Патриция Хилсбург

Прощай, Эдем!

Продолжение романа «Изгнание из Эдема»

Книга первая

Стефани

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Соблазнительное предложение управляющего компанией «Харпер Майнинг», но Стефани Харпер раздумывает над ним. — Списки акционеров, магия больших цифр, логика и интуиция… — О чем может спросить жена мужа, если долго его не видела? — Мнение секретарши Хилари о мистере Смайлзе окончательно влияет на решение президента компании. — Одинокая чашка кофе на подносе. — Деловые разговоры лучше всего вести дома. — Легче умереть, чем уговорить женщину. — Тонкая пластиковая папка с документами может иметь большой вес. — Рецепты спасения контракта, предложенные Робертом Прайзом. — Вице-президент «Вест Петролеум» испытывает память Леонарда Смайлза.

Стефани Харпер нервно расхаживала по своему огромному президентскому кабинету. Она изредка подходила к столу, брала в руки листы бумаги, заполненные цифрами. Она думала, что ей предпринять. Наконец, все взвесив, нажала кнопку.

— Хилари, пригласи, пожалуйста, ко мне нашего управляющего. Пусть зайдет немедленно, — обратилась Стефани к секретарше.

— Сейчас, сейчас, миссис Харпер, — прозвучало из динамика.

Через несколько минут дверь распахнулась, и в кабинет Стефани вошел управляющий компанией «Харпер Майнинг» Леонард Смайлз. Он приветливо улыбнулся Стефани и направился прямо через весь кабинет к ее большому столу.

Стефани сидела в кресле, внимательно глядя на экран компьютера. Она прекрасно ориентировалась в длинных столбиках цифр, в названиях и именах всех, кто был связан по бизнесу с компанией «Харпер Майнинг».

— Присаживайтесь, — кивнула Стефани Леонарду Смайлзу.

Он опустился в кресло напротив Стефани и закинул ногу за ногу. Как всегда, управляющий компанией выглядел прекрасно. На нем был шикарный костюм, сшитый у лучшего портного Сиднея, прекрасные ботинки. Он был причесан так, как будто собрался в оперу.

— Я слушаю вас, миссис Харпер, — сказал Леонард.

— Знаете, я очень долго думала о вашем предложении.

— Конечно, о нем стоит подумать всерьез. Но главное, не очень долго, я все просчитал.

— Да, я ознакомилась с расчетами, — Стефани взяла со стола листки бумаги и в очередной раз внимательно пробежала глазами по столбикам цифр.

— Ваше предложение, мистер Смайлз, выглядит очень заманчивым.

— Конечно, мы сразу же выиграем тридцать процентов, а тридцать процентов в таком деле — большие деньги, очень большие. По-моему, вашей компании уже очень давно не представлялся случай так много заработать за такой короткий срок.

— Да, действительно, возможности заработать так хорошо у нас не было. Но мне кажется, лучше зарабатывать другим способом.

— А что вас не устраивает?

— Во-первых, меня не устраивает то, что это предприятие рискованное, а мне не хотелось бы рисковать деньгами наших акционеров.

— Миссис Харпер, но ваш отец, Макс Харпер, сделал состояние на нефти. И у вас, насколько я осведомлен, прекрасные отношения с компанией «Вест Петролеум», которая и предлагает нам сделку.

— Знаете, мистер Смайлз, это не совсем честная сделка. Несколько пунктов меня смущают.

— Но, миссис Харпер, весь риск я беру на себя.

— Знаете, в чем дело? Вы не рискуете почти ничем, только своим местом, своей должностью, а я рискую не только своими акциями, но и деньгами тех людей, которые доверились нашей компании.

— Ну что вы, я думаю, этот небольшой риск принесет большую выгоду.

— Возможно и принесет, но мне не хотелось бы предпринимать такой резкий шаг и вкладывать почти все состояние компании в эту сделку.

— Поймите, миссис Харпер, компания должна расширяться, она должна захватывать новые рынки. И вот сейчас представляется возможность сделать еще один большой шаг вперед. Тогда наша компания станет просто недосягаемой для конкурентов.

— Возможно, возможно, — повторила Стефани, — возможно, вы во многом и правы.

— Конечно, я прав. Я занимался этим проектом почти два месяца, я все просчитал, все продумал.

— Я понимаю, мистер Смайлз, на бумаге это выглядит привлекательно, но на деле может обернуться большими потерями. Мы можем потерять восемьдесят процентов наших акций. А потеряв их, как вы понимаете, мы будем разорены.

— Я понимаю, но думаю, что риск в этой сделке для нашей компании минимален, — мистер Смайлз подчеркнул слова «нашей компании».

— Понимаете, мистер Смайлз, в таких больших сделках нельзя доверяться обыкновенной логике и магии цифр, нельзя попадать под их влияние. Наша компания проворачивала подобные контракты. Мы тесно сотрудничали с «Вест Петролеум», но сейчас поменялось время. Там работают совершенно другие люди, и вот так сразу броситься в эту сделку я не могу, и, думаю, вы меня понимаете.

— Значит, вы отказываетесь? — спросил Леонард Смайлз и внимательно посмотрел в лицо миссис Харпер.

Ему очень нравилась эта женщина, нравилась ее деловая хватка, но больше всего она привлекала Леонарда именно как женщина. И Стефани Харпер это чувствовала.

— Мистер Смайлз, по-моему, у нас есть много других способов расширить компанию, расширить наше влияние.

— Конечно, миссис Харпер, у нас есть такие возможности, но это все очень мелкие шаги и большой перспективы за ними, если честно признаться, я не вижу. Они надежны, но не перспективны.

— Я понимаю вас, мистер Смайлз, я рада, что у меня такой талантливый управляющий, что вы ищете пути как преумножить состояние нашей компании. Но в бизнесе еще очень важно сохранить хорошее имя. Нашей компании сейчас доверяют, ее репутация безукоризненна. А вот после этой сделки о нас могут подумать не очень хорошо, и многие из наших постоянных, самых солидных вкладчиков могут от нас отвернуться.

— Но, миссис Харпер, все это, на мой взгляд, несерьезные аргументы. Мне кажется, надо рисковать.

— Вы знакомы с последними сообщениями о «Вест Петролеум»? Вы знаете, что они сейчас находятся не в лучшей форме? Вы знаете о громких скандалах, которые были связаны с восточной нефтью?

— Ну да, да, в любой компании можно найти слабые места, и почти любую компанию можно упрекнуть за ту или иную сделку. Но сейчас, на мой взгляд, если мы вложим свои капиталы в новое месторождение, то очень быстро получим прибыль настолько весомую, что все тут же забудут о скандалах, связанных с «Вест Петролеум».

— Вы думаете забудут?

— Конечно же забудут. Нельзя помнить о плохом вечно. Все станут восхищаться нашим поступком, все будут ошарашены действиями нашей компании.

— Навряд ли.

Стефани Харпер и Леонард Смайлз некоторое время молчали. Леонард нервно барабанил кончиками пальцев по краю стола. Стефани смотрела на то, как волнуется ее управляющий, и ей немного становилось жаль его, жаль потраченного им времени.

Наконец, чтобы как-то прервать молчание, Стефани нажала кнопку и вызвала секретаршу:

— Хилари, принеси мне список наших основных вкладчиков, тех, у кого более двух процентов акций.

Смайлз скорчил недовольную гримасу.

— Вы боитесь кого-нибудь обидеть? Кого-нибудь… — он не договорил, так как ему возразила Стефани.

— Я собираюсь просмотреть весь этот список и увериться, что эти люди будут на моей стороне, а не на вашей, — сказала она.

Леонард Смайлз задумался:

— Я понимаю ваши сомнения, миссис Харпер, но эта сделка потому такая выгодная, что она рискованная. Хотя риск — только кажущийся. Мы можем выгодно вложить свои капиталы, потому что «Вест Петролеум» сейчас на мели. Они вложили все свои деньги в разведку новых месторождений. И сейчас у них есть концессии на их разработку, но нет денег, чтобы вложить в освоение. Поэтому они пойдут на какие угодно уступки нам, чтобы как можно скорее начать добычу.

В кабинет вошла Хилари и положила перед Стефани список основных вкладчиков. Стефани пробежала глазами по листу бумаги.

— Восемьдесят процентов будут против сделки, — коротко сказала она. — Новые месторождения — это прекрасно, но кто мне может поручиться, что нефти там много?

— Миссис Харпер, все зависит только от вас. Если вы скажете людям, что поддерживаете этот проект, они пойдут за вами. Моих слов для них, конечно же, будет недостаточно. Ваш вес в обществе, ваша репутация сделают свое дело.

— Именно поэтому, — Стефани вздохнула, — я и не хочу этого делать. Я не хочу рисковать своим именем и именем нашей компании.

— Ну что ж, дело, конечно, ваше, — сказал мистер Смайлз, понимая, что разговор подходит к концу, — и вы вправе поступать так, как считаете нужным. Но я вас предупредил: я предложил выгодную сделку. Думаю, на этот проект найдется много охотников.

— Ну что ж, найдется так найдется, — сказала миссис Харпер.

— Но тогда нам придется кусать локти, — сказал Леонард Смайлз, вставая из-за стола.

— Знаете, мистер Смайлз, я хочу сказать вам еще одну, на мой взгляд, очень важную вещь.

— Да, я вас слушаю.

— В бизнесе существует не только магия цифр, но еще и интуиция, на которую всякий бизнесмен должен полагаться. В данном случае интуиция мне подсказывает, что в эту сделку лучше не ввязываться.

— Что ж, если вы так полагаетесь на интуицию и не верите логике — ваше дело.

— Да, я полагаюсь на свою интуицию. Спасибо за то, что вы пришли, за то, что занимались этим проектом. Я думаю, ваши старания будут учтены. Но мой отец любил повторять: всегда выслушивай других, а потом принимай решение. Я вас выслушала и принимаю решение: эту сделку компания «Харпер Майнинг» заключать не будет.

— Но, миссис Харпер…

— Спасибо за то, что поднялись.

— Не за что, — с недовольным лицом Леонард Смайлз развернулся и быстро покинул кабинет.

Хилари, увидев управляющего, опустила глаза. Она давно уже не видела мистера Смайлза таким разгневанным.

Зазвонил телефон. Хилари подняла трубку.

— Я могу поговорить со Стефани Харпер?

— Конечно, конечно, мистер Кински, сейчас соединю. Миссис Харпер, — обратилась секретарша Хилари к Стефани по селектору, — вам звонит муж. Соединить?

— Конечно.

Стефани поднесла трубку к уху.

— Стефани, так что, мы уезжаем? — спросил Джон Кински.

— Пока еще нет.

— Конечно, ты не можешь на это решиться.

— Как ты себя чувствуешь?

— А почему ты об этом спрашиваешь? — насторожился Джон. — Я чувствую себя прекрасно.

— Да нет, просто так принято спрашивать, когда некоторое время не видишь человека.

Джон рассмеялся:

— Но мы с тобой виделись три часа тому назад.

— А для меня, Джон, это большое время. Мне кажется, что прошел целый месяц, и я уже успела соскучиться по тебе.

— Если бы ты на самом деле, Стефани, соскучилась по мне, то не сидела бы в своем кабинете, а мы с тобой поехали бы куда-нибудь и были бы только вдвоем. У тебя, по-моему, очень озабоченный голос, — сказал Джон.

— Да, у меня был очень странный, и я бы даже сказала тяжелый, разговор с управляющим.

— А в чем дело? — осведомился Джон Кински, но по его тону было понятно, что дела компании его мало интересуют.

— Мы говорили об одном новом проекте, — сказала Стефани, — но теперь я от него отказалась и даже не хочу вспоминать. Мне сразу стало легче.

— Ну что ж, это и хорошо, — ответил ей Джон. — Теперь о чем ты думаешь, Стефани?

— Я думаю только о встрече с тобой.

— Может, пообедаем вместе?

Стефани задумалась:

— Нет, у меня есть еще несколько деловых встреч, но, надеюсь, я выкрою время, и мы с тобой встретимся немного раньше, чем обычно.

— Ну что ж, значит, мне придется тебя ждать.

— Как тебе работается?

— Ничего, но в последние дни, когда знаешь, что должен сделать многое наперед, делается как-то не по себе.

— Джон, а как у тебя идут дела с выставкой?

— Да вроде бы все нормально, так же, как и у тебя. Честно говоря, мне она не нравится. Хочется сделать что-то другое. Я уже отошел от всего, что сделал раньше. Я стал другим, Стефани. Некоторые работы я сделал еще до встречи с тобой. А теперь я изменился, я смотрю на мир другими глазами.

— И чьими же глазами ты смотришь? — усмехнулась Стефани.

— Своими. Я всегда смотрю на мир своими глазами. Это ты доверяешься другим людям.

— Хорошо, Джон, тогда до встречи.

Стефани повесила трубку и долго сидела в задумчивости. Потом вновь вызвала секретаршу:

— Хилари, принеси, пожалуйста, кофе, и покрепче.

Через некоторое время Хилари вернулась с небольшим подносом в руках, на котором стояла одинокая чашка кофе.

Стефани сидела, отпивала горячий напиток и смотрела в окно. Она уже приняла решение, и ей сделалось легче. Она, конечно, сначала сомневалась, правильно ли поступила, отвергнув предложение мистера Смайлза, но внутреннее чутье подсказывало ей, что она права, что все те преимущества, которые сулил проект, — ложные. Все расчеты были многоступенчатые, и одна маленькая ошибка могла изменить результат целиком. Из плюсовых значений он мог превратиться в минусовые.

«Но я обещала Джону освободиться сегодня пораньше», — спохватилась Стефани.

Она вновь принялась просматривать бумаги, сличать столбики цифр. Конечно, на бумаге все выглядело безукоризненно, все сходилось.

«Но жизнь — это же совсем другое, — думала Стефани, — все может повернуться по-иному. И тогда невозможно будет вернуться назад. Если механизм запустят, то ничто его уже не остановит. И тогда… Нет, все-таки я правильно сделала» — утешала себя миссис Харпер.

Но чтобы увериться в своей правоте, Стефани вновь вызвала Хилари.

Та подошла к самому столу.

— Садись, Хилари, — предложила ей миссис Харпер.

Девушка удивленно посмотрела на президента компании и села в кресло. Она никогда не задавала лишних вопросов.

— Хилари, как ты относишься к мистеру Смайлзу?

Хилари даже не повела бровью.

— Он мне не нравится, — сказала она.

— Почему? Ведь он проработал в нашей компании уже почти год и очень много для нее сделал.

— Знаете, миссис Харпер, он, по-моему, сделал много не столько для компании, сколько для себя.

— Но это-то не очень должно тебя волновать. Ты, наверное, думаешь о чем-то другом?

— Да, мне не нравится, как он смотрит на меня, когда заходит в ваш кабинет или же когда выходит.

— А что именно тебе не нравится в его взгляде?

— Это трудно объяснить, миссис Харпер. У меня такое впечатление, что он прямо-таки раздевает меня взглядом, и я ничем не могу защититься от него.

Стефани улыбнулась:

— А почему тебя, Хилари, это расстраивает? Ты должна радоваться, если мужчина так на тебя смотрит.

— Нет, конечно, миссис Харпер, не только один мистер Смайлз смотрит на меня таким взглядом. Но в нем я чувствую что-то враждебное, он старается увидеть меня насквозь, и в то же время я чувствую, что сам он закрыт для меня.

— Ну что ж, Хилари, спасибо тебе за откровенность.

— И еще, миссис Харпер, мне всегда кажется, он что-то не договаривает, всегда оставляет при себе последние слова фразы, самые главные, те, которые изменят ее смысл.

— Не преувеличивай, Хилари, не такой уж таинственный этот мистер Смайлз. По-моему, он просто слишком деловой человек, немного суховат, расчетлив. Может, слишком напорист, но в нашем деле это не мешает. Без этого нельзя.

— Вы просили меня сказать свое мнение, и я его сказала, — Хилари поднялась и вопросительно посмотрела на Стефани.

— Хорошо, можешь идти, Хилари.

Девушка забрала пустую чашку, поставила ее на поднос.

— Миссис Харпер, а когда вы уезжаете?

— Куда?

— Ну как же, в свадебное путешествие. Без этого ведь нельзя. Так не бывает, чтобы выйти замуж и остаться сидеть на прежнем месте.

— Уедем, Хилари, скоро уедем, только мы еще не решили куда. Как только это выяснится, мы сразу двинемся в путь.

Девушка уже подошла к самой двери, но, стоя на пороге, обернулась:

— А вот мистер Кински мне очень нравится.

— Ты, Хилари, говоришь мне это только для того, чтобы польстить.

— Да нет, в самом деле, у него очень приятное лицо, но только немного грустный взгляд.

— Если у него, Хилари, и грустный взгляд, то в этом я не виновата, — произнесла миссис Харпер, вновь углубляясь в чтение бумаг.

Мистер Смайлз зло хлопнул дверью своего кабинета. Он уселся за стол и уставился в потолок, туда, где пятью этажами выше сидела над ним миссис Харпер.

— Проклятая баба! — прошептал мистер Смайлз. — Я столько сил и здоровья угробил на этот проект. Все шло отлично, и тут она. Она стала у меня на дороге. Что я отвечу «Вест Петролеум»?

Он потянулся за телефонной трубкой, но долго не решался набрать номер. Он так и сидел, нервно куря одну сигарету за другой, пока телефон не зазвонил сам.

Он поднял трубку.

— Ну что, Леонард? — услышал мистер Смайлз, — можно тебя поздравить?

— Да нет, — через несколько секунд неохотно ответил мистер Смайлз, — меня поздравлять, Роберт, не с чем. Да и тебя, кстати, тоже.

— А в чем дело? — спросил его собеседник.

— Я сейчас не хотел бы об этом говорить.

— А когда мы еще сможем поговорить? Ведь дело не терпит отлагательств.

— Нет, я имею в виду, что я не могу с тобой говорить сейчас по телефону, настолько серьезный оборот приняли наши дела. Мы с тобой должны встретиться.

— А я-то думал, все пойдет нормально, ты же мне обещал.

— Я все объясню при встрече. Так где мы можем поговорить?

— Давай подъезжай, если можешь, конечно, через полчаса ко мне домой.

— Хорошо, Роберт, я обязательно буду.

Вице-президент нефтяного концерна «Вест Петролеум» Роберт Прайз недовольно бросил трубку.

— Этого еще не хватало, — пробормотал он себе под нос. — Ну что ж, придется разобраться с Леонардом Смайлзом. Что-то он слишком нерешителен. Но, думаю, после разговора со мной он поймет, что нельзя действовать так, как раньше. Роберт Прайз упаковал свой кейс и вышел в приемную.

— Если меня будут спрашивать, — обратился он к секретарше, — то сегодня я уже не вернусь в концерн.

Роберт Прайз спустился в подземный гараж. Он решил поехать на своем личном автомобиле, без шофера. Он сел в машину, вставил ключ зажигания, несколько мгновений раздумывал, но потом отжал сцепление, и его шикарный автомобиль медленно выехал из гаража на людную улицу.

«Хорошо, что я захватил бумаги на Леонарда Смайлза, я думаю, они убедят его и заставят действовать куда более решительно, чем любые уговоры и посулы».

Он проехал несколько кварталов, потом свернул на улицу с односторонним движением. Теперь ему не приходилось так часто смотреть по сторонам. Он мчался сквозь город, минуя один путепровод за другим.

Наконец, небоскребы сменились небольшими домами, утопавшими в зелени. Роберт Смайлз остановился возле невысокого особняка и вошел внутрь. Вокруг чувствовалась прохлада, кондиционеры работали почти бесшумно. Вице-президент нефтяного концерна скинул пиджак и, оставшись в белой рубашке, уселся за стол. Он открыл свой кейс и положил перед собой пластиковую папку с документами.

Через некоторое время в гостиную вошел Леонард Смайлз. В его руках был блестящий кейс, почти такой же, как и у мистера Прайза.

По лицу Леонарда Прайз сразу понял, что тому не удалось договориться со Стефани Харпер.

— Давай для начала выпьем, — предложил Роберт и, не дожидаясь согласия мистера Смайлза, плеснул бренди в два низких стакана.

Леонард молча взял тот, который стоял ближе к нему, и слегка смочил губы холодным бренди.

— Ну так что, Леонард, она не согласна?

— Знаешь, Роберт, я думаю, что все будет отлично. Я уговорил всех членов правления, с каждым я беседовал поодиночке, и они были готовы поставить свои подписи под нашим совместным проектом.

— Так в чем же дело? — сказал мистер Прайз, пристально глядя в глаза Леонарду.

— А дело в том, что у этой бабы прямо-таки собачий нюх. Она сама не понимает, в чем дело, но наотрез отказалась ставить свою подпись и участвовать в проекте.

— Неужели ты не понимаешь? Мы столько сил и времени положили на него, а теперь все пошло прахом. Потеряно столько времени! В это дело вложена уйма денег! Ты даже себе не представляешь, какие люди стоят за ним!

— Я догадываюсь, — сказал Леонард, — но, поверь мне, Роберт, я сделал все что мог.

— Нет, не все.

— А что мне оставалось делать?

— Тебе оставалось всего лишь уговорить Стефани Харпер. Честно говоря, ради этого я тебе и плачу. Думаю, ты прекрасно помнишь цифру, о которой мы условились, и на твой счет, кстати, уже поступило двадцать пять процентов. Со своей стороны, Леонард, я сделал действительно все что мог, даже больше.

— Я понимаю, Роберт, но и ты должен понять меня.

— Я не хочу ничего понимать. На сегодняшний день у нашей компании нет денег. Мы вложили все в разведку новых месторождений, а ты все поставил под угрозу.

— А что я должен был делать? — развел руками Леонард Смайлз.

— Ты должен был уговорить ее. Ты должен был сделать самое простое.

— Оказывается, Роберт, это самое сложное. Легче умереть, чем уговорить бабу.

— Про умереть, Леонард, мы поговорим чуть позже. А теперь скажи, как ты собираешься исправить свою последнюю ошибку?

Роберт расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и растянул узел галстука. Леонард молчал, глядя на крепкие кулаки Роберта Прайза.

— Итак, как ты собираешься исправлять свою ошибку? — в голосе мистера Прайза слышалась угроза.

— Я знаю, что она скоро должна уехать, и вот во время ее отсутствия я бы смог что-нибудь провернуть…

— Но ты прекрасно знаешь, что во время ее отсутствия тебе ничего провернуть не удастся, нужно ее согласие… и только. Это так мало, Леонард, по сравнению с теми деньгами, которые ты получишь. В компании «Харпер Майнинг», даже если ты будешь работать по сорок восемь часов в сутки, ты не получишь такой суммы и за десять лет.

— Я понимаю, Роберт, но ничего не могу сделать.

— Что ты заладил — не можешь, не можешь? Не нужно было ввязываться и обещать. Теперь я не могу дать делу обратный ход. Ты понимаешь, Леонард, что нас с тобой просто уничтожат, убьют, понимаешь?

— Нас? — воскликнул Леонард.

— Да, тебя в первую очередь, потом меня и всех, кто затеял эту авантюру.

— Я понимаю. Но мы же рисковали все вместе.

— Конечно, рисковали все и рискуем все. Но расплачиваться будут инициаторы. А инициаторы аферы — ты и я. Нам с тобой несдобровать.

— Роберт, так что же делать?

Что делать? Это ты спрашиваешь у меня, что нам делать? Этот вопрос я могу задать тебе.

— Но я сделал все что мог! — воскликнул Леонард.

— Он сделал все что мог… Ты еще скажи, что подписал контракт.

Роберт расхаживал по гостиной. Леонард сидел, понуро опустив голову. Он только слышал шаги Роберта, которые раздавались то справа, то слева, и его тяжелые вздохи.

— Он сделал все что мог… Вы видели этого героя, который сделал все что мог? Нет, ты не сделал ничего. Ты должен был умереть, но подписать этот контракт, хотя бы соглашение. Наша компания вложила в этот проект все деньги, все. И для того чтобы его реализовать, нужны еще деньги компании «Харпер Майнинг». Только у них на сегодняшний день есть свободный капитал, и только этой компании могут поверить, потому что ее репутация не запятнана. Если «Харпер Майнинг» даст деньги, то дадут и все остальные. Неужели ты этого не понимаешь?

— Роберт, я все прекрасно понимаю, мы ведь сами все это придумали.

— Придумали… Более того, мы произвели безукоризненные расчеты. Ты показывал ей расчеты?

— Да, она с ними познакомилась и сказала, что они безукоризненны.

— И что, на нее не подействовала логика?

— Нет. Это чертова баба, я тебе клянусь. У нее какое-то шестое чувство на опасность. Она, не знаю как, но чувствует в этой сделке подвох для ее компании. Чувствует, понимаешь? Эта баба чувствует.

— Да что ты раскаркался… чувствует, чувствует… Она ничего не должна была чувствовать. А ты знаешь, кто вообще ничего не чувствует?

— Кто вообще ничего не чувствует? — испуганно спросил Леонард.

— Ничего не чувствуют мертвые.

— Мертвые? Ты что, Роберт, что ты говоришь?

— Я говорю то, что есть на самом деле. И ты в это должен поверить. Если Стефани Харпер не станет, то тогда ты, уговорив всех членов правления, сможешь подписать контракт. Это-то хоть тебе ясно?

— Но, Роберт, я не могу пойти на это… Не могу, ты понимаешь?

— Не можешь? А вот это ты видел? — Роберт подбежал к своему столу и схватил тонкую пластиковую папочку. — Вот это ты видел? — замахал он бумагами перед лицом испуганного мистера Смайлза.

— Что это?

— А ты возьми почитай, — он бросил на колени Леонарда пластиковую папку и отошел к окну, нервно дернул шнурок, и тяжелые шторы тихо разъехались в стороны.

За окном был японский сад с серыми камнями: низкорослые деревья и кустарники с крупными цветами.

Когда Роберт Прайз отвернулся от окна и взглянул на Леонарда, злая улыбка скривила его тонкие губы:

— Ну что, тебе нравится эта папочка? Нравятся документы?

— Но, Роберт, ведь ты этого никогда не сделаешь…

— Я? Может быть, я и не сделаю, но это решаю не только я.

— Роберт, это же не честно.

— Ты считаешь — не честно? А вложить все капиталы компании и проиграть, это, по-твоему, честно?

— Но, Роберт, ведь так нельзя. Роберт, меня же посадят в тюрьму.

— Да, Леонард, обязательно посадят. И на очень большой срок, возможно, даже пожизненно.

— Роберт…

— Что, Леонард, страшно?

— Роберт… — Леонард сел.

Леонард схватил свой стакан и буквально опрокинул себе в горло. Он тут же вновь схватил бутылку и наполнил стакан до половины.

— Успокойся. Не надо так много пить. Успокойся. Все нужно решать на трезвую голову. Все надо взвесить и рассчитать.

— Что? Что рассчитать?

— Рассчитать, что мы должны предпринять, чтобы соглашение в течение месяца было подписано. Ты знаешь, какой нам дали срок? Нам дали месяц. И если за этот срок бумаги не будут подписаны — тебе конец.

— Но это нереальный срок! — воскликнул Леонард Смайлз. — За него невозможно будет уговорить Стефани, тем более, что она уезжает.

— А тебя никто не просит ее уговаривать. Ты должен просто обойтись без ее подписи.

— Но как? Как это сделать?

— Я тебе уже сказал, остальное — твои проблемы. Больше я не хочу знать ни о чем.

Леонард молча сидел за столом, опустив голову. На его коленях лежала тонкая пластиковая папка. Роберт подошел к нему и взял папку в руки.

— Надеюсь, Леонард, ты понимаешь: если ты откажешься, то папка окажется у Стефани Харпер, а она найдет ей применение.

— Роберт, но ты же не сделаешь этого?

— Конечно же не сделаю, если ты послушаешься моего совета.

Роберт Прайз открыл дверцу вмонтированного в стену сейфа и положил папку на свободную полку.

— Роберт, может, давай не будем наезжать один на другого? У меня тоже может найтись кое-что на тебя. Давай выплывать вместе.

— А я и не возражаю, — пожал плечами мистер Прайз. Выплывать вдвоем всегда легче. Вот только тонуть приятнее поодиночке, особенно топить, — он мелко засмеялся, и от этого смеха Леонарду Смайлзу сделалось не по себе.

Он почувствовал, как вспотели от волнения ладони его рук и пересохло во рту. Он плеснул в свой стакан еще немного бренди и сделал небольшой глоток.

— Ладно, Роберт, я почти согласен.

— Нет, Леонард, меня не устраивает слово «почти»: можно быть или согласным, или несогласным. И все в твоих руках.

Леонард ещё немного помолчал, потом допил остатки бренди и, махнув на все рукой, сказал:

— Хорошо, Роберт, мы выплываем вместе. Я согласен на все.

— Ну что ж, я рад за тебя, — сказал Роберт Прайз. — Я рад, что ты, Леонард, одумался. Конечно, все можно было решить и проще…

Леонард уцепился за эти спасительные слова:

— Как, Роберт? Ты знаешь другой рецепт?

— Конечно, — расплылся в улыбке тот, — есть один рецепт — отличный и к тому же безотказный.

— Может попробовать сработать по нему? — с надеждой в голосе проговорил Леонард.

— Попробуй, если у тебя получится. Тебе нужно всего лишь переспать со Стефани, и тогда ты спокойно сможешь уговорить ее поставить подпись.

Леонард зло посмотрел на Роберта:

— По-моему, это труднее, чем взобраться на Джомолунгму.

— Что, она такая неприступная? — усомнился Роберт Прайз.

— Она недоступна для людей вроде нас с тобой. Я же говорил тебе: у нее шестое чувство.

— Но ведь у нее было три мужа и, я думаю, куча любовников, — сказал Роберт Прайз. — Неужели к их числу не мог бы присоединиться и ты?

Леонард Смайлз покачал головой:

— Я уже думал об этом, я не против. Но против — Стефани Харпер, к тому же она только недавно поменяла мужа.

— Кстати, а кто он? — спросил Роберт.

— Да какой-то художник. Человек совершенно не из нашего круга, к бизнесу не имеет никакого отношения.

— Леонард, может, он позарился на ее деньги?

— Не знаю. Может быть. Точно я знаю только одно: вскоре Стефани должна уехать с ним отдыхать. Об этом говорят в нашей компании.

— Так ведь это облегчает твою задачу, Леонард. Не забывай о том, что мы договорились действовать вместе и заодно.

— Ты, конечно, Роберт, поставил передо мной сложную задачу, — вздохнул Леонард. — Убрать Стефани не так-то просто, как кажется с первого взгляда.

— По-моему, убить всегда просто, — Роберт Прайз подлил в стакан Леонарда ещё немного бренди.

— Просто убить — это, конечно, не так сложно, а вот убить, чтобы не вызвать никаких подозрений, — это настоящее искусство, — ответил Леонард, поднося стакан ко рту.

— Никто с этим и не спорит, — пожал плечами Роберт, — я же не предлагаю тебе пистолет, не прошу зайти в кабинет к Стефани и застрелить ее в упор. Все нужно сделать куда более тонко.

— Конечно, — Леонард отставил стакан в сторону, — тут есть над чем подумать. Ведь если Стефани погибнет и сразу же после этого будет подписан контракт, то это наведет некоторых людей на определенные мысли.

— Я понимаю, — кивнул Роберт.

— Значит, не пройдет?

— А если она погибнет от несчастного случая?..

— Вот это уже ближе, — согласился с ним Леонард Смайлз. — Несчастный случай — это то, что нужно.

— Но его ещё нужно устроить, — уточнил Роберт Прайз.

— Каждая случайность должна быть хорошо организована, и все ближайшие дни нам придется посвятить его организации. Хотя… — задумался Леонард, — мне пришла в голову ещё одна мысль. По-моему, это будет получше несчастного случая.

— Что такое? — Роберт Прайз внимательно посмотрел в глаза Леонарду.

— Можно решить все на бытовом уровне. Например, Стефани Харпер убьет муж. Ты поможешь мне?

— Это хорошо, Леонард, что мы договорились с тобой, — сказал мистер Прайз, — но, извини, действовать придется тебе одному. Я не хочу вмешиваться в противозаконные дела.

— По-моему, это слишком мягко сказано «противозаконные», и кроме того, мы уже вмешались, влезли в дерьмо по самые уши. Так что не стоит уходить от ответственности, Роберт.

— Я имею в виду Стефани Харпер. Ты обещал уговорить ее. А какими методами ты это сделаешь, меня не должно интересовать. Единственное, что я могу для тебя сделать, — это подсказать хороших исполнителей. Они-то, наверняка, смогут уговорить эту бабу.

— А сколько это будет стоить? — спросил Леонард.

— Я думаю, намного меньше, чем ты получишь после реализации контракта. Успехов тебе, Леонард, — он приподнял стакан с бренди.

Но Леонард не притронулся к своему стакану. Тогда Роберт выпил один:

— За успех, Леонард. Я думаю, все у нас должно получиться. И не нужно сидеть с таким обиженным видом. Ты пойми: или мы ее, или она нас. Другого выхода не дано. Это же бизнес. И назад, как ты понимаешь, теперь повернуть невозможно.

— Как-то не очень хочется обо всем этом думать, — признался Леонард Смайлз.

— А ты не думай, ты действуй. Когда весь в работе, не остается времени на раздумья и сомнения. Запомни это правило, Леонард: или тебя, или ты.

— Ты обещал мне порекомендовать исполнителей, — напомнил Роберту Леонард.

— Ах да.

Мистер Смайлз по памяти написал на бумажке телефон. Но в руки Леонарду карточку не отдал:

— Смотри и запоминай.

Леонард молча шевелил губами, проговаривая про себя номер телефона. Наконец, он кивнул головой.

— Ну что ж, память у тебя неплохая, — сказал Роберт и щелкнул зажигалкой.

Голубоватый язычок пламени лизнул угол карточки и пополз, извиваясь, по бумаге к толстым пальцам Роберта. Он бросил недогоревшую бумажку в пепельницу и подождал, пока та сгорит целиком. Затем он концом сигареты размешал пепел и закурил.

— Спросишь Чака, это — идеальный человек. Тем более, что он оказывал нашей компании подобные услуги неоднократно.

— Можно будет сослаться на тебя?

— Ни в коем случае. Он поймет, если ты скажешь ему, что у тебя возникли проблемы и нужно помочь кое-кому из друзей, — Роберт Прайз при этом мелко засмеялся, — что-что, а помогать Чак умеет. Обязательно позвони ему сегодня же, но только не с моего телефона.

— Ясно, — кивнул головой мистер Смайлз, — но у меня тоже есть одно условие…

— У тебя есть условия? На твоем месте я молчал бы.

— Хорошо, назовем это просьбой.

— Просьба — другое дело, просьбу друга можно выполнить, — Роберт Прайз посмотрел на сейф. — Я понимаю: ты хочешь получить папку с документами. Но мне будет спокойнее, когда она у меня под руками.

— Но после всего… ты же отдашь ее мне?

— Несомненно.

Мужчины выпили ещё немного бренди.

За окном постепенно смеркалось, на небе появилась луна. Почти полная, она висела высоко, заливая все вокруг потоками света. На юге огромными грядами тянулись тучи, по временам там пробегала змейка молнии, за которой следовал отдаленный, приглушенный раскат грома. Казалось, ни один лист не шелохнется. Но постепенно стал подниматься легкий ветерок, затрепетали верхушки деревьев. Вскоре закланялись мимозы возле дома, простирая ветви к луне, и по траве пробежала дрожь, словно ее кто-то невидимый гладил рукой.

Роберт Прайз подошел к окну и распахнул его.

— Когда гроза, — сказал он, — всегда приятнее открыть окно и впустить в дом свежесть. Мне надоел этот кондиционированный воздух.

Леонард взглянул в окно на змейки молний, пробегающие между тучами и землей. Ветер и в самом деле посвежел, тучи вздымались все выше, громоздясь друг на друга. Луна словно бы запуталась в паутине молний, все сильнее гремел гром. По мере того как небо наливалось тяжестью, луна, казалось, истекала светом. Тревожное ожидание охватило землю и небо. Мужчины молча смотрели на приготовления природы.

Вскоре по карнизам, по крыше гулко забарабанили первые крупные капли дождя.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Когда у одного денег много, а у другого меньше, о них лучше не говорить. — Джон Кински не верит в рай на Земле. — Стефани приходится съесть лимон целиком, чтобы не выглядеть вызывающе счастливой. — Джон недогадлив: он и не знал, что в мастерской можно работать без дневного света, но Стефани учит его и этому. — Президент компании «Харпер Майнинг» впервые забывает отправить шофера домой. — Занятия Джона и Стефани не требуют много слов, но забирают много сил.

Автомобиль Стефани Харпер остановился у входа в небольшой уютный ресторан в центре Сиднея рядом с Большим мостом. Водитель открыл дверь, раскрыл над головой женщины большой черный зонт и проводил ее до входа в ресторан.

Стефани вошла в ресторан. Играла спокойная, негромкая музыка. Джон уже сидел за угловым столиком, ожидая жену. Он радостно улыбнулся и поднялся со своего места. Стефани быстро подошла к мужу.

Джон обнял ее, поцеловал, потом отодвинул стул. Стефани села, а Джон вернулся на свое место.

— Ну как у тебя дела? — спросила Стефани.

— Да вроде ничего.

— Как идут дела с выставкой?

— С выставкой все нормально. Хотя, честно говоря, мне не очень все это нравится.

— Что тебе не нравится, Джон?

— Да сама затея. Зачем вообще эта выставка?

— Ну как же, ведь ты написал много картин, а художнику нужно признание.

— Знаешь, Стефани, мне нужно не признание, а чтобы ты меня любила.

— Об этом мы поговорим вечером, а сейчас давай пообедаем. Я проголодалась.

Джон подозвал официанта и сделал заказ. Тот услужливо поклонился и заспешил на кухню.

— А как дела у моей молодой жены? — обратился Джон к Стефани.

— У меня тоже все нормально. Работа идет, правда, я немного перенервничала с этим контрактом…

— А что за контракт, если не секрет?

— Да нет, особого секрета в этом нет. Просто мой управляющий предложил один проект. Он все просчитал, на бумаге затея выглядит привлекательно и перспективно. Но меня мучают какие-то непонятные сомнения, и поэтому я отказалась от контракта.

— Но, если он выгоден, почему не согласиться?

— Понимаешь, выгоден-то он выгоден, но здесь есть и другая сторона. Отец говорил мне, что нужно всегда прислушиваться к мнению людей, которые с тобой работают. А поступать надо по своему усмотрению. Вот я и избрала его рецепт. Я поступила так, как мне подсказывает интуиция.

— Жаль, Стефани, что я ничего не могу тебе посоветовать, потому что в бизнесе, как ты понимаешь, я ничего не смыслю.

— А тебе и не надо в этом понимать. У тебя есть богатая жена, которая занимается бизнесом, и денег у нас с тобой хватит на любое желание.

— Извини, дорогая, но мне как-то не очень хочется пользоваться твоими деньгами.

— Перестань, Джон, ты опять заводишь разговор об этих несчастных деньгах. Все у нас с тобой прекрасно, об этом не стоит и думать.

— Я понимаю: тебе не хочется об этом говорить, но вопрос-то существует?

— Давай забудем о нем.

— Хорошо, мы не будем больше говорить о деньгах. Тогда о чем поведем беседу?

— О чем-нибудь более приятном. Послушай, Джон, тебе хорошо было сегодня ночью?

Джон изумленно вскинул глаза на свою жену:

— Сегодня ночью?

— Ну да, сегодня ночью.

— Знаешь, мне все время с тобой хорошо: и сегодня, и вчера, и, думаю, нам будет хорошо завтра. Но мне кажется, что пора уехать из города, побыть вдвоем. Забыть все дела, компанию, бизнес, забыть мою выставку. Просто все оставить — пусть катится своим чередом. А мы должны заниматься только друг другом. Ты должна заниматься мной, а я буду заниматься тобой.

Стефани взяла руку мужа и нежно погладила ее.

— Хорошо, я только об этом и думаю. Я только и мечтаю уехать из Сиднея куда-нибудь.

— Давай решим, куда же мы поедем.

— Я предложила бы тебе поехать в мое поместье, в Эдем.

— Нет, Стефани, я не хочу ехать в твое поместье и чувствовать себя гостем.

— Почему? Там очень здорово, ты просто изумишься, увидев Эдем.

— Я понимаю: с ним у тебя очень много связано, а для меня он чужой. И поэтому лучше поехать в те места, которые будут принадлежать одновременно нам двоим: тебе и мне, а больше никому.

— Я не понимаю, Джон, почему тебе так не нравится Эдем. Ведь это чудное место, это часть моей души, часть, к тому же большая, моей жизни. И я хочу, чтобы поместье понравилось и тебе.

— Стефани, мне не нравится само его название.

— А в чем дело? Эдем, ведь это так прекрасно! Райские кущи, река…

— Да нет, тут дело в другом…

— В чем же, Джон? Ты, по-моему, немного не договариваешь.

— Я не хотел тебе говорить, но, когда я узнал, что твое родовое поместье называется Эдем, мне сделалось немного не по себе.

— Ты думаешь, это название звучит слишком претенциозно?

— И это тоже. Но дело в том, что Эдем не может существовать на Земле.

— А по-моему, может, — сказала Стефани, — ты просто никогда там по-настоящему не был, не оценил его. Это райский уголок!

— Нет, Стефани, я все время хочу тебе втолковать, но не нахожу слов. Я мыслю образами, а не словами.

— Но тогда попробуй. У нас много времени, и ты можешь мне объяснить не одним-двумя словами, а говорить сколько угодно.

— Это довольно сложно, — начал Джон, — ведь Эдем — это то место, которое человек получил в обмен на душу…

— Я не совсем тебя понимаю! — воскликнула Стефани. — Ты хочешь меня в чем-то упрекнуть? Ведь название придумала не я, оно существовало и раньше.

— Так вот, Стефани, человек может получить Эдем только в обмен на душу. Бог выгнал человека из Эдема, и поэтому он приобрел бессмертную душу. Так было бессмертно только его тело, когда он жил в Эдеме, и поэтому я не хочу, чтобы ты возвращалась в свой Эдем, ведь тогда ты потеряешь меня.

— Я не смогу тебя потерять, — сказала Стефани, — если только ты не разлюбишь меня. По-моему, мы с тобой заговорились, и я начинаю чувствовать голод, — призналась Стефани. — Можно, конечно, играть словами, называть мое поместье раем, а можно и преисподней. От этого ничего не изменится, оно не станет другим.

— Нет, Стефани, слова для меня очень много значат. Если я говорю, что люблю тебя, значит, это так на самом деле. Ответь, ты можешь сказать человеку, что любишь его, если это неправда?

Стефани задумалась:

— Не знаю. Наверное, несколько случаев в моей жизни и было, но это в прошлом.

— Для меня, Стефани, это очень важно. Я ни разу в жизни не сказал женщине, что люблю ее, если не чувствовал этого на самом деле.

— И часто ты говорил эти слова?

— Я их говорил, наверное, реже, чем ты слышала их от других мужчин. Нет, не очень часто.

— А ты знаешь, сколько раз я слышала эти слова?

— Я думаю, довольно много. Ведь ты настолько хороша собой, что при взгляде на тебя они сами готовы сорваться с языка.

— Но ты же не «другой мужчина»? — сказала Стефани. — Я тоже знаю цену словам и поэтому поверила тебе, а не кому-нибудь другому.

Официант принес заказ. Стефани с Джоном принялись за еду. Хоть Стефани говорила, что проголодалась, но ела она не спеша, смакуя каждое блюдо.

Джон любовался своей женой. Стефани ему нравилась с каждым днем все больше и больше.

— Стефани, — сказал он.

— Что? — оторвала она свой взгляд от тарелки с омарами.

— Если бы ты не была так богата, ты была бы еще лучше.

— Ты в этом уверен? — пожала плечами Стефани.

— Абсолютно.

— А если бы ты не был художником, то тебе бы тогда вообще не было цены.

— Тогда, Стефани, все в наших силах — исправим: забудем, что у тебя есть компания, что я художник, и просто уедем путешествовать как муж с женой.

— Это соблазнительное предложение, Джон, когда о нем думаешь в городе. Но, поехав в провинцию, начинаешь скучать через два дня.

— Стефани, я тебе обещаю, со мной ты скучать не будешь.

— А ты умеешь веселить?

— Нет, я умею любить. И скучать тебе не придется.

Румянец выступил на щеках Стефани. Она посмотрела на соседний столик. Но там были заняты своими разговорами, и довольно громко произнесенные Джоном слова, скорее всего не были услышаны.

— Давай говорить об этом наедине. По-моему, Джон, я уже вошла в другую стадию своей жизни. Мне нужно отвыкать от мысли, что я молода.

— А я уже давно отвык, — сказал Джон, — и в этом есть своя прелесть. Но ты — совсем другое дело.

— Конечно, Джон, я, в самом деле, вошла в новую стадию своей жизни. И это благодаря тебе. С твоей помощью я избавилась от многих комплексов, я впервые поняла, что такое любить по-настоящему.

— По-моему, Стефани, ты слишком заученно говоришь эти слова. Наверное, ты их произносила с таким же пафосом кому-нибудь другому.

— Возможно, Джон, но я не хочу об этом вспоминать. Давай лучше помолчим и будем есть, иначе мы можем с тобой поссориться.

— А это и к лучшему, — сказал Джон. — Если поссоришься, есть повод помириться. А примирение лучше всего происходит в постели.

— Да хватит тебе, Джон, нас могут услышать, — Стефани положила руку ему на запястье. — Я и так, Джон, по-моему, отбросила все условности, отказалась от них, а ты провоцируешь меня заходить дальше и дальше.

— А что за этим «дальше»? — осведомился Джон.

— За этим, по-моему, Джон, одни непристойности, — призналась Стефани.

— Тебе это не нравится?

— Нравится. Но только давай не будем об этом говорить вслух.

— А почему я не должен говорить о том, что нравится мне и нравится тебе?

— По-моему, лучше этим заниматься.

— Ты предлагаешь прямо здесь?

— Почему бы и нет?

И тут Стефани почувствовала, как ее ноги под столом коснулась нога Джона.

— Прекрати! — сказала она, счастливо улыбаясь.

— Я, конечно, могу прекратить, — сказал Джон, — но тогда твое лицо вновь будет кислым, как будто ты съела целый лимон.

— Ладно, Джон, если хочешь, то можешь не убирать ногу, но тогда мне в самом деле придется съесть лимон целиком, потому что по моему лицу все в зале догадаются, что происходит.

Джон подозвал официанта и, несмотря на протесты Стефани, заказал целый лимон.

Весело переговариваясь, перебрасываясь шутками, Стефани и Джон покинули ресторан.

В машине Джон вопросительно посмотрел на Стефани. Та тронула за плечо водителя и сказала:

— В мастерскую к мистеру Кински.

Водитель согласно кивнул головой, и машина плавно покатилась по улице.

Джон вопросительно посмотрел на свою жену:

— Стефани, почему в мастерскую? Я не собираюсь работать, уже поздно, солнца нет, а я работаю только при дневном свете.

— Джон, но ведь мастерская ближе, чем дом, намного ближе.

Джон улыбнулся:

— Ну что ж, в мастерскую так в мастерскую. Придется работать без солнечного света.

— Я думаю, это нас не остановит, — прошептала на ухо Джону Стефани.

— Конечно, не остановит.

Джон взял свою жену за плечи, притянул к себе и крепко поцеловал в раскрытые губы.

Машина остановилась прямо в уютном дворике. Джон и Стефани выскочили из автомобиля и, не дождавшись пока шофер раскроет зонтик, вбежали на крыльцо мастерской и принялись подниматься на мансарду.

Войдя в мастерскую, Джон включил свет. Стефани тут же прижалась к нему всем телом, А Джон еще раз крепко поцеловал в губы свою жену. Стефани покачала головой и, обняв за талию Джона, вновь прижалась к нему всем телом.

Он мягко отстранил ее и расстегнул молнию на спине. Сняв платье, Джон аккуратно повесил его на стул и обернулся к жене.

Под платьем на Стефани был лифчик из кружевного шелка бледно-розового оттенка, на фоне которого особенно явственно проступал ровный загар. Он видел ее крупную налитую грудь, соски, требовательно упершиеся в материю, плоский живот, нисходящий в бедра, густоту волос, длинные изящные ноги.

Засмеявшись, Стефани подняла и широко раскинула руки, чтобы было видно все тело, и кивнула. Взяв Джона за руки, она прижала их к себе со стоном удовлетворенного желания. Он крепко схватил ее, расстегнув бретельки, освободив грудь. При виде набухших сосков, крупных, коричневатого оттенка, по нему словно ток электрический пробежал. Он зажал их между большим и указательным пальцами и принялся ритмически раскачивать их вверх-вниз, пока глаза ее, как он заметил, не покрылись поволокой.

Отстранившись, Джон сорвал с ее бедер тонкое белье, и теперь она стояла перед ним нагая. Он наклонился, чтобы снять с нее туфли. Обнаженное тело ослепляло. Он хотел и не мог на него глядеть.

— Пошли, — сказала она и, взяв его за руку, повела к постели.

И тут же остановилась.

— Я хочу видеть твое тело, — прошептала она, расстегивая пуговицы рубашки и сдергивая ее с плеч. — Я не могу больше ждать, — шептала Стефани.

— А зачем нам ждать? — отвечал Джон.

— Давай, скорей, иди сюда!

Стефани встала коленями на диван и привлекла к себе Джона.

— Подожди, ты порвешь мне рубашку, — говорил он.

— А тебе жалко ее?

— Ради тебя мне ничего не жалко.

Джон опустился на диван рядом со Стефани. А она привстала на колени и припала к нему, обняв обеими руками за плечи. Джон пальцами пробегал по ее спине, и Стефани вздрагивала от его прикосновения.

Чувствуя как в женщине нарастает желание, Джон все быстрее и быстрее скользил руками по ее спине, гладил бедра. Стефани счастливо отдалась Джону.

Их близость была долгой и сладкой.

Они лежали в полумраке мастерской. Полуоткрытое окно выходило в узкий переулок, залитый лучами стоящей в зените луны. Они долго лежали рядом, неподвижно и молча, ждали сна с закрытыми глазами. Их соединяло лишь тепло тел.

Джон думал о своей жене, наверное, уже погрузившись в сон, о ее теле, которое он только-только начал узнавать по-настоящему и которое было вручено ему. Он приподнялся на локти и посмотрел на Стефани. Та пошевелилась, но глаз не открыла. Он осторожно опустил голову на ее плечо, вздрогнул, как засыпающий ребенок, вздохнул и затих.

Она ощутила тяжесть этого дорогого ей мужчины, его крупную голову на своем плече.

В мастерской было жарко, и они долго лежали неподвижно, прижавшись друг к другу.

Он перебросил руку через нее, чтобы оказаться еще ближе, а она повернулась лицом к нему и почти касалась губами его щеки. Им казалось, что они пробуждаются, но глаза их были по-прежнему закрыты, и они медленно всплывали на поверхность сна, и вскоре он окончательно покинул их.

Они вновь ощутили влечение друг к другу, но никак не могли стряхнуть странное оцепенение. Каждый из них каким-то внутренним взором видел, как они, прижавшиеся друг к другу любовники — муж и жена, разделенные отлетающей пеленой сна и тонкой простыней, выглядели со стороны.

Наконец, они открыли глаза и окинули взором мастерскую. Бледно-лунный свет втекал в нее через окно с высоким подоконником, выступавшим над спинкой дивана.

Джон кончиками губ коснулся ее уха и прошептал:

— Стефани…

Она еще теснее прижалась к нему, и его колени охватили ее округлое колено цвета лунного камня, гладкое, как отполированный горным потоком камень.

Они еще ничего не решили, а просто лежали в полумраке с широко открытыми глазами. Джон видел в лунном свете красивое лицо Стефани, обрамленное темными локонами. Джон обнял ее, его ладони застыли над ямочками над ягодицами, и он почувствовал всем телом свежесть и жар этого женского тела, которое не подозревает о будущем распаде и будущей смерти, ибо пока еще длится мгновение их неотъемлемого счастья.

— Стефани? — вдруг совершенно спокойным голосом спросил Джон.

— Что, дорогой?

— Кстати, ты отпустила шофера? Или он все еще ждет нас?

— Наверное, ждет. А какое это имеет значение?

Стефани приподнялась и выглянула в окно.

— Машина стоит.

— Так что, может, поедем домой? — спросил Джон.

— Домой? Знаешь, мне и здесь очень хорошо. Я чувствую, что со мной происходят странные перемены: мне хочется все время быть с тобой и всецело принадлежать тебе. Мне не хочется ехать домой.

— Так что, машина так и будет стоять всю ночь под окном?

— Я думаю, тебе стоит спуститься и отправить водителя.

Джон приподнялся, в полумраке мастерской нашел одежду, быстро оделся и спустился вниз.

Стефани слышала, как, тихо шурша шинами, машина отъехала от дома.

Джон стоял на крыльце, провожая глазами красные габаритные огни автомобиля Стефани. Он не спешил подниматься наверх. Он достал сигарету и затянулся дымом.

Джон стоял, вспоминая, как его ласкала Стефани, и думал о том, что вспоминать об этом лучше, чем пережить вновь. Сейчас в его теле была только усталость и спокойствие. А в мыслях он вновь был со своей женой, вновь переживал то, что невозможно высказать словами.

Он стоял и курил.

Из темных грозовых туч падали крупные капли дождя. Они стучали по подоконнику, по крыше. Мутные потоки дождя текли вдоль стен, скрываясь в решетках канализационных люков.

А Стефани припала лицом к стеклу и пыталась рассмотреть в темном дворе своего мужа. Наконец, она заметила красный огонек сигареты и вновь легла на диван.

Когда в мастерскую зашел Джон, Стефани притворилась спящей. Он, стараясь не разбудить жену, осторожно устроился рядом. И тут Стефани осторожно взяла его за руку:

— Джон.

— Что?

— А если бы ты пришел и не застал меня здесь?

— Куда бы ты могла уйти?

— Ну не знаю, просто представь себе. Ты приходишь, думаешь найти меня на диване, а я исчезла.

— Не знаю, — пожал плечами Джон, — наверное, я сошел бы с ума. А почему тебе в голову приходят такие странные мысли?

— Нет, просто я на какой-то момент испугалась. Я выглянула в окно, и мне показалось, что ты уехал. Понимаешь, Джон, уехал и оставил меня одну здесь? Мне просто стало страшно.

— Я никогда не оставлю тебя одну, — сказал Джон. — Я никогда не покину тебя.

— Мне хочется верить твоим словам, — произнесла Стефани, — но просто я знаю цену тому, что сама говорила раньше. А почему ты сразу не вернулся?

— Я стоял и думал.

— Да нет, наверное, ты просто боялся сразу вернуться сюда, думал, что я вновь начну приставать к тебе.

— А разве ты не будешь приставать ко мне? — спросил Джон.

— Конечно же буду.

Стефани положила руку на спинку дивана.

— Я жду, — сказала она.

— Чего?

— Когда ты начнешь приставать ко мне.

Джон подошел к окну и опустил тяжелые шторы. Мастерская погрузилась в полный мрак. В этой абсолютной темноте Джон ощущал присутствие Стефани. Он чувствовал запах ее духов и жар ее тела. Он протянул руку и коснулся обнаженного плеча. И тут же Стефани оказалась в его объятиях. Он поцеловал ее в лоб, затем в губы, а руки заскользили по обнаженной спине.

— Мне хорошо, — шептала Стефани между поцелуями, — мне очень хорошо…

— И мне.

Тело Стефани было нежным, гладким и горячим.

Через несколько мгновений Джон оказался обнаженным в объятиях Стефани. Возбуждение и жар Стефани передались Джону и вновь пробудили желание, причем настолько сильное, что он не ощущал такого уже давно. И поскольку он не мог видеть Стефани, то неторопливо исследовал каждый сантиметр тела губами и кончиками пальцев. На шее у Стефани висела цепочка.

— Странно, — прошептал Джон, — я не вижу, но ощущаю холод металла.

— Да, этот камень всегда очень холодный.

Джон говорил, почти не понимая смысла произносимых слов. Стефани животом прижалась к нему, когда его губы впились в ее грудь. Стефани вся задрожала, когда губы Джона спустились к талии, а затем к паху.

— Да, да, да, — забормотала она.

Его ладони скользили по внутренней стороне ее бедер.

— А теперь мой черед, — через некоторое время выдохнула Стефани.

Она опрокинула его на спину, и ее руки принялись блуждать по его телу. Ее пальцы едва касались кожи, изредка нажимая на какую-то точку на ключице, на внутреннем сгибе локтя. И Джон вздрагивал от удовольствия.

Вскоре она оказалась на коленях между ног Джона. Грудь ее лежала у него в ладонях.

— Остановись, — умоляюще прошептал он.

— И убери руку, — мгновение спустя попросила она.

Джон схватил ее за руки, притянул к себе и уложил на спину.

Ее колени поднялись и разошлись.

Джон скользнул в нее и с удовольствием ощутил контакт с упругим животом и грудью.

Она схватила его руками за шею.

— А теперь не спеши, — шептала она ему на ухо, — я хочу, чтобы это длилось столетие.

Джон хотел того же. Он двигался медленно, размеренно и вскоре ощутил, как Стефани выгнулась, напряглась и ее тело сотрясла дрожь. Он замер, а потом возобновил свое медленное движение.

Еще дважды он доводил ее до пароксизма страсти, а она выкрикивала со стоном какие-то бессвязные слова, да и сам он уже не мог противиться растущему возбуждению. Он стал резким и быстрым. Мощная волна взмыла внутри него, вынесла на вершину, и он тяжело рухнул на Стефани.

Несколько минут они лежали и отдыхали, не произнося ни слова.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Многие любят поговорить с Чаком, но почему-то предпочитают это делать из таксофона. — Леонард Смайлз не любит ждать. — На деликатные темы разговаривать всегда сложно. — Иносказания Чака и Леонарда, назвавшегося Робертом. Несложная арифметика: сложение и приписывание нулей. — Иногда полезно вспоминать старых друзей. — Кое-что о маленьких слабостях наемных убийц. — Маленький Билли всегда готов помочь другу, особенно если за это ему обещаны неплохие деньги.

Поздно вечером, когда гроза уже стихала, Леонард Смайлз отъехал на машине от дома Роберта Прайза.

Он остановил свой автомобиль у таксофона, вышел, порывшись в кармане, нашел несколько монет и по памяти набрал номер.

К телефону долго никто не подходил. Наконец, в трубке раздался резкий мужской голос:

— Вас слушают.

— Мне необходимо поговорить с Чаком.

— Чак вас слушает.

— У меня есть деловое предложение. У моих друзей проблемы, и мне дали ваш телефон, сказали, вы большой специалист в подобных вопросах.

— Проблемы? У ваших друзей? — прозвучал голос Чака. — Ну что ж, можем встретиться и поговорить.

— Я хотел бы встретиться сегодня.

— Сегодня? — в трубке воцарилось молчание. — Хорошо, можно сегодня. В одиннадцать часов вечера у бара «Черный кролик» вас устроит?

— У бара «Черный кролик»? — переспросил Леонард.

— Да, у бара «Черный кролик».

— Хорошо. Я буду ждать вас в машине. У меня темно-синий форд последней модели.

— Договорились. Я вас найду, только не опаздывайте, — Чак повесил трубку.

Леонард вытер вспотевший от волнения лоб, посмотрел на часы. До встречи оставалось полчаса.

Чак повесил трубку и потер ладони.

— Кто это, Чак? — спросила его жена Бетси.

— Не твое дело.

— Чак, ты же говорил, что не будешь больше заниматься подобными делами.

— Я говорил… Но это было вчера, а сегодня… Ты сама прекрасно знаешь положение вещей.

— Чак, неужели нельзя по-другому, неужели нельзя заработать или одолжить у кого-нибудь деньги?

— Если хочешь, можешь пойти и заработать или одолжить. А я не собираюсь.

Его небольшая хрупкая жена вскинула голову и зло посмотрела на мужа:

— Но тебя могут посадить в тюрьму.

— Да, могут.

— И я надолго останусь одна с маленьким ребенком на руках?

— Бетси, наша Люси уже не маленький ребенок, и она нуждается в операции. И ты это знаешь не хуже меня.

— Знаю, конечно, я знаю.

— Так вот, я должен встретиться с этим человеком и поговорить. Возможно, я смогу заработать достаточно денег, чтобы Люси прооперировали в самой лучшей клинике. Это тебя устроит?

Бледное лицо Бетси вздрагивало, ее глаза наполнились слезами, она не знала, что сказать мужу.

В комнату вбежала маленькая хрупкая девочка. По ее лицу было видно, что она больна, настолько оно было бледным, бескровным. Девочка держала в руках большую потрепанную куклу.

— Мама, мама, а моя Люси не хочет спать.

— Успокойся, милая, сейчас мы пойдем и уложим ее в постельку вместе с тобой.

— Мама, а она не хочет в постельку.

— Бетси, уложи ребенка.

Бетси устало поднялась со своего кресла, обняла дочку за плечи и повела спать.

— Папа, а ты придешь ко мне рассказать сказку, — Люси уже в дверях повернулась к отцу.

— Конечно, моя маленькая, я приду и расскажу тебе сказочку. А сейчас слушайся маму и ложись в постельку.

— А мне сегодня не будут давать эти противные таблетки?

— Нет, сегодня тебе, Люси, уже не будем давать таблетки, сегодня мы дадим их твоей кукле.

— Хорошо, кукле я согласна, а сама глотать их не хочу.

— Но ведь тебе нужно пить таблетки, ты это знаешь. И лекарство совсем не горькое.

— Все равно не хочу, не хочу, — запротестовала девочка и заплакала, — я больше не хочу пить эти таблетки и ходить к доктору. Не хочу, не хочу.

— Малышка, успокойся, — женщина быстро раздела дочь и уложила в постель.

Люси ещё немного повсхлипывала, прижимая к себе потрепанную куклу, но скоро уснула. Бетси поправила одеяло и вышла из спальни.

— Ну что? Она спит? — спросил Чак, прикуривая сигарету.

— Да. Вроде бы уснула. Мне она очень не нравится.

— Что такое?

— Она как-то странно вздрагивает последнее время и ручки у нее очень холодные.

Чак, ничего не ответив, посмотрел на часы:

— Мне пора, Бетси. Я скоро вернусь.

— Чак, будь, пожалуйста, осторожнее. Я тебя очень прошу, ни во что не ввязывайся.

— Хорошо, я постараюсь.

Чак снял с вешалки джинсовую куртку, надел ее, прошел в спальню, склонился над постелью дочери и поцеловал ее в лобик.

— Спи, — прошептал он, — а я скоро приду.

Он вышел из квартиры и отправился на встречу с человеком, звонившим ему.

Леонард нервно курил сидя в машине, его руки то и дело судорожно пробегали по рулю. Он бросал короткие взгляды на циферблат часов. Чак, по его расчетам, уже должен был прийти.

Леонард подумал, что если еще через десять минут этот загадочный Чак не появится, он уедет и будет договариваться с кем-нибудь другим. Будет искать другого специалиста в подобных вопросах.

В ветровое стекло постучали. Леонард вскинул голову и увидел широкоплечего, довольно еще молодого мужчину, который, опираясь на капот его новенького форда, заглядывал сквозь ветровое стекло в кабину. Мужчина, убедившись, что в машине никого, кроме Леонарда, нет, открыл дверцу и сел на переднее сиденье.

— Вы — Чак?

— Конечно, Чак. А вы?

— Я? — Леонард замялся, он не решался назвать свое настоящее имя. — Я тот, кто звонил вам.

— Я это понял. Меня интересует ваше имя.

— А что, это так важно?

— Конечно, для меня — важно.

— А если я не назову свое имя?

— Знаете, в этом нет большого секрета. Я запомнил номер вашего автомобиля.

— Но, возможно, это не мой автомобиль и тогда…

— Мне все равно. Можете и не называть свое имя. Но так было бы проще, — сказал Чак.

— Называйте меня Робертом, если вам так уж необходимо имя.

— Я согласен, Роберт так Роберт. Кто вам дал мой телефон?

— Мне дали его очень надежные люди, которым вы оказали одну услугу.

— Я оказывал за свою жизнь столько услуг, что тяжело вспомнить, — ехидно улыбнулся Чак. — Так кто же дал вам мой номер?

— Ваш номер есть в телефонном справочнике.

— Естественно. Но там не написано, чем я занимаюсь и какие услуги оказываю. Так какие у вас проблемы? — спросил Чак, посмотрев на нервно бегающие по приборному щитку пальцы Леонарда.

— Проблемы? Ах да. У нас очень серьезные проблемы.

— Я люблю серьезные проблемы, — почему-то улыбнулся Чак, — а в чем они состоят?

— Надо помочь одному хорошему человеку.

— Помочь? Каким же образом я могу помочь хорошему человеку?

— Есть другой человек, который очень мешает моему хорошему знакомому, и нужно сделать, чтобы они больше не встречались.

— Извините, по-моему, вы обратились не по адресу: я — частный детектив, а не наемный убийца.

— Хорошо, можете называться частным детективом.

— Так что же у вас за проблемы? — вновь поинтересовался Чак.

— Но вы же отказались от моего предложения, — пожал плечами Леонард.

— Не все сразу, — остановил его Чак, — мы ещё не обговаривали гонорар, сумма может кое-что изменить в моем настроении.

Леонард взял блокнот и быстро написал на чистом листке пятизначную цифру.

— Ну что ж, сумма такая, что с нее можно начать, — сказал Чак, взял из рук Леонарда ручку, исправил первую цифру и вернул блокнот.

— Если мы, наконец, хоть о чем-то договорились, хоть в чем-то пришли к согласию, — сказал Чак, — думаю, пора перейти к делу: узнать, кто же мешает вашему хорошему знакомому.

— Во-первых, начнем с того, что это женщина. Во-вторых, она хороша собой…

— Я должен знать все, — произнес Чак.

— Мне тяжело начинать…

— Это наркотики, супружеская неверность, желание получить наследство — выбор, по-моему достаточно богат? Можете его продолжить, если я ошибся.

Леонард задумался:

— Вы не угадали, но если я назову имя, вы, скорее всего, сами догадаетесь, в чем дело.

— Надеюсь, на этот раз имя будет настоящим.

— Конечно, — кивнул головой Леонард, — ее зовут Стефани Харпер.

Чак задумался, достал из кармана сигарету.

— Дайте-ка сюда, — он протянул руку и, вновь завладев блокнотом, к первоначальному числу приписал ещё один нуль.

Леонард отрицательно покачал головой:

— Мы так не договаривались.

— Мы с вами ещё ни о чем не договорились, — произнес Чак. — Если вас не устраивает сумма, можете поискать другого исполнителя, — он приоткрыл дверцу и картинно поставил ногу на мокрый тротуар.

— Подождите, — Леонард захлопнул дверцу, — подождите, я должен подумать.

— Думайте, пока я жду вас.

Чак молча ерзал на сиденье, а Леонард Смайлз беззвучно шевелил губами, что-то подсчитывая в уме. Наконец, он сказал:

— Сумма, конечно, огромная, но она меня устраивает.

— Переходим к дальнейшему обсуждению. Срок исполнения заказа?

— Месяц, — быстро проговорил Леонард, но тут же поправился: — Нет, две недели.

— Хорошо, я не буду увеличивать сумму и брать надбавку за срочность, — кивнул Чак, — и ещё, я думаю, у вас будет такое условие: я должен выполнить заказ, когда вас не будет в городе?

— Нет, это совсем не обязательно, — покачал головой Леонард, — зато у меня есть другие условия.

— Какие?

— Все должно выглядеть как несчастный случай.

— Это сложнее. Такие люди не ходят по улице пешком, а их автомобили — с пуленепробиваемыми стеклами. И вообще-то Стефани Харпер — достаточно известный и влиятельный человек. Я боюсь, что могут возникнуть довольно серьёзные проблемы.

— Но ведь вы профессионал, — возразил Леонард.

— А что, вы думаете, в полиции работают любители? А теперь мне нужно знать о ней как можно больше. Чем больше вы расскажете мне о миссис Харпер, о ее личных контактах, тем проще мне будет работать.

Леонард Смайлз раскрыл свой кейс и достал из него цветную фотокарточку.

— Вот она, Стефани Харпер.

Чак протянул руку к приборному щитку и зажег в салоне свет. Он несколько минут внимательно рассматривал фотоснимок.

— Да, она привлекательна, ничего не скажешь. Хотя бизнес — суровое занятие.

— Но вы, Чак, получаете неплохие деньги.

— Я ещё ничего не получил.

— Сейчас мы все обговорим. Сколько вы хотите аванса?

— Пятьдесят процентов наличными.

— А какие будут гарантии?

— Никаких, — пожал плечами Чак, — я же не требую гарантий от вас.

— Но вы требуете наличные.

— А вы просите меня выполнить очень сложное задание, так что, я думаю, взаимные претензии могут исключить одна другую.

— Хорошо, — сказал Леонард.

— Деньги я должен получить завтра от вас на этом же самом месте. Ещё у меня есть одна просьба.

— Какая?

— Вторую часть суммы нужно будет перевести после выполнения заказа на счет, который я вам укажу.

— Хорошо, — согласился Леонард, — чтобы как-то облегчить вашу сложную работу, я скажу вам, что Стефани Харпер на днях собирается поехать в свадебное путешествие…

— Надеюсь, не очень далеко, потому что это усложняет задачу?

— Да нет, насколько я знаю, она не выезжает далеко, но куда точно, я пока не знаю. И, по-моему, она и сама ещё не знает.

— Хорошо, я постараюсь сам выяснить это. Но если вы, Роберт, раньше меня узнаете адрес, то мой телефон вам известен. Назовете по телефону только место, и мне передадут. Никто чужой трубку брать не будет.

— Так, значит, завтра?

— Да, и обязательно приезжайте сами. Надеюсь, вы не передумаете.

— Я тоже на это надеюсь, — Леонард Смайлз завел двигатель. — Куда вас подвезти?

— Не надо, я дойду сам, — Чак вышел из автомобиля и, засунув руки в карманы своей потертой джинсовой куртки, вошел в бар.

Только сейчас Леонард заметил, насколько тот высок и крепок. А Чак прижался к стене и сквозь стекло дверей проследил, куда поехала машина. Лишь только она скрылась из виду, он выскочил на улицу, остановил такси и коротко бросил шоферу:

— До поворота, а там… Там я покажу, за какой машиной ехать.

Таксист, не пускаясь в долгий разговор, рванул с места. На перекрестке они догнали темно-синий форд, за рулем которого сидел Леонард Смайлз.

Чак преследовал Леонарда до самого дома. Убедившись, что тот, точно, живет тут, а не просто заехал к кому-то, Чак попросил водителя такси вернуться к бару «Черный кролик».

Чак сразу же направился в бар, он толкнул дверь, решительно зашел в большое помещение, где было накурено и шумно. Не обращая внимания на танцующих девиц, Чак прошел к стойке.

Бармен, увидев Чака, приветливо кивнул и поднял вверх руку:

— Что будешь пить? Как всегда?

Чак в ответ кивнул:

— Ты же знаешь мои привычки, Джерри.

— Конечно, знаю, — бармен быстро наполнил до половины стакан янтарным напитком и подвинул к Чаку.

— Как дела? — спросил бармен.

— Вроде ничего, вроде при деле.

Джерри уже давно знал Чака, ещё с тех пор, когда тот работал в полиции и заходил в бар. После того, как Чака уволили, он не изменил своей привычки заходить в бар поболтать о чем-нибудь с Джерри, потягивая виски. Джерри относился к Чаку с полным доверием.

— Джерри, мой приятель давно к тебе заходил?

— Кого ты имеешь в виду?

— Маленького Билли.

— Бил? Заходил как-то с двумя девицами. Девицы, я тебе скажу, у него были что надо.

— Не твои?

— Нет, не из нашего бара. Эти были почище, но, правда, цветные.

— И как Бил?

— Как всегда в форме — много пьет и не пьянеет.

— Что, совершенно не пьянеет?

— Ну я бы не сказал, что совершенно, но по нему это слабо видно.

— Так ты же, Джерри, очень не плохо разбираешься в этих делах.

— Конечно, разбираюсь. Но этот твой Билли вообще может пить как насос, целую ночь, и ему хоть бы что.

— Это тебе только кажется. Я видел Билли совершенно пьяным.

— Ну, Чак, тебе повезло. Мне видеть его таким не доводилось. А вот девицы с ним были что надо. Они напились за полчаса, напились в стельку, и я не знаю, как Билли умудрился вытащить их отсюда.

— Так, говоришь, хорошие девицы? И Билли, говоришь, в форме?

— Да, в форме, но мне кажется, он сейчас на мели.

— С чего ты это взял, Джерри?

Бармен задумался:

— Я думаю, что если бы у Билли завелись деньги, то он обязательно зашел бы ко мне. А так я его уже давно не видал.

— Знаешь, у Билли деньги текут сквозь пальцы, как песок.

— Конечно, знаю. Он оставил в моем баре, наверное, как и ты, целое состояние.

Чак и Джерри весело засмеялись.

— Дай-ка мне телефон, Джерри, я хочу позвонить.

Джерри подал аппарат. Чак по памяти набрал номер. На другом конце сняли трубку. Чак в это время опустил свою трубку на рычаги.

— Что, никого нет?

— Да, ты знаешь, Джерри, никого. Сегодня мне как-то не везет.

— Ничего, не расстраивайся, повезет в следующий раз.

Чак расплатился и вышел на улицу. Вновь моросил дождь. Чак поднял воротник своей джинсовой куртки и, стоя на крыльце, задумался. В этот момент к нему привязалась длинноногая блондинка.

— Малыш, давай развлечемся, — предложила она.

Чак осмотрел ее, криво улыбнулся:

— Ну что ж, давай.

— Тогда пойдем, — сказала девица, — ты мне очень нравишься. Я наблюдала за тобой в баре.

— Пойдем, только куда?

Девица вскинула на Чака взгляд — подведенные тушью глаза с приклеенными ресницами.

— Пойдем ко мне, я живу неподалеку.

— К тебе? Знаешь что, милашка, давай в другой раз устроим встречу. Сейчас я занят.

— Но ведь это будет совсем недолго — полчаса и все.

— Полчаса и все? И ты хочешь подзаработать?

— Конечно, я хочу подзаработать. Но ты мне, к тому же, нравишься.

— А бесплатно ты не согласилась бы трахнуться со мной?

— С тобой? — девица задумалась. — Парень ты ничего, но бесплатно я не работаю.

— Молодец, как и я. Настоящий профессионал должен работать только за деньги, иначе он превращается в любителя.

Девица почти ничего не поняла из того, что сказал Чак. Ее лицо скривилось, и она сразу же подурнела. Чак заметил, что она довольно потрепанная и уже далеко не молода.

— Ну что ж, красотка, прощай.

Чак похлопал ее по бедру и, поправив воротник куртки, быстро пошел от бара «Черный кролик».

— Эй! Эй! Парень! — крикнула девица.

Чак приостановился.

— Я согласна и так. Все равно нет работы.

— А я не согласен, я как раз при деле, — он сам себе криво улыбнулся и зашагал быстрее.

Моросил дождь. Чак чувствовал себя неуютно. Но дело, которое ему предложили, особенно сумма, вполне его устраивали. Он остановился у пятиэтажного дома с облущенным фасадом и посмотрел на окна.

— Отлично, — сказал он сам себе, вошел в подъезд и быстро поднялся на третий этаж.

Остановившись у коричневой двери, он нажал кнопку звонка. Послышался шорох, и из-за двери раздался тонкий голос:

— Кто там?

— Открывай, полиция! — грозно сказал Чак.

Дверь тут же открылась.

— Я так и знал. Когда ты, наконец, избавишься от своих идиотских шуточек? Чак, так же нельзя, можно схватить инфаркт.

— По-моему, Билли, инфаркт тебе не грозит. Ты скорее всего сдохнешь на какой-нибудь бабе.

— На бабе? — воскликнул Билли. — Возможно. Это замечательная смерть, лучше, чем от пуль или в тюрьме.

— Кто знает, кто знает, — рассудительно сказал Чак, входя в квартиру. — Ты сейчас один?

— Как видишь, — ответил Билли.

Он был в потрепанном шелковом халате на голое тело.

— Как видишь, один, все меня оставили. Разве вот только ты решил проведать малыша Билли, да и то, ты зашел, наверное, не просто так.

— Ты догадлив, Билли.

— Чак, послушай, это ты мне звонил четверть часа назад?

— Нет, я тебе не звонил.

— Да ладно, брось разыгрывать. Ты позвонил и тут же положил трубку.

— Ну ладно, Билли, конечно я, должен же я был знать, дома ты или нет.

— Мог бы сказать, что это ты.

— Мог бы. Но ты сослался бы на то, что у тебя какое-то срочное дело.

— Нет у меня, Чак, никаких дел. Сижу один, даже телок нет.

— Чтобы у тебя не было баб? Что-то мне в это не верится.

— Были, раньше были, а сейчас нет.

Квартира, которую занимал Билли, когда-то была пристойной и довольно дорогой. Со временем она обветшала, растрескались стены, а дорогая мебель стала старой.

— Как ты живешь?! — изумился Чак.

— А в чем дело?

— Мог бы навести порядок, сделать ремонт или переехать на новую квартиру.

— Ты не хуже меня знаешь: в нашем деле нельзя часто менять адреса и телефоны, иначе растеряешь заказчиков.

— В какой-то мере ты и прав, — сказал Чак, — но ты бы мог купить что-нибудь новое.

— А зачем мне новое? У меня есть хорошая кровать, а новыми должны быть только женщины. Вот тут я не терплю старья.

— Ты просто неисправим, — сказал Чак, усаживаясь на старое, продавленное кресло. — Я удивляюсь, как ты только выдержал в тюрьме пять лет без женщин!

— А что мне оставалось делать? Зато теперь стараюсь отыграться, наверстать.

— Да, Джерри рассказывал мне, с какими шикарными телками он видел тебя.

— Будешь пить? — спросил Билли.

— Если ты принесешь, то буду.

Билли удалился на кухню, долго звякал бутылками, явно выбирая что-нибудь получше. Наконец, он вернулся, держа в одной руке запотевшую бутылку бренди, а в другой сжимая два высоких бокала.

Пока Билли наполнял бокалы, Чак рассматривал своего приятеля. Тот почти не изменился — те же нервные движения, та же суета и поспешливость, те же бегающие глазки, только залысины стали побольше да уши как-то странно стали торчать на его вытянутой голове. Только улыбка у Билли осталась неизменной, такая же циничная и нахальная.

«И за что только женщины вешаются на него?» — подумал Чак.

Билли, как бы уловив его мысли, произнес:

— А знаешь, Чак, вот ты такой весь из себя сильный, красивый, а бабы тебя не любят.

— Меня? А я к этому и не стремлюсь.

— А меня любят, хоть я в два раза меньше тебя ростом.

— Ну ладно тебе, в два…

— Не в два, но на голову я тебя ниже.

— Ты что, хочешь сказать, женщины тебя любят за маленький рост?

— Да нет, они любят меня совсем за другое. Я с ними очень щедрый и нежный.

— Да, про твою щедрость все мы знаем… какой ты щедрый.

— А что, конечно же щедрый. И могу свободно выбросить кучу денег на женщин. А ты себе такое не позволяешь.

— Да, у каждого свои слабости, Билли.

Мужчины чокнулись.

— Ну что, за встречу? — глаза Билли продолжали суетливо бегать, он как бы ощупывал ими Чака, как бы пытался из него что-то вытянуть.

А на тонких губах то и дело появлялась насмешливая ухмылка.

— Что ты меня так рассматриваешь, Билли? Ведь я же не женщина?

— Ясное дело, Чак, что ты не женщина. Это и дураку понятно. Я просто думаю, зачем ты пожаловал к маленькому Билли?

— Хорошо, я тебе сейчас все объясню.

— Ну что ж, я тебя слушаю, — Билли уселся в такое же продавленное кресло, в котором сидел и Чак.

Он буквально потонул в нем, настолько он был маленьким и щуплым, но неимоверно широким в бедрах.

— Говори.

Чак несколько мгновений думал, с чего бы начать, потом сунул руку в нагрудный карман своей куртки и бросил на столик прямо к рукам Билли цветную фотографию.

Билли одним пальцем повернул фотографию к себе, наклонил к ней настольную лампу и всмотрелся.

— Ух ты, какая красивая женщина!

— Да, Билли, по-моему, она ничего. Знаешь, и мне такие нравятся.

— Я понимаю, ты пришел не для того, чтобы похвалиться этой фотографией?

— Да, Билли, конечно, не за этим. Мне нужен хороший помощник.

— Слушай, Чак, почему так происходит: как только кому-то нужен хороший помощник, обязательно выбирают Билли? А вот прямо ко мне, так очень мало кто идет.

— Вид у тебя такой, Билли, тебе не доверяют.

— Да, согласен, с тобой мой вид сравниться не может. Ну ладно, короче, давай ближе к делу.

— Ты хочешь ближе к делу?

— Нет, я хотел бы ближе к телу, но с этим сейчас туговато, — Билли похлопал себя по тому месту, где должен был бы быть карман. — Туговато, понимаешь?

— А здесь, Билли, есть возможность неплохо заработать.

— Неплохо, это как?

— Ты можешь заработать третью часть от того, что получу я.

— Это точно?

— Конечно, я же тебя никогда не обманывал.

— Что верно, то верно. И какова же будет моя часть?

Чак взял карандаш со стола и написал на обложке журнала цифру. Лицо Билли сразу же изменило выражение. Оно стало очень настороженным, глаза остановились.

Билли присвистнул:

— Да, предложение выглядит очень заманчиво.

— Мне тоже нравится это предложение, но оно очень сложное.

— А кто эта красотка? — Билли ткнул ногтем мизинца в фотографию.

— Это Стефани Харпер.

— Кто?! — воскликнул Билли.

— Стефани Харпер.

— Это Стефани Харпер? И что, мы должны ее ликвидировать?

— Да, Билли. Таков заказ, таковы условия. И тут уж ничего не поделаешь.

— Ну что ж, нам с тобой не привыкать, — вздохнул Билли, — бывали дела и покруче. — Как-нибудь разберемся. Главное — потом унести ноги и залечь на дно.

— Но тут есть еще одна сложность, — предостерег своего приятеля Чак.

— Интересно, какие сложности тебя не отпугнули? — спросил Билли.

— Дело в том, что это должно быть не совсем простое убийство.

— А что?

— Это должна быть имитация несчастного случая, причем такая, чтоб ни один полицейский не подкопался. Ведь убийство будут расследовать по всей форме. Ты себе, Билли, можешь представить, это тебе не какого-нибудь бармена замочить. За таких людей никто не станет платить приличные деньги.

— Я понимаю.

— Но, Билли, у нас есть еще один вариант. Эта дама будет путешествовать не одна: у нее то ли муж, то ли любовник — пока это еще не совсем ясно.

— Ты предлагаешь свалить всю вину на него?

— Такой вариант не очень подходит, но как запасной, я думаю, пригодится. Но, по-моему, он лучше всего устроит заказчика. Ведь если все поверят, что Стефани Харпер убил ее новый муж, то дело не предадут огласке, родственники его постараются поскорее замять.

— Но ты забываешь, Чак, одно: ее муж будет стараться оправдаться всеми доступными ему способами.

— Это будет сделать сложно, — возразил Чак, — ведь все будет указывать на него. Мы с тобой уж постараемся от души.

— Ладно, Чак, давай держать оба варианта наготове, готовиться и к тому, и к другому. Но у меня есть один нескромный вопрос.

— Ты вообще не скромен, Билли.

— Я хочу узнать, кто заказчик.

— О таких вещах лучше не спрашивать.

— Я не первый день живу, Чак, и понимаю, что лучше всего не задавать таких вопросов, но я хочу прожить еще долго и счастливо.

— Долго и счастливо, говоришь? Но ты же всю жизнь ходишь по лезвию бритвы — один неосторожный шаг, и тебе все — конец.

— Конечно, Чак, но и ты ходишь по той же бритве, и ты можешь сделать неверный шаг.

— Ладно, Билли, хорошо. Скажи только одно: зачем тебе нужно знать имя заказчика?

— Неужели ты еще не понял, Чак? Если я буду знать, кто заказчик, то я буду искать пути к отступлению.

— К отступлению? Зачем тебе отступать, Билли?

— Послушай, мы с тобой два опытных человека, мы с тобой профессионалы, правильно?

— Конечно, Билли, мы с тобой профессионалы.

— Так вот, я боюсь только одного… — глаза Билли суетливо забегали по гостиной.

— Так чего же ты боишься?

— Я боюсь, что нас после этого убийства могут замочить. И замочить могут сразу.

— Замочить? Ты что, Билли?

— Да, Чак. Понимаешь, когда убивают такого известного и богатого человека, как наша жертва, то постараются убрать и исполнителей.

— Да, Билли, с тобой тяжело не согласиться. Но, я думаю, мы что-нибудь придумаем, чтобы себя обезопасить от подобных последствий. Дело в том, Билли, что я еще не знаю ни имени, ни фамилии заказчика, но зато я знаю, где он живет, и знаю, как он выглядит.

— Ну вот, это уже кое-что. Скажи мне его адрес.

Чак вытащил из кармана авторучку и на листке написал адрес Леонарда Смайлза и номер его машины.

— Вот это другое дело, — Билли сложил листок вдвое и подсунул под пепельницу. — Завтра с утра я займусь выяснением личности нашего заказчика.

— Правильно, а я постараюсь завтра получить от него аванс.

— На сколько ты с ним договорился?

— Как всегда: пятьдесят процентов получим сразу, и наличными.

Билли потер руки.

— Чего ты обрадовался? — посмотрел на своего приятеля Чак.

— Как? Деньги всегда приносят мне радость.

— Нет, Билли, забудь об этом. Я тебе деньги сразу не отдам, а то ты вновь займешься девочками, пойдешь по барам, ресторанам, и всей работе конец.

— Чак, ты что? За кого ты меня принимаешь? Я же профессионал.

— Знаю, знаю, Билли, это я пошутил. Конечно же, деньги ты получишь сразу.

— Вот это другое дело. Я люблю, когда мои деньги лежат у меня, а твои, Чак, лежат у тебя.

Мужчины подняли бокалы, чокнулись и выпили.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

— Джон Кински не в духе: ему не нравятся длинные мундштуки, слишком белые облака, грязные и даже чистые руки. — Сложные операции на сердце можно делать и короткими пальцами. — Неприятный сюрприз для Джона, или то, о чем не хотелось бы говорить доктору Корнеру. — Вести разговоры о жизни и о смерти лучше всего вдвоем. — Доктор Корнер не хочет тревожить Стефани Харпер. — Гарди пробует заманить Джона под нож бутылкой французского бренди.

После встречи с владельцем галереи Джон Кински был не в духе. Он шел по улицам, разглядывая свое отражение в больших витринах магазинов.

Джон то и дело останавливался, разглядывал манекены. Его взгляд цеплялся за всякие мелочи, на которые он раньше не обратил бы внимания. Он везде замечал несоответствие. Вот, например, возле входа в один из самых шикарных отелей Сиднея, оформленного лучшими дизайнерами Сиднея, стоит попрошайка с ужасно грязными руками.

Его следовало бы прогнать отсюда, но, кажется, его никто не замечает. И чего он только стоит? Ведь никто ему так и не подал денег. А он стоит и ждет неизвестно чего.

«Какое мне до него дело? — подумал Джон Кински. — Может, я тоже раздражаю кого-нибудь своим видом? Может, кому-либо не нравится, что у меня руки слишком чистые?»

Потом его взгляд зацепился за размалеванную проститутку. Джон Кински улыбнулся.

«Она очень похожа на куклу. Ей бы стоять в витрине галантерейного магазина, тем более что сейчас день, даже, можно сказать, утро, а она вырядилась в вечернее платье. И эта ее дурацкая сигарета с мундштуком… Ну разве может быть мундштук такой длины? Она же вся напрягается, когда затягивается дымом, и делается непривлекательной».

Джон Кински посмотрел на небо, но и там нашел к чему придраться: облака показались ему слишком белыми, слишком воздушными.

«Так не бывает, — сказал себе Джон, — так рисуют только бездарные художники. Вот если бы я рисовал облака… — мечтательно подумал Кински, — они были бы совсем как настоящие, даже лучше, если вообще можно нарисовать что-либо лучше, чем оно есть на самом деле…»

Но он тут же спохватился:

«А если нарисовать гроздь винограда? Рисовать ее долго-долго, вытачивать каждую деталь и нарисовать ее лучше, чем есть на самом деле? Но все равно ее не захочется съесть. А если нарисовать бокал с вином? Все равно в нем не будет прохлады и веселья. И вообще, у меня, наверное, наступил очередной кризис. Снова мне ничего не нравится, ничто меня не привлекает. Может, это уже старость, и поэтому я становлюсь сварливым?»

Но тут Джон вновь улыбнулся. Он вспомнил сегодняшнюю ночь.

«Нет, старостью это назвать нельзя. Это, скорее, вторая молодость, — но такое признание его не могло утешить. — Вторая молодость? — призадумался он. — Все-таки вторая, а не первая».

Он посмотрел на часы и понял, что опаздывает. Ведь у него на сегодня был назначен прием у доктора Корнера, который не любил ждать. Многие знаменитости и богатые люди были его пациентами.

Но тут Джон Кински нашел, чем утешить себя.

«Я не богат и пока еще не очень знаменит. А с доктором Корнером меня связывает старая дружба».

И он пошел быстрее. На улице его уже никто не обгонял, наоборот, он протискивался сквозь снующих по тротуару пешеходов.

«Какого черта он пригласил меня к себе в клинику? Мы могли бы встретиться у меня дома или в мастерской. Или же у него поиграть в шахматы, в карты, выпить немного, поговорить обо всем между делом. А так я буду чувствовать себя неуютно. Я должен буду сидеть и рассказывать ему о всех своих недугах. А вспоминать об этом не хочется, хоть и чувствую я себя ненамного хуже, чем в прежние годы. Это всегда, когда нет работы, начинаешь прислушиваться к своему телу. Ладно, поговорю с ним, а потом будет видно».

На втором этаже клиники доктора Корнера его ласково встретила секретарша:

— Доктор уже ждет вас.

Она провела Джона сквозь приемную и открыла перед ним дверь кабинета, на котором блестела золотом табличка: «Доктор Корнер».

Гарди Корнер не был похож на обычного врача. На нем нелепо смотрелся белый халат. Он был невысокий, абсолютно лысый, с глубоко посаженными глазами-буравчиками, его уши смешно оттопыривались на шишковатом черепе. Его руки постоянно искали себе место: он то сцеплял пальцы, то закладывал руки за спину.

Джон Кински любил следить за движениями Гарди. Его пальцы были суетливы, но точны. Он всегда завязывал какие-нибудь узелки, скручивал бумажки, ломал канцелярские скрепки.

И хотя во всех этих движениях не было никакого смысла, они были точны и молниеносны. Джон всегда удивлялся, как это Гарди умудряется такими короткими пальцами делать столь тонкие операции на сердце. А о том, что Гарди был одним из лучших хирургов Австралии, говорили все.

Гарди Корнер суетливо поднялся из-за своего стола и заспешил навстречу Джону.

— Гарди, что за спешка? Почему ты вызвал меня прямо в свою клинику? Ты же ведь знаешь, что я не люблю ходить по больницам.

— Знаю, знаю, присаживайся.

Джон Кински уселся в удобное кресло, обитое белой кожей, и осмотрелся. Он бывал несколько раз в кабинете своего друга. Но сейчас здесь все выглядело несколько по-иному: появились белые стеллажи, заставленные книгами, а на стене красовалось несколько новых картин.

— Ты что, Гарди, хочешь похвастаться новыми приобретениями? — спросил Джон, разглядывая картины.

— А что, разве они плохи?

— Да нет.

Джон поднялся с кресла и бросил профессиональный взгляд на две небольшие картины в тяжелых рамах.

— По-моему, ты сделал прекрасные покупки.

— Да, я за этими двумя пейзажами очень долго гонялся.

Гарди Корнер и Джон Кински познакомились очень давно. Это было на одной из выставок: они, ни с того ни с сего, вдруг принялись спорить о достоинствах и недостатках одной картины.

После спора разговор перешел на общие темы, и мужчины спустились в бар выпить шампанского. За бокалом вина они и познакомились. После было ещё много встреч. Они начали наведываться друг к другу в гости. Как правило, говорили об искусстве, о достоинствах той или иной картины, о том или ином авторе.

Их споры бывали бурными, потому что взгляды Джона Кински и доктора Корнера были диаметрально противоположны. Но они оба любили искусство и поговорить им всегда находилось о чем.

— Джон, а почему ты не пришел ко мне поиграть в шахматы?

— Я был очень занят. Эта выставка… подготовка к ней, развеска, разговор с владельцем галереи — все это очень тягостно и занимает много времени. А у меня его, как ты знаешь, почти никогда не хватает.

— Да ладно тебе, ведь ты иногда ничего не делаешь целыми днями.

— Бывает и такое, Гарди.

— А у меня, — сказал доктор, — свободного времени вообще почти не бывает: каждый день операции, каждый день работа.

— Ну что ж, ты сам себе выбрал такое занятие, и сейчас, по-моему, поздно жаловаться на судьбу.

— Да, пожалуй, поздно. Присаживайся удобнее. Может, выпьешь чего-нибудь?

Джон пожал плечами:

— Что-то пока не хочется. Да и на улице жара.

— Да, погода стоит чересчур жаркая. Ты никуда не собираешься поехать?

Джон Кински внимательно посмотрел на доктора:

— А откуда ты знаешь, что я куда-то собираюсь?

— Ну как, об этом в городе говорят все твои знакомые художники.

— А они откуда знают?

Доктор пожал плечами, и его пальцы пробежали по крышке стола, как по клавишам рояля.

— Ну как же, все тебе завидуют, говорят, что ты женился на вполне молодой, очень красивой, и самое главное, очень богатой женщине.

— Ну да, женился.

— А из этого можно сделать вывод: вы поедете в свадебное путешествие.

Джон посмотрел на доктора и кивнул головой:

— Правильно, Гарди, поедем. Но мы пока еще не решили, куда и когда ехать.

Доктор поднялся из-за стола, подошел к стеллажу и вытащил толстую папку, а Джон тем временем вновь принялся оглядывать кабинет своего друга.

«Интересно, — подумал Джон, — это кабинет врача, хирурга, но хозяин совершенно не похож на лекаря. Это помещение больше напоминает комнату какого-нибудь искушенного коллекционера».

Доктор Корнер открыл папку, положил ее перед собой:

— Послушай, Джон.

— Я весь внимание.

— Если хочешь, можешь закурить.

Джон вытащил из кармана пачку сигарет и закурил.

— А ты ведь раньше не курил.

— Да, я и сейчас почти не курю, Гарди, но иногда хочется.

— Что ж, твое дело.

— Так ты слушаешь меня?

— Да я слушаю тебя очень внимательно.

— Я посмотрел все эти бумаги, — доктор побарабанил пальцами по листам, которые лежали перед ним, — ознакомился с результатами всех анализов, с рентгеновскими снимками, с кучей бумажек…

— Ну и что? К чему это ты?

— Я говорю все это потому, что тебе не помешало бы лечь ко мне в клинику.

— Мне? В клинику? — Джон даже приподнялся со своего кресла.

— Да, тебе, нужно лечь на пару недель.

— Ты с ума сошел, что я у тебя забыл?

— Ты не кипятись, Джон. Дело куда более серьезное, чем ты думаешь.

— А я вообще не думаю, честно тебе признаюсь, дорогой Гарди.

— А стоило бы задуматься. Вот посмотри, — он повернул один из листков к Джону и провел пальцем по строке, — смотри сюда, видишь — это результаты анализа, а вот это, — он положил сверху второй лист, — это результаты ультразвуковых исследований.

— Извини, я в этом ровным счетом ничего не смыслю.

— Ты не смыслишь, да тебе и не нужно разбираться в этом, а я смыслю, и довольно неплохо.

— Конечно, ты же врач, а я художник, я разбираюсь в других вещах…

— Подожди, сейчас разговор не об этом. Дело серьезное, говорю тебе.

— Что? Ты обнаружил у меня злокачественную опухоль и хочешь сказать, что я скоро отдам Богу душу?

— Нет, никакой раковой опухоли я у тебя не обнаружил…

— Ладно, Гарди, ну были у меня какие-то недомогания, пожаловался я тебе, имел такой грех, но из этого ничего, по-моему, не следует.

— Это ты так думаешь, Джон, что это ничего не значит. А я думаю, что это очень серьезно, — он поднял телефонную трубку и попросил секретаршу принести рентгеновские снимки Джона Кински.

Через несколько минут снимки лежали на рабочем столе доктора. Он взял снимок, подошел к окну, приложил его к стеклу:

— Смотри сюда…

Джон посмотрел.

— … это твое сердце.

— Ну да, я вижу, что этот мешочек мускулов — мое сердце.

— Так вот этот мешочек у тебя слегка барахлит.

— Барахлит? Честно говоря, я тебе на него не жаловался.

— Возможно, ты и не жаловался, но приборы показали, что у тебя не все там в порядке.

— Да ладно тебе, успокойся, — Джон немного заволновался.

Ему очень не хотелось слышать что-нибудь о своем здоровье, ведь последние недели он чувствовал себя просто великолепно. Он был на каком-то физическом подъеме.

— Посмотри, — доктор застучал пальцем по одному из клапанов, — вот эта штучка может в скором времени неожиданно отказать.

Джон Кински поднялся, подошел к стеклу и посмотрел на негатив:

— Вот эта?

— Да, вот эта маленькая вещь, деталь твоего организма. И тогда, если она неожиданно откажет, ты будешь покойником.

Джон побледнел:

— Гарди, но ведь я никогда не жаловался на сердце. Я говорил, что у меня немного побаливает в груди, и поэтому я попробовал бросить курить.

— Скорее всего, Джон, что одно с другим не связано. Но с сердцем тебе нужно разобраться. Я предлагаю лечь в клинику немедленно.

— Что, настолько все серьезно? — вдруг спросил Джон Кински.

— Ты знаешь, да, очень серьезно.

Джон подошел к столу, сел, взял сигарету, которая лежала на краю пепельницы, и глубоко затянулся. Доктор Корнер вытащил из пачки сигарету и тоже закурил. Несколько минут мужчины молча поглядывали друг на друга.

— Гарди, — задумчиво спросил Джон, — значит, ты говоришь, что это очень серьезно, и в любой момент я могу умереть?

Доктор пожал плечами и кивнул лысой головой.

— С этим, Джон, ты можешь прожить и долгие годы, а можешь умереть и через час. Я ни за что не поручусь, если ты не ляжешь в мою клинику.

— Каждый из нас может умереть завтра, — сказал Джон, — и мне не хочется думать о смерти.

— Каждый может умереть, — вздохнул доктор Гарди, — но ты-то знаешь об этом, знаешь, откуда тебя подстерегает опасность. Признайся хотя бы сам себе, можешь не признаваться мне, с тобой ведь не все в порядке? Ты временами чувствуешь головокружение, временами к тебе внезапно приходят мысли о смерти.

Джон Кински молча курил.

— И ты только что сказал мне, Джон, что пробовал бросить курить.

— Конечно, от таких разговоров можно не только бросить курить, можно подумать и о самоубийстве, — зло сказал Джон.

— Я предлагаю тебе уменьшить риск, только и всего. Тебе нужно вставить искусственный клапан в сердце, и ты вновь будешь спокоен.

Доктор Корнер взглянул на Джона и довольно долго глядел ему прямо в глаза, медленно, в тяжелом раздумье покачивая головой.

Джон Кински отвел взгляд.

— А кто из нас не думает о смерти? Ты, скорее всего, тоже задумываешься о ней.

— Джон, я вижу смерть почти каждый день. Я, в отличие от тебя, знаю, что делается внутри человека, и поэтому знаю о смерти больше твоего. Внутри нас все так ненадежно…

— Гарди, а какие могут быть гарантии, что все пройдет успешно?

— Гарантии, — усмехнулся Гарди, — мой талант.

— И сколько времени займет операция?

— Два дня — подготовка, день уйдет на операцию, а через две недели ты сможешь встать на ноги.

— Через две недели… — задумчиво проговорил Джон Кински. — Ты знаешь, Гарди, сколько всего можно наворотить за две недели?

— Я вижу, ты и в самом деле задумался о смерти, — сказал Гарди. — Две недели можно пропьянствовать, проваляться в постели. И скорее всего, ты этим собираешься заняться. Но, честно говоря, Джон, все не так уж и плохо.

— Ты имеешь в виду мое сердце?

— Да, и тебя самого тоже. Главное — радоваться жизни, Джон. Побольше положительных эмоций, поменьше волнений, поменьше спиртного и табака.

Гарди взял недокуренную сигарету из пальцев Джона и загасил ее в пепельнице.

— А как насчет секса?

— Я же говорил тебе: побольше положительных эмоций. Только, смотри, не переусердствуй, не строй из себя эдакого супермена.

— Гарди, ты просто мне завидуешь, — уже развеселился Джон Кински.

Но доктор Корнер вновь вернул его мысли в серьезное русло:

— Джон, всего лишь две недели, а потом ты не будешь думать об этом никогда.

— Ты собрался меня зарезать?

— Нет, я собрался тебя разрезать, раскрыть твою грудную клетку и заменить маленькую детальку в расшатавшемся организме.

— Нет, Гарди, это все заманчиво, но я не согласен.

— Почему?

— Если я буду абсолютно здоров, то мы качнем реже встречаться, — отшутился Джон Кински, — а мне бы хотелось видеть тебя почаще.

— Если ты, Джон, умрешь, то мы встретимся еще только один раз — на твоих похоронах. А на кладбище я ходить не люблю.

При слове «кладбище» лицо Джона Кински напряглось. Он сделался задумчивым.

— Ну ладно, извини, если я тебя чем-то расстроил.

— Да нет, наоборот, ты заставил меня задуматься, а это полезно иногда делать.

— Так, значит, ты не согласен, Джон?

— Конечно.

— Ну что ж, пеняй на себя. Правда, чтобы очистить свою совесть, я возьму с тебя обещание.

— Охотно дам его тебе, если это не займет у меня много времени.

— Я знаю, конечно, как уговорить тебя, но я не хочу прибегать к запрещенным методам.

— И чем же ты собирался на меня подействовать?

— Я бы мог сообщить о твоей болезни твоей жене, но это испортит настроение ей, она испортит настроение тебе, а ты, разозлившись, придешь ко мне и испортишь настроение мне. А я хочу себя чувствовать отлично.

— Так в чем я тебе должен поклясться? Что я должен пообещать?

— Единственное, что тебе потребуется — это изредка звонить мне и сообщать, как ты себя чувствуешь.

— Изредка — это как?

— Ну хотя бы раз в неделю. Такой вариант тебя, наконец, устроит?

— Конечно.

— А теперь, Джон, когда ты окончательно отказался от операции, ты должен мне признаться и абсолютно искренне: ты действительно чувствуешь себя хорошо?

Джон задумался:

— Мне не хотелось бы тебя обманывать.

— Ну я же говорил…

— Я могу тебе сказать, но только теперь уже ты пообещай мне, что больше не будешь уговаривать меня ложиться в твою клинику.

— Хорошо, договорились.

— Слушай, Гарди, если бы не Стефани, я согласился бы на что угодно. Ты мог бы меня разрезать, сшивать, вновь разрезать, склеивать — словом, делать все, что ты умеешь. А теперь я должен просто отдохнуть. Я хочу побыть с женой. Я хочу, чтобы отдохнула Стефани, чтобы она привыкла ко мне, а я к ней.

— Я понимаю. Потому тебя и позвал. Должен же я был предупредить?

— Спасибо, конечно, должен был. А ты придешь на мою выставку?

— Постараюсь. Но все эти картины я видел у тебя в мастерской и поэтому ничего нового сказать не смогу.

— А мне и не нужно, чтобы ты что-то говорил мне. Я просто хочу выпить с тобой.

— Выпить можно и сейчас. У меня сегодня нет операций. А на выставку я постараюсь прийти, во всяком случае я позвоню тебе. Но ты, Джон, не сказал мне о своем самочувствии, ты же обещал быть со мной искренним. И если ты все время уходишь от ответа, то я начинаю подозревать неладное.

— Хорошо, Гарди, я постараюсь как-то сформулировать то, что чувствую. Да, у меня частенько бывало как-то странно на душе. Бывало и, к сожалению, бывает, — тихо и сосредоточенно проговорил Джон Кински. — Временами мне кажется, будто я стою возле раскаленной печки или у огня — таким жаром вдруг полыхнет. Сначала я чувствую этот жар в ногах, потом он поднимается выше. И с этим ощущением связан какой-то гул во всем теле. Не только в голове. Я чувствую этот гул повсюду. Он очень странный, и одновременно у меня идут круги перед глазами. Они разноцветные, иногда даже очень красивые, и это меня пугает.

— Говори дальше, я слушаю. И наверное, после этого ты не слышишь того, что звучит вокруг тебя?

— Да, — удивился Джон, — точно, я перестаю слышать. Я многого сам в себе не могу понять. Даже когда я стою за мольбертом, со мной случаются неприятности. Иногда, например, — я потом сам это замечаю — у меня вдруг выпадает из рук кисть, а я продолжаю водить рукой, как будто она у меня есть, и мне кажется, что на полотно ложатся новые и новые мазки.

— Так, значит, я прав. Тебе кажется, что кисть выпадает из руки, а ты не сразу это замечаешь.

— По-моему, все что я тебе говорил, Гарди, — это по части психиатра, а не по твоей.

— Нет, это как раз по моей специальности.

— Ну вот, я тебе все рассказал. А ты обещал что-то насчет выпить.

Доктор быстро встал из-за стола, блеснув лысиной, отворил дверцы старинного секретера и достал фигурную бутылку бренди.

— Это из Франции, — подмигнул доктор Корнер Джону. — Мне подарил его настоящий французский барон. Это из его замка.

— Везет тебе.

— Ты бы тоже мог подарить мне какую-нибудь из картин, а не кривиться на те, что висят у меня на стенах.

— Если, Гарди, ты мне сделаешь операцию, а я после этого смогу держать кисть в руках, то специально для тебя нарисую картину. Ты даже можешь заказать мне сюжет.

— Я хочу, Джон, чтобы ты нарисовал мне океан. Чтобы не было ни берега, ни неба, а только вода.

— Не слишком ли ты, Гарди, многого хочешь?

— Неужели тебе жалко заплатить такую малую цену за свое здоровье, за свою жизнь? — изумился доктор Корнер, и его тонкие губы расплылись в улыбке.

— Вот ты, Гарди, держишь в руках бутылку бренди и не думаешь наливать, а это нагрузка на мое сердце, и я могу захлебнуться слюной.

— Извини, вот от этого еще никто не умирал. Я видел, как люди синели от нетерпения, но чтобы умереть…

Доктор Корнер достал из секретера два хрустальных низких широких бокала и плеснул туда бренди. Джон попробовал напиток и произнес:

— Конечно, это вкусная вещь, но нельзя себя баловать, а то привыкнешь.

— Мы с тобой еще выпьем после операции, опробуем, как будет работать твой новый клапан. Неужели ты думаешь, что этот барон подарил мне только одну бутылку?

— А сколько, если не секрет?

— Нам с тобой хватит на неделю, если больше ничего не делать, кроме как пить.

— Гарди, я понял, к чему ты клонишь. Ты просто вынуждаешь меня идти на операцию, ты хочешь заманить меня под нож бутылкой хорошего бренди.

Мужчины, смакуя, пили напиток, и, наконец, доктор Корнер спросил:

— А куда ты собрался ехать, Джон? Я надеюсь, не в Сахару?

— Да нет, ты же мне заказал сюжет про океан, и я поеду на побережье. К тому же и Стефани этого хочет. Хотя она, может быть, предложит и что-нибудь другое, более экзотическое.

— Так ты обещаешь мне изредка звонить, где бы ни находился?

— Пообещать я могу, но не знаю, как это у меня получится.

— Тогда пеняй на себя. Если умрешь, то я не приду на твои похороны.

— Я это как-нибудь переживу.

Доктор Корнер спрятал бутылку в секретер и вновь повернулся к Джону:

— Кстати, мы с тобой в прошлый раз не доиграли партию в шахматы. Фигуры так и стоят на доске у камина.

Джон прикрыл глаза и мысленно представил доску. Его фотографическая память удерживала мельчайшие детали. Он даже вспомнил, в какую сторону смотрят головы коней.

— Послушай, Гарди, я хожу, насколько ты понимаешь.

— Конечно, Джон, ход за тобой, я это прекрасно помню.

— Тогда я хожу конем на f4, а теперь ход за тобой.

Доктор наморщил гармошкой лоб:

— К сожалению, я не обладаю такой памятью, как ты, Джон, и сразу мне тяжело дать ответ. Я вернусь вечером домой, сяду у камина и подумаю. И если ты мне позвонишь, я сообщу свой ход. Ты согласен?

— Конечно, Гарди, о чем речь! Я всегда буду рад доиграть эту партию. Думаю, победа будет на моей стороне.

— А я думаю, Джон, что ты эту партию можешь проиграть или опять будет ничья.

— Послушай, сколько может быть ничьих? Последние три партии были ничейными, и сейчас я хочу отыграться.

— Ну что ж, посмотрим, на чьей стороне будет удача.

— Значит, до встречи.

Доктор поднялся из-за стола и еще раз посмотрел на новые картины, развешанные на стенах кабинета.

Джон проследил за его взглядом.

— Знаешь, они прекрасны, и я все больше и больше прихожу к выводу, что ты — отличный коллекционер, Гарди.

Доктор самодовольно пожал плечами и ухмыльнулся:

— Кое в чем и я разбираюсь.

— Да, понимаешь, слов нет.

Джон пожал руку доктору и не спеша покинул кабинет.

ГЛАВА ПЯТАЯ

— При соответствующем настроении пустая мастерская художника может напомнить о могильном склепе. — Красный блик на лице мистера Кински. — Все думают о смерти, но никто не любит о ней вспоминать. — Чтобы заработать быстро и много, приходится рисковать. — Два надмогильных камня, почти одинаковые, разные лишь имена и даты рождения. — Две земные жизни мистера Кински, одну из которых он уже прожил. — Жаль, что по телефону нельзя увидеть лицо собеседника.

Выйдя из клиники Гарди Корнера, Джон ощутил страшную усталость и душевную опустошенность.

«Неужели это так просто — взять и умереть? Какой-то идиотский клапан, которого я даже в глаза не видел. Он прячется в глубине моего тела и в любой момент может отказать. Перекроется всего лишь одна артерия в моем организме, кровь перестанет совершать свой кругооборот, а я почувствую удушье.

Так не может быть!

Не может сердце человека зависеть от такой ерунды. В это невозможно поверить. Но Гарди — человек осведомленный, он же разбирается в подобных вещах лучше меня. Скорее, я совсем в них не разбираюсь. Хотя в вопросах жизни и смерти лучше всех разбираются священники. Но и они никогда никого не спасали от гибели. Они только могут читать морали, впрочем, как и Гарди.

Видите ли, нельзя много курить, много пить, нельзя много всего делать и обязательно нельзя делать приятное.

А зачем тогда жить, если приятное запрещено? Это просто существование, а не жизнь. Действительно, в жизни важна каждая мелочь. Она может привести или к успеху, или к падению, а возможно, к смерти. Нужно быть готовым ко всему. Нельзя забывать о том, что жизнь рано или поздно кончится, и лучше надеяться на то, что она кончится завтра, чем на то, что она вообще никогда не кончится. Ведь бесконечное — это ничто, это бессмысленность».

Джон Кински вошел в автобус, уселся возле окна и стал смотреть на пылающий блеск улиц, площадей, на сутолоку пешеходов, суету машин, на сияние витрин, на манящие кафе и рестораны, на все то, что проплывало за окном.

Уличный шум был оглушителен, свет солнца ярок до умопомрачения. Под навесами кафе, за маленькими столиками, сидели люди и тоже смотрели на толпы пешеходов, на машины и автобусы, проносившиеся мимо них.

«Каждый находит себе укрытие, — думал Джон, — и следит с радостью за суетой других, надеясь, что его никогда не затянет в этот водоворот по-настоящему, что он-то сам всегда сможет вернуться в свое укрытие, найти спасение».

Автобус остановился, раскрылись двери, дома за окном застыли.

Джон Кински, как бы убегая от кого-то, заспешил по улице, свернул во двор и поднялся по лестнице на второй этаж. Он замешкался, вставляя ключ в дверь, наконец, отворил ее и вошел в мастерскую.

Он сбросил с себя пиджак — ему показалось, что в мастерской ужасно жарко, прошел из угла в угол по своему ателье. Сейчас мастерская, из которой вывезли большинство картин, постель, на которой он еще не так давно лежал со Стефани, недопитый бокал красного вина — все вызывало у него раздражение.

А мастерская почему-то казалась пустой и гулкой, напоминала собой могильный склеп. Он нервно ходил от стены к стене, иногда останавливался у окна и невидящим взглядом осматривал улицу, как бы пытаясь кого-то увидеть.

«Неужели все будет кончено в один миг, вот так: я буду ходить по мастерской из угла в угол, сердце остановится, и я, даже не успев ни о чем подумать, рухну на пол?

Или нет.

Возможно, это произойдет совсем по-другому. Возможно, в людном месте, например на вернисаже…»

Джон задумался.

«…да, на вернисаже. Он будет в черном смокинге, при бабочке, и ему мгновенно станет плохо, высокий бокал с шампанским разобьется у его ног, и кто-нибудь подхватит его под руки. Но будет поздно».

Нет, и этот вариант Джон отмел, слишком уж он был красивым и обычным.

«А возможно, это произойдет и иначе. Допустим он будет идти по улице, споткнется и больше не встанет. Конечно, его поднимут, приедет машина скорой помощи, полиция; возможно, у него в кармане будут какие-то документы, и все узнают, что художник Джон Кински умер от сердечного приступа или от чего-нибудь еще. И для всех эта новость будет путающей, и каждый задумается о своей жизни, но для него — Джона Кински — смерть новостью не будет. А вообще, пусть все идет как есть».

Джон взял бокал с недопитым вином и посмотрел сквозь него на свет: в стекле колыхнулась ярко-красная жидкость. Красный блик пробежал по лицу Джона.

Зазвонил телефон, Джон неохотно подошел к нему и поднял трубку:

— Алло?

— …

— Да, Стефани, это я. А кто же ещё может быть у меня в мастерской?

— …

— Ты мне звонила? Меня не было? Да, я встречался с владельцем галереи.

— …

— Нет, никаких неприятностей не произошло.

— …

— Почему у меня такой голос? Честно говоря, не знаю, по-моему, вполне нормальный голос.

— …

— Да нет, Стефани, я не выдумываю, все нормально. Только, мне кажется, надо ехать отдохнуть.

— …

— Где я был? Я встречался с одним приятелем. Помнишь, я тебе о нем рассказывал — Гарди Корнер?

— …

— Да-да, врач, хирург, у него клиника. Да, именно к нему я заходил.

— …

— Говорили о живописи. Он рассказывал мне о своих проблемах, я — о своих. В принципе, ни о чем.

— …

— Нет, я не обманываю, мы действительно поговорили обо всем и ни о чем. Он купил на аукционе два замечательных пейзажа и, по-видимому, ради них и пригласил меня к себе.

— …

— Да, пейзажи стоящие.

— …

— Пообедать? Нет, мне что-то не хочется.

— …

— Я тоже, дорогая, скучаю и хотел бы встретиться с тобой.

— …

— Да, согласен.

— …

— Хорошо, Стефани.

— …

— Значит, встречаемся.

Джон положил трубку.

Ещё разговаривая со Стефани, Джон понял, что ему хочется только одного — выпить виски. Он подошел к бару, открыл его, но там стояли только две бутылки сухого красного вина.

«Нет, вино это не то, что мне сейчас нужно».

Он схватил пиджак, быстро надел его и покинул мастерскую. Выйдя на улицу, мистер Кински осмотрелся — до ближайшего кафе было ярдов двести. Джон прошел это расстояние, вспотели затылок и лицо, даже ладони стали потными.

«Что-то я сильно разволновался и начинаю нервничать. Надо выпить».

Он вошел в кафе и уселся за угловой столик. Тут же подошел официант:

— Слушаю вас.

— Мне, пожалуйста, виски и кофе.

Официант удалился. За соседним столиком, буквально в одном шаге от Джона, сидел пожилой небритый мужчина, почти старик, и молодой черноволосый парень. Они разговаривали очень громко, перед ними стояло несколько пустых стаканов. Джон прислушался.

— Вы американец? — спросил парень.

— Да, — ответил старик, — я жил там сорок лет назад.

Старик был смуглым, а его борода поблескивала серебристой щетиной.

— Ну и как?

— Что, «как»? — спросил старик.

— Понравилось в Америке?

— Да, я жил в Калифорнии. Очень нравилось.

— А чего же вы уехали?

— Что вы говорите? — старик явно был немного глуховат.

— Я спрашиваю, почему вы приехали в Австралию?

— A-а. Я приехал сюда жениться. Я собирался уехать назад, но жена моя не любит путешествия. А вы откуда?

— Я из Сиднея.

— Из Сиднея… А я бывал в Чикаго, Канзас-Сити, Сент-Луисе, Лос-Анджелесе, Денвере… — старик тщательно перечислил все города.

— А долго вы прожили в Америке?

— Пятнадцать лет. Потом приехал обратно и женился. Выпьем?

— Давай, сказал парень. — А как в Америке с выпивкой?

— О-о, сколько угодно, — сказал старик, — были бы только деньги.

— Так зачем вы приехали сюда?

— Сюда? Я же говорил тебе, что я приехал, чтобы жениться.

— Но вы сказали, что уже женаты.

— Был женат. Но жена умерла, и теперь я свободен, — старик поднял дрожащей рукой свой стакан и выпил.

«У всех проблемы, — подумал Джон, — но почему-то никто не любит говорить о смерти. Никто о ней не думает. Да, доктор, ты поставил меня перед неприятным выбором, но его придется делать».

Чтобы прекратить эти свои невеселые размышления, Джон допил виски, расплатился и поднялся, почувствовав, что ему стало немного легче.

Чак подъехал на машине к углу сквера. Билли уже давно поджидал его и тут же подсел в машину. Чак, не говоря ни слова, захлопнул дверцу и выехал во второй ряд.

— Ты узнал, кто это? — наконец-то спросил Чак.

— Конечно, это было несложно, с помощью моих старых знакомых в полиции. Они сразу же нашли владельца машины с этим номером. Все обошлось в пятьдесят долларов.

— Немного, — заметил Чак. — Так кто же все-таки наш заказчик?

— Управляющий компанией «Харпер Майнинг». Некий Леонард Смайлз.

— Чем он занимался раньше?

— А вот за эту информацию, Чак, я заплатил чуть больше. Учтешь это, когда будем делить деньги.

— Хорошо-хорошо. Что ты узнал про этого Леонарда?

— Ты знаешь, он ничего примечательного из себя не представляет. Мелкие аферы на бирже, но ни одного крупного дела. Думаю, что сейчас он пошел ва-банк, и ему просто нужно убрать Стефани Харпер, которая, скорее всего, пронюхала про его делишки. Хотя это всего лишь наши догадки, и нам это не облегчает работу.

— Как знать, — ответил Чак, — всегда нужно быть как можно полнее осведомленным, особенно о заказчике.

— И ещё одна маленькая деталь, — Билли мерзко улыбнулся. — Ты сейчас узнаешь, почему они вышли на тебя. Ты когда-нибудь имел дела с Робертом Прайзом?

Чак напрягся, его голова даже вжалась в плечи. Он ничего не ответил Билли. А тот развязно похлопал его по плечу.

— Ну, конечно же, имел. Так вот одно время и Роберт Прайз, и Леонард Смайлз были компаньонами. И скорее всего, Роберт и дал Леонарду твой телефончик. Мир тесен, Чак. Готовься к самому худшему, ведь Роберт Прайз не подарок — за ним тянется след самых гнусных дел, какие только творились в Сиднее.

— Билли, я об этом как-то не подумал. Дело начинает приобретать рискованный оборот.

— А наша работа всегда такая. Чтобы заработать быстро и много денег, нужно рисковать. Если не хочешь — займись чем-нибудь другим, а мне такое — по душе.

— Нет, Билли, я не стану уходить в сторону. Мне сейчас нужны деньги, и большие.

— А зачем? — поинтересовался Билли. — С девочками ты не замечен, живешь довольно скромно.

— Не знаю, Билли, поймешь ли ты меня, ведь у тебя нет семьи?

— А, конечно, вспомнил, у тебя же жена и дочка, а у меня кроме девочек никого.

— Билли, когда я вчера вернулся домой, то понял, что самое дорогое для меня, это моя дочка. И я готов сделать для нее все.

— А что с ней? — забеспокоился Билли.

— Ей нужна операция, к тому же срочно. А это стоит немалых денег.

Улыбка сошла с лица Билли:

— Теперь я понимаю, почему ты взялся за этот заказ.

— А что ты узнал ещё?

— Это все. Разве мало?

— Билли, я хочу, чтобы ты вечером меня подстраховал.

— А в чем дело?

— У меня встреча с Леонардом Смайлзом, он должен отдать мне аванс — пятьдесят процентов суммы.

— Наличные я люблю…

— Рано радуешься.

— В чем дело?

— Почти все уйдет на мою дочь, я имею в виду аванс.

— Ну ладно, уговорил: расплатишься со мной попозже.

— Нет, Билли, какую-то часть ты получишь и с аванса, я не люблю носить чужие деньги.

— Хорошая привычка, мне бы такую.

Мужчины молча колесили по городу.

— Чак, остановись-ка, пожалуйста, здесь.

Чак резко нажал на тормоза:

— Что такое?

— Погоди минутку, — Билли распахнул дверцу машины, пересек тротуар и быстро вбежал в дверь огромного магазина. Через пять минут он возвратился, держа под мышкой большого ярко-красного плюшевого медведя.

— Что это с тобой, Билли? Ты променял девочек на игрушки? — пошутил Чак.

— Нет, завези эту игрушку своей дочери. Ведь ты пойдешь к ней в больницу?

— Конечно, — Чак принял игрушку из рук Билли, погладил мягкого медведя и положил на заднее сиденье.

— Спасибо тебе, Билли.

— Да брось ты, Чак, ведь мы же старые друзья и должны помогать друг другу.

— Конечно, Билли. Где тебя высадить?

— Подбрось меня ещё пару кварталов, а потом я выйду.

— Хорошо.

Чак запустил двигатель, и его машина быстро понеслась по улице.

Билли вышел, сунул голову в дверцу:

— До вечера.

— Встречаемся на улице возле дома международной торговли.

Билли кивнул и заспешил к бару.

Чак развернулся и поехал в больницу к дочери.

В палату его провела пожилая медсестра. Первое, что бросилось ему в глаза, — это бескровное лицо дочки, сидящей в постели. Он подошел к ней и положил на одеяло большого ярко-красного медведя.

— Это тебе.

— Спасибо, папа, — сказала девочка.

— Ничего не бойся, я с тобой.

— А я все равно боюсь.

— Не бойся. Смотри, какой замечательный медведь.

— А как его зовут?

— Кого?

— Как зовут медведя?

— Медведя? — Чак задумался. — Его зовут Билли.

— Билли… — повторила девочка, поглаживая ладошкой по мягкой ткани, — он такой большой и хороший. А можно я буду с ним спать?

— Правильно, маленькая, он будет охранять твой сон. Спи.

Неслышно в палату вошла сестра милосердия и тронула Чака за локоть:

— Пойдемте, пусть девочка спит. У нее была очень тяжелая ночь, не надо ее волновать.

— Извините, — сказал Чак, виновато улыбнулся дочери и покинул палату.

— Скажите, действительно все так серьезно?

Сестра кивнула головой:

— Насколько я знаю, все очень серьезно.

Чак, убитый горем, медленно двинулся по коридору.

Джон Кински и сам не помнил, как он оказался у ограды кладбища. Только сейчас он понял, где находится.

«Ведь я же совсем не пьян, почему же тогда я не понимаю, что делаю?»

Ноги сами вели его ко входу на кладбище. Он не спеша пошел по центральной аллее, остановился у небольшой часовни из белого мрамора. Потом, рассеянно разглядывая белые кресты, читая про себя имена, даты, Джон подошел к могиле дочери и жены — замер возле двух невысоких могильных камней. Они были почти одинаковые, разные лишь имена и даты рождения.

«Почему, почему я не принес сегодня цветы? — вспомнил Джон. — Правда, я же и не собирался приходить сюда. Но я здесь».

И вдруг в глазах мистера Кински поплыли цветные круги, и он вновь вернулся в тот день, когда впервые пришел в себя после аварии.

Джону было не ясно, когда и как он узнал, осмыслил и распределил все эти сведения: время, которое прошло от виража, место его пребывания, операция, которой он подвергся, причина долгого беспамятства. Настала, однако, определенная минута, когда все эти сведения оказались собранными воедино. Он был жив, отчетливо мыслил, знал, что поблизости Магда и дочка, знал, что последнее время приятно дремал и что сейчас проснулся. А вот который час — было неизвестно.

Вероятно, раннее утро.

Лоб и глаза ещё покрывала повязка, мягкая на ощупь, темя уже было открыто, и странно было трогать частые колючки отрастающих волос. В памяти у него, в стеклянной фотографической памяти Джона Кински, глянцевито переливался цветной снимок — изгиб белой дороги, черно-зеленая скала слева, справа — синеватый парапет, впереди — вылетевшие навстречу велосипедисты — две пыльные обезьяны в красножелтых фуфайках.

Резкий поворот руля, автомобиль взвился по блестящему скату щебня, и вдруг на одну долю мгновения вырос чудовищный телеграфный столб, мелькнула в глазах растопыренная рука Магды и раздался пронзительный крик дочери. Волшебный фонарь мгновенно потух.

Дополнялось это воспоминание тем, что вчера или ещё раньше — когда, в точности неизвестно — рассказывала ему Магда, вернее, ее голос…

«Почему только голос? Почему я так давно не видел ее по-настоящему?… Да, повязка, скоро, вероятно, можно будет ее снять…»

Что же Магдин голос рассказывал ему?

«Если бы не столб, мы бы, знаешь, через парапет и в пропасть… Было очень страшно… У меня весь бок в синяках до сих пор… Дочка, дочка… Автомобиль перевернулся, разбит вдребезги… Он стоил все-таки пятнадцать тысяч долларов».

Джон встряхнул головой, наваждение отошло в сторону.

«Боже мой, что я такое думаю? Почему я вспоминаю трагедию сейчас так, как будто она произошла вчера? Почему я слышу голос жены и мне кажется, что она уцелела? Ведь они погибли обе, Магда и дочь. Вот эти памятники — это свидетельства. Свидетельства того, что их уже нет. Но моя память — она всегда будет возвращать меня в тот страшный день, когда мы перевернулись на машине. И ради чего? Ради того, чтобы сохранить жизнь этим велосипедистам? Почему я решил тогда, что их жизнь важнее наших жизней? Я имел право рисковать собой, но не женой и дочерью. А получилось так, что я остался жив, а они погибли. Помнят ли те велосипедисты о том, что я спас им жизнь ценой смерти жены и дочки, самых близких мне людей?»

И вновь Джон Кински вспомнил все до мельчайших подробностей. Он вспомнил голос жены, смех дочери. Вспомнил, как он с разбитым черепом долго лежал в больнице. Сознание полной слепоты едва не довело Джона до помешательства. Раны и ссадины зажили, волосы отросли, но адовое ощущение плотной черной преграды оставалось неизменным.

После припадков смертельного ужаса, после криков и метаний, после тщетных попыток сдернуть или сорвать это что-то с глаз, он впадал в полуобморочное состояние. Потом снова нарастало паническое, нестерпимое что-то, сравнимое только с легендарным смятением человека, проснувшегося в могиле.

Он вспомнил, как мало-помалу эти припадки становились все более редкими, как часами он лежал неподвижно на спине и слушал шум ветра за окном.

Вдруг ему вспомнилось то утро, когда жена и дочь собрались за город, и от этих воспоминаний хотелось стонать. Потом вспомнил небо, зеленые холмы, на которые он так мало смотрел, и опять поднималась волна могильного ужаса.

Джон Кински открыл глаза: перед его взором все ещё плыли цветные круги, и свет прямо-таки ослепил его. Свет исходил от двух белых надмогильных камней.

«Боже, — подумал Джон, — ведь я же тогда мог остаться слепым, я бы не смог писать, и жизнь для меня потеряла бы всякий смысл — сделалась бы невыносимой. Значит, Господу было угодно, чтобы я остался жить, чтобы сохранилось мое зрение, и эта трагедия была предупреждением мне… и вот вновь меня предупредили. На этот раз Гарди. Я не могу уйти от этих мыслей, они преследуют меня, возвращая в те дни, когда я был счастлив. А теперь я решил ещё раз попытаться найти свое счастье. Но так не бывает в жизни, чтобы все повторилось, но только без трагического конца».

Джон Кински ощупал карманы, вытащил сигареты и закурил. Дым, подхваченный ветром, летел над могилами, и Джону казалось, что его дыхание сливается с кладбищенским спокойствием и он здесь не гость.

Он снова прикрыл глаза, но солнце даже сквозь плотно прикрытые веки ослепляло Джона. Он щурился все сильнее и сильнее, и вновь разноцветные круги закружились в его сознании, относя его в прошлое, там, где он был счастлив, но не знал, что его ждет впереди.

И сейчас Джон вновь видел себя со стороны, видел жену и дочь.

«Его машина медленно и не без труда выбиралась из небольшого прибрежного городка. Он чуть-чуть добавил ход, благо шоссе было прямое и пустынное. О том, что происходило в недрах машины, почему вертелись колеса, он не имел ни малейшего понятия, знал только, что произойдет, если он дотронется до того или иного рычага.

— Куда мы, собственно, едем? — спросила его тогда Магда, сидевшая рядом.

Джон пожал плечами и оглянулся на дочь, сидевшую на заднем сиденье.

— Папа, мы едем к океану?

— Да, — бросил тогда Джон и вновь посмотрел на белую дорогу.

Они выехали из городка, где улочки были узкими, где приходилось сигналить рассеянным пешеходам, вообразившим, что можно ходить где угодно. Тогда они катили по шоссе. Джон беспорядочно и угрюмо думал о самых разных вещах, о том, что дорога постепенно идет в гору и что начнутся повороты. У него было тяжело и смутно на душе, словно он предчувствовал что-то недоброе.

— Хотя мне, честно говоря, все равно куда ехать, но я бы хотела знать, Джон, куда мы собираемся? И пожалуйста, держись правой стороны. Ты едешь, черт знает как.

— Я же сказал, что мы едем к океану.

— К океану! — закричала дочь. — Там такие большие волны! Там так хорошо, там легко дышится!

Джон резко затормозил, потому что невдалеке появился автобус.

— Что ты делаешь? Просто держись правее.

Автобус с туристами прогремел перед самым капотом их машины. И Джон тогда отпустил тормоза.

— Не все ли равно, куда ехать? Куда ни поезжай, везде будет хорошо. Как чудесно зеленеют эти холмы!

— Хорошо, Джон, — жена коснулась его руки, — только, ради бога, сигналь перед поворотом, тогда мы никуда не врежемся. У меня болит голова, извини, если я цепляюсь к тебе. Но я хочу куда-нибудь доехать…

— Куда-нибудь мы доедем, не волнуйся, все дороги здесь ведут к океану, — пробовал успокоить Джон жену».

Джон вновь ощутил на своей руке то давнее прикосновение жены, последнее в их жизни, точнее, последнее в ее жизни. Потом у Джона было много женщин, но лишь только он закрывал глаза, как видел свою Магду. Чувствовал ее прикосновение, то последнее — перед аварией.

«К океану! К океану!» — вновь в голове Джона зазвенел голос дочери.

И вновь перед его внутренним взором открылась белая лента дороги, он вспомнил, как ему тогда показалось, что машина идет свободнее и послушнее. И тогда он стал держать руль не так напряженно…

«Излучины дороги все учащались, с одной стороны отвесно поднималась скалистая стена, с другой — был парапет. Приближался крутой вираж, и Джон решил взять его особенно тихо. И вдруг навстречу выскочили эти двое сгорбленных велосипедистов».

Не в силах больше вспоминать, Джон открыл глаза.

— Простите меня, — прошептал он, резко повернулся и зашагал по кладбищу.

Вдоль дорожки тянулись ровные ряды надмогильных камней, под каждым из них пряталось чужое горе.

«Боже мой, сколько их здесь?» — спрашивал сам себя Джон, шагая все быстрее и быстрее.

Он старался не смотреть по сторонам, а глядел под ноги. Он глядел, как мелькают носки его ботинок, как мелькают каменные плиты дорожки. И вдруг все кончилось.

Он вышел за кладбищенские ворота.

Все осталось позади: и воспоминания, и тяжелые предчувствия. Джон глубоко вздохнул.

«Нужно забыть все. Нужно сейчас же позвонить Стефани. Все это было в прошлой жизни, и не нужно вспоминать, нужно жить. Жить столько, сколько отпущено Богом. Уехать, забыть, остаться вдвоем со Стефани! И пусть у меня будет две земных жизни. Одну я уже прожил, вторую предстоит прожить. И если повезет, я проживу ее счастливо, сделаю счастливой Стефани. В конце концов, не все так плохо. У меня есть работа, есть заказы, есть Стефани. И все, что говорил Гарди, это полная ерунда. Можно бояться смерти, но нельзя ждать ее прихода каждый день».

Джон, завидев кабинку таксофона, заспешил к ней. Он порылся в карманах, ища мелочь, и в его ладони блеснуло несколько мелких монет. Он, торопясь, опустил их в автомат и набрал номер. Не дожидаясь, пока ему ответит Хилари, Джон выкрикнул в трубку:

— Это мистер Кински. Мне срочно нужно поговорить с женой.

— Хорошо, соединяю, тут же отозвалась Хилари.

Раздался легкий щелчок — Стефани подняла трубку.

— Джо, что случилось?

— А почему ты думаешь, что что-то должно было случиться?

— Нет, но ты редко звонишь мне.

— Я хочу тебя видеть.

— Я сейчас занята, но я постараюсь, — ответила Стефани.

— Нет, не нужно ради меня бросать дела. Я хотел сказать тебе, что очень люблю тебя.

— Спасибо, Джон, мне это очень приятно слышать, я тоже люблю тебя.

— Стефани, если нам не удалось пообедать вместе, то давай хотя бы поужинаем.

— Прекрасная мысль. А может, поужинаем дома, вдвоем?

— Да, можно и дома. Давай встретимся вечером и все обсудим.

— Хорошо.

И Джон повесил трубку.

Он, естественно, не мог видеть, каким озабоченным стало лицо Стефани после разговора с ним. Она еще долго держала трубку в руках, не зная, что и подумать.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

— Леонард Смайлз, оказывается, честный человек, но лишь в некоторых вопросах. — Увесистый пакет в обертке из почтовой бумаги. — На руке Билли приятная мозоль от приятной работы. — Иметь много свободного времени — не всегда к лучшему. — Знакомство в баре «Цилиндр». Нола. — Билли ужасно любит слушать истории о любви. — Нелепая смерть мужа Нолы. — Билли хочет кататься на лыжах, ну, в крайнем случае, — половить рыбу.

Билли сидел в своей машине и поверх опущенного стекла смотрел на другую сторону улицы.

«Да, Чак удачно выбрал место, как раз под фонарем, отлично видно».

Билли погладил рукой тяжелый армейский револьвер, который лежал рядом с ним на сиденье.

«Сколько можно говорить? — уже начал беспокоиться Билли, — всех-то и дел: взять деньги и все. Вообще-то Чаку следует получше расспросить этого Леонарда Смайлза, может, он сможет дать ему точную информацию о том, куда поедет Стефани Харпер и ее очередной муж».

Дверца машины Леонарда Смайлза открылась, и на тротуар ступил Чак. В руках он сжимал небольшой бумажный пакет, перевязанный бечевкой.

Билли напрягся, он сжал в пальцах рукоятку револьвера и огляделся по сторонам:

«Нет, вроде бы все нормально».

На улице было тихо. Чак захлопнул дверцу, кивнул Леонарду и перешел улицу, скрывшись в дверях небольшого магазина.

Машина Леонарда Смайлза отъехала.

Чак выглянул из-за двери. Билли кивнул ему и распахнул дверцу:

— Садись.

Чак удобно уселся, потянулся, расправляя плечи.

— Ну вот, вроде бы и все, аванс получен, — он бросил тяжелую пачку на колени Билли, — можешь пока подержаться за него, а потом отдашь мне.

Билли любовно погладил твердый пакет, взвесил его на руке.

— Ну что ж, отдать так отдать, дело святое, — он перебросил пакет Чаку.

Тот ловко схватил его, вытащил из кармана нож с выкидным лезвием, щелкнул пружиной и перерезал бечевку. Он снял шелестящую почтовую бумагу слой за слоем. Вскоре у него в руках оказалось десять аккуратных пачек банкнот. Две он отдал Билли:

— Это нам на расходы.

— А себе? — удивился Билли, — или ты даже не собираешься есть и пить?

— Себе я возьму одну, — Чак опустил пачку во внутренний карман куртки.

— Куда теперь? — спросил Билли.

— Ко мне домой, я должен отдать деньги.

Машина тронулась с места.

— Ты что-нибудь узнал о том, куда собирается ехать Стефани Харпер? — поинтересовался Билли, сворачивая в узкую улочку.

— Точно он ничего не может сказать. Официально Стефани Харпер еще ничего не решила, но Леонард узнал от ее секретарши, что миссис Харпер заказала номер в небольшом отеле на побережье — милях в трехстах отсюда. Городок называется Редбридж.

— Ну как же, знаю, я когда-то бывал там — дикие места.

— У богатых свои причуды, — вздохнул Чак. — Может, миссис Харпер пресытилась роскошью и хочет отдохнуть в простоте.

— Мы им устроим отличный отдых, — оживился Билли.

— Не понимаю, чему ты так радуешься, — возразил ему Чак. — Честно говоря, мне не хотелось бы браться за эту работу, если бы не дочь.

— Да ладно, успокойся, слишком ты, Чак, сентиментален. Тем более, деньги у тебя есть, дочери сделают операцию, и все будет отлично. Попомнишь мои слова. А потом, если хочешь, делайся законопослушным подданным. Только тогда с тобой мне встречаться не захочется, слишком скучно все это.

— Смотри, проедешь мой дом, — сказал Чак, положив руку на плечо Билли.

— Твой дом я запомню до самой смерти, — ответил ему Билли, останавливая машину у самого подъезда. — Извини, Чак, но я подниматься не буду.

— Почему? — удивился Чак.

— Твоя жена на меня так смотрит, будто я виноват во всех ваших бедах. Как будто это я тебя, а не ты меня втянул и заставляю заниматься делами.

— Да она, в принципе, не знает, чем мы с тобой занимаемся.

— Ну, скажешь, чтобы твоя жена да не знала? — засмеялся Билли. — Она знает все прекрасно и видит тебя насквозь, как и меня, кстати. Так что лучше я посижу, а ты сбегай и отдай деньги.

— Билли, только я задержусь минут на десять, максимум на четверть часа.

— По-моему, слишком долгое прощание с женой, — усмехнулся Билли.

— Да нет, не в этом дело. Я просто сам не знаю, что на меня нашло, но я сказал Леонарду Смайлзу, что меня больше по этому телефону не найти.

— Я не понимаю твоей хитрости, Чак. По-моему, это глупость, которая только усложнит нам работу.

— Не знаю, Билли, но у меня такое чувство, что Леонард Смайлз хочет нас подставить.

— И что, ты дал ему мой номер?

— Да нет, Леонарду самому пришлось дать мне номер, по которому я могу с ним связаться. Я обещал позвонить ему завтра утром.

— Чак, хорошо, что он не знает меня, не знает, что мы действуем вдвоем. Если он решит устроить тебе какую-нибудь гадость, я уж с ним разберусь, ты же меня знаешь.

— Спасибо, Билли. А пока, если тебе нечего делать, можешь пересчитать деньги в пачках. Может, он нас надул, вытащив по паре купюр из каждой пачки.

— Чак, ты же знаешь, Билли денег не считает никогда. Они у него есть, или их у него нет, остальное не важно.

— Но если ты так будешь рассуждать, то у тебя точно их не будет.

— Иди и долго не задерживайся.

— Я должен собрать все вещи. Я скажу жене, что уезжаю сейчас. Переночую у тебя, а там будет видно.

— Чак, если ты уверен, что мы с тобой поедем на побережье, то не забудь прихватить с собой снасти.

— Снасти я захвачу и обязательно прихвачу спиннинг с оптическим прицелом.

Чак, как и обещал, через четверть часа вышел из подъезда. Он огляделся по сторонам, неторопливо подошел к автомобилю, бросил на заднее сиденье тяжелую спортивную сумку. Билли бросил на багаж косой взгляд:

— Что, спиннинг, значит, ты захватил?

— Конечно, как видишь.

— А я, пока тебя не было, пересчитал деньги.

— И что?

— Все нормально. Как ни странно, сошлось. Правда, одну пачку пришлось пересчитывать трижды.

— Ну, Билли, ты мог натереть мозоль на пальцах.

— Ничего, это была приятная мозоль от приятной работы. Как жена?

— А, — Чак недовольно пожал плечами, — заплакала. Знаешь, мне иногда кажется, что она и на самом деле видит меня насквозь.

— А что слышно о дочке?

— Доктор сказал, что если будут деньги, ее можно прооперировать послезавтра.

— Послезавтра? — Чак как будто посчитал в уме дни, — послезавтра — хороший день.

— А что послезавтра?

— А ты разве забыл? Послезавтра — день моего рождения.

— Ты что, Билли…

— Помнишь, как мы праздновали когда-то?

— Конечно, помню.

От воспоминания о дне рождения Билли сделался грустным.

— Чак, по-моему, не стоит ехать ко мне домой.

— Почему?

— Знаешь, у меня и выпивки, честно говоря, нет. Все вчера прикончили. Так когда ты договорился связаться с Леонардом Смайлзом?

— Завтра утром.

— Ну так вот, Чак, у нас с тобой свободный вечер, свободная ночь. Для жены ты уже уехал из города, можно немного гульнуть.

— Только не напиваться, Билли, и никаких девочек.

— Ты предлагаешь поехать к Джерри в «Черный кролик»?

— Да нет. Во-первых, это слишком близко от твоего дома, а, во-вторых, я ему должен.

— У тебя же есть деньги, можешь вернуть долг.

— Кто знает, Чак, что может со мной случиться. Мертвым всегда долги прощают. Я расплачусь, когда мы с тобой вернемся и получим вторую половину денег.

— Но заехать домой переодеться ты собираешься?

— Зачем? Заедем с утра. Ты и так собрался в дорогу. Я знаю одно чудесное место.

— Чудесных мест в Сиднее много.

— Но я предпочитаю всем бар «Цилиндр».

— Да, неплохое место, — согласился Чак, — я не откажусь выпить пару виски.

— Ну так о чем речь! — Билли тронул машину с места.

Мужчины молча проехали в восточную часть города, немного попетляли по узким улицам и остановились у сверкающего зеркальными стеклами бара.

— Билли, только не забудь закрыть кабину.

— Ну ты мне будешь еще говорить об этом! — Билли захлопнул дверцу и попробовал, насколько хорошо закрыты все остальные. — Не бойся, твои рыболовные снасти не пропадут, Чак, а это самое главное.

Мужчины вошли в полутемный бар и уселись за круглый столик. Маленький Билли все время поправлял пистолет под полой своего пиджака.

— На кой черт ты его взял с собой? — возмутился Чак.

— Никогда ни в чем нельзя быть уверенным до конца, — философски заметил Билли.

Они заказали себе виски и молча принялись пить.

Наконец, Чак вздохнул:

— Вот мы с тобой, Билли, стараемся убить время. Всегда думаешь, что хорошо бы иметь много свободного времени. Но это, Билли, только так кажется.

— А я, Чак, не имею ничего против свободного времени.

— А я, Билли, если при деле, то чувствую себя отлично. А если мне нечем заняться, пусть даже всего один день, чувствую себя тогда прижатым к стене и не знаю, что со мной будет. Это чувство не покидает меня, и поэтому мне не до веселья. Тебе такая жизнь понравилась бы?

— У тебя такая же жизнь, как и у меня. А ты никогда не думал, Чак, что нам с тобой стоит отправиться на охоту? На самую настоящую охоту?

— Не знаю, я не люблю этого дела.

— Да ладно тебе, Чак.

И тут к ним подошла женщина, которую Чак еще раньше заприметил у стойки бара. Она остановилась в отдалении, посматривая на одиноко сидящих мужчин. Чак наклонился к Билли и зашептал:

— Я уже где-то встречал эту женщину, в других барах.

Билли обернулся и кивнул головой:

— Да, мне тоже приходилось. Она бывает в барах даже днем, обыкновенно часа в три, а иногда поздно вечером, когда я захожу туда.

— Кто она такая? — спросил Чак.

Билли наморщил лоб:

— Имени ее припомнить пока не могу, но она танцевала с мужчинами, в основном с военными, а потом садилась с ними выпить и разговаривала до позднего вечера. И думаю, Чак, что уходила она не одна, — Билли подмигнул своему другу.

Чак придирчиво осмотрел женщину. Она была весьма недурна собой: блондинка с огромными томными глазами и широкими бедрами. На вид ей было лет тридцать пять, хотя с тем же успехом ей можно было дать и сорок четыре, и двадцать четыре.

Она стояла со стаканом виски. По ней можно было понять, что пила она не просыхая, а выпивка может и молодить, и старить, особенно женщин. И тут Чак вспомнил, когда видел ее в первый раз: это было где-то полгода тому назад.

И тогда он подумал:

«Вот кто катится по наклонной плоскости. Может, она бывшая жена шахтера или дочь фермера, убежавшая из дому».

Тогда она его не заинтересовала, но почему-то запомнилась.

— У вас не найдется огонька? — обратилась к Билли и Чаку женщина, подойдя к их столику.

И тут Билли вспомнил:

— Тебя зовут Нола?

Только тут Чак заметил, что она не пьяна. И он удивился: ведь первое впечатление было другим.

— Да, Нола, — кивнула головой женщина. — А вас, ребята, как зовут?

Но Билли не обратил внимания на ее вопрос. Он отодвинул ногой стул и приглашающе указал на него рукой.

— Если ты расскажешь историю о любви, я для тебя сделаю все на свете.

Билли всегда так говорил женщинам. Он готов был сделать для них все на свете за какую-нибудь малость.

Нола пожала плечами и уселась.

— Я ужасно хочу послушать про любовь, — сказал Билли и заказал еще один виски для Нолы.

Чак представился, представил своего друга и зажег ей сигарету.

— Разве мы с вами встречались? — спросила Нола, придвинув свой стул к столу, и поглядела на Чака.

— Мы встречались в баре «Черный кролик», и не так давно.

— Очень приятный бар, — сдержанно похвалила Нола. — Я слышала, что там сменился бармен.

— Рад познакомиться, — улыбаясь сказал Билли и поправил свои редкие волосы. — А теперь мы послушаем про любовь?

Он придвинулся ближе, так, что его лысеющая голова и узкие плечи оказались на уровне стола.

— Я когда-то любила, — тихо сказала Нола, когда бармен поставил перед ней стакан и она отпила немного, — а теперь никого не люблю.

— Это очень короткая история, — сказал Чак.

— Будет продолжение, — сказал Билли улыбаясь, — не правда ли? За твое здоровье, — сказал он, поднимая стакан и подбадривая Нолу.

Та взглянула на Чака.

— Хорошо, за ваше здоровье, — вздохнула она и сделала глоток.

Невдалеке от их столика двое мужчин затеяли партию в бильярд. Они включили свет над столом, и послышались удары шаров.

— Да вы ничего не хотите слушать. Вы просто двое пьяных мужчин.

— Мы очень хотим, — сказал Билли.

Он всегда был благодарным слушателем.

— Да нет, мы еще только начали пить, — сказал Чак, — и, пожалуйста, Нола, не смотри так на моего друга, у него когда-то было доброе сердце.

— Что ты говоришь? — изумилась Нола. — Кстати, как тебя зовут, я забыла?

— Чак, — ответил он.

— Чак так Чак, — сказала она. — Ты же не хочешь слушать, Чак?

— Он хочет, — сказал Билли, положив локти на стол и слегка приподнявшись.

— Почему не хочу? — спросил Чак.

— Видишь, он хочет. Чак хочет слушать дальше, и я хочу.

Нола была действительно красивой женщиной с каким-то незаметным на первый взгляд чувством собственного достоинства, и подвыпивший Билли был абсолютно очарован ею.

— Хорошо, — сказала Нола, вновь отпивая из бокала.

— Ну что я говорил! — обрадовался Билли.

— Я и вправду думала, что он умирает… — ни с того ни с сего начала Нола.

— Кто «он»? — переспросил Чак.

— Ну, мой муж, Гарри Стивенс, я больше не ношу его фамилию. Ведь вам рассказывали эту историю в «Черном кролике»?

— Мне — нет. Я хочу послушать, — сказал Билли.

Чак сказал, что тоже ничего не знает, хотя когда-то и слышал, что какая-то история там была.

Нола затянулась и посмотрела на мужчин так, что они поняли: она им не верит. И тем не менее она стала рассказывать дальше. Может быть, она рассчитывала еще на стаканчик виски.

— Он и выглядел как умирающий: бледный, уголки губ опущены, словно смерть у него перед глазами. У него один раз уже останавливалось сердце, в июне, и у меня было такое чувство, что однажды я зайду утром на кухню, а он там сидит, уткнувшись лицом в тарелку.

— Сколько лет было твоему Гарри? — спросил Билли.

— Пятьдесят три, он был уже старым.

— Сердце, известное дело, — сказал Билли и посмотрел на Чака.

Тот, вспомнив о болезни дочери, смутился и отвел взгляд.

— Человек становится странным, когда знает, что умрет, — продолжала Нола, — словно он видит приближение смерти. А при этом мой Гарри продолжал работать на фабрике, ходил туда каждый день. И кроме того, он все время следил за мной, смотрел, наверное, не готовлюсь ли я к его смерти: проверял страховку, банковский счет, смотрел, на месте ли ключ от его маленького сейфа. Ну и все в таком роде, хотя на его месте, честно говоря, я делала бы то же самое. А вы как?

— Конечно, — поддакнул Билли.

— Надо признаться, что я и вправду готовилась. Я любила Гарри, но если он умрет, куда я денусь? Мне что, тоже умирать? Я должна была о себе позаботиться. Я считала, что без Гарри смогу обойтись в моей жизни во всяком случае.

— Наверное, поэтому он и следил за тобой, — сказал Чак. — Думаю, моя жена не очень-то обойдется без меня в своей жизни.

— Я понимаю, — Нола взглянула на Чака как-то очень серьезно и закурила. — Но у меня была подруга, муж которой покончил с собой: пошел в гараж и включил мотор. А жена его не была готова. У нее и мысли такой не было, думала, он возится с машиной. Пошла искать его, а он лежит мертвый. Ей пришлось переехать в Мельбурн, она чуть с ума не сошла и потеряла даже дом.

— Печально, — отозвался Билли, — к самому худшему в жизни всегда нужно готовиться.

— А со мной этого не случится, сказала тогда себе я. Если Гарри об этом догадается — ну и пусть. Иногда, бывало, проснусь и смотрю на него, а сама думаю: умри, Гарри, и перестань беспокоиться.

— А я-то думал, что это про любовь, — сказал Чак и посмотрел на мужчин, игравших в бильярд.

Один из тех натирал мелом кий, другой наклонился, чтобы ударить шар.

— Про любовь еще будет, — приободрил приятеля Билли, — наберись терпения, Чак.

Нола осушила стакан.

— Тогда послушаем, — сказал Чак, — и переходи, Нола, к любовной части.

Женщина посмотрела на него подозрительно, словно думала, что он и вправду знает, о чем она собирается рассказывать, и может сделать это без нее.

Глядя на Чака, она начала:

— Гарри пришел как-то вечером с работы. Выглядел он жутко, как обычно, и говорит мне:

«Нола, дорогая, я пригласил к нам друзей. Может, ты съездишь купишь бифштексы?»

Я спросила:

«Когда придут гости?»

Он ответил:

«Через час».

Он никогда не приводил раньше людей домой, мы ходили всегда есть в бар, у себя никогда никого не принимали. Но я ему сказала:

«Хорошо, я съезжу за бифштексами».

Я села в машину, поехала и купила мясо. Я подумала, что Гарри должен иметь все, ведь он собрался умирать. Хочет пригласить друзей и угостить их бифштексами — хорошо, люди ведь перед смертью всегда просят очень странные вещи.

— Это уж точно, — мрачно сказал Билли. — Наверное, они готовятся к тому, что им в раю будут подавать все что угодно, — и Билли улыбнулся Чаку.

— Нет, это не был рай, — сказала Нола и попросила официанта принести еще виски за счет Билли. — Так вот, когда я пришла, я застала Гарри с тремя туземцами. Сидят они у меня в гостиной — мужчина и две женщины и распивают водку.

«Это мои друзья, — сказал Гарри, — с фабрики».

Ему, понимаете ли, друзей захотелось пригласить. Я ведь знала, что он ненавидит цветных, но это, впрочем, просто так, к слову.

— А может, он с годами стал мягче? — предположил Чак.

— Это бывает, — мрачно сказал Билли. — Люди теперь не такие, все изменилось. Хотя, я думаю, цветным и сейчас проблем хватает.

— Во всяком случае, эти трое сидели у меня в доме — я только это хочу сказать — у меня на этот счет предрассудков нет.

Я была с ними любезна, поставила мясо в духовку, залила картошку водой и вернулась к ним выпить рюмку. Так мы сидели и разговаривали с полчаса о работе, о кино. Мужчина и одна женщина были мужем и женой, а другая женщина была сестрой жены. Ее звали Уайнона, под Мельбурном есть городок с таким названием.

Все было очень мило, и вот через некоторое время я пошла чистить картофель, а эта другая женщина, по имени Берни, пошла за мной, наверное, чтобы помочь. Стою я у плиты, готовлю, а Берни говорит:

«Я не понимаю, как ты это можешь, Нола?»

Я не поняла, о чем она, а Берни говорит:

«Ты знаешь, Гарри гуляет с моей сестрой, а ты такая веселая. Я бы не потерпела этого».

Я повернулась и смотрю на нее, а сама думаю: «С Уайноной? Какое необычное имя», — и стала кричать:

«Уайнона! Уайнона!»

Стою у плиты и ору как сумасшедшая. В руках у меня картофелина, а я ору. Мужчина прибежал на помощь, тот, цветной, пришел помочь, чтобы я с собой чего-нибудь не сделала.

Когда я заорала, Гарри, видно, понял, что я обо всем узнала, и они с этой женщиной, Уайноной, выскочили за дверь. Он даже до машины не успел добежать — инфаркт прямо на мостовой, прямо у ног Уайноны. Он, наверное, думал, что все будет отлично, что мы пообедаем, а я так ничего и не узнаю. Он только не думал, что Берни мне все расскажет.

— Может, он хотел, чтобы ты его больше ценила? — предположил Чак. — Может, ему не нравилось, что ты ждешь его смерти, и он давал тебе это понять?

Нола серьезно посмотрела на него.

— Я думала об этом, — серьезно сказала она, — я много раз думала об этом, но это было бы очень больно. А Гарри был не из тех, кто делает больно, он все делал потихоньку, хотел, чтобы мы были друзьями.

— Это похоже на правду, — согласился Билли и посмотрел на Чака.

— А что стало с той женщиной, с Уайноной, кажется? — спросил Чак.

— Что стало с ней? — Нола сделала глоток и взглянула на Чака. — Уайнона переехала в Аделаиду. Ты спроси лучше, что стало со мной.

— С тобой? Ты сидишь сейчас с нами, — радостно сказал Билли, — у тебя все на месте. Мы с Чаком были бы рады, если бы ты немного подольше составляла нам компанию.

— Я еще этого не сказала, — призналась Нола и стала смотреть на мужчин, играющих в бильярд.

— Сколько он тебе оставил, — спросил Чак, — твой Гарри?

— Три тысячи, — холодно сказала Нола.

— Негусто, — присвистнул Чак.

— И история про любовь грустная, — сказал Билли, покачав головой, — ты любила его, а все кончилось так скверно.

— Да, я любила его, — согласилась Нола.

— А как насчет спорта? Ты любишь спорт? — вдруг ни с того ни с сего спросил Билли.

Нола посмотрела на него с удивлением.

— Ты что, на лыжах хочешь покататься? — спросила Нола и взглянула на Чака.

— Да нет, рыбу половить, — сказал Билли. — Поедем все вместе ловить рыбу, хватит грустить.

Казалось, пьяноватый Билли вот-вот ударит кулаком по столу, а Чак подумал:

«Когда же он в последний раз спал с женщиной? Кажется, вчера. А теперь вот положил глаз на Нолу. Но я-то не уступлю ему».

— На реке сейчас никого нет, — сказал Билли, — мы поймаем рыбу, и нам станет веселее. Спроси Чака, он недавно поймал рыбу.

Нола обернулась и опять посмотрела на Чака. Предложение пойти сейчас ловить рыбу должно было показаться ей шуткой. Но, может быть, у нее не было денег заплатить за виски и она думала, что парни угостят ее и ужином. Может, она понимала, что у нее есть шанс что-то изменить в ее жизни, ведь ей предлагали что-то необычное, что стоило все-таки попробовать.

— Ты поймал большую рыбу, Чак? — спросила она.

— Да.

— Видишь! — воскликнул Билли. — Что, я вру ей или нет?

— Может, и врешь, — Нола снова посмотрела на Чака как-то странно и немного ласково. — И что же это была за рыба?

— Морской окунь. Он иногда заходит в реку и плавает на глубине. Я поймал его на мушку из кроличьего меха.

— Я в этом ничего не понимаю, — улыбнувшись, сказала Нола.

Чак, заметив что женщине нравится эта тема, придвинул свой стул к ней. Она раскраснелась от выпитого и немного похорошела.

— В чем, — спросил Чак, — в окунях или в наживке, ты ничего не понимаешь?

— В наживке, — пожала плечами Нола.

— Мушка из меха кролика — это и есть наживка, — объяснил Чак.

— Теперь понятно, — сказала Нола.

— Давайте, наконец, выйдем из этого бара, — громко сказал Билли, — сначала поудим рыбу, а потом съедим жареного цыпленка с картофелем, я плачу.

— Что мне делать? — сказала Нола, покачав головой.

Она загадочно посмотрела сначала на Чака, потом на Билли и улыбнулась, словно думая о чем-то таком, что ещё может быть потеряно в ее жизни.

— Ты можешь от этого только выиграть, — сказал ей Билли, — пошли.

— Ну конечно, — сказала Нола, — ещё бы.

И они вышли из бара «Цилиндр».

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

— По двум первым поцелуям легко догадаться, можно ли рассчитывать на большее. — Чак протягивает руку туда, куда ему больше всего хочется. — Нола не любит раздеваться, когда собирается делать то, что делает всегда. — Все ночные рыбалки в центре города обычно кончаются неудачей. — Стефани Харпер истосковалась по твердой мужской руке. — Хилари дано указание: «Всех посылай к черту».

Когда Чак, Билли и Нола подъехали к реке, было совсем темно, и угадать ее можно было только по блеску воды. На другом берегу мерцали огни западной части города, были видны очертания трех мостов и милях в двух ниже по течению большие заводские корпуса.

Билли настоял, чтобы Чак с Нолой сидели сзади, словно они наняли его как таксиста для того, чтобы отвезти их на рыбалку.

По дороге он напевал песенку, и Нола придвинулась к Чаку поближе, так что ее нога касалась его ноги. К тому моменту, когда они остановились у реки, Чак уже успел два раза поцеловать Нолу и знал, что может рассчитывать на кое-что большее.

— Я иду ловить рыбу, — сказал Билли, — люблю удить ночью, возьму с собой твою удочку, Чак, и все что нужно. Это будет очень приятно.

— Ты что, Билли, в самом деле собрался удить рыбу ночью? — удивилась Нола.

— Ты ещё не знаешь Билли, — выкрикнул он.

— Пожалуй, я останусь в машине, подожду жареного цыпленка — это и будет мой улов, — решила Нола.

— Конечно, рыбалка — это только для мужчин, — воскликнул Билли.

Он вылез из машины, раскрыл спортивную сумку Чака и вытащил оттуда его рыболовные снасти, стараясь не греметь оружием.

— Билли, ты лучше возьми спиннинг с блесной — ведь ты не очень-то хорошо умеешь ловить на мушку.

Чак выбрался из машины и показал Билли, как нужно забрасывать спиннинг.

— Ты забрось блесну подальше и дай уйти по течению, а потом постепенно наматывай леску на катушку. Таким способом ты поймаешь рыбу минут за пять или десять.

— Чак, — обратился Билли, когда они стояли в темноте возле багажника.

— Да?

— Тебе когда-нибудь хотелось… совершить преступление просто так, не за деньги? Сделать что-нибудь ужасное, чтобы все изменить в своей жизни.

— Да, — признался Чак, — я иногда думаю об этом. Иногда чертовски надоедает, что тебе платят за это деньги.

Билли держал спиннинг, не отрывая глаз от песчаного берега и темной искрящейся поверхности воды.

— А почему, Чак, ты этого не делаешь? Просто так, не за деньги? — спросил он.

— Я не знаю, что бы я вообще хотел делать, — ответил Чак.

— Ну, например, изувечить кого-нибудь из заказчиков?

— Это-то мы с тобой ещё успеем сделать. Тут нужна определенная цель. А просто сесть за решетку до конца дней жизни, это мне не подходит. Это ещё хуже.

— Это верно, — вздохнул Билли, глядя на реку, — но мне кажется, что я созрел для того, чтобы совершить что-нибудь ужасное просто так, ради удовольствия.

— Да нет, Билли, ты не должен делать этого.

И тут Билли засмеялся:

— Правильно, Чак, никогда этого не делай, работай только за деньги.

Он пошел по берегу, исчезая в темноте и продолжая смеяться.

Чак с Нолой после этого долго сидели в машине, прижавшись друг к другу. Чак обнял ее, ожидая возвращения Билли. Через заднее стекло они видели огни большого отеля и ресторан, который выходил окнами на реку — там люди ели при свечах. По мосту проезжали машины.

Нола повернулась к Чаку:

— Послушай, если человеку не доверять, то это самое худшее, что может быть. Ты ведь это знаешь, правда?

Но Чаку показалось, что думала она о чем-то своем. Нола сделала вид, что ей холодно, Чак это понял по тому, как она теснее прижалась к нему.

Билли был где-то в темноте, и они сидели одни в машине. У Нолы картинно задралась юбка.

— Да, это плохо, — подтвердил Чак, хотя и не мог сообразить, к чему сейчас этот разговор.

— Ну-ка повтори, как тебя зовут?

— Чак, — сказал он.

— А как полное имя? — спросила Нола.

— Можешь называть меня просто Чак.

— Чак, — повторила Нола, — ну что, пойдем от берега?

— Пойдем, — Чак положил руку женщине туда, куда ему больше всего хотелось.

— Сколько тебе лет, Чак? — спросила Нола.

— Тридцать семь.

— Ты совсем старик.

— А сколько тебе?

— Это мое дело.

— Верно, пожалуй.

— Я это для тебя сделаю, — сказал Нола, — и не буду придавать этому никакого значения. Это значит лишь то, что так я чувствую сейчас, и ничего больше. Ты понимаешь, что я имею в виду, Чак?

— Понимаю.

— Но нужно, чтобы тебе доверяли, или ты тогда никто. Это ты тоже понимаешь?

Они сели, прижавшись друг к другу. Чаку уже не было видно ни огней города, ни ресторана, ни отеля — ничего. Все для него замерло.

— Думаю, что понимаю, — сказал Чак.

Виски давало себя знать.

— Обними меня покрепче, Чак. Ещё, сильнее, — попросила Нола.

— Тебе будет хорошо, — пообещал Чак, — я буду думать о жареном цыпленке. Я обниму тебя.

Вдруг тут им показалось, что они услышали поезд. Это звучало как «У-у-у», совсем как поезд. И тут Чак сообразил, что это кричит Билли.

— Это наш друг, — догадалась и Нола, — он, наверное, поймал рыбку или свалился в реку.

— Да, — сказал Чак.

Они с Нолой даже не раздевались, чтобы делать то, что делали.

— Пойду посмотрю, — сказал он.

В темноте почти ничего не было видно, лишь был слышен плеск воды в реке. Билли больше не издавал ни звука, и Чак уговаривал себя, что ничего не случилось, что все в порядке.

Пройдя немного по песчаному берегу, он увидел Билли. Тот стоял по колено в воде, сжимая двумя руками удилище с натянутой до предела леской, словно его самого тянуло в воду.

— Помоги мне! — закричал он. — Я поймал большую рыбу, помоги же скорее!

— Сейчас, — крикнул Чак.

Он и не представлял, как это сделать. Схватить из рук удилище или потянуть за леску? Ведь старое правило гласит: не давай рыбе тянуть во всю силу.

— Иди в воду, — звал Билли, — рыба зацепилась. Ты должен пойти туда, — он показывал рукой в темноту.

— Ты с ума сошел, здесь слишком глубоко. Иди сам.

— Если я отпущу удилище, то рыба уйдет, — кричал Билли, — здесь не глубоко. Она же совсем близко.

— Ты псих, — сказал Чак.

— О, Господи! Иди же туда, я не хочу отпустить рыбу. Она, наверное, очень большая.

Какое-то мгновение Чак смотрел на лицо Билли в темноте, он видел, как горят сумасшедшим блеском его глубоко посаженные глаза.

— Это глупо, — сказал Чак, потому что так и думал.

Он подошел к краю берега и ступил в воду. Билли ошибся насчет глубины: когда Чак прошел ярдов десять, стараясь рукой касаться лески, вода уже была куда выше колен.

На дне Чак нащупывал ступнями большие камни, а вокруг него вода так бурлила, что становилось страшно. Когда он прошел ещё пять ярдов, вода дошла ему до бедер.

Он ударился о корягу, за которую зацепилась леска, и понял, что не сможет ни схватить рыбу, ни тем более удержать ее. Единственное, что он мог сделать — это сломать корягу и дать рыбе соскользнуть в воду, в надежде, что Билли сумеет подтянуть ее или вернется и вытащит ее на берег.

— Ты видишь ее, Чак? — кричал из темноты Билли. — Черт бы ее побрал!

— Это не так просто, — ответил Чак и ухватился за корягу, чтобы не потерять равновесия, — у меня совершенно онемели ноги.

— Скорее, — торопил Билли.

Чаку и самому хотелось поскорее выбраться на берег. Он дошел, касаясь рукой лески, до того места, где она зацепилась за корягу, и нащупал нечто такое, что не было похоже ни на рыбу, ни на корягу. В какое-то мгновение ему показалось, что он узнал, что это.

«Человек, — подумал он, — это человек».

Однако, когда он раздвинул ветви коряги и застрявшие в них обломки, то, что он нащупал под водой, оказалось всего лишь автомобильным скатом.

— Что там? Я знаю: это рыба, это огромная рыба. Не говори ничего, Чак, лучше ничего не говори. Я уже держу ее, сейчас притащу.

— Тащи, тащи, — доносился из темноты до Билли голос Чака.

Было не так уж трудно высвободить автомобильный скат из цепких веток коряги, но, когда Чак отцепил «рыбу», его чуть не сбило сильным течением, он еле удержался на ногах. Наконец, он выбрался и подумал, что много людей потонуло на этой реке и при менее опасных обстоятельствах.

— Смотри, не упусти ее теперь! — кричал Билли.

— Все в порядке.

— Что я там выудил?

— Что-то необычное, — сказал Чак, с трудом вытаскивая автомобильный скат из воды.

Он бросил его на песок и услышал, как выше на берегу хлопнула дверца машины.

— Что это такое? — спросил Билли, подходя к Чаку. — О, черт!

Билли зло пнул ногой автомобильный скат.

— Если бы я знал, что на крючке это, поверь, никогда не послал бы тебя в воду, да ещё ночью.

— Ты просто завел меня, — ответил Чак.

Вверху на краю обрыва стояла Нола.

— Что там у вас произошло?

— Да вот Билли выловил утопленника.

— Утопленника? — ужаснулась Нола. — И что вы собираетесь с ним делать?

— Да нет, — успокоил ее Билли, — это всего лишь автомобильное колесо. Наша рыбалка не удалась. И, я думаю, нам следует изменить план.

Чак столкнул скат назад в воду, а потом все трое сели в машину и вновь поехали в бар «Цилиндр», где ели жареных цыплят с картофелем. Здесь их подавали прямо с жаровни. Билли заказал ещё виски, и все трое ели запивая. Разговаривать уже никому из них не хотелось. Каждый сделал что-то необычное в этот вечер, это было ясно всем. Они поели, вышли на улицу, и Чак спросил Нолу, куда бы ей хотелось пойти. Но она сказала, что хочет вернуться в бар «Цилиндр», что ее там кто-то ждет и что в этот вечер в баре будет звучать ее любимая музыка.

— Мне хочется танцевать, — капризно сказала Нола.

Но Билли резонно заметил, что потанцевать можно и дома у него.

— Ведь я платил за всех, — сказал Билли, — и поэтому вам придется слушаться меня.

Все трое сели в машину и покатили к дому, где жил Билли.

Чак, лишь только зашел в квартиру, тут же почувствовал смертельную усталость. Ему больше не хотелось ни пить, ни есть. Он вспомнил про больную дочь, вспомнил испуганное лицо жены, когда сказал ей, что уезжает.

Чак понял, что его дела сейчас обстоят скверно и жизнь остановилась для него. Но это все-таки жизнь, и он надеялся, что очень скоро все наладится. Он отошел от столика, за которым Билли и Нола пили виски, присел на диван и вскоре задремал.

Когда он проснулся, то услышал, что закрывается входная дверь. Собственно, этот звук и разбудил его. Чак решил, что это Билли выпроводил Нолу, и хотел выйти ему навстречу.

— Ну что? — спросил Билли. — Проспал все удовольствия? А Нола неплохая девочка, она бы и тебя устроила, а ты уснул…

Чак развел руками:

— Зато завтра я буду чувствовать себя лучше, чем ты.

— Тогда и поведешь машину, если нам придется куда-нибудь ехать.

— Да уж, — сказал Чак, — у тебя была сегодня неудачная рыбалка, зато ты получил удовольствие, переспав с Нолой.

— Да нет, Чак, мы так напились, что нам было не до этого. Честно говоря, я тоже только что проснулся и выпроводил Нолу.

— Будешь знать в другой раз, Билли, как просить женщин рассказывать о любви. А кстати, который час?

— По-моему, нам осталось поспать часа три. И можно будет звонить Леонарду Смайлзу.

Утром Стефани проснулась первой, она посмотрела на спящего Джона, потом на часы. Было ещё довольно рано. Стефани набросила на плечи халатик и прошла в душ. Джон так и не проснулся, даже когда жена вернулась. Она присела на край кровати и погладила его по щеке. Он открыл глаза и, увидев Стефани, блаженно улыбнулся.

— Ты с каждым днем выглядишь все лучше, — сказал Джон.

— Ты хочешь сказать, моложе?

— Нет, именно, лучше, — настоял на своем он.

— К сожалению, не могу сказать этого о тебе, — со вздохом отметила Стефани, — по-моему, ты слишком устал в последние дни, и в этом виновата я.

— Я просто слишком много работаю, ты в этом не виновата.

— Я знаю, что ты переживаешь из-за меня, тебе не нравится, что я вся отдаюсь делам и мало внимания уделяю тебе.

— Я же не маленький ребенок, — возмутился Джон, — чтобы мне нужно было уделять внимание.

— Вот видишь, Джон, мы начинаем ссориться. Я сегодня утром подумала, что нам нужно срочно уехать.

— Стефани, мы говорим с тобой об этом уже две недели. И ничего не делаем. Я понимаю, приятно сознавать, что ты можешь все оставить и поехать. Но подумай сама: на кого ты бросишь дела, компанию?

— Ну-у, по-твоему, вся компания держится на плечах миссис Харпер?

— А разве нет?

— У меня сейчас неплохой управляющий, Леонард Смайлз. Правда, он чересчур инициативен, и это мне не нравится.

— Ты рассуждаешь как все женщины, — сказал Джон. — Если бы он был глуп, ты бы тоже была не довольна им. Тебя никто не может устроить до конца, Стефани. Только ты сама нравишься себе.

— Конечно, я нравлюсь себе, — Стефани поднялась с кровати.

— Ты боишься, что твой управляющий захватит бразды правления в твое отсутствие?

— Нет, этого не произойдет, — твердо сказала Стефани, — я умею ставить людей на место, дать им понять, кто я такая.

— Ты считаешь, что и меня поставила на место? — возмущенно спросил Джон Кински.

— Тебя не нужно было ставить, Джон, ты сам стоишь на своем месте. Но если ты попробуешь что-то изменить, то я буду… огорчена. Хотя… — вздохнула Стефани, — честно признаюсь тебе, Джон, временами я скучаю по твердой мужской руке.

— Если этого ты ждешь от меня, то обращаешься не по адресу. Я никого не собираюсь ставить на свое место, мне хватает своих забот. Просто любить тебя — это другое дело. А воспитывать не стоит, уже поздно.

— Я не так уж стара, — вскинула брови Стефани.

— Я этого и не говорил. Ты просто слишком взрослая, а это тоже плохо.

— Я президент компании, и мой возраст ни имеет значения; это качество, из которого я не могу выйти.

— И не выйдешь, если будешь сидеть в Сиднее. А если уедешь, то пройдет день-два, и ты забудешь обо всем. Мир не рухнет без тебя, Стефани.

— Мир не рухнет, но моя компания… — возразила Стефани.

— Неужели ты не можешь пожертвовать чем-то ради самой себя? Я прошу не так уж много — всего лишь несколько недель наедине.

Стефани призадумалась. Перспектива бросить все к черту и уехать, безусловно, соблазняла ее. Но она продолжала набивать себе цену.

— Хочешь, я тебе помогу? — предложил ей Джон.

— Нет, не надо, — резко отказалась Стефани, — я прекрасно знаю, как мне поступить. Нужно не говорить, не рассуждать, а просто сделать. Бросить все к черту и уехать. А дела пойдут своим чередом. Хочешь, Джо, я докажу тебе, как люблю тебя?

— Не нужно, Стефани, ты доказала мне это сегодня ночью. А жертвы приносить совсем не обязательно.

— Это не будет жертвой, — возразила Стефани, — мне будет приятно.

— Тогда не спрашивай моего разрешения, чтобы потом не могла меня ни в чем упрекнуть, — Джон, наконец, поднялся с кровати и направился в душ.

— Так мне посылать всех к черту? — крикнула ему вдогонку Стефани.

— Как хочешь.

Джон включил воду и больше не слышал, что говорила ему жена.

Стефани посмотрела на часы. Секретарша должна была быть уже на месте. Она подняла трубку телефона и нажала клавишу.

— Приемная президента компании «Харпер Майнинг», — ответила секретарша.

— Хилари, это я. Доброе утро.

— Да, миссис Харпер, слушаю вас.

— Сегодня меня не будет, — твердо произнесла Стефани.

— Хорошо, но позвольте напомнить, что у вас, миссис Харпер, на сегодня назначены две встречи. Как быть с ними?

— Пошли их всех к черту, — зло сказала Стефани.

— Что-нибудь случилось? — уже другим, сочувственным тоном спросила Хилари.

— Нет, наоборот, мне сегодня очень хорошо, — развеселилась Стефани. — Всех, кто будет мне звонить, посылай к черту.

— Это серьёзно? — почти что поверила Хилари.

— Нет, конечно. Отсылай всех к Леонарду Смайлзу. Он в курсе всех дел компании и должен хоть иногда работать самостоятельно.

— Вас не будет только сегодня?

— Нет, меня, Хилари, не будет очень долго. Я даже не знаю, появлюсь ли я когда-нибудь в своем кабинете.

— A-а, так вы наконец-то решились! — обрадовалась девушка.

— На что решилась?

— Ну как же? Свадебное путешествие. Все наши об этом только и говорят.

— Можешь называть это так, — рассмеялась Стефани Харпер.

— Вы едете в Европу или в Штаты?

— Ни за что не поверишь, Хилари, мы едем в маленький городок.

— Так это вы для себя, миссис Харпер, заказывали номер в… отеле, — Хилари чуть не произнесла в «дешевом», но вовремя спохватилась.

— Конечно для себя, ведь ты с нами не едешь.

— А вы мне и не предлагали.

— Ничего, Хилари, я вернусь, и тогда ты поедешь отдыхать. Можешь и в свадебное путешествие.

— Спасибо, миссис Харпер, но я об этом даже ещё не думала.

— Не надо обманывать, Хилари. По-моему, все девушки думают только об этом.

— Я очень рада за вас, миссис Харпер.

— А я надеюсь, Хилари, что смогу вскоре порадоваться и за тебя.

Стефани повесила трубку и тут же набрала номер своего управляющего.

Тот сразу ответил, как будто заранее держал руку на трубке телефона.

— Управляющий компанией «Харпер Майнинг» вас слушает.

— Это я, мистер Смайлз.

— Доброе утро, миссис Харпер. Я хотел бы сегодня переговорить с вами насчет контракта с концерном «Вест Петролеум»…

— Я же сказала, мистер Смайлз, я против этого контракта.

— Но, миссис Харпер, появились новые обстоятельства. Я разузнал кое-какие секретные детали, и они в нашу пользу. И ещё я справился на бирже и прикинул котировки. Мы, миссис Харпер, можем удачно сыграть на акциях «Вест Петролеум» после подписания контракта.

— Нет, мистер Смайлз, — твердо отрезала женщина, — я сказала, что этот контракт мне не подходит.

— Но почему?

— Он мне не нравится.

Мистер Смайлз тяжело вздохнул.

— Мистер Смайлз, я звоню не для того, чтобы ещё раз напомнить свою позицию по контракту с «Вест Петролеум». Я хочу предупредить вас: меня довольно долго не будет в офисе… — Стефани задумалась, — во всяком случае, неделю.

— Вы куда-нибудь уезжаете? — осторожно поинтересовался Смайлз.

— Во всяком случае, меня будет трудно найти, — так же осторожно ответила Стефани Харпер.

Ей очень не хотелось, чтобы во время отдыха ей докучали деловыми звонками.

— Так что, мистер Смайлз, принятие всех деловых решений возлагается на ваши плечи. Кроме контракта с «Вест Петролеум».

— Хорошо, миссис Харпер, я сделаю все, чтобы ваша фирма процветала и дальше.

— Не ваша, а наша, — поправила его Стефани Харпер.

— Извините, я оговорился.

— На сегодня у меня назначены две встречи с представителями канадского концерна. Я поручаю провести переговоры вам. О времени поинтересуйтесь у Хилари. Условия те же, никаких непредвиденных обстоятельств не должно возникнуть.

— Конечно. Могу вам пожелать счастливого путешествия, — сказал Леонард Смайлз.

— Я не говорила, что уезжаю.

— Тогда счастливого полета.

Стефани наконец-то рассмеялась:

— Оказывается, мистер Смайлз, вы умеете шутить. Всего доброго.

— Будем ждать вашего возвращения.

Джон Кински вышел из душа, вытирая мокрые волосы полотенцем.

— Я смотрю, Стефани, ты никак не можешь расстаться с телефонной трубкой.

— Извини, Джон. Но это последние звонки. Я уже все решила, точнее будет сказать, решилась. Ты меня похвалишь?

Джон подошел, обнял жену за плечи и посмотрел на нее с нескрываемым изумлением.

— Стефани, я поверю тебе только в одном случае…

— А ты не веришь мне?

— Нет.

— Так в каком случае ты мне поверишь?

— Когда мы уедем из Сиднея и я окажусь возле океана. И рядом не будет никого кроме тебя, Стефани. И никаких телефонов.

Леонард Смайлз, даже не положив трубку, набрал номер.

— Хилари?

— Да, мистер Смайлз.

— Мне только что звонила миссис Харпер. Она предупредила, что ее не будет продолжительное время.

— Я уже знаю об этом, — сказала Хилари, — она и мне звонила.

— На сколько назначены встречи с канадцами?

— На три и на пять.

— Ну что ж, Хилари, предупреди их, что переговоры проведу я.

— Да, мистер Смайлз, миссис Харпер тоже сказала мне об этом.

Леонард Смайлз недовольно поморщился:

— Я понимаю, Хилари, миссис Харпер не хочет, чтобы кто-нибудь знал, куда она уезжает, но все-таки, на всякий случай…

— Я могу сказать вам по секрету, — перешла на шепот Хилари, — она уезжает в Редбридж. Вы тогда, мистер Смайлз, правильно догадались.

— Ну вот, видишь, Хилари, все отлично. Если что, я тебе скажу, и ты свяжешься с миссис Харпер.

— Хорошо, мистер Смайлз.

Леонард положил трубку. Он было потянулся к аппарату, чтобы вновь набрать номер, но тут же спохватился. Он поднялся из-за стола, прошелся по кабинету, разминая затекшие руки, потом выглянул через окно и отыскал на улице взглядом таксофон.

«Вот это то, что мне надо», — подумал Леонард.

Он спустился в холл и вышел на улицу.

Две монеты исчезли в аппарате и Леонард Смайлз набрал номер вице-президента концерна «Вест Петролеум».

— Слушай, Роберт… — начал Леонард.

— Ты откуда мне звонишь?

— Не беспокойся, не из своего кабинета.

— Как у тебя прошли переговоры с моим человеком? — поинтересовался Роберт.

— Я договорился с ним обо всем и уплатил аванс. Я хочу тебе сообщить о том, что наша подопечная уезжает.

— Ты знаешь куда точно?

— Да, почти.

— Ну что ж, могу пожелать тебе только успеха. Скорого успеха, — уточнил Роберт Прайз.

— Роберт, но мне не понравился твой парень.

— Чем?

— У него слишком мягкий взгляд.

— Может, взгляд у него и мягкий, — рассмеялся Роберт, — но парень он крутой.

— Нет, я не об этом. Я не сомневаюсь, Роберт, что он сделает все что нужно, но как-то не очень хотелось бы, чтобы он потом рассказал кому-нибудь о наших делах.

— Здравая мысль. Но, Леонард, ему нет смысла рассказывать о наших делах, ведь после выполнения контракта наши дела станут его делами.

— Как знать. Я не хочу, чтобы проблема существовала вечно.

— Конечно, это можно сделать, — вздохнул Роберт, — но, во-первых, это лишние расходы, а во-вторых, лишние хлопоты.

— Я не останусь спокойным, — сказал Леонард.

— Что ты от меня хочешь? — возмутился Роберт. — Ты не доволен человеком, которого я тебе подыскал, и требуешь от меня невозможных вещей.

— Нет, Роберт, я как раз рассуждаю здраво. Это очень крупная сделка, на карту поставлена не только наша репутация, но и огромные деньги. Я думаю, Роберт, стоит подумать о том, чтобы твой парень не болтал лишнего.

— Ладно, Леонард, я как-нибудь подумаю об этом.

Роберту явно не хотелось продолжать разговор, но мистер Смайлз был настойчив:

— Ты должен обещать мне, Роберт, что, как только дело будет закончено, твой человек для тебя и меня перестанет существовать.

— Хорошо, Леонард, я это обещаю, но учти, это вновь твои хлопоты.

— Хорошо, Роберт, я согласен. Так мне будет намного спокойнее.

— Раз мы поладили, приступай к делу.

— Я уже приступил, Роберт. Думаю, самое позднее через неделю все будет улажено.

— Надеюсь.

В трубке зазвучали короткие гудки.

Леонард Смайлз еще какое-то время покрутил ее в руках, словно бы ожидая продолжения разговора. Он осмотрелся по сторонам, не видел ли его кто из знакомых, потом осторожно, по-воровски, повесил трубку и, стараясь не привлекать к себе внимания, вошел в здание компании. Лифт плавно вознес его.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— В компании «Харпер Майнинг» даже самый скромный самолет, и тот двухмоторный. — Джон Кински уличает Стефани Харпер в воровстве, но это не мешает ему шутить. — Что общего между медициной и живописью? — Если Стефани посмотрит в зеркало, то увидит там ангела. — Стефани уверена, что ее муж не умеет говорить изящные комплименты.

Лимузин президента компании «Харпер Майнинг» плавно подкатил к летному полю. Служащий аэропорта распахнул ворота, и автомобиль медленно двинулся по бетонному покрытию. Вдоль края летного поля выстроились огромные лайнеры, и длинный лимузин казался игрушечным по сравнению с ними.

Стефани устало положила голову на плечо Джону.

— Ты жалеешь о том, что уезжаешь? — спросил мистер Кински.

— Я ни о чем не жалею. Ведь я рядом с тобой, — Стефани сжала ладонь мужа.

— А по-моему, ты жалеешь.

— Конечно, Джон, всегда жаль, если что-нибудь теряешь. А я теряю дело, которому посвятила всю свою жизнь.

— Я тоже, — коротко возразил ей Джон.

Стефани приподняла голову и заглянула ему в глаза:

— По-моему, ты просто начинаешь жалеть меня, Джон, а мне это не нравится.

— Конечно, Стефани, ты же соскучилась по твердой мужской руке, — Джон шутливо обнял Стефани за плечи и с силой прижал к себе.

— Осторожнее, ты прямо-таки меня сейчас раздавишь, — возмутилась Стефани, пытаясь освободиться из его крепких объятий.

— Нет, теперь ты во всем будешь слушаться меня.

Машина медленно катилась к концу летного поля, туда, где стояли небольшие частные самолеты. Наконец лимузин развернулся и замер возле небольшого двухмоторного самолета, на фюзеляже которого красными буквами горела надпись: «Компания Харпер Майнинг».

— Я все-таки не перестаю тебе удивляться, — сказал Джон, выходя из машины.

— А в чем дело?

— Неужели ты не могла выбрать что-нибудь поскромнее?

— Но ты же сам сказал, что хочешь лететь самолетом. Извини, но более скромных самолетов в моей компании нет.

— И, конечно же, в салоне бар и хорошая выпивка? — поинтересовался Джон.

— А как же иначе. Этот самолет оборудован по моему вкусу, так что скучать в дороге тебе не придется, хоть она и короткая.

— Придется напиться.

Пилот подошел к миссис Харпер и, замерев в двух шагах от нее, приложил руку к козырьку фуражки. Он доложил, что самолет к полету готов, и спросил о времени вылета.

— Прямо сейчас, — сказала Стефани Харпер.

Пропеллеры самолета вздрогнули и резко набрали обороты. Самолет медленно покатился по рулевой дорожке взлетно-посадочной полосы.

— В детстве я мечтал стать пилотом, — задумчиво сказал Джон.

— По-моему, ты меня обманываешь, — сказала Стефани Харпер.

— Почему?

— Потому что ты слишком талантливый, Джон, для пилота это совсем не обязательно.

— Но я же только мечтал, — сказал Джон.

Самолет разогнался, и вскоре шасси оторвались от бетонного покрытия. Самолет набирал высоту, потом, выполнив вираж, полетел к океану. Под крыльями проплывали небоскребы, большие дома на окраинах Сиднея, мосты, белые нитки дорог, идущих вдоль побережья.

— А я, — улыбнулась Стефани, — знаю про тебя очень многое, Джон.

— Интересно, что же ты такое обо мне узнала? Ведь я тебе не очень много рассказывал. Ты что, Стефани, наняла частного сыщика? Если подозреваешь, что я тебе изменяю, то, признаюсь честно, у меня на это просто не хватает свободного времени.

— А желания? — спросила Стефани.

— Желания — хоть отбавляй, — Джон широко развел руки, показывая сколько у него желания изменить Стефани.

Та открыла свою сумку и вынула из нее журнал по искусству.

— Я, Стефани, плохо начинаю на тебя влиять.

— Почему?

— Не думаю, чтобы раньше ты читала подобные журналы.

Джон Кински хотел забрать у жены журнал, но та шутливо прижала его к своей груди.

— Здесь даже есть твоя фотография, — Стефани раскрыла журнал, и на Джона с разворота посмотрел он сам.

— Кто тебе дал?

— Я тихонько украла его у тебя в мастерской.

— Ну, знаешь, Стефани, ты еще и воруешь? Самая богатая женщина Австралии ворует в мастерской бедного художника. Кстати, должен тебя предупредить: все сведения обо мне здесь безнадежно устарели.

— Но это не так сложно проверить, — Стефани полистала журнал и отыскала нужную страницу.

Она деланно веселым голосом принялась читать.

«В обязанности профессора живописи Джона Кински входит чтение шести публичных лекций, для которых профессор взял широкую тематику: от итальянской живописи XVI века до современного искусства».

— Извини, первая неточность, — наставительно сказал Джон, — я уже не читаю лекций и мало интересуюсь итальянской живописью эпохи Возрождения.

— Ну что ж, — вздохнула Стефани, — значит это один из грехов твоей молодости. А вот что пишут дальше:

«Одна из основных мыслей этих лекций состояла в том, что абстракционизм следует считать вкладом XX века в развитие искусства. И Джон Кински однажды следующим образом выразил свое отношение к абстрактному искусству: “Мой путь предрешен тем, что я родился в 1946 году”. Другими словами, он появился на свет в эпоху, когда абстракционизм уже стал признанным направлением искусства».

Джон вновь вздохнул.

— Что-нибудь не так? — озабоченно спросила Стефани Харпер.

— Да нет, все отлично, но только мне не нравится упоминание года моего рождения. Я, наверное, тебе показался, когда мы знакомились, немного помоложе.

— Джон, — Стефани взяла его за руку, — ты еще не знаешь, сколько лет мне, и я никогда тебе не скажу об этом.

— А вот это я знаю, — засмеялся Джон.

— И сколько же? — поджала губы Стефани Харпер.

— Наверное, двадцать один.

Стефани благодарно улыбнулась.

— Но шутишь ты очень неуклюже. Мог бы сказать двадцать девять, и я бы, возможно, тебе поверила, а двадцать один — это уже слишком. У меня дети старше. Кстати, о детях, — Стефани вновь вернулась к чтению журнала:

«Джон Кински родился в Сиднее. Его отец был гинекологом, а мать — домохозяйкой. Изучать искусство он начал в Сиднейской академии — престижной подготовительной школе, расположенной недалеко от его дома».

— Джон, я не понимаю, как сочетается: гинеколог и занятия живописью?

— Но ведь живописью занимался не мой отец, а я; я никогда не был гинекологом.

— Но, по-моему, Джон, в этом ты неплохо разбираешься. Во всяком случае…

Тут Джон перебил ее:

— Стефани, я знаю многих врачей, которые разбираются в живописи получше тебя и меня.

— Получше меня — я поверю, но чтобы получше тебя?

— Разбираться и делать — это не одно и то же.

— Ладно, Джон, оставим этот спор на потом. У нас с тобой будет достаточно времени, чтобы поговорить обо всем на свете.

Джон, улучив момент, вырвал журнал из рук Стефани и засунул его за спинку сиденья.

— Хватит читать обо мне. Это то же самое, Стефани, если бы я начал расспрашивать, как идут дела в твоей компании.

— Но Джон, ведь я же покупаю картины, поэтому я должна в них разбираться.

— Жаль, Стефани, что ты не покупаешь их у меня.

— А ты мне, Джон, ни разу этого и не предложил.

— Нет, Стефани, когда мы только познакомились, я, честно говоря, рассчитывал, что ты купишь парочку дорогих полотен.

— А я и купила, только ты не знаешь, что это сделала я.

— И где же полотна? Ты что, сожгла их? — Джон не на шутку встревожился.

— Да нет, они в поместье, в Эдеме. Как-нибудь, когда у тебя будет желание, ты можешь их осмотреть.

— А забрать?

— Ну что ж, тогда придется вернуть деньги, которые я за них заплатила.

— По-моему, Стефани, нам надо выпить.

На столе появилась бутылка бренди и два бокала. Джон немного выпил и задумчиво посмотрел в иллюминатор.

Самолет летел на большой высоте. Пропеллеры сверкали в лучах солнца будто стеклянные диски. Они были четко видны, а сквозь них была видна слепящая плоскость крыла, неподвижно висевшего в пустоте. Ни малейшего колебания.

Казалось, самолет застыл в безоблачном небе, хотя моторы исправно рокотали. А внизу, несмотря на дымку, Джон Кински сумел рассмотреть разветвленные рукава реки. Они тоже блестели на солнце, словно отлитые из латуни или бронзы.

Самолет сделал небольшой поворот, и побережье океана вскоре сменилось мутной гладью блеклых болот зацветшей воды, кое-где разорванной узкими языками земли и песка. Насколько хватало глаз, насколько было видно в иллюминатор, расстилалась гнилая топь, то покрытая зеленой ряской, то красноватая, то почему-то совсем алая, словно губная помада. А там, где на поверхности воды играло солнце, озерца сверкали как серебряные конфетные обертки или кусочки станиоля.

Они отсвечивали каким-то свинцовым блеском, а те, что лежали в тени, были водянисто-голубые, с желтыми отмелями и чернильно-фиолетовыми отливами, видимо, из-за водорослей. Промелькнуло устье реки тошнотворного цвета — американского кофе с молоком, и снова на протяжении сотен квадратных миль ничего, кроме лагун. Вскоре показались белые обнаженные скалы.

Самолет немного поднялся к безжизненно-голубому небу, а потом начал спускаться. Скалы сменились песком, но на песке росли деревья. Оба мотора работали на полной мощности. Несколько минут самолет шел на высоте многоэтажного дома.

— Послушай, Стефани, — Джон оторвался от иллюминатора, Стефани читала журнал, развернув его на коленях.

— Что, Джон?

— Тебе не кажется, что мы летим уже очень долго?

— Нет, по-моему, мы только что вылетели.

— Знаешь, у меня такое ощущение, что мы уже целый день в полете.

— Это, наверное, так действует вид из иллюминатора: все очень быстро летит, картинки меняются, и кажется, что прошло очень много времени.

Стефани посмотрела на часы, прикрепленные над входом в кабину пилота:

— Джон, но ведь мы летим еще только сорок две минуты.

— Сорок две… всего только сорок две, а кажется, что летим целую вечность.

— Что ты там интересное видел?

— Там, — Джон кивнул на иллюминатор, — я видел ангелов с длинными белыми крыльями.

— Ангелов? Здорово, а мне никогда не приходилось видеть ангелов.

— Ничего, у тебя еще все впереди. Если хочешь, можешь сесть к иллюминатору и любоваться на них.

— Действительно, там есть ангелы?

— Да.

Стефани повернула голову к иллюминатору. Самолет в это время вздрогнул, коснувшись земли, и быстро помчался по взлетной полосе небольшого аэродрома.

— Жаль, что мне не удалось увидеть ангелов, — сказала Стефани, закрывая журнал.

— Ничего, я думаю, мы еще с тобой полетим, и ты их увидишь. А вообще, можешь посмотреться в зеркало.

— В зеркало? — Стефани вскинула глаза на Джона.

— Ну да, в зеркало, и ты увидишь там ангела.

Стефани улыбнулась:

— Джон, мне кажется, ты за сегодняшний день третий раз неуклюже шутишь.

— Нет, я серьезно. Я смотрел на твой профиль, когда ты читала, и он мне показался ангельским.

— Джон, я запрещаю тебе говорить комплименты. Твоя лесть какая-то чересчур сладкая.

— Стефани, я говорю правду, как художник.

— Ах, как художник? Ты хочешь, чтобы я и дальше продолжала читать статью о твоем творчестве?

— Да нет, это совершенно ни к чему.

Самолет, сделав небольшой поворот, приостановился. Джон и Стефани посмотрели в иллюминатор. Пропеллеры все еще продолжали вращаться. Открылась дверь кабины пилота.

— Миссис Харпер, вот мы и прилетели.

— Спасибо. Вы очень хорошо вели машину.

Пилот смущенно улыбнулся. Он гордился тем, что работает в компании «Харпер Майнинг» и возит президента.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— Если ночью думать о любви, то с утра почувствуешь голод. — Простая бамбуковая удочка, немного удачи и хорошая наживка… — Джон Кински считает, что его жена красива, как только что выловленная рыба. — Стефани обещает приготовить Джону сюрприз и ради этого оставляет его одного… а также другие невинные развлечения Джона и Стефани в маленьком городке Редбридже.

Мужчина и женщина стояли у самой кромки воды. Женщина смотрела на горизонт, мужчина смотрел на песок, на волны, которые накатывались на берег, смывая следы.

— Послушай, Джон, — сказала женщина, глядя в синеву океана, — ты не считаешь меня сумасшедшей?

— Нет. Нет, Стефани, я считаю тебя самой замечательной женщиной из всех, которых я знал.

— А ты много знал женщин?

— Лучше об этом не спрашивай, — мужчина посмотрел на бледно-голубой горизонт.

От берега в синий спокойный океан вклинивался мол. И мужчина с женщиной уже несколько дней удили с него рыбу, плавали, помогали рыбакам вытаскивать на покатый берег бесконечно длинную сеть.

Днем они любили сидеть в угловом баре с видом на океан. Они смотрели на рыбацкие парусники, на стройные яхты, которые проплывали мимо небольшого городка Редбриджа.

Городок был приветливым и дружелюбным, и мужчине с женщиной нравился отель, в котором они жили, нравились три комнаты, которые они занимали, ресторанчик и маленькая бильярдная внизу отеля. Их комнаты были просторными и светлыми, из окон был виден океан и весь маленький белокаменный городок со светлой полосой пляжа.

Мужчина и женщина всегда были голодны, хотя ели они очень хорошо, но всегда с нетерпением ждали завтрака в баре. По утрам им так хотелось есть, что у женщины, в ожидании завтрака, начинала болеть голова. Но после первой чашки кофе боль проходила. Женщина пила кофе без сахара, мужчина смотрел на это с нескрываемым удивлением.

Вот и в это утро они заказали малиновое варенье, яйца с кружочками масла, соль. Яйца были крупные и свежие, женщина заказала себе всмятку.

Отель, в котором Стефани и Джон снимали номер, стоял совсем недалеко от океана. Рыбачьи суденышки были далеко в море. Они вышли в темноте с предрассветным бризом.

Мужчина и женщина слышали поскрипывание уключин, шум туго натянутых парусов. Они проснулись от этого шума и крепче прижались друг к другу под простыней и вновь заснули.

На рассвете, ещё полусонные, они любили друг друга. В комнате было темно, и они лежали счастливые, утомленные, а потом снова любили друг друга. Под утро они так проголодались, что едва дождались, когда откроют бар, и теперь, не спеша, завтракали, любуясь океаном и белыми парусами. Начинался новый день.

— О чем ты думаешь? — спросила Стефани.

— Да ни о чем, — ответил Джон.

— Должен же ты о чем-нибудь думать.

— Я не думаю, я просто чувствую.

— А что ты чувствуешь?

— Знаешь, Стефани, я чувствую счастье.

— А я голод, — совершенно прозаичным тоном произнесла она, — как, по-твоему, это нормально? Ты тоже хочешь есть после любви?

— Если любишь по-настоящему, то всегда хороший аппетит, — попытался пошутить Джон.

— Ты слишком опытен.

— Нет, мне так не кажется.

— Вообще-то, Джон, это не важно. Я люблю тебя, и нам не о чем беспокоиться.

— Правда, не о чем.

— Что будем делать?

— Не знаю, — сказал Джон.

— Чего тебе хочется?

— Все равно.

— Если ты пойдешь ловить рыбу, а я напишу письма — может быть, одно, а может два — то потом мы можем поплавать перед обедом.

— Чтобы проголодаться? — спросил он.

— Ни слова о еде. Я вновь хочу есть, а ведь мы ещё не закончили завтрак.

— Но ведь позаботиться об обеде можно сейчас, а после обеда что будем делать? Вздремнем, как подобает хорошим людям?

— Удивительно забавная мысль, — сказала женщина, — и как это нам раньше не приходило в голову спать после обеда?

— Время от времени хорошие мысли приходят ко мне в голову, — сказал мужчина, — я на этот счет очень изобретателен.

— А я вредная, — сказала женщина, — и я тебя доконаю. И у двери нашего номера повесят мемориальную доску. Проснусь среди ночи и сотворю с тобой что-нибудь невероятное. Я бы сделала это ещё вчера, но мне, Джон, очень хотелось спать.

— Знаешь, Стефани, ты большая соня и поэтому совсем не опасная.

— Не обольщайся, Джон. Давай поторопим время и пусть побыстрее придет обед, — Стефани весело захохотала.

На мужчине и женщине были полосатые рыбацкие блузы и шорты, купленные в магазине рыболовных принадлежностей. Они оба сильно загорели, а пряди волос посветлели от солнца и морской воды. Окружающие принимали их за брата и сестру, пока они сами не сказали всем, что женаты. Им часто не верили, и Стефани это очень нравилось. Такую одежду она себе раньше никогда бы не позволила надеть.

Она, Стефани Харпер, богатейшая женщина континента, и вдруг шорты и вылинявшая рыбацкая блуза. Нет, такого она себе раньше позволить не могла. Наверное, с ней произошло что-то нереальное. Она очень сильно изменилась, и если бы ее сейчас встретил кто-нибудь из старых знакомых, то вряд ли бы узнал. А ведь ещё год назад — да какой там год! — два месяца назад скажи ей кто-нибудь, что с ней произойдут такие разительные перемены, Стефани расхохоталась бы и недоверчиво пожала плечами.

А теперь она порой сама себя не узнавала, глядя в зеркало. Она помолодела лет на пятнадцать, а может, это просто морской воздух, ежедневные купания, а самое главное, и Стефани это понимала, — это любовь. Любовь, которой она не знала прежде, которая проходила мимо нее.

В этом году мало кто носил рыбацкие блузы и Стефани была первой женщиной, отважившейся на это. Она сама выбрала одежду, и чтобы блузы стали мягче, выстирала их. И рабочая одежда рыбаков после стирки стала, действительно, мягче и красиво облегала ее крупную тяжелую грудь.

Да если бы кто-нибудь сказал Стефани, что она сама будет стирать свою одежду, она бы этому тоже очень сильно удивилась. Зачем ей, Стефани Харпер, заниматься стиркой? Ведь за нее это всегда делали другие.

Уже несколько дней она с Джоном жила в этом небольшом рыбацком городишке. В отеле не было даже казино, и Стефани чувствовала в своей душе спокойствие и уверенность.

Ей было очень хорошо с Джоном, и она каждый день благодарила судьбу за то, что она даровала ей встречу с ним, с этим странным человеком. Вроде бы нелюдимым, но очень наблюдательным. И вообще, Стефани не могла поверить, что у нее когда-нибудь в жизни будет такая встреча.

В Редбридже также не принято было носить шорты. И потому, когда мужчина и женщина отправлялись в город, Стефани приходилось надевать что-нибудь другое. Местные жители были очень приветливыми и почти не обращали на них внимания, и только местный священник не одобрял ее наряды. Но на воскресную мессу она надела юбку и кашемировый свитер с длинными рукавами, голову повязала шарфом.

В церкви Джон стоял позади вместе со всеми мужчинами. Они тогда жертвовали пять долларов, что по местным меркам было довольно большими деньгами. Священник принимал пожертвования сам.

— Я поднимусь к себе и буду писать письма, — сказала Стефани, встала, посмотрела на немолодого бармена, улыбнулась ему и вышла из бара.

— А вы собираетесь на рыбалку? — поинтересовался бармен, когда Джон окликнул его, чтобы расплатиться.

— Пожалуй. А какой сегодня прилив?

— Прилив просто замечательный, — ответил бармен, — если хотите, я дам вам наживку.

— Благодарю за услугу, но я надеюсь, что смогу раздобыть наживку по дороге.

— Возьмите мою, — принялся настаивать бармен, — это очень хорошая наживка.

— Ну хорошо, я согласен, но тогда вы пойдете со мной.

— Нет-нет, что вы, ведь я на работе. Попозже выйду взглянуть, как у вас получается. Снасти-то у вас есть?

— Да, в отеле.

— Так не забудьте зайти за наживкой, — бармен хотел было подняться в комнату и занести предложенную наживку, но потом передумал.

А Джон взял свою длинную складную удочку из бамбука и, не заходя к себе, вышел на залитую солнцем улицу. Миновал бар и пошел на мол, к ослепительно сверкавшей воде.

Солнце было жарким, но с моря дул свежий бриз, начался отлив. Джон пожалел, что не захватил спиннинг, чтобы забросить приманку наперерез течению за валуны противоположного берега.

Он забросил удочку с простым пробковым поплавком, и червяк свободно плавал на той глубине, где должна была клевать рыба. Какое-то время Джону не везло, и он удил, поглядывая на маневрировавшие в поисках рыбы рыбачьи лодки и плывшие по воде тени от облаков.

Но вот поплавок резко нырнул, леска сильно натянулась, и он потянул удочку на себя, ощутив отчаянное сопротивление рыбы. Джон старался держать удочку как можно свободнее, и длинное удилище согнулось так, что казалось, оно вот-вот переломится, пока он вел рыбу, рвавшуюся в открытый океан.

Чтобы ослабить натяжение, Джон пошел по молу вслед за рыбой, но та рвалась с такой силой, что удилище на четверть длины ушло под воду. Подоспел мужчина из бара, он торопливо двигался рядом, возбужденно приговаривая:

— Держи ее, держи, веди осторожнее. Она должна устать, не дай ей сорваться. Веди нежно. Ещё нежнее, нежнее.

Но нежнее у Джона не получалось. Оставалось разве что спрыгнуть в воду. Но у берега было слишком глубоко, и это не имело смысла.

«Если бы можно было идти за ней вдоль берега», — подумал он.

Но мол кончился, а удилище ушло под воду почти наполовину.

— Только не дергай, не дергай, — умолял Джона бармен, — удилище у тебя хорошее, выдержит.

А рыба то резко уходила вглубь, то рвалась вперед, то металась в стороны, и длинный бамбуковый шест гнулся под тяжестью ее рывков.

Время от времени рыба с всплеском показывалась на поверхности, потом снова скрывалась, и Джон Кински чувствовал, что, хотя она ещё сильна, ее трагически неистовый напор слабеет. И теперь можно вести ее вокруг мола вверх вдоль берега.

— Мягче, мягче! — кричал бармен. — Еще, пожалуйста, мягче. Ради всего святого, нежнее.

Дважды еще рыба пыталась уйти в океан, и оба раза Джон возвращал ее. А потом повел вдоль берега в сторону бара.

— Как она там? — все время спрашивал бармен.

— Ещё держится, но мы победим, — ответил Джон.

— Не говори так, не говори ничего. Ты должен измотать ее. Пусть устанет.

— Знаешь, — сказал Джон, — пока что устала моя рука.

— Хочешь, я тебе помогу? — с надеждой попросил бармен.

— Ну уж нет, — ответил Джон, тяжело дыша.

— Только не спеши, умоляю тебя, не спеши, нежненько веди. Ещё нежнее, — шептал бармен.

А Джон провел рыбу вдоль террасы бара, она плыла уже почти по поверхности воды, но сил у нее было ещё много, и Джон опасался, что вести ее придется через весь Редбридж.

На берегу уже собралась толпа, и, когда Джон с согнутой удочкой шел вдоль отеля, Стефани, увидев их из окна, закричала:

— Джон, она такая великолепная, такая огромная! Подожди меня, подожди, не уходи!

Сверху Стефани отчетливо видела, у самой поверхности воды, длинную искрящуюся рыбу, мужа с согнутой почти пополам удочкой и толпу следовавших за ним зевак.

Пока Стефани спустилась к молу и догнала людей, все уже остановились, бармен вошел в воду. А ее муж Джон медленно подтягивал рыбу к берегу, буквально подводил ее туда, где темнели водоросли.

Рыба скользила по поверхности, сверкала. Бармен нагнулся, закатал рукава рубахи, смело вошел в воду почти по пояс, обхватил рыбу с двух сторон руками, потом подсунул большие пальцы под жабры и вместе с ней медленно двинулся к берегу.

Рыба была тяжелая. Бармен держал ее высоко, почти на уровне груди, так что голова рыбы касалась его подбородка, а хвост хлестал по бедрам. Вздымались искристые фонтаны брызг, люди на берегу громко кричали:

— Осторожнее!

— Смотрите уйдет!

— Ох, какая огромная!

— Вот это повезло!

— Вот удача так удача!

Несколько рыбаков уже похлопывали Джона по спине, а какая-то женщина подошла и вдруг поцеловала его. Стефани подбежала к Джону и тоже поцеловала. А он только спросил:

— Ты видела, какая она?

— Да, Джон, я видела, она огромная. Я такой большой не встречала никогда. Настоящая акула.

— Ну нет, это ты преувеличиваешь, — усмехнулся Джон.

— Да что ты! Я говорю правду. Она великолепна.

— Великолепна? Ты, Стефани, прекраснее.

Стефани Харпер даже покраснела от этого неожиданного комплимента. Мочки ее ушей сделались розовыми, хотя женщина была очень загорелой, ноздри ее вздрогнули. Джон обнял за плечи жену, крепко прижал ее к себе и сказал:

— Давай подойдем и посмотрим на эту красавицу.

— А что, разве тебе мало меня? — Стефани смотрела в глаза Джону.

— Нет, что ты, но рыба это немного другое.

— Хорошо.

И они вместе подошли посмотреть на лежавшую на обочине дороги рыбину. Спина ее отливала темным блеском. Эта была красивая крепкая рыба с большими ещё непогасшими глазами. Дышала она медленно и прерывисто, жабры тяжело подымались и опускались.

— Что это за рыба? Ты не знаешь? — спросила Стефани.

— Нет, честно сказать, я не знаю, как она называется.

— Эта? — спросил бармен. — Это морской окунь. Это отличная рыба. Таких крупных мне еще не приходилось ловить у самого городка.

Бармен сполоснул руки и подошел к Джону, чтобы обнять его и поздравить с удачей.

— Вот так, мадам, — сказал он, целуя Стефани, — поверьте, он заслужил — никому ещё, на моей памяти, не удавалось поймать такую огромную рыбу самой обыкновенной удочкой.

— Давай взвесим ее, — предложил Джон, обращаясь к бармену.

Все вместе вернулись в бар. Огромную рыбу взвесили, бармен спрятал снасти и умылся. А рыба лежала на глыбе белоснежного льда. Весила она больше пятнадцати фунтов. На льду рыба выглядела по-прежнему серебристой и прекрасной, глаза ее еще не погасли, и только спина стала тускло-серого цвета, почти свинцовой.

Рыбачьи суденышки возвращались в гавань, и женщины складывали в корзины искрящуюся серебристую рыбу и несли тяжелые корзины к зданию маленького рыбзавода. Улов в этот день был очень хороший, и весь городок — а в нем жили преимущественно рыбаки — от большой удачи как-то ожил и повеселел.

— Послушай, Джон, — вдруг поинтересовалась Стефани, — а что мы будем делать с нашей огромной рыбой?

— Ее отвезут в город и там продадут. Ведь она слишком велика, чтобы готовить ее на этой кухне. А рубить такую рыбу на куски — мне жалко. Может, ее доставят прямо в Сидней, и она закончит свой путь в одном из роскошных ресторанов или ее купит какой-нибудь богач.

— Да… в Сидней… Возможно, ее съест кто-нибудь из моих богатых знакомых. Может, даже кто-то из близких знакомых, — сказала Стефани.

— Я бы, честно говоря, этого не хотел, — почему-то вдруг негромко сказал Джон.

— А знаешь, она была такой красивой в воде! Особенно когда ты вел ее возле берега. Я даже не поверила своим глазам, когда увидела из окна ее и всех этих зрителей, собравшихся вокруг тебя.

— Стефани, не переживай ты за эту рыбу.

— Да что ты, Джон. Мне в общем-то все равно. И за рыбу я совершенно не переживаю. Я могу себе позволить купить какую угодно рыбу, какого угодно размера.

— Да, тебе хорошо, — вдруг сказал Джон немного изменившимся дрогнувшим голосом.

— Что ты имеешь в виду? — недоверчиво глянула в глаза мужу Стефани.

— Ничего. Совсем ничего я не имею в виду.

— Ты хочешь сказать, что если я богата, если у меня есть деньги, то это плохо?

— Да нет, что ты Стефани, по-моему, это просто замечательно. Ведь у тебя так много всего есть, что даже ты сама не сможешь перечислить.

— Ты опять об этом, Джон? Не стоит. Ведь мы же условились, я обо всем забуду: забуду о семье, о детях, об Эдеме, о своей компании, обо всех делах. Я буду полностью принадлежать тебе. Ты же сам этого хотел?

— Да, Стефани, я хотел только этого. И, по-моему, у нас все складывается как нельзя лучше.

— А все-таки, — сказала женщина, — мне очень интересно, что с ней будет.

— Ну, я не знаю, что тебе и ответить. Хочешь, можешь проследовать за ней, и ты узнаешь ее судьбу.

— Перестань ты шутить, Джон. Нам с тобой здесь просто замечательно. Нас никто не знает, и никому нет никакого дела до того, как и чем мы живем.

Мужчина и женщина едва дождались обеда. Им принесли бутылку холодного белого вина, которым они запивали салат. Окуня зажарили, и следы металла краснели на его серебристой кожице, а кусочки масла таяли на горячей тарелке.

К рыбе подали нарезанный лимон и свежий хлеб из пекарни. Хлеб был еще горячий, а вино холодило обожженные картофелем кончики языков. Вино неизвестной им марки было замечательным: легкое, сухое, бодрящее. Хозяева очень гордились этим своим вином.

— Знаешь, Джон, мы как-то не очень разговорчивы с тобой во время еды, — сказала Стефани. — Тебе, наверное, скучно со мной, милый?

Джон рассмеялся, глядя прямо в глаза своей жене.

— Не смейся надо мной, не смейся, Джон.

— А я и не думал. Мне вовсе не скучно. Я буду счастлив с тобой, даже если ты не проронишь ни единого словечка, даже если мы вообще ни о чем не будем разговаривать. Я испытываю удовольствие, Стефани, глядя на тебя, на твои глаза, шею, губы…

— Продолжай, Джон. Я люблю, когда ты говоришь обо мне.

— Нет, сейчас я не буду говорить больше о тебе.

— А о чем ты тогда будешь говорить?

— Знаешь, — сказал Джон, — я буду говорить о еде.

— Нет, о еде говорить не стоит. Ей лучше заниматься.

Джон вновь улыбнулся.

Он поднял тяжелую бутыль зеленого стекла, посмотрел, как поблескивают на ней капельки воды, повертел немного в руках, как бы любуясь ее весом, и наполнил вином свой стакан. Напиток был прозрачно-розовым, чуть-чуть розовым.

— А у меня для тебя, любимый, есть сюрприз. Я тебе о нем еще не рассказывала.

— Сюрприз? — изумился Джон. — Какой такой сюрприз?

— Самый обыкновенный. В общем, пустяк, но, я думаю, ты ему очень обрадуешься.

— Обрадуюсь? Ты думаешь, я могу обрадоваться сюрпризу? — спросил Джон.

— Нет, может быть, ты и не обрадуешься, но обязательно удивишься…

— Естественно. А какой же это сюрприз, если он не вызывает удивления?

— Ну, а в общем-то, — Стефани посмотрела на улицу, по которой шли рыбаки, — я думаю, он тебе понравится.

— Ну, знаешь, это начинает меня интриговать. Могла бы и рассказать поподробнее.

— Нет, рассказывать я не буду. А ты, пожалуйста, ни о чем не спрашивай. Теперь я поднимусь к себе, если ты не против.

— Да нет, что ты, Стефани, поступай как знаешь.

Джон еще долго сидел на террасе. Он допил оставшееся в бутылке вино, заплатил за обед и поднялся наверх.

Одежда жены лежала на одном из стульев, а сама она ждала его в постели, едва прикрывшись простыней. Ее волосы рассыпались по подушке, а в глазах было безудержное веселье. Она отбросила простыню, едва он переступил порог спальни, и сказала:

— Привет, милый, ты хорошо пообедал? Вкусно и сытно?

— Конечно, хорошо.

— Ну тогда займемся…

Стефани поднялась, несколько мгновений стояла, держа в руках простыню, потом, немного стыдливо и в то же время развязно, отбросила ее в сторону, оставшись абсолютно обнаженной в спальне.

Они вместе опустились на кровать и легли бок о бок, возбужденные и в то же время погруженные в мирную дрему. Его незагорелая кожа отсвечивала на фоне ее смуглого, плотного, четко очерченного тела.

Жесткие волосы завивались кольцами, спускаясь на тяжелую грудь. Она задышала чаще, и кожа ее слегка покраснела, даже сквозь густой загар. Встав на колени, Джон принялся покрывать поцелуями ее тело, захватывая губами то одну, то другую грудь, впиваясь губами в соски.

Он довел Стефани почти до экстаза и тут откинулся на подушки. Она взяла его голову в руки и прижала лицом к набухающим округлостям своего тела, ощущая твердость подбородка на гладкой, тонкой, как бумажная салфетка, коже, сдавленно постанывая от наслаждения.

Джон искусно целовал и поглаживал ее, постепенно опускаясь вниз, достигнув в конце концов, шелковистого треугольника между ногами.

— Еще! Еще! — стонала Стефани, вновь и вновь повторяя это слово. — Еще, еще, Джон…

Чувства Джона обострились до предела, и он желал только одного: доставить женщине наслаждение. Он чувствовал, что она вот-вот изойдет. О себе он не думал, и не хотел думать.

Но в решающий момент она вдруг напряглась и с силой оттолкнула его:

— Маленький мой, маленький, только вместе с тобой…

Склонившись над кроватью, она прижалась к нему и впилась губами, проводя языком по небу так, что у Джона от наслаждения закружилась голова.

Смеясь, Стефани повторяла и повторяла свои ласки, а он снова захватил ее груди и теперь уже грубовато мял соски пальцами.

Чувствуя, как нарастает в нем желание, она ускорила движения, живо соскользнула с него и, повернувшись лицом вниз, прижала его руки к своим коленям.

В конце концов терпеть стало невозможно. Джон приподнял Стефани, обхватил округлые бедра, опрокинул ее на спину и изо всех сил впился ей в губы. Она выскользнула из-под него как рыбка и легла рядом.

— Джон, мне так хорошо, мне так хорошо… — шептала Стефани. — Сейчас все может закончиться, — пробормотала она, и глаза ее вспыхнули ненасытным желанием. — Пожалуйста, милый, возьми меня как можно скорее!

Джон почувствовал, как весь наполняется восторгом обладания.

Тихо он раздвинул Стефани ноги и лег на нее, не испытывая поначалу никакого желания начинать ритмические движения — настолько он был полон ею. Но ее настойчивость передалась ему, и долгими равномерными движениями Джон проникал вглубь, пока, наконец, она — то постанывая, то вскрикивая от восторга, то колотя его по плечам сжатыми кулаками — громко не вскрикнула, а из ее открытого рта не вырвался тяжелый вздох.

— Довольна? — спросил Джон.

— О да!.. Довольна… довольна… — закричала Стефани, вцепившись в него в последнем содрогании.

И тогда он тоже кончил с протяжным стоном.

Счастливые и утомленные, они лежали рядом: ее голова на его руке. И когда она поворачивала голову, волосы ласкали его щеку. Волосы у нее были шелковистые, но море и солнце сделали их чуть-чуть жестковатыми.

Стефани тряхнула головой так, что волосы закрыли лицо, повернулась к Джону и сказала:

— Ты ведь меня любишь?

Он кивнул, поцеловал ее в темя, а потом привлек к себе и поцеловал в губы. Потом они отдыхали, крепко обняв друг друга. И она вдруг спросила:

— Ты любишь меня такой, какая я есть? Ты уверен в этом?

— Абсолютно уверен.

— А я, ты знаешь, хочу стать другой… хочу измениться.

— Нет, — запротестовал Джон, — нет, другой мне не надо.

— Но я хочу. Хочу, ты понимаешь? Это нужно для тебя, Джон.

— Мне не надо, чтобы ты была другая. Меня ты устраиваешь такой, какая есть.

— А мне, я скажу тебе правду, Джон, нужно измениться. Я в этом абсолютно уверена. Но тебе пока ничего не скажу.

— Знаешь, Стефани, я люблю сюрпризы, но меня вполне устраивает все, как оно есть сейчас.

— Тогда, может быть, мне не стоит этого делать? — Стефани оперлась на руку и посмотрела на мужа.

— А вообще, как знаешь…

— Если ты согласен, тогда я сделаю тебе сюрприз. Он будет просто замечательным… чудесным.

— Ты давно о нем думала?

— Конечно. Я придумала это очень давно, но все время не решалась. Ведь я солидная женщина…

— Даже очень… — вдруг немного прохладным голосом сказал Джон.

— Ну вот, видишь, и ты говоришь, что я солидная. Ты согласен?

— Да, а что я еще могу сказать.

— Ну тогда…

— Что тогда? — спросил Джон.

— Знаешь, я хочу измениться. Я хочу полностью обрести другую внешность.

— Ты что, сошла с ума?

— Нет, ты меня не понял.

— Что ты хочешь сделать?

— Джон, я долго не могла на это решиться… Очень долго. И если бы не сегодняшнее утро, то я никогда бы не решилась на это. А так я абсолютно уверена, что мой поступок будет правильный, и ты его одобришь, хотя и не знаешь, что я задумала.

— Господи, как ты меня любишь интриговать! Ты начала говорить о каких-то невинных вещах, а сейчас я уже просто напуган. Я ошарашен.

— А ты не волнуйся, успокойся. Ты проголодался?

Джон посмотрел в потолок.

— Конечно же проголодался!

— А ты?

— И я тоже голодна. Вообще, мы с тобой все время хотим есть, как будто мы какие-то ненасытные.

— А что мы еще хотим? Чего нам хочется, Стефани?

— Еще… ты прекрасно знаешь, чего хочется мне. Ведь я так истосковалась без любви. Я так давно ждала тебя, Джон.

— Неужели?

— Что? Ты мне не веришь?

— Я хочу тебе верить, Стефани. Очень хочу.

— Ну тогда верь мне. И разреши преподнести тебе сюрприз.

— Ну хорошо, хорошо, ты меня уморила, я разрешаю тебе делать любые сюрпризы.

— Вот и здорово!

Стефани соскочила с большой широкой постели и, шлепая босыми ногами по дощатому полу, подошла к большому зеркалу. Джон залюбовался длинными и стройными ногами Стефани. Он подумал:

«Какие они красивые! Какой странный коричневый цвет!»

Потом он вспомнил, что в последнее время на пляже, далеко за городом, они загорали без купальных костюмов, поэтому все тело Стефани покрылось ровным загаром.

Вначале она противилась и не очень хотела плавать в океане и загорать на пляже обнаженной. Ее что-то сдерживало. Но Джон уговорил, и Стефани согласилась. А после она сама уже не могла без этой привычки.

Она тянула Джона на дальний пляж, они быстро раздевались, бежали к океану, долго плавали, а потом лежали на горячем песке. Все тело женщины покрывал ровный красивый загар.

Она выпрямила плечи, приподняла подбородок и тряхнула головой. Густые коричневые волосы хлестнули ее по щекам. Потом женщина наклонилась вперед, так что волосы закрыли ее лицо, натянула через голову полосатую блузку, села в низкое кресло, рядом с туалетным столиком напротив большого зеркала в широкой дубовой раме.

Отбросив с лица волосы, она зачесала их назад большим костяным гребнем и стала критически рассматривать свое отражение. Волосы вновь рассыпались по плечам.

Рассматривая себя в зеркало, она недовольно покачала головой. Потом быстро поднялась, натянула джинсы, подпоясалась, надела голубые туфли.

— Знаешь, я никогда не думала, что буду носить подобную обувь. Хотя, когда-то я уже носила вот такую простую одежду, — сказала Стефани, разглядывая свое отражение в зеркале.

— Носила? — как бы не веря, проговорил Джон.

— Ну да. Об этом я тебе расскажу. Это было после одного моего неудачного купания в реке, кишащей крокодилами.

— Ты купалась в реке, кишащей крокодилами?

— Да, Джон, правда, это было очень давно, и многое после тех событий изменилось.

— Расскажи, это очень интересно.

— Не думаю, что очень интересно, это, скорее, драматично… даже трагично. В общем, это страшно.

— Страшно?

— Да, это страшно.

— Понимаю… Я бы, например, ни за какие деньги не стал купаться в реке, где плавает хоть один крокодил.

— Естественно.

— Да, в городе их не часто встретишь.

— Вот, видишь, как здорово, — сказала Стефани, затягивая потуже пояс.

Джон, подперев голову рукой, любовался своей женой.

— Дорогой, мне ненадолго надо будет уйти.

— Куда это ты собралась?

— Но мы же с тобой договорились о сюрпризе?

— A-а, — как бы вспомнив, протянул Джон. — Да-да, конечно, я помню о сюрпризе.

— Вот поэтому я и решила заняться этим делом сейчас, не откладывая в долгий ящик.

— Ну что ж, отлично, — сказал Джон, — я тоже чем-нибудь займусь. А если хочешь, я пойду с тобой.

— Нет, я должна идти туда одна. Ведь речь идет о сюрпризе…

Стефани подошла к кровати, поцеловала Джона, а потом спустилась вниз. И он, подойдя к окошку, увидел, как она идет вверх по дороге, как развеваются на ветру ее пышные волосы.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

— Три недели — огромный срок, достаточный для того, чтобы пересмотреть свои взгляды на жизнь. — Тот случай, когда убыток — приятный сюрприз. — Теперь по вечерам Стефани Харпер выглядит старше, а по ночам моложе. — Миссис Харпер мечтает превратиться в мальчика. — Дальний пляж. — Женщина на песке. — Вода в океане по-настоящему прогревается только сверху. — День нужно посвящать одним делам, а ночь — другим.

Полуденное солнце светило прямо в окно. В комнате становилось жарко. Джон умылся, оделся и пошел на берег. Надо было бы искупаться, но он слишком устал от любви и, пройдясь немного по пляжу и по ведущей к берегу, протоптанной по солончаковой траве тропинке, вернулся в порт и поднялся по крутому берегу в бар.

Там его ждала газета. Он заказал рюмку коньяку, чувствуя себя немного опустошенным после близости с женой.

Прошло всего лишь три недели, еще даже не прошел и месяц, как они поженились и наконец-то отправились в путешествие.

Лишь только речь зашла об отъезде, Стефани решила, что они будут жить, останавливаясь в разных городках на побережье. Жить в самых дорогих отелях, потом, наконец, Стефани пришла в голову идея отказаться от этой богатой жизни и путешествовать скромно.

Броситься и исчезнуть, чтобы о них все забыли и они забыли о всех. Наступило чудесное время, и Стефани с Джоном были по-настоящему счастливы. Раньше он даже и не подозревал, что можно настолько сильно любить женщину, любить настолько, что все остальное становится безразличным, просто несуществующим. Он даже забыл о своих занятиях живописью: это все как бы ушло от него, осталось где-то там.

Когда Джон женился, у него была масса проблем. Но здесь он забыл о них, совершенно не думал о работе. Он не думал ни о чем, кроме Стефани — женщины, которую любил, на которой был женат всего лишь три недели и с которой никогда не испытывал той отрезвляющей невыносимой ясности мысли, какая бывает сразу после близости.

Вообще, с ним никогда раньше ничего подобного не случалось. Теперь они любили друг друга, вместе ели и пили, а потом снова занимались любовью. Это была очень незатейливая жизнь, но другого счастья он по-настоящему никогда не хотел.

Правда, была работа. Работа, которой он мог отдаваться всецело. Джон надеялся, что Стефани так же хорошо. По крайней мере, он ничего не замечал. Не замечал чего-либо такого, что ее раздражало бы.

«И вот сегодня этот внезапный разговор о каких-то переменах… о каком-то сюрпризе… Правда, возможно, перемена будет к лучшему, а сюрприз окажется удачным».

Джон сидел на террасе и читал местную газету. Он не спеша делал маленькие глотки, и постепенно предстоящая перемена перестала его беспокоить. Сегодня он впервые за все время этого недолгого свадебного путешествия заказал себе крепкий напиток в ее отсутствие.

Впрочем, теперь же он не работал. А по его правилам пить было нельзя только до и во время работы. Хорошо было бы вновь начать рисовать. Но Джон знал, что это время придет очень скоро, что его вновь потянет к бумаге, к мольберту, краскам и кистям. А сейчас он решил не быть эгоистом и сделать так, чтобы Стефани ни о чем не думала.

Ему вообще не хотелось оставлять ее в одиночестве. Он, честно говоря, еще не знал, как она отнесется к его работе. Ведь ей, как Стефани объяснила, заниматься ничем не хотелось, ничем кроме отдыха и любви. И поэтому он выбросил мысли о работе из головы. Ведь для работы, особенно той, которой занимался Джон, нужна была ясная голова, нужно было, чтобы в душе дарило полное спокойствие и равновесие.

«Интересно, — вдруг подумал мужчина, — не догадывается ли Стефани об этом? Странная у нас жизнь, очень странная… Она полностью состоит из счастья любви. А потом голод, потом пополнение сил и снова любовь…»

Такого с Джоном еще никогда не было.

— Стефани, Стефани, — повторил он ее имя.

Он заказал еще порцию коньяку и попробовал углубиться в чтение. Но буквы и слова, которые были напечатаны на светлой бумаге, его совершенно не занимали, и он посмотрел на океан, залитый полуденным солнцем.

Он как бы сравнивал цвет воды вчера и сегодня, вспоминал этот пейзаж в первый день их приезда. Ведь все пейзажи отпечатывались в его памяти настолько отчетливо, что он мог воспроизвести их на полотне или на бумаге.

Его размышления прервали торопливые шаги и гортанный возглас Стефани.

— Привет, милый! — женщина стремительно подошла к столу, села напротив и посмотрела на него полными радости глазами.

Кожа у нее на лице была золотистого цвета, с едва заметными веснушками, которые проступили от сильного солнца и соленой воды.

Она коротко, под мальчишку, постригла волосы. Их просто безжалостно срезали. Правда, они были густыми как прежде, но гладко зачесанными назад, а по бокам совсем короткими, так, что у Стефани стали видны уши.

Женщина повернулась к нему, выпрямилась и тихо сказала:

— Джон, поцелуй меня, пожалуйста.

Он поцеловал ее, посмотрел в лицо, на волосы и поцеловал еще.

— Тебе нравится? Попробуй, попробуй, как гладко. Вот здесь, на затылке.

Он провел своей тяжелой рукой по ее затылку.

— А теперь попробуй возле виска, около уха… Проведи пальцами по вискам. Вот, — сказала она, — это и есть сюрприз. Я — девочка, но теперь я, как мальчишка, и могу делать все, что мне вздумается. Все-все-все. Сядь ко мне, — попросила она его.

— Хочешь выпить?

— Что ж, спасибо, — сказала Стефани, — я выпью то же, что и ты. Теперь ты, наконец, догадался, в чем заключается мой сюрприз?

— Да, догадался.

— Теперь ты понимаешь, чем грозит тебе мой сюрприз?

— Догадываюсь…

— Нет, ты не догадываешься. Я долго думала, я все хорошо взвесила и обдумала. Почему мы должны жить по чьим-то правилам? Ведь я — это я, ты — это ты. А сейчас мы вместе, и это — мы.

— И так было хорошо, Стефани, и никто не докучал нам никакими правилами.

— Но, пожалуйста, Джон, проведи рукой еще разок…

Он погладил ее и поцеловал.

— Какой ты милый… — сказал она, — и я тебе нравлюсь. Я чувствую это, я уверена. И необязательно восхищаться моей прической. Пусть поначалу тебе это просто немножко нравится.

— Мне нравится, — сказал он, — у тебя такая красивая форма головы, и тебе идет эта стрижка.

— А виски тебе нравятся? — поинтересовалась она. — Это не подделка, а настоящая мальчишеская стрижка. И не в каком-то там салоне красоты…

— А кто постриг тебя?

— Местный парикмахер, тот, что день назад стриг и тебя. Ты объяснил ему, что хочешь, и я попросила его постричь меня так же, как и тебя.

— И что, он согласился?

— Он был очень мил и совсем не удивился. Его нисколечко не смутила моя просьба. Он только спросил, хочу ли я точно такую же прическу, как у тебя.

— И что ты ответила?

— Что я могла ответить? Я просто ему сказала: «Да, именно такую, как у мистера Кински».

— Хм, — хмыкнул Джон.

— Тебе это приятно, да? — спросила женщина.

— Знаешь, в общем-то мне приятно.

— Может быть, кому-то моя прическа покажется странной, но мы должны быть выше этого. Мне нравится быть независимой.

— Я знаю это, Стефани. Мне тоже нравится быть независимым.

— Так что, прямо сейчас и начнем?

— Что начнем?

— Как что? Быть независимыми. Ни от кого… ни от чего…

Мужчина и женщина сидели на террасе, смотрели на отражающееся в воде заходящее солнце и прозрачные облака, следили за тем, как неспешно опускаются сумерки на городок, и пили коньяк.

Прохожие заходили в бар, изредка поглядывали и бросали странные взгляды на женщину с мальчишеской прической. Ведь Джон и Стефани были единственными туристами в этом городке. Жили они здесь уже почти несколько дней, и все к ним привыкли, все считали даму очень красивой. Стефани нравилась всем без исключения. А к тому же сегодня Джон выловил огромную рыбу, и в Редбридже все прониклись к нему уважением. Ведь не каждый день какой-то приезжий, забросив в океан простую бамбуковую удочку, вытаскивает на берег такую огромную рыбу.

Ужин, как всегда, был обильным. Они съели бифштекс с кровью, картофельное пюре, фасоль, салат, и Стефани заказала местное вино.

— Что это с тобой? — поинтересовался Джон.

— Что? О чем ты?

— О твоем заказе. Мне кажется, ты постепенно пристрастилась к местному вину.

— Мне оно кажется отличным для влюбленных.

Джон подумал, что сегодня Стефани выглядит намного моложе своих лет. Но она ему нравилась и такой, как сейчас, и такой, как была. Но странно, что вечером, когда опустились медленные сумерки, она вдруг показалась ему старше: очертания скул резче проступили на ее лице. Раньше Джон этого не замечал. И пожалуй, ее улыбка стала немного более грустной и печальной.

В комнате было темно. С улицы едва проникал слабый свет. Подул бриз. Стало немного прохладно, но они откинули простынь.

— Джон, ты не против, если мы согрешим?

— Нет, что ты, — сказал он.

— Не называй меня маленькой девочкой.

— Там, где я обнимаю тебя, ты — девочка, — вдруг сказал он.

Он крепко прижал ее к себе и почувствовал, как груди Стефани напряглись и округлились под его пальцами.

— Это мое приданое, если хочешь… А может, вернемся к сюрпризу?

— О чем это ты?

— А ты потрогай… Нет, оставь грудь, потрогай мои волосы. Ведь грудь никуда не денется.

— Серьезно?

— Ну конечно, я же рядом.

Джон повернулся на бок и погладил лицо и затылок.

— Вот так… Так… Мне так очень хорошо, — сказала Стефани. — А теперь, пожалуйста, давай будем любить друг друга, хорошо?

— Я согласен, — Джон опрокинул Стефани на спину.

— Пожалуйста, люби меня такой, какая я есть. Возьми меня! — попросила Стефани.

Он закрыл глаза и почувствовал на себе ее стройное тело. Почувствовал, как прижались ее груди к его груди, ее губы к его губам.

— Правда, теперь не поймешь, кто из нас кто? — спросила она.

— Да.

— Ты становишься другим, Джон.

— Да, да.

— Ты совсем другой. Ты — моя Стефани. Пожалуйста, стань моей Стефани, а я буду любить тебя.

— Стефани — это я? А Джон — это ты? — спросил мужчина.

— Ну да. Теперь у нас всегда будет так. Мы будем все это путать.

— Нет, Стефани. Ты — моя прекрасная и любимая жена.

После любви они лежали усталые и опустошенные. Они тесно прижимались друг к другу, касались друг друга, и ее голова покоилась у него на руке. Медленно взошла бледно-желтая луна, и от ее света в комнате сделалось чуть светлее.

Не поворачивая головы, Стефани провела рукой по его груди и сказала:

— Ведь ты не считаешь меня испорченной?

— Да что ты, Стефани.

— Ты обманываешь.

— Ну скажи, как давно ты это задумала?

— Не знаю, Джон, наверное, давно. Просто у меня не было человека, для которого это сделать.

— Серьезно?

— Да. У меня никогда не было человека, которого я бы так любила, как тебя.

Джон обнял Стефани, крепко прижал к себе, ощутил прикосновение ее груди. Потом поцеловал в губы. Он прижимал ее все крепче и крепче и почему-то думал о том, что она очень сильно помолодела и стала какой-то странной, изменилась, причем изменилась почти мгновенно.

— Давай полежим тихонько и помолчим. Обнимемся и постараемся ни о чем не думать, — попросил Джон.

— Давай, — согласилась Стефани.

— Стефани, ты меня чувствуешь? — вдруг проснувшись, спросил Джон.

— Что? — спросонья не поняла Стефани.

— Ты чувствуешь меня сейчас?

— Сейчас? — Стефани погладила ладонью плечо Джона. — Сейчас мне хорошо, и я сплю.

— Так что, все это происходит с нами во сне?

— Во сне… — повторила женщина.

— И вся наша любовь проходит во сне?

— Любовь? — переспросила она.

— Да, любовь.

— Любовь… это счастье, — сказала женщина.

— Счастье… — прошептал мужчина.

— Да, да, это счастье. Спи. Пусть все будет во сне. Во сне…

— Я боюсь засыпать, Стефани.

— Почему? Почему ты боишься засыпать, любимый?

— Потому что ты можешь исчезнуть.

— Да нет, я рядом. Обними меня крепче. Потрогай вот здесь, — женщина взяла руку мужчины и положила себе на затылок. — Чувствуешь, какие они жесткие и шершавые?

— Жесткие… чувствую. Но они мягкие.

— Мягкие? — не поверила Стефани и прикоснулась своей ладонью к голове. — Мягкие… Вот не думала, что они будут мягкие…

— А о чем ты думала, когда остригла волосы?

— О чем? — Стефани задумалась. — Знаешь, я тебе это не скажу. Давай спать.

Джон долго лежал с открытыми глазами, глядя на большую спальню. Он видел зеркало, в котором отражалось окно. Он чувствовал, что луна поднялась уже довольно высоко и сейчас начнет медленно скатываться к океану. Джон даже представлял сверкающую дорожку, которая тянется по океану к берегу. И думая о луне, он заснул.

На утро мужчина и женщина были голодны. Они быстро оделись и заспешили по широким ступенькам вниз в бар.

Бармен, увидев мужа и жену, подошел к ним и вежливо поклонился:

— Доброе утро.

— Доброе утро, — ответила Стефани, — оно сегодня действительно доброе.

— Да, погода просто замечательная.

— А как ты думаешь, сегодня будет ловиться рыба?

Бармен на мгновение задумался:

— А почему бы и нет? Главное, чтобы повезло.

— Повезло? — Джон посмотрел на Стефани.

— Я тоже так думаю. Когда человеку везет, когда счастье идет ровной полосой, у него получается всё. Я это знаю.

— А у тебя все получается? — вдруг спросил, глядя прямо в глаза Стефани, мужчина.

— У меня? Ночью, мне кажется, у меня получается все. А днем… Почему-то тревожно на душе.

Бармен вернулся с заказом:

— Пожалуйста, бутылочку местного вина.

Бармен кивнул и пошел за стойку.

— Вновь это вино? — спросил Джон.

— Да, это вино для влюбленных. А ведь мы с тобой влюблены друг в друга?

— Да, но при чем здесь это вино, ведь не оно нас связывает?

— И вино тоже нас связывает. Это наше вино, мы можем назвать его вином для влюбленных.

— Хорошо, Стефани, если тебе так нравится, то пусть это местное розовое вино будет называться вином для влюбленных.

Бармен откупорил высокую бутылку и наполнил бокалы.

— Ну что ж, за любовь? — сказал Стефани, поднимая тяжелый бокал.

— За любовь!

Джон и Стефани чокнулись и выпили розового холодного вина.

— Не правда ли, замечательный напиток? Он как-то бодрит.

— Да, по-моему, это местное вино просто замечательное.

— Замечательное — это не то слово. От него у меня появляется безумный аппетит.

— А что, разве ты жаловалась на отсутствие аппетита?

— Да нет, я и так ем с аппетитом. Мне кажется, я никогда в жизни так много и вкусно не ела.

Джон посмотрел на веселое лицо жены, на ее красивые глаза, на упругие губы, на темный загар.

— Что ты на меня так смотришь?

Джон пожал плечами.

— Ты еще не привык к этой прическе?

— Наверное. Я привык, в общем-то, ночью к ней. А сейчас, днем или, вернее, утром она мне вновь кажется удивительной и странной.

— Почему странной? По-моему, она мне очень идет, и я стала другим человеком.

— Ты думаешь, это из-за прически?

— Нет, это… — Стефани задумалась.

— Ну говори, говори. Почему остановилась?

— Я думаю, я хочу найти необходимые слова.

Джон расплатился за завтрак.

— Так вы пойдете на рыбалку? — поинтересовался бармен.

— На рыбалку? — как бы о чем-то вспомнив, проговорил Джон.

— Ну да, ведь ты только что разговаривал о рыбалке.

— Не знаю, что-то мне расхотелось.

— Это я виновата? — спросила Стефани.

— Да нет, ты ни при чем.

— Тогда почему? — настаивала женщина.

— Да я и сам не знаю. А у тебя есть какое-нибудь предложение? — спросил Джон.

— Да. Я предлагаю поехать на дальний пляж позагорать.

— На дальний пляж?.. Что ж, поехали. На рыбалку, если честно, мне не хочется.

— А жаль. Я бы могла поехать загорать одна.

— Так ты не хочешь взять с собой меня?

— Почему же, я очень хочу, чтобы мы поехали вместе.

Джон и Стефани быстро переоделись в свою обычную одежду: в шорты и рыбацкие блузы.

Они не спеша пошли по узким извилистым улочкам за Редбридж, туда, где начинался дальний пляж.

Стефани быстро сняла с себя всю одежду, легла на песок и закрыла глаза. Джон несколько минут сидел, перебирая в ладонях теплый песок. Затем он встал, оглядел пляж, заткнул пробкой бутылочку с маслом, убрал ее в боковой карман рюкзака и пошел к океану, чувствуя, как с каждым шагом песок становится все прохладнее и прохладнее.

Через какое-то время он оглянулся на Стефани, оставшуюся на покатом берегу. Она лежала на спине, закрыв глаза и вытянув руки вдоль тела. А за ней, выше по склону, громоздился брезентовый рюкзак и виднелись первые островки прибрежной травы.

«Ей не следует так долго лежать на солнце», — подумал он.

Потом он подошел к океану и бросился плашмя в прозрачную холодную воду. Вынырнул и поплыл на спине, глядя поверх равномерно бьющих по воде ног на удаляющийся берег.

Перевернувшись в воде, он нырнул до самого дна и дотронулся рукой до шершавого песка и жестких гребней песчаных борозд. Вынырнул и медленно поплыл кролем к берегу, стараясь выдерживать темп.

Подойдя к Стефани, он увидел, что она спит. Он пошарил рукой в рюкзаке, нашел часы и заметил время, когда ее нужно разбудить.

— Она очень устает от этой нашей любви, — сам себе прошептал Джон.

Они прихватили с собой бутылку белого холодного вина, завернув ее в газету и полотенце. Он открыл бутылку, вытащил из нее твердую, пахнущую вином пробку бледно-коричневого цвета, и, не вынимая бутылку из неуклюжего свертка, сделал первый освежающий глоток.

Потом тихо уселся на песок рядом со Стефани и принялся рассматривать женщину и океан.

— Вода всегда холоднее, чем кажется, — сам себе сказал он. — По-настоящему, если не считать мелей, она прогревается только сверху. На этом пляже берега обрываются неожиданно, и на глубине вода обжигающе холодна. Но это только пока, пока тело не согревается от движений.

Джон смотрел на волны, обхватив колени, рассматривал высокие облака и заметил, как далеко к западу ушли в океан на промысел рыбацкие шхуны. Потом он вновь принялся рассматривать Стефани. Песок уже достаточно просох, и там, где он только что ступал, ветер осторожно вздымал песчинки в воздух.

«Боже, до чего же она красива, даже с этой своей странной прической. Она действительно напоминает мальчишку. Если не видеть ее стройное тело, если забыть, что у нее есть такая тяжелая грудь…

Стефани, как бы почувствовав на себе взор мужчины, приоткрыла глаза и улыбнулась кончиками губ.

— Тебе хорошо?

— Да, — коротко ответил Джон.

— Ты уже плавал?

— Да.

— И ты плавал без меня?

— Да.

— А почему ты не разбудил меня?

— Потому что ты очень красиво и крепко спала.

— Я тебе нравлюсь, Джон?

— Да.

— А ты представлял себе свою жизнь без меня?

— Да, — ответил Джон и поднялся с теплого песка.

— Ты опять будешь плавать?

— Нет, на этот раз я не буду плавать.

— Я хочу пить.

Джон подошел к рюкзаку и вытащил большую бутыль с белым вином.

— Выпей.

Стефани взяла бутылку и прямо из горлышка отпила несколько больших глотков.

— Джон, оно еще холодное.

— Я знаю, я только что пробовал.

Она передала бутылку мужчине. Джон, запрокинув голову, сделал несколько глотков. Стефани посмотрела на его кадык, который судорожно дернулся на шее.

«У него очень красивые плечи и шея, — подумала Стефани, — такая, как у юноши. Хотя он уже далеко не мальчишка».

— О чем ты задумалась? — поинтересовался Джон, пряча бутылку в рюкзак.

— Не прячь, я хочу еще вина.

— Пожалуйста, — Джон освободил бутыль от газеты и полотенца, приподнял ее и глянул на солнце, — здесь еще больше половины.

— Давай выпьем вместе.

— Нет, я уже не хочу, ты можешь пить одна.

— Как знаешь.

Стефани запрокинула голову и сделала глоток. Розовое вино тонкой струйкой потекло по ее подбородку, и несколько капель упало на грудь.

Джон сел на колени рядом с ней и языком слизнул эти капли.

— Не надо, Джон.

— Что не надо?

— Не надо так. Я от этого возбуждаюсь.

— Ну и что. Разве это плохо?

— Нет, это очень хорошо.

Стефани обняла Джона за шею и притянула к себе.

— Тебе хорошо?

— Да, — сказал Джон.

— А давай отложим это…

— Зачем?

— Мне так хочется.

— Ну что ж, раз тебе хочется, давай отложим.

— А еще мне хочется, чтобы ты помазал меня этим противным маслом.

— Ты хочешь загореть еще больше?

— Ну конечно, неужели ты не догадываешься?

— Что ж.

Джон достал из рюкзака бутылочку с маслом и слегка смазал подбородок Стефани, щеки и нос. Потом нашел в рюкзаке голубой платок с рисунком и прикрыл ей грудь.

— Пора просыпаться? — спросила она. — А я видела такой чудный сон!

— Ну что ж, досмотри.

— Нет, я уже не хочу его досматривать.

— Почему?

— Не знаю.

Через несколько минут она глубоко встряхнула головой и села.

— Пойдем купаться.

— Пойдем, — Джон поднялся и подал Стефани руку.

Они вошли в воду вместе и заплыли далеко, веселясь и играя под водой. Вернувшись на берег, растерли друг друга большими полотенцами, и Джон протянул завернутую в газету все еще прохладную бутылку вина. Они сделали по глотку и рассмеялись.

— Хорошо вот так просто пить, только для того, чтобы утолить жажду, — сказала Стефани. — Джон, а ты бы хотел, чтобы и я была мужчиной?

— Нет, — он еще раз смазал ее лоб, подбородок и за ушами, — нет.

— Я хочу, чтобы загорело все лицо.

— Да ты и так, Стефани, очень темная, почти как местные жители. Ты даже не представляешь, какая ты темная!

— Ну если это говоришь ты, художник, то я очень рада. Но, знаешь, Джон, я хочу быть еще темнее.

Они лежали на пляже, на твердом, высохшем, но еще сохранившем после прилива прохладу песке. Джон налил немного масла на ладонь, растер его по бедрам женщины, и, когда масло впиталось, кожа ее стала теплого цвета. Он натер маслом живот и грудь, и женщина сонно сказала:

— Ты считаешь, что с этой прической все нормально?

— Да.

— Я очень стараюсь быть хорошей женой. Нет, правда, Джон, правда, милый, днем тебе нечего меня опасаться. Днем мы не позволим себе ничего из того, что бывает ночью. Правда?

— Конечно, Стефани. День — для одного, а ночь — для другого.

— Нет, и день, и ночь созданы для нас.

— Хорошо, пусть будет по-твоему.

Джон положил свою ладонь на ее живот.

— Тебе приятно так? — спросила женщина.

— А тебе?

— Мне приятно любое твое прикосновение.

— А хочешь сейчас? — вдруг сказал Джон.

— Сейчас? Прямо здесь?

— Ну да, сейчас и прямо здесь.

— Хочу.

— Но ведь нас могут увидеть, — рассудительно проговорил Джон.

— Ну и что, пусть видят. Пусть завидуют.

— Представляешь, что они о нас могут подумать?

— Представляю, но, мне кажется, это не имеет никакого значения.

— Если не имеет, то тогда иди ко мне.

Джон опрокинул Стефани на спину.

— Нет, не так, не так. Я хочу быть сверху.

— Ты? Ну что ж, как тебе нравится.

Стефани крепко сжала ладонями виски Джона и вытянулась на нем. Он чувствовал, как набухают ее соски, как грудь делается твердой и упругой.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

— Адрес отеля в Редбридже, неосторожно сообщенный Стефани в Сидней, Но пока еще все спокойно. — Бандероль, газетные вырезки и письма. — Джон Кински читает рецензии в одиночестве. — Стефани первый раз в жизни слышит такой комплимент: она похожа на художника. — Журналисты как всегда врут. — Бренди с минеральной водой — дьявольский напиток, если пить его жарким днем. — Одно из самых главных открытий медицины. — Ночной ветер освежает словно стакан чистой холодной воды.

В отеле, пока Стефани расписывалась за пухлую бандероль, которую принес немолодой почтальон с короткой стрижкой, Джон разглядывал посетителей. В бандероль вложили еще и письма из банка в Сиднее, а почтальон, чтобы чем-то занять себя, стоял у стойки бара и потягивал холодное местное вино. Он же передал и три письма, переадресованные из банка для Джона Кински.

Это была первая почта с тех пор, как Джон и Стефани сообщили в Сидней адрес этого небольшого отеля в уютном рыбацком поселке. И на этот адрес из Сиднея переслали письма и бандероль.

Джон дал почтальону два доллара и предложил выпить с ним еще стаканчик у обитой цинком стойки бара. Стефани сняла с доски ключ и сказала:

— Я приведу себя в порядок и буду ждать тебя.

— По-моему, ты и так прекрасно выглядишь.

— Нет, Джон, я хочу немного прихорошиться. Ведь это для тебя.

— Прихорошиться? — Джон изумленно осмотрел Стефани, которая после пляжа выглядела прекрасно. — По-моему, тебе совсем не надо ничего делать, разве что сменить блузу.

— А вот блузу я менять и не собираюсь.

— Так что же тогда ты хочешь делать?

— Знаешь, Джон, я быстро приму душ, надену юбку подлиннее, чтобы все не глазели на мои ноги.

— Как хочешь.

Стефани улыбнулась и поднялась по лестнице. Джон, допив свой стакан, распрощался с почтальоном, пожал его крепкую руку и пошел пройтись вдоль берега к соседнему кафе.

Приятно было посидеть в прохладе после того, как он шел с дальнего пляжа под палящим солнцем, да еще с непокрытой головой.

Джон заказал себе бутылку местного вина, достал перочинный нож, вытащил из заднего кармана шорт конверты с письмами и вскрыл их. Все три письма были от агентства, которое торговало его картинами. Два из этих конвертов были набиты вырезками из газет и гранками рекламных объявлений.

Джон просмотрел вырезки и стал читать длинное письмо. Оно было обнадеживающим и сдержанно-оптимистичным. Слишком рано было говорить о том насколько удачно прошла выставка и сколько картин будет куплено. Но, похоже, дела шли очень неплохо. Большинство рецензий из самых солидных газет были отличными. Конечно, как и во всяком деле, попадались и плохие. Но этого ведь и следовало ожидать. Джон ни на что другое и не рассчитывал.

В рецензиях были подчеркнуты фразы. Они как раз совпадали с мыслями самого художника. Многие из известных искусствоведов восторженно отзывались о третьей выставке Джона Кински.

Джон подпер голову кулаком, отодвинул в сторону бумаги и принялся пить холодное вино. Оно щекотало небо, легко глоталось. От него совсем не кружилась голова и не чувствовалось ни малейшего опьянения. Вино было чем-то похоже на местный пейзаж: такое же простое, легкое и бесхитростное.

Потом Джон вновь взял в руки письмо от торговца картинами и принялся читать дальше. Джон кивал головой, соглашаясь с мыслями своего торговца, немного сожалел, как и сам владелец агентства, что не может сказать больше о перспективах этой выставки и следующей. Он вообще опасался прогнозов. Но прогнозов опасался и сам Джон. Он прекрасно понимал, что предсказывать — это не очень хорошая примета. Самое главное — критики встретили выставку как нельзя лучше.

Рецензии и вправду превзошли все ожидания Джона. А впрочем, он сам может прочитать вырезки, которые прислал владелец агентства, и убедиться.

Владелец агентства выражал надежду, что Джон теперь счастлив и наслаждается всеми радостями жизни, просил передать наилучшие пожелания жене. Джон одолжил у официанта ручку и принялся умножать цифры, прикидывая, сколько он получит за проданные картины. Потом он сложил несколько чисел и сам себе улыбнулся.

Он задумался о перспективах своей второй выставки, ведь в мастерской в Сиднее осталось еще много картин, которых он никому не показывал. Правда, их видела Стефани, но она не очень разбиралась в искусстве, и ей нравилось все, что делает Джон. Она с восхищением прохаживалась по мастерской, ахала, хлопала в ладоши, подбегала к Джону, целовала его и восхищалась им. Она не уставала повторять:

— Джон, ведь ты гениальный художник. Я никогда не думала, что полюблю художника. Вообще, все люди искусства мне кажутся немного странными и замкнутыми.

— Да что ты, разве я такой? — спрашивал у Стефани Джон.

— Ты даже хуже! — восклицала Стефани.

— Хуже? Хуже чем ты нарисовала, по-моему, не может быть художника.

— Нет, Джон, ты просто замечательный, ты выдающийся, ты гениальный.

Стефани без устали хвалила Джона, и поэтому показывать ей свои картины ему делалось немного стыдно. И в последний раз, когда Стефани просила показать ей то, что он написал за последних несколько недель, Джон пожал плечами и соврал:

— Знаешь, я уже несколько недель ничего не делаю.

— Почему? — спросила Стефани.

— У меня творческий застой.

— У тебя? Я не верю.

— Почему? Ты мне не веришь?

— Да, я тебе не верю, Джон. Я вижу, как сверкают твои глаза, и посмотри на свои руки.

Джон посмотрел на свои перепачканные краской руки.

— А, это… Ты думаешь, что я писал? Я просто кое-что складывал и испачкался об одну еще свежую картину.

— Так, значит, есть свежие картины? Есть новые?

— Ну конечно же, — Джон подошел и развернул небольшой холст.

Стефани с изумлением смотрела на морской пейзаж.

Джон тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Он принялся читать рецензии и не заметил, что выпил уже всю бутылку вина. Он подозвал официанта. Тот услужливо подошел и принял заказ, а Джон, заодно отдал ему и ручку.

Он все еще продолжал читать, когда в кафе, с большой пачкой писем, вошла Стефани.

— А я и не знала, что прислали рецензии! — воскликнула она. — Покажи их мне, пожалуйста.

Официант принес большую бутыль вина и, ставя стаканы, заметил в руках женщины газетную вырезку с фотографией Джона Кински.

— О! — воскликнул официант. — Мистер Кински, оказывается, еще и художник?

— Да нет, в общем-то это так…

— Я так и знал, — сказал официант, — вы не только удачливый рыболов, но и очень известный человек!

— Да, — сказала Стефани за своего мужа, — можете взглянуть.

Официант осторожно взял в руки газету и просмотрел небольшую рецензию на выставку Джона Кински.

— Но ведь здесь мистер Кински одет совсем по-другому, — сказал официант.

— Почему? — спросил Джон.

— Здесь вы в черном костюме, у вас на шее бабочка, вы такой строгий…

— А, это все в прошлом, — ответил Джон.

— Почему в прошлом? Разве вы не будете больше никогда заниматься искусством?

— Не знаю, — Джон пожал плечами, — может быть, когда-нибудь и буду, но пока не настало время.

— Извините меня, все это очень интересно. А мэм тоже художник?

Стефани подняла голову от газетной вырезки и взглянула на официанта.

— Разве я похожа на художника?

Официант виновато улыбнулся:

— Не совсем, но что-то в вас есть.

— Вы имеете в виду мою прическу? — улыбнулась Стефани, поглаживая свою голову ладонями.

— Нет, не прическу. Просто у вас такой вид, какой бывает обычно у известных артистов или художников.

Сейчас на Стефани была короткая юбка и все та же полосатая рыбацкая блуза.

— Нет, мой дорогой, я не художник и к этому ремеслу не имею никакого отношения.

— А кто же вы тогда?

— А вы попробуйте угадать.

Официант присел к столу и пристально взглянул на женщину. Стефани, ничуть не смутившись, улыбнулась ему в ответ. Официант забарабанил пальцами по столу. На его лбу образовались три глубокие морщины.

— Вы, наверное, певица, — выпалил он.

— Я — певица? — Стефани изумилась. — Да у меня голоса нет.

— Голос у тебя, кстати, прекрасный, — сказал Джон.

— Ты так считаешь?

— Да, я уверен, что у тебя прекрасный голос.

— Ты в этом понимаешь?

— Да, разбираюсь.

— Тогда я тебе буду петь арии и серенады, — сказала Стефани.

— Нет, вот это не надо. Лучше слушать шум прибоя и просто разговаривать.

Официант смутился из-за того, что вмешался в разговор мужа и жены.

— Не думайте, не напрягайтесь, — сказала Стефани, — я обыкновенная домохозяйка.

— Вы? Домохозяйка? — ещё более изумленно воскликнул официант. — Вот на кого уж вы совсем не похожи, так это на домохозяйку. Мэм, возможно, киноактриса?

— Джон, — вдруг сказала Стефани, когда официант отошел к стойке бара.

— Что?

— Знаешь, мне страшно от того, что тут пишут.

— Тебе страшно?

— Да, я никогда не ожидала, что ты можешь быть таким известным и знаменитым.

— По-моему, о том, что я очень известный и знаменитый, ни в одной из рецензий не сказано.

— Нет, я о другом. Я думаю о том, что ты станешь очень известным и знаменитым.

— О-о, когда это ещё будет, — отшутился Джон.

— Дай мне прочитать все рецензии, а потом мы снова запечатаем их в конверт.

— Стефани, неужели ты веришь всему тому, что пишут в этих статьях?

— А почему я должна не верить?

— Потому что люди на этих статьях зарабатывают деньги.

— Правильно, ты зарабатываешь деньги на картинах, они — на статьях. Но ты же, Джон, делаешь свою работу на совесть? — спросила Стефани.

— Во всяком случае, стараюсь делать на совесть. Правда, не всегда получается.

— Вот и они, эти критики, тоже стараются делать свою работу на совесть.

Мужчина и женщина помолчали, выпили по полстакана вина, принялись за рецензии.

— Джон, неужели ты думаешь, что я вышла за тебя замуж, потому что ты такой, как пишут в этих статьях?

— Нет, — ответил мужчина, — я думаю, что ты вышла за меня замуж не поэтому. А лучше сложи эти статьи в конверт и не читай.

— Джон, многие ведь были бы счастливы прочесть такие слова о своих злополучных мужьях.

— Я — не многие, — сказал Джон, — и, по-моему, я совсем не злополучный муж. Давай не будем об этом говорить.

— Не будем? Почему? Разве тебе не нравится, когда я рассуждаю о тебе? — спросила Стефани.

— Самое главное, Стефани, что я кое-что заработал на этой выставке.

— Прекрасно, я очень рада. Но мы и так знаем, что эта выставка очень хорошая. И все твои картины прекрасны. Даже если бы эти критики написали отвратительные разгромные рецензии и твоя выставка не принесла бы тебе ни цента, я все равно была бы счастлива и горда.

«А я — нет», — подумал Джон, но промолчал. Он продолжал читать рецензии, поочередно разворачивая вырезки и снова пряча их в конверт.

Стефани вскрыла свои письма и читала их без всякого интереса. Потом она отвернулась к океану. Ее лицо было темное, коричневато-золотистого цвета, волосы она зачесала назад так, как они легли после купания. Там, где ее постригли совсем коротко, у висков, волосы выгорели и стали цвета белого золота, а смуглая кожа оттеняла их еще больше.

Стефани смотрела на воду, глаза ее были грустными. Потом она снова принялась раскрывать конверты. Одно длинное, отпечатанное на машинке, письмо она прочитала очень внимательно, потом принялась за остальные.

Джон, взглянув на нее, подумал, что она вскрывала конверты так, словно лущила горох.

— Что там? — поинтересовался он.

— Чеки.

— На крупную сумму?

— Два — на очень крупную.

— Вот и хорошо, — сказал он.

— Послушай, Джон, не делай вид, что тебе все равно, хоть ты и говорил, что деньги не имеют значения.

— Разве я сказал что-нибудь?

— Нет, ты просто сделал вид, что тебе не интересно.

— Ну тогда извини, Стефани, — сказал он, — действительно, чеки на крупные суммы?

— Нормальные, нам их хватит надолго. Все они — на мое имя, потому что я вышла замуж. Я говорила тебе, что нам следует пожениться. Деньги у нас есть, жить можно. Мы их потратим, но хуже от этого не будет. Для того они и предназначены. И все эти деньги, помимо постоянных поступлений — это деньги моей компании. Так что нам с тобой очень долго не о чем беспокоиться. Все очень просто.

— Выставка покрыла часть аванса и принесла нам еще несколько тысяч долларов, — сказал он, явно обиженный разговорами своей очень богатой жены.

— Ну разве, Джон, это не прекрасно? Ведь выставка еще немного будет работать и, возможно, что-то купят. Совсем неплохо.

— Не выпить ли нам еще чего? — поинтересовался он.

— Давай возьмем что-нибудь другое. Мне, честно говоря, это местное вино пить не хочется.

— А сколько ты его уже выпила?

— Всего бокал. И никакого эффекта.

— А я, знаешь, два, еще до того, как ты пришла, и тоже уже забыл его вкус.

— А есть у них что-нибудь посущественнее? — спросила Стефани.

— Хочешь бренди с минеральной?

— Это уже кое-что.

— Отлично, тогда давай попробуем.

— Ну что ж, давай.

Тот же официант, который читал рецензии, принес бренди, а Джон попросил его принести бутылку холодной воды. Официант налил две большие порции бренди, а Джон положил в бокалы лед и добавил минеральной воды.

— Это приведет нас в чувство, — сказал он. — Правда, пить этот дьявольский напиток до обеда небезопасно.

Женщина сделала долгий глоток.

— Хорошо, — сказала она. — Освежающий, оригинальный, полезный и в меру противный напиток.

Она сделала еще один глоток.

— Джон…

— Что Стефани?

— Я уже кое-что чувствую, а ты?

— Да, — сказал он и глубоко вздохнул, — я тоже чувствую.

Она выпила еще и улыбнулась, отчего вокруг ее глаз появились смешливые морщинки. С холодной минеральной водой, крепкое бренди бодрило.

— Для героев, — сказала она, — совсем неплохо быть героем. Мы ни на кого не похожи. Нам ни к чему называть друг друга «дорогой», или «моя дорогая», или «моя любовь», и еще как-то в этом роде, лишь бы подчеркнуть наши отношения. «Дорогой», «любимый», «ненаглядный» — ужасно пошло. Будем звать друг друга просто по имени, ты меня понимаешь? Зачем нам кому-то подражать?

— Ты очень смышленая женщина.

— Нет, правда, Джон, почему мы должны быть занудами? Почему нам не развлекаться и не путешествовать теперь, когда мы получаем от этого такое удовольствие? Ведь мы можем делать все, что захотим. Будь ты европейцем, по закону мои деньги принадлежали бы тебе тоже. Но они и так твои.

— Да ну их к черту, эти деньги. Что ты завела о них разговор?

— Ладно, Джон. Ну их к черту! Часть из них мы прокутим, и это будет прекрасно. А заняться живописью ты можешь и потом. По крайней мере мы успеем повеселиться до того, как у меня…

— Что у тебя? Ты хотела о чем-то сказать, Стефани? — увидев ее напряженное лицо, поинтересовался Джон.

— Да нет, мне уже стало скучно от этих разговоров. Давай просто развлекаться и поменьше говорить.

— А если я все же начну работать? Стоит только тебе заскучать, и ты сразу же захочешь чего-нибудь еще.

— Ну и работай себе, глупый. Ты и не говорил, что не будешь работать. Кто сказал, что ты не должен работать? Ну кто?

И все же что-то похожее у нее вырвалось. Джон не мог вспомнить когда, потому что его мысли забегали вперед.

— Хочешь работать — на здоровье, а я найду чем себя развлечь. Ведь не бросать же мне тебя из-за этого!

— Ну и куда же мы отправимся теперь? Скоро здесь станет людно.

— Куда захотим, Джон, туда и отправимся. Ты согласен?

— И надолго? — поинтересовался Джон.

— На сколько захотим: шесть месяцев, девять, год.

— Будь по-твоему, — сказал Джон, — но как же все твои дела? Как же твоя компания?

— При чем здесь компания? Там разберутся и без меня. Я и так всю жизнь отдала делу.

— Действительно, Стефани, тебе не мешает отдохнуть. Может быть, еще пару месяцев.

— Почему пару месяцев? Я сколько захочу, столько и буду отдыхать вместе с тобой.

— Я думаю, тебе это скоро наскучит.

— Джон, ты мне никогда не наскучишь. Ты такой славный… Если бы я уже не любила тебя, то теперь непременно влюбилась бы за такое гениальное решение — отдыхать.

— Знаешь, Стефани, такие решения легко принимать, когда не знаешь, к чему это приведет.

Джон и Стефани допили «напиток героев», который теперь уже не казался ни ему, ни ей таким хорошим, и заказали еще бутылку холодной минеральной воды, чтобы приготовить напиток покрепче — безо льда.

— Налей и мне, — попросила Стефани.

— Покрепче? Как себе?

— Ну да, конечно, такой же крепкий, как у тебя. А потом закажем обед и начнем кутить.

— Кутить? Так рано?

— А почему бы и нет? Ведь мы же отдыхаем.

— Хорошо, согласен.

Джон сделал два стакана крепкого напитка. Стефани приподняла свой и чокнулась с Джоном.

— Ну что ж, начинаем.

— Начинаем, — сказал он и пригубил свой стакан. — Я всегда мечтал есть в каком-нибудь заведении, где много местного колорита. Не то что в этих роскошных международных ресторанах, — сказал Джон.

Стефани вздохнула.

— Я расспрашивала всех своих сиднейских друзей и они в один голос рекомендовали мне приехать именно в этот городок и обедать именно в этом кафе.

— А что они здесь делали?

— Кто?

— Ну как же, твои сиднейские друзья.

— О, у меня их так много, и они ездят по всему свету! Я просто расспросила их, и большинство посоветовали мне именно этот городок.

— Знаешь, Стефани, мне почему-то не хотелось бы встречаться с ними, и именно здесь.

— Мне тоже, Джон. В это время года мало кого из моих друзей можно встретить на побережье. Ведь вода еще не совсем прогрелась.

Подошел официант и поинтересовался, не нужно ли им еще чего-нибудь. Джон заказал себе мартини, а Стефани предпочла скруд-райвер — водку с апельсиновым соком.

Вскоре официант принес заказанное. Мартини был холодный, в запотевшем бокале.

— Я пью скруд-райвер, — сказала Стефани, — потому что в нем больше витаминов, чем в твоем напитке.

Она подняла бокал.

— Не лучший выбор, — ответил Джон. — Мартини предупреждает цингу.

— Цингу? — Стефани удивленно воззрилась на своего мужа.

— Именно так, Стефани.

— Неужели? По-моему, ты придумываешь.

— Да, дорогая, мартини предупреждает цингу. Это одно из величайших открытий в истории медицины. Если бы в дальних парусных плаваниях у моряков был мартини, то цинга бы разом прекратилась.

— Я что-то не пойму, — сказала Стефани, — спиртное, вроде, не лечит никаких болезней.

— Ну конечно, не лечит, а вот витамин С лечит. Поэтому я и беру мартини с лимонной корочкой, — и Джон показал на тоненькую светло-желтую полоску лимонной корки, которая плавала в бокале словно опавший лист в фонтане.

— Фантазер! — рассмеялась Стефани.

Но тотчас же опять немного посерьезнела.

— А я-то, было, тебе уже поверила. А тут, оказывается, дело не в мартини, а всего лишь в тоненькой лимонной корочке, — Стефани отпила глоток из бокала. — Тебе не кажется, Джон, что нам стоит проветриться. Вредно все время торчать в четырех стенах, к тому же мы этим могли заниматься и в Сиднее. Так можно и цингу заработать. Твое здоровье!

Джон подозвал официанта, и они сделали заказ. Вскоре тот исполнил его в точности, не разочаровав посетителей. Сперва он принес свежий салат, потом фазана и предложил сыры на выбор. На десерт — фрукты.

Сгустились сумерки. Стефани и Джон вышли на безмолвную улицу. Ночной ветер освежал точно стакан чистой холодной воды. Черные волны океана плескались о сваи длинных причалов, возле которых покачивались рыбацкие лодки.

Изредка тревожно вскрикивала какая-то разбуженная птица, очевидно чайка. Они медленно шагали по набережной. Из темноты доносились резкие сухие удары: это хлестал такелаж по стальным мачтам яхт.

— Я люблю тебя, Джон, — тихо сказала Стефани, когда они уже подходили к отелю, и долго смотрела на него своими большими глазами.

— И я тебя тоже, — тихо ответил Джон.

Он наклонился, поцеловал ее бережно и осторожно. Она взяла его лицо в ладони и вернула ему поцелуй жадно, со страстью.

Потом, в номере, когда Джон лежал, прижавшись щекой к ее груди, а ее пальцы перебирали его волосы бережно, ласково, он чувствовал себя словно волна, накатившая на берег.

«Вот я и дома, — думал Джон. — Шум и хаос опасного пугающего мира остался позади».

Ночью, в темноте своей большой спальни, они лежали в постели в сладкой полудреме.

— Пожалуйста, пойми меня Джон, нам вовсе не обязательно грешить, — сказала Стефани.

— Не обязательно? — переспросил Джон.

— Да, не обязательно. Я понимаю тебя, Джон, мне и так хорошо. Я всегда буду твоей послушной женщиной. Ты не унывай, сам знаешь, я такая, как тебе хочется. Но иногда я хочу быть другой, и пусть нам обоим будет хорошо. Можешь не отвечать, я болтаю просто так, чтобы убаюкать тебя, потому что ты — мой добрый любимый муж и брат. Я люблю тебя и, когда мы отправимся дальше, стану твоей подружкой. А мы собираемся дальше?

— А разве нет? Ты что, забыл? О чем же мы тогда весь день говорили?

— Конечно, можно поехать еще куда-нибудь, но мне казалось, что мы хотели с тобой уплыть с континента на острова.

— Почему же ты прямо мне не сказала об этом?

— Я не хотела на тебя давить. Я же говорила, что мы поедем туда куда ты захочешь. Я всегда буду с тобой. Но, я думала, тебе самому туда хочется.

— Сейчас не время ехать на острова. Там скоро начнется сезон дождей, а потом трава поднимется чересчур высоко и будет прохладно.

— А мы с тобой, Джон, спрячемся в постели, согреемся и будем слушать, как стучит по железной крыше дождь.

— По железной крыше? — переспросил Джон.

— Ну да, по крыше нашего отеля.

— Так ты хочешь поехать на остров, где есть шикарный отель?

— Знаешь, Джон, это совсем не обязательно. Главное, чтобы на нас сверху не лилась вода. Мне так хочется лежать холодной ночью и слушать капли дождя.

— Но там не просто капли, Стефани, там льет как из ведра.

— Ну и черт с ним, пусть льет. Главное, чтобы нам было тепло и уютно.

— На острова… — повторил Джон.

— Да. Если хочешь, ты можешь там работать, как Гоген.

— Как Гоген? — улыбнулся Джон.

Но Стефани не заметила в темноте его странную мягкую улыбку.

— Ну да, как Гоген. Ведь он же уехал от цивилизации на острова, где писал своих туземцев, а потом прославился.

— Да, перспектива довольно заманчивая, но, я думаю, я еще долго не смогу работать.

— Почему? Почему не сможешь? Разве я тебе мешаю?

— Нет, Стефани, здесь дело не в этом.

— А в чем же тогда дело?

— Я не знаю как тебе объяснить… Но пока я не готов к тому, чтобы снова начать работать.

— По-моему, Джон, ты очень устал после этой выставки.

— Возможно…

— Так мы поедем с тобой? Спрячемся в постель и будем слушать как стучит дождь по крыше…

— Но я же тебе говорил, что ливень…

— Хорошо, пусть будет ливень.

— Стефани, в принципе, мне все равно куда ехать. Но на островах сейчас не очень… Все дороги размыты, никуда не поедешь, сядем на одном месте, как посреди болота… А трава там такая высокая, что ничего не увидишь.

— Так куда же тогда ехать?

— Не знаю. Может быть, в Европу, в Африку, в Испанию, во Францию… Но, честно говоря, мне и туда не очень хочется. Мне нравится здесь.

— Здесь? На этом побережье? Тебе еще не надоело?

— Нет, не надоело.

— Но, послушай, Джон, неужели нигде не найдется теплого уголка, где мы смогли бы плавать как здесь?

— Почему нигде? Можно, например, поехать в Европу, и мы сможем плавать как здесь.

— Какая скука! Тогда подождем с Испанией, я хочу загореть побольше.

— А что ты там говорила насчет загара?

— Я хочу загореть.

— А зачем тебе быть такой темной?

— Не знаю…

— Почему тебе иногда чего-то хочется?

— Сейчас больше всего на свете мне, например, не хватает загара. Конечно, из того, чего у меня еще нет. Разве тебе не хочется, чтобы я стала совсем черной?

— Ну еще как! — прошептал Джон.

— Ты думал, я не смогу так загореть?

— Почему? Можешь загореть.

— Вот я и смогла. У меня кожа такого же цвета как у львицы. А они иногда бывают очень темными. Но я хочу загореть вся и скоро своего добьюсь. И ты станешь смуглее индейца или туземца. И тогда мы будем совсем не похожи на других. Теперь понимаешь, почему это так важно?

— Какими же мы будем?

— Не знаю. Может быть, мы станем самими собой, но несколько другими. Такими мы и останемся, да?

— Возможно.

— Давай поедем по этому же побережью и найдем другое место, не хуже этого.

— Так и сделаем. Есть много диких уголков, где летом никого нет. Возьмем машину и сможем добраться в любой уголок, куда наша душа пожелает. Стоит хоть раз в жизни загореть как следует, и мы навсегда останемся такими, если не будем жить летом в городах.

— В городах? Неужели ты хочешь стать совсем черной, Стефани?

— Да, насколько возможно. Жаль, что во мне нет туземной крови, а то я стала бы такой темной, что тебе не устоять. Скорее бы наступило завтра, и я снова пойду на пляж.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

— Чак и Билли наконец-то выезжают в Редбридж. — Долгую дорогу может скрасить только разговор о женщинах. — Джилли, набитый автобус, тряская дорога и… — При свете шум волн не кажется таким загадочным. — Гараж мистера Томпсона. «Так вот почему Джон и Стефани так редко выходят из номера!» — догадался владелец гаража.

Проехав миль двадцать в молчании, Чак и Билли посмотрели друг на друга.

— Что ты такой невеселый, Чак?

— Да не знаю, честно говоря, чему радоваться, Билли.

— Я не о том говорю, что надо радоваться. Просто развесели меня чем-нибудь.

— Тебя развеселить? Да ты что, с ума сошел? Что я тебе, клоун?

— Хотя бы расскажи что-нибудь, дорога будет легче.

Билли нервно барабанил тонкими пальцами по приборному щитку.

— О чем тебе рассказать?

— Расскажи о женщинах.

— О женщинах? — Чак посмотрел на Билли, потом вновь уставился на дорогу. — О женщинах… О женщинах это ты мастер рассказывать, а я, признаться, их не очень люблю.

— Да ладно тебе, не очень любишь… Эту, небось, трахнул ночью?

Чак вновь взглянул на Билли и кивнул.

— А что мне оставалось? Ты же ловил рыбу.

— Так ты расскажешь или нет? А то от тоски сдохнуть можно. Если не будешь говорить, я начну пить виски.

— Э нет, пить мы пока не будем. Только когда доберемся до Редбриджа.

— Тогда рассказывай.

Чак задумался. Дорога летела под колеса их зеленого форда.

— Говоришь, о женщинах?

— Ну да. Об убийствах я с тобой разговаривать почему-то не хочу.

— Лучше бы я тебе рассказал об убийствах.

— Нет, Чак, избавь меня. На работе, да еще о работе разговаривать, — это уж слишком!

— Так и быть, я расскажу тебе одну историю, правда, она мне и самому кажется довольно странной.

— Расскажи, я очень люблю всякие странные и загадочные истории, в особенности связанные с какими-нибудь извращениями.

— Да ты что, Билли, с ума сошел? Разве я похож на извращенца?

Билли посмотрел на Чака:

— Нет, на извращенца ты, пожалуй, совсем не похож. Эдакий здоровый мужик. Извращенцы, обычно, такими не бывают.

— Вот и я говорю, так что не надо ко мне цепляться с этим.

— А я и не цепляюсь, Чак. Ты будешь рассказывать или я достаю виски?

— Я тебе сейчас как достану, так ты забудешь, где находишься!

— Ладно-ладно, Чак, успокойся. Рассказывай.

Чак наморщил лоб:

— Знаешь, Билли, начало я тебе не буду рассказывать, потому что это тебе все равно ни о чем не скажет. Итак, как-то я выехал по одному делу, выехал на рейсовом автобусе.

— Ты на рейсовом автобусе? Разве такое бывает?

— Это было очень давно, я был помоложе.

Билли кивнул.

— Ну-ну, так я слушаю историю, а ты городишь какую-то ахинею.

— Меня должны были ждать на вокзале. Я вышел из автобуса с саквояжем в руке и осмотрелся. Меня пригласила одна старушка, она хотела уладить дело со своим наследством. Но старушка встречать меня не пришла, я бы ее узнал. Я подумал, что она где-то рядом, и начал осматривать всех встречавших. Но перед автовокзалом никого не было и мне показалось, что обо мне забыли.

Я тогда подумал, что старушка слегка сумасшедшая и зря я трясся в этом мерзком рейсовом автобусе целых сто миль. Тогда стояла страшная жара. Я как сейчас помню, как вспотел в этом разбитом автобусе.

Я стоял посреди площади, потом вытащил из кармана платок и вытер вспотевшее лицо. Солнце, Билли, пекло вовсю, ты даже не можешь себе представить, какая жара стояла в этом городке. Я уже решил спросить про дорогу и добираться собственными силами, но в этот момент заметил молодую девушку, которая пряталась в стенной нише.

Меня тогда удивило, что она так просто стояла в этой нише и смотрела на меня. Мне даже показалось, что она прячется. А может быть, ей было нечего делать и она проводила время, рассматривая приезжающих.

— Чак, это никакая не история, это просто ахинея. И от нечего делать ты несешь мне всякую ерунду.

— Нет, ты послушай дальше. Так вот, эта девчонка смотрела мне прямо в глаза, и я подошел к ней. Еще там, на площади, мне подумалось, что она слишком любопытна для своего возраста. Я посмотрел на нее, отвернулся и пошел на поиски какого-нибудь человека, чтобы разузнать, как добраться до дома этой сумасшедшей старушки, которая вызвала меня. И, знаешь, когда я уже вошел в здание автовокзала, кто-то довольно робко дотронулся до моего рукава.

Я оглянулся; это была та самая девушка. Она мне сказала, что ее зовут Джилли и что ей велели встретить меня. Знаешь, Чак, все время, когда она говорила, ее глаза были опущены.

Я спросил, не мать ли прислала ее, и она сказала, что да. И тут же добавила, что нам надо сесть еще на один автобус и ехать. Я тогда удивился, что у старушки такая юная дочь. Правда, и я тогда был еще довольно молодым.

Девушка смущенно поглядывала на меня, а я поинтересовался, далеко ли ехать. Она отрицательно покачала головой, так и не подняв глаз. А я, сам не зная почему, заподозрил, что девушка что-то задумала.

«Ну что ж, — говорю я, — на автобусе так на автобусе. Поехали».

Она кивнула и легко зашагала впереди меня. Я молча следовал за ней и все время рассматривал ее фигуру. На ней, Билли, было простенькое красное платье, слишком короткое для нее. Оно едва закрывало колени. Руки и икры были обнажены, кожа золотилась от солнца.

Я отметил про себя, что у нее какая-то кошачья поступь. Ее черные волосы, зачесанные назад и собранные в хвост, доходили ей до талии. У нее было почти совсем созревшее, уже тяжелое тело, а лицо… Знаешь, Билли, бывают такие лица у женщин, очень детские, но что-то не вязалось с ее лицом, скорее глаза. Это были глаза уже взрослой женщины.

Я тогда спросил, как она меня узнала. Она посмотрела на меня и ответила: «Мама описала вас».

На площади перед вокзалом стояла очередь на автобус. Очередь была очень длинной. Я и Джилли оказались в этой бесконечной очереди последними. Я предложил взять такси, но Джилли покачала головой и сказала, что надо ехать на автобусе.

Каким-то чудом мы смогли втиснуться в этот автобус. Джилли смотрела перед собой как бы в пустоту и по-прежнему не поворачивалась ко мне. Я тогда подумал, что ей не хочется со мной разговаривать, но мне нравилось, что она не пытается нарушить наши отношения, что она относится ко мне с каким-то уважением. Возможно, мать рассказала ей, зачем она вызвала меня.

— Послушай, Чак, это было в то время, когда ты работал частным детективом?

— Да, я как раз только начинал.

— Тогда все понятно.

— Но у меня тогда еще не было даже лицензии. Кое-как я втолкнул Джилли на подножку автобуса, а сам примостился за ней. Я не мог сделать ни шага. У меня была только одна возможность, поставить ногу и обеими руками ухватиться за поручни. Так вот, Билли, я думал, что навряд ли удержусь до следующей остановки, но кто-то крикнул: «Подвинь-ка ноги еще!» Я не мог этого сделать, потому что мне мешали ноги Джилли.

Тогда какой-то здоровенный мужик толкнул меня в спину, начал кричать и ругаться. Он попытался просунуть свою ногу между мной и Джилли. Я изловчился и немного подвинулся к девчонке. И, представляешь, мое бедро оказалось зажато между бедрами Джилли. Дверь с трудом захлопнулась. Мне показалось, что я задыхаюсь. Я пробовал занять лучшее положение, увлекая за собой плотно прижатую ко мне Джилли. Опять послышались недовольные голоса. Спина Джилли так плотно прижалась ко мне, что я сквозь тонкую ткань ощутил всю горячую жизнь ее тела.

Представляешь, Билли, молоденькая девушка плотно-плотно прижимается ко мне в душном автобусе?

— Ну что ж, ты ее и трахнул прямо в автобусе?

— Да нет, Билли, я не о том. Слушай дальше.

— Давай-давай. Уже интересно.

— Автобус покатил вперед. И, знаешь, мне было не до того, чтобы смотреть в окошко. От этой Джилли исходил такой сильный запах… Знаешь, запах этот мне понравился, хотя я не люблю запахов духов и одеколонов.

На затылке, у самой границы волос, у этой девчонки была маленькая такая родинка. Она, наверное, даже не знала о ней. Но кто-то, конечно, ей об этом расскажет, и я ощущал всю ее чувственность, словно стекавшую с плеч. Ниже, там где они соприкасались совсем тесно, тело ее жило какой-то смутной жизнью. Она совсем не пыталась отстраниться.

Когда автобус подпрыгивал на выбоинах, мы еще теснее прижимались друг к другу, и у меня возникло неясное ощущение, что она легонько сжимает мое бедро. Она была в каком-то нервном напряжении.

— Ну давай, давай, быстрее рассказывай, Чак, не тяни!

— Не спеши, Билли, все по порядку. Постепенно пассажиры утрамбовались, и вдруг мне показались, что наше тесное соприкосновение вот-вот закончится. Но девушка не пыталась не только освободиться, наоборот, постепенно свыклась с этой близостью, сживалась со своим бесстыдством.

Наконец, она выбрала нужное положение, воспользовавшись дикой давкой. Я решил, что такое насильное объятье ей нравится, и не увидел в этом ничего плохого.

Автобус остановился. Несколько пассажиров сказали, что им надо выйти, и пришлось их пропускать. Я с каким-то сожалением отделился от Джилли, затем спустился на землю. А Джилли и еще несколько человек вышли.

Когда я вновь влез в автобус, то не сразу понял, почему Джилли стояла лицом ко мне. Хотя давка стала меньше, мне показалось, что она усилилась. Лицо девушки было рядом с моим лицом, она немного отвернулась и, не зная куда смотреть, опустила глаза.

Иногда ее лоб касался моей щеки. Я заметил, что на ней не было лифчика; ее груди, чуть распластанные на моей груди, были твердыми и горячими. Из-за выбоин на дороге, соски ее, как два жестких желудя, впивались мне в кожу.

Я почувствовал, что у меня возникает желание. А Джилли не сразу осознала это. Я спросил сам себя — представляешь, Билли, я тогда был еще наивным — я спросил у себя, понимает ли она, что происходит с нами. Но ее взгляд убегал в сторону.

Еще у вокзала я заметил, что невинности во взгляде этой девчонки не было. Иногда я чувствовал, как вздрагивает ее живот, в какое-то мгновение она прижималась ко мне самым низом живота, а я ощущал всю ее скрытую, но пока еще сдерживаемую силу.

Мое желание, Билли, ты представляешь, стало явным. Его выдавали мои джинсы. И тогда я подумал, что теперь ничто не может скрыть от этой девчонки мою страсть. А она могла быть смущена внезапным откровением моего желания.

Мне показалось, что все в ней вспыхнуло, всем своим тесно прижатым ко мне телом она стала искать нового сближения. А лицо ее по-прежнему оставалось далеким и невозмутимым. И хотя глаза ее были опущены, она, искоса поглядывая на меня, заметила, что я не свожу с нее взгляда.

Быть может, ей не нравилось, что я нарушил ее затворничество, и тогда я подумал: «Ей, вероятно, кажется, что я ее презираю». А потом, после того как она на мгновенье прикрыла глаза, словно засыпая, понял: ей хочется остаться наедине со своим желанием.

— Ну ты, Чак, рассказываешь!

— Нет, Билли, это на самом деле было со мной.

— Ну ладно, давай дальше, по-моему, ты дошел до самого интересного.

— Так вот. Тело Джилли было каким-то медленным, и оно принялось совершать едва заметные движения: она то отходила, то вновь прижималась ко мне. Мне захотелось посмотреть на ее лицо. Я глянул: оно застыло, только подрагивали ноздри, а глаза были полуприкрыты, как будто она хотела выдать свою сонливость за действие жары.

Это длилось до того мгновенья, пока ищущая друг друга плоть не вошла в тесное соприкосновение: Джилли напряглась и застыла без движения, словно без оглядки покоряясь мне. Автобус остановился. Она без всякой спешки оторвалась от меня и сказала; «Мы приехали».

— Не понял, Чак. Как приехали?

— Ну автобус остановился, и мы приехали.

— Так что, ты даже ее не трахнул?

— А как я ее мог трахнуть в набитом людьми автобусе?

— Чак, ну и истории ты рассказываешь, полная ерунда!

— Знаешь, Билли, я ее трахнул все-таки, но уже потом, в доме этой старухи, на конюшне. Но это уже совсем другая история.

— Слушай, Чак, лучше бы ты рассказал мне вторую историю, про конюшню, эта какая-то скучная и неинтересная.

— Самое странное, Билли, что именно эта близость с Джилли мне помнится куда больше всех других встреч. Я запомнил ее, а остальное забылось.

— Ну конечно, — вздохнул Билли, — я тоже многих женщин забываю, а какие-то из них запоминаются почему-то на всю жизнь.

— Да, Билли, вот так произошло и у меня. Ты, конечно, можешь сказать, что такая история больше подходит мальчику, чем мужчине, но в том-то ее и прелесть.

Чак пристально всмотрелся в дорогу, которая летела под колеса их зеленого форда. Билли откинул голову на спинку сиденья и стал смотреть в низкий потолок машины.

— Чак, — наконец сказал он.

— Что? Ты хочешь еще одну историю? Они же тебе не нравятся.

— Да нет, я вот все время думаю о ночи, когда мы с тобой ловили рыбу.

— Это ты ловил рыбу, а я был с Нолой.

— Ну и как она, ничего?

— Ты же сам ее попробовал.

— Ай, Чак, я не про это. Помнишь про наш разговор? Помнишь, я тебя еще спросил, можешь ли ты кого-нибудь убить просто так, для удовольствия?

Чак качнул головой.

— Я же сказал тебе, что нет.

— А я все время возвращаюсь к этим мыслям, — задумчиво проговорил Билли. — Я, наверное, начинаю стареть, Чак, и что-то меняется в моей душе, хотя, я думаю, мы с тобой навсегда останемся прежними. Единственное, что меня останавливает, так это боязнь тюрьмы.

— Да, я тебе не завидую, — проговорил Чак.

— Да, я бы хотел вычеркнуть эти четыре года из своей жизни, забыть о них, но ничего не получается.

— Да хватит тебе, Билли, грустить. Не так уж все и плохо.

* * *

Стефани так и заснула, запрокинув голову, задрав подбородок словно лежала под солнцем на пляже. А потом повернулась к Джону и свернулась калачиком.

Джон не спал. Он прислушивался к ее ровному дыханию и думал о прошедшем дне.

«Возможно, ты все равно не смог бы начать работать сегодня и, наверное, лучше всего, что не вспоминаешь о работе и наслаждаешься тем что есть. Когда будет нужно, тогда и начнешь. И ничто тебе не помешает. Последняя выставка удалась, и ты сможешь написать картины для новой, картины, которые будут лучше прежних.

Конечно, сегодняшнее сумасбродство — забавное, хотя кто знает, что в этой жизни баловство, а что — всерьез. Пить бренди днем — никуда не годится, конечно, а простые аперитивы уже кажутся пустяком. Это скверный признак.

Но как красива Стефани во сне! И ты тоже заснешь, потому что на душе у тебя спокойно. Ты ничего не променял на деньги. Все, что она говорила о деньгах, — правда, все до последнего слова. Какое-то время ты сможешь жить беззаботно. Что там она говорила о крахе?»

Потом он устал вспоминать, посмотрел на нее и легко, чтобы не разбудить, коснулся губами щеки. Он очень любил ее и все, что с ней связано, и уснул, думая о ней и о том, как завтра они загорят еще сильнее, какой смуглой станет ее кожа и какой загадочной может быть Стефани.

Он чувствовал, что любит ее всем своим сознанием, всем своим телом, каждой клеточкой своей кожи, каждым прикосновением пальца.

Мужчина и женщина сладко спали, а за окном шумел ветер. Тяжелые волны океана накатывали на берег, с шумом разбивались о него и медленно отходили назад. Скрипели у причала рыбацкие шхуны, стучал о мачты и о борта такелаж яхт, плескались волны.

Они не слышали, как затемно к берегу шли, негромко переговариваясь, рыбаки, как тихо скрипели уключины лодок, когда те отчаливали от берега. Они сладко спали. Джону снился необитаемый остров с высокими раскидистыми деревьями. А Стефани видела Эдем, видела огромное поместье, видела своих детей.

Она даже плакала во сне. Но ни Джон, ни Стефани не видели этих слез: мягкая подушка легко впитывала влагу. Женщина все теснее прижималась во сне к мужчине. Она инстинктивно подбиралась к нему, а Джон, положив свою горячую ладонь ей на плечо, видел во сне, как раскачиваются в далеком синем небе кроны высоких деревьев. И ему тоже казалось, что он лежит на пляже под лучами палящего солнца.

Наутро Стефани и Джон опять-таки были голодны. Они не спешили подниматься с кровати. Стефани долго лежала, глядя в потолок, смотря на яркие солнечные блики, которые причудливым узором ложились на идеально ровную белую поверхность.

— Ты голоден? — наконец, спросила Стефани, продолжая глядеть в потолок.

— Конечно, как всегда, — ответил ей, улыбаясь, Джон.

— Ну тогда в чем дело? Чего же мы лежим?

Стефани нехотя поднялась с кровати, накинула халат и прошла в душ. Джон, лежа в постели, видел сквозь приоткрытую дверь, как Стефани стоит под упругими струями воды, запрокинув назад голову. Он видел, как она улыбается и все пытался угадать ее мысли.

«Интересно, о чем она думает? Почему она никогда не заговаривает первой о своих детях? Такое впечатление, что она осталась в мире совсем одна. Но и я же не очень-то откровенен с ней. Мы, кажется, говорим обо всем, кроме как о своей жизни, о своей прежней жизни, — уточнил для себя Джон Кински. — А может, у нас и не было прежней жизни? Может, мы, прежние, уже мертвы? А я и Стефани — это сейчас совсем другие люди, у которых нет ни прошлого, ни будущего, а есть только сегодняшний день. Ведь, в самом деле, существует только сегодня. А завтра… завтра нет. Каждое завтра после полуночи становится сегодня, и оно никогда не наступает. И все сделанные картины существуют только в прошлом.

Почему я опять подумал о картинах? — остановился Джон, — почему я вновь и вновь возвращаюсь к ним? Я же ведь поехал сюда, чтобы забыться и не думать о них, а они вновь встают в моих глазах, и я уже представляю себе, как нарисовал бы то или другое, как засветился бы на моих полотнах океан, каким глубоким и прозрачным было бы небо… Но эти мои картины, они же никому не нужны, кроме меня самого. А все, что пишут о них критики, — ерунда. Это все нужно им, а не мне. Я сам знаю себе цену, знаю, на что способен, знаю свой потолок, знаю, выше чего мне не подняться. Хотя очень хочется… Вот это-то и угнетает меня, от этого я и хочу убежать, и бегу на край света. Может, это и свело меня со Стефани?»

Но тут грустные мысли Джона прервал голос Стефани, которая, перекрывая шум воды, крикнула:

— Джон, а тебе нравится по утрам мыться горячей водой?

— Почему горячей? — лениво ответил Джон, — если утром помыться горячей водой, то вновь захочется спать. Я всегда моюсь только холодной водой.

— Но холодная вода — это же ужасно! — сказала Стефани.

— Не более ужасна, чем кипяток.

Джон поднялся и подошел к приоткрытой двери ванной. Стефани переступила край низкой ванны и, не закручивая краны, прошла в комнату. Джон некоторое время молча стоял, глядя на то, как Стефани оставляет влажные следы на паркете.

«Нет, нужно быстрее помыться и идти есть. Так недолго и умереть, — подумал Джон, становясь под душ и улыбаясь своей мысли. — Это будет не лучшая из смертей».

За завтраком Стефани и Джон одновременно пришли к выводу, что местное вино — лучший напиток. Лучший в том смысле, что идеально подходит для местного климата. Плотно позавтракав, Джон спросил у официанта:

— А нельзя ли где-нибудь взять напрокат автомобиль?

— Да, в гараже Томпсона. У него есть три машины. Правда, не ахти какие, но для местных дорог вполне подойдут. Вы же не собираетесь ехать по автостраде?

— Конечно же нет, — рассмеялась Стефани, — мы поедем вдоль побережья.

— У него есть машина с приводом на все четыре колеса? — поинтересовался Джон.

— У него есть небольшой джип, довольно, правда, потрепанный, но, думаю, он не подведет.

— А где это? — спросила Стефани.

— Да тут совсем неподалеку, за гаванью, — официант показал рукой в открытое окно туда, где за частоколом мачт шхун и яхт виднелось приземистое здание белого цвета. — Это вон там, видите?

— Да, спасибо, мы непременно воспользуемся вашим советом.

Джон и Стефани не спеша пошли вдоль набережной. Шум волн уже не казался таким загадочным, крики чаек только раздражали и сделались назойливо-будничными.

Наконец, они миновали гавань и вышли к тому месту, где городок кончался. Дальше расстилалась выжженная солнцем равнина, с редкими куполами холмов. Невысокое белое здание лишь отдаленно напоминало гараж: у него было всего лишь три стены. А крышу легко можно было назвать навесом.

В полутемном помещении тускло поблескивали бамперы трех подержанных машин. Владелец гаража, мистер Томпсон, сидел в тени навеса на колченогом стуле и лениво покуривал дешевую сигарету.

«Какой живописный тип, — подумал Джон, — его легко было бы написать».

Владелец гаража приоткрыл один глаз и искоса глянул на Джона и Стефани. Мистер Томпсон узнал их по описанию. Ведь в городке в это время года туристов почти не было, а те немногие отдыхающие, которые решились провести отпуск на побережье, были известны всем.

Он только удивился, почему эта пара так поздно пришла к нему, ведь по его расчетам на исследование Редбриджа у тех должно было уйти максимум день или два.

Мистер Томпсон не спешил начинать разговор. Он любовался Стефани, ее длинными загорелыми ногами, тяжеловесным бюстом, который угадывался под свободной рыбацкой блузой.

«Повезло же ему, — мистер Томпсон покосился на Джона, — вот мне бы такую женщину! Я бы знал, что с ней делать, а этот тип, по-моему, только скучает рядом с ней. Хотя теперь ясно, — признался сам себе мистер Томпсон, — почему они так долго не появлялись у меня. С такой женщиной не стоит отходить далеко от постели. С ней можно вообще провести несколько месяцев под одеялом».

Стефани словно бы отгадала тайные помыслы мужчины и взяла Джона под руку. Тот, наконец вспомнив, зачем они забрели в этот живописный уголок городка, обратился к владельцу гаража:

— Это вы мистер Томпсон?

— Конечно я. Правда, у нас есть еще один Томпсон, но вряд ли он вам может понадобиться. Он — ветеринар, а такие люди, как вы, по-моему, к ним никогда не обращаются.

— Почему вы так решили?

— Потому что с вами нет ни собаки, ни кошки, а лошадей вы, конечно же, сюда с собой не привезли.

— Это мысль, — сказала Стефани, — неплохо было бы покататься здесь верхом. Джон, ты умеешь ездить верхом? — неожиданно спросила Стефани.

— Нет, мне как-то не приходилось служить в кавалерии, и в цирке я тоже не работал.

— Я тоже не служила в кавалерии и не работала в цирке, а ездить верхом люблю.

— Ну что ж, у богатых свои причуды, — развел руками Джон.

— Да нет, это просто замечательно — скакать верхом! — воодушевилась Стефани. — Это чем-то напоминает любовь, только это несколько другое.

— Другое в чем? — осторожно спросил Джон.

— Это другое — в ощущениях.

Наконец, Стефани снова вспомнила, что они с Джоном не одни.

— Извините, мистер Томпсон, — сказала она, — мы просто с мужем немного одичали за последние дни и перестаем замечать окружающих.

— Это бывает, — кивнул владелец гаража, — тут все забывают о своих горестях и несчастьях, тут все счастливы. Это такое место.

— Все счастливы? — спросила Стефани. — Неужели есть такие места, где счастливы все?

— Нет, тут счастливы только те, кто приезжают отдыхать. Я бы, наверное, тоже был бы счастлив, если бы приехал в большой город отдохнуть. Как я понимаю, вы пришли ко мне не для того, чтобы поболтать? — вернулся на землю мистер Томпсон.

— Безусловно, нас интересует машина.

— Вы надолго хотите ее взять? — спросил мистер Томпсон.

— Не знаю, мы еще не решили, — ответила Стефани и взглянула на Джона, спрашивая: — Как ты считаешь?

— По-моему, можно взять на неделю. Больше мы вряд ли высидим здесь. А если хотите, мы можем просто купить ее у вас.

— Нет, что вы, — сказал мистер Томпсон, — брать большие деньги за такие старые машины я не могу. Да и вообще, я к ним привык и они еще послужат мне, да и вам тоже. Выбирайте, какая лучше. Вам для далеких поездок или просто отъехать на несколько миль, чтобы скрыться с глаз любопытных?

— Нам нужно и для того, и для другого, — уверенно сказала Стефани.

— Тогда берите вот этот джип. Он, конечно, неказист с виду, но у него мощный мотор, а главное, широкие и мягкие сиденья.

— Они откидываются? — поинтересовался Джон.

— Я думаю, вам это не понадобится, но, при желании, можете и разложить.

Мистер Томпсон провел Стефани и Джона в гараж, лукаво улыбнулся, похлопав по протертой коже обивки сиденья.

— Ну что ж, сколько вы хотите за вашу машину, если мы берем ее на неделю?

Лицо Стефани внезапно сделалось отстраненным и деловым. Джон с испугом посмотрел на нее. Его всегда пугало то, когда Стефани начинала говорить о деньгах и рассказывать о своей компании. Но тут же Стефани спохватилась и приветливо улыбнулась мистеру Томпсону.

— Так сколько вы хотите?

Владелец гаража немного задумался:

— Знаете, сейчас не сезон, и поэтому брать дорого мне как-то неудобно, но, с другой стороны, и заказов у меня мало…

Не торгуясь, Стефани уже хотела было вытащить портмоне, как Джон остановил ее:

— Я сам расплачусь, ладно?

Стефани хотела возразить, но потом спохватилась:

— Конечно.

Джон взял за локоть мистера Томпсона и отвел его в сторону.

— Тебе совсем не обязательно знать, сколько я заплатил, — сказал Джон, вернувшись к Стефани с ключом в руках.

— Знаешь, я так давно не водила машину, что боюсь разбить ее о первый же попавшийся столб.

— Да нет, в этих краях не так уж много столбов. Тебе, Стефани, и не придется вести машину, ведь мы, по-моему, с тобой договаривались, что за рулем буду сидеть я?

— Неужели? — изумилась Стефани. — Когда это мы с тобой успели договориться?

— Ночью. Ты что, забыла?

— Не знаю, — удивилась Стефани, — по-моему, ночью мы говорили о другом.

— Да, о другом, но ты, наверное, уснула и просто во сне кивнула мне головой.

— Хорошо, дорогой, я согласна. Кивнула так кивнула.

Джон сел в джип, завел машину и выехал из гаража. Он сделал пробный круг по двору и удовлетворенно кивнул мистеру Томпсону.

— Машина что надо. Мотор работает отлично.

— А как же! — воскликнул тот. — И, заметьте, бензина я залил полный бак.

— А где у вас можно заправиться?

— Приезжайте ко мне в гараж, я вас заправлю. Если хотите, могу дать про запас две канистры.

— Возьмем? Ведь неизвестно, куда нас с тобой занесет, — предложила Стефани, садясь рядом с Джоном на скрипучее сиденье.

— Конечно возьмем.

Томпсон удалился под навес, принес две красные канистры, тяжело забросил их в кузов джипа. Джон хотел расплатиться, но Томпсон махнул рукой:

— Это входит в те деньги, которые вы мне уже дали.

— Тогда нет проблем.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

— Небольшой рыбацкий поселок. — Как жаль, что крупные капли дождя не стучат по железной крыше. — Джону Кински нужно научиться любить себя больше других, что утверждает Стефани Харпер. — Какой замечательный бурнус у шейха Амаля! — Короткая стрижка Стефани и шкурка зверька. — Отвечать вопросом на вопросы запрещено. — капельки дождя на лице изменяют цвет кожи. — лучше, если другие не знают, что ты пьешь. — Почему слепого рыбака называют Пауком. — Невидящий взгляд голубых глаз.

Во второй половине дня, после обеда, маленький приземистый джип спустился по унылой дороге, идущей через холмы и вспаханные поля вдоль лежащего по правую сторону от дороги темно-синего океана, и выехал на пустынный монотонный проселок. Далеко впереди, на самом берегу океана, громоздился большой отель и казино, а слева остались посадки молодых деревьев и побеленные или коричневые, обшитые деревом, домики, окруженные низкорослыми садами.

Мужчина и женщина в машине медленно катили по дороге, глядя на великолепный пляж и открывшиеся в конце дня невысокие горы. Впереди было устье впадающей в океан реки. Начался отлив, и за ослепительной полосой песчаного берега они увидели старинный рыбацкий поселок, а по другую сторону залива их взору открылись зеленые холмы и на дальнем мысу высокий маяк.

Джон остановил машину.

— Смотри, как здесь красиво! — воскликнула женщина.

— И там есть кафе со столиками под деревьями, — сказал Джон, — под старыми деревьями.

— Какие странные деревья! — воскликнула Стефани. — Почему здесь сажают мимозу?

— Знаешь, чтобы было красиво.

— Наверное… Все выглядит каким-то неуютно новым, но пляж великолепен и людей там совсем нет. Я таких почти нигде не встречала. Во всяком случае, песок на всех пляжах не такой ровный и мелкий, как здесь. Но для начала мы свернем в кафе.

— А ты что, проголодалась, Стефани?

— Нет, но я думаю, что нам не помешает съесть что-нибудь местное и выпить вина. Скорее всего, здесь оно другое.

Они проехали немного назад по правой стороне дороги. Джон заехал на обочину и выключил зажигание. Мужчина и женщина прошли к столикам под деревьями. Им приятно было есть и чувствовать на себе взгляды незнакомых людей, сидящих за другими столиками.

Ночью поднялся ветер и в угловой комнате, на одном из верхних этажей большого отеля, было слышно, как обрушиваются на берег тяжелые волны. В темноте мужчина натянул поверх простыни легкое одеяло, а женщина сказала:

— Ты доволен, что мы остановились здесь?

— Да, мне нравится слушать шум прибоя.

— И мне.

— А помнишь, ты мне говорила о том, что хотела бы слушать шум дождя по железной крыше?

— Помню. Я и сейчас хотела бы слышать, как грохочут огромные капли о жестяную крышу.

— Почему о жестяную, Стефани?

— Знаешь, когда-то очень давно, я тебе об этом не рассказывала, со мной произошел странный случай…

— С тобой произошел странный случай?

— Да нет, не странный, а ужасный. Но сейчас я хочу рассказать о другом. Мне пришлось несколько месяцев жить на берегу реки, в которой было полно крокодилов. Меня спас один старик, очень добрый, и я по ночам слушала, как о крышу его хижины стучат тяжелые капли дождя.

— Так это у тебя с тех пор такие ностальгические воспоминания?

— Да, с тех пор.

— Прекрасно. Я понимаю, что твой дом в Сиднее и твое знаменитое поместье — Эдем — это совсем другое. Это далеко не рыбацкие хижины с железными крышами.

— Почему? Если забраться на мансарду в моем поместье, то там тоже слышно, как стучит дождь по крыше.

Сейчас мужчина и женщина лежали и слушали шум моря. Женщина опустила голову на грудь мужчине, и он коснулся подбородком ее затылка. Потом она устроилась повыше и прижалась щекой к его щеке. Стефани поцеловала Джона, и он почувствовал прикосновение ее руки.

— Как хорошо, — сказала она в темноте, — как чудесно! Ты уверен, Джон, что ничего не хочешь?

— Не сейчас, Стефани, я замерз. Пожалуйста, обними меня и согрей.

— А я люблю, когда ты лежишь рядом такой холодный.

— Если ночами будет так холодно, нам придется спать в пижамах и завтракать в постели.

— Это просто дует ветер с океана, — сказала Стефани. — Послушай его. Нам просто кажется, что холодно, а на самом деле стоит жара.

Джон напряженно вслушивался в тишину, которую пробивали удары волн.

— Нам будет здесь хорошо с тобой, — сказал Джон. — Если хочешь, то можем пожить тут подольше.

— Может быть, — задумчиво произнесла Стефани. Мне тут хорошо, но это сейчас, а потом… Я никогда не знаю, что будет потом.

— Если тебе станет здесь плохо, — произнес Джон, — то мы уедем. Тут есть куда поехать — побережье большое.

— Хорошо, Джон, мы поживем тут пару дней, а потом посмотрим.

— Ладно, Стефани, но если мы останемся, я хотел бы начать писать картину.

Стефани удивленно посмотрела на мужа:

— Но ведь здесь нет ни мольберта, ни красок, ни кистей, ни даже простого карандаша… Ты же ничего не взял с собой.

Джон поджал губы. Ему сделалось немного не по себе от того, что он проговорился о своих тайных мыслях. Ведь он давал зарок говорить со Стефани только о ней, о любви, о природе и не надоедать ей. Ведь, в конце концов, Стефани не говорила с ним о делах или о деньгах…

Стефани, чтобы как-то замять свою вину, сказала:

— Это будет чудесно, Джон, если ты снова начнешь писать, но ведь у тебя ничего с собой нет.

— Ничего страшного, все это можно купить.

Джон отвернулся от Стефани и посмотрел в черный прямоугольник окна.

— Завтра посмотрим, стоит ли здесь оставаться дольше, — Стефани прижалась к его щеке. — Ты сможешь работать в номере, если я уйду на пляж. А потом мы подыщем что-нибудь получше, что-нибудь похожее на твою мастерскую.

— Конечно, — кивнул головой Джон не поворачиваясь к жене.

— Джон, — Стефани принялась пальцами перебирать волосы на его голове, — не нужно беспокоиться за меня и думать обо мне специально. Потому что я люблю тебя и нас только двое в этом мире. Не думай обо мне, все должно получаться само собой. Ты должен немного больше любить самого себя, Джон, любить больше, чем меня.

Джон удивленно посмотрел на Стефани:

— Конечно, я же делаю так. Я люблю себя больше, чем тебя.

Стефани обняла Джона и прильнула к нему.

— Пожалуйста, поцелуй меня, — сказала она.

Джон поцеловал Стефани.

— Я ведь не сделала ничего плохого кроме того, чего могла не делать. Ты сам знаешь это.

— Конечно знаю. Я постараюсь вести себя так, чтобы не стеснить тебя, Стефани.

— Делай что хочешь, ни в чем не стесняй себя, мне это будет только приятно. Мне очень хорошо в последнее время. И знаешь почему, Джон?

— Догадываюсь.

— Мне хорошо, потому что я жертвую чем-то своим ради тебя. И мне приятно приносить в жертву свое время, свои мысли, свое тело.

Джон ничего не ответил и молча слушал, как в темноте обрушиваются на твердый мокрый песок пляжа тяжелые волны.

— Стефани, — вдруг резко сказал он, и женщина почувствовала, как напряглась его спина.

— Что? — она испуганно отпрянула от него.

Стефани почувствовала, что сейчас Джон скажет что-то другое, то, о чем они так долго молчали, о чем избегали говорить.

— Стефани, ты вспоминаешь Амаля?

Женщина некоторое время молчала.

— А откуда ты о нем знаешь?

— Ты сама говорила, но как-то вскользь.

— Да нет, Джон, я не говорила тебе о нем.

— Ну как же… Ты напрямую, конечно, не вспоминала, но по твоему голосу, когда ты обращаешься ко мне, я понимаю: ты помнишь его.

Стефани замолчала, убрав свою руку с плеча Джона.

— Зачем ты так?

— Но ты же сама говорила, что тебе приятно приносить жертвы…

— Конечно. Я вспоминаю его, — вздохнула Стефани. — Мы с ним были близки, но это было давно. У тебя же, Джон, тоже есть свои воспоминания, свои мысли, и было бы глупо делать вид, что у нас до встречи никого не было. У нас с ним никогда не было того, что есть сейчас с тобой.

— А что у нас есть?

— У нас? — улыбнулась Стефани. — У нас с тобой сейчас есть все, что нужно для счастья мужчине и женщине.

— А с ним?

— С ним… Мы с ним говорили о другом. Мы были, скорее всего, друзьями. Мы говорили о делах, о проблемах… Джон, я же люблю тебя.

— А ты знаешь, что такое любовь?

— Любовь… это то, что у нас сейчас с тобой. И то, что будет завтра. А возможно, мы и потеряем ее…

— А разве с шейхом, с этим Амалем, у тебя не было любви?

— Знаешь, в какой-то момент мне казалось, что я принадлежу ему всецело. Но так случилось, что его семья не захотела принять меня. Да и вообще, там была куча всяких проблем. Это было ужасно. Во-первых, я еще была очень молода, я еще была почти девочка, да и он был молод. Мы сами не понимали, что творили. Мы запутались в своих отношениях, а потом все вдруг рухнуло. Рухнуло, как я думала, навсегда. Но он опять появился в моей жизни, и мы с ним стали друзьями. Он относился ко мне, как к сестре, он не позволял себе ничего.

— Я тебя не понял, Стефани? Как он не позволял себе ничего?

— Вообще, он очень честный и замечательный человек. Он, может быть, один из самых лучших, которых я знала в своей жизни.

Джон смотрел на белое пятно, скользящее по потолку. Ему не хотелось, чтобы Стефани вспоминала своих мужчин. Но в то же время его это как-то странно возбуждало. Ему нравилось слушать, как Стефани говорит о других.

— Послушай, а как бы ты рассказала обо мне?

— Кому?

— Тому, кто будет после меня.

— Ты думаешь, что после тебя еще кто-то будет?

— Не знаю, но ведь жизнь — такая престранная вещь, что сегодня невозможно знать, что ожидает завтра, тем более, что будет через год, через пять лет…

— Да, Джон, я понимаю, что мы не можем загадывать наперед. Но все же… мне хотелось и хочется, чтобы мы как можно дольше были вместе, чтобы мы всегда были вместе. И чтобы нам всегда было так хорошо, как сейчас.

— Ты думаешь, это возможно?

— А почему бы и нет?

Стефани приподнялась на локти и посмотрела на Джона. Он лежал с закрытыми глазами и представлял себе шейха Амаля, который идет по поместью Стефани по центральной аллее под высокими кипарисами, как он держит руку Стефани, как целует ее руку, как смотрит ей в глаза.

— Знаешь, у него такой замечательный бурнус… странного цвета и замечательного качества. К нему очень приятно прикасаться ладонью.

— Бурнус? Это что такое?

— Это одежда, Джон. Это одежда шейхов. Правда, не только шейхов, в бурнусах ходят все мужчины на Востоке. А Амаль даже в Сиднее ходил в нем.

— Ты хочешь, чтобы я купил себе бурнус и ходил в нем?

— Нет, Джон, тебе это ни к чему. Я тебя люблю совсем за другое.

— Стефани, ты так и не ответила на вопрос.

— На какой?

— Как бы ты рассказывала обо мне другому мужчине?

— Тебе это очень интересно?

— Знаешь, да. Мне это интересно.

— А как бы ты рассказывал обо мне другой женщине?

— Ты отвечаешь вопросом на вопрос, а это в нашей игре запрещено.

— Ну почему же запрещено? Давай ты расскажешь мне, а я расскажу тебе.

— Хорошо, Стефани, но тогда ты будешь первой.

— Как бы я рассказала о тебе?.. — Стефани подперла подбородок кулаком. — Я бы рассказала, что ты замечательный художник и замечательный любовник. Что ты просто неутомимый любовник, и мне доставляет огромное наслаждение принадлежать всецело тебе. Всецело, до последней клеточки моего тела.

— Это правда?

— Да, Джон, это правда.

— Тогда, если это правда, я ничего тебе не буду говорить о том, как бы я рассказал о тебе.

Джон приподнялся на кровати, положил свою руку на плечо Стефани и опрокинул ее на подушку. Стефани приоткрыла губы. Джон наклонился и страстно поцеловал ее. Женщина прижала Джона к себе.

— Обними меня… обними, — шептала она, — обними как можно крепче и не выпускай. Не выпускай очень долго… держи меня… держи.

— Хорошо, хорошо, Стефани, я тебя держу.

— А теперь положи свою ладонь мне на затылок. Чувствуешь, какие у меня волосы? Это напоминает шкурку зверька, да?

— Возможно, но я не знаю, как называется этот зверек.

— Неважно, как он называется, но все равно ведь тебе приятно, не правда ли?

— Мне действительно приятно.

— А теперь давай я буду тебя целовать. Только ты перевернись.

Джон покорно лег на спину, а Стефани оперлась руками о подушку и несколько мгновений смотрела на лицо Джона, на его влажные подрагивающие губы, на крылья носа, которые трепетали, на кадык, который подергивался, на мускулистую шею.

— Джон, ты прекрасен, — прошептала Стефани, — опускаясь на него. Так ты не против, Джон?

— Что не против?

— Мы согрешим сейчас с тобой?

— А почему бы и нет?

— Смотри, вот здесь, где ты меня обнимаешь, я почти девочка. Видишь, какая у меня нежная кожа?

— Да, здесь ты девочка. А вот здесь ты настоящая женщина.

Джон положил свою ладонь на грудь Стефани.

— Осторожнее, не так быстро, — попросила женщина, — не спеши, все будем делать очень медленно. Ведь нам некуда спешить?

— Да, мы все будем делать медленно.

Груди Стефани напряглись и округлились под его пальцами.

— Я тебе уже говорила, Джон, что вот это — самое главное мое приданое.

— Я верю, я согласен на такое приданое. Оно фантастически богатое. И неужели оно принадлежит мне?

— Конечно тебе, а кому же еще? Только тебе.

— Ты хочешь, чтобы оно всегда принадлежало мне?

— Да, всегда. Но больше всего я хочу, чтобы все это принадлежало тебе сейчас, сию минуту, сию секунду. Скорее, Джон, не медли…

Джон опрокинул Стефани на спину. Женщина забросила руки за голову, потом вцепилась пальцами в спинку кровати и протяжно вздохнула.

На следующее утро по-прежнему сильно штормило и хлестал дождь. Океан тонул в дымчатом молочком мареве. Даже берега было не видно. И когда в перерывах между шквальными порывами ветра небо прояснялось, то по ту сторону охваченного штормом залива виднелись только окутавшие подошву гор облака.

После завтрака Стефани накинула плащ и ушла, оставив Джона одного. Он долго ходил по номеру, как бы прикидывая, с чего начать работу. Наконец, подошел к своему чемодану и решительно достал два больших новых альбома с хорошей бумагой.

Он взял карандаши, фломастеры и уселся за стол. Работалось просто и легко, возможно, даже слишком легко.

— Будь осмотрителен, — говорил Джон сам себе. — Очень хорошо, что у тебя вроде бы все получается, и получается так просто. Чем проще, тем лучше. Но самое главное, чтобы умом ты понимал, что все это не не так уж и просто. Представь себе, как сложно то, что ты хочешь изобразить, а потом уж принимайся за дело. Ведь все, что было и все что ты видел, — это очень настоящее. А как это все перенести на бумагу? Как впечатления и воспоминания изобразить на листе? Как из них сделать изображение? Как его оживить?

Наконец, Джон закончил. Он убрал альбомы, сложил карандаши и фломастеры в деревянный пенал и все это спрятал в свой чемодан, вместе с картонной коробкой для красок, оставив на столе лишь затупившийся карандаш и несколько скомканных листов бумаги.

Потом он еще несколько минут походил по номеру, как бы избавляясь от тех чувств, которые охватили его во время работы. Он почувствовал, что проголодался, взял с вешалки теплую куртку и спустился по лестнице в холл.

Он заглянул в уютный для такой дождливой погоды полумрак гостиничного бара, где уже стали собираться посетители. Ключ он оставил у немолодого портье. Принимая ключ, помощник портье достал из почтового ящика записку и сказал:

— Это жена оставила для вас.

Джон развернул записку и прочел:

«Я не хотела тебе мешать. Жду в кафе. Люблю. Стефани».

Джон накинул на плечи куртку, нащупал в кармане берет и вышел из гостиницы в дождь.

Стефани сидела в небольшом кафе за угловым столиком, на котором стоял стакан с мутным желтоватого цвета напитком и тарелка, в которой среди объедков лежал небольшой краб. Стефани уже была навеселе.

— Где пропадал, чужестранец? — воскликнула женщина, изумленная внешним видом своего мужа.

— Путешествовал, милашка, — отшутился Джон.

Он заметил, что лицо у нее мокрое от дождя, и с интересом наблюдал то, как меняют капельки дождя загорелую кожу. Но все равно выглядела она хорошо. Он был рад видеть ее такой.

«Боже, если бы я имел возможность изобразить на холсте то, как капли воды меняют цвет кожи! Это была бы замечательная картина!»

— Ты уже начал работать? — поинтересовалась Стефани Харпер.

— Да, и вроде все идет нормально.

— Значит, ты работал. Отлично, — другим голосом сказала женщина.

Официант обслуживал трех туземцев, сидевших за столиком у самой двери. Он подошел, держа в руках стакан, бутылку обычного вина и небольшой узконосый кувшин с водой, в которой плавали кусочки льда.

— Мистер будет пить то же, что и его женщина? — спросил он.

— Да, — ответил Джон, — пожалуйста.

Официант наполнил высокие стаканы до половины желтоватой жидкостью и начал медленно наливать воду в стакан женщине, но Джон сказал:

— Я сам.

Официант поставил бутылку на стол. Он только и ждал, чтобы его отпустили. И Джон стал сам наливать воду тонкой струйкой, а женщина с интересом смотрела, как напиток приобретает дымчатый опаловый оттенок.

Она взяла стакан в руки и почувствовала, что стекло пока еще теплое, а потом, когда желтизна исчезла и появился молочный отлив, стекло вдруг сделалось прохладным. И тогда мужчина стал добавлять воду по каплям.

— Джон, а почему нужно доливать воду так медленно? — спросила она.

— Знаешь, Стефани, иначе напиток теряет крепость и ни к черту не годится, — принялся объяснять Джон. — Напиток делается пресным и никчемным. По правилам, как делают во Франции и Испании, на бокал ставят стакан со льдом с маленькой дырочкой внизу, чтобы вода капала постепенно, но тогда всем присутствующим ясно, что ты пьешь.

— А я уже выпила стакан, — задорно сказала Стефани.

— Стакан? Всего лишь?

— Ну да, один стакан. Правда, я выпила его впопыхах.

— Извини меня, Стефани, — начал Джон после недолгой паузы, — я отойду ненадолго.

— А куда ты?

— Я хочу отправить письмо владельцу галереи.

— А, ты вновь весь в работе.

— Но что поделаешь, это очень важное письмо.

— Ну что ж, иди. Я думаю, мне будет здесь весело. Ты не очень ревнив, Джон?

— А что такое? — улыбаясь глянул на свою жену Джон.

— Если я пококетничаю с туземцами, ты не будешь возражать?

— Если тебе это нравится и принесет удовольствие, то пожалуйста. Но, Стефани, не пей больше, ведь с абсентом шутки плохи.

— А мне все равно. У меня после него становится легче на душе.

— Только после него? — спросил Джон.

Он смешал абсент так, чтобы напиток получился покрепче.

— Вперед, — сказал он, — не жди меня.

Она сделала большой глоток, потом он взял у нее стакан, выпил сам и сказал:

— Спасибо, это вселяет бодрость.

— Тогда сделай себе отдельно, ты, обожатель газетных вырезок.

— Что-что? — спросил Джон.

— А что я такого сказала?

Но он хорошо ее понял:

— Ты бы помолчала об этих рецензиях.

— Почему? — спросила она, наклоняясь к нему и повышая голос. — Почему я должна молчать? Уж не потому ли, что сегодня утром ты изволил работать? По-твоему, я вышла за тебя замуж из-за того, что ты хороший художник? За тебя и за эти твои газетные вырезки?

— Ну ладно, хватит, — сказал Джон, — остальное выскажешь, когда мы будем одни.

— Не сомневайся, выскажу, — сказала она.

— А я надеюсь, что нет.

— И не надейся, будь уверен, выскажу.

Джон Кински подошел к вешалке, снял куртку и не оглядываясь вышел.

Стефани, оставшись одна, подняла стакан, попробовала абсент и не спеша допила его маленькими глотками. Она вспомнила свое обещание Джону пококетничать с туземцами. Но лишь только муж ушел — это желание исчезло.

Она смотрела на пьющих мужчин, слышала их грубые голоса, и ей делалось не по себе. Она поняла, что осталась практически одна в этом маленьком кафе на улице. И если с ней что-нибудь случится, некому будет заступиться. Хотя что с ней может случиться здесь? Это глухая провинция, в которой если что-то и происходит, то раз или два в году.

Стефани закурила, откинулась на спинку стула и принялась смотреть на океан. Она смотрела на валы, покрытые оспинками дождевых капель, смотрела на то, как испуганно жмутся под карнизом птицы, и вдруг ее взгляд упал на седого старика-туземца, который сидел на крыльце кафе, расстелив под собой продранную циновку.

Он сидел подвернув под себя ноги и курил большую глиняную трубку, прислушивался к шуму океана, поворачивая время от времени голову.

Стефани смотрела на старика. Она поймала себя на том, что начинает смотреть на него глазами Джона.

«Он очень колоритен, — подумала Стефани, — и, наверное, Джон не отказался бы его нарисовать».

Она вспомнила несколько рисунков Джона, портреты туземцев. Почему-то он их нигде не выставлял, а держал в старой потертой кожаной папке.

Стефани подозвала к себе официанта:

— Вы не могли бы сказать, кто этот старик?

— Да его все знают у нас в городке, — ответил официант. — Это старый, слепой рыбак. Никто уже не помнит его имени, и все называют Пауком.

— Почему Пауком? — поинтересовалась Стефани.

— Подойдите к нему, угостите и поймете. В принципе, он не откажется от пива, но предпочитает что-либо покрепче.

Стефани ничего не ответила официанту. Она продолжала смотреть на старика, и официант, недоуменно пожав плечами, отошел в сторону.

Наконец, Стефани решилась. Все-таки интерес поборол осторожность. Она наполнила стакан Джона абсентом, долила туда воды тонкой струйкой и, со стаканом в руке, двинулась к крыльцу.

Только тут она заметила, насколько опьянела. Ее шаги были неровными, но Стефани тут же успокоила себя тем, что это не видно со стороны, что это только внутреннее чувство.

Она подошла к старику и присела возле него на корточки. Тот немного вздрогнул и перевел на нее невидящий взгляд голубых глаз.

— Простите, мэм, — сказал он, — но я слеп. Я не вижу вас.

— Откуда же вы тогда знаете, что я женщина? — изумилась Стефани.

— Это не сложно, — вздохнул старик. — Я научился различать людей по звукам, по запахам. Я знаю всех в нашем городке и могу узнать. А вы — из приезжих.

— Правильно. Вы не откажетесь от угощения? — Стефани вложила в руку старика холодный стакан с абсентом.

Тот наклонился к стакану и вдохнул воздух. Блаженная улыбка появилась на его лице.

— Неужели можно все различать по запаху? — спросила Стефани. — Я думаю, что если курить, то обоняние притупляется.

— Это все ерунда, мэм.

— Что вы!

— Так бывает у вас, зрячих, а я не могу себе позволить потерять нюх.

Старик принялся пить абсент мелкими глотками.

— Вас, наверное, интересует, мэм, почему меня все зовут Пауком? — спросил старик.

Стефани немного замялась, ей неудобно было в этом признаться. Но лицо старика было настолько безобидным и бесхитростным, что она решилась.

— Н-да, меня это немного занимает. А откуда вы знаете об этом?

— Я слышал ваш разговор с официантом.

Стефани изумилась. От ее столика до старика было никак не меньше десяти шагов, а с официантом они разговаривали шепотом.

— Не нужно удивляться, мэм. Если бы у меня был плохой слух, я бы просто не выжил. Я даже слышу сейчас, как трутся камни на дне океана.

Стефани усмехнулась:

— Я тоже слышу, как гремит прибой.

— Нет, мэм, это совсем другое. Я слышу те камни, которые лежат на дне и лишь только вздрагивают, прикасаясь друг к другу.

Возразить на это Стефани было нечего, она замолчала, вновь припав к бокалу с абсентом.

— Так вот почему меня зовут Пауком, — сказал старик. — Я знаю несколько историй об этом странном существе. Вы же, мэм, не знаете, откуда взялись на свет пауки?

— Нет, не знаю, — усмехнулась Стефани.

Она почувствовала себя свободнее, ведь старик не мог видеть выражение ее лица, не мог понять, куда она сейчас смотрит. Она разглядывала глубокие морщины на лице старика, его узловатые руки. Старик запрокинул голову, словно бы он смотрел в небо.

— Я сейчас расскажу вам историю про паука и смерть.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Руки смерти и паука встречаются на последнем куске пищи. — Наконец-то становится ясным, почему в этих краях рассказывают про пауков. — Когда мужчина и женщина вместе, им не хочется думать о прошлом и будущем. — На курортах все лужи чистые и прозрачные. — Мерзнуть стоит хотя бы для того, чтобы потом согреться. — Лежащий под дождем завидует тому, кто находится в тепле. — Пачка фотоснимков похожа на колоду карт. — Даже самую образованную женщину трудно остановить, если в ее душе поселяются подозрения.

Стефани устроилась поудобнее, а слепой старик начал рассказывать.

ИСТОРИЯ ПРО ПАУКА И СМЕРТЬ, РАССКАЗАННАЯ СТАРИКОМ НА КРЫЛЬЦЕ КАФЕ

Случился как-то на земле голод. Люди вырывали даже корни деревьев и съели их все. Деревья остались без корней. И однажды паук гулял в поле и встретил смерть. Она растирала муку.

Паук долго смеялся, глядя на смерть, а потом сказал: «Какой радостный день!»

Он наполнил свою сумку мукой и пошел к жене и детям. В тот день в дом паука пришла большая радость. А другой паук не знал, в чем дело, поэтому он послал одного из своих детей проследить за первым пауком.

Ребенок пришел и увидел, что на огонь ставят горшок, чтобы сварить из муки кашу. Он подождал пока сварится каша и пока ему дадут поесть. Он получил свою порцию и пошел показывать ее отцу.

Отец-паук, увидев красную кашу, сказал: «Сын мой, дитя мое, кончится тем, что ты умрешь. Кто тебе велел брать у паука кашу? Дай мне, и я выброшу ее».

И отец велел ребенку уйти. Когда тот отошел немного, он взял кашу и стал жадно ее глотать, так жадно, что даже слезы выступили у него на глазах.

И ребенок спросил у него: «Отчего ты плачешь, отец?»

А он ответил, что плачет из жалости к сыну, так как ему дали такую кашу, от которой он должен умереть. И снова паук отослал ребенка, и снова обманом взял у него кашу, а потом сам пошел к первому пауку и спросил у того, где же он берет муку. Тот ответил ему, чтобы он пришел на следующий день, тогда он покажет. Второй паук обрадовался и заспешил домой.

Всю ночь он не спал, а утром, с первыми петухами, встал и пошел к другому пауку, а тот уже куда-то ушел. Стал паук звать его, но тот не отзывался. Тогда паук решил схитрить и пойти другой дорогой.

Он взял нож, стал бить им по земле и кричать: «Помогите мне! Помогите!»

Первый паук прибежал, и второй сказал: «Не обманывай меня, покажи где ты брал муку».

Первый паук подумал-подумал и пошел вместе с ним к смерти. А смерть как раз снова растирала муку, стоял при этом очень большой шум.

Набрал второй паук муки и наполнил целых четыре мешка, пока смерть была занята работой. И первый паук сказал ему, что этого достаточно, но второй паук не согласился. Тогда первый ушел, а второй остался сидеть рядом со смертью.

Когда смерть растирала муку, она не видела паука, а потом она кончила растирать и начала варить кашу. И тут волосы упали ей на лицо, а она не знала, что рядом с ней кто-то стоит. Когда каша была готова, смерть принялась ее есть. Она взяла кусок каши, и паук взял кусок каши. Так они брали кусок за куском, пока не остался в миске один-единственный кусок. Паук протянул руку, и смерть протянула руку, и их руки встретились на единственном куске каши. Схватила смерть туку паука и спрашивает: «Ты кто такой?»

А паук был хитрый и не ответил. И пока смерть убирала с лица волосы, чтобы посмотреть, кто же сидит рядом с ней, паук побежал от нее, а смерть погналась за ним.

Долго они бежали, и, наконец, паук прибежал в деревню.

Смерть долго смотрела ему вслед, как он прячется под крышу, а потом сказала: «Да ведь здесь, в деревне, очень много еды. Так зачем же я мучилась до сих пор, растила хлеб, растирала зерна в муку и варила кашу?»

И после этого смерть стала убивать людей. А не будь паук таким жадным, люди не умирали бы.

— Это очень странная сказка, — сказала Стефани.

Старик усмехнулся.

— Это моя любимая сказка. А вообще, я знаю много всяких историй про пауков. Ведь это очень странные существа. Единственное, чего я не замечаю, когда иду, так это паутина. Это единственное, на что я могу наткнуться, — сказал старый, слепой рыбак.

Стефани вздрогнула от упоминания о паутине. Она словно бы почувствовала на своем лице ее липкое прикосновение и машинально провела по лбу рукой. Все так же лил дождь, все таким же хмурым было небо. Старик сидел и, казалось, глядел на волны.

Тут Стефани увидела, что в конце улицы появился Джон. Он шел, натянув берет на самые глаза и сунув руки в карман куртки. Он ступал, не глядя на лужи, и мелкие брызги летели из-под его обуви.

Джон хотел было уже окликнуть Стефани, но та прижала палец к губам и кивнула на старика. Джон недоуменно пожал плечами: он никак не мог понять, чего от него хочет Стефани.

Он подошел уже к самому крыльцу, но тут женщина показала себе на глаза, потом на старика и Джон понял, что тот слепой. Он, стараясь не шуметь, присел на ограду под небольшим навесом.

Старик даже не обратил на него внимания, хотя явно почувствовал присутствие постороннего.

— А теперь я хочу рассказать вам историю про то, как паук купил пятьдесят человек.

— А у вас что, все истории про паука? — изумилась Стефани.

— Не совсем чтобы каждая история была про паука, но большинство. И эта история именно про то, почему все в наших краях рассказывают про паука. Так вот, мэм, я расскажу про то, как паук купил пятьдесят человек.

ИСТОРИЯ ПРО ТО, КАК ПАУК КУПИЛ ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕЛОВЕК, РАССКАЗАННАЯ СТАРИКОМ ВСЕ НА ТОМ ЖЕ КРЫЛЬЦЕ

Жил когда-то в наших местах жестокий правитель. А паук решил добиться от него милости и пошел к нему. Попросил он у него мелкие монеты и обещал купить на них пятьдесят человек.

Подумал правитель и спросил: «Как же ты думаешь на такие малые деньги купить столько людей?»

А паук ему отвечает: «Я уж знаю, как это сделать, а твое дело — дать деньги».

Правитель подумал-подумал и деньги все-таки дал. А паук отправился своей дорогой. Он шел, все дальше и дальше отходя от родных мест, пока не пришел в большую деревню. А там был свой правитель.

Вошел паук к нему в дом и говорит: «Я пришел издалека».

И начали паука угощать, а он взял и бросил деньги, которые были с ним, на землю. Бросил их незаметно. Тут подбежал петух, принялся рыться в земле и разбросал деньги паука. Рассердился тогда паук и сказал, что ничего не возьмет вместо денег, а заберет этого самого петуха. Жители деревни долго его упрашивали, но паук не соглашался. Они упрашивали, но напрасно.

Паук от всего отказывался и требовал только петуха. Наконец, жители деревни согласились, и пошел паук с петухом дальше и дошел до дома, где было много коров.

Когда наступила ночь, паука спросили, куда деть на ночь его петуха, а он ответил: «Пускай мой петух спит вместе с коровами».

Так хозяева дома и сделали. Ночью паук пошел, взял петуха за горло и толкнул его под копыта коровы. А когда наступил день и паук собрался в дорогу, он послал человека за своим петухом. Но ему ответили, что петух мертв. Тогда паук начал возмущаться и стал кричать, чтобы ему отдали за петуха корову. Хозяин не соглашался, но паук так был настойчив, что пришлось отдать корову.

По дороге он встретил людей, которые несли хоронить мертвого ребенка. Паук попросил их отдать ему мертвое тело и пообещал похоронить. А за мертвого ребенка паук пообещал отдать людям корову, чтобы те могли справить поминки. Людям очень понравилось это предложение, и они отдали мертвого ребенка и взяли корову.

Паук взвалил себе на плечи мертвого ребенка и пошел дальше. Наконец, к вечеру, он пришел к следующей деревне. Там он положил ребенка на землю, но не сказал, что тот мертв. Затем паук спросил, где дом, где ночуют пятьдесят человек, и ему показали это место. А тем людям паук сказал, что ребенок будет спать вместе с ним. Он добавил, что у его ребенка изо рта плохо пахнет и если от него будет пахнуть ночью, то пусть они его немного поколотят.

Взяли люди ребенка к себе, не догадавшись, что он мертвый, а ночью от ребенка стало плохо пахнуть и они поколотили его. Утром паук послал за ребенком, а человек пришел и увидел, что ребенок мертв. Он сказал об этом пауку, а паук рассердился и сказал, что он возьмет пятьдесят человек за то, что они убили его ребенка.

Долго люди кланялись и уговаривали паука, но он ни на что не соглашался. Он сказал, что это ребенок правителя соседней деревни и что он за него ничего не возьмет кроме этих пятидесяти человек.

Со слезами, жители деревни отдали ему людей, а великий господин паук повернулся и пошел от них своей дорогой.

Пришел он домой, встретили его с большим почетом, а когда наступило утро, правитель велел бить в барабаны. Собрались старейшины и все знатные люди, и правитель велел спросить паука, чего же он хочет за те пятьдесят человек, которых он купил за несколько мелких монет.

Паук попросил лишь маленькую шкатулку, которая была у правителя в доме. Только ее он и взял. Но в этой маленькой шкатулке хранились всевозможные истории.

Паук взял эту шкатулку, пошел в поле. Закончил он свою работу, раскрыл шкатулку и тут из нее начали выползать наружу разные истории. А паук старательно проверял каждую из историй, так как он хотел, чтобы во всех историях было его имя. Вот почему имя паука встречается теперь в любой истории.

Старик закончил рассказ и опустил голову. Он вертел в пальцах пустой стакан, как бы прося налить в него еще. Стефани посмотрела на Джона. Джон подозвал официанта:

— Принесите этому рассказчику о пауках стакан рома.

— Правильно, лучше всего стаканчик рома, — ответил старик. — Я расскажу вам еще две истории о пауках.

— Спасибо, о пауках на сегодня хватит. Я думаю, мы с вами еще не раз встретимся и вы расскажете все истории о пауках, которые знаете.

— Я согласен, — сказал старик, — и завтра приду опять на это же место. В той шкатулке было очень много историй.

— Спасибо.

Джон и Стефани подошли к своему столику.

— Стефани, ключи от машины у тебя?

— Да, — ответила женщина.

— Можешь мне их дать?

Она протянула ему ключи и спросила:

— Не глупи, Джон, во всем виноват дождь. А еще то, что работаешь ты один. Присядь.

— Ты этого очень хочешь?

— Пожалуйста, — попросила Стефани.

Джон сел.

«Зачем все это? — подумал он. — Ты ушел, чтобы взять машину, уехать подальше и послать ее к черту. А сам вернулся и вынужден просить ключи. Да еще снова уселся на этот стул, как слюнтяй».

Джон взял стакан и допил остатки. Абсент, по крайней мере, был хорош.

— Обедать собираешься? — спросил мужчина.

— Скажи куда, и я пойду с тобой. Ты ведь еще любишь меня?

— Не дури, Стефани.

— Мерзкая была ссора, — сказала женщина.

— К тому же первая, — ответил Джон.

— Я виновата. Вспомнила об этих чертовых вырезках…

— Давай не будем об этих проклятых вырезках! Все из-за них.

— Все из-за них, — повторила Стефани.

— Все потому, что ты думала о них, когда пила. Не надо было пить, тогда бы это не пришло тебе в голову.

— Знаешь, это как отрыжка после вина, — сказала она. — Ужасно. Хотела пошутить, а сорвалось с языка…

— Знаешь, Стефани, что у трезвого на уме…

— Ну хватит, хватит, — попросила Стефани, — я думала, ты уже забыл.

— Забыл, — без всякого выражения в голосе сказал Джон.

— Что ж ты тогда только об этом и говоришь? — спросила женщина.

— Не стоило нам все-таки пить этот абсент.

— Да, не стоило, особенно мне. Тебе-то он был необходим.

— Думаешь, тебе станет лучше?

— Слушай, неужели нельзя остановиться?

— С меня уж точно хватит, осточертело. Терпеть не могу это слово.

— Хорошо, что только это, — сказал Джон.

— О, черт! — воскликнула женщина.

— Обедай сама! — сказал мужчина.

— Нет, мы пообедаем вместе и будем вести себя по-людски. Давай попробуем.

— Попробуем.

— Тогда прости меня. Я действительно пошутила, но не очень удачно. Правда, Джон? Забудем об этом.

— Я согласен, давай об этом забудем.

— Где ты предлагаешь пообедать?

— Вот об этом стоило бы подумать. Здесь мне не хочется. Да и вообще, что-то у меня пропал аппетит после рассказов об этих ужасных мохнатых пауках.

— Да брось ты, Стефани. Это не страшнее, чем история о крокодилах.

— Не напоминай, я тебя прошу, я не хочу слышать о крокодилах. Я вообще хочу забыть всю свою прежнюю жизнь. И иногда, мне кажется, это удается.

— Ты хочешь вычеркнуть все, что было в твоей жизни?

— Нет, я не хочу ничего вычеркивать, не хочу категоричности. Я хочу только одного: сейчас принадлежать тебе, быть с тобой и не думать о прошлом и будущем.

— Видишь, наши желания в чем-то совпадают. Я тоже не хочу вспоминать прошлое и не хочу заглядывать в будущее. Мне нравится то, как мы с тобой живем.

— Послушай, Джон, хоть погода и скверная, может, прогуляемся?

— Прогуляемся… — Джон посмотрел на улицу, на лужи, на раскачивающиеся от порывов ветра высокие деревья. — Можно прогуляться, но, я боюсь, тебе будет холодно.

— Это хорошо. Значит, я очень быстро отрезвею.

— А ты считаешь себя пьяной?

— Нет, я не считаю себя очень пьяной. Но мне хотелось бы быть совершенно трезвой, чтобы в голову не лезли всякие глупые мысли.

— Стефани, я уже забыл.

— О чем?

— Я забыл уже о том, как мы ссорились. Я забыл об этих проклятых рецензиях.

— Молодец, Джон, ты просто молодец. А я бы вот так, как ты, не смогла.

Мужчина и женщина расплатились и покинули кафе. Они шли по улице, подняв воротники. Дождь то утихал, то вновь начинался. Ветер шумел в кронах деревьев. Волны накатывали на берег, с шумом разбивались о прибрежные камни и вновь откатывали. В океане не было видно ни одной лодки. Только у причала суетились несколько рыбаков в промокших одеждах. Они о чем-то весело переговаривались, покрикивали друг на друга и переносили с причала на шхуну тяжелые ящики с металлическими уголками.

— Они что, сейчас выйдут на рыбалку? — спросила Стефани.

— Навряд ли, думаю, сейчас выходить в океан опасно.

— А ты бы смог сейчас сесть в лодку и отправиться на рыбалку?

— Я? — Джон задумался. — Скорее всего, нет.

— А что бы тебя могло заставить сделать такой отчаянный поступок?

— Меня? Только голод.

— Ты голоден, Джон?

— Да.

— Тогда пошли поедим.

— Но, Стефани, сколько можно? Есть можно три, четыре, ну пять раз. Но нельзя же есть десять раз на дню!

— Не знаю. По-моему, если хочется, то можно, — сказала Стефани. — Мы же делаем другие вещи, если нам хочется, и очень часто.

— Но это не совсем одно и то же. Я не хочу растолстеть, потому что ты меня тогда разлюбишь, — сказал Джон, пытаясь обнять Стефани.

Но та почему-то ушла от его объятий, вступив по щиколотку в чистую прозрачную лужу.

— Джон, я хочу жареного морского окуня. Неужели, если я тебя попрошу, ты не отправишься сейчас же на рыбалку?

— Да нет, Стефани, все это можно сделать куда проще. Я думаю, в следующем кафе будет и жареный морской окунь, и салат, и местное вино.

— Да нет, Джон, ты не понял меня. Я хочу именно того окуня, которого поймаешь ты.

— Ну что ж, сказал Джон, еще выше поднимая воротник куртки, — ночью ты говорила, что любишь жертвовать чем-то ради меня, а теперь заставляешь отправляться на верную гибель в открытый океан.

— Я просто хотела проверить, — рассмеялась Стефани, — пойдешь ты на рыбалку ради меня или нет.

— Конечно пойду, — сказал Джон, — но ты потом будешь плакать. Ты будешь вдовой.

— Но долго вдовой я не буду, — сказала Стефани. — Я прекрасно загорела и хорошо выгляжу. Выйду замуж за какого-нибудь местного хитрого паука.

— Да, конечно, — вздохнул Джон, — возле тебя пауков крутилось достаточно и в Сиднее. Все тебя оплетали гадкой липкой паутиной, а я, идиот, вырвал тебя оттуда и решил увезти подальше от суеты, а ты снова начинаешь плести интриги, хочешь кого-то сжить со света…

Стефани стояла по щиколотку в луже.

— Джон! — вскрикнула она и сняла с ног туфлю. — По-моему, нам стоит пройти босиком по пляжу. Давай спустимся и пойдем у самой кромки прибоя. Мы намокнем, а потом у нас будет причина лечь в постель и согреть друг друга.

Стефани, не дожидаясь согласия своего мужа, шагнула через парапет и побежала по широкому пляжу к самой воде. Тяжелый мокрый песок прилипал к ее босым ступням. Бежать было трудно. На полдороги Стефани обернулась и призывно помахала Джону рукой. Тот колебался, потом, не снимая туфель, шагнул через парапет и направился к жене. Та принялась от него убегать.

— Стефани, успокойся, ведь я не мальчик, чтобы бегать за тобой, пытался урезонить жену Джон.

Но та нагнулась, схватила маленький камешек и запустила им в Джона.

— Ах, ты так? — закричал он, сгреб пригоршню камней и запустил ими в сторону Стефани.

Камни, не долетев, упали, зарывшись в мокрый песок. Притворившись, что Джон попал в нее, Стефани картинно схватилась за голову и рухнула на мокрый песок. Джон вначале испугался, но вскоре понял, что Стефани разыгрывает его. Он опустился возле жены на колени и перевернул ее на спину.

— Ты попал мне вот сюда, — Стефани приложила указательный палец к губам, — и должен залечить мою рану.

Джон нагнулся над Стефани и, схватив за запястья, развел ее руки в сторону, прижав их к песку.

— Теперь ты никуда не денешься, обманщица. Ты же насквозь промокла, — внезапно заметил Джон и попытался поднять Стефани с песка.

— А мне приятно промокнуть, приятно поваляться в песке. И ты обваляйся.

Стефани толкнула Джона коленом в бедро, отчего он упал рядом с ней.

— Мы вываляемся так, что нас не пустят даже в этот отель. Мы будем похожи на бездомных, будем сидеть под навесом кафе и рассказывать всякие истории. Ты будешь рассказывать про меня, а я буду рассказывать про тебя, и нас будут угощать абсентом бесплатно.

— Идея мне нравится, — вздохнул Джон, — если, конечно, мы с тобой не схватим воспаление легких и не умрем еще до этого.

— Действительно, вставай, вставай, — Стефани принялась поднимать Джона.

А тот раскинулся на песке, закрыл себе лицо беретом и сложил руки на груди.

— Ну не хочешь — не надо, тогда оставайся здесь. Скоро начнется прилив, и тебя утащит в океан, — Стефани отошла на несколько шагов и остановилась, ожидая, что Джон бросится догонять ее.

Но когда женщина обернулась, мужчина все так же лежал на песке под дождем, прикрыв лицо беретом. И тут в душе Стефани поднялась злость на Джона, она впервые рассердилась на него. Ее раздражало и то, как он сейчас лежит, и то, как он молчит. Ее начало раздражать само его существование, что-то враждебное было во всем его поведении, в его безмолствии и бездействии.

Стефани решительно двинулась вперед, она шла по мокрому песку пляжа, увязая в нем и не оборачивалась. Наконец, перед ней встал парапет. Спрыгнуть с него было легко, но взобраться — не очень.

Стефани, обдирая пальцы, принялась взбираться на бетонный парапет волнолома. Когда она оказалась на верху парапета, то обернулась. Джон все так же, без движения, лежал на песке, все так же берет прикрывал его лицо.

— Ну и лежи, черт с тобой, — зло бросила Стефани, — а я пойду в номер. Там тепло, и ты будешь завидовать мне, лежа под дождем.

Стефани двинулась к белеющему невдалеке зданию отеля. Она миновала то кафе, в котором совсем недавно они с Джоном сидели, и слепой старик помахал ей рукой.

«Боже мой, — подумала Стефани, — неужели он с такого расстояния, в дождь, расслышал мои шаги, а может, он вовсе не слепой?»

Стефани распахнула дверь отеля.

«Но какое мне до этого дело? — передернула плечами Стефани. — Почему я все время думаю о других: о Джоне, об этом старике, вспоминаю детей, маму? Почему я не могу жить только для самой себя? Ведь для меня в последнее время существовало только дело, компания, мои родственники и друзья. А я хочу быть сама собой. Я хочу любить только себя. Пожить своей непридуманной, настоящей жизнью».

Стефани взяла у портье ключ, поднялась в номер, сбросила насквозь промокшую одежду и вытерла насухо голову полотенцем. Затем откинула одеяло и хотела было лечь, как тут зазвонил телефон. Стефани подняла трубку. Говорил портье:

— Миссис Харпер, тут спрашивают вашего мужа.

— Кто? В чем дело?

— Служащий почты. Он говорит, ваш муж что-то забыл, когда звонил в Сидней.

Стефани удивленно приподняла брови, но потом спохватилась:

— Хорошо, я сейчас спущусь. А если служащий почты будет так любезен и поднимется ко мне, то я буду ему очень благодарна.

Стефани повесила трубку, наскоро оделась. Через несколько минут в дверь постучали. Стефани приняла из рук почтового служащего коричневый кожаный бумажник, дала молодому парню доллар чаевых и вернулась в комнату.

Она сидела на кровати, сжимая бумажник мужа, механически развернула его и остановилась. Ей хотелось заглянуть вовнутрь, но она сдерживала себя.

— Это просто неприлично, — сказала сама себе Стефани и отложила бумажник на тумбочку, но тут же вновь взяла его в руки. — А в конце концов, какое кому дело. Ведь меня никто не видит, Джон еще не скоро вернется.

Она заглянула в бумажник. В одном отделении лежали деньги, а в другом попалось несколько фотографий. Осторожно, чтобы не помять их, Стефани двумя пальцами доставала одну за другой цветные глянцевые карточки. Она разложила их на простыне, подтянула ноги на кровать и, подперев голову руками, склонилась над фотографиями.

На одной из них Стефани тут же узнала Джона. Он стоял у стены, сложенной из серого камня, на руках у него была счастливо улыбающаяся девочка лет двенадцати. Ее голубые глаза смотрели прямо в объектив. Рядом с Джоном стояла женщина с очень короткой стрижкой, одна ее рука лежала на плече Джона, а другой она обнимала девочку.

— Что это? — изумленно воскликнула Стефани. — Кто они такие?

Стефани перевернула фотоснимок и прочитала дату. Фотоснимок был сделан около четырех с половиной лет назад.

— Это, наверное, семья Джона. А я о ней ничего не знаю. Я никогда не видела ни его дочери, ни его жены, — прошептала Стефани, с пристрастным интересом вглядываясь в лицо женщины, — ее стрижка очень похожа на мою. Но почему-то у дочери голубые глаза, а у женщины — карие. Странно.

Женщина была хороша собой: высокая, стройная с радостной счастливой улыбкой. Джон… а вот Джон был совсем другим. Стефани никогда не приходилось видеть своего мужа таким счастливым. Он был на этом фотоснимке по-настоящему счастлив. Он открыто смотрел в объектив и едва сдерживал улыбку.

— Боже мой, какая счастливая семья! — прошептала Стефани и отложила фотоснимок в сторону.

На другом фотоснимке была девочка в ярко-красном нарядном платье. Она стояла у мраморной колонны, опираясь на нее спиной, в руках девочки был букет из бледно-голубых цветов. Стефани с интересом всматривалась в девочку. Она искала сходство с Джоном. Но девочка была совсем не похожа на него, вернее, не была похожа на того Джона, которого знала Стефани.

На следующем снимке Стефани увидела немного грустное лицо женщины. Стефани с таким же пристрастием принялась рассматривать портрет.

«Почему Джон никогда не рассказывал мне о своей семье? Где они сейчас? Что с ними случилось? — думала Стефани. — Почему он такой скрытный? Ведь я стараюсь раскрыться ему вся без остатка. А он… он только делает вид».

Стефани сложила фотографии и хотела опустить их в бумажник, но тут ее рука замерла.

«В каком порядке они лежали? — подумала она. — Ведь Джон догадается, что я смотрела их».

Она вновь раскрыла веером фотокарточки, так, словно держала карты в руках и ей предстояло сделать ход. Она заметила, что уголки снимков слегка помяты и обтрепаны.

«Наверное, Джон, часто достает их, оставшись один, раскладывает так же, как я, на кровати. На той кровати, где мы с ним занимаемся любовью, — думала Стефани, — вряд ли он вспомнит, в каком порядке сложил их в последний раз».

Больше она не раздумывала и опустила фотокарточки в бумажник.

Ей не хотелось ничего делать — ни курить, ни даже выпить. Она смотрела на противоположную стену, на безвкусную литографию в тонкой рамке.

— Нет, я не буду этого делать, — сказала сама себе Стефани, спускаясь с кровати, — нет, я не буду, я не собираюсь этого делать…

А сама уже подошла к гардеробу и распахнула его дверцы. Перед ней поблескивал лакированной кожей саквояж ее мужа.

«Я не буду этого делать, я не должна этого делать», — думала она, доставая из гардероба тяжелый саквояж. Щелкнули замочки.

Нет, даже самую образованную и тактичную женщину невозможно остановить, если в ее душе поселилась ревность или подозрение.

Стефани одну за другой доставала из саквояжа вещи Джона. Но тут спохватилась, обернулась к незамкнутой двери. Она подбежала к ней, ощущая ступнями холодный пол номера, повернула ключ и облегченно вздохнула.

«Не хватало только, чтобы Джон застал меня за этим занятием».

Женщина открутила краны в ванной комнате, зашумел душ.

«Пусть думает, когда вернется, что я принимаю душ».

Стефани вновь вернулась к саквояжу и аккуратно уложила все вещи.

Она с недоумением взвесила в руке тяжелый сверток, перевязанный бечевкой.

«Что же это может быть?» — пыталась угадать Стефани, ощупывая шелестящий пакет.

Но бумага была навернута в несколько слоев, и как не пыталась понять Стефани, что же под ней, — не смогла. Наконец, она решилась, достала маникюрную пилочку и развязала туго затянутый узел бечевки.

Бумага шелестела под ее дрожащими пальцами, отпадая слой за слоем. И вот блеснула сталь револьвера. Стефани уже давно не держала в руках оружия. Она ощущала холод и тяжесть его, ей даже вдруг показалось, что она сжимает руку покойника — такой же холод исходил от револьвера.

Женщина переложила тяжелый револьвер из руки в руку, откинула барабан. Все шесть патронов были на месте.

За дверью послышались шаги. Стефани принялась торопливо заворачивать револьвер в шелестящую бумагу, но шаги проследовали мимо ее двери и затихли в конце коридора. Она обвязала бечевкой сверток и начала упаковывать вещи в саквояж.

После этой странной находки ничто ее не могло удивить, ничто не останавливало ее взгляда. Да, остальные вещи были самыми обычными — два нераспечатанных бруска мыла, рубашки, белье, деревянная коробка для карандашей, новые альбомы для эскизов и конверты с вырезками из газет.

Наконец, Стефани защелкнула замочки. Теперь саквояж казался ей ужасно тяжелым. Она поставила его на место и закрыла дверцы гардероба.

«Зачем Джон ходил на почту? — думала Стефани. — Почему ему понадобилось именно оттуда звонить в Сидней? Ведь в номере есть телефон. Он явно что-то от меня скрывает».

Женщина нервно ходила по номеру. Она почувствовала, что если останется здесь одна, то не найдет себе покоя.

«Что же нужно было Джону? Кому он звонил? Почему он никогда не рассказывает о своей прежней семье? Конечно, — рассуждала Стефани, — можно было бы спросить его об этом напрямую, но тогда навряд ли я получу искренний, правдивый ответ. Скорее всего Джон отшутится. Вновь примется ласкать, целовать, и я обо всем забуду. Но забуду на время, а оставшись одна, начну терзаться сомнениями. В сущности, что я о нем знаю? Практически ничего. Я знаю, что он очень милый, хороший человек. Знаю, что сейчас он мой муж. Но когда-то он был мужем другой женщины, а я была женой другого мужчины… И все в этом мире так зыбко и ненадежно, что завтра может кардинально измениться. А может, ему нужно что-то другое, кроме меня?»

Стефани остановилась.

«Конечно, не хочется об этом думать, не хочется подозревать всех и вся. Хватит с меня ссоры с сыном. Мне надоело подозревать людей в чем-то плохом, но иначе в этом мире не выжить, всегда нужно знать правду первой. Всегда нужно готовить пути для отступления. Нельзя забываться, даже если сильно кого-то любишь».

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

— В дождливый день можно встретить много несчастных людей. — Ничего в этой жизни не стоит женских слез. — Всегда приятно, если другим хуже, чем тебе. — Джону Кински нравятся привлекательные, хорошенькие незнакомки, а Стефани, естественно, это не приносит радости. — Помириться никогда не поздно. — Чье лицо видит Стефани, когда смотрится в зеркало?

Стефани решительно подошла к двери номера, открыла ее и вышла. Она спустилась в кафе, там устроилась на террасе поближе к перилам, где сильный ветер доносил до нее брызги дождя. Женщина сидела недолго, почти сразу же к ней подошел официант и спросил:

— Вы будете обедать?

— Нет, мне что-нибудь легкое, кофе и стакан мартини.

— Мистер Кински вскоре присоединится к вам? — спросил официант.

— Нет, он прогуливается, — спокойно ответила Стефани и вновь посмотрела на темно-серый океан.

«Я просто не умею быть, счастливой, — говорила она сама себе, — я разучилась быть счастливой, все время начинаю подозревать людей в самом плохом. А неужели и мои мысли чисты, и я до конца искренна с Джоном? Самое простое — это пойти и найти его сейчас, во всем признаться: что я залезла в его бумажник, рассматривала фотографии, нашла револьвер… И что, он мне все сразу же расскажет? Как на исповеди? Конечно же нет. Поэтому я должна разобраться сама во всем. Не идти прямой дорогой, а пробираться узкими окольными путями».

И тут у себя за спиной Стефани услышала сдавленное всхлипывание. Она обернулась. За соседним столиком, перед бутылкой с минеральной водой, сидела девушка в насквозь промокшей рубашке. Обеими руками она подносила ко рту стакан минеральной воды и отпивала глоток за глотком. Плечи девушки вздрагивали, с мокрых волос капала на белый пластик стола вода.

«Неужели кому-то сейчас хуже, чем мне? — подумала Стефани, найдя утешение в этой мысли. — Я хотя бы не плачу».

Девушка почувствовала на себе чужой взгляд и обернулась. Она посмотрела на Стефани затравленно, как будто та собиралась у нее что-то отнять. Женщину поразил этот взгляд — на нее давно так никто не смотрел. Она поднялась из-за стола и приблизилась к девушке.

— Что вам нужно? — довольно зло спросила та.

— Я просто увидела, что вам плохо, и решила узнать, могу ли я чем-нибудь помочь.

— Мне никто не сможет помочь, — почти выкрикнула девушка, но потом, спохватившись, добавила: — Конечно спасибо за заботу. Извините, но мне, правда, очень плохо.

— А что случилось? — спросила Стефани, присаживаясь на край стула рядом с девушкой.

Та испуганно отшатнулась, на мгновение она даже перестала дрожать. Стефани протянула руку и дотронулась до ее плеча.

— Я говорю серьезно, — сказала Стефани, улыбаясь.

— У вас хорошая улыбка, — сквозь слезы ответила девушка.

— Ну если я располагаю вас к себе, то, может быть, поговорим? Вы расскажете, что с вами случилось, и на душе станет легче.

— Нет-нет, вряд ли кто-то сможет мне помочь, — в ее голосе прозвучала боль.

— Что вы, мне в самом деле хочется вас послушать. Вы доставите мне удовольствие…

Слово «удовольствие» зависло в воздухе. Стефани прикрыла глаза.

— Извините за это слово, я не хотела сделать вам больно. Чужая беда не может доставлять удовольствие.

Прижав пальцы к губам, девушка неотрывно смотрела на Стефани.

— Мне очень плохо и совсем не хочется рассказывать о своих бедах. Но, может быть, вы и правы, мне стоит выговориться.

Стефани постаралась улыбнуться как можно более приветливее.

— Я не жестокая, я просто хочу угостить вас бренди и услышать все то, что вы захотите мне рассказать. Большего я и не прошу.

Девушка наконец-то решилась.

— Если уж вы так добры ко мне…

— Я думаю, — прервала ее Стефани, — удобнее всего поговорить у меня в номере, а не здесь на террасе, где любопытный официант будет смотреть и строить предположения, почему вы плачете. Ведь мы обе — женщины, и если моя жизнь сложилась удачливее, чем ваша, может быть, она когда-нибудь сложится удачливее и для вас.

Стефани и девушка поднялись и прошли к барной стойке. Миссис Харпер заказала бренди, и обе женщины, сжимая в руках стаканы с янтарной жидкостью, двинулись к лестнице.

— Пойдемте наверх, — говорила Стефани, сгорая от желания скорее проявить свое великодушие. — Пойдемте ко мне в номер.

— Ну вот, — сказала Стефани, когда они зашли в номер. Она задвинула шторы, и стало видно, как ярко блестят никелированные детали шкафов, кресел, шелковые подушки и простыни. Девушка остановилась на пороге, казалось, ей не очень-то приятно заходить в номер к Стефани.

— Входите и садитесь сюда, в это уютное кресло. — Стефани подвинула поближе к невысокому столику мягкое кресло. — Идите же садитесь, вы совсем продрогли.

— Я не знаю, удобно ли, — сказала девушка и попятилась к двери.

— Ну пожалуйста, — Стефани подбежала к ней, — не надо вам ничего бояться, право же, не надо. Вас, наверное, кто-то сильно напугал или обидел? Сейчас мы сядем и будем пить бренди. Чего вы боитесь? — она ласково толкнула свою худенькую гостью в мягкие объятия кресла.

Но ответа не последовало. Девушка села так, как ее посадила Стефани. Руки у нее были опущены, рот слегка приоткрыт.

Стефани, глядя на нее подумала, что девушка выглядит немного глуповато. Но ей не хотелось этого замечать. Она наклонилась к девушке и прошептала на ухо:

— Почему бы вам не вытереть волосы? Оки совсем мокрые. Так ведь будет удобнее.

Раздался невнятный шепот, что-то вроде «хорошо».

— Сейчас, — и Стефани принесла девушке полотенце.

Та поднялась. Одной рукой она держалась за кресло, другой принялась вытирать волосы.

— Простите меня, — сказала девушка, откладывая мокрое полотенце в сторону, — но мне кажется, что я сейчас упаду в обморок, столько всего свалилось на меня в этот день. Если я не выпью сейчас, мне и в самом деле станет дурно.

— Пейте, вот бренди, — Стефани пододвинула стакан поближе.

Девушка задумалась.

— А нельзя ли что-нибудь не такое крепкое?

— Нет-нет, именно бренди быстро приведет вас в чувство, — Стефани, удивляясь сама себе, опустилась на колени рядом с креслом.

Девушка принялась всхлипывать.

— Не плачьте, не надо плакать. По-моему, ничто в этой жизни не стоит наших слез, — она подала ей свой платок и обняла за худенькие плечи. Наконец, девушка забыла свой страх, казалось, забыла все на свете, кроме того, что они обе — женщины, и, всхлипывая, проговорила:

— Я больше не могу так. Я не выдержу, не выдержу. Я, наверное, что-нибудь сделаю с собой.

— Успокойтесь, — Стефани гладила ее по волосам, — я позабочусь о вас. Не плачьте. Подумайте, как хорошо, что мы с вами встретились. Пока мы будем пить бренди, вы все расскажете. И я что-нибудь обязательно придумаю для вас. Обещаю вам. Перестаньте же плакать. Вы и так совсем слабая, пожалуйста, успокойтесь.

Стефани поднялась с колен и стала выкладывать из холодильника закуску. Она поставила на маленький столик между собой и гостьей тарелку с сандвичами, пакетики с апельсиновым соком. Девушка принялась есть. Сама же Стефани ничего не ела, она только курила и потихоньку смаковала бренди, тактично отвернувшись, чтобы не смущать девушку.

И в самом деле, бренди оказался поистине чудодейственным. Когда столик был отодвинут, в кресле уже сидела совсем преобразившаяся девушка: стройная, хрупкая, с копной мокрых растрепанных волос, темно-красным ртом и блестящими глазами. Она в блаженной истоме опустила веки. Стефани закурила новую сигарету. Теперь можно было приступать к разговору.

— Так что все-таки с вами случилось? — мягко спросила она.

Девушка медлила с ответом. Потом, наконец, произнесла:

— Меня бросил любовник.

— Но это не так уж и страшно, — сказала Стефани. — Каждый день расстаются люди, каждый день кто-то влюбляется, а кто-то разочаровывается. Эта беда — на неделю, на месяц, пусть даже на полгода. Вы снова найдете кого-нибудь.

— Да нет, это было предательство, — сказала девушка. — Мы плавали на яхте, и я сошла на берег, а когда вернулась — его не было. Он уплыл и оставил мне записку, где написал, что мы больше никогда не увидимся.

— Но это тоже не так страшно, — сказала Стефани.

— Да? — изумилась девушка. — Но представьте мое положение: я без денег, без багажа оказалась в чужом городке и даже не знаю, как отсюда выбраться.

Стефани взяла с кровати свою сумочку.

— Да нет, что вы, я говорю не для этого, — встрепенулась девушка. — Мне не нужно денег. Я позвоню друзьям, и кто-нибудь приедет за мной или же переведет деньги.

— Но так же будет проще, — сказала Стефани, доставая бумажник.

— Да нет, не нужно. Или вы хотите, чтобы я ушла? — обиделась девушка.

И в этот момент дверная ручка повернулась.

— Стефани, ты не одна? — в дверях стоял Джон.

— Конечно, — показала рукой на свою гостью женщина.

Он вошел.

— Простите, — сказал Джон и уставился на сидящую в кресле девушку.

— Ничего-ничего, — сказала Стефани, — это моя приятельница, мисс… — она замялась и поняла, что сама не знает фамилии своей гостьи.

— Мисс Смит, — подсказала девушка.

Странно, но она совсем не изменила своей томной позы, даже не испугалась вошедшего мужчины.

— Мисс Смит, — повторила Стефани, — мы собирались немного поболтать.

А сама подумала:

«Скорее всего, это ее не настоящая фамилия. Ведь всегда, когда внезапно спрашивают, а ты хочешь соврать, называешь фамилию Смит».

— Понятно, — сказал Джон, — вполне понятно.

Его взгляд скользнул по мокрым волосам девушки, по скомканному полотенцу, которое упало на пол.

— Отвратительная погода, — произнес он, глядя в окно.

Потом он обернулся, вновь посмотрел на стройную фигуру девушки, на ее руки, на мокрые туфли, которые стояли возле кровати. А потом Джон вновь посмотрел на Стефани.

— Да, — с необыкновенным воодушевлением подхватила Стефани, внезапно вдруг почувствовав себя виноватой, — просто мерзкая погода.

Джон улыбнулся своей обаятельной улыбкой.

— Собственно говоря, Стефани, мне нужно, чтобы ты на минутку вышла в коридор. Это можно? Мисс Смит не рассердится?

Большие глаза девушки посмотрели на него, но Стефани опередила ее:

— Конечно можно.

Они с Джоном вышли в коридор, неплотно прикрыв за собой дверь.

— Почему ты себя так ведешь? — спросила Стефани. — Это же неудобно.

— Ну и что, — пожав плечами сказал Джон, — по-моему, неудобно, если я прихожу в номер, а у тебя незнакомые люди.

— Джон, — возмутилась Стефани, — с каких это пор ты стал указывать, что мне делать?

— Стефани, — ответил ей мужчина, — что все это значит? Кто она такая? Объясни.

Рассмеявшись, Стефани прислонилась к стене.

— Я подобрала ее в кафе. Честное слово, Джон, по-моему, она — настоящая находка. С ней случилась ужасная история: ее бросил любовник и у нее нет денег, чтобы вернуться домой. А я привела ее к нам в номер.

— И что ты собираешься с ней делать?

— Я просто хочу быть к ней внимательной. Очень-очень внимательной. Я хочу помочь ей, не знаю только как. Она мне еще ничего не рассказала толком о себе, но я хотела бы показать ей… проявить к ней… Пусть она почувствует мое расположение.

— Стефани, ты просто сошла с ума! Это совершенно немыслимо.

— Почему?

— Ну как же… Мы хотели быть с тобой вдвоем, мы хотели уехать от всех, уйти от проблем, а ты… ты начинаешь помогать первым попавшимся людям. Эта девушка прекрасно выберется отсюда и без нашей помощи.

— Я так и думала, что ты это скажешь, — возразила Стефани. — Почему немыслимо? Мне этого хочется, разве этого недостаточно для тебя? Я хочу кому-то помочь. Ты бросил меня, не пошел за мной, оставил одну. И поэтому я решила…

— Но, — сказал Джон и, помедлив, достал сигарету, — она же потрясающе хорошенькая, эта девушка.

— Хорошенькая? — Стефани была словно ошеломлена, она даже немного покраснела. — Ты находишь ее хорошенькой? Я как-то не успела подумать об этом.

Джон щелкнул зажигалкой и прикурил.

— Она совершенно прелестна. Подумай об этом, Стефани. Я был просто поражен, когда вошел в комнату, увидел ее растрепанные мокрые волосы, раскрасневшиеся щеки. Во всяком случае, Стефани, мне кажется, что ты делаешь страшную ошибку. Прости меня за то, что я так прямо говорю тебе об этом, но если ты решилась пригласить мисс Смит к нам, нужно было предупредить меня заранее, чтобы я был подготовлен к этому и не смотрел на нее таким взглядом.

— Ты у меня глупый, — сказала Стефани.

Внезапно дверь в номер отворилась и в коридор вышла девушка. Она абсолютно спокойно посмотрела на Стефани, на Джона и сказала:

— Извините, но я слышала весь ваш разговор. Спасибо за заботу, но я дольше не могу оставаться, — она заспешила вниз по лестнице.

— Остановитесь, — крикнула вдогонку Стефани, — у вас же нет денег, я одолжу вам!

— Не нужно, — девушка махнула рукой, — я немного не такая какой, наверное, показалась вам, спокойно справлюсь со своими проблемами. Спасибо за заботу.

Она сбежала по лестнице и исчезла за поворотом.

Джон тяжело вздохнул и вошел в номер. Стефани осталась стоять в коридоре и колебалась — догнать ей девушку или нет.

Когда она через десять минут зашла в номер, Джон сидел в кресле с развернутой газетой.

— Я хотела тебе сказать, что мисс Смит сюда больше не придет.

Стефани прислонилась к дверному косяку и посмотрела на мужа своими необыкновенно блестящими глазами.

— Почему? Ты не бросилась ее догонять?

Стефани подошла к нему и села на колени.

— Она ни за что бы здесь не осталась. Она бы не приняла от меня денег. Не могла же я удерживать ее насильно, особенно после того, что здесь услышала.

Стефани пригладила волосы, подвела глаза. Она провела ладонью по щеке Джона.

— Я тебе нравлюсь? — спросила она, и ее нежный глуховатый голос взволновал мужчину.

— Ты мне очень нравишься, — ответил он, крепко прижимая Стефани к себе.

— Поцелуй меня.

Последовало молчание.

Стефани смотрела на Джона в упор. А тот улыбался краешком губ.

— Так ты поцелуешь меня?

Джон отрицательно качнул головой.

Стефани мечтательно произнесла:

— По-моему, у меня сегодня восхитительный день, и все, что я думала, пока тебя не было, не стоит ни твоих, ни моих волнений.

Джон принялся покачивать ее на коленях.

— Конечно, у меня тоже был великолепный день. Я о многом подумал, пока лежал на пляже под дождем.

Но Стефани не хотелось расспрашивать его ни о револьвере, ни о фотографиях, спрятанных в бумажнике, ни о том, куда он мог звонить. Она спросила его совсем о другом.

— Джон, — прошептала она, прижимая его голову к свой груди.

— Что? — шепотом спросил он.

— А я хорошенькая? Я привлекательная?

— Конечно, ты не такая молодая, как мисс Смит, но ты куда красивее ее и куда более привлекательная, — прошептал Джон.

Успокоенная, Стефани сидела на коленях у Джона, а тот слегка покачивал ее.

— Джон, — вновь сказала Стефани, — а что тебе больше всего во мне нравится?

Джон медлил с ответом. Он проводил рукой по спине женщины, по коротко остриженной голове, его рука легла ей на бедро.

— Мне больше всего нравится, Стефани, твое лицо.

От этих слов женщина вздрогнула:

— Джон, я тебе раньше не говорила, но это — не мое лицо.

— Как это, — удивился Джон, — а чье же?

— Это ничье лицо. Сейчас оно принадлежит мне, а такой меня просто увидел один мужчина, я сейчас не хочу называть его имя, слишком многое связано у меня с ним.

Джон с недоумением смотрел на свою жену, а та говорила:

— Я даже во сне вижу себя с тем, прежним своим лицом, и каждый раз вздрагиваю, когда вновь гляжусь в зеркало.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

— Билли выступает в роли священника. — Бритые мужские ноги — страшная мерзость. — Чтение книжек и брошюрок никогда не доводит до добра. — Наставить лесбиянку на путь истинный — труднее, чем совратить девственницу. — Одноглазая хозяйка кафе. — Зачем Билли и Чаку знать дорогу к палеонтологическому музею?

Зеленый форд Чака и Билли обогнал небольшой автобус, в котором ехали молодые девушки, скорее всего школьницы. Они что-то весело прокричали двоим мужчинам и дружно замахали им руками. Билли оживился, высунулся в окно и принялся махать в ответ.

— Ты знаешь кого-нибудь из них?

— Да ты что, откуда я могу их знать, просто хорошенькие девочки.

— Все равно ради тебя, Билли, они не остановятся.

— А мне этого и не надо. Я могу поиметь их и на расстоянии, вот как ты с Джилли: тоже автобус, тоже дорога. Я думаю, им приятно, если на них обращают внимание красивые парни.

— Ты, Билли, прямо-таки извращенец, — сказал Чак, — все у тебя сводится к одному.

— Да, есть немного, я и не возражаю. Я действительно извращенец.

Чак испуганно посмотрел на своего друга:

— А в чем это выражается? Надеюсь, ко мне ты приставать не будешь?

— Нет, Чак, не бойся. Однажды я связался с лесбиянками.

Чак поморщился.

— Это, Билли, еще не самое страшное.

— Тебе, Чак, легко так говорить, а я не могу вспоминать об этом без содрогания.

— Это, надеюсь, было давно, Билли?

— Да, мы еще с тобой не были знакомы.

Чак облегченно вздохнул.

— У меня был приятель Фред, а у него была сестра Сильвия. Очень приличная семья. Отец у них не то профессор, не то художник — не помню. Эта Сильвия была очень красивой девчонкой, и вот однажды Фред по секрету признался мне, что она водится с лесбиянками. Я вначале ему не поверил, но потом он как-то показал мне ее в компании других девиц. Чак, было страшно мерзко смотреть, как они лижутся друг с другом.

— Да нет, — пожал плечами Чак, — по-моему, если женщина с женщиной — в этом я не вижу ничего страшного. Вот если мужчина с мужчиной — тут уж противно. Я, Билли, не могу даже перенести, если в спортзале кто-нибудь садится рядом со мной и я чувствую его потное плечо. Это непереносимо.

— А мне, Чак, было гадко смотреть на этих девушек. И вот Фред попросил меня, чтобы я наставил его сестру на путь истинный.

— И как ты чувствовал себя в роли священника?

— Это было сложно сделать, Чак. Мы с Фредом целую неделю потратили на то, чтобы разработать план. Он меня все время уверял, что лесбиянство не болезнь, что Сильвия начиталась каких-то гнусных брошюрок, книжек и внушила себе, что все мужчины — свиньи.

— Если говорить о тебе и твоем приятеле Фреде, то она была недалека от истины.

— Жаль, что я тогда еще не знал тебя, Чак, иначе бы и ты присоединился к нашей компании. Ты тоже порядочная свинья, если можешь говорить такое о своем друге.

— И что же вы придумали с Фредом? — поинтересовался Чак.

— Тебе ни за что не догадаться. Эта Сильвия не подпустила бы к себе мужчину на пушечный выстрел. Ее прямо-таки коробило, когда кто-либо пытался с ней заигрывать. А я уже просто завелся, это стало вопросом моей чести: может ли какая-нибудь девушка устоять против меня или нет. Я тогда, Чак, был не такой, как сейчас, я был стройным и подтянутым, лысины у меня еще не было. Я носил пышные длинные волосы.

Чак с нескрываемым удивлением посмотрел на своего друга, на его оттопыренные уши:

— Мне трудно поверить в это, Билли.

— Если тебя смутили мои уши, то они прятались под волосами, так что все было в порядке. Меня даже иногда принимали за девушку.

— Немудрено, — усмехнулся Чак, — если принять во внимание ширину твоих бедер.

Билли немного обиделся, но потом все-таки сдержанно улыбнулся.

— Вот это и привело Фреда к мысли переодеть меня девушкой и представить своей сестре. Мы так и сделали, Чак. Представляешь, каких усилий мне стоило преобразиться в женщину? Мне даже пришлось побрить ноги, ты не знаешь какая это мерзость! Я даже выщипал себе брови. Но самое гадкое, Чак, было, когда я принялся нацеплять искусственную грудь.

Чак вытащил пачку сигарет и предложил Билли. Тот отрицательно покачал головой:

— Нет, Чак, не буду.

— Ну смотри.

Чак закурил, а Билли продолжил:

— У меня было такое чувство, будто я перестал быть самим собой. Одно, что приятно, Чак, так это ходить без штанов — довольно прохладно. Эти женщины — хитрые, ведь они носят юбки. Половину дня мы провели с Фредом в его доме. Мы все отрепетировали и, наконец, Чак, я сам почти уверился, что я — девушка. Мы сели в машину Фреда, и он отвез меня в кафе, где обычно собираются лесбиянки и гомики.

— А где это?

— Да ты что, Чак, не знаешь? Это возле пассажирской пристани на реке.

— А-а, — вспомнил Чак, — мне что-то говорили об этом.

— А я там побывал! — гордо сказал Билли. — Фред провел меня через зал. Там сидели или усталые, или просто пьяные парочки. Это страшное зрелище: парни с парнями, девицы с девицами. Фред отыскал свою сестру и представил меня ей, намекнув, что я тоже лесбиянка. А потом он незаметно уехал, оставив нас вдвоем. Я старался как мог, даже пищал противным гадким голоском, а Сильвия ничего не заподозрила. Она была уже немного пьяна или нанюхалась какой-то дряни. Она от меня прямо-таки разомлела. Не успели мы обменяться и парой фраз, как я взял ее руку и тихонько пожал. Это произвело должный эффект. «С вами очень хорошо», — сказала она и обняла меня за плечи. Если бы она не была такой пьяной, то заметила бы, что мои плечи широковаты для девушки.

— Могла и не заметить, — скептично сказал Чак, осматривая неказистого Билли.

— Да нет, Чак, тут другое. Скорее всего это было лишнее доказательство тому, что она до этого мало имела дел даже с женщинами. Все-таки прав был Фред, наверное, она прочла какие-нибудь гадкие книжонки и внушила себе, что все мужики — свиньи, а потом решила испробовать прелести любви с одной из представительниц своего пола. На меня начали обращать внимание. Я, все-таки, Чак, страшно волновался, всё боялся, что меня разоблачат. Эти девки тогда разорвали бы меня на куски. И я шепотом предложил Сильвии поехать ко мне домой. Она тут же согласилась, но резонно сообщила, что пьяна. Я вызвался вести машину. Когда я сел за руль, она вновь облапила меня, и я всю дорогу боялся, что накладные груди сползут на живот. Когда я остановился у своего дома, то чуть не обомлел: на крыльце стояла моя соседка и с интересом рассматривала меня и Сильвию. Я испугался поначалу, что она узнает меня, но настолько вошел в роль, что соседка проводила меня и Сильвию презрительным взглядом. Скорее всего она подумала, что эти две девицы поднимаются ко мне. Но все равно, Чак, репутация у меня складывалась не из лучших.

— Как и сейчас, — заметил Чак, — они к тебе ходят целыми косяками.

— Чак, только по одной. Иногда две, но никогда больше.

— Что, Билли, старость? Слаб стал?

— Да нет, Чак, просто я уже пресытился. И вот тогда Сильвия вошла в мою квартиру. Я специально не зажигал свет. И тут снова уверился, что она не очень-то догадлива. Сильвия сразу не заметила, что моя спальня мужская, а не женская, а значит, с мужиками у нее ничего до этого не было. Я открыл свою сумочку…

— Ну, Билли, ты тогда вырядился что надо, если даже прихватил дамскую сумочку!

— Да, у меня была отличная женская сумочка. Я достал пудреницу, а Сильвия уже не в силах была больше держаться. Она набросилась на меня сзади, и ее руки плотно охватили мою фальшивую грудь. Честное слово, Чак, это была превосходная подделка! Если бы они были мои собственные, я закричал бы от боли. Она целовала меня в шею и вся прямо-таки трепетала. Бедная Сильвия! Мне стало даже ее жалко, ведь она была совсем еще новичком в области этих ужасных лесбиянских извращений. Я высвободился, включил свет и тут же погасил его. На спинке стула висел мой пиджак, а я не хотел, чтобы Сильвия подумала, будто я знаюсь с мужчинами. Я предложил Сильвии что-нибудь выпить и сказал, что принесу лед. Я выбежал на кухню, взял лед и вернулся. А в спальне, ты же знаешь, Чак, у меня всегда есть что выпить.

— Последний раз, — заметил Чак, — у тебя там было пусто.

— Но это теперь, Чак, я же оказался на мели. А тогда у меня была бутылка хорошего виски. На ощупь я пробрался в свою спальню и поставил бутылку на столик. Я уже представлял в подробностях, что произойдет дальше, и расстегнул несколько крючков на своем платье. Снять женскую одежду, Чак, гораздо легче, чем надеть, это было уже полдела. Пока я путался во всех этих бабских тряпках, на моей кровати раздалось какое-то шуршание. Это начало нервировать меня, и я никак не мог быстро снять платье. Наконец, оставшись в одном бюстгальтере, я рассмеялся от души, но про себя решил, что не буду снимать его, в отличие от всего прочего. Так я и остался — только в одном бюстгальтере. Я подошел к кровати, а свет с улицы едва освещал комнату, потому что я загодя задернул шторы. Я слегка откашлялся.

«Сильвия, ты здесь, — позвал я ее вполголоса, — тебе плохо?»

«Да, — ответила она, еле дыша, — мне нужно было прилечь».

И тут, Чак, я наткнулся ногой на груду ее шмоток и понял, в какой одежде она надумала прилечь, я понял, что на ней ничего нет. Тогда, Чак, я отбросил все сомнения в сторону. Она, должно быть, растянулась во весь рост на кровати — я смутно угадывал белизну ее тела. Лишь только я успел приблизиться к кровати, как она схватила меня за руку и повалила. Я, Чак, прямо-таки испугался, ну, думаю, сейчас мой обман раскроется и она меня раскусит. Но все было еще в порядке. Я обнял ее за шею и сидел на кровати, спустив ноги на пол, а она полулежала. Я прижался к ней, чтобы еще раз продемонстрировать свои шикарные накладные груди, раз уж ей так этого хотелось.

«Сними лифчик, — прошептала тогда Сильвия, — ну сними же его скорей!»

При этом, Чак, я еле сдержался, чтобы не расхохотаться. Чувствую, как ее пальцы теребят застежку: раз, два, застежка расстегнулась и лифчик вместе с искусственными грудями упал на пол. Нужно было незамедлительно действовать, а то было бы поздно. Я отбросил ногой этот уже ненужный предмет и припал губами к ее губам, навалился на нее всем своим телом. Ты не можешь себе представить, Чак, как она брыкалась и кусалась, когда поняла, что я не женщина! Но это длилось недолго. Когда я, наконец, смог ее как следует встряхнуть и принялся за дело, она уже не кусалась, а только стонала. Я думал, что она притворяется, чтобы потом опять начать кусаться, но все было в порядке. Просто, Чак, она никогда не имела дела с мужчинами, с настоящими мужчинами — а все эти гадкие книжонки, которые развратили девушку. Так что, Чак, в моей жизни есть одно хорошее дело и, думаю, за него я попаду в рай. Все-таки наставить на путь истинный лесбиянку — это тебе не девственницу совратить.

— А что было потом? — спросил Чак.

— А потом я и сам, Чак, был не рад. Сильвия не оставляла меня в покое, я не знал что и делать. Она прибегала ко мне и утром, и в полдень, и вечером. Кончилось тем, что я разругался с Фредом. Он начал обвинять меня в том, что я развратил его сестру. А я-то, наоборот, Чак, из нее сделал человека. А потом Сильвия, к счастью, вышла замуж.

— Ты встречал ее после?

— А зачем? Как-то встретил… Говорила, что стала хорошей матерью, хорошей женой. Правда, мне в это слабо верится, ведь если человек уже хоть раз попробовал недозволенное, он время от времени будет тянуться к нему. Хотя… Все, Чак, бывает в жизни. Я знал таких проституток, которые сделались теперь ужасно неприступными женами и даже не хотят смотреть на меня, когда проходят мимо.

— Знаешь, Билли, в твоей истории нет ничего необычного. Меня интересует только одна деталь…

— Какая?

— Она была девственницей, когда ты ее трахнул?

— А вот этого я тебе, честно говоря, не скажу, потому что сам тогда не понял.

— От твоих историй, Билли, у меня наконец-то появился аппетит. Не перекусить ли нам где-нибудь по дороге?

Билли развернул карту и принялся своим тонким пальцем вести по линии дороги.

— О, через пару миль, Чак, будет бензоколонка. Там и пообедаем.

— Отлично. Я люблю обедать в придорожных кафе.

Чак прибавил скорость и больше не просил рассказывать Билли историй из его жизни. Он явно был потрясен услышанным и всю дорогу до бензоколонки представлял своего приятеля в женской одежде.

Слева от дороги были пологие бледно-желтые холмы, а справа торчали белые скалы. Автомобиль Чака и Билли, преодолевая поворот за поворотом, выехал на прямой отрезок дороги.

— Чак, смотри, это, по-моему, то, что нам надо.

— Да, это бензоколонка, сейчас перекусим.

Билли поправил пояс своих брюк.

— Знаешь, в самом деле, мы вчера изрядно выпили, а сегодня у меня хороший аппетит.

— Это от дороги. Тебя хорошенько протрясло, и захотелось есть.

— А ты разве не хочешь?

— Разве я говорил, что не хочу? Хочу.

— Сейчас поедим.

Они остановились у бензоколонки. Грязный механик, в комбинезоне, лениво поднялся со своего деревянного стула и подошел к автомобилю.

— Вам нужна моя помощь? — услужливо предложил он.

Билли пожал плечами:

— Да вроде бы не нужна, Чак?

— Нет, спасибо, не нужна. Здесь у вас можно перекусить?

— Конечно, — механик вытер руки промасленной тряпкой и указал в сторону низкого белого одноэтажного здания, — у нас неплохое кафе.

— Может, у вас и выпить можно?

— Можно и выпить, — механик довольно улыбнулся.

На крыльце одноэтажного здания стояла высокая женщина с черной повязкой на глазу. Она, приложив ко лбу ладонь козырьком, смотрела на зеленый форд Чака и Билли.

— А это кто? — спросил Чак у механика.

— Жена хозяина бензоколонки. Зовут ее Норма.

— Жена хозяина бензоколонки? Она что, заправляет вашим кафе?

— Ну да, она там главная. И вообще, она заправляет здесь всем.

— Всем? — Билли пожал плечами. — А что у нее с глазом, она слепая?

— Нет, видит она получше нас с вами, — механик откинул со лба седую челку, — это длинная история, но если хотите, я вам расскажу.

— После обеда, — сказал Чак и сильно хлопнул дверцей машины.

Билли посмотрел на заднее сиденье, где лежала сумка с оружием и рыболовными снастями. Он подергал ручки, обошел машину и от нечего делать пнул ногой в скат.

— Может, подкачать? — поинтересовался механик.

— Да нет, вроде бы все в порядке.

Чак и Билли размяли ноги и направились к одноэтажному белому зданию.

— Господа, может, долить топлива? — вдогонку спросил механик.

— Вот это, пожалуй, не помешает. Налей полный бак.

Чак и Билли вошли в прохладную темноту кафе. Одноглазая Корма стояла у стойки, на ней уже был белый передник.

— Вы хотите пообедать, господа?

Чак кивнул.

— А что у вас есть?

— У нас сегодня не очень большой выбор, но все продукты свежие и приготовлены очень вкусно.

— Знаешь, Чак, — сказал Билли, — в этих придорожных забегаловках всегда любят нахваливать еду.

— Нет, я говорю это очень серьезно, — одноглазая женщина скептично посмотрела на Билли, — у нас всегда свежая и вкусная еда.

— Ну что ж, тогда нам… — Чак задумался, — для начала две больших кружки пива, жареный картофель, цыпленка и салат.

— Подождите несколько минут, все будет приготовлено в лучшем виде.

Женщина пошла на кухню, виляя бедрами. Билли даже перегнулся через стойку, чтобы посмотреть на ее ноги.

— Слушай, Чак, а она-то ничего, только больно уж большая.

— Билли, ты опять за свое, угомонись.

— Да нет, я просто рассуждаю. От голода как-то противно крутит в животе и хочется думать о чем-нибудь другом, только не о еде.

— Как это не о еде? А мне кажется, надо думать сейчас только о том, чтобы вкусно и плотно пообедать.

Одноглазая женщина вернулась и поставила на стойку поднос с едой. Потом она нацедила две больших кружки пива и поставила на стойку. Мужчины взяли поднос, перешли за угловой столик, удобно устроились.

Билли хоть и говорил, что ему не хочется думать о еде, но жадно набросился на пищу. Чак ковырялся вилкой в своих тарелках без особого энтузиазма.

— Тебе что, не нравится еда?

— Да нет, ничего, просто я посмотрел на эту женщину и мне как-то сделалось не очень приятно.

— Почему? Что тебя смутило?

— Да ничего, собственно, меня не смутило. Но когда на женщине вот такая повязка, как-то делается не по себе.

— Ну, — Билли подцепил большой кусок цыпленка и поднес ко рту, — по-моему, тебе на ней не жениться, так что не переживай.

Мужчины быстро поели. Одноглазая женщина из-за стойки наблюдала за тем, как они расправлялись с пищей.

— Может, еще что-нибудь, господа?

— Еще? — Чак задумался, глядя на Билли.

Тот повернулся и выкрикнул:

— Еще, пожалуйста, две кружки пива.

— Хорошо.

Норма нацедила две кружки пива и сама принесла их мужчинам. Когда она отходила от стойки, Билли, откинувшись на спинку диванчика, вновь посмотрел на ее длинные загорелые ноги.

— А она ничего, Чак, если не видеть лица.

— Ну что ж, по-моему, Билли, это не проблема — не видеть лица.

— Да, но, знаешь, мне даже нравится, что у нее есть эта кожаная черная повязка.

— Я же говорил, Билли, ты извращенец и у тебя странные наклонности.

Он отхлебывал пиво, наблюдая за Билли и женщиной, которая шла к стойке.

Расплатившись, мужчины вновь вышли на залитый солнцем двор. Механик понуро сидел на своем стуле под навесом. В его руках была сигарета.

— И не боится же, придурок! — сказал Билли, указывая Чаку на механика с сигаретой.

— А чего ему бояться?

— Как это чего? На заправке и с сигаретой…

— Да ну его к черту! Еще думать об этом.

Мужчины подошли к автомобилю, Чак глянул на Билли, тот вынул из кармана деньги и протянул механику. Увидев купюру, тот подскочил со своего стула, тщательно растоптал ногой сигарету и принял деньги.

— Послушай, — сказал Билли, приостанавливаясь у открытой дверцы, — а что у твоей хозяйки с глазом? Интересно все-таки.

Чак поморщился. Он не любил Билли за то, что тот бросается разговаривать на темы, которые совершенно не относятся к делу.

— Хозяин выбил ей глаз.

— Хозяин выбил глаз своей жене? Они что, дерутся?

— Да нет, это было лет шесть тому назад. Они охотились в скалах на кроликов.

— И он что, выстрелил ей в глаз?

— Нет, все получилось куда проще, — механик вновь откинул седую челку со вспотевшего лба. — Знаете, Норма стреляет как настоящий снайпер. Здесь, в окрестностях, ни одни мужчина не может с ней состязаться. Она способна на лету подстрелить ястреба.

Чак с Билли переглянулись. Они оба были отличными стрелками.

— И что? — уже спросил Чак.

— Они стреляли кроликов, и хозяин выстрелил, а дробинка, срикошетив, высадила глаз жене.

— Бывает… — Билли потер руку об руку. — И что, хозяин по-прежнему любит одноглазую жену?

— А куда он денется, — механик погладил свой живот, — она его держит в руках. И если бы он только попробовал взглянуть на другую женщину, она бы ему выбила оба глаза.

— Ну и ну! — Чак потрепал Билли по плечу. — А ты, малыш, хотел с ней переспать.

— С ней? Переспать? — механик засмеялся, показывая крупные желтые зубы. — С ней переспать… Я думаю, на это не отважится никто.

— А в чем дело? — на лице Билли появился явный интерес. — Она что, такая неприступная или ей никто не предлагает?

— Я хотел бы посмотреть на того, кто это предложит нашей Норме.

Чак вновь толкнул Билли в живот.

— Слушай, малыш, сходи предложи, а я посмотрю, что из этого получится.

— Что вы, что вы, господа, успокойтесь! Мне жаль вас: если Норма разойдется, она разнесет все вокруг.

— А что, она сумасшедшая или такая уж сильная?

— Да как вам сказать… После того как потеряла глаз, она немного не в себе.

— Так ты говоришь она не в себе? — спросил Чак.

— Ну конечно же, не в себе. Она избивает хозяина раз в неделю.

— Избивает хозяина? Он что, такой слабый, не может ей дать сдачи?

— Не может. Я думаю, эта стерва могла бы измолотить нас троих.

— Ну это уж ты загнул, — Чак открыл дверцу и опустился на сиденье, — нас троих — это невозможно.

— Возможно, возможно. Вот если вы еще будете проездом здесь, то я вам расскажу о том, как она избила двух водителей большегрузного трейлера: они попытались возмутиться и сказали, что пиво в нашей забегаловке не совсем свежее.

— И что?

— Она избила двух здоровенных мужчин — вот вроде вас, таких же крепких и дюжих.

— Ладно, Билли, садись, нам еще пилить да пилить.

— А вообще, как вы тут живете? Тут такая тоска зеленая.

— Да нет, мы уже этого не замечаем, тем более, что милях в ста отсюда есть палеонтологический музей и у нас останавливаются туристы. Так что нам весело.

— Билли, ты знаешь, что такое палеонтология? — улыбнулся Чак.

Билли обиженно посмотрел на своего друга:

— За кого ты меня принимаешь?

— Ну, тогда все в порядке. Садись, поехали.

Билли сел за руль, но в последний момент передумал захлопывать дверцу.

— А почему, — обратился он к механику, — этот музей устроили не в городе, а черт знает где на дороге?

Механик тут же оживился:

— Там был раньше меловой карьер, но в нем обнаружили кости динозавров, всякие следы и сделали огромный павильон. Это очень знаменитое место, и, я удивляюсь, как вы о нем ничего не слышали.

— Так где расположен этот музей? — спросил Билли.

— Между Редбриджем и Фрипортом, — сказал механик, — немного вглубь от побережья.

Когда машина уже отъехала от бензоколонки, Чак с удивлением спросил у Билли:

— Какого черта ты расспрашивал об этом палеонтологическом музее, будто и в самом деле ты туда собираешься заехать?

— Ничего, пусть думает, что мы едем путешествовать, интересуемся всеми достопримечательностями. Пусть думает, что мы не на работе.

— А-а, — протянул Чак, — но, по-моему, ты немного переигрываешь.

— Кстати, Чак, по этой трассе, если свернуть миль на пятьдесят в глубь континента, стоит один очень мрачный дом.

— Ты о чем это?

— Этот дом называется тюрьма, в которой я провел четыре года. И не лай бог нам с тобой, Чак, туда попасть.

— Что, совсем гиблое место?

— Да, это даже хуже палеонтологического музея.

— Сомневаюсь.

— Вот это — настоящая достопримечательность здешних мест. Там сидят такие люди, Чак…

— Ну какие уж они такие особенные? Они такие же, как и мы с тобой.

— Вот если мы будем неосторожными… можем залететь… а мне бы этого очень не хотелось.

— Ну что ж, Билли, до Редбриджа нам осталось совсем немного — пару часов, если будем двигаться с такой скоростью.

Билли оживился:

— Вот подобрать бы на дороге каких-нибудь девиц… И тогда эти два часа пролетят за одну минуту.

— Снова ты, Билли, за свое. Никак не можешь успокоиться. Вот выполним заказ, тогда развлекайся сколько влезет, а сейчас лучше подумай о деле.

— А я, Чак, всегда полагаюсь на интуицию.

— Да, один раз, Билли, твоя интуиция тебя подвела.

— Тогда это произошло по глупости, — признался Билли, — и, к тому же, не по моей.

— Какая разница? Главное, что ты оказался в тюрьме.

— Не напоминай, Чак, иначе я сейчас начну рассказывать о тюрьме, и тебе станет очень грустно.

— По-моему, не я первый завел разговор об этом.

— Чак, покажи мне еще раз фотографию нашей Стефани Харпер, — попросил Билли.

Чак подал ему фотографию. Билли одной рукой держался за руль, в другой сжимал карточку.

— Чак, тебе никогда не было жаль жертву?

— Бывало, но это довольно быстро проходит. Я стараюсь не думать про свои чувства, а четко выполнять работу.

— А я вот люблю порассуждать, — признался Билли.

— Лучше бы ты смотрел на дорогу, а то врежемся в скалу и тогда тебе больше никогда не придется рассуждать.

Билли неохотно вернул фотографию Чаку.

— Она все-таки чертовски красива, — задумчиво произнес он, — и, честно говоря, мне не хотелось бы ее убивать.

Билли промолчал на замечание своего приятеля. Он достал сигарету, закурил и посмотрел в окно на дорогу, на безрадостный пейзаж.

— Ну и мерзкие же здесь места! Я не очень люблю природу.

Билли внимательно следил за дорогой, потому что она начала делать резкие повороты.

— Знаешь, Чак, о чем я сейчас думаю?

— Ты всегда, Билли, думаешь об одном и том же, по-моему. Ты, наверное, представляешь, как переспал бы с этой Стефани Харпер.

— Да нет, ты сейчас не угадал. Я думаю, как бы я переспал с этой одноглазой женщиной.

— Билли, думай о чем угодно, только веди аккуратно машину, а то твои глаза становятся масленными и мы обязательно врежемся во что-нибудь.

— Нет, Чак, не врежемся, Билли свое дело знает.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

— Национальный палеонтологический музей. — Раковины в разрезе могут выглядеть непристойно. — У мистера Кински внезапно просыпается мания величия. — Обида профессора Кука. — Джона Кински, в отличие от Стефани Харпер, любят все. — Торжественное прибытие Чака и Билли в Редбридж. — Река, вода в которой бывает раз в пять лет. — Любовь толкает людей на геройские преступления.

Стефани и Джон ехали в своем джипе по раскаленной солнцем автостраде.

— Почему, Джон, ты все время забираешь все глубже и глубже в сторону гор? Тут такая жара и духота, что у меня начинает кружиться голова.

— Я знаю тут одно хорошее место, — сказал Джон.

— Бар? — спросила Стефани.

— Нет, ты не угадала, скоро увидишь.

Они проехали еще пару миль, и справа от дороги засинел большой рекламный щит с надписью: «Национальный палеонтологический музей». Джон сбросил скорость.

— Ты собрался отвезти меня на экскурсию? — изумилась Стефани, когда мистер Кински свернул, повинуясь указанию стрелки рекламного щита.

— По-моему, нам нужно немного разнообразить свою жизнь, — засмеялся Джон, — иначе мы с тобой можем надоесть друг другу.

— Ну, когда еще такое случится? — сказала Стефани, — для этого нам нужно много времени.

— Мы и стараемся его оттянуть.

Джон остановил джип у большого павильона, сверкающего зеркальным стеклом. На стоянке была еще пара автобусов кроме их машины. Стефани вышла из автомобиля и двинулась ко входу в музей. Джон догнал ее перед самым входом.

— Ты уже бывал здесь?

— Нет, но я хорошо знаю директора музея — профессора Кука, — сказал Джон.

Стефани слегка улыбнулась:

— У тебя, Джон, повсюду есть друзья, повсюду есть знакомые.

— Ну что ж, тогда отправимся прямо к директору?

Джон взял Стефани под руку, и они двинулись по служебному коридору музея. Вскоре на одной из дверей мелькнула табличка «Профессор Кук». Джон постучал и, услышав короткое «войдите», распахнул дверь.

Профессор Кук, уже немолодой человек, сразу же поднялся из-за письменного стола и поприветствовал Джона Кински самым сердечным образом. Он выразил удовольствие по поводу того, что случай вновь свел их.

Джон представил свою жену. Несколько минут они посидели в кабинете директора, пока он расспрашивал, где они остановились и каковы их первые впечатления. Затем, спохватившись, он предложил осмотреть музей. Стефани согласно кивнула, и профессор провел их в большой зал.

Вдоль стен стояли стеклянные ящики с коллекциями бабочек и насекомых. Возле них они не останавливались и прошли направо, где тянулась анфилада залов самой различной величины, в которых можно было получить полное представление о насекомых, которые когда-то населяли здешние места.

— Сюда, проходите, пожалуйста, сюда, — профессор Кук указал рукой на небольшой зал.

Они прошли в него, профессор включил свет и одна из витрин засияла. За стеклом было воссоздано океаническое дно, где кишела первобытная органическая жизнь, еще только растительная. А рядом с ними хранились поперечные разрезы раковин из самых нижних слоев земли со следами сгнивших миллионы лет назад безголовых моллюсков, которым они служили защитой.

Стефани склонилась к уху Джона и прошептала:

— Тебе эти раковины не кажутся непристойными? Они тебе ничего не напоминают?

Джон строго посмотрел на жену:

— Стефани, как только ты можешь сейчас думать про такое?

— Что я могу с собой сделать? — пожала плечами Стефани, — они мне просто напоминают… — она беззвучно засмеялась.

Профессор подошел к витрине и принялся объяснять Джону и Стефани, к какому периоду какие раковины относятся.

— Посмотрите на скрупулезную обработку внутренности этих раковин, — говорил профессор Кук. — Представьте, насколько искусна природа была уже в доисторические времена! Тебе, Джон, это должно быть интересно как художнику.

— Конечно, — согласился с ним мистер Кински, — мне никогда не достигнуть такого совершенства. Да я к этому, честно говоря, и не стремлюсь.

— Довольно странно, — произнесла Стефани, — если предположить, что все эти примитивные существа послужили основой для создания человека.

— Да, — сказал профессор Кук, — честно говоря, мне всегда льстит тот контраст, который составляю я и чудовищная первобытность этих первых экспериментов природы, с которыми я вас познакомил — всех этих древнейших раковин, головоногих, плеченогих, жгутиковых, морских звезд. Я чувствую себя элегантным и совершенным. Больше всего мое воображение волнует мысль, что эти первые попытки, во всех, даже самых абсурдных, своих проявлениях не лишенные собственного достоинства, были, так сказать, предварительными экспериментами для создания меня — то есть человека. И это определило ту сдержанно-подтянутую осанку, с которой я держусь.

Профессор провел Стефани и Джона в следующий зал, где были ящеры. Модель одной такой твари, длиной ярдов в шесть, плавала в бассейне.

— Эти голубчики, — говорил профессор Кук, — в натуре нередко превосходили длину модели. Они были пресмыкающимися, но с рыбьим телом. А вот теперь посмотрите в эту сторону.

Стефани и Джон обернулись: там высилась гигантская фигура динозавра в натуральную величину.

— По-моему, — сказал Джон, — музей здесь просто великолепный, но я придерживаюсь немного другого мнения о том, как нужно организовывать экспозицию.

Профессор Кук удивленно вскинул брови:

— Над экспозицией этого музея работали лучшие дизайнеры, Джон. Поэтому навряд ли ты найдешь что-либо к чему здесь можно придраться.

— Нет, — ответил мистер Кински, — меня не устраивает сам принцип. Музеи и выставки, как правило, слишком много предлагают нашему вниманию, а углубленное созерцание какого-нибудь одного экспоната из этого множества куда больше говорило бы моему уму и сердцу. По-моему, один позвонок этого динозавра, если его рассматривать как следует длительное время, мог сказать бы куда больше, чем весь его скелет.

— Но где-то же нужно собирать и большую экспозицию? — сказал профессор Кук. — Ведь этот динозавр, найденный здесь в меловом карьере, тщательно восстановлен. Все это происходило здесь, в этом здании, все было привязано к размерам этого доисторического существа. Ведь он, посмотрите, имеет почти сорок ярдов в длину.

Профессор повел Стефани и Джона мимо изогнувшегося гигантского хвоста, задних ног, подвел к каменному столбу, на который скелет динозавра опирался одной ногой, а его нескончаемая шея с малюсеньким черепом склонялась к этой ноге. Профессор протянул руку к черепу динозавра и погладил его.

— Не огорчайся, тебя, конечно, отвергнула природа и скинула со счетов. Но, видишь, я тебя восстановил, люди еще думают о тебе.

Джон никак не мог целиком сосредоточить свое внимание на каком-нибудь одном экспонате. Его все время отвлекали в высшей степени интересные предметы: подвешенный к потолку парил в воздушном пространстве летающий ящер, распластав свои кожаные крылья, а рядом, казалось, летела только что вышедшая из пресмыкающихся доисторическая птица с хвостом и когтистыми крыльями.

— Джон, я смотрю, тебе не очень-то интересно, — огорчился профессор Кук. — Я собирался рассказать вам много всякого об этих доисторических животных, но вижу, что ты думаешь совсем о другом.

— Да нет, я почувствовал превосходство перед этими существами и немного потерял к ним интерес, — признался Джон Кински.

— Нет, все очень интересно, — сказал Стефани, — но Джон в последнее время очень рассеян, и, я думаю, вы сможете простить его.

— А, я знаю, что вам нужно, — вспомнил профессор. — У нас не так давно открылась экспозиция, посвященная первобытному человеку. Вот тут вы уже сможете узнать себя, — улыбнулся профессор.

— Человек? — спросил Джон. — А где он у вас?

— В подвале, — ответил профессор Кук. — Если вы уже достаточно посмотрели тут, давайте спустимся вниз.

Подвал освещался искусственным светом. Там, где проходили Джон, Стефани и профессор Кук, в стенах, за стеклом, были устроены маленькие театры.

Восковые фигуры первобытных людей в натуральную величину воссоздавали сцены из ранней поры человечества. И перед каждой из них гости останавливались и слушали комментарии профессора.

Джон задержался возле одной из витрин: маленькие волосатые люди испуганно сбились в кучу и, видимо, обсуждали на своем праязыке, как прожить на этой земле, заполненной более сильными и лучше вооруженными существами.

— О чем ты думаешь? — спросила Стефани.

— Посмотри на боязливую отчужденность и беспомощность этих волосатых людей в чужом мире, для которого они не снабжены ни рогатинами, ни челюстями, разрывающими мясо, ни клыками. Наконец, у них нет костяных панцирей или железных крючковатых клювов. И, по-моему, они, несмотря на все это, были уверены, что превосходят всех остальных существ.

— У тебя странные мысли, — сказала Стефани, — по-моему, у тебя просто начинается мания величия.

Профессор тактично не вмешивался в разговор между Стефани и Джоном. Он счастливо улыбался, поняв, что экспозиция музея заинтересовала мистера Кински.

Он подвел своих гостей к следующей витрине. За стеклом открывалась обширная пещера, в которой неандертальцы высекали огонь — коренастые люди с тяжелыми затылками, но уже безусловно люди.

— Профессор, они выше нас, — сказал Джон, указывая рукой на неандертальца. — Я хотел бы посмотреть на современного человека, который бы смог добыть огонь таким способом, без спичек и без зажигалки.

Джон замолчал. Он смотрел на замершую сцену за стеклом. Особенно тяжелым, косо срезанным затылком отличался один из неандертальцев — с лицом, заросшим волосами, с сутулой спиной. Одно колено у него было ободрано до крови, руки — непомерной длины в сравнении с его ростом. Одной рукой он держал за рога оленя, которого только что убил и втащил в пещеру. У всех неандертальцев были короткие шеи и длинные руки.

— Посмотри, Стефани, — сказал Джон, указывая на скульптуру мальчика, который почтительно смотрел на мужчину, втаскивающего оленя в пещеру. Рядом с ним стояла женщина с младенцем, сосущим грудь.

— Стефани, вот что интересно, — продолжал Джон, — младенец выглядит совершенно так же, как они выглядят в наши дни. Это вполне современный ребенок, и он единственный кажется мне из всех взрослым.

— Конечно, — улыбнулся профессор Кук, — дети и тогда, и сейчас были одинаковыми. Это взрослые разные.

— Как это? — спросила Стефани.

Профессор уточнил свою мысль.

— Раньше детям приходилось опускаться до взрослых в своем развитии, а теперь они должны подниматься до них. Джон, у меня есть витрина как раз по твоей части, — сказал профессор Кук.

Джон недоуменно посмотрел на профессора.

— Идем-идем, я сейчас все покажу. У меня есть доисторический художник.

Профессор подвел их к следующей витрине. И Джон замер, не в силах оторвать взгляд от первобытного художника, который десятки тысяч лет назад, скорчившись в пустой пещере, с непостижимым усердием покрывал ее стены изображениями буйволов, газелей и других зверей.

Его собратья и вправду охотились, а он сидел здесь один и писал на стене, а его испачканная рука, которой он опирался о скалу, оставила на ней множество отпечатков, мелькавших среди изображений. Джон долго смотрел на него, а когда профессор Кук и Стефани двинулись дальше, сказал:

— Подождите, мне и в самом деле не по себе, когда я гляжу на него.

— Джон, у нас есть еще один такой, — сказал профессор, — это резчик по камню.

— Нет, мне достаточно одной и этой пещеры с художником. Спасибо за экскурсию, — сказал Джон, обращаясь к профессору Куку.

Стефани недоуменно спросила своего мужа:

— Ты что, уже больше не хочешь смотреть музей?

— Нет, — покачал головой Джон, — по-моему, нужно возвращаться к жизни.

— Ну что ж, рад был помочь, — сказал профессор, — будете в моих краях — непременно заезжайте. У меня всегда что-нибудь меняется в экспозиции, появляются новые экспонаты. Мы расчищаем в меловом карьере еще один скелет динозавра. Могу показать вам последнюю находку — яйца динозавра.

Стефани вопросительно посмотрела на Джона. Ей не хотелось огорчать профессора Кука, ведь он так преданно относился к своему делу. Но Джон отказался и от этого предложения.

Когда они распрощались с профессором Куком и подошли к машине, Стефани сказала:

— По-моему, Джон, ты был не слишком-то любезен.

— А мне, Стефани, все прощают любые мои выходки, потому что люди любят меня.

— Когда-нибудь это кончится, — немного сдержанно сказала Стефани. — Конечно, мы все когда-нибудь умрем и с нашей смертью это кончится. Осмотр музея наводит нас, Джон, с тобой на не очень веселые мысли: эти кости, неандертальцы, доисторические художники. Нам, Джон, не следует терять времени, ни одной минуты, нам нужно заниматься жизнью, а не думать о смерти.

— Мне больше не хочется возвращаться в Редбридж, — сказал Джон.

— У меня тоже какие-то нехорошие предчувствия. Лучше будем отдыхать во Фрипорте, там мы еще не примелькались, — согласилась Стефани.

Чак и Билли на своем зеленом форде въехали в небольшой городок.

— Неужели это то место, куда ездят отдыхать миллионеры? — удивился Билли.

Чак пожал плечами:

— У богатых свои причуды, и не нам их судить. А мне даже нравится, что здесь не очень многолюдно.

— Нравится?! — изумился Билли. — Знаешь, лучше бы здесь ходили толпы народу, тогда все можно было бы сделать куда более спокойно, а так мы на виду.

— Ничего, мы прикинемся любителями рыбной ловли. Ведь ты рыбак?

— Да, я люблю это дело, — сказал Билли.

— Ну что ж, тогда все будет прекрасно. Хотя не знаю, сезон ли сейчас для рыбной ловли?

— А это не имеет значения, мы прикинемся богатенькими, которые приехали сюда отдохнуть.

— А кем конкретно?

— Ну, например, скажем, что мы стоматологи.

— Стоматологи? А почему именно стоматологи?

— У меня от ветра разболелся зуб, поэтому, я думаю, лучше всего, если мы будем стоматологами.

— Уговорил, — сказал Чак, — стоматологами так стоматологами. Правда, я в этом деле ничего не понимаю. Да и рожа у тебя бандитская, — Чак посмотрел на Билли.

— У меня бандитская? — возмутился тот. — Да я самый добропорядочный человек в Австралии! Ты только посмотри на меня внимательно, разве я похож на преступника?

— Ладно, ладно, это я пошутил, не обращай внимания. Смотри, вот это, наверное, отель, — сказал Чак, указывая рукой на невысокое трехэтажное здание, — конечно, отель. И, конечно, он пустой, и никого в нем нет. Сейчас проверим.

Зеленый форд остановился у крыльца отеля, мужчины вышли из машины и с сумками в руках поднялись по ступенькам. Портье, дремавший за своей конторкой с книгой в руке, приподнялся. Он вскинул глаза за толстыми стеклами очков на вошедших, одернул полы пиджака.

— Добрый день, господа, мы приветствуем вас в нашем городке.

— Добрый день, ответил Чак.

Билли, в свою очередь, приветливо кивнул головой.

— Вас интересует номер? Вы хотите у нас остановиться?

— Конечно, а зачем же, мы сюда зашли.

— Пожалуйста, любой номер на ваш выбор.

— Что, у вас все номера свободны?

— Ну почему же? Пару номеров занято… Если честно, господа, то занят только один номер.

Чак и Билли переглянулись.

— Вообще-то мы и сами не знаем, что нам выбрать. Лучше предложите вы.

— Господа, вот отдыхающие из Сиднея — мужчина и женщина — выбрали номер на втором этаже.

— Из Сиднея? — Билли оперся о конторку. — Вы сказали, из Сиднея?

— Да, они приехали к нам из Сиднея.

— Может, мы их знаем, может, это наши знакомые? Кто такие?

— Мистер Кински и миссис Харпер.

— Харперы? Чак, ты знаешь таких?

Чак пожал плечами, Билли ответил тем же.

— Нет, с ними мы не знакомы. Но если они выбрали второй этаж, то, я думаю, мы тоже возьмем второй. Нам, пожалуйста, хороший номер.

— Конечно, господа, вот угловой номер — это, по-моему, то, что вам подойдет.

— А он с видом на океан?

— Да, у нас все номера с видом на океан.

— Замечательно.

Чак и Билли оплатили номер, взяли ключ и поднялись на второй этаж. Проходя по коридору, они остановились у номера, на котором, единственном, не висела табличка «Свободен».

— Чак, они остановились здесь.

Чак помедлил, но, заслышав шаги портье, поднимавшегося по лестнице, тут же двинулся вперед.

— Пошли, мы ещё успеем осмотреться.

Они вошли в номер, Чак бросил сумку с оружием и снастями в шкаф. В двери показался портье.

— Вам что-нибудь требуется? — спросил он.

— Нет, спасибо, — Билли даже не обернулся, — мы хотим отдохнуть с дороги.

Портье аккуратно закрыл дверь.

Чак вышел на балкон и осмотрелся, потом вернулся в номер.

— Билли, вокруг всего здания тянется довольно широкий карниз, с него можно будет залезть в номер Стефани Харпер. Только полезем, когда стемнеет.

— Почему это полезем? — спросил Билли. — Ты пройдешь по карнизу и откроешь мне номер изнутри. А ещё лучше — я сам спокойно открою номер из коридора, и мы войдем. Отель пустой, портье внизу дрыхнет. У меня с собой связка хороших отмычек.

— Ну что ж, Билли, так действительно лучше, я не люблю высоты.

Билли засмеялся.

— А теперь, Чак, нам и в самом деле не помешало бы отдохнуть с дороги.

— Я спать не собираюсь, — сказал Чак. — Давай спустимся в бар и выпьем чего-нибудь. Это успокоит нервы куда лучше дневного сна. Что-что, а спать днем я ненавижу.

— Посидел бы в тюрьме, — сказал Билли, — научился бы спать даже стоя, не то что днем.

— Пока бог меня миловал.

Билли подошел к шкафу, вытащил оттуда рыболовные снасти и осмотрел их. Но снасти его, конечно, мало интересовали. Он приблизился к двери, проверил, хорошо ли она заперта, вынул к поставил сумку на стол, достал детали винтовки. Быстрыми, заученными движениями Билли собрал винтовку, осмотрел ее со всех сторон.

— По-моему, все в порядке. И ничего не забыли, — он заглянул в сумку, вынул тяжелый глушитель и навернул его на ствол.

— А прицел?

— Прицел? — Билли внимательно осмотрел прицел. — Он тоже в порядке.

На всякий случай он чистым носовым платком осторожно протер стекло окуляра.

— Ты что, Билли, решил потренироваться?

— Нет, но мне кажется, Чак, оружие всегда должно быть наготове.

Он поставил винтовку в глубину шкафа, вытащил из сумки одежду и развесил на плечики так, чтобы винтовки не было видно.

— Вот теперь я почти спокоен. Я люблю, когда оружие приготовлено.

— Это хорошая привычка. А чем займемся до вечера?

— Как это чем? Спустимся в бар, выпьем с дороги, подумаем, пообщаемся с местным населением. Узнаем, что к чему. Ведь мы должны быть в курсе всех событий, которые происходят в этом Редбридже.

— Правильно, пойдем. Но учти, напиваться не будем.

— Что ты! Во время работы я не пью.

Мужчины захлопнули дверь своего номера, и Билли, вертя ключ на пальце, первым сбежал вниз.

— Скажите, — обратился он к портье, — ваш бар работает?

— Да, по-моему, бармен на месте. Но посетителей там нет, разве что кто-нибудь зашел с улицы.

Билли кивнул, и они с Чаком зашли в бар.

В баре у стойки сидело несколько молодых местных парней. Они переговаривались с барменом, слушали музыку, потягивая коктейли.

Все посетители дружно обернулись, когда дверь распахнулась и на пороге появился Чак. Парни переглянулись, но Чак не обратил на них никакого внимания. Он подошел к стойке, оперся на нее и взглянул на бармена.

— Слушаю вас.

Следом за Чаком вошел Билли.

Местные осмотрели и его.

— Нам, пожалуйста, два виски, — сказал Чак.

Бармен тут же выполнил заказ. Один из парней что-то прошептал на ухо бармену, а потом трое парней одновременно поднялись и направились к выходу. В баре остались только Чак, Билли и бармен.

— Хороший у вас городок, — начал Билли.

— Да, городок ничего. Только люди здесь бывают в сезон, когда теплая вода в океане и сияет солнце.

— А сейчас что, никого нет?

— Сами видите, — бармен пожал плечами, — есть здесь одна пара — мужчина с симпатичной женщиной, но и они куда-то уехали.

— Мужчина и женщина? — поинтересовался Чак.

— Да, пара из Сиднея, отдыхают у нас. Но вот уже дня два, как я их не вижу.

— А куда здесь можно поехать?

Бармен вновь пожал плечами:

— Не знаю, можно ехать вдоль океана в одну и другую сторону. А можно поехать в глубь континента, но там уж точно ничего интересного. Дорога и песок — вот и все.

— Понятно, — сказал Билли и поинтересовался: — Послушай, а что за такое странное название у вашего городка — Редбридж?

Бармен ухмыльнулся:

— Нравится?

— Ничего, но просто какое-то странное.

— Почему это странное?

— Как почему? — ответил Билли. — Мы проехали ваш городок, но никакого красного моста не видели. Да и вообще никаких мостов мы не видели, даже реки нет.

Бармен заулыбался:

— Река-то у нас есть, а вот моста, действительно, пока нет.

— Река? Где это у вас река?

— За отелем, совсем недалеко отсюда, от дороги, то слева.

— Река? Там есть какая-то долинка, но там нет воды, — сказал Билли.

— Воды сейчас, действительно, нет, она бывает раз в пять или шесть лет, когда идут сильные дожди. А дождей у нас не было уже очень давно.

— Как это не было? Все время передают, что на побережье идут дожди.

— Ха, — воскликнул бармен, — разве это дождь! Это так, дождичек. А вот дождь, господа, это совсем другое. У нас бывают настоящие ливни, тогда невозможно выйти из дому. Вода течет даже по улице, и то, что вы назвали долинкой, превращается в ревущий поток, по которому мутная вода несется в океан.

— Поня-ятно, — протянул Билли, — ну а где же красный мост?

— Моста у нас нет уже года три.

— А как вы без него обходитесь?

— А зачем он? — бармен посмотрел на Билли, он любил рассказывать эту историю о красном мосте. — Был у нас мост, его построили лет шестьдесят или семьдесят тому назад…

— Был? А где же он теперь? Что с ним случилось?

— Хотите расскажу? — бармен уселся с другой стороны стойки.

— Только сначала подлейте нам ещё виски.

Бармен поставил на стойку бутылку.

— Можете и себе поставить стаканчик, мы угощаем, — сказал Билли.

— Спасибо, я с удовольствием выпью с вами, тем более что работы сегодня нет.

Они сидели за стойкой бара и бармен рассказывал историю о Красном мосте.

— Так вот, господа, лет шестьдесят или семьдесят тому назад, у нас построили мост через реку и почему-то, я не знаю почему, этот мост покрасили красной краской. Тогда ещё городка не было, а был всего-навсего небольшой рыбацкий поселок.

— Хорошо, построили мост, покрасили красной краской, а дальше что? — Билли сделал большой глоток.

— Да, построили, покрасили и городок назвали Редбридж.

— Так ваш городок назван в честь моста?

— Да, получается так.

— А что же случилось с вашим мостом?

— А потом, господа, уж так повелось, что раз в три-четыре года мост слегка ремонтировали и вновь окрашивали. И поскольку городок стал называться Редбридж, то мост окрашивали все время в красный цвет.

— Интересно, чего только не придумают люди, — процедил Чак, отпивая виски.

— Да. А потом случилась очень странная история, она произошла у меня на глазах.

— Ну так что же, черт побери, произошло?

— Хотите закурить? — вдруг поинтересовался бармен и положил на стойку пачку сигарет.

Чак вытащил сигаретку, долго разминал ее в крепких пальцах, наконец, закурил. Бармен закурил тоже.

— У нас в городке была одна очень красивая девица. Дочь местного аптекаря. Такая девица, скажу я вам, неприступная.

— Хм, неприступная? Неприступных не бывает, — выпалил Билли, — я за свою жизнь видел только одну неприступную девицу, так она была инвалидом, у нее не было ноги. Вот она была неприступной.

— А что, Билли, разве кто-нибудь пробовал к ней подступиться?

— Да нет, собственно говоря, никто и не пробовал, потому и прозвали неприступной.

— Так вот, эта дочка аптекаря вскружила голову одному молодому парню, а он был очень нерешительный. Я помню его, хотя тогда только пошел в школу. Он так влюбился в девчонку, похудел, круги под глазами, аппетит пропал напрочь. И тогда она сказала, что выйдет за него замуж, если он совершит какой-нибудь геройский поступок. А что в нашем городке можно совершить?

Чак и Билли пожали плечами: действительно, в таком городке ничего геройского совершить невозможно.

Билли нашелся первым.

— Можно убить кого-нибудь, — вдруг сказал он.

— Да ну, у нас все знают друг друга, и городок-то очень смирный. У нас не случается чего-нибудь такого, что выходит за рамки.

— Так что же все-таки сделал этот парень, или он так и засох? — спросил Чак.

— Нет, он как раз и совершил геройский поступок. Он притащил к красному мосту три канистры бензина, облил его и поджег. Весь городок сбежался к мосту на пожар. Представляете, большой деревянный мост простоял семьдесят лет, а потом вдруг загорелся? А парень бегал вокруг моста, бил себя в грудь и кричал:

— Я, я сжег мост! Я совершил геройский поступок! И теперь она выйдет за меня замуж!

— И что, — Билли испуганно взглянул на бармена, — эта девица вышла за него замуж?

— Хм, замуж! Парня тут же забрали, надели на него наручники и посадили в тюрьму.

— Как это в тюрьму?

— Очень просто.

— Да ведь он же явно сумасшедший! — возмутился Билли. — Что, никто не понял, что он просто псих?

— Но он заявил, что нормальный, а поступок свой объяснил страстной любовью.

— Да-а, странные вещи случаются у влюбленных. Правда, Чак?

Чак пожал плечами и подлил себе ещё виски. Бармен, польщенный вниманием двух посетителей к своему рассказу, принялся вещать дальше. Он даже вышел из-за стойки. И только теперь Билли и Чак увидели, какого он маленького роста. Он был намного ниже Билли.

— Так вот, парня заковали в наручники. А девица так убивалась, так плакала и кричала! Она всем хотела доказать, что виновата она.

— И что, доказала?

— Да нет. Парень сам во всем признался, да и что там было признаваться: все и так видели, кто это сделал. Прошел суд, парню, как и водится в таких случаях, дали максимальный срок. Хотя все жители городка жалели его, неплохой был паренек.

— А сколько, сколько ему влепили? — воодушевился Билли.

— Лет восемь… Да-да, точно, ему дали восемь лет. И представляете, господа, эта девица все восемь лет ждала его, даже ездила на свидания к нему!

— А где он сидел? — не стерпел Билли.

— Вот этого я не скажу, — пожал плечами бармен, — не знаю.

— И что, он вернулся, они поженились и живут счастливо?

— Да, господа, он отсидел восемь лет, приехал в наш городок и женился.

— Ах, какая банальная история! — воскликнул Билли.

— Не-ет, господа, история ещё не окончилась.

— Как это? Есть продолжение?

— Конечно, женился-то он совсем на другой девице, на молоденькой и симпатичной.

— Вот это да! Это и вправду интересно. А дальше что?

— А дальше случилось самое прискорбное в этой истории. В тот год как раз шли большие ливни, по реке неслись бурлящие потоки воды. Ну и дочка аптекаря вышла на обломки моста и бросилась в реку. Тела ее не нашли, хотя искали целую неделю.

— Н-да, — протянул Билли, отхлебнув из своего стакана, — интересная история.

— А остатки моста разобрали, и теперь на его месте ничего нет. Разобрали года три назад, сказали, что будут строить новый мост. Но пока ещё ничего не построили. А парень и сейчас живет в городке, у него уже трое детей. Жена его — дочь мистера Томпсона, владельца гаража, где можно взять машину напрокат. Если проживете у нас с недельку, то, думаю, сможете познакомиться и с ним, и с его зятем.

— А чем занимается этот зять сейчас?

— Рыбачит. Ведь он же из семьи рыбаков.

— Тогда все понятно, — сказал Чак, допивая свой виски.

Чак расплатился с барменом.

— Я думаю, мы ещё будем встречаться с вами. Ведь мы приехали отдохнуть и половить рыбу.

Бармен с пониманием кивнул головой.

Чак сделал вид, что только вспомнил:

— Кстати, тут у вас есть одни постояльцы…

— Есть, — сказал бармен.

— А вы не подскажете, чем они занимаются? Интересно знать, чем занимаются другие люди на отдыхе. Может, их развлечения пригодятся и мне?

Бармен рассмеялся:

— Их развлечения вряд ли пригодятся вам. Разве что вы найдете себе пару девочек. По-моему, мистера Кински ничего не занимает кроме его жены и рыбалки.

— А как ловится рыба? — спросил Билли.

— О-о, этому мистеру Кински чертовски везет. Вот я в этом городке прожил всю свою жизнь, но ни разу, поверьте, господа, ни разу мне не удалось поймать на спиннинг такую большую рыбину, какую выловил мистер Кински.

— Что, он такой классный рыболов? — спросил бармена Чак.

— Нет, он просто жутко везучий.

— А что была за рыба? — задал профессиональный вопрос Билли.

— Рыба? Черный окунь. Большой черный окунь.

— Что, действительно очень большой?

— Да, сбежалось полгородка поглазеть, как мистер Кински выуживал его. Я, господа, помог ему. Без моей помощи он, наверное, не смог бы вытащить рыбину на берег.

— Может, вам придется помогать и мне, — сказал Билли, — ведь я тоже заправский рыбак.

Чак улыбнулся, он вспомнил, как Билли вытащил автомобильный скат. А сколько крику и азарту тогда было!

— А на что он ловит? — поинтересовался Билли.

Бармен вновь самодовольно улыбнулся.

— На мою наживку. Я дал ему наживку, и он поймал громадного окуня.

— О, тогда мы с вами будем дружить.

— Конечно, я всегда рад оказать посильную помощь своим клиентам.

Бармен убрал пустую бутылку и протер стойку белой салфеткой.

— Скажите, а где сейчас этот удачливый рыбак, мистер… Как его? — спросил Чак.

— Мистер Кински. Джон Кински. Я не знаю, где они сейчас. Пару дней тому назад они взяли в гараже у Томпсона автомобиль и куда-то уехали. Может, рыбачат где-нибудь на побережье, а может, развлекаются своим способом.

— Своим способом? А что это за способ? — заинтересовался Билли.

— Ну, это видно по их счастливым и довольным лицам.

— Видите ли, — тут Чак посмотрел на Билли, — нам с приятелем, чтоб не скучать, хотелось бы немного расширить компанию.

— Не знаю, здесь я ничего не могу поделать, — развел руками бармен, — надеюсь, мистер Кински со своей женой скоро вернутся, и вы сможете поговорить о рыбалке.

Чак и Билли вышли из бара.

— Ну как? — спросил Чак.

Билли пожал плечами:

— Не знаю, что и делать, Чак. Что, сидеть и ждать их здесь? А вдруг они не вернутся?

— Тут уж ничего не поделаешь, — сказал Чак, — давай пока осмотрим их номер. По-моему, лучше сделать это прямо сейчас, не так ли, Билли?

Тот задумался:

— Может, подождем ночи… Ну ладно. Ты постой тут на лестнице.

Билли оставил Чака на лестничной площадке, а сам заспешил к номеру Джона и Стефани. Сначала он постучал в дверь, прислушался, потом подобрал отмычку, легко повернул ее в замке и исчез в номере.

Чак нетерпеливо ожидал возращения Билли, он то и дело заглядывал за перила, но портье по-прежнему сидел за своей конторкой и читал книгу.

Наконец, мягко ступая по ковру, появился Билли. Он озабоченно посмотрел на Чака и отвел его в сторону.

— По-моему, дела складываются не очень удачно, Чак.

— А в чем дело?

— Я никак не пойму, уехали они насовсем или еще вернутся.

— Что в номере?

— Да практически ничего: несколько книг, пара журналов, кое-что из одежды, но ни одного саквояжа, ни одной сумки.

— Мне это тоже не нравится, Билли.

— Но они взяли напрокат машину и должны ее вернуть. Так что появиться в Редбридже они просто обязаны.

— Билли, ты рассуждаешь со своих позиций. А у Стефани Харпер достаточно людей, которые смогут перегнать машину назад в гараж. Может быть, она уже в Сиднее?

— Я боюсь только одного, — сказал Билли.

— Чего?

— Может, Стефани Харпер уже пронюхала что-то и это отводной маневр?

— Нет, Билли, скорее всего они нашли какое-нибудь укромное местечко на побережье и трахаются в свое удовольствие. А у нас с тобой из-за них болит голова. Хорошо, если б все так было, — сказал Чак, — но нам с тобой, Билли, все-таки стоит поспешить.

— А по-моему, особенно спешить не нужно. Я бы тоже с удовольствием хорошо отдохнул, занялся бы рыбалкой, покупался бы. В конце концов, выполнить задание мы с тобой всегда успеем.

— Может, ты и прав, Билли, во всяком случае нам следует подойти в гараж этого мистера Томпсона и разузнать все. Может, он в курсе, куда они съехали.

— Возможно, знает, а возможно, и нет, — сказал Билли, — поехали к нему прямо сейчас и тогда мы, надеюсь, снимем этот больной для нас вопрос.

Чак подошел к большому настенному зеркалу и скептично осмотрел себя.

— Билли, нам все-таки стоит переодеться. Нужно стать похожими на самых обыкновенных туристов, наденем шорты, возьмем удочки, спиннинг, и тогда никому не будем бросаться в глаза.

— Да мы и так никому в глаза не бросаемся, — сказал Билли, — кому какое дело до того, что двое мужчин пьют виски в баре и расспрашивают о своих возможных соседях.

— Как хочешь. А я все-таки переоденусь, тем более, что я страшно вспотел. Я приму душ, побреюсь, приведу себя в порядок и тогда мне будет лучше думаться.

Чак вошел в ванную.

— В таком случае, — закричал Билли, перекрывая шум включенной воды, — я пока просто полежу.

И он, не снимая обуви, завалился на кровать.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

— Бармен как всегда опережает портье. — Визит вежливости в гараж мистера Томпсона. — Старые люди любят порассуждать о любви. — Хороший адресок кузины владельца гаража. — Странная планировка неряшливого дома. — Девицы цвета кофе с молоком. — За виски отправляется та девушка, на которой хоть что-то надето.

Спустя несколько минут Чак вышел из ванны и посмотрел на Билли:

— Ну что, ты готов идти?

Билли с неохотой поднялся с кровати.

— Не знаю, что-то меня разморило. Вообще ничего не хочется делать.

— Ты бы хоть рубашку сменил, — предложил Чак.

— А ну ее, мне и так хорошо.

— Билли, а мне кажется, тебе нужно немного преобразиться.

— Что ты имеешь в виду? — Билли насторожился.

— Ну, купим тебе платье, накладную грудь и тогда я буду похож на джентльмена, который отдыхает с дамой. И мы сможем подружиться с Харперами семьями.

Билли заулыбался, он погладил свою лысину и посмотрел в потолок.

— Нет, Чак, годы не те. Нет прежней прыти. А вот с девочками я бы поразвлекался, но где их тут взять? Надо было привезти с собой.

— Ладно, пошли.

Чак открыл дверь и остановился, ожидая пока Билли поднимется.

— Если ты, Билли, будешь действовать такими темпами, то мы никогда не сможем выполнить задание.

— А зачем мне бегать, суетиться, ведь они сами приедут сюда. А так мы только попусту тратим время.

Но Чак, не слушая возражений, тащил его к выходу.

В холле Чак обратился к портье.

— А где здесь гараж мистера Томпсона? Мы бы хотели взять напрокат машину.

— Вторую машину, — уточнил Билли.

Портье, довольный, что ему нашлось хоть какое-то занятие, оживился.

— Гараж мистера Томпсона — это совсем недалеко отсюда. Вы успеете еще засветло. Если хотите, я могу рассказать вам историю о его зяте. Это такой человек! Прямо легенда…

Но Чак оборвал восторженную речь портье.

— Знаем, это тот, который сжег ваш пресловутый красный мост.

Портье растерянно развел руками.

— А откуда вы знаете?

— Нам уже рассказал бармен, — бросил Билли, и они с Чаком вышли на улицу.

Портье уселся на свое место и мстительно произнес:

— Опять меня опередили, опять обошли, а так завел бы знакомство с этими господами и, может быть, мне что-нибудь перепало от них.

На улице уже начинало смеркаться. Городок был тих, казалось, что он медленно погружается в сон. Чак и Билли быстро шли по проезжей части дороги. Чак шагал широко, и Билли едва поспевал за ним.

— Чак, не иди так быстро. Куда ты так торопишься? Красный мост смотреть, что ли? Так его нет, он давно сгорел. Ко всем чертям! Куда ты спешишь как на пожар? Летишь как бешеный. Можно подумать, что мост еще горит, а ты хочешь успеть его погасить.

— Нет, Билли, я иду нормально, а вот ты еле-еле тащишься.

Билли обиженно поджал губы и попробовал нагнать Чака. Вскоре ему это удалось к он радостно зашагал еще быстрее, теперь уже впереди своего напарника.

Мужчины подошли к гаражу мистера Томпсона. Они осмотрелись, хозяина не было видно. Билли принялся ожесточенно колотить в железные ворота гаража.

— Ты что, думаешь, он сидит там? — спросил Чак.

— Нет, но на стук-то он должен выскочить, прибежать.

И в самом деле, из-за здания появился пожилой мужчина. Некоторое время он присматривался к посетителям.

— Это вы мистер Томпсон? — не дождавшись, пока тот заговорит, спросил Чак.

— А что вам угодно?

Билли прямо-таки трудно было узнать. Он весь расплылся в приветливой улыбке и принялся объяснять мистеру Томпсону цель их визита.

— Мы только что приехали из Сиднея, ищем наших друзей — мистера Кински и его жену.

Мистер Томпсон настороженно посмотрел на Билли, не помогла даже его сверхприветливая улыбка.

— В отеле нам сказали, что они взяли у вас машину напрокат и куда-то уехали. Не могли бы вы, мистер Томпсон, сказать нам, где находится это «куда-то»?

Мистер Томпсон почесал свою волосатую грудь, посмотрел сначала на Чака — тот явно ему не понравился, перевел взгляд на Билли — этот не нравился еще больше.

Заметив такие взгляды, Чак тяжело вздохнул, опустил руку в карман куртки и извлек из нее десятидолларовую купюру.

Мистер Томпсон, ни слова не говоря, не спеша взял купюру из рук Чака, сложил ее пополам и опустил в карман рубашки.

— Знаете, господа, я не могу вам точно сказать, где находится это «куда-то». Но единственное, что я могу сказать вам абсолютно точно — они уехали на моем автомобиле. Вот это факт.

— А какой это автомобиль? — глядя прямо в глаза пожилому мужчине, спросил Чак.

— Подержанный джип без тента. Очень хорошая машина, мотор почти новый.

— Ясное дело. У вас, наверное, и нет плохих автомобилей, сплошные «линкольны» и «мерседесы»?

— А вот и нет, господа. Ни одного «линкольна», ни одного «мерседеса» в моем гараже никогда не было.

— И это все, что вы можете нам сказать, мистер Томпсон? — встрял в разговор Билли.

— Нет, могу сказать вам еще кое-что.

— Говорите.

— Машину они взяли на две недели, вернее, уплатили за две недели вперед.

— За две недели? — воскликнул Билли.

— Да, ровно за две недели. Если вам очень интересно, могу показать документы.

— Нет, не надо, мы же не из полиции, документы нас не интересуют. Мы просто хотели встретиться с нашими друзьями, половить с ними рыбу, выпить, погулять.

— Господа, перестаньте. Им, по моим наблюдениям, совсем не до рыбалки и не до выпивки.

— Что так? — спросил Чак.

— Этот мистер Кински и его жена предпочитают проводить время в обществе друг друга, — на лице мистера Томпсона расплылась блаженная улыбка, — они заняты совсем другими делами.

— Другими делами? — Билли пристально посмотрел на мужчину.

— Конечно же, господа, это видно невооруженным глазом. Даже я, старый человек, не мог не заметить.

— Что?

— Как это что? Они занимаются любовью, только любовью, и сюда приехали, чтобы им никто не мешал в этом приятном занятии.

Билли плюнул себе под ноги и растер плевок носком ботинка.

— Вы не смотрите на меня так, — сказал мистер Томпсон, — я б с такой женщиной, как у этого мистера Кински, занимался тем же самым и не брал бы никаких машин. Я бы сидел в отеле, вернее, господа, не сидел, а лежал.

— Да что вы все как будто помешались на этом? — зло выругался Чак, — кроме баб, ни у кого ничего другого в голове нет.

— А что здесь плохого? — мистер Томпсон посмотрел на Чака, — по-моему, это самое лучшее занятие. Я б, господа, всю жизнь этим занимался, но, понимаете, возраст не тот — годы.

— Да что вы, мистер Томпсон, возраст у вас еще ничего, — Билли похвалил мужчину.

— Да, в общем-то еще кое-что могу… — мистер Томпсон самодовольно ухмыльнулся, — могу, могу, господа, особенно после пары рюмочек виски. Женщины ведь как машины, представляете, такие же красивые и тоже любят ласку.

— Женщины как машины? — Чак вытащил сигарету и закурил.

— Да-да, женщины как машины. Уж я знаю толк и в тех, и в других, ведь прожил на свете уже шестьдесят пять лет.

— Ну ладно, мистер Томпсон, как-нибудь в другой раз договорим с вами о женщинах и о машинах, — сказал Чак и потрепал Томпсона по плечу. — Извините, у нас еще есть пара неотложных дел.

— Господа, какие дела? Ведь вы приехали отдыхать. Сейчас как раз и погода устанавливается хорошая, вроде бы и дожди собираются кончиться. Так что, я думаю, вам надо было захватить с собой пару девочек, тогда ваш отдых был бы полноценным.

— Да я предлагал ему, — сказал Билли, — но он не хочет.

— А что ж вы не захватили девушку для себя? И вам было бы веселее, — мистер Томпсон приблизился к Билли и прошептал ему на ухо, — если хотите, я вам могу подсказать пару адресков. Там держат девиц для развлечения.

Билли расцвел в улыбке.

— Да-да, мистер Томпсон, сделайте одолжение — подскажите.

Старик несколько мгновений медлил. Билли вытащил из кармана десятидолларовую бумажку и сунул в руку мужчине. Тот прошептал адрес.

— Запомнили?

Билли закивал головой.

— Но скажите обязательно, что вы от мистера Томпсона. Это заведение моей кузины.

Чак и Билли уже прошагали половину дороги до отеля. На набережной Чак внезапно остановился.

— Что ты сейчас собираешься делать, Билли?

Тот задумался.

— Давай пойдем к девочкам.

— Ну нет. Если хочешь, иди один. У меня есть другие дела.

Билли удивленно посмотрел на своего напарника.

— Что за дела?

— Я должен позвонить домой.

— Какие проблемы? Позвонишь немного позже.

— Нет, я все-таки, Билли, волнуюсь. Я должен узнать, как там с дочерью.

— Ну ладно, — Билли протянул Чаку руку, — тогда до встречи. Может я приду утром, а может через пару часов. Все зависит от того, как сложатся обстоятельства. Если мне повезет и девочка попадется что надо, то рано меня можешь не ждать.

Билли зашагал по набережной, насвистывая в предвкушении удовольствия. Чак постоял еще немного, глядя на темнеющую воду океана, а потом пошел к отелю.

Билли недолго искал дом по адресу, подсказанному ему мистером Томпсоном. Наконец он остановился перед небольшим приземистым домом, которому скорее подходило название — склад. Он постучал в дверь, на которой не было даже ручки. Ему открыла неопрятная женщина и вопросительно посмотрела на Билли.

— Меня направил к вам мистер Томпсон, — многозначительно сказал Билли и щелкнул пальцами. — Мне нужно немного отдохнуть.

Женщина кивнула головой и пропустила Билли вовнутрь. Внутри было довольно грязно, женщина, не оборачиваясь, пошла по коридору. Билли никак не мог понять планировку дома — коридор все время заворачивал и они постоянно поворачивали вслед за ним.

Наконец перед ними возникла лестница, ведущая наверх. Женщина распахнула дверь. В задымленной и вонючей комнате находились две девицы цвета кофе с молоком и один мужчина. Одна из девиц сидела за столом и, ожидая неизвестно чего, ничего не делала. Мужчина и другая девица без всякого смущения продолжали тискаться на видавшем виде диване. Платье девица уже сняла, а оставшегося на ней явно не хватало, чтобы прикрыть то, что обычно прикрывают.

У мужчины от пота блестело лицо. Он медленно поглаживал бедра своей подруги. Они лежали рядом, его рука скользила к упругим округлостям груди, которые натягивали до предела замусоленный лифчик.

Никто не обратил внимания на вошедшего Билли. Потом вторая девица лениво взглянула на него. Было слышно, как ворочается мужчина да прерывисто дышит женщина на диване. Билли принялся внимательно разглядывать свободную девицу. У той были длинные жесткие волосы, немного выступающий вперед рот и большие худые руки.

Наконец-то и мужчина отвлекся от своего занятия и поднял глаза, он приподнялся на локте, не отпуская свою девицу, его рука продолжала оттягивать лифчик, который наконец не выдержал.

Крупные коричневые соски огромных размеров выделились на более светлой коже, и Билли увидел, как пальцы мужчины сжимают эту тугую плоть.

— Привет, — сказал мужчина.

Билли ничего не ответил.

— Ну что ж, — сказал мужчина, перевернул девицу и без всякого стеснения взгромоздился на нее.

У него был слегка отсутствующий вид, словно он находился под действием наркотиков.

Билли подумал:

«Наверное, накурился марихуаны или какой-нибудь другой дряни».

Девица еле двигалась, она склонила голову набок, а полусогнутые руки подняла к лицу. Билли уставился на блестящие капли пота у нее под мышками. Девица на диване кряхтела от удовольствия. Но мужчина внезапно отодвинулся и встал.

Он пригладил волосы и присел к столу. Девица же продолжала извиваться, она усердно терлась о грязную диванную обивку.

— Чего ты хочешь? — спросил мужчина. — Чего тебе?

— Того же, что и тебе.

— Тогда одолжи мне денег.

— Сколько?

— У меня нет ни цента.

— Хорошо, — тут же ответил Билли, подумал и произнес, — ладно, я расплачусь за двоих, но только ты отсюда свалишь.

Мужчина раздумывал недолго, он оделся и вышел за дверь. Вскоре в комнату заглянула неопрятная женщина.

— Мистер, вы расплатитесь и за того? — спросила она у Билли.

— Да. Я заплачу.

Женщина, удовлетворенная таким ответом, тут же удалилась.

Девица, которая лежала на диване, поднялась и подошла к Билли. Тот почувствовал знойный горький запах ее голого тела. Она бессмысленно улыбалась, глядя на Билли. Запах ударил в голову.

Не отводя взгляда от женщины, сидящей перед ним на столе, он вынул банкноту и протянул другой девушке.

— Сходи за виски, — сказал Билли, — ты ведь одета. И, кстати, как тебя зовут?

— Энн.

— А я Салли, — сказала другая.

— А меня зовут Билли, — расплылся в улыбке мужчина.

Салли смотрела на Билли и смеялась, слегка склонив голову на плечо. Ее круглые и упругие бедра немного разъехались на твердой поверхности стола, и капли пота из подмышек скатывались на них. Она слегка изменила положение.

Билли тоже склонил голову на бок и теперь видел голый низ живота, едва прикрытый легким завивающимся пушком еще более темным, чем цвет ее кожи.

Он прикрыл глаза.

Запах этих двух цветных женщин, казалось, сочился к нему со всех сторон. Он исходил от грязных стен, от отслоившейся краски, от влажного липкого пола, от вытертого дивана и, конечно, от ног девицы и ее груди, которая напряглась в нетерпении.

Салли ласково посмотрела на маленького Билли и погладила его по голове. У нее были на удивление длинные ловкие пальцы.

Энн поджала губы и пошла за виски.

Билли потянулся к Салли, та встрепенулась, встала, прижалась к нему. Потом взяла его за руку и потянула ее к заостренной груди.

Открылась дверь, вошла Энн, заперла дверь на ключ и поставила на стол бутылку. Билли схватил бутылку, помедлил, потом открыл ее и начал жадно пить. Энн ждала своей очереди, она улыбнулась, когда их глаза встретились.

Билли почувствовал, как Салли прижалась к нему, внезапно она отпрянула и бросилась срывать с него рубашку. Не отрываясь от Салли, Билли протянул бутылку Энн, та отпила глоток и вновь вернула бутылку Билли. Затем стала помогать Салли раздевать его.

Губами он пробовал горькую влагу пота Салли, ему хотелось со всей силой впиться зубами в эту мякоть. Она притянула его к себе, направляя его голову, и в этом момент под него скользнула Энн…

Когда Билли очнулся, у него страшно ныли конечности и тяжело гудела голова. Наконец ему удалось выпутаться из сплетенных тел. Голова Салли безвольно болталась из стороны в сторону. Билли попробовал посадить ее на краю дивана, но она повалилась, приоткрыла глаза и слабо улыбнулась. Энн отфыркивалась, как собака после купания.

Билли встал и походил по комнате. Самочувствие его немного улучшилось, если учесть то, сколько он накануне выпил. Состояние отупления понемногу проходило. Салли лежала с открытым ртом. Билли принюхался к своим рукам, стало немного противно — все его тело пропиталось их запахом. Его прямо-таки затрясло, когда он увидел темное тело второй девицы, которая, беззаботно напевая незамысловатый мотив, одевалась. Ему захотелось быстрее уйти. Он добрался до своей одежды, наскоро оделся.

Салли бросила мужчине:

— Такие парни не часто появляются в наших краях.

— Я еще загляну к вам. И, может быть, не один. Я тут с приятелем.

— А твой приятель тоже любит спать с цветными? — улыбнулась девица.

— Черт его знает, что он любит, — раздосадованно ответил Билли.

Он глубоко вдохнул, его вновь начал привлекать этот запах.

— Ведь любому белому хочется переспать с цветной, — признался Билли, — это, по-моему, вполне естественно: темным хочется с белыми, а белым с черными, здесь ничего плохого не вижу.

— Конечно, — пожала плечами Салли, — считается, что есть какая-то разница, а по-моему, разница заключается только в умении.

— Мы с тобой живем немного в разных мирах, — сказал Билли, — и встречаться можем только в постели.

Салли кивнула головой. На грязном диване заворочалась Энн.

Салли переспросила:

— Так ты вернешься со своим приятелем?

Чтобы пристегнуть чулки, она задрала выше, чем было нужно, юбчонку.

— Дай мне денег, — вдруг низким голосом попросила Энн.

— Я обещал расплатиться с хозяйкой, — покачал головой Билли.

Потом, подумав, полез в карман и вытащил десятку. Женщина приняла деньги и засунула их под чулок.

— Послушай, Билли… — обратилась Салли.

— Чего тебе?

— Ты дал только ей деньги, а мне?

Билли вытащил еще одну десятидолларовую бумажку, положил на стол.

— Ну что, теперь все довольны?

— Да вроде бы да. Вообще ты замечательный парень. Заходи к нам почаще.

— Зайду.

— Приводи своего дружка, если он такой мастер, как и ты, то все будет просто замечательно.

— Насчет его мастерства не обещаю, но то, что он здоровый мужик, это точно.

— Я люблю больших белых, а ты? — Салли повернулась к своей напарнице.

— Я? Мне все равно, большой он или маленький. Главное, чтоб туго знал свое дело.

— Да нет, подруги, дело должны знать вы. Ведь вы за это получаете деньги, мы-то платим.

— Ну, вообще-то ты прав. Но мы неплохо справляемся с вашим братом, как ты считаешь?

— О да.

Билли еще и сейчас чувствовал, как гудят его конечности и как поднывает низ живота. Он снова поднес к лицу руки и понюхал их.

— Да, свое дело вы знаете. Меня теперь просто дурманит ваш запах. Я, наверное, никогда не смогу от него избавиться.

— Вот и отлично, он снова приведет тебя к нам. Ты только не смывай его. Хотя, если тебе он понравился, то ты и так придешь к нам. А наш способ понравился?

— Да, способ ничего, хотя и забирает очень много силы.

— А что, тебе жалко сил на женщин?

— Да нет, сил мне не жалко.

— А что, денег? — спросила Салли, вновь поправляя чулок.

— Нет, и денег не жалко.

— Тогда в чем дело? Может, останешься на всю ночь?

Билли взглянул на часы.

— Нет, подруги, на всю ночь я не могу остаться. Мне надо выспаться.

— О-о, выспишься с нами.

— С вами? Вы шутите, разве с вами выспишься?

— А почему бы и нет? Если хочешь, мы не будем тебя больше трогать.

Энн подошла к Билли.

— Мы не будем тебя трогать, — сказал она, запуская свою горячую потную руку ему под рубашку.

— Хорош, хорош, — Билли отвел ее руку, — хватит, у меня уже нет настроения.

— Что, у тебя уже нет сил?

— Да, я уже умер.

— О, Билли, мы с подругой можем воскрешать мертвых, а можем и похоронить тебя, если что.

— Да, — быстро поддержала подружку Салли, — мертвые должны лежать на столе. Мы тебя разденем, уложим на стол и будем над тобой молиться, будем воскрешать.

— Что же, перспектива заманчивая.

— Ты дашь нам еще по пять долларов, и мы тебя воскресим.

Билли задумался, как бы решая, принять предложение темнокожих девиц или отказаться от него.

— Ну что ты раздумываешь, красавчик? По-моему, предложение очень заманчивое, такого ты еще испробовал.

— Девчонки, перестаньте, я за свою жизнь уже все перепробовал.

— Но не с нами, это совсем другое дело.

— Прямо-таки, дело это одно и то же.

— Ну приходи тогда сегодня со своим другом.

— Нет, сегодня надо вымыться и выспаться. А вот завтра… — Билли задумался, — завтра увидим.

— Приходи завтра, мы будем ждать тебя, только прихвати побольше денежек.

— Вы что, еще чем-то недовольны? — возмутился Билли и посмотрел на девиц.

— Нет, мы довольны всем, но хотелось бы немного больше.

— И мне хотелось бы больше. Но дело в том, что деньги надо еще заработать.

— Так мы ж и зарабатываем. Ты же даешь их нам не просто так.

— Конечно, — сказал Билли.

Девицы, почувствовав, что Билли начинает сдаваться, ободрились.

— Ладно, я обещаю вам, что приду со своим приятелем. Только учтите, он не любит потных, — Билли промакнул свою лысину носовым платком.

— А нас можно и помыть, — весело сказала Энн.

— Мне не надо, мне так нравится больше. Это лучший аромат, который я обонял когда-нибудь в жизни.

— Ну хорошо. Тогда помоется только одна из нас, — Энн лениво растянулась на диване, повернулась на живот и принялась барабанить своими длинными ногами.

Билли охватила страшная усталость, он повернулся, еле доковылял до двери, махнул на прощание девушкам рукой и вышел.

Неопрятная женщина уже поджидала его. Не говоря ни слова, Билли наугад вытащил пару бумажек и сунул ей в руку. Женщина придирчиво осмотрела полученные деньги, сунула их себе за пазуху и только после этого открыла дверь, выпустила Билли на улицу.

Выйдя на свежий воздух, Билли тут же прислонился к стене и отдышался.

— Черт, ну и заводят же эти цветные, — сказал сам себе он. — Никогда бы не подумал, что я проявлю такую прыть.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

— Бутылка шампуня и горячий душ — все, что нужно, чтобы прийти в норму. — Две мысли в голове Билли, да и те ошибочные. — Стефани вновь желает превратиться в мальчика. — Даже если ты не в духе, то все равно не следует грубить официанту. — Револьверные патроны выстраиваются в шеренгу, а Стефани командует ими. — Выпить можно, а помолчать — нет.

Пошатываясь от усталости и немного прихрамывая, Билли поплелся к океану. Он присел у самой кромки прибоя и принялся оттирать свои руки мокрым песком.

— А то Чак будет возмущаться, — бубнил себе под нос Билли, — в отеле пойду сразу же в душ, вылью на себя целую бутылку шампуня и отдохну. Обожаю обильную пену, после нее становишься чистеньким, как ребенок. Чувствуешь себя белым человеком. А теперь непонятно, кто я — туземец, негр или вообще черт знаешь что. Ну и запашище! А еще надо плотно поужинать, пить виски натощак, конечно же, не стоит.

Билли сполоснул руки, поднялся и двинулся к отелю.

Прилив начинался медленно, почти незаметно. Волны тихо закатывались на берег, захватывая все больше и больше пространства, и отступали, оставляя за собой древний и неизменный гул прибоя. Прилив все поднимался и поднимался, кое-где у берега пенились белые гребни волн.

— Да, не сезон, — подумал Билли.

Он остановился, уселся на большой камень и прикрыл глаза. Слышно было, как уходят волны, пена, шипя, растворяется в песке и снова раздается стремительный гул.

Приближается новая волна, которая вырастает выше прежней, разбивается с большим грохотом. Иногда шум океана становится тише, почти совсем исчезает и кажется, что прилив больше не поднимется. Но вскоре появляется новая волна выше всех предыдущих и накрывает берег.

В тишине огромные волны надвигались издалека. Их темные глубины наполнялись массами мутной воды, приближающиеся сверкающие гребни волн вздымались все выше. Под ударами ветра метались клочья пены и наконец волны одним ударом обрушивались на узкую полоску песка. Слышался гул тысячи ударов и отзвуки глухо отдавались по всему берегу.

Билли посидел на берегу, остыл, поднялся и направился к отелю.

«Хорошо, что побыл немного у океана. Нервы хоть немного успокоились. Хотя с чего бы это мне волноваться. Работа еще не началась».

Ночь освежала.

«Да нет, Билли, работа уже началась. И неизвестно, что принесет завтрашний день. Может, он будет последним в твоей жизни» — сам себе проговорил Билли.

Но от этой мысли ему сделалось не по себе.

«Последним? Ну да, последним днем. Я еще должен пожить, я еще хочу сходить к этим цветным девицам и сходить не один раз. Ведь мне очень нравится жизнь. И я умею жить. А деньги, они как приходят, так и уходят. Что их жалеть? Кончатся эти, заработаю новые. Все будет хорошо».

Билли неторопливо подымался по белым ступенькам узкой лестницы к отелю.

Билли вошел в отель, портье привстал и сквозь толстые стекла очков взглянул на него.

— Вы, я вижу, были у океана?

Билли посмотрел на свои мокрые ноги.

— Да, прошелся немного.

— Ну как прилив?

— Прилив? А что прилив?

— Большой, малый?

— Не знаю, по-моему, как всегда. Хотя, честно говоря, я в этом не разбираюсь. А где мой приятель, не подскажете?

Портье кивнул головой, указывая, что Чак в номере.

— Он спускался в бар?

— Нет, он спускался, но не в бар, он только звонил по телефону.

— А куда он звонил? — осведомился Билли.

— По-моему, жене, насколько я понял.

— Это хорошо. И что?

— Знаете, он вышел из кабины очень довольный.

— Тогда все просто прекрасно. Спокойной вам ночи.

— И вам спокойной ночи. Знаете, у нас сейчас такая тишина, что я думаю, вы отлично выспитесь. Просто чудо! Я очень люблю, когда в отеле мало людей.

— Любите?

— Да, здесь тогда тихо. Можно спокойно сидеть, читать книжки, думать о своей жизни.

— Но если нет посетителей, нет и денег.

— Это точно, — портье взял книгу и положил себе на колени.

Билли заметил, что книга открыта на той же странице, что и днем. Но не стал ничего говорить, тем более спрашивать. Он неспешно поднялся по лестнице и вошел в номер.

— Привет, Чак, — как можно более весело сказал приятелю Билли.

Чак повернул голову и улыбнулся, но тут же недовольно поморщился.

— Слушай, чем это от тебя так воняет?

— Спокойнее, Чак, спокойнее. Все в порядке. Я сейчас прибегну к твоему совету.

— К какому?

— Я решил принять душ с дороги. Действительно, что-то я маленько вспотел.

Чак отвернулся и, глядя в окно, громко сказал:

— Ты что, трахался с цветными?

— А как ты узнал?

— По запаху. От них всегда так воняет, что меня тошнит.

— Ладно тебе, — уже из-за двери ванной комнаты выкрикнул Билли, — сейчас я буду чистеньким, как ребенок. И мы тогда с тобой обо всем поговорим. Ты спустись вниз, возьми виски.

— Зачем спускаться? — крикнул Чак. — Я уже успел принести.

Билли быстро сбросил на пол одежду, включил душ. Тугие струи горячей воды и почти целая бутыль шампуня сделали свое дело.

Вымывшись и закутавшись в махровый халат, Билли вышел из душа и блаженно уселся напротив Чака.

— Ну, а теперь? Какой от меня исходит аромат?

Чак потянул носом.

— Теперь вроде ничего. Нормально. Я уже и номер проветрил, пока ты мылся.

— Чак, слушай, есть какие-нибудь новости?

— А что тебя интересует?

— Домой, наверное, звонил? Как малышка?

Чак пожал плечами. Но на его суровом лице появилась легкая улыбка.

— Что? Все в порядке?

— Да как тебе сказать, Билли? Операцию сделали, и вроде все прошло благополучно.

— Ну, тогда не грех и выпить.

— Можно подумать, что ты сегодня не пил.

— Это было давно, и я трезв как стеклышко, тем более после душа. Но если я скажу тебе, сколько я выпил, тебе поплохеет.

— Да ладно, а то я не знаю, сколько ты можешь влить в себя. Даже Джерри говорил, что тебя невозможно увидеть пьяным.

— О-о, у Джерри я просадил почти целое состояние. Думаю, Джерри озолотился на мне. Ну так что, будем пить или нет?

— Конечно, плесни немного на дно стакана, для начала, — сказал Билли.

Чак поставил на стол бутылку, два стакана, налил понемногу виски.

— За твою малышку, — Билли поднял стакан и коснулся им стакана, стоящего на столе.

— Спасибо, Билли.

Мужчины выпили.

— Чак, а как жена?

— А какое это имеет значение?

— Ну, я так просто спросил. Ты же разговаривал с ней о чем-то?

— A-а, я сказал, что мы здесь отдыхаем.

— Ты? Отдыхаешь?

— Ну да, что я отдыхаю, а ты трахаешься с цветными девицами, а потом от тебя несет за сто ярдов.

— Чак, ну зачем ты так? Ты же не говорил этого своей жене?

— Почему? Я рассказал ей все, как есть.

— Будет тебе. Когда звонил, ты еще не знал тогда про меня.

— Ха, что, я не знаю тебя, Билли, и не понял, куда ты пошел?

— Знаешь, Чак, а мне нравится, как они пахнут. Меня это жутко возбуждает, правда, потом становится немного противно. Но ведь и с белыми женщинами так же. Переспишь, а наутро такое состояние, что и вспоминать не хочется.

— Знаю, — Чак налил еще виски, — давай, Билли пей. Завтра с утра займемся делом.

— А какие у нас на утро планы?

— Я думаю, что нечего нам здесь прохлаждаться, надо искать их.

— Ты, Чак, как всегда, прав. Но, может, стоит еще пару деньков посидеть тут, подождать, а? Может, они вернутся сюда сами?

— Билли, выполнить здесь нашу задачу непросто, а в безлюдном месте, которое, наверняка, выбрали наши герои, намного легче. Нужно их только найти.

— Найти! Вот здесь мы можем и проколоться. Ведь мы не знаем, в каком направлении они уехали.

— Знаешь, Билли, направлений здесь только два: вдоль побережья в одну или в другую сторону.

— Почему? А вглубь континента разве нельзя поехать?

— Можно. Если с мозгами не все в порядке. Что там делать?

— Согласен, делать там особенно нечего. Скорее всего, они поехали к югу.

— Ну наконец-то, Билли, ты начал рассуждать. Если они поехали к югу, то мы поедем следом. И, возможно, нагоним их в дороге или найдем в каком-либо прибрежном отеле и тогда попробуем разобраться.

— Знаешь, Чак, пока я мылся, мне пришла в голову блестящая идея.

— Да ну? И какая? В чем заключается твоя блестящая идея?

— Идея проста. Самый лучший несчастный случай — это утопленник. Представляешь, есть тело, которое выбросит океан, на нем нет никаких следов. Она просто утонула, ее затащило течение или ногу свела судорога, она наглоталась воды и утонула.

— Что ж, Билли, по-моему, идея прекрасная. Только дело в том, что я хреновый пловец, а ты?

Билли поморщился.

— Н-да, я думал, ты плаваешь как рыбка, а я-то едва держусь на воде.

— Тогда твой вариант отпадает. Мы можем все вместе булькнуть.

— Ну это я так, для разгону. Первая мысль часто ошибочная, а вот вторая… вторая должна быть верной.

— У тебя есть и вторая мысль?

— Конечно. Вторая мысль, что ты должен плеснуть еще по стаканчикам.

— Ну, эту мысль легко реализовать, — Чак налил еще понемногу.

— Билли, мне кажется, можно разработать вариант с автокатастрофой, а? Найдем их машину, поковыряемся в тормозах, дороги здесь ты знаешь какие… Свернуть шею да еще на неисправной машине — пара пустяков. Будет разбитая машина и два трупа.

— Да, но испорченные тормоза могут уцелеть, — возразил Билли.

— Да? — ехидно спросил Чак, — а что, тормоза не могут испортиться сами по себе? Ну, и второе, ты, что ли, сдал им машину в аренду?

— Да, точно. Вся вина упадет на этого старика.

— А тебе его жаль?

— Да нет, мне его совершенно не жаль, — сказал Билли, — хотя он показался мне довольно симпатичным человеком, но в нашем деле других жалеть нельзя. Если начнем жалеть, то тогда какие мы с тобой профессионалы? Но, Чак, гарантий, что они погибнут, а не станут инвалидами, мало.

— Почему?

Билли пожал плечами.

— С автомобильными катастрофами я как-то не люблю работать. Мне больше нравится мягкое нажатие на спусковой крючок, там все надежно: маленькая дырочка в голове и верная смерть.

— Да, это самое легкое задание. Но заказчик пожелал несчастный случай.

— Слушай, Чак, — Билли поднялся из-за стола, — что сейчас гадать? Давай ляжем спать, а завтра проснемся и будем думать.

— Нет, решить надо сегодня.

— Мне кажется, ты все уже решил. Ты же собрался искать их.

— Да, завтра начнем поиски.

— Ну, искать так искать. Мне все равно. Правда, я обещал этим девчонкам, что мы наведаемся к ним в гости.

К вечеру изнурительная жара во Фрипорте спала. В затененной жалюзи комнате отеля стало прохладно.

Джон и Стефани вместе легли в глубокую ванну, Джон повернул кран, и сильный поток воды со всей силы обрушился на их тела. Выйдя из ванной, они растерли друг друга большими полотенцами, забрались в постель.

Свежий ветер с океана проникал через ставни и ласкал их тела. Стефани лежала, подперев голову руками.

— А что, если мне снова превратиться в мальчика? Это не очень неприятно?

— Знаешь, Стефани, ты мне нравишься такой, как есть.

— Так заманчиво. Но наверняка мне следует быть осторожней. А то я могу перебрать в своих чудачествах.

— Да, Стефани, лучше оставайся самой собой.

— А почему у тебя, Джон, меняется голос, когда ты говоришь мне это? Пожалуй, я решусь.

— Нет, только не теперь, Стефани.

— Ну, спасибо тебе и на этом. Тогда буду любить тебя как женщина.

— Конечно, ведь ты женщина. Моя любимая женщина.

— Да, я твоя женщина. И я люблю тебя, люблю.

— Молчи.

— Не буду. Я твоя Стефани и люблю тебя.

— Ну, пожалуйста.

— Я люблю тебя всегда, всегда.

— Тебе незачем повторять. Я и сам вижу.

— А мне нравится произносить эти слова. И я должна буду говорить. Я всегда была чудной и послушной девочкой и буду такой, обязательно буду.

— Стефани, не нужно повторять.

— А я буду, я говорю и говорила, и ты сам говорил, а теперь, пожалуйста, ну, пожалуйста…

Она долго лежала рядом молча, и он решил, что она уснула. Но Стефани медленно поднялась на локтях и сказала:

— На завтра я приготовила себе сюрприз. Утром пойду погуляю по городку.

— Ладно, я сдаюсь, — сказал Джон.

Утром Джон встал, пока Стефани еще спала. Он прошел вверх по улице, вдыхая прозрачный, по-утреннему свежий воздух. На площади позавтракал в кафе и просмотрел местные газеты. На улице, поднимаясь в гору, он представлял себе спящую Стефани: красивая взъерошенная головка, похожая на фоне белой простыни на старинную монету, подушка отброшена в сторону и простыня плотно облегает ее тело.

Прочитав газеты, Джон расплатился и вышел. Ветер изменился, и на городок вновь опустилась жара. Он добрался до почты и забрал присланную ему из Сиднея корреспонденцию. Он вскрыл конверт и, пока стоял у окошка в ожидании завершения формальностей, необходимых для получения денег по чеку, которые переслали сюда из его банка, прочел письмо.

Наконец, застегнув набитый банкнотами рюкзачок, он снова вышел на солнцепек. В киоске он купил английские и американские газеты, доставленные сюда вчера вечером. Купил несколько посвященных современному искусству еженедельников, завернул в них английские газеты и спустился вниз по улице. Зашел в маленький прохладный ресторанчик, там никого не было.

И тут он вспомнил, что не договорился со Стефани о встрече.

— Что будете пить? — поинтересовался официант.

— Пиво.

— Знаете, у нас не пивной бар.

— Разве пива нет?

— Есть, но у нас не пивной бар.

— Иди ты… — сказал Джон, свернул свои газеты и вышел.

Он перешел на другую сторону улицы, потом свернул налево к небольшому бару, который он заприметил еще вчера. Он сел под навесом у входа и выпил большую кружку холодного пива.

«Официант, должно быть, просто хотел поговорить со мной — подумал он, — в конце концов он прав. Ресторан не пивной бар, только это он и имел в виду. Он вовсе не грубиян. Жалко, что у меня сорвалось. Он даже не нашелся, что ответить. Зря я так».

Джон выпил вторую кружку, подозвал официанта, чтобы расплатиться.

— А где ваша спутница? — поинтересовался официант.

Джон даже сразу не понял, что спрашивают его, но сообразив, расцвел в улыбке.

— Она еще спит.

— Конечно, — сказал официант, — на отдыхе можно позволить себе поспать подольше. А вы, мне кажется, привыкли вставать рано?

Джон задумался. Нет, он, конечно, тоже любил поспать подольше, но теперь, когда он почти не был занят делом, ему не спалось с утра.

Джон расплатился, поблагодарил официанта и вновь вышел на улицу. Он посмотрел на солнце, которое уже довольно высоко поднялось над горизонтом, и подумал, что Стефани уже, наверное, проснулась и недоумевает, где он.

«Нужно идти к ней», — подумал он, но спешить почему-то не хотелось. И он, не торопясь, разглядывая дома, сады, двинулся по улице к отелю.

Проснувшись Стефани с удивлением посмотрела на пустое место рядом с собой. Она даже коснулась рукой простыни. Та была прохладна.

«Значит, Джон ушел давно, — подумала она, — но куда?»

Сколько она ни думала, не могла объяснить его отсутствия.

«Может, он вновь пошел на почту звонить, но еще слишком рано».

Она перебрала в памяти всех его знакомых, которых знала. В такую рань вряд ли кому из них он стал бы звонить. Стефани поискала глазами записку, но записки не было.

«Значит, он вышел ненадолго», — наконец решила она и встала.

И тут она вновь вспомнила о револьвере.

«Зачем он ему нужен? — задумалась Стефани. — А может, он боится за мою жизнь? Ведь своей он, по-моему, не дорожит нисколько. А может, просто мужская причуда, чтобы чувствовать себя более уверенно? Вот бы знать, когда он вернется».

Ее взгляд упал на дверь. Крадучись, она подошла к ней и, ругаясь сама на себя, закрыла ее на ключ.

«Вот и вновь я превращаюсь в обыкновенную подозрительную жену, — упрекнула в мыслях себя Стефани, — роюсь в вещах своего мужа».

Она вытащила саквояж из шкафа и запустила в него руку. На самом дне она ощутила холодную сталь револьвера. Стефани села за стол и положила перед собой оружие.

«Ну и что? — снова мысленно спросила она себя. — Что ты, Стефани, собираешься делать дальше?»

Ответа не было. Стефани принялась рассуждать.

«Так, когда придет Джон, я напрямик спрошу у него, зачем ему револьвер? А что он скажет мне? Может ничего не сказать, а просто забрать его у меня. И спрятать в саквояж, да еще и обидеться. И кстати, он будет прав. Я бы тоже не потерпела, если бы он стал рыться в моих вещах. Кстати, — задумалась она, — а если Джон залезет в мой багаж, найдет ли он для себя что-нибудь интересное? Вряд ли, ведь я ничего с собой не брала».

Стефани повертела барабан револьвера.

«Так, а возможен такой вариант, Джон приходит, я не говорю ему ни слова, а револьвер лежит на столе. Он спросит: “Зачем, Стефани, тебе револьвер?” Я буду выглядеть полной идиоткой. Хотя… Я скажу ему, что решила покончить жизнь самоубийством. “Ну и дура”,— скажет он мне и положит револьвер в свой саквояж. Нет, скорее всего, он отшутится, обнимет меня, поцелует и я вновь на полдня забуду об этом револьвере».

Отель был погружен в тишину.

«И все-таки зачем ему револьвер?»

Стефани сидела, время от времени касаясь рукоятки с двумя тонкими костяными накладками.

«А почему я, собственно говоря, так мучаюсь от любопытства? Зачем нужен револьвер? Он нужен для того, чтобы стрелять. А мне нужно в кого-нибудь стрелять? Нет, моей жизни никто не угрожает. Жизни Джона тоже. И мне будет куда спокойнее, если револьвер не будет стрелять».

Стефани обрадованная своим решением, принялась вынимать из него патроны. Перед ней на столе в ряд выстроились шесть коротких медных патронов. Стефани казалось, что это маленькие солдаты выстроились перед ней.

— Ну что, ребята, — обратилась она к ним, — вы долго будете молчать? Может, вы расскажете мне, куда хочет послать вас хозяин? Так вы молчите?

Стефани положила один из патронов на стол. Тот откатился в сторону.

— А вы?

Второй опрокинутый патрон чуть не свалился со стола.

— Вы четверо тоже ничего не скажете? Ну тогда я с вами расправлюсь.

Стефани поднялась из-за стола и вернулась к нему, держа в руках свой несессер. Она порылась в нем и извлекла на свет блестящие никелем маникюрные щипчики.

Осторожно вскрыв патроны, она извлекла пули, высыпала порох в пепельницу, а пули аккуратно поставила на место. Потом, немного поколебавшись, она вставила пустые патроны в барабан, крутанула его и защелкнула, затем встала, сунула пистолет в саквояж.

Стефани и сама не понимала, зачем это сделала. Просто теперь ей стало спокойнее. Она отперла дверь, вернулась к столу и посмотрела на горку пороха в пепельнице.

«Э-э, это, Джон, тебе видеть совсем не обязательно».

Стефани взяла пепельницу, вышла на балкон и высыпала порох на кусты остролиста.

Когда Джон вошел в номер, Стефани состроила обиженную мину.

— Где ты пропадал?

— Я не хотел будить тебя, Стефани. Прошелся по улицам, почитал утренние газеты, купил еженедельники.

— Там есть что-нибудь про твою выставку?

— Да, есть.

— Ну и что они пишут?

— Пишут, что Джон Кински остался верен сам себе.

— Мне, Джон, важнее, чтобы ты оставался верным мне, — сердито проворчала Стефани.

— Поэтому ты и забеспокоилась, когда не нашла меня утром рядом с собой?

— Да, и из-за этого тоже. Пойдем завтракать?

— Честно говоря, Стефани, я уже успел и позавтракать. Но с удовольствием составлю тебе компанию. Я люблю сидеть и смотреть, как ты ешь.

— А по-моему, Джон, это аморально, сидеть и смотреть, как едят другие. Я даже читала, что у какого-то народа поглощение пищи считается неприличным и они стараются прятаться друг от друга.

— Не знаю, Стефани, может, я и аморальный тип, но мне нравится смотреть на тебя.

— Тогда, Джон, тебе придется хотя бы выпить чего-нибудь со мной.

Стефани старалась выглядеть как можно более беззаботной. Но некая напряженность в ее взгляде не укрылась от Джона.

— Ты сегодня не совсем такая… как вчера.

— Конечно, вчера мы немного меньше знали друг друга.

— А сегодня больше?

— Конечно, — вздохнула Стефани, — если бы мне вчера сказали, что ты можешь бросить меня одну и уйти неизвестно куда, я бы не поверила.

— Тебе грустно оставаться одной?

— Да.

— Тогда вспоминай меня. Ведь я, Стефани, честно признаться, хуже, чем ты обо мне думаешь.

— Откуда ты знаешь, что я думаю о тебе? — спросила Стефани, залезая с ногами на кровать.

— Это нетрудно себе представить. Нужно только заглянуть тебе в глаза.

Джон опустился возле кровати на колени и обнял Стефани за плечи.

— И что ты видишь в моих глазах?

— Вижу, что в них отражается весь мир.

— Джон, я все-таки успела сказать тебе, что голодна. Давай спустимся в бар позавтракаем.

Она отстранилась от него и подошла к гардеробу.

Выбирала Стефани недолго, она надела легкую майку и шорты.

Джон подошел к ней.

— Ты совсем не похожа на одну из самых богатых женщин Австралии. И мне это очень нравится.

— Ну вот, Джон, наконец-то ты научился говорить мне комплименты.

Джон и Стефани вышли из номера.

Бармен, завидев первых посетителей, радостно просиял.

— Доброе утро, миссис и мистер. Вы будете завтракать или обедать?

— Она будет завтракать, — сказал Джон, усаживая жену за стол.

Стефани заказала себе салат и маленького омара. А Джон — бутылку вина. Стефани ела очень сосредоточенно, время от времени бросая взгляд на океан.

— Ты довольна вчерашней поездкой? — спросил Джон.

Стефани недоуменно посмотрела на мужа.

— Я говорю про палеонтологический музей и знакомство с профессором Куком.

— А-а, — задумчиво протянула Стефани, — по правде говоря, я уже забыла. Мне кажется, это было очень давно.

— А мне, — признался Джон, — врезалась в память эта довольно безыскусная сценка в восковом театре-музее «Первобытный художник и наскальные росписи». Я понял, Стефани, что ничем не отличаюсь от него. Только у меня есть кисточки, а он рисовал палочками. И знаешь, у него получалось лучше, чем у меня.

— Зато, — улыбнулась Стефани, — о нем никто не писал рецензии.

— Это точно. Но они ему были и не нужны. Наверное, все охотники его племени танцевали перед его росписями и были счастливы. А перед моими никто не танцует.

— Зря ты завидуешь первобытному художнику, — снова улыбнулась она.

— Почему?

— Профессор Кук сказал мне, что в древности художником, скорее всего, был калека, тот, кто не мог участвовать в охоте. Ты же не хочешь быть калекой?

Джон от этих слов напрягся, он почувствовал, как стучит его сердце. Он пристально посмотрел в глаза жены, пытаясь догадаться, знает она о его болезни или нет. Но спокойный и немного насмешливый взгляд Стефани успокоил его.

— Что за невеселые мысли у тебя в голове, Стефани? Давай-ка лучше выпьем и помолчим.

— Выпить можно, — кивнула Стефани, — а вот помолчать — нет. Этого ты от меня не дождешься, не нужно было на мне жениться, если хотел слушать тишину.

— Тишину слушать невозможно, — сказал Джон.

— Ну вот, а я как раз сегодня хотела предложить тебе послушать тишину.

— Где мы этим займемся?

— Мы ничем заниматься не будем, — веско сказала Стефани, — мы проведем сегодняшний день на пляже возле океана.

— Мы поедем на запад или на восток? — поинтересовался Джон, — хотя мне все равно.

— Нет, сегодня мы никуда не поедем. Чем тебе не нравится океан возле отеля?

— Я не хочу, чтобы нас кто-нибудь видел. А здесь хоть изредка, но попадаются любопытные.

— А мне, Джон, наоборот, нравится, когда на меня смотрят.

— И ты, Стефани, уверяла меня, что ты мальчик? Нет, ты женщина, коль так рассуждаешь.

— Так ты же и хочешь, чтобы я оставалась женщиной, — пожала плечами Стефани.

— Ну что, идем на пляж?

— Конечно, пойдем, только спросим у портье, нет ли у них большого раскладного зонта. Такого большого, чтобы мог закрыть двоих.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

— Чистоплюйство Билли закончилось одноразовым душем. — Слепой старик знает о многом. — История про черного паука. — Кого пожалеешь, от того не жди благодарности. — Для слепого — все женщины обнажены. — Два взгляда на дальнейшую жизнь. — Большой зонт, который может укрыть двоих. — По двум словам трудно узнать собеседника, а еще труднее рассмотреть картину по телефону.

Чак проснулся первым. Долго лежать в кровати он не любил, встал, подошел к окну, повернул жалюзи. Номер наполнился ярким солнечным светом.

Билли недовольно заворчал и отвернулся спиной к окну.

— Билли! Давай быстрее поднимайся.

— Что-о? Случился пожар? — прохрипел сонным голосом Билли и натянул простыню на голову.

— Я пошел принимать душ, а ты к моему выходу должен стоять у двери ванной.

— Угу, — пробормотал Билли, — еще можно поспать, ты любишь долго мыться.

— К сожалению, о тебе, Билли, такого сказать никак нельзя.

— Так я ж вчера на ночь мылся, — от возмущения у Билли даже открылись глаза.

— Сразу же после завтрака мы выезжаем, — сказал Чак и скрылся в ванной.

Билли, недовольный тем, что его разбудили так рано, сел на кровати. Он скрестил на груди свои короткие руки и призадумался.

«Опять будем мотаться по этой жаре. А мне так этого не хочется».

Через полчаса и Чак, и Билли уже сидели в баре отеля. Билли недовольно осматривался и все время ныл:

— Что за дела? Такая жара, а они почему-то не включают кондиционеры?

Чак не выдержал и сказал:

— Билли, если ты сейчас не заткнешься, то я…

Билли расплылся в улыбке.

— Ну, и что ты тогда сделаешь?

— Я возьму свой завтрак и выйду на террасу.

— О, это идея, лучше мы вдвоем выйдем.

Билли взял тарелку с пирогом, чашку с кофе и вышел на террасу. Он устроился за легким пластиковым столиком и принялся есть.

— Знаешь, Чак, я не могу пожаловаться в жизни только на одну вещь: когда начинается серьезная работа, у меня всегда появляется хороший аппетит.

— Да? А мне, честно говоря, кусок в горло не лезет.

— Так что ты мучаешься, отдавай мне свой пирог, — с этими словами Билли пододвинул к себе вторую тарелку.

— Как хочешь, — пожал плечами Чак, — мне не жалко. С меня хватит и кофе.

Билли прикончил свою порцию, подобрал вилкой крошки с тарелки и принялся за порцию Чака.

— Чак, не волнуйся ты так, найдем мы эту женщину и ее мужа, — вполголоса проговорил Билли, — если у меня появился отличный аппетит — это хороший знак.

Со ступенек отеля поднялся темнокожий старик. Он двигался очень уверенно, обходя столы, нигде даже не задел стула. И только когда он вплотную подошел к Чаку и Билли, те с изумлением поняли, что старик слепой.

— Меня здесь все знают, — проговорил старик, устремляя свой невидящий взор поверх голов Чака и Билли.

— Ты хочешь выпить? — догадался Чак. — Но мы и сами пьем с утра кофе.

— Я знаю, — старик втянул в себя воздух, — а вчера пили виски.

— Ну, об этом нетрудно догадаться, — рассмеялся Чак, — что еще делать двум нестарым мужчинам на отдыхе?

— Вы не похожи на отдыхающих, — промолвил старик, присаживаясь к их столу, — вы кого-то ищете.

Чак и Билли переглянулись.

— Вообще-то ищем, — осторожно сказал Чак, — мы ищем своих друзей.

— Вы не похожи на людей, у которых есть друзья, — ответил старик.

Чак нервно рассмеялся.

— А вот — мой друг, — указал он на Билли.

— Да, между собой вы друзья, но больше у вас никого нет.

— Откуда ты все это знаешь? — изумился Билли и подозвал к столику бармена. — Виски этому старику. Так откуда ты это знаешь?

Старик отпил пару глотков.

— Я знаю много. Я могу даже сказать, что ты женат, — он указал рукой на Чака, — а ты — нет.

— А что еще ты можешь сказать? — с некоторой дрожью в голосе спросил Чак и удивился, почему вдруг этот безобидный старик так напугал его.

— А еще я могу сказать, что у тебя есть дочь и она больна.

Теперь уже Чак подозвал бармена и заказал еще:

— Две порции виски, мне и этому старику.

— Я не сказал вам ничего нового, — старик пригубил виски.

Чак внимательно смотрел на его лицо, на толстые некрасивые губы, на изборожденный морщинами лоб.

— Меня все называют Черным Пауком, — не без гордости в голосе признался старик.

— А почему? — спросил Билли, допивая кофе. — Ты что плетешь сети?

— Нет, — покачал головой тот, — хотя я мог бы это делать, но не хочу. Точно так же, как вы, господа, могли б заниматься чем-либо другим, но тоже не хотите.

Билли не стал уточнять, чем именно, по мнению старика, они с Чаком занимаются.

— Вы угостили меня виски, я тоже хочу угостить вас, но только историей.

— Она что, будет о ком-нибудь из нас? — настороженно спросил Чак.

— Если хотите, то да, — абсолютно спокойно ответил старик, — но думаю, вы и так все о себе знаете. Я лучше расскажу вам историю о черном пауке.

ИСТОРИЯ О ЧЕРНОМ ПАУКЕ, РАССКАЗАННАЯ СТАРИКОМ В БАРЕ.

Однажды дикообраз сделал себе из меда краску, окрасил в ней пряжу и связал себе платок. А через некоторое время пришел к нему черный паук и попросил одолжить этот платок, чтобы сходить на праздник. Согласился дикообраз и дал черному пауку платок.

Погулял паук на празднике и отправился домой. И вдруг пошел дождь, скатал паук платок и положил себе на голову вместо зонта. А дождь все усиливался и усиливался, наконец вода просочилась через платок и попала пауку прямо в рот. Удивился паук — вода-то была сладкой. Отстал от своих друзей, решил попробовать, каков платок на вкус. И таким он показался ему вкусным, что паук весь его съел.

Пошел паук дальше, а дождь все льет и льет, попался навстречу ему кенгуру. Стал он просить у кенгуру кусок уха, чтобы укрыться от дождя и обещал вернуть, как только придет домой. Кенгуру согласился и дал пауку отрезать ухо. Укрылся паук ухом и пошел домой.

Пришел, видит, что жена что-то варит и жалуется, что нет мяса. Отдал паук жене ухо кенгуру и велел положить его в суп и сварить.

Через несколько дней послал кенгуру гонца за своим ухом. Но посланец вернулся с пустыми руками и пришлось самому кенгуру скакать за своим ухом. Прискакал он к пауку. Тот встретил гостя приветливо, велел детям сходить за табаком.

Ушли дети и так долго не возвращались, что паук послал жену. Ушла жена и тоже запропастилась. Тогда паук сказал кенгуру, что сам пойдет посмотреть, куда это жена и дети подевались. А заодно и табаку принесет.

Ждал, ждал кенгуру паука, так и не дождался. Паук же с паучихой и паучатами залезли в табакерку и спрятались там.

Рассердился кенгуру, стал искать по всему дому, но не нашел, обошел вокруг дома, и там нет. Тогда решил кенгуру взять что-нибудь взамен своего уха. Увидел на кухне табакерку, в которой сидела вся семья паука, и взял ее.

По дороге домой услышал кенгуру, как кто-то плачет и говорит, что у кенгуру умерла мать. Заплакал и сам кенгуру и подумал:

«Неужели за то время, что я к пауку ходил, моя мать умерла?»

А чей-то плач разносился все громче и громче. С горя бросил кенгуру табакерку, попала она на камень и разбилась.

Выскочили из табакерки пауки, побежали к скалам и спрятались там. Очень рассердился кенгуру, велел схватить паука и доставить к нему. А у паука был с собой острый нож. Муха ли пролетит, зверь ли какой пройдет, все падали от ножа паука.

Вот дикообраз и утконос поймали паука, да тоже пострадали. И стали все звери бояться паука, перестали ходить мимо скал. А паук там и живет.

С тех пор люди и говорят: «Кого пожалеешь, от того благодарности не жди».

Чак изумленно смотрел на старика. История была диковатая, особенно нелепо она прозвучала за их столом. Билли даже поперхнулся куском. Откашлявшись, он произнес:

— Уж не ты ли, старик, этот черный паук из сказки?

— Может быть, это был и я, — ответил старик.

Чак пнул под столом ногой Билли.

— Пошли, нам нужно ехать.

Чак вскинул на плечо большую дорожную сумку, старик повернулся к нему лицом.

— У вас, сэр, в сумке лежит ружье.

Чак замер.

— С чего ты взял, старик? — тихо спросил он.

— Я слышу, как оно звенит.

— Да, это ружье, — сказал Билли, поднимаясь из-за стола, — для подводной охоты.

— Что для охоты — это точно, — проговорил старик, — может, закажете мне еще виски, а я расскажу вам еще одну историю про черного паука?

— Нет. Мы спешим, — Чак дал бармену деньги. — Еще два виски для старика.

Возле машины Чак и Билли остановились. Они переговаривались шепотом.

— Так все же, Чак, в которую сторону мы поедем?

Чак вытащил из кармана монетку и хотел было ее подбросить.

— Нет, Чак, так нельзя, тут нельзя полагаться на случай.

— А что ты, Билли, предлагаешь?

— Думаю, стоит еще раз расспросить бармена, портье или мистера Томпсона. Должен же кто-то знать, куда поехали наши друзья.

— Нет, мне не хочется больше никого расспрашивать о Харпер и Кински. Зачем, чтобы наши лица, наши расспросы здесь запомнились? Чем быстрее мы отсюда уедем, тем лучше.

Билли язвительно произнес:

— Только сперва нужно решить, в какую сторону, или ты предлагаешь мне ехать на запад, а тебе на восток? На одной машине?

— Я думаю, Билли… — прошептал Чак.

— Послушайте, господа, — вдруг раздался с террасы дребезжащий голос старика.

Чак и Билли встрепенулись.

— Если вы не знаете, куда ехать, то поезжайте во Фрипорт. Ваши знакомые отправились туда.

Чак в изумлении прикинул на глаз расстояние, отделявшее старика от них. Получалось ярдов пятнадцать, никак не меньше.

— Черт, как же он мог услышать наш шепот с такого расстояния? — пробормотал Чак и тут же крикнул старику. — А ты это точно знаешь?

— Да, я знаю это так же точно, как то что я Черный Паук. Ваши знакомые поехали в ту сторону, — старик махнул рукой на запад.

— Ну вот, — вздохнул Билли, — и монету бросать не надо.

— Ты что, ему веришь? Почему?

— Он сказал, что у тебя есть дочь и она больна. Еще он добавил, что я не хотел бы заниматься тем, чем занимаюсь. А это чистая правда.

Билли удобно устроился на раскаленном сиденье, и Чак завел машину.

— Да, — призадумался Чак, — но ведь старик будет знать, в какую сторону мы поехали.

— А мы поедем в другую сторону, — зашептал Билли, — давай поворачивай на восток. Объедем городок и выедем со стороны гор.

— Ты идиот, Билли, этот старик слышит наши слова так же отчетливо, как если бы он сидел на заднем сиденье.

— Но мы же неслабо угостили его, — попробовал улыбнуться Билли.

Машина развернулась на площадке перед отелем и, набирая скорость, помчалась на запад.

— Билли, не нравится мне этот старик. Хотя точнее, сам-то он мне понравился, но уж очень много он знает, к тому же говорит. А еще он ужасно догадливый, сволочь.

— Чак, да кто поверит какому-то сумасшедшему туземцу?

— Как сказать, — пожал плечами Чак, — ты же ему поверил. Меня больше всего поразило, что он почуял ружье в моей сумке. Я, Билли, не представляю, как это можно. Ведь оно так запаковано, что металл нигде не прикасается к металлу.

— Чак, у каждого свои секреты. Ты же не можешь объяснить, как ты умеешь точно прицеливаться. Ты делаешь это и все.

— Но для того, чтобы мне прицелиться, я должен видеть цель. А этот старик слепой.

— У тебя отличные глаза, а у него чудесный слух и нюх. А еще, Чак, я понял — ему просто очень хотелось выпить. А ради этого все его чувства настолько обострились, что он мог бы даже сказать, есть ли у тебя камни в почках.

— Да, Билли, мне этого не понять. Все эти туземные штучки не для белого человека. Но я бы хотел обладать такой проницательностью, как Черный Паук.

— Да, неплохо бы. Ты бы мог насквозь видеть, сколько у кого в бумажнике денег и в соответствии с этим называть свой гонорар. Я бы, Чак, тоже хотел иметь такой нюх. Представляешь, этот старик слепой и не видит, одета женщина или раздета. Для него они все абсолютно открыты. Ничто от него не может утаиться.

— Зачем тебе это? Если ты хочешь, то можешь раздеть женщину, хочешь — можешь одеть.

— Интересно помечтать… иногда. Бывает, разденешь женщину и тут же хочется одеть ее. А так бы я никогда не ошибался, я бы видел их всех насквозь и знал, на что какая из них годна.

— Ну, Билли, ты размечтался. Но для этого нужно быть туземцем. А как ты понимаешь, темнокожему куда сложнее переспать с белой, чем тебе с цветными.

— Это точно и, по-моему, это единственное, что меня может остановить.

— А нам, Билли, не нужно останавливаться. До самого Фрипорта мы поедем без остановок. Только взгляни на карту, чтобы мы могли рассчитать время.

Билли развернул на коленях большую карту и принялся водить по ней длинным ногтем мизинца. Его лицо напряглось, лоб сморщился. Он напряженно высчитывал, сколько же миль будет от Редбриджа до Фрипорта.

— Знаешь, Чак, мне кажется, что здесь миль сорок пять — сорок восемь.

— Ну, ясно. Примерно полсотни. Короче, где-то через час мы будем там. Так что, Билли, готовься.

— К чему?

— К работе, дорогой, к работе. Мы с тобой бездельничаем уже три дня.

— По-моему, мы не бездельничаем, мы готовимся к серьезному делу.

— Можно и так сказать. Только мне хочется как можно скорее закончить работу, получить деньги и смыться.

— А мне хочется хорошенько развлечься после того, как мы все сделаем.

— Это твое дело, Билли, можешь развлекаться. А я залягу на дно.

— На дно? Поменяешь квартиру?

— Возможно.

— А телефончик-то мне оставишь?

— Посмотрим.

— А я совсем не собираюсь менять свой образ жизни.

— Смотри, Билли, это дело в общем-то очень серьезное, ничем подобным мы с тобой еще не занимались.

— Да я понимаю, Чак, что ты меня пугаешь? Я все прекрасно понимаю. Знаю, что заниматься расследованием гибели Харпер будет вся полиция Австралии.

— Вот и я об этом говорю.

— Слушай, Чак, а может нам заломить цену побольше?

— Знаешь, Билли, по-моему, я и так запросил максимальную.

— Ну ладно, если ты считаешь, что это максимум, пусть будет так. Хотя неплохо бы, чтобы цена была побольше.

— Посмотрим, после того как сделаем, можно поторговаться.

— После того, как сделаем, будет поздно. Тогда надо будет думать о том, как уносить ноги.

— Да, Билли, ты прав.

Джон и Стефани лежали на песке возле бурого камня, в тени которого Джон расстелил пляжные халат и полотенце. Стефани сказала:

— Иди в воду первым, а я потом.

Оторвавшись от нее, Джон медленно поднялся, пробежал, увязая в песке по пляжу и отмели, нырнул там, где океан стал глубоким и холодным. Вынырнув, он сначала поплыл навстречу ветру, а потом повернул к берегу, где, стоя по пояс в воде, его ждала Стефани.

Ее мокрые волосы блестели. По загорелой коже стекали капли воды. Он крепко обнял ее и поцеловал, а волны разбивались об их тела.

Стефани сказала:

— Вот океан все и смыл, пора возвращаться. Только давай окунемся разок вместе, обнявшись.

Джон и Стефани нырнули под набегавшую волну.

— Послушай, Джон, может, ты все-таки попробуешь поставить зонтик?

— Да нет, Стефани, это бессмысленное занятие, его будет все время валить ветром. Я же уже дважды пытался это сделать.

— А почему бы не попробовать еще раз? Я тебе с удовольствием помогу.

— Не надо. Если ты хочешь, я попробую.

— Спасибо.

Джон вытерся, расправил большой пестрый зонт и принялся устанавливать. Ткань, наполненная ветром трепетала в его руках. Кое-как он укрепил зонт, подперев его камнями.

— Ну, что? Вроде бы получилось.

— Хорошо, если он сможет простоять хотя бы час, — сказала Стефани, прячась в тень.

— Стефани, я схожу в отель и скоро вернусь.

Она пожала плечами.

— Как хочешь, если не желаешь, чтобы я шла с тобой — побуду на пляже.

— Хорошо, — Джон набросил на плечи рубашку с короткими рукавами и, увязая в песке, двинулся вдоль кромки воды к ступеням, которые вели от пляжа к отелю.

Стефани проводила его взглядом, потом повернулась на спину, прикрыла глаза ладонью и уснула.

Поднявшись на крыльцо отеля, Джон обернулся. Отсюда Стефани казалась очень маленькой и беззащитной. Он обозлился на себя, что вынужден был оставить жену одну.

«Ладно, я быстренько», — успокоил сам себя Джон и легкими прыжками помчался по лестнице в номер.

В номере Джон схватил телефон, сел на кровать, поставил аппарат на колени и набрал номер доктора Корнера. Тот незамедлительно отозвался.

— Привет, Гарди!

Доктор Корнер некоторое время молчал, пытаясь узнать звонившего.

— Это я, Джон, — наконец не выдержал мистер Кински.

— А, Джон, привет! Извини, что сразу не узнал. Но по двум словам трудно разобрать, кто звонит.

— Да, к тому же звоню я издалека.

— Где ты?

— Да долго объяснять. У океана, и главное, что я еще жив, вопреки твоим прогнозам, и это, Гарди, не может меня не радовать.

— Ну что ж, придется порадоваться и мне, — сказал доктор Корнер, — я не так давно вспоминал тебя. Спасибо, что держишь слово и звонишь мне время от времени.

— Как твои дела, Гарди?

— Обо мне ты можешь не беспокоиться. Я, кстати, недавно купил еще одну чудесную картину. Очень хорошего художника.

— Интересно, Гарди, кого ты считаешь очень хорошим художником?

— Если бы я купил не твою картину, Джон, я бы об этом и не вспоминал. Она сейчас висит как раз напротив меня.

— Так значит, ты все-таки был на выставке моих картин? — рассмеялся Джон.

— Конечно, был.

— И как тебе она?

— По-моему, замечательно. Ты же все-таки хороший художник.

— Гарди, ты льстишь мне.

— Хорошо, давай поговорим о другом. Как ты себя чувствуешь, как твое сердце?

— Я совсем забыл о нем.

— Ну что ж, это неплохо. Надеюсь, ты не увлекаешься спиртным и курением. Об остальном я не спрашиваю.

— И правильно делаешь, — ответил Джон, — курить я почти не курю, пью не больше обычного.

— Может тогда, Джон, мы с тобой еще сможем увидеться. Ты же помнишь, что в следующую нашу встречу тебя ждет бутылка отличного французского коньяка. Мне будет очень жаль, если придется распивать ее в одиночку.

— Ну что ж, Гарди, ты очень тактично подготовил меня к собственной смерти. Спасибо тебе за это.

— А как себя чувствует твоя новая жена?

— По-моему, она сошла с ума, вырвавшись на свободу. Ходит в каких-то немыслимых шортах, постриглась под мальчика.

— Ну, Джо, это не по моей части. Могу только подсказать очень хорошего психиатра.

— Нет, Гарди, все нормально. Я и сам веду себя точно так же.

Джон прикрыл глаза, пытаясь вообразить себе Гарди, сидящего в кабинете. Ему очень хотелось узнать, какую же из его картин тот приобрел. Но почему-то Джон боялся об этом спросить. Ему всегда было жаль, когда его картины попадали в чужие руки. Даже в руки друзей.

Но все же он не выдержал и спросил:

— А какое полотно ты купил?

— Я знал, что ты не выдержишь и поинтересуешься, — рассмеялся Гарди, — я так и знал. Попробуй угадать.

— Ты сам, Гарди, сказал, что у меня больное сердце, мне нельзя волноваться. Так что отвечай сразу.

— Я могу сказать тебе абсолютно точно, я купил самую лучшую твою картину.

— Самую лучшую я еще не успел написать.

— Значит, меня обманули на выставке. И я купил всего лишь самую дорогую твою картину.

— И ты не пожалел денег? — изумился Джон. — Я бы мог подарить.

— Картины, которые дарят, это совсем другое, — признался доктор, — я бы не смог, показывая ее свои пациентам, небрежно замечать, сколько заплатил за полотно. А они бы перестали меня уважать. Тем более, Джо, ты бы подсунул мне какую-нибудь ерунду, дешевку, я тебя знаю.

— Ладно, Гарди, мои картины поднимутся в цене, когда я умру, и тогда ты пожалеешь о своих словах.

Джон хотел уже распрощаться с доктором Корнером, но тот внезапно спросил:

— Джон, а ты сейчас работаешь?

— Да, пытаюсь, но мало что получается.

— Тогда успехов тебе и до встречи. Но не забывай, что ты должен быть очень осторожным.

— Спасибо, Гарди, ты меня немного развеселил. До встречи.

Джон Кински повесил трубку, открыл гардероб и выдвинул свой саквояж. Он, не глядя, запустил в него руку и извлек тяжелый револьвер. Откинув барабан, осмотрел блестящие желтые патроны, прикоснулся подушечками пальцев к капсюлям и резко заправил барабан на место.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

— Цветной зонтик очень легко отыскать на пустынном пляже. — Пальцы ног — это глубоко личное, интимное. — Розовый великан раскланивается с Билли. — От хорошей обуви ступни не портятся. — Маленький Билли любит рассматривать женщин по частям. — Стефани считает, что она мумия. — Джон и Стефани играют в песке — они сама детская непосредственность.

Наконец пустынные места кончились и зеленый форд Билли въехал на окраину Фрипорта. Чак все так же сосредоточенно смотрел перед собой, а вот Билли оживился. Он оглядывался по сторонам и даже успел пару раз махнуть рукой девушкам, которые попались у них на пути.

— Билли, — процедил сквозь зубы Чак, — постарайся поменьше привлекать к себе внимание.

Зеленый «форд» поехал по набережной. Билли радостно вскрикнул и схватил Чака за руку.

— Смотри, — он указывал рукой на стоянку перед отелем.

Чак остановился.

— Да, по-моему, нам повезло, — сказал он.

На стоянке стоял потрепанный джип, на дверце которого красовалась надпись «Гараж Томпсона».

— Ну вот, все сошлось. Наконец-то мы нашли, — облегченно вздохнул Билли. — Загоняй машину на стоянку и пойдем устраиваться в отель. Заодно разузнаем кое-что у портье о наших подопечных.

Чак забросил на плечо тяжелую сумку, Билли прихватил свою, и они вошли в холл отеля. Оформление не заняло много времени. Сразу, с налету, Чак не решился заговорить с портье о постояльцах. Мужчины поднялись в свой номер.

— Я успел заметить, когда портье записывал нас в регистрационный журнал, где поселились миссис Харпер и мистер Кински, — не без гордости сказал Билли.

— Ты думаешь, один такой ловкий? — улыбнулся Чак. — Знаешь, почему я согласился именно на этот номер? Из нашего окна видно их окно.

Чак вышел на балкон.

— По-моему, все складывается отлично, — крикнул ему из номера Билли.

— Подожди радоваться, — предостерег Чак, — все еще только начинается. И черт его знает, как сложится дальше.

— Но самое главное, Чак, что этот старик Черный Паук был прав. Это меня не перестает удивлять.

— Значит, мы не зря потратились на виски, угощая его.

— Так где их окно? Ты вычислил? — спросил Билли, становясь рядом с Чаком на балконе.

— Не пялься так! Веди себя свободнее. Ты вышел подышать воздухом.

Билли с усердием стал разводить руки в стороны и глубоко дышать.

— Так где окна?

— На третьем этаже, — ответил Чак, — угловые большие окна.

— Отлично, — кивнул головой Билли, — и, по-моему, сейчас в номере кто-то есть.

Чак прищурил глаза.

— Да, вижу, кто-то сидит на кровати и говорит по телефону.

— Наверное, это мистер Кински, — наконец-то определил Билли.

— Да, — повторил Чак. — Теперь он повесил трубку и поднялся. Черт, отошел так, что я его не вижу.

— А тебе так интересно, что он сейчас делает?

— Мне интересно, один ли он в номере? — ответил Чак, не отрывая взгляда от окна.

Они увидели, как Джон Кински открыл дверь номера и вышел в коридор.

— По-моему, он был один, — сказал Билли.

Чак и Билли еще стояли на балконе, когда Джон вышел из отеля и зашагал в сторону пляжа.

— Так, значит, они отдыхают тут, — процедил сквозь зубы Билли, провожая Джона взглядом. — А где же его жена?

— Наверное, на пляже, — предположил Чак.

— Смотри-ка, куда он идет, — Билли толкнул Чака в бок, — вон там, под зонтиком, лежит женщина.

Чак присмотрелся. Зонтик отыскать на пляже было нетяжело. Он бросался в глаза своей пестротой, и лишь потом Чак рассмотрел под ним женщину.

— Билли, ты прав, он идет туда, к ней. Скорее всего, это миссис Харпер.

Билли выбежал в номер, выхватил из своей сумки тяжелый бинокль и вернулся на балкон. Он положил бинокль на перила и навел резкость.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Чак.

— Лица не видно, женщина лежит на животе, — описывал Билли. — Так, сейчас он к ней подходит.

— Это я и без тебя вижу, — нервно оборвал его Чак. — Женщина — миссис Харпер?

— Не могу разглядеть ее отсюда даже в бинокль, — признался Билли, — тем более, что она повернута ко мне спиной.

— А ты скажи ей, чтобы она повернулась.

— Если ты такой умный, смотри сам, — Билли отдал бинокль Чаку и хотел вернуться в номер.

— Обернется же она когда-нибудь, — сказал Чак.

— Не знаю, — пожал плечами Билли.

— Послушай, Билли, да это, кажется, не она.

— С чего ты взял?

— У нее на фотографии длинные волосы, а у этой короткая стрижка.

— Может, действительно, не она. Но думаю, Чак, мы с тобой это быстро выясним.

— Нам, Билли, нужно подобраться к ним поближе и тогда разберемся на месте.

— Согласен. Переоденемся и двинемся на пляж, будем изображать из себя неразлучную пару.

— Билли, ты не боишься испортить свою репутацию? Еще чего доброго подумают, что ты гомик.

— Ради успеха дела, Чак, чего не сделаешь, на какие жертвы не пойдешь.

Билли быстро распаковал саквояж, выбирая то, что нужно было ему немедленно.

Вскоре дверь отеля отворилась, Чака и Билли трудно было узнать. У каждого на лице красовались солнцезащитные очки, на головах — легкомысленные кепочки, выцветшие шорты плотно облегали широкие бедра Билли. Он был совсем незагорелый. Билли покосился на смуглые ноги Чака.

— Что ты такой черный?

— Не знаю, — пожал плечами Чак, — я всегда такой смуглый.

— Может, в твоих жилах течет туземная кровь? — поинтересовался Билли.

Чак промолчал. Но Билли не унимался.

— Ну скажи, может, в самом деле ты на какую-то часть туземец? И поэтому, Чак, ты мне так нравишься.

— Отвяжись, придурок, — зло бросил Чак и ступил на песок пляжа.

Пройдя ярдов двести, мужчины остановились возле двух близко лежащих камней.

— Вот сюда, в щель, очень удобно смотреть, — заметил Чак, — давай расположимся здесь.

Билли расстелил купальные халаты и улегся. Он вытащил из сумки тяжелый бинокль и, обмотав его полотенцем, приложил к глазам.

— Идиот, куда ты смотришь? — сказал Чак. — Они же там.

— А я, — говорил Билли, лежа на спине, — рассматриваю в бинокль большой палец своей ноги.

— Ты что, Билли, совсем рассудком тронулся? Не можешь смотреть на него не через оптику?

Билли завелся. Он патетически сказал:

— Мой палец выглядит потрясающе, особенно большой. В бинокль он выглядит пальцем Бога. Представляешь себе, Чак, обнаженный великан невинно взирает на мир.

Билли пошевелил пальцем.

— Чак, он здоровается со мной. Смотри, здоровается. Вон как раскланивается.

— Лучше бы ты занялся делом, — проворчал Чак.

— Хочешь, — Билли повернул бинокль, — я буду рассматривать пальцы твоих ног?

— Что? Для этого нужно было так далеко ехать? Чтобы лежать и рассматривать пальцы ног друг у друга?

— Да нет, Чак. Такое в Сиднее мне никогда бы не пришло в голову. Ты что, боишься? Чего ты поджал пальцы? Ладно, Чак, я тебя понимаю, тебе неловко, что я так уставился на твои ноги, ведь пальцы ног — это что-то глубоко личное, интимное.

— Мне уже все равно, — раздосадованно сказал Чак, — делай, что угодно. Ты меня достал.

— Ну ладно, Чак, не расстраивайся, это я просто так, — Билли перевернулся на живот и направил бинокль в расщелину между камнями.

— Что ты видишь? — вполголоса спросил Чак.

— Теперь я смотрю на пальцы ног наших подопечных.

Чак тихо выругался.

— Ты точно, Билли, придурок. Зачем я только с тобой связался?

— Может, я и придурок, но стреляю без промаха. Кстати, я тебе, кажется, говорил: пальцы на ногах — очень интимная вещь. По ним обо многом можно догадаться.

— Так это Стефани или нет? — не выдержал Чак.

— Конечно, она — я сперва посмотрел на ее лицо, а теперь смотрю на пальцы. Пальчики, должен тебе доложить, очень красивые, совсем не такие искривленные обрубки, как у тебя.

Чак посмотрел на короткие искривленные пальцы на ногах Билли. Тот, заметив это, тут же засунул ноги в песок и принялся рассуждать:

— По пальцам, Чак, можно судить об общественном положении. Мне даже не стоило глядеть на лицо этой женщины, чтобы сказать, богата она или нет. Я даже могу сказать тебе больше, она богата от самого рождения.

Чак удивленно посмотрел на Билли.

— Ну ты прямо Черный Паук.

— Конечно. От хорошей обуви пальцы не портятся. А хорошую обувь может позволить себе носить только богатый человек. Если ты, Чак, пару лет походил в дешевой обуви, то твои пальцы испорчены окончательно. И теперь их уже ничем невозможно исправить. У людей, которые внезапно разбогатели в зрелом возрасте, по пальцам ног сразу видно, что богатство у них недавно. Вот, кстати, и пример — мистер Кински.

— Дай мне бинокль, — попросил Чак.

— Погоди, я еще не насмотрелся.

— А что ты разглядываешь сейчас?

— Сейчас, Чак, я поднялся немного выше — я разглядываю колени, они тоже великолепны, округлые, не выступают и, наверное, очень мягкие на ощупь. Тело. О, какой ровный загар. А бедра… Чак, они не поддаются сравнению. Разве что с бутылкой виски?

— По форме или по удовольствию? — спросил Чак.

— Ты знаешь, Чак, и то, и другое.

— Ладно, комментируй дальше, — Чак вроде как смирился со своей долей.

Билли теснее прижал бинокль к глазам.

— Слушай, она действительно очень красивая женщина. Я бы от такой не отказался.

— Би-илли, такие женщины не про нас с тобой.

— Почему, разве она не может позволить себе развлечься со мной? Вполне.

— Да нет, Билли, это невозможно.

— Ладно. Слушай, Чак, да она загорает совершенно голая.

— Серьезно?

— Глянь.

Чак было потянулся к биноклю, но Билли и не думал его отдавать, он еще сильнее прижал окуляры к глазам.

— Да, совершенно голая. Ну и красивая женщина! Я бы от такой точно не отказался.

Чак вырвал бинокль из рук Билли и посмотрел в него. Он увидел, как женщина лениво повернулась, мелькнул ее четкий профиль, увидел мужчину, который сидел около нее и любовался своей спутницей.

— Живут же люди. Ни о чем не думают, лежат, загорают…

— Ну, думать-то они о чем-то думают.

— Им гораздо лучше, чем нам с тобой.

— Не знаю, не знаю, но если они скоро станут мертвыми, то я думаю, Чак, нам с тобой все-таки лучше.

— Да, ты прав, Билли. Но об этом пока не хочется думать.

— Не хочется. Надо думать об этом, коль мы взялись за дело.

— Взялся-то, собственно, я один, — сказал Чак.

— Приехали. А меня зачем ты позвал?

— Тебя? Вдвоем многие вещи делать куда проще. И потом, Билли, я тебе доверяю.

— Доверяешь? Во всем?

— Да. Пока ты меня еще ни разу не подвел.

— Будем надеяться, что и не подведу.

Чак любовался женщиной, которая перевернулась на спину. Он смотрел на крупную грудь, на коричневые соски.

— Послушай, Билли. Мне кажется, тебе неплохо было бы наведаться в их номер, посмотреть там, что к чему.

— Что, прямо сейчас? Все бросить? Я даже не успел загореть.

— Лучше это сделать поскорее, пока они на пляже.

— Чак, а может, они будут валяться здесь до самого вечера? Наведаться в их номер я всегда успею.

— Нет, Билли, нужно поскорее. Работа есть работа.

Билли поднялся.

— Ладно, работа есть работа, — уныло протянул он.

— Если что, я успею тебя предупредить, Билли. Так что не волнуйся.

— Конечно, я надеюсь и постараюсь осмотреть все как можно быстрее.

— Давай.

Билли неторопливо поднял свой халат, сунул его под мышку, натянул на глаза кепку с длинным козырьком и медленно, увязая в песке, двинулся к отелю. А Чак, лежа в той же позе, уперев локти в песок, смотрел в бинокль на Стефани и Джона.

Сейчас он уже полностью отдался работе. Он сам себе напоминал хищного зверя, который выслеживает добычу. Все его тело напряглось, каждый мускул подрагивал, и Чак был готов в любую секунду сорваться с места. Он старался не думать о них как о людях, живых людях, воспринимал их как цель, как мишень, как свою жертву.

«Надо будет сегодня же позвонить Леонарду Смайлзу, сказать, что обнаружил Стефани и Джона. Может, у него есть какие-либо коррективы в нашем деле? Может, ее уже не нужно убирать?» — с надеждой подумал Чак, глядя на изящное тело женщины.

В перекрестье бинокля возникло лицо Стефани Харпер.

«Да, она красива, она просто чертовски хороша. Да, этому пижону Кински повезло, такая женщина. Да еще и страшно богатая. А я должен трястись над каждым долларом. Зарабатывать его черт знает каким трудом, рисковать своей жизнью, а в случае неудачи могу оказаться в тюрьме. Правильно говорил этот сумасшедший туземец, я не хочу заниматься тем, чем занимаюсь. И откуда только он узнал о моей дочери? Откуда он узнал, что она больна? Надо вечером позвонить и домой, узнать, что там и как».

Чак отложил бинокль, прикрыл глаза и опустил голову на руки. Но тут же снова взял бинокль в руки, обернув предварительно в полотенце.

Он видел, как Джон поднялся с места, потом взобрался на камень, а с него двинулся к океану. Чак последил немного за мужчиной, тому очень нравилось играть с волнами, ныряя под них, и Чак перевел взгляд на Стефани. Она, пока муж купался, глубоко зарылась в песок. Торчали лишь голова и руки. Все остальное было под холмиком песка.

Джон вышел на берег, отряхнул мокрые волосы и быстро подбежал к Стефани.

— Хорошо ли в песке? — спросил он.

— Да, так прохладно. Только мешает солнце, светит в глаза.

Джон постоял, разглядывая жену сверху.

Она сказала:

— Джон, мне кажется, что я мумия, — а потом добавила, — Джон, ты будешь любить мумию?

Джон опустился на колени и стал сыпать песок на руки Стефани.

Она прошептала:

— Не так.

Джон вырыл канавки под ее руками, подвинул в них руки, засыпал.

— Если бы не торчала голова, была бы мумия.

Джон поцеловал Стефани в губы и сказал:

— Сейчас засыплю и голову.

— Не надо, я могу задохнуться.

Стефани рассмеялась, но смех прозвучал несколько натянуто. Джон сидел рядом с ней и пересыпал песок из ладони в ладонь. Почему-то он не знал, что сказать Стефани, а та повертела головой, потом попросила:

— Прикрой мне глаза полотенцем.

Джон послушно выполнил ее просьбу. Из-под полотенца она поблагодарила его. Ткань была влажной и слегка холодила лоб.

Взгляд Джона остановился на ее полуоткрытых губах. Ему хотелось поцеловать их, но он не знал, как она отреагирует в данную минуту. Тогда он вскочил, протянул руку к ней и сказал, что сейчас извлечет ее из-под песка.

Но Стефани не пожелала этого. Тогда Джон вновь улегся на живот рядом с ней и погладил ее плечо, которое выглядывало из-под песка, потом шею.

Стефани попросила:

— Джон, приласкай меня под песком.

Рука Джона тут же скользнула ниже и углубилась к ее груди. Он ласково охватил одно полушарие ладонью. Грудь была мягкой и горячей и столь чувствительной, что Джон даже вздрогнул. Он принялся гладить ее живот.

Джон ласкал ее, и Стефани так опьянела от ласк, что начала подрагивать. Она почти бредила от удовольствия. Джон почувствовал, как ее рука легла на его бедро.

— Стефани, тебе не кажется, что нам бы стоило отойти подальше от отеля? Когда ты загорала полностью обнаженная, это еще полдела, но теперь…

— Джон, мне так хорошо, позволь мне не думать ни о чем другом, кроме как о нас. Мы с тобой вдвоем, и это так прекрасно. Забудь обо всем.

Она вновь повела рукой по его телу.

— Стефани, может, все-таки уйдем подальше?

— Ты боишься? — рассмеялась женщина.

— Нет, но у меня появилось ощущение, что кто-то подглядывает за нами.

— Конечно, — протянула она, — знаешь, как интересно наблюдать со стороны за нами? Мы ведем себя как дети.

— Да нет, Стефани, по-моему, в нашем поведении слишком мало детской непосредственности.

— Это в тебе-то мало непосредственности? — Стефани села и отряхнула песок с груди и плечей. — Уж чего-чего, а этого хватает и даже с излишком.

Она обхватила Джона за шею и повалила его на песок.

— Джон, я хочу сейчас и здесь.

— Не надо, — Джо попытался освободиться.

— Ну и пеняй на себя, — обиделась Стефани, — по-моему, кто-то обещал мне ни в чем не отказывать.

— Стефани, давай отойдем подальше…

— Ты еще скажи, давай пойдем в отель, ляжем в кровать, задернем шторы и выключим свет. Зачем тогда нужно было уезжать из Сиднея? Все это могло происходить и там.

— Может, ты и права, — сказал Джон, вновь засыпая Стефани песком.

— Нет, так не пойдет, Джон, давай закопаемся вместе, тогда нас никто не увидит.

— Боюсь, в песке у нас ничего не получится.

— Давай все-таки попробуем.

— Лучше уж в воде, — Джон поднялся и пошел к океану.

Стефани некоторое время ждала, когда он вернется, но тот остановился у самой кромки прибоя и, не оборачиваясь, смотрел на горизонт.

— Джон! — позвала его Стефани. — Я тебя люблю. Я хочу, чтобы нам всегда было хорошо так, как сегодня.

— Я тоже хочу этого! — не оборачиваясь, крикнул Джон.

Чак опустил бинокль и положил голову на руки. Ему страшно не хотелось убивать эту женщину.

Чак посмотрел на часы и подумал: «Где же Билли? Что он там возится? Уже давно должен был вернуться. Может, что случилось?»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

— С приятными вещами иногда не следует спешить. — Даже ужасное бывает приятным. — Третья мысль Билли обещает быть удачной. — Дирижеры носят не смокинги, а фраки. — Сентиментальность приходит с годами. — Роковая полоса: океан, пляж, болото, заросшее тростником. — Выстрел! А где же отдача? — Выстрел точен, но не смертелен. — Работа — работой, но нужно иногда и отдыхать.

Чак собрал вещи и, ускоряя шаг, направился к отелю.

А Билли в это время уже сидел в баре. Он был страшно доволен собой и поэтому очень хотел выпить. За стойкой стояла молодая девушка, она протирала стаканы и переставляла бутылки.

— Что-нибудь желаете? — спросила она у Билли, но тут же спохватилась.

Взгляд Билли был слишком красноречив.

— Да, я давно должна была сообразить, что вам хочется выпить.

Девушка повернулась к бутылкам.

— Ромовый коктейль? Из белого и красного?

— Давай коктейль, — махнул рукой Билли, — и еще немного апельсинового сока, а то я подохну от жажды.

— Нет ничего проще, — ответила девушка.

В другом конце зала сидело двое местных парней.

— Луиза, — крикнул один из них, — приготовь коктейли и для нас.

— Ладно, — откликнулась девушка, — только за стаканами подойдите сами.

— Так тебя зовут Луиза? — расплылся в улыбке Билли. — А меня Билли.

Девушка выглядела очень аппетитно, особенно, когда наклонялась, на ней было облегающее платье с глубоким вырезом, приоткрывавшим грудь. Волосы зачесаны на левую сторону, косметики на лице было совсем немного. В общем, Билли сидел и облизывался, глядя на нее.

— Ты хорошенькая, — сказал он.

Луиза обернулась, держа в руке бутылку рома.

— Не начинайте приставать.

— А я не начинаю, я продолжаю.

— Тогда не продолжайте. По-моему, у вас, Билли, дело движется слишком быстро, а от этого удовольствие только пропадает.

— А зачем тянуть резину? — удивился Билли.

— С приятными вещами не следует слишком спешить.

— А разве ты, малышка, знаешь, что такое приятная вещь?

Девушка подошла поближе и улыбнулась.

— Конечно, знаю.

— Тогда, может, скажешь мне?

— Ну, например, разговаривать с тобой — это удовольствие.

— Да ты просто эгоистка, — сказал Билли.

Девушка обиделась.

— Может, ты еще скажешь, что тебе надоело разговаривать со мной?

— Я могу и не смотреть на тебя, — сказал Билли, — я могу не думать, что ты создана для очень интересных дел. Но, честно признаться, не смотреть на тебя мне довольно трудно. И все-таки я хочу говорить с тобой. К тому же это спасет меня.

— Почему это спасет? — изумилась девушка.

Она как раз наполнила стакан и протянула Билли. Тот взял и отпил сразу половину.

— Когда я смотрю на хорошеньких девушек, я знаю, что не сопьюсь. Это меня немного сдерживает. Хотя мне нравятся и девушки, и вот это, — Билли кивнул на стакан.

Девушка улыбнулась.

— А еще мне нравится, — продолжал Билли, — что это приготовила ты.

Луиза слегка покраснела.

— Довольно приятно, когда посетители бывают такие любезные.

— Послушай, — Билли наклонился через стойку, — я могу доставить тебе массу удовольствия. Я знаю целую кучу интересных способов.

— Ты не очень хорошо сложен, — возразила ему Луиза, — и вообще, вы, мужчины, воображаете, что все женщины только и мечтают об этом.

— О чем это? — деланно изумился Билли.

— Ну… — Луиза замялась, — о физической стороне.

— Те, которые не мечтают, — уверенно заявил Билли, — просто никогда не пробовали.

— Это неправда.

— А ты пробовала?

Девушка сразу не ответила, только сжала пальцы. Потом произнесла:

— Конечно.

— Ну и как впечатление?

— Честно говоря, бывало не очень приятно. Даже просто ужасно.

Билли самодовольно улыбнулся.

— Я могу поверить, что было ужасно. Но что неприятно…

— Нет, немножко приятно, — сказала Луиза уже совсем тихо.

Билли больше не настаивал на своем. Он, допив коктейль, вновь обрел почву под ногами и уже почувствовал себя своим в Фрипорте.

И в это время в бар вошел Чак. Он тут же отыскал взглядом Билли и подошел к нему.

— Какого черта ты тут расселся? Я волнуюсь…

— Подожди, — Билли отставил стакан, — сейчас я тебе объясню. Ну, задержался я немного. Но ты посмотри, Чак, какая здесь девочка стоит. Был бы великий грех не остановиться на минутку.

Чак схватил Билли за руку и потащил к выходу. Билли вырвался.

— Я еще не расплатился.

Он подошел к стойке.

— Луиза, у тебя есть сегодня свободное время?

— Да я и сейчас не очень-то занята.

— Нет, извини, у меня неотложное дело, вон друг ждет. Я забегу попозже.

Билли расплатился и поспешил за Чаком.

— Какого черта ты вытащил меня отсюда? Я же не успел договориться с ней о встрече. Ты же видел, какая крошка. Да ты знаешь, это то же самое, что выпустить из рук пойманную живую рыбку. Ты просто идиот, Чак.

— Ты был в номере? — стальным голосом спросил Чак.

— Конечно, был, — пожал плечами Билли, — и кое-что интересное нашел там.

Мужчины зашли в номер. Чак сел на кровать и пытливо посмотрел на Билли. Тот не спешил начинать, развалился в кресле и закурил.

— Так что ты нашел? — не выдержал Чак.

— Одну очень интересную и, заметь, Чак, чрезвычайно интересную вещицу, — Билли опустил руку в карман и извлек на свет носовой платок. Он промокнул лысину, аккуратно сложил платок и положил в карман.

— Ну, и? — Чак посмотрел прямо в глаза Билли.

Тот, сцепив пальцы, сунул руки между колен и сжал их.

— Видишь ли, я нашел в саквояже Джона Кински тяжелый армейский револьвер.

— Да?

— Да. И полный барабан патронов. Тебе это ни о чем не говорит?

Чак задумался.

— Пока ни о чем. А что ты хочешь предложить?

— Я думаю, это именно то, что нам нужно.

— В смысле?

— Джон может пристрелить Стефани из своего револьвера. А потом расстроиться и застрелиться самому. Представляешь, как замечательно все получится?

Чак поморщился.

— В принципе неплохо. Но кое-каких деталей не хватает.

— Детали мы с тобой организуем.

— Да, но это будет сложновато.

— Какие детали тебя волнуют? — Билли поднялся с кресла.

— Ну, например, неплохо, чтобы появилось письмо, в котором Джон Кински объяснял бы, почему он застрелил жену и застрелился сам.

— А разве обязательно, чтобы он стрелялся сам? Мне кажется, достаточно убить ее из его револьвера, а потом организовать так, чтобы полицейские нашли этот револьвер и тогда все станет на свои места даже без участия мистера Кински.

— Что ж, можно и так, — медленно проговорил Чак, — обо всем этом стоит хорошенько поразмыслить.

— Ну вот. Я сбегаю в бар, есть дельце, а ты поразмысли пока.

— Нет, Билли, ты никуда сейчас не пойдешь. Обмозгуем вместе. Давай думать.

— Думать, думать. Сколько можно думать? Мне кажется, надо поступить именно таким способом.

Чак вновь поморщился.

— Билли, я очень долго смотрел на эту пару. И мне не очень хочется убивать женщину.

— Так ведь не мы ее будем убивать. Ее убьет мистер Кински.

— Да, я понимаю, о чем ты говоришь. Но мне действительно не хочется ее смерти.

— Чак, ты становишься каким-то мягкотелым и очень уж сердобольным. Не забывай, что мы профессионалы и для чего нас наняли. Стефани Харпер должна умереть с нашей помощью. Кстати, меня к делу подключил ты, так что надо его доводить до конца.

— Я понимаю, Билли, я все прекрасно понимаю. Но поверь, очень не хочется.

— Да перестань ты, Чак. Ты сейчас еще, может, и заплачешь?

Чак вдруг сказал:

— Билли, если тебе действительно очень хочется, то можешь спуститься в бар. Только смотри, не пропадай там надолго.

— Чак, обижаешь. Когда это я пропадал надолго? Я всегда в деле рядом, а хочешь, я притащу ее сюда прямо в наш номер и тогда ты будешь совершенно спокоен.

— Я не уверен, что буду спокоен.

— Конечно, будешь. Может, ты тоже захочешь с ней переспать.

— Нет, Билли, об этом я даже не хочу думать.

— Ну смотри, я пошел.

— Билли, ты бы снял свои дурацкие шорты… Они тебе совершенно не идут.

— Вот это резонное замечание. И я, пожалуй, переоденусь. Чак, а черный смокинг ты не прихватил с собой? Я бы выдал себя не за врача-стоматолога, а за дирижера.

— Ой, Билли, не смеши, из тебя дирижер, как из меня священник.

— Да ладно тебе. Ведь мы с тобой никогда не говорили о музыке. А я, между прочим, разбираюсь в нотах.

— Ты, Билли? Да ничего ты не понимаешь. Дирижеры ходят не в смокингах, а во фраках.

— Ну и черт с ним! Давай фрак.

— Извини, но фрака-то я и не захватил. Да и смокинга тоже. Так что надевай брюки и иди в бар. А я пока посижу подумаю.

Билли быстро переоделся, кивнул Чаку.

— Ну что, пожелай мне удачи.

— Удача, Билли, по-моему, всегда ходит рядом с тобой, особенно в делах, касающихся женщин.

— Вот и хорошо.

Билли закрыл дверь. Чак закурил и задумался. Он неохотно взял телефонную трубку и набрал номер.

— Алло, мне нужен Леонард Смайлз.

— Я слушаю.

— Я нашел ее, — Чак умышленно сделал ударение на слове «ее».

— Прекрасно. Где?

— Это маленький городок на побережье океана, называется Фрипорт.

— Тогда в чем дело? — послышалось из трубки.

— Ни в чем. Я просто уточняю, ваши планы не изменились, работаю по своему?

— Конечно, работай по своему плану и, желательно, как можно скорее реализуй его.

— Значит, все остается без изменений?

— А каких изменений ты ждешь?

— Не знаю.

— Желаю удачи, — Леонард Смайлз повесил трубку.

Чак еще несколько мгновений держал трубку в руке, потом мягко опустил на рычаги.

— Черт, как не хочется этого делать.

Он почувствовал, что у него возникает непреодолимое желание бросить все и уехать отсюда. Пусть Джон любит Стефани, пусть они живут. В конце концов операцию дочке уже сделали и деньги ему теперь не так уж и нужны. Чак тяжело опустился на кровать.

«Но почему я так раскис? Почему раньше это давалось мне легко? А теперь я начинаю думать, переживать. Наверное, все-таки возраст. С годами все становятся более сентиментальными».

Внезапно в комнату ворвался Билли. Его глаза прямо-таки лихорадочно сверкали, руки дрожали. Билли бросился к гардеробу и принялся переодеваться.

— Какая муха тебя укусила? — спросил Чак. — Что случилось?

— Я сейчас все устрою, лучшего момента и не придумаешь, — выкрикивал Билли, влезая в джинсы.

— Да объясни ты, что случилось.

— Они пошли вдоль океана. Там дальше совсем пустынные места. Пляж и болото, в сторону свернуть некуда. Я думаю, наш план надо реализовать там.

— Погоди, о чем ты говоришь?

— Да неужели ты не понимаешь, Чак? — Билли принялся втолковывать ему. — Сейчас я заберу револьвер и побегу за ними следом. На револьвере же, конечно, есть отпечатки его пальцев, ведь это его оружие. Я из укрытия выстрелю в женщину, брошу револьвер и убегу.

— Билли, ты с ума сошел. Нельзя так, без подготовки все провалишь.

— Чак, я привык полагаться на интуицию. А она мне подсказывает, что сейчас самый удобный момент.

— А мне что делать? — спросил Чак, вконец растерявшись.

— Ты сиди в номере, потом, если что, подтвердишь, что мы все время были вместе. Не бойся, — Билли положил руку на плечо Чака, — я все сделаю сам, а твои деньги достанутся тебе. Ты только меня подстрахуешь.

Чак не успел ничего возразить, как Билли уже вылетел из номера.

Он легко и быстро прошел к номеру Стефани и Джона, отпер дверь и вытащил из саквояжа мистера Кински носовым платком револьвер, обернул его и сунул в карман. Затем выскользнул из номера, неслышно спустился по черной лестнице и вышел из отеля.

Билли зашагал не к океану, а пошел по небольшой улочке. Вскоре городок кончился, Билли забрался на скалу и увидел вдалеке две маленькие фигурки. Они были примерно в полумиле от него.

Вприпрыжку Билли спустился по неровной каменистой тропе к берегу. Океан до самого горизонта щетинился белыми гребнями — ни единого паруса. Лишь у самой кромки маячил квадратный силуэт рыбацкой шхуны.

Прилив быстро набирал силу. Он уже охватил в кольцо некоторые скалы и подбирался к полосе гальки, которая тянулась до самого тростника. За тростником начиналось болото. За болотом к самому небу вздымались скалы. Идти по берегу было легче, чем по тропинке. Но время от времени Билли приходилось останавливаться, чтобы, отвернувшись от ветра, перевести дыхание. Он боялся, чтобы его никто не заметил, и поэтому передвигался, прячась за камнями.

Слегка оглушенный и забрызганный пеной, Билли ковылял по мокрой гальке, потом он выбрался на песок и испугался. Он потерял из виду Джона и Стефани.

В растерянности Билли осмотрелся. Зеленые волны катились к берегу, вскидываясь и рассыпаясь у самых его ног, окатывая Билли колючим душем из брызг и мелких колючих камешков.

Берег выглядел пустынным, заброшенным, бесприютным, словно самый что ни на есть край земли. Билли ощутил в кармане тяжесть револьвера. Он быстро вскарабкался на одну из скал и, распластавшись на животе, подполз к краю.

Наконец-то он смог облегченно вздохнуть: Стефани и Джон медленно шли вдоль кромки прибоя, о чем-то переговариваясь. Они шли по узкой полоске пляжа, зажатой между океаном и болотом. Сверху Билли было видно, что болото сухое, и он даже заприметил едва заметную тропинку, которая шла вдоль берега.

«Отличное местечко. Выстрел из тростника. Револьвер выброшу на пляж и бежать. В этих зарослях меня нипочем не догнать».

Он принялся спускаться со скалы и чуть не сорвался с нее — так спешил. Билли нырнул в заросли и, стараясь шуметь как можно меньше, стал пробираться через высокий тростник вперед.

Он немного ошибся, посчитав болото сухим — подсохла лишь верхняя корка земли, а под ней чавкала густая, вязкая грязь. Билли, утопая в грязи, двигался вперед. Наконец через стебли тростника Билли заметил ярко-красную футболку Стефани. Он присел и, уже согнувшись, подобрался к краю болота. От Джона и Стефани его отделяло ярдов тридцать.

«Когда они приблизятся ко мне, я выстрелю», — Билли вытащил из кармана сверток. Он аккуратно отвернул края носового платка и взвел курок. Ствол оружия направил на Стефани и стал ждать.

Держать оружие в платке было непривычно, неудобно, но у Билли не было другого выхода. Он сидел на корточках и терпеливо ждал, когда же они поравняются с ним. Сквозь шум волн до него долетали обрывки их разговора. Стефани и Джон о чем-то спорили, но Билли никак не мог понять смысл их разговора, да он и не старался этого сделать. Он был весь ожидание, сжавшись как пружина, он ждал момента, когда можно плавно нажать на курок.

«Вот, теперь пора!»

Билли набрал воздуха и задержал дыхание, медленно подвел левую руку под вытянутую правую и с удовольствием отметил, что рука не дрожит. Промахнуться с такого расстояния он никак не мог.

«Выстрел ляжет в цель наверняка».

Билли начал про себя отсчитывать.

«Один, два, три… — он решил, что выстрелит на шесть, — …шесть!»

Курок дернулся, раздался выстрел… Но какой-то тихий и странный, Билли даже не почувствовал отдачи.

Билли нажал еще раз.

Снова прозвучал такой же странный тихий выстрел, звук которого абсолютно потонул в шуме накатывающейся волны. Билли расстрелял все патроны. Но Стефани и Джон, все так же споря, прошли мимо Билли, присевшего в тростнике.

Билли недоуменно посмотрел на револьвер, который держал в руке, обернутым в платок.

«Черт, что такое?»

Он отбросил барабан и посмотрел на торцы патронов. Во всех капсюлях были вмятины от бойка.

«Черт, что они, холостые, что ли?»

Билли перевернул револьвер и заглянул в барабан с другой стороны. Пули были на месте. Билли на всякий случай понюхал барабан. Горелым порохом даже не пахло.

Билли как побитая собака нырнул в тростник.

«Черт, что такое? — думал он, пробираясь сквозь заросли и увязая по щиколотку в грязи. — Что такое могло случиться?»

Он вновь вынул револьвер, достал один из патронов. Но понять, в чем дело, так и не смог.

«Может, отсырел порох — решил Билли, — или…»

Он взял патрон и ухватился двумя пальцами за пулю. Та немного шаталась и на удивление легко выдернулась. Билли заглянул внутрь гильзы, потом перевернул ее и принялся трясти над левой ладонью. Пороха там не было.

«Да, парочка в самом деле странная. Как будто заранее знали, что я задумал».

Но тут Билли охватил азарт, он не мог допустить, чтобы кто-нибудь переиграл его. Он машинально схватился правой рукой за левый бок — там, где у него обычно висела кобура с пистолетом. Но тут же вспомнил, что оставил ее в сумке в номере.

Билли выругался, аккуратно завернул револьвер в носовой платок, положил его в карман куртки и вышел к берегу.

Он вымыл ботинки от грязи и, увязая в песке, подался к отелю.

Чак вопросительно посмотрел на Билли, когда тот зашел в номер. Билли отвел взгляд.

— Ничего не получилось, — мрачно сказал он, — если хочешь — можешь застрелить меня.

Он достал револьвер Джона, завернутый в носовой платок. Чак, осторожно, чтобы не оставить отпечатки пальцев, взял оружие и осмотрел его со всех сторон.

— По-моему, самый обычный револьвер. А в чем дело, Билли?

— Ты посмотри на патроны.

Чак отбросил барабан и посмотрел на торцы гильз.

— Ты что, стрелял шесть раз и ни разу не попал?

— Чак, я действительно стрелял шесть раз, каждый выстрел был точен, но не смертелен.

Чак удивленно посмотрел на Билли.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Просто, Чак, ни одна из пуль не вылетела из ствола.

— Такое, Билли, я вижу впервые.

— А знаешь, почему они не вылетели?

Чак пожал плечами.

— Да потому, что в этих патронах нет пороха.

Чак с недоверием посмотрел в глаза Билли.

— Нет, я серьезно, в самом деле, я даже вскрыл один патрон. Скажи, странная пара, у них все не так, как у людей, трахаются на пляже, револьвер у них не стреляет, денег полно…

— Они хоть не заметили тебя?

— Да нет, не заметили. Правда, эти капсюли давали звук, но там шумно, волны ревут так, что я думаю, они ничего не слышали. Да и ветер дул на меня.

— А где они сейчас?

— Возвращаются сюда. Они не спешат. Чак, они счастливы и не подозревают, что были на волосок от смерти. С их темпами они будут плестись сюда с час, не меньше. Я сейчас быстренько заброшу револьвер на место.

— Подожди, Билли, — остановил Чак, — они же заметят, что все гильзы стреляные.

— Да брось ты, им не до этого. Скорее всего, возят его с собой на всякий случай.

Билли переобулся и вышел из номера. Через пять минут он вернулся и лег на диван.

— Ну что, профессионал, как ты собираешься действовать дальше?

— Пойду к Луизе, думаю, она меня заждалась.

Чак, к своему удивлению, не стал его отговаривать.

— Следующая попытка за тобой, — попробовал приободрить друга Билли и посмотрел на часы. — О-о, Луиза уже заждалась меня. Давай остановим свой выбор на сценарии с машиной. Ты подумай над этим хорошенько, прикинь, что и как можно сделать. А я, со своей стороны, тоже что-нибудь придумаю. Так что не скучай, Чак. Или пойдем вместе?

Билли стоял у двери. Чак поднял голову.

— Я уже решил, — сказал он, — но скажу тебе, когда вернешься.

Билли пожал плечами.

— Как хочешь. Не скучай и не смотри долго телевизор, от этого портится зрение. В конце концов все не так уж плохо складывается.

Чак наконец-то с облегчением вздохнул, когда Билли покинул номер.

— Мне почему-то страшно не хотелось, чтобы Стефани умерла, — сказал он сам себе, — наверное, в этом есть что-то пророческое. Ведь такого с Билли никогда раньше не случалось. Это непростая женщина и, наверное, на небесах за нее есть кому заступиться.

Чак опустился в кресло и сильно, до боли, сжал в ладонях голову.

«Боже, что за наваждение! О чем я думаю? Я профессионал, я должен действовать, мне заплатили аванс, я согласился. А теперь принялся рассуждать о небесных силах, которые защищают женщину. Конечно, она хороша собой, красива, богата, у нее все есть. А у меня ничего нет, но я профессионал. Я работаю, за это я получаю деньги. Почему я не хочу ее убивать? Почему? Неужели только из-за того, что она хороша собой? Или потому, что у нее сложилась жизнь, и она счастлива? Что со мной происходит? Такие мысли надо гнать прочь, а они постоянно вертятся в голове, не дают Сосредоточиться. Меня уже тошнит от всего. Мне плохо, и я ищу самый мельчайший повод, чтобы не убивать Стефани».

Чак резко вскочил с кресла и подошел к окну. Он глянул на противоположные окна. Там вспыхнул свет. Стефани, стоя в глубине комнаты, переодевалась. Джон лежал на диване, держа в руках какие-то бумаги.

«Она действительно хороша, и с этим ничего не поделаешь. Интересно, догадались они о том, что в их номере побывал Билли, или нет? Скорее всего, нет. Билли всегда очень осторожен и уверен. Он никогда не оставляет следов».

Стефани, переодевшись, направилась в ванную комнату, дверь закрылась. Джон Кински поднялся с кресла, подошел к окну и повернул жалюзи.

Чак недовольно вернулся и вновь опустился в кресло.

«Нет, коль я профессионал, я должен сделать свое дело и сделать как можно лучше. Ведь за качество мне тоже платят, мне и Билли. На меня рассчитывают, наконец».

Чаку нестерпимо захотелось выпить. Но спускаться в бар, вновь встречаться с Билли, смотреть на то, как он обхаживает барменшу, у него не было желания. А выпить очень хотелось.

Он подошел к своей сумке и вытащил бутылку с виски. Чак приберегал ее к лучшим временам, возможно, он выпил бы ее с Билли после того, как закончил все дела в этом городке. Но сейчас ему было очень плохо. Какие-то гнетущие и тяжелые предчувствия не давали ему сосредоточиться. Мысли разбегались в разные стороны. На лбу у него вздулась жилка. Разболелась голова.

Чак откупорил бутылку, налил до половины стакан виски и одним глотком выпил, закурил сигарету. Он сидел на кресле, откинув голову на спинку, и смотрел в потолок.

«Почему все так скверно сложилось в моей жизни? Ну почему? Ведь я неплохо учился в школе, потом довольно успешно работал в полиции, а меня все-таки выгнали, потом…» — Чак не хотел вспоминать, как впервые его наняли для того, чтобы он убил человека.

Правда, в его жизни был случай, когда он не жалел свою жертву. Но и об этом вспоминать ему не хотелось. Он подошел и опустил жалюзи на окне. Открыл шкаф, достал сумку, вытащил оружие и принялся его разбирать и вновь собирать.

Чак надеялся, что эта привычная работа принесет успокоение и поможет сосредоточиться. Он аккуратно протер линзы оптического прицела, потом пристрастно осмотрел патроны, проверил весь механизм карабина. Все работало нормально, и Чак удовлетворенно упаковал оружие в сумку.

Но душевное успокоение не приходило, и он налил себе еще виски.

Вдруг совершенно неожиданно зазвонил телефон. Чак несколько мгновений помедлил, подошел и снял трубку.

— Ты что, уже спишь? — послышался голос Билли.

— Нет.

— Не спишь? Тогда давай спускайся вниз, в бар. Здесь такое веселье, такие развлечения, ты себе даже не можешь представить.

— Билли, ты что, сошел с ума? — грозно сказал Чак. — Какие развлечения?

— A-а, Чак, работа — работой, а отдыхать иногда тоже нужно.

Чак, не дослушав то, что ему собирался сказать Билли, бросил трубку на рычаги. Но не прошло и пяти секунд, как телефон вновь затрезвонил.

— Чак, извини и не психуй, здесь действительно очень хорошо. Я хочу, чтобы ты спустился.

— Слушай, Билли, я никуда не пойду.

— Хорошо, Чак, тогда мы поднимемся к тебе. Ты согласен? Тебя устраивает такой вариант?

— Иди ты к черту! Я сказал нет, значит — нет.

— Ну что ж, — вздохнул Билли, — ты об этом еще пожалеешь, — серьезно и зло закончил он.

Чак вновь положил трубку.

«Еще и в самом деле сейчас Билли притянется с какими-нибудь девчонками. Лучше выйти».

Чак прошелся по комнате, взял недопитую бутылку виски, сунул во внутренний карман куртки. Куртку накинул на плечи и, не спеша, покинул номер. Он миновал дверь бара, услышал визгливый хохот Билли и его девчонки, но заглядывать не стал. Ему были совершенно неинтересны те женщины, с которыми Билли веселился.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

— Сидя в одиночестве возле океана, недолго и сойти с ума. — В пятницу, двенадцатого… — С порядочной женщиной трудно познакомиться в баре. — Стоит ли изменять жене, если любовница очень на нее похожа? — Не всегда догадаешься, какие слова может знать разгневанная женщина. — Пустая бутылка на мокром песке. — Стефани не хочет слышать расплывчатых ответов.

Выйдя из отеля, Чак постоял немного на крыльце, потом пересек площадку и направился к океану. Он шел по тяжелому сухому песку, смотрел на набегающие волны, которые с шумом разбивались о берег.

У причала, где покачивались несколько рыбацких лодок и пара прогулочных катеров, Чак остановился. Он сел на камень закурил, глядя в океан. Чак слышал, как к нему кто-то подходит, но он не оборачивался. Ему было все равно. Наконец совсем рядом послышался тяжелый вздох. Чак обернулся.

Буквально в двух шагах от него стоял пожилой мужчина, он смотрел Чаку прямо в глаза. Несмотря на свой трезвый взгляд, он показался Чаку пьяным. Лицо было отекшим, с хорошо видными венами, глаза блестели.

— Хорошая погода, — вдруг сказал Чак.

— Хреновая погода, — ответил мужчина. — Вот несколько недель назад погода действительно была хорошей. Здесь было полно отдыхающих, полно девиц в шикарных купальниках. А сейчас здесь никого.

— Как это никого? А я?

— Ты? — мужчина посмотрел на Чака. — Ты что думаешь, я тебя не знаю?

— Возможно, ты меня и знаешь, — Чак начинал злиться на пьяного мужчину, на самого себя за то, что вступил в разговор с ним.

— Конечно, я тебя знаю, — сказал мужчина злым голосом, — ты думаешь, я не способен узнать сыщика, когда он сидит передо мной? Да я с такими в кошки-мышки играл. Промахнулся, дорогой, промахнулся. Даже если у меня и хромая нога, я все равно сразу распознаю сыщика.

Чак поднял руку и протер глаз.

— С чего это ты взял, что я сыщик?

— А кто же ты тогда? — мужчина устроился на камне рядом, он опустил глаза и тыльной стороной ладони ударил себя по губам, словно желая причинить себе боль. Потом поднес руку к глазам, сжал ее в кулак, снова разжал и посмотрел на пальцы. Его пальцы слегка дрожали.

— Знаешь, — начал мужчина с отекшим лицом, — я вчера вечером здорово надрался, а сегодня меня мутит целый день.

— Так что, может, ты хочешь стаканчик? — спросил Чак.

Мужчина оживленно взглянул на него.

— А у тебя что, есть с собой?

Чак вытащил бутылку из кармана и повернул зеленой этикеткой к мужчине.

— Вот это повезло! — выкрикнул тот. — Черт возьми! Сбегать за рюмками или пойдем на катер?

— Нет, — сказал Чак, — давай на воздухе. Очень уж тут вид красивый.

Припадая на хромую ногу, мужчина сходил на катер и принес два маленьких стаканчика и вновь уселся на камень. Он него крепко пахло потом.

Чак отвинтил пробку, налил ему полный стаканчик, а себе плеснул немного. Мужчины чокнулись и выпили. Пожилой побулькал напитком во рту, и его лицо осветилось.

— Друг, это то, что надо. Мне не важно, сыщик ты, полицейский или еще кто, в общем, ты хороший человек, если помог мне. Интересно, а с чего это я так завелся? Тут, у океана, в одиночку и рехнуться недолго. Представляешь, вот здесь можно сойти с ума и запросто?

— Чего уж, представляю. Особенно, когда один.

— Да-а, если останешься один, тогда точно сойдешь с ума и никто тебе не поможет.

— Но я думаю, что найти приятеля здесь не очень сложно. А можно и не приятеля.

— Правильно, — подхватил пожилой. — Лучше всего женщину. Но они такие все…

— Какие? — Чак посмотрел в его масленно блестевшие глаза.

— А знаешь, — махнул тот рукой, разрубая невидимую нить, — налей-ка еще.

Чаку ничего не оставалось, как наполнить стаканчик. Мужчина уже твердой рукой поднес стаканчик ко рту и одним махом опрокинул его.

— Да, здесь можно рехнуться, без компании, без друзей, без женщины… — мужчина сделал паузу, искоса глянул на Чака и повторил, — особенно без женщины.

Чак смотрел на темную воду океана. Под нависшей скалой из воды выпрыгнула рыба. Ветер шевелил верхушки низкорослых деревьев, листья шумели как далекий прибой, и этот шум сливался с шумом волн.

— Знаешь, — проговорил хромой, — а она все-таки меня бросила.

— Кто? — не понял Чак.

— Она меня бросила, — медленно повторил мужчина, — уже прошло два месяца. Это было в пятницу, двенадцатого. Я этот день никогда не забуду.

— Кто, кто тебя бросил? — Чак подвинулся поближе к мужчине, но от того так разило потом и спиртным, что пришлось отодвинуться снова.

— Она. Она, — сказал мужчина, вновь протягивая стаканчик.

Чак подлил еще виски.

— Представляешь, в пятницу, двенадцатого. В этот день мы собирались устроить вечеринку.

Чак задумался, пытаясь вспомнить, что же он делал два месяца тому назад в пятницу, двенадцатого. Но как ни напрягал он свою память, так и не смог вспомнить.

«Интересно, — подумал Чак, — а чем в этот день занимался Билли? Скорее всего, развлекался с какими-нибудь темнокожими девчонками, если у него были деньги. А может, просто пьянствовал в баре у Джерри».

— Вам, — мужчина вдруг заговорил совсем другим голосом, в его словах было странное уважение к Чаку, — конечно, это неинтересно.

Но в глазах его было отчаянное желание поделиться с ним своей самой сокровенной мыслью. Чак приподнял голову и, внимательно посмотрев на немолодого уже мужчину, сказал:

— Ну почему же, я слушаю вас с интересом.

— Да нет, такие вещи не интересны. Это вы так, чтобы меня утешить.

— Как хотите, — сказал Чак. — Конечно, меня это не касается. Но если вам станет немножко полегче, то почему бы не рассказать?

Хромой торопливо кивнул.

— Знаешь, бывает, встретятся случайно двое людей, например, в порту где-нибудь на скамейке и ни с того, ни с сего начнут говорить о Боге. Такого с тобой никогда не случалось?

— Говорить о Боге? Случалось.

— Ну так вот. Бывает, встретятся и начнут говорить. А ведь это мужчины, каждый из которых и с лучшим-то другом постеснялся об этом говорить.

— Нет, отчего же, так бывает. Я знаю, — Чак наконец взял свой стаканчик и выпил.

— А она была замечательная, — продолжал хромой, — иногда немного на язык острая, но такая славная. Мы с Мирюэль полюбили друг друга с первого взгляда. Я встретил ее в баре недалеко от Сиднея. Это было два года и три месяца тому назад. Вообще-то в этом баре трудно было рассчитывать на встречу с порядочной женщиной. Но мне повезло. Мы поженились, я ее любил. И представляешь, я как последний дурак изменил ей.

Чак пошевелился, чтобы показать, что слушает внимательно. Но ничего не сказал — он боялся нарушить настроение этого совершенно незнакомого ему человека. Стаканчик он вновь наполнил, но держал в руке нетронутым.

— Я люблю немного выпить, — сказал хромой.

Чак наполнил и его стаканчик.

Хромой тут же опрокинул и с грустью в голосе продолжил:

— Ты, наверное, знаешь, как бывает в браке. Проходит какое-то время и появляется идиотское желание пощупать другую бабу. Может, это и подло, но это так. Ничтожество я? — хромой посмотрел в глаза Чаку.

Чак неопределенно качнул головой.

— Всякое бывает, — он поднял стаканчик и проглотил его содержимое, потом взял бутылку и передал хромому.

Над мужчинами, сидевшими на камнях, кружились два больших жука.

— Да, — вновь заговорил хромой, — все жители на этом побережье немного сумасшедшие и я такой же. Казалось бы, живу, расходов немного, каждый месяц получаю пенсию, половину моего военного жалования, рядом красивая белокурая жена, чего еще желать? А я все время, как ненормальный, позволял себе заглядываться в ту сторону, — он кивнул на большое здание отеля.

В лучах заходящего солнца отель окрасился в цвет темной ржавчины.

— Представляешь, — хромой приподнялся, сменил положение, — рядом с собственным домом, прямо под нашими окнами. И с кем, с кем я изменил, ты можешь представить?

Чак пожал плечами и слегка развел руки.

— А-а-а. С какой-то разнаряженной потаскухой, которая для меня значит не больше, чем соломинка на дороге. О Господи, что я за осел! Сволочь! Каким скотом может стать мужчина, — хромой выпил и поставил бутылку на камень.

Потом вынул из кармана сигарету, чиркнул спичкой и глубоко затянулся.

Чак молчал, боясь вздохнуть, как взломщик, спрятавшись за дверьми.

— Черт меня подери! Ну ладно, коль ты собрался изменить, так уж выбери для себя бабу более-менее. Но эта баба там, в отеле, она такая же блондинка, как и моя жена, такого же роста, фигура такая же. Даже глаза такого цвета. Ты хочешь спросить, красивая?

Чак кивнул.

— Может быть. Но не красивее других, а моей жене и в подметки не годится. Так тем утром иду я к большому дому, мне надо было кое-что закупить в баре. А она выходит из задней двери в одной пижаме, да еще совсем прозрачной. Ну, все видно, понимаешь? И говорит своим ленивым голоском: «Заходи, Боб, выпей стаканчик. Такое прекрасное утро, а ты вкалывать собираешься».

— Что, прямо так и сказала? — перебил наконец Чак.

— Ну да, так и сказала: «Вкалывать будешь, Боб?»

Чак хмыкнул и тоже принялся рыться в карманах в поисках сигарет. Хромой вытащил свою пачку, вытряхнул измятую сигарету и подал Чаку. Чак прикурил, жадно затянулся и уставился на мужчину.

— Знаешь, я даже не спрашиваю, как тебя зовут. Это не имеет значения. И совсем не важно, сыщик ты или бандит. Мне все равно. Главное, что ты сидишь напротив и слушаешь меня. И я могу тебе рассказать о том, что делается у меня на душе. А на душе у меня погано-погано. Ты себе даже представить не можешь, как мне тошно, — мужчина вытер рукавом глаза.

Чак курил и старался не смотреть на своего собеседника.

— Я уже говорил тебе, выпить я не прочь, а тут она со своими развратными глазенками и предлагает выпить. Ну, я выпил рюмку, а она еще наливает, потом еще… Ну, и сам понимаешь, ее наглые глазищи так и сверкают передо мной, манят… — хромой мужчина как-то криво и зло усмехнулся, зашуршал галькой.

— Ну, дальше все понятно, — сказал Чак, — постель и все такое прочее.

Хромой вдруг ни с того, ни сего завелся.

— Ты говоришь, постель? О-о, постель у нее была замечательная, это-то я хорошо запомнил, удобная.

Он замолчал, последние слова как бы повисли в воздухе. Потом он наклонился над бутылкой и уставился на нее. Казалось, он в душе борется с нею, но она победила. Мужчина сделал большой глоток из горлышка, потом решительно завинтил пробку — пустая. Поднял небольшой окатанный камешек и бросил его в воду.

— У тебя есть жена? — обратился он к Чаку.

— Да, есть, — спокойно ответил Чак.

— Ты ее любишь?

— Кажется, да, — Чак неуверенно пожал плечами, — но у меня есть еще и дочка. Она очень маленькая, ей всего лишь шестой год. И вот ее-то я люблю точно. Знаешь, я очень люблю свою дочку.

— Успокойся, не волнуйся, — сказал хромой, — все у тебя хорошо. Жена, дочка… А я совсем один. Просто один на всем этом чертовом побережье. Так вот я хочу досказать тебе все, до конца. Вышел я из отеля, возвращаюсь к дому. Я, как ты понимаешь, не новичок в подобных делах. Думаю, все обойдется. Да, мы, мужики, чертовски ошибаемся в таких вещах. На этот раз я поплатился — моя жена мне такого наговорила… Она так бранилась… Я и понятия не имел, что она знает подобные слова. Меня как громом поразило.

— И что? — Чак оторвал взгляд от океана.

— Как что? — язык мужчины уже еле поворачивался от алкоголя.

— Я спрашиваю, что было дальше?

— Дальше? Дальше ни черта не было.

— Ясно, — подвел Чак, — она ушла.

— Да, конечно, ушла, в тот же вечер, когда меня не было дома. Мне так дерьмово было, что я не мог оставаться трезвым. Сел в свою фуру, поехал к озеру, собрал несколько таких же бродяг, как я, и надрался вдрызг.

— Ну, это всегда помогает.

— Помогает? Тебе, может, и помогает. А мне ни черта это не помогло.

— Ну что ж, значит, недостаточно ты надрался.

— Нет, надрался я очень здорово, я даже не помню как сел в машину.

— И такое бывает, — рассудительно проговорил Чак.

— Да, напился я до чертиков, а легче мне не стало. Возвращаюсь часа в четыре или пять, а жены и след простыл. Упаковала чемоданы и исчезла.

— Исчезла? — поинтересовался Чак.

— Да, исчезла, как будто ее и не было. Ничего не оставила, кроме записки и запаха своего крема на подушке, — хромой полез во внутренний карман, достал бумажник и принялся в нем копаться.

Он извлек из кармашка маленький потертый клочок бумаги и протянул Чаку. Бумага была голубая в клетку, а на ней карандашом было написано:

«Мне очень жаль, Боб. Но я скорее умру, чем останусь с тобой жить».

Чак вернул записку.

— Да, скверная, приятель, история, неприятная. А как ты думаешь, где сейчас твоя жена?

Хромой явно не ожидал такого вопроса. Он весь как-то напрягся, казалось, что даже хмель слетел с его лица.

— А что с ней могло стать? Где-нибудь да живет. Может быть, нашла себе другого.

— Другого? — переспросил Чак.

— Ну, а почему бы и нет? Если мы находим себе других женщин, то почему бы и им не найти других мужчин?

— Да, скверная история, — повторил Чак.

— Знаешь, я только надеюсь, что он будет обращаться с нею лучше, чем я.

— Не думаю, — почему-то сказал Чак.

Мужчина, пошатываясь, поднялся.

— О черт, снова надрался, как собака, — он достал из кармана связку ключей. — Не хотите прокатиться на моем катере? Прокачу просто так.

Шатаясь, он двинулся к причалу. Чак пошел следом.

— Спасибо тебе, что выслушал мою болтовню. Особенно за виски. А то мне было так скверно, что я чуть не сдох, прямо здесь, на пляже, а ты мне, честно говоря, нравишься, внушаешь доверие.

Чак в который раз пожал плечами.

— Слушай, если тебе понадобится катер, ты можешь прийти сюда, на причал, спросить Боба. Меня здесь все знают, каждая собака. И я дам тебе катер, и ты сможешь покататься по океану. Можешь прихватить девчонку. Ведь я понимаю, ты еще достаточно молод, у тебя все впереди и тебе хочется погулять.

— Нет, погулять мне как-то не хочется, — возразил ему Чак.

— Ну, не хочется, так не хочется, приходи один, я дам тебе катер.

Мужчины пожали друг другу руки. И хромой, стуча по доскам настила каблуками, направился к покачивающемуся на воде катеру.

Какое-то время Чак смотрел вслед этому несчастному мужчине, которого так наказала жена. Потом неспешно развернулся, подобрал пустую бутылку с мокрого песка и неторопливо двинулся к отелю.

Он тихо вошел в большую стеклянную дверь, кивнул портье.

— Сэр, вас искал ваш друг.

— А где он сейчас?

— По-моему, в баре.

— Ну ладно, если я ему еще понадоблюсь, он меня обязательно найдет.

Чак поднялся в номер, разделся, лег, натянул до подбородка простыню и закрыл глаза. Уснул он мгновенно.

В номер ввалился Билли.

— Чак, дружище, я тебя ищу уже целых два часа, — закричал с порога Билли, — пойдем, пойдем со мной. Там эта Луиза такие штучки выделывает, просто обхохочешься. Пойдем скорее.

Чак сел на кровать свесив ноги, и сонным, но злым голосом пробормотал:

— Билли, как ты мне надоел, я только уснул.

Билли даже вздрогнул, настолько серьезным голосом говорил Чак.

— Давай-ка прими душ и ложись в постель, потому что завтра у нас с тобой будет тяжелый день.

— Тяжелый день! А когда у нас с тобой, Чак, бывают легкие дни? От одного сегодняшнего дня у меня мурашки бегут по коже. Я шесть раз выстрелил. Шесть раз! — Билли принялся загибать пальцы. — О, одной руки не хватает, шесть раз. Я три раза целил в голову и три раза в сердце, и ни одна пуля, Чак, ни одна пуля не вылетела из ствола этого чертового револьвера.

Билли чуть не рыдал.

— Успокойся, Билли, и ложись спать.

— Чак, ты видел меня когда-нибудь пьяным, скажи?

— Нет, Билли, никогда не видел.

— Ты, может быть, думаешь, что я испугался?

— Нет, Билли, я так не думаю.

— Чак, Билли ничего не боится. И Билли стреляет без промаха. Я не мог промахнуться, я никогда не промахивался… Но этот чертов револьвер! — Билли нервно вышагивал по комнате, потом вдруг подошел к Чаку, обнял его за плечи, — Чак, прости меня. Все будет хорошо.

— Ладно, Билли. Завтра утром мы обо всем поговорим. А сейчас у меня страшно болит голова и я хочу спать.

— Голова болит? Выпей виски, и голова перестанет болеть.

— Нет, это мне не поможет.

— Ну, как хочешь, я спущусь на минутку вниз, дам крошкам отбой, а то они ждут нас.

Билли выскочил за дверь, и Чак услышал его торопливые неровные шаги.

Стефани Харпер, лежа в кровати, читала журнал. Джон Кински сидел в кресле, прикрыв глаза.

— Джон, почему ты не ложишься?

— Не хочется.

— Джон, я что-то не так сделала?

— Нет, Стефани, все нормально, просто мне как-то не работается.

— Наверное, это я тебе мешаю и ты жалеешь о том, что женился на мне?

— Нет, Стефани, я не жалею.

— Послушай, Джон, мы странно себя ведем. Мы почти ничего не знаем друг о друге. Наши отношения держатся на чем-то очень странном, — Стефани отложила журнал и посмотрела на мужа.

Джон не открывал глаз. Стефани показалось — он прислушивается к самому себе.

— Послушай, Джон, с тобой все в порядке? — вдруг спросила Стефани, уловив своим женским чутьем что-то настороженное в состоянии мужа.

— Что ты имеешь в виду?

— Я сама не знаю. Но мне кажется, ты становишься каким-то замкнутым и напряженным. Ты все время о чем-то думаешь.

— А разве этого нельзя делать?

— Нет, Джон, это можно и нужно. Но я тоже хотела бы знать, о чем ты думаешь.

— Стефани, это совсем неинтересно.

— Почему? Почему ты думаешь, что мне не интересна твоя внутренняя жизнь? Может, я смогла бы тебе чем-то однажды помочь?

— Возможно. Я расскажу тебе, Стефани, но не сейчас, попозже.

— Почему? Джон?

— Не сейчас.

Стефани, накинув на плечи простыню, подошла к мужу и положила свои ладони ему на плечи.

— Джон, расскажи мне все, я постараюсь тебя понять.

— Стефани, я не знаю, что ты хочешь услышать, не знаю, что тебя интересует.

— Джон, мне кажется, тебя что-то мучает, ты чего-то боишься.

— Возможно. Мы, по-моему, все этого боимся.

— Нет, Джон, я не хочу расплывчатых ответов. Я хочу услышать конкретный ответ, что с тобой?

— Ничего, все в порядке.

Джон снял ладони жены со своих плеч, поднялся и направился в ванную. Стефани сделала несколько нерешительных шагов за ним, но остановилась у двери, которая закрылась прямо перед ней. Она раздосадованно покачала головой и вернулась в постель.

Журнал в руки она уже не брала, сидела, оперевшись спиной о подушку, при погашенном свете. Мысли Стефани кружились, она никак не могла догадаться, чем он так угнетен, почему в последние дни он стал таким странным. Даже не в последние дни, а где-то перед самым отъездом из Сиднея она почувствовала, как что-то в нем сломалось. Какой-то стержень, на котором держался Джон, хрустнул, и в его взгляде появилась растерянность и даже затравленность.

За окном шумел прибой, ветер стучал по крыше ветками деревьев.

«Что бы это могло быть? — подумала Стефани. — Может, у него появился еще кто-то? Другая женщина?»

От таких мыслей Стефани всегда холодела, по спине бежали мурашки. Внутри как будто что-то обрывалось, сердце сжималось и ныло. Но как только она ловила ласковый взгляд мужа, эти чувства ее покидали и она буквально таяла от его слов, прикосновений. Она сама становилась еще более ласковой, более нежной.

«Да кого он может здесь найти?» — успокоила себя Стефани.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

— Когда тебя трясут, спать неудобно. — Билли дает на отсечение свою правую руку. — Лицо или маска? — Река, кишащая крокодилами. — Топазы в консервной банке. — Новое лицо, новое имя, новая жизнь. — Признания, после которых не хочется говорить. — Не очень-то удобно лежать в постели с одним мужчиной и рассказывать ему о другом. — Помешать любить — невозможно.

Чак услышал, как в номер вошел Билли. Тот выругался, несколько раз прошелся по комнате, потом остановился у кровати. Он положил свою руку на плечо Чаку и легонько встряхнул своего напарника.

— Что такое, Билли?

— Чак, ты спишь?

— Разве я могу спать, когда ты трясешь меня? Что случилось?

— Чак, я все устроил.

— Не понял. Что ты устроил?

— Я разобрался с их автомобилем.

— Как разобрался? — Чак сел на кровати, протирая заспанные глаза. — Как ты разобрался? Кто тебя просил заниматься этим?

— Чак, более удобного момента у нас не будет.

— Какого момента? О чем ты говоришь? Билли, что ты городишь?

— Я услышал в баре, что завтра утром они собираются проехаться по побережью. Они сидели недалеко от меня. Я, конечно, сделал вид, что пьян в стельку. А потом эти две девицы… В общем, Чак, я сделал все в лучшем виде. Помнишь ту нашу маленькую автокатастрофу?

— Ты открутил колесо?

— Да, я провозился с ним минут двадцать. Но зато все сделано на совесть. Совершенно незаметно, никто ничего не увидит. А когда они разгонятся миль до шестидесяти пяти, колесо, даю на отсечение свою правую руку — обязательно отвалится.

— Ты что, Билли? — Чак вскочил.

— Как что? Ведь мы же должны сделать все, как можно скорее. Мне, сказать по правде, уже осточертело это дрянное побережье, эти захолустные городишки, эти гнусные девчонки. Я хочу домой, в Сидней. А самое главное, я хочу, чтобы у меня были полные карманы денег. И тогда я сам себе король. Ты что, не хочешь денег? Тебе тоже, наверное, не терпится вернуться в Сидней, ведь у тебя там больная дочь. Что, ты так и собираешься валяться в грязном номере еще неделю, ничего не делая?

— Да, Билли, ты, конечно, устроил…

— Что? Я что-то сделал не так?

— Да нет, — Чак махнул рукой, — ты сделал все правильно, но, мне кажется, мы что-то делаем неверно. И надо менять планы.

— Менять планы? Да у нас с тобой только один план и нужно как можно скорее его реализовать и свалить отсюда. А в городе заляжем на дно. Там ни тебя, ни меня никто не найдет, я тебе клянусь.

Билли посмотрел на перепачканные руки.

— Вот, смотри какие у меня руки. Я поработал, а ты в это время отдыхал.

— Слушай, Билли, ты уже один раз поработал, из этого ничего не вышло. Может так получиться, что и на этот раз ничего не выйдет.

— Нет, на этот раз все должно получиться как надо. И к вечеру, а может, даже к полудню где-нибудь на побережье появятся два трупа. В крайнем случае, один. Но лучше бы два, дороги здесь, что надо, поворот на повороте, пропасть за пропастью, а откосы такие… ого! Так что от этого джипа из гаража Томпсона вряд ли что останется. Ну, а от них — тем более.

Билли нашарил в кармане своей куртки пачку, извлек одну сигарету, сунул в рот и долго о чем-то думал, прежде чем зажег ее.

— Куда ты торопишься? Зачем? Как будто за тобой кто-то гонится.

— А ты, Чак, хочешь, чтобы за нами гнались, чтобы сзади с сиреной мчались полицейские машины? Чтобы в нас стреляли? Нет, Чак, я этого не желаю, меня такая перспективка не греет.

— Билли, я немного о другом. Мне кажется, что убивать Стефани Харпер не стоит.

— Как это не стоит? Чак, о чем ты говоришь? Ведь мы получили уже аванс? И вообще, ты стал какой-то слишком странный.

— Что значит странный?

— Я хочу сказать, что ты превратился в мягкотелого слюнтяя. Что, тебе жалко какую-то стервозную бабу? Я согласен, выглядит она ничего и я не против даже трахнуться с ней.

— Ты? С ней? — Чак криво усмехнулся. — Да она рядом с тобой сидеть не захочет, не то, что лечь в постель.

— Ладно, Чак, давай не будем. Дело я сделал. Или ты хочешь пойти с ключом к машине и завернуть гайки? Этого ты хочешь? Или, может, мне сходить?

— Билли, я взял тебя с собой не для того, чтобы ты решал. Я взял тебя, чтобы ты помог мне исполнить то, что придумаю я.

— Ну и что? Подумаешь, — Билли плюхнулся на кровать, — ну, открутил я гайки. Так ведь нам заказывали несчастный случай? А что, автокатастрофа не несчастный случай? По-моему, несчастнее не бывает. Особенно, если кто-нибудь увидит. Представляешь, на дороге никого, вдруг навстречу какой-нибудь трейлер, они резко поворачивают в сторону, колесо — в другую и… джип сваливается в пропасть! Водитель трейлера подбегает к пропасти, а оттуда ба-бах! И большой факел! Чем плохо, я не понимаю.

— Билли, у меня есть другой вариант. Вернее, недавно был.

— Да ладно тебе, Чак. Если не сработает мой второй вариант, тогда возьмемся за твой. Значит, я невезучий, удача от меня отвернулась и я буду помогать тебе.

— Нет, Билли, все это надо было сделать по-другому. Не так.

— А как?

— Видишь ли, Билли, мы можем получить у этой Стефани Харпер денег куда больше за то, что не станем ее убивать.

— Ты уверен, она заплатила бы?

— Не знаю, но поговорить с ней, я думаю, можно было бы.

— Да? Мы могли с нее получить деньги, а могли и загреметь в тюрьму.

— Возможно, она ценит свою жизнь, а возможно, что не пойдет на это.

— Слушай, хорошо, — Билли прямо-таки забегал по номеру, — допустим, она нам заплатит. А как ты разберешься с этим Леонардом Смайлзом? Ты представляешь, что он сделает с тобой?

— Представляю. Но мы сдадим его, пусть с ним разбирается полиция.

— Чак, мы сдадим Смайлза в полицию? Разве мы с тобой добропорядочные подданные? У нас нет ни одного закононарушения? Ни одного старого грешка за нами не числится в полицейском компьютере?

— Послушай, Билли, что ты волнуешься? Тебя я сдавать не собираюсь.

— А кто, Чак, знает, — в голосе Билли появилась дрожь, — но нас с тобой видели вместе в Редбридже, во Фрипорте — везде.

— В общем-то ты рассуждаешь правильно. Есть опасность, что нас могут подстрелить люди Леонарда Смайлза.

— Чак, а ты думаешь, он действует один и ни с кем не связан?

— Да нет. Он, конечно, связан и связан с крутыми ребятами.

— Вот-вот, — засуетился Билли, — с такими крутыми, что мы себе даже и не представляем. И эти ребята разберутся с нами без особого труда. Они перестреляют нас как глупых кроликов.

— Ну конечно, хотя ты, Билли, тоже неплохо стреляешь.

— Да что я, при чем здесь то, хорошо я стреляю или плохо? Они угробят нас. Да ты себя, Чак… Я не очень волнуюсь, я переживаю, что ухлопают твою дочь и жену. Вот это они сделают наверняка, я таких ребят знаю. Они задумываться не будут: возьмут твою дочь, жену, поставят к стенке и укокошат. Хорошо, если их просто застрелят, но я думаю, они еще поиздеваются. За этим Леонардом Смайлзом стоят, скорее всего, такие мерзавцы, о которых даже мы с тобой не подозреваем. Я думаю, у них там целая банда.

— Банда? Тогда зачем они наняли меня?

— Тебя? Тебя они наняли потому, что ты дешевый профессионал, дешевый, понимаешь? Потому что тебе очень были нужны деньги.

— Да нет, мне кажется, что ты драматизируешь, Билли, а на самом деле все куда сложнее.

— Какая мне разница, сложнее оно или проще? Я уверен, что они пристрелят тебя, потом пристрелят меня, а то, что разберутся с твоей семьей — так это точно.

— Ладно, Билли, успокойся, ты начинаешь рассказывать какие-то страшные вещи.

— Пока я рассказываю — это еще ничего, хуже, если они начнут делать свое дело. Да и какой ты тогда профессионал, Чак, если так легко перепродаешься другому клиенту? Об этом же все узнают и никто никогда не наймет ни тебя, ни меня.

— Билли, хватит, я хочу спать. Открутил гайки — открутил. Бог с ним, как оно будет, так и будет. Но мне кажется, что сделал ты это зря.

— Да ну, Чак, не зря. Я же тебе говорю, надоело мотаться по этому побережью, надоела эта гостиница, надоел этот номер, эти гнусные девицы. Я хочу в Сидней, хочу в бар, хочу, чтобы у меня было много денег.

— Да что ты зарядил — денег, денег… Возьми все деньги и можешь их истратить. Я тебе их все отдам, Билли. Ты слышишь меня?

— Да я не хочу тебя слышать, — закричал Билли, — я открутил гайки и думаю, все будет прекрасно, а завтра к этому отелю подвезут два трупа. А тогда мы сможем быстро собрать вещички, загрузиться в нашу машину и помчаться на всей скорости к Сиднею. А там этот гнусный Леонард Смайлз отдаст деньги и все будет в полном порядке. А ты, если такой умный, можешь сказать Леонарду Смайлзу все, что о нем думаешь. Но только потом. Меня это уже касаться не будет, я свое дело сделал.

— Да, Билли, сделал. Ты уже второй раз делаешь дело, но из этого ничего не получается.

— Клянусь тебе, Чак, если не получится и на этот раз, то я буду только подчиняться твоим приказаниям, сам не буду проявлять ни малейшей инициативы. А теперь я хочу помыться. Знаешь, эта Луиза, хоть она и ничего, все-таки какая-то липкая. Она так терлась о меня своим животом, что меня прямо начало мутить и выворачивать.

— И что? Ты блеванул?

— Да что ты, Чак, ты видел когда-нибудь, чтобы Билли блевал?

— Нет, не видел, но думаю, в твоей жизни случалось и такое.

— Конечно, случалось. Но это было в тюрьме, когда меня отравили какой-то гнусной бараниной. И последнее, Чак, что я хочу тебе сказать: если ты даже сдашь Леонарда Смайлза, то ты ничего никому не сможешь доказать. Ведь у тебя нет ни расписок, ни каких-либо магнитофонных записей, никаких фотографий, а я, как сам понимаешь, свидетелем в этом деле быть не могу.

— Действительно, ничего этого у меня нет.

— Ну так вот, о чем же тогда разговор?

— Билли, но у меня есть револьвер, у меня есть голова и есть кулаки.

— Да засунь ты свой револьвер и свои кулаки знаешь куда?

— Да ладно, черт с ним, с Леонардом Смайлзом… Я не хочу думать про этого мерзавца.

— Вот и правильно, Чак. Мы с тобой профессионалы и должны делать свое дело, а с Леонардом пусть разбираются другие. И если он нам ничего не заплатит, то тогда мы будем вынуждены поссориться с ним. Но это только в том случае, если он нарушит свое обещание.

Чак поднялся с кровати, подошел к окну, открыл дверь на балкон и долго стоял, опершись плечом на дверной косяк, глядя на темные окна номера Стефани Харпер.

Стефани и Джон лежали в постели с погашенным верхним светом.

— Послушай, Джон, мы с тобой странная пара.

— Что здесь странного? Пара как пара, любим друг друга.

Джон приподнялся на локте и посмотрел на силуэт головы Стефани на фоне окна.

— Нет, все-таки странная.

— Почему?

— Мы ничего не знаем друг о друге в прошлом. Я тебе не рассказывала о себе, ты мне никогда не рассказывал о своей жизни. Был ты женат или нет? А если был, то кто она, где сейчас?

— Был женат, Стефани, был. Была у меня жена и дочка. Но я об этом совершенно не хочу вспоминать, тем более сейчас, когда мне хорошо.

— Прости, Джон, я не хотела тебя расстраивать.

— Лучше ты о себе расскажи.

— Я? — Стефани поправила подушку и села в постели. — А что я могу рассказать о себе?

— Тебе, самой богатой женщине Австралии, миллионерше, не о чем рассказать?

— Джон, я так много хотела бы рассказать тебе, но не знаю, с чего начать.

— С чего начать? А расскажи мне то, о чем никогда и никому не рассказывала.

— Джон, я тебе нравлюсь?

— Конечно, Стефани.

— Я не то имею в виду, я тебе нравлюсь как женщина? Ты считаешь меня красивой?

— Стефани, я считаю тебя самой прекрасной. Твое лицо — само совершенство, поверь мне, ведь я художник.

— Джон, это не мое лицо.

— Как это не твое лицо? — Джон глядел на профиль жены. — А чье же?

— Это лицо сделал один очень хороший хирург.

Джон пожал плечами.

— Ну, тогда он, наверное, еще и хороший художник, даже замечательный, если смог придумать и сделать такую женщину, как ты.

— Джон, я и до этого была красивой, но выглядела совершенно не так.

Джон заинтересовался, приподнялся и тоже прислонился к спинке кровати.

— А зачем он сделал тебе другое лицо? Ты что, выглядела очень старо и решила стать помоложе?

— Нет, Джон, все совсем не так. Это — давняя и очень страшная история.

— Может, ты расскажешь ее мне и тебе станет немного легче?

Джон придвинулся к жене и обнял ее за плечи. Стефани тихо убрала его руку и отстранилась.

— Это было давно. В Эдеме. Я вышла замуж за очень известного теннисиста. Потом он погиб, его застрелила из мести моя сестра. Но вначале мне казалось, что мы очень счастливы.

— Счастливы? — спросил Джон. — Так, как сейчас со мной?

— Нет, с тобой у нас все совсем по-другому. Мы взрослые, чтобы не сказать — старые, люди, и наши отношения иные. Как ты думаешь, Джон, зачем я так коротко, как мальчишка, постриглась?

Джон пожал плечами.

— Я думаю, это твоя причуда.

— Причуда, в этом есть правда. Но, скорее всего, это потому, что мне надоело быть солидной женщиной, президентом огромной компании. Мне хочется, чтобы меня не узнавали. Я хотела стать другим человеком. Я думала, что стану от этого еще ближе и дороже тебе.

— Ты этого добилась, Стефани.

— Так вот, только, пожалуйста, не перебивай. Я буду рассказывать по порядку. Мы жили в Эдеме, проводили там наш медовый месяц. Приехала моя сестра и все изменилось… мой муж столкнул меня ночью в реку, которая кишела огромными крокодилами.

Джон поежился, мурашки пробежали по его спине. Он взял руку Стефани и погладил ее.

— Успокойся, Стефани.

— Это было жутко. Я плохо помню, как все происходило. Я ведь тогда совершенно не умела плавать. Каким-то чудом я вынырнула на поверхность и увидела лодку, в которой сидели мой муж и сестра. Они зло смотрели на меня. Я молила их о помощи. И тут на меня напал огромный крокодил. Я не знаю, как все было дальше. Мне тяжело представить, как он меня терзал. Скорее всего, крокодил был сыт и не хотел есть, он разорвал на мне кожу, мясо, превратил меня в страшного урода и закопал в ил на берегу про запас. Чтобы потом приползти и сожрать меня, представляешь? И вот это меня спасло. А утром меня заметил один очень старый отшельник. Он жил на берегу реки, дружил с туземцами. Этот странный человек нашел меня, втащил в лодку и привез в свою хижину. Это он придумал дать мне новое имя.

— Как это — новое имя? — спросил Джон.

— Я отказалась от имени Стефани Харпер и меня он назвал Тара. Я стала Тарой.

— Тарой? Знаешь, я что-то слышал об этой истории — кое-что просочилось в печать. Так что же было дальше, Стефани?

— Дальше… Дальше этот старик мазал меня какой-то туземной мазью и все мои раны зарубцевались. Представь себе, Джон, в его хижине не было даже зеркала и я не могла себя увидеть со стороны. Когда я немного окрепла, то ощупала свое тело, свое лицо и чуть не умерла от страха. Но этот старый человек внушил мне уверенность. Он просто заставил меня жить.

— Замечательный, наверное, был человек.

— Да-да, Джон. Он был редким человеком. Ему в этой жизни уже не надо было ничего, он жил как бы для других, он жил в согласии с природой. Так вот, однажды он уехал в город купить платье и кое-какую одежду. Ведь у меня не было ничего — крокодил изорвал всю мою одежду и я ходила в каких-то лохмотьях — обносках этого старика. Он поехал в город, а я поднялась со своего топчана и хотела набрать воды, чтобы вскипятить чай. Я заглянула в ржавую бочку, которая стояла возле хижины и увидела свое отражение. Джон, это было ужасно. Я, президент компании, цветущая женщина, красавица, превратилась в урода. Ты себе это можешь представить?

Джон прижал ладони к своему лицу.

— Нет, Стефани, не могу.

— Я тоже не могла, но это была реальность, это была правда. Я могла пощупать рукой каждый шрам, каждый рубец на своем обезображенном лице. И это убеждало больше, чем отражение. Только глаза, представь себе, только глаза остались моими.

— И что же дальше?

— Дальше… Я еще несколько недель жила у старого отшельника. Он ухаживал за мной, заботился, кормил, а потом он вытащил консервную банку, в которой прятал огромные топазы. Он собрал эти топазы для себя. Он мечтал… когда-то давно… жениться, обзавестись семьей, но у него ничего не вышло. И вот он хранил топазы, это было единственное его сокровище.

— И что же, Стефани?

— Он отдал топазы мне, чтобы я их смогла продать и устроила свою жизнь.

— И что же ты тогда сделала?

— Я продала топазы. За них мне заплатили очень много денег. Вернее, как много…

— А почему, Стефани, почему ты сразу не вернулась в прежнюю жизнь?

— Тогда я не могла вернуться к своему мужу. Тем более во всех газетах написали, что я погибла и мне пришлось все начинать с нуля. Ты представляешь, все… Но вначале, Джон, мне надо было разобраться со своей внешностью, мне надо было сделать себе лицо.

— И что ты сделала?

— Как видишь. Оно даже нравится тебе.

— Да, нравится, — Джон погладил Стефани по коротким волосам, — мне очень нравится твое лицо.

— Так вот, после того, как я продала камни и у меня появились деньги, я начала искать человека, который смог бы меня спасти, который способен превратить меня в другого человека. Один знакомый подсказал мне, что есть такой человек, есть такой уникальный специалист, но его клиника находится на одном из островов.

— На островах?

— Да. Остров называется Орфей. И я поехала туда. Когда он меня увидел, то испугался.

— Кто он?

— Доктор. Его звали Ден Маршалл.

— Ден Маршалл? Так ведь это… ведь это твой последний муж.

— Да, это был он, Джон. Ден просто гениальный хирург. Я провела у него в клинике несколько месяцев. Он делал мне одну за другой пластические операции. Что-то сшивал, что-то менял и наконец сделал то, что ты сейчас видишь. Представь себе, когда с меня сняли повязки и я глянула в зеркало, то испугалась, потому что из-за стекла на меня смотрела совсем другая женщина. Совсем другая… Молодая, намного моложе и совсем иная. Конечно, я скоро привыкла к лицу этой женщины, вернее, я привыкла к своему новому лицу. Ден как мог ухаживал за мной. Он тоже желал, чтобы я вернулась к жизни. Но самое главное, он ни разу не спросил, как звучит мое настоящее имя. Вернее, он спрашивал, но я не отвечала, а Ден не настаивал на правдивом ответе. Мы тогда по-настоящему с ним сблизились. Но поверь, Джон, тогда у нас еще ничего не было, ничего. Мы просто были друзьями, а если хочешь, мы оставались врачом и пациентом. Там, на острове, все относились ко мне чудесно: все желали моего скорейшего выздоровления, все хотели видеть меня смеющейся и счастливой. Но представь, Джон, я тогда не могла смеяться. На душе у меня было безумно плохо, я окончательно поняла, что потеряла все: потеряла мужа, семью, состояние, компанию. У меня не было ничего.

— Стефани, и ты смогла все это вернуть?

— Да, Джон, я все смогла вернуть. Представь себе, сколько мне пришлось положить на это сил и нервов? После таких признаний, честно говоря, мне не хочется рассказывать дальше. Зато теперь ты знаешь, что со мной произошло.

— Стефани! Стефани! Ты просто гениальная женщина! Ты просто чудо!

Джон обнял жену за шею, медленно приблизил к себе и крепко поцеловал в губы, плотно сдвинутые, они покорно разжались.

— Стефани, а что у тебя было потом с Деном?

— Потом? Он еще несколько раз помог, когда мне было очень тяжело. Он вдохнул в меня жизнь, уверенность в своих, силах и мы поженились. Он по-настоящему любил меня и любит. Да и я, если быть абсолютно искренней и откровенной, тоже любила его. Но потом… Джон, мне не хочется об этом вспоминать. Ведь не очень удобно лежать в постели с мужем и рассказывать о другом мужчине.

— Да, это не очень хорошо, — сказал Джон, задумчиво глядя в потолок. — Стефани, мне почему-то от твоего рассказа захотелось закурить или выпить.

— Не надо, Джон, не расстраивайся, ведь теперь все уже кончилось, все прошло, теперь мы счастливы, мы вместе. И я не хочу вспоминать о своей компании, хотя и не представляю себе жизни без работы.

— Знаю, Стефани. Знаю то, что работа для тебя — это все.

— Нет, не все, Джон, есть еще ты, есть наши чувства, есть наша близость. Я сама не верила, что вот так у нас с тобой может сложиться, что так сильно полюблю тебя. Я не верила, думала, моя жизнь пройдет без любви, будет только работа. Джон, мне кажется, только сейчас я по-настоящему поняла, что такое мужчина и что такое любовь. Я очень долго, бесконечно долго тебя ждала! Я чувствовала, ты придешь и мне будет несказанно хорошо. Джон, мне ни с кем, поверь, ни с кем и никогда не было так хорошо, как с тобой! Ни с кем!

— Стефани, успокойся, я тебе верю, — сказал Джон, видя, как слеза катится по щеке жены, — я тебе верю, думаю, у нас с тобой будет все хорошо.

— Ты хочешь этого, Джон?

— Конечно, Стефани.

— И я хочу верить в то, что у нас с тобой все будет хорошо, что завтра взойдет солнце, будет утро, мы куда-то пойдем, будем пить, есть, смотреть на океан, на синее небо, на солнце, на облака. Ты будешь обнимать меня и целовать, а я буду целовать тебя, я буду принадлежать тебе. Мы останемся вдвоем, и никто нам не сможет помешать любить друг друга. Никто, Джон.

— Да, Стефани, думаю, никто нам не сможет помешать любить друг друга, разве только…

— Что, Джон?

— Разве только мы сами.

— Джон, я буду послушной девочкой, поверь. Я буду очень послушной.

— Стефани, я тебе верю, и я тоже постараюсь быть послушным.

— Джон, если хочешь — работай. Это мне совсем не мешает, даже нравится, когда ты работаешь. Жаль, что я не могу работать здесь.

— Зачем, Стефани? Отдохни хоть ты немного. Зачем тебе работать еще и здесь? Наслаждайся океаном, воздухом, солнцем. Тебе не надо работать, тебе стоит отдохнуть, прийти в себя, забыться.

— Да, Джон, я хочу о многом забыть. Я бы многое хотела вычеркнуть из своей памяти, но это так тяжело… Я иногда просыпаюсь ночью и плачу. Смотрю на луну и мне хочется выть.

— Да, Стефани, такое бывает и со мной.

— А утром, как ни странно, все проходит, все становится на свои места, появляется работа, какие-то обязанности и я начинаю их выполнять. Потом втягиваюсь и забываю обо всем плохом, обо всем, что не давало мне спать, что мучило. Правда, потом оно вновь накатывает, как волна, и вновь накрывает меня, а я пытаюсь выбраться и стать обеими ногами на твердую землю. Джон, мы наконец станем с тобой на твердую землю?

— Мы будем стоять твердо-твердо и никто и ничто не сможет нас разъединить, ты в это веришь, Стефани?

— Конечно.

Несколько минут мужчина и женщина молчали.

— Джон, а что ты хотел мне рассказать? Мне кажется, ты собирался чем-то поделиться со мной. Расскажи.

— Нет, Стефани, не сейчас, как-нибудь в другой раз. Сейчас я слишком захвачен твоей историей, она меня просто потрясла.

— Джон, успокойся, не переживай, ведь это все уже в прошлом — и страшная река, и боль, которая пронизывала все мое существо, пронизывала каждую мою клеточку, каждый нерв. Это все в прошлом. Сейчас мне хорошо и спокойно. А знаешь, почему я так люблю слушать, как дождь стучит по жестяной крыше?

— Нет.

— На хижине моего отшельника была железная крыша, когда шли дожди, капли барабанили по ней и это приносило мне облегчение. Мне становилось спокойнее. Знаешь, эти капли падали, как слезы из моих глаз, и мы плакали вместе — небо и я. Теперь, конечно, все немного по-другому, но я вспоминаю те слезы без отвращения, я вспоминаю их с сожалением. Я жалею, что сейчас не могу вот так плакать: плакать, как ребенок, бессильно и обреченно, чтобы вместе со слезами уходило из моей души все плохое. Сейчас оно все остается во мне и давит, и очень тяжело избавиться от гнетущих предчувствий.

— Какие предчувствия, Стефани, о чем ты?

— Да я и сама не знаю, Джон, но мне кажется, что у нас с тобой все как-то уж слишком хорошо, все складывается счастливо и это меня пугает.

— Тебя не нравится, когда хорошо? Ты бы хотела, чтобы мы скандалили, нервничали?

Стефани тесно прижалась к мужу, положила ему голову на плечо.

— Джон, одна моя подруга всегда говорит, что хочет отравиться, когда муж скажет, что любит ее.

Джон улыбнулся.

— Я люблю тебя, Стефани.

— И ты хочешь, чтобы я отравилась?

— Нет, Стефани, я послушал то, что ты мне говорила и решил, что мы с тобой совершили одну ошибку.

— Всего одну? — Стефани потерлась о плечо щекой.

— А ты думала, больше?

— Я думала, десяток-другой наберется.

— Нет, Стефани, всего лишь одну.

— Слишком мало, — возразила ему Стефани.

— И тебя не интересует, какую? Но эта ошибка, Стефани, смертельная.

— Если ты не хочешь сам мне сказать, я и не буду просить, — Стефани сделала вид, что обиделась и даже отодвинулась от Джона.

— Так ты хочешь узнать? — настаивал Джон.

— Хорошо, но ты обязательно скажешь какую-нибудь гадость, я уже чувствую это.

— Мы совершили ошибку, потому что я женился на тебе, а ты вышла за меня замуж.

— Ты думаешь, это самая страшная ошибка в моей жизни? — рассмеялась Стефани.

— Ну, тогда она из самых страшных.

— Не понимаю тебя, Джон, чем ты недоволен. По-моему, все хорошо. На мой взгляд, ошибка в том, что мы с тобой встретились слишком поздно. Нам следовало бы встретиться лет этак… — она призадумалась, — не буду уточнять сколько, но, во всяком случае, давно.

— Я не о том, Стефани, лучше бы мы с тобой оставались любовниками.

— Мы можем оставаться ими и сейчас, и даже если я выйду за кого-нибудь замуж.

— Может быть, я к этому времени умру, — неожиданно для самого себя сказал Джон.

Стефани удивленно посмотрела на него.

— Ну нет, тут уж у тебя ничего не получится. Мы умрем вместе и в один день.

— Это произойдет тогда, Стефани, когда ты захочешь отравить меня.

— Травить я тебя пока не собираюсь, я лучше тебя застрелю.

— Стефани, сейчас я возьму тебя и положу поперек своих колен и знаешь, что будет тогда? — он сделал грозные глаза.

Стефани рассмеялась.

— А, ты просто меня нашлепаешь, как маленькую девочку.

— Да, — улыбнулся Джон, — я буду шлепать тебя, пока ты не начнешь смеяться и плакать.

— А я начну тебя целовать, — сказала Стефани, но тут же тяжело вздохнула. — Вот видишь, Джон, все-таки ты прав, все браки таковы: в результате полное отупение. Мы дошли до того, что начали говорить о шлепках.

Она поудобнее устроилась у него на плече, несколько раз вздрогнула, засыпая, и затихла.

Джон осторожно высвободил свою руку, спать ему совершенно не хотелось. Он пристроил подушку повыше, сел в кровати и долго еще смотрел в бледный прямоугольник ночного окна.

— Наверное, браки, и в самом деле, отупляют, — тихо проговорил Джон.

Он говорил вслух, потому что ему хотелось обращаться в этом момент к Стефани, которая спала. Ему хотелось верить в то, что жена сейчас слышит его.

— Да, они отупляют, Стефани. Почему мы говорим с тобой о всякой ерунде и никогда всерьез? Ведь существует столько проблем: твоих, моих и они все неразрешимы. Мы обходим их, как корабли обходят рифы и острова в океане. Но они остаются и когда-нибудь нам придется натолкнуться на них. Вот, к примеру, мой разговор с доктором Корнером. Почему, Стефани, я не говорю тебе о нем? Ну что бы страшного случилось? Ты бы немного озаботилась, а потом забыла, мы бы вновь шутили, смеялись, а мне стало бы легче. А так я все время помню о предупреждении Гарди, я готовлюсь к тому, что в любой момент могу умереть. Даже сейчас, пока ты спишь… я схвачусь рукой за сердце и упаду рядом. Утром ты подумаешь, что я сплю и не станешь будить. Ты поймешь, что я мертв, только коснувшись моего холодного плеча…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

— Оказывается люди подразделяются всего на две породы. — Два свежих трупа, к тому же обгоревшие. — Размеренный образ жизни и другие достоинства Билли. — Можно ли полагаться на курдов? — Нельзя скупиться на «ахи» и «охи». — Когда Билли в напряжении, то даже алкоголь его не берет. — Убийцы отправляются на рыбалку в идиотских красных кепочках.

Когда Чак проснулся, Билли уже плескался в ванной. Он набирал полный рот воды и громко полоскал горло.

— Билли, ты не можешь потише! — крикнул с кровати Чак.

— Могу, но тогда мне не будет так приятно, — Билли вновь набрал воды и принялся булькать.

— Какой ужасный звук, — Чак остановился в дверях комнаты, — такое впечатление, что ты, Билли блюешь.

— Чак, я же тебе говорил, я блевал только один раз в тюрьме, когда меня отравили аргентинской бараниной.

Чак не ответил. Билли скептичным взглядом посмотрел на своего приятеля.

— Я начинаю подозревать, Чак, что ты из другой породы людей.

— Как, ты уже разделил людей на породы? — удивился Чак. — Ну и к какой из них ты отнес меня? К цветном или к белой?

— Цвет кожи тут ни при чем, — сказал Билли, принимаясь чистить зубы, потом еще раз прополоскал рот, — тут все дело в другом, — он постучал себя по голове, — все люди разделяются на две категории: одна — это те, которые блюют при виде полуразложившегося трупа и другая — те, которые не блюют. Так вот, я отношусь к первой категории, а ты, Чак, по-моему, слюнтяй и относишься ко второй.

— Не знаю, Билли, честно говоря, я не проверял ни себя, ни тебя по этой классификации.

— Сегодня, надеюсь, представится хороший случай. Правда, полу разложившегося трупа я тебе не обещаю, но два свежих — это обязательно, к тому же они будут, скорее всего, обгоревшими.

Билли расхохотался. Чаку от его смеха сделалось не по себе и он вновь вышел в номер.

За окном послышался звук заводящегося двигателя автомобиля. Чак согнул планку жалюзи и выглянул на улицу. Джип Стефани и Джона стоял на месте. Никого за рулем не было. Это всего-навсего отъезжала машина, которая привозила продукты в бар.

Чак вздохнул с облегчением и в то же время почувствовал нерешительность: ведь сейчас он еще мог все исправить, стоило лишь пройти несколько десятков шагов по коридору, постучать в номер Стефани Харпер и объясниться.

Нет, Чак не думал ни о деньгах, ни о возможных последствиях, просто ему хотелось спасти эту женщину, которая с каждым днем ему нравилась все больше и больше.

«Как плохо, когда занимаешься тем делом, которое не любишь», — подумал Чак.

Ведь он вообще-то не любил убивать, но обстоятельства всегда складывались так, что он был вынужден заниматься этим делом. Лишь однажды в жизни Чак нажал спусковой крючок винтовки с удовольствием: тогда он убил сорокалетнего мужчину, который изнасиловал двух шестилетних девочек, но на суде его вину не смогли доказать и выпустили на свободу. Отец одной их этих девочек нанял Чака, чтобы тот отомстил, прикончил насильника. Чак выполнил этот заказ и потом даже отказался от денег.

Билли вышел из ванной уже одетым и причесанным.

— Ну что, Чак, я хорошо выгляжу? Я даже причесался.

— Да у тебя и причесывать-то нечего, разве что уши, — сказал Чак.

— А что, они у меня такие волосатые? — забеспокоился Билли, подходя к зеркалу.

— Да нет, они у тебя помятые после сна.

Чак улыбнулся при виде отутюженных брюк Билли. Тот окинул себя придирчивым взглядом.

— Чак, не понимаю, почему ты на меня так смотришь?

— «Так» — это как?

— Ну, как на невесту, — засмеялся Билли.

— Знаешь, приятель, я смотрю на тебя и удивляюсь. Удивляюсь уже не в первый раз.

— А чему, собственно, ты удивляешься, Чак?

— Я удивляюсь, что тебя, такого вот урода, любят девочки.

Билли вскинул брови.

— Меня? Я совсем не урод. Это тебе только кажется, Чак, у тебя извращенный вкус.

— Да нет, у меня нормальный вкус и красивого человека от некрасивого я всегда смогу отличить. Так вот, Билли, я не могу понять, за что тебя любят бабы? Они бегают за тобой целыми легионами.

— Чак, ты этого никогда не поймешь, потому что…

— Почему?

— Потому что ты, Чак — скряга, а Билли — щедрая душа.

— Да ты что, хочешь сказать, эти девицы любят тебя за щедрую душу?

— Конечно, но любят не только за душу, но и за остальное.

Чак скептично осмотрел своего приятеля.

— Что-то я не вижу, что у тебя из «остального» — выдающееся.

— У меня? У меня есть очень выдающаяся вещь.

— Ну-ну, эту вещь я знаю, слышал о ней рассказы в баре.

— Вот за это они меня и любят, Чак. А тебя вообще никто не любит, потому что ты мрачный и угрюмый тип. А девочкам нужны такие веселые и бесшабашные, как я, — Билли постучал себя кулаком в грудь и закашлялся. — О черт, простудился, наверное.

— Я думаю, это от сигарет.

— Да, сигареты какие-то дрянные попадаются в последнее время.

Билли подошел к окну.

— Чак, наши любовники еще не уехали.

— Я это уже заметил, — холодно сказал Чак.

— А у меня, приятель, такой зверский аппетит, когда я при деле, что просто можно умереть. Давай пойдем позавтракаем?

Чак ухватился за эту возможность, словно бы она могла отвлечь его от тяжелых мыслей.

— Конечно, Билли.

Он первым вышел из номера, и Билли его догнал уже только в баре. Чак сел за стол, подошла Луиза и весело улыбнулась.

— А мы сегодня ночью хотели к тебе придти.

— Кто это «мы»? — поинтересовался Чак, угрюмо глядя на девушку.

— Мы? Ну, я, Билли и еще моя подружка.

— Она, наверное, цветная, — едко сказал Чак.

— Ну да, цветная, ну и что? Она все равно замечательная девчонка.

— И что же вы не пришли? — спросил Чак.

— Не пришли? Нас не пустил Билли. Он сказал, что Чака не надо трогать, что он очень нервный и может побить. А мне кажется, что ты не можешь никого ударить, — девушка заглянула в глаза Чаку.

— Почему не могу ударить? Еще как могу, и Билли это подтвердит.

— Конечно, Луиза, он может заехать так, что потом будут долго складывать. В этом деле он большой мастер и я не ровня ему.

— Вот так-то, Луиза, — сказал Чак, а теперь принеси нам чего-нибудь поесть.

— Пить будете?

Билли посмотрел на Чака, как бы взглядом прося разрешения. Чак пожал плечами.

— Ну, тогда мне виски, а ему апельсиновый сок. Но мне сразу же двойной виски, чтобы тебе, Луиза, не пришлось ходить дважды.

— А я могу сходить и два, и три, и четыре раза — сколько попросит клиент.

— Тогда для начала принеси двойной, — повторил Билли.

Девушка пошла выполнять заказ.

— А она ничего, тебе нравится, Чак?

— Ничего, не знаю, мне такие девицы не очень-то нравятся.

— Не нравятся… А мне — самое то. Подружка у нее — огонь.

— Слушай, Билли, ты даже на работе постоянно думаешь о бабах.

— А о чем мне еще, Чак, думать? Я один, у меня нет семьи.

— У тебя ее, Билли, никогда не будет, если ты будешь вести такой образ жизни.

— Какой это такой? Я веду правильный образ жизни, очень размеренный и регулярный, в отличие от тебя.

— То что регулярный — это правильно. Но мне кажется, что у тебя жизнь даже слишком регулярная, не так ли?

— Конечно, конечно, в этом деле нужно вести себя дисциплинированно и все делать регулярно, желательно каждый день.

— Билли, но не с двумя-тремя за раз!

— Чак, я уже давно не сплю сразу с тремя. Бывает, иногда с двумя, но это, когда слишком пьян. А обычно я довольствуюсь одной хорошей девочкой. Одной, понимаешь? Но хорошей.

— Понимаю.

— И кстати, Чак, зря ты вчера не пошел со мной. Они такое вытворяли, тебе и не снилось.

— Билли, давай за себя я буду решать сам, а ты решай за себя.

— Но не я первый начал этот разговор. Почему ты, Чак, считаешь, что вправе меня учить?

— Билли, мне интересно, кем ты им вчера представился.

Билли радостно засмеялся.

— Чак, лучше я тебе расскажу, как представил тебя.

Чак напрягся.

— Так вот, я представил тебя врачом-психиатром, — Билли, довольный своей выходкой, рассмеялся, скаля мелкие белые зубы.

— Ну, тогда все ясно, — сказал Чак, — они, Билли, и не спрашивали тебя, кто ты такой.

— Это еще почему? — изумился Билли.

— Они сразу поняли, что ты — мой пациент.

— Ну, ты и сволочь, Чак. Неужели я похож на психа?

— Так же, как и я похож на психиатра.

— Да нет, Чак, честно говоря, они и не спрашивали. Им не интересно, кто мы такие, им достаточно знать, что мы мужчины, а в этом они не сомневаются. Правда, насчет тебя, Чак, я не ручаюсь.

В другом конце бара сидели Стефани и Джон. Но как Чак ни напрягался, он не мог услышать, о чем они говорят. Луиза поставила перед ними французский сыр, омлет, ежевичный джем и чай.

Джон окинул взглядом сервировку.

— Стефани, тебе не кажется, чего-то в нашем заказе не хватает.

— Нам чего-то не хватает?

— По-моему, тут бы не помешал мед, — Джон облизнулся.

— Мед? — переспросила Стефани.

— Да, курдский мед.

— Ты фантазер, Джон, ведь курдского меда давно нет, идет война.

— В том-то и дело, что нет, — вздохнул Джон, — курды перестали поставлять мед. Если даже на курдов нельзя положиться, значит, дела в мире плохи.

— Джон, но все-таки это временное явление.

— Да нет, плохое бывает только постоянным. Это закон жизни, а постоянное — плохим.

— Джон, я понемногу начинаю думать, что нам лучше завтракать в номере.

— А мне, Стефани, все понемногу надоедает. Сегодня мы снова были как молодожены: я ворковал, ты ворковала.

— Ну, ты и слова подбираешь, Джон, — изумилась Стефани.

— А как иначе можно назвать наш разговор, — усмехнулся Джон, — по-моему, сплошное воркование.

— Ты имеешь в виду утренний разговор?

— Ну, конечно же, утренний. Ведь по ночам мы разговариваем очень уж серьезно. Вообще-то, Стефани, за завтраком разговаривать не полагается, давай лучше есть.

Стефани оглянулась и посмотрела на смеющихся Чака и Билли.

— А за другими столиками, Джон, даже смеются.

Джон нахмурил брови.

— Терпеть не могу, когда хихикают во время завтрака, поэтому и сказал, что лучше бы мы ели в номере.

— А мне больше нравится на воздухе.

— Ладно, Стефани, берись за сыр, ведь он мягкий, правда?

Стефани наколола на вилку кусок сыра и поднесла его к губам.

— Он неслыханно вкусный, Джон.

— А вот я тебя и поймал на том, что ты врешь. Ведь ты еще ни разу не откусила, а уже говоришь «неслыханно». Пожалуйста, Стефани, не жульничай.

— Я просто хотела сделать тебе приятное и не понимаю, Джон, почему ты злишься. И вообще, Джон, чуть больше выражения на лице, чуть больше жизни. Не поскупись и ты для меня на парочку «ахов» и «охов», можешь даже вздохнуть с наслаждением, а не то мне от завтрака не будет никакой радости.

Стефани отложила вилку в сторону.

— Джон, ты хочешь знать, за что я тебя люблю? Интересно, раньше по утрам у меня никогда не было такого аппетита, а теперь я смотрю на тебя и мне ужасно хочется вкусно поесть.

— Я здесь ни при чем, — ответил Джон, — это все любовь и океан.

— И ты, — добавила Стефани. — Джон, так мы поедем сегодня куда-нибудь? Или вечно будем говорить о еде, о выпивке?

Джон задумался.

— Конечно, если у нас есть машина, то можно куда-нибудь и поехать.

Но Стефани посмотрела в глаза мужу и поняла, что ехать ему никуда не хочется.

— Насколько я понимаю, ты решил поработать?

Джон молча кивнул.

— А я не хочу тебе мешать. Так что я поеду одна. Ты не обидишься на меня за это?

— Смотря куда ты поедешь.

— Я поеду одна, Джон, вдоль побережья. Мне говорили, что милях в десяти отсюда есть какой-то уникальный пляж с чудесным песком. Там никогда не бывает больших волн.

— Ты не любишь волны?

— Я уже почти оглохла от их шума, — призналась Стефани, — а там полностью закрытая бухта с узким проходом в скалах. Я хочу съездить туда и посмотреть. Если понравится, то мы съездим туда потом вместе.

Джон некоторое время колебался.

— Я не хотел бы отпускать тебя одну.

— Если хочешь, я могу прихватить с собой кого-нибудь из мужчин, — рассмеялась Стефани, — но думаю, тебе будет еще менее спокойно. Ну, хотя бы… — Стефани огляделась по сторонам, — одного из тех двух, скорее всего, маленького, лысого.

— Тебе, наверное, понравились его уши? — не оборачиваясь, сказал Джон.

Стефани присмотрелась и только сейчас заметила, какие у Билли огромные уши. Она даже улыбнулась.

— У него уши, как у кролика — такие же большие и прозрачные.

— Вот этого кролика и можешь взять с собой. Думаю, он сможет тебя развлечь. Так что же ты не идешь? Я жду.

Стефани так и не поднялась.

— Но если ты не хочешь приглашать сама, я могу подойти и попросить его.

— Давай не глупи, — попросила Стефани, — все это хорошо как шутка.

Если бы Билли знал, что Стефани хочет его пригласить на прогулку вдоль побережья на машине с полуотвинченным колесом, то он бы, наверное, сошел с ума от страха. Во всяком случае, не поедал бы с таким аппетитом креветок. А может быть, он широко улыбнулся бы Стефани и придумал какую-нибудь историю, чтобы отказаться: например, сослался бы на рези в животе.

Но Стефани так и не подошла к нему. Она потрепала Джона по плечу и тихо сказала:

— Так я поеду одна, Джон, ты не будешь в обиде?

— Конечно, нет. Тем более, у меня есть над чем поработать.

— Ну вот и отлично, — сказала Стефани, — тогда успехов тебе и я посмотрю, чем ты занимался в мое отсутствие. А если эта бухта на самом деле так хороша, как мне ее расписывали, то поедем туда вместе и будем загорать голыми. Ты не против, Джон?

— Если будет хорошая погода, то почему бы и не позагорать.

Стефани поцеловала мужа, поднялась и двинулась к машине. Джон проводил ее немного грустным взглядом.

Билли даже отставил стакан с виски в сторону.

— Чак, она садится в машину.

Чак заскрежетал зубами и сжал под столом кулаки.

— Сейчас, сейчас она поедет, — комментировал Билли, — лишь бы колесо не отвалилось до того, как она выедет из города.

— Да замолчи ты, — прошипел Чак, — и без тебя тошно.

— Я могу и помолчать, — пожал плечами Билли, — но ведь тебе нравится получать деньги?

— И тебе тоже.

— Но их платят за работу, за хорошо выполненную работу.

Завелся мотор джипа, машина развернулась во дворе и медленно выехала на дорогу.

— Ну все, теперь остается только ждать, Чак. С этого момента мы должны оставаться на глазах у людей, чтобы потом никто ни в чем не мог нас упрекнуть.

Билли поднялся из-за стола и подозвал Луизу.

— Еще, пожалуйста, виски.

— Ты решил напиться сегодня? Я тебе запрещаю это делать.

— Нет, Чак, когда я в напряжении, алкоголь меня не берет. Могу выпить сколько угодно и хоть бы в одном глазу. Нам с тобой сидеть здесь долго, так что будем растягивать удовольствие.

Чак неохотно пригубил стакан с апельсиновым соком и скривился.

— Чем ты недоволен? — спросил его Билли, — по-моему, все идет отлично. Ну, понервничаем мы немножко, в конце концов, думаю, все обойдется.

— Для кого обойдется?

— Для нас с тобой, конечно.

Билли усмехнулся.

— Хорошо, что этот придурок с ней не поехал, — Билли кивнул головой через плечо на столик, за которым сидел Джон, — а то разбились бы оба. За его смерть нам никто не заплатит, да и на душе у тебя будет спокойнее, ведь правда, Чак?

Тот ничего не отвечал. Он сильно сжимал стакан в руке и казалось, тонкое стекло вот-вот лопнет.

— Да не нервничай ты, смотреть на тебя противно Бери пример с меня, — сказал Билли. — Раньте ты таким не был, это все твоя жена. Я знаю, Чак, можешь мне не возражать. Это она тебя испортила. Говорил тебе — не женись, а ты меня не послушал. Так что теперь пеняй на себя.

Чак зло посмотрел на Билли.

— Заткнись, придурок.

— Если мы будем сидеть в баре молча, то все подумают, что мы с тобой из похоронной процессии, а мне бы этого не хотелось, Чак. Пусть нас во Фрипорте запомнят веселыми парнями.

— Заткнись, Билли.

— Ну, Чак, это уже серьезно. Я смотрю на тебя — ты прямо-таки весь посерел, сделался таким же, как этот неспелый салат. Нет, Чак, оставлять тебя в баре нельзя, у тебя слишком постная физиономия, ты испортишь людям аппетит. Лучше давай-ка пойдем отсюда.

— Куда? Нам нужно быть на виду, — Чак даже немного растерялся.

— А мы и будем на виду, но в отдалении, так, чтобы никто не мог увидеть твоего кислого лица, а тем более, чтобы никто не услышал, о чем мы с тобой разговариваем. Я пойду возьму удочки и спиннинг. Мы пойдем на пристань удить рыбу. Пусть нас запомнят веселыми удачливыми рыболовами к пускай о нас рассказывают, что мы поймали с тобой самую большую рыбу.

Не дожидаясь согласия Чака, Билли поднялся в номер. Вскоре он вернулся в бар, сжимая в руках две удочки и спиннинг. На его голове была идиотская кепка ярко-красного цвета с прозрачным пластиковым козырьком. Билли перехватил ехидный взгляд Чака.

— Не беспокойся, я и тебе такую же прихватил. Не хочу один смотреться идиотом.

Он нахлобучил на голову Чаку такую же кепку с козырьком и подтолкнул приятеля.

— Пошли, рыба уже заждалась нас, того и смотри уплывет.

Чак неохотно поднялся и двинулся вслед за Билли.

Вскоре на конце причала уже маячили две фигуры: одна большая, другая маленькая. Каждый, кто проходил по набережной, смотрел на эту странную пару рыболовов.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

— Даже камешки на пляже и те все разные. — Нацепив на крючок маленькую рыбку, можно поймать большую. — Зачем ловить то, что тебе не нужно? — Старый друг лучше дохлой рыбы. — Стефани учится водить машину ногой. — Белая скала стремительно вырастает перед ветровым стеклом. — Доктор Корнер был прав. — Нужно ли любить мертвых сильнее, чем живых?

Джон расплатился с Луизой и поднялся в номер. Он раскрыл папку с последними рисунками. Долго смотрел, откладывая, один лист за другим. Ни один из них ему не понравился. Каждый в отдельности был неплохим, но все вместе они смотрелись слишком однообразно и скучно.

Джон с досадой закрыл папку и пожалел, что не поехал со Стефани.

«Все равно сегодня работы у меня не будет», — твердо решил он.

Джон вышел из номера и направился к океану.

«Если не удается рисовать, — подумал мистер Кински, — то стоит хотя бы подумать, набраться впечатлений. Ведь я обещал Гарди нарисовать картину — одну только воду, без земли и без неба. И я должен выполнить обещание».

Он спустился по каменным ступеням террасы, на которой стоял отель, и зашагал по пляжу. Ноги его увязали в сухом песке по щиколотку и идти было тяжело. Солнце припекало, и Джон пожалел, что не прихватил кепку.

Но постепенно он привык к жаре, к слепящему солнцу, и идти ему становилось легче, ведь под ногами уже был не песок, а мелкая обкатанная галька. Она забавно хрустела при каждом шаге.

Джон рассматривал разноцветные камешки, наклонялся, брал понравившиеся и забрасывал в воду. У самого причала он остановился. В тени было немного легче дышать.

Он устало опустился на большой, похожий на череп буйвола камень, принялся смотреть на волны. Движение воды, то набегавшей, то уходившей от берега, успокаивало его, заставляло думать.

Билли радостно выдернул удочку.

— Чак, ты уже второй раз зеваешь, у тебя клюет, тащи!

Чак неохотно дернул удилище, и на конце лески блеснула небольшая рыбка.

— Чак, давай мне ее, я сделаю наживку.

Чак опустил рыбку к ногам Билли. Тот аккуратно снял ее с крючка и начал прилаживать к спиннингу. Потом размахнулся и далеко забросил груз с маленькой рыбкой в океан. Положив спиннинг на дощатый настил у своих ног, Билли закурил. Он неотрывно смотрел на конец удилища.

— Неужели мне не повезет? Слышишь, Чак, обычно я очень удачлив, скорее всего, повезет и сегодня.

— Не повезет нам сегодня, я не верю в удачу, — проговорил Чак.

— А ты никогда ни во что не веришь. Но я тебе докажу. Чак, смотри! — Билли пригнулся и схватил удилище.

Леска напряглась, натянулась и зазвенела. Удилище выгнулось в руках Билли.

— Чак, Чак, смотри, наверное, очень большая!

Придерживая катушку рукой, Билли медленно вел рыбу к причалу. Чак, отложив свою удочку, следил за борьбой Билли и рыбы.

Леска вздрагивала, натягивалась, ослабевала, но Билли все время подкручивал и подкручивал катушку, подтягивая добычу ближе. Наконец, ярдах в двенадцати от причала, рыба выпрыгнула из воды, ярко сверкнув в ослепительном солнце.

— У-у, Чак, видал, какая огромная? А ты говоришь, нам не повезет.

— Молчи, молчи, Билли, а то сорвется.

— Какого черта я буду молчать? — Билли лихорадочно крутил катушку.

Но вдруг удилище изогнулось, и рыба вновь ушла в глубину.

— Сейчас сорвется! Сейчас сорвется! — судорожно прокричал Билли. — Сорвется, Чак, она уйдет!

— Билли, на этот раз я не полезу в воду, учти. Это не тот случай, мы не на реке, здесь огромная глубина.

— Чак, ну помоги же мне! — кричал Билли.

Чак хотел было перехватить удилище из рук своего приятеля, но тот отошел в сторону.

— Не трогай, Чак, я сам, а то ты потом всем расскажешь, что вытащил эту огромную рыбу.

Билли выругался.

— Ну и сильная, ну и сволочь! Чак, мне кажется, она раз в пять сильнее меня. Как тянет!

Катушка заскрежетала, и леска начала стравливаться дальше.

— Чак! Чак! — кричал Билли. — Сейчас кончится леска, и она уйдет. Она порвет снасть!

— Да черт с ней, Билли, со снастью и с этой дурацкой рыбой.

— Чак! Чак! Так нельзя! — Билли изо всех сил тормозил быстро разматывающуюся катушку. — Чак, у меня сейчас кровь пойдет из пальцев и леска скоро кончится.

— Да брось ты, Билли, — Чак сел на горячие доски причала, — знаешь, мне даже все равно, вытащишь ты ее или нет.

— Тебе все равно, а мне нет.

Чак побежал по причалу, сокращая расстояние между собой и рыбой, которая уходила в глубину.

— Чак, она уйдет под причал, запутается и сорвется!

Рыба остановилась. Билли вновь судорожно принялся наматывать леску на катушку.

— Чак, ну помоги же мне!

— Да пошел ты к черту! Сам занимайся своей идиотской рыбой.

Билли подмотал немного лески. Его лицо обсыпали крупные капли пота, губы судорожно дергались, руки дрожали.

— Чак, она уйдет!

— Я тебе сказал, пошел к черту!

Но Билли не слышал, что ему говорил Чак, он был весь захвачен борьбой с невидимой рыбой. Вдруг у самого причала вода вспенилась, рыба высоко выпрыгнула, изогнулась в воздухе и громко шлепнулась обратно в воду, разматывая катушку. Спиннинг согнулся, катушка затрещала. Билли щелкнул тормоз, и его удилище едва не выскочило из рук.

— Какая сильная!

Но рыба, видимо, уже выдохлась. Билли, придерживая леску, начал наматывать ее на катушку. Он совершал каждое движение с большим трудом, сокращая расстояние между удилищем и рыбой.

Наконец слабеющая рыба сделала еще несколько рывков, стравила немного лески, но Билли, уже охваченный азартом, дрожащими руками подкрутил катушку, и рыба вывернулась уже на самой поверхности. Билли побежал по причалу, немного стравливая леску и ведя рыбу вдоль ряда свай.

— Только не уйди в сваи! Только не уйди в сваи! — кричал он, подбегая к самому берегу.

Чак медленно шел за ним.

— Чак! Чак! — вдруг остановился Билли, невероятно быстро вращая катушку. — Скорее, хватай ее, тут уже мелко! Хватай ее и выбрасывай на берег!

Чак посмотрел на рыбу, бьющуюся на поверхности воды, потом на Билли, на его искаженное азартом лицо, поднял руку и покрутил у виска пальцем.

— Нет, Билли, в воду я не полезу, не хочу.

— Чак, я тебя прошу, помоги!

Но Чак не ответил. Тогда Билли поднял спиннинг и вначале плавно, а потом резче вырвал рыбу из воды. Она описала широкую дугу и глухо упала на горячие доски причала. Билли подскочил к рыбе и прижал ее к доскам.

— Чак, ну и рыба! Ну и гигант! Я таких еще не ловил никогда. Посмотри, посмотри, какая у нее пасть! Посмотри, какие страшные зубы.

Чак подошел и посмотрел на рыбу, которая била хвостом о доски причала.

— Да, тебе повезло, Билли, видимо, удача и в самом деле всегда с тобой.

— Конечно, я же тебе говорил, что нам повезет и обо мне будут говорить, что я классный рыболов. Все будут рассказывать, что приехал какой-то парень из Сиднея и поймал огромную рыбу. Представляешь, как будут все мне завидовать!

— Да, Билли, ты поймал огромную рыбу.

Билли возился, извлекая из пасти крючок.

— У, черт, она даже может и палец отхватить, если сделать неосторожное движение. Даже убивать такую жалко, но придется. Чак, найди, чем ее ударить.

Чак оставался на месте. Билли вырвал крючок из пасти и отбросил в сторону. Он тяжело вздохнул и вытер тыльной стороной ладони вспотевшее лицо. Его глаза горели сумасшедшим блеском.

— Чак, это действительно лучше, чем девочки. Это то, что надо! Найди, найди же скорее, чем ее оглушить.

— Вон лежит камень, — Чак кивнул в сторону берега.

Билли перевел свой взгляд с Чака на рыбу, потом посмотрел на камни на берегу.

— Сейчас я сбегаю, а ты присмотри за ней, чтобы не соскочила в воду.

Чак подошел и стал возле рыбы, а Билли побежал по доскам причала к берегу. Чак смотрел, как тяжело открываются и закрываются жаберные крышки у рыбы, как мелко подрагивает ее полосатый хвост. Рыба еще ярко поблескивала своей чешуей.

Чак подсунул ногу под рыбу и потом носком ботинка сошвырнул ее с причала в воду. Рыба глухо шлепнулась в воду у самого берега. Она несколько мгновений неподвижно лежала на воде, потом изогнулась, судорожно ударила хвостом и в мгновение ока скрылась в глубине.

— Чак! Чах! Ты сволочь! — заорал Билли и швырнул в него белым камнем.

Чак улыбнулся.

— Билли, не расстраивайся, ты ведь поймал ее, зачем она тебе нужна?

— Но я же хотел показать Луизе, показать всем в баре, какую изловил рыбу. А ты мерзавец, Чак, ты меня подвел. Я поймал, я так хотел похвалиться, а ты взял и выпустил ее. Чак, зачем ты это сделал?

— Билли, но ведь мы не сможем ее съесть, правда?

Билли устало опустился на причал. Он обхватил голову руками, сорвал свою идиотскую кепку и, сидя, принялся топтать ее ногами.

— Чак, ты сволочь, ты мерзавец! Зачем выпустил рыбу?

— Да ладно, приятель, успокойся, что ты так расстраиваешься из-за рыбы, как будто она человек. Пускай живет, пускай радуется, плавает. Ты победил ее и радуйся, что она свободна.

— Чак, но я хотел показать всем…

— Билли, ведь я видел, что ты поймал ее, какая теперь разница, где она сейчас.

— Чак, зачем ты это сделал? Я тебе этого никогда не прощу.

— Да ладно тебе, Билли, простишь, не такой это большой грех. Тем более, я думаю, это зачтется нам там, — Чак кивнул головой в небо, — зачтется, поверь.

— Чак, зря, зря ты все это сделал.

— Ладно, приятель, может завтра ты поймаешь еще большую рыбу и я не буду выпускать ее в океан.

— Завтра нас здесь не будет и ты прекрасно об этом знаешь. Ты просто злишься на меня, Чак, и я не могу понять, за что.

— Тебе это трудно понять, Билли, — задумчиво сказал Чак, глядя на горизонт, — и боюсь, ты никогда не сможешь этого сделать.

— Вот сейчас возьму и назло тебе, Чак, пойду и напьюсь — до чертиков. Чак, я буду ходить по набережной и кричать, что мы с тобой убийцы. Все будут шарахаться от меня. Ты будешь пытаться меня угомонить, но я буду вырываться. Ты этого хочешь, Чак?

Чак молча смотрел вдаль. И Билли понял, что приятель сейчас не слышит его слов и тоже обмяк.

— Да ладно, Чак, черт с ней, с этой рыбой, не будем мы ссориться из-за ерунды, ведь правда?

— Да, из-за этого ссориться не стоит, Билли.

— Но какая огромная была рыба!.. — начал Билли и тут же оборвал себя. — Ну и черт с ней, была так была. Чак, все-таки ты лучше, чем эта рыба. Ты мне дороже, чем она, к тому же, Чак, я все еще твой должник, ведь ты же все-таки полез ночью в реку, чтобы вытащить проклятый автомобильный скат.

Стефани выехала на заезженное до блеска черное шоссе, петляющее среди скал и холмов. Она чувствовала, как ее босые ступни упираются в тугие округлые педали машины. Под палящим солнцем преодолевала она подъем за подъемом, глубоко вдыхая запах океана, принесенный легким бризом.

На мысу дорога пошла под уклон вдоль берега, и она притормозила. Воспользовавшись тем, что впереди был короткий прямой участок, Стефани придержала руль коленом, вытащила из сумки завернутую в полотенце бутылку воды. Все так же продолжая вести машину ногами, она открутила пробку и сделала несколько глубоких глотков. Шипящая вода обожгла ей горло, и приятная прохлада разлилась по всему телу.

Впереди был поворот, и Стефани, отбросив бутылку на соседнее сиденье, вновь схватила руль. Машина дернулась перед подъемом и стала преодолевать поворот за поворотом. Поднявшись на перевал, Стефани остановилась и осмотрелась.

Внизу под обрывом расстилался океан, отделенный от скал узкой полоской пляжа. Волны казались отсюда сверху совсем безобидными, они даже напоминали рябь на озере. Далеко позади остался Фрипорт, из-за холмов лишь виднелись башни церкви.

Стефани сняла джип с тормоза, и машина сама спустилась вниз по крутому склону в направлении океана. Выехав на равнину, она направилась вдоль пляжа.

Поднялся сильный ветер, высокая трава пригнулась, выстелившись по земле. Она пересекла мост через реку и на последнем прямом участке прибавила скорость. Впереди дорога вновь забирала круто вверх. Стефани решила преодолеть этот подъем с разгону.

Дорога, искаженная перспективой, казалась вертикально уходящей в небо. Стефани до отказа выжала педаль акселератора, и машина, взревев мощным двигателем, рванула вперед. Мелкие камешки с шумом полетели из-под протекторов. Ветер со свистом срывался с ветрового стекла. Стефани даже немного пригнулась, словно этот ветер бил ей в лицо.

В предвкушении взлета она сжалась, но даже не заметила, как начался подъем. Машина теряла скорость, мотор натужно ревел, и джип упрямо шел в гору.

Стефани прямо-таки уговаривала его:

— Ну, еще немного, давай, давай.

Джип, словно повинуясь ее словам, настойчиво полз в гору. Стефани казалось, что она чувствует, как машину тянет назад. Она откинулась на спинку сиденья и до боли в пальцах сжала руль.

— Еще немного, ну же, — шептала Стефани, до упора вжимая педаль газа.

Машина подрагивала, дребезжала, ревел двигатель. И вдруг Стефани вскрикнула: машина качнулась и завалилась набок. От испуга Стефани отпустила педаль газа, машина резко развернулась на месте и боком начала съезжать с откоса.

Что есть силы Стефани вцепилась в руль и глянула назад. Разгоняясь и высоко подпрыгивая, вниз летело оторвавшееся колесо ее машины. Джип почему-то выровнялся и, не слушаясь управления, покатился с горы. Он мчался все быстрее и быстрее, металл истошно скрежетал, крыло скребло по бетонному покрытию дороги.

На мгновение Стефани отпустила руки, но тут же вновь схватилась за руль.

— Боже, — прошептала она, — это все.

Стефани закрыла глаза и сильно зажмурилась.

Машина вновь качнулась, ее занесло, и она с размаху ударилась задним бампером о скалу так сильно, что Стефани чуть не выбросило из кабины.

И уже не по дороге, а по острым камням джип, подскакивая, переваливаясь и гремя, летел вниз.

Стефани не находила в себе сил, чтобы открыть глаза.

«Боже мой, сколько будет длиться это падение?!»

Машину снова подбросило, Стефани ударилась о дверцу, хрустнул замок.

Дверца открылась и со скрежетом потащилась по земле. Стефани на минуту открыла глаза, не отпуская руль. Чудом она удержалась в машине. Перед ней вырастала белая скала. Стефани попробовала вывернуть руль, но машина не слушалась управления.

Джип подбросило, на какое-то мгновение он оторвался от земли, потом вновь удар, поворот, вновь скрежет, и боком машина врезалась в скалу.

Стефани ударилась головой о руль, но нашла в себе силы, чтобы отнять разбитую голову от руля. Последнее, что она увидела — это брызги крови на ветровом стекле, глубокий обрыв и мелкие-мелкие волны далеко внизу.

Джон неподвижно сидел на белом горячем камне, любуясь переливами волн. Он как-то отстранился от всего происходящего с ним. Хоть до него и долетали крики двух рыбаков, ссорящихся на причале, но смысл слов проходил мимо его ушей.

Джон смотрел на настил причала, на извивающиеся отблески воды на почерневших старых досках. Он слышал только звуки природы: шелест волн, звонкие удары воды в металлические сваи причала. Его завораживала игра бликов на черных досках настила.

Джон встряхнул головой.

«Нет, нельзя так уходить в себя. Но почему? — спросил он сам себя. — Почему я не могу отдаться своим мыслям, чувствам? Почему я все время должен думать о Стефани? А думает ли она сейчас обо мне? Наверное, думает. А может быть, и нет. Но как об этом узнать? Вот она приедет… будет веселой, приветливой, начнет рассказывать, как хорошо ей было одной в бухте. Одной без меня. А мне? Было ли мне хорошо одному? Даже не знаю, может быть. А может, мне и плохо».

Джон сидел у самой кромки прибоя, вода накатывалась на камни, и высохшая серая галька, становилась разноцветной и искристой.

«Совсем как мозаика, — подумал Джон, — только нет такого художника, который бы делал это с таким совершенством, как волна и солнце. К тому же на такой огромной площади».

Джон нагнулся, захватил пригоршню камешков и принялся бросать их один за одним в воду. Они с шумом и шипением уходили на дно.

«Завтра волны вновь выбросят их на берег. Будут ли это те же самые камни или они станут другими? Наверное, они станут другими, — решил он, — и завтра волна сложит вновь вдоль берега гигантскую мозаику. Но это будут другие камни, хотя и останутся прежними. Они лягут на другие места и будет другая мозаика. Поменяется их смысл».

Джон увидел бледно-розовый камень и нагнулся, чтобы дотронуться до него рукой.

И вдруг в глазах у него потемнело, он вскинул руки и судорожно схватил воздух. В груди что-то оборвалось и больно кольнуло. Глаза Джона Кински оставались открытыми, но он ничего не видел.

«Вот и все, — очень спокойно подумал он, — прав был Гарди…»

Джон провалился в круговорот цветных кругов, он вздрагивал, побелевшими губами хватал воздух. Ему казалось, что земля уходит из-под него. Руки Джона загребали камешки, он пытался приподняться, но вновь падал на гальку.

Мельтешение цветных кругов перед глазами не утихало, цвета становились все более яркими, более насыщенными. В ушах стоял неимоверный гул, казалось, что на грудь упала огромная каменная плита.

Но постепенно все стало уходить куда-то в сторону. Джон почувствовал себя свободным от боли, хоть она не оставила его, но сделалась тихой, отстраненной, как будто все происходило не с ним, Джоном Кински, а с кем-то другим, совсем незнакомым ему человеком.

«Наверное, я уже умер», — так же спокойно констатировал Джон.

От этой мысли стало легко, цветная мозаика рассыпалась и вновь собралась перед глазами. Но Джон был уже совсем в другом мире. Он чувствовал мертвую зыбь во всем теле, его слегка подташнивало и все вокруг казалось каким-то чужим. Потом он передернулся, словно от прикосновения мокрого белья к коже, появилось нервное ощущение небритости, которое сменилось чувством опустошенности.

Мозаика снова рассыпалась, и на Джона наползла ночь. Он не сразу понял, что не видит самого себя, не видит своих рук, своего тела. Он существовал только в своих ощущениях и в мыслях.

Вокруг него из темноты возникали стены, на них проступали сперва тонкими линиями, а потом более отчетливо рамы картин. Тех картин, которые он давно не видел.

Из небытия выплывала мебель, тяжелые зеленые портьеры, ковры и звуки. Они тоже возникали постепенно, приходили из глубины этого забытого Джоном жилища. Он вновь был в своей прежней квартире, в той старой, где жил с Магдой и с дочерью.

Вдруг Джон ощутил запах навощенного паркета, он был чрезвычайно резким и отчетливым. Более реальным, чем все остальное. Потом запахло восковыми свечами, и Джон понял, что это не паркет, не свечи, это горят в большом камине дрова.

Огонь карабкался по сухим поленьям, облизывал их и превращал в пепел. Все происходило чрезвычайно быстро. И вот уже холодная зола лежала за решеткой камина.

Позади себя Джон услышал шаги и понял, что не может обернуться. Он хотел повернуть голову, но его взгляд оставался неподвижным.

Он видел все тот же камин и холодную золу, рассыпанную на колосниках. Шаги приближались, становились громкими и отчетливыми и вдруг затихли совсем рядом с ним. Джон почувствовал холодное прикосновение.

— Джон, это я, — услышал он голос.

— Кто?

— Это я, — прозвучало вновь.

И перед Джоном возникла рука, тонкие пальцы, длинные отполированные ногти. Рука повернулась к нему ладонью, и сверкнуло узкое обручальное кольцо.

— Это я.

— Магда? — выдохнул Джон.

— Джон, ты забыл меня.

— Я? Я никогда тебя не забывал.

— Джон, ты обманываешь, ты больше не помнишь ни меня, ни нашу дочь.

Джону стало невыносимо слышать этот голос. Ему сделалось больно, нестерпимая боль обожгла все его сознание.

— Я помню вас, Магда, я никогда не забывал.

— Раньше, Джон, ты вспоминал обо мне по ночам, а теперь нет. Я больше не слышу твоих мыслей, а слышишь ли ты мои?

Джон не знал, что ответить.

— Ты стал холодным, Джон.

Кински вновь ощутил прикосновение.

— Ты очень холодный, ты остываешь, ты превращаешься, Джон, в большой кусок льда, безразличный ко всему, кроме самого себя.

— А ты, Магда? Где ты, почему ты не показываешься?

Рука сделала легкое движение перед лицом Джона и закрыла ему глаза. И тут Джон ясно увидел: перед ним стояла женщина, ее волосы были опущены на лицо, и он не мог разобрать ее черт. На женщине не было ничего, и ее тело казалось смертельно бледным и светилось изнутри.

— Кто я? — спросила она из-под водопада волос.

— Ты — Магда, — сказал Джон.

Послышался нервный смех.

— Нет, ты не угадал.

— Ты — смерть.

— Нет, — вновь послышался смех. — Я — Магда, но ты — не Джон.

— А кто я?

— Подумай.

— Я — Джон Кински.

— Нет, неправда. Ты больше не Джон, Джон остался лежать на берегу океана возле горячего камня, похожего на череп буйвола, а ты — не Джон, точно так же, как я не Магда, — женщина откинула волосы с лица.

— Ты Стефани!

— Да, но это не мое лицо. Я его взяла в долг у твоей жены.

Женщина вновь провела ладонью перед лицом и мгновенно преобразилась: перед ним была Магда.

— Ты испугался? — засмеялась она. — Мы обе тебя любим, но от этого не легче ни мне, ни ей.

— Так легче мне, — сказал Джон, — я хочу, чтобы вы любили меня все время, а я буду любить вас.

— Так не бывает, — сказала Магда, — можно любить только кого-нибудь одного.

— Почему? Я люблю вас двоих.

— Нет, Джон, если любишь кого-то, то думаешь о нем, а думать о двух женщинах одновременно невозможно, согласись с этим.

— Что же мне тогда делать?

— Зачем? — спросила Магда.

— Что мне сделать, чтобы ты была спокойна и чтобы она была спокойна?

Магда молчала.

— Я должен умереть? — спросил Джон.

Женщина отрицательно покачала головой.

— Нет, это было бы слишком просто, Джон.

— Я должен жить?

Женщина вновь покачала головой.

— И это было бы слишком просто. Джон, ты решил, что твоя прежняя жизнь кончилась и ты начал новую. Но ты-то остался самим собой? В тебе присутствую я, дочь…

— Но теперь во мне есть Стефани — возразил Джон.

— Да, а через тебя и я вошла в нее. Неужели ты не понял, Джон, что Стефани — это тоже я?

— Но ты мертва, Магда.

Женщина вновь опустила на лицо волосы и протянула к Джону руки.

Он ощутил холод, идущий от ее ладоней и, как казалось Джону, громко закричал:

— Мама!..

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

— Пить виски с утра — скверная привычка. — Бывает и так: жил, жил человек да вдруг помер! — Билли обдумывает, как бы намазать Луизу на хлеб. — Если не считать разбитой машины и забинтованной головы, то со Стефани Харпер все в порядке. — Чаку начинает нравиться запах цветных девочек. — Даже суслику нельзя подолгу смотреть на движущиеся предметы. — Оружие в руках и мрачные мысли в голове.

— Мама!..

Его бескровные губы едва прошептали это слово. Оно прошелестело и сорвалось, сливаясь с шумом набегавшей волны.

— Какая я тебе мама? — громко, прямо в ухо Джону закричал хромой мужчина. — Парень, не надо было пить виски с утра. Не надо, это очень скверная привычка — напиваться спозаранку, тем более на таком солнце. Вот ты и отрубился. Наверное, ты начал еще вчера.

Хромой мужчина присел на корточки возле Джона и принялся трясти его за плечи:

— Очнись! Очнись! А то на этом солнце ты отдашь Богу душу.

— Душу… — повторил Джон Кински, — душу…

Он еще разговаривает! Напился и разговаривает! Во дает! — хромой огляделся по сторонам. — Эй, ребята! — громко закричал он, обращаясь к Чаку и Билли. — Это не ваш приятель так нализался?

Чак и Билли, перегнувшись через перила пристани, глянули на берег. Рядом с распростертым телом Джона Кински стоял вчерашний собутыльник Чака и звал их.

— Чего тебе? — закричал Чак.

— Да вот, ребята, может, это ваш приятель? С утра, наверное, перебрал виски, а сейчас помирает.

Чак посмотрел на Билли, тот глянул на Чака.

— Слушай, что с ним такое?

Чак пожал плечами.

— Может, действительно перебрал?

— Да нет, он не пил, я наблюдал за ним.

— Что тогда с ним могло случиться?

— Не знаю, может быть — солнечный удар, — сказал Билли.

Чак пробежал по гулкому настилу и, перепрыгнув через перила, заспешил к хромому и Джону Кински. Он стал на колени, взял руку Джона и нащупал пульс.

— Э-э, приятель, да ему совсем скверно, — он с тревогой глянул на хромого.

Тот развел руками, дескать, а я тут при чем — ваш приятель, вы его и забирайте.

— Да мы его не знаем, он из отеля. Слушай, давай посадим его.

Чак и хромой мужчина взяли Джона Кински под мышки и оттащили в тень под причал.

— Сбегай скорее в отель, позови доктора.

Хромой глянул на свою ногу.

— Ты сбегай, у тебя это получится быстрее.

Чак расстегнул пуговицы на рубахе Джона, подложил ему под голову ярко-красную кепку.

— Приятель! Приятель! — похлопал он Джона по щекам. — Очнись!

Джон слышал, как до него долетали мужские голоса, но что они говорили, он не понимал.

— Очнись! Очнись! — повторил Чак.

Билли остановился в двух шагах.

— Что с ним, Чак?

— Не знаю, наверное, прихватило сердце. У него едва прощупывается пульс.

Билли профессионально приложил два пальца к артерии на шее и глянул на свои часы.

— Ого! Да он почти мертвец, — спокойно констатировал Билли, — такое у нас было в тюрьме. Один мой приятель отрубился на прогулке, его сердце стучало точно так, как у этого.

Чак бросился к отелю. Он вбежал в широкую дверь и сразу же закричал:

— Где здесь врач? Где врач?

Портье поднялся со своего стула и испуганно глянул на Чака.

— Врач? Вторая комната по коридору.

— Срочно вызови «скорую»!

— А что такое? Что, ваш приятель сломал ногу? — портье попытался улыбнуться.

— Да нет, с моим приятелем все в порядке. Вашему постояльцу плохо.

— Постояльцу? Мистеру Кински?

— Ну да, наверное, мистеру Кински или черт его знает как его там… Возле причала.

Портье, вместо того чтобы броситься к телефону, подошел к двери и выглянул на улицу. Он увидел Билли и хромого, которые стояли у причала возле неподвижно лежащего Джона Кински.

Через полчаса немолодой врач со старомодным саквояжем в руке вышел из номера Джона Кински и спустился в бар. За столиком сидели Чак, Билли, хромой, а рядом с ними примостилась на краешке стула Луиза.

Все четверо вопросительно посмотрели на доктора. Тот пожал плечами.

— Ну, что я могу вам сказать, господа, такое иногда бывает. Солнце… Возможно, он вчера перепил виски и вот результат — слегка зашалило сердце. Это, думаю, не смертельно.

— Какое к черту сердце! — сказал хромой. — Скорее всего, он перебрал виски и перегрелся на солнце. И ходят же, придурки, без кепки! Я себе никогда этого не позволяю, — он погладил измятую шляпу на своем колене. — И ты молодец, — он обратился к Чаку, — кепку надел, а то мог бы лежать сейчас на причале.

Луиза посмотрела на Билли, тот пожал плечами.

— Да, я тоже думаю, что ему солнце напекло голову. Он сидел неподвижно, наверное, целый час, пока я выуживал огромную рыбу. Ты бы только видела, какую я поймал рыбу! Это был настоящий гигант, крокодил. Я думаю, что никто еще у вас никогда не ловил таких больших рыб, правда, Чак?

— Да, Билли. Луиза, он действительно поймал огромную рыбу.

— Ты бы видел, что он вытворял вчера! — смеясь, сказал Луиза.

— А что он такое вытворял вчера? — поинтересовался хромой.

— А вам это не обязательно знать. У вас все равно не получится.

Мужчина мерзко захихикал. Чак засмеялся громко, на весь бар. Билли даже покраснел от удовольствия — он любил, когда женщины его хвалят.

— Послушайте, — поинтересовался врач, — а где его жена?

Чак и Билли напряглись. Луиза заметила, как дрогнули пальцы Билли и как Чак сжал кулаки.

— Его жена. Это такая симпатичная женщина? — спросил хромой, обращаясь к Луизе.

— Ну да, миссис Харпер, она очень красивая. У нас давно уже в отеле не было такой красивой женщины.

— Она села на машину и куда-то поехала, — сказал Билли, — это было, когда мы с тобой, Луиза, болтали в баре, помнишь?

— Да, да, помню, болтали.

— Ты тогда еще разговаривала с Чаком, ведь правда, Чак?

— Да, было такое, — Чак одним глотком допил виски из своего стакана.

Хромой вопросительно посмотрел на бутыль, которая стояла рядом с Чаком. Билли взял бутылку, налил из нее в стакан и подтолкнул его хромому. Тот судорожно схватил его, но не расплескал ни капли и опрокинул в рот.

— Луиза, а ты выпьешь?

— Ты что? Я только после работы могу выпить, у меня такой закон, после работы могу выпить сколько угодно, а сейчас ни капли.

— Доктор, — Чак громко, через весь бар, позвал пожилого врача, — может, и вы выпьете с нами за здоровье мистера Кински или как там его?

— Да-да, мистера Кински, — врач подошел к их компании.

Луиза быстро сбегала к стойке, принесла стакан.

— Мне еще, пожалуйста, минералки, если она у вас, конечно, холодная, лучше — ледяную, — попросил врач.

— Секундочку, — Луиза прибежала с бутылкой, покрытой бисеринками влаги.

Доктор отпил немного, потом опустошил почти целую бутылку минеральной, раскланялся с мужчинами, приветливо кивнул Луизе и вышел из бара.

— Представляешь, Луиза, жил, жил человек, хороший веселый, общительный, богатый, а вот так посидел, позавтракал, вышел на бережок и вдруг помер.

— Да что, Билли, успокойся, ведь он не помер.

— Ну да, не помер, а мог и помереть — ударился бы головой об этот большой белый камень, раскроил бы череп и помер.

— Слушай, угомонись, — зло сказал Чак.

— Конечно, я могу заткнуться, но почему я не имею права порассуждать?

— Билли, мне совсем не нравятся твои рассуждения.

— Не нравятся, тогда иди к стойке и работай. Что ты здесь расселась? Ведь ты на работе не пьешь.

Луиза обиженно поднялась из-за стола и, вихляя бедрами, направилась к своему рабочему месту.

— Зря ты так, — сказал хромой, обращаясь к Билли.

— Что зря?

— Ну зря, хорошая девчонка, очень даже аппетитная.

— Аппетитная, это я и без тебя знаю, что она аппетитная. Знаешь, такая аппетитная, что даже можно намазывать на хлеб.

Хромой ехидно ухмыльнулся.

— А ты что, пробовал?

— Конечно, — Билли расплылся в самодовольной улыбке, — я вчера с ней такое выделывал, что тебе и не снилось.

— Ну что ж, я рад за тебя. Хотя с виду ты далеко не жеребец.

— Это-то он не жеребец? — Чак толкнул в плечо Билли, — по-моему, самый настоящий, к тому же племенной.

А вот эта шутка Билли уже не понравилась — здесь был явный перебор, и он недовольно посмотрел на своего приятеля.

Мужчины еще раз наполнили стаканы, выпили. Хромой, поняв, что ему больше не нальют, поднялся, распрощался и, припадая на правую ногу, двинулся к выходу.

— Мы еще с тобой встретимся! — крикнул ему вдогонку Чак.

— Конечно, я же тебе обещал дать свой катер, если надо. Поплавай, можешь даже половить рыбу, можешь даже его разбить — он застрахован.

— Разбить — это я всегда пожалуйста, — Билли помахал рукой ковыляющему мужчине.

Тот не ответил и покинул отель.

— Слушай, Билли, а что с ним такое? — глядя прямо в глаза приятелю, спросил Чак.

— А черт его знает. Не могу сказать, но мне кажется, он чуть не отдал концы.

— Да, и у меня такое чувство. Представь себе, и без нашей помощи.

— Ты думаешь, без нашей помощи? — Чак вновь пристально посмотрел в глаза Билли.

— Ну, а что мы делали? Ловили рыбу, кричали, ругались, ты, сволочь, отпустил добычу в океан.

— Да нет, я, Билли, думаю о другом.

— О чем это?

— Возможно, Кински почувствовал — что-то произошло с его женой и ему стало плохо.

— А что, такое бывает? — спросил Билли.

— Думаю, что бывает, но не у таких твердокожих, как ты.

— Ты, наверное, Чак, думаешь, что очень чувствительный?

— Да нет, я ничего не думаю, мне просто скверно. Скверно до чертиков, наверное, я сегодня напьюсь.

— О! Вот это мысль. Мне она нравится. А можно, я напьюсь вместе с тобой?

— Посмотрим. Надо еще дожить до вечера. Может, нам придется сматывать удочки и уезжать отсюда как можно дальше и скорее.

— Не хотелось бы. Я люблю, когда на меня ругаются девицы — видишь, как надулась Луиза, смотри, как у нее вздымается грудь. Меня это очень возбуждает.

— Ты опять за свое, Билли, ты несносный.

— Будет тебе, Чак, все нормально.

— Смотри! — вдруг сказал Чак, толкнув Билли ногой под столом.

Билли сразу же осекся и повернулся к двери. В бар зашел Джон Кински. Его лицо было бледным, но шел он уверенно и как будто бы с ним ничего не случилось.

Луиза замерла за стойкой со стаканом в руке: она смотрела на Джона Кински так, словно перед ней было привидение.

Джон улыбнулся.

— Мне два виски, только со льдом.

— Мистер Кински, может, не надо?

Но тот остановил ее движением руки.

— Я не для себя.

Луиза растерянно огляделась по сторонам, но Джон тут же уточнил:

— Я хочу угостить вот этих парней за то, что они помогли затащить меня в номер.

Джон подошел к столу, за которым сидели Чак и Билли.

— Меня зовут Джон Кински, — сказал он и протянул им свою холодную руку.

Первым ее пожал Чак, за ним Билли.

— Не стоит благодарности, — Билли пригласил Джона Кински присаживаться, но тот отказался.

— Я уже успел поговорить с портье, а теперь прошу и вас: ничего не говорите моей жене о том, что со мной случилось.

Чак, Билли и Луиза переглянулись.

— Ну, конечно, мистер Кински, — сказал Чак.

— Мистер Кински, — сказала Луиза, — я все-таки думаю, вам будет лучше самому сказать ей, потому что кто-нибудь обязательно проболтается.

— Я об этом подумал, — слегка улыбнулся Джон, — мы, скорее всего, сегодня же с ней уедем.

— Это правильное решение, — оживился Билли, — здесь такое солнце… Лучше всего сменить обстановку.

Чак недоуменно посмотрел на своего приятеля.

— Билли, — он допил виски, оставив на дне стакана кубики льда, — по-моему, нам нужно пройтись.

Чак поднялся из-за стола.

Но тут возле отеля остановился тяжелый грузовик. За ним на длинном тросе тянулся джип с надписью на дверце «Гараж Томпсона». У Чака все похолодело внутри.

Дверца грузовика раскрылась, молодой темнокожий шофер обежал машину, распахнул вторую дверцу и помог спуститься из кабины на землю женщине с забинтованной головой. Она сразу же качнулась, и парень поддержал ее под руку.

— Стефани! — крикнул Джон и бросился навстречу своей жене.

Он прижал ее к себе и принялся ощупывать ее голову.

— Что случилось, Стефани?

— Ничего, — прошептала она, — ничего не случилось, я просто чуть не погибла.

— С тобой все в порядке?

— Почти, — кивнула Стефани, — только ужасно болит голова и плечо.

— Нужно позвать доктора!

— Да нет, Джон, все в порядке. Мы уже были у врача. Мне просто нужно лечь, а потом делай, что хочешь.

Джон, поддерживая Стефани под руку, провел ее в отель. Чак и Билли молча стояли, облокотясь о поручни террасы.

Шофер отвязал трос от джипа и забросил его в кузов грузовика. Он, перекидывая зажженную сигарету из одного уголка рта в другой, сказал:

— Представляете, парни, я такого никогда не видел. Ее джип висел над пропастью, а сама она была без сознания. Казалось, дунь ветер — и машина сорвется. Хорошо, что я поссорился с женой и уехал из дому немного раньше, чем собирался.

— Да-а, — протяжно сказал Билли, — всякое бывает. А чего ее занесло к обрыву?

— Оторвалось колесо, — развел руками темнокожий шофер. — Там крутой подъем и ни одного года не обходится без аварий. В прошлом году у приезжего на спуске тоже отказали тормоза, но тот разбился в лепешку — чуть сложили. А эта женщина, наверное, родилась с серебряной ложкой во рту. Она проехала ярдов двести, царапая бетон крылом. Смотрите, как помяло машину, а ей хоть бы что — пара царапин.

— Пара царапин? — переспросил Чак.

— Конечно, она больше перепугалась, чем пострадала. Как ненадежны эти машины, которые дают напрокат! Вот моя машина — другое дело, я каждую гайку в ней проверяю сам, да и дороги тут, будь они прокляты…

Парень сел в машину и уехал. Чак проводил его машину задумчивым взглядом. На стоянке остались стоять только зеленый «форд» и покореженный джип из гаража Томпсона.

Билли нервно барабанил пальцами по перилам.

— Что скажешь? — спросил Чак.

— Скажу, что снова ничего не получилось, — Билли закусил губу. — Но в следующий раз…

Чак оборвал его.

— Что в следующий раз?

— В следующий раз я сделаю такое, что чертям станет тошно.

— Ты уже два раза сделал, а тошно стало только мне и тебе. Так что в следующий раз буду действовать только я, Билли, я один. А ты, если хочешь, можешь отправляться в Сидней.

Билли зло выругался, а потом махнул рукой.

— Знаешь, Чак, она, наверное, точно родилась с серебряной ложкой во рту.

— Скорее всего, с золотой, — улыбнулся Чак.

— Черт ее знает! — Билли уселся на перила.

Его короткие ноги даже не доставали до пола.

— Ты, Чак, сегодня напьешься?

— Конечно, — кивнул тот.

— А девочки?

— И девочек тоже напою.

— Ну, тогда я пойду скажу Луизе, чтобы пригласила свою подругу, — Билли спрыгнул с перил, — для тебя, Чак. Ведь тебе очень нравится запах цветных.

— Сегодня мне все нравится, — холодно ответил приятелю Чак.

Стефани, подложив подушку, сидела на диване со стаканом виски в руке. На дне стакана позвякивали мелкие кусочки льда.

— Чертова машина! — первое, что сказала Стефани.

— Машина, наверное, ни при чем, Стефани.

— Как это ни при чем?

— Мне кажется, что тебе не стоило садиться за руль. Ведь ты не привыкла водить автомобиль сама, за тебя это делали шоферы.

— Да, Джон, наверное, ты прав, мне не стоило садиться за руль, лучше бы машину вел ты.

Джон, не поворачиваясь к жене, смотрел на покореженный джип.

— Я такое пережила, когда оторвалось колесо и машина начала скатываться вниз! Но я ничего, Джон, не могла сделать, меня буквально парализовало. Я вцепилась в руль и молила Бога, чтобы машина остановилась, а она падала, падала, падала… Я ничего не могла сделать, я даже не успела подумать о том, что можно выпрыгнуть, хотя дверца, насколько я помню, открылась сама.

— Такое бывает, я это знаю.

— Что ты знаешь, Джон?

— Я знаю, что такое автомобильная авария.

— Откуда? Ведь тебя не было со мной?

— Стефани, в моей жизни была одна страшная авария. Я давно хотел тебе об этом рассказать, но не было подходящего случая.

— У тебя? У тебя была авария?

— Да, я после нее чуть не погиб. Я несколько месяцев ничего не видел и лежал с забинтованной головой — вот почти как ты сейчас, только без сознания. А когда пришло сознание, то перед глазами — полная темнота, и я узнал, что моя жена и дочь погибли в той проклятой аварии.

— Ты вел машину?

— Да, Стефани, я вел машину. Выскочили два каких-то придурка-велосипедиста, и я свернул в сторону. Это было ужасно. Но самое ужасное началось потом.

— Я понимаю, Джон, — тихо проговорила Стефани.

— Нет, этого никто не может понять, это было действительно ужасно. Я как будто провалился в черную бездонную пропасть, не было ни просвета. А потом, когда сорвали эти идиотские повязки и бинты, я не мог работать целый год. Представь, я целый год не мог прикасаться к полотну. Мне казалось, что я сошел с ума, что из меня выкачали всю кровь. Я сидел в мастерской на стуле и смотрел на стену. Я снял со стен все картины — они меня раздражали. Я сидел и молчал, молчал почти целый год.

— Джон, подойди ко мне.

Джон оторвался от окна, подошел к Стефани и присел на край дивана. Она взяла его руку и нежно погладила.

— Джон, успокойся, не волнуйся.

— Сейчас, Стефани, я уже успокоился. Но тогда, поверь, это было ужасно.

— Верю, верю. Ведь что-то похожее было и со мной — я тебе рассказывала — помнишь? Об этой страшной реке, об иле и крокодилах, о старом отшельнике… Но видишь, я нашла в себе силы и ты нашел, значит, мы с тобой сильные люди.

— Да нет, Стефани, ты никогда не поймешь меня, ты не знаешь, что такое потерять себя и потерять всю семью.

— Мне очень жаль, — сказала Стефани, — что я заставила тебя вспомнить это.

— А я, — Джон тяжело вздохнул, — никогда об этом не забывал.

Чтобы как-то оборвать этот тяжелый разговор, Джон спросил:

— Стефани, а ты нашла ту бухту?

— Какую бухту?

— Ту, о которой ты мне рассказывала, ту, где никогда нет волн.

— Я не доехала до нее, и мне туда совершенно не хочется.

— Ты думаешь, Стефани, нам стоит вернуться?

— Я сейчас вообще ни о чем не могу думать, но знаю точно: возвращаться еще рано. Мне хочется уехать куда-нибудь где не будет вообще никого — только я и ты.

— Стефани, я думал о том же самом, но меня остановило только одно…

— Что же?

— Я подумал о том, кто нам будет готовить? Ведь ты совсем не умеешь, а то, что смогу приготовить я — ты есть не станешь.

Стефани улыбнулась.

— Думаю, мы все-таки не умрем с голоду. Сейчас нужно только лечь и успокоиться, забыть приключение.

— Я чувствую себя виноватым, — сказал Джон, — потому, что не поехал с тобой.

— Если хочешь искупить свою вину, — улыбнулась Стефани, — то сходи в бар и принеси мне холодного вина.

— Какого?

— Все равно.

— Тебе, Стефани, все равно, что пить?

— Нет, Джон, я не собираюсь пить, я просто приложу холодный стакан к своему разбитому лбу.

Джон улыбнулся.

— Хорошо, тогда я принесу и себе, но свое вино я все-таки выпью.

Он вышел из номера.

Стефани удобнее устроилась на диване. Она понимала, что если ляжет, то усталость не даст ей подняться вновь.

Зазвонил телефон. Она потянулась рукой к трубке и медленно поднесла ее к уху.

— Я вас слушаю.

— Это говорит доктор Годхайм.

— Слушаю вас, доктор, — растерянно произнесла Стефани, думая о том, что кто-то уже успел рассказать местному врачу о ее аварии, но абсолютно неожиданно услышала:

— Как чувствует себя мистер Кински?

— Мистер Кински? — задумалась Стефани. — По-моему, прекрасно.

— Так ему уже лучше?

— Да.

— Простите, но с кем я разговариваю?

— Это его жена.

— Миссис Кински, так ему уже лучше?

Стефани не стала исправлять ошибку доктора.

— А почему, собственно говоря, ему должно быть плохо? Плохо мне, а не ему.

— Извините, но я не совсем понимаю, в чем дело, — признался доктор Годхайм, — я полтора часа тому назад сделал внутривенную инъекцию мистеру Кински, потому что его состояние внушало мне серьезные опасения.

— Извините, теперь я уже не понимаю, в чем дело, — сказала Стефани. — Меня здесь не было, и что-то произошло с мужем?

На другом конце трубки воцарилось молчание, и наконец доктор Годхайм сказал:

— Ваш муж потерял сознание на берегу.

— И что? — спросила Стефани.

— Как что? Вызвали меня, я сделал ему внутривенную инъекцию, его занесли в номер. Я предлагал, чтобы мистера Кински увезли в больницу, но он отказался.

— Отказался?

— Отказался наотрез. Очень категорично. Он сказал, что это легкое недомогание.

— А вы, мистер Годхайм, что вы думаете?

— Мне тяжело сразу поставить точный диагноз и ответить на ваш вопрос. Но скорее всего — сердечная недостаточность.

— Это очень серьезно?

— Я не могу ответить на ваш вопрос, я не могу сказать, насколько это серьезно, но все, что связано с сердцем — всегда серьезно. Вам не мешало бы принять меры.

— Какие меры?

— Во-первых, вашему мужу нельзя перегреваться на солнце, нельзя употреблять алкоголь, нельзя курить. Если он позволяет себе употребление алкоголя, то его нужно ограничить до минимума.

— Но ведь он мне никогда ничего не говорил, доктор.

— Возможно, возможно, миссис Кински.

— Не знаю…

— Так вы говорите, ему лучше? Он лежит?

— Да нет, доктор, он ушел в бар.

— В бар? — доктор настороженно ждал ответа.

— Ну да, в бар, я попросила его принести мне стакан холодного вина.

— Миссис Кински, я посоветовал бы вашему мужу серьезно обследоваться. Шутки с сердцем могут очень скверно закончиться. Я уже пожилой человек, и у меня большая практика. Я просто вам настоятельно советую.

— Спасибо, доктор Годхайм.

— Всего доброго, миссис Кински. Если что-нибудь случится — звоните, всегда буду рад помочь.

— Спасибо, — проговорила Стефани Харпер, медленно опуская трубку.

Она прижалась спиной к подушке.

— Боже мой, — прошептала она, — почему он мне ничего не сказал, ни одного слова. Ведь ему тоже было плохо, как и мне, в одно и то же время. Неужели это как-то связано? — Стефани приложила руку ко лбу.

Она вновь почувствовала, как болит голова.

«Сейчас, когда придет Джон, я обязательно должна с ним поговорить. Поговорить надо серьезно. Мне все это очень не нравится. Почему он не договаривает? Почему не рассказал мне о том, что случилось с ним? Наверное, жалеет меня и не хотел расстраивать. Какой же он все-таки добрый».

Дверь номера открылась, и вошел Джон с двумя высокими бокалами вина.

— Джон, только что звонил доктор Годхайм.

— Доктор Годхайм, — повторил Джон, протягивая бокал Стефани.

— Да, звонил доктор Годхайм.

Джон сел в кресло и пожал плечами.

— И ты ничего не хочешь мне сказать, Джон?

— Но ведь ты, Стефани, и так все знаешь. Я думаю, доктор рассказал тебе все куда более подробно, чем мне.

— Но, Джон, почему я должна узнавать все от доктора, а не от тебя?

— Почему от доктора? Потому что он доктор, я ведь не врач и ничего в этом не понимаю. Хочешь, Стефани, я расскажу тебе о живописи? Вот там я профессионал и кое-что понимаю.

— Джон, не уходи от разговора, не уходи. Что с тобой случилось?

Джон сделал судорожный глоток, ему показалось, что вино застряло где-то в середине груди и не проходит.

— Я не знаю, Стефани, что тебе сказать.

— Как это не знаешь? Тебе было плохо?

— Да, мне было не очень хорошо, но сейчас уже все прошло.

— Джон…

— Стефани, тебе было куда хуже моего. Ты могла погибнуть, а я просто потерял сознание.

— Он просто потерял сознание… — Стефани чуть не вскочила с дивана.

— Да, я сидел на берегу, любовался переливами волн, и у меня закружилась голова, случился обморок. А здесь подняли такую панику. И ты, Стефани, ты же умная женщина, зачем паника?

— Какая паника, Джон? Я хочу знать все.

— Все? Все, Стефани, не может знать никто. Вернее, все знает Бог, да и то, если он существует.

— Ты все-таки уходишь от разговора, Джон, что с тобой случилось в самом деле? Я же волнуюсь.

— Не надо волноваться, Стефани. Просто закружилась голова, на солнце перегрелся. Хочешь, я объясню тебе, как это происходит.

— Только не надо говорить мне ерунды. Ты бы не мог по делу?

— Стефани, ты, наверное, знаешь, что нельзя подолгу смотреть на движущиеся предметы.

— О чем это ты?

— Из-за этого я потерял сознание. Со мной случилось то, что бывает с сусликом.

— С каким еще сусликом? — изумилась Стефани.

— С самым обыкновенным сусликом. С сусликом, который живет возле железной дороги.

— Какие суслики? Джон, ты что говоришь?

— Ты просила меня рассказать, что со мной случилось. И я пытаюсь тебе втолковать. Представь себе, возле железной дороги живет суслик. Проходит поезд, суслик вылезает из норки, становится на задние лапки…

Джон вышел на середину номера и с бокалом в руках изобразил, как стоит суслик.

— …и смотрит на мелькающие вагоны. А они мелькают, мелькают, глупый суслик крутит головкой из стороны в сторону, провожая каждый вагон взглядом. Когда поезд проходит, голова у него настолько закружена, что он теряет сознание и падает…

Джон картинно рухнул на пол.

— И тут к нему можно подойти и взять в руки. Я так делал в детстве.

Стефани не выдержала и рассмеялась.

— Теперь я вижу, Джон, что с тобой все в порядке. Но завтра мы с тобой уедем в Сидней, я покажу тебя своему врачу.

Джон сел рядом со Стефани.

— Куда ты спешишь, Стефани? Я вижу, ты нашла очень удобный повод снова вернуться к работе. Делаешь вид, будто озабочена мной, а сама только и думаешь о том, как бы скорее усесться в свое президентское кресло.

Стефани вспылила.

— Джон, как ты можешь так говорить? Я сейчас думаю только о тебе. А ты стараешься меня обидеть.

— Ладно, Стефани, прости меня, если я сказал что-нибудь не то, но смысл моих слов правильный?

— Не совсем. Джон, я думаю прежде всего о тебе и о себе, конечно, не забываю. Мне уже трудно представить свою жизнь без тебя.

— Мне тоже, — сказал Джон, — и поэтому я хочу как можно дольше побыть с тобой, чтобы нам никто не мешал и чтобы мы в конце концов могли поговорить с тобой по-настоящему, так, чтобы не оставалось между нами никаких недомолвок.

— Да, — вздохнула Стефани, — это было бы прекрасно.

— И тогда бы мы с тобой могли молчать. Мы бы знали друг о друге все, что необходимо. Мы понимали бы друг друга без слов. А для этого, Стефани, нам нужно побыть вдвоем, вместе. И никакие аварии, никакие неприятности не должны нам помешать, потому что больше у нас, может быть, не будет такой возможности.

— Почему не будет, Джон? Ты что, собрался умирать?

— Ты же мне не разрешишь умирать, Стефани.

— А ты хотел бы?

— Конечно, — задумчиво сказал Джон, — я хотел бы умереть.

— Ты — эгоист, — улыбнулась Стефани, — ты думаешь только о себе и не хочешь подумать обо мне.

— Нет, Стефани, — Джон повторил ее недавние слова, — я хотел бы, чтобы мы умерли в один день.

— Так вот сегодня, мне кажется, — произнесла Стефани, — мы с тобой оба были не так уж далеки от этого.

— Да, — вздохнул Джон, — наверное, это был тот самый день. Мы должны были умереть. Но мы оказались порознь и поэтому судьба оставила нас живыми.

Стефани положила свою руку на плечо мужа.

— Мы с тобой теперь всегда будем говорить друг другу правду и ничего не утаивать?

— Конечно, — кивнул Джон.

— Тогда я признаюсь тебе в одной страшной вещи.

Джон удивленно посмотрел на жену. По ее тону он понял, что сейчас Стефани скажет что-нибудь такое, что ее волнует по-настоящему. Но все-таки пошутил.

— Стефани, неужели ты изменила мне?

— Это не было бы большой трагедией, — улыбнулась Стефани, — но я сделала то, чего не делала с самого детства.

— И чего же ты не делала с самого детства? Хочешь, я угадаю?

— Нет, этого ты не угадаешь. Я забралась в твой саквояж.

— И что? — Джон спокойно смотрел в глаза жене.

— Джон, я нашла у тебя револьвер, и я очень хочу знать, зачем он тебе. Я испугалась, у меня даже мурашки побежали по спине.

— Стефани, дорогая, ты что, думаешь, я хочу тебя застрелить?

— Нет, Джон. Я просто хотела бы знать, зачем ты возишь с собой оружие?

Джон не нашелся, что ответить. Он пожал плечами, посмотрел в окно. Потом заглянул в бокал, который держал в руке.

— Не знаю, Стефани, я просто не знаю, что тебе ответить.

— Нет, Джон, ты знаешь, но не хочешь в чем-то признаться мне.

— Стефани, а зачем ты носишь украшения, наряды?

— Но револьвер — это не украшение.

— Почему? Может, я захотел поиграть в ковбоя, в частного детектива и ношу с собой револьвер.

— Нет, Джон, ты что-то от меня скрываешь. Ведь он заряжен.

— Да, заряжен. Зачем оружие, которое не заряжено и не может стрелять?

— Джон, ты уходишь от ответа, от честного ответа.

— Стефани, если бы я знал, то сказал бы тебе. Обязательно. Но я не знаю. Это получилось как-то механически, я бросил его в саквояж, вытащив из ящика письменного стола. Я даже сам не знаю, зачем его положил.

— Джон, послушай, ты знаешь, что я сделала?

— Что?

— Твой револьвер не выстрелит.

— Как это не выстрелит?

— Я из всех патронов высыпала порох.

— Ты, Стефани Харпер, умудрилась из всех патронов высыпать порох?

— Да, Джон. Ты тогда куда-то ушел, я расковыряла патроны и высыпала порох. А пустые пули вставила на место. Знаешь, я очень боялась за тебя.

— Стефани, ты что?

От слов жены Джону сделалось как-то легко и хорошо. Он понял, что Стефани волнуется за его жизнь. И что в глубине души она догадалась, зачем он возит с собой револьвер, зачем ему нужно оружие, и такое объяснение без слов его вполне устроило.

Он нежно обнял Стефани за плечи и поцеловал в губы. Стефани чуточку виновато, но радостно улыбнулась ему в ответ.

— Джон, теперь ты из этого револьвера не сможешь убить меня? Не сможешь, да?

— Да уж, теперь этим револьвером уже ничего невозможно будет сделать. Единственное, для чего он годен — это колоть орехи. У него тяжелая рукоятка.

— Отличная мысль, Джон. Мы будем колоть орехи револьвером. Это принесет нам радость и удовольствие.

— Да, будем колоть им орехи. А если хочешь, мы можем выбросить его в океан. Пойдем на пирс и выбросим его подальше в океан.

— Хочу. Я хочу, Джон, чтобы мы выбросили его в океан. И чтобы никогда больше у тебя не было оружия в руках и плохих мыслей в голове одновременно. Я не хочу, чтобы у нас было оружие! Давай пойдем и бросим его в океан!

— Давай! — сказал Джон и погладил Стефани по щеке. — Хочешь, мы пойдем после обеда? Ты немного полежишь, придешь в себя… Мы пойдем на причал и выбросим револьвер в океан.

— Хорошо! Хорошо, Джон, мы так и сделаем.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

— Чем можно заниматься на террасе бара, особенно вдвоем? — Почему Чак и Билли не смогли совершить ничего геройского? Им просто не везет? — Спор о том, что лучше, обрезание или отрезание. — История о том, как Билли чуть не женился. — После пережитых опасностей всегда хороший аппетит. — Есть ли женщины красивее Стефани Харпер? — Неожиданная встреча двух старых друзей. — Самюэль Лэм и Джон Кински обмениваются комплиментами. — Приглашение в горы, от которого невозможно отказаться.

Вечер опускался на Фрипорт незаметно и постепенно. Небо набирало глубину и плотный ультрамариновый цвет. На небосводе загорались крупные южные звезды. Океан присмирел, и теперь его волны едва накатывались на песчаный пляж…

Чак и Билли сидели в баре на открытой террасе возле самого парапета.

Чак забросил ноги на перила и крутил в руках стакан тонкого стекла.

Билли недовольно морщился. Казалось, его сегодня раздражает все на свете. Он то и дело поглядывал на двери бара, ожидая, когда же наконец освободится Луиза.

Но девушка почти совсем не смотрела в его сторону. Она, в свою очередь, делала вид, что страшно занята. Проверяла бутылки, пересчитывала выручку…

А потом, когда уже совсем не знала, чем себя занять, взяла грубую джутовую тряпку и стала натирать ею мраморную стойку.

— Чак, — вздохнув, сказал Билли, — по-моему, во Фрипорте нами начинают быть недовольны.

Чак слегка приподнял съехавшую на глаза шляпу и посмотрел на своего приятеля.

— Значит, в этом виноваты мы сами, — Билли усмехнулся.

— Мы с тобой, Чак, не совершили еще ничего геройского. Если не считать выловленную мной рыбу… Но ты, гад, уничтожил мою славу, не дав ей разойтись по всему побережью.

— Из-за этого бы девушки не стали смотреть на тебя более вожделенно, — возразил ему Чак. — Тут дело, должно быть, в другом. Просто нам, Билли, перестало везти.

— Мне! Мне перестало везти, — как-то оживился Билли. — Ты, Чак, еще ничего не успел сделать… А может, это даже и к лучшему.

Чак вновь надвинул шляпу на глаза.

— Какой-то ты сегодня вялый, — Билли попробовал расшевелить своего приятеля.

— Мне так больше нравится.

Билли насторожился.

— А может, ты позвонил домой? Плохие известия? А, Чак?

— Да нет, никуда я не звонил… Я бы почувствовал, если бы дома что-то случилось. А так, ты видишь, я спокоен.

Чак выставил вперед руку и показал пальцы, которые даже не подрагивали.

— Это не аргумент, — поджав губы, сказал Билли. — Я тоже могу что-нибудь выставить. И оно дрожать совсем не будет.

— Это ты выставишь в другом месте! Меня такими вещами не заинтересуешь, Билли.

Билли, поняв, что к Чаку сейчас лучше не приставать, повернулся к Луизе.

Девушка до этого искоса смотрела на него. Но лишь только Билли обратил на нее внимание, отвела взгляд в сторону.

— Эй! Луиза! — крикнул Билли.

Девушка будто от чего-то опомнилась.

— Что?

— Ты скоро освободишься? Видишь, мой друг скучает!

— А я и не нанималась его развлекать, — отрезала девушка.

— А твоя подруга хоть придет сегодня? — поинтересовался Билли.

Луиза пожала плечами.

— Я ей показывала Чака издали, и она сказала, что подумает.

— Подумает… — передразнил Билли, — какого черта здесь думать?! Видишь, как он скучает?

— А мне какое дело?

— Да ладно, Луиза, не показывай ты мне свой характер, я его прекрасно изучил. Ты мне лучше скажи, скоро освободишься или нет?

— Билли, еще не приходили ужинать мистер Кински с женой.

— А может, они вообще не придут? — предположил Билли. — Может быть, они вообще не могут подняться с кровати. Ведь один пережил сердечный приступ, а вторая разбила себе голову!

— Да нет! — ответила Луиза. — Мистер Кински звонил и сказал, что они с женой спустятся к ужину.

— А, черт! Не везет! — стукнул себя кулаком по колену Билли. — Всегда нам с тобой, Чак, не везет!

— Что ты имеешь в виду? — меланхолично переспросил его друг.

— Да все, Чак! Абсолютно все! Нам с тобой, Чак, перестало везти.

— Ты бы лучше помолчал! — предостерег своего друга Чак.

Билли ненадолго замолчал, а потом вновь оживился.

— Я слышу шаги…

Чак прислушался.

— У тебя, Билли, начались звуковые галлюцинации.

— Да это ты глухой, Чак! А я слышу отлично! Мужские и женские…

Билли приложился ухом к поручням террасы.

— А ты, Билли, часом не слышишь, как растет трава?! — спросил язвительно Чак.

— Нет. Но я слышу, как у них в сумке шелестят доллары.

— Ты уже совсем, как слепой туземец. Скоро начнешь рассказывать истории про черных пауков.

Чак схватил Билли за шиворот и оторвал его голову от поручней.

Но Билли на него был не в обиде.

— Кстати, могу и рассказать! Только не про черных пауков, а про черных девушек. Этот такие создания!.. У меня однажды были две кенийки… Или…

Билли задумался.

— Нет, Чак, врать не буду, третьей не было. Были две. Они ни слова не говорили по-английски, а изъяснялись на каком-то своем тарабарском языке… Повторять за ними, Чак, это просто вывихнуть язык… Но трахались они так, что тут им объяснять ничего не приходилось! Они словно бы читали мои мысли. Такого больше у меня в жизни никогда не было… К тому же, как потом выяснилось, одна из них была дочерью какого-то вождя. А вторая ее служанкой. А я-то, Чак, по своей наивности, сначала принял служанку за госпожу…

— Почему? — лениво поинтересовался Чак.

— Потому что она трахалась лучше.

— Билли, по приезде в Сидней я обязательно покажу тебя врачу.

Билли покосился на Чака.

— Это еще зачем?

— Я попрошу сделать тебе обрезание.

— Я же не мусульманин… Или иудей, — обиделся Билли.

— Я, может быть, не совсем правильно выразился, — сказал Чак. — Не обрезание, а отрезание…

— Чак, сделай ты его лучше себе. И клянусь — никто этого не заметит. Потому что у тебя есть одна абсолютно не нужная тебе вещь, которой ты совершенно не умеешь пользоваться. Или не хочешь… Я уж не знаю.

Чак засмеялся. Все-таки Билли иногда мог его развеселить.

— Ты смеешься, Чак! В самом деле, ты смеешься! — воодушевился Билли. — Ну, Луиза, звони своей цветной подруге. Чак смеется, а это значит, что ни одна подруга не сможет устоять против его чар.

Луиза вышла из-за стойки и встала возле Чака, облокотившись о поручни.

Чак смеялся так заразительно, что улыбка появилась и на лице девушки. И даже, когда Чак смолк, Луиза все еще продолжала улыбаться.

— Я смотрю на тебя и теперь в самом деле верю, что ты психиатр. А раньше не верила. Думала, что ты такой же шалопай, как Билли. А теперь… Знаешь, Чак, у тебя очень умный и проницательный взгляд. И твое лицо внушает доверие.

Билли хихикнул.

— Луиза! У всех авантюристов и мошенников лица внушают доверие. Это профессиональное…

— Значит, ты, Билли, не авантюрист и не мошенник. Потому что твое лицо не может внушить доверия даже в полной темноте, на ощупь… С такими ушами нельзя быть честным человеком.

Билли тоже захохотал, показав свои мелкие белые зубы. Он так развеселился, что даже ущипнул Луизу за бедро. Та не очень-то зло от него отстранилась.

— Билли… Сейчас не время… К тому же Чак мне нравится немного больше, чем ты.

— Измена! — прошептал Билли. — Но я на него не в обиде… А чтобы наказать тебя, Луиза, я расскажу, как однажды чуть не женился.

При этих словах даже Чак напрягся. Он внимательно посмотрел на Билли, пытаясь понять, скажет тот сейчас правду или соврет.

Но лицо Билли было абсолютно непроницаемым.

— Да-да, ребята, я однажды чуть не женился.

— Но все, конечно, расстроилось, — предположил Чак.

— Конечно! А как же иначе… Одна девица достала меня до такой степени, что стала требовать, чтобы я познакомил ее с моей матерью.

— Да… Это тяжелый случай… — Чак облизал пересохшие губы и отпил глоток виски. — И ты это сделал, Билли?

— Нет, пришлось отказать. И она почему-то обиделась…

— Ты, наверное, сказал ей какую-нибудь гадость?

Билли расплылся в мерзкой улыбке.

— Я сказал ей, Луиза, что моя мать по ее глазам сразу поймет, что она стерва.

— И чем кончилось?

— Она посмотрела в зеркало и согласилась со мной. Так что мы кончили миром.

— А что ты сказал матери? — спросила Луиза.

— А я сказал, что, как только я познакомлюсь с приличной девушкой, то сразу ее познакомлю… Но моя бедная матушка так и не дождалась этого дня.

Билли понурил голову.

— Да ладно тебе, Билли… — Луиза положила руку ему на плечо. — Я никогда не буду просить тебя отвезти меня на могилу твоей матушки.

— По-моему, это свинство, — неожиданно сказал Билли.

Луиза непонимающе посмотрела на него.

— О чем это ты?

— Я не о тебе, Луиза. Я о мистере Кински. Какого черта он заказал ужин — и не идет?

— Ты же слышал шаги, — съязвил Чак, — мужские и женские… Наверное, это шли мистер Кински и его жена.

— Ну да! — Билли вновь припал ухом к перилу. — А вот теперь они пошли вновь… Не знаю, что они там делали в коридоре, но топтались очень долго.

Дверь бара распахнулась, и на террасу вышли Джон Кински и Стефани Харпер.

Луиза незаметно скользнула за стойку и приняла вполне благообразный вид.

Стефани под руку с мужем прошла в бар на террасу.

Луиза с завистью посмотрела на белое шикарное платье Стефани, на ее туфли на высоких тонких каблуках. Вообще эта женщина ей очень нравилась. И, если бы она могла, то хотела бы быть похожей на Стефани.

Джон услужливо отодвинул стул. Стефани уселась, а Джон устроился напротив нее.

— Ну, как ты? — спросил Джон, глядя Стефани в глаза.

— Знаешь, вроде бы ничего…

— А как твоя голова?

— Голова не болит. Дай, пожалуйста, руку.

Стефани взяла руку мужа и положила себе на голову.

— Чувствуешь?

— Что?

— Чувствуешь, какая шишка у меня под волосами?

Джон провел ладонью по коротким волосам своей жены, боясь причинить ей боль.

— Вот только шишка и осталась воспоминанием об этой ужасной катастрофе.

— Ничего, и она скоро пройдет. Это совсем не страшно.

— Конечно, не страшно! Сейчас я успокоилась и уже ничего не боюсь. А как ты?

— Да и я, вроде бы, нормально. Хочется есть.

— Конечно. И мне хочется. Давай закажем всего очень много!

— Да. Закажем все, что захотим.

Под взглядом Стефани Чак почувствовал себя неуютно и снял ноги с перил.

Билли напрягся, уперся локтями в стол и положил на руки свою голову.

— Да… Женщина она, конечно, что надо… Правда, Билли?

Билли не ответил. Он поднял стакан и сделал длинный глоток.

Луиза подошла к столику Джона Кински и Стефани, быстро взяла заказ и удалилась на кухню.

Через несколько минут весь стол Джона и Стефани был заставлен едой.

Посередине стола стояла высокая бутылка с вином.

Весело переглядываясь, Джон и Стефани принялись за трапезу.

— Слушай, Чак, у меня такое впечатление, — скосив глаза на соседний столик, сказал Билли, — что они не ели несколько суток, так уплетают! А мне что-то кусок в горло не лезет…

— Еще бы! — сказал Чак. — Еще бы он тебе лез. Все дело завалил!

— Я завалил?! — Билли хотел начать оправдываться, но Чак положил свою крепкую ладонь ему на плечо…

— Ладно, Билли, ничего не надо говорить, все в порядке. Слава Богу, что все кончилось так и все живы и здоровы.

— Я все понял, Чак. Я исправлю свою ошибку.

— Не надо пока ничего исправлять. Потому что могут появиться новые ошибки…

В бар вбежала чернокожая девушка в ярко-лимонном коротком платье. Она весело помахала ладонью Луизе и подбежала к столику, за которым сидели Чак и Билли. Она сходу уселась прямо на колени Билли.

— Привет, малыш! — сказала чернокожая девушка.

— Привет-привет… — Билли обнял девушку за талию. — Мы тебя ждем целый день.

— Но я же говорила, что как только освобожусь в этом своем магазине, то так сразу и приду.

— Но ты, я надеюсь, освободилась уже совсем?

— Конечно! До самого утра я в полном вашем распоряжении.

Большой рот девушки, казалось, никогда не закрывался. Она, не переставая, улыбалась, поглядывая то на Билли, то на Чака, то на Джона со Стефани, то на улицу…

— Чему ты так смеешься? — поинтересовался Чак.

— А мне так хорошо. У меня все в жизни просто замечательно, — сказала девушка, взяла стакан Билли и сделала длинный глоток.

— Вот видишь, Чак, есть же счастливые люди. У них все хорошо.

— Да, есть такие… Вот такой человек сидит у тебя на коленях. Это же просто замечательно.

Билли взял девушку за шею, наклонил к себе и заглянул в глубокий вырез ее ярко-лимонного платья.

— Знаешь, красотка, — сказал Билли, щупая грудь девушки, — я тебя пригласил не для себя, а для Чака, так что ты можешь пересесть, а то Луиза рассердится…

— Луиза?! — хохотнула девушка. — Она никогда не будет на меня в обиде.

Но в то же время она поднялась и уже хотела пересесть на колени к Чаку, но, увидев его суровое лицо, передумала и робко опустилась на пластиковый стул рядом с ним.

— Чего ты испугалась? Садись ему на колени и расстегни ему брюки, — посоветовал Билли.

Чак зло взглянул на своего приятеля.

— Чак, ну не будь ты таким злым, как будто ты полицейский, а не психиатр, — вспомнив профессию своего друга, сказал Билли.

— Он — психиатр?! — захохотала девушка и ущипнула Чака за плечо.

— Нет, я не психиатр.

— А кто же ты тогда?

— Я просто псих, — сказал Чак.

— Псих? Это очень здорово! У меня никогда не было психов.

— Да-да, — сказал Билли, — настоящий псих. Он убежал из лечебницы.

— Он? Убежал?

Девушка не хотела верить словам Билли. Но они были сказаны настолько убедительно, что отметали всякие сомнения.

— Ты в самом деле псих? — она посмотрела в глаза Чаку.

— Да. Я псих. И, причем, очень опасный. Куда более опасный, чем Билли.

— Да я вообще не опасный. Я спокойный. Меня в клинике попросили присмотреть за Чаком. Вот я и присматриваю.

— А можно, вы оба будете присматривать за мной? — спросила темноволосая девушка.

— Конечно, можно. Но лучше, пусть за тобой присмотрит Чак. Или лучше, ты присмотри за ним. Это уж вы решите сами… А если есть желание, то мы все вчетвером будем присматривать друг за другом.

— Вот такого желания, Билли, у меня как раз-то и нет!

Луиза, оставив стойку, подошла и уселась у столика.

— Ну что, вы уже сговорились?

Она взглянула на девушку, потом на Чака.

Тот ничего не ответил. Его лицо оставалось непроницаемо холодным.

— Билли…

— Что?

— У них ничего не получается?

Билли пожал плечами.

— Знаешь, Луиза, может быть, ты будешь присматривать за Чаком? А я присмотрю за твоей подругой?

Луиза пожала плечами и поправила короткую юбку.

— Можно и так. Ведь я тебе уже говорила, что Чак мне нравится… Конечно, если он не против…

Луиза положила свою теплую ладонь на шею Чаку.

— Ведь я тебе нравлюсь?

— Да, — сказал коротко Чак. — Ты мне нравишься. Но будет еще лучше, если ты принесешь всем виски.

Луиза встала и ушла к стойке наполнять стаканы.

Стефани повернула голову и взглянула на компанию за соседним столиком.

— Послушай, Джон, ты не завидуешь этим парням?

Джон, не отрываясь от тарелки, сказал:

— Нет. А чего им завидовать?

— Ну, как? Они ведут свободную, разгульную и незатейливую жизнь — вино, девочки и разные развлечения, они не привязаны друг к другу…

— Ты знаешь, если бы я хотел вести такую жизнь, Стефани, то никогда не женился бы на тебе.

Стефани с благодарностью взглянула на Джона.

— Ну, скажи, неужели тебе за все это время, которое мы женаты, не хотелось бросить все это и уйти к какой-нибудь другой женщине, например, более молодой, более красивой… Хотя бы на час?

Джон пожал плечами.

— Стефани, не надо выдумывать, а то мы можем с тобой немного поссориться. По-моему, лучше тебя женщин вообще не бывает. Тем более, красивее, чем ты, я давно уже никого не видел.

— А если бы ты встретил девушку более красивую, чем я? Ты бы бросил меня?

— Я бы тебя, Стефани, не бросил, поверь!

— Знаешь, Джон, я тебе не верю, — смеясь проговорила Стефани. — Совсем не верю…

— Не веришь?! Ну, тогда придется выпить вина, — Джон налил высокие бокалы на тонких витых ножках…

На площадке, прямо около террасы, остановился ярко-красный новый фургон. Из него спрыгнул на землю грузный высокий мужчина в белой шляпе. Он поправил пуговицы на рубашке, аккуратно закрыл дверцы своего автомобиля и, тяжело ступая, начал подниматься в бар.

Черт, — проговорила Луиза, — опять несет какого-то посетителя. Так и не дадут сегодня развлечься.

Мужчина внимательно посмотрел на Чака, Билли, на темнокожую девушку. Потом его взгляд остановился на коротко стриженной голове Стефани. Мужчина даже склонил свою голову набок, так внимательно он рассматривал женщину.

Джон оторвал свой взгляд от тарелки и поднял глаза. Он тут же встал из-за стола и поспешил навстречу грузному мужчине.

— Самюэль! — выкрикнул он.

Мужчина приподнял шляпу.

— Джон Кински?! — густым басом проговорил грузный мужчина и сделал несколько шагов навстречу.

Мужчины остановились в шаге друг от друга. Они смотрели друг на друга, будто не верили этой встрече.

Джон не верил, что этот мужчина может сейчас быть здесь.

А мужчина не верил, что перед ним стоит Джон Кински.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Джон.

— Это я у тебя должен спросить, что ты здесь делаешь? Ведь это мои края.

— Я знаю, знаю, Самюэль, что ты живешь где-то здесь… Но где именно, я не знал. И надо же, вот так мы встретились.

Самюэль крепко сжал руку Джона. Но потом ему показалось этого мало, и он сгреб в охапку Кински, оторвал от земли и крепко прижал к себе.

— Как я рад, Джон, что тебя вижу! Сколько это лет мы с тобой не встречались?

Джон, освободившись от крепких объятий Самюэля, перевел дыхание.

— Мы с женой отдыхаем в твоих краях. У нас медовый месяц.

— Ты? С женой? Джон, ты женился?!

— Да. Ведь мы не виделись с тобой уже четыре года, не правда ли?

— Четыре? Мне кажется, что мы не виделись с тобой сто лет.

Джон подвел Самюэля к столику и представил:

— Моя жена Стефани. А это — Самюэль Лэм. Стефани приветливо кивнула. Мужчина взял руку Стефани, тяжело наклонился и галантно поцеловал. Стефани на это улыбнулась, но не так, чтобы обидеть Самюэля Лэма.

— Присаживайтесь, — предложила Стефани.

— Сейчас. Но прежде, чем сесть, я кое-что устрою.

Самюэль повернулся и махнул рукой Луизе, как будто давно уже ее знал. Его голос заполнил всю террасу и, наверное, был слышен даже у океана.

— Нам бутылку лучшего вина, какое только есть в твоем баре!

И, даже не сомневаясь в том, что его заказ будет немедленно выполнен, Самюэль Лэм уселся на пластиковый стул.

Стефани с опаской покосилась на тонкие ножки стула, казалось, что они вот-вот не выдержат этого груза.

— Стефани! Прежде, чем Самюэль начнет тебе врать про себя, я лучше расскажу тебе о нем сам. Тогда у него будет меньше простора для рассказов и меньше шансов отбить тебя у меня.

Стефани еще раз с интересом посмотрела на небритого Самюэля Лэма. Она никак не могла взять в толк, что связывает ее утонченного мужа с этим простоватым и грубоватым мужчиной.

— Стефани, я знаю Самюэля сто лет.

Самюэль кивнул головой.

Заметив, что Самюэль что-то хочет сказать, Стефани упредила его.

— Можете звать меня просто Стефани.

— Джон как всегда врет.

— А что, он любит приврать? — с шутливым ужасом изумилась Стефани.

— Он не может без этого существовать, — подтвердил Самюэль Лэм. — Не знаю, что он будет говорить дальше, но начал он с вранья. Мне никак не может быть сто лет, потому что мне только девяносто девять…

— А ты, Самюэль, за последние сто лет совершенно не изменился. Разве что немного потолстел…

— А это, — усмехнулся Самюэль, — от здорового образа жизни. Я же не торчу, как ты, в городе. Ты посмотри на себя, Джо! Какой ты бледный и несчастный. А я веду правильный образ жизни. — Самюэль ударил себя кулаком по колену. — Ни в чем себе не отказываю, живу на природе.

Джон остановил своего приятеля, положив свою руку на его. Пальцы Джона казались хрупкими в сравнении с узловатой пятерней Самюэля.

— Так вот, Стефани, перед тобой сидит самый лучший скульптор Австралии.

— Вы что, действительно скульптор, и Джон не врет, как всегда?

— Врет. Я скульптор, но не лучший.

— Стефани, теперь ты не верь ему. Он лучший скульптор, и его работы есть во всех престижных коллекциях и музеях.

— Опять врет! — выкрикнул Самюэль. — Я свои работы лишь бы кому не продаю!

Луиза принесла и поставила на стол бутылку с вином и чистые бокалы. Она с нескрываемым интересом рассматривала Самюэля Лэма. Ей и раньше иногда приходилось видеть этого мужчину с таким запоминающимся лицом, но она и не думала, что он — такой известный скульптор.

Самюэль Лэм взял своей огромной рукой бутылку за горлышко. Казалось, что стекло не выдержит этих «объятий» и вот-вот треснет…

Но он очень элегантно наполнил бокалы, двумя пальцами легко подхватил свой и предложил выпить.

— За вас, Стефани! Вы — единственная красивая за этим столом и не врете.

— Я, Самюэль, просто еще не успела ничего сказать…

Все выпили, переглянулись и рассмеялись.

— А теперь, Стефани, — сказал Самюэль, — я расскажу вам немного о вашем муже. Я думаю, он не обидится. Ведь все это чистая правда.

— Не нужно, — попросил Джон.

— Ты же еще не знаешь, о чем я собираюсь рассказывать!

— Но ты же пообещал, что расскажешь правду… А этого не стоит делать.

— Говорите, говорите! Я слушаю, — с любопытством, бросая взгляд то на Джона, который испуганно вжался в спинку стула, то на Самюэля, который расплылся в улыбке, сказала Стефани.

— Так вот, ваш муж — гениальный художник. Это говорю вам я — Самюэль Лэм. А я в этом деле разбираюсь.

— А я знаю, что он гениальный художник.

— Это он вам сказал? — поинтересовался Самюэль.

— Нет, я купила у него две картины.

— Значит, вы очень богатая женщина, — задумчиво проговорил Самюэль Лэм, — если смогли купить пару его картин… И, значит, Джон польстился на деньги.

— А это плохо? — спросила Стефани.

— Джо, ты совершил прекрасную сделку. Лучшую в твоей жизни — продал картины собственной жене.

— Но ведь она тогда еще не была моей женой!

— Значит, ты очень предусмотрительный.

— Я знаю, что произошло. Ты пожалел свои картины и решил на ней жениться.

Стефани засмеялась. Ей уже давно не было так хорошо и весело, так легко в присутствии постороннего человека.

— Наверное, я все-таки соскучилась по обществу, — подумала Стефани.

А вслух добавила:

— Значит, я уже успела отдохнуть.

— Так что вы здесь все-таки делаете? — спросил Самюэль Лэм не то у Джона, не то у Стефани.

— Отдыхаем… — Стефани немного растерялась.

— Самюэль, у нас медовый месяц.

— Да разве здесь отдых?! — громыхнул на весь ресторан Самюэль. — Разве можно отдохнуть в отеле?!

— А в чем дело? — спросил Джон.

— Вы, наверное, считаете, что если отъехали на полтысячи миль от Сиднея, то попали в дикую природу? Здесь все испорчено цивилизацией. Я вам могу дать совет старого опытного человека, который умеет отдыхать.

— Мы слушаем, тебя, Самюэль.

— Настоящий отдых только в горах. Все побережье давно изгажено. В горах у меня огромный дом с мастерской, на берегу горного ручья. Там есть затока, где можно купаться… Эту воду можно пить… Там такая рыба, что ее можно ловить руками! А вокруг непуганные звери… Вы себе такого представить не можете! И это недалеко отсюда. Каких-нибудь тридцать миль расстояния по горизонтали и полторы мили вверх. Это настоящий Эдем, такой, каким создал его бог.

Джон и Стефани переглянулись.

— Как я понял, ты нас приглашаешь? — спросил Джон Кински.

— Я не дам вам здесь оставаться, — сказал Самюэль Лэм, — я просто обязан вас вытащить отсюда и показать, что такое настоящий отдых.

Он тут же наполнил бокалы и предложил выпить за Эдем.

— Самюэль, ваш дом в горах в самом деле называется Эдемом? — спросила Стефани.

— Конечно! Я сам только что это придумал, и мне это понравилось.

— А почему ты раньше мне не похвалился своим домом?

— Как я тебе мог похвалиться, если мы не виделись? — возразил Самюэль. — К тому же, я купил его совсем недавно. Это была полуразвалившаяся ферма. Но за год я из нее сделал такое… Да вы сами увидите! Такой мастерской, Джо, нет ни у кого… Но я признаюсь… — Самюэль подался вперед, — что я преследую корыстные цели.

— Ты хочешь, чтобы мы тебе заплатили? — с улыбкой спросил Джон.

— Да нет, я сам могу вам заплатить. Я хочу, чтобы вы пожили у меня пару недель… А, знаю, ты, Джон, колеблешься, потому что думаешь, что я буду вам мешать? Так вот. Вы будете жить совсем одни. Я на две недели уезжаю в Сидней. Мне нужно разобраться с одним коллекционером, который хочет купить сразу шесть моих работ… А, Джон, такого у тебя никогда не было? Хоть ты и гениальный художник?

— Сколько они весят? — поинтересовался Джон.

Самюэль задумался.

— Думаю, тонн двенадцать…

Стефани с уважением посмотрела на Самюэля Лэма.

— До обработки они весили тонн двадцать, но я вот этими руками убрал все лишнее.

— И ты живешь там один? Вот уже несколько лет? — спросил Джон.

— Почему один? — обиделся Самюэль. — У меня там много друзей… Целая стая собак…

— И, конечно, нам со Стефани придется их кормить…

— Да ты что, Джон! Они прекрасно добывают себе пищу сами. И если бы не эти собаки, то кролики уже сожрали бы мой дом и обглодали все скульптуры… И если вам потребуется дичь, вы только свистните, и мои собаки притащат вам сколько угодно. Но и без этого, Джон, у меня полные холодильники снеди. Там можно жить целый год, как на подводной лодке… И полный погреб вина…

— Ты согласна, Стефани? — спросил Джон.

Стефани даже не успела сообразить, как и почему она согласилась. Скорее всего, Самюэль Лэм обладал удивительным даром убеждать людей и принуждать их действовать по его воле.

— Конечно, поедем. Но только наша машина сломана, — спохватилась Стефани.

— Да черт с ней! Я вас туда отвезу и потом спущу обратно. Но, если вы захотите выехать, так у меня там есть еще один автомобиль. Джип.

— Нет, к джипу я больше не прикоснусь, — сказала Стефани.

Самюэль вопросительно посмотрел на нее.

Билли под столом толкнул ногой Чака.

— Ты слышал?

Чак кивнул.

Темнокожая девушка в лимонном платье еще шире открыла рот и с недоумением посмотрела сначала на Билли, а потом на Чака. Она абсолютно ничего не понимала в их разговоре.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

— Как можно выведать адрес. — Комплимент Стефани тронул сердце Самюэля. — Зачем в подвале дома бочонок меда? — Почему Чаку и Билли нравятся природные катастрофы? Ответ очень прост — они прячут все следы. — Смутные предчувствия Билли. — Как связан обрыв телефонной линии и сон одного из наемных убийц. — Прогулка к ручью и разожженный камин. — Недостаток кожаных подошв на ботинках Билли. — Джон спасает Стефани, рискуя своей жизнью. — А вот Чак не смог спасти своего друга.

Через полчаса Самюэль Лэм помог перенести вещи Джона и Стефани в свой фургон. Он все время хохотал, подшучивал над Джоном… Потом помог Стефани устроиться на переднем сиденье рядом с ним, запустил двигатель, и ярко-красный фургон умчался со стоянки у отеля по дороге, ведущей в горы.

Луиза пересела на колени к Чаку. Тем более, что он не противился этому. А цветная девушка устроилась на коленях Билли и принялась мять его большие уши.

— Послушай, — обратился Чак к Луизе, — ты знаешь этого мужчину?

— Какого? — спросила Луиза.

— Ну, вот этого, который приехал на красном фургоне?

— Конечно, знаю. Зовут его Самюэль.

— Это я слышал. Откуда он?

Луиза пожала плечами.

— Да живет где-то здесь рядом.

— Что значит где-то… Конкретнее ты можешь?

— Конечно, могу. В горах. Там раньше была старая ферма. А он построил там дом. Вообще это какой-то чудаковатый человек… Я вот только сегодня узнала, что он скульптор, да, к тому же, известный.

— Скульптор? — проговорил Чак.

— Да. Это они говорили о нем.

— Говоришь, в горах?

— Да. Это по этой дороге надо подниматься в горы. А потом там есть поворот, развилка — и вновь поднимаешься в горы… Слушай, Чак, — Луиза посмотрела в глаза мужчины, — а почему это ты так интересуешься этим Самюэлем?

— Знаешь, Луиза, — Чак обнял девушку за талию, — боюсь, как бы он не отбил тебя у меня.

Луиза засмеялась.

— Отбить у тебя? Меня? Знаешь, он мне совсем не нравится. Вот ты — другое дело.

Чак уткнулся в плечо Луизы.

— Тогда, крошка, все прекрасно.

Они долго сидели на террасе, пока окончательно не стемнело. А потом пошли к океану, и еще долго слышался веселый смех Луизы и громкие голоса мужчин.

Дом Самюэля Лэма и в самом деле поражал своими размерами. Тут и Стефани, и Джон сразу поняли, что Самюэль построил дом на века.

Белые, грубо отесанные известковые камни, мощный фундамент, который остался от старой фермы, подвалы, два этажа и огромная мастерская с окнами во всю стену.

— Самюэль, зачем тебе такой большой дом? — спросил Джон Кински.

Ему приходилось почти кричать, чтобы его расслышал Самюэль, который в этот момент находился в другом углу мастерской.

— Зачем большой дом, спрашиваешь? Я сам большой, и мои работы большие…

Самюэль Лэм расхаживал между своих скульптур, словно находился на светском приеме. Он похлопывал их своей грубой ладонью, сдувал пыль, щурил глаза, как бы оценивая свои произведения.

— И это ты все сделал за один год?! — изумился Джон Кински.

— А что мне еще оставалось делать? Ну, не смотреть же мне телевизор и не разговаривать же с собаками?! Вот я и рубил камень… Да это ведь не все работы. У меня уже многое успели купить… Если бы я стянул сюда все, что успел сделать за последний год, мы бы друг друга не увидели.

Стефани впервые попала в мастерскую такого скульптора.

— Самюэль, и вы все это делаете своими руками? У вас нет помощников?

— Есть помощники.

— А где они?

— Вот, — Самюэль Лэм показал свои руки. — Но, честно признаюсь вам, они устали за этот год и хотят отдохнуть.

— Самюэль, — с уважением проговорила Стефани, — ваши работы напоминают мне произведения античных мастеров… И в то же время они очень современные…

— Не вы первая говорите мне это, Стефани. Но слушать такое приятно. Значит, это правда.

Самюэль Лэм подошел к неоконченной скульптуре, взял зубило и молоток и отколол большой кусок камня.

— Как это у вас получается? — удивилась Стефани.

— Я же сын каменотеса. Мой прадед был каторжником, он работал на каменоломнях, — Самюэль отложил инструмент в сторону. — Я все хочу сделать скульптуру — своего прадеда, деда и отца — из одного камня.

— А можно мне попробовать?

Стефани взяла в руку зубило и только сейчас почувствовала, какое же оно тяжелое! А когда Самюэль передал ей в руки молоток, она его едва удержала в руках. Но все-таки азарт взял свое. Она приставила зубило к камню и попыталась замахнуться молотком.

— Подождите, не совсем так… — поправил ее Самюэль. — Камень нужно чувствовать, здесь он не отколется. Вот смотрите, как это делается.

Самюэль взял руку Стефани в свою ладонь, и та просто исчезла в огромной лапе скульптора. Молоток легко ударил по зубилу, и Стефани с удивлением увидела, как отваливается большой плоский кусок камня.

— А теперь смотрите дальше!

Самюэль ловко перехватил зубило и молоток, и Стефани едва успевала следить за ним. Один за другим отваливались каменные пласты, и поверхность скульптуры сделалась гладкой.

Миссис Харпер провела пальцами по камню.

— Эту поверхность даже не стоит шлифовать, — оценил свою работу Самюэль. — Ее уже лучше не сделать, чем создала природа и я, — без ложной скромности заметил скульптор.

— Ты, Самюэль, уже причислил себя к числу бессмертных, — пошутил Джон Кински.

— А почему бы и нет? — пожал плечами Самюэль. — Я тебе могу сказать точно — скульптура вечна, особенно моя. А твоя живопись, Джон, извини, конечно, но протянет она лет двести и осыплется.

— А я больше жить и не собираюсь, — ответил Джон.

Самюэль показал Джону и Стефани, где что стоит в доме, познакомил со всеми собаками, провел по подвалам.

Наконец уставшие Джон, Стефани и Самюэль оказались в гостиной с огромным камином.

— А теперь, Джон, ты мне повтори, — экзаменовал его Самюэль, — где что находится. Я не хочу приехать и найти вас умершими с голоду или заблудившимися в моем доме.

— Не волнуйся, Самюэль, лучше подумай о том, что мы сможем уничтожить все твои запасы съестного. А если сами не справимся, то твои собаки нам в этом помогут.

— Собак в дом не пускайте, — наставительно сказал Самюэль. — Вот в этом шкафу стоят два карабина и охотничье ружье. Если вам захочется пострелять, то можете пользоваться. Мой участок тянется от самого ручья до горной террасы. Это частная собственность. — Самюэль гордо ударил себя кулаком в грудь. — Здесь можно палить даже из пушки, я вам это разрешаю. Только не испортите пейзаж.

Самюэль Лэм уже хотел распрощаться с Джоном и Стефани, но в последнюю минуту спохватился.

— А если чего-нибудь не найдете, то вот вам мой номер в Сиднее. Сам я звонить не люблю и не буду. Вообще постарайтесь забыть обо мне на эти две недели. А когда я вернусь, мы устроим большой праздник.

Утром следующего дня Самюэль позвал Джона и Стефани в гостиную, чтобы проститься.

Он на белом листе, прикрепленном около телефона, написал свой номер.

— А теперь мне остается только проститься с вами.

Самюэль поцеловал руку Стефани, обнял Джона и, уже садясь в машину, громко выкрикнул:

— У вас медовый месяц? Так в кладовке стоит целый бочонок меда. Можете пользоваться.

Стефани помахала рукой Самюэлю, а Джон крикнул:

— Надеюсь, мы не вконец одичаем, когда ты вернешься.

Взревел мотор, и красный фургон умчался по узкому серпантину горной дороги.

Стефани почувствовала, как сразу стало пусто в доме без его хозяина.

Собаки, пробежав ярдов двести, вернулись. Они остановились у крыльца и все, как по команде, улеглись.

— Стефани, — сказал Джон, — если тебе вдруг захочется поруководить, то вот, целый легион подчиненных. Они за кусок мяса будут выполнять все твои приказания, и растерзают любого врага, который посмеет глянуть на тебя косо… Хотя, — задумался Джон, — смотреть тут на нас некому, а меня они грызть, надеюсь, не будут.

Чак и Билли, лежа на крутом уступе белой скалы, видели, как от дома отъехал красный автомобиль Самюэля Лэма.

Билли проводил в бинокль точку автомобиля, которая все уменьшалась и уменьшалась, пока не исчезла за грядой скал.

— Ну вот, Чак, они остались одни и мы можем действовать, — сказал Билли, поднимаясь во весь рост и отряхивая колени и рубашку.

— Да, тут, Билли, ты прав. Они остались совершенно одни.

— Ну, не совсем одни. Там еще дюжина собак с ними. Но я думаю, что собаки нам не помеха.

— Кто знает… — сказал Чак, поднимаясь и отряхивая испачканные колени.

Они спустились по узкой каменистой тропинке к колючим кустам, где был спрятан их автомобиль.

— Черт! Как этот терновник мне надоел! Я оцарапал все руки, — сказал Билли.

— Ничего. Нам за это платят деньги.

Билли открыл дверь своего зеленого «форда» и развалился на сиденье. Он даже уперся ногами в приборный щиток.

Чак присел на камень рядом с машиной.

— Ну, что будем делать, приятель? Какие предложения?

— Я хочу, чтобы на этот раз действовал ты. Ведь мне не везет…

— Да, придется действовать сообща.

— Я согласен, — сказал Билли закуривая. — Но идея должна быть твоя, ведь все мои задумки не осуществились. Пистолет не стрелял, автомобиль не свалился в пропасть… Так что я… — Билли поднял руки.

Чак потер виски.

— Билли, насколько я соображаю, — он потрогал бинокль, висевший у него на груди, — к этому дому ведет одна дорога, по которой они приехали. Выехать они могут из этого дома только по ней.

— Конечно! Не могут же они улететь по воздуху.

— А подземного хода, скорее всего, в этом доме нет. Хотя… Черт его знает…

— Так вот, Билли, нам лучше всего устроить обвал.

— Обвал?..

Билли убрал ноги с приборного щитка и положил голову на руль.

— Обвал? Обвал мне всегда нравился. Это очень романтично — и никаких следов. И похоже на стихийное бедствие.

— Да. И тем более, что хромой на пристани говорил мне, что в этих горах часто случаются обвалы.

— Ну, тогда, Чак, нам и карты в руки. Надо будет только устроить этот обвал аккуратно и чтобы после нашей работы не осталось никаких следов.

— Я думаю, что мы так и сделаем. Надо только осмотреться на местности, найти, где и когда мы сбросим на них камни.

— Что значит — когда? — воскликнул Билли. — Не будут же они сидеть в этом доме вечно! Я думаю, им скоро наскучит сидеть в доме и они выйдут погулять. Так что надо готовиться заранее.

— Послушай, Билли, — задумчиво проговорил Чак. — Куда бы двинулся ты, если бы тебя вот так привезли в такой дом?

— Я? Знаешь, Чак, с такой женщиной, как эта Стефани Харпер, я бы оставался в доме, никуда не выходя.

— Но это ты, Билли, у них совершенно другая жизнь… Мне кажется, что они обязательно выйдут прогуляться. Вон к тому ручью, например, который мы видели… А дорога к нему только одна, так что на ней и придется поработать.

— Хорошо, Чак. Мне нравится твое предложение. Хотя я и не очень люблю физический труд. Проще сделать один меткий выстрел и закончить работу.

— Но ты же знаешь, что этот вариант не подходит.

— Хорошо. Тогда давай перекусим. Луиза собрала кучу бутербродов, большой термос с кофе, а я захватил бутылку виски.

— Что, она серьезно думает, что мы поехали на рыбалку?

— Конечно! Я же пришел в бар с удочками…

— Все нормально, — сказал Чак. — Тогда так и поступим. Вначале перекусим, наберемся сил, а потом займемся делом.

— А вдруг кто-нибудь появится? — поинтересовался Билли.

— Да кто здесь может появиться?! Этот Самюэль уехал, так что они остались одни.

— Но ведь у них есть телефон…

— Ну и что? Разве это плохо, что у них есть телефон? — спросил Чак.

— Да нет, нормально. Но мне кажется, что лучше перерезать телефонную линию.

— Зачем? Зачем перерезать телефонную линию?

— Не знаю… Но лучше действовать наверняка. Мало ли, как оно все сложится… Главное, лишить их связи с внешним миром.

— Это уже лишнее, Билли. Телефоном, скорее всего, мы заниматься не будем.

— Как скажешь… Как скажешь, Чак, — Билли выбрался из кабины «форда». — Не будем, так не будем. Но вот поесть и выпить — это обязательно. Ты же знаешь, что у меня всегда во время работы зверский аппетит.

— Знаю…

Чак и Билли медленно шли по краю обрыва. Чак смотрел вниз — он не боялся высоты. А вот Билли старался держаться подальше от края…

Наконец Чак остановился.

— По-моему, лучшего места, Билли, и не найти.

Тот осторожно подошел к краю и заглянул вниз. Дорога была ярдах в двадцати от площадки. Откос тут был довольно пологим и весь усеян обломками камней. Внизу их сдерживали лишь сухие стволы деревьев.

Билли уселся прямо на землю.

— Что-то мне наша затея перестает нравиться.

— А в чем дело?

— Да не знаю, вновь какие-то предчувствия. Я, наверное, Чак, стал слишком мнительным… Но мне кажется, что лучше выстрелить. Это будет наверняка. А потом трупы можно будет завалить камнями.

— Нет, Билли, действовать нужно более осмотрительно, не оставлять следов.

— Да я, Чак, и сам это понимаю, — Билли неохотно поднялся.

Чак и Билли вдвоем катили большущий камень.

Билли пыхтел, отдуваясь. У него на спине темнело большое потное пятно.

У Чака вздулись на руках жилы. Но он упрямо толкал камень вперед.

Наконец мужчины остановились на самом краю обрыва.

Билли отдышался и сел, прислонившись спиной к камню.

— Осторожно, — сказал Чак, — не слишком-то на него наваливайся. Одно неловкое движение — и он рухнет вниз.

Билли опасливо отодвинулся в сторону.

Чак попробовал легко раскачивать камень.

— Скинуть его не составит труда. Даже ребенок сможет столкнуть его вниз. А там он увлечет за собой целую лавину.

Билли подошел к Чаку.

— Я провинился. Я целых два раза завалил дело…

— И что ты предлагаешь?

— Я хочу совершить третью попытку. Я сам хочу столкнуть этот камень.

Чак немного помолчал.

— Все равно кто-то из нас должен будет его столкнуть, я или ты. Если хочешь, можешь этим заняться.

Билли посмотрел вниз.

— Но как я увижу их, Чак? Отсюда дороги не видно.

— Я, Билли, встану в стороне. Я уже присмотрел площадку. Я их увижу и махну тебе рукой. Толкнешь камень точно по моему сигналу — не раньше и не позже. И все у тебя получится.

Чак и Билли устроились на самом краю обрыва и по очереди смотрели в бинокль на дом. Они уже порядком устали от ожидания.

За три часа лишь однажды Джон вышел из дома на крыльцо и бросил собакам пищу. Послышался радостный лай, и вся свора принялась делить добычу.

— Чак, тебе не кажется, что мы здесь сдохнем с голоду? Если они не выйдут из дому еще два дня?

— Вся твоя беда, Билли, что ты не умеешь терпеливо ждать, — сказал Чак, забирая у Билли бинокль. — Можешь вздремнуть. А я прослежу за домом.

Билли подстелил под голову куртку и прикрыл рукой глаза.

— Чак, если тебе не трудно, полей мне на голову водой. Мне не будет так жарко.

— Трудно, Билли.

— Тогда не надо.

Чак припал к окуляру бинокля. Он долго смотрел на окна дома, исследуя их одно за другим.

Наконец он увидел Стефани в крайнем окне второго этажа. Она сидела перед зеркалом, рассматривая свое отражение.

Чак завороженно смотрел на женщину. Он забыл, ради чего находится на выжженной солнцем вершине, забыл, что рядом с ним лежит Билли. Он видел, как грациозными движениями Стефани поправляет свои короткие волосы, как медленно снимает украшения.

— Чак! — вдруг закричал Билли, внезапно подскакивая.

— Ты что, с ума сошел? — Чак от неожиданности чуть не выронил бинокль из рук.

— Мне приснился страшный сон…

— И что тебе приснилось? Крокодилы, что ли?

— Да нет, Чак. Поверь, хоть ты меня и убеждал, что не надо обрубать телефонные провода, но сейчас я уверен, я просто чувствую, что это надо сделать!

Чак отложил бинокль и внимательно посмотрел на своего приятеля.

— Ты что, действительно спятил? Или увидел во сне свою маму?

— Нет, Чак, у меня скверные предчувствия. И мне кажется, что обязательно надо перерезать эти провода.

— Ну ладно. Если тебе кажется, то делай, — скорее, чтобы успокоить приятеля, сказал Чак.

Билли вскочил со своего места и стал пробираться вниз по склону, туда, где поблескивали телефонные провода на невысоких деревянных столбах.

Чак еще некоторое время наблюдал за своим товарищем, но потом тот скрылся за обрывом.

— Придумает же… — сказал Чак сам себе. — Да ладно, пускай делает…

Билли вернулся где-то через полчаса. Его лицо сделалось спокойным. Правая рука была изодрана в кровь.

— Не везет, — сказал Билли.

— А тебе всегда не везет.

— На этот раз мне действительно не повезло. Смотри, как я разодрал руку.

— На тебя что, напали собаки?

— Да нет. Я чуть не сорвался со столба и не убился.

— Что ты все срываешься? Что у тебя все не получается?

— Да ладно, Чак, помоги перевязать руку. Самое главное, что провода я оборвал. Представляешь, Чак, вначале я долез до середины столба и сорвался вниз. Потом я решил, что этот способ не годится.

— Так как же ты их оборвал? Перестрелил, что ли?

— Нет. Я повалил на них сухое дерево.

— Вот это уже толково, — сказал Чак, туго завязывая запястье Билли.

Стефани и Джон вышли из дому. Собаки бросились к ногам, весело залаяли и замахали хвостами. Стефани погладила одну. Та радостно упала на землю.

— Не трогай их, а то сделаешь совсем ручными.

Джон обнял свою жену, и они вместе направились вниз по горной дороге.

— Так куда мы идем? — поинтересовалась Стефани.

— Я и сам еще не решил. Просто пройдемся, посмотрим, может быть, сходим к ручью… Посмотрим на ту затоку, которую так расхваливал Самюэль. Может быть, даже искупаемся.

— Но ведь я без купальника.

— А что, ты стесняешься меня?

— Нет. Мы же купались с тобой в океане совсем голые!

— Так все нормально?

— Да. Но я буду купаться только при одном условии…

— Каком? — спросил Джон.

— Если вода будет достаточно теплой.

— По-моему, это не страшно. Если она будет холодной, мы вернемся домой и разожжем камин. Тебе нравится эта идея?

— Да. Я хотела бы, чтобы мы разожгли камин и сидели вдвоем в гостиной у огня.

— Ну, вот. Значит, так и сделаем…

— Билли! — Чак встрепенулся. — Мы пропустили их из-за твоих идиотских проводов!

Билли глянул вниз. Джон и Стефани медленно приближались по дороге к повороту, за которым начинался склон.

— Я побежал! — Билли рванулся с места.

Чак, пригибаясь, так, чтобы его нельзя было разглядеть, добрался до площадки. Он занял свою позицию как раз в тот момент, когда Джон и Стефани сворачивали.

Был как раз тот момент, когда нужно было подавать сигнал.

Чак бросил быстрый взгляд на Билли, который уже подбирался к камню.

Чак резко махнул рукой.

Билли привалился рукой к камню и толкнул его.

Из-под ног Билли посыпались мелкие камешки. Большой камень вздрогнул и медленно начал заваливаться.

Чак, торопя приятеля, отчаянно махал рукой.

Билли решил ускорить падение камня и подтолкнул его, упершись в него двумя руками. Его ноги, обутые в туфли на тонкой кожаной подошве, заскользили по скале. Билли пошатнулся и, теряя равновесие, покатился по откосу вслед за камнем.

На какое-то мгновение он исчез из поля зрения Чака, но тут же возник уже пятью ярдами ниже.

Билли пытался уцепиться за выступы, хватался за сухие ломкие кусты, но его руки все время обрывались, и он скатывался все ниже и ниже.

Уже слышался нарастающий гул камнепада. Масса каменных обломков вздрогнула, захрустели стволы сухих деревьев.

Билли отчаянно пытался подняться, но камни под ним уже двигались, позли вниз. Каменная лавина нарастала и, набирая скорость, потащила Билли за собой.

Чак видел, как мелькнула синяя куртка Билли, но потом он потерял его из виду…

Над откосом поднялась желтая пыль…

Чак закрыл лицо руками и только слышал грохот обрушивающихся камней…

Стефани, услышав какой-то непонятный глухой гул, беззаботно посмотрела на небо и пожала плечами.

У Джона все похолодело внутри. Он уже слышал подобный грохот в жизни несколько раз. Он понял, что это горный обвал.

Он схватил Стефани за плечи и с силой толкнул в расщелину. Над ними нависал скошенный карниз.

— Прижмись! Прижмись к скале! — кричал он, но его голос тонул в сплошном грохоте.

С карниза срывались камни, а потом они превратились в сплошной каменный водопад.

От страха у Стефани пропал голос. Она буквально распласталась, прижавшись к скале…

Когда Чак нашел в себе силы оторвать руки от лица, вокруг стояла гнетущая тишина.

А над заваленной камнями дорогой висело желтое облако пыли…

— Билли! Билли! — закричал Чак и бросился, не разбирая дороги, вниз.

Он несколько раз обрывался, катился кубарем, и, соскользнув на дорогу, он оказался повернутым лицом к дому.

И он увидел две фигуры — Стефани и Джона, которые бежали к дому. Джон держал Стефани за руку и буквально тащил за собой.

— Черт! — прошептал Чак, спрыгивая на дорогу…

Уже при свете луны Чак наконец разобрал часть завала и нашел Билли. Буквально падая от усталости, он затащил тело Билли на скалу, нашел неглубокую расщелину, завернул своего погибшего друга в брезент и опустил на дно.

Под утро он, уже ничего не соображая, сидел у невысокой груды камней. Он обхватил голову руками и раскачивался из стороны в сторону. У его ног лежала полупустая бутылка виски, и он время от времени прикладывался к ней. А потом вновь обхватывал голову и начинал раскачиваться.

Чак еще раз поднес бутылку ко рту и понял, что она пуста.

Он так и пришел к машине, сжимая пустую бутылку в руке.

Чак сел на заднее сиденье. Он недоуменно смотрел на недокуренную сигарету в пепельнице, которую оставил Билли, на спиннинг, поблескивающий в открытой сумке…

— Зря я тогда выбросил рыбу, — вздохнул Чак. — Тогда бы Билли был счастлив… Прости меня…

Он посмотрел сквозь запыленное ветровое стекло на уходящую ввысь вершину скалы, туда, где белел еле различимый каменный холмик.

— Прости меня, Билли… Ведь это я виноват в твоей смерти, — шептал Чак. — Это я позвал тебя с собой, это я согласился на то, чтобы ты толкнул камень… Что я теперь скажу твоим девочкам? Что я теперь скажу Джерри? Ведь ты ему должен деньги…

Чак прикрыл глаза. Он провалился в тяжелое забытье, сквозь которое в его сознании неслись и неслись, грохоча, камни, мелькала синяя куртка Билли, белела перевязанная рука.

И Чак без конца повторял в забытьи:

— Билли! Остановись! Убегай!

Но камни продолжали сыпаться, грохотать, увлекая за собой пытающегося спастись Билли…

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

— Чак достает из багажника карабин. — Предчувствия Стефани Харпер. — Всем известно, что вой собак не к добру. — Джон пытается починить телефон. — Встреча убийцы и жертвы. — Стефани, покачиваясь в кресле, выглядит хладнокровно. — Чак раскрывает свои карты, а Стефани вместо чековой книжки выхватывает из саквояжа револьвер. — Схватка заканчивается стаканом бренди. — Стефани принимает новое решение и пытается открыть глаза своему мужу. — Как же погибнут Джон и Стефани?

Чак очнулся от яркого солнечного света, который бил ему прямо в глаза. Он зажмурился и повертел головой, как бы пытаясь сбросить тяжелое наваждение.

Все тело его разламывалось от боли. Болела каждая мышца, каждый сустав, каждый нерв вздрагивал, Чак казался себе просто искромсанным куском мяса.

Чак с трудом выбрался из машины. Несколько раз присев, он поднял над головой руки.

Было десять часов утра. Чак распахнул багажник и вытащил из сумки карабин Билли. Он быстро собрал его, забросил на плечо и, спотыкаясь на каменистой дороге, не прячась, открыто пошел вперед.

Раны на лице и руках кровоточили, но Чак не обращал на это внимания… Сильно саднило плечо и, вздрагивая, сжималось в груди сердце.

Чак облизывал побелевшие, пересохшие губы и, не обращая внимания на боль и усталость, двигался к дому.

Дом казался совершенно безжизненным, и даже собак не было во дворе.

Стефани чуть-чуть пришла в себя, когда выпила немного бренди. Но ее руки все еще продолжали дрожать.

— Джон, мы должны немедленно уехать отсюда, — первое, что смогла сказать Стефани.

— Успокойся, что с тобой, — попытался успокоить жену Джон. — Скажи мне, что такое случилось? Ведь все уже позади!

— Нет! Это все неспроста, — Стефани заглянула в глаза мужа.

— Стефани, я тебя не понимаю, что ты имеешь в виду?

— Не знаю, — задумчиво проговорила Стефани. — Но ты вспомни, подумай — машина, у которой отвалилось колесо на горной дороге, теперь этот обвал…

— Стефани, ты просто очень мнительная. Теперь все уже позади и нам нечего бояться.

— Нет, Джон, я чувствую, что здесь что-то не так…

Джон нервно расхаживал по гостиной возле незажженного камина.

— Стефани, что, собственно, изменилось? Почему мы должны ехать?

— У меня, Джон, неспокойно на душе. Мы должны уехать!

— Уехать… — грустно усмехнулся Джон. — А как мы это сделаем, ведь всю дорогу завалило камнями.

— Но ведь что-то делают в таких случаях? — пожала плечами Стефани. — Наверное, вызывают рабочих, технику, расчищают завал…

Тут взгляд Стефани упал на телефон. Она подбежала к аппарату, и, еще не зная, куда будет звонить, сняла трубку.

Та ответила ей тишиной.

Стефани с испугом посмотрела на своего мужа.

— Джон, она молчит!

Джон подошел и несколько раз ударил пальцами по рычагам старомодного аппарата. Но это ничего не изменило. Трубка так и продолжала молчать.

— Джон! Я же говорю тебе, что здесь что-то не так!

— По-моему, ничего страшного. Ведь мы же хотели пожить вдвоем, чтобы нам никто не мешал.

Джон забрал из рук жены трубку и вновь положил на аппарат.

— Теперь-то нам уж точно никто не помешает. И мы будем с тобой вдвоем все оставшееся от двух недель время.

— Ты что! Мы даже не можем никуда позвонить! Джон, так невозможно жить!

— А разве ты куда-нибудь звонила, когда мы жили в отеле? — пожал плечами Джон.

— Но ведь там кругом были люди! Всегда кто-то мог прийти на помощь.

— Ну что ж, теперь придется привязывать записки к лапкам голубей и отпускать их.

— Ты еще скажи — к хвостам собак, — пошутила горько Стефани. — Неужели ты ничего не можешь сделать? Должен же быть какой-нибудь выход!

— Выход один — собираться и идти пешком тридцать миль по солнцепеку по горной дороге. Если хочешь, можешь собираться. Я поднесу вещи.

Стефани устало опустилась на диван.

— Нет, Джо, так не пойдет.

— Значит, нужно попытаться связаться с Фрипортом.

— А как ты это сделаешь? Ведь телефон не работает!

— Значит, нужно попытаться починить телефон. Никакой мистики в этом нет. Просто оборвало линию во время камнепада.

— Джон, я боюсь… — прошептала Стефани.

— Ну чего ты можешь бояться? Подумай, ничего не изменилось. Просто дорогу засыпало камнями. И это просто чудо, что нам удалось спастись.

— Вот это-то меня и беспокоит. Один раз я спаслась чудом, теперь во второй… И если бы тебя не было рядом со мной, я бы погибла.

— Теперь мы с тобой будем всегда вместе, Стефани, и тебе ничего не угрожает… Я пойду, посмотрю, что случилось с проводами. Если можно, соединю их, и мы вызовем спасателей из Фрипорта.

— Джон, давай не сейчас! Все равно сейчас ты ничего не разглядишь. И я боюсь оставаться одна!

— Ну хорошо, я хотел, как лучше, чтобы ты немного успокоилась. По мне, так мы могли бы оставаться тут всю жизнь.

— Джон! Ты слышишь, как воют собаки?

Джон прислушался. Действительно, тишину разрывал многоголосый вой.

— Джон, мне не по себе… Так могут выть только по покойнику.

— Какой покойник! Они просто голодные, ведь мы забыли их покормить. Они просят еды. Я сейчас выйду, покормлю их и они затихнут.

Стефани схватила Джона за руку.

— Не ходи, не оставляй меня!

— Хорошо. Давай выйдем вместе. Иначе они будут продолжать выть.

— Я сама не знаю, чего я хочу… Я просто боюсь, Джо! Я вновь почувствовала себя беззащитной. И как хорошо, что рядом со мной ты!

Джон и Стефани позавтракали, выпили вина и немного успокоились.

За окном светило солнце, и настроение у Стефани улучшилось. Она уже не чувствовала того гнетущего страха, какой был, и спокойно согласилась на то, что Джон один уйдет искать обрыв телефонной линии.

Джон Кински нашел в мастерской Самюэля Лэма плоскогубцы, обрывок двужильной проволоки и вышел из дому.

Чак подошел к дому. Две собаки бросились к нему, но, увидев карабин в его руках, испуганно поджали хвосты и отбежали в сторону.

Чак ногой толкнул дверь и вошел в дом.

В прихожей и в гостиной никого не было.

Он, держа карабин наизготовку, поднялся наверх.

Стефани сидела в кресле-качалке рядом с дверью.

Чак вошел мимо нее в квадратную комнату с широкой кроватью у стены. Маленькая лампа все еще продолжала гореть на тумбочке у кровати… Окно было открыто.

Стефани, увидев Чака, сначала удивленно подняла брови, но заметив в его руках карабин, направленный на нее, испуганно вжалась в кресло.

— Что вы хотите? — прошептала она.

— Я хочу с вами поговорить.

— Тогда садитесь и говорите, — она подошла к двери и прикрыла ее, а потом вновь села в кресло. Самообладание вдруг вернулось к ней.

Чак уселся на диван в противоположном углу комнаты. Справа от него находился дверной проем, завешенный зеленой портьерой. По-видимому, за ним был вход в большую ванную комнату.

Скрестив руки на груди, Стефани изучала Чака из-под длинных ресниц. У Стефани было удивительно спокойное и замкнутое лицо. Она не смогла сразу узнать в этом избитом и исцарапанном человеке мужчину, с которым встречалась в отеле Фрипорта. Лицо Стефани казалось таинственным. Она умела не выставлять свои чувства напоказ.

После долгой паузы Стефани сказала:

— У меня было несколько другое представление о вас.

— Ну что ж, — сказал Чак, — у меня тоже.

Он отложил карабин на диван и пристально посмотрел на Стефани. Ее губы слегка скривились.

— Что вы от меня хотите? — спросила Стефани.

— Он нанял меня, чтобы вас найти и убить. Я старался это сделать, полагаю, что вам это известно.

— Да, — поежившись, ответила Стефани.

— Я узнал кое-что о местах ваших остановок. Не очень много, но мне этого было достаточно, чтобы отыскать вас во Фрипорте.

— Я не вижу оснований, почему вас должны интересовать мои дела.

— Сейчас все поймете.

— Тогда говорите… — уже не выдержав напряжения, прошептала Стефани.

— Леонард Смайлз, управляющий вашей компании, нанял меня для того, чтобы я убил вас.

— Леонард Смайлз… — спокойно повторила за ним Стефани.

— Да. Именно он.

— Это вы пытались устроить автомобильную катастрофу?

Чак в ответ кивнул головой.

— И этот горный обвал тоже ваша работа? — спросила Стефани.

— Да. Там погиб Билли.

— Билли? — переспросила Стефани.

— Да. Мой друг Билли.

— Это такой маленький невзрачный мужчина с большими ушами?

— Да. Это он. Сейчас я изменил свои намерения. И именно из-за этой гибели. Я хотел подойти к вам еще там, в отеле, и объясниться. Но все как-то не получалось. Что-то меня сдерживало.

Чак с трудом выговаривал каждое слово, и по его лицу было видно, как трудно дается ему этот разговор.

Стефани немного помедлила, потом сказала:

— Да…

— Сейчас я без Билли. И все остальное время я уже буду без него. А где ваш муж?

— Джон? — Стефани вздрогнула. — Джон ушел из дома. Он хочет починить телефонную линию.

Чак криво усмехнулся.

Стефани посмотрела на свои туфли, потом взглянула на Чака и серьезно кивнула головой. Потом подняла руку, поправила волосы и потерла висок.

— Мы хотели уехать в новое незнакомое место, где будем вдвоем. Тут подвернулся этот друг Джона и предложил остановиться вот в этом доме.

— Я знаю, — сказал Чак, — я все это слышал в баре.

— А потом вы за нами следили? — поинтересовалась Стефани.

— Да. Потом мы за вами следили.

Стефани прикусила косточку пальца и посмотрела на Чака.

— Я вас не понимаю, — сказал Чак, — вы немного сумасшедшая. Уехали из дому, живете в каких-то жалких гостиницах… На мой взгляд, в этом нет смысла.

— Мы хотели побыть одни, чтобы все до конца осмыслить.

Голос ее был ровным, но отчаяние и волнение выдавало лишь то, что она прикусывала палец.

— Говорите, что вам от меня нужно. И как можно скорее.

— Разумеется. Сейчас. Не спешите, — медленно сказал Чак. — Я предлагаю вам сделку.

— Сделку?

— Да.

— Я не буду вас убивать, но мне нужны деньги.

Стефани опять не выдала своих чувств — на сей раз это было облегчение.

— Сколько вы хотите за то, что я останусь жива?

— Вы мне не верите? — спросил Чак. — Зря…

Стефани молчала, только облизала губы.

Воцарилась тишина.

— А за что вы меня хотите убить?

— Я? За деньги. Потому что меня наняли. Но убивать вас я не хочу. Вы мне нравитесь.

— Нравлюсь?

От этих слов по щекам Стефани разлился странный румянец.

— К тому же вы мне симпатичны, — уточнил Чак.

— И что же вы собираетесь предпринять? — спросила Стефани.

— Знаете, вы очень хладнокровная женщина. Я вами восхищаюсь. Мне таких никогда не доводилось видеть. Вас интересует, что я буду делать? — Чак пожал плечами. — Думаю, мы с вами сможем договориться.

— Договориться? А почему бы и нет? Так сколько вы хотите?

— Я думаю, что это не будет для вас большой суммой. Я хочу получить столько, сколько мне обещал Леонард Смайлз.

— Что ж, я согласна.

Стефани поднялась с кресла.

— Сейчас я выпишу чек, и вы сможете получить по нему в любом банке.

— Но мы не уточнили, сколько.

— Меня это не очень интересует. Жизнь все-таки дороже.

— Конечно! — просто ответил Чак.

Стефани подошла к шкафу, открыла его и поставила на стол кожаный саквояж Джона. Она смотрела прямо в глаза Чака, когда шарила на дне саквояжа. Она нащупала рукоятку револьвера, прямо в саквояже взвела курок и резко вытащила руку, направив револьвер прямо в его грудь.

— Встаньте! — приказала Стефани. — Я буду стрелять с такого близкого расстояния, что не промахнусь. Убийца!

Она прижала ствол к груди Чака.

— Вот видите! С такого расстояния промахнуться невозможно, не правда ли? Стойте тихо! Поднимите руки вверх и не двигайтесь. Если вы только мизинцем шевельнете, я спущу курок.

Чак поднял руки и посмотрел вниз на револьвер. У него было такое чувство, что он не в состоянии ворочать языком.

Стефани левой рукой дотянулась до карабина и отбросила его в сторону. Потом взялась за револьвер и другой рукой. Револьвер больно вдавился в грудь Чаку.

— Теперь вам надо повернуться, — сказала она вежливо, как портной на примерке.

— Это вы делаете напрасно, — едва выдавил из себя Чак.

Он сказал это так тихо, что сам едва услышал свой голос.

— Я думаю, что вы не умеете обращаться с оружием. В ваших движениях виден дилентантизм. Во-первых, вы стоите слишком близко ко мне. И во-вторых, мне противно это вам говорить, такой банальной шуткой это выглядит, но ваш револьвер стоит на предохранителе. Как же вы этого не заметили? — сказал Чак и криво усмехнулся.

Стефани поверила всему, что сказал Чак. Она попыталась сделать две вещи одновременно. Отступила на шаг и попыталась большим пальцем проверить положение предохранителя. При этом она не отрывала глаз от лица Чака.

Потребовалась лишь секунда, чтобы ситуация изменилась.

Чак резко опустил руку и рванул голову Стефани к себе. В то мгновение, когда ее лицо уткнулось ему в грудь, он не сильно ударил ее по правому запястью. Удар пришелся в то место, где начинается большой палец. Револьвер упал на пол.

Стефани хотела повернуть голову, может быть, закричать. Потом она попыталась ударить Чака ногой, но потеряла равновесие.

Чак поймал ее за руку, завел ее руки за спину и прижал их к спине.

Стефани была сильной, но Чак был все-таки сильнее.

Тогда Стефани откинулась назад и всей тяжестью повисла у него на руке. Одной рукой Чак не мог ее удержать. Она начала соскальзывать вниз, и ему пришлось наклониться вслед за ней. Чак, чтобы не упасть, подхватил Стефани на руки и крепко сжал. Ее грудь уперлась ему в подбородок.

— Прошу вас не дергаться. Ведь я сильнее вас.

Он отпустил Стефани, потом несильно подтолкнул в плечи, и сна оказалась в кресле-качалке.

— Кстати, если вам хочется пострелять, пожалуйста! — Чак ногой подтолкнул револьвер к креслу.

Стефани судорожно схватила его и нажала на спусковой крючок. Раздался сухой щелчок. Стефани еще дважды нажала, барабан провернулся, и дважды револьвер ответил таким же неприятным сухим звуком.

Чак криво усмехался, глядя прямо в отверстие ствола.

На лице Стефани было изумление. Она, как на игрушку, смотрела на револьвер в своей руке.

— Почему он не стреляет? — спросила она у Чака.

— Так это же здорово, что он не стреляет, иначе я бы лежал здесь с тремя дырками.

— А откуда, откуда вы знали, что он не будет стрелять? Даже я забыла о том, что высыпала из патронов порох.

— А мне и не надо было знать об этом. Мой друг хотел именно из этого револьвера вас убить. Поэтому даже капсюли не сработали.

Стефани еще несколько мгновений повертела револьвер в руках, потом отбросила на диван.

— Ну вот, теперь мы с вами, думаю, можем поговорить спокойно и обсудить все наши проблемы. У вас в самом деле в этом саквояже чековая книжка?

— Конечно, нет! — сказала Стефани. — Знаете, мне достаточно предъявить свои документы в любом банке континента, чтобы мне дали деньги.

— Вам хорошо, — сказал Чак, глядя на Стефани с нескрываемым восхищением. — А почему же вы все-таки хотели меня убить? — уже почти спокойно поинтересовался Чак.

— Это же вы хотели меня убить! А я была вынуждена защищаться.

— Нет. Сейчас я пришел не затем, чтобы вас убить, Стефани. Но вы держались с завидным самообладанием.

Стефани едва заметно улыбнулась. Ей понравилась похвала Чака.

— Кстати, а как вас зовут? — спросила она.

— Чак. Называйте меня Чак.

— Что ж, хорошо. А мое имя вы знаете.

Чак положил ладонь на приклад карабина, Стефани немного опасливо поежилась.

— Но вы же, Чак, не могли знать, что мы не перезаряжали револьвер?!

— Поэтому я немного испугался, — признался Чак.

— Все-таки испугались! — радуясь своей силе, сказала Стефани.

— Да, бывает… Но и вы испугались.

Стефани и Чак посмотрели друг на друга и засмеялись.

— В этом доме, надеюсь, есть, что выпить? — спросил Чак.

— Вы любите покрепче?

Чак кивнул.

Стефани открыла шкаф и поставила на стол бутылку бренди.

— Наемный убийца Леонарда Смайлза, надеюсь, не побрезгует таким напитком? — съязвила она.

Чак отнесся к ее словам равнодушно. Он плеснул в два стакана бренди и молча выпил.

— За знакомство! — сказала Стефани Харпер и уточнила: — За приятное знакомство!

Ситуация сложилась так, что решение нужно было принимать молниеносно. И Стефани вновь почувствовала себя в своей тарелке.

— Я передумала! — сказала она внезапно.

— Как вас понимать, миссис Харпер?

— Я хочу, чтобы убийство произошло.

Стефани Харпер поднялась со своего места и прошлась по комнате.

Чак с недоумением смотрел на нее. Он никак не мог взять в толк, что же хочет от него эта красивая женщина?

— Я вижу, что вы никак не можете понять мою цель.

Чак поднял на нее взгляд.

— Конечно, вы правы, я не понимаю, чего вы от меня хотите.

— Я хочу, чтобы убийство произошло, — повторила Стефани.

Чак смотрел на нее и не знал, что ей сказать.

— Сейчас вы все поймете. Для меня очень выгодно, чтобы все посчитали, что я мертва. Это развяжет мне руки и даст возможность действовать.

Наконец-то Чак понял. Он посмотрел на Стефани с нескрываемым восхищением. Такого он никак не мог ожидать…

После недолгого молчания Чак улыбнулся:

— Я согласен, миссис Харпер. Только теперь это будет стоить гораздо больше.

Стефани рассмеялась.

— Я согласна. Это принесет мне гораздо больше прибыли, чем то, что я заплачу вам.

Они еще долго сидели, обсуждая детали предстоящего убийства.

Вдруг Стефани спохватилась.

— Чак, ты выглядишь ужасно.

Чак подошел к настенному зеркалу и осмотрел себя.

— Бывало и похуже, миссис Харпер.

— Мой муж испугается, если увидит вас таким.

— А если я буду в смокинге, бабочке и с карабином в руках он не испугается?

Стефани едва заметно улыбнулась.

— Да нет, Чак, я просто хочу сказать, что вам стоит принять ванну. А потом я обработаю все ваши раны.

— Да это не раны, это ссадины. Заживет мгновенно.

Чак провел пальцами по еще кровоточащей ране на лбу.

— Ванная комната здесь, за зеленой портьерой, — сказала Стефани.

— Я знаю, — кивнул Чак. — Я прежде, чем сюда попасть, все осмотрел.

— Откуда? — удивилась Стефани.

— Со скалы, через бинокль. Я знаю всю планировку дома.

— Ну что ж, мойтесь. А я тем временем приготовлю кофе. Это единственное, что я могу готовить хорошо.

— А больше и не надо, — сказал Чак.

Он прихватил карабин и двинулся в ванную комнату.

— Вы что, собираетесь мыться с карабином? — спросила Стефани.

— Да нет, просто привычка такая.

Чак вынул обойму и поставил карабин к стенке.

— Я думаю, у вас ему будет хорошо, — он погладил оружие по стволу и зашел в ванную.

Стефани как раз уже приготовила кофе, когда зашел Джон. На лице мистера Кински сияла улыбка.

Он поднял телефонную трубку и радостно воскликнул:

— Стефани, все работает! Я соединил провода. Там какое-то сухое дерево упало на провода и оборвало их.

Стефани подошла к мужу.

— Это не дерево, Джон. Провода были оборваны не случайно.

Джон не поверил.

— Да я все видел своими глазами. Повалилось сухое дерево…

— Нет, Джон, — перебила его Стефани, — нас хотели убить. Вернее, хотели убить меня.

Мистер Кински растерянно положил трубку на рычаг аппарата и вдруг услышал шум воды в ванной.

— Ты решила принять ванну?

Потом его взгляд упал на карабин.

— А это что такое? Зачем ты вытащила оружие?

— Это не наше, — коротко сказала Стефани.

— Подожди… В ванной кто-то есть… — насторожился Джон. — Кто?

— Мой любовник, — спокойно сказала Стефани, садясь в кресло.

— Где же ты его взяла в этой глухомани? — спросил Джон.

— А он сам пришел. Только был очень грязный, и я его попросила принять ванну. Если ты недоволен, Джо, давай его прогоним.

— Я ничего не понимаю, ты можешь объяснить толком?

— Это я тебя так подготавливала к более страшному. Это не мой любовник. Во всяком случае, пока… Это убийца. Который должен убить сначала меня, а потом тебя.

— За что? — все еще ничего не понимая, спросил Джон.

— Разумеется, за деньги.

— Так что, Стефани, он сейчас выйдет и начнет нас с тобой по очереди убивать?

— Да нет, Джон, мы уже с ним поговорили обо всем. Он вполне симпатичный молодой человек и для своей профессии даже очень обходительный.

— Хорошо, Стефани, я сейчас сяду, выпью немного кофе, и ты мне все расскажешь по порядку, — Джон потянулся рукой к чашке.

— Извини, Джон, это для убийцы. Если хочешь, можешь выпить мой. Я сделала всего лишь пару глотков.

Джон уселся в кресло, скрестил на груди руки, и весь вид его показывал, что он готов слушать.

— Так вот, Джон… Ты помнишь, какой озабоченной я была перед самым отъездом? Если бы не ты, Джон, я бы не решилась уехать — такая сложная обстановка была в компании.

— Да, помню, — кивнул Джон. — Но ты мне не рассказывала, в чем дело.

— Я не знала, что все обернется так серьезно. Да ты, кстати говоря, не стал бы меня слушать… Я как-то говорила тебе — у нас новый управляющий, Леонард Смайлз…

— Припоминаю, — сказал Джон, хотя по его лицу было видно, что он впервые слышит это имя.

— Сначала Леонард Смайлз внушал мне доверие. Но потом стал слишком много себе позволять. Он вообразил, что может принимать решения без меня… Я не знаю, Джон, как это там у них получилось, как он вышел на компанию «Вест петролиум», но самое главное то, что он пришел с ними к какому-то странному соглашению. «Вест петролиум» на грани разорения. Это раньше была очень солидная и могучая компания. И мы с ней сотрудничали. Но тогда у нее было другое руководство. А сейчас они на грани банкротства. И, чтобы выкрутиться, им нужны капиталы… А такие капиталы есть только в нашей компании… И вот этот Леонард Смайлз с кем-то договорился из «Вест петролиум», что мы будем инвестировать их новые нефтеразработки.

— И что вы… — Джон посмотрел на Стефани.

— Мы? Вернее, я. Я отказалась наотрез подписать с ними этот контракт. Хотя на бумаге он выглядел очень привлекательно. Леонард Смайлз так все просчитал и так составил все бумаги, что для нас этот контракт получался крайне выгодным.

— Так почему же вы тогда от него отказались?

Стефани пожала плечами.

— Знаешь, в бизнесе иногда приходится прислушиваться к каким-то внутренним импульсам. Внутреннее чувство мне подсказало, что ввязываться в этот контракт нашей фирме не стоит, что это крайне рискованное мероприятие. И я наотрез отказалась…

— Молодец! — вставил Джон, явно слабо понимая, о чем говорит жена.

— Так вот, я отказалась. Но можно подписать все эти контракты и без меня.

— Как без тебя? Ты же президент компании! — Джон даже приподнялся с кресла.

— Конечно, можно подписать все эти контракты без меня. Но только в том случае, если меня не будет.

— Теперь я, кажется, начинаю понимать. И для того, чтобы подписать этот контракт, наняли убийцу?! Который должен тебя убить?!

— Совершенно правильно, Джон. И все, что с нами произошло — эта автокатастрофа, когда я осталась чудом жива, этот горный обвал, — все это дело рук наемных убийц.

— И что, они сейчас здесь, в ванной комнате?! — вскричал Джон.

— Да. Один из убийц здесь. Второй погиб во время обвала.

Джон уже хотел было броситься к телефону, чтобы звонить во Фрипорт в полицию, но Стефани сделала останавливающий жест рукой.

— Джон, я подумала и пришла к интересному выводу — будет лучше, если мы с тобой в самом деле погибнем.

— Что? — Джон не поверил собственным ушам. — Мы погибнем?!

— Да, Джон. Но погибнем не на самом деле. Мы сделаем большую мистификацию. Чтобы одурачить и «Вест петролиум», и Леонарда Смайлза, и всех наших врагов. Иначе мы не сможем никому ничего доказать.

Джон вновь опустился в кресло и обхватил голову руками.

— Что делать? Что делать, Стефани?!

— По-моему, мы все уже замечательно придумали. Осталось только погибнуть.

Джон все еще с недоверием смотрел на свою жену.

— Неужели ты не понимаешь? Это же так просто! Мы гибнем, Леонард Смайлз открывает свои карты, а тут мы и появляемся. Абсолютно живые и невредимые. И берем его с поличным. Мы спасаем нашу компанию от огромных убытков.

Джон наконец все понял.

— Я хочу выпить.

Стефани пододвинула к нему бутылку.

— Только не очень много. Нам еще кое-что предстоит обсудить.

Джон покачал головой.

— Стефани, в бизнесе все-таки все довольно примитивно. Я сейчас это понял.

— Да. Но не забывай о чутье, которое надо проявить, занимаясь делами, — улыбнулась Стефани. — Вот этого, Джо, тебе как раз и не хватает.

— А в тебе, Стефани, по-моему, его в избытке, — Джон сделал небольшой глоток. — Я уже начинаю тебя бояться.

Отодвинулась портьера, и в комнату вошел Чак. Его волосы были гладко зачесаны назад.

— Джон, можешь познакомиться — это Чак. А это мой муж Джон.

Мужчины подали один другому руки. Художник и наемный убийца с интересом разглядывали друг друга, хотя и виделись до этого. Но теперь один смотрел на другого и видел его совсем в ином качестве.

— Вы хотели убить Стефани?

Чак кивнул.

— И вас тоже, мистер Кински.

— А меня за что? — поинтересовался Джон.

— Вас я не хотел убивать, но по-другому не получалось. Да и миссис Харпер убивать не хотелось, поэтому я пришел к вам. Вся сложность заключалась в том, что я не мог убить просто так. Я должен был имитировать несчастный случай.

— Да, я это уже знаю, Стефани мне говорила.

— Чак, у вас есть какой-нибудь план? — спросила Стефани.

— Да, кое-какие мысли приходили мне в голову… — сказал Чак. — Но если вы предложите что-нибудь другое, миссис Харпер, то я не буду против.

Стефани задумалась.

— Горный обвал же был?! — с воодушевлением сказала Стефани. — И нас вполне могло засыпать. Может быть, просто теперь уехать куда-нибудь? Спрятаться?

— Нет, — сказал Чак. — Такой вариант не пройдет. — Вас хватятся, самое скорое, через пару недель. А к этому времени я уже должен буду выполнить заказ.

Стефани опять задумалась.

— Но пока ничего лучшего я придумать не могу.

— У меня есть предложение, — сказал Чак. — Но вначале, думаю, стоит выпить кофе.

— Конечно! — Стефани пододвинула ему чашку с уже остывшим кофе.

Чак с жадностью выпил его одним глотком.

— Так в чем ваш план? — спросила Стефани.

— Это тоже будет несчастный случай. Но на виду у большого количества людей.

— Где и когда? — коротко спросила Стефани.

— Думаю, завтра или послезавтра. В зависимости от обстоятельств.

— Но нам надо отсюда прежде выбраться, — сказала Стефани. — А дорога завалена.

— Моя машина стоит ниже обвала, — сказал Чак. — И я смогу довезти вас почти до самого Фрипорта. Вы выйдете и пойдете в отель. А назавтра возьмете у хромого напрокат катер. И ваш катер должен будет на глазах у всего городка врезаться в скалы… Но вас, конечно, на этом катере не будет… Должны будут остаться какие-то вещи. Но ровно столько, чтобы все поверили, что в момент катастрофы вы были на катере и погибли. В газетах появятся сообщения, и я смогу рассчитаться с Леонардом Смайлзом. А дальше вы будете уже действовать сами…

— Чак, неужели вы всегда занимались подобными делами? — спросила Стефани.

— Нет, не всегда. Когда-то я служил в полиции. Потом, после того, как я застрелил одного пьяницу, который выхватил револьвер, меня из полиции выгнали… Два года я был частным детективом, а потом… А зачем, миссис Харпер, вам обо всем этом знать?

— Да, конечно, если вам неприятно, то не надо рассказывать. Ваш план, по-моему, вполне приемлем…

— Да… Вот это мы с тобой отдохнули… — вздохнул Джон.

— Ну, хоть будет о чем вспоминать, — возразила ему Стефани. — Тебя ведь до этого никогда не убивали?

— Да как-то не приходилось… Бог миловал.

— А вот теперь убьют, Джо! И знаешь, о чем я подумала?

Джон с удивлением посмотрел на свою жену, ожидая, что она скажет.

— После твоей смерти картины поднимутся в цене.

— Наверное, — предположил Джон. — Мне стоит позвонить владельцу галереи, чтобы он на время придержал мои картины. Да и к тому же, Стефани, я не составил завещания!

— Чак! — обратилась к нему Стефани. — Давайте я обработаю ваши раны. А то в таком виде нельзя появляться в городе.

— Да меня в городе и не должны видеть. Я высажу вас, не доезжая, и спрячу машину.

Около четверти часа Стефани педантично обрабатывала одну рану за другой. Чак морщился, время от времени прикладывался к стакану с бренди.

Джон Кински собирал вещи.

Наконец, когда багаж был упакован, они пообедали и с сумками в руках направились вниз по дороге.

Чак остановился, посмотрел вверх на маленький холмик на скале, и махнул рукой.

— Кому это вы? — удивилась Стефани.

Ведь на скале никого не было.

— Там лежит мой приятель, — коротко ответил Чак и свернул с дороги.

Ни Джон, ни Стефани не стали задавать ненужных вопросов.

Они долго перебирались через завал, потом долго шли горной тропинкой к автомобилю.

В машине было страшно жарко, потому что она стояла на солнцепеке. И тогда Чак облил ее водой…

Наконец зеленый «форд» стал медленно спускаться по серпантину горной дороги.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

— Джон и Стефани арендуют катер хромого. — Советы о лучших рыбных местах в окрестностях Фрипорта. — На горизонте появляется надувная лодка с подвесным мотором. — Катер меняет курс и это пугает его владельца. — Взрыв у белых скал. — Кто и как из утопленников всплывает? — Трагическое известие летит в Сидней. — Приятная встреча убийцы и жертв.

Уже под вечер Стефани и Джон вернулись в отель.

— Вы так быстро? — удивился портье. — Мы ожидали вас не скоро.

— Наши планы немного изменились, — улыбнулась Стефани. — Там слишком одиноко.

Утром следующего дня Джон и Стефани с удочками в руках пошли на причал.

Хромой возился на своем катере. Он складывал какие-то ящики, скрутки канатов…

Когда он увидел Джона и Стефани, остановившихся напротив катера, единственное, что он придумал, это помахать им рукой.

— Извините, мистер, — обратился к нему Джон Кински.

— Я вас слушаю.

— Вы как-то говорили, что можете дать свой катер порыбачить.

— Конечно! Конечно, — обрадовался хромой. — С удовольствием! Я даже могу показать вам все рыбные места.

— Да нет, спасибо! Мы хотели бы поплавать вдвоем.

— Вдвоем? — хромой улыбнулся. — Ясное дело. Что ж, если хотите, можете плавать вдвоем. Катера мне не жалко.

— А он у вас на ходу? — поинтересовался Джон.

— Конечно, на ходу. Я только вчера на нем плавал… Когда бы вы хотели воспользоваться моим катером?

— Да где-то через час.

— Через час? Хорошо. Я приведу его немного в порядок. А то он у меня очень грязный. Туристов давно не было, и я пользовался им один.

Джон забросил удочки на борт катера, и они со Стефани вернулись на террасу отеля и уселись за угловой столик.

Увидев посетителей, к ним подошла Луиза.

— Доброе утро, мистер и миссис Кински, — поприветствовала она своих посетителей.

— Добрый день! — ответила Стефани, а Джон приветливо взмахнул рукой.

— Вы будете чего-нибудь пить или будете завтракать?

— И то, и другое, — сказал Джон. — У нас как всегда хороший аппетит.

Луиза приняла заказ и вскоре вернулась с подносом, заставленным едой…

Позавтракав и расплатившись, Стефани и Джон направились к причалу.

— А вы придете на обед? — окликнула их вслед Луиза.

— Конечно! — засмеялся Джон. — Так что можете на нас рассчитывать. Если только катер не испортится.

— А вы что, собрались куда-то плыть?

— Да. Я хочу порыбачить.

— А я позагорать, — сказала Стефани и мечтательно посмотрела на синее безоблачное небо.

— Я бы тоже очень хотела позагорать, — сказала Луиза, — я вам завидую!

— Ну что ж, и вы можете позагорать, ведь посетителей нет.

— Это так кажется, что их нет. А они уже сейчас начнут собираться, — сказала Луиза и вернулась за стойку.

Хромой уже ждал Джона и Стефани на причале. Он надраил катер так, что тот просто сиял.

— Мистер! Я вам посоветую ловить вон у тех скал, — хромой показал четыре выступающие из воды белые скалы. — Но только будьте поосторожнее, смотрите, как бы катер не отнесло на мель.

— Там есть мель? — поинтересовался Джон.

— Ну да! Отсюда ее тяжело заметить, но когда подплывете поближе, то обязательно увидите. Так что будьте внимательны. Хотя… От берега до этих скал не очень-то далеко. Так что, я думаю, ничего не произойдет.

Джон вытащил из сумки бутылку виски и отдал ее мужчине.

Тот радостно принял и спрятал в карман брюк. И только после этой хитрой манипуляции с искренностью в голосе сказал:

— Я не могу этого взять, ведь вы уже мне заплатили.

Стефани улыбнулась и похлопала мужчину по плечу.

— Ничего-ничего, берите, это наш презент.

— Спасибо, миссис, удачной вам рыбалки!

Едва катер отплыл от причала, хромой уселся на перила, отвинтил пробку и вскинул бутылку над головой. На его лице было написано полное блаженство и удовлетворенность жизнью. Он и сам не ожидал, что так легко сможет заработать деньги.

Хромой, не оборачиваясь, прислушивался к звуку мотора своего катера.

— Отлично работает! — прошептал он.

Но тут звук как будто бы раздвоился. Хромой повертел головой и бросил взгляд на океан.

Из-за мыса вылетела на огромной скорости небольшая надувная лодка с подвесным мотором.

— По-моему, ни у кого в нашем городке такой нет! — отметил про себя хромой. — Опять какие-то туристы остановились на побережье. И не ленятся возить с собой лодки, моторы… Нет, чтобы взять у меня напрокат… Хотя черт с ними! Сегодня у меня день сложился хорошо, а завтра — посмотрим… — и он вновь припал к бутылке с виски.

Джон стоял за штурвалом, а Стефани сидела рядом с ним на сиденье.

— Стефани, неужели ты не боишься всей этой авантюры? — спросил Джон, направляя катер в обход белых скал, возле которых пенились буруны волн.

— Конечно, немного страшно, — поежилась Стефани. — А что ты хочешь, чтобы я была спокойна?

— А мне кажется, что ты совсем не боишься, сказал Джон, бросив короткий взгляд на свою жену.

— Боишься тогда, когда не знаешь, — убежденно сказала Стефани, — а сейчас мы знаем обо всем. И было бы куда страшнее, если бы мы с тобой ничего не знали.

— Что-то мне этот Чак не очень нравится.

— А мне нравится. Он внушает доверие.

— Ну что ж, придется мне положиться на твое чутье, — сказал Джон. — Хотя лицо у него не из приятных. Взгляд у него больно холодный.

— Не знаю, — пожала плечами Стефани. — Вполне приятный молодой человек.

— Я бы не сказал, что он такой молодой, возразил Джон.

— Я говорю, по сравнению с тобой.

— Профессия у него не из лучших, — не сдавался Джон.

Стефани привстала с сиденья и ухватилась рукой за ветровое стекло.

— А вот и он, Джон, смотри! — она показала рукой туда, где вдалеке, подскакивая на невысоких волнах, летела легкая надувная лодка. — Смотри, это Чак! — Стефани замахала рукой.

Джон немного повернул катер, и, переваливаясь через волны, катер заплыл за белые скалы и остановился, легко покачиваясь на волнах.

Джон обернулся.

— Да, теперь нас из городка не видно. Все идет по плану.

К катеру подплыла надувная лодка.

Чак посмотрел на часы.

— Все отлично, миссис Харпер! Пересаживайтесь в мою лодку. Только сразу ложитесь на дно, а Джон будет править. Только пусть не забудет надеть мою дурацкую красную кепку.

Чак держался за борт катера, пока Стефани и Джон перебирались в его лодку.

Стефани улеглась на дно, а Джон примостился на корме.

— Кепку! Не забудьте надеть кепку! — крикнул Чак, когда лодка, покачиваясь на волнах, отплыла от скал.

Джон Кински послушно напялил кепку, запустил двигатель, и надувная лодка понеслась вдоль побережья.

Чак положил руки на отполированный штурвал катера.

— Хорошая машина, — прошептал он, — жалко даже такую гробить. Но что поделаешь…

Хромой все так же сидел на поручнях причала. В бутылке уже оставалось две трети.

Вновь заслышав рокот чужого двигателя, мужчина недовольно покосился на маленькую надувную лодку, которая, громко шлепая носом, неслась вдоль побережья.

— Вот идиоты, — проворчал хромой. — Наверное, всю рыбу распугали моим клиентам.

Но потом он увидел, что из-за скал выплывает его катер.

— Правильно делают, — одобрил он, — там уже ловить бессмысленно.

Он следил за тем, как катер медленно разворачивается, становясь носом к волнам.

Но потом началось что-то невероятное. Катер, петляя, помчался прямо на скалы.

Хромой спрыгнул с перил и, приложив руку козырьком к глазам, начал орать на весь причал:

— Придурки! Вы же разобьете катер! Остановитесь!!

На истошный крик хромого на террасу выбежала Луиза и вышел портье.

Как раз в этот момент катер с разгону врезался в скалы.

Раздался грохот и оглушительный взрыв.

Темное облако дыма поднялось над скалами.

— О, черт! Мой катер!! — заорал хромой и чуть не прыгнул с причала в воду.

Но тут же, спохватившись, забегал по настилу, продолжая кричать и стонать:

— Мой катер! Мой катер…

Портье бросился назад в отель вызывать полицию и «Скорую помощь».

Через четверть часа уже, включив сирену, спасательный катер мчался к скалам.

А хромой, уже немного успокоившись, сидел на причале, свесив ноги, и время от времени прикладывался к бутылке.

— Как хорошо, что я все-таки застраховал катер.

В отдалении стояли два врача «Скорой помощи», которым не хватило места на катере.

Один другому говорил:

— Скорее всего, поиски напрасны. Если они сразу не выпрыгнули из катера, то наверняка разбились насмерть.

— Знаешь, к этому случаю это не относится, но факт очень интересный… — сказал один из врачей.

— Ты о чем?

— Неужели ты не знаешь, что мужчина-утопленник всплывает всегда спиной вверх, а вот женщины — наоборот… И никто, у кого я ни спрашивал, не может ответить, почему так.

Второй врач пожал плечами.

— Думаю, что если там произошел такой сильный взрыв, то они будут всплывать по частям.

— Ха… — сказал врач, — я думаю, они вообще не всплывут.

— Там есть два водолаза, возможно, они что-нибудь и найдут…

— А кто были эти туристы? — поинтересовался врач.

Его приятель неопределенно пожал плечами, вглядываясь в океан, туда, где уже остановились две лодки, и где, едва различимые отсюда, люди размахивали руками.

К вечеру поиски были окончены. Они оказались безрезультатными. Возле причала на пляже лежала куртка Джона Кински, шляпка Стефани и обломки катера.

Собралась большая толпа зевак. Ведь не каждый день катер разбивается о скалы и гибнут отдыхающие.

Поэтому все оживленно обсуждали происшествие.

Луиза рассказывала о том, какими добрыми и щедрыми были постояльцы и какой красивой была жена этого Джона Кински.

Полицейские разбирали багаж в номере Стефани и Джона. Наконец один из них нашел документы Стефани Харпер, и полицейский стал звонить в Сидней, чтобы сообщить трагическое известие.

Другой офицер полиции опрашивал свидетелей на берегу. Он обратился снова к хромому.

— Пока я опрашивал других, вы ничего не припомнили?

Хромой оживился.

— Перед этим я видел большую надувную лодку. Она была недалеко от катера.

— Вы не знаете, кому она принадлежит?

Хромой пожал плечами.

— У нас в городке ни у кого такой нет.

Но офицер, посмотрев на хромого и поняв, что тот абсолютно пьян, решил больше не расспрашивать и не вносить его показания в протокол. К тому же тут все было совершенно ясно. Свидетелей хватало.

Стефани и Джон уже успели сложить надувную лодку в багажник «форда» Чака.

Чтобы лишний раз не попадаться никому на глаза, они устроились на заднем сиденье автомобиля.

Стефани в бинокль смотрела на океан.

— Ты его видишь? — спросил Джон.

Стефани в ответ пожала плечами.

— По-моему, ничего не видно. Океан пуст. Я уже начинаю беспокоиться.

Чак неслышно подошел к автомобилю и постучал в ветровое стекло.

Стефани вздрогнула и обернулась. Потом облегченно вздохнула.

— А, наконец-то вы… А я до боли вглядываюсь в океан и уже начала опасаться, что вас сожрали акулы.

— Да здесь нет акул. Они держатся далеко от берега. Во всяком случае, я их не видел… Все-таки идти по пляжу куда приятнее, чем плыть, — добавил он, переодеваясь в сухую одежду. — А теперь постарайтесь сесть пониже, чтобы вас не было видно, и мы возвращаемся в дом Самюэля Лэма.

Чак сел за руль, и зеленый «форд» выехал на шоссе.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

— Трагические телевизионные сообщения и радость собравшихся за столом. — Поминки и разговор с Леонардом Смайлзом о гонораре. — Ночные беседы пассажиров зеленого «форда». — На какой день назначены похороны и собрание правления компании. — Чак проверяет свой револьвер и покидает молодоженов в квартире Билли. — Разговор двух свободных людей, которых все считают мертвыми. — Очередной приступ Джона Кински.

Машину они спрятали в том же месте и уже в темноте добрались до дома.

Стефани посмотрела на часы.

— Через сорок минут будут новости. А пока, я думаю, стоит накрыть стол, чтобы отпраздновать поминки. Ты не против, Джон?

— Вряд ли когда-нибудь еще мне представится случай сделать это.

Джон раскрыл холодильник и начал собирать на стол. Стефани расставляла посуду.

Лишь Чак сидел в задумчивости на диване и слушал радио. И действительно, в выпуске последних новостей передали, что сегодня днем в небольшом прибрежном городке Фрипорте трагически погибли: президент компании «Харпер Майнинг» — Стефани Харпер и известный художник из Сиднея — Джон Кински.

Особенно трогательно прозвучала информация о том, что жертвы несчастного случая только три недели назад вступили в брак и совершали свадебное путешествие.

Довольно долго ведущий программы распространялся о компании «Харпер Майнинг», о том, кто займет президентское кресло.

— Что ж, за это стоит выпить, — сказал Джон, когда окончились новости.

Три бокала сдвинулись над столом и послышался торжественный звон.

— Джон! — сказала Стефани. — Я никогда не думала, что ты такой известный художник.

— Да нет, Стефани, я стал таким известным, потому что погиб вместе с тобой.

Муж и жена рассмеялись.

— Только обо мне никто ничего не сказал, даже словом не обмолвился, — сокрушенно покачал головой Чак, — как будто бы я здесь ни при чем.

— Ничего, — успокоила его Стефани. — После того, когда все раскроется, если хотите, я могу сделать для вас рекламу.

— Нет, не хочу, — сказал Чак. — Это очень опасно. Учтите специфику моей профессии.

— Если говорить честно, — сказала Стефани, — ваша профессия, Чак, мне очень не нравится. Хотя сами вы мне очень симпатичны.

— Мне самому не нравится моя профессия, — возразил Чак. — Но иногда даже я могу совершать хорошие дела. Или вы не согласны со мной?

— Согласна. Но я хочу предложить вам сменить профессию.

— Да нет, миссис Харпер! Я уже привык к оружию, к опасностям…

— Чак, я не предлагаю вам сменить образ жизни. Я предлагаю вам просто сменить профессию. Я хочу, чтобы вы пошли в мою охрану. Например, возглавили ее, — добавила Стефани, заметив нерешительность Чака.

— Хорошо, миссис Харпер, я подумаю.

— Мне кажется, думать не надо, нужно соглашаться.

Стефани посмотрела на Джона, как бы ища поддержки мужа. Тот развел руками.

— Ты всегда делаешь то, что хочешь. Но в данном случае я тебя поддерживаю.

— Если все кончится благополучно, — сказал Чак, — то я, конечно же, соглашусь. Но до этого мне нужно еще получить деньги от Леонарда Смайлза за ваше убийство. Иначе я не смогу называться профессионалом. Все начатое надо доводить до конца. Я думаю, вы тоже, миссис Харпер, руководствуетесь этим правилом.

Стефани Харпер пожала плечами.

— В общем-то за убийство я не получала денег. И поэтому тут я плохой советчик.

— С вашего разрешения, — сказал Чак, — я воспользуюсь телефоном, позвоню Леонарду Смайлзу. Договорюсь с ним о встрече.

Возле аппарата Чак обернулся.

— Миссис Харпер, может быть, вы хотите с ним поговорить? — сказал он, по памяти нажимая клавиши аппарата.

— Чак, я сделаю это попозже. А сейчас мне будет интересно послушать ваш разговор. Только очень жаль, что я не смогу увидеть лица своего управляющего, — пожалела Стефани Харпер.

Наконец в трубке отозвался скрипучий голос.

— Леонард Смайлз слушает.

— Это я, — сказал Чак.

В ответ было молчание.

— Это Чак, — повторил он.

— Да, я слушал радио, — Чак наконец услышал голос Леонарда Смайлза.

— Нам нужно встретиться.

— Я понимаю.

— За вами окончательный расчет.

— Я помню.

— Где и когда?

— Я доволен, — вдруг без перехода сказал Леонард Смайлз. — Когда вы сможете прибыть в Сидней?

— Надеюсь, что завтра.

— Мою машину вы помните. Но на всякий случай позвоните мне еще раз, когда прибудете в город, — Леонард Смайлз повесил трубку.

Чак вновь вернулся за стол.

— Мы должны сегодня же ехать, — сказал он.

— Но мы не решили, — сказала Стефани Харпер, — где остановимся в Сиднее.

— Мы остановимся в квартире моего друга, — сказал Чак. — Это самое надежное место, о нем даже не знает полиция, — обнадежил Джона и Стефани Чак.

— Так что, значит, вновь придется тащить вещи? — спросила Стефани.

— Но это гораздо более мелкие неудобства, чем похороны, — заметил философски Чак.

Зеленый «форд» мчался по ночному шоссе в сторону Сиднея. Дорога была пустынной. Лишь редкие машины проносились мимо.

Чак молча сидел за рулем, лишь изредка бросая короткие взгляды на приборы.

Джон и Стефани устроились на заднем сиденье. Стефани положила голову на плечо мужа.

— Джон, ты не поверишь, но я впервые чувствую себя так свободно.

Джон изумленно посмотрел на свою жену.

— Да-да, не удивляйся. Я сейчас вообще думаю, стоит ли мне появляться и всех разочаровывать. Я представляю себе, сколько людей радуются тому, что я погибла!

— А вот то, что погиб я, — вставил Джон, — вряд ли обрадует кого-нибудь, кроме владельца галереи.

— Да я немного не о том, — возразила Стефани. — Я вспомнила, как часто в детстве хотела умереть и при этом остаться живой.

— По-моему, об этом каждый мечтает, и не только в детстве, — сказал Джон. Ты, Стефани, соскучилась по жалости, по заботе… Предоставь это мне. Почаще нуждайся во мне, и тогда ты почувствуешь заботу.

— Джон, это ты только сейчас так говоришь. А потом ты снова займешься работой, начнешь писать, станешь увиливать от встреч, будешь с утра и до вечера сидеть в своей мастерской… А мне не останется ничего, как только заниматься компанией. Ведь других дел у нас с тобой нет…

— Да, — кивнул Джон, — это, к сожалению, правда. А, может быть, Стефани, ты родишь мне ребенка? — улыбнулся Джон.

Та отрицательно покачала головой.

— Да нет. Я и так не могу сладить со своими детьми. Представляешь, какое это будет удивление, если я рожу им еще брата или сестру?

— Я думал, ты собираешься родить мне, — уточнил Джон.

— Как видишь, я не свободна, — ответила Стефани, — но если ты очень этого хочешь, я постараюсь.

— Так может, Стефани, мы этим и займемся, когда возвратимся в Сидней?

— Чем — этим?

— Неужели ты не поняла? Ребенком!

— Джон, я согласна этим заняться с огромным удовольствием. Но дальше, как получится. Я специально стараться не буду.

Стефани улыбнулась, крепче прижалась к мужу и закрыла глаза.

Джон следил за дорогой, которая стелилась под колеса автомобиля, поглядывал на то, как подрагивают стрелки на приборном щитке, как уверенно Чак ведет автомобиль.

Они ехали так быстро, что за всю дорогу зеленый «форд» Чака не обогнала ни одна машина.

Джону хотелось поговорить с Чаком, но он не знал, с чего начать разговор.

Чак обратился к нему первым.

Вначале он взглянул в зеркальце и, увидев, что Джон не спит, спокойно сказал:

— Знаете, мистер Кински, я думаю, что волноваться вам не стоит.

— Волноваться? — Джон пожал плечами. — Да я, в общем-то, не очень и волнуюсь.

— Вот-вот, и я говорю, что волноваться вам не следует. У меня есть предчувствие. Я думаю, что все будет хорошо, тем более для вас.

— А почему — тем более?

— Если быть честным, то я думаю, что вашей супруге еще долго придется разбираться с этим Леонардом Смайлзом, а вот вам как раз и разбираться не с кем.

— Почему не с кем? Я буду разбираться со своей женой.

— Ну что ж, это хорошее занятие, — сказал Чак, добавляя еще скорости. Мы приедем в Сидней ранним утром, — добавил он, посмотрев на часы.

Джон тоже взглянул на свои часы.

— Да, скорее всего утром мы уже будем в Сиднее… Чак, а у вас есть семья? — вдруг спросил он.

Чак, не оборачиваясь, ответил.

— Да. У меня есть жена и пятилетняя дочь.

Джон не знал, что спросить еще для продолжения разговора.

— Вот никогда бы не подумал, что у вас есть семья!

— Почему? У меня нормальная жена и очень хорошая дочь. Правда, сейчас она лежит в больнице. Ей сделали операцию.

— А что с ней? — спросил Джон.

— Честно говоря, я не в курсе. Но что-то связанное с сердцем.

— С сердцем? — Джон напрягся.

— Да. Врач говорит, что у детей так бывает. Нужна была срочная операция. Как раз перед самым моим отъездом из Сиднея дочь положили в больницу.

— И что? Операцию уже сделали? — спросил Джон.

— Да. Сделали. И вроде бы все прошло неплохо.

— Я вас поздравляю.

— Спасибо, мистер Кински, — сказал Чак.

— А где вы познакомились со своей женой?

Чак посмотрел на дорогу.

— Я уже, честно говоря, не помню. Но, скорее всего, в баре. Она была еще совсем молоденькой девушкой. Очень молоденькой.

— И вы ее любите? — спросил Джон.

— Не знаю… Не знаю, люблю ли я свою жену. А вот дочку люблю. Это точно.

Еще некоторое время они ехали в молчании.

И вдруг Чак рассмеялся. Джон удивленно посмотрел на него.

— Что-нибудь не так? — спросил он.

— Да нет, мистер Кински. Я просто представил себе, что мы сейчас возьмем и врежемся куда-нибудь, и разобьемся… То-то будет удивляться полиция, когда обнаружит наши трупы.

Джон немного поежился.

— Да, для полиции это будет загадка, — сказал он. — А вот Леонард Смайлз будет радоваться. И в немалой степени тому, что ему не нужно будет платить вам деньги.

— Да. Я как-то об этом не подумал, — признался Чак. — Самое странное, мистер Кински, получается, что если мы все вместе погибнем на самом деле, то на свете будет больше счастливых людей, чем если бы мы остались живы…

Зеленый запыленный «форд» остановился у трехэтажного дома, в котором была квартира Билли. Чак, Джон и Стефани поднялись наверх.

В квартире был страшный беспорядок. Пустые бутылки, немытые стаканы, разбросанная одежда…

Чак на скорую руку убрал в комнате и предложил располагаться.

— Я попрошу вас об одном одолжении.

Чак вопросительно посмотрел на нее.

— Вы должны позвонить по одному телефону.

— Вы хотите кому-то сказать, что остались живы? — предположил Чак.

Стефани кивнула.

— Да. Это моя секретарша.

— А нельзя обойтись без этого? — спросил Чак.

— Нет, — твердо сказала Стефани. — Я должна знать, когда будет заседание правления компании. Иначе все потеряет смысл. Так вы позвоните моей секретарше?

— Хорошо. А как я представлюсь?

— Назоветесь моим другом. И предупредите, чтобы не падала в обморок, когда услышит мой голос.

— Хорошо. А как ее зовут?

— Хилари.

Чак подал телефонный аппарат Стефани.

— Набирайте номер.

Вскоре в трубке раздался грустный голос.

— Приемная президента компании «Харпер Майнинг».

— Это вы, Хилари? — спросил Чак.

— Да, — удивилась девушка. — А это кто?

— Чак.

— Мне это имя ничего не говорит.

— Я друг миссис Харпер.

— Вы хотите выразить свои соболезнования?

— Нет, Хилари. Я хочу вас обрадовать. Вы сидите или стоите?

— Сижу, — с недоумением в голосе призналась девушка.

— А вы опираетесь на спинку кресла?

— Нет.

— Тогда обопритесь.

— Хорошо…

— Теперь я готов вас обрадовать.

— Что вы мне скажете?

— И только, пожалуйста, не вскрикивайте от радости, — предупредил Чак.

— Постараюсь.

— Вы готовы?

— Вроде бы — да…

— Миссис Харпер жива, — выдохнул Чак.

Несколько секунд Хилари молчала, а потом зло сказала:

— Какая глупая шутка!

— Я же предупреждал вас — не давайте воли эмоциям. Миссис Харпер жива и сейчас сидит рядом со мной. Она хочет поговорить с вами, Хилари.

Чак протянул трубку Стефани.

— Хилари, здравствуй, — стараясь говорить как можно спокойнее произнесла Стефани.

— Миссис… — сдавленным ликующим голосом чуть не закричала Хилари.

— Молчи! — строго оборвала ее Стефани. — Молчи и слушай, что я тебе скажу. Слушай и запоминай.

— Хорошо. Хорошо, миссис Джонсон, — уже абсолютно спокойно и ровно сказала Хилари.

— Извини меня за этот маскарад, но так было нужно. Для всех нас и для тебя тоже.

— Когда вы появитесь? — спросила Хилари.

— Вот об этом-то я и хочу с тобой поговорить. Заседание правления компании уже назначено или все занимаются моими похоронами?

— В общем-то и к похоронам все готово. И подготовка к заседанию правления идет полным ходом. Они решили подписать контракт, — шепотом добавила Хилари.

— Я это знаю.

— На следующий день после похорон, — сказала Хилари.

— Во сколько?

— Как всегда, в два часа.

— Ну вот и отлично. Я к этому подготовлюсь. Так что вскоре, Хилари, мы с тобой увидимся.

— А ваш муж? — осторожно спросила Хилари.

— Он сидит рядом со мной и улыбается. Он говорит, что ты, Хилари, чудесная секретарша.

— Передайте ему, что он чудесный муж.

— А он и так это знает. До встречи.

Стефани повесила трубку и посмотрела на Джона.

— Теперь, Стефани, я даже не знаю, чего тебе пожелать. У тебя есть отличная секретарша, хороший муж и, буду надеяться, чудесный телохранитель.

Чак засмеялся, явно польщенный похвалой.

— Ну что ж, господа, раз вы сейчас в таком хорошем настроении, то я не боюсь вас оставлять, — Чак прошелся по квартире.

— Вы куда-то собрались? — поинтересовалась Стефани.

— Да. Мне надо отлучиться и решить кое-какие вопросы. Это срочное дело. А вам я советую никому не открывать дверь и к телефону не подходить. И лучше отсюда не звонить — возможно, телефон Билли уже прослушивается. Хотя раньше опасений не было — Билли очень предусмотрительный и надежный человек.

Чак вытащил револьвер, проверил, заряжен ли и спрятал под куртку.

— Я ухожу. Так что оставайтесь, в холодильнике есть кое-какая еда, надеюсь, вам хватит. А ночью я вернусь.

Чак кивнул Стефани, пожал руку Джону Кински и тихо исчез из квартиры.

— Ну, что, Стефани, вот мы и остались с тобой одни.

— Я давно мечтала, чтобы рядом никого не было.

— Твоим мечтам суждено сбыться. Может быть, посмотрим телевизор? Там наверняка рассказывают про нас с тобой.

— Да нет, Джон. У меня нет никакого желания слушать ни о себе, ни о тебе. Хотя ты, насколько я понимаю, очень любишь коллекционировать мнения о себе и своих работах.

— Да нет, не люблю. Особенно после собственных похорон.

— Так похорон-то еще не было, — сказала Стефани.

— Не было, значит, будут. Но факт смерти присутствует. Мы с тобой мертвецы.

— Интересно… — Стефани посмотрела на себя, потом на Джона. — Действительно, интересно. Все думают, что мы мертвы, а мы сидим с тобой в квартире и можем делать все, что захотим.

— Да нет, не все, Стефани… А желательно и ничего не делать, а сидеть тихо.

— Мы и будем сидеть здесь тихо, пока не придет Чак… Я очень хочу спать, — сказала вдруг Стефани.

Джон пожал плечами.

— Я тоже не против. Но мне кажется, что вначале надо принять душ.

— Конечно. Я пойду в ванную, а ты поищи чистое белье. Я думаю, что нам не помешает выспаться, ведь завтра будет тяжелый день.

Стефани скрылась в ванной, а Джон стал стелить постель…

Джон и Стефани улеглись. В комнате царил полумрак. Солнце едва пробивалось сквозь тяжелые шторы.

— Все это очень странно, — сказала Стефани. — На улице день, а у нас ночь… Мы живы, но в то же время мертвы. Мне трудно привыкнуть к этой мысли…

— Да…

Джон обнял жену.

— Такое у меня уже было однажды, я тебе говорил. После аварии я чуть не ослеп.

— Да, — сказала Стефани. — Все думали, что меня сожрали крокодилы, а я осталась жива. Но теперь все куда проще и веселее, — Стефани попыталась улыбнуться, но была настолько усталой, что улыбка получилась вымученной.

— Ты, Джон, по-моему выглядишь очень грустным, — сказала Стефани.

— А ты видишь меня в этом полумраке?

— Конечно! Я чувствую твое настроение, даже если просто прикоснусь к тебе рукой.

Стефани положила руку на лоб Джона, и тот показался ей очень горячим.

— Ты что, заболел?

— Да нет, Стефани, это просто у тебя холодная рука.

Он взял ее руку и поднес к губам.

— Я сейчас согрею твои пальцы, — шептал он.

— Мне хорошо, Джон, быть рядом с тобой…

— А я не знаю, хорошо ли мне или плохо…

— Я, Джон, никогда раньше не задумывалась…

— Над чем, Стефани?

— Вообще. Все решала импульсивно. А теперь, когда мне запрещено выходить из этой квартиры, то мне ужасно хочется выйти на улицу.

— Всегда, Стефани, хочется делать то, чего нельзя. А нам с тобой нельзя слишком многое… Но всего несколько дней.

— Но это очень тяжело, Джо, ведь правда?… А вдруг Чак не вернется? — забеспокоилась Стефани, — у меня снова нехорошее предчувствие…

— Что с ним может случиться? Ну, встретится он с Леонардом Смайлзом, получит свои деньги…

— Ты не знаешь Леонарда… Я только сейчас вспомнила, какой у него холодный и омерзительный взгляд. Такой человек способен на все. Если он решился убить меня, то спокойно убьет и Чака.

— Зачем? — изумился Джон.

— Во-первых, чтобы не платить ему деньги, это раз. А во-вторых, зачем ему лишний свидетель? Зачем ему человек, который знает, что он — преступник?

— Я вновь перестаю понимать тебя, Стефани. Ты кажешься мне чужой и далекой. Сам я ни черта не смыслю в этих делах.

— Нет, ты только представь, — сказала Стефани. — Ты заказываешь убить человека.

— Я это не могу представить, — сказал Джон. — Я бы никогда на такое не пошел.

— А я могу, — призналась Стефани.

— Неужели тебе в жизни приходилось кого-нибудь убивать? — Джон сжал ее руку.

— Но я была близка к этому. Тогда было почти все так, как теперь, хотели убить меня, но не получилось.

— Почему, Стефани, тебе сразу не обратиться в полицию?

— Я, конечно, обращусь. Но мне нужно, чтобы Леонарда Смайлза взяли с поличным. Иначе никто не сможет доказать, что он настоящий убийца.

— Ладно, Стефани, делай, как хочешь.

— А ты, ты что будешь делать?

— Я буду спать, — сказал Джон, ложась на подушку.

— Неужели ты сможешь уснуть?

— Конечно! Мы очень устали. Это ты спала всю ночь в машине, а я не сомкнул глаз.

— Кто тебе мешал?

— Дорога и ты. Я боялся разбудить тебя.

— Я тоже устала, но не могу заснуть, Джон. Я слишком возбуждена.

— По-моему, это не совсем то слово, — улыбнулся Джон. — Когда говорят о возбуждении, имеют в виду совсем другое…

— Со мной это первый раз — когда я лежу с тобой рядом и мне не хочется заниматься любовью. Ты не в обиде на меня, Джон?

— Давай попробуем уснуть.

— Но у нас все равно ничего не получится.

— Давай тогда полежим молча. Бывает хорошо иногда подумать…

Джон и Стефани лежали рядом и молчали…

Внезапно зазвонил телефон. Стефани вздрогнула.

— Не обращай внимания. Это звонят не нам.

— Может, это Чак звонит и хочет нас предупредить? — Стефани приподнялась на локте.

— Лежи. Он же сам сказал, чтобы мы не брали трубку.

— А может быть, что-то случилось?

Телефон продолжал настойчиво звонить.

— Ну, видишь, Джон, другой бы человек давно повесил трубку, а телефон все звонит и звонит…

— Не подходи, — остановил Стефани Джон.

Телефон смолк. В комнате установилась гнетущая тишина. Стефани молчала, пытаясь собраться с мыслями. Но тут телефон зазвонил вновь.

— Ну, конечно же, это Чак. Поэтому он позвонил еще раз. Может быть, что-то случилось, и ему надо сказать, предупредить…

Джон подошел к аппарату и снял трубку.

— Билли?! — послышался в трубке озадаченный женский голос.

— Здесь нет никакого Билли, вы ошиблись номером, — Джон повесил трубку. — Ну, вот видишь, — сказал он Стефани, — спрашивали Билли, так, по-моему, звали владельца квартиры…

— Извини меня, Джон, я перенервничала и сама не знаю, что говорю. Конечно, не нужно было подходить…

— Но ведь это мог быть Чак, — сказал Джон.

— Он найдет способ, как нас известить. Больше не будем подходить и не будем брать трубку. Будем сидеть и ждать, когда Чак придет… Джон, а если бы мы с тобой сейчас пошли в бар? Думаю, вряд ли кто-нибудь узнал меня, особенно с моей стрижкой.

Джон провел ладонью по коротко остриженным волосам Стефани.

— Да, ты сильно изменилась за последние дни.

— А тебе, — ответила Стефани, — не мешало бы побриться. Почему ты не вспомнил об этом? Мы могли бы купить бритву по дороге. К тому же, там, в ванной, я думаю, найдется пара новых лезвий.

— Нет, Стефани, я привык бриться опасной бритвой. Эта привычка осталась с молодости, когда мне очень хотелось быть не похожим на других…

— Да, человек странно устроен, — вздохнула Стефани. — Чего бы нам сейчас волноваться? У нас масса свободного времени, мы могли бы заняться, чем угодно, но мы с тобой продолжаем желать активных действий, нам не хватает забот. Мне уже хочется заняться компанией, а тебе, Джо, хочется работать… Почему мы не можем быть просто счастливы?..

— Пойду все-таки побреюсь, — сказал Джон, нехотя поднимаясь с кровати.

Но он вернулся очень быстро. В его руках был небольшой пузырек с таблетками.

— По-моему, Стефани, это как раз то, что нам нужно.

Стефани взяла из его рук лекарство.

— Снотворное… — прочитала она. — Неужели, Джон, это старость, и мы, чтобы уснуть, должны есть эту гадость?

— Наверное, — сказал Джон. — Во всяком случае, ничего лучшего не придумаешь…

Стефани проглотила две таблетки, а Джон только сделал вид, что пьет…

Когда жена уснула, Джон поднялся и подошел к окну. Он стоял и прислушивался к биению своего сердца. Его ритм казался неровным, и страх холодной волной то и дело пронизывал сознание.

— Неужели это случится здесь, в чужой квартире какого-то Билли, который к тому же хотел убить меня и мою жену? Неужели я вот так окончу свои дни?! Хотя какая разница? Все равно все считают меня мертвым. Получится, что я прожил на один день больше, чем мне было отпущено…

Джон приложил руку к сердцу. Потом он резко открыл раму и расстегнул рубашку. Ему казалось, что не хватает воздуха. Он старался дышать глубже, но воздуха все равно не хватало. Перед глазами поплыли круги… Все вертелось, смазывалось, расплывалось… Джон вцепился в подоконник.

— Только не сейчас… Нельзя…

Он пытался удержаться на ногах, но они его не слушались. Он привалился спиной к стене и до боли в суставах сжал кулаки. Он понимал, что сейчас нельзя ни вызвать «скорую», ни позвонить. Ведь иначе рухнет все.

— Боже мой! Как глупо! Как глупо все получается! — шептал он.

Сквозь пелену он видел спящую на кровати Стефани.

— Я даже не смогу разбудить ее, не смогу дойти до кровати… Но ведь это не в первый раз! Может быть, обойдется?!

Он вновь прислушался к неровному биению своего сердца.

— Стефани, — попробовал позвать он. — Стефани…

Женщина вздрогнула во сне, но глаз не открыла.

Она видела странный сон. Безбрежный океан. Куда ни посмотри — повсюду вода. И они с Джоном плывут на катере. На том злополучном катере, обломки которого лежали возле причала во Фрипорте. Блестящий нос вздымался кверху, катер шел на глиссирование, и Стефани видела впереди по курсу белые скалы. Она кричала Джо, чтобы он свернул, но тот только улыбался и смеялся: там же ничего нет, Стефани, это тебе мерещится… — Джон, там скалы! — Стефани вцепилась руками в штурвал и пыталась повернуть его. Но Джон держал крепко. И вдруг толкнул Стефани так сильно, что она отлетела к поручням. Она посмотрела на Джона и поняла, что он невменяем. — Джон! Там скалы! — Ничего там нет! — зло ответил он. Она попыталась открыть дверцу, чтобы выпрыгнуть за борт. Но замок заклинило. Она никак не могла выбраться из теской застекленной кабины… Катер продолжал мчаться, все набирая и набирая скорость. Скалы вырастали впереди по курсу. Стефани различала уже впереди белую пену волн, различала трещины на камнях. Джон недовольно косился на нее и зловеще улыбался. Его руки чуть подрагивали. — Джон! Ты не сделаешь этого! — закричала Стефани. — А почему бы и нет?! — Джон немного повернул штурвал и вновь посмотрел на жену. — Ты же всегда мечтала, чтобы мы были вместе. А я должен умереть. Значит, должна умереть и ты. — Что ты такое говоришь?! — Мы должны умереть в один день. Стефани вновь вцепилась в штурвал, но не могла сдвинуть его ни на дюйм… Она уже не пыталась уговорить Джона. Она понимала, что-то чужое и ненавистное поселилось в его душе. Ей овладела только одна мысль — спастись! — Ты думаешь, что сможешь жить без меня? — криво улыбнулся Джон. — Мы должны умереть вместе. Так решил я! — Джон! Я не хочу, чтобы ты умирал! Я не хочу умирать! Мы должны жить! Джон! — Нет, это тебе только кажется, мы давно уже мертвы… До скал оставалось только несколько сот ярдов. — Джон! — предприняла последнюю попытку Стефани. — Отпусти штурвал! Мы еще успеем свернуть! — Нет! — Джон вновь оттолкнул Стефани, и она упала. Снизу ей уже не видно было, как приближаются скалы… Она попыталась доползти до ног Джона и повалить его. Но тот, одной рукой держась за штурвал, другой поднял Стефани и поставил ее рядом с собой. — Смотри! Смотри, как приближается смерть! — кричал он, прижимая ее лицо к стеклу, а сам смотрел вперед ничего не видящими глазами… — Боже мой! — прошептала Стефани, когда увидела перед собой густой туман скалы… Но катер прошел через нее и вновь впереди был океан… Стефани оглянулась. Никаких скал позади них не было. — Я просто испытывал тебя, — сказал Джон, отпуская штурвал. Стефани сделалось нехорошо. Она закрыла глаза и в полуобморочном состоянии опустилась на дно катера…

— Стефани… Стефани… — различила она едва слышный шепот Джона и проснулась.

Она тут же спохватилась, что мужа рядом нет — и села. Джон, скорчившись, сидел под окном, жадно хватая ртом воздух.

— Что с тобой, почему ты так сидишь?! — закричала она.

— Мне просто стало душно, и я подошел к окну. Все нормально, Стефани…

— Я сейчас вызову врача!

— Нет, не надо! Мне уже хорошо, — сказал он.

Оперевшись рукой о подоконник, Джон встал на ноги.

— Ничего не надо, Стефани, все уже прошло.

Стефани заглянула ему в глаза.

— Ты меня обманываешь, Джон! Ты же чуть не умер!

— Да нет же, Стефани! Мне стало тяжело дышать, и я открыл окно. Теперь мне хорошо, — Джон улыбнулся.

Но его улыбка была растерянной. Стефани усадила его на кровать.

— Это я во всем виновата. Это я втянула тебя в эту историю, Джо. Ты не привык к такой жизни. Тебе приходится рисковать…

— Стефани, успокойся, ты здесь ни при чем! Я сам знаю, что мне нужно в жизни.

Стефани усадила Джона, удобно подложила ему подушку под спину, а сама устроилась напротив.

— Ну что, тебе немного лучше? — вдруг изменившимся голосом заговорила она.

— Да, Стефани, все хорошо, все прошло…

Руки Стефани гладили его голову.

— Все нормально, — прошептал он, — не волнуйся!

— Джон, может, ну его все это к черту? Может, вызвать врача? И тогда все встанет на свои места?

— Нет, Стефани. Мы должны доиграть эту игру до конца. Мы обязательно должны победить. Если ты сейчас вызовешь врача, все узнают, что мы живы, Леонард Смайлз предпримет что-нибудь против нас, и тогда все наши старания будут напрасны…

— Джон, но ты… Твое здоровье… Это сейчас важнее всего!

— У меня так иногда бывает. Как будто вдруг не хватает воздуха. Или иногда кисть выпадает из рук…

— Почему ты раньше не сказал мне об этом?

— А зачем? Я боялся показаться тебе таким уж старым и больным мужчиной.

— Джо, о чем ты говоришь… — Стефани заплакала… Джон, прости меня. Это все из-за меня… Это я придумала эту глупую авантюру…

— Не переживай, я думаю, все обойдется, и мы еще будем с тобой счастливы…

— Да. Мы будем с тобой счастливы. Я и сейчас счастлива.

Джон смотрел на заплаканное лицо Стефани, и его сердце сжималось.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

— Роберт Прайз не забыл о соглашении, и Леонард Смайлз остался доволен разговором. — Гонки по городским улицам. — Наконец-то долг Билли возвращен. — С несовершеннолетними девушками лучше не садиться за один столик. — Рукояткой револьвера очень удобно бить по голове. — След помады на щеке Чака.

За последний день Леонард Смайлз хоть и делал грустный вид и сокрушался по поводу трагической гибели президента компании «Харпер Майнинг», но все же успел сделать очень много.

Он встретился почти со всеми крупными акционерами компании, многих уговорил, на некоторых надавил силой, а кое-кому пообещал большую прибыль. Смайлз чувствовал себя усталым и разбитым, но азарт игрока брал свое.

Глаза Леонарда Смайлза горели, и он делал один звонок за другим, обзванивая основных вкладчиков. Казалось, что его телефон раскалился от звонков, которые делал сам хозяин кабинета, и от звонков, которые шли к нему. В эти мгновения он чувствовал себя будущим президентом компании. Ему казалось, что все нити правления находятся в его руках и послушно повинуются его воле.

Когда кто-нибудь входил, Леонард подхватывался со своего кресла, делал очень печальный вид, вяло пожимал руку и долго сокрушался по поводу трагической гибели Стефани Харпер. Все согласно кивали головами. Все были застигнуты этой трагической вестью врасплох.

Этим Смайлз и пользовался, он говорил, что сейчас, когда нет президента, надо успеть как можно скорее провернуть дело с огромным контрактом с компанией «Вест Петролеум», ибо только это может принести большие дивиденды и доход компании «Харпер Майнинг». Потому что сейчас, когда компания осталась без президента, ее акции резко упадут. Многие верили, но кое-кто уходил раздосадованный и недовольный чересчур уж активной деятельностью молодого управляющего.

Наконец, когда основные дела были закончены, Леонард Смайлз прошел по кабинету, открыл шкаф, налил себе немного виски, выпил и откинулся в кресле.

Несколько минут он думал, затем взял трубку и набрал номер мистера Прайза.

— Ну что? У меня вроде бы все в порядке, — сказал он, услышав голос своего приятеля на другом конце телефонного провода.

— Я рад за тебя, Леонард, все идет, как положено?

— Да, конечно.

Мужчины обсудили кое-какие подробности контракта, и только потом Леонард тихо сказал:

— Роберт, а ты не забыл о нашем соглашении?

— О каком? — не понял Прайз.

— Ты должен вернуть мне папочку с документами, не забыл?

— Как же, не забыл. Я верну тебе ее, как только будет поставлена подпись под контрактом.

— Ну, за этим дело не станет. Думаю, что осталось ждать совсем немного. Так что ты ее приготовь и держи под руками. Как только появится подпись, папка должна быть у меня.

— Хорошо, я согласен.

— И еще, — Леонард почувствовал свою силу, — я хочу, чтобы ты сделал одно дело.

— Какое? — напрягся Роберт Прайз.

— Надо будет убрать этого человека.

— Какого человека? — как бы не поняв, переспросил Прайз.

— Того, чей телефон ты мне дал, который все устроил.

На другом конце провода наступило долгое молчание.

— В принципе я с тобой согласен, — сказал Роберт Прайз, — но то дело сделал я, а это ты возьми на себя. Ведь мы на большее не договаривались.

— Почему? Ведь ты обещал?

Роберт Прайз подумал еще несколько мгновений и сказал:

— Ну, если ты настаиваешь, то я этот вопрос решу, но только платить будешь ты.

Леонард Смайлз задумался. Быстро прикинув в уме цифры, он коротко бросил:

— Согласен. Знаешь, как мы сделаем? Платить не придется ни тебе, ни мне.

— Даже так? — спокойно уточнил Роберт.

— Да. Пусть те деньги, которые получит мой человек, заберет твой человек. Я думаю, ему этого хватит.

— Пожалуй. Только я не знаю, какова там сумма?

— Половина, — сказал Прайз.

— Ну, если половина, то тогда, я думаю, предостаточно. Давай решим еще один вопрос, — сказал Леонард.

— Давай, — тут же отозвался Роберт.

— Нужно, чтобы это было сделано как можно скорее, желательно сегодня или завтра. Лучше сегодня вечером или ночью. После того, как я отдам деньги.

— Хорошо. Где и когда? — спросил Роберт.

Леонард Смайлз назвал адрес и положил трубку. Он был явно доволен разговором, собой и тем, как складываются дела.

Чак посмотрел на часы. До встречи с Леонардом Смайлзом оставалось сорок минут. Он прошел полквартала по улице, покурил, затем остановил такси.

— Вам куда? — спросил немолодой таксист.

Чак назвал адрес. Автомобиль покатил по улице.

Когда водитель привез Чака на место, тот огляделся, не выходя из машины. Все было спокойно. Ничего не бросалось в глаза, разве что красный «форд» на другой стороне улицы. Машина Леонарда Смайлза стояла у обочины у самого тротуара.

— Послушай, — обратился к таксисту Чак, — я хочу, чтобы ты подождал меня здесь несколько минут, я скоро вернусь.

Водитель посмотрел на своего пассажира, Чак вытащил из кармана деньги и протянул ему.

— Конечно, — улыбнулся таксист, — я с удовольствием вас подожду.

— Когда я вернусь, ты завезешь меня еще в одно место и получишь еще столько же.

Водитель прямо-таки расплылся в улыбке, он закурил и принялся протирать ветровое стекло.

Чак вышел из такси, подошел к машине Смайлза и сел в нее. Леонард сразу же протянул ему пухлый конверт.

— Считать надо? — спросил Чак.

— Да нет, здесь все точно, как в банке.

— Ну что, вы довольны?

Роберт пожал плечами.

— Вроде да, пока все складывается неплохо.

— Тогда прощайте, — Чак открыл дверцу и вышел.

Автомобиль Леонарда Смайлза тут же рванул с места и помчался по темной улице.

Чак перешел на другую сторону, сел в такси. Пухлый конверт он спрятал в нагрудный карман куртки.

— Куда?

— Что? — переспросил Чак.

— Куда сейчас?

— Прямо. Пока прямо, дальше я скажу.

Чак наблюдал в заднее стекло. Такси быстро помчалось по улице. Красный «форд» тоже сорвался со своего места и двинулся вслед за такси.

— Отлично, — процедил сквозь зубы Чак. — Видите вот тот красный «форд»? — спросил он у водителя.

— Какой?

— Сзади, едет за нами.

Водитель глянул в зеркало.

— Вижу.

— Попробуйте от него оторваться.

— Вряд ли это получится, — сказал водитель.

— А вы попробуйте, — Чак вытащил из кармана деньги.

— Ну, попробовать можно. Ведь клиент всегда прав, не так ли?

Чак не ответил, он следил за красным «фордом». Таксист затормозил на перекрестке и тут же, едва зажегся красный свет, такси резко проскочило перекресток. Красный «форд» проделал то же самое.

— Хороший водитель, — сказал таксист, глядя в зеркальце.

— Да, думаю, профессионал, — ответил Чак.

Еще трижды немолодой водитель такси пытался уйти от преследующего их красного «форда». Но тот двигался за такси, как движется иголка за ниткой. Таксист даже вспотел от волнения и нервного напряжения. Он виновато посмотрел на Чака и развел руками.

— Не получается, он слишком хорошо водит, а я боюсь разбить машину.

— Ну что ж, тогда еще два квартала вниз на максимальной скорости, а потом остановитесь у бара «Черный кролик».

— Я знаю, где этот бар, — сказал таксист и до отказа надавил педаль акселератора.

И, обгоняя автомобили, такси быстро запетляло по улице. Красный «форд» то исчезал, то вновь появлялся в зеркальце заднего вида. Чак сунул руку под мышку и снял револьвер с предохранителя.

— Давай быстрее, — попросил он таксиста.

Тот, заложив резкий поворот, развернулся буквально на месте и выехал на тротуар. Чак выскочил из машины и бросился, петляя среди машин, на другую сторону улицы. Рывком он распахнул дверь бара «Черный кролик», остановился — сзади никого не было. Чак отдышался и спокойной уверенной походкой спустился в бар.

В баре на удивление оказалось так многолюдно, что трудно было пробраться к стойке, а возле нее не осталось ни одного свободного столика. Клубы дыма, нестройное пение, много мужчин и мало женщин. А за стаканом виски нужно было тянуться через тройную шеренгу людей, толпящихся у стойки. Знакомый официант приветливо кивнул Чаку.

— Слушай, я хотел бы сесть, — попросил его Чак.

— Сейчас.

Официант провел Чака в угол, принес стул и усадил за столик, за которым сидел бледный, коротко стриженный юноша. А с ним две еще совсем молоденькие девушки. Стол стоял справа от входа.

Чак развернулся ко входу и принялся следить за дверью. Кругом галдели, спорили. От криков не было слышно собственного голоса. Чак заказал виски.

— Ну и денек сегодня, — сам себе прошептал Чак.

Но бледнолицый парень услышал его.

— Да, сегодня этот бар набит битком. И все какие-то очень веселые, даже чересчур. Они, наверное, пьют какое-то страшное пойло, — сказал юноша и кивнул на бутылку, стоящую перед ним. — Вы не выпьете с нами?

— А почему бы и нет?

Глядя прямо в переносицу Чака, коротко стриженный парень наполнил бокалы, девицы весело захохотали. Все чокнулись и выпили. Чак подозвал официанта и заказал всем виски.

— Надеюсь, вы будете пить виски?

— Конечно, — ответил юноша, девицы согласно закивали.

Они были уже почти пьяные. Чак поднялся.

— Извините, мне надо переговорить.

Он протиснулся сквозь толпу, осаждавшую стойку, положил на дубовую доску локти и взглянул на бармена. Тот суетливо наполнял стаканы, почувствовав на себе взгляд, поднял голову.

— Да, Чак, сколько лет, сколько зим, — бармен улыбнулся и махнул рукой.

— Джерри, можно тебя?

Джерри отставил стаканы и подошел к Чаку.

— Как твои дела? Давно тебя не видел, — сказал он, наклонившись к Чаку.

— Дела вроде ничего. Но есть пара проблем.

— Какие? Может, смогу помочь?

— Вероятно, сможешь, — сказал Чак, положив на стойку пачку денег.

— Что это? — не понял Джерри.

— Это долг.

— Какой долг? Насколько я помню, ты мне ничего не должен.

— Нет, это долг не мой, это долг Билли.

— Билли? — бармен удивился. — Сам придет и отдаст.

— Знаешь, Джерри, он не придет.

— А что? Что-нибудь случилось? Его взяли? — бармен говорил почти шепотом.

— Нет, Джерри, его не взяли, но он больше к тебе никогда не придет.

— Тогда я не возьму эти деньги, — сказал бармен.

— Но Билли просил отдать тебе долг.

— А что с ним случилось? Чак, ты можешь рассказать?

— Когда-нибудь расскажу, но сейчас у меня возникли проблемы.

— Послушай, давай я тебе немного налью.

Джерри взял уже наполненный стакан и поставил перед Чаком.

— Деньги забери, — сказал Чак.

Бармен, не считая, взял деньги и сунул в карман белой форменной рубашки.

— Какие у тебя проблемы?

— Проблем, может, и не будет. Но в случае чего, Джерри, я бы хотел воспользоваться черным ходом и выйти из твоего бара через кухню на соседнюю улицу.

Джерри очень внимательно и настороженно посмотрел на Чака.

— А с кем проблемы? С полицией?

— Нет, не с ней. Но от этого не легче.

— Если не с полицией — нет проблем. Ты же все знаешь, — он вытащил из кармана ключ и положил перед Чаком.

Чак сгреб его и благодарно кивнул головой.

— Так, а что все-таки с Билли?

— С Билли? — Чак поднял стакан, сделал небольшой глоток, — Билли уже больше нет.

— Погиб?

— Да, погиб.

— Его убили?

— Нет.

— А что?

— Он сам погиб, несчастный случай.

— Не может быть, Билли не такой человек. Я всегда был уверен, что он погибнет только от какой-нибудь дряни.

— Нет, он погиб не от дряни.

— Ну что ж, бывает. Извини, Чак, видишь, сколько сегодня народу? Уже давно у меня такого не было.

— Да, народу у тебя тьма. Спасибо, Джерри.

— Не за что, Чак. Заходи, ты будешь всегда желанным гостем.

— Хорошо, обязательно зайду.

Чак выбрался из-за стойки и вернулся к своему столику. Он уселся снова так, чтобы видеть входную дверь.

Наконец Чак увидел своего преследователя. Тот стоял у одного из столиков, опираясь о стенку, в руке держал стакан с ярко-желтым апельсиновым соком.

«Верзила, — подумал Чак, — с таким не очень легко будет управиться».

Мужчина исподлобья медленно осматривал посетителей бара, пока его взгляд не остановился на Чаке. Казалось, лишь мгновение он смотрел на него и тут же так же равнодушно, без всякого интереса, перевел взгляд дальше. Но Чак понял — его узнали. Он быстро прикинул расстояние до верзилы.

«Надо постараться уйти».

Но потом передумал, он понял, что уходить не имеет смысла. Убийца будет преследовать его и дальше. Так что лучше попытаться решить все дела на месте и желательно здесь.

Чак как бы сбросил с себя усталость, улыбнулся. Девица, сидящая напротив него, завидев улыбку, громко захохотала. Щуплый парень с короткой стрижкой наполнил стаканы.

— Еще хочу выпить, — закричала блондинка, прижимаясь к парню.

— А можно, я тебя поцелую? — спросила та, что хохотала.

— Нет, крошка, в следующий раз. Ты, по-моему, еще несовершеннолетняя.

— Я? Я — несовершеннолетняя? — возмутилась девушка.

— Ну да, ты. Скорее всего, учишься в выпускном классе и решила развлечься, пока не видят родители.

— Чак говорил не зло, не выпуская из виду своего преследователя.

Девушка запсиховала.

— Ты… ты думаешь, что я ничего не понимаю?

— Ну что ты? Успокойся, — Чак положил руку на ее колено, — ты все понимаешь, только чуточку перепила сегодня. Так что я не советую тебе пить еще. Завтра будет страшно болеть голова и тебя будет тошнить.

Чак посмотрел прямо в помутневшие голубые глаза девушки.

— Меня? Тошнить? Да этого никогда не будет! Никогда!

Но ее подруга тут же встряла в разговор.

— Люси! Не надо. Тебя же всегда тошнит, — сказала она наставительно и прикрыла ладонью стакан своей подруги.

Верзила в коричневом пиджаке и ярко-красном галстуке внимательно следил за столиком, за девицами, за бледным парнем. Но внимательнее всего он наблюдал за Чаком, который делал вид, что совершенно не замечает своего преследователя.

Чак то и дело прикладывался к стакану, делал несколько глотков, дважды заказывал виски на всех, не давая пить только голубоглазой девушке. Наконец, пошатываясь, Чак поднялся из-за стола.

— Друзья, я хоть и хвалился, что большой любитель выпить, — громко, чтобы услышал преследователь, сказал он заплетающимся языком, — но, кажется, и я с вами немного перебрал. Вы меня извините. Я отлучусь всего на несколько минут.

Он пошатнулся, зацепился ногой за стул, но устоял, поправил стул, ласково потрепал пьяную девицу по щеке.

— Я вернусь, крошка, и мы пойдем домой, я тебя провожу, доставлю прямо в постельку, к папе с мамой. Так что сиди и жди меня.

Пошатываясь и толкая посетителей, Чак двинулся к стойке, там обошел ее и быстро вбежал в дверь.

Мужчина в коричневом пиджаке оставил свой стакан и двинулся следом. Он буквально отбрасывал посетителей, которые попадались ему на пути. Чак по длинному коридору, заставленному картонными ящиками из-под вина, пробежал в боковое помещение и выключил свет.

Он стоял у высокого стеллажа, ощущая спиной шершавые доски. В полуметре от него была полузакрытая дверь, из узкой щели лился жидкий свет дежурных лампочек.

Чак вытащил револьвер, снял его с предохранителя, взвел курок. Он отчетливо услышал, как открылась дверь подсобного помещения, потому что хлынули голоса, крики, но все тут же смолкло — дверь закрылась. Затем послышались тяжелые осторожные шаги и поскрипывание толстых подошв.

Чак прижался к стене и затаил дыхание.

Верзила вытащил из кармана пистолет и, держа его перед собой, передвигался по коридору, заглядывая в двери. У той небольшой кладовки, где стоял Чак, он на мгновение приостановился, потом свободной рукой принялся нашаривать выключатель. Чак стоял, не дыша.

Верзила переступил порог кладовки. Чак сделал шаг из своего укрытия и резко изо всей силы ударил верзилу, целясь рукояткой револьвера в затылок. Но верзила почуял движение у себя за спиной и резко развернулся.

Удар пришелся в щеку. Верзила отскочил в сторону, но глаза его еще не привыкли к темноте и он лихорадочно водил своим пистолетом из стороны в сторону. Чак толкнул ящики, составленные рядом с ним. И весь штабель рухнул на мужчину, сбив его с ног.

Чак бросился на своего преследователя и еще раз ударил рукояткой, на этот раз по голове.

Мужчина замер. Чак вскочил, щелкнул выключателем и склонился к лежащему. Он забрал его пистолет, засунув себе за пояс, потом вытащил ремень из брюк и туго затянул петлею руки за спиной. Затем приподнял его и прислонил спиной к стене. Тот с трудом раскрыл глаза, по его щеке и лбу тонкими густыми струйками текла кровь. Мужчина моргал.

Чак внимательно посмотрел ему в глаза и, приставив револьвер к шее, тихо сказал:

— А сейчас ты мне скажешь, кто послал тебя за мной.

Мужчина, как бы ничего не понимая, закачал головой из стороны в сторону.

— Парень, запомни. Я тебя, если ты не скажешь, сейчас пристрелю. Говори! Иначе я буду убивать тебя не сразу. Сначала я прострелю тебе одну ногу, потом вторую, затем руки по одной, а потом ты получишь пулю в лоб.

Чак револьвером приподнял голову верзилы. Голова завалилась на плечо. Верзила все пытался раскрыть глаза.

— Ну смотри, смотри на меня! Тебя послали убить меня?

Верзила моргнул.

— Отвечай или я буду стрелять. Учти, я всегда делаю так, как обещал, — Чак смотрел прямо в глаза мужчине.

Тот открыл рот, пытаясь что-то сказать.

— Громче! Громче! — крикнул Чак.

— Меня послали тебя убить.

— Кто? — Чак сжал голову верзилы. — Говори.

— Роберт Прайз.

— Роберт Прайз? — спросил Чак. — А это еще кто такой?

— Роберт Прайз, — повторил мужчина, и его голова упала на грудь.

— Хорошо, хоть это уже теперь понятно.

Чак быстро осмотрел карманы мужчины, нашел водительское удостоверение и сунул его себе в карман.

— Говоришь, Роберт Прайз? Это из фирмы «Вест Петролеум»? Что ж, понятно, теперь они решили мной заняться, — Чак похлопал верзилу по щекам, — очнись и отвечай на вопросы.

Тот с трудом приоткрыл глаза.

— Говоришь, Роберт Прайз?

— Да.

— И сколько он пообещал за мою голову?

— Он сказал, что деньги у тебя и они мои.

— А, даже так! Они даже тебе не заплатили, пообещав что ты заберешь деньги у меня. Ну что ж, у тебя был шанс, но ты его не использовал.

Чак сильно ударил ногой в грудь верзилу. Тот захрипел и завалился набок.

— Полежи здесь, полежи, я к тебе скоро вернусь, — Чак спрятал пистолет своего преследователя за пояс, свой опустил в кобуру и, не спеша, вернулся в бар.

Джерри, завидев Чака, тут же подошел к нему.

— Чак, как дела?

— Все нормально, Джерри, — Чак положил на стойку деньги, — послушай, пускай он полежит у тебя.

— У меня?

— Да. Надеюсь, ты меня понял?

Джерри спрятал деньги.

— Как долго, Чак?

— Пока не очухается.

— Слушай, а его не хватятся искать?

— Нет, Джерри, думаю, что его не хватятся искать ни сегодня, ни даже завтра.

— Так что, ты хочешь, чтобы я подержал его у себя дня два?

— Было бы замечательно.

— Ладно, Чак, чего не сделаешь для старого приятеля.

Джерри кивнул, подзывая официанта, тот подошел.

— Сэм, у нас в кладовке лежит один очень мерзкий тип. Опусти его в подвал и хорошенько закрой.

— Хорошо, Джерри, сейчас сделаю.

— Сэм, возьми с собой еще кого-нибудь, думаю, что ты один не справишься, — Чак посмотрел на щуплого Сэма.

Джерри с ним согласился.

— Да, возьми еще кого-нибудь, пусть тебе помогут.

— Спасибо, Джерри, я не забуду эту услугу.

— Да что ты, Чак, мы же с тобой друзья и должны помогать друг другу, не так ли?

— Да, конечно. Извини за хлопоты.

— Да что ты, Чак, брось.

Чак вернулся к столику, за которым сидели две пьяные девицы и парень.

— Может, тебя подвезти? — обратился Чак к одной из девиц.

— Я с удовольствием с тобой поеду! — громко, на весь бар, закричала она.

— Тише, не кричи, пойдем, я завезу тебя домой. Ты не обидишься, приятель? — Чак глянул на парня.

— Да нет, что ты, забирай, я не знаю, что с ней делать — так напилась.

Чак взял девицу под руку, слегка встряхнул. Она качнулась и чуть не упала на стол, но Чак ее поддержал.

— Пойдем, пойдем.

Он вывел девицу из бара, они прошли немного по улице, и Чак подвел ее к зеленому «форду» Билли.

— А теперь садись.

Он открыл дверцу и посадил девицу на заднее сиденье.

— Куда тебе?

Девица заплетающимся языком назвала адрес. Чак запустил двигатель и через десять минут уже остановился у небольшого двухэтажного дома.

— Это здесь, что ли? — спросил он у девушки.

— Да, здесь. Здесь живут мои родители, брат и сестра.

— Ну что же, надеюсь, до дому ты дойдешь сама?

— Конечно, спасибо тебе. Хочешь, я тебя познакомлю с родителями?

— Нет, как-нибудь в другой раз, — сказал Чак, захлопывая дверцу.

Девица всунулась в открытое окно и поцеловала Чака. Чак недовольно скривился и вытер со щеки густой след помады.

Девица еще долго махала Чаку, стоя на крыльце.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

— Несмотря на долгое отсутствие хозяина, в доме Чака все в порядке. — Люси очень любит красного медведя. — Акции компании «Харпер Майнинг» падают. — Экстренное заседание правления. — Много ли нужно Джону и Стефани? — «Ты же мертв!» — «Нет, но скоро умру…» — Леонарду Смайлзу не под силу скрыть счастливую улыбку, пусть даже в день траура. — Внезапное воскрешение. — Звонок доктора Корнера. — Все хорошо, что хорошо кончается.

«А теперь-то наконец можно домой», — Чак посмотрел на часы и его автомобиль помчался по ночному Сиднею.

Он остановился у подъезда своего дома, тихо поднялся по лестнице и своим ключом открыл дверь. Жена встретила его у порога.

— Ты? — спросила она.

— Я. А ты думала кто?

— Не знаю, — Бетси пожала плечами, — не знаю. Ты так давно не звонил…

— Я был очень занят, — сказал Чак, обнял жену за плечи и поцеловал в волосы. — У нас все нормально?

— Да, Чак, все нормально, — сказала Бетси, следуя за ним.

— Как Люси?

— Хорошо. Я была у нее сегодня.

— Как она?

— Все нормально, смеется. Спрашивала, почему ты не приходишь.

— Завтра приду, — сказал Чак и сел за стол. — У нас есть пиво?

— Да.

Люси открыла холодильник и поставила на стол две банки пива. Чак сорвал крышку и жадно выпил.

— Чак, у тебя действительно все в порядке?

— Да, Бетси. Надеюсь, теперь у нас с тобой будет все в порядке.

— Ты что, больше не будешь заниматься этим?

— Ты хотела сказать… — Чак не стал уточнять.

— Да, Чак, я хотела сказать именно это.

— Нет, Бетси, надеюсь, больше не буду.

Он расстегнул нагрудный карман куртки и вытащил толстую пачку денег.

— Возьми, это наше.

— Наше? — изумилась Бетси.

— Да, это наше. Эти деньги я честно заработал — не за убийство.

— Не за убийство? — Бетси посмотрела на мужа и заплакала. — Чак, я очень не хочу, чтобы ты этим занимался. Мне надоело. Я боюсь, я очень боюсь, мне всегда страшно. И наша Люси, она такая нервная, запуганная, она всего этого боится.

— Перестань, перестань, Бетси, все будет хорошо, — Чак подвинулся к жене и как ребенка погладил ее по голове, — не плачь, все будет хорошо. Я нашел работу.

— Какую работу ты нашел, Чак? Опять что-нибудь опасное?

— Нет, Бетси, на сей раз не такая опасная, как та, чем я занимался раньше.

— Что это за работа?

— Могу сказать: я буду работать в охране одной очень важной особы.

— Чак, не надо.

— Бетси, действительно я буду в охране одного очень хорошего человека, который мне нравится и который мне очень помог.

Бетси тяжело вздохнула, положила голову на руки и посмотрела на Чака долгим взглядом.

— Ну вот, слава Богу, успокоил.

— А теперь расскажи мне о нашей дочке, как она?

— Она все время играет с этим красным медведем.

— С красным медведем? — Чак задумался.

— Ну да, которого ты привез перед отъездом.

Чак вздрогнул, он вспомнил, как они с Билли ехали по Сиднею, получив аванс, и как Билли выскочил из машины и купил игрушку.

— Чак, что с тобой? Тебе плохо? — спросила Бетси, садясь ближе к мужу.

— Да нет, ничего, просто вспомнил об одном очень хорошем человеке.

— Чак, что случилось? Расскажи.

— Не надо, Бетси, я расскажу тебе это потом, позже. Это очень грустная история.

— Чак, я так тебя ждала, я так не хочу, чтобы ты снова уезжал куда-то. Я хочу, чтобы мы все были всегда вместе: ты, я и наша маленькая Люси.

— Я тоже этого хочу, Бетси, и надеюсь, что так будет всегда.

— Ты же хочешь поужинать? — Бетси вскочила и бросилась к плите.

Чак пожал плечами, а потом вспомнил — ведь он с самого утра ничего не ел.

— Да, я с удовольствием что-нибудь съем.

Бетси быстро накрыла стол, выставила еду. Чак долго и с аппетитом ел, а она стояла, облокотясь на холодильник, смотрела на мужа, которого не видела так долго. Ей казалось, что прошла уже целая вечность.

— Знаешь, Чак, врачи очень волновались, но потом хирург сказал, что операция прошла прекрасно.

— Хирург?

— Да, доктор Гарди Корнер делал операцию.

— Гарди Корнер, — повторили Чак.

— Ей сделали операцию под общим наркозом. Это очень плохо, Чак. Но все обошлось. Доктор сказал, что если бы мы затянули с операцией хотя на неделю, то дочери у нас уже не было бы.

Чак отложил вилку, посмотрел на жену.

— Не надо, Бетси, не надо. Все уже позади. Надеюсь, все будет хорошо.

— Доктор сказал, что завтра мы можем забрать нашу дочку.

— Завтра? — Чак посмотрел на часы. — Уже сегодня, Бетси, мы можем поехать и забрать ее. Я не знаю, Бетси, может, я не смогу. Но обязательно скоро вернусь домой.

— Когда? Чак, когда ты придешь? Скажи, я буду ждать.

Чак повел плечами.

— Скоро. Поверь, Бетси, очень скоро мы будем все вместе.

Бетси подошла к мужу и обняла его. Чак погладил ее по волосам, потом нежно поцеловал в губы.

— Прости меня, Бетси.

— Все не так уж и плохо, — сказала она. — Я хочу тебе верить, Чак. Я хочу, чтобы у нас все было хорошо.

— Так и будет, Бетси. А сейчас мне надо идти.

— Идти? — Бетси вздрогнула. — Вот так всегда — только появляешься и тут же уходишь.

— Прости, Бетси, но у меня очень важное и неотложное дело. А деньги спрячь, они нам понадобятся, — он пододвинул пачку к ней. — Я ухожу.

Чак еще раз обнял жену, заглянул в детскую. Одиноко лежали на кровати дочери резиновый кенгуру и потрепанная кукла.

— До встречи.

Чак сел в автомобиль и помчался к Стефани Харпер и Джону Кински.

Утром следующего дня на бирже ценных бумаг был большой переполох. Акции компании «Харпер Майнинг» неожиданно начали резко падать в цене. Это было связано с трагической гибелью президента компании.

На два часа дня был назначен совет правления компании. Председательствовать должен был Леонард Смайлз. Он к этому времени со всеми договорился.

Стефани Харпер, Джон Кински и Чак нервничали. Стефани буквально не находила себе места. Она металась по квартире Билли из угла в угол. Включала приемник, телевизор, потом выключала их, рвалась к телефону, снимала трубку, но тут же бросала ее.

Время тянулось ужасно медленно, казалось, что оно вообще остановилось. Стефани неистовствовала, ей хотелось действовать, как можно быстрее появиться в своей компании и навести порядок.

Джон Кински сидел в кресле у открытого окна, он чувствовал себя очень плохо, но старался не подавать вида. Перед глазами то и дело расплывались разноцветные круги. Он тяжело дышал, ему явно не хватало воздуха. Джон расстегнул рубашку.

— Что? Тебе плохо? — спросила Стефани.

— Нет, дорогая, все нормально, я в порядке.

Чак неизвестно почему сидел за столом и зачем-то разбирал и собирал револьвер, осматривая каждую деталь.

— Чак, я думаю, оружие не понадобится, — сказала Стефани, останавливаясь у стола.

— Как знать, миссис Харпер, как знать, — Чак, пожимая плечами, продолжал заниматься своим делом.

— Но ведь не будет же он стрелять, не соберет же он наемников?

— Не знаю, но мне кажется, что он способен на все. Ведь они теперь как волки, загнанные в угол, они будут кусаться и огрызаться. Так что, я думаю, нам надо быть наготове.

— Да нет, Чак, я думаю, до этого не дойдет. А ты как думаешь, Джон?

Джон, не оборачиваясь, произнес:

— Я думаю, надо прислушаться к словам Чака. Не все так просто.

— Да что ты, Джон? Я знаю Смайлза, думаю, он не пойдет на это.

— Почему, миссис Харпер, почему вы так уверены? Ведь он заказал ваше убийство, а не мистер Кински.

— Но это было до контракта.

— Стефани, а когда должен быть подписан контракт?

— Думаю, он заставит всех проголосовать и контракт будет подписан сегодня же, после правления, новым президентом.

— Значит, твое появление на правлении обязательно? — Джон повернул голову и взглянул на жену.

— Конечно, Джон, обязательно. Я обязана там быть, иначе вся компания может рухнуть и мы с тобой останемся ни с чем.

— Ну что ты, Стефани, ведь я гениальный художник и мои картины будут стоить немалые деньги. А нам с тобой, я думаю, многого в этой жизни уже не надо.

— Нет, Джон, ты ничего не понимаешь в бизнесе. Я должна выиграть эту партию, выиграть раз и навсегда.

— Да что ты, Стефани, сегодня выиграешь, а завтра… завтра может что-нибудь случиться…

Джону вновь стало плохо, он отвернулся к окну и левой рукой принялся массировать грудь напротив сердца.

— Джон, тебе плохо?

— Нет, просто здесь немного душновато.

— Проклятая погода, — сказала Стефани и подошла, чтобы шире открыть окно.

Джон прикрыл глаза.

— Миссис Харпер, мне кажется, нам пора, — произнес Чак.

— Да, Чак, нам пора. Джон, нам пора, — Стефани была уже одета в свой элегантный серый костюм.

Чак спрятал револьвер под куртку, Стефани подошла к Джону, поцеловала его в губы.

— Не волнуйся, Джон, все должно быть хорошо.

— Надеюсь, Стефани, все будет просто замечательно.

— Держитесь, мистер Кински, — Чак пожал руку Джону.

Джон взглянул на Чака.

— Я надеюсь на тебя, Чак, — сказал он.

Чак молча кивнул.

Стефани Харпер и Чак быстро спустились по лестнице и сели в зеленый «форд» Билли. Автомобиль взревел мотором и помчался в центр Сиднея, к небоскребу, где находилось правление компании «Харпер Майнинг».

Джон Кински почувствовал, что ему становится все хуже и хуже. Из последних сил он добрался до телефона и набрал номер своего друга, доктора Гарди Корнера.

Как ни странно, но трубку снял сам Гарди.

— Алло, Гарди Корнер слушает, — раздалось в трубке.

— Гарди, это я, Джон Кински, не пугайся.

— Джон Кински?! — вскрикнул доктор.

— Да, это я, Гарди. Ты не бойся, я еще жив, но мне кажется, что сейчас умру, что-то с сердцем.

— Где? Где ты? — закричал Гарди Корнер. — Называй скорее адрес!

— Я… — Джон на мгновение задумался, потом вспомнил и назвал адрес, — …я выйду из подъезда.

— Нет-нет, не выходи, я выезжаю к тебе на машине «Скорой помощи». Не выходи, я еду.

Джон Кински едва добрел до двери и открыл замок. Ему стало совсем плохо. Он медленно опустился на колени и рухнул на пол у самой двери.

Джон не слышал, как по лестнице бежал Гарди Корнер и два врача «Скорой помощи», как открылась дверь, Гарди склонился над ним и зашептал:

— Джон, Джон…

Врачи быстро положили Джона на носилки и снесли к машине. Взвыла сирена, синим светом замигала сигнальная лампочка и автомобиль с воем помчался по улицам Сиднея к клинике Гарди Корнера.

Только когда носилки вкатывали в операционную, Джон Кински пришел в себя и открыл глаза.

— Стефани, сообщи Стефани, — прошептал он.

— Что ты говоришь? Лучше помолчи пока, — попросил доктор Корнер, уже одетый в халат и готовый к операции.

Над операционным столом зажглись бестеневые лампы. Запрыгали стрелки на датчиках приборов, по экранам запульсировали ломаные линии, показывая прерывистый ритм биения сердца Джона.

Заседание правления компании «Харпер Майнинг», несмотря на то, что ситуация была трагической, проходило как всегда торжественно.

Многие очень волновались, ведь акции кампании резко стали падать. Теперь все считали, что только контракт с компанией «Вест Петролеум» может спасти положение.

Леонард Смайлз ликовал, он был в идеально отутюженном строгом костюме с изысканным галстуком. Изо всех сил он пытался согнать с себя веселость и старался казаться хоть чуточку печальным — соответственно обстоятельствам.

Леонард уселся в кресло президента кампании и открыл заседание правления.

— Господа! Ситуация для нашей компании складывается не лучшим образом, — строго начал он. — Но есть выход, нами уже подготовлена документация и проработан очень основательный и долгосрочный контракт с компанией «Вест Петролеум». Они нуждаются в наших деньгах и, если мы подпишем этот контракт, то будем гарантированы от неудач.

Все члены правления внимательно следили за каждым словом Леонарда Смайлза. Перед каждым лежал пакет документов и кое-кто бегло просматривал цифры. Схема, по которой должно было развернуться действие контракта, выглядела очень убедительно.

— Надеюсь, господа, что вы ознакомились с условиями контракта и понимаете, какие выгоды принесет он нашей компании, — Леонард Смайлз с видом победителя осмотрел собравшихся.

В это время распахнулась огромная дверь в зал заседаний правления и на пороге появилась Стефани Харпер.

Все оторвались от бумаг и глянули на вошедших. Следом за Стефани вошел и остановился рядом с ней Чак.

— Ну что ж, господа, я вижу, вы решили подписать контракт без меня, — громко и строго сказала Стефани Харпер.

За миссис Харпер стояла Хилари. Она победно улыбалась, глядя прямо в лицо Леонарда Смайлза. Руки управляющего компании задрожали, он начал быстро складывать лежащие на овальном столе бумаги. Лицо его мгновенно смертельно побледнело и, казалось, что он вот-вот рухнет, потеряв сознание.

— Миссис Харпер, как мы рады, — едва слышно выдавил из себя Леонард Смайлз.

Все присутствующие в зале поднялись и с изумлением уставились на Стефани Харпер.

— Господа, не пугайтесь! Я, как видите, жива и здорова и со мной ничего страшного не произошло. Я появилась здесь только лишь для того, чтобы разоблачить Леонарда Смайлза и уберечь компанию моего отца и мою, то есть «Харпер Майнинг», от банкротства и этого грабительского контракта, который был бы для нас разорительным.

Все испуганно вздрогнули и приблизились на шаг к Стефани Харпер. Она медленно прошла через весь зал и заняла президентское кресло.

Леонард Смайлз хотел пройти вдоль стены, сжимая под мышкой папку с документами, и покинуть зал. Но ему преградил дорогу Чак.

— Минутку, мистер Смайлз, спокойно. Иначе я буду стрелять.

Леонард Смайлз прижался к стене.

— Я думаю, мистером Смайлзом займется полиция. Она, кстати, уже ждет его. А мы, господа, раз уж вы собрались, продолжим заседание правления. У меня есть несколько интересных для вас предложений. Прошу всех садиться.

Заседание правления компании «Харпер Майнинг» продолжалось еще около двух часов.

На столе Хилари зазвонил телефон. Девушка сняла трубку:

— Правление компании «Харпер Майнинг». Секретарь Хилари.

— Алло. Мне нужна миссис Харпер. Я доктор Гарди Корнер.

— Что вам угодно, мистер Корнер? — вежливо поинтересовалась Хилари.

— Я хотел бы поговорить с миссис Харпер, женой Джона Кински.

— Извините, мистер Корнер, но миссис Харпер сейчас занята. Идет заседание правления кампании.

— Плевать! — вдруг грубо сказал доктор.

Хилари отвела трубку от уха и испуганно огляделась. Но рядом с ней никого не было, только в глубине приемной, развалясь в кресле, сидел Чак.

Хилари вновь поднесла трубку.

— Мистер Корнер…

— Пригласите к телефону Стефани Харпер. Говорит Гарди Корнер. Я только что оперировал Джона Кински, — монотонным, но жестким голосом проговорил доктор.

— Сейчас, сейчас, — совершенно другим голосом сказала Хилари, — я соединю вас.

Хилари щелкнула тумблером и склонилась над аппаратом:

— Миссис Харпер, звонит доктор Корнер. Что-то случилось с вашим мужем, — почти прошептала она.

— Что? Что с Джоном? — тоже шепотом переспросила Стефани.

— Не знаю, говорит, только что прооперировал его.

— Как? Прооперировал? Кого?

— Вашего мужа. Я соединяю?

Стефани выскочила из-за стола и бросилась в приемную, на ходу крикнув:

— Извините, минутку!

Она выхватила трубку у Хилари.

— Алло, алло! Это Стефани Харпер. Что случилось?

— Миссис Харпер, я прошу вас приехать в клинику, — спокойным, усталым голосом сказал доктор Корнер.

— Что с ним? Что с Джоном, доктор Корнер?

— Я только что закончил операцию, он еще под наркозом, но думаю, скоро придет в себя. Я хотел бы, чтобы вы приехали как можно скорее.

— Еду, сейчас же еду.

Стефани бросила трубку и заспешила к лифту. Чак уже вызвал лифт и стоял в кабине, он нажал кнопку, и они спустились.

Хилари прошла в зал, где сидели члены правления компании.

— Господа! Миссис Харпер приносит вам свои извинения. В виду неотложного дела она вынуждена покинуть правление компании.

Все изумленно пожали плечами и, переговариваясь, начали расходиться.

Впечатлений за этот день было у всех очень много и поговорить было о чем.

Стефани буквально ворвалась в клинику Гарди Корнера. Доктор ждал ее в вестибюле.

— Что с Джоном?

— Я же вам сказал, я сделал операцию. По-моему, она прошла успешно. Еще час промедления и вы, миссис Харпер, могли стать вдовой. Я в этом убежден.

— Что с ним, что? — повторяла Стефани.

— Ну теперь, я думаю, все будет нормально. Пройдемте ко мне в кабинет.

— Нет! Нет, я хочу…

— Нет, к нему сейчас нельзя. Идемте со мной. Неужели он вам ничего не говорил о своем сердце?

— Да нет, никогда ничего не говорил.

— Ну что ж, это в его стиле. Он и мне ничего не говорил, не любит хвалиться своими болезнями.

— Доктор, но с ним в самом деле будет все в порядке? — сейчас Стефани была похожа на самую обыкновенную женщину, у которой случилась беда, и беда застала ее врасплох.

— Думаю, миссис Харпер, у вас с Джоном будет много прекрасных дней.

Мистер Корнер усадил Стефани в мягкое кожаное кресло, открыл бар и достал бутылку коньяка.

— Это из погреба одного французского барона. Презент за операцию. Мы собирались выпить этот коньяк с Джоном после того, как я сделаю операцию. Но я думаю, Джон не обидится, если мы с вами начнем бутылку без него.

Стефани согласно кивнула.

Доктор наполнил два низких бокала и подал один из них Стефани.

Чак еще издали узнал — по коридору прямо навстречу ему идет Бетси, а рядом с ней, держа в руках большого красного медведя, медленно, неуверенно переставляя ноги, топала дочка. Широко раскинув руки, он бросился им навстречу.

— Люси! Люси!

Девочка, узнав отца, радостно засмеялась, хотела вырваться, но Бетси удержала ее. Через мгновение Чак уже подхватил крошку в свои объятия. Девочка прижималась к отцу щекой и, жарко дыша в ухо, шептала:

— Папа, папочка! Как я рада, что ты пришел забрать меня из больницы.

Бетси стояла рядом и плакала.

Когда Джон Кински открыл глаза, он увидел, что рядом с ним сидит Стефани и смотрит прямо на него. Стефани улыбнулась. Джон зажмурил глаза, думая, что перед ним видение, но когда он вновь открыл их, опять увидел счастливое лицо жены.

Превозмогая боль, Джон улыбнулся. А на глазах у Стефани появились слезы.

— Джон, все будет хорошо.

Джон только моргнул.

— Я с тобой, я всегда буду с тобой, — Стефани гладила его руку, — я всегда буду с тобой и никуда от тебя не уйду. Никуда и ни на шаг, поверь мне.

Доктор Корнер смотрел на счастливую Стефани Харпер и на своего измученного болезнью друга — Джона Кински. Он едва заметно улыбался, завидуя счастью этих людей.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Патриция Хилсбург
Прощай, Эдем!
Продолжение романа «Изгнание из Эдема»
Книга первая
Стефани

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ