняются, а мы с тобой с горшков вместе, – сказал он. – Не беси ее, только хуже будет. Тебе ж не привыкать. Ты ж и с баб Розой, и с баб Дусей жил… Уж как-нибудь выкрутишься с этими-то. Им-то до баб Розы и баб Дуси далеко…

Сашка никогда не разделял Петиных бабушек, складывал их имена в одно слово «баброзабабдуся». Больше никто так их не называл.

– А захочешь бухнуть или еще чего, так я здесь. Решим вопрос. Помнишь Ритку? Можно и с ней замутить, по-тихому.

Петя прекрасно помнил Ритку, с которой у Сашки был бурный многолетний роман, то возобновляющийся, то прекращающийся. Ритка тоже любила Сашку и все ждала, когда он к ней вернется уже насовсем, а время ожидания скрашивала общением с другими мужчинами. Петя не представлял, как можно замутить по-тихому. Тем более с Риткой. Опять Сашка его обставил. Опять он знал больше, чем Петя.

– Ты, главное, поно́сить не начни в загсе, – хохотнул Сашка.

Петя прощал другу такие колкости. Ведь Сашка, как умел слушать, так умел и хранить тайны. Пусть детские, пусть подростковые, бессмысленные сейчас, в зрелом возрасте, но Петя знал, что друг его не сдаст.

* * *

Таскать ящики Пете не понравилось, и он был рад, что баба Роза «в категорической форме» запретила это делать, хотя баба Дуся «внуком-работягой» очень гордилась. Так что Петя с облегчением получил расчет и даже пообещал прийти снова.

Позже выяснилось, что баба Роза позвонила сыну, что делала исключительно в экстренных случаях, и потребовала вернуть алименты в «полном объеме» и даже потребовала больше, если Сергей не хочет, чтобы его сын начал подворовывать, и пусть скажет спасибо, что мальчик решил заработать, а не украсть. Судя по стойкому запаху валокордина, баба Роза была решительна, непреклонна и строга. И наговорила «массу лишнего», как она позже призналась сватье.

– Так он даст денег или нет? – спросила баба Дуся.

– Не знаю, – призналась баба Роза.

Надо сказать, что Сергей действительно мало что понял из монолога матери, которая вдруг подняла тему алиментов. Ведь он не сделал ровным счетом ничего! Передавал конверты вовремя, отдавал столько, сколько требовали бабушки. И по какой причине разгорелся скандал, вообще не знал. Но спорить с матерью не решился. В следующий раз он передал Пете конверт, в котором была сумма немного больше предыдущей. Пете стало настолько противно, что он даже не стал брать «свои», «карманные».

Но противно стало не поэтому. Посетив отца для получения конверта, он вдруг признался ему, что собирает «алиментные» конверты. Почему вдруг его потянуло на откровения, Петя не знал. Наверное, сказалось отсутствие тети Марины, которая уехала с дочками на море. Или он расслабился, глядя, как отец в отсутствие жены сам делает для сына бутерброды и заваривает чай, не зная, куда приткнуть чайный пакетик. Он вытащил пакетик из чашки, подставил ладонь, чтобы не капало, и немедленно обжег руку, уронил пакетик на пол, смахнул чашку, и весь пол на кухне оказался в стекле и в чайных лужах. Петя даже представить не мог, что бы за это ему сделала баба Роза – голову бы оторвала точно. И вот тогда, глядя, как отец мечется по кухне в поисках тряпки, как пытается вытереть бумажными салфетками чай на полу, он сказал, что собирает отцовские конверты.

– Дурацкое увлечение. И весьма глупое, – ответил отец, который все никак не мог собрать с пола осколки.

Вот после этого Петя и разозлился. Он надеялся, что отец догадывается о его коллекционировании и специально подбирает необычные конверты. Но тот, оказывается, ничего не знал, ни о чем не догадывался. Петя отдал деньги бабушкам и разорвал всю свою коллекцию на мелкие клочки. Больше он не брал деньги тайком, считая, что купюры, выданные отцом, отдают душком – болью, неприязнью и обидой. Да, для Пети деньги имели запах. Два месяца бабушки не могли нарадоваться – Сергей выдавал «крупные» алименты, как говорила баба Роза. Пете обновили гардероб и даже купили обувь «на вырост».

– Мало ли, что будет завтра, – говорила баба Роза. – Лучше купить сейчас, полежат, они каши не просят.

– Это правильно, – соглашалась баба Дуся.

И обе бабушки оказались правы. Жизнь их научила жить сегодняшним днем, готовиться к худшему и не надеяться на то, что завтра будет лучше, чем вчера.

Роза Герасимовна вообще была пессимисткой по сравнению с Евдокией Степановной.

– Плохо? Это еще не плохо. Завтра будет хуже, и ты поймешь, что сегодня – еще очень даже ничего, – говорила баба Роза внуку. Это относилось практически ко всему – прогнозу погоды, ценам в магазине, сообщениям в новостях или очередной Петиной хвори.

– Дай бог, чтобы завтра было хотя бы не хуже, – говорила баба Дуся, которая считалась оптимисткой.

Петя рос с сознанием того, что сегодняшние проблемы – сущая ерунда по сравнению с теми, которые может принести день грядущий. Ни в какие светлые перспективы бабушки не верили. И даже увеличение алиментов, поразмыслив и взвесив все «за» и «против», сочли дурным знаком, не сулившим ничего хорошего в будущем. Баба Дуся закупила манки, гречки, перловки и картошки, как будто завтра ожидалось закрытие всех магазинов. Баба Роза купила сандалии «на вырост ноги» и новую кровать для Пети в город – в своей старой, еще детской, он помещался только скрючившись. А если вытягивался в полный рост, то ступни свисали с края.

Через месяц Петя, пересчитав содержимое очередного конверта, признал, что бабушки знали, о чем говорили и о чем предупреждали, – денег оказалось даже меньше, чем во все предыдущие месяцы.

Баба Роза позвонила сыну и стоически промолчала весь разговор, слушая объяснения Сергея. Петя, отправленный спать в восемь часов вечера – бабушка была так расстроена, что даже на часы не посмотрела, естественно, слышал все обсуждение на кухне, где устоялся запах валокордина.

– Марина была против увеличения алиментов, – объясняла потом Роза Герасимовна сватье, запивая валокордин настойкой на облепихе, которую выставила на стол баба Дуся. – Ее можно понять. У нее двое маленьких детей на руках. Сергей сказал, что ему пришлось отказаться от нескольких часов в институте из-за перенесенной по вине Пети свинки, которая дала последствия.

– Маринка эта могла бы оторвать задницу и пойти работать. А Сергей пусть берет взятки, и всем будет хватать, – заявила баба Дуся, наливая и себе полную стопку.

– Вы, конечно, правы, – отозвалась баба Роза. – Как это сразу не пришло мне в голову? Я так растерялась и расстроилась, что просто не нашлась, что сказать. Может, перезвонить, и вы с ним поговорите? Вы лучше меня все объясните.

– Нет, не буду, – заявила баба Дуся. – Сорвусь, нахамлю. А кто мне кефир будет в старости возить? Не, мне с Сережей дружить надо.

Баба Дуся уже тогда была прорицательницей и знала, что с зятем отношения портить не стоит.

– Может, поговорить с Мариной? – советовалась баба Роза.

– Да что с ней разговаривать? Только нервы трепать. Что ей мы и Петька? Обуза.

– Мне она казалась доброй женщиной.

– Все мы добрые, пока нашего не трогают, – ответила баба Дуся.

– Но надо же что-то делать!

– Ничего. Проживем. Сергей – он совестливый. Сам так себя изъест, что нам и делать ничего не придется. Надо набраться терпения.

– Но ведь он должен понимать, что Петя растет, что ему нужны новые вещи, я уже не говорю о других нуждах.

– Ничего он нам не должен. Его ночная кукушка нас уж точно перекукует.

– Но ведь мы не для себя просим! Для внука! Я крайне, крайне разочарована Сергеем. И ведь ничего нельзя поделать! Вот что меня убивает! Остается только сидеть и ждать, пока, как вы говорите, его совесть замучает. А если не замучает? Что тогда будет с Петечкой? Нет, я сейчас же перезвоню сыну и поговорю с ним уже в другом тоне!

– Ох, Роза, ты же знаешь, что ничего хорошего из этого не выйдет, – баба Дуся опять перешла на «ты». – Мужики ведь они простые, как три копейки. Ты с ними по-хорошему, на жалость бьешь, спасибо говоришь, они тебе и больше дадут. А воевать начнешь, так и положенной копейки не дождешься. Они ж как щенки блохастые – пока им пузо чешешь, так они ластятся, а как носом ткнешь в их собственное говно, так и тяпнут за ногу.

Баба Дуся со своим крепким крестьянским умом опять оказалась права. Сергея замучила совесть, и спустя еще два месяца он рассчитался с бабулями по алиментным долгам. Взятки брать Сергей не стал, но репетиторством занялся. Судя по всему, Марина была не в курсе того, что «алиментные» конверты вернулись к прежнему объему.

Сейчас Петя понимал, что бабушки обеспечили ему счастливое детство. Настолько счастливое и беззаботное, что оставалось только удивляться. А уж чего это им стоило – тут уж никто не знает, кроме них самих.

Удивительно, но Роза Герасимовна не виделась с собственными внучками. Все-таки они для нее были такими же родными, как и Петя. Но бабушка, «сделав визит знакомства» – первый и последний, со всей изобретательностью, вежливостью и соблюдением приличий отказывалась от новых встреч. Хотя Сергей и звал, и предлагал, и приглашал. Роза Герасимовна неизменно сказывалась больной и занятой.

Петя услышал, что бабе Розе девочки не понравились – они были похожи на мать, на Марину, которая, о ужас, за столом спросила у дочки:

– Все? Накушалась?

Роза Герасимовна, запивая домашнюю рябиновку сватьи валокордином и валокордин рябиновкой, смеялась и плакала:

– Я ей говорю, что «накушалась» можно употреблять только в значении «напился водки». А она меня не понимает! Я ей говорю, что есть прекрасные синонимы – «насытилась», «сыта», а «кушать» допустимо, только если речь идет о младенцах! А она меня не понимает! И девочки! У них простые детские глаза без всякого выражения! Вообще без выражения! Круглые глазенки. Как Сергей этого не замечает? Они ведь вообще ни о чем не думают! Там даже мысль не шевелится! И совершенно лишены чувства юмора, как и их мать. А ведь юмор – это признак интеллекта! Хоть какого-то намека на разум!

– Ну что ты придираешься? – Баба Дуся подливала сватье рябиновки и капала щедрую порцию капель. – Я тоже неправильно говорю. И садить, и ло́жить.

– Но ты же не говоришь – «накушалась»!

Баба Дуся хохотала, и баба Роза смеялась, утирая слезы, поперхнувшись рябиновкой.

Петя же понял, что отца он должен делить с тетей Мариной, со сводными сестрами, а бабушек он не должен делить ни с кем. Они его, и только его. И тоже расплакался, лежа в кровати. От счастья, от гордости, от осознания того, что баба Роза выбрала его. Он был рад, что отомстил отцу и сестрам. Был счастлив, что баба Роза назвала сестер тупыми. Значит, его она считала умным.

Впрочем, по бабе Розе было сложно понять – кого она любит, а кого нет. Вот с бабой Дусей было все понятно. Хотя тоже относительно. Петю всегда интересовала тема любви-нелюбви. Он даже пытался обсудить ее с Сашкой, но тот не понял.

– Если с бабой, то понятно. Если дает, значит, любит.

– А если с родными?

Сашка пожал плечами. Родня, с его точки зрения, не должна любить. А вот защищать – обязана. Петя мечтал, чтобы его тоже так любили – защищали, как Сашку. Во всяком случае, когда у Пети в школе возникали проблемы, баба Роза всегда винила внука и слушалась учительницу, верила каждому ее слову. Роза Герасимовна даже не разбиралась – кто прав, кто виноват, безоговорочно принимая вину на себя, то есть на Петю. Зато Сашкина мама за сына готова была «перегрызть горло» любому. Так Сашка говорил, с гордостью: «Мать чуть горло не перегрызла».

Родители были на Сашкиной стороне, даже когда его поймали на драке во дворе – он не был зачинщиком, просто дал сдачи, но сильно, так, что сломал нос однокашнику. Сашку, естественно, потащили к директрисе – отец пострадавшего однокашника обещал «позвонить кому следует» и упечь Сашку в колонию для несовершеннолетних. Сашкина мать, ворвавшись в школу, не слушая объяснений, не пытаясь разобраться, пообещала повыдергать патлы директрисе и оторвать одно место папаше, который угрожал ее Сашке колонией. Она была уверена, что если сын полез в драку, то было за что. И как ни странно, такая слепая материнская любовь, животная ярость и выставленный родительский щит подействовали – директриса тут же пошла на попятную, признав, что пострадавший подросток вечно задирал малышей. Немедленно припомнила, что Сашка всегда помогал перетащить стулья и парты, и предложила разойтись миром. Но папаша требовал «правосудия». Тут, правда, подъехал Сашкин отец и объяснился с ним по-мужски, пообещав и ему сломать нос, а заодно переломать обе ноги. Под конец конфликта в школу явился абсолютно трезвый Сашкин дядя, и против такой силы отступили и папаша, и директриса, которую Сашкин дядя между делом напоил «шампусиком» и накормил шоколадкой.

Петя, который был свидетелем этой истории, смотрел на родителей друга с обожанием. За него никогда никто так не заступался. И не важно, что потом, дома, отец надавал Сашке ремнем, да еще и мать добавила скрученным полотенцем – чтобы силу рассчитывал и думал, с кем связывается. Но там, в школе, они его ни словом не попрекнули. Петя не понимал, почему Сашка этого не ценит и не видит.

* * *

Так вот, про любовь…

– Сволочи все, – говорила баба Дуся.

– Устаю от бессмысленного общения, – вторила ей баба Роза.

Обе при этом считались прекрасными соседками и милыми, приветливыми женщинами.

Петю они любили безоговорочно. Сергея любила баба Дуся. К Сашке баба Дуся относилась хорошо. Сашкиного дядю бабуля терпеть не могла – он ей обещал забор поменять, да так и не собрался, отделывался «завтраками». Баба Дуся называла его пустоболом и не могла простить, что мужчина не держит слово. А вот баба Роза считала его хорошим, поскольку он ни разу не отказал ей в просьбе отвезти Петю в деревню или привезти его в город.

Но больше всего Петю волновала любовь-нелюбовь бабы Розы к Сергею, собственному сыну.

Однажды Петя нашел у бабы Дуси в ящике кухонного стола, куда она складывала квитанции за свет и телефон, чеки из магазина, листочки с рецептами и прочие ценные бумаги, свадебную фотографию своих родителей. Они стоят в загсе и ставят подписи. Лица матери под пышной фатой почти не видно. Зато отец виден хорошо – он внимательно смотрит на женщину, регистрирующую брак.

– Можно я возьму себе? – спросил Петя.

– Бери, конечно, – ответила баба Дуся, – ей здесь не место, даже не знаю, как тут оказалась.

Петя положил фотографию в коробку с конвертами. И спустя время, уже в городе, показал ее бабе Розе.

– Смотри, что мне баба Дуся дала.

– Я и не помню этого снимка. – Роза Герасимовна осталась равнодушной.

– Тебе не нравится?

– Нет. Тут Сергею только девятнадцать исполнилось, а у него фигура сорокалетнего мужика, – фыркнула баба Роза. – Рыхлый, дебелый. Даже не знаю, что в нем Света нашла. В детстве он таким не был. Даже странно, как я это допустила. – Баба Роза была искренне удивлена тем, что ее сын выглядел столь непривлекательно.

После этого разговора Петя долго стоял голый перед зеркалом и разглядывал себя – у него тоже будет фигура сорокалетнего мужика и баба Роза станет недовольна? А фигура сорокалетнего – это какая? Петя, придирчиво разглядывая свои тощие ноги и впалую грудную клетку, искренне страдал. Если бабе Розе он не будет нравиться, значит, она перестанет его любить – как папу.

Был еще один момент, который Петя в детстве принимал как должное – ни разу они не сидели все вместе за столом. Или баба Роза, Петя и отец, или баба Дуся, Петя и отец. Но чаще всего – обе бабушки и Петя. Он мечтал – вот бы хоть один раз, хотя бы на его день рождения, все собрались вместе, как собирались родственники на дни рождения Сашки, когда дядька напивался, мать ругалась с отцом, но все сидели за накрытым столом, бок о бок и подкладывали друг другу шашлык. День рождения Сашки всегда превращался в праздник – собирались дети со всей округи, во дворе ставили магнитофон, который орал взрослые песни, Сашке разрешали выпить пива, и все дружно произносили тосты – за отца, за мать, за самого именинника.

У Пети дня рождения, можно сказать, и не было.

– Это потому что ты зимой родился, а я – летом. Летом проще. Свистнул – и все пришли, – утешал его друг.

Петя ни разу не почувствовал праздника. Отец в этот день, как правило, звонил и отделывался сухим поздравлением. Подарки он или передавал спустя несколько дней, или сильно заранее – баба Роза хранила их в шкафу, и Петя задолго до праздника знал, что ему подарят, и снова и снова переживал разочарование. Отец всегда дарил ему игрушки не по возрасту. Он считал, что Петя так и остался ребенком лет шести, и передавал то пистолет с пульками, то лук со стрелами, то конструктор.

Баба Роза и баба Дуся делали совместный подарок – что-нибудь очень нужное и полезное. Однажды Роза Герасимовна даже подарила ему витамины, очень дорогие и редкие, которые достались по исключительно счастливому случаю и обещали богатырское здоровье. Баба Роза украсила банки ленточками и торжественно преподнесла внуку. Петя кивнул, поблагодарил, а потом высыпал все содержимое в унитаз. Он думал, что бабушка поймет, догадается, но она не сказала ему ни слова, даже не попрекнула, хотя в унитаз смылось несколько ее пенсий.

Тетя Марина передавала плитку шоколадки или коробку конфет, обязательно с белой начинкой, которую Петя терпеть не мог.

Самые ценные подарки доставались от Сашки и его родни. Друг подарил ему первый бритвенный станок, первую упаковку презервативов, первую пачку сигарет и первую бутылку виски.

Сашка же учил его пользоваться всеми дарами. Сашкина мама с отцом передавали деньги. А дядька торжественно вытаскивал какую-нибудь модную вещь – джинсы, рюкзак, плеер. И Пете оставалось только гадать, откуда вечно пьяный дядька доставал такие шикарные вещи. Сашка только ржал, когда Петя спрашивал у него о происхождении подарка.

– Дают, бери! – неизменно отвечал друг.

Первый день рождения, торжественный, официальный, ему устроила Ксюша. Вечером его ждал празднично накрытый стол, за которым сидели Елена Ивановна, тетя Люба и сама Ксюша. Пете торжественно преподнесли три коробки, завернутые в подарочную бумагу, в которых лежали галстук, рубашка и часы. Галстук выбрала Ксюша, рубашку – Елена Ивановна, часы – тетя Люба. Она же первая произнесла тост за здоровье именинника, и все чокнулись.

Петя сидел и краснел, не зная, как реагировать. Тетя Люба пихала его ласково в бок и требовала, чтобы он «поухаживал за женщинами». Петя покорно приподнимался, подливал всем вина. Елена Ивановна даже встала, чтобы сказать слова поздравления. И все чокались и только после этого пили.

Баба Роза терпеть не могла чокаться. Она приподнимала бокал и отпивала. Исключение делалось только для сватьи. Более того, Роза Герасимовна считала, что звенеть посудой за столом – неприлично. И уж тем более моветон произносить здравицы. Роза Герасимовна считала, что все эти слова отдают кладбищем – поминками.

Однажды, когда еще ничто не предвещало скорой беды, баба Роза ни с того ни с сего попросила сватью (Петя делал вид, что спит, но слушал, о чем говорят бабушки на кухне):

– Дуся, умоляю, только никаких речей на моих поминках!

– Да не дождешься! От меня уж точно! – ответила Евдокия Степановна, пытаясь пошутить.

– Дуся, я серьезно. Не надо, – настаивала Роза Герасимовна.

– Ты же знаешь, что это невозможно. Что я могу? – Баба Дуся заплакала.

– Ты можешь. Как ты скажешь, так и будет, – ответила баба Роза.

Петя не знал, исполнила ли баба Дуся обещание. Он не знал, говорили ли слова на поминках. Но был уверен – лично баба Дуся не произнесла ни слова. Не говорила заупокойные тосты. А просто пила, не чокаясь.

Так что, сидя с Ксюшей и ее родственниками, Петя был совершенно ошарашен. И когда от него потребовали ответный тост, он не знал, что сказать. Не знал, как ответить. И произнес первое, что пришло в голову, шутку: «За присутствующих здесь дам». И дамы довольно заулыбались, приняв тост всерьез.

Петя долго пытался разобраться в собственных чувствах. С одной стороны, ему было приятно, что Ксюша, Елена Ивановна и тетя Люба так отнеслись к его празднику. Старались, готовили. А с другой – ему стало невыносимо тоскливо. Он представил себе точно такое же застолье через год и через два. И все эти поздравительные слова – для чего они? Ведь он не такой уж щедрый, как сказала о нем Елена Ивановна, и не такой уж умный, что отметила Ксюша. Да и не столь порядочный, как расписала его в своем тосте тетя Люба. Вранье это все. И в чем смысл этого стола, который ломился от еды, выложенной по случаю праздника в тарелки из «парадного» сервиза, пылившегося в серванте?

Петя сидел рядом с довольными женщинами, которые теперь вроде как считались его семьей, и хотел, чтобы все было как прежде. Услышать голос бабы Дуси, сухое поздравление отца, и даже шоколадке от тети Марины он был бы рад. Он скучал по Сашке, который еще с утра отправил ему поздравительную эсэмэску.

Отец не позвонил. Петя получил от него письмо, в котором тот сообщал, что у него случился гипертонический криз, а тетя Марина занята девочками – у обеих подозрение на круп. И подарок он передаст позже, как только все выздоровеют и Петя сможет их посетить.

Петя залез в Интернет в поисках странной болезни – крупа. Выяснил, что это связано с горлом, и хмыкнул. У Пети были понос, диатез, энурез, но никогда не было такого красивого заболевания, как круп.

Воспользовавшись перерывом в праздновании, которое для него становилось все более бессмысленным, Петя ушел в комнату и позвонил бабе Дусе.

– Петя! Ты почему не приехал? – Баба Дуся сняла трубку после первого же звонка и кричала, как будто с ней случилось несчастье.

– Я завтра приеду! – закричал в ответ он, пытаясь вспомнить, договаривался ли с бабушкой, что заедет.

– Почему завтра? – орала баба Дуся.

– Я приеду! – прокричал Петя.

– Памперсы не вези! Я экономлю!

Петя понял, что бабушка опять приняла его за отца, что в последнее время случалось все чаще.

– Ты доволен? – спросила Ксюша у Пети, когда посуда была помыта, мусор вынесен и все разошлись по комнатам.

– Да, очень, спасибо, – ответил он.

Назавтра Петя приехал в деревню и получил от бабы Дуси дарственную на дом и участок. После чего надрался с Сашкой до помутнения рассудка и переспал с Риткой.

Домой он вернулся спустя сутки. Ксюша смерила его презрительным взглядом, Елена Ивановна сокрушенно вздохнула, а тетя Люба, которая, казалось, поселилась в квартире навечно, приехав на три дня, фыркала и брызгала слюной, как сломанный смеситель. Смеситель, как оказалось, и вправду слетел еще вчера, и три женщины дружно решили не вызывать мастера, обмотав кран тряпками.

– Почему? – удивился Петя.

– Есть вещи, которые должен делать мужчина, – буркнула Ксюша.

Петя про такое разделение обязанностей ничего не понимал. Его бабушки умели справляться с любыми делами, а тот же Сашка намывал полы в собственное удовольствие и готовил в охотку.

Петя вызвал сантехника и покорно кивал, когда потный мужик рассказывал ему, что нужно поменять прокладку. Петя заплатил за прокладку и вроде как выполнил мужскую функцию.

– А чего вы сами-то не вызвали? – неосторожно спросил он у Елены Ивановны и получил в ответ еще один выразительный сокрушенный вздох.

Чтобы разрядить обстановку, Петя выложил на стол дарственные от бабы Дуси. И действительно – женщины заулыбались, расцвели, как будто он вывалил на стол драгоценности и наряды. Тетя Люба метнулась к плите греть блины с мясом, Елена Ивановна запустила стиральную машинку с грязными Петиными вещами, а Ксюша мило улыбалась и спрашивала, как поживает баба Дуся.

Петя же вдруг вспомнил: однажды он приехал в деревню с Розой Герасимовной и увидел, как Евдокия Степановна, стоя на шаткой лестнице-стремянке и вооружившись ручной бензопилой, спиливала ветки старой вишни.

– Бабушка! – закричал Петя, поскольку испугался, что баба Дуся или свалится, или отпилит себе бензопилой палец, как отпилил дядька Сашки, правда, по пьяни.

– Я подержу, – спокойно сказала баба Роза и подперла плечом стремянку. На пару, отодвинув Петю на безопасное расстояние, они спилили ветки не только у вишневого дерева, но и у двух яблонь. Переставляли лестницу, баба Роза держала бензопилу, чтобы сватья приняла удобное положение.

Петя хотел позвать на помощь Сашку, Сашкиного отца, дядьку, но бабушки отмахнулись.

– Сами справимся, – ответили они дружно и продолжили пилить. Особенно Петю поразила сила бабы Розы, которая в деловом костюме, в шейном платке с приколотой брошью стояла под лестницей и легко, даже элегантно, как дамскую сумочку, держала бензопилу, пока баба Дуся пристраивала лестницу к стволу.

* * *

– Дорогие друзья! Мы уже повеселились, потанцевали, поели и поучаствовали в конкурсах. Самых активных и веселых наших гостей я хочу наградить ценными призами. А жених с невестой помогут мне выбрать самых достойных победителей, которые сделали наш вечер таким позитивным и веселым. Ну а кому приз не достанется, будет вам урок на будущее – нечего было греть стул, надо было показать свои таланты! Итак, девушка, вы. Как вас зовут? Ирина? Ирине вручается приз за самый зажигательный танец! Что же вам вручить? Ну конечно, бигуди! Приз на локон накрутите и прическу наведите. И мужчины, как и я, сами лягут в штабеля!

А где же ваш партнер? Мужчина, который так лихо отплясывал рок-н-ролл? Как вас зовут? Случайно не Элвис Пресли? Нет? Может быть, Джон Траволта? Тоже нет? Александр? Так вот Александру мы вручаем приз – бутылку водки! Наш подарок очень нужный, ноги сами встанут в па, только будьте осторожны, завтра вам вставать с утра!

Ну а этот приз мы вручим женщине, ой, простите, конечно, девушке, которая выше всех прыгала, чтобы поймать букет, лучше всех работала локтями, но так и осталась без букета. Как вас зовут? Тамара? Тамаре мы вручаем что? Правильно, прищепку! Вы по жизни не зевайте, хоть кого к себе цепляйте!

А следующий приз по праву достается самой хозяйственной, самой экономной женщине в этом зале. Молодые, помогите мне, подскажите! Кто это? Ну, конечно же, теща! Подарка лучше нет, чем целлофановый пакет. Приз скорее получите, что хотите – уносите!

Не в микрофон:

– Не волнуйтесь, у нас еще много призов! Нет, посмотреть и выбрать нельзя. Это же сюрприз! Что, мама невесты? На другой свадьбе теще диплом вручали? Ну что вы обиделись? Да ничего я не имел в виду! Нет, я не специально все подстроил с пакетом! Что? Не надо было водку Александру дарить? Почему? Ему нельзя пить? Вообще? Ну я же не знал! Да клянусь вам! Как же я устал. Да, девушка, я с удовольствием с вами выпью, только сейчас налью себе чего покрепче. Да, мама невесты, я помню, что на работе. Папа невесты, что вы хотели узнать? Как продлить аренду? Это не ко мне, а к менеджеру. Да, вон туда, налево по лестнице. Нет, я с вами не останусь. Да, музыку оставлю, конечно. Что, тетя жениха? Верку Сердючку вам поставить? Сейчас, одну минутку. Да, мама невесты, вы можете забрать оставшиеся призы. Уверяю, там нет ничего ценного. Все равно заберете? Конечно. Нет, спасибо. Мне не нужен значок. Что вы предлагаете? Собрать для меня еды? Спасибо, не стоит. Конечно, вы можете забрать все, что не будет съедено. На завтра вам, безусловно, хватит. Да, одноразовые контейнеры вы можете попросить у официантов. Они вам и соберут все. Не доверяете? Сами соберете? Как пожелаете. Девушка, простите, передайте мне бутылку водки, пожалуйста. Спасибо. Очень вам признателен.

* * *

Во второй раз заявление на регистрацию они подавали все вместе. Тетя Люба увязалась, поскольку хотела лично проконтролировать дату, а Елена Ивановна заявила, что в таком случае она тоже поедет за компанию. Пришлось заказывать такси, чтобы все могли ощутить торжественность момента. В тот день почему-то собралась целая очередь из тех, кто пришел подавать заявление на развод. И тетя Люба немедленно начала нервничать, считая это плохой приметой. Она встала рядом с охранником, сидевшим на входе, и «сцепилась языками» с гардеробщицей, недовольно и нехотя принимавшей верхнюю одежду.

– Да что ж такое делается-то? – то и дело восклицала тетя Люба. – Это ж срам какой! А все потому что невенчанные! Вот развенчаться – это не бумажку подмахнуть! Да еще деньжищи такие на ветер! Родные, небось, надорвались, свадьбу из последних средств устроили, а эти разводятся! И ни стыда ни совести.

Под одобрительные кивки гардеробщицы тетя Люба вещала про грехи, про брак, в котором должны рождаться дети, иначе зачем жениться? Про то, что молодежь сейчас пошла развратная, девушки трусы носят такие, что потом детей иметь не могут, а старики на пенсию живут, а пенсия сейчас – слезы, а не пенсия. Да и магнитные бури на солнце, и в мире что делается, аж страшно жить.

Тетя Люба очень была довольна, что ожидание затягивается, хотя на часы поглядывала и удивлялась, что и здесь ждать приходится. А вот на почте какие очереди? Открытку поздравительную не отправишь, перевод не получишь! А в сберкассу вообще страшно заходить – какие-то новшества придумали с талончиками, автоматами. Но ведь не видно ничего, куда тыкать-то. И очки в последний раз дома забыла. Так что – автомату свои деньги отдавать? Этой технике нет доверия. Съест бумажку – и поди докажи, что оплатил. Вот если человек, кассир, то понятно, с кого требовать. Молодежь-то привыкла тыкать во все, что ни попадя – одни телефоны эти тыкающие. Сидят, наушники нацепят, и как юродивые, как мешком пыльным по голове шарахнутые. Смотреть противно. И в транспорте не замечают, что над ними пожилой человек стоит. Место не уступят, пока не гаркнешь. А от телефонов рак мозга бывает и импотенция. Вот женщины замуж выходят, а оказывается, что и мужик может быть бесплодным! Это ж когда такое было? Раньше рожали все как положено. Никто про эти ЭКО и матерей этих суррогатных не слышал. А телевизор включишь, так волосы дыбом – чего только не поизобретали. Бесовщина сплошная. Не иначе как конец света скоро. Надо все эти эксперименты запретить. Ведь и от моющего средства рак, оказывается, бывает. Тоже опухоли. Никто же не думает!

Рот тети Любы не закрывался. Гардеробщица, ошалев от потока информации, только кивала. Ксюша с интересом разглядывала женщин, которые пришли подавать заявление на развод, и таких же будущих новобрачных, как они с Петей. Елена Ивановна сидела на диванчике и вздрагивала каждый раз, когда открывалась дверь. Петя порывался выйти на улицу, но Ксюша и Елена Ивановна с тетей Любой его останавливали: «Куда? Сейчас очередь подойдет!» – будто он мог сбежать. В принципе, такое желание у него было. Ему хотелось уйти, избавиться от зудящей, как муха, тети Любы, вздрагивающей, как блохастая лошадь, Елены Ивановны и Ксюши, которая вдруг показалась ему совсем чужой и холодной. Такой же, как все эти посторонние женщины и девушки, сосредоточенные, нервные, заискивающие, натужно улыбающиеся, гордые, уверенные, мстительные. Только не было среди них счастливых. У пришедших разводиться глаза горели ненавистью, жаждой отмщения и готовностью к новой жизни с новым мужчиной – такими очевидными чувствами, что становилось неловко. У пришедших подавать заявление в глазах были паника и покорность – перед грядущими испытаниями в виде самой свадьбы. В загс все пришли как на работу, тяжелую, неблагодарную. Но надо, значит, надо – отстоять, отпраздновать из последних сил, отметить. Нафотографироваться до одури, до изнеможения, чтобы сделать красочный альбом с целующимися голубками. И потом, через некоторое время, кромсать ножницами этих голубей и фотографии, чтобы даже следов не осталось. И снова стоять здесь в очереди, чтобы вычеркнуть из паспорта штамп.

У Пети совсем испортилось настроение. И он опять вспомнил бабушек. Они тоже по-разному ждали. Баба Роза – маниакально пунктуальная, не терпела даже минутного опоздания. И очень нервничала, если приходилось ждать. Опоздание автобуса, очередь в поликлинике, начало родительского собрания – Роза Герасимовна не терпела задержек ни в каком виде, ни под каким предлогом. Часы она носила не на браслете, а в кольце, которое надевала на указательный палец правой руки. И держала руку перед собой, подняв кисть, чтобы лучше видеть убегающие секунды и минуты. Этим же указательным пальцем баба Роза тыкала в нос Пете, показывая, что недопустимы опоздания, что важно приходить вовремя, заставлять ждать других людей – неприлично. Петя очень хорошо запомнил это кольцо. Даже сейчас, взрослый, он мог с легкостью воспроизвести его на бумаге, что делал часто, когда думал, размышлял – крошечный циферблат, обрамленный кружевами, в котором проглядывали цветы. Тонкая изящная работа, приделанная к массивному основанию, занимавшему почти всю фалангу.

Баба Роза часы не снимала практически никогда, и Пете казалось, что бабушкин указательный палец никогда не сгибается – так и остается выпрямленным, осуждающим.

Баба Дуся жила по собственному графику. Часов она не носила. А те, что висели на кухне – с боем, были давно сломаны и били тогда, когда им заблагорассудится. Могли отбить двенадцать ударов в шесть утра. А могли промолчать. Баба Дуся не решалась их починить.

Жила она по солнцу. Вставала рано, с рассветом. Не могла спать, когда в окно начинал пробиваться свет. Ложилась с первыми сумерками, экономя электричество. Они с Петей, собираясь в магазин, или на станцию на базар, или к электричке, выходили, когда получалось. Как соберутся. Когда баба Дуся домоет посуду. Никто никуда не спешил. По дороге Дуся заглядывала к Сашкиной маме, куда совершенно не собиралась. Могла остановиться поговорить с соседкой и зайти попить чайку. Петя нервничал – опоздают, не уедут, баба Роза будет нервничать. Но они удивительным образом не опаздывали. Приходили как раз вовремя, будто только их и ждали. Они могли даже присесть передохнуть, съесть мороженого и опять двинуться в путь. И если Петя елозил от нетерпения на скамейке, то Евдокия Степановна сидела спокойно и лузгала семечки. Газетный кулечек был обязательным атрибутом железнодорожной станции.

– Успеется, – говорила она и предлагала внуку семечки.

Но Петя, хоть и очень хотел так же сидеть и сплевывать шелуху на землю, отказывался. Баба Роза сказала ему, что от семечек у него обязательно будет аппендицит, его положат в больницу и разрежут живот. И то если успеют. А если не успеют, то аппендицит лопнет, гной разольется внутри живота, и он умрет.

Петя очень любил тыквенные семечки, и, когда баба Дуся, не подозревавшая о страшном предсказании про неминуемый аппендицит, покупала тыквенные, он разрешал себе взять три или четыре. А то и пять. И потом замирал в напряженном ожидании скорой смерти от разрыва аппендицита. Смерть не наступала, но для Пети это уже не имело никакого значения. Бабушкиным словам он верил безоговорочно.

Выросший Петя сохранил в себе черты обеих бабушек – он никогда не опаздывал, если речь шла о работе. Был пунктуальным до секунды. Но в быту мог проявить бабы-Дусину веру в то, что все успеется. Зачем нервничать, если от тебя ничего не зависит?

Когда дата бракосочетания была определена, тетя Люба вновь завела разговоры о знакомстве с родителями. Петя прямо на ступенях загса, по настоянию женщин, позвонил отцу, чтобы сообщить новость и передать приглашение на семейный обед на территории невесты, согласно традициям.

Петя слушал гудки в трубке – он знал, что отец не ответит, у него как раз в это время была лекция. И неожиданно понял, что давно не разговаривал ни с кем без свидетелей. Стоило ему уйти на кухню, чтобы позвонить, например, Сашке, как у Елены Ивановны обнаруживалась немытая чашка или вилка. У будущей тещи вообще была привычка вставать к мойке и мыть посуду, когда шли серьезные разговоры, что очень раздражало тетю Любу.

– Да выключи ты кран! Что за манера? – орала она на сестру. Но Елена Ивановна ничего не могла с собой поделать. Под шум воды она чувствовала себя спокойнее.

К такому Петя совсем не привык. Даже когда он разговаривал с отцом, договариваясь о визите для получения конверта, бабушки выходили из комнаты, позволяя ему поговорить в одиночестве, соблюдая конфиденциальность.

Ксюша никогда не выходила, если Петя говорил по телефону. Тетя Люба же напрямую спрашивала, кто звонил, чего хотел и почему так поздно. А если уж Пете звонили коллеги-женщины, то тут и Ксюша замирала на пороге, и Елена Ивановна делала напор струи из крана поменьше, а тетя Люба и вовсе вставала над душой и разве что телефон из рук не вырывала. И Петя не мог понять – неужели он представляет такую ценность? Неужели Ксюша его настолько любит, что так ревнует?

Опять же, перед свадьбой начались разговоры о Петиной зарплате, о том, сможет ли он содержать «молодую семью». А уж если Ксюша уйдет в декрет (а она непременно должна уйти в декрет сразу после свадьбы, с точки зрения тети Любы), то что Петя об этом думает? Не собирается ли менять работу? Вон сосед – Петин ровесник, а зарабатывает-то прилично. И машина у него лучше. И летом в Италию собираются. Как у Пети с Италией? Не хватит небось?

Петя работу менять не собирался, его все устраивало. Начинать гонку по собеседованиям не было никакого желания. И говоря откровенно, он не очень-то верил в собственные силы. Ксюша особо не упорствовала, зато тетя Люба проявила всю свою страсть к проповедям – она рассказывала, какой Петя прекрасный специалист, как за него должны драться работодатели и сколько он должен зарабатывать, чтобы содержать Ксюшу и Елену Ивановну. Петя как-то не думал о том, что ему придется содержать еще кого-то, кроме себя и, пожалуй, Ксюши. Про Елену Ивановну он точно не думал.

– Вот ты пришел на все готовенькое, а откуда продукты в холодильнике? – вопрошала строго, уже на правах почти родственницы, тетя Люба. – Они ж не сами туда прилетели! Это Лена пошла и купила. А ты знаешь, сколько хлеб стоит? А макароны? А умножь это на месяц да еще на четверых? Сколько получится? Это я тебе еще за мясо не говорю.

Тетя Люба всегда так говорила: «за мясо», «за Ксюху». То есть о мясе, о Ксюхе. Петя кивал и соглашался. Да, благодаря бабушкам он думал, что продукты оказываются в холодильнике сами собой и точно не задумывался «за мясо».

– Я могу и без мяса. – Петя зачем-то изменил своей привычке кивать и соглашаться.

– Ты больной или как? Я тебе говорю, чтобы ты подумал, как баб накормить, а ты делаешь вид, что не понимаешь! – вспыхнула тетя Люба, и Петя вдруг понял, ясно увидел, что он ей не нравится, что она убеждена – Ксюша просчиталась с женихом. Другого мужа тетка хотела для племянницы. Попроще да побогаче. И Петю ни во что не ставила, даже презирала. Он ощутил это кожей, которая у него всегда была чувствительной.

На неврозы кожа реагировала немедленно – покраснениями, высыпаниями, экземами. Петя, еще в детстве пропахший всеми известными мазями и «болтушками», которые делались по специальным рецептам в специализированных аптеках, так и не смог признаться бабе Розе, что причина его сыпи – излишнее волнение или перевозбуждение. Или обида. Маленький Петя сам додумался до того, что все его хвори имеют психосоматическую природу. Конечно, он не знал слово «психосоматика», но проследил связь между переживаниями и нервной коростой, которой обрастали его запястья. И соки с шоколадом тут были совершенно ни при чем. Сейчас, под взглядом тети Любы, он почувствовал, как руки начинают зудеть.

Петя не хотел менять работу не потому, что не понимал ответственности. Баба Роза внушила ему с детства, что лучше довольствоваться тем, что имеешь, и не желать большего. Сидеть на одном месте и пересидеть остальных куда вернее, чем скакать туда-сюда. Баба Дуся ей вторила – не гонись, не лезь впереди всех, с вершины падать больнее будет. Бабушки, хоть и любили внука до очумения, внушили ему, что он – достаточно посредственный мальчик средних способностей. Не гений. Поэтому нужно радоваться малым успехам и не браться за дело, для которого нет достаточных талантов.

Это же самое, как понял Петя, когда вырос, баба Роза внушала своему сыну. Наверное, поэтому Сергей, который считался талантливым, умным и перспективным, сидел на средней преподавательской ставке и даже не смог защитить докторскую.

Петя с годами все больше стал понимать отца. Им двигал страх – опозориться, провалиться, не соответствовать, не оправдать надежд. Рисковость, наглость, слепая уверенность в собственных силах – этих качеств были лишены и Сергей, и Петя. Причем в глубине души оба считали себя умнее коллег, но страшились проявить качества лидера. Ведь с вершины действительно больнее падать. А то, что падение неминуемо, – в этом ни тот ни другой не сомневались ни секунды. Петя вырос в своей фирме до замначальника отдела на текучке кадров и уже мог получить повышение – начальница собиралась увольняться. Сергей сидел в институте, боясь потерять насиженное кресло, репетиторство и статус.

Они оба знали, что у них ничего не получится. Тогда зачем и пытаться? Ведь и вправду лучшее враг хорошего.

Марина, жена Сергея, не требовала от него свершений и достижений. А Ксюша от Пети требовала. И не только она.

* * *

Когда Петя позвонил отцу на крыльце загса, тот так и не ответил – Петя с облегчением положил трубку и пообещал тете Любе, Ксюше и Елене Ивановне, что напишет отцу письмо. Слова он подбирал долго и мучительно. Ответ пришел, как ни странно, быстро. «Приедем!»

– Они приедут, – сообщил Петя прежде всего тете Любе, которую больше всего заботил этот вопрос.

– Кто – они? – Тетя Люба замерла в коридоре.

– Папа с тетей Мариной и сестрами, – сказал Петя, поскольку других вариантов вроде как не было.

– Это зачем это? – Тетя Люба аж отшатнулась от Пети.

– Ну, вы же хотели… – промямлил он.

– Так я ж думала, что родители! И бабушка твоя! Чтобы как положено! – Тетя Люба разволновалась так, будто Петя решил отказаться от регистрации брака или признался в смертельной болезни. Петя посмотрел на Елену Ивановну, которая решила перемыть весь чайный сервиз. Ксюша тоже молчала, не спеша прийти к нему на выручку.

Наверное, это было одно из самых длинных писем Пети отцу. Стараясь перевести все в шутку, Петя рассказывал о тете Любе, которая во всем видит бесовщину, и вежливо, исключительно завуалированно, спрашивал, не сможет ли отец приехать для знакомства без тети Марины и сестер, а один, с бабой Дусей.

Ответа не последовало, хотя Петя проверял почту до пяти утра. Видимо, отец обиделся и счел сына предателем.

Утром Петя встал и тут же загрузил почту – от отца пришло письмо, вежливое, пафосное и категоричное одновременно. Отец писал, что Петя вырос бесхребетным подкаблучником, который идет на поводу у умалишенных теток. Заодно выражал сомнения по поводу необходимости женитьбы, да еще столь скоропалительной, раз его будущие родственники не имеют представления о приличиях. И естественно, отказался ехать куда бы то ни было без своей законной жены и дочерей. Отец выражал удивление, что Петя вообще посмел предложить ему такой вариант, в котором исключалась его настоящая, настоящая семья. И еще тогда заявил, что в таком случае не явится на свадьбу. «Минус два стула», – хмыкнул про себя Петя. Далее отец рассуждал о природе возникших свадебных традиций, который уходят корнями в язычество, намекнул, что тетя Люба наверняка сектантка, и сожалел, что сын так легко поддался ее влиянию.

Другого ответа Петя, говоря откровенно, и не ожидал.

По утрам на него находило состояние, которое можно было сравнить с легкой формой опьянения. Именно ранним утром он сделал предложение Ксюше, ранним же утром согласился переехать к ней. По утрам ему особенно легко было говорить, подвирая, приукрашивая действительность. И вот сейчас он сообщил ей, еще сонной, что отец не сможет приехать знакомиться, поскольку будет в длительной командировке. И на свадьбе тоже не сможет быть. Но обязательно передаст деньги в подарок.

– Сколько? – спросила Ксюша, спокойно выслушав новость.

– Что – сколько? – не понял Петя. – Минус два стула.

– Я про деньги.

– Не знаю, а что?

– Как что? Мы же должны рассчитывать! – Ксюша проснулась окончательно и не в самом хорошем расположении духа.

– Что рассчитывать?

– Ну почему ты всегда из себя строишь идиота, когда нужно, чтобы ты вел себя как мужчина? – вспыхнула Ксюша. – Если мы будем знать, сколько твой отец даст на свадьбу, то можем решить, куда ехать в свадебное путешествие и какой ресторан заказывать. Неужели это не понятно?

– И что ты хочешь, чтобы я вот так, в лоб, у него спросил?

– А что в этом такого? Он же тебе отец, а не посторонний человек. Так и спроси.

– Но это же странно и неудобно как-то.

– Неудобно общаться с твоими родственниками! Вот что неудобно! А спросить про деньги – очень даже удобно. Ты же не каждый день женишься!

– Ты же не общаешься с моими родственниками. – Петя вдруг решил, что слова отца о скоропалительной свадьбе, возможно, и имели смысл.

Ксюша хмыкнула.

– Даже тетя Люба дарит нам деньги. И мама снимает с книжки. И я точно знаю, на сколько могу рассчитывать.

– И на сколько?

– На много! Не твое дело! – Ксюша обиделась уже окончательно. – Мама, между прочим, несколько лет копила и откладывала! Хотела балкон поменять и новые окна поставить!

– Ну и поставила бы.

– Ты хоть знаешь, сколько все стоит? Ресторан, платье, цветы, тамада, музыка? Тебе ведь все равно! Ты на меня все скинул и радуешься! А я с ума схожу.

– Так давай не будем тратить, пусть Елена Ивановна ставит окна. Какие проблемы?

– Да никаких проблем! У тебя никогда нет никаких проблем! Не хочешь жениться, так и скажи! А я хочу нормальную свадьбу! Понимаешь? Нормальную! Если у тебя родственники прибабахнутые, так пусть хоть что-то будет нормальным!

Петя замолчал. Это была не первая их размолвка с Ксюшей и наверняка не последняя.

Утро, начавшееся так неудачно, продолжилось не лучше. Выйдя на кухню, где его ждала полезная овсянка от Елены Ивановны, он увидел, что женщины сидят за столом, сложив руки на коленях. Он пожелал всем доброго утра и принялся есть.

– Ну что, не приедет? – задала вопрос тетя Люба. Наверняка она подслушала весь разговор Пети с Ксюшей. – Жена запретила? – Тетя Люба жаждала подробностей.

Петя пожал плечами. Мол, не знаю.

– А сколько даст? – не отступала тетка. Петя опять был вынужден пожать плечами.

– А матушка твоя что?

Вообще-то это был запрещенный вопрос, о чем Ксюша должна была сообщить и Елене Ивановне, и тете Любе. Петя никогда ни с кем не говорил о маме. Запретная тема. Раз и навсегда. Даже с Сашкой, который все знал, Петя никогда не обсуждал маму.

Он ничего не сказал, хотя даже Ксюша выскользнула из ванной, чтобы услышать ответ на вопрос. А Елена Ивановна старалась поставить чашку на блюдце так, чтобы не звякнуть.

Никакого острого болезненного конфликта с матерью у Пети не было. Никакой особой связи и пуповины тоже. Мама для него всегда была Светой. Он даже в детстве ее так называл, поскольку так называли ее бабушки.

Петя с детства зарубил себе на носу – у мамы все хорошо, у нее просто много дел. У него есть две бабушки, так зачем беспокоить и расстраивать маму?

И Петя даже не замечал, что если отец давал о себе знать хотя бы ежемесячными конвертами и обязательными посещениями бабы Дуси, то маму он видел все реже и реже.

С ней все хорошо. Она жива и здорова, так что можно не беспокоиться. Просто она такая, другая. Подробности жизни мамы Петя узнал из тех же писем бабы Розы, адресованных сватье. Для них баба Дуся завела отдельную коробку. Даже если в письме было хоть одно упоминание о Светочке, баба Дуся откладывала письмо в отдельную стопку. В этой же коробке хранились письма Евдокии Степановны, которые та писала в ответ. Значит, баба Роза их тоже хранила, складывая в коробку. И после смерти сватьи баба Дуся не смогла их уничтожить, а сложила рядышком. Так что Петя мог читать и вопросы, и ответы.

В этих письмах бабушки были совсем другими. В переписке не поднимались вопросы о шампиньонах, Петиных болячках и огороде. Сватьи не выражали недовольство и не упрекали друг друга. Они писали, как старые подруги, которые могут быть откровенными, искренними, у которых одна общая боль и каждая старается разделить эту боль с другой. Света была для них не матерью их внука, а еще одним ребенком. Старшим, вылетевшим из гнезда, не очень удачным, но что поделаешь.

«Светочка звонила и просила приехать. Ездила. Нашла ее в плохом состоянии, – писала баба Роза сватье (Роза Герасимовна, которая жила в городе, чаще видела невестку, чем Евдокия Степановна), – сварила ей рис и бульон. Она сказала, что отравилась, но мне кажется, что здесь другое». «Светочка не смогла заехать навестить Петю, хотя и обещала, – писала Роза Герасимовна в следующем письме, – объяснила работой, но мне кажется, что причина иная». «Светочка два дня не отвечала на телефонные звонки. На третий день, когда я уже не находила себе места, позвонила как ни в чем не бывало. Голос был бодрый и хороший. Но все равно странно и очень волнительно». «Звонил Сергей и сообщил, что Света звонила ему ночью и спрашивала, на какой полке стоит книжка, которую она хотела почитать. Я волнуюсь. Приезжала сегодня. Но Петя спал днем. Я не стала его будить. Она не дождалась и уехала. Сослалась на дела. Мальчик так и не повидался с матерью. Мне ее глаза совсем не понравились. Дуся, как ты считаешь, может, стоит вмешаться? Тебе или мне?»

«Роза. Прекрати панику. Она уже взрослая баба, – отвечала ей Евдокия Степановна, – наследственность у нее ужасная, но нам нужно думать о Пете. Будет звонить, скажи, пусть возьмет себя в руки и прекратит истерики. И привезет мне наконец пальто, которое обещала еще в прошлом сезоне. Мне она не звонит…» «Приезжала сегодня. Толком не поговорили – Петя был у Сашки, она пошла за ним, там и осталась. Потом уехала на последней электричке прямо оттуда. Ко мне больше не зашла. Петю привел домой Сашкин отец». «Приехала сегодня, свалилась как снег на голову. Даже не предупредила. Петя же у тебя. Оказалось, что нужны деньги. Просила из Петиных алиментов. Я не дала. Даже не спросила, зачем ей нужно. Ребенкины деньги! Как совести хватило? Обиделась. Ну да бог с ней. Пусть живет как знает».

Насколько мог понять Петя, его мать никогда не отличалась психическим здоровьем, а жила в собственном, придуманном мире, где отчаяние сменялось истерикой, депрессии – короткими периодами стабильности. Жила она на копейки, которыми поддерживали ее Роза Герасимовна и Евдокия Степановна, чудом выгадывая из пенсий еще и на ее содержание. Редко, но все же помогал Сергей.

Отчего-то Света именно на бывшего мужа перекинула все свои невыплеснутые эмоции, считая его виновным в крушении собственной жизни. Она донимала его звонками и упреками, предлагая то восстановить отношения, то требовала алиментов и на свое содержание, то просила прощения, то обвиняла и проклинала. Постепенно Света окончательно потеряла связь с реальностью, погрузившись в прогрессирующую день ото дня болезнь.

«Все-таки я не могу бездействовать, – писала Роза Герасимовна сватье, – нельзя не вмешаться. Уже поговорила с врачом – рекомендовал хорошего психиатра. Настоятельно советовал подумать о клинике неврозов. Она ведь Петина мать!»

«Делай как знаешь… сердце болит…» – коротко отозвалась в ответ Евдокия Степановна.

«Она может наложить на себя руки!» – писала Роза Герасимовна.

«Пусть. Всем легче будет. И ей в первую очередь», – отвечала Евдокия Степановна.

«Дуся, что ты такое говоришь?!!»

Петя прекрасно помнил, как вместе с бабой Розой приходил проведывать маму. Даже так – Петя не знал, куда они идут. Роза Герасимовна сказала – «по делам». Сначала они очень долго стояли на лестнице и звонили в дверь. Баба Роза то и дело прикладывала ухо к двери, прислушиваясь. Пете стало скучно, притулиться было некуда, и тут случилось чудо – бабушка разрешила ему посидеть на подоконнике! Никогда раньше она ему это не разрешала и гоняла старших мальчишек, которые устраивались на подоконнике в подъезде перекинуться в карты. Но тут она даже помогла ему взобраться, не обратив внимания на то, что подоконник не отличался чистотой. Потом начались и вовсе странные вещи – баба Роза изображала шаги, которые якобы удалялись, и прижималась к косяку, чтобы ее не было видно в дверной глазок. И снова звонила, стучала и прислушивалась. Потом они ушли.

«Светочка так и не открыла. Она была дома, я это явно слышала, – читал уже взрослый Петя переписку бабушек, относящуюся к тому году, – но не открыла! Ладно, она меня не хотела видеть. Но ведь я была с Петечкой! Она не пожелала видеть сына! Я-то рассчитывала пробудить в ней сильные эмоции, как советовал врач. Даже не знаю, как поступить… Дуся, что делать? Это может плохо кончиться. Врач предупреждал. Сергей говорит, что ночные звонки продолжаются. Но доброжелательные – Светочка спрашивает, как включается телевизор, просит посоветовать, какую книжку почитать, обсуждает погоду… Мне кажется, она перепутала день с ночью. Чем она занята? Человек должен быть занят! Дуся, может, ты к ней съездишь и проведешь беседу? Ты же все-таки мать!»

«Роза, ты вроде умная женщина, но ничего не понимаешь, – писала в ответ Евдокия Степановна, – это все бесполезно. Если она хочет себя загнать в угол, то пусть загоняет. Мы с тобой ничего не сможем сделать. И никто не сможет, если она сама не захочет. А Петя… Ты же сама понимаешь, что в ней нет материнских чувств. И никогда не было… Давление опять сегодня скакало. Повезешь Петю в следующий раз ко мне, захвати лекарства – те таблетки, желтенькие такие. Очень мне помогают».

Но Роза Герасимовна была упертой и не отступила. Они с Петей поехали снова. Только на сей раз дверь оказалась незапертой. Баба Роза, позвонив несколько раз, толкнула наудачу, и они вошли в квартиру.

– Света, – тихо позвала Роза Герасимовна, с ужасом оглядываясь по сторонам. Несмотря на раннее утро, в квартире были плотно зашторены все окна. На кухне вместо шторы на карнизе висел плед.

Странная, взлохмаченная женщина вышла из комнаты и, как сомнамбула, не замечая присутствия в квартире бабы Розы и Пети, прошла в туалет. После этого опять скрылась в комнате.

Роза Герасимовна пошла следом и включила свет.

– Нет, пожалуйста, не надо, – попросила женщина, в которой Петя не узнал мать, и натянула одеяло на голову.

Баба Роза выключила свет.

– Светочка, давай поговорим. – Она присела на край кровати.

– Не хочу.

– Давай я тебе чаю сделаю?

– Не надо. Уходите. У меня все хорошо. Просто спать хочу. Читала всю ночь. У меня бессонница.

– Светочка, давай ты встанешь, примешь душ, мы вместе выйдем погулять.

– Уходите, – тихо сказала Света, – я не хочу пугать Петю.

Только это и подействовало на бабу Розу. Она зашла на кухню, собираясь помыть грязную посуду, и потянулась сорвать с карниза плед, но в последний момент остановилась. Не стала.

Петя покорно семенил за бабушкой.

«Светочка тяжело больна, с моей точки зрения, – писала Роза Герасимовна сватье. – Но ты, Дуся, права. Пока она сама не пожелает, мы ничего сделать не сможем. В доме ты не представляешь, что творится. Она жалуется на бессонницу. Но я не верю. Что делать?»

«Я молиться буду. Свечку поставлю», – скупо ответила баба Дуся.

Петя, который при первой возможности рассказал Сашке о том, что видел маму, спросил, что это значит. Сашка знал ответы на все вопросы.

– Бутылки были? – деловито уточнил он.

– Какие бутылки?

– Обычные. На кухне. Пустые.

– Нет вроде бы.

– Значит, точно чокнулась. Лучше бы бухала. Если бы бухала, то зашили бы, как моего дядьку. На время помогает. Но если не бухает, тогда шизанулась.

Петя не мог себе представить, как его мама могла шизануться. Да и эту женщину, странную, старую, совсем не такую, какую он помнил, Петя не считал мамой. И даже придумал себе, что они с бабой Розой ездили к другой женщине, к дальней родственнице, например. Но не к его маме. Ведь совсем не похожа!

У Пети тогда случился острый, но недолгий приступ нервной диареи, который, к счастью, прошел незамеченным бабой Розой.

Но осталось другое – Петя перестал запоминать лица, если можно так сказать. Мама в его памяти осталась не той женщиной в одеяле, хотя он разглядел ее очень хорошо – и обгрызанные до мяса ногти на руке, которой она подхватила край одеяла, и ярко-красный, отколупанный лак на большом пальце правой ноги. И волосы – отчего-то иссиня-черные, короткие, стоящие дыбом, хотя Петя прекрасно помнил, что у мамы волосы были каштановые, длинные, струящиеся волной по плечам.

То же самое случилось потом с отцом. Когда Петя приехал за получением конверта, в мужчине, который открыл ему дверь, отца он не узнал. Потому что его отец, как прекрасно помнил Петя, был высоким. А мужчина, который его поприветствовал рукопожатием, как взрослого, был низенький, с выпирающим арбузным животом и сверкающей лысиной. Видимо, так падал свет, что от этой лысины Петя не мог оторвать взгляда – он ведь точно помнил, что лысины в прошлый раз у отца не было! И такого живота тоже! Неужели это другой мужчина? Да нет, голос отцовский и вопросы, традиционные, бессмысленные – как дела в школе, как бабушки, что читаешь? – тоже отцовские.

Петя не узнавал учителей в школе, даже одноклассников, не говоря уже об одноклассницах. Своими тревогами он поделился с Сашкой.

– У тебя просто прицел сбился! – захохотал друг. – Ты людей не разглядывал, а пригляделся – и бац, все увидел.

Только бабушки и Сашка оставались всегда такими, какими их знал и представлял себе Петя. Не менялись, не отращивали себе вдруг уши (Петя это заметил у одноклассницы Полины, которая тайно ему нравилась, пока он вдруг не разглядел у нее огромные уши, которые она прятала под волосами). А у классной руководительницы Петя увидел прическу, стоящую дыбом, и наконец, к своему облегчению, понял, за что ее прозвали Гнездо. А ведь до этого и не понимал, только делал вид, что понимает.

Правда, неожиданное прозрение имело побочный эффект – Петя стал рассеянным, с точки зрения бабы Розы, и мог не заметить пятен на рубашке или что на улице идет дождь и нужно взять зонт. Он не замечал тарелки, которая стояла у него под носом, и цифр на доске, которые расплывались в затейливые узоры. Петя мог заметить, что у той же самой Полины расстроенный вид, и она чуть не плачет – наверняка девчонки опять обидели, но не видел того, что учительница писала на доске. В общем, он был рад тому, что его зрение так резко изменилось, поменяло фокус, проявив интересные, завораживающие детали – веснушки на носу у Сашки, рассыпанную по руке «гречку» у бабы Дуси, «беременное» пятно на лице у молоденькой учительницы рисования. И Петя наслаждался своими открытиями, вглядываясь в лица.

Это длилось до того момента, пока не вмешалась баба Роза, которая заметила, что внук щурится, приглядывается, трет глаза и стал хуже учиться. Роза Герасимовна учинила допрос Пете, тот отнекивался, говорил, что все хорошо, но она потащила его к окулисту. Ко всем прошлым болячкам добавилась еще одна – зрение минус два. Петя пытался доказать врачу и бабушке, что все наоборот – он стал лучше видеть, намного, но они ему не поверили. Баба Роза опять «доставала» через знакомых витамины на основе черники. В витамины она не особо верила и заодно запретила Пете смотреть телевизор, читать при светильнике и каждый день заставляла внука делать гимнастику для глаз, прописанную доктором. В один из дней у Пети на столе оказался очечник – здоровенный, кожаный, в котором лежали очки.

– Не буду, – заявил Петя бабушке.

Баба Роза всколыхнулась и прочитала ему лекцию о том, что он может ослепнуть к окончанию школы, если не будет постоянно носить очки. А Петя так и не смог признаться бабушке, что стеснялся вовсе не очков, а очечника, который она ему выбрала.

У Розы Герасимовны появилась еще одна забота – следить за тем, чтобы Петя носил очки и не щурился. Только у бабы Дуси он мог забросить очки подальше и наслаждаться «другим» зрением – рассматривать продавщицу в деревенском магазине, Сашкину маму, которая показалась ему очень красивой, и он понял, в кого Сашка такой красавчик, как считали все деревенские девчонки.

Когда же Петя надевал очки, все становилось таким же, как прежде. И он узнавал людей, не видел в них ничего выдающегося и интересного. Очки Петя терпеть не мог, потому что был убежден – в них он видит намного хуже.

Кстати, Ксюша тоже умела быть разной. Петя восхищался тем, как меняется цвет ее глаз в зависимости от освещения. Как волосы вдруг становятся пшеничными с рыжиной, хотя еще вчера казались светло-русыми. Пете нравилось наблюдать, как Ксюша из длинноногой блондинки превращается в высокую девушку с длинной шеей, широкими мужскими плечами, вытянутым туловищем и непропорционально коротковатыми ногами. Ему хватало мозгов не рассказывать Ксюше о своих наблюдениях – она бы его не поняла. Обиделась. Но такое двойное зрение у Пети осталось на всю жизнь. А уж что стало тому причиной – очки или тот случай, когда он увидел мать во мраке квартиры, Петя так и не понял.

Был период, когда все стало хорошо – мама приезжала к бабе Дусе и привозила подарки. Она смеялась и была такой же, как прежде. Петя ходил на станцию ее провожать, и они собирали по дороге землянику, разглядывали поезда и играли в игру – кто едет в вагоне. Мама очень смешно изображала людей, которые могли сидеть и смотреть в окно – то брюзжащего дядьку, то злобную старушку, то капризного ребенка. Петя хохотал до колик в подреберье и считал, что его мама – актриса.

После смерти бабы Розы мама пропала. Петя не рискнул спросить у бабы Дуси, которая после похорон сватьи слегла с сердцем, куда делась мама.

Ему тогда тоже пришлось не сладко – поскольку Евдокия Степановна лежала пластом, наотрез отказавшись от госпитализации, но согласившись на приходящую медсестру, Петя столкнулся с бытом. Нужно было обслуживать хотя бы себя. И опять на выручку пришел Сашка, который, зайдя проведать друга, ушел и вернулся с матерью, отцом и дядькой. Пока отец колол дрова для печки, дядька ремонтировал крыльцо, которое «каши просило» и давно стояло покосившимся, Сашкина мать хозяйничала на кухне – варила борщ в кастрюле размером с таз, жарила пирожки, лежавшие грудой на подносе. Сашка в это время уволок Петю в ванную и учил его стирать носки и трусы. У Пети не получалось – он ныл и говорил, что можно включить стиральную машинку, но Сашка не сдавался. Заодно заставил Петю перестирать постельное белье, которое они выжали в четыре руки, и помыть полы во всем доме. Сам Сашка проворно таскал воду, помогал матери мыть посуду и делал все ловко, споро и умело.

А Петя чуть не плакал. Да чего уж говорить – плакал, утираясь мокрой тряпкой. Сашкина мать решила, что он оплакивает бабушку. Сашка цыкнул на него, мол, чего нюни развел, мой давай быстрее. Подумаешь, делов-то. А Петя плакал от того, что сейчас с ним опять Сашка и его семья. И они вместе пришли на выручку. А его отец, мама – не пойми где. Их нет. Даже не позвонили, чтобы узнать, как он там с бабой Дусей. Петя плакал и проклинал родителей самыми страшными словами. Он тер тряпкой пол и мечтал о том, чтобы у тети Марины выпали все волосы, а отец заболел самой страшной болезнью. Про мать Петя так ужасно думать не решился, но пообещал никогда с ней больше не разговаривать. Ни за что. Даже если она будет умолять.

Тогда Петя понял, что такое настоящие ненависть и боль. Он даже обиделся на бабу Дусю, которая любила его отца. За что любила? Чем восхищалась? Тем, что его нет рядом? И что он даже гвоздь вбить не может? А мама? Почему баба Дуся не позвонит дочери и не призовет ее к ответу? Не велит ей приехать, встать к плите и нажарить таких же вкусных пирожков, какие жарит Сашкина мама? Почему Евдокия Степановна лежит, отвернувшись к стенке, и только стонет?

За ужином, когда все дела были закончены и Сашкина мама накормила с ложечки бабу Дусю, Петя подошел к ней и спросил:

– Можно я у вас поживу? Временно.

Как он осмелился задать такой вопрос, сам не знал. И ответ Сашкиной мамы его потряс.

– Нет, нельзя, – ответила она, хотя Петя был уверен, что его прямо сейчас пригласят в дом.

– Почему? – Петя прекрасно знал, что спрашивать «почему» – неприлично.

– Потому что ты должен жить в своей семье, – ласково, но твердо ответила Сашкина мать. – На тебе теперь баба Дуся. Как ты ее оставишь? Нельзя. Она твоя семья.

И Петя снова заплакал от ощущения безнадежности, оттого, что ему отказали, что он не сможет жить так, как Сашка, – есть борщ и уминать пирожки. Сашкина мать привлекла его к себе и погладила по голове.

– Ничего, все пройдет. Вот увидишь, – приговаривала она. И Петя, как маленький, хлюпал носом, вымочив ее домашний халат слезами и соплями, – завтра проснешься и будет уже полегче. А послезавтра еще легче. И не заметишь, как все забудется. Так быстро, что ты даже удивишься. Надо только потерпеть. Боль она никогда не бывает все время больной. Как с разбитой коленкой. Сначала поболит, потом утихнет. Расковыряешь, опять будет болеть. Не будешь трогать – заживет потихоньку.

Сашкина мама говорила, как будто пела колыбельную. Петя мало что понял из ее монолога – он уснул. Но про разбитую коленку и то, что он должен жить в своей семье, запомнил на всю жизнь. Сашкина мама оказалась права – уже утром, хорошо выспавшись (даже не помнил, как оказался в своей кровати – наверное, его перенесли), он вышел на кухню и увидел бабу Дусю, которая жарила яичницу. Все было как прежде. И Евдокия Степановна была прежней. Почти.

Только вот кого считать семьей, Петя так для себя не решил. Ему было стыдно за вчерашние проклятия в адрес папы и мамы. Он злился на свои детские слезы обиды и зависти – да, банальной зависти к Сашке, у которого была семья.

– Сегодня Сережа должен приехать, – сообщила баба Дуся, и у Пети опять все внутри заболело. Евдокия Степановна встала не ради него, не ради внука, а ради зятя. Она оделась, умылась, хотя еще вчера лежала на кровати и выла. Петя думал, что баба Дуся выздоровела, чтобы он не страдал. А оказывается, он тут был совсем ни при чем.

– Где он вчера был? – буркнул обиженно Петя.

– Не мог, значит.

– Когда надо, он никогда не может.

– Не смей так про отца говорить, – одернула его баба Дуся. – Каким бы он ни был, он твой отец. Прояви уважение.

– Не буду, – заорал Петя как полоумный, – не буду, не хочу! Он мне никто! У него есть другие дети, а я ему только мешаюсь! Он меня ненавидит, потому что вынужден деньги мне давать! Ненавижу его!

Евдокия Степановна выронила вилку, которая с глухим стуком упала на пол.

– Ты что ж такое говоришь? Кто тебя надоумил? Откуда ты такие слова-то взял? – Баба Дуся присела на край стула.

– Сам додумался. Я уже взрослый. Чего тут непонятного? – Петя взял вчерашний пирожок Сашкиной мамы.

– Не говори так. Сережа тебя очень любит. – Баба Дуся будто сама не верила в то, что говорит.

– А если любит, то пусть докажет. Пусть сделает что-нибудь! Он ведь только говорит, а ничего не делает!

– Так что же он должен сделать? – Евдокия Степановна смотрела на Петю, будто видела его впервые.

– Он должен жить со мной! И с тобой! Мы тоже его семья! А человек должен жить со своей семьей! Это все знают, кроме него! – проорал Петя и выскочил из дома.

Когда он вернулся, баба Дуся сделала вид, что ничего не произошло. Когда приехал отец, Петя, быстро поздоровавшись, убежал к Сашке, с которым и гулял до позднего вечера. И опять Евдокия Степановна ничего ему не сказала, даже не спросила, где он все это время пропадал.

– Поешь там сам, я устала. Завтра переезжаем в город.

Петя с удовольствием съел холодный вчерашний борщ Сашкиной мамы и помыл за собой тарелку. В тот вечер он твердо решил сделать так, чтобы не зависеть от отца, не быть таким, как он, выбрать себе другую профессию, другое дело, ни в чем не походить на него. Ни в чем.

В этом он преуспел. С годами отец стал для него совсем посторонним человеком – Петя тщательно и сознательно вытравлял в себе любое, пусть даже мимолетное, сходство. Он не стал поступать на исторический факультет, как ему советовал папа, и проявил твердость духа, когда тот писал ему пространные письма, спрашивая: «Хорошо ли ты подумал насчет экономического, потянешь ли, окажется ли это по зубам, у тебя же нет математических способностей, да и с аналитическими плохо».

«Откуда ты знаешь? – хотел спросить у него Петя. – Откуда ты про меня хоть что-то знаешь? Про мои способности, про то, что мне по зубам? Ты про меня ничего не знаешь!»

От окончательного разрыва его удерживала Евдокия Степановна, которая продолжала любить зятя и требовала того же от Пети. Ради бабы Дуси Петя терпел.

Петя не ревновал отца к сводным сестрам, равнодушно относился к тете Марине. У него прошла острая обида за то, что отец спокойно жил, построил новую семью, крепко спал и его не терзали угрызения совести. Петя научился относиться к отцу с мягким юмором и даже в редкие моменты испытывал к нему жалость. Ведь, можно сказать, отец тоже не стал тем, кем хотел. И наверное, баба Роза тоже говорила ему, что он не потянет, не справится, не сдюжит.

– Будь осторожен в своих желаниях, – часто повторяла Пете баба Роза, – они могут исполниться.

Петя не понимал, что плохого в том, чтобы его желания исполнились. И как можно быть с ними острожным.

Возможно, отец тоже был слишком осторожен. И прожил жизнь, так ни разу и не помечтав о большем. Был ли он доволен? Петя знал, что в молодости отец был амбициозен, но с годами даже амбиции исчезли. Так что Сергей всю жизнь не лез, не рвался, пересиживал, терпел и имел то, что имеет.

Только одно коробило Петю до глубины души. Да, он был взрослый, он собирался построить свою семью. У него имелись работа, зарплата и все, что положено взрослому самостоятельному человеку. Он давно уже все понял. И про папу, и про бабушек. Но каждый из визитов к отцу, которые оставались регулярными, раз в месяц, несмотря на то что Петя давно не получал алиментов в конверте, давался ему тяжело. Особенно тяжело, когда в доме были сестры.

Они так и были привязаны друг к другу и так же с опаской и недоверием относились к Пете. Вера и Надя.

Отец очень гордился тем, что именно он дал имена дочерям. Вера и Надежда. На семейных застольях, выпив, Сергей приобнимал Марину и говорил, что она – его Любовь. В том смысле, что у него полный комплект. Это была дежурная многолетняя шутка, от которой Петю коробило.

Если Петя был похож на мать и совсем чуть-чуть на бабу Розу, то девочки оказались – копия отец. С коротковатыми ногами, рыхловатые, с «жидкими» попами, как характеризовала их баба Дуся, с выпученными животами. От матери им достался вечно приоткрытый в удивлении рот, блеклые глазки и светлые волосы, будто прилепленные к черепу. Тетя Марина носила пучок, никогда не распускала волосы, зная о своем недостатке, и наносила яркий макияж. Маленькому Пете казалось, что она просто разрисовала свой череп красками. Говоря откровенно, в те годы он ее побаивался.

Сергей восторгался дочками. Петя это прекрасно видел. Любое их достижение вызывало у него бурные эмоции. Наверное, только это раздражало Петю. В его детстве никто ничем не восторгался. Окончил год без троек – ну, хорошо. Даже не молодец. Баба Роза полагала, что его учеба – это обязанность, работа, и считала подарки к успешному окончанию года бессмысленным баловством. Баба Дуся вообще никогда не интересовалась его отметками. Отец считал, что Петя «недорабатывает».

– Ты вылезаешь на собственной памяти, – выговаривал он, увидев четверку по истории, – если бы ты приложил усилия, хоть чуть-чуть. В конце концов – это позор, иметь четверку по истории! Тебе что-то не понятно? Ты не можешь запомнить даты? В чем конкретно проблема? Неужели трудно прочитать параграф?

Пете было нетрудно. Он не хотел. Ему не нравилась учительница. Но отцу он этого не говорил.

К дочкам Сергей относился совсем по-другому. Он не видел, что девочки растут заносчивыми и очень хорошо знают, как подойти к папе. Сергей никогда и ни в чем им не отказывал – ни в новом платье, ни в карманных деньгах.

Петя не понимал, как можно любить их – толстых, мерзких, некрасивых – и не любить его, Петю? Как можно любить тетю Марину с ее оттопыренной нижней губой и нарисованными бровями?

Петя рылся в письмах бабушек и не находил ответа на свой вопрос – почему произошло все так, как произошло? Кто виноват? Можно ли было это остановить? Предотвратить?

* * *

Света, насколько Петя мог судить по письмам бабы Розы сватье и ответным скупым репликам, «искала себя». Период глубочайшей депрессии оказался затяжным. Его мама отказалась от врачей и вдруг пропала. Так сказала баба Дуся:

– Света пропала, – и заплакала.

Петя помнил ту женщину, к которой они приехали уже не с Розой Герасимовной, а с Евдокией Степановной. В дороге, вопреки обыкновению, бабуля очень нервничала, и они опоздали на электричку, потом пропустили автобус. Добирались на попутке. И баба Дуся, которой вообще всегда везло на людей, расплакалась. Водитель, оказавшийся ушлым молодым парнем, попросил сто рублей. Баба Дуся уточнила – сто рублей? Да, сто рублей. Баба Дуся порадовалась, что везение на добрых людей ей не изменило, и села в машину. Через десять минут поездки, когда они ехали по пустой трассе между полями, парень сказал, что сто рублей – за километр. А ехать – все сорок. Баба Дуся ахнула. Парень остановил машину и предложил выйти.

Видимо, это был исправно работавший прием, и он проделывал такой трюк не в первый раз. Наверняка люди пугались остаться именно здесь, на пустой дороге, и соглашались на любую цену, лишь бы добраться до ближайшего населенного пункта. Баба Дуся же вышла, села на рюкзак – туристический, мужской – и заплакала. Петя испугался. Не за себя, за бабулю. Ведь это она учила его умению ждать, не торопиться, не волноваться – и тогда все обязательно сложится так, как надо.

Петя считал себя взрослым и ответственным за бабу Дусю. Он хотел ударить водителя, чтобы до крови, жалел, что рядом нет Сашки, и жестоко страдал от собственного бессилия. Он мог только сесть рядом с бабулей прямо на дорогу и смотреть, как удаляется машина. Петя ждал до последнего – водитель наверняка одумается и вернется, но тот спокойно бросил на пустой дороге пожилую женщину и подростка.

Через полчаса ожидания на дороге появилась машина, которая ехала в сторону станции. И мужик остановился, вышел и предложил подвезти. Петя объяснил ему, куда они собрались, и водитель еще настойчивее предлагал поехать назад, чтобы успеть на электричку, другой уже сегодня не будет. Но баба Дуся продолжала сидеть на рюкзаке и возвращаться отказалась наотрез. Мужик пожал плечами и пообещал Пете, который уже тоже плакал, прислать со станции хоть кого-нибудь.

Мужик обещание сдержал. Бабу Дусю и Петю до нужного места, где «пропала» Света, довез молчаливый водитель. Он не взял денег и за всю дорогу так и не произнес ни слова.

Евдокия Степановна увидела скопление полуразрушенных бараков, непролазную грязь вокруг и снова заплакала. Как Петя понял позже, это было, скорее всего, поселение тех, кто верил в конец света, третью мировую войну, придуманных святых и в то, что жить нужно именно так, как они живут – питаться солнцем, водить хороводы и надеяться на лучшую долю там, на небесах.

Баба Дуся продолжала плакать и тогда, когда из ворот вышла женщина, которая без конца улыбалась. Она была одета в длинное платье – грязное по подолу, галоши на босу ногу и платок, который открывал только лицо. Петя заметил, что на руках у женщины – цыпки, как у детей. А под ногтями – слой грязи. И лицо – странное, с глубокими морщинами, загорелое чуть ли не дочерна, нечистое.

– Мама, – сказала женщина, обращаясь к бабе Дусе и игнорируя Петю.

Баба Дуся посмотрела на нее, встала, взяла рюкзак и пошла назад. Как будто собираясь проделать все сорок километров до станции пешком.

– Света? – переспросил Петя, не зная, что делать – то ли кидаться за бабушкой, то ли оставаться рядом с этой женщиной.

– У меня все хорошо, я счастлива, – сказала женщина, в которой Петя отказался узнавать собственную мать. Она без конца улыбалась, но не Пете, а окружающему пространству. Пете даже показалось, что она пьяная или под наркотиками.

Петя хотел спросить у мамы, помнит ли она его, но в этот момент из калитки забора, которым была обнесена территория поселения, вышел мужчина. Длинноволосый, в рваных грязных брюках, похожих на пижамные, и с такой же, как у Светы, блуждающей безумной улыбкой на губах.

– Пойдем! – Он взял Свету за руку и повел ее за ворота.

И она покорилась, даже с благодарностью. Пошла следом.

Петя быстро догнал бабушку. Она больше не плакала – взвалила на плечи рюкзак и шла хоть и медленно, но уверенно. У Пети было много вопросов, он очень хотел поговорить с ней, но не знал, как начать. Забрал рюкзак и пошел рядом, старясь попасть в ее шаг. И тут везение бабы Дуси вернулось – буквально через минуту их подобрала попутка с веселым парнишкой, который мигом запихнул рюкзак в багажник, усадил бабу Дусю и всю дорогу веселил анекдотами. Пете он дал квасу и колбасы с хлебом. И, что удивительно, едва внук с бабушкой купили билеты, как подошла электричка, поздняя, именно в этот день работавшая по специальному расписанию в честь неведомого праздника. Да еще скоростная. Так что уже через два часа они были дома. И Сашкин дядька, случайно оказавшийся на станции, довез их до самых ворот.

Поскольку бабушка молчала, Петя убежал к верному другу и пересказал ему то, что видел.

– Да секта это, – как всегда, спокойно выслушав, не перебивая, подвел итог Сашка.

– Какая секта?

– Хрен их знает. Развелось-то много. Все, считай, пропало. Не вытащишь. Оттуда мало кто возвращается.

Сашка оказался прав. Петина мама пропала. Баба Дуся предпринимала попытки ее разыскать – иногда они оказывались успешными, и от матери приходило письмо, в котором она писала, что живет в такой-то деревне, в двухстах километрах от такого-то города и совершенно счастлива. Просила продать квартиру и перечислить деньги на строительство храма.

Еще один раз Петя самостоятельно пытался найти мать. Они поехали с Сашкой – тот только получил права. Но так и не доехали – остановились в придорожном кабаке и напились. Утром, не сговариваясь, решили вернуться. Пете было стыдно, но в то же время он ехал назад с облегчением, избавив себя от того, что мог увидеть.

И был еще один раз. Уже перед самой свадьбой. Петя отправился на квартиру к матери, которая стояла закрытая – баба Дуся не разрешала ее сдавать или продавать. Она ждала, что Света рано или поздно вернется. Петя заехал и обнаружил, что дверь не заперта. Он вошел – на кухне сидел мужик и пил пиво. Пахло яичницей. Можно сказать, что было чисто, и мужик не вызывал опасения. Обычный такой дядька, по-хозяйски орудовавший в ящиках.

– Здрасьте, – поздоровался Петя.

Тот посмотрел на него без всякого интереса и продолжал заниматься яичницей.

Из комнаты вышла женщина – пожилая, в старом халате, едва запахнутом на груди. Она не была ни пьяной, ни оборванной. Просто неухоженной.

– Света? – обратился к ней Петя.

Женщина посмотрела на него и ушла назад в комнату, осторожно прикрыв дверь.

Петя постоял некоторое время в ожидании, но мужик спокойно ел яичницу, а из комнаты не доносилось ни звука. Петя ушел.

Да, это была его мать, которая сделала вид, что его не узнала. И наверное, она жила в квартире давно, только не давала о себе знать. Она сделала свой выбор, отказавшись от прошлой жизни и выбрав этого мужика с яичницей. И себя – в старом халате, выглядящую много старше своих лет. Сергею в этом смысле, наверное, повезло больше. Нет, он не был сильнее. Ему, как мужчине, было проще устроиться. А сломленной, одинокой женщине достался вот такой экземпляр. И никто в этом не виноват. Они сами виноваты. А у Пети теперь своя семья, в которой он должен жить.

* * *

– Дорогие друзья! Наше торжество подходит к концу! Я попрошу всех выйти на улицу. Нас ждет заключительный обряд – прощание со старой жизнью и начало новой! Дорогие молодожены, вот вам два воздушных шара. Я прошу невесту написать на шарике свою девичью фамилию. А жених пусть напишет слово «прощай». Теперь мы свяжем эти два шара и запустим их в небо! Пусть летят высоко и напоминают нам о том, что невеста стала женой, вошла в новую семью, с новой фамилией! Ура!

Дорогие гости! Давайте поддержим молодых аплодисментами. Они отправляются в медовый месяц! Пусть ваш путь будет добрым и счастливым! Пусть обойдут вас беды и несчастья! Дорогой жених, бери невесту на руки и неси ее к машине! Гости! Отправляем молодых в новую жизнь! Кричим все пожелания, какие только придут в голову! Ну же!

Не в микрофон:

– Хорошие ребята, пусть хоть они будут счастливы…

Content

Маша Трауб
Плюс один стул