Михаил Козырев

Подпольные миллионеры: вся правда о частном бизнесе в СССР

От автора

Раньше близко сталкиваться с такими людьми мне не приходилось. Выйдя из подземного перехода на Пушкинской площади, я увидел кучку странноватых персонажей с самодельными плакатами «Вывести войска из Чечни!», «Пусть сдохнут все имперские мечты!», «Не делайте Ингушетию второй Чечней!» и тому подобными.

Напротив этих довольно бедно одетых людей стояло несколько мужчин в добротных костюмах и куртках. Один из них добросовестно снимал на видеокамеру все происходящее. «Это что, фээсбэшники, что ли?» – удивился я. Один из тех, с кем я должен был встретиться, находился как раз в той кучке, которую снимал на видео человек в штатском. Это не то чтобы меня сильно пугало, но вносило в сюжет некую интригу.

В это время я работал в российском издании журнала Forbes. Мы готовили очередной номер с рейтингом богатейших предпринимателей. Для него было решено подготовить исторический материал о людях, которые промышляли бизнесом в Советском Союзе – спекулянтах, цеховиках (хозяевах подпольных производств) и прочих воротилах. Статью было поручено готовить мне.

Идея казалась выигрышной – о том, что в СССР существовал подпольный бизнес, многие слышали. И уж точно все помнят товарища Саахова из «Кавказской пленницы» и зловещего «шефа» из «Бриллиантовой руки». Задумка состояла в том, чтобы найти реальных прототипов этих персонажей, пообщаться с ними. Написать об их бизнесе, судьбах, образе жизни. В общем, все это выглядело заманчиво – как раз в стиле Forbes, в меру гламурно и чуть провокативно.

Приступив к изучению вопроса, я вскоре выяснил, что нужный мне человек – Виктор Сокирко. Нет, он не шил в подвале джинсы и не занимался спекуляциями. Свой срок на излете советской власти он получил по совсем другой статье – за критику существовавших в то время порядков и самиздатовские публикации. Затем, во времена перестройки, Сокирко, как и другие диссиденты, активно участвовал в общественно-политической жизни. В 1989 году он создал «Общество защиты осужденных хозяйственников и экономических свобод» – общественную организацию, которая должна была заняться пересмотром дел осужденных по экономическим статьям.

Всего через общество прошло несколько сотен дел. По многим из них Виктору Сокирко удалось добиться пересмотра приговоров. Если у кого и есть материалы по делам советских предпринимателей, так это у него, предположил я и связался с бывшим диссидентом. Сокирко предложил встретиться на Пушкинской площади. Сказал, что бывает там каждую неделю, по четвергам. И добавил: «У нас там пикет». Честно говоря, я не придал этим словам особого значения.

И вот теперь выясняется, что Сокирко вовсе даже не бывший диссидент. Забегая вперед, скажу, что спустя несколько месяцев после нашей встречи Виктор

Владимирович был арестован на той самой Пушкинской площади. Мол, он нарушил правила проведения общественного мероприятия – заявил одно количество участников, а пришло гораздо больше (что неудивительно – пикет был проведен в знак протеста против только что произошедшего в Грозном убийства известной правозащитницы Натальи Эстемировой). 70-летнего Виктора Сокирко скрутили омоновцы и затолкали в милицейский автобус. Выпустили только через несколько дней.

Ну а тогда я подошел к какому-то давно не бритому мужику, держащему в руках картонку с чем-то вроде «Путина в отставку!», и спросил, есть ли тут Виктор Сокирко. Мне указали на пожилого мужчину. Я подошел, представился. Мы поговорили. Виктор Владимирович предложил подъехать к нему домой. Посмотреть архивные материалы. Через пару дней я уже был в его забитой стопками бумаг и книг трехкомнатной квартире в Марьино. Там, разбирая старые архивы «Общества защиты осужденных хозяйственников», мне действительно удалось найти нужное. И про «судьбы», и про «бизнес». Затем я нашел еще пару источников. Поговорил с несколькими цеховиками. Моя коллега Аня Соколова, с которой мы вместе работали над текстом, взяла интервью у отставных обэхаэсэсников. И мы написали бодрую статью.

Однако у меня по итогам всей этой истории осталось ощущение недосказанности. Копаясь в материалах уголовных дел тридцати-сорокалетней давности, я часто ловил себя на мысли о том, что все эти истории не утратили актуальности и сегодня. Это с одной стороны. А с другой – ну а что мы знаем о стране, в которой жили мы сами или наши родители всего лишь несколько десятилетий назад? Про «героев» и «антигероев» той эпохи? Про ту, настоящую реальность, которая прячется под лакированными производственными телероманами и трескучей пропагандой советских газет? Которая скрывается за фасадом общества, где на первый взгляд всем управляет и все принадлежит Государству с большой буквы?

Это стоит большего, чем развлекательная заметка в полуглянцевом журнале. В этом стоит разобраться. Для начала просто самому.

1

Вернемся на 40 лет назад. Промышленность, сельское хозяйство, торговля – все в руках государства. Управляют советскими заводами и фабриками директора, назначенные отраслевыми главками. Цены на товары определяет Госплан. Он же своими директивами назначает маршруты товарных потоков – на какое предприятие сколько и чего поставить. Госплан – это десятки тысяч сметчиков, плановиков, экономистов. Кажется, они знают все. Но на самом деле информация, которую перемалывает эта машина, и настоящее положение дел на предприятиях и в отраслях – две разные реальности. Итог: производственные цепочки в промышленности едва способны функционировать из-за неритмичности поставок от смежников. На прилавках магазинов – пустота. Сельское хозяйство, куда закачивают и закачивают государственные деньги, страдает от дефицита самых необходимых материалов, той же доски.

...

Если учесть, что едва ли не половина советской официальной экономики работала на оборонку, то получается, что частники обеспечивали каждый пятый рубль советского «мирного» ВВП.

И тогда появляются «толкачи», «цеховики», «спекулянты» – люди, которыми движет предприимчивость, инициатива. Они обеспечивают неповоротливый, разбалансированный механизм советской экономики «смазкой», которая позволяет ему хоть как-то функционировать. Толкачи, а не Госплан, организуют поставку в нужное время нужного количества комплектующих от смежников. Цеховики из бракованного сырья, а то и просто похищенных на советском производстве материалов, изготовляют востребованные населением товары – обувь, одежду и прочий ширпотреб. Спекулянты, снижая остроту проблем снабжения, обеспечивают поставки дефицита.

Кто эти люди, деятельность которых придавала советской экономической системе хотя бы минимальную степень гибкости? Наверное, их можно назвать предпринимателями. Они рисковали, они придумывали схемы, они зарабатывали деньги. Их деятельность формировала целый сектор советской экономики, так называемую теневую экономику. По оценкам – до 10 % официальной. А если учесть, что едва ли не половина советской официальной экономики работала на оборонку, то получается, что частники обеспечивали каждый пятый рубль советского «мирного» ВВП.

Сколько их было? Несмотря на официальный запрет предпринимательства, частным образом зарабатывали себе на жизнь едва ли не все советские граждане. Выращивали картошку на своих приусадебных участках. Разводили и сдавали государству кроликов. Шабашили на стройках. Шили сумки. Но настоящих предпринимателей, тех, кто зарабатывал деньги, а не занимался самообеспечением, было, конечно, меньше. Наверное, в лучшем случае несколько миллионов человек на весь Союз.

Самое поразительное, что они были. Несмотря на репрессии со стороны государства. Несмотря на культивируемые в обществе нетерпимость и снисходительно-презрительное отношение. Эти люди были. Иначе откуда в архивах «Общества защиты осужденных хозяйственников» взялась бы написанная в колонии рукопись Марка Шермана, советского «трейдера», как он себя называл?

2

Вот лишь один из ярких эпизодов из рукописи Шермана. Шестидесятые годы прошлого века. Пересыльная тюрьма в Усть-Лабинске. Свежеприбывшая с этапа партия зэков. В коридоре их растягивают в линейку: «Раздеться! Догола! Сидора перед собой!». Тюрьма старая. Коридор – в женской части. Бабы смотрят в щели из камер и визжат от счастья… Надзиратели потрошат мешки. Фотографии, у кого есть, с детьми, матерями, женами, сестрами, близкими – рвут и тут же на пол бросают. Дернувшихся собрать клочки – бьют.

«Шаг назад!» Шагнули назад. «Присесть! Встать! Сесть! Встать! Наклонись!» Смотрят в «очко», – или «гнус» по тюремной науке. Затем заходят спереди. «Откатить!» Смотрят, не надето ли что на член. «Собрали мешки! Быстро, быстро! В камерах оденетесь!» Заключенного Марка Шермана вместе с остальными впихнули в камеру. Внутри – человек пятнадцать. Сплошные шконки в два яруса, в форме буквы «П». Новоприбывшие разместились. Улеглись. Народ умаялся, заснули. Однако ночью Шерман проснулся – снизу слышалась какая-то возня.

«Братцы, дайте перед смертью покурить!» – прохрипел кто-то. Шерман сел на нарах, пригляделся. Напротив, на нижнем ярусе душили полотенцем человека. Захлестнули на шее, а концы – у двух парней. Один с одной стороны тянет, второй – с другой.

Обреченный, сидя между ними, глубоко затянулся. Красный огонек разогнал темноту. Стали видны черты лица. Шерман пригляделся и узнал – Никола Сочинский! Был свидетелем на лагерном суде. Воры его приговорили. И здесь, в пересылке, догнали. Приводят приговор в исполнение. Бедолага докурил, бросил окурок. Каждый из парней уперся ему ногой в плечо, натянули полотенце. Человек забился в петле, захрипел, засучил ногами. Подскочил третий, с деревянным совком для мусора в руках. «Сука! Паскуда! Еще дергается. Умереть как человек не может!» – со злостью начал лупить совком ему по ногам. Никола дернулся еще несколько раз, затих. Его прикрыли одеялом до утра.

Утром один из стоявших в шеренге зэков сделал шаг вперед. Не из тех, кто душил, а другой: «Начальник, убери труп. Я человека задавил». Труп унесли, зэка, заломив ему руки, куда-то вывели. Потом дали три года.

То первое виденное им убийство Шерман поначалу часто вспоминал. А потом привык. Но вот этот крик – «Сука!… Еще дергается!» – и звук ударов деревяшкой по кости, не мог забыть до самого конца. Как тот зэк c деревянным совком, советское государство всю жизнь лупило Шермана по голове, по рукам и ногам. И голосами следователей, прокуроров, судей, лагерного начальства приговаривало: «Куда лезешь?! Сиди смирно! Как человек сдохнуть не можешь?»

Неоднократно судимый, рецидивист Шерман провел в тюрьмах более 20 лет. За что? «Я искал товары, материалы, комплектующие изделия. Я искал изготовителя. Я искал покупателя. Я работал. Я – посредник. При создании товарных фирм в стране я буду брокером», – написал Марк Шерман в своем письме из колонии в 1990 году, отбывая третий срок. Десять лет до этого он бомбардировал инстанции письмами и судебными апелляциями, доказывая, что его деятельность не нанесла советской экономике ущерба. Безрезультатно! «Над нами смеются, издеваются. Срок засчитан правильно… И ногами дрыгать не дают. Бьют…» – написал Шерман из тюрьмы.

Он получил 12 лет колонии за организацию поставок доски и бруса с сибирских лесозаготовительных предприятий в совхозы Сибири и Казахской ССР. Кроме леса, Шерман занимался поставками проволоки, тракторов, железного листа, трубы, цемента. Скрипящий и насквозь ржавый механизм советской плановой экономики просто не мог обеспечить нужное количество необходимых товаров в нужном месте. И тогда появлялся Шерман. Совхозы получали лес, а Шерман – очередной срок.

Марк Шерман не был одиночкой. У него были партнеры. Он находил среди таких же, как он, дельцов, контрагентов. Что двигало этими людьми? Только лишь жажда наживы? Или что-то большее?

...

Даже в советском обществе находились люди, склонные рисковать, чтобы жить достойно и независимо. И платили за это сломанными судьбами, здоровьем, жизнью…

Наверное, не только деньги. Дух предпринимательства, это не только про «бабки». Это еще и про стремление к независимости. Жажду активности. Нежелание выполнять бессмысленные распоряжения начальства. Даже в советском обществе, изрядно обескровленном гражданской войной, сталинским террором, коллективизацией, раскулачиванием и прочими экспериментами власти, из года в год находились люди, склонные рисковать, чтобы жить достойно и независимо. И платили за это сломанными судьбами, здоровьем, жизнью…

«Теневая экономика… Это то, чем дышит, работает и производит сегодня наша экономика. Это смазка централизованных планово-хозяйственных отношений. Убери – все встанет в стране. Что нужно сделать? Легализовать, отменить криминальность и уголовное наказание. Разрешить эту деятельность в светлую. Вот и все. Нужно наконец понять, что никакую куплю-продажу никогда не заменить самой идеальной системой материально-технического снабжения. Так как на всякий случай экономических отношений инструкций не издашь и не предугадаешь. Хватит гноить инциативных людей по тюрьмам. Для страны это о-о-очень дорогое удовольствие», – написал советский брокер Марк Шерман в декабре 1990 года.

3

Ну а кто на другой стороне? Шерман умер в 1994 году. А Владимир Дорофеев, человек, отправивший за время своей карьеры в ОБХСС десятки таких, как Шерман, в лагеря, и кое-кого – и к стенке, жив. У него маленькая дачка в Подмосковье, недалеко от железнодорожной станции. Пятнадцатилетняя «Волга», здоровенный кобель немецкой овчарки. Оставив пса присматривать за гостями, Дорофеев, шаркая, удаляется в соседнюю комнату. Там у отставного начальника отдела оперативно-розыскной части ОБХСС архив. Дорофеев возвращается с пухлой папкой. Смахнув пыль, достает пожелтевшие машинописные и рукописные листки, схемы. Разворачивает карту, водит пальцем по нарисованным жирным красным цветом стрелочкам и условным значкам. Это «любимое» дело Дорофеева.

Мы работали на горе, почти в километре от аула, вспоминает он. У обэхаэсэсников там был пост с армейским дальномером. Оттуда велось неусыпное наблюдение за «объектом», расположенным в ауле Апсуа, теперь это в Карачаево-Черкесии. Несколько человек нанялись поденщиками в местный колхоз и каждый день выходили с мотыгами на примыкавшие к аулу поля. Кроме тяпок они были экипированы рациями, сообщали номера всех машин, въезжавших и выезжавших из населенного пункта. Среди жителей аула были завербованные агенты, регулярно снабжавшие ОБХСС свежими данными. Некоторые «стучали» на родственников.

Наконец наступил день «Х». Объект покинула машина с особо крупной партией груза. Грузовик проследили до Краснодара, где товар был передан и оплачен заказчиком. В момент передачи денег в помещение ворвались милиционеры. Арестовали несколько человек. В тот же день в аул нагрянули следователи в сопровождении взвода автоматчиков. Хозяин, некий Дадунашвили, пытался скрыться. Запрыгнул в «Волгу» и дал по газам. Уходя от погони, пытался избавиться от улик и лихорадочно выбрасывал в окно деньги. Мы их, конечно, потом собрали, довольно посмеивается Дорофеев.

...

Наследники Дорофеева, для которых предприниматель – это всего лишь по случайности еще не севший спекулянт, по-прежнему заправляют делами в органах.

Всего он тогда арестовал больше десятка человек. Но за что? Что такого происходило в ауле, ради чего потребовалось проводить целую полицейскую операцию, привлекать подразделение одной из советских спецслужб? Там было расположено производство наркотиков? Изготовляли оружие? Нет, конечно. Всего лишь шили… Шили плащи и куртки. Потом продавали их на рынках Ставрополя, Пятигорска и других городов Северного Кавказа. Два десятка швей подпольного производства стали свидетелями. Несколько человек организаторов получили длительные сроки заключения.

Вопрос о том, не были ли его тогдашние действия чрезмерно жестокими, Дорофееву даже не приходит в голову. Он до сих пор свято уверен в том, что занимался справедливым делом, преследовал спекулянтов и расхитителей. Арестованные им цеховики не просто воровали сырье, а производили из него полезные и нужные людям вещи, восполняя тотальный дефицит советской экономики? Отставной офицер ОБХСС и слышать этого не хочет. Он будто застрял в начале 80-х, в андроповских временах закручивания слегка ослабших гаек. И он далеко не одинок. Наследники Дорофеева, для которых предприниматель – это всего лишь по случайности еще не севший спекулянт, по-прежнему заправляют делами в органах.

4

Шерман вышел из тюрьмы в 1991 году. Спустя три года умер от рака. Родись он лет на тридцать позже, возможно, сумел бы создать крупную компанию. Построил бы успешный бизнес. Попал бы в список миллиардеров Forbes.

Но в реальности талант, энергия и жизненные силы Марка Шермана, как и сотен тысяч подобных ему, оказались растрачены на борьбу с советской системой и приспособление к скотским условиям лагерей. «Копии нет, времени прочитать и исправить ошибки нет. Она, как говорят, «с колес», – написал Шерман о своей рукописи, пересланной из колонии. – Но это будет исходным материалом для будущей книги. Которую мне все-таки помогут написать. Кто пожелает…»

Современная российская экономика, пусть и в искаженном виде, но функционирует на принципах рынка и свободного ценообразования. Результаты? Полные прилавки магазинов, супермаркетов, доступность любого товара или услуги. Многие сегодня считают, что так было всегда. СССР – это как сейчас, только все дешево, – вот что в головах у людей. Многие, кто вырос в 90-е или 2000-е годы, представить не могут, как можно получить реальный срок (пять, а то и десять лет колонии), просто за то, что купил и перепродал товар. За то, что проявил сметку и заработал денег.

...

Современная российская экономика пусть и в искаженном виде, но функционирует на принципах рынка и свободного ценообразования.

Сегодня люди ностальгируют по советским временам. Когда был «порядок» и водка по «три шестьдесят две». Когда все жили «честно» и не «воровали». Прошлое выглядит всегда более привлекательным, чем настоящее. Но для общества нет опасности большей, чем поддаться очарованию ушедшей эпохи и эксплуатирующим ностальгию манипуляторам. Предпринимательство, инициатива, свобода – этого не было в СССР Этого мало и сегодня. Но оно есть, и чтобы не задушить эти слабые ростки, надо знать, как было раньше. И какова цена той, настоящей советской реальности. Это ее, изрядно приукрасив, пытаются выдать за достойную цель новые апологеты «жесткой руки», любители «государства», которое обо всех «позаботится».

И это еще одна причина прочитать эту книгу. Казалось бы, кого сегодня должно интересовать, существовал или не существовал бизнес в СССР? И что это был за бизнес? Ведь жизнь вокруг радикально изменилась. Кажется, ею управляют совсем другие законы. И уж во всяком случае, скажете вы, экономика современной России строится на совсем других принципах, чем плановая, социалистическая экономика СССР.

Однако каждый раз, когда я задавался этими вопросами, у меня был на них четкий ответ. Нет! Это не так. Жизнь, конечно, изменилась, но не столь уж и радикально.

Вы говорите: у нас же демократия, и КПСС давно нет? Я отвечу: «Единая Россия» сегодня – это заметно мутировавший, но очень похожий на свой прообраз клон позднесоветской компартии. И Виктор Сокирко, когда-то пытавшийся реабилитировать осужденных по экономическим статьям, вовсе не зря снова стал диссидентом.

...

Для общества нет опасности большей, чем поддаться очарованию ушедшей эпохи и эксплуатирующим ностальгию манипуляторам.

У нас рыночная экономика? Это не так. Власти, ни минуты не сомневаясь, готовы задействовать ручные рычаги управления. За последние десять лет государство вернуло себе господствующие позиции в экономике. Право частной собственности? В сегодняшней России это, похоже, пустой звук. А предприниматели, наиболее активная и производительная часть общества, сегодня, как и тридцать, и сорок лет назад, находятся в положении «снизу». «Сверху» – чиновники всех мастей. Полиция, ФСБ, прокуроры, пожарные…

Так вот, можно сказать, что эта книга – про современность. Про то, как работает и во что вырождается бизнес, вынужденный существовать в условиях бесправия и вне закона. Когда благополучие предпринимателя держится на призрачной надежде, что лояльность системы можно купить за взятку.

Но эта книга – не о расхитителях социалистической собственности, хапугах, цеховиках и спекулянтах. Всех тех, кто во времена СССР считался носителями классово-чуждой частнособственнической идеологии. Уж чего-чего, а цели лепить из них романтических борцов за экономические свободы и противников тоталитарного государства у меня не было. Они и не были героями. Они просто не могли жить по-другому.

...

Государственная машина лицемерно, но периодически – с дьявольской эффективностью боролась с самой предприимчивой частью общества.

Все, что здесь написано, – это про людей, чьи энергия, азарт, предприимчивость, готовность к риску и умение зарабатывать деньги вытолкнули их в условия полулегального существования. И про то, как работала система, в которой сотни тысяч граждан занимались продуктивной, хоть и противозаконной деятельностью. Сопоставимое количество чиновников всех мастей с этого кормилось. А государственная машина лицемерно, но периодически – с дьявольской эффективностью боролась с самой предприимчивой частью общества.

Ведь это так знакомо нам сегодня, не так ли?

Глава I Каждый третий советский рубль

Согласно последним опросам, большая часть российских студентов хотела бы после окончания своих вузов идти на госслужбу. Быть чиновником в глазах молодого поколения более привлекательно, чем создать собственный бизнес.

С одной стороны, это понятно. Свое дело требует постоянной заботы. Его нельзя оставить и уехать в отпуск. Оттуда нельзя уволиться. Но в то же время, где еще можно найти возможность стать действительно свободным человеком? Зависящим только от себя, своего таланта, способностей?

Выбор непростой. То, что далеко не каждый готов разменять предсказуемую карьеру на госслужбе или в крупной корпорации на неверную судьбу предпринимателя, – отнюдь не исключительно российский феномен. В США и Европе тоже далеко не всякий владеет собственным бизнесом. В современной российской ситуации удручает другое – динамика. Лет десять назад желающих уйти в самостоятельное плавание было гораздо больше.

Кое-кто, впрочем, даже готов утверждать, что, мол, проснувшаяся в массах в лихие 90-е страсть к предпринимательству – явление конъюнктурное. Жить было не на что, вот народ и пошел торговать на рынки. И это, наверное, во многом верно. Но вот что действительно удивляет – так это скорость адаптации большинства населения к новым условиям. К рынку, свободной торговле, возможности открыть свое дело.

Удивляет, если не знать, что даже в условиях СССР частной предпринимательской деятельностью были охвачены десятки миллионов человек. Во времена, когда занятие это официально считалось не то что предосудительным, а подсудным делом.

...

…Душевнобольные фанатики без ума и фантазии судили нас.

Умеющих, думающих, производящих. Судили. Судили созидателей!

Член областного народного суда Абиль Акопянович Крикбаев, обозвав меня бездельником, жуликом, хапугой, спрашивал:

– Что вы, Шерман, делали там?

– Работал, – говорю. – Ничего не делал бы – пиломатериалов в совхоз не приходило бы.

– Врете вы, Шерман! Сядете!

Это он мне. Ну что тут скажешь? Знает человек, что делает…

«Записки советского брокера», Марк Шерман

1

Году примерно в 85-м в нашей жизни произошло серьезное изменение. Мой отец – ведущий инженер военного КБ, разрабатывавшего противотанковые ракеты, переносные зенитные комплексы и прочее чудо-оружие – наконец-то купил коляску к мотоциклу. Наш двухцилиндровый «ижак», куда с грехом пополам, но мы могли усесться вчетвером, всей семьей – я на баке, папа за рулем, мама – сзади, а брат – между ними, – превратился из пассажирского транспортного средства в грузовое.

Отец собрал из досок раму и установил ее на коляску вместо люльки, где должен сидеть пассажир. На получившейся грузовой платформе можно было перевозить килограммов 200 груза. В нашем случае – свежескошенной травы или сена. Мы к тому времени развели кроликов, которые, как известно, дают не только ценный мех, но и три-четыре килограмма диетического мяса.

Зачем подающему надежды молодому специалисту одного из ведущих военно-промышленных предприятий возиться со всякой ерундой? Что еще за кролики? Ответ прост – в нашем родном городе Коломна мясо года с 80-го водиться в магазинах перестало. Ездить за ним в Москву? Мы пробовали. И тот, кто впихивал себя на Казанском вокзале вместе с клокочущей толпой в заплеванную «рязанскую» шестичасовую электричку, поймет меня, если я скажу, что это отнюдь не легкое дело.

Жить полунатуральным хозяйством было заметно проще. Тем более что родители, не дождавшись квартиры в Коломне, купили частный дом и перебрались в один из пригородов.

Вслед за кроликами появились куры. Потом пара свиней, козы. Сено мы по-прежнему косили сами. Но где взять остальной корм? Картошку, кормовую свеклу, комбикорм, зерно? Теоретически, наверное, существовали и легальные пути. Но на практике мы общались с мужиками из местного совхоза, которые были готовы за бутылку достать практически что угодно. И доставали.

Пиком нашей сельскохозяйственной активности стала «огуречная кампания». Три или четыре года подряд мы занимали огурцами половину участка, солили урожай (получалось две 100-литровые бочки) и потом под Новый год продавали соленые огурцы на Рижском рынке в Москве. Не то чтобы это приносило большие деньги. Но сводить концы с концами – помогало.

Все это происходило, напомню, в середине 80-х. Перестройка, может быть, уже и началась, но до нас как-то еще не дошла. Советский Союз был крепок. Спекуляция и прочие виды нетрудовых доходов официально всячески порицались. На людей, похожих на частников, т. е. промышлявших самостоятельной экономической деятельностью, власти смотрели с недобрым прищуром. Но это я сегодня говорю, зная, что да как, задним числом, в основном из специализированной литературы. А тогда, в 80-х, ничего неправильного в том, что мы делали, я не замечал.

Родители понимали, что все это частное предпринимательство сомнительно с точки зрения официальной морали, но тему эту в нашем присутствии не обсуждали. Зато я помню другое. Отец всегда говорил – на родное государство надеяться не приходится. Не отберет, да и ладно. А хочешь заработать – работай сам. Он и работал. Зарабатывал нам на хлеб, на одежду, на строительство дома.

2

Забавная штука – советское государство вытравливало частнособственнический инстинкт почти семьдесят лет, но так в результате и не преуспело. Возможно, потому, что при постоянно декларируемом отрицательном отношении к частной деловой активности, границы допустимого постоянно менялись.

...

…Очень жаль, но приходится лгать. Ложь у нас доминирует всегда и во всем. А начало этому процессу положили события 17-го года. Изначально мы пошли по пути противоестественному. Пытаясь из телеги древности изобразить автомобиль, мы к автомобилю пристроили колесо от телеги. На черное мы говорили белое и наоборот. Все наше развитие – это скачки какие-то. Крайности и шараханья. Но мы выдавали и выдаем развитие страны как планомерное и якобы историческое.

Обобществленный социализм не может быть товаропроизводительным. В свое время мы убили главное – свободных товаропроизводителей. А раз общественное, то конкретных виновников нет. И заведомую ложь и вину за нее обзывали ошибками. 73 года – это была плохая игра. Но при плохой игре мы делали умную морду. Таким образом, ложь порождала именно ложь. Чем дальше, тем больше. Мы сотканы из лжи и противоречия. Сплошной антагонизм…

«Записки советского брокера», Марк Шерман

Первыми декретами советская власть национализировала банки, заводы и фабрики. В гражданскую войну ЧК устраивала облавы на спекулянтов, комиссары пробовали строить «военный коммунизм», провели огосударствление оптовой и вообще всей крупной торговли. Но при этом де-факто были разрешены «блошиные» рынки и малый частный бизнес. Дальше наступил НЭП. Было ли это вынужденное отступление, тактический маневр – не так важно. Предпринимательская инициатива была почти на десятилетие выпущена из подполья.

...

Cоветское государство вытравливало частнособственнический инстинкт почти семьдесят лет, но так в результате и не преуспело.

Дальше? Сталин победил в схватке за власть в советской верхушке, НЭП был свернут. Начались индустриализация и коллективизация. Казалось бы, частный бизнес должен был быть ликвидирован, а те, кто им занимался, поголовно отправлены рыть каналы. Но нет… В сталинские десятилетия в СССР процветали так называемые кустари и их артели, если говорить простым языком – разного рода малый и очень малый бизнес. Что в свете устоявшегося мнения об СССР 3050-х годов как о тоталитарном государстве, безжалостно подавляющем любые ростки самостоятельности и инакомыслия (в экономике, политике, искусстве), выглядит несколько неожиданно. Но фактом остается то, что в конце 40-х – начале 50-х годов разного рода малым частным предпринимательством занимались сотни тысяч, если не миллионы человек.

Конечно, кустари, как классово чуждый и априори сомнительный элемент, находились под чутким надзором органов. Но команды на тотальную ликвидацию этого слоя так и не поступило.

Более того, «в послевоенный период был всплеск предпринимательской активности, народ сам себя обшивал, одевал», – говорит Леон Косалс, профессор Высшей экономической школы, автор нескольких исследований о теневой экономике СССР и России. После войны советская экономика лежала в руинах. Начавшаяся гонка вооружений требовала ускоренного восстановления тяжелой промышленности, которая пожирала все наличные ресурсы государства. Власти по необходимости смирились с существованием обширного частного сектора в экономике. К концу 50-х годов прошлого века в СССР было зарегистрировано около 150 000 артелей (кооперативов) и частников-кустарей.

Артели должны были работать, используя отходы производства крупных предприятий. Таково, по крайней мере, было официальное оправдание существования такой формы организации производства. Но за этой «ширмой» скрывались обычные малые предприятия – цеха по пошиву одежды, выделке обуви и т. п.

...

К концу 50-х годов прошлого века в СССР было зарегистрировано 150 000 артелей (кооперативов) и частников-кустарей.

Естественно, работали они не только на отходах. Швейные артели, например, которым нужна была высококачественная резиновая тесьма, доставали ее на предприятиях авиационной промышленности, которым она выделялась в числе прочих материалов для производства парашютов. В многих случаях артели существовали непосредственно при заводах-«донорах», через которые и было налажено их снабжение. Уследить за десятками тысяч мелких производств по всей стране было просто нереально. В результате за пределами легальной, официальной экономики функционировали целые секторы и отрасли промышленности.

3

О масштабах нелегальной экономической деятельности в тот период можно судить по делу так называемого Управления военного строительства № 1 (УВС-1). По сути это была настоящая частная строительная корпорация с численностью сотрудников под тысячу человек, работавшая на всей европейской части СССР

Ее глава и хозяин – Николай Павленко – родился с селе Новые Соколы под Киевом в семье мельника, где, кроме него, было еще семеро детей. В 1928 году он сбежал из дому, подделав документы о рождении. Вскоре семья была раскулачена и сослана в Сибирь. А Николай Павленко перебрался в Калинин (сегодня – Тверь), где поступил в местный инженерно-строительный институт. Проучился там два года, затем бросил и устроился работать на стройку.

В деталях восстановить дальнейший жизненный путь Павленко уже невозможно. Остается лишь идти за следователями, которые смогли выявить некоторые из эпизодов. Например, в архивах НКВД были найдены датированные концом 30-х годов рапорты от неких Керзона и Сахно с решением привлечь Павленко «к разработке материалов против троцкистов Волкова и Афанасьева». То есть, похоже, сын мельника активно строчил доносы и кляузы на людей, с которыми работал на стройке. Сохранилась также рекомендация калининских органов НКВД о трудоустройстве Павленко в серьезную организацию «Главвоенстрой». Там он работал вплоть до войны – прорабом, старшим прорабом, заведующим стройучастком. Научился «работать с документами», понял, как устроена «машина».

С началом войны Павленко призвали в действующую армию. Однако в октябре 1941 года он, выписав себе поддельные документы, покинул часть и вместе с группой таких же дезертиров перебрался в Калинин. Там он организовал свой первый бизнес. Один из прибившихся к группе дезертиров изготовил из резиновой подошвы ботинка печать с надписью «Участок военностроительных работ Калининского фронта» («УВСР-5»). За взятку в типографии были отпечатаны необходимые документы – накладные, наряды, договора и т. п. На прифронтовых дорогах Павленко подобрал с десяток брошенных грузовиков и бульдозеров. После чего сумел встроиться в систему военно-строительных частей Калининского фронта.

«Частное» подразделение было поставлено на довольствие. Военкоматы отправляли Павленко пополнение из числа новобранцев и выписывающихся из госпиталей бойцов. А разросшаяся часть чинила дороги, ремонтировала мосты, строила аэродромы и госпитали. Меняя названия и подчиненность, строительная часть Павленко вместе с фронтом продвигалась на запад. Несколько раз вступала в столкновения с вооруженными группами немцев, оказавшимися в тылу советских войск. И все четыре года войны часть Павленко была загружена работой, стояла на всех видах довольствия.

Был ли Павленко единственным такого рода частным подрядчиком Советской армии или всего лишь самым крупным из числа выявленных? Сегодня сложно сказать. Но, по крайней мере, он действительно строил. И претензий к его работе у заказчиков не возникало. Войну Павленко закончил под Берлином. Уже после Победы, договорившись за взятку с военпредами Управления вещевого и обозного снабжения Министерства обороны СССР и представителями временной военной комендатуры Штутгарта, Павленко получил в свое распоряжение железнодорожный эшелон из тридцати вагонов.

В него были загружены десятки тонн муки, сахара и круп, реквизированных у местного населения. Пара сотен голов домашнего скота. Десять грузовиков, пять тракторов, несколько легковушек и другая техника. Доставив все это в Калинин и распродав на «черном» рынке, Павленко демобилизовал большую часть своей части. Каждому из рядовых он выплатил от 7 до 12 тысяч рублей. Офицерам – от 15 до 25 тысяч. Себе, как установило позже следствие, оставил около 90 000 рублей.

Оставив себе часть вывезенной из Германии техники, Павленко организовал в Калинине гражданскую строительную артель «Пландорстрой». Какое-то время работал на ее базе. Однако здесь, в центральном регионе, был слишком жесткий контроль, и развернуться не получалось. Павленко перебрался во Львов. Туда же съехалась и большая часть его бывших подчиненных. Была создана новая структура – Первое управление военного строительства, или УВС-1. Вскоре она превратилась в одну из крупнейших в регионе строительных организаций.

Штаб части располагался в Кишиневе, у нее было свое знамя с постоянным дежурящим часовым, вооруженная охрана по периметру. Личный состав поступал из местных военкоматов. Подряды – от промышленных предприятий и организаций Молдавии, Украины, Белоруссии, западных областей РСФСР и Прибалтики. УВС-1 одновременно вело работы на десятках площадок, Павленко строил на совесть.

Один из следователей, работавших по делу Павленко, позже вспоминал: «В городе Здолбунове (Ровенская область УССР. – М.К.) воинская часть Павленко строила подъездные пути к восстанавливаемому цементному и кирпичному заводам. Должен сказать, строил он отлично. Приглашал специалистов со стороны, по договорам. Платил наличными в три-четыре раза больше, чем на госпредприятии. Проверять работу приезжал сам. Если найдет недостатки, не уедет, пока их не исправят. После откатки сданного пути выставлял рабочим бесплатно несколько бочек пива и закуску, а машинисту паровоза и его помощнику лично вручал премию, здесь же, принародно».

Наверное, рано или поздно «корпорация» Павленко была бы выявлена – уж слишком большой размах приобрела ее деятельность. С 1948 по 1952 год УВС-1 по подложным документам заключило шестьдесят четыре договора на сумму 38 717 600 рублей. Почти половина договоров проходила по линии Минуглепрома СССР. Павленко открыл текущие счета в двадцать одном отделении Госбанка, через которые по фиктивным счетам получил более 25 миллионов рублей. Из этих денег он платил взятки практически всем своим контрагентам. Хорошо «смазанный» механизм работал без сбоев.

Однако в 1952 году все решил случай. Павленко, решив сделать из своей части совершенно обычную советскую организацию, подписал своих сотрудников на облигации государственного займа (они были куплены нелегально на «черном» рынке во Львове). Один из солдат, получив бумаг на меньшую сумму, чем было заплачено, написал заявление в местную прокуратуру. Началась проверка. В ее ходе быстро выяснилось – УВС-1 нигде официально не числится! Ни в вооруженных силах, ни в Министерстве внутренних дел. Нигде.

Для ликвидации бизнеса Павленко была проведена тщательно спланированная операция. 14 ноября 1952 года в штаб УВС-1 и всего его подразделения в одно и то же время нагрянули следователи, подкрепленные вооруженными подразделениями поддержки. Сопротивления, впрочем, они не встретили. Всего было задержано более 300 человек, из них около 50 так называемых офицеров, сержантов и рядовых из числа ближайшего окружения Павленко, которые были в курсе нелегального характера деятельности УВС-1. Был арестован и сам Николай Павленко, который к тому времени присвоил себе звание полковника.

В ходе обысков в УВС-1 было обнаружено и изъято 3 ручных пулемета, 8 автоматов, 25 винтовок и карабинов, 18 пистолетов, 5 гранат, свыше 3 тысяч боевых патронов, 62 грузовых и 6 легковых автомашин, 4 трактора, 3 экскаватора и бульдозер, круглые печати и штампы, десятки тысяч различных бланков, множество фальшивых удостоверений личностей и техпаспортов.

Через два года состоялся суд. Павленко и его 16 подельникам предъявили обвинения в создании контрреволюционной организации, подрыве государственной промышленности и антисоветской агитации. «Я никогда не ставил целью создание антисоветской организации», – заявил в последнем слове Павленко. Он уверял, что всего лишь занимался строительством. И строил хорошо. «Заверяю суд, что Павленко еще может быть полезен…» – «Полковник» рассчитывал на снисхождение в обмен на обещание работать в будущем лишь на государство. Однако приговор трибунала Московского военного округа от 4 апреля 1955 года был суров и предсказуем: Павленко был приговорен к высшей мере наказания – расстрелу, а его офицеры – к лишению свободы сроком от 5 до 25 лет.

4

Характерная деталь – Павленко судили за антисоветчину, а не за незаконное предпринимательство и хищения. И понятно почему – за хозяйственные преступления организатор крупной даже по современным меркам частной строительной корпорации мог получить лишь длительный срок лагерей. Но никак не расстрел. «Политические» статьи были применены по делу Павленко потому, что это действительно из ряда вон выходящий случай. Подавляющее же большинство дельцов в 40-е и первой половине 50-х годов могли существовать в условиях более-менее щадящего режима.

Репрессии начались после смерти Сталина. Как ни странно – при Хрущеве. Том самом Хрущеве, что разоблачил с трибуны XX партсъезда культ личности. Новый генсек обещал построить коммунизм к 1980 году. Частники в этот план не вписывались. Какой действительно коммунизм, когда под боком рассадник частнособственнической заразы – артели да кустари? Упертость и идеализм Хрущева для многих оказались страшнее сталинской железной руки.

«Они уже знали, что их расстреляют… Сильно плакали. Разбегались и бились головой об стену. Смотреть было тяжело», – вспоминает Бегдажан Атакеев, сокамерник двух обвиняемых по нашумевшему в начале 60-х делу киргизских трикотажников. Зигфрид Газенфранц (помощник мастера местной трикотажной фабрики) и Исаак Зингер (мастер одной из промышленных артелей) работали «топ-менеджерами» настоящей корпорации, специализировавшейся на пошиве кофточек, платьев, свитеров и т. п.

Артели киргизских трикотажников были лишь надводной частью их бизнеса. Многие операции проходили за пределами официальной отчетности. Закупались материалы, оборудование. Зачастую в артелях использовался труд рабочих государственных фабрик. Некоторые из фактических хозяев артелей работали одновременно на госпредприятиях. Они покупали списанное оборудование, ремонтировали его и запускали в работу. Трикотажные машины размещались на территории фабрик, в пустующих помещениях цехов и гаражах. За выпуск неучтенной продукции рабочие получали зарплату в несколько раз выше официальной и работали в три смены.

...

Упертость и идеализм Хрущева для многих оказались страшнее сталинской железной руки.

Ядро киргизских трикотажников составили евреи, эвакуированные во Фрунзе во время войны из западных районов СССР, в том числе с бывших территорий Польши и Румынии. Многие из них, в отличие от прежде переселенных в Киргизию евреев, не были настроены на скорейшую ассимиляцию. Доходы от предпринимательской деятельности хоть в какой-то степени позволяли им поддерживать привычный стандарт жизни. Семья Газенфранца, например, жила в большом доме с прислугой. У главы семейства был кабинет и лаборатория в отдельном флигеле.

«Часть трикотажников была с Запада, [их] психология отличалась от нашей. Они, например, спокойно спали, наивно полагая, что, если они дали взятку верхушке, этим гарантирована безопасность», – вспоминает родственник одного из расстрелянных. Иллюзии развеялись в январе 1962 года, когда по «трикотажному» делу в Киргизии было арестовано около 150 человек. Их ждала крайне незавидная судьба.

5

К излету советской эры самой суровой мерой – смертной казнью – Уголовный кодекс карал двадцать два вида преступлений. Среди них – несколько экономических. Расстрел полагался за хищение государственного и общественного имущества в особо крупных размерах и валютные операции (включая сделки с золотом).

Показательно, что в конце сороковых годов экономические статьи из списка расстрельных были изъяты. Их возвращение состоялось по личному требованию генерального секретаря Никиты Хрущева. На очередном пленуме ЦК КПСС, выступая с речью, Хрущев неожиданно для всех заговорил о приговоре по делу крупных валютных спекулянтов Яна Рокотова и Владимира Файбишенкова. Они были осуждены на длительные сроки заключения. Но Хрущеву этого показалось недостаточным.

«За такие приговоры судей самих судить надо», – раздраженно бросил он председателю Верховного суда СССР. В экстренном порядке уголовное законодательство было пересмотрено. По делу Рокотова, Файбишенко оно было применено задним числом, оба были расстреляны. Это дело положило начало волне настоящего террора против советских предпринимателей.

...

Расстрел полагался за хищение государственного и общественного имущества в особо крупных размерах и валютные операции.

Вспышка гнева генсека была вовсе не случайной. Еще в марте 1959 года во время встречи Анастаса Микояна с американским экономистом Виктором Перло, американец пожаловался, что его повсюду донимают какие-то люди, предлагающие ему продать валюту. Затем во время встречи публициста Альберта Кана с партийным идеологом Михаилом Сусловым иностранец заметил, что в социалистической стране безнаказанно промышляют спекулянты валютой. Суслов был взбешен. Он обвинил руководство МВД в том, что оно не справляется. И потребовал передать борьбу с контрабандой и нарушением валютных операций в ведение КГБ. Чекисты взялись за дело и вскоре досконально выяснили, что творится на нелегальном валютном рынке СССР.

Его сердцем была так называемая «плешка» – улица Горького (ныне Тверская) от Пушкинской площади до гостиниц «Националь» и «Москва». Именно сюда приходили валютчики на охоту в надежде встретиться с иностранцами, потенциальными продавцами валюты. Охотники получили прозвище «фарцовщиков» (производное от «форсельщик», что, в свою очередь, произошло от вопроса, задаваемого иностранцу: «Have you anything for sale?»).

Впрочем, поисками иностранцев с валютой на «плешке», в универмагах, гостиницах и на выставках занимались представители самого низшего звена. Их называли «бегунками» или «рысаками». Собранные деньги они передавали выше, «шефам». А те – настоящим крупным валютными спекулянтам, «купцам». Они были тщательно законспирированы. Их знал ограниченный круг проверенных лиц. Некоторые из них при этом работали на милицию и периодически сдавали своих «бегунков». В таком виде система функционировала долгие годы, если не все десятилетия советской власти.

При Хрущеве ситуация радикально изменилась. Согласно одной из версий, неприятные замечания по поводу валютчиков пришлось выслушать не только Суслову, но и самому Никите Сергеевичу. В конце 1960 года он был с визитом в Западном Берлине. Во время встречи с местными властями, Хрущев в свойственной ему манере обрушился на капиталистические порядки. «Город превратился в грязное болото спекуляции», – гремел Хрущев. Однако в ответ получил выкрик из зала: «Такой черной биржи, как ваша московская, нигде в мире нет!».

По возвращении домой Хрущев потребовал от КГБ справку о том, как ведется борьба с валютчиками и контрабандистами. К тому времени комитетчики уже провели серию задержаний ключевых игроков рынка. Они, хоть и были хваткими и чрезвычайно осторожными людьми, но соперничать с Комитетом, с его безграничными ресурсами и возможностями, конечно же, не могли. Среди арестованных оказались валютные «короли» Владислав Файбишенко, Ян Рокотов и Дмитрий Яковлев, настоящие киты в среде валютчиков, державшие в своих руках наиболее крупные операции.

Воротилы долго запирались, но следователи сумели расколоть их, предъявив многочисленные улики и свидетельские показания контрагентов. Суд приговорил всех троих к восьми годам заключения, – максимально возможное наказание за валютные преступления, существовавшее на момент их совершения Яковлевым, Файбишенко и Рокотовым. Уже в ходе судебного разбирательства Указом президиума Верховного Совета СССР срок наказания за незаконные валютные операции был увеличен до 15 лет. Но поскольку новации были приняты после ареста главных фигурантов валютных дел, эта мера не могла быть применена к ним задним числом.

Все это пытались объяснить Хрущеву – что закон обратной силы не имеет, что наказание за совершенное преступление возможно лишь исходя из законодательства, действовавшего на момент ареста преступников. Однако тот и слушать ничего не хотел. По личному настоянию генсека в аппарате ЦК КПСС была спешно подготовлена записка в Политбюро, где обосновывалось изменение статей Уголовного кодекса, касающихся незаконных валютных операций в сторону ужесточения наказания вплоть до смертной казни.

1 июля 1961 года председатель Президиума ВС СССР Леонид Брежнев подписал Указ «Об усилении уголовной ответственности за нарушение правил о валютных операциях», которым вводилась расстрельная статья за валютные операции. А Генпрокурор Руденко моментально подал протест на «мягкость» приговора. Дело принял к рассмотрению Верховный суд РСФСР, и по итогам длившегося два дня открытого судебного процесса приговорил троих валютчиков к расстрелу.

...

Указ «Об усилении уголовной ответственности за нарушение правил о валютных операциях» вводил расстрельную статью.

И хотя потрясающее беззаконие советских властей вызвало волну протестов по всему миру – открытое письмо Хрущеву по этому поводу написал, например, французский философ и общественный деятель Бертран Рассел, – приговор был вскоре приведен в исполнение.

6

Практически одновременно с поправками, вводящими смертную казнь за валютные операции, высшая мера наказания была введена и за хищения социалистической (читай – государственной) собственности в особо крупных размерах. Под эту статью можно было подвести практически любое нелегальное производство в тогдашнем СССР. Что и произошло в отношении киргизских трикотажников.

Большая часть эпизодов дела цеховиков из Фрунзе, как и аресты большинства из них, тоже происходили до принятия поправок, вводящих смертную казнь за экономические преступления. Однако, как и в случае с Рокотовым и Файбишенко, судья без колебаний применил их задним числом. «Мы государству ущерб не нанесли. Сколько было у государства, столько и осталось. Мы выворачивались на собственные деньги, выпускали неучтенную продукцию. Нас судить за хищения никак нельзя», – отбивался на суде от расстрельной статьи Зигфрид Газенфранц. Безуспешно. Купленные и отремонтированные станки, сырье, рабочее время и прочие ресурсы – все было признано похищенным у государства. Результат – 21 расстрелянный по делу.

Волна подобных процессов прокатилась по всему СССР. И дело не ограничилось лишь окраинами – Украиной, Закавказьем, Средней Азией или Прибалтикой. Крупный цех, кстати тоже трикотажный, был разгромлен в Москве. Бизнес был организован неким Ройфманом. 1925 года рождения, со средним образованием, он, как потом выяснило следствие, с 1947 года занимался организацией цехов при различных госпредприятиях и организациях. В 1957 году запустил производство неучтенной продукции в трикотажном цехе производственного комбината общества глухонемых в Калинине. Потом купил за 2000 рублей должность заведующего мастерскими психоневрологического диспансера Краснопресненского райздравотдела города Москвы и перебрался в столицу.

Подкупив кого надо, Ройфман добился разрешения создать при психдиспансере трикотажный цех. По легенде в нем больные должны были заниматься трудотерапией. Естественно, все, кто подписывал Ройфману документы, были в курсе, что лечение тут ни при чем. Из сотрудников диспансера теневик собрал команду управленцев для своего дела. В доле был и главврач диспансера – для него создали специальную должность медицинского сотрудника цеха, с официальной зарплатой, которая выплачивалась каждый месяц.

Однако помимо официального производства Ройфман оборудовал и настоящий цех. Он размещался в подвалах соседнего с диспансером жилого дома. Там стояло несколько десятков трикотажных машин, добытых на ленинградском заводе «Станкоинструмент». Сырье бралось с Загорской трикотажной фабрики. За те несколько лет, что работал цех Ройфмана, там было переработано 460 тонн шерсти. Работа шла в три смены. Изготовленные дамские кофточки, платки, джемпера и прочее отправлялись затем в торговые палатки, расположенные на рынках и при вокзалах. Продавцы имели долю с продаж.

Интересно, что, как и в случае с подпольной строительной корпорацией Павленко, цех при московском психдиспансере был выявлен случайно. Один из партнеров Ройфмана, некто Шакерман, поссорился со своими родственниками, и те написали жалобу в прокуратуру, в которой сообщили о высоких нетрудовых доходах Шакермана. Была проведена проверка. Золота и ценностей милиция не обнаружила, но дом и его обстановка действительно не соответствовали официальным доходам хозяина. Завели дело, начались обыски. Вскоре была вскрыта деятельность цеха.

В итоге у Ройфмана и Шакермана обнаружили несколько десятков килограммов золота. Хищения в особо крупных размерах и незаконные золотовалютные операции – этого хватило, чтобы приговорить хозяев московского цеха к высшей мере наказания. Ройфман и Шакерман были расстреляны.

...

Количество смертных приговоров в 1961 году, когда была введена смертная казнь за экономические преступления, выросло более чем втрое.

Количество смертных приговоров в 1961 году, когда была введена смертная казнь за экономические преступления, выросло по сравнению с 1960 годом более чем втрое – до 1990. В 1962-м высшая мера наказания была применена 2159 раз. В дальнейшем количество смертных приговоров сократилось. Но дамоклов меч вероятного наказания висел над каждым, кто занимался в СССР «коммерцией». Например, в 1973 году, в разгар брежневского застоя, когда нравы, особенно в закавказских республиках, значительно смягчились, в Азербайджане был расстрелян Теймур Ахмедов, отец предпринимателя Фархада Ахмедова, сегодня – одного из богатейших людей в России, номер 103 в списке журнала Forbes.

Ахмедов-старший был директором одного из крупных пищевых предприятий республики и пользовался репутацией крупного цеховика.

С приходом к власти Юрия Андропова за «коммерсантов» вновь взялись всерьез. Взять хотя бы дело о нелегальном пошиве одежды в ауле Апсуа, которое расследовал Анатолий Дорофеев, – в его рамках к смертной казни были приговорены три человека.

7

Но вернемся в 60-е годы – при Хрущеве артели и кустари входили в состав государственных предприятий. Частное предпринимательство было окончательно вытеснено из легальной сферы. Репрессии против частника приобрели системный и более жестокий характер. Но, несмотря на уголовные статьи, частнопредпринимательская деятельность в СССР не затихала. Насколько масштабным было это явление? В СССР если и велась такая статистика, то сейчас она «зарыта» в до сих пор секретных архивах ФСБ и МВД. Но возможность дать количественную оценку бизнеса «по-советски» тем не менее есть.

В 70-80-х годах прошлого века американский университет Дьюка (Калифорния) провел одно из самых масштабных социологических исследований, проливающих свет на реальную экономическую жизнь в Советском Союзе. В нем приняло участие около 3000 бывших советских граждан, эмигрировавших в США. Самую большую группу – 85 % – составили эмигранты, покинувшие СССР в период 1971–1982 гг. Это были бывшие советские граждане одиннадцати республик (Казахстан, Киргизия, Туркмения и Таджикистан в поле зрения ученых не попали) проживавших в основном в крупных индустриальных городах. О чем спрашивали бывших владельцев «серпасто-молоткастого»? Если коротко – то о жизни в «совке».

Специально обученные интервьюеры (так и хочется добавить – в штатском) задавали эмигрантам десятки вопросов: о составе семьи, образовании, роде деятельности, уровне благосостояния, жилищных условиях, расходах и доходах, банковских вкладах, пенсиях, потреблении алкоголя, владении автомобилем и т. п. Однако в центре внимания людей с опросными листами, часами «терзавших» бывших советских граждан, было то, что американские социологи чуть позже назвали «вторая экономика» (second economy) Советского Союза, то есть нелегальная, не подчиняющая всемогущему Госплану, который рулил «первой», официальной экономикой Союза.

...

За частное предпринимательство полагается суровое наказание, но жирная «смазка» коррупции позволяет миллионам людей решать проблемы с Уголовным кодексом.

Да, к исследованию можно было бы предъявить массу претензий. Взять хотя бы этнический состав группы, принявшей участие в опросе: евреи – 53 %, армяне – 23 %, 18 % – русские, украинцы и белорусы, 7 % – все остальные. Но что делать – опрашивать приходилось того, кто выехал. А это была так называемая еврейская волна эмиграции.

Еще один большой минус – выборка формировалась не случайный образом, как требуют каноны социологии, а организаторы сами отбирали респондентов. Но можно сказать еще раз – опрашивали тех, кого можно было спросить. И тем не менее это было первое действительно фундаментальное научное исследование, проливающее свет на то, как на самом деле функционирует реальная, а не «госплановская» советская экономика.

Что было ясно из опросов? Например, то, что мало кто в СССР жил на одну лишь зарплату (вы же помните, какой отклик находила в сердцах советских людей крылатая фраза Папанова в «Бриллиантовой руке»). Что люди изворачиваются тысяча и одним способом, но умудряются получать доходы, не зависящие от государства. Что значительная часть торгового оборота проходит не через официальные торговые сети, а по нелегальным каналам. Что, несмотря на официальные запреты, советские граждане занимаются частным предпринимательством. И что, да – за это полагается суровое наказание, но жирная «смазка» коррупции позволяет миллионам людей решать проблемы с Уголовным кодексом.

Конечно, обрывочные сведения о том, что функционирование советской экономики не столь безупречно, как явствует из официальных данных, в США поступали и раньше. Однако анализ данных, полученных в ходе исследования, получившего название Berkerly-Duke survey, позволил впервые систематизировать ранее разрозненную информацию о реалиях советской экономики.

Вот некоторые штрихи к картине. За пределами четко регламентированной Госпланом экономики прежде всего остается сельское хозяйство. По оценкам американских исследователей, объем продуктов, выращенных на подсобных участках и продаваемых на колхозных рынках или с рук, составлял до 25 % всего потребляемого в СССР продовольствия. Сама по себе эта деятельность не была незаконной. Однако приобретение семенного фонда, удобрений, кормов для выращивания животных и домашней птицы в большинстве случаев было уже нелегальным. Как непосредственный участник такого рода деятельности подтверждаю – так оно и было!

Мощный частный бизнес сформировался в строительном секторе советской экономики. В некоторых регионах на частных подрядчиков-шабашников приходилось до половины всех строительных рабочих. Что еще? Нелегальная продажа товаров «с черного хода» сотрудниками государственных магазинов. Репетиторы, натаскивающие школьников для поступления в вузы. Сдача квартир и дач. Самогоноварение. Проституция. И так далее.

Как оценивали в 70-х – начале 80-х годов американские исследователи по итогам социологического опроса эмигрантов, «частные» доходы, то есть полученные не от государства, составляли от 28 до 33 % всех доходов советских домохозяйств. В частном секторе было занято до 10–12 % всей рабочей силы.

Стоит вдуматься в эти цифры. Каждый десятый работал на себя, ну или на «дядю», но никак не на государство. Каждый третий рубль, зарабатываемый в СССР, приходился на частный сектор. А если исключить привилегированные слои общества – высококвалифицированных рабочих на заводах оборонки, верхушку технической и гуманитарной интеллигенции, партийную номенклатуру и т. п.? Получается, что «левые» доходы граждан составляли половину и более семейного бюджета.

...

…Ну разве разумна эта страна? «Все вокруг народное, и все вокруг мое!» А фактически – ничье! Собственность ничейной быть не может по существу своего определения. И если собственностью не пользуется народ, если в своей стране он только наемный и эксплуатируемый работник, то, значит, собственность отчуждена от народа правящими верхами как раз по определению Маркса. Когда бюрократия превращает государство в свою частную собственность, лишая людей материальных и моральных стимулов, приучая их к безответственности и безразличию. А все, кто проявлял самостоятельность, активность, будь то ученый или производственник, подлежали изоляции и уничтожению… Памятна всем судьба Ивана Худенко, Иоханнеса Хинта, воркутинских строителей, печорских золотоискателей… Да и моя судьба показательна не менее…

«Записки советского брокера», Марк Шерман

8

Вернемся к началу рассказа про наш «грузовой» мотоцикл. В моей личной истории нет особого эксклюзива. Частная экономическая инициатива в советском обществе 70-80-х годов, да и более раннего периода – вполне распространенное явление. Причина проста – людям свойственно стремление к лучшему, ради этого они готовы работать и зарабатывать. Так что бизнес в СССР был. Он кормил десятки миллионов человек. Другое дело, что с точки зрения государства частное предпринимательство считалось злом. И с ним необходимо было бороться.

...

С точки зрения государства частное предпринимательство считалось злом. И с ним необходимо было бороться.

В случае с мелким и очень мелким «своим делом» было по умолчанию признано, что это зло неизбежно. И действительно – советская власть так и не смогла накормить население за счет колхозов и совхозов. Что же теперь, умирать с голоду? Нет, пусть уж лучше инженеры копаются на своих огородах. Но стоило частнику чуть приподняться, в силу вступали совсем другие правила игры.

Результат? Как бы сказать… Назвать формы, в которые выливалась предпринимательская активность советских граждан, извращенными и противоречащими здравому смыслу, это почти ничего не сказать.

Вершину пирамиды бизнеса в СССР составляли настоящие подпольные фабрики, действовавшие под прикрытием государственных предприятий, использующие их сырье и рабочую силу. Несмотря на огромный, в прямом смысле смертельный риск для руководителей таких цехов, предприятия процветали годами, прежде чем подвергнуться разгрому. Рассмотрим конкретный пример.

Глава II Бакинский цеховик

...

…Растет в Приангарье очень ценная сосна – тонкослойная, смолистая, влагостойкая. Строительный пиломатериал из этой сосны поставляют на экспорт. За кубометр платили по 120 рублей в 1980 году. Сегодня платят вдвое дороже. Каждая доска строго выдерживается в размерах – калибруется по толщине, ширине, длине, количеству сучков и их диаметру. А все, что не калибруется, уходит в пониженную сортность либо в некондицию и… сжигается на знаменитой свалке в Лесосибирске. А ведь это замечательный лесоматериал, так необходимый в народном хозяйстве. Хотя бы как черновая бытовая заготовка по 19 рублей за кубометр.

Добившись постановления Красноярского крайисполкома с разрешением продажи этой некондиции на сторону, руководство Ново-Енисейского ЛДК и ЛДК-2 Лесосибирска вступило со мной в договорную сделку, на которую их в немалой степени натолкнуло стихийное бедствие на Ново-Енисейском ЛДК.

Там полностью сгорел товарный склад экспортной продукции. Чтобы имелось представление о нанесенном ущербе, я только скажу, что сгорели большое подъемно-транспортное хозяйство, силовые подстанции, пожарные службы. Погибло огромное рентабельное хозяйство. Поставки пиломатериалов с комбината, а значит, и взаиморасчеты с потребителями прекратились. Поступления денег на счет – тоже.

Встал первоочередной вопрос при ликвидации аварии: МТС (материально-техническое снабжение. – М.К.). Где взять инженеров-снабженцев, которые бы знали и могли поставить не только необходимые материалы, скажем, по группе металлов, но и кабельную продукцию, трос, комплектующие изделия, электродвигатели, двигатели внутреннего сгорания, транспортные средства и многое, многое другое?

Снабженцев приглашали со стороны: из Талды-Кургана, Новосибирска, Омска. Из Кургана пригласили меня. Моя «полезность» заключалась в том, что я сразу нашел «заказчиков» – покупателей, которые могли платить вперед. Это были платежеспособные колхозы, совхозы, способные сразу платить зарплату рабочим на ЛДК за ликвидацию аварии и выпуск продукции для них. По моим заказам. И дело пошло.

Обо всем этом имеются справки в адвокатском досье. В них указан и экономический эффект от моей деятельности. Но когда в мае 1981 года началось следствие, людьми руководил не ум, а страх. От них ведь не требовали правду, она была не нужна следствию. Кто начинал настаивать на истине, его тут же «ломали»… И он говорил то, что нужно было следователям. Люди боялись тюрьмы пуще смерти!

«Марк Михайлович, ты обречен!» – говорили мне самые близкие люди…

Записки советского брокера, Марк Шерман

На свалке сжигают отходы производства. Между тем эти отходы имеют вполне известную коммерческую ценность. Да и вовсе это не отходы – это доска, брус, ну, может быть горбыль (доски с корой). Все это – востребованный в строительстве материал. Находится человек, который организует его поставки потребителям. Помогает предприятию заработать деньги на восстановление после пожара. С сегодняшней точки зрения, да и вообще, с точки зрения здравого смысла – рациональная и эффективная экономическая деятельность. Не так в советской экономике, где движение товарных потоков было возможно лишь по решениям Госплана и всевозможных главков. Частная инициатива? Какой такой брокер?! Пятнадцать лет ему!

...

Раздавая взятки, деятели советской неофициальной экономики создавали вокруг своего бизнеса «кокон», вроде бы обеспечивающий его безопасное функционирование.

Хотя, конечно, в своих записках Шерман кое-какие моменты обходит. Каким образом он договорился с руководством ЛДК, что его пустили к этим самым отходам производства? Вот так он пришел, и его сразу пустили? Нет, конечно. Каждый из участников экономических схем, выходящих за рамки официальных, был вынужден нарушать закон. И его партнеры, контрагенты, в общем – другая сторона, тоже должны были это делать. А еще оставались проверяющие и контролирующие органы.

Им всем надо было платить за риск. Платить деньгами, услугами – всем, что может быть оценено. Это была деятельность, непрерывно производящая коррупцию. Раздавая взятки, деятели советской неофициальной экономики создавали вокруг себя и своего бизнеса «кокон», вроде бы обеспечивающий его безопасное функционирование. Ключевыми здесь являются слова «вроде бы». Гарантий раздача взяток не давала никаких. Зато в случае провала добавляла тяжести обвинению. У меня есть для вас отдельный, хорошо иллюстрирующий проблему пример.

1

Знакомьтесь: Рамиз Шабанов. 1949 года рождения. Азербайджанец. Все жизнь прожил в Баку. Закончил техникум. Член КПСС. Работал инженером-технологом участка № 3 галантерейной фабрики Министерства местной промышленности Азербайджанской ССР! Сегодня это все, что можно сказать об этом человеке. Как он жил, о чем мечтал? Кто была его жена, и какие планы они строили на будущее своих детей? На эти вопросы в уголовном деле и приговоре Бакинского городского суда ответов нет.

Есть другое. В 1987 году Рамиз Шабанов получил пятнадцать лет колонии. За что? На своем участке Шабанов организовал цех, частное предприятие. За те три года, что попали в поле зрения следователей, предприятие Шабанова произвело продукции примерно на 1 миллион рублей. По сегодняшним меркам – бизнес средней руки. Как небольшая лесопилка со столярным цехом. Или более-менее приличный автосервис.

Галантерейная фабрика – это несколько грязных корпусов, где кроили шторы, портьеры, подушки, изготовляли из пластмассы всякую бижутерию, коврики и тому подобное. Несколько сотен сотрудников. Нищенские официальные зарплаты. Что придумал Шабанов? Он, как это называется в современных учебниках по экономике, оптимизировал бизнес-процессы и запустил производство нового продукта.

...

Все товарные поставки осуществлялись в соответствии с директивами Госплана. И любое изъятие их части считалось хищением государственной собственности.

На участке Шабанова в числе прочего изготовлялись так называемые «пенки» – коврики из пенополиуретана, которые в 70-80-е годы было модно стелить на пол в ванной или туалете. Параметры этих изделий, как и все в СССР, были заданы соответствующими ГОСТами. Шабанов прикинул, что толщину ковриков вполне можно и уменьшить – покупатели этого, скорее всего, и не заметят. А вот улучшение дизайна они заметят и точно оценят. Улучшений должно было быть два: бахрома по краям и обшивка из махровой ткани. Чтобы понять, насколько новое изделие превосходило в глазах потребителя прототип, надо перенестись на тридцать лет назад, в начало 80-х. Когда в магазинах и обычного-то коврика было не найти.

Если бы дело происходило сегодня, Шабанову было достаточно залезть в Интернет, набить «поставки пенополиуретана» в Яндексе и позвонить по телефонам контор, сайты которых внушают доверие. Во времена развитого социализма дело обстояло совсем по-другому. И дело было, естественно, не в отсутствии Интернета.

Начать с того, что в условиях государственной централизованной экономики все товарные поставки осуществлялись в соответствии с директивами Госплана. И любое изъятие их части считалось хищением государственной собственности. Иными словами, легальная возможность закупки сырья отсутствовала. Шабанов, естественно, это знал. Значит, надо было «отщипнуть» от официальных поставок. Вопрос в том как?

Сообразив что к чему, предприимчивый технолог набросал эскиз устройства, которое позволяло распускать надвое по толщине стандартные листы пенополиуретана. Через технологический отдел фабрики он внедрил устройство в производство. А знакомые в инструментальном цехе, где чинилось вышедшее из строя оборудование, за полтинник сделали все остальное.

«Добычу» второго важного ингредиента – махровой ткани для обшивки, Шабанов также наладил у себя под боком, в цеху. Работавшие под его присмотром вязальные машины он перенастроил так, чтобы те выпускали облегченное по сравнению с нормативами махровое трикотажное полотно. Получившиеся излишки стали сырьем для «левого» производства.

Наконец, бахрому и тесьму, которыми планировалось обшивать коврики улучшенного дизайна, Шабанов наладился выпускать на списанных фанговых машинах, которые некогда работали в цеху, а затем, после смены ассортимента выпускаемой продукции, пылились без дела на складе.

2

Вот и все. Буквально из ничего была собрана технологическая цепочка, позволяющая выпускать востребованный покупателями товар. А он действительно был таковым – иначе бы никак не удалось продать в течение ближайших трех лет около 120 000 изделий. Инвестиции – минимальные. И что характерно – жалоб потребителей на то, что махровая ткань стала потоньше, а коврики – не такие толстые, в уголовном деле Шабанова, которое было возбуждено в 1985 году, не было. То есть людей в принципе все устраивало. И если описывать деятельность бакинского цеховика с точки зрения предпринимательской логики, то все выглядит безупречно.

Ведь что сделал Шабанов? Он проанализировал имевшийся на тот момент спрос, сформулировал свое уникальное для рынка предложение. Оптимизировал имевшиеся на тот момент технологические процессы. Перераспределил в пользу нового проекта поставки части сырья, не ухудшив заметным образом характеристики выпускаемых изделий. Наконец, задействовал простаивающее без дела оборудование. Именно так и должен действовать эффективный предприниматель. Но это с точки зрения сегодняшнего дня. Ну а в 80-х годах все, что сделал Шабанов, классическим образом укладывалось в статью 88-1 Уголовного кодекса Азербайджанской ССР – хищение в особо крупных размерах.

Вы спросите, как же это все удалось организовать под носом у фабричного начальства? Да очень просто. Оно, естественно, было в доле. Начальник отдела технического контроля фабрики получал в месяц сначала по 60 рублей, потом, в последний год существования цеха – по 100 рублей.

Старшему товароведу и главному механику фабрики Шабанов выплачивал по 50 рублей в месяц. Начальнику отдела кадров и главному экономисту фабрики – по 30 рублей. Список людей, которым Шабанов ежемесячно платил фиксированное «роялти» за безбедное функционирование своего бизнеса, занимает без малого страницу в приговоре. Скрупулезность подсчета не может не удивлять – в числе прочего упомянуты два коврика, которые Шабанов отдал какому-то мелкому милицейскому чину.

Шабанов делился доходами с начальником вневедомственной охраны – тот должен был выпускать товар за пределы предприятия. Давал деньги сотрудникам местной типографии – и они печатали бланки документов строгой отчетности (квитанции, накладные, наряды и т. п.), которые позволяли превращать левую продукцию в официальную.

Шабанов заплатил в общей сложности около 500 рублей начальнику службы снабжения одного из крупных тюменских нефтедобывающих предприятий, и тот организовал поставки изделий Шабанова на Север. Расчеты производились, исходя из нормы 0,5 % от стоимости отгруженных изделий. Сегодня такие платежи было бы правильнее назвать не взятками, а вложениями в продвижение товара. Ну или откатом, хотя его норма у сегодняшних поставщиков «Газпрома», скорее всего, вызовет усмешку.

В основном же товар сбывался через бакинские магазины. Директора – знакомые Шабанова, – выписывали с фабрики необходимые им объемы, куда входила и «левая» продукция. Магазины получали товары. А затем накладные заменялись на новые, с той же датой и адресатом поставки, но с уменьшенными на величину «шабановской» продукции объемом поставки. Таким образом «левые» коврики выводились из легального оборота, и деньги за них поступали не на счет фабрики, а лично Шабанову. Директорам магазинов за сбыт и риск оставались 20 % от стоимости проданного товара.

3

Каков был масштаб бизнеса? Если мерить в прибыли, которую можно было из него извлечь, – то 8000 – 10 000 рублей в месяц. По меркам позднесоветского периода вовсе не мало. Но, интересная подробность, эти деньги получал отнюдь не один лишь создатель схемы Рамиз Шабанов.

...

…Основой распределения «доходов» от сбыта похищенной продукции между членами группы («компаньонами») было распределение с учетом денежного «паевого» участия, выражающееся в процентном состоянии суммы внесенной «компаньоном» доли. Стоимость одного процента паевого участия определялась возможностью получения прибыли от похищенной продукции: качеством оборудования, конъюнктурой, возможностью обеспечения сырьем, «безопасностью» осуществляемого преступления, возможностью сбыта продукции, условиями договора с торгующими организациями и др. Все эти факторы определили по решению членов группы расхитителей… стоимость 1 % в 1000 рублей. На таких условиях и из расчета указанной суммы в состав группы расхитителей и входили новые члены.

Из приговора Бакинского городского суда по делу Рамиза Шабанова

Что это означает в переводе на простой русский язык? Еще на старте проекта, в начале 1982 года, Шабанов привлек двух соинвесторов – неких Кямала Садыхова и Альберта Джаграева. Ведь на то, чтобы раздать кому надо взятки и настроить необходимое оборудование, нужны были деньги. Стартовые инвестиции были оценены в 100 000 рублей. Шабанов внес 30 000 рублей, заняв большую их часть у родственников. Садыхов и Джаграев внесли по 35 000.

Партнеры договорились, что капитал предприятия будет разделен на паи – по 1 % каждый. Стоить пай будет 1000 рублей, продавать свои паи можно будет и на сторону. То есть, выражаясь в нынешних терминах, на вторичном рынке. Этим правом первые партнеры Шабанова и воспользовались спустя примерно год после запуска бизнеса, продав свои доли по номиналу. Учитывая полученные за этот период деньги от текущей деятельности предприятия, инвестиции принесли доход в 90 % годовых. Это конечно, было несравнимо с процентами «Сбербанка». Шучу. Естественно, никто из этих людей всерьез не думал о том, чтобы зарабатывать деньги, размещая там депозиты.

Удвоив свой капитал, они вложили его в другое подобное дело. И возможно, там и погорели. А возможно, и нет. Вполне вероятно, что часть этих средств еще сыграла в начавшейся спустя каких-то восемь-десять лет большой приватизации на пространстве к тому времени уже бывшего СССР.

Но что касается Шабанова, то итог его истории печален – в 1984 году на галантерейной фабрике начались масштабные проверки. На предприятии была вскрыта система двойной бухгалтерии и десятки цехов, подобных шабановскому. Следственная бригада, укомплектованная специалистами из Москвы, принялась за работу. Дело нашего героя и его бизнеса было выделено в отдельное производство.

Следователи работали в ускоренном темпе, и уже через три года, в июле 1987 года судья бакинского горсуда Адинбеков скороговоркой зачитывал: «В сговоре с соучастниками Шабанов Р. под вывеской функционирующей галантерейной фабрики – социалистического предприятия с государственной формой хозяйственной деятельности – используя ее оборудование, энергетические ресурсы и оплаченный наличными средствами труд сотрудников, занимался с целью извлечения прибыли изготовлением неучтенной продукции, т. е. частнопредпринимательской деятельностью, совершил таким образом преступление, предусмотренное статьей 152 УК Азербайджанской ССР», – казалось, все еще слышно было в зале. Вот как – с целью извлечения прибыли! Шабанов, пока судья зачитывал приговор, еще тщетно на что-то надеявшийся, устало закрыл глаза.

«Именем Азербайджанской Советской Социалистической Республики… Шабанова Рамиза Сафар-оглы… приговорить…» Пятнадцать лет колонии с конфискацией имущества.

Шабанову было 38 лет. Освободиться он должен был в 2002 году, в 53 года. Считай, пенсионером. Жизнь прошла.

4

Естественно, владелец цеха не был ангелом. Начать хотя бы с того, что своим компаньонам он периодически говорил, что надо бы дать дополнительных денег тому или другому чиновнику. Партнеры скидывались, а Шабанов денег никому не передавал, оставляя их себе. Всего он нагрел таким образом партнеров тысяч на тридцать рублей.

С другой стороны, он действительно давал взятки своему руководству, чиновникам, милиционерам. Более того, он давал их десяткам людей. Чтобы так, с легкостью, находить общий язык с людьми алчными и беспринципными, наверное, надо самому быть хотя бы отчасти таким. Уж во всяком случае, не мучиться совестью после каждой передачи подношения. Я это к тому, что

Шабанов, наверное, был не только ловким технологом, но и ушлым прохиндеем, достаточно толстокожим и циничным человеком. Иными словами, не тот человек, замуж за которого вы бы с легким сердцем отпустили свою дочь.

...

Чтобы получить сырье, его надо было украсть. Чтобы на это не обратили внимания – надо было дать взятку. Таковы были правила игры.

Но таковы были правила бизнеса, которые придумал и сделал обязательными для всех вовсе не Шабанов. Как указано выше, чтобы получить сырье, его надо было украсть. Чтобы на это не обратили внимания – надо было дать взятку. Таковы были правила игры. Шабанов в нее сыграл. Будь он в других обстоятельствах, действовал бы по-другому. Может быть, был бы и другим человеком.

Ну а если рассуждать абстрактно, то конечно, хорошо быть честным. Не давать взятки. Вести прозрачный бизнес. Но… Как бы это сказать точнее… Лучше приведу подходящий, с моей точки зрения пример. В Средние века в Европе шайки проходимцев промышляли похищениями младенцев. Украденных детей помещали в бочки, надевали им на руки и ноги специальным образом сконструированные колодки. Дети вырастали уродцами. И их продавали за хорошие деньги циркам или состоятельным клиентам, желавшим поразвлечься. То, что происходило с советскими предпринимателями, – из той же серии. Для человека, долгое время работавшего в подпольном бизнесе, оставалось слишком мало шансов не превратиться в той или иной степени в «морального урода».

Обстоятельства среды, заданные сущностью плановой экономики и господствующей в СССР идеологией, были таковы, что действия, вырастающие из вполне естественного для человека стремления к успеху и достатку, принимали характер явно асоциальных и преступных. Какова в этом доля вины цеховиков и какова – системы? Сложно сказать. Во всяком случае, я бы не взялся судить, насколько это было за рамками общечеловеческой морали. И уж тем более обвинять или давать этим людям индульгенцию.

5

Ну а что касается Рамиза Шабанова, то судьба бакинского цеховика сложилось не столь уж трагично. Шабанов отсидел в СИЗО к моменту оглашения приговора около года. К тому времени в Москве началась перестройка. Уже меньше чем через год будет принят закон «О кооперации в СССР». Большая часть статей обвинения, по которым Шабанов получил свои 15 лет, уже не будут содержать состава преступления. А в 1991 году Азербайджан станет и вовсе независимым государством. Шабанов вышел из тюрьмы в 1992 году. Он отсидел в колонии лишь треть своего срока.

Но это будет потом. Пока же отмотаем пленку назад, в февраль 1984 года, во времена расцвета деятельности созданного Шабановым цеха. Характерная деталь – самую большую взятку, из тех, конечно, что попали в поле зрения следователей, Шабанов через посредника передал некоему Азизу Манафову, большой шишке в контрольно-ревизионном управлении Министерства местной промышленности Азербайджанской ССР.

Всего ревизор получил 15 000 рублей – колоссальная по тем временам сумма. Что-то, конечно, Манафов оставил себе. Но большая часть этих денег, безусловно, была передана наверх. Хотя это лишь предположение. В материалах дела Шабанова нет ни слова о том, что происходило с «рентой», которую он исправно платил своему начальству, чиновникам, милиционерам и прочим проверяющим. Куда дальше уходили эти деньги?

Между тем анализ этой части истории Шабанова пролил бы свет на то, как функционировала советская система «воспитания» бизнеса. Естественно, что хозяин частного предприятия на бакинской галантерейной фабрике не мог реализовать столь сложный проект (с модернизацией технологического цикла на предприятии, отлаженной системой продаж и перераспределением капитала между инвесторами) не будь он частью исправно работающего механизма, где подобные предприятия – в порядке вещей. И где их функционирует великое множество.

Впрочем, если «дело Шабанова» об этом молчит, то возможность разобраться в ситуации предоставляют другие источники…

Глава III Разворованная республика

…Лето 1973 года. Жара в Баку. Город – белый, как застывший в шторм седой Каспий. Такое же белое солнце, нависшее над набережной.

В здании ЦК Компартии Азербайджана, сооружении 40-х годов в стиле сталинского классицизма, в кабинете первого секретаря состоялся непростой разговор.

– Уезжаешь, значит? – спросил Гейдар Алиев, уже четыре года к тому времени – глава республики. В этом качестве он будет пребывать до 1991 года. А затем, после перерыва, – с 1995 до 2009 года, до самой смерти.

– Да.

– Ничего не достиг полетом, решил хоть чего-то достичь, хромая?.. Сумасшедший.

– Кто?

Алиев посмотрел, хмуро сдвинул брови, отвернулся. Разговор был закончен.

Так описывает свою последнюю встречу с Алиевым Илья Земцов, бывший заведующий сектором информации ЦК Компартии Азербайджана. До определенного момента Земцов был одним из доверенных лиц Алиева, помогал Алиеву прийти к власти. Тот в благодарность командировал его в Москву, в секретариат ЦК КПСС.

Но в столице карьера ученого-социолога не сложилась, Земцов вдрызг разругался со своими кураторами из Академии наук. Непростая атмосфера в высших слоях советской партноменклатуры, грызня за должности, подковерная борьба Земцова тяготили. Он всерьез задумался об эмиграции. Впрочем, чтобы выехать, необходимо было получить разрешение. Земцов полетел к Алиеву, надеясь, что он поможет. В ходе состоявшегося разговора социолог ненавязчиво намекнул первому секретарю Азербайджанской ССР о некогда оказанных услугах, которые помогли Алиеву занять его пост. Алиев, морщась, обещал помочь с разрешением на выезд.
В 1973 году Земцов выехал в Израиль. В 1976 году опубликовал в Париже книгу «Партия и мафия. Разворованная республика». В ней на основе закрытых материалов доступ к которым Земцов получил, работая в ЦК Компартии АзССР, в подробностях описано, как работал теневой сектор советской экономики в 60-70-е годы. Вот один из показательных эпизодов.

1

Время действия – 1970 год. Место действия – Баку, завод лакокрасочных покрытий. Схема проста: компоненты изготовляемой краски – белила и растительное масло – заменялись суррогатами – мелом и асидолом, стоимость которых в десятки раз ниже. Действующие лица – начальник цеха Даждамиров и заведующий складом Осипов. Как пишет Земцов, один из них периодически выезжал на предприятия, вырабатывающие полуфабрикаты, в частности на Ярославский химический комбинат. Взятка в 2–3 тысячи рублей – и вместо положенных по нормативам снабжения 200 тонн белил, в Баку отправлялись 100 тонн белил и 400 тонн мела.

Дальше – проще: вместо необходимых по плану 300 тонн краски цех изготовлял 600 тонн. Учтем при этом, что себестоимость краски заметно ниже официально утвержденной – ведь в качестве сырья использовали некачественные, но более дешевые заменители. Учетчик продукции и лаборатория – в доле. Они регистрируют изготовление лишь 300 тонн, ну и, как правило, еще 20–30 тонн дополнительно – для перевыполнения плана. Для чего, спросите вы, расхитителям социалистической собственности нужны сверхплановые поставки? Все очень просто: начальник цеха – член райкома партии, а кладовщик – народный депутат, член местного райсовета. Чтобы двигать партийную карьеру, им нужно быть в передовиках производства.

Изготовленные вне плана 300 тонн краски распродаются через сеть магазинов торговой кооперации. Директора магазинов, естественно, проверенные люди, и они в доле. У них оседает часть выручки. Кое-что перепадает продавцам. Ну а большая часть дохода, около 70 %, – пишет Илья Земцов, – возвращается в цех-производитель.

Обороты бизнеса? Можно прикинуть. Один килограмм краски продавался за 2 рубля. Умножаем на 300 тонн – получаем годовой объем продаж 600 000 рублей. Доход создателей схемы – около 420 000 рублей. Колоссальные деньги, учитывая, что инженер в год получает максимум 1500 рублей.

Характерная деталь – масштабы бизнеса цеха, задействованные схемы, доход участников схемы примерно одинаков и в описанном Земцовым производстве «левой» краски, и в «шабановском» цехе. Два эти эпизода, напомню, разделяет более 10 лет.

...

Cхемы ведения подпольного частного бизнеса внутри советской экономики с конца 60-х годов до самой кончины СССР принципиально не менялись.

Что это значит? Лишь одно – схемы ведения подпольного частного бизнеса внутри советской экономики были, если можно так сказать, вполне стандартными. И по крайней мере, с конца 60-х годов до самой кончины СССР принципиально не менялись. «Все, что я описал на модели одного цеха, переведите в масштаб страны: тысячи и тысячи цехов, фабрик, заводов – и вы получите близкую к действительности картину гигантского организованного подпольного бизнеса», – пишет Земцов.

Меняется номенклатура товаров, география, технология производства, но структура преступления неизменна – подмена дорогих компонентов дешевыми, тайная скупка вне-фондового сырья, внесение изменений в технологические процессы. А зачастую и то, и другое, и третье вместе. Одинаковая, в общих чертах и схема реализации – через знакомых директоров магазинов, фальсифицируя отчетность.

Вот еще примеры.

2

Харьков. В меховом цехе местного облпотребсоюза в середине 80-х была вскрыта схема – при раскрое меха, утеплителя для подкладок и тканей искусственно раздулась норма списания материалов. Там, где по технологии требовалось использовать материал в один слой, ткань якобы кроилась из расчета в два слоя. Появлялись новые украшения и меховые детали, никак не предусмотренные техническими описаниями изделий. Появлялись, естественно, лишь в отчетности, чтобы обосновать повышенный расход меха. На самом деле никаких украшений не было. Просто из сэкономленного таким образом сырья шились сверхплановые шапки, пальто, шубы.

Для того чтобы скрыть эти операции, участниками была разработана изощренная схема оформления внутренних документов и движения накладных. Сбыт товаров происходил через крупнейшие универмаги Харькова. Задействованные в схеме директора, товароведы и заведующие отделов магазинов, принимая неучтенный товар, изготовляли фальшивые документы, где было занижено количество принятых к реализации изделий. Пальто, полушубки и прочая нелегальная продукция запускалась в торговый оборот. А затем та часть выручки, которая приходилась на его продажу, изымалась из касс и делилась между участниками предприятий. Оборот незаконного предприятия составлял около 300 000 рублей в год.

Следствие смогло проследить функционирование описанной выше схемы по крайней мере в течение всей первой половины 80-х. Скорее всего, нелегальный пошив одежды в Харьковском облпотребсоюзе процветал и до этого. Разве что с другими участниками. Они от кары ушли. Но тем, кто попал под раздачу в 1984 году, досталось по полной – десятки человек, включая пятерых директоров магазинов и трех организаторов процесса непосредственно на швейной фабрике получили сроки по пять-десять лет.

Ивановский текстильный комбинат, ткацкий цех по производству женских платков. В 1971 году выявлено – платки не соответствуют стандартам. На 18 квадратных сантиметров меньше, на 31 грамм легче. То есть на предприятии был создан канал по добыче сырья для нелегальных производств. Масштабы: годовой объем производства – 800 000 штук. На изготовлении каждого платка в пользу теневого сектора экономики изымался 31 грамм. Всего за год на всем производстве – около 25 тонн.

Крупнейший в СССР радиозавод имени Попова. В 1970 году обнаружилось, что в транзисторах ВЭФ (может быть, вы еще помните, были такие радиоприемники размером со школьный ранец) схема не соответствовала реальному количеству диодов – их было на один меньше. Стоимость одного диода – 82 копейки. В год завод производил 182 000 приемников. Результат – формировался тонкий ручеек нелегальных внеплановых поставок для сотен, если не тысяч мастерских по ремонту электротехники и бытовых приборов. И ведь кто-то эту схему построил и контролировал…

Московский Первый часовой завод. Он до сих пор работает, и в сером панельном здании на улице Марксистская, в паре минут ходьбы от метро «Крестьянская застава», до сих пор собирают часы. Правда, в на порядок меньших объемах, чем при советской власти. Делают все те же мужские часы «Полет». В конце 60-х их изготовляли по 750 000 пар в год. А в 1970 году разразился скандал. В механизм часов при сборке не ставилось по одному камню. Камушек стоит 42 копейки.

Масштаб хищений – порядка 300 000 рублей в год. Еще один сырьевой канал, питавший вторую экономику СССР.

Еще одно московское дело – 12 сентября 1986 года Московский областной суд приговорил несколько человек к длительным срокам заключения за нелегальное производство одного из культовых продуктов потребления позднесоветского периода – так называемых переводных картинок. Ну, вы помните – наклеиваешь их на школьный ранец, отдираешь верхний слой пленки, и на портфеле остается изображение.

Один из участников группы отгружал сырье – так называемую гуммированную бумагу, используя поддельные накладные. Другой за время существования схемы сменил четыре места работы, и на каждом из них – это были типографские предприятия, умудрялся налаживать теневое производство. Третий, работая в системе книжной торговли, организовал сбыт изделий. Всего за три года было продано около 3,5 миллиона переводных картинок по цене 18 копеек за штуку. Расплата – шесть лет с конфискацией имущества.

3

Конечно, можно было подумать, что все это лишь отдельные недостатки плановой системы советской экономики. Что действительно кое-кто «кое-где у нас порой…» Но представьте себе: выведенные из оборота сотни и тысячи тонн сырья где-то хранятся. Откуда-то берется оборудование, необходимое для левого производства. А что делать, если рабочий, выполняющий левый заказ, вдруг прозреет и поймет, что он и его товарищи по смене производят продукции фактически в два, а то и в три раза больше, чем положено по плану?

Конечно, можно задобрить их премиальными и прочим доплатами. Взять, по сути, в долю. Но проблема остается – разболтает или, того хуже, начнет шантажировать. Проблема в том, чтобы сделать разоблачение невозможным. Или, по крайней мере, маловероятным. Значит, должен быть сформирован периметр «благожелательности» из проверяющих, сотрудников надзорных органов, местных чиновников, на территории которых ведется бизнес. Они – если уж и не активные участники бизнеса, то уж точно его выгодоприобретатели.

...

…Видишь ли, экономически «верхи» устроились хорошо, их устраивает монополия власти. «Экономическую независимость» приобрели, «достоинство», так сказать… И если откровенно, вы меня поймете, не социализм их беспокоит. И не о нем у них забота. А о том, как бы не лишиться удобной формы эксплуатации – замаскированной от народа. Такая форма их устраивает: и деньги есть, и безответственность. Но это, сами понимаете, отдельная тема и особый разговор. И цель этой писанины не в том. Но уже больно социально-политически все переплелось, не обойдешь, не объедешь.

Но то, что в этой стране был и есть государственный капитализм – эксплуатация народа государством, – это факт. Иначе из-за чего я сижу?..

«Записки советского брокера», Марк Шерман

И действительно, если верить Земцову (а не верить оснований нет – он пользовался закрытыми документами, которые поступали по линии КГБ и МВД), весь подпольный бизнес в Азербайджане был тесно встроен в систему партийно-государственного управления. Начиная с самых низших ступеней административного управления и практически до самого верха, пишет Земцов. Чиновники живут отнюдь не на одну зарплату.

Они кормятся с подведомственной территории, отрасли. Кормятся сами, и часть денег передают наверх. Посмотрим, как это происходит.

...

Весь подпольный бизнес в Азербайджане был тесно встроен в систему партийно-государственного управления. Начиная с самых низших ступеней и практически до самого верха.

Остановка первая: милиция-прокуратура. Зарплата начальника районного отдела милиции в начале 70-х годов 200–250 рублей. Районного прокурора – чуть меньше, 150–180 рублей. Сколько надо платить каждому из них, чтобы платеж выглядел солидно и просителю не указали на дверь вместе с его подношением? Земцов пишет – начальнику райотдела надо предлагать 2000 рублей, прокурору хватит и половины этой суммы.

Им в свою очередь часть этих средств надо передать наверх. Это прямые расходы. Они учтены в цене должности. Для каждой из них, утверждает Земцов, была своя «котировка». В 1969 году кресло начальника райотдела милиции в Азербайджане оценивалось в 50 000 рублей. Должность районного прокурора – в 30 000 рублей.

Деньги отданы и взяты. Теперь надо платить ежемесячно. В набор оплаченных услуг входят предупреждение о грядущих проверках, блокирование анонимок и прочих доносов. При этом не стоит забывать, что у милиции и прокуратуры есть и свой план – по раскрываемости преступлений. И если найдется цеховик, который заплатит больше, или предложит другие, лучшие, условия – то старым клиентом можно и пожертвовать. Хотя, конечно, дело можно поправить, добавив к регулярным разовые платежи.

Движемся дальше – районный комитет партии. Это важный элемент в конструкции. Сюда приходят сигналы сверху и здесь «заземляются» жалобы снизу. Кто может правильно транслировать первые и складывать под сукно вторые – понятно. Это первый секретарь райкома. У него есть профильный зам – секретарь по промышленности. Этим двум людям надо платить. Сколько? Земцов говорит, что и здесь такса формируется, исходя из коэффициента 10 к зарплате. Первый секретарь в месяц может официально получать до 3000 рублей, секретарь по промышленности – около 2000 рублей. Неофициальные платежи, которые им стоит предлагать, составляют соответственно 30 000 и 20 000 рублей.

4

Разумеется коэффициент 1 к 10 – не догма. Тем, кто мало что решает, можно и платить меньше. Ставка колеблется между коэффициентом 3–4 к официальной зарплате, если речь идет, к примеру, о судье городского суда, и 2–3 – если нужно заплатить народному контролеру. Кому еще? Горкому партии – там есть заведующий отделом промышленности, в соответствующее министерство или главк. ОБХСС, городской, областной, республиканский прокуроры. Так или иначе в дело втягивается 30–50 человек. И создателю схемы остается едва ли 15–20 %. Да и те надо делить с компаньонами.

Получается, что создатель схемы, получая, конечно, на порядок большие, чем рядовые советские граждане, деньги, тем не менее сопоставимую со своим личным доходом долю отправляет всякого рода проверяющим и чиновникам. Кормит паразитирующую на нем прослойку.

Но, подождите, можете вы сказать. Если все обстоит именно таким образом, то чего бояться? Если можно так просто со всеми договориться, то откуда посаженные и расстрелянные?

Штука в том, что взятка – это не страховой полис с гарантированной выплатой. Это лишь способ решить проблему сегодня и с одним человеком. Советская государственная машина в целом частника отторгала. Ее репрессивные органы работали. И зачастую – работали эффективно. Кто именно попадется именно в этот раз? Это был скорее вопрос статистики. Или судьбы. Шанс на то, что вся карательная мощь государства обрушится сегодня именно на тебя, был и у самых, казалось, изворотливых и удачливых.

Глава IV Спецслужба

В советской системе борьбы с предпринимательством ключевую роль занимал орган под названием «ОБХСС». Хотя, строго говоря, называлась эта организация с 1947 года по-другому.

...

В советской системе борьбы с предпринимательством ключевую роль занимал орган под названием «ОБХСС».

Бороться с преступлениями в экономической сфере советская карательная машина начала практически с момента своего создания. Ведь перераспределение экономических благ было главным, что большевики обещали народным массам. Уже в созданной в 1918 году ВЧК функционировали многочисленные подразделения по борьбе со спекуляцией, злоупотреблениями в системе государственного управления и распределения. Впрочем, эффект от их деятельности, несмотря на суровые приговоры, стремился к нулю. И спустя четыре года после Октябрьского переворота перед большевиками стояли те же самые проблемы. Вот красноречивый «документ эпохи».

...

Граждане! Железнодорожники!

Вечное позорище царской России – система откупа, лихоимства и взяточничества, свила себе прочное гнездо в наиболее чувствительной области нашего хозяйственного организма – в железнодорожном хозяйстве. Взятка на железных дорогах стала явлением столь «нормальным», что у многих товарищей железнодорожников притупилась чувствительность.

На железных дорогах все возможно купить и продать за определенную мзду, которая умелыми подлыми руками развратителя пропорционально распределяется между стрелочником и высшими рангами. Спекулянты массами за взятку заполняют протекционные вагоны, прорезают в них Россию вдоль и поперек и обволакивают молодую Советскую республику своей паучьей сетью. Всякая прицепка, отцепка, дальнейшее продвижение, будь то отдельного протекционного вагона, эшелона беженцев, продгруза отдельной организации – все находится в прямой зависимости от взятки.

Бедствия, причиняемые этим злом государству, неисчислимы и кошмарны по своим последствиям.

Беженцы из голодного Поволжья, передвигающиеся по нарядам Главэвака, застревают на узловых станциях и обрекаются на нечеловеческие мучения; рабочие организации, отправившиеся для покупки хлеба для голодных семейств, кочуют месяцами «за отсутствием подвижного состава»; продовольствие, идущее для спасения детей и женщин Поволжья, где-то блуждает или мрачно стоит на путях в ожидании «чего-то недостающего».

А за этой мрачной завесой разыгрываются сцены бесстыдного, подлого подкупа и бесшабашного разгула кучки, продающей трудовую Россию, выбивающуюся из сил в тисках вражеского окружения, экономической разрухи и покрывающей неслыханным позором славное имя железнодорожного пролетариата.

Государственные органы – трибуналы и ВЧК, призванные для борьбы со взяточничеством, больше не допустят подобного позора. Взяточничество на железных дорогах должно быть и будет искоренено.

Будьте зорки и бдительны! Пролетарские руки не должны и не могут быть замараны взятками!

«Гудок» № 47 от 6 декабря 1921 г.

В период НЭПа орудия борьбы с частнособственническими инстинктами и предпринимательством были временно зачехлены, репрессии против спекулянтов утихли. Это с одной стороны. А с другой – в феврале 1924 года были созданы многочисленные ведомственные подразделения милиции (торгово-промышленная милиция, кредитно-финансовая, горно-приисковая, фабрично-заводская, рыночная, курортная и т. д.). Они содержались за счет обслуживаемых и охраняемых объектов. Побочным результатом этого – а может, в реальности главным? – стало зарождение отраслевой инфраструктуры правоохранительных органов, формирование кадрового костяка из сотрудников, разбирающихся в различных секторах экономики.

Примерно с середины 20-х годов ведомственные подразделения милиции получили права не только по охране объектов, но и по ведению разыскной деятельности. Ну а в конце 20-х годов, когда НЭП был свернут и государственная собственность стала чуть ли единственной легально допустимой, разыскная деятельность ведомственных подразделений милиции стала фактически деятельностью по пресечению воровства и прочих видов злоупотреблений со стороны рабочих и государственных управленцев.

Прошли индустриализация и коллективизация. Режим «окуклился». Контроль над обществом приобрел тотальный характер. Таким же стал контроль и над собственностью.

...

Отношение к собственности свелось в основном к двум операциям – вымогательству государством всего, что можно было изъять у граждан. И попыткам граждан отщипнуть себе кусок от государственного пирога.

Отношение к собственности, если упрощать, свелось в основном к двум операциям – вымогательству государством всего, что можно было изъять у граждан, и попыткам граждан отщипнуть себе кусок от государственного пирога. Естественно, когда «все вокруг колхозное, все вокруг мое», масштабы хищений государственной (социалистической, колхозной, общественной – как ее ни назови, суть одна) собственности не могли не вырасти.

Советский принцип борьбы с явлением требовал создания для этих целей централизованного органа. И он был создан. 16 марта 1937 г. приказом НКВД № 0018 в составе Главного управления милиции НКВД СССР был образован Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности и спекуляцией – ОБХСС ГУМ НКВД СССР, с многочисленными подразделениями на местах. В их состав влились и сотрудники ведомственных подразделений милиции. Как было сформулировано в «Положении» об ОБХСС, орган этот создан «для обеспечения борьбы с хищениями социалистической собственности в организациях и учреждениях государственной торговли, потребительской, промысловой и инвалидной кооперации, заготовительных органах и сберкассах, а также для борьбы со спекуляцией».

В дальнейшем ведомство пару раз меняло название и подчиненность. К концу 80-х годов это были управления по борьбе с хищениями социалистической собственности в составе союзного и республиканских министерств внутренних дел. Согласно принятому в 1983 году положению о подразделениях БХСС приоритетными направлениями их деятельности стали борьба с хищениями, взяточничеством, незаконными валютными операциями и спекуляцией. Особый акцент при этом должен был делаться на выявление крупных и хорошо замаскированных преступлений, а также на оперативной работе.

1

Что значит оперативная работа? Обратимся непосредственно к первоисточнику. Помните, в самом начале я рассказывал о Владимире Дорофееве, обэхаэсэснике в отставке, который живет на даче в Подмосковье, ездит на старенькой «Волге»? У которого здоровый пес – немецкая овчарка? Сразу скажу. Это случай не вполне типичный. В свое время Дорофеев занимал одну из ключевых должностей в ведомстве борьбы с расхитителями и спекулянтами. Пик его карьеры пришелся на 1980–1986 годы. Тогда в центральном аппарате управления БХСС Министерства внутренних дел СССР было создано специальное подразделение – оперативно-розыскная часть (ОРЧ), – призванное заниматься расследованием значимых экономических преступлений, с которыми в силу разных обстоятельств не справлялись местные органы. Дорофеев возглавил один из его отделов. Он был одним из тех, на ком держалась система.

Чем он занимался? В ОРЧ стекалась информация по сложным делам, в которых фигурировали крупные чиновники или партийные органы. Следствие на местах начинало притормаживать. И тогда за работу брались специалисты из Центра, и в регион выезжала бригада, укомплектованная сотрудниками ОРЧ и работниками подразделений из других регионов – если ехали в Ставрополь, то людей брали из Красноярска и т. д.

В некоторых случаях дела возбуждались по информации непосредственно от ОРЧ, например, в случае, если их фигурантами были высокопоставленные сотрудники союзных министерств и других госучреждений. А «крыша» в Москве обнаруживалась практически по всем крупным делам. Именно в Москву, в центральный аппарат, в конечном итоге курьеры везли чемоданы наличности. Но чтобы распутать цепочки дел цеховиков, крупных спекулянтов и расхитителей, сотрудникам ОРЧа все равно приходилось ехать на места.

«Хищения в особо крупных размерах» – именно этой статьей Дорофеев и его коллеги обычно стремились квалифицировать выявленные преступления. Все остальное – спекуляция, незаконное частное предпринимательство – шли как сопутствующие статьи. Достаточно было доказать хищение, и все остальное уже было не нужно.

...

В МВД-УВД на местах следствие, как правило, ведут экономически безграмотные, случайные люди. Вчера он, следователь, занимался изнасилованием, а сегодня ему поручают распутать хозяйственный «клубок». И когда с ним говоришь на следствии, видишь – он не понимает тебя совершенно. Смотрит на тебя и толкует: «А ты-то, Шерман, что там делал? ЛДК-совхоз рассчитывались по выставлению счетов. ЛДК отправлял лес и пиломатериалы. Ну а ты там что?» Начинаешь ему объяснять, что такое децентрализованное МТС, ничего не понимает! Не понимает того, что раз работы все внеплановые, бесфондовые, то документов на погрузочно-разгрузочные работы не имеется. Я же был частное и неофициальное лицо. Имел 1-ю группу по инвалидности без права трудоустройства. Меня не могли кадровики принять на работу ни на ЛДК, ни в совхоз. В приговоре же из обвинительного заключения переписывают: совхозы и ЛДК между собой рассчитывались по выставлению счетов, а Шерман с Шириным полученные наличные деньги присваивали.

«Записки советского брокера», Марк Шерман

«Если дело хорошо заканчивалось, два-три человека приговаривались к высшей мере», – говорит Дорофеев. Одним из таких «хорошо закончившихся» дел была операция против цеха по незаконному пошиву одежды в ауле Апсуа в Карачаево-Черкесии. Его результатом стало три расстрела.

2

Суть бизнеса, как и в большинстве подобного рода дел в бытность СССР, была проста. На существовавшей в ауле государственной швейной фабрике открыли дополнительное нелегальное производство. Работали там те же самые швеи и в тех же самых цехах. Просто за «левый» товар им доплачивались неплохие по тем временам деньги. За пошив плаща, например, пять рублей. Шили в основном верхнюю одежду (плащи, куртки и т. п.) из натуральной и искусственной кожи. Сырье поставляли партнеры-чеченцы. Его они частично выделывали сами в подпольных кожевенных цехах, частично доставали с фабрик. У руля бизнеса стоял некий Кабеладзе, грузин. В доле были также двое топ-менеджеров – грузин и чеченец.

У бизнеса было несколько собственных точек сбыта на рынках городов Северного Кавказа, вещи продавались также и через государственные магазины. Для того чтобы завести товар в легальную товарную сеть, Кабеладзе разработал двойную систему документооборота. Когда с фабрики отгружалась партия товара, к ней прилагались две накладные – в одной учитывалось реальное количество товаров, во второй – только официальное. То есть пока товар шел до магазина, он был полностью легальным. Однако, попав в магазин, левая, нелегальная часть товара из официального документооборота исчезала. Наличность, вырученную от его продажи, делили между собой хозяева цеха и директора магазинов, через которые шел сбыт.

Продукция вывозилась большими партиями на «ЗИЛе» – по 1000–1500 плащей и пальто. Стоимость каждой партии превышала 10 000 рублей. С определенного момента каждая такая «ходка» проходила под контролем сотрудников Дорофеева. Всего в операции было задействовано несколько десятков человек. Штаб располагался в 50 километрах от аула, в Невинномысске. Там же, занимая половину гостиницы, проживали сотрудники, задействованные в операции. Каждый день они ехали в аул и занимали посты для наблюдения.

Несколько человек засели на склоне нависавшей над аулом горы. Там, вооружившись армейским дальномером с фотоаппаратом, они фиксировали номера каждой машины, выезжавшей из аула. Другие сотрудники, устроившись работать в местный совхоз, мотыжили поля рядом с фабрикой и вдоль дороги. А когда проходила загрузка товара, фиксировали количество тюков, которые складывались в грузовики. В каждом тюке, как было известно из агентурных источников, находилось 10 курток или пять плащей.

Груженую машину провожали до пункта назначения – Минвод, Ставрополя, Пятигорска и т. д. Там наблюдали и фотографировали процесс разгрузки у магазина или на рынке. Затем уже другие сотрудники группы, вооружившись удостоверениями Комитета народного контроля, приходили в магазины и проверяли, сколько в магазины поступило товара из цеха.

Почему Дорофеев сразу не прикрыл лавочку? Он ждал. Выжидал того момента, когда объем собранных доказательств позволит применить ту самую статью о хищениях в особо крупных размерах. Аул за это время был буквально оплетен сетью информаторов и осведомителей. Достаточно сказать – брат шофера, вывозившего на «ЗИЛе» продукцию фабрики, информировал обэхаэсэсников о том, куда и сколько товаров доставил сегодня брат.

Завоз товаров в основном проходил по пятницам, накануне оживленной воскресной торговли. В одну из пятниц Дорофеев решил действовать. На рынке в Пятигорске, после того как машина из Апсуа была разгружена, милиционеры арестовали и водителя, и продавцов, которые подъехали забрать товар. В ходе обыска была обнаружена крупная сумма наличными – около 50 000 рублей. Это давало возможность оформить убедительное задержание с поличным. Операция перешла в решительную стадию.

3

Из Пятигорска был вызван взвод автоматчиков. Вокруг фабрики выставили оцепление, задержали всех находившихся внутри, начали обыск и допросы. Швеи, в основном местные, черкешенки, давать показания поначалу отказывались. Тогда Дорофеев приказал сперва нажать на бригадиров и старших по цехам. Те согласились сотрудничать и поговорили с остальными. Дальнейшее было уже делом техники. Полтора десятка сотрудников Дорофеева прямо в цехах занялись снятием показаний. Дело шло рутинно. Вопросы задавались стандартные – сколько и кто платил за работу, кто выдавал материалы, кто забирал готовые изделия, сколько всего их было изготовлено. Соответствующими были и ответы, без душераздирающих подробностей.

Снаружи между тем разыгрался настоящий детектив. К воротам фабрики подошел второй человек в бизнесе – главный инженер фабрики Дадунашвили. Обнаружив милиционеров и оцепление, он бросился к своей новенькой белой «Волге», где сидел, почитывая газету, водитель. Закричал ему – «гони!» «Волга» с визгом покрышек дернула с места. Видевшие все это обэхаэсэсники сперва оторопели, потом сообразили что к чему, и началась погоня.

Дорофеев вспоминает, что Дадунашвили, уходя от милицейских машин, выбрасывал в окно «Волги» деньги.

Похоже, на фабрику он пришел с большой суммой наличными, или они просто лежали у него в машине… Как бы то ни было, но первым порывом цеховика, осознавшего, что к чему, было поскорее избавиться от наличных. Деньги жгли ему руки и могли стоить в прямом смысле жизни. Выкидывая червонцы и полтинники в форточку, он лишал Дорофеева вещественных доказательств для той самой статьи об «особо крупных размерах».

Но как сейчас довольно вспоминает Дорофеев, ничего у Дадунашвили не получилось. Он был практически сразу задержан. Деньги аккуратно собрали. На состоявшемся суде стоимость ущерба, нанесенного государству группой расхитителей, была оценена более чем в 800 000 рублей. Главный инженер фабрики в Апсуа и еще двое получили самый суровый приговор – «высшая мера наказания, расстрел». Всего по делу было осуждено около 70 человек.

На даче Дорофеева, в маленькой комнатке, хранится настоящий архив. Он перебирает папки с пожелтевшими листами бумаги. Покопавшись в документах по делу швейной фабрики в ауле Апсуа, извлекает и разворачивает потершуюся на сгибах карту. Показывает пальцем значок, которым обозначен наблюдательный пункт на горе, где сидели сотрудники с дальномером. Показывает стрелочки, под которыми подписаны направление и пункты назначения вывоза товара.

4

Дорофеев вспоминает и другие дела. В подмосковном Внуково он накрыл подпольный обувной цех, который держали армяне. Продукция сбывалась через бортпроводников «Аэрофлота», которые развозили обувь по всему СССР. В Латвии Дорофеев раскрутил крупное дело, фигурантами которого были 2 замминистра, по нему арестовали пару десятков местных руководителей и сотрудников милиции. Попутно был прикрыт цех по пошиву одежды, функционировавший чуть ли не с сороковых годов.

Но большая часть расследований Дорофеева проходила на Кавказе. В Горьком (сегодня – Нижний Новгород) ОБХСС конфисковал крупную партию вязаных шерстяных кофт. К делу подключился отдел Дорофеева. Он сумел размотать всю цепочку и выйти на хозяев нелегального производства на фабрике в грузинском городке Гордобань. На официальном производстве в продукцию не докладывали шерсти, а потом сэкономленное сырье пускали на выпуск неучтенной продукции. Цех разгромили, директор фабрики скончался во время следствия от сердечного приступа. «На него потом всех собак и повесили», – ворчит бывший следователь.

Крупную подпольную швейную фабрику Дорофеев накрыл в Кабардино-Балкарии, в предместье Нальчика. Через нее вышел на некоего Бабаева, одного из руководителей Росшвейпрома министерства легкой промышленности. Тот, по словам Дорофеева, организовывал цеха пачками. Просто давал директору фабрики команду, и все. Созданные таким образом цеха платили Бабаеву регулярную дань. Он передавал деньги наверх. О Бабаеве Дорофеев может рассказывать часами. Тот, судя по всему, был неординарной личностью.

...

….Сам он был цеховиком в Минводах. Начинал с мясокомбината. Был таким видным и деятельным человеком. Когда приезжала какая-то комиссия из ЦК, устраивал пикники, анекдотов много знал, шашлык хорошо делал. Умел организовать компанию. Понравился министру.

Бабаев нелегально имел несколько квартир, несколько жен на каждой квартире. У него 2 сына было, он каждому диссертацию сделал, устроил директорами на завод. Это был делец союзного масштаба. Мы ректора Московского технологического института мясомолочной промышленности по этому делу чуть не взяли. У него было 4 диплома, но все поддельные, он даже писать не умел. Попросили написать расписку: в 2 строчках 20 ошибок….

Из воспоминаний Владимира Дорофеева

Масштабы дела были таковы, что его взяли на контроль в ЦК. Посажено было около десятка человек. Ниточки тянулись на самый верх, в окружение Брежнева. Однако довести расследование до конца Дорофееву не позволили. Так, впрочем, случалось практически каждый раз, когда ему в руки попадало действительно серьезное дело. Так получилось и с его «любимым» делом в ауле Апсуа. Дорофеев и его «команда» не успели закончить допросы всех свидетелей, как были отозваны в Москву.

Вскоре стали понятны и причины. В управлении БХСС сменился начальник. Новое руководство, как утверждает теперь Дорофеев, было связано с дельцами, организовавшими нелегальное производство в ауле. Вернее – с крупными грузинскими теневыми воротилами, с помощью которых в свое время и был запущен цех. Вовсе развалить дело не получилось – Дорофеев успел собрать достаточное количество материалов. Однако его масштабы удалось серьезно сузить.

5

Честный служака, настоящий фанат того, чем занимался всю жизнь, Дорофеев до сих пор кипит негодованием. Понимает ли он, что явления, с которыми он боролся, победить было просто невозможно? Что нелегальный бизнес, частное предпринимательство в своих самых уродливых формах, ставшие таковыми благодаря «крыше» государства, были частью системы? И его роль, как и роль всех честных борцов, была лишь в том, чтобы поддерживать карательную составляющую государственной политики в отношении частника. В то же время другой рукой, неофициально и не афишируя этот факт, тогдашнее государство (или вернее, сложившаяся система отношений), поддерживала бизнес в СССР.

Менее принципиальные, или, скажем так, «отмороженные» коллеги Дорофеева, были настроены более реалистично. Иван Скороделов, генерал-майор милиции в отставке, в 70-80-е годы работавший в УБХСС УВД Мосгорисполкома, сегодня говорит, что со многими из тогдашних подопечных поддерживал вполне нормальные человеческие отношения. К одному из них, которого несколько раз пытался, но так и не сумел посадить, Скороделов, например, периодически ездит в гости в Израиль, куда тот перебрался в 90-е.

...

Нелегальный бизнес, частное предпринимательство в своих самых уродливых формах, ставшие таковыми благодаря «крыше» государства, – были частью системы.

А как иначе? Чтобы выводить на чистую воду спекулянтов, расхитителей, цеховиков и прочих, Скороделову необходимы были источники в их среде. Нужны были «агенты», люди, которые, с одной стороны, пользуются доверием контрагентов по бизнесу, а с другой – передают информацию в органы. Чтобы отвечать этим требованиям, агенты должны были вести частно-предпринимательскую деятельность. Конечно, вспоминает Скороделов, они давали подписку и обязывались не нарушать законодательство. Но в реальности, естественно, занимались и спекуляцией, и фарцовкой.

...

Работать на ОБХСС соглашались уже вполне «состоявшиеся» бизнесмены, попавшиеся на «горячем», либо рассчитывающие таким образом заранее подложить соломку, защититься от возможных последствий.

Чаще же было так, что работать на ОБХСС соглашались уже вполне «состоявшиеся» бизнесмены, попавшиеся на «горячем», либо рассчитывающие таким образом заранее подложить соломку, защититься от возможных последствий. Как бы то ни было, существовала значительная прослойка дельцов, работавших на полулегальных основаниях, что называется под «крышей». Многие из них пребывали в таком статусе годами. Кое-кто из них действительно периодически сдавал своих коллег, чаще всего конкурентов. А в каких-то случаях это была просто банальная коррупция, выгодная для обеих сторон. Ведь обэхаэсэсники, как и все советские люди, были вынуждены искать способы достать хорошую одежду, еду, машины и т. п. Здесь же все это появлялось как бы само собой.

Коррупция в органах БХСС была обыденным явлением даже в Москве. Те же валютчики Рокотов и Файбишенко потому и оставались так долго неуязвимыми, что платили своим друзьям в ОБХСС.

Константин Симис, эмигрировавший в 70-х годах в США, а до этого работавший адвокатом в Москве, вспоминает, что один из его подзащитных – московский цеховик Соломон Зильбер, вместе со своими старшим братом ежемесячно передавали сотрудникам ОБХСС разного ранга от 5000 до 10 000 рублей.

...

Правоохранительные органы, как и практически весь государственный аппарат в южных республиках Союза, мутировал в механизм по извлечению «административной ренты» из социально активных граждан.

А уж что происходило в южных республиках! Симис пишет, что во время суда над Отаром Лазишвили, одним из крупнейших грузинских цеховиков, был обнародован найденный у него в ходе обыска список получателей взяток. В нем оказались перечислены сотни фамилий. Начинался он с сотрудников местного райотдела милиции. В него входило практически все руководство республиканского ОБХСС, министерства внутренних дел и прокурор Грузинской ССР. И это уже не говоря про легенду (или это правда?!) о том, что Лазишвили подарил перстень баснословной цены жене Василия Мжаванадзе – до 1973 года главе компартии Грузинской ССР.

6

Эдуард Шеварднадзе, сменивший Мжаванадзе на посту главы республики, провел в Грузии в первой половине 70-х большую «чистку». За пять лет в тюрьмы отправилось около 30 000 человек. Около 40 000 человек было уволено с партийных и хозяйственных должностей. Но долговременного эффекта усилия Шеварднадзе не имели. На место смещенных или посаженных коррупционеров пришли новые. Так работала система.

Правоохранительные органы, как и практически весь государственный аппарат в южных республиках Союза, где предпринимательская активность населения была наивысшей, мутировали в механизм по извлечению «административной ренты» из тех социально активных граждан, что сумели в условиях формально 100 %-ной государственной экономики научиться неплохо зарабатывать.

Как крутились его шестеренки? Все это подробно описано Ильей Земцовым – с цифрами и «живыми» историями. И добавлю, это крайне познавательное чтение для каждого, кто хочет понять сегодняшние российские реалии.

Глава V Нравы «доителей»

...

«…Таким образом, я завязывал заинтересованные предприятия в прямом хозяйственном обмене. И конечно, об этом прекрасно знали партийные советские организации: райкомы КПК (Компартии Казахстана. – М.К.), райисполкомы, райсельхозуправления, а некоторые секретари РКП и сами принимали участие в моей деятельности, такие как………….Этим я хочу только сказать, что все, абсолютно все знали, одобряли, уполномочивали, получали, строили…

А вот кого и какая оса укусила, не знаю. Могу только догадываться. Ибо как только сменилось руководство партийного обкома в Кустанае, так и закрутилась эта веревка над моей головой. Прекрасно поставленная работа была погублена в угоду партократии и карьеризму.

В марте 1981 года был смещен до того заправлявший 26 лет экономикой области секретарь Кустанайского обкома КПК Андрей Михайлович Бородин (а именно он меня пригласил и благословил на МТС (материально-техническое снабжение. – М.К.) области). Теперь секретарем стал извечный завистник и соперник А.М. Бородина из соседней, Петропавловской области В.С. Демиденко. Этот молодой, талантливый лжец и карьерист стал немедленно наводить свои порядки. Мол, у Бородина все делалось преступно.

Он арестовал директора камвольно-суконного комбината Б.К. Запотного. Затем арестовал зятя А.М. Бородина директора колхоза «Красный партизан» Л.И. Переверзева. Потом – руководителя Тарана, и т. п. Всех осудили на различные сроки. Переломал все теплицы в городе, запретил продавать выращенные овощи, определив это как спекуляцию. В общем, стал «наводить порядок»…

23 апреля 1981 года был арестован и я на своей квартире в Кургане…»

«Записки советского брокера», Марк Шерман

Один из наиболее сильно поразивших меня в книжке Земцова моментов – это описанная им система кормления местного «партхозактива» со всякого рода предпринимательской, а то и просто воровской и коррупционной деятельности, которая к началу 70-х годов в советском Азербайджане обрела вполне законченные формы.

...

Система кормления местного «партхозактива» cо всякого рода предпринимательской, а то и просто воровской и коррупционной деятельности к началу 70-х годов в советском Азербайджане обрела вполне законченные формы.

1

Главное действующее лицо здесь – секретари райкомов. Это менеджмент уровня средней «корпорации». Они в курсе того, что происходит на подведомственной территории. Аналог из современной российской практики – главы районных управ в Москве, например. Все сколько-нибудь заметные (иными словами – денежные) процессы мимо них пройти не могут. Это с одной стороны. А с другой – на них, как на представителей самого первого этажа пирамиды власти, лежит функция управления «податным сословием», его «стрижки», передача доходов наверх. О бытовавших в этом слое «практиках» и «стандартах поведения» Земцов пишет со знанием дела, как человек, долгое время вращавшийся в этой среде.

С его слов вытекает, что в карманах этих людей оседают немалые деньги. Возможно, административная рента приносит им даже больше, чем тем, кто непосредственно занимается бизнесом.

...

Спущенные сверху планы – это, конечно, фикция. Но если планы не выполняются, могут полететь головы. Значит, надо что-то делать со статистикой, что-то подправить, что-то подрисовать. А это риск.

При этом они – депутаты Советов различных уровней, вплоть до Верховного. Кроме денег, у них есть статус.

Они – это становой хребет системы. Это накладывает определенные обязательства.

Хотя все, что касается официальной идеологии, они презирают и считают лишь пустыми мантрами, тем не менее необходимо хотя бы формально, но соответствовать принятым в советском обществе нормам. Выполнять уже давно ставшие ненужными ритуалы.

Их жизнь полна неприятных хлопот и обязанностей. Спущенные сверху планы производственного и социально-экономического развития вверенных им территорий – это, конечно, фикция. Липа, не имеющая отношения к реальности. Но если планы не выполняются, могут полететь головы. Значит, надо что-то делать со статистикой, что-то подправить, что-то подрисовать. А это риск. Вдруг вскроется?

Время от времени случаются комиссии, проверки. Или вдруг – очередная реформа. Или – кампания по борьбе за или против чего-нибудь. То укрепление дисциплины, то повышение хозяйственной самостоятельности. Или вот выборы. Процедура бессмысленная – в любом случае победит «нерушимый блок КПСС и беспартийных», но суетиться все-таки надо. И опять не могу не заметить – не правда ли, очень похоже на реалии современной России? Кампании властей за модернизацию и инновации, выборы всех уровней, где «побеждает» «Единая Россия» и прочее, о чем не надо говорить, стоит лишь оглянуться вокруг?

Но, возвращаясь к описанию Земцовым жизни правящего класса АзССР, обиднее всего, что хотя кругом свои – одни платят тебе, другим платишь ты – имеется обыкновение время от времени снимать и секретарей райкомов, если их делишки получают уж слишком скандальную огласку. Вернее, их перемещают: из номенклатуры ЦК они, как правило, не выпадают.

Земцов приводит несколько характерных историй. Некто Марудалиев, первый секретарь Наримановского райкома города Баку, «сгорев на приписках» был переведен в министры бытового обслуживания.

Первый секретарь Октябрьского райкома города Баку Мамедов «споткнулся» на нетрудовых доходах – в Москве неосмотрительно положил в сберкассу на имя жены 195 000 рублей. Переведен в Министерство внутренних дел начальником городской военизированной охраны. И это вызвало шок в «тусовке» – те, кто снимал Мамедова, как было всем известно, вовсе не были босяками. Да и что за сумма – 195 000?!

Земцов пишет – дело было в другом. Тогдашний первый секретарь ЦК компартии Азербайджана Вели Ахундов не простил Магомедову дерзость: тот слишком упорно сопротивлялся своей отставке. Даже сумел убедить членов пленума райкомов в 1965 году забаллотировать предложенную Ахундовым на его место кандидатуру. Мамедов с тех пор продержался в секретарях год, но затем пережил стремительное падение – был лишен депутатства, выведен из состава ЦК Компартии АзССР. Не будь Мамедов таким строптивцем, все происходило бы гораздо мягче.

А вот случай противоположного толка – с первым секретарем Бакинского горкома Аллахвердиевым. Как выяснило следствие, – он скупал золото у расстрелянного в 1962 году валютчика Яна Рокотова. Однако попавшись на горячем, аппаратчик смиренно принял наказание. И все окончилось благополучно. Спустя некоторое время Аллахвердиев «всплыл» на должности начальника Госкомитета по профессионально-техническому обучению при Совмине Азербайджана.

Сменивший Аллахвердиева на должности первого секретаря городской партийной организации Насруллаев поскользнулся и вовсе глупо. В Баку была изнасилована дочь известного ученого. Следствие вышло на след подпольного борделя. В числе его постоянных клиентов и оказался Насруллаев. И не один – еще пять членов республиканского ЦК и три министра. Что дальше? Через пару лет Насруллаева назначили министром связи республики.

Главное правило – тебя критикуют, наказывают, а ты не оправдывайся, кайся. Главное – никакого сопротивления. Тогда все еще и может рассосаться. Секретарь Сабирабадского райкома партии Булаев узнал, что его место продали. Между тем согласно понятиям тогдашней республиканской партхозэлиты «живые» должности вроде бы как перекупаться не должны.

Пока ты в седле, пользуешься доверием начальства – никто выкупить твое кресло не может. Должность освобождается лишь после «падения». Дальше начинается игра – сто тысяч, сто двадцать тысяч! Кто больше? Но Булаев-то работал исправно, вовремя платил в ЦК, был на хорошем счету. И вот на тебе.

Земцов произошедший казус объясняет тем, что богатый сосед – первый секретарь комитета соседнего района, заплатил 300 000 рублей некоему Багирову, ведавшему на тот момент кадрами в республиканской парторганизации. И вот Булаеву предложили уйти. Несправедливость очевидная.

Другой бы кинулся строчить жалобы и пробиваться в приемные к друзьям-покровителям. Но Булаев промолчал. Понял, что произошедшее было бы невозможно без санкции главы республики Ахундова. Да и опыт подсказывал – не надо суетиться. Что ж, и правильно сделал. Не прошло и года, как Булаеву дали должность первого секретаря райкома в другом районе. И что самое удивительное и невозможное для Азербайджана того времени – совершенно бесплатно.

...

Согласно понятиям тогдашней республиканской партхозэлиты «живые» должности вроде бы как перекупаться не должны.

2

Все эти интимные подробности партийно-частного партнерства, которые Земцов в красках описал в своей книге, стали ему известны не просто так. Будущий политэмигрант был одним из активных участников замены Ахундова, поднадоевшего к тому времени Москве, на Гейдара Алиева.

Алиев, кадровый сотрудник КГБ, молодой, энергичный, волевой, казался Брежневу достойной кандидатурой для наведения порядка в погрязшем в коррупции Азербайджане. На Ахундова и людей, которых он вытащил на вершины республиканской власти, были собраны тонны компромата.

Земцов, будучи начальником отдела в секретариате республиканской парторганизации, помог Алиеву структурировать эту информацию и дать ей правильный ход. А спустя четыре года он приехал к своему бывшему патрону и попросил об одолжении – поспособствовать в организации выезда. Алиев помог. Потом, пишет Земцов, была автострада, широкая, прямая, как взлетная полоса. И взлетная полоса – как автострада. В Мюнхене его спросили: «Ситуация в Азербайджане не похожа на Уотергейт?». Что он мог сказать в ответ? В Европе очень смутно представляют то, что происходит в России, с досадой написал потом Земцов в своей книжке.

Но у самого Земцова картина вырисовалась чрезвычайно четкая. По крайней мере, относительно Азербайджана конца 60-х – начала 70-х годов. Партийные кадры и система назначения на «кормящие» должности – в руках у начальника завотделом ЦК КП Азербайджана Багирова. Вот его тарифы – первый секретарь райкома «стоит» от 200 000 рублей. Второй – от 100 000 рублей. Село (совхозы, колхозы) – абсолютная вотчина секретаря ЦК Сеидова. Ставки: председатель колхоза – 50 000 рублей, директор совхоза – 80 000 рублей.

Промышленность – в ведении секретаря ЦК Амирова. Должности директоров заводов и фабрик он распределял по цене от 10 000 до 100 000 рублей. Культура, наука, искусство – в руках секретаря ЦК Джафарова. Звание академика – 50 000 рублей, место директора института – 40 000 рублей. Ректор вуза – до 200 000 рублей. Директор театра – оперного, драматического, юного зрителя – 10 000 – 30 000 рублей.

...

При желании и определенном стечении обстоятельств возможна была и покупка должности «продавца должностей».

При желании и определенном стечении обстоятельства возможна была и покупка должности «продавца должностей». Кресло министра торговли – 250 000 рублей. Должность министра коммунального хозяйство – 150 000 рублей. Министерство соцобеспечения со всеми ее десятками цехов при обществах слепых и глухонемых – 120 000 рублей. Эти цифры привел в своем разгромном выступлении Гейдар Алиев, только что назначенный главой республиканской парторганизации, на закрытом пленуме ЦК КП Азербайджана. Что характерно – спустя десятилетие система оставалась прежней. Люди Алиева, рассевшись по теплым местечкам, с готовностью переняли опыт своих предшественников.

Конечно, все эти красочные подробности с твердыми тарифными ставками – скорее атрибут регионов советского «мягкого подбрюшья СССР» – Закавказья и Средней Азии.

В РСФСР, в индустриальных районах Украины и Казахстана, в Белоруссии – ядре Союза, коррупция не принимала столь ярко окрашенных форм. Но с другой стороны, и в Краснодарском крае в гаражах секретарей крайкома находили в ходе обысков бидоны с золотом. А если вспомнить знаменитое узбекское «хлопковое дело», то понятно – в Москву уходили действительно большие деньги. И там они где-то оседали.

3

Что касается меня лично, то в описанных Земцовым порядках Азербайджана времен Ахундова, еще раз скажу, потрясает сходство с тем, что происходит в современной России. Та же «корпорация» чиновников и силовиков. Те же механизмы изъятия «административной ренты». Один к одному практика ротации «ответственных сотрудников» – не за воровство и провальные итоги управления, а за поступки, входящие в противоречие с «корпоративным» нормами и капризами начальства.

...

Чтобы работать в подполье, необходимо заручиться поддержкой проверяющих. В Московской области «крышу» для казино дали сами главные «проверяющие» – люди из прокуратуры региона.

Помните историю 2010 года, когда начальник РОВД «Царицыно» майор Денис Евсюков расстрелял 9 человек в столичном супермаркете «Остров»? Тогда, на волне общественного интереса к состоянию дел в органах МДВ, всплыли кое-какие цифры. Всех, если помните, живо заинтересовал вопрос – а чем таким занимается Евсюков, что разъезжает на люксовых иномарках и у него хватает доходов, чтобы обеспечивать разгульную жизнь своей жене, привыкшей к большим деньгам бывшей солистке группы «Стрелки»? Ответы на этот, казалось бы, риторический вопрос, были. Я приведу один из них, вполне, с моей точки зрения, адекватный.

...

«В Московском регионе генеральская должность (имеется в виду – генерала милиции. – М.К.)и звание стоят около миллиона долларов. Откуда я это знаю? У нас в области тоже профсоюз есть. Так ребята рассказывали, что один из начальников отдела копил деньги на генерал-майора. Он, не стесняясь, говорил: 100 тысяч долларов набрал, а надо полмиллиона. Это в области. В столице, я думаю, вдвое дороже. Но тот областной начальник настоящий беспредел в отделе устроил, мы обнародовали эти факты, и он потерял то, что накопил… Ну а генералу, естественно, нужно эти деньги отбить. У него, к примеру, 10 отделов. Грубо говоря, чтобы должность за год окупилась, он с каждого начальника отдела 100 тысяч должен собрать. Ну а тем же тоже жить надо, так что им еще столько же себе, родимым, надо оставить. Такая арифметика. Может, я и ошибаюсь, но, видимо, только в меньшую сторону».

Председатель координационного совета профсоюза сотрудников милиции Москвы Михаил Пашкин, в интервью «Известиям»

Откуда милиционеры берут деньги, чтобы окупить должность? Да оттуда же, откуда и их азербайджанские «коллеги» в 70-80-х годах – в основном с мелких коммерсантов. Тех, что работают на их территории. С ларьков, магазинов, складов, цехов и т. п. Отдельная статья доходов – «крышевание» явно незаконного бизнеса. Притонов, подпольных игорных заведений.

С игорными заведениями, кстати, вообще получается очень интересно. Их, как известно, в России запретили в 2008 году. Вернее разрешили, но только в специально отведенных для этого местах – игорных зонах. Назначили их целых четыре на всю страну – в Приморье, на Алтае, в Ростовской и Калининградской областях. В зонах, естественно, ничего так и не было построено, не говоря уж о том, что ехать туда никто из состоятельных игроков и не собирался. Казино где были, там и остались – в крупнейших городах России. Только стали подпольными.

А чтобы работать в подполье, необходимо заручиться поддержкой проверяющих. В Московской области «крышу» для казино дали сами главные «проверяющие» – люди из прокуратуры региона. Кто их самих «крышевал» – следствие еще разбирается, но уже известно, что активную роль в процессе сыграл Артем Чайка, сын Генерального прокурора Юрия Чайки. И чем это отличается от описанных Земцовым порядков в Азербайджане?

4

Иногда – вот неожиданность! – в рядах современной российской номенклатуры начинаются «чистки». Долго идет подковерная борьба, и вот один из столпов режима рушится. Давно уже известно, что у него рыльце в пушку. Что на подведомственной территории процветают злоупотребления. Запредельная коррупция. Откаты. Провалены все значимые программы социальноэкономического развития. И что же, думаете, громкая отставка произошла потому, что наверху вдруг осознали всю глубину падения на местах? Отнюдь. Классический пример – ситуация с увольнением московского мэра Юрия Лужкова.

За двадцать лет его правления в Москве сформировалась система, один в один похожая на ту, что цвела в «ахундовском», а потом в «алиевском» Азербайджане. Городская экономика поделена на зоны ответственности, и у каждой зоны есть собственный куратор. Для того чтобы спокойно работать и чувствовать себя в безопасности от внезапных рейдов силовиков, надо делиться доходами с чиновниками. Исходя из размера этих доходов, определяется стоимость «места». Свой ценник имеют практически все – от начальника райотдела милиции до вицемэра.

...

Есть каста «доителей» – чиновников, силовиков, проверяющих. И есть «податная» социальная группа – всякого рода коммерсанты. «Коммерсанты» кормят «власть». А та с удовольствием их «доит».

Знали ли об этом в Кремле? Конечно же, были в курсе. Но команда заняться злоупотреблениями чиновников, связанных с Лужковым, прозвучала лишь когда сам московский мэр, отказался добровольно уйти в отставку. Как тот секретарь Азербайджанского райкома, что воспротивился решению Ахундова сменить его, Лужков встал на дыбы и попытался удержать свое кресло (и добавлю – разветвленный бизнес своей жены Елены Батуриной). «Сиди и не высовывайся. Если критикуют – помалкивай. Авось всплывешь где-нибудь еще», – эту схему поведения партийных функционеров в «хлебном» Азербайджане Лужков не воспринял. Он решил бороться, и тут же начались репрессии.

Думается, в современной России, покопавшись, везде можно найти немало такого рода историй. Пусть и не таких громких. Но схема одна. Есть каста «доите-лей» – чиновников, силовиков, разного рода проверяющих. И есть «податная» социальная группа – всякого рода коммерсанты. Отношения между ними строятся по описанной Земцовым схеме – «коммерсанты» кормят «власть». А та с удовольствием их «доит». И периодически подкидывает проблемы – то проверки, то точечные «посадки». Чтобы знали свое место.

Характерная деталь – вместе со сменой руководителя начинается и «зачистка» подведомственной ему территории. Все те, кто раньше сидел на хлебных местах и пользовался режимом наибольшего благоприятствования со стороны властей (в обмен, естественно, на ответную благодарность), оказываются вдруг фигурантами если не уголовных дел, то уж точно расследований Счетной палаты. Эти люди прошлой эпохи постепенно «выкорчевываются», а на их место приходят новые герои-предприниматели. Те, которым доверяет новое начальство и которые будут этому начальству за доверие платить. Платить в самом прямом смысле.

Именно так развивался сюжет с увольнением Юрия Лужкова с должности мэра Москвы. Вслед за «патроном» из городского бизнеса были изгнаны и все близкие ему люди. Именно так произошло и с Марком Шерманом, который в начале 1980-х годов стал жертвой «кадровой революции» и последовавшей после этого «большой чистки» в Кустанайской области. Ну что можно сказать? История имеет свойство повторяться.

Глава VI Шесть цветов советской экономики

Но вернемся к предпринимательству в СССР. Естественно, оно не ограничивалось лишь подпольным производством товаров. Жесткая, зарегулированная и не отвечающая реальным потребностям общества советская плановая экономика создавала множество возможностей для предприимчивых людей. Ведь где есть спрос, там неизбежно появляется и предложение. В результате возникает причудливое сочетание «директивной», плановой экономики с вкраплениями, а иногда и целыми «гнездами» частной. Разные части этой «мозаики» функционируют по-разному и имеют различный статус с точки зрения советского уголовного законодательства.

В этой связи стоит обратиться к творчеству еще одного советского эмигранта, выехавшего из СССР примерно в то же время, что и Земцов.

1

Арон Каценелинбойген. Родился в 1927 году в местечке Изяславль (Центральная Украина), на территории бывшей «черты оседлости». Там, где в Российской империи разрешалось проживать евреям. Его отец, Иосиф Исакович, происходил из видного раввинского рода, готовил себя к религиозной карьере. Естественно, в условиях СССР 30-40-х годов такая карьера была невозможна.

Каценелинбойгены, как и множество евреев из Украины и Белоруссии, подались в Москву. Жили в Ростокино. Тогда это был ближайший пригород Москвы, где жители держали скотину и в основном кормились с огородов. Купили часть хлева, примыкавшего к хозяйскому дому, и превратили его в комнату. Точнее, в каморку площадью около 8 квадратных метров.

Светского образования Иосиф не имел. По-русски писал с трудом. Устроиться на работу ему удалось лишь разносчиком телеграмм. Семья жила очень бедно. Но сын, Арон, старательно учился. В войну эвакуировались в Самарканд. Там Арон поступил в Самаркандский институт народного хозяйства, затем перевелся в Московский государственный экономический институт, который окончил в возрасте 19 лет, в 1946 году.

Работал экономистом на промышленных предприятиях, начал публиковать научные работы по планированию и организации труда. С 1953 года – сотрудник Института экономики РАН СССР. Затем возглавлял отдел в Центральном экономико-математическом институте, был профессором МГУ Каценелинбойген сделал в СССР блестящую карьеру ученого-экономиста. Был знаком и вместе работал с будущим нобелевским лауреатом Леонидом Канторовичем.

Однако в 1973 году, попав в опалу у советских научных боссов, Каценелинбойген эмигрировал. Обосновался в США. Там преподавал в Пенсильванском университете. В 1978 году стал профессором Уортонской школы бизнеса при Пенсильванском университете, одной из лучших в мире бизнес-школ.

Так вот, одной из первых работ, опубликованных Ароном Каценелинбойгеном после выезда из СССР, стала статья «Цветные рынки и советская экономика», в которой анализировалась неформальная часть советской экономики. С тех пор это исследование стало одним из хрестоматийных по проблеме советского экономического подполья. Дополнительный вес ему придает то, что автор – отнюдь не бесстрастный исследователь. Каценелинбойген – непосредственный свидетель и участник многих процессов, проанализированных в работе.

Он хоть и сделал блестящую по советским меркам научную карьеру, но был, что называется, в курсе реалий. В том числе и тех, что касались частного бизнеса в СССР. Начать с того, что дед Арона по материнской линии Герш Фельдман до революции занимался торговлей, держал несколько магазинов. А во времена НЭПа смог развернуться по-настоящему. И хотя в конце 20-х годов его бизнес был ликвидирован, Гершу удалось сохранить часть капитала в виде золотых монет царской чеканки, которые он потом постепенно распродавал.

Отец Арона Каценелинбойгена, оставшийся в Москве, занялся спекуляцией хлебными карточками. Был арестован и провел несколько лет в лагерях. Освободившись, он приехал к семье в Самарканд, где «купил» новый паспорт, изменив год и место рождения. Это давало ему возможность начать новую жизнь без упоминания об аресте. А сыну-вундеркинду – сделать ту самую блестящую научную карьеру.

Впрочем, карьера не помешала Каценелинбойгену иметь многочисленных знакомых, как он сам пишет, из «кругов с «неустойчивым» бизнесом». Один из них – самаркандский приятель Анатолий Рубин. В свои 17 лет это был уже вполне самостоятельный цеховик. Он приобрел ткацкий станок. Снимал под производство комнату и нанял трех работниц. Те круглосуточно, в три смены, выделывали ткань, большой дефицит в военное время. Продукцию Рубин потом сбывал на рынке.

Так что о теневой советской экономике Каценелинбойген писал не только как экономист-теоретик, но и как человек, близко знакомый с практической стороной вопроса. И в его трактовке теневые экономические отношения в СССР вовсе не выглядят как аномалия. Наоборот, это один из системных компонентов советского экономического уклада. Анализируя советский опыт, Каценелинбойген приходит к выводу – несмотря на все потуги властей, плановая социалистическая система просто не может существовать без элементов рынка, а значит, и без частной инициативы, предпринимательства как ее фундаментальной основы.

2

В подтверждение своих взглядов вчерашний советский экономист привел развернутое и стройно систематизированное описание «рыночной» части советской экономики. Он исходил из существования трех видов рынков – легальных, полулегальных и нелегальных. Каждый из них делится в свою очередь на подвиды, различающиеся степенью легальности и субъектами, участвующими в рыночном взаимодействии.

Для большей наглядности Каценелинбойген дал рынкам названия по цветам, отражающим отношение властей к их существованию. Официальный, легальный рынок получил название «Красный», полностью нелегальный – «Черный».

Цветные рынки советской экономики по Арону Каценелинбойгену

Источник: А. Каценелинбойген. Советская политика и экономика (книга третья) / Published by Ghalidze Publications Benson. Vermont, 1988

Легальные рынки . Если упрощать, то «красным» рынком Каценелинбойген называет систему розничной государственной торговли. Здесь степень частной инициативы стремится к нулю.

«Розовым» рынком исследователь называет продажу товаров через систему комиссионных магазинов и скупок. Здесь, в отличие от государственной торговли, уже имеют место следы предпринимательской активности – ведь ассортимент и цены в этой системе формирует не государство, а граждане.

«Люди, живущие в СССР, как и вообще Homo Sapiens, способны ошибаться. Они могут ошибаться при покупке тех или иных вещей. Неудачность покупки часто может обнаружиться после того, как вещь несколько раз использовалась. Поскольку возврат магазину купленных вещей часто невозможен, то покупатель может исправить ошибку, лишь продав неудачно купленный товар лицам, которые в нем нуждаются», – пишет Каценелинбойген. Иными словами, в любом обществе, где развито потребление товаров серийного производства, неизбежно возникновение вторичного рынка этих товаров.

Советское государство стремилось этот рынок контролировать. В этом и была причина создания комиссионок. Одежда, мебель, книги и прочее граждане должны были продавать друг другу при посредничестве государственных структур. Число комиссионных магазинов было сравнительно невелико – в Москве, к примеру, их было несколько десятков. Комиссионная наценка на товары составляла порядка 7 % от цены продажи. Таким образом покрывались расходы на содержание торговой сети. И это казалось справедливым. Не то что барыги, которые взвинчивали цены на перепродаже в несколько раз.

При этом комиссионные магазины были полностью застрахованы от потерь, могущих возникнуть из-за нереализуемости товара. Выражаясь современным языком, они лишь брали товары на реализацию – деньги за сданную на комиссию вещь выдавались через несколько дней после ее продажи. Для того чтобы предотвратить попадание в систему комиссионок ворованных вещей и товаров, производимых частным образом, сдаваемые вещи регистрировались на основе предъявляемого паспорта.

При чем здесь предпринимательство? В отличие от обычной сети государственных магазинов, в комиссионках цены назначались работниками самого магазина. Цены могли сколь угодно быстро снижаться, если на переданный на комиссию товар не находилось спроса. Разумеется, снижение цен магазин проводил после согласования с лицом, продающим товар.

Кроме комиссионных, в СССР так же функционировали скупочные магазины, так называемая скупка. Там, в отличие от комиссионок, деньги за сданную вещь можно было получить немедленно. Затем сданный товар реализовывался другим покупателям. Поскольку магазин брал на себя риск продажи, лицо, продающее вещь, получало сумму существенно ниже, чем цена продажи. Разница между отпускной ценой скупочного магазина и суммой, получаемой лицом, продающим вещь, могла колебаться в зависимости от спроса на эту вещь.

И комиссионки и скупка были государственными магазинами, и создавались для того, чтобы корректировать и контролировать действия потребителей в нужную сторону. С этой точки зрения они походили на обычные государственные магазины «красного» рынка. Но, и это главное отличие, работники магазинов имели право самостоятельно устанавливать цены. Это обстоятельство создавало большие возможности нелегального увеличения дохода их сотрудников.
Третий и последний по классификации Каценелинбойгена, тип легального советского рынка, как он его назвал – «белый», характеризовался тем, что в роли продавца на нем выступал непосредственно владелец товаров. Товары, если обобщать, могли быть двух типов – длительного пользования и продукты питания. Продовольствие и ширпотреб образовывали совершенно разные по механизмам функционирования рынки.
...

«Белый» рынок для советской плановой экономики создавал наибольшие неудобства из всех легальных. Цены здесь устанавливались практически бесконтрольно.

Товары длительного пользования – одежда, обувь, мебель, техника и т. п. – продавалась их хозяевами на так называемых барахолках, разрешенных в крупных городах открытых рынках. Администрация рынков должна была следить за тем, чтобы на подведомственной территории не перепродавались новые вещи – их нужно было возвращать в государственный магазин по месту покупки или в комиссионный магазин. В случае, если рынки становились чересчур заметными центрами нелегальной торговли, их просто закрывали. Так было в 1950-е годы в Москве, когда закрыли мощную Перовскую барахолку. В 1975 году в Киеве был закрыт аналогичный рынок, носивший название «Туча».

Во втором случае речь идет о так называемых колхозных рынках. Там частные лица имели право продавать выращенную на личных огородах (а также полученную на трудодни в колхозах) сельхозпродукцию. Цены здесь регулировались минимально, их уровень превышал расценки на те же товары в государственных магазинах в два-три раза.

«Белый» рынок для советской плановой экономики создавал наибольшие неудобства из всех легальных. Цены здесь устанавливались практически бесконтрольно. Существовали прекрасные возможности для получения пресловутых нетрудовых доходов. Однако отказаться от него было, как отчетливо понимали власти, просто невозможно – рынок товаров питания тогда стал бы полностью нелегальным. Равно как целиком ушли бы «в тень» и операции с перепродажей товаров длительного пользования.

Характерная деталь, подмеченная Каценелинбойгеном – для советских крестьян, в силу низкой эффективности ведения сельского хозяйства, личное время было настолько дешевым видом ресурсов, что им было выгоднее тратить его на личное участие в розничных продажах продуктов, чем потерять часть доходов, но сократить потери времени, продавая продукцию через посреднические оптовоторговые структуры.

...

Современные форматы торговли – супермаркеты, гипермаркеты и прочее, позволившее радикально снизить торговую наценку, – прошли, естественно, мимо СССР.

В результате торговые операции не поднимались выше уровня примитивной «средневековой» ярмарочной торговли. Революция в розничной торговле, произошедшая во второй половине XX века – современные форматы торговли, супермаркеты, гипермаркеты и прочее, позволившее радикально снизить торговую наценку, прошли, естественно, мимо СССР. И не только мимо государственной экономики, но и частного сектора. А как иначе? Ведь сама торговля – посредничество между производителем и покупателем, в советском уголовном законодательстве называлась «спекуляцией» и каралась вполне серьезным наказанием – до семи лет с конфискацией имущества.

3

Полулегальные рынки . Но запрещено – это не значит, что не существует. В советской экономике существовали целые теневые частные индустрии. Они производили товары и услуги, которые законом были разрешены. Незаконными были формы, в рамках которых работало это производство. Каценелинбойген назвал такие рынки «серыми» – здесь «товарами выступают допускаемые государством предметы личного потребления (и услуги), которые «выносятся» туда их законным владельцам и продаются. Нелегальность этих операций заключалась в том, что возникающие сделки имели насквозь «неофициальный» характер. Нигде не регистрировались и совершались без ведома государства. Хотя и были относительно «безобидными».

Классический пример – сдача в аренду недвижимости. С одной стороны, на аренду квартир и комнат в крупных городах существовал устойчивый спрос. Студентам, молодоженам, разведенным и т. д. требовалась отдельная жилплощадь. С другой стороны, государство такого рода услуги не предоставляло. Жить в гостиницах или общежитиях могли лишь иногородние.

...

В отличие от официальной государственной квартплаты, которая не зависела от района, наличия лифта и т. п., цены на сдаваемую на «сером» рынке жилплощадь, учитывали качественные параметры арендуемого жилья.

Результат: формировался теневой, то есть неподконтрольный и мало заметный властям рынок. Люди сдавали квартиры, переезжая к родственникам. Или же, «уплотнялись» в собственной квартире и высвобождали для сдачи одну из комнат. Разными путями, но жилплощадь в аренду на рынке появлялась.

Откуда люди узнавали о сдаче квартир и комнат? Чаще всего – через друзей, знакомых или по объявлениям.

Однако существовала и специализированная «рыночная» инфраструктура. Как пишет Каценелинбойген – довольно давно в крупных городах образовались места (обычно у бюро обменов), в которых неофициально собираются люди, сдающие жилую площадь и ищущие ее.

При этом в отличие от официальной государственной квартплаты, которая не зависела от района, наличия лифта и т. п., цены на сдаваемую на «сером» рынке жилплощадь, как и всякие рыночные цены, естественно, учитывали качественные параметры арендуемого жилья. В Москве отдельная однокомнатная квартира со всеми удобствами (газ, электричество, канализация, ванная комната) в районе, близком к станции метро, могла стоить в конце 60-х – начале 70-х годов около 600 рублей в год (средняя годовая зарплата в СССР составляла, по оценкам, около 2000 рублей). А комната (в квартире, где живет сдающая эту комнату семья) рядом с метро – около 350 рублей в год.

Ремонт квартир и строительство бригадами шабашников, пошив одежды, починка бытовой техники – скудость выбора и ущербность предоставляемых государством услуг оставляли простор для частника. Взять хотя бы цветочный рынок – в том виде, как он сформировался в СССР к 70-м годам прошлого века.

Предпосылкой для создания мощного полулегального частного сектора здесь, как это обычно и случалось, стало отсутствие адекватного предложения со стороны официальной экономики. Колхозные рынки, где торговля цветами была разрешена, располагались, как правило, вдали от оживленных мест в центре города. Закрывались в шесть часов вечера – как раз ко времени наибольшего спроса. Про государственные цветочные киоски и говорить не приходится. Их было мало, а на то, что там продавалось, без слез взглянуть было невозможно.

Дефицит восполняли многочисленные частники, в основном женщины – их было сложнее обвинить в тунеядстве. Места для частной торговли формировались в основном стихийно. Милиция изредка гоняла торговцев, но в целом бизнес функционировал стабильно.

Источников цветов для частной продажи было, по большому счету, два. Поставки из южных регионов (в основном из Закавказья) и цветы, выращенные жителями пригородов, имеющих приусадебные участки. И если выращивание цветов частниками в пригородных зонах больших городов осталось уделом одиночек, то поставки цветов с «югов» выросли в достаточно крупный бизнес. Одни выращивали цветы. Вторые – крупные оптовые торговцы – перепродавали их. Третьи – жители Москвы, Ленинграда, Киева или переселившиеся в крупные города СССР выходцы из закавказских республик, торговали ими.

Массовых репрессий в отношении участников цветочного бизнеса в СССР не предпринималось – вроде бы как предоставляемая ими услуга была сочтена социально полезной. Однако официальное отношение к такого рода практике было негативным. Характерна в этом отношении разгромная статья в «Литературке», опубликованная в начале 70-х, где громились цветоводы из пригородов, возводившие на своих участках теплицы и занимавшиеся частным производством.

...

Массовых репрессий в отношении участников цветочного бизнеса в СССР не предпринималось – предоставляемая ими услуга была сочтена социально полезной.

Какие еще существовали в «совке» рынки? Образование, здравоохранение, ремонт квартир. Взять так называемое репетиторство. Известно, что в средней советской школе иностранный язык выучить на приличном уровне было практически невозможно. Между тем начиная с 60-х годов советская интеллигенция в массовом порядке пыталась дать детям знание языка. Частично для поступления в вузы, частично – из соображений социального престижа.

Как правило, такие занятия проходили с частными преподавателями. Их средняя такса – 3 рубля за академический час. Это примерно в 2,5 раза выше оплаты преподавателя иностранного языка в школе. Частные преподаватели также оказывались востребованы для подготовки детей к поступлению в вузы и по другим предметам. В зависимости от квалификации доходы репетитора могли достигать 10 рублей в час с ученика. Занимались такой частной преподавательской деятельностью в основном преподаватели вузов и школ, а также студенты. Для них эта деятельность служит весьма заметным источником дохода.

...

Участники полулегальных рынков, даже занимаясь вполне добропорядочной деятельностью, зачастую нарушали самые суровые запреты, введенные в СССР для частнопредпринимательской деятельности.

Серый рынок сложился и в области здравоохранения. Теоретически обслуживать больных врачи должны были по территориальному принципу. В поликлинику шли люди из соседних домов, в районную больницу – населенных пунктов района. И т. д. Однако лучшие врачи и оборудование при этом были сосредоточены часто в госпиталях при вузах или исследовательских институтах. Чтобы попасть туда, требовалось соответствующее направление из территориальных медучреждений. В результате формировались «цепочки» знакомств, по которым больные (или их родственники) могли организовать, заплатив определенную сумму, лечение у более квалифицированных врачей.

Порядок цен? До 150 рублей за операцию или 25 рублей за частный визит на дом. И это не плата в качестве благодарности за хорошее лечение, а плата за согласие врача предпочесть данного больного. Ведь расходы на операцию, оборудование, лекарства покрываются за счет государственных фондов.

Все это многообразие форм жизни Каценелинбойген помещает в зону «серого» рынка. То есть в принципе, конечно, нелегального. Но вполне, с точки зрения властей, безобидного.

Однако тут с автором теории советских цветных рынков сложно согласиться. В реальности, конечно, участники полулегальных рынков действовали не только в «серой» зоне. Даже занимаясь вполне добропорядочной деятельностью, они зачастую нарушали самые суровые запреты, введенные в СССР для частнопредпринимательской деятельности. Жизнь, она ведь сложнее придуманных схем. Чтобы не быть голословным, приведу конкретный пример – историю одного московского частного зубного врача.

4

Предупреждая заранее скептические ухмылки – нет, это не литературный герой, придуманный мною лично. Ее звали Мария Алексеевна, 1913 года рождения. Она – бабушка одной моей знакомой, известного журналиста и одно время популярной телеведущей. Наверняка вы ее видели по «ящику». И если в той истории, что я хочу вам рассказать, и есть преувеличения, то они не на моей совести. Кое-что просто успело стать семейным преданием. А это уже почти эпос. Ведь сложно требовать от эпоса объективности?

Как бы то ни было, но женщина, о которой пойдет речь, занималась зубным протезированием. Принимала она у себя на квартире. Точнее – на кухне, где размещалось настоящее стоматологическое кресло. Когда приходил клиент, кресло и все остальное оборудование выдвигалось в центр кухни. Когда клиентов не было, кухня опять превращалась в кухню. Как в рекламе IKEA – безграничных возможностях трансформации личного пространства.

Зачем люди шли к нашей героине на дом? Да потому что по-другому, в общем-то, не получалось. Чтобы понять, почему, нам, привыкшим, что от вывесок «Стоматология» рябит в глазах, надо кое-что вспомнить. В СССР, как известно, металлокерамики и прочих достижений современной зубной медицины не существовало. Зубы можно было поставить двух видов – железные и золотые. С железными проблем, как вспоминают «свидетели эпохи», практически не было. Другое дело – золотые.

Чтобы поставить коронки или мост из желтого металла, люди месяцами, если не годами должны были стоять в очереди. Ждать, когда придет драгметалл из специального фонда. Ну, и что делать тем, кто ждать не мог или не хотел? Все правильно – идти к знакомым, про которых было известно, что их знакомые как-то проблему с зубами решили. Те давали контакты других знакомых, другие – третьих. В конце цепочки обнаруживалась аккуратная женщина лет пятидесяти, та самая Мария Алексеевна.

Родилась она, как я уже написал, в 1913 году. Но точной даты дня своего рождения она не знала. Мария воспитывалась в сиротском приюте, затем в детдоме в городе Смоленск. А туда попала после одного из еврейских погромов. Кто были ее отец и мать – неизвестно. Зато девочка была брюнеткой, и нос у нее вовсе не был «картошкой». А когда она повзрослела, проснулись, как посмеивается моя знакомая, и другие гены – сирота Маша сумела поступить в медучилище, где пробилась на зубоврачебное отделение. В 1941 году, когда немцы уже были в паре десятков километров, она едва успела уехать из Смоленска в Москву. Осмотревшись на месте с 1943 года, согласно семейному преданию, начала работать.

Что она делала? Приходивших от «знакомых» клиентов она принимала на той самой кухне, где стояло стоматологическое кресло и прочее оборудование. Формально оно было списанным и подобранным на свалке. В день приходило по 4–5 клиентов. Лечением Мария Алексеевна не занималась – только зубопротезированием из золота. Она снимала слепок с зубов. Отправляла пациента в стоматологическую поликлинику на лечение (т. е. удаление зуба). Одновременно размещала у «смежников» – зубных техников заказ на изготовление зубного протеза. «Полечившись» в поликлинике, клиент приходил уже непосредственно на протезирование.

Главным, как уже я сказал выше, во всей этой схеме было золото. Металл пациенты могли приносить свой, если знали, где его брать. Где брать? Легальный канал, конечно, был – в магазинах продавались золотые ювелирные украшения. Но «хорошие», то есть массивные, кольца были большим дефицитом. Вот так вот запросто, придя и выбрав понравившееся золотое кольцо можно было купить лишь в свадебных салонах «Гименей» – была такая сеть магазинов для новобрачных, – предъявив справку из ЗАГСа о том, что подано заявление о вступлении в брак.

Естественно, те люди, что приходили к Марии Алексеевне ставить золотые зубы, металл для них добывали другими способами. По большей части нелегальными – от скупки ювелирных украшений «из-под полы» и по блату и до совершенно незаконных операций с золотыми червонцами и нелегальной золотодобычи.

Так вот, чаще всего Мария Алексеевна принимала золотые изделия, которые приносили клиенты. В некоторых случаях – использовала в работе свое золото.

Отливкой коронок занимались подрядчики, техники, также, на квартирах. Большинство из них, говорит моя знакомая, почему-то были татарами. Родители, что называется, бросили ее на бабушку. С бабушкой и ее стоматологическим бизнесом связаны самые яркие из детских воспоминаний: колоритные дядьки-татары, те самые техники, с которыми бабушка часто встречалась и что-то долго обсуждала. А также бесчисленные восковые оттиски зубов – белые и розовые. Чем занималась бабушка, она, конечно, знала. Равно как знала, что об этом надо помалкивать и при посторонних – ни слова.

«Зубное дело» в «совке» было прибыльным. Клиентам Марии Алексеевны в начале 80-х каждый зуб обходился рублей в семьдесят, плюс свое золото, плюс работа зуботехника. К тому же у врача оставались излишки золота – не отдавать же оставшийся микроскопический слиток? Зубы помогли «вытащить» всю семью. Оказавшись в 1941 году в Москве без родственников, знакомств и связей, Мария Алексеевна, будучи в разводе, смогла купить кооперативную квартиру себе, дочери и сыну. Две машины – себе и сыну. Никогда ни в чем не отказывала ни себе, ни любимым внукам.

Ну а как на это смотрели власти, спросите вы? Как, как… Конечно с неодобрением, однако и сотрудникам ОБХСС надо было лечить зубы. Когда и при каких обстоятельствах это произошло, неизвестно, но с некоторых пор и на долгие десятилетия бизнес Марии Алексеевны вошел в число тех, существование которых было неофициально санкционировано советскими борцами с предпринимательством. Тем самым ОБХСС (пусть и в лице его отдельной небольшой части), который должен было безжалостно вытравливать сам дух предпринимательства из советских граждан.

Условия «соглашения» были довольно просты – ОБХСС не трогал Марию Алексеевну, а та бесплатно чинила зубы борцам с хищениями социалистической собственности. С чего все могло начаться? Могло и так: с непринужденного разговора двух мужчин, один из которых ненавязчиво рассказал о том, как хорошо работает один зубной врач. Как хорошо она поставила коронки, допустим, дяде Мише. А другой, на лбу которого не написано, что он сотрудник советской экономической спецслужбы, намотал себе на ус. И спустя пару месяцев позвонил «подопечному» фарцовщику и напомнил про зубы, а заодно невзначай бросил – надо бы и мне пару коронок поставить. Боже упаси – никакой коррупции! Просто один знакомый порекомендовал другому.

И вот уже тот самый сотрудник спецслужбы – постоянный клиент подпольного зубоврачебного кабинета. Приходит к хозяйке. Гоняет чаи, говорит за жизнь. Мария Алексеевна в ответ мило шутит, терпеливо выслушивает истории о семейных неурядицах, и не только выслушивает.

Бабушка была любвеобильной, вспоминает моя знакомая. Как-то раз один из постоянных приятелей хозяйки подпольной стоматологии, генерал-танкист, взревновав к бесконечным посетителям, устроил сцену. Слово за слово, и Мария швырнула в ухажера табуретку. Попала в лицо, выбила несколько зубов. Зубы потом вставила, но отношения были разорваны.

Но возвращаясь к отношениям с ОБХСС – кураторы у Марии Алексеевны менялись, но отношения оставались. Она стала частью системы «симбиоза» советского бизнеса и советского государства. Выжить по-другому было бы невозможно. В квартире, где располагался подпольный кабинет, в некоторые дни скапливалось по 4–5 килограммов золота. По советскому законодательству – гарантированные пять лет тюрьмы с конфискацией имущества.

И тем не менее это была жизнь на грани. Году в 1983-м, как вспоминает моя знакомая, произошла история, которая крепко запала ей в память. Бабушке позвонил знакомый из ОБХСС. «Минут через пятнадцать у тебя будет проверка. Мы ничего сделать не можем», – и бросил трубку. Вскоре в квартиру ввалились проверяющие с металлоискателем и начали обыск. Самое главное – около 2 килограммов золота, до их прихода удалось спрятать. Мария Алексеевна засунула металл в рукава и карманы беличьей шубы, которую успела вывесить на балкон, вроде бы как для просушки. Балкон обэхаэсэсники проверили, однако шуба была вывешена на самой дальней от балкона веревке. Металлоискатель не зазвенел.

У человека, который в течение десятилетий находится на грани (хочется сказать провала, но нет – скорее катастрофического изменения к худшему жизненных обстоятельств), формируются некоторые полуавтоматические навыки выживания. Один из них – на допросах говорить только правду. По крайней мере, это должна быть правда в субъективном понимании, то, во что ты веришь в данный момент. И Мария Алексеевна этим навыком, по словам ее внучки, владела – в нужный момент могла «очистить» свою память, оставив только то, что нужно для разговора со следователями. Так вот в этот раз, выкинув из головы мысли про набитую золотом шубу, Мария потом о ней и не вспомнила. А может быть, это был просто стресс….

...

У человека, который в течение десятилетий находится на грани, формируются некоторые полуавтоматические навыки выживания. Один из них – на допросах говорить только правду.

Как бы то ни было, шубу она повесила обратно в кладовку. Про золото подумала, что его нашли и забрали с собой, не оформляя протокол. То есть попросту говоря – украли. Семья оказалась в тяжелом положении. Клиенты требовали либо зубы поставить, либо золото отдать. Следующие за тем полгода прожили едва ли не впроголодь. Но наступила зима, понадобилась шуба, золото – около двух килограммов, обнаружилось. Маятник удачи качнулся в обратную сторону.

«Периодически бабушка надолго куда-то исчезала», – говорит моя знакомая. Первый раз на ее памяти это случилось в 1951 году. Потом – еще несколько раз. Отлучки длились месяцы, один раз – больше года. Как впоследствии выяснилось – это были выезды в «лагеря». Не в том смысле, что вы подумали. Мария Алексеевна, справедливо полагая, что дальше колонии не пошлют, когда под ногами уже совсем начинало «гореть», уезжала работать зубным врачом в тюремные больницы. Естественно, делалось это по знакомству.

Своим детям такой жизни подпольный врач, естественно, не хотела. Ни сын, ни дочь частной практикой не занимались – оба работали зубными врачами в престижных московских больницах. Вели исключительно официальный прием. Их участие в бизнесе ограничивалось разве что поставкой матери клиентов.

Что случилось с семейными бизнесом в начале 90-х, когда он перестал быть подпольным? Можно сказать, что не изменилось практически ничего. Прием больных по-прежнему проходил на той же самой кухне. По-прежнему отбоя от клиентов не было – они все также приходили от знакомых. Правда, со временем состав клиентуры стал меняться. Все больше было азербайджанцев, и все меньше – высокопоставленных шишек. У «элиты» в моду входила металлокерамика. Но люди с Кавказа по-прежнему оставались верны золоту. Почему шли к Марии Алексеевне, а в не открывшиеся на каждом углу стоматологические кабинеты? Ответ прост – у нее было дешевле и лучше. «Году в 2003-м бабушка еще работала», – говорит моя знакомая. В 2006-м – умерла.

Она пережила свою эпоху на 15 лет. Жаль, что не удалось поговорить с ней лично. Если нужно было бы найти «лицо бизнеса по-советски» – то подпольный стоматолог с Большой Грузинской могла бы стать одним из реальных претендентов.

5

Нелегальные рынки . Естественно, грань между полулегальными и нелегальными рынками – очень условна. Взять ту же историю про «подпольного» стоматолога. С одной стороны, услуга, оказываемая Марией Алексеевной, была вполне легальной – зубы лечить в СССР не было запрещено законом. Но с другой стороны, она делала это без каких-либо разрешений со стороны государства. А кроме того, из золота – металла, владение которым сверх установленного количества уже считалось по советским законам преступлением.

Каценелинбойген в своей теории тем не менее стремится разделить совсем криминальные рынки, где продаются нелегальные и противозаконные товары и услуги, от тех, где потребители могут получить вполне одобряемый общественной моралью и законодательством продукт. А его нелегальность возникает лишь в связи с источником происхождения. Такого рода рынки Каценелинбойген называет «коричневыми».

Характерный пример – нелегальное использование в личных целях служебного автотранспорта. В СССР, где частный автомобиль был редкостью, а услуги официального такси стоили дорого и были крайне некачественными, эта практика получила чрезвычайно широкое распространение. Ее экономическая база проста – у многих руководителей предприятий и организаций имелись персонально закрепленные за ними автомобили. А при автомобилях – водители, которые исполняли одновременно функции механиков, когда надо – грузчиков, да и просто – подай-принеси.

При этом их официальная зарплата была много ниже средней на промышленных предприятиях и учреждениях. Чтобы предотвратить большую «текучку» кадров, удержать ответственных и непьющих (как вариант – пьющих в меру) шоферов, начальство шло им навстречу и разрешало в свободные от основной работы время заниматься частным извозом. Зачастую выглядело это так – шофер с утра отрабатывал несколько часов, а затем пропадал до вечера вместе с машиной. Это время он считал своим.

Дополнительный доход шофера в этом случае составлял сопоставимую с официальной зарплатой сумму. Бензин, запчасти и необходимый ремонт, естественно – за счет государства. Правда, все это надо было сперва «достать». Но в этом и заключалась работа личного шофера.

К «коричневым» рынкам Каценелинбойген относит продажу из-под прилавка магазина разного рода дефицитных товаров, завоз и дальнейшую перепродажу импортной одежды, обуви и так далее. От «черного» рынка всю эту деятельность отделяет прежде всего меньшая строгость назначаемого наказания. Одно дело, когда продавец, отложив вещь, затем продает ее своему знакомому по государственной цене. И совсем другое, когда он продает эту вещь спекулянту, а тот, добавив к цене 50 %, а то и все 100 %, перепродает ее. Такого рода операции караются длительными сроками тюремного заключения.

Деятельность разного рода спекулянтов, перепродающих либо дефицитные товары отечественного производства, либо нелегально завезенные в СССР из-за рубежа – это наиболее массовый вид деятельности, который Каценелинбойген отнес к «черному» рынку. Там же – операции с золотом и валютой. Нелегальная, частная торговля алкоголем, в том числе – самогоном. Проституция, наркотики. Отдельный вид деятельности – торговля товарами, произведенными из похищенного у государства сырья. Те самые цеха, о которых уже шла речь выше.

6

Несмотря на то, что этот вид деятельности процветал в основном в южных республиках, нелегальные производства были и в Москве. Об одном из них, можно сказать классическом для первой половины 80-х годов прошлого века, мне рассказал непосредственный участник процесса. Эта история проливает некоторый свет и на то, куда делись цеховики после того, как их деятельность перестала быть противозаконной. Имена фигурантов, сразу предупреждаю, изменены – историю эту мне рассказала бывшая жена классического цеховика, и основные ее персонажи живы-здоровы, занимаются мелким бизнесом.

Итак, главного героя зовут, скажем, Сергей Рабинович (и это недалеко от реальности). Его будущей жене, Светлане, девочке из хорошей семьи, студентке первого курса Московского финансового института было 17, когда они в 1983 году познакомились в подмосковном санатории. Сергей был с приятелем – как позже выяснилось, его звали Андрей Либерзон. Выглядели они как настоящие иностранцы. В джинсовых костюмах, кроссовках, приличных рубашках. Он был высокого роста, красив, старше на пять лет. Роман не мог не завязаться.

Сергей покупал своей будущей жене пряные коктейли по пять рублей за порцию. Водил в ресторан «Калинка» в гостинице «Космос» (шведский стол, входной билет 25 рублей с человека). Швейцару – 3 рубля. Там – же бассейн и сауна. Но наибольшее потрясение Светлану ждало в Дагомысе в Сочи, куда парочка поехала в свадебное путешествие. Там был боулинг! И потрясающе дорого одетые грузины (или абхазы – сейчас уже не вспомнить) сорили деньгами в объемах, немыслимых даже для Сергея. Но больше всего поражало то, что потрясающие люди из Грузии знали Сергея и дружили с ним.

Что давало возможность вести такой образ жизни? Если говорить предельно конкретно – трехкомнатная квартира в десятиэтажке на Дорожной улице в Чертаново. Там стояли четыре швейные машины и, величайшая ценность по тем временам, два промышленных оверлока. Оверлок, если кто не знает – это швейная машинка, которая позволяет делать так называемый внешний шов, когда ткань подгибается внутрь и обметывается стежками. Для советских модников именно наличие такого шва служило верным признаком настоящей фирменной вещи, пошитой на Западе. Весь внутренний «самострок» был с плоским швом, сделанным на обычных швейных машинках – подольских «Чайках» или трофейных «Зингерах».

Рабинович шил на настоящих промышленных оверлоках, уж как он их добыл – Светлана не знает. «Наверное, как списанные где-нибудь украл», – предполагает она. Цех шил спортивные трикотажные костюмы и джинсы. Где брали сырье? Трикотаж Сергей покупал в основном через знакомых в Прибалтике. Там было несколько трикотажных фабрик, откуда люди могли отгружать неучтенную продукцию. Были и подпольные цеха, где изготавливали трикотажную ткань.

...

Ассортимент товаров, официально выложенных на прилавке магазинов, конечно, не поражал воображение. Однако рядом с официальным, в советской торговле, существовал и нелегальный канал.

Кроме прибалтийского, был и еще один канал поступления необходимых для подпольного производства материалов – конфискат. В 80-е годы в Москве было несколько магазинов, где вполне официально продавались вещи, конфискованные как на таможне (т. е. незаконно ввозимые), так и в ходе следственных мероприятий органов внутри страны. Ассортимент товаров, официально выложенный на прилавке этих магазинов, конечно, не поражал воображение. Однако рядом с официальным, как это обычно водилось в советской торговле, существовал и нелегальный канал. По нему можно было достать действительно ценные вещи. Например – японские молнии IKKA, непременный атрибут одежды «оттуда».

Кроме подходящих материалов, нужны были «актуальные» модели. И Рабинович их покупал. У тех самых грузинских знакомых, которые завозили их через Батуми и Сухуми. За один костюм Сергей Рабинович платил около 200 рублей. Потом брал портняжный нож и аккуратно, строчку за строчкой, распарывал все швы.

С «разобранной» вещи снималась выкройка, и модель запускалась в производство.

Увидев в первый раз, как муж собственным руками разрезает вещь, обошедшуюся в баснословные полторы месячной зарплаты советского инженера, Светлана была в шоке. Затем привыкла.

Сбыт вещей проходил через систему валютных магазинов «Березка». Один из многочисленных знакомых Рабиновича брал продукцию цеха и, договорившись с продавцами магазинов, распихивал ее. Все участники цепочки, естественно, были в доле. В месяц таким образом удавалось продавать по 50-100 костюмов. Можно было бы и больше, но узким местом в процессе была упаковка.

«Фирменная» вещь тем и отличалась от «самошива», что была аккуратно уложена на картонке с красивым, отпечатанным типографским способом, рисунком и запакована в целлофановый пакет. С «картонками» было тяжело, но на худой конец их можно было резать из белого твердого советского картона. Но вот с целлофаном была просто беда. Он в СССР просто не производился, и украсть его было негде. Значит, надо было собирать пакеты от тех вещей, что советские граждане завезли из-за «бугра». Платить за них. И все равно узкое место так и не удалось «расширить» вплоть до 1988 года, когда была смягчена внешнеторговая монополия, и в страну полился западный, а потом и китайский ширпотреб.

Однако и со своих 100 костюмов в месяц – оцените, кстати, масштаб бизнеса – Рабинович мог себе позволить едва ли все существовавшие в СССР в первой половине 80-х годов блага жизни. Кооперативную квартиру – не ту, где сидел цех, а в престижном Крылатском, машину «ВАЗ-2106», самые дорогие московские бары и рестораны, отдых в Сочи и в Ялте. Его доход, после всех «отстежек» посредникам, проверяющим и прочих расходов составлял около 1000 рублей в месяц. По тогдашним меркам – очень большие деньги. Три месяца – и можно купить машину.

Вставал Рабинович не рано – часов в 9-10. Не торопясь завтракал, выпивал дежурную утреннюю чашку заваренного молотого (ни в коем случае не растворимого) кофе. И ехал на работу. В цеху в Чертаново работало посменно восемь швей. Рабинович проверял каждый шов в их работе. Придирчиво осматривал каждое готовое изделие. Тщательно принюхивался к ним – джинсы должны были пахнуть как настоящая добрая «джинса», а не какими-нибудь щами. В это время могли подъехать смежники – люди из металлоремонта с мешком латунных (то есть «золотых») заклепок. Потом Рабинович мог поколдовать над очередной распоротой вещью, прикинуть, где и какие брать материалы для нее.

Часов в шесть цеховик уезжал. Его ждала не менее важная часть работы – в московских злачных местах он встречался со своими контрагентами, – крупными московскими фарцовщиками, знакомыми, обеспечивающими поставки материала и прочими нужными людьми. Далеко за полночь возвращался домой.

Чтобы не попасть по статье за тунеядство, работал на одной из кафедр специфического учебного заведения – втузе при Заводе имени Лихачева. Получал 120 рублей ставки, и все эти деньги отдавал людям на кафедре, чтобы не беспокоили его по пустякам.

По идее Рабинович должен был бы особенно процветать в эпоху ранних кооперативов и затем – в первой половине 90-х, когда были сколочены самые большие состояния современной России. Но нет. Конечно, он одним из первых открыл кооператив. И поначалу дела даже пошли в гору. Начав с точки на Рижском рынке, Рабинович открыл затем несколько магазинов, где торговал все теми же джинсами. Однако потом ввязался в несколько афер, неудачно занялся строительным бизнесом.

Итог: сегодня он, как и тридцать лет назад, шьет. У него есть цех. И там работает с десяток человек. Они шьют дорогую меховую одежду по индивидуальному заказу. Язык не поворачивается назвать этот бизнес крупным. Его хозяин может, как и в «золотые» деньки, позволить себе сходить в лучшие из московских ресторанов. Но это, пожалуй, и все. Купить особняк на Рублевке? В принципе – да, можно. Но это уже требует серьезного напряжения всех ресурсов. Яхта и личный самолет? Это уже за пределами возможностей.

Почему так получилось? Рабинович, говорит мне Света, как и все люди его круга занимался ручной работой. Он в прямом смысле своими собственными руками делал каждую вещь. Она должна была быть качественной и «дорогой». Плюс он умел договориться с нужными людьми о дефицитных «комплектующих» и запихнуть свой товар в «Березку» за откат продавцам. Навыков, которые позволили бы ему построить большой, регулярный бизнес не на 100 дорогих вещах в месяц, а на нескольких десятках тысяч – у него не было ни тогда, в начале 80-х, ни позже – в 90-е и 2000-е. А может быть, в какой-то момент Сергей Рабинович сказал себе: а оно мне надо?

Но я слишком забежал вперед. Вернемся в 70-е годы. Во времена «зрелого социализма».

7

Анализируя многослойную структуру советской экономики, Каценелинбойген, помимо классификации по признаку легальности, делит существовавшие в СССР «рынки» еще на три категории.

Во-первых, это «рудиментарные» рынки, существование которых обусловлено специфическими условиями СССР, как результат развития крестьянской страны с низким уровнем жизни и культуры населения. «Колхозные» и «блошиные» рынки, развитое самогоноварение и т. п.

Вторую группу образуют рынки, существование которых свойственно любому развитому обществу. Прежде всего, это крупные торговые «форматы», в советской системе – большие магазины государственной торговой системы, комиссионки, скупка.

И, наконец, третий, самый, на мой взгляд, интересный, вид «советских» рынков – это те из них, что возникают как побочное следствие функционирования плановой экономики. Все перекосы и недостатки централизованного планирования советская экономика выдерживала за счет формирования полуофициальных, а зачастую полностью нелегальных, прямых потоков товарообмена между предприятиями.

...

Все перекосы и недостатки централизованного планирования советская экономика выдерживала за счет полуофициальных, а зачастую полностью нелегальных, прямых потоков товарообмена между предприятиями.

В этой связи Каценелинбойген, например, отдельно выделяет деятельность руководителей колхозов и совхозов по получению необходимой им техники, запчастей и материалов, которые систематически недопоставляются аграрным предприятиям.

...

Именно деятельность «толкачей», снабженцев, нелегальных брокеров самого разного толка и обеспечивала функционирование неповоротливой государственной экономики.

Однако масштабы этого явления, естественно, были гораздо шире, нежели неофициальный бартерный обмен между промышленностью и аграриями. Не сильно преувеличивая, можно сказать, что именно деятельность «толкачей», снабженцев, нелегальных брокеров самого разного толка и обеспечивала функционирование неповоротливой государственной экономики. Марк Шерман – один из типичных представителей этой группы советских предпринимателей.

...

Я находил заинтересованные стороны и связывал их прямыми хозяйственными договорами. Заводы с лесокомбинатами. Комбинаты – с сельхозпредприятиями. Как те, так и другие определяли мне необходимую номенклатуру, сортность, наименования материалов, оборудование, транспортные средства. Конечно, я имел связи, знания… Оформлял юридически правомочные договора на взаимообмен. Заключал договора на контрагентские поставки между заводами и ЛДК. Находил подвижной железнодорожный состав…

«Записки советского брокера», Марк Шерман

Пришел черед поговорить и об этой части советской экономической реальности.

Глава VII «Толкачи», «фонды» и «золотой ключик»

Было бы абсолютно неправильно думать, что деятельность частных предпринимателей в советской экономике концентрировалась лишь на самом низовом, розничном уровне – торговле, производстве ширпотреба, оказании услуг населению. Нет, это не так. Рыночные, то есть проистекающие из частной, личной и материальной заинтересованности, отношения действовали на всех этажах советской экономики – вплоть до самого верхнего. Представление о ней, как о бездушной машине, действующей на основе спущенной из Госплана директивы, категорически неверно. Возможности для бизнеса существовали практически везде.

1

Как так, спросите вы? А очень просто. Несмотря на провозглашаемый научный, строго рациональный подход к планированию – ключевой части экономики по-советски, в реальности этот процесс строился по принципу силовой игры. По всей управленческой вертикали, начиная с Госплана и заканчивая последним токарем на заводе, между управляющим и управляемыми разворачивалась ожесточенная борьба за назначение плана. Те, кто снизу, обычно пытались получить как можно меньший план по выпуску продукции. И одновременно – как можно сильнее раздуть собственные затраты.

Что это давало? Прежде всего – свободу маневра. Большие «плановые» ресурсы давали предприятию возможность легче перевыполнять план и по выпуску продукции, и по увеличению прибыли. В свою очередь от выполнения (перевыполнения) плана зависит карьера, а значит, и благосостояние менеджмента, начиная с директора завода. Не говоря уж о том, что наличие свободных ресурсов позволяет их часть использовать для организации нелегального производства.

...

По всей управленческой вертикали между управляющим и управляемыми разворачивалась ожесточенная борьба за назначение плана.

Как строилась борьба за ресурсы, или, на сленге советских экономистов, «фонды»? Технико-экономические обоснования плана, кипы бумаг и расчеты заводских и фабричных плановиков – это, конечно, важно. Но это, как можно догадаться, – далеко не единственное средство в борьбе за план. Гораздо более важную роль играли человеческие отношения.

Арон Каценелинбойген в 50-е годы работал в одном из отраслевых НИИ министерства строительных материалов. В числе прочих задач институт должен был рассчитывать, сколько и каких ресурсов необходимо держать на предприятиях для эффективного производства. Данные эти добывались в том числе и методом «полевых» исследований, когда бригады из института выезжали на подведомственные предприятия и выводили на чистую воду местных управленцев. Какие у них на самом деле мощности? Каков на самом деле расход материала на то или иное изделие? Проверяющие лазили по цехам, корпели над накладными и учетными карточками.

Проверяемые, естественно, пытались наладить с аудиторами, что называется, человеческие отношения. Приглашали на попойки в рестораны, всякого рода торжества, которые также завершались пьянками.

Естественно, одними лишь вечеринками дело не ограничивалось. За «коррекцию» планов, назначение выгодных закупочных цен передавались крупные суммы денег, преподносились ценные подарки. Каха Бендукидзе, сегодня – министр в правительстве Грузии, рассказывает: «Грузинские товары – продовольствие, изделия легкой промышленности, поставлялись в другие республики СССР по ценам выше мировых, обратно шел поток дешевого сырья, оборудования, машин». Поначалу такой перекос допускался советскими плановиками осознанно. Таким образом финансировалась индустриализация Грузинской ССР.

...

За «коррекцию» планов, назначение выгодных закупочных цен передавались крупные суммы денег, преподносились ценные подарки.

Однако уже в 60-е годы государственная политика ускоренного развития национальных окраин становится лишь ширмой для откровенной коррупции. «Один из министров финансов Грузии был осужден за мздоимство.

Ему вменили, что он украл из бюджета 18 млн рублей.

Совершенно фантастическая сумма для конца 1970-х годов! [В ходе следствия] он говорил – а я все эти деньги отвозил в Москву, чтобы нам цены закупочные хорошие дали», – описывает ситуацию Бендукидзе.

В руководстве СССР, естественно, знали о широко распространенной практике подкупа сотрудников вышестоящих организаций. Борьба с этим явлением велась. Однако практически за выдачу «льготного» плана отдельного наказания не существовало. Льготный он или нет – это еще надо было разобраться. Хорошенько вникнуть в реальную ситуацию на предприятии, выяснить, какая из его «болячек» самая болезненная для директора. И тут все было далеко неоднозначно. Советскую экономику вовсе не зря называли царством абсурда.

2

Вот характерный пример – Леонид Канторович, будущий нобелевский лауреат (получил премию «за вклад в теорию оптимального распределения ресурсов»), в конце 40-х годов попытался воплотить часть своих идей на практике. По его предложению на Ленинградском вагоностроительном заводе имени Егорова была внедрена система оптимального планирования раскроя стальных листов. И на первый взгляд эффект был положительным. Завод снизил отходы с 26 % до 7 %.

Однако через некоторое время Канторовича пригласил к себе секретарь Ленинградского обкома партии и обвинил его едва ли не во вредительстве. До ареста будущего экономиста с мировым именем отделял лишь один шаг. В чем дело?

Выяснилось, что завод имени Егорова долгие годы был поставщиком лома на Череповецкий металлокомбинат (современная «Северсталь»). После внедрения новой системы раскроя металла завод не выполнил план по сдаче металлолома. Это, в свою очередь, привело к срыву выполнения плана Череповецким заводом. Вопрос дошел до политбюро. И оргвыводы могли последовать нешуточные.

Отходы в результате оказались вовсе не отходами, а ценным, едва ли не стратегическим сырьем. Почему бы Череповецкому комбинату не заменить стружку и обрезки металла поставками большего объема руды? Вопрос риторический – так уж работала советская экономика. К счастью для Канторовича, история закончилась лишь тем, что от опасного новшества под благовидным предлогом отказались.

В чем мораль? Да в том, что в «совке» важным могло вдруг оказаться то, что в нормальных условиях кажется совершенной ерундой. И наоборот.

При этом, чтобы заполучить искомое, просто заплатить деньги было нельзя. Надо было договориться, чтобы вначале были выделены «фонды», а потом под эти фонды выделили реальные ресурсы. И если ресурсы не удается выбить сверху (или не удается выбить в нужных объемах – заявки по разным видам позиций «обрубались» в разной пропорции), то можно их заполучить от соседа по этажу, такого же директора. Как выглядит процесс?

Как пишет опытный плановик Каценелинбойген, например, так: звонит начальник отдела снабжения данного завода своему знакомому начальнику отдела снабжения другого завода и спрашивает его: «Иван Петрович, нет ли у тебя такого-то профиля металла тонн этак 10?». На что Иван Петрович отвечает: «Дорогой

Евсей Абрамович, конечно, для тебя найдется. Но что дашь мне взамен? Есть ли у тебя, скажем, подшипники такого диаметра?». В ответ следует: «У меня их нет, но я попытаюсь узнать у Виктора Иосифовича и перезвоню тебе». В результате возникает цепочка обмена, порой включающая в себя десятки звеньев.

Но что я все пересказываю источники? Чтобы у вас сложилось практическое живое представление о том, как же работала советская экономика в реальности, чтобы почувствовать ее реальный «вкус» и «запах», лучше выслушать непосредственного участника процесса. Благо такая возможность есть. В начале 80-х годов тогда еще молодой социолог Сергей Белановский провел серию «углубленных» интервью с представителями различных социальных групп советского общества.

В числе прочих респондентов Белановский проинтервьюировал Вячеслава Игрунова, работника отдела снабжения крупного машиностроительного завода. Этот разговор, если у вас есть желание понять, как крутились шестеренки на производстве в условиях советской реальности, очень познавателен.

3

Выстраивается действительно фантасмагорическая картина, как работает механизм централизованного снабжения. Вернее, как он не работает.

Итак, с чего все начинается? Если действовать по правилам, то с расчета потребностей предприятия. В идеале эта работа должна быть завершена до конца января. Затем, с января по май – составлены и отправлены в снабжающие организации правильным образом оформленные заявки. В зависимости от типа запрашиваемых ресурсов, заявки шли либо в территориальное управление, либо в Москву, в министерство.

Министерство распределяет самые дефицитные ресурсы – спирт, жидкий кислород, оберточная бумага. Само оно их получает от Госснаба, затем поставляет на предприятие через территориальное Управление, которое в таком случае выступает лишь как промежуточная база. Другие позиции распределяются через региональное Управление МТС. Его источник снабжения – тот же, что и у Министерства, – Госснаб. Но Управление получает и распределяет ресурсы по предприятиям самостоятельно.

Понять, почему этот вид «фондов» распределяется через министерство, а этот – через территориальное управление, невозможно. Однако исходить надо из того, что это два автономных канала снабжения, которые нельзя объединить.

...

…Например, полистирол гранулированный – это министерская позиция, а полистирол листовой – это позиция территориального управления. Вот сейчас нам как раз понадобился полистирол листовой вместо гранулированного, но заменить одно на другое я не могу, потому что они поступают из разных фондов. Все, что я могу сделать, приехав в Москву, это отдать свои фонды на гранулированный полистирол, раз они мне не нужны. Получить листовой в территориальном управлении я не могу, потому что это крайне дефицитная позиция. Вместе с тем, если я все-таки добьюсь листового полистирола на месте, это никак не повлияет на мои фонды по гранулированному полистиролу. В настоящее время мы просто меняем гранулированный на листовой у других заводов….

Снабженец Вячеслав Игрунов, в интервью Сергею Белановскому

После того, как заявки сданы, снабженец получает так называемые фондовые извещения, оформленные по типовом образцу – «Вашему предприятию на такой-то год выделено такое-то количество материала». Как правило, заявки выполняются не в полном объеме.

Получив подтверждение на выдачу «фондов», на предприятии рассчитывают их количество по отдельным позициям. Естественно, раз «фондов» выделено меньше, чем подано заявок, на местах недовольны. Готовятся «протоколы разногласий», отправляются наверх. В ответ приходит предложение заменить требуемый материал на другой, сходный по характеристикам. Предприятие готовит ответ. В такой переписке проходит до полугода. План по выпуску продукции к тому времени успевает скорректироваться. Кое-что оказывается уже ненужным. А другие материалы, которых не было в первоначальных заявках, наоборот, нужны.

Что делать, если заявки так и не выполнены? Остается обмен с другими предприятиями.

...

Например, мне из 4,5 тыс. метров брезента выделяется 300 метров. Естественно, я до начала планового периода должен найти либо возможность замены, либо возможность получения дополнительных фондов. По дополнительным фондам мне в конечном итоге еще 200–300 метров набежит. Остальное надо добывать самому: заменять на синтетические материалы и т. д. Замена должна решаться вместе с конструкторами, территориальным управлением и, может быть, с предприятиями, которым мы поставляем продукцию.

Снабженец Вячеслав Игрунов, в интервью Сергею Белановскому

Составив и подтвердив заявки, снабженец должен следить за тем, чтобы необходимые ресурсы по заявкам были поставлены (это называлось «отоварить фонды»). Надо мотаться по складам, контролировать получение ресурсов, наконец, выписывать наряды и отправлять необходимые материалы на производство.

Это официальная, формальная сторона дела. В реальной жизни процесс строится с многочисленными отступлениями от правил. Начать с того, что конкретные цифры по производственному плану на текущий год снабженец получает с опозданием на три-четыре месяца. Чтобы не опоздать с подачей заявок, приходится составлять их на глазок. Исходя не из фактических производственных потребностей, а из прошлогоднего опыта или каких-то других соображений.

...

Естественно, по-настоящему обсчитать потребность я не могу. Я обсчитываю ее «по верхам», то есть я знаю, где у меня болевые точки, их я обсчитываю, а все остальное пишу «на авось». Мне приблизительно известна потребность предприятия, известен расход материалов в предыдущие годы, вот так я и составляю баланс. Балансы, как правило, фиктивные. К заявкам я прилагаю расчет потребности, причем на многие материалы подтверждение в виде утвержденных норм потребности не нужно, если же это требуется, то мы просто записываем нужное нам число, этот документ подписывает замдиректора, директор, главный технолог и т. д., ставится печать и письмо отправляется.

Снабженец Вячеслав Игрунов, в интервью Сергею Белановскому

Посчитанные таким образом потребности предприятия с нормами потребления ресурсов на единицу произведенной продукции практически не связаны. Во-первых, данные о планируемых объемах производства хронически запаздывают. И заказать действительно необходимые исходя из реальных объемов производства ресурсы физически невозможно. А во-вторых, оформляя заявку, снабженцу необходимо всегда держать в уме, что часть материалов будет неизбежно разворована, а часть необходимо зарезервировать для «обменного» фонда с другими предприятиями.

...

Есть ряд дефицитных материалов, которые у меня расходуются сверх всяких нормативов. Сюда, в частности, относятся строительные материалы, например рубероид. Этот рубероид вывозится с завода, выносится, исчезает непонятным образом. Вместо этого рубероида приходится при проведении каких-то работ использовать битумированную бумагу. В итоге мне не хватает ни рубероида, ни бумаги, приходится завышать потребность и в том, и в другом, т. е. свои заявки я составляю в данном случае с учетом воровства. Я вынужден это делать, потому что обязан решать вопросы материального обеспечения производства. Упаковка продукции связана именно с этими материалами. Не упакуют, не отправят – виноват буду я. Уменьшить воровство я тоже не могу, так что при всем моем желании не учитывать эту статью расходования материала я не могу (если хочу здесь работать).

Снабженец Вячеслав Игрунов, в интервью Сергею Белановскому

Иными словами, понятно, что никакого рационального подхода к планированию и организации производства на самом деле нет. Есть какая-то маловразумительная возня и подтасовка данных, оформление липовых бумажек и «пробивание» всего этого наверху – в главках и министерствах. Вот еще одна иллюстрация того, как на самом деле было устроено «планирование»:…В прошлом году была следующая проблема. Моя предшественница заказала заводу такой же объем резины и лакокраски, как и в предыдущем году. Для снабженцев это обычная практика. Но в связи с тем, что на тот год было запланировано две системы шихтоподачи, одна для экспорта в Нигерию, а другая – в Индию, потребность в резине выросла в 16 раз. Моя предшественница этого не заметила, и вместо 32 тонн заказала 2 тонны. В 2–3 раза выросла также потребность в лакокраске. Кроме того, недостающие 30 тонн резины должны были быть в тропическом исполнении.

Естественно, когда в начале планового года выявился такой дефицит, решить эту задачу было чрезвычайно трудно. Для этого необходимо было представить расчеты. Наш технический отдел, который делает такие расчеты, с этим не справляется. Они делают их весьма приблизительно, и кроме того, даже не знают, скажем, удельных весов материалов, которые заказывают. Они просто заказывают максимальный объем.

...

Никакого рационального подхода к планированию и организации производства на самом деле нет. Есть какая-то маловразумительная возня и подтасовка данных, оформление липовых бумажек и «пробивание» всего этого наверху – в главках и министерствах.

Территориальное управление, естественно, с такими липовыми расчетами не согласилось и потребовало, чтобы им дали исходные данные для расчетов (нормы и проч.). Представить такие нормы было совершенно невозможно потому, что моя предшественница не знала, что это за нормы. Она пыталась им всучить совершенно другие нормы, специфицированные, а территориальное управление требовало подетальные. Эта женщина понятия не имела об их существовании.

...

Когда я нашел эти подетальные нормы и передал ей (тогда я уже работал на заводе, но в другой должности), она не знала, как ими пользоваться и не смогла этому научиться. Я сам выяснил, каким образом нужно делать расчет, из какого удельного веса надо исходить по разным категориям материалов и т. д., то есть наука в общем не хитрая. Я составил необходимые таблицы и просто их подал вместе с заявкой в территориальное управление. Прежде это управление категорически отказывалось рассматривать наш вопрос на том основании, что у нас нет документации и обоснования.

Итак, я подал таблицы, часть из них проверили, а часть не стали даже проверять. Более того, я существенно завысил потребность в некоторых материалах, но у меня эти расчеты приняли и со мной согласились. Мне дали письмо от территориального управления в украинский Главснаб. Но перед тем как мне подписали заявку на требуемые количества материалов, они должны были убедиться, что хоть какие-то расчеты есть, то есть что хотя бы порядок требований отвечает реальной потребности.

Снабженец Вячеслав Игрунов, в интервью Сергею Белановскому

Поразительно! У предприятия меняется план выпуска, появляется два новых крупных заказа. Естественно, эти заказы – как снег на голову, внешнеторговая организация, подписавшая контракты с Индией и Нигерией, завод в курсе своих переговоров не держала. Все снабжение, как обычно, спланировано на глазок и исходя из прошлогодних показателей. Надо срочно выстраивать поставки под новые потребности. Что делают снабженцы предприятия? Вместе с технологами садятся и прикидывают, едва ли не «от балды», максимально возможный объем ресурсов и отправляют заявку на утверждение.

Естественно, ее заворачивают. А как еще, если там не указаны даже удельные показатели? Каков расход хотя бы той дефицитной краски, устойчивой к тропическим условиям? И какие детали и агрегаты планируется ею обрабатывать? Но вообще-то никаких особо глубоких расчетов не требовалось. Нужна была лишь хоть какая-то формальная бумажка. Поднапрягшись, завод ее сочинил. Но именно что формальную, с липовыми расчетами и с завышенными, относительно реальных потребностей, объемами.

4

Тем не менее заявку утвердили, краску на завод отправили. Напомню, дело происходит в начале 80-х годов, когда на заводах Toyota уже внедряется система lean manufacturing (бережливого производства). Какая уж там конкурентоспособность. Любому человеку, побывавшему на рядовом советском, допустим, машиностроительном предприятии, видевшему горы ржавого хлама, металла, портящегося под открытым небом оборудования, очевидно, что централизованная экономика работала самым неэффективным образом.

...

Помимо официальных планов и официальных каналов распределения материалов есть и неофициальные. Те самые цепочки товарообмена, существующие параллельно госплановским.

Удивительно, что она вообще работала. Ведь у завода есть широкий перечень поставщиков комплектующих. И все эти поставки осуществляются по планам, составленным на основании большей части фальсифицированных, высосанных из пальца данных. И при этом система работает. Парадокс? Это если не знать, что помимо официальных планов и официальных каналов распределения материалов есть и неофициальные. Те самые цепочки товарообмена, существующие параллельно госплановским. Вот как они работают.

...

Вопрос : Расскажите, пожалуйста, как вы обмениваетесь материалами с другими заводами?

Ответ : Это делается очень просто. У меня возникает некий дефицит. Я звоню на другие предприятия и спрашиваю, есть ли у них то-то и то-то.

Вопрос : Значит, вы знаете все предприятия в городе?

Ответ : Я должен их знать и должен знать, что у кого есть, кто с чем работает. Я звоню, спрашиваю, могут ли они мне помочь. Когда они говорят, что могут, то тут же задают мне встречный вопрос, могу ли я им тоже помочь чем-то. Обычно работники отделов снабжения на разных заводах ведут примерно одинаковые группы материалов, т. е. есть металлисты, химики и т. д., и они заинтересованы знать друг друга.

Вопрос : Эти обмены как-то регистрируются?

Ответ : Да, регистрируются. Ряд материалов обменивать нельзя без разрешения территориального управления. Сюда относится металл, краска, химикаты, пластмассы и т. д. Для того чтобы совершить такой обмен, после договора с предприятием мы пишем на это предприятие официальное письмо, там на наше письмо ставят визу, что могут отпустить нужный нам материал. С этой визой мы едем в территориальное управление, получаем его разрешение, и уже после этого совершается обмен, который регистрируется в специальной книге, где указывается, что и на основании чего выдано, номер обменного наряда и т. д. Все прочие материалы обмениваются напрямик. Небольшие количества обмениваются без оформления, так как слишком много возни. Но при обмене больших количеств материала проверки могут обнаружить пересортицу, а это ни к чему. Кроме того, документы нужны, чтобы контролировать хотя бы приблизительную эквивалентность обмена. Мне не позволят обменять 10 кг мелких шурупов на 10 кг крупных, так как мелкие намного дороже.

Бывают случаи, когда мы отдаем что-либо, ничего не требуя взамен, просто в порядке взаимопомощи.

Вопрос : Сколько заводов в городе вы знаете?

Ответ : Я пока знаю немного, десятка два. В принципе нужно знать гораздо больше. Но я заметил, что наши снабженцы знают все-таки небольшое количество предприятий. Они привыкли работать с несколькими заводами, и это их устраивает. За границы привычного они не выходят. Есть в городе ряд очень мощных предприятий, с которыми мы вообще не состоим ни в каких отношениях. Эти предприятия обычно ни в чем не нуждаются, у них нет потребности что-то у нас выменивать, поэтому они нам ничего и не дают; а, может быть, наши количества для них слишком мелки. Но все же преодолеть эти препятствия можно. Я с ними уже немного работал, и думаю, что постепенно найду с ними контакт. Здесь речь идет не о том, что они у нас что-то будут выменивать, но имея личный контакт, можно о чем-то попросить, и они не откажут. Я пытаюсь работать таким способом, но наши снабженцы так не работают. Ассортимент материалов, которые имеются (или могут иметься) на складах других предприятий, зачастую снабженцами не освоен, то есть они не знают, что у кого есть. Впрочем, каждый снабженец старается скрыть, что есть у него (но выведать, что есть у другого), иначе смежники станут оказывать на него давление. Точно так же ведут себя территориальное управление и министерство. Вы не узнаете, что у них есть на складе. Но все же ты знать все это должен. И у нас в отделе есть женщина, в этом отношении наиболее квалифицированная: она всегда знает, где что можно найти. Она занимается метизами, то есть винтиками, шурупчиками и т. д. Если ей что-то нужно, она быстро это находит. Правда, сверх этого она палец о палец не ударит, но это вопрос особый. Все остальные работники крайне инертны, непредприимчивы. А предприимчивость, если она есть, выражается скорее в наглости, в попытках обмануть и т. д. Настоящей энергичной работы нет.

Вопрос : Какова доля обменных операций в общем объеме снабжения?

Ответ : Я уже говорил, что по многим причинам мы нормально свою потребность в материалах спланировать не можем. Кроме того, мы постоянно получаем не то, что заказывали. Скажем, нам нужен швеллер тридцатый, а к нам приходит швеллер четырнадцатый.

Вопрос : Почему это происходит?

Ответ : Допустим, некоторому предприятию занаряжено поставить нам некоторое количество металла, допустим, балки. Нам нужна балка «90», но тот завод по каким-то причинам ее не катает. Тогда от нас едет туда толкач и требует, что нам надо поставить. Так они препираются: «А мы требуем!» – «А мы не можем!» – и так далее. В итоге выясняется, что они могут дать что-то другое. Возникает вопрос: брать или не брать? Созваниваемся с заводом. Принимаем решение: берем, а потом обменяем. Зачастую, таким образом удается получить дефицитные в городе позиции. Впрочем, бывают случаи, когда мы вообще ничего не получаем, хотя заявка плановая. В прошлом году мы несколько месяцев жили без кокса, занимали этот кокс на разных заводах под гарантийное письмо с обязательством вернуть через неделю. Потом эта неделя тянулась до конца года, и там все списалось. Кстати, это – типичная ситуация. Гарантийное письмо – это дополнительная лазейка для подобных операций. Например, спирт передавать другим предприятиям по обмену или иным способом запрещено, но по гарантийному письму – можно, и этим пользуются. То же самое бывает с металлом и другими материалами, то есть формально материалы одалживают, рассчитывая на возврат, как это было с коксом. Если мы что-то не возвращаем, предприятие имеет право обратиться в арбитраж. Я, к сожалению, не знаю ни одного случая, чтобы предприятие обратилось в арбитраж, но в принципе конфликты между предприятиями возникают.

Вопрос : Часто ли вы не получаете то, что вам «занаряжено»?

Ответ : Довольно часто. Например, нам занаряжено четыре вагона швеллера, а пришло только три. Это бывает часто. Бывает, что завод присылает, но в конце декабря, когда получить мы уже не успеваем. Наши фонды пропадают, а материал остается как бы в собственности территориального управления, и оно распоряжается им по своему усмотрению. Обычно база нам этот материал не дает, т. к. металл – это такой дефицит, что за него сама база может выменять что угодно. Но бывают случаи, когда база не заинтересована в этом материале или заинтересована выполнить свой план, тогда она отдает его нам.

Теперь об удельном весе обменов. По моей группе материалов (бумага, текстиль и проч.) обменов сравнительно немного, вряд ли больше четверти общего их объема. Несколько большую долю обмена и покупок занимает кислород. Что же касается металла, то я думаю, что добрая половина его поступает на наш завод путем обмена. По лакокраске, я думаю, выменивается от одной трети до половины. Резина – материал недефицитный, обмены здесь бывают редко. Метизы обмениваются так же, как и металл, т. е. больше, чем наполовину, может быть даже еще больше, чем металл.

Снабженец Вячеслав Игрунов, в интервью Сергею Белановскому

Итак, что получается? При разболтанном и неэффективном централизованном снабжении предприятиям приходится выживать за счет «прямых» связей. Именно непосредственные поставки производителя закрывают в описанном Белановским случае половину потребностей завода по металлу, треть по краске. Сопоставимы объемы и по другим направлениям. Хотя, конечно, «прямые» не вполне подходящее слово. Скорее уж «кривые» – по бартеру, без конкурсного отбора поставщиков, в самом прямом смысле по знакомству.

...

При разболтанном и неэффективном централизованном снабжении предприятиям и приходится выживать за счет «прямых» связей.

Плюс, добавим, взятки! Мелкие подношения считаются нормой. На них намекают, их сами просят. И уж конечно, с охотой берут. Что дают? Да по-разному. Но, как говорит снабженец Игрунов, «золотой ключик» – это спирт. Он открывает абсолютно все двери. Жидкую валюту можно обменять хочешь на кислоту, хочешь на машину досок. В год Игрунов раздавал около 200 литров ценной жидкости.

И, наконец, что называется, в качестве бонуса, рассказ от первого лица о воровстве. «Тащи с работы последний гвоздь, ты здесь хозяин, а не гость» – это как раз с того времени. Очень важно для понимания духа эпохи. Настроений, что носились в воздухе:

...

…Об этом даже страшно перед магнитофоном рассказывать. Я бы сказал, что хищения – это просто норма жизни. Этим занимаются все – от рабочего до директора, включая всех ИТР Для нас самая распространенная форма хищений – это вывоз материалов с территории завода, разумеется, на личные нужды. Случай, когда тот же директор берет материал и вывозит с завода для райкома партии, я к хищениям не отношу, это обеспечение нормальных условий работы завода. То же самое делается для горкома, обкома, ОБХСС, милиции, ГАИ, различных других организаций.

Итак, хищения – это то, что вывозится на личные нужды. Директор никогда не испытывает затруднений ни в каких материалах. Если у него ремонт дачи, он загружает машину цементом, песком, кирпичом, лесом, всем, чем нужно, и везет. Шоферы даже знают: раз такой-то материал, значит, директору на дачу. Если сказали, что везти в пионерский лагерь – значит, директору.

Здесь есть один очень неприятный для меня аспект. Все эти дела имеют приоритет перед заводскими нуждами, нуждами снабжения. Если кто-то из начальников решил, что ему нужны материалы, все заводские нужды отодвигаются. К примеру, директору все равно, привезут ему материал утром или после обеда. Но мне бывает не все равно, потому что во многих случаях я могу получить материал только до обеда. Тем не менее машину загружают утром, и с моими требованиями никто не считается. Несколько раз я просил забрать материалы на обратном пути – тоже отказали. Все это не только причиняет неудобства, но и оскорбляет. Будь я моложе, я бы наверняка втянулся в жуткий конфликт, и мне бы пришлось уйти. Теперь о том, что делают в плане воровства сами рабочие. Например, лесоматериалы, это наиболее характерный пример. Лес – это крайне дефицитный материал. Фонды на лес чрезвычайно ограничены, положение здесь очень напряженное. Удельный вес хищений в общем расходе леса очень велик. Я думаю, что он доходит, по крайней мере, до четверти расхода всего леса. Причем это – лес очень высокого качества.

Как воруют лес? Завод разрешает рабочим покупать отходы лесоматериалов на дрова или иные нужды. Рабочий выписывает один кубометр дров; это стоит недорого, рублей пять или семь. Затем он загружает на тракторный прицеп столько леса, сколько туда входит, и вывозит. В этот прицеп входит два-три кубометра леса, скорее, пожалуй, все три. Важно еще отметить, какой это лес. Дело в том, что при распиловке действительно образуются отходы. Но 2–3 куба при интенсивной работе может накопиться не меньше, чем за неделю. Учитывая, что за месяц лес вывозит не один-два человека, а много, где-то этот лес нужно брать. А никто не заинтересован ждать, пока накопится этот лес, потому, что, если он будет ждать, этот лес увезут другие. Поэтому дело происходит так: распиловщику леса приносят определенную мзду (существует определенная такса, 15 рублей), и этот распиловщик превращает в отходы отличный строевой лес, который находится у него под рукой. Если у него под рукой обрезная хвоя, которая является дефицитом № 1 среди дефицитов № 1, он берет и распиливает ее. Этот лес распиливается на чурки и потом законным образом вывозится с завода. Мой бывший начальник единственное, что мог сделать в этой области, так это утвердить приказ, чтобы одному человеку отпускать не больше двух кубометров леса, потому что реально все равно вывозится еще больше.

Снабженец Вячеслав Игрунов, в интервью Сергею Белановскому

5

Так вот, возвращаясь к теории о цветных рынках советской экономики Арона Канцелинбойгена. Он, подводя итог своему пространному описанию действовавшей в СССР системы планирования, пишет, что она, конечно, не решала проблем снабжения промышленности. Дефициты и одновременно избыток определенных видов ресурсов на отдельных видах предприятий – это была системная проблема. Решалась она, с одной стороны, «работой» с вышестоящими организациями («подкупом», выстраиванием «человеческих отношений» – как хочешь назови), а с другой – через механизмы параллельного с госплановским обмена ресурсами.

...

Прямые хозяйственные обмены не приветствовались, но с их существованием приходилось мириться. Для того чтобы это все работало, необходимы были соответствующие люди – «снабженцы», «толкачи».

Назвать этой второй вид деятельности полностью нелегальным нельзя. Прямые хозяйственные обмены не приветствовались, но с их существованием приходилось мириться. Для того чтобы это все работало, необходимы были соответствующие люди – «снабженцы», «толкачи». Деятельность их априори считалась сомнительной. ОБХСС и прочие карательные органы видели их своей мишенью номер один.

Кто они были? В общественном сознании того времени – авантюристы, мошенники, хапуги, воры. И это было недалеко от истины. Чтобы проворачивать дела в этой мутной воде, надо было обладать соответствующим складом характера. Но без них предприятие просто могло остановиться. Хороший снабженец был для директора на вес золота. Кроме штатных, своих специалистов, не могли не появиться и «свободные художники». Люди, досконально знающие, как работает система, и предлагающие свои услуги по выбиванию нужных ресурсов. Марк Шерман был одним из них.

Глава VIII Советским трейдер

В октябре 1980 года в кабинет к товарищу Митрофанову, зам гендиректора Магнитогорского металлургического комбината (знаменитой «Магнитки»), зачастил невысокого роста плотный, крепко сбитый пожилой мужчина. Одет он был в помятый, затертый на локтях серый пиджак с небрежно завязанным галстуком. Но держался самостоятельно. Всякий раз Митрофанов, отложив все дела, принимал, судя по всему, важного посетителя. Всем, кто часами просиживал в приемной, ожидая аудиенции, приходилось лишь провожать «счастливца» взглядами.

Но попробовал бы Митрофанов не принять. Комбинат задыхался от нехватки вагонов. На подъездных путях «Магнитки» в сутки простаивало до 20 000 железнодорожных платформ. Перед тем как грузить на них металл, вагоны надо было чинить. Чтобы починить, требовался лес. А вот леса-то и не было. Лес обещал достать тот самый человек в мятом костюме. Это был Марк Шерман.

1

Доску он достал – около 3000 кубометров. Это, конечно, не закрыло всех потребностей комбината, но позволило пережить очередное обострение вагонного кризиса. Не появись вовремя Шерман, дело могло закончиться для начальства комбината печально – 26 октября на предприятие пожаловал куратор из ЦК КПСС товарищ Кириленко. Как раз по поводу срыва выполнения плана отгрузок. Если бы работу не удалось наладить к его приезду, кое-кому пришлось бы распрощаться со своей должностью.

Но как так получилось? Легендарная «Магнитка» – один из флагманов советской индустрии, предприятие с десятком тысяч сотрудников и мощным плановым отделом, – оказалась бессильной. А к тому времени инвалид и безработный Марк Шерман смог?

Всех обстоятельств дела сейчас, наверное, уже не восстановить. Но если упрощать, то схема была такова. Шерман договорился с Митрофановым на поставку с «Магнитки» так называемой «катанки», мягкой толстой проволоки. Для тех времен – очень ценная вещь, ею увязывали «пакеты» досок, перевозившихся по железной дороге. Она использовалась на стройках, на лесоповале, при сплаве плотов по рекам, на промышленных производствах. И являлась предметом острого дефицита.

Шерман же, как он сам об этом пишет, получил на меткомбинате кредит доверия. На практике это означало – по просьбе Шермана комбинат в любое время и любому адресату отгружал катанку. Остается, правда, вопрос, откуда бралась эта лишняя проволока у самого комбината? Ответ очевиден – за счет сверхлимитного производства. О том, как такое было возможно – читайте в предыдущей главе.

Но вернемся к Шерману. Имея в кармане такой ресурс, он ехал на лесодеревообрабатывающие комбинаты – ЛДК. Там предлагал поставить дефицитную проволоку в обмен на лес. Руководство комбината хваталось за возможность достать ценный материал. Шерман подписывал с ним договор на взаимообмен и приступал к следующей стадии операции – поиску железнодорожных вагонов.

Заковыка была в том, что у каждого предприятия – свой лимит на вагоны. Он формировался, исходя из производственного плана. И даже в этих рамках вагоны приходилось «выбивать» у железной дороги. Естественно, запасные, сверхлимитные вагоны у железнодорожников имелись – как раз на случай если кто план перевыполнит. Были они и у некоторых крупных предприятий, снабженцы которых ухитрялись правильно договориться с МПС. Но их надо было сперва найти, а потом взять себе.

Шерман вступал в эту игру. У него была катанка. У него был лес, который ему обещали в обмен на катанку. И у него были связи – в красноярском, западносибирском и южно-уральском управлениях железных дорог. Там он и добывал вагоны. Как это называлось на сленге советских снабженцев – «за встречное снабжение». Катанка отправлялась на лесоперерабатывающий комбинат, в обратном направлении – необходимая для Магнитки доска.

Почему этого не могли сделать заводские снабженцы? Наверное, могли. Но они сидели за своими столами в теплом помещении, получали 140 рублей в месяц. Им было важно выполнить план, то есть написать бумажку, что план выполнен. Ехать за тысячи километров, о чем-то тереть с незнакомыми и неприятными людьми?

Зачем? Чтобы этим заниматься, нужен талант, страсть, неумение жить по-другому. Нужно быть предпринимателем. Шерман им был.

2

Свой первый срок он получил в 1950 году. Ялтинский прокурор Жукова и судья Миграхи дали 17-летнему парню 10 лет. Статья – хищение государственного имущества в составе организованной группы (шайки). В 1953 году судимость была снята и погашена. Второй срок – семь лет колонии – Шерман получил в 1971 году. Обвинение все то же – хищение государственного имущества в крупных размерах. Вышел из тюрьмы в 1974 году, условно-досрочно.

Характерная деталь – практически сразу устроился на работу заместителем генерального директора по снабжению объединения «Курганоблобувьсбыт». Я же ведь говорил где-то выше, что хваткие снабженцы, пусть и со «сроком», в СССР были на вес золота.

Вскоре у Шермана был диагностирован рак. Дали первую группу инвалидности. Нет худа без добра – можно было официально не работать и не попасть при этом под статью о тунеядстве. За те три года, что оставались Шерману до следующей посадки, он сумел развернуться по-настоящему.

На сибирские лесоперерабатывающие предприятия Шерман поставлял не только катанку. С заводов на Урале и в Поволжье он тащил кабель. С Челябинского трубопрокатного завода – трубы. С курганского комбината «Синтез» – полиэтилен. Металлический трос из Белореченска. Три вагона ламп с расположенного в

Саранске завода. Стальной прокат, провода, грузовики, трактора… Шерман стал заметной фигурой для всей Сибири и северной части Казахстана. Ключевым элементом в системе, выстроенной Шерманом, было несколько десятков совхозов южных областей Сибири и прилегающих к ним регионов Казахстана.

...

Зная о возможности поставки некондиционного пиломатериала Лесосибирским и Новоенисейским лесодеревообрабатывающими комбинатами Красноярского края, Шерман с [Николаем] Шириным разъезжали по совхозам Курганской, Кустанайской, Тургайской областей и, пользуясь тем, что эти хозяйства остро нуждались в стройматериалах, предлагали свои услуги по заключению договоров на поставку совхозам леса из вышеназванных лесодеревообрабатывающих комбинатов с оплатой его по безналичному расчету.

Приговор Кустанайского областного суда от 23 июня 1983 года по делу Марка Шермана

Что же, так оно и было. Только выражение «остро нуждались» не вполне точно описывает ситуацию с поставками пиломатериалов для расположенных в степной зоне сельхозпредприятий. Леса у них просто не было, заготовить его было негде. А доска нужна была катастрофически.

И тут появлялся Шерман. В мае 1979-го к зданию конторы совхоза «Утятский» (Кетовский район Курганской области) подкатили белые «Жигули». Из машины вылезли Шерман и его водитель Николай Ширин. Поднялись на крыльцо здания и, скрипя рассохшимися половицами, направились в кабинет директора. Михаил Юдицкий, давний знакомец и приятель детства Шермана, визиту старого друга обрадовался. Освободил стол, достал бутылку, крикнул в коридор, чтобы принесли чем закусить.

Повспоминав общих знакомых, Шерман довольно быстро перешел к делу, вкратце рассказал Юдицкому о своих возможностях по добыче пиломатерилов. Юдицкий чуть не поперхнулся, заедая очередную стопку. То, что предлагал Шерман, было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Недостроенный коровник, столовая, несколько жилых домов – лес нужен был, что называется, «кровь из носу». И тут приезжает человек и спокойно говорит – все можно достать.

Как? Схема такова – совхоз поставляет на лесокомбинаты необходимые ЛДК товары, а в обмен получает лес. При этом товары можно поставлять не только из числа того, что у совхоза есть фактически на данный момент. Задействовать можно то, что предприятие должно получить по «фондам». Но еще не получило. «Выбиванием» этих «фондов» Шерман займется сам, и необходимые товары (трактора, металл, оборудование) уйдут прямо на ЛДК, минуя совхоз.

Шерман просил лишь заплатить за организацию схемы. И просил относительно недорого – что-то около 1000 рублей. Эти деньги он в тот же день получил в кассе совхоза. Основание – выписанные ему липовые накладные для заготовки и последующей распиловки леса. Вроде бы как полученные деньги Шерман должен отдать бригаде лесорубов. Но всем участникам операции понятно – никаких лесорубов не будет. А деньги возьмет себе за хлопоты Шерман.

Приехав на лесокомбинат, Шерман заключает от имени совхоза договор на встречную товарную поставку – ту же катанку, электролампы, автомобильную технику или тяжелые трактора. Тарифы? К примеру, грузовик «ЗИЛ-130» стоил 150–200 кубометров доски. Или 4 крытых железнодорожных вагона, заполненных пиломатериалами. Совхозы, в которые советское государство в начале 80-х годов все вливало и вливало фонды, по многим товарным позициям буквально купались в изобилии. Теперь благодаря Шерману они могли часть этих товаров обменять на то, что им действительно было нужно.

3

Первые несколько операций Шерман прокрутил со знакомыми директорами. Затем, когда слухи о человеке, который может достать дефицитную доску, распространились достаточно широко, на «трейдера» стали выходить и люди со стороны. Шерман встречался с ними у себя на квартире. Здесь в самой маленькой из трех комнат он оборудовал кабинет. Тут же принимал деньги. Обычно люди их приносили уже с собой – в банковских пачках. Кто платил тысячу рублей, кто пять, кто шесть. Большей частью платежи оформлялись как наряды на рубку леса.

Всего Шерман заработал за три года активных операций около 90 000 рублей. Или в среднем по 2500 рублей в месяц. Но он их именно заработал. Ведь после того как деньги были получены, за них надо было проделать адову работу. Начать с того, что требовалось быть все время в разъездах. В месяц Шерман накручивал тысяч по двадцать километров по дорогам Сибири и Казахстана. Ему пришлось раскошелиться на транспорт – подержанные «Жигули» четвертой модели и новенькую «Ниву».

Подписав договор на поставку леса в совхозе, Шерман садился в свою «Ниву» и ехал из Кургана в Красноярский край, в Лесосибирск, на ЛДК. Завизировав бумажки там, отправлялся в краевую столицу – это еще 400 километров. Там оформлял наряды на отгрузку леса в головном тресте. Оттуда – обратно в Лесосибирск.

Получив наряды, ЛДК мог начинать погрузку. Но сначала ему нужно было подогнать вагоны. Значит, нужно ехать на узловую станцию, там брать вагоны, лимит на которые уже «выбит». Со станции обратно на комбинат – следить, чтобы выгоны загрузили именно тем, чем нужно. А не гнилью и обрезками доски. Проконтролировать, чтобы вагон был загружен полностью. Все 50 кубов и все нужного сорта: 25 кубов «тридцатки» (доска толщиной 30 мм), 20 кубов – «сороковка» и 5 кубов бруса. Именно то, что заказывал совхоз.

Груженые вагоны шли обратно на станцию, на «горку». Там формировался состав, на отправку потребителям. Когда вагоны уходили, Шерман мчался на телеграф – отбить телеграмму заказчику, чтобы ждали. Ведь от казахских совхозов, например, до станции назначения – еще километров 700. Пока не подгонят «КамАЗы», вагоны с лесом будут стоять. Каждый день простоя убивает шансы получить лимит на вагоны в следующий раз.

Станция, почта, телеграф, комбинат… Это в городе все рядом. Пешком дойти. В степях и тайге, где мотался Шерман, дорога занимает бесконечные часы, а то и сутки. Сезонные дороги – лежневки, практически непролазные летом. Тучи мошкары. Осыпи в Саянских горах.

Зимой – мороз минус сорок, и надо за ночь три-четыре раза выйти прогреть мотор, а то утром не заведется. А в пять утра на комбинат. Затем – на грузовую площадку. Затем – на станцию. Изо дня в день. Из недели в неделю. Жизнь за рулем. Мозоли от «баранки» у Шермана сошли только в колонии, лет через пять после вынесения приговора.

...

«…В тайге раз «летал». В Саянах, в Кемеровской области. На «Ниве». Долго летел. Сам машину направил – и прыгнул. Выхода не было…

Впереди шел «КамАЗ». Прилично топил, километров сто с лишним. За ним аж вьюном снег завивает. А я давай его обходить. У меня где-то 140 км в час было. 5,5 тысячи оборотов на тахометре. Там был левый поворот. Достаточно плавный. Градусов 65–70.

Хожу я за рулем крепко. Расстояния же покрывать надо, а если держать 80–90 км в час, то сколько будешь еще «пилить» до Хабаровска, скажем? Так что скорость надо держать максимальную. Обхожу я этого «дальнобойщика». Глянули друг на друга. Я ему еще подмигнул. А вперед-то как посмотрел…. Встречно прут в лоб «КамАЗы»… Уж сколько не знаю. Колонна. Хвост за хвостом. Тормозить? Боже тебя упаси! Закрутит, в такую «кашу» попадешь. Беда.

Ну дальнобойщики это знают. На стоянках мы всегда вместе отдыхаем. «Посидим», у кого что есть. Я вот всегда маринованное мясо в термосах имел, на вине, на уксусе, для шашлыков. У кого-то водочка всегда. Одним словом, знаем мы друг друга. А этот парень – незнакомый. Глаза его, вижу, от страха округлились. Я переключаюсь на третью, на вторую. На спидометре 80! 50! Завожу вправо и… Смотрю, стоп-сигнал у него красный! Все… Иду ему под кузов.

Мгновенно принимаю решение: руль влево! И прыгаю вниз. А там – макушки елей только видно. Метров 50–60. А может, и больше. Дальше считаю только, сколько раз перевернулся. 13! Счастливое число… Снизу встал на колеса. Глянул наверх – все шофера стоят на обочине. Смотрят на меня, стало быть.

Тогда дуги спасли. Под крышу дополнительные трубы дюймовые подвожу. У нас тут автобусный парк, там по блату и делают…»

«Записки советского брокера», Марк Шерман

4

Хотя, конечно, только лишь длинными перегонами по плохим дорогам сложности бизнеса Шермана не ограничивались. Представьте себе – таежная станция. Погрузкой вагонов занимаются зэки и вчерашние зэки. Что им надо от жизни? В большинстве своем – денег и водки. Они загрузили плановые вагоны. Все! Как их заставить делать то, что они делать не обязаны? Это задачка посложнее, чем удержать машину на скользком зимнике.

У Шермана были методы. Он знал, кто главный на станции на самом деле. Это не начальник. Не его зам по сбыту. И не администрация местного исправительно-трудового учреждения. Это учетчица Мария Конова, или, как называет ее Шерман в своих воспоминаниях, «Маша, рубщица кубатуры в вагонах».

Так вот в руках этой Маши, тетки лет сорока пяти, был самый мощный инструмент воздействия на местную публику – учет отгруженного бригадами грузчиков леса. Маша могла посчитать «правильно», а могла и пересчитать в «неправильную» для бригады сторону. Говорила она с контингентом на одном языке. Захочет – мертвого поднимет. С ней и надо общаться по всем вопросам.

А как общаться? Денег не предложишь – на таком месте и с таким опытом, все деньги уже собраны. Надо выстроить отношения. Шерману удавалось. Другие, кто, соблазнившись «легкими» деньгами, из того же Казахстана приезжал работать от совхозов по той же схеме, ничего, кроме мордобития не добились.

Сеть, выстроенная Шерманом, работала без сбоев до самого его ареста. Не помешал даже крупный пожар, произошедший на Лесосибирском ЛДК. Выгорела половина предприятия, но именно благодаря Шерману, оперативно наладившему поставки материалов, необходимых для восстановления комбината, предприятие смогло быстро оправиться. Однако в декабре 1981 года Шерман был арестован.

Свою деятельность он вел, не слишком-то и скрываясь. В дневнике Шерман пишет, что заняться снабженческими операциями в Курганской области его пригласило тогдашнее руководство обкома. А оно действовало в духе решений очередного пленума ЦК КПСС, где Леонид Брежнев призвал директоров совхозов и председателей колхозов «проявить самостоятельность и инициативу на местах». Некоторые проявили. А спустя три года, на ноябрьском пленуме 1982-го был поставлен ребром уже другой вопрос – «о восстановлении народного хозяйства в стране» и о закручивании гаек в этой связи.

Руководство в Курганском обкоме сменилось, начались большие «чистки». С десяток руководителей предприятий и областных учреждений приговорили к серьезным срокам. Пришли и за Шерманом. Он был арестован в своей квартире, той самой, где принимал деньги от «ходоков» из совхозов. Из 90 000 рублей, уплаченных за организацию поставок, которые позже следствие назвало похищенными, половина была потрачена. На них Шерман купил две машины, которые за три года постоянных разъездов успел основательно «убить». Деньги ушли на бензин, оплату гостиниц, организацию «столов» и выпивки с нужными людьми. Наконец, Шерман, уже серьезно больной, много денег тратил на покупку дорогих лекарств – мумие, женьшеня. Оплачивал экзотическое по тем временам лечение иглотерапией и гомеопатию. Взыскать в счет возмещения ущерба с Шермана удалось около 45 000 рублей.

Каков был масштаб деятельности Шермана? На этот вопрос есть вполне определенный ответ. В конце 80-х годов, когда частное предпринимательство было в СССР вновь разрешено, а те преступления, которые совершил Шерман, перестали быть таковыми, он вместе со своим адвокатом бомбардировал инстанции просьбами о пересмотре приговора. В этих материалах есть и скрупулезный перечень товаров, поставленных «трейдером» на сибирские лесокомбинаты. Всего при его посредничестве с Лесосибирского и Енисейского комбинатов в совхозы Курганской, Кустанайской и Тургайской области было отгружено около 40 вагонов леса – обрезной доски, горбыля, бруса, шпал. Встречные поставки составили около 120 тонн проволоки-катанки, 60 тонн троса, 120 тонн трубы, три вагона электроламп, десятки единиц техники.

5

Показательно, что никто из участников операций претензий к Шерману не имел. Достаточно почитать свидетельские показания на суде, состоявшемся в июне 1983 года.

...

Герасимов, директор совхоза «Ершовский» (Курганская область)

У нас не было другого выхода, поэтому мы и шли на нарушение финансовой дисциплины. Никаких фондов и нарядов у нас не было, поэтому мы и обращались к Шерману. Претензий к Шерману совхоз не имеет. Весь лес ушел на хозяйственные нужды. Лес нам нужен и сейчас «позарез».

Комяков, директор совхоза «Маяк» (Курганская область)

Мы просили Шермана помочь, так как знали, что он поставляет лес другим совхозам.

Деньги – 6000 рублей, я распорядился выдать для поставки пиломатериалов.

Прорабу Иванову я говорил, что деньги надо платить Шерману, когда лес пойдет. На таких же условиях договаривался и прораб Чудинов.

Шерман нам никогда не говорил, что он представитель с ЛДК и что там у него есть бригады.

Об его связях я знал. Он говорил, что поможет нам все сделать сам, и поставил за нас электролампочки.
Мы знаем, что пиломатериал к нам не идет, потому что органы следствия наложили арест на договора его поставки.
Дорошко, директор совхоза имени Козлова (Курганская область)

Совхоз очень большой. Требуется очень много строить. Требуется очень много пиломатериала. Вот почему мы с Шерманом и договорились.

Ранее мы занимались заготовкой леса, и порядок его заготовки знаем. Фондов на лес у нас не было. Шерман говорил, что в этом поможет.
Польза от его поставок пиломатериалов большая. Претензий к Шерману не имеем. Вот только за то, что недопоставил пиломатериал (все незавершенные поставки были прекращены в конце 1981 года по решению следствия. – М.К.).
Кузнецов, директор совхоза «Первая семилетка» (Кустанайская область)

Я уже знал, что Шерман и Ширин работают у Дорошко. Звонил тому. Он сказал, что надежные ребята. Поэтому я решил поступить таким же образом. Ведь лес нам нужен был позарез. Никаких разговоров о бригадах не было. Решили, что деньги надо выдать по расходному ордеру Ширину. 7000 рублей.
Был совместный договор, что для начала работ по поставке пиломатериалов требуются деньги, поэтому и выдали 7000 рублей. Никаким представителям ЛДК они не представлялись. Шерман говорил, что у него там есть связи. Знаю, что мы должны были поставить катанку. Но ее за нас поставил Шерман. Претензий к Шерману совхоз не имеет. Шерман нас не обманул. Прибыль совхоз получил от его пиломатериалов немалую.
Ващенко, директор совхоза «Шоптыкольский» (Кустанайская область) Привез Шермана в совхоз мой зам Копылов. В разговоре выяснилось, что Шерман имеет возможность помочь в поставке пиломатериала. О бригадах никакого разговора не было. О порядке заготовки леса «на корню» я знал. Мы и сейчас ведем заготовку лесодревесины законным путем. В этом случае мы сознательно шли на нарушение, так как нам нужен был пиломатериал. Я знал, что такие же договоры уже заключали и другие совхозы. Весь полученный пиломатериал ушел на хозяйственные нужды. И лично я претензий к Шерману не имею.

Фомин, директор совхоза им. К. Маркса (Кустанайская область)

В настоящее время и ранее мы занимались заготовкой леса в Тюмени, поэтому порядок заготовки леса я знал.
Фондов у нас никаких не было, а лес нужен был. Вот мы и пошли на нарушения. Пиломатериал весь ушел в хозяйство. Претензии мы имеем лишь на то, что недопоставлен лес. Нам сказали, что ОБХСС наложил арест.
Одинцов, председатель колхоза им. Ломоносова (Курганская область)

Меня с Шерманом познакомил мой знакомый Стражков. Шермана он никак не представил. Предложил свои услуги по поставке пиломатериала. Оговорили цену – 600 рублей за вагон. Шерман говорил о трубах, которые надо поставить на ЛДК. Но сказал, что за колхоз он трубы достанет сам. У нас фондов на лес, на вагоны не было. Шерман говорил, что он имеет связи, что наряды достанет.

Нас не интересовало, как это сделает Шерман. Нам любой ценой нужен был пиломатериал. Нам пиломатериала было поставлено еще больше. Шесть вагонов вместо четырех. Нас Шерман не обманул.
Я так считаю и так тогда понял, что Шерман посредничает между нами и ЛДК. Ущерб мы возместили с прорабом Сивковым, поскольку нам сказали так в ОБХСС.
Копылов, прораб совхоза «Шоптыкольский» (Кустанайская область)

Да, мы знали, что они – Шерман и Ширин – поставляют пиломатериалы в другие совхозы. Узнали от Дорошко (директора другого совхоза в Курганской области. – М.К.). Директор моего совхоза «Шоптыкольский» послал меня к ним.

Мы уже знали, что они поставляют лес по 12 рублей за куб сверх инкассо. Такой разговор был и с Дорошко, то есть он нам сказал об условиях поставки.

Хотя мы в штат приняли Ширина, но директор распорядился деньги в сумме 8000 рублей отдать Шерману, так как мы чувствовали, что Шерман главный, и мы ему полностью доверяли. По взаимной договоренности и по распоряжению директора сдал на ЛДК трактор К-700 в аренду. А как будут поступать пиломатериалы – нас это не касалось.

Действительно, мы оформили документы сразу под сумму подотчета, а пиломатериалы пошли потом.

Никаких у них бригад не было. Просто они занимались поставкой леса. Фондов у нас не было. Они и фонды «пробили» на лес и на вагоны.

Были случаи, когда лес шел плохой. Мы обращались к Шерману. И дело налаживалось, далее лес шел хороший.
Я считаю, что Шерман нас ни в чем не обманул. Лес он поставил, но не весь. Мы знаем, что на договоры был наложен арест.
Иванов, прораб совхоза «Маяк» (Курганская область)

Вся договоренность о поставке пиломатериала шла через инженера Кетовского Управления сельского хозяйства Варламова. Он нас познакомил с Шерманом.

Когда мы поехали к нему домой, то Шерман нам сказал, что за 10 вагонов пиломатериалов нужно 6000 рублей. Мне дали под отчет эту сумму. Директор совхоза «Вишневский» своему прорабу Чудинову дал такое же указание, то есть договориться о поставке леса и уплатить деньги в сумме 6000 рублей Шерману.

Деньги мы с Чудиновым отдали по 5000 рублей. Я не видел, как он их отдавал Шерману. Это со слов Чудинова. По 1000 рублей мы оставили на расходы на проезд, питание, платили за гостиницу, другие расходы.

Нет, у нас никаких фондов не было. Всего это для нас добивался Шерман. Как он уже это делал, нас не интересовало. Нам нужен был пиломатериал.

Потом нам сказали, что наложили аресты на все договоры, и что сам Шерман тоже арестован. Пиломатериал к нам не поступил.

Никаких разговоров с Шерманом о том, что он является представителем ЛДК и что там у него есть бригады – не было.
Он говорил, что у него там есть связи, и он нам поможет в поставке пиломатериала. Вот почему ему и были выданы деньги.
Чудинов, прораб совхоза «Вишневский» (Курганская область)

Я ездил в Кетовское управлении сельского хозяйства и спросил у инженера Варламова о поставке леса. Он мне, помнится, посоветовал обратиться к Шерману.

На квартире Шерман нам с Ивановым сказал, что надо за вагон пиломатериала платить по 600 рублей, за 10 вагонов – 6000 рублей. Я обо всем доложил директору, и он дал указание деньги Шерману уплатить и ехать с ним в Красноярский край. Деньги я отдал Шерману, и он еще говорил, что для заключения договора поставки пиломатериала надо поставить на ЛДК электролампочки. Но это он возьмет на себя.

Часть денег – 1000 рублей, я взял себе на все другие расходы. Купили два колеса для машины Шермана, колеса все уже износились. В дороге покупали запчасти, бензин. В общем, 1000 рублей ушла на все расходы по дороге.

Говорил ли Шерман, что он представитель ЛДК? Нет, такого разговора вообще не велось. О бригадах тоже. Он говорил, что у него есть связи и он поможет. У нас не было никаких фондов, поэтому мы и обратились к Шерману. Он добился фондов. Заключил договора. Но лес не пошел, так как потом органы милиции наложили аресты на договоры поставки и Шермана тоже арестовали.

По договоренности с директором мы составили фиктивные наряды и ведомости, чтобы покрыть мой подотчет.

На мой взгляд, Шерман во всех этих операциях выполнял роль посредника. Знаю, что электролампочки за нас на ЛДК Шерман поставил. Как это он сделал – мы не знаем.
Из протокола заседания Кустанайского областного суда по делу Марка Шермана, июнь 1983 года

Таких показаний в деле Шермана – десятки! И нет ни одного, где свидетели бы утверждали о хищениях средств Шерманом, о невыполнении им своих обязательств. Все, на что Шерман «подписался» – было сделано. А если лес в итоге не пришел – то лишь по вине органов, заморозивших все операции.

Оспорить этот факт не смогли даже прокуроры – в приговоре Шермана черным по белому написано: поставки были осуществлены, хозяйства извлекли из деятельности Шермана пользу. Но вот то, что эта полезная деятельность должна быть вознаграждена – это для советского суда было неприемлемо. «Гонорары» Шермана за организацию поставок были квалифицированы как хищения государственных и общественных средств в особо крупных размерах с использованием поддельных документов.

«Документы» – это липовые наряды, которые выписывались совхозами-колхозами на якобы существовавшие бригады лесорубов, которые должны были заготавливать лес. С точки зрения сегодняшнего дня, это были типичные операции по обналичиванию. Чтобы заплатить Шерману, нужны были наличные. Вот в совхозах их и получали по своим же состряпанным на коленке документам. При чем здесь сам Шерман?

6

Вопрос риторический. Как пишет сам «трейдер», «было принято решение меня посадить». А как же все те, кто создавал инфраструктуру для его деятельности? Сотрудники местных райкомов и районных управлений сельского хозяйства? Директора и председатели совхозов-колхозов? Если преступной является схема сама по себе, значит, надо сажать всех участников. Не так ли? Вовсе нет.

...

Крутили, лепили… С допросами, со свидетелями, протоколами. Ничего не получается по закону. Если привлечь Шермана как посредника, надо директоров [совхозов] и прочих примазывать. Ведь все эти липовые документы на оплату мертвых душ (вальщиков леса), на которые списывались расходы на разъезды, оказались написаны не рукой Шермана. Ну что за следствие! Срок содержания под стражей истекает, а судья требует проведения новых экспертиз. Сплошные беды и неувязки… Многократно пытались направить следствие в «законное русло», то есть арестовать всех причастных руководителей. Но тут обком закусил удила: судить одного Шермана! Как? Вы юристы, вы и решайте!!

«Записки советского брокера», Марк Шерман

Дело ограничилось Шерманом, Шириным и парой прорабов. Их посадили. Шерману дали 14 лет колонии. Но изменилась ли система? Вряд ли. Все так же у совхозов не было доски и бруса. И все так же находились люди, обеспечивавшие ее поставку. Просто фамилия нового «трейдера» была не Шерман. И пригласил его «заняться МТС области» уже новый первый секретарь обкома.

По-другому быть просто не могло. Официальная распределительная система не справлялась со своими функциями. Образовавшиеся «пустоты» заполняли предприимчивые люди. Неформальные связи между госпредприятиями и организация «внеплановых» товарных потоков между ними были действительно массовым явлением. Равно как массовыми были и «посадки» такого рода предпринимателей, как Марк Шерман.

...

Официальная распределительная система не справлялась со своими функциями. Образовавшиеся «пустоты» заполняли предприимчивые люди.

В середине 60-х был осужден Борис Фельшин, обвиненный в «коммерческой деятельности по поставке спирта организациям и предприятиям». В 1970-м срок получил Владимир Андрушко, который, как и Шерман, занимался поставками леса, правда, на Украине.

В конце 70-х был арестован и отсидел несколько лет в лагерях Сергей Демурчан, строивший схемы снабжения лесом и цементом предприятий Алтайского края. Выйдя на свободу, он вновь принялся за знакомое дело. И вновь получил срок. Как значилось в приговоре – занимался «коммерческим посредничеством» и «необоснованно обогатился на 22 000 рублей». И таких историй десятки, если не сотни.

...

Теперь частная собственность разрешена. Про нетрудовые доходы власти помалкивают. Но расклад остается все тот же – предприниматель в подчиненном положении, чиновник – командует.

Но кроме констатации того факта, что без оборотистого частника не могла обходиться даже насквозь государственная советская экономика, важно и другое. Была проблема с лесом – Шерману дали возможность ее решать и зарабатывать на этом на жизнь. Но власть сменилась – и «трейдеру» указали его настоящее место. В колонии. Что изменилось с тех пор? Многое, но главное осталось неизменным.

Да, теперь частная собственность разрешена. Про нетрудовые доходы власти помалкивают. Но расклад остается все тот же – предприниматель в подчиненном положении, чиновник – командует. Зарабатывать могут только «свои» бизнесмены. А те, кто хочет и может быть самостоятельным – как Ходорковский, – в Краснокаменск! Варежки шить!

Но отчего это важно? В конце концов, что Шерман, что Ходорковский, да и все остальные – они отнюдь не ангелы. Они жесткие, циничные… Многое из того, что они делали, находится в противоречии с общественной моралью. Не укради, не обмани – это далеко не про них. Зачем сочувствовать сильным и богатым? Ах, они упали с высоты на землю. Были богаты, а стали бедны. Ну что ж… Бывает. А кто посочувствует миллионам их сограждан, живущих в нищете? Как при советской власти жили, так и сегодня живут, в России?

Соглашусь, это все так. Но, похоже, без них, без богатых и предприимчивых, эти миллионы бедных так бедными и останутся. Построить что-то, что может приносить пользу всему обществу, даст возможность развиваться и жить лучше, причем жить лучше сразу многим, сегодня может только высвобожденная частная инициатива. Достаточно посмотреть вокруг. За последние двадцать лет в России, как ни крути, выросло кое-что новое и полезное. И это новое вырастили отнюдь не государство и не чиновники. Скорее наоборот, они стремятся все это придушить.

Глава IX Торговая «мафия»

24 июня 2009 года в супермаркете «Перекресток» на Осеннем бульваре в Москве случился большой переполох. В магазин нанес молниеносный визит премьер-министр Владимир Путин. Он подошел к прилавку с колбасными изделиями. Сверился с некими привезенными с собой таблицами и заявил, что наценка достигает 52 процентов. Затем подошел к холодильнику со свежим мясом. Тут выяснилось, что свинина продается с наценкой 120 процентов. Путин назвал ее слишком высокой – такого, мол, нет ни в одной цивилизованной стране. Приехавший вместе с Путиным представитель компании X5Retail Group, которой принадлежит сеть «Перекресток», угодливо закивал – «Да, да! Завтра же снизим в два раза». Столь же стремительно Путин вместе с сопровождающими покинул магазин.

Премьер вернулся в Белый дом на совещание, посвященное разрабатываемому «Закону о торговле». Спустя пять месяцев этот документ был принят Госдумой и подписан президентом Дмитрием Медведевым.

Результат: у властей появилась возможность вводить предельные наценки на продаваемые в магазинах товары, торговым сетям навязаны бессмысленные правила взаимодействия с поставщиками. Введены также ограничения на открытие новых магазинов – торговым сетям запрещено занимать более 25 % на местных рынках.

Кто считает эти проценты? Какие такие муниципальные статистики? Что за предельные наценки и правила работы с поставщиками? Если отбросить шелуху, новый закон означал одно – развитие отрасли было поставлено под контроль государства, то есть чиновников.

...

Законодательные изменения 2010 года стали самым серьезным шагом по ограничению развития торговли в России с конца 80-х годов, когда было отменено наказание за спекуляцию.

Законодательные изменения 2010 года стали самым серьезным шагом по ограничению развития торговли в России с конца 80-х годов, когда было отменено наказание за спекуляцию. За тот период торговля в России, или как теперь модно называть – ритейл, прошел гигантский путь. От знаменитой «Лужи» – барахолки рядом со стадионом Лужники, до сетей Auchan и «Перекресток». Индустрия ритейла, пожалуй, одна из немногих отраслей современной российской экономики, выросших с нуля, не паразитируя на советском «наследии».

Ее главным двигателем развития был рынок, свободные цены. Конкуренция за покупателя. Теперь здесь, как и по многим другим направлениям, власти хотят отыграть назад. Чем они руководствуются? Мне, честно говоря, сложно это понять. Ведь очевидно, что рынок, частная инициатива – это единственный принцип, на котором может быть организован сложный и на самом деле очень уязвимый бизнес сетевой торговли.

Почему этого не понимает власть? Может быть, все дело в том, что премьер Владимир Путин и его заместитель, давний знакомый еще по временам питерской мэрии, отвечающий за торговлю вице-премьер Владимир Зубков сформировались в то время, когда слова «торговец» и «продавец» были едва ли не ругательными? А спекуляция, то есть «перепродажа с целью извлечения прибыли», была уголовно наказуемым деянием (до семи лет тюремного заключения с конфискацией имущества согласно ст. 154 УК РСФСР)? Не знаю. У меня нет ответа на этот вопрос.

Но, в любом случае, тем, кто разрушает современную рыночную торговлю, загоняя ее в рамки государственного регулирования, полезно вспомнить, что собой представляла советская торговля. Когда на прилавках государственных магазинов было хоть шаром покати. А все товары, имеющие минимальную потребительскую ценность, продавались из-под полы и по блату.

...

Советские суды штамповали приговоры по статьям о хищениях в особо крупных размерах людям, энергия которых могла бы решить проблему снабжения населения продовольствием и потребительскими товарами еще в прошлом веке.

Привыкнув к сегодняшнему изобилию на прилавках, это сложно представить. Между тем все это было. Как были тысячи людей, которые промышляли бизнесом, паразитируя на уродливой и бессмысленной системе. Многих из них ждала тюрьма. Кого-то – «вышка». Советские суды признавали их расхитителями социалистической собственности, штамповали приговоры по статьям о хищениях в особо крупных размерах. Но это все были люди, энергия которых, не будь она бессмысленно растрачена, могла бы решить проблему снабжения населения продовольствием и потребительскими товарами еще в прошлом веке.

1

Но хватит патетики. Начнем с конкретного случая. С хрестоматийной истории. 60-е годы прошлого века. Небольшой городок Сенаки в Западной Грузии, недалеко от Кутаиси. Центр города. Площадь, на которой располагается местный базар. В первых этажах домов, выходящих на площадь, и в отдельных киосках – с десяток магазинов и магазинчиков. Там продаются одежда, продукты, книжки, бижутерия и прочее. Рядом – несколько ресторанов. Формально все это государственное. Все товары, которые там продаются, государственные и торговля идет по установленным государством ценам. Зарплата продавцов тоже фиксирована в соответствии с утвержденной государством тарифной сеткой.

Естественно, это зарплата нищенская, и на нее прожить невозможно. Все, кто работает в магазинах в центре Сенаки, делают возможное и невозможное, чтобы ее увеличить. Как?

Колхозники, например, воруют с полей урожай и продают его на рынке, вместо того, чтобы сдавать государству по фиксированным ценам. Рыночные, или в данном случае «базарные», цены в несколько раз превосходят цены в государственных магазинах. Зато на рынке продукты есть, а в магазинах их нет. Продавая товар по высокой цене, торговцы на базаре отстегивают заметную часть своей прибыли администрации рынка и местной милиции, чтобы те закрывали глаза на нелегальное происхождение товара. Передача этих платежей, или лучше сказать взяток, происходит как в денежной форме, так и в натуральной – продаваемыми товарами.

В расположенных рядом государственных магазинах происходит примерно то же самое. Товары продаются по ценам в несколько раз выше, чем официально установлено. Продавцы просто заменяют этикетки на товарах и выставляют их на витрину по новой цене, в 2–3 выше той, что назначена вышестоящей торговой организацией. Естественно, получаемую прибыль они кладут себе в карман далеко не полностью. Большая часть уходит директору магазина. Тот передает торговым инспекторам из отдела торговли местного райисполкома, а также прочим проверяющим – милиции и местному ОБХСС.

Таким образом формируется устойчивая и жизнеспособная система, «торговый кластер», цементирующим началом которого является коррупция, пронизывающая сообщество сверху донизу. Даниэль Леви, эмигрант из Грузии, научный сотрудник университета Bar-Ilan в Израиле, посвятил анализу функционирования такого рода псевдорыночных структур целое исследование. Его ценность прежде всего в том, что Леви выступает не только в роли наблюдателя и исследователя, но и непосредственного участника описываемых процессов. Его старшие братья как раз и работали теми самыми сотрудниками государственных магазинов, которые переклеивали ценники на товарах.

Как пишет Леви, вздувание цен в розничных магазинах по сравнению с официально утвержденным уровнем носило в Грузии (или скажем так, по крайней мере – в Грузии) тотальный характер. Благо тому были объективные предпосылки. Взять хотя бы происхождение товаров. Большая их часть, продаваемая через государственную торговую сеть, были отечественными, произведенными в СССР Меньшая часть – импорт восточно-европейского происхождения (из Болгарии, Венгрии, ГДР, Польши и т. д.). Импортное априори считалось лучшим. Однако ценники, которые на основе спущенных сверху нормативов утверждало управление торговли местного райисполкома, происхождение товара не учитывали.

Цены вообще имели очень отдаленное отношение к реальной стоимости товаров и степени его востребованности на потребительском рынке. И всегда были, как пишет Леви, ниже той цены, которую люди действительно были готовы платить за них. Это была та база, на которой строилась «игра».

На практике все происходило до безобразия примитивно. Приходила партия рубашек. На них – этикетки с назначенной ценой. Там же – дата и место производства, состав, инструкция по использованию (условия стирки, глажки и т. п.). То есть просто отодрать ценник нельзя. Его надо заменить.

...

Цены имели очень отдаленное отношение к реальной стоимости товаров и степени его востребованности на потребительском рынке.

Леви со своими братьями аккуратно отпарывали ценники с официальной ценой.

В местной государственной (как и все вокруг) типографии печатали новые этикетки (с датой, производителем и т. п.), пришивали их к рубашкам и уже с новой ценой выкладывали товар на прилавок. Вместо четырех рублей она теперь стоила 12, а то и все 16 рублей. Так происходило практически со всеми новыми вещами, поступавшими в магазин.

Естественно, с этим шла «борьба». Печатать в типографии ценник было запрещено. И естественно, ценники продолжали печататься. Разве что их цена включала «премию» за риск.

Интересный вопрос, как определялась стоимость взятки. Леви пишет, что как такового торга, в процессе которого бы и выяснялась точная сумма, не было. Стороны просто знали, какой размер взятки будет правильным. Это знание формировалось исходя из взаимодействия с контрагентами, постоянного общения с людьми, подвизающимися в той же сфере.

Система нелегальных продаж, прикрываемая системой взяток, успешно функционировала, поскольку каждый из ее участников в точности знал размер свой доли в доходе. Высокопоставленные чиновники, милиция, менеджмент на уровне магазинов и продавцы – все. Механизм распределения прибыли работал эффективно и мог адаптироваться к изменениям обстановки.

Доля семьи Леви, находившейся практически на самом нижнем этаже пирамиды, была в этих доходах невелика. Как он сам пишет, в среднем «наценка» к официальной цене составляла 200–300 %. Скажем, на рубашке с госценой в 4 рубля семья «зарабатывала» дополнительные 8 рублей. Но из них оставляла себе лишь один рубль, а семь рублей передавались директору магазина. Тот оставлял рубль себе, а остальные отдавал директору базара. На уровне администрации рынка оседали два-три рубля. Остальное отправлялось участковому милиционеру. Тот делился со своими дружками в местном райотделе внутренних дел.

2

Рассказ Леви о семейном бизнесе мог бы стать сценарием для фильма в стиле старого советского грузинского кино. Леви пишет – ему хоть и было около 8 лет, но он принимал непосредственное участие в процессе. По воскресеньям на рыночной площади Сенаки бурлила толпа народа. В эти дни перед магазином, где работали братья Леви, выставлялся стол размером три с половиной на полтора метра. На него выкладывались товары – стопки одежды, обувь, украшения.

Работа мальчика Даниэля заключалась в том, чтобы сидеть под столом и с помощью наборного штампа ставить на подошве обуви ту цену, которую брат объявлял покупателю. Обычно клиент, подойдя к столу, и заинтересовавшись обувью, видел пары либо очень маленького, либо слишком большого размера. Ценника на них не было. Покупатель осведомлялся – нет ли, скажем, 43-го размера? Брат Леви начинал рыться в коробках. Делал это достаточно долго и говорил – к сожалению, уже кончились. Покупатели, как правило, были готовы к такому ответу. И обычно продолжали настаивать, потому что знали, что «последняя», случайно оставшаяся пара обязательно «найдется». И естественно, она обнаруживалась. Долгие поиски нужны были прежде всего для того, чтобы понять, насколько покупатель платежеспособен и насколько он готов совершить покупку. Оценив эти факторы, старший брат принимал решение о цене, называл ее, а младший тут же ставил ее на обувь.

Или вот другой эпизод, с торговлей «левой» продукцией местной швейной фабрики. Сперва Леви организовали на фабрике официальную закупку товара. «Тестировали», насколько пользуется спросом вещь. Если народ покупал, допустим, те же футболки, то Леви заказывали швеям с фабрики дополнительные поставки. «Левый» товар производился тут же на фабрике из сэкономленного сырья и в официальной отчетности не отражался. Обходились эти футболки заметно дешевле официальных – по 1,5 рубля вместо трех. Продавались же все по той же, вздутой по сравнению с государственной цене, по 8 рублей. Естественно, при этом официально полученная с фабрики одежда отправлялась в подсобку магазина и оставалась нераспроданной.

Еще один способ заработка – создание искусственного товарного дефицита. Его Леви описывает на примере с резиновыми галошами. Этот вид обуви всегда был в дефиците, и на него существовал большой спрос. Особенно зимой, особенно со стороны местных крестьян. Завоз галош происходил 2–3 раза в году. Старший брат Даниэля обычно выкладывал на прилавок либо одну левую, либо одну правую галошу. И когда покупатели спрашивали, нет ли у вас, допустим, 5-го размера, обычно уверенно отвечал – «Закончились».

Если покупатель начинал настаивать и явно был готов заплатить гораздо больше официальной цены, брат Даниэля предлагал «вариант». Мол, у них в магазине галош не осталась, но если покупатель готов заплатить 2 рубля вот этому мальчику – и тыкал пальцем в своего младшего брата, то он готов сбегать в соседний магазин, где они, возможно, есть, и принести нужный размер. Но только там дорого, и стоят галоши рублей восемь, не меньше. Обычно покупатель, уже настроенный на покупку, соглашался. Естественно, галоши в «другом магазине» находились. И тогда на операции удавалось заработать не обычные 200–300 % к официальной цене, а все 500 %.

3

Наконец, едва ли не ключевой момент – взаимодействие с правоохранительными и контролирующими органами. Кроме регулярно передаваемых вверх по цепочке доходов от продажи каждой вещи в Сенаки с местных «бизнесменов» взимался и другой вид «налога». Упрощая, его можно было назвать «чрезвычайный взнос».

На практике это выглядело следующим образом: участковый или наряд из районного отделения милиции заходил в магазин, и, будучи в курсе нелегальной торговли по завышенным ценам, начинал искать товары с этими самыми завышенными ценами. Естественно, они находились. В это время, пока милиционеры копались в вещах, директор магазина и его сотрудники быстро собирали от 600 до 800 рублей – такая сумма считалась достаточной, и вручали их старшему наряда.

...

Кроме регулярно передаваемых вверх по цепочке доходов от продажи с местных «бизнесменов» взимался и другой вид «налога». Его можно было назвать «чрезвычайный взнос».

Другой механизм взимания ренты сверх обычных платежей заключался в том, что милиционеры договаривались с покупателем, который шел и приобретал что-то в магазине по завышенной цене. После этого он возвращался назад уже в сопровождении милиции, и проводилась очная ставка. В одном из таких случаев, брат Даниэля Леви, увидев покупателя, возвращающегося в сопровождении милиционера, просто сбежал из своего магазина. Милиционеры пытались его задержать, но он успел убежать с рыночной площади и спрятался у родственников в одной из соседних деревень.

К несчастью для семьи Леви, милиционер, который нагрянул в магазин, оказался одним из редких для Грузии того времени честным милиционером (это уже, пишет Леви, выглядело в Грузии 60-х годов шуткой). Его старшему брату пришлось скрываться несколько недель, пока не удалось договориться с начальником РОВД, который замял дело. Обошлось это отцу Леви в 1500 рублей. По тем временам – серьезные деньги.

В 1966 году, когда старшему брату Леви исполнилось 23 года, в магазин нагрянул с проверкой заместитель начальника райотдела милиции. После обыска он пригнал грузовик, в который загрузил все найденные в магазине товары и вывез их на милицейский склад, как вещественные доказательства. Брату Леви и еще нескольким сотрудникам удалось улизнуть в ходе обыска. Они попрятались у знакомых.

Брат взял билет на поезд и уехал на несколько дней к дяде, который жил в Сухуми. Вернулся он лишь когда «нужным» людям были переданы деньги и товар был возвращен. Как потом выяснилось, рейд в магазин был проведен по личной инициативе замначальника местной милиции в рамках ежегодной кампании по «сбору дополнительных доходов». Такого рода «наезды», как пишет Леви, происходили каждые 6-12 месяцев. Поборы, которые приходилось платить по их итогам, воспринимались как вполне адекватная часть «налогообложения».

...

Реальным смыслом проверок было не наведение порядка в нижестоящих подразделениях, а взимание дополнительной ренты.

Кроме милиции, Леви пишет еще об одном контролирующем органе – вышестоящей торговой организации, или «конторе». Раз в год ее представители приезжали в магазин с целью аудита товаров и торгового инвентаря. В дополнение к плановым проверкам проводились также внеплановые, неожиданные для магазина инспекции. Последние были особенно опасны – в магазине могли быть обнаружены нелегально закупленные товары и товары со вздутыми относительно официальных ценами. В течение этих проверок, которые длились обычно несколько дней, представители «конторы» проверяли записи, наличие чеков, сравнивали их с товарными остатками.

Впрочем, реальным смыслом этих проверок было не наведение порядка в нижестоящих подразделениях, а взимание дополнительной ренты. Именно так рассматривали цель своего приезда сами проверяющие. Они оставались в городе в течение двух-трех недель, проверяя одновременно с дюжину магазинов. В таких случаях деньги для проверяющих собирались коллективно, со всех магазинов, и затем через одного из уважаемых людей города, лично знакомого проверяющих, передавались им при встрече в гостинице или ресторане. Сумма могла составлять 10 000-20 000 рублей, и рассчитывалась как примерно 1000 рублей с магазина. Преподносилось это проверяющим как подарок, знак благодарности от городского «делового сообщества».

Получив подношение, проверяющие, конечно же, все равно оставляли в акте проверки записи о многочисленных нарушениях. Но они касались прежде всего недостачи денег, которую надо было восполнить. А такие тяжкие и уголовно-наказуемые нарушения, как продажа нелегально произведенного (ворованного) товара, завышение цен и т. п. оставались вне поля зрения проверяющих. На этом эпизоде Даниэль Леви свой анализ функционирования государственной торговли в Советской Грузии заканчивает.

Ценность его работы как научного исследования – вопрос спорный. На мой взгляд, она страдает излишней прямолинейностью и гипертрофированным вниманием к личном опыту автора. Но с точки зрения представления о том, как делались дела в сфере торговли в Закавказье и других южных регионах СССР в 60-70-е годы, – чтение познавательное. Несмотря на оптимистичное описание «похождений» братьев-торговцев, чувствуется, что ходили они, что называется, по краю. И, скорее всего, рано или поздно кто-то из семейства все-таки сел бы. Чего в реальности, впрочем, не произошло. В 1971 году семья эмигрировала в Израиль.

4

Но система, описанная Даниэлем Леви на примере коррумпированного «торгового кластера» в Сенаки, никуда не делась. Конечно, столь красочных деталей, как в Грузии, торговля из-под полы, допустим, в центральных областях России не имела.

Однако в своей основе принцип сохраняла все тот же.

Свободно купить в магазинах можно было лишь ограниченный перечень товаров первой необходимости – хлеб, молоко, крупы, мучные изделия, консервы. Все остальное представляло собой так называемый дефицит. Когда партия дефицита выбрасывалась на прилавки, товар тут же сметался потребителями. Дефицитом была модная одежда, бытовая техника, материалы для ремонта, обувь, фрукты, мясо, колбаса… Да практически все, без чего сегодня невозможно представить жизнь современного человека.

...

Решить проблему дефицита могло бы увеличение торговой цены на пользующиеся спросом товары. Однако такой подход отвергался по идеологическим соображениям.

Характерная деталь – решить проблему дефицита могло бы увеличение торговой цены на пользующиеся спросом товары до уровня равновесной. То есть такой, при которой количество покупателей, способных приобрести этот товар, соответствовало бы объему доступного к продаже товара. Однако такой подход отвергался по идеологическим соображениям. «Мне пришлось слышать в частной беседе от довольно крупного чиновника, занимающегося ценообразованием, такое объяснение наличия ряда дефицитных товаров, – пишет Арон Каценелинбойген. – Он считал, что наличие заниженных цен вызвано следующими политическими соображениями. Заниженные цены, по его мнению, позволяют создать у населения иллюзию доступности этих товаров, того, что в принципе человек с невысоким доходом может их купить – надо лишь выстоять очередь. В этом случае невозможность покупки без очереди обусловлена, мол, лишь временными трудностями, временной нехваткой товаров. По мере увеличения производства дефицитных товаров очереди будут сокращаться».

Ну а на практике существование дефицита порождало систему нелегальной продажи товаров через государственную торговую сеть. Механизмы могли быть самые разнообразные. Например, продавщица магазина сообщает знакомым, когда будет привезен дефицитный товар, – покупатель приезжает и покупает товар. Или вот, например, интересная форма – «отложить» товар. Дефицитная вещь убирается с витрины (прилавка), прячется от простых покупателей и продается нужным людям.

Сумма доплаты в таких случаях минимальна. Но весь секрет в том, чтобы найти подход к человеку, который «сидит» на дефиците. Надо подружиться с продавцом. Заинтересовать его. Постепенно вокруг продавца формируется проверенный контингент покупателей. Некоторые из них выступают при этом и в качестве спекулянтов, то есть перепродавцов товаров.

...

Система торговли в СССР мутировала в рассадник коррупции, внедрения худших из возможных поведенческих практик.

В такого рода схемы вовлечено подавляющее большинство продавцов. Ведь дефицитные товары есть практически во всех магазинах. И даже если пришедший в систему новый продавец, скажем, честная молодая девушка (что уже вызовет усмешку у тех, кто помнит времена «совка»), то к работе в «схеме» ее принудит заведующий отделом.

Ведь он должен получать от нее часть дохода от продажи дефицитных товаров. Потому что ему, в свою очередь, необходимо передать часть дохода директору магазина. Тому – в райторг и на базу, где, собственно, и выдают в сеть дефицитные товары. Ведь в следующий раз дефицит может быть отдан и другому магазину. В конце 1950-х годов, пишет Каценелинбойген, в СССР была вскрыта подобная цепочка, доходившая до самого верхнего эшелона – заместителя министра торговли СССР.

Бороться с этим явлением советская власть так и не научилась. И действительно, как? Средняя зарплата продавца в магазине – заметно меньше 100 рублей в месяц. И при этом под рукой, в практически полном распоряжении ресурсы, которые могут приносить доходы на порядок большие. Добавим – высокий уровень личной безопасности. Кому позвонила продавщица? Для кого отложила товар? Выяснить это непросто. Да и отложила ли? Может, он просто так лежит.

В результате система торговли в СССР мутировала в рассадник коррупции, внедрения худших из возможных поведенческих практик. И это неизбежное зло государственной организации распределения. Там где есть дефицитный ресурс и административно регулируемый доступ к нему – неизбежны воровство, взятки и формирование нелегальных каналов продаж.

5

Драконовские карательные меры лишь задирают премию за риск, создают дополнительные тромбы в системе снабжения. Однако явление в корне победить не в состоянии. Один из наиболее красноречивых примеров тому – волна репрессий против «торговой мафии» в Москве при Юрии Андропове. Одним из символов той эпохи стало дело Юрия Соколова, директора московского магазина «Елисеевский», расстрелянного в декабре 1984 года.

Соколов родился в Москве в 1925 году. Фронтовик, награжден несколькими орденами и медалями. После демобилизации работал таксистом. Затем пошел в продавцы. В 50-е годы отсидел пару лет – был осужден за мошенничество, но затем оправдан. После освобождения вновь устроился работать в торговле. Сделал хорошую карьеру, и в 1963 году был назначен заместителем генерального директора в легендарном московском гастрономе № 1, более известном под названием «Елисеевский».

Внутри этого помпезного здания с лепниной и колоннами на улице Горького (сегодня – Тверская) размещался главный продуктовый магазин СССР. Впрочем, несмотря на громкий статус, полки магазина не потрясали посетителей ассортиментом. То есть, конечно, с прилавками советских «сельпо» «Елисеевский» было не сравнить. Но и с нынешней «Азбукой вкуса» – тоже. Впрочем относительная бедность прилавков «Елисеевского» была обманчива. Здесь можно было достать настоящие деликатесы. Но именно достать, а не купить.

Как? По системе предварительного заказа, или, как тогда говорили, через черный ход. Импортный алкоголь и сигареты, черная и красная икра, финский сервелат, ветчина, балыки, шоколадные конфеты, кофе, цитрусовые… Все это было в гастрономе № 1 и его семи филиалах. И все это могли приобрести представители избранного круга клиентов «Елисеевского» – партийные бонзы, их родственники (включая семью тогдашнего генсека Леонида Брежнева), писатели, космонавты, академики, генералы и т. п.

Естественно, чтобы пробиться в это «сообщество», надо было платить. Либо деньгами, либо бартером – полезными для руководства универмага услугами и товарами. А руководство – это Юрий Соколов, возглавивший универмаг в 1972 году и в течение последующих десяти лет, времен самого махрового застоя, управлявший системой. Как было написано потом в его «расстрельном» приговоре, «используя ответственное должностное положение, Соколов в корыстных целях с января 1972 по октябрь 1982 г. систематически получал взятки от своих подчиненных за то, что через вышестоящие торговые организации обеспечивал бесперебойную поставку в магазин продовольственных товаров в выгодном для взяткодателей ассортименте».

Иными словами, получаемые в разных видах взятки, Соколов распределял между начальниками оптовых баз, внешнеторговых организаций, управлений Минторга, чтобы обеспечить бесперебойные поставки избранным клиентам.

Естественно, такого рода деятельность была бы невозможна, не будь у Соколова того, что сегодня называется «крыша». Директор «Елисеевского» дружил с Николаем Трегубовым, начальником главка торговли Мосгорисполкома, и Владимиром Промысловым, председателем Мосгорисполкома. На вершине же пирамиды покровителей Соколова был всесильный «хозяин» Москвы, первый секретарь горкома партии и член политбюро ЦК КПСС Виктор Гришин. Кроме того, все, кому надо, были осведомлены о том, что директор «Елисеевского» дружен с дочерью Брежнева Галиной и ее мужем, заместителем министра внутренних дел Юрием Чурбановым.

Однако 10 ноября 1982 года Леонид Брежнев умер. Вскоре рухнула и отстроенная Соколовым система. В ноябре к нему в кабинет явился начальник одного из управлений КГБ. Протянул руку для рукопожатия, а когда Соколов ответил тем же, провел болевой прием и, оттащив директора «Елисеевского» от стола с кнопкой вызова охраны, объявил ему об аресте. Немедленно начались обыски и аресты сотрудников магазина. Уголовные обвинения были предъявлены, помимо Соколова, одному из его заместителей и начальникам трех отделов. Главный их пункт – «хищение продовольственных товаров в крупных размерах и взяточничество».

Как потом выяснилось, уголовные дела в отношении руководящих сотрудников «Елисеевского» были возбуждены в октябре 1982 года, еще до смерти Брежнева. За Соколовым была установлена слежка. За месяц до ареста его кабинет был нашпигован «жучками» и разного рода записывающей аппаратурой (для этого в магазине устроили «короткое замыкание электропроводки», отключили лифты и вызвали «ремонтников»). Одновременно «технические спецсредства» были установлены и во всех филиалах «Елисеевского». В результате все встречи Соколова и его подчиненных фиксировались на аудио– и видеоносители.

В числе прочего было зафиксировано, что каждую пятницу руководители филиалов приезжают к Соколову и передают ему конверты с недельной «выручкой» от нелегальных операций. Соколов складывал полученные деньги в сейф. Потом передавал их начальнику торгового управления Мосгорисполкома Николаю Трегубову и другим влиятельным людям. В одну из пятниц после передачи денег все приехавшие были арестованы. Затем настал черед Соколова.

По словам очевидцев, во время ареста директор «Елисеевского» держался спокойно. Видимо, он рассчитывал на свои разветвленные связи в высших эшелонах власти. Но вскоре стало понятно, что его арест – это не случайная акция. «Разработкой» директора «Елисеевского» занимался КГБ. Операция была тщательно спланирована и имела целью скомпрометировать ближайшее окружение Леонида Брежнева, в том числе тогдашнего первого секретаря московского горкома Виктора Гришина. У Гришина были шансы стать генсеком. Однако «выявившиеся» масштабные злоупотребления в московской торговле сводили их к нулю. Генеральным секретарем был избран председатель КГБ Юрий Андропов.

Когда Соколов осознал, что дела обстоят именно так, он начал давать подробные признательные показания. Где, сколько, кому, на каких условиях… Бывший директор универмага № 1, видимо, надеялся помощью следствию смягчить свою участь. Однако то ли он рассказал слишком много, и возникли опасения, как бы его разоблачения не ударили по тем, кто пришел к власти после Брежнева, то ли в пропагандистских целях – но Соколову вынесли смертный приговор. Он был расстрелян.

Еще до окончания следствия по делу Соколова и до передачи обвинительного заключения в суд начались повальные аресты директоров крупных столичных торговых предприятий. Всего в системе столичного Главторга начиная с лета 1983 года к уголовной ответственности были привлечены более 15 тысяч человек.

...

Всего в системе столичного Главторга начиная с лета 1983 года к уголовной ответственности были привлечены более 15 тысяч человек.

В самом сердце СССР, в Москве, была выявлена настоящая «преступная империя». Криминальное сообщество в составе семисот с лишним человек – директора магазинов, торговых баз, функционеры разного ранга. Назывались астрономические по тем временам суммы ущерба государству и взяток, проходивших через руки обвиняемых – миллионы рублей.

По итогам десятков судебных процессов были вынесены приговоры с большими сроками тюремного заключения. Сергей Наниев, директор Смоленского универмага, застрелился. Мхитар Амбарцумян – директор дзержинской плодоовощной базы, расстрелян. Что ему вменили в вину? Если коротко – он занимался приписками, фальсифицировал данные о сохранности и объемах выбракованной продукции, а также брал у директоров магазинов деньги за то, что выдавал им наиболее востребованные у покупателей виды овощей. От всей этой деятельности имел «нетрудовые доходы». Приговор был приведен в исполнение в 1986 году.

6

Но вот вопрос, изменилось ли хоть что-нибудь в работе системы советской торговли после волны репрессий против «торговой мафии»? Кое-что – да. Но сами принципы работы – нет. Послушаем, что говорит непосредственный участник процесса. Это заведующий одного из московских плодоовощных магазинов, которого Сергей Белановский проинтервьюировал в 1986 году:

...

Вопрос: Кому подчиняется ваш магазин, откуда вы получаете товары, перед кем отчитываетесь?

Ответ: Формально магазин подчиняется плодоовощному объединению, которое, в свою очередь, входит в состав Главмосплодоовощпрома (Главного управления при Мосгорисполкоме). Это объединение охватывает несколько районов. В Москве таких плодоовощных объединений около 20. Немного меньше, чем в Москве районов. В такое объединение входит 20–30 или до 50 специализированных плодоовощных магазинов. Мы находимся на балансе этого объединения, отчитываемся перед ним за выполнение плана. Оно проводит ревизии по магазинам для проверки состояния материальных ценностей. В дисциплинарном порядке, кроме того, мы подчиняемся торгинспекции, органам МВД, отделу по борьбе с хищениями социалистической собственности, органам местной милиции, общественным организациям, таким как народный контроль, административной инспекции. Кроме того, существует пожарный надзор и санэпидстанция.

Вопрос: Товар вы получаете с базы, к которой прикреплены?

Ответ: Да, мы прикреплены к базе, с которой получаем товар. Сначала делаем заказ товара, и предполагается, что на следующий день этот товар должен поступить с базы к нам в магазин. Вопрос: Как вы это делаете?

Ответ: По звонку. Каждый день я звоню товароведам на базу и заказываю: капусты – 2 тонны, моркови – 200 килограммов, апельсинов – 1 тонна и т. п.

Вопрос: Исходя из чего вы формируете эти заявки?

Ответ: Исходя из спроса населения, который виден по товарным остаткам в магазине по каждому виду товара. Нет капусты – надо заказать, нет лука – надо заказать и т. д.

Вопрос: Вы примерно знаете дневной оборот по этим видам товара?

Ответ: Он очень колеблется. Даже не по сезонам, а по дням – праздники, выходные. Имеет значение качественный вид товара. Здесь надо иметь интуицию, чтобы товар не залежался, и не было больших потерь.

Вопрос: База всегда удовлетворяет ваши заявки?

Ответ: По возможности, конечно, удовлетворяет. Хороший товар, правда, может пойти в тот магазин, где есть личный контакт по принципу «ты мне – я тебе». Хороший товар незнакомым людям не дадут. Хороший товар – это тот товар, который пользуется спросом, с хорошей кондицией. Магазин живет на кондиции. Из своего кармана приходится платить десяткам людей – это деньги, которые я нигде не должен показывать («живые» деньги).

Вопрос: Откуда берутся деньги в торговле?

Ответ: Допустим, тебе дают кондицию: 2 тонны апельсинов – это на 4 тысячи рублей. На них установлен, казалось бы, небольшой процент отходов – всего 1,5 %. Но если апельсины хорошие, то практически отходов будет не больше 0,20,5 %. Остальной процент остается у тебя. От 4 тысяч – это 40 рублей. Если за день все продано, то эти 40 рублей у тебя в кармане. Можно «сделать» деньги на таре. Ящик весит 2 кг, а тебе в накладной пишут 2 кг 200 г. Если умножить 200 г на 200 ящиков, получается лишних 40 кг товара, это дает в день 80 рублей.

Вопрос: Этот процент отходов – милость базы или нет?

Ответ: Нет. Весь товар, который приходит на базу, осматривается экспертами. Если товар импортный, то экспертами внешнеторговой палаты. Они и «дают» этот лишний процент на кубинские апельсины и венгерские яблоки. Раньше он был более льготный, сейчас подзажали. По слухам, эту палату чуть ли не целиком арестовали, поэтому они сейчас очень осторожно оценивают, процент отходов сведен до минимального уровня, зачастую в него уже не укладываешься.

Вопрос: А откуда берутся в ящиках лишние 200 г?

Ответ: Когда товар приходит, в накладной есть графа «вес с ящиком». Но ящики бывают разные. Вес ящика пишет товаровед базы или начальник цеха, который отпускает товар. Он пишет своему знакомому такой вес, какой им обоим надо. После реализации товара они делят деньги пополам.

Вопрос: А как с незнакомым лицом?

Ответ: Когда вес ящика принимаемого с базы, не устраивает, то вызывают представителей базы, и они вес данного ящика пересматривают. Поэтому эксперт с базы бывает склонен несколько подстраховаться. Но с другой стороны, на него могут оказывать давление, чтобы он этот процент записывал поменьше. Например, на базе товар сгноили, в нем отходов 20 %, а эксперт не может написать больше 5 %, иначе на базу придет проверка, будет разбирательство и т. п. Тут у базы с магазинами могут возникать такие договоренности: где-то они дают завышенный процент некондиции, а где-то заниженный, чтобы одно компенсировало другое, и директору магазина досталась некоторая сумма денег за услугу.

Следующей статьей «живых» денег является левый товар. Сейчас он почти не практикуется, так как это связано с большим риском. Левый товар берется также на базе по липовым документам. Его принимают, быстро продают и нигде не фиксируют, остаются «живые» деньги.

Вопрос: А бывает ли наоборот, когда платить приходится вам?

Ответ: Конечно, бывает. Ошибешься, например, в качестве завезенного товара, он начинает гнить. Эти убытки тебе никто

не покроет, если ты вовремя не дал телефонограмму по качеству. К примеру, пришли апельсины, и по ним указан процент некондиции – 2 %, а ты посмотрел – там все 10 %. Надо очень быстро дать телефонограмму, чтобы приехал товаровед.

Вопрос: У вас такое право есть?

Ответ: Да, есть. Но если прошло установленное инструкцией время после поступления товара, а ты телеграмму послать не успел, то все – поезд ушел. Ты сделал ошибку, за которую будешь расплачиваться сам. Для скоропортящихся товаров (виноград, клубника) этот срок составляет 4 часа, а для остальных товаров – до одних суток.

Вопрос: По каким причинам можно не уложиться в эти 4 часа?

Ответ: Визуально осмотрел товар – вроде ничего. В магазине суматоха. А потом товар вдруг потек. На базе он был переморожен, и сразу не было видно. Бывает, что товар не пошел в продажу из-за того, что не вышли работать лоточники, а товар нежный, угорает.

Чтобы избежать убытков, надо еще уложиться в нормы хранения товара, его естественной убыли. Норма естественной убыли при обороте магазина в 150 тысяч рублей в месяц составляет примерно 700 рублей, но их надо еще не превысить. Вообще, если говорить о расходах «живых» денег материально ответственных работников магазина, то эти расходы достаточно велики. Например, плата любому шоферу в любом магазине обязательна с любого товара, который он привез. Она составляет 2–3 рубля за дешевый товар. Если товар хороший – 5–7 рублей, тем более что он помогает разгружать машину. Таким образом, если в день принято 5-10 машин, примерно 30 рублей надо отдать.

Существует такса для каждого грузчика – ежедневно 1 рубль ты должен дать ему на обед, в больших магазинах – 2 рубля. В магазине «Овощи-фрукты» работает обычно около 5 грузчиков. Значит, еще пяти рублей нет.

Был такой случай. Хотели посадить одного директора магазина, но никак не могли. Тогда сотрудники ОБХСС собрали всех грузчиков и допросили. Те сознались, что по 2 рубля в день получали на обед. Умножили численность грузчиков на количество рабочих дней в году и на количество проработанных лет этого директора в магазине и подсчитали количество денег, отданных за это время грузчикам. Было предъявлено обвинение: «Где вы взяли 15 тысяч рублей, чтобы кормить своих грузчиков?» На этом основании его и посадили.

Вопрос: А что будет, если не «кормить» грузчиков?

Ответ: «Не кормить» их нельзя. Начнут злиться. Директор зависит от грузчиков. Грузчик – это его «правая рука». От него зависит, как будет принят товар. Он может разбить ящик, может стащить товара больше, чем «положено». Грузчика обижать нельзя. Вообще, в торговле никого нельзя обижать, даже пьяную уборщицу и фасовщицу ты не можешь поставить на место, так как они знают, что творится в магазине, и могут донести в ОБХСС, а там реагируют на каждый звонок, даже анонимный. Они тут же придут с проверкой. Зачем тебе нужны такие приключения? Получается, что тебе надо погонять работников, но одновременно и заискивать перед каждым. Точно так же и перед покупателем. Покупатель может попасться грамотный, и, если его разозлить, он позвонит в ОБХСС или в торгинспекцию. «Книга жалоб и предложений» – это лишь украшение, она надо мной не довлеет. В ней советский гражданин изливает свою «боль и скорбь» впустую. За жалобы, которые в ней изложены, еще ни разу никто не был наказан. Вот звонок в ОБХСС, если он сделан грамотно, – это дело другое, последствия могут быть серьезными.

Вопрос: Какие еще статьи расходов «живых» денег есть у материально ответственных работников?

Ответ: Очень велик расход по вывозу тары. Вывоз из магазина машины с порожней тарой на базу или на тарный завод стоит от 10 до 15 рублей. В принципе эта работа должна выполняться централизованно, но реально она нигде не выполняется. Практика такая: сначала надо позвонить на базу и сделать заказ. По этому звонку приедет шофер, и ты должен дать ему указанную сумму. Если ты этого не сделаешь, то к тебе больше никто никогда не приедет. Ты «завалишься» тарой, тебя оштрафуют за это и даже могут уволить по статье.

Вопрос: Эта такса (10–15 рублей) платится ежедневно?

Ответ: Практически да. За ежедневный вывоз тары и мусора. К тому же тара делится на возвратную и невозвратную. Например, импортные ящики ничего не стоят, но их надо вывозить; если они скапливаются во дворе, то могут быть жалобы жильцов. Вывоз одной машины мусорной тары стоит около 20 рублей. Расходной частью являются, конечно, все проверяющие организации. Чтобы «поправиться», им надо дать «товарчик», а многие берут и деньгами: административная инспекция, пожарная охрана, санэпидстанция.

Вопрос: Как они приходят, ведь не в одиночку?

Ответ: Многие в одиночку. Например, пожарные, представители санэпидстанции. Чтобы не посылать работников на медосмотр (они на этом не менее половины дня потеряют), приходится «покупать» врача, чтобы он осмотрел их на месте. Приезд врача стоит десять рублей.

Есть магазины, которые платят проверяющим органам, включая ОБХСС. Им платят около 500 рублей в месяц. Если в объединении 20 магазинов, то 2–3 из них обычно платят органам. Работники органов с них хорошо живут, а план по «отлову» выполняют на остальных 18 магазинах. На дела тех, кто им платит, они, ясное дело, смотрят сквозь пальцы.

Вопрос: Такова их сознательная политика?

Ответ: Да, конечно. За это те два магазинчика, которые отстегивают денежки ОБХСС, могут продать «левый» товар и провернуть другие дела.

Вопрос: А сейчас, в последние годы, ничего не изменилось?

Ответ: Сейчас больше боятся. Работники ОБХСС боятся и поэтому берут, но с большой оглядкой. Доходы у них, конечно, уменьшились. До этого они миллионерами были.

Вопрос: Кому еще приходится давать деньги? Все проверяющие организации берут деньги или нет?

Ответ: Не обязательно все. 30–40 % могут не брать, но у них могут быть свои магазины, с которых они «кормятся». Коли они у тебя не берут, то это не значит, что не берут в другом магазине, где их давно знают.

Из интервью директора плодоовощного магазина Сергею Белановскому, 1984 год

В общем, резюме: массовые «посадки» и репрессии 1982–1984 годов мало что изменили в системе московской торговли. Разве что участники нелегальных операций стали действовать более осторожно, а оборот ценностей в «системе» замедлился.

Через год после того, как Сергей Белановский взял процитированное выше интервью, был расстрелян Амбарцумян. Это был 1987 год. Уже вот-вот должен был быть принят закон о кооперации. Торговлю вот-вот собирались сделать, и «спекуляция» должна была превратиться в легальную деятельность. С этим надо было что-то делать, советская государственная торговля находилась в состоянии коллапса. Люди были бы и рады воровать, но воровать уже было нечего. Надо было что-то менять. Это витало в воздухе.

7

С тех пор прошло больше двадцати лет. Воротилы того, советского торгового бизнеса за очень редким исключением – я, честно говоря, даже с ходу и не вспомню никого, – построить нечто большое, серьезное, с оборотами в миллиарды долларов в 90-е годы так и не смогли. Хотя, казалось бы… Вот что говорит про своих коллег, менеджмент среднего и чуть выше уровня советской торговли, собеседник Сергея Белановского:

...

…Это сильные люди. Они знают, во что играют. Находятся под большой реальной ответственностью. Это в министерствах или на предприятиях можно миллионы «сгноить», и никто за это не ответит. А в магазине на 1000 рублей «прогорел» – и в тюрьму. Эти люди сильны в психологическом отношении. Знают людей, умеют с ними работать. Если дать им определенные возможности, они проявили бы себя с лучшей стороны. Это, конечно, мечта. Сейчас самые выдающиеся организаторы нашей торговли – это те, которые сидят по тюрьмам. То, что называют у нас жульничеством в торговле – это не жульничество. Это нелепые правила игры, от которых могут серьезно пострадать те, кто в нее играет…

Из интервью директора плодоовощного магазина Сергею Белановскому, 1984 год

Хотелось бы им заняться своим делом? Зарабатывать деньги собственной сметкой, изворотливостью, креативом, умением строить схемы? Но не воровством, крысятничеством? Да, конечно: «… все бы хотели иметь свое собственное «дело». Если бы дали возможность организовать его как положено, какой нормальный человек от этого отказался? Душу на это бы положили».

Может быть, этот директор кривил душой. В конце концов, к нему пришел человек с диктофоном, задает странные вопросы. Почему он должен ему говорить только правду? Но, скорее всего, он действительно так думал. Однако между «думать» и «сделать» – настоящая пропасть. Возможно, многие советские директора думали заняться частным бизнесом. Но действительно развернуться смогли совсем другие люди.

...

Воротилы советского торгового бизнеса за очень редким исключением построить нечто большое, серьезное, с оборотами в миллиарды долларов в 90-е годы так и не смогли.

Сергей Галицкий, выстроивший «с нуля» торговую сеть «Магнит», занялся в начале 90-х годов торговыми операциями, можно сказать, случайно. Евгений Чичваркин, открывший более 5000 магазинов под брендом «Евросеть», тоже к советской торговле отношения не имел. Как не имел его и Лев Хасис, человек, построивший торговую сеть «Перекресток». Что-то не дало «монстрам» той, еще советской закалки, преуспеть в годы, когда главным стало не ловко пихнуть взятку начальнику овощной базы, а понять, что действительно нужно народу и как это лучше ему продать.

И вот теперь выясняется, что все-таки дача взятки становится более важным искусством, чем умение торговать и чувствовать своего покупателя, рынок. Закон о торговле, о котором шла речь выше, фактически отдает на откуп чиновникам вопрос, где стоит открывать магазины, а где нет. Какая торговая наценка оправдана, а какая – завышена. Десятки, если не сотни все новых и новых способов «присосаться», проконтролировать.

...

Закон о торговле фактически отдает на откуп чиновникам вопрос, где стоит открывать магазины. Какая торговая наценка оправдана, а какая – завышена.

Кое-кто думал, что фарш нельзя провернуть назад. Что, выпустив торговлю на свободу и получив в результате полные прилавки магазинов и удовлетворенный спрос населения, государство не осмелится вновь ее взнуздать. Так думал, например, Евгений Чичваркин, пытаясь доказать сотрудникам органов, «крышевавшим» нелегальный импорт телефонных трубок, что может прожить и без них.

Он демонстративно пренебрег намеками людей из Управления «К» МВД, которые неоднократно предлагали ему встроиться в систему. Чичваркин хотел платить деньги только тем, кому хотел сам. А наверх, «крыше» не хотел платить вовсе. Не вышло. Государственная машина сыграла против бизнеса. Против Чичваркина, и его сотрудников были возбуждены многочисленные уголовные дела. «Евросеть» обложили проверками. Итог – Чичваркин в Лондоне. «Евросеть» сменила хозяев.

Кто-то скажет – ну так ведь это обычные бизнес-разборки в стиле 2000-х. Конкуренция коррумпированных силовиков (или лучше сказать – бизнеса силовиков), борьба «крыш» и политическая эмиграция в Лондон для того, чтобы решить исключительно экономические проблемы. Возможно, доля правды в этом есть. Но по стилю, по неуловимому «запаху» это слишком сильно напоминает подковерную возню в «совковой» торговле 70-х – начала 80-х годов. Вязкая среда. Мутные люди, делающие деньги на своей должности. Система клиентов и «доверенных контрагентов». А главное, общее ощущение – ведь нельзя так! Оно не работает. Воровать скоро будет нечего. И завинчивание гаек лишь усугубляет эффект.

Глава X Образ жизни

Но я опять отвлекся. Вернемся к советским предпринимателям. Что они были за люди? Как жили? На что надеялись, во что верили?

Да разные были. Как обычно и бывает. Были среди них жадные, скупые. Были щедрые. Были безрассудные. Были осторожные. Разные. Но было и нечто, что их всех объединяло.

1

Константин Саймс, отец известного американского советолога Дмитрия Саймса, эмигрировавший из СССР в 1977 году, до отъезда был известным в Москве адвокатом. В этом своем качестве участвовал в крупных процессах против цеховиков. После эмиграции он опубликовал несколько работ о том, как функционируют подпольные предприятия в СССР и каков образ жизни их хозяев.

Описанное ниже базируется на материалах дела с участием Сайсма, рассмотренного Московским городским судом в 1964 году. Обвиняемые – группа подпольных бизнесменов. Из показаний свидетелей и материалов обвинения складывается вполне характерная картинка образа жизни воротил советского бизнеса того периода.

Центр Москвы. Запущенная коммуналка. Одиннадцать комнат, восемь семей. Около двадцати человек. На всех – одна кухня, одна ванная комната и одна уборная. Обычные советские люди – рабочие, доктора, инженеры. В просторной, хоть и запущенной, кухне – восемь столов, две газовые плиты, вечно занятые утром и вечером, когда стряпают завтрак и ужин обитатели коммуналки. Казалось бы, никаких секретов. Все знают все. Кто что ест и кто что покупает.

Две комнаты занимает семья евреев. Муж – скромный мастер-настройщик в цехе чулочно-носочной фабрики. Семья вроде как не бедствует, но живет и без особого достатка. По крайней мере в еде – никаких излишеств. По утрам – сырники из самого дешевого творога по 26 копеек. Вечером – котлетки по шесть копеек за штуку из местной кулинарии. Картошка, макароны. Иногда – супчик на мясном бульоне, сваренный на говяжьих мослах.

Но вот чего не знают соседи, так это того, что поздно вечером, когда все спят, эта дешевая стряпня выкидывается в мусорный бак или сливается в унитаз. И уж точно они не знают, что в задней, самой маленькой из двух комнат, что занимала семья сотрудника чулочной фабрики, на маленькой электроплитке готовилась совсем другая еда. Здесь шли в дело настоящие деликатесы, недоступные обычным смертным. Холодильник, стоящий в маленькой комнате, был обычно под завязку набит продуктами, которые в тогдашней Москве было просто не сыскать – дорогим сервелатом, ветчиной, хорошей вырезкой, фруктами, икрой, красной рыбой и т. п.

Комичная деталь – когда семья садилась ужинать, на стол выставлялись еда и той и другой «партии». В случае если кто-то из соседей стучался в дверь, и выставить визитера было бы слишком невежливо, «настоящую» еду выносили в заднюю комнату. Все это выяснилось, когда скромный «мастер-наладчик» был арестован, а его соседям пришлось давать показания следователям.

Только тогда стало ясно, что этот человек, вечно одетый в старое пальтишко и стоптанные ботинки, был на самом деле подпольным миллионером, владельцем цеха на той самой фабрике, где числился наладчиком. А его доход в месяц на порядок превосходил совокупный годовой заработок всех остальных обитателей коммуналки. Только вот куда девать все эти деньги?

2

Советские предприниматели не могли инвестировать свои средства в расширение производства. Они не могли заметно увеличить масштаб своего цеха и обороты свой торговой схемы. С одной стороны, рост масштабов бизнеса неминуемо увеличивал вероятность репрессий со стороны властей. С другой стороны – чтобы увеличить объемы продаж, недостаточно было только инвестиций в закупку нового оборудования или увеличения оборотных средств. В конечном итоге все упиралось в людей. Надо было найти пути получения сырья, договориться о каналах сбыта. То есть нужны были скорее навыки личного убеждения, правильного выстраивания отношений с людьми. А не деньги как таковые.

Вы скажите – можно платить большие взятки? Но как бы парадоксально на первый взгляд это ни выглядело, не всегда ценность подношения определяется его размером. Важно, как и при каких обстоятельствах переданы деньги. Да это могут быть вовсе и не деньги, а некая услуга или одолжение. Так что и расходы на взятки не были той статьей расходов, которая могла пожрать все доходы от дела. Как пишет Саймс, на взятки советские бизнесмены тратили, судя по материалам дел, в которых он непосредственно участвовал как адвокат, от 15 до 20 % своих доходов.

...

Советские предприниматели не могли инвестировать свои средства в расширение производства. Рост масштабов бизнеса неминуемо увеличивал вероятность репрессий со стороны властей.

Таким образом, на руках цеховиков, спекулянтов, толкачей и прочих участников негосударственной экономической активности оставались крупные по советским временам суммы. Но на что они могли их потратить? Предметы роскоши? Возможности такого рода расходов в Советском Союзе были жестко ограничены, даже для тех людей, кто мог подтвердить свои доходы легальными источниками. Что мог себе позволить, скажем, популярный актер, у которого действительно были большие легальные деньги? Купить четырехкомнатную кооперативную квартиру – 15 000 рублей. Автомобиль «Волга» – еще 10 000 рублей. Построить дачу по индивидуальному проекту эстонского дизайнера и обставить ее сделанной под заказ мебелью? Ну допустим, 150 000 рублей.

Пожалуй, это все, что теоретически могли позволить себе наиболее активные участники «второй» экономики СССР. То есть у них были такие деньги. Однако как быть с подтверждением их легальности? Каждая покупка, каждая крупная трата денег делалась большинством подпольных советских миллионеров с оглядкой через плечо. Как там ОБХСС, не следит? И неважно – шла ли речь об обеде в дорогом ресторане или о покупке жене меховой шубы.

...

Доминирующей моделью поведения советских дельцов было сбережение заработанного.

Так что доминирующей моделью поведения советских дельцов было сбережение заработанного. Конечно, приведенный выше пример с семьей, для конспирации готовившей ужины и обеды из самых дешевых продуктов, это уж совсем из ряда вон выходящий случай.

Тем более что описанные события имели место в разгар хрущевских репрессий, когда масштабные «посадки» и выносимые судами «расстрельные» приговоры заставляли предпринимателей вести себя максимально незаметно. Но общую тенденцию он отражает верно.

А она заключалась в том, что большая часть подпольных миллионеров пыталась обеспечивать своим семьям достойный и намного выше среднего уровень жизни, но при этом не сильно выделяться на уровне общей массы. Хотя, конечно, это «не сильно выделяться» в разных местах выглядело по-разному. Одно дело в Москве или в Одессе, и совсем другое – в Грузии.

3

В 70-е годы Верховный суд Грузинской ССР осудил на 20 лет тюрьмы некого Гоглиадзе, который заправлял несколькими цехами по пошиву одежды. Так вот, он вполне легально владел двумя роскошными домами – в Тбилиси и в Цхнете, местном аналоге современной московской Рублевки. Оба дома были обставлены изысканной антикварной мебелью, добытой через нелегальных антикваров и скупщиков Москвы и Ленинграда. Во дворе был оборудован настоящий винный погреб (мара-ни) с зарытым в землю квеври – гигантскими глиняными кувшинами, наполненными вином. Во время обыска у Гоглиадзе было конфисковано около 45 000 рублей, не считая украшений жены. Как объяснил позже Гоглиадзе на допросах, это были деньги на каждодневные расходы – они просто лежали на видном месте.

Гоглиадзе не боялся УБХСС и прочих проверяющих – верхушке местных контролирующих органов он платил ежемесячные «взносы». В садах его домов практически постоянно стояли накрытые столы для дружеских пирушек, куда приглашались десятки гостей. Играл нанятый оркестр, старики исполняли традиционные грузинские песни. Вино из рогов, цветистые здравицы и тосты лились рекой. Тут же в саду резали барашков и жарили шашлык.

Роскошный образ жизни и показное потребление Гоглиадзе не были чем-то уникальным для Советской Грузии. Здесь, как и в соседних Азербайджане и Армении, гайки были закручены далеко не так туго, как на территории Советского Союза за Кавказским хребтом.

Конечно, кое-кто и в Москве вел похожий образ жизни. Тот же Константин Саймс пишет об одном из своих клиентов, что у него при обыске нашли несколько десятков дорогих костюмов. У его жены, балерины Большого театра, были конфискованы многочисленные дорогие украшения. Пара регулярно бывала в самых дорогих московских ресторанах, и этим не могла не привлечь внимания ОБХСС. Долгое время, уплачивая борцам с хищениями социалистической собственности солидные подношения, клиент Саймса умудрялся оставаться на свободе и проворачивать свои дела, но итог был неизбежен – арест.

Большая часть состоятельных людей в Москве, на Украине или в прибалтийских республиках ситуацию оценивали более прагматично, и не позволяли себе вести «грузинский» образ жизни. По крайней мере в 60-70-е годы.

Они проворачивали сложные операции по размену комнат в коммуналках, чтобы в итоге получить (но ни в коем случае – не купить вдруг и сразу) одну большую квартиру. Модную дачу они, конечно, строили, но оформляли на родственников. Задействовав свои возможности из области «ты мне – я тебе», оформляли путевку, допустим, на черноморские курорты Болгарии, и там могли себе позволить наконец прилично одеться и в целом вести себя в соответствии с реальными доходами.

Чтобы по-настоящему «оторваться», советским миллионерам надо было выбраться за пределы обычного окружения. Рассказывают, что во время гастролей Аллы Пугачевой в Армении несколько цеховиков, приехавших на концерт звезды, организовали в ее честь банкет. И чтобы произвести впечатление, заварили для певицы кофе, используя в качестве топлива 100-рублевые купюры. Был такой случай или нет – сказать сложно. Но фактом остается то, что вести действительно роскошный образ жизни обладатели крупных по советским временам состояний, могли лишь вдали от мест постоянного жительства и вне среды обычного общения.

...

Вести действительно роскошный образ жизни обладатели крупных по советским временам состояний могли лишь вдали от мест постоянного жительства и вне среды обычного общения.

Многие богачи тратились на произведения искусства, благо страна была наводнена трофеями, привезенными после войны из Германии и Маньчжурии. Полный набор золотых зубов – еще один путь выгодно вложить заработанные деньги. Хотя, конечно, попадались и более оригинальные увлечения. В 70-е годы прошлого века в Алма-Ате, после ареста одного из местных крупных цеховиков, на последнем этаже его трехэтажного частного дома обнаружили настоящую обсерваторию с мощным цейсовским телескопом. Официально он был выписан для республиканского планетария, но в результате пары комбинаций оказался в распоряжении состоятельного астронома-любителя, зарабатывавшего деньги пошивом одежды.

В одном из номеров журнала «Крокодил» того времени была опубликована карикатура про Mercedes, которому снится ночью, что с него сняты руль, обивка, значок с трехлучевой звездой, и он превратился в «Запорожец» – чтобы только не высовываться. И это был очень актуальный ход.

4

В своих воспоминаниях генерал-майор в отставке Иван Скороделов приводит характерный пример. У него в разработке долгое время находился некто Зусев, директор оптовой базы Микояновского мясокомбината. «Сидя» на лимитах, он распределял поставки мяса по перерабатывающим производствам и магазинам. Нежная телячья вырезка! Кто помнит начало 80-х – большего дефицита не сыскать. Но главное – на пересортице (продаже дешевых видов мяса по цене более дорогих) начальники и продавцы мясных отделов магазинов «поднимали» огромные деньги. Устроиться в мясной отдел означало тогда надежно устроить свою жизнь.

И Зусев в этом бизнесе играл ключевую роль. Через него проходило мясо. И в его силах было кому-то дать больше, а кому-то меньше. За взятки – иногда деньгами, а чаще натурой (копчеными колбасами, шейками, мясными рулетами и прочими деликатесами) Зусев отгружал нужным людям сверхлимитные фонды. Тем же, кто ничего не платил, доставалось мясо похуже и строго по лимиту. Схема типовая для советского пищепрома. Однако начальник базы Микояновского мясокомбината разработал оригинальную схему конвертации полученной колбасы в наличность. Доставшиеся ему мясопродукты он продавал в одном из магазинов Московской области, рядом со своим загородным домом. Директор магазина и продавцы были, естественно, в доле.

Отдел Скороделова эту схему вскрыл. Под благовидным предлогом из магазина, через который Зусев реализовывал свой товар, были изъяты документы для проверки. Проверили – получалось, что никаких колбас и мясных деликатесов в магазин не поставлялось. А вот местные жители на допросах дали показания, что с некоторых пор их поселковый магазин превратился в настоящий рог изобилия, где было все. Магазин закрыли на инвентаризацию и ревизию. Провели осмотр и обнаружили в подсобках большую партию мясных деликатесов, только что завезенных Зусевым. Одновременно была обнаружена недостача 12 000 рублей, которые директор магазина передал Зусеву за товары.

Вся эта история любопытна, впрочем, другим. А именно – стилем потребления «мясного» дельца. Зусев получал достаточно большую по советским меркам зарплату. Его жена одевалась в тех же привилегированных магазинах, что и жены высокопоставленных чиновников. Пользовалась ателье, обслуживавшим членов политбюро и их жен, со многими из которых она поддерживала дружеские отношения.

Однако деньги, которые Зусев выручал от продажи «своего» товара, он не тратил. На свой доход он мог в месяц приобрести с десяток «Жигулей». Но на себя и для семьи брал минимум, лишь скупал на них золото и драгоценности, а затем прятал по тайникам. Скороделов приводит историю, более всего поразившую его в деле подпольного «мясного короля».

У Зусева (ему накануне ареста исполнилось 60) была любовница, красивая студентка Ксюша, восемнадцати лет. За каждое свидание директор базы платил ей по 10 рублей. Встречи происходили в гараже. Как брезгливо пишет генерал Скороделов, побывавший на месте – в «антисанитарных условиях». Свою «любовь» Зусев привозил на место свиданий в багажнике личной «Волги». Таким же образом и вывозил. Чтобы никто не видел – сообщил директор позже на допросе. После чего высаживал на дороге метрах в трехстах от гаражей. Оттуда Ксюша добиралась до дома на перекладных. За все время знакомства состоятельный любовник не подарил ей ни единого подарка, не сводил в ресторан. «То было просто чудовище в облике директора оптовой базы!» – восклицает Скороделов, подводя итог этой истории в своих воспоминаниях.

Но чудовище или нет, а на допросах Зусев, явно испугавшийся перспективы провести остаток дней за решеткой, обрушил на следователей поток информации о том, кто, когда, что и на каких условиях брал у него на базе. В этот список попали как большие люди из московского горкома, так и высокие чины из столичной милиции. Судя по обилию подробностей и деталей, Зусев не врал. «Разумеется, Зусев хотел нас запугать своими связями, но из этого ничего не получилось: при всем желании покровителей развалить доказательную базу его преступления было невозможно», – резюмирует Скороделов. Зусеву действительно дали большой срок. Однако большей части накопленных им ценностей найти так и не удалось.

5

Конвертация в золото, червонцы царской чеканки, драгоценности, украшения – другого пути у советских рублей, заработанных теневыми дельцами, не было. Во время обысков в тайниках у них обнаруживались килограммы, иногда – десятки килограммов драгметаллов.

«Шакерман, для чего такие накопления?» – спрашивал следователь у арестованного в Москве в начале 60-х цеховика, одного из хозяев подпольного трикотажного цеха, организованного при неврологическом психдиспансере. У Шакермана в тайниках было обнаружено около 10 килограммов золота и серебра. Он отвечал: «На всякий случай. Разумеется, чтобы жить хорошо и ни в чем не нуждаться. Это главное. Во-вторых, может быть, удалось бы уехать за границу и там пустить эти ценности в оборот. Например, заняться торговлей. Словом – делать бизнес».

Окно в мир открылось в 70-е годы, когда стала возможна еврейская эмиграция. Разрешение на выезд давалось по запросу проживающих в Израиле родственников. Естественно, «приглашение» имело свою цену, и далеко не все ее могли потянуть. Кроме того, в лексикон советских граждан вошло выражение «жена как средство передвижения», после того, как вполне массовый характер обрели фиктивные браки на еврейках с целью организовать выезд.

...

Конвертация в золото, червонцы царской чеканки, драгоценности, украшения – другого пути у советских рублей, заработанных теневыми дельцами, не было.

Открывшимися возможностями воспользовались многие из «серьезных людей», скопивших серьезное состояние. Естественно, вывести золото из СССР никто бы не дал. Поэтому семейные сбережения конвертировались в украшения. С формальной точки зрения ограничений на количество вывозимого, что называется, на себе, золота не было. «Почему женщина не может надеть на каждый палец кольцо с пятикаратным бриллиантом? Это от бабушки досталось. Мы участвовали в таких выездах. Ну что мы могли сделать – пусть уезжают. Мы всех знали, кто уезжал», – вспоминает Скороделов.

Кроме дорогих украшений, выезжающие из СССР охотились за антикварной мебелью и иконами. С собой семье разрешалось вывезти два контейнера вещей. Их старались набить как можно более ценным на Западе имуществом – старинной мебелью, иконами, картинами. Всем тем, что могло быть ликвидно за рубежом. Естественно, большая часть эмигрантов оставалась в пересылочных лагерях в Вене или в Риме, а оттуда ехали в США или в европейские страны.

Что еще? Знак эпохи – валютные чеки, по которым можно было купить что угодно в сети магазинов «Березка». Чеками расплачивались с советскими гражданами, работавшими за рубежом. Возвращаясь на родину, те чеки не отоваривали – все и так уже было, а продавали за деньги. Образовывался их вторичный рынок.

Идем дальше. Черный рынок выигрышных лотерейных билетов – помните персонажа в «Бриллиантовой руке», выигравшего в лотерею «Москвич»?! Так вот, это – не анекдот.

Импортные джинсы Levi Strauss и Wrangler, которые считались признаком принадлежности к обеспеченным слоям населения. Баночное пиво. Автомобиль «ВАЗ-2106» – в просторечии «шестерка», самый престижный из теоретически доступных для частных лиц легковых автомашин. Бытовая техника – импортный холодильник и – кричащая роскошь! – видеомагнитофон.

...

Те 5–6 % социально активных граждан, способных к зарабатыванию денег даже в условиях государственной системы, карающей уголовным преследованием за частное предпринимательство, жили, не шикуя.

Вот пожалуй и все. Те 5–6% социально активных граждан, способных к зарабатыванию денег и умудряющихся это делать даже в условиях государственной системы, карающей уголовным преследованием за частное предпринимательство, жили, не шикуя. Особенно по сравнению с сегодняшним днем. А если вспомнить, на каких условиях и какой ценой доставалось это благосостояние… Необходимость лгать, изворачиваться, раздавать взятки, чтобы заниматься бизнесом. Неудивительно, что следующее поколение предпринимателей, люди, заработавшие свои большие деньги в 90-е годы, без удержу ударились в показное, отвратительно безвкусное, но очень дорогое потребление. Было бы странно, если было бы по-другому.

6

Но чего у советских бизнесменов не могла отнять даже официальная пропаганда, так это активности, настойчивости, упорства и предприимчивости. Они по-разному тратили заработанное. И были разными людьми – кто-то вызывал симпатию, кто-то отвращение. Но их объединяло одно. Они могли взяться и сделать дело, выстроить работающий процесс, предложить востребованный населением (смежником, партнерами) продукт.

В 1973 году в «Литературной газете» была опубликована серия материалов, посвященных деятельности бригад шабашников в новостройках Москвы. Корреспондент «Литературки» устроился работать в одну из государственных контор по благоустройству. Отработав там два месяца, он написал репортаж о том, почему частники работают лучше, чем сотрудники государственного учреждения. Шабашники, которые обивали дерматином двери, циклевали полы, клеили обои в квартирах новоселов, были названы, естественно, хапугами и дельцами. Автор признал, что они, конечно, работают в чем-то лучше, чем госконтора. Но милиции надо разобраться с этим явлением – из примерно 14 млн рублей, что москвичи тратят каждый год на ремонты в новых квартирах, 10 миллионов уплывает частнику. Непорядок!

А через пару месяцев в редакцию «Литературной газеты» пришло, и что самое удивительное, было опубликовано, анонимное письмо от бригады шабашников:

...

…Учтите, что если нам запретят заниматься дверьми и циклевкой (как в свое время фотоделом), мы найдем себе новые формы работы. В нашем деле инициатива, смекалка, изобретательность и коммерческая расторопность окупаются мгновенно и очень щедро. Потому что в сфере бытовых услуг и особенно новых форм мы – шабашники – доминировали и будем доминировать. Нам ведь не нужно согласовывать и носить на подпись тысячу бумажек, чтобы вбить лишний гвоздь или изменить устаревший стандарт.

Анонимное письмо от бригады шабашников, «Литературная газета», 1973 г.

Понятно, что «Литературка» – это не официозная «Правда». И публикация письма шабашников – это скорее фрондерство, а не признание легальности частного уклада. Но характерен сам факт – даже в официальных советских СМИ подтверждается, что частник более качественно работает, он предприимчив и более гибок, чем неповоротливые профильные госструктуры.

...

31 января 1982 года в местной газете «Советское Зауралье» была напечатана статья «Крах фирмы Марка Шермана и К°». Автор – завотделом фельетона Михаил Забегай. До суда, естественно, как принято. Так вот, в этой статье хоть автор и кривляется, называя меня преступником, но проглядывает ко мне уважение. В части дела, его объема… Называя меня дельцом и жуликом, он все вопрошает: как так частник может, а снабженческие организации не могут? Это я, конечно, по памяти цитирую. Все-таки восемь лет прошло…

«Записки советского брокера», Марк Шерман

И действительно, как так? Он может, а официальные плановики и снабженцы нет. Ответ прост. Надо по-настоящему жить делом, которым занимаешься. И если в среде сотрудников госучреждений энтузиазм на рабочем месте был, несмотря на все пропагандистские усилия, скорее исключением, чем правилом, то цеховик, толкач, да тот же фарцовщик не мог заработать своих денег, а тем более больших денег, не вложив в дело всю свою энергию и деловую хватку. Им надо было действительно работать, а не отбывать рабочий день в конторе.

Ян Рокотов, расстрелянный в 1962 году по обвинению в незаконных золотовалютных операциях, на допросе у следователя показал:

– Устав от валютных сделок и почувствовав, что начинают сдавать нервы, я решил отдохнуть. Достав в санаторий путевку на 24 дня, я отправился в Крым, к Черному морю. Пробыв там неделю, я сбежал. Не выдержал. Лежишь на пляже, а в голове сверлит мысль: там, в Москве, мои конкуренты делают бизнес, зарабатывают большие деньги, а ты здесь валяешься на песке, загораешь. Через неделю я прибыл в Москву и занялся своим делом.

Примерно так же говорили и другие. Ройфман, партнер Шакермана по трикотажному цеху при психдиспансере:

– Надо было держать в голове десятки операций по сбыту продукции, приобретению сырья, помнить все расчеты с соучастниками… В то же время надо было думать, чтобы не попасться. Тут не до книг и газет…

«Дух стяжательства и наживы заполнял все их жизненные интересы» – так официально трактовалась одержимость советских предпринимателей своим делом. Сами они, естественно, говорили об этом по-другому.

...

Если в среде сотрудников госучреждений энтузиазм на рабочем месте был скорее исключением, чем правилом, то цеховик, толкач, да тот же фарцовщик не мог заработать, не вложив в дело всю свою энергию и деловую хватку.

Советский адвокат Константин Саймс вспоминает, что одним из его клиентов был арестованный цеховик преклонного возраста. Ему было под 70. Это был массивный, уверенный в себе мужчина. Хозяин нескольких подпольных фабрик, производивших хозтовары и белье. В ходе обысков у него были обнаружены ценности на несколько миллионов рублей. Цеховику грозило провести остаток жизни в тюрьме или даже расстрел. Саймс защищал его в суде и встречался в Бутырской тюрьме, где тот содержался во время следствия.

Как-то раз Саймс спросил:

– Абрам Исакович, почему вы не ушли на пенсию хотя бы десять лет назад? Продолжали заниматься этим всем, несмотря на риск? Ведь того, что вы уже заработали, хватило бы вам и вашим детям, даже если бы вы прожили по сто лет?

– Ты, что, действительно не понимаешь? Ты действительно думаешь, что мне нужны были деньги?! Мне нужно было жить. А моей жизнью было мое дело!

Глава XI Что с ними стало?

Но куда же они все делись? Казалось бы, сотни тысяч хватких, предприимчивых людей. Обладающих опытом ведения дел пусть и в полулегальной, но вполне рыночной экономике. Цеховики, крупные подпольные воротилы… Люди, похожие на Крымова в исполнении Станислава Говорухина, главного отрицательного героя культовой в конце 80-х «Ассы». Обладатели больших денег.

Казалось, перед ними открывались в 90-е годы самые широкие перспективы. По идее именно они, с их жизненным опытом и деловой хваткой, должны были стать пионерами новой частной российской экономики. Имея на старте приличные по советским меркам деньги, преуспеть в приватизации, построить бизнес-империи с миллиардной капитализацией. Наконец, сформировать костяк нового класса собственников – стать хозяевами магазинов, небольших предприятий, сервисной инфраструктуры.

Они и стали. Но далеко не все. Многие предприниматели «советского» типа в силу специфики бизнеса, которым они промышляли до начала реформ 90-х, не смогли, что называется, встроиться в рынок. Другие, наоборот, адаптировались к современным условиям. Однако подпольное и полукриминальное прошлое не позволило высоко подняться.

Многие вовсе и не стремились к громкому успеху.

...

Многие предприниматели «советского» типа в силу специфики бизнеса, которым они промышляли до начала реформ 90-х, не смогли, что называется, встроиться в рынок.

Но кое-кому удалось добиться действительно ошеломляющих результатов. Например, братьям Черным, цеховикам из Ташкента. По справедливости их можно было бы назвать настоящими делателями миллиардеров. По крайней мере, несколько богатейших людей современной России начинали подручными у Черных. Правда, сами обладатели миллиардных состояний предпочитают сегодня об этом не вспоминать.

1

Его зовут, допустим, Сергей. Когда я встречался с ним в феврале 2009 года, ему было 58. Мы просидели за разговором часа четыре. Он успел много и откровенно рассказать о том, за что сидел, как освободился, как построил свой бизнес. Разрешил писать из этого все, что я захочу. Но попросил об одном одолжении – не называть его настоящих фамилии и имени. Не то чтобы он стыдился прошлого и считал что-то сделанное неправильным. Ему, как он сказал, не хочется шепотков за спиной и «понимающих» взглядов.

Так вот, пусть его зовут Сергей. Свой первый срок он получил в 1972 году – пять лет за операции с золотовалютными ценностями. К тому времени он вполне себе представлял что к чему и как работает бизнес в

СССР Сергей вспоминает – был летом вместе с родителями в Батуми. Куда-то поехал на троллейбусе. Дал водителю 20 копеек за билет, который стоил пятачок. Ждал сдачу. Вместо сдачи получил – «Пошел вон отсюда!» Уже потом старшие объяснили – человек заплатил за свое место, и ему надо деньги отрабатывать.

К своим двадцати Сергей, студент МАИ, уже занимался фарцовкой, «работал» с иностранцами, покупал при случае золото, чтобы потом «толкнуть» его подпольным стоматологам. Как-то раз к нему обратился приятель – сказал, что знакомый дедок хочет купить золото. Вроде бы как зубы собирается делать. Сергей дал пару золотых царских червонцев. На встречу пошли вдвоем. Приятель должен был поговорить с потенциальным покупателем. А Сергей – наблюдать за этим со стороны.

Вроде бы все прошло нормально, с дедком поговорили, разошлись. Но приятелю приспичило кому-то позвонить. Он подошел к Сергею, попросил у него монетку. Так их вдвоем и «срисовали» – дедок был подставной, обэхаэсэсники следили за встречей. Обоих продавцов арестовали. Но отсидев свои пять лет, Сергей освободился, что называется, с профессией в руках.

Он отбывал срок в одном из лагерей Коми АССР Зона занималась заготовкой леса. Сергей, человек смышленый и подкованный в экономических вопросах, к концу срока заключения свел тесное знакомство с замначальника колонии по хозяйственным вопросам. А у того был свой бизнес. Или, вернее сказать, он сидел на «схеме».

Зона – это, считай, целый лесозавод со своей лесосекой, лесопилкой и гигантскими открытыми складами со сложенной в штабеля готовой к отправке продукцией. И, как и на всяком советском лесозаготовительном предприятии, здесь высились настоящие курганы отходов.

Туда уходили некондиция и просто неучтенные остатки. Что за остатки, спросите вы? Да очень просто. Возьмем конкретный пример, хотя бы с «тарной дощечкой».

Так назывались тонкие деревянные планки в полметра длиной, из которых сколачивали ящики – один из наиболее распространенных в СССР видов упаковки. По нормативам зазор между планками должен был составлять один сантиметр. В реальности он мог составлять и два, и три сантиметра. Разумеется, мужики, сколачивавшие ящики, широкие щели оставляли с ведома и по прямому указанию начальства. Возникала специфическая экономия этой самой тарной дощечки.

Сэкономив, снабженцы плодоовощных баз, где изготовляли тару, договаривались с лесозаготовителями, чтобы те поставляли им поменьше дощечки, но побольше доски или кругляка. Ведь эту тарную дощечку ни на что, кроме как на сколачивание ящиков, не используешь. А доска, брус, да и просто кругляк можно было с выгодой продать – желающие стояли в очереди. Получалась длинная бартерная цепочка.

Но в самом ее начале возникали лишние отходы – ведь чтобы получить один кубометр дощечки, надо было распустить 3 кубометра леса. А на один кубометр доски-пятидесятки уходило всего лишь 1,5 куба кругляка. Разница шла в отвалы. По большей части их просто гноили, а уж когда отвалы обретали совсем циклопические размеры, и не мог не возникнуть резонный вопрос – оттуда столько отходов – сжигали.

Однако кое-кто из числа более жадных, или, так тоже можно сказать, предприимчивых, отходы не жег, а продавал налево. В число этих предприимчивых входили и люди из администрации зоны, где сидел Сергей. Сам он к концу своего срока тоже стал одним из заметных участников схемы. Вел учет поставленному «левому» товару. Организовывал работы на «лесной бирже» – площадке, где хранился лес. Ну и так далее.

2

Освободившись, он продолжил «лесное дело». Сергей колесил по колхозам Украины, Молдавии, юга России и предлагал сверхлимитные поставки леса. Почему по колхозам? Им была разрешена продажа продовольствия на рынках и просто с машин. Поэтому водилась неучтенная наличность.

За эти наличные Сергей оформлял документы на поставки леса от якобы работавших в Коми бригад лесорубов. Никаких бригад, конечно, не было – лес поставлялся за счет тех самых остатков, которые в противном случае бы просто сожгли. А паспорта лесорубов, с которыми Сергей приезжал к председателям колхозов, были поддельными, их изготовляли зэки по заказу администрации колонии.

Схема исправно функционировала около пяти лет. Кроме леса, Сергей занимался еще кое-каким делами. Женился, родились двое детей. Числился на какой-то непыльной работенке. Свой тогдашний доход он оценивает в 700-1000 рублей в месяц. На эти деньги он купил трехкомнатную кооперативную квартиру в Москве на улице Усиевича. «Жигули» третьей модели («копейка» с кузовом «универсал»), построил дачку. Мог сходить в самые дорогие московские рестораны. По добытым через знакомых валютным чекам одевал семью в «Березке». Иными словами, вел жизнь вполне типичного представителя советской бизнес-прослойки.

Однако в 1983 году «лавочку» прикрыли. Как это обычно и бывало, все вскрылось случайно. Один из зэков, задействованный в нелегальных поставках леса с зоны, проигрался в карты. Платить было нечем, и он побежал за защитой в оперативный отдел колонии. Опера существовали несколько особняком от прочей администрации – они действительно занимались расследованиями, проводили допросы зэков, проверяли приходившие на них запросы, так что в лесные дела, которыми ворочала хозяйственная часть, посвящены не были. Неудачливого игрока приняли, вошли в положение, внимательно выслушали. А тот, набивая себе цену, рассказал про творящиеся прямо здесь, в колонии, махинации.

Мол, что-то не то происходит с вагонами. По документам в ремонт должны отправиться 50 вагонов. А на самом деле уходит 45. Остальные загружаются лесом и куда-то отправляются. Информация была принята к сведению. Уже в ближайшую ночь на складе была устроена засада. Первая же нелегальная отгрузка была обнаружена. Всех, кто оказался на месте, задержали. Начались допросы. В итоге следователям удалось размотать ниточку вплоть до замначальника колонии. Но тот умер в СИЗО. И дальше расследование вверх не пошло.

Зато Сергей оказался одним из основных фигурантов. Ему было предъявлено обвинение в хищении имущества в особо крупных размерах. Всего речь шла о 12 вагонах и доказанном ущербе для государства в 112 000 рублей. Он, конечно, утверждал, что всего лишь оформлял бумажки с колхозами. А бригады, как ему говорили, были настоящие. Что про реальный источник поставок леса он не знал. И про то, что паспорта, с которыми он приезжал в колхозы, были фальшивыми, тоже был не в курсе. Но все это суд во внимание не принял. Приговор – 13 лет колонии. Освободился он досрочно – в 1993 году, по письму из Верховного суда.

Было принято решение пересмотреть его приговор в связи с изменением законодательства. Приехав в Москву, бывший зэк увидел совсем другую жизнь. Другими были и страна, и люди вокруг.

3

Про свои 12 лет, проведенные на зоне, Сергей вспоминает без особого воодушевления. Впрочем, и душераздирающих историй тоже не рассказывает. «Тяжело. Прежде всего морально. Живешь как в свинарнике. В помещении 15 человек. Все курят махорку, хоть топор вешай. К вечеру голова раскалывается. Тут же плюют, блюют прямо на пол», – говорит он. Кто были его соседи? В основном осужденные за мелкие хищения и бытовуху. Кто-то украл у соседки в деревне мешок сухарей. Дали пару лет. Кто-то по-пьяни порезал собутыльника – дали «пятерку». О чем можно говорить с людьми, на полном серьезе пересказывающими историю о мужике, который надрессировал мышку, чтобы она ему золотые монетки приносила? Тупеешь просто», – говорит Сергей.

Авторитеты на зоне были, по его словам, сплошь «черные», с Кавказа. К нему самому особо не придирались – одна из его статей была «по золоту», а это могло оказаться полезным потом, на свободе. С ним пытались завести деловые отношения. Но он на вторую «ходку» зарекся участвовать в «операциях». Хотя, конечно, не обошлось и без конфликтов. Сергею запомнилась стычка с одним полублатным. Тот пытался самоутвердиться за счет посаженного барыги. Дело, впрочем, обошлось легкой потасовкой.

Когда идет колонна зэков, то в передних шеренгах – самые «уважаемые». Они видят, где впереди лужа или грязь, могут их обойти или переступить. Те, кто идет сзади, вынуждены месить грязь. Сергей, по его словам, ходил в первой шеренге.

...

Непохожесть и на воле люди не прощают. Но тут ее тем более не терпят. От угнетения люди ненавидят друг друга. От бедности, от духоты. Без правил жизни отношения заключенных между собой переходят в естественный отбор.

Но свои отношения с зоной я отрегулировал. Мне не нужно кривляться и на кого-то походить. Меня приняли таким, какой я есть и зовут просто – «Михаил», без клички и погонялы, как выражаются тут.

Стоит только перешагнуть порог – тюрьма видит, кто ты и что ты. Надо знать жизнь и быть уверенным в ней. Тюрьма уважает сильных.

«Записки советского брокера», Марк Шерман

Навыки жизни на зоне пригодились, когда Сергей освободился. Квартиры уже не было – жена ее продала и выехала в Израиль. С одной лишь справкой, выданной при освобождении, он был в Москве никому не нужен.

Ютиться приходилось на квартире у старого приятеля. Потом все-таки удалось в ЖЭКе выбить комнатку в коммуналке. На $300, взятых в долг, купил подержанную «девятку», начал таксовать. У «Лужников», на прикормленном месте, куда чужих «бомбил» не пускали, ввязался в стычку с местными. Сломал монтировкой руку одному из братков, которые запрещали брать пассажиров. Боялся, что в ментовке прицепятся к двум прошлым судимостям, и история добром не кончится. Но пронесло.

Заработал денег. Начал снимать квартиру. Потом через знакомых устроился на работу в контору, которая торговала аккумуляторами. Там быстро дорос до начальника отдела продаж. Какое-то время посидел там, а потом подался на вольные хлеба. Торгует все теми же аккумуляторами. Завозит, растаможивает, распихивает по региональными дилерам. Сейчас оборот его компании – около $10 млн в год. Человек пятнадцать сотрудников. Офис – в сером здании старого института рядом со МКАД.

Когда я зашел в кабинет, Сергей сидел за компьютером, что-то высчитывал, изучая котировки акций на сайте ММВБ. Дело было, напомню, в феврале 2009 года. Тогда многие, кто купил акции «на дне», сразу после драматического падения рынков в августе-сентябре 2008 года, смогли неплохо заработать.

Особенно те, кто купил бумаги «Сбербанка». Акции «Сбера» показали из «голубых фишек» самую энергичную динамику восстановительного роста. Сергей, когда я к нему зашел, был в хорошем настроении. Разве что не насвистывал на радостях. Заработал на «Сбербанке» с Нового года около $50 000, – доложил он спустя полчаса, когда разговорились. Для него «бизнес» – это по-прежнему, как и в 70-е, казино, риск, ощущение, что можешь выиграть там, где выиграть не можешь по определению.

А вот когда речь заходит об аккумуляторах, Сергей заметно скучнеет. Послушать его, дела шли кисло. Строительные компании еще год назад, до кризиса, – основной покупатель, – теперь «сдулись». У прочих дела тоже шли вяло. Пока мы говорили, Сергею пару раз позвонили из Екатеринбурга. Один раз кто-то из его сотрудников, а другой – похоже, следователь. Я спросил, в чем дело? Выяснилось, что исчез один из дилеров. Теперь ищут либо деньги, либо отданный ему на реализацию товар. Уже поговорили с женой, с матерью. Те вроде как не знают, куда человек делся. Я спросил: а кто говорил-то, братки местные? Сергей криво усмехнулся. Ответил, что с бандитами дела старался ни в 90-е, ни сейчас не иметь. Работает с ментами. Так выходит надежней.

4

Ну вот и вся история. Мог ли Сергей стать действительно богатым и влиятельным человеком в новой России? Трезво глядя на вещи – вряд ли.

Конец 80-х он провел в колонии. Освободился в 93-м. Пока он сидел на зоне, в бурлящем котле советского общества формировался слой «новых» предпринимателей. Тех, кто в 90-е фантастически обогатится. Кто они были? По большей части активные «игроки» системы. Например, бывшие комсомольцы, у которых были связи и доступ к информации. Это они организовывали первые «научно-технические центры» и прочие хозрасчетные «нашлепки» при крупных предприятиях, которые быстро превращались в каналы по обналичиванию и выводу с госпредприятий гигантских по тем временам средств. Эти деньги вкладывались в импорт компьютеров, одежды, продовольствия. На них были сколочены первые постсоветские состояния.

Те же люди через цепочки знакомств сумели внедриться во власть. Получить доступ к информации и механизмам принятия решений. А чуть позже – реальную возможность отхватить в ходе приватизации свой «кусок пирога». Блестящий пример тому – Михаил Ходорковский. Это сегодня он главный политический «сиделец» страны. А в 90-х – циничный «комсомолец», пройдоха, не стесняющийся в средствах делец. Можно ли представить на его месте человека с двумя судимостями за плечами, маргинала, только что вернувшегося из лагеря? Как редкое исключение из правил, наверное, да. Однако конвертация бывших экономических зэков в успешных приватизаторов массовым явлением не стала. Не получилось и у Сергея.

Это с одной стороны. А с другой – советские предприниматели были очень специфическими предпринимателями. Для того чтобы заработать, надо было украсть, ну или «достать». Неважно – торговля, производство товаров, услуги для населения, – легальных путей не существовало. Сырье, комплектующие, помещение, энергия, рабочая сила – ничего этого купить было невозможно. Соответственно предпринимательская активность советских граждан направлялась на то, чтобы это «достать». А затем столь же нелегальным образом продать.

...

Конвертация бывших экономических зэков в успешных приватизаторов массовым явлением не стала.

Естественно, даже учитывая всепроникающую коррупцию, такого рода схемы могли существовать лишь в относительно небольших масштабах. Кроме того, они не подлежали тиражированию. «Советский» предприниматель, в отличие от своих западных коллег, действовавших в условиях прозрачных, открытых рынков с понятными правилами игры, не мог отладить бизнес-процесс и потом лишь заниматься их масштабированием. Нет, он должен был действовать «вручную», буквально все делать сам. Ведь вероятность провала росла пропорционально количеству задействованных в сделках людей.

И какой вывод? Да очень простой – эти люди не были готовы к тому, как обернутся дела после развала государства, десятилетиями до этого преследовавшего их. Что надо будет действовать в условиях достаточно жесткой конкуренции. Решать вопросы не за взятку, а все-таки, в большинстве случаев, предлагая рынку более качественный продукт. Они, как ни крути, были частью системы. Пусть и полу-, а то и вовсе нелегальной, но частью системы, существовавшей в СССР. И с крахом советской системы для многих из них исчезла и возможность делать «бизнес». Приведу пример.

Известен случай, говорит Леон Косалс, профессор Высшей школы экономики – человек работал шофером, возил водку с завода в «Березку». По договоренности с человеком, отпускавшим продукцию с завода, он в каждую машину брал с десяток «своих» ящиков. И все это продавалось в «Березке» за валюту и чеки. Схема начала работать в середине 80-х, и к началу перестройки у оборотистого шофера в заначке было около $1 000 000. У него было все – квартира на Проспекте Мира, машина, импортные телевизор и видеомагнитофон. Но стал ли он миллионером? Нет, говорит Косалс. Большую часть своего капитала этот человек вложил в МММ. И все потерял.

Сергей, хозяин «аккумуляторного» бизнеса, вспоминает своего знакомого, который работал проводником поезда «Москва-Берлин». Лет тридцать назад даже не требовалось объяснять, что это может означать! Сейчас это пустой звук. Как вы говорите? Проводник в поезде? Ха! Но в начале 80-х человек, регулярно бывавший за границей, пусть это была и ГДР, мог с полным на то основанием считать, что жизнь удалась. Привозя (вполне, заметим, легально!) пару-тройку добротных гэдээровских вещей (куртки, плащи, костюмы, обувь и т. п.) за раз и перепродавая их здесь, доходы можно было иметь в разы выше, чем в среднем по стране.

Именно так обстояли дела у знакомого Сергея – кооперативная квартира, дача, машина, жена не работает. Однако когда границы в начале 90-х открыли, и «челноки» получили возможность свободно провозить все то, что раньше было предметом дефицита, бизнес проводника резко сдулся.

«Люди привыкли иметь доходность в 1000 % [на операции]. Даже 100 % им казалось мало. При этом дефицит исчез. Надо было все начинать заново. Они просто растворились», – говорит Сергей о своих бывших партнерах и контрагентах еще по тому, советскому, бизнесу. Зато он поддерживает отношения со своим приятелем, который в начале 80-х промышлял фарцовкой, а потом эмигрировал в США. Про то, чтобы заняться там своим делом, он не помышляет. Более того, ни в одном официальном документе, ни на одном из собеседований ни разу не сказал, чем занимался в СССР У него стабильная, высокооплачиваемая работа – водит на дальние рейсы – между штатами – двухэтажный автобус. Зарплата – около $50 000 в год. На жизнь хватает. Скоро на пенсию. И никакого бизнеса.

5

Но вернемся к судьбам советских предпринимателей. Как только их бизнес вырастал, его закрывали. Либо надо было каким-то образом встраиваться в систему, конвертировать свои деньги в продвижение по партийной или хозяйственной части. Это мало кому удавалось. В подавляющем большинстве случаев наградой за деловые успехи была тюрьма, а то и расстрел.

Николай Коварский, питерский бизнесмен, заставший еще последних советских воротил, говорит о еще одной причине, по которой предприниматели из СССР не оказались на первых ролях в экономике «новой» России. По его мнению, андроповские репрессии все же изрядно обескровили подпольную советскую экономику. Многие действительно знаковые деятели попали под «тяжелые» статьи и отправились в лагеря. С другой стороны, с 70-х годов из СССР стало возможно выехать по линии «еврейской» эмиграции. Кое-кто в условиях закручивания гаек в 1982–1984 годах этим воспользовался. И уж совсем массовым, по словам Коварского, был отъезд в конце 80-х, когда границы фактически открылись.

...

В подавляющем большинстве случаев наградой за деловые успехи была тюрьма, а то и расстрел.

Люди, десятилетиями жившие под страхом внезапного ареста, благосостояние которых висело на невероятно тонкой ниточке подношений коррумпированным чиновниками и силовикам, практически не колебались, принимая решение уехать или остаться. Особенно те, кто сумел скопить действительно приличные состояния и хранил их в золоте и прочих «вечных ценностях». «Я помню все эти разговоры. Все люди, кто зарабатывал деньги, все были настроены сугубо уезжальчески. Сколько у меня было знакомых из числа «старших товарищей», уехали практически все», – говорит Коварский. В горбачевскую перестройку они, естественно, не поверили. И как только возникла такая возможность – выехали.

Возможно, Коварский утрирует, но, по его словам, в начале – середине 80-х годов в советской «второй» экономике сформировался «бедный кислородом слой». Произошел «разрыв поколений» – как в результате «посадок», так и массового выезда за границу. А тут как раз подоспели «комсомольцы», молодые ребята из первых кооперативов, знавшие все ходы-выходы. Молодая поросль затенила предшественников. Тем более что «старые кадры» действительно привыкли делать дела по-другому, чем это стало принято в начале бурных 90-х.

Ведь кроме «комсомольцев», появились и другие знаковые персонажи 90-х. Взять хотя бы проблему рэкета и бандитских «крыш», ставшую одной из наиболее характерных примет времен становления современной российской частной экономики. Конечно, советские предприниматели сталкивались с организованной преступностью. Налетчики вычисляли квартиры богатых спекулянтов и цеховиков, грабили их, похищали за выкуп родственников.

Этим, например, промышлял Вячеслав Иваньков, будущий Япончик. Начинал он в 60-е в знаменитой тогда банде Геннадия Корькова (Монгола), сумевшего сколотить группировку из тридцати настоящих отморозков. Часто их жертвами становились подпольные миллионеры, цеховики, фарцовщики, известные коллекционеры и работники торговли. Люди Корькова вывозили их в лес, иногда прихватывая и семьи, подвешивали жен к деревьям, пытали, заставляли рыть себе могилы. Позже Иваньков сколотил собственную банду, с которой колесил по Союзу и занимался примерно тем же. В Свердловске, например, он совершил налет на квартиру цеховика Айсора Тарланова и угрозами заставил его дочь отдать несколько килограммов драгоценностей.

Однако на суде, когда Иванькова задержали по другому делу, Тарланов отказался от каких бы то ни было претензий. Это было в порядке вещей. И жертвы, и нападавшие знали, что обращений в милицию не будет – слишком многое пришлось бы объяснять по поводу происхождения похищенных предметов или явно нетрудовых и возмутительно высоких для советского времени доходах пострадавших.

...

Советский государственный аппарат работал без сбоев, государственная репрессивная машина была эффективна вплоть до конца 80-х годов.

Но существовало ли явление системного «крышевания» организованной преступностью советских теневых предпринимателей? Четкого ответа на этот вопрос нет. Кое-где, наверное, было – например, в Грузии, где мощные воровские объединения сложились еще в советский период. Существует также легенда о состоявшейся в начале 80-х годов общесоюзной воровской «сходке» то ли в Ставрополе, то ли в Одессе, на которой был установлена общепринятая норма обложения «барыг» 10-процентным (а кто-то говорит и про 20 %) сбором со всех их доходов. И якобы исходя из этой нормы и строились в дальнейшем отношения между ворами, с одной стороны, и цеховиками и прочими дельцами – с другой.

Однако Марк Шерман, например, в своих записках с зоны ни о каких ворах и их «крыше» не упоминает. В деле бакинского цеховика Рамиза Шабанова об этом также нет ни слова. Если он кому и платил «взносы» – так это местным ментам, прочим проверяющим и администрации фабрики. Что понятно – советский государственный аппарат работал без сбоев. Отдельных его представителей можно было коррумпировать, но как система, государственная репрессивная машина была эффективна вплоть до конца 80-х годов. Уж во всяком случае, никакие воры и местная приблатненная шпана и близко не стояли с райотделом милиции по ресурсам и возможностям контролировать территорию.

Новая реальность наступила в 90-е. Органы дезорганизованы, кадры разбегаются, нищенские зарплаты и катастрофическое падение престижа службы. Зато появились энергичные и жестокие парни в спортивных костюмах с претензиями на часть доходов любого понравившегося им бизнеса. Милиция против них бессильна. Защиту могут дать только такие же энергичные, но лучше – еще более свирепые, люди. Так возникают бандитские «крыши». Для цеховиков и иже с ними это была новая реальность. Далеко не все ее смогли переварить. Закономерным итогом во многих случаях стал переход контроля над бизнесом (если он выживал в новых условиях рынка) в руки представителей «крыши».

Какой вывод из всего сказанного выше? Советские предприниматели не были неудачниками. Они действительно были более предприимчивы, активны и изобретательны, чем средняя масса населения Союза. Но, как и у большей части граждан СССР, слом системы вызвал в их среде дезинтеграцию и потерю ориентиров. В этом смысле цеховики стали такой же жертвой эпохи, как и многочисленная советская интеллигенция. В новое время им пришлось искать себе новое место под солнцем. Получилось это далеко не у всех. И это главная, видимо, причина того, что деятели подпольной советской экономики не составили явно преобладающей части нового бизнес-сословия на постсоветском пространстве.

6

Хотя некоторым из бывших нелегальных советских предпринимателей удалось практически невозможное. С самого дна они поднялись до командных высот целых отраслей российской экономики. Речь, конечно, прежде всего, идет о легендарных братьях Черных.

Старший из них, Михаил, родился в 1952 году в украинском городке Умань. Вскоре после этого семья перебралась в Ташкент, где появились на свет и два других брата – Лев и Давид. Тогда многие евреи из европейской части СССР перебрались в среднеазиатские республики. Нравы там были терпимее, и заниматься разнообразными частными «промыслами» было гораздо проще.

Черные жили большой семьей – в одном доме с Михаилом, его братьями и родителями обитали также дед по отцовской линии и родители мамы. Отец работал на заводе энергетиком, мать – бухгалтером. Их официальный заработок был мизерным, что-то около 200 рублей на двоих. Однако кроме официальной работы у отца были и другие заработки – он сколотил бригаду шабашников и брал частные подряды на строительство. Старший из сыновей, Михаил, уже лет с семи принимал участие в этом бизнесе.

«Ташкент был достаточно «диким» местом во времена моего детства», – вспоминал Михаил Черной. Для ликвидации последствий катастрофического землетрясения 1966 года в Ташкент съехались рабочие со всего СССР К «большой стройке» подтянулись и асоциальные элементы всех мастей – от мошенников и махинаторов до откровенных уголовников. В этой среде, на городских улицах, прошло детство и юность братьев.

Михаил, старший, с детства увлекался спортом – занимался боксом, играл в баскетбол. В комсомол его не приняли. Но на улице он пользовался уважением. Свой первый бизнес он вместе с такими же крепкими ребятами организовал в городских парках Ташкента – проводил розыгрыши лотереи. Издалека все действительно выглядело солидно. Во вращающийся барабан закладывались шары, на которых были нанесены цифры. Барабан вращался, шары доставались наугад, объявлялся выигравший номер.

Формально устроителем лотереи вроде бы как выступало местное спортивное общество ДОСААФ. Но на самом деле обо всем через знакомых-спортсменов договаривался Михаил Черной – с дирекцией парков, с райисполкомами. Те выдавали разрешение. «Шары» в лотерейных барабанах были шариками для настольного тенниса. Выигрышей было минимально возможное количество. А большую часть собранных денег устроители забирали себе. «Вскоре мы зарабатывали по 30 000 рублей в месяц», – вспоминал потом Михаил Черной. Естественно, он платил регулярные взятки милиции. А также, по его собственному выражению, кое-кому при необходимости «демонстрировал мускулы».

Лотерейный барабан Черной крутил четыре года. Потом устроился работать в одну из республиканских спорторганизаций. У него появилась возможность вместе со спортивными командами перемещаться по всему Союзу. Этим Черной воспользовался в полной мере – начал возить в города Сибири дыни и прочие дары солнечного Узбекистана.

Однако после нескольких стычек с местными бандитами в Красноярске бизнес пришлось оставить. Заработанные деньги Черной вложил в свой цех. Он был организован при местном экскаваторном заводе. Там из «отходов производства», а проще говоря, нелегально добываемого сырья, было налажено производство популярных тогда в СССР тапочек-вьетнамок. Объемы выпуска достигали 5000 пар в день. Вскоре к тапочкам прибавились одежда, пластмассовая бижутерия, колготки, ковры…

«Я никогда не скрывал, что в советскую эпоху был одной из значимых фигур в так называемом «цеховом» бизнесе», – заявил уже в 2000-х годах в одном из своих интервью Лев, младший брат Михаила Черного. В семейном бизнесе Михаил был «кулаками». Лев, который в детстве серьезно переболел полиомиелитом, и ему была ампутирована нога ниже колена – «мозгом» семейного предприятия. Когда в 1987 году открылась возможность свободно проводить экспортно-импортные операции, Черные провернули несколько сделок с продовольствием и заработали свой первый миллион долларов.

Дальше – больше. Познакомившись с Сэмом Кислиным, евреем из Одессы, эмигрировавшим в США в 70-е годы, Черные занялись экспортом из страны сырья и, в обмен, завозом продовольствия и ширпотреба. Поначалу на экспорт шел кокс (сырье для черной металлургии). Чтобы его получить, Черной выстраивал сложные бартерные схемы. На угольные разрезы поставлял автомобили. Выменянный на них уголь отправлял на коксохимические комбинаты. Там оплачивал переработку угля в кокс. Полученное сырье отправлял на экспорт.

Похожую схему Черные чуть позже выстроили и с алюминиевыми заводами. Структуры Черных поставляли им сырье. Платили за переработку. А затем вывозили алюминий на экспорт. Сбыт готовой продукции и закупку глинозема на зарубежных предприятиях контролировали партнеры бывших ташкентских цеховиков – британцы индийского происхождения Симон и Давид Рубены. В госструктурах поддержку бизнеса обеспечивал вице-премьер Олег Сосковец, с которым Михаил Черной сумел прочно «задружиться». Все это вместе – схемы по закупке сырья, доставке его для переработки в Россию, Казахстан и Украину, продажа полученного алюминия – получило название Компания TWG (Trans World Group).

Какое-то время, в 1991–1993 годах, TWG была самой могущественной олигархической группировкой на территории бывшего СССР Кроме алюминия, братья Черные взяли под контроль производство меди, угля, кокса, черных металлов. Ежемесячная прибыль хозяев TWG измерялась десятками миллионов долларов. Для тех времен это были действительно очень, очень большие деньги.

Затем империя обрушилась. Михаил и Лев разругались. С 1992 года братья ведут бизнес раздельно. Одновременно всеобщим достоянием стала информация о связях Михаила Черного и российского преступного мира. Старший из братьев Черных учился в одной школе и дружил с Алимжаном Тахтахуновым, больше известным как Тайванчик. Позже Михаил Черной называл своим другом, например, Антона Малевского, вожака измайловской ОПГ В газетах появились многочисленные статьи о криминальном характере TWG. Вокруг алюминиевых заводов начались настоящие бандитские «войны» с десятками погибших. Михаила Черного обвиняли в том, что он причастен к некоторым из убийств. В 1993 году он покинул Россию, получил гражданство Израиля и с тех пор ни разу в Москве не был.

Бизнес был оставлен на управление менеджерам. Те постепенно взяли на себя все рычаги управления предприятиями. Со временем получили контроль над акционерным капиталом. Стали вполне самостоятельными олигархами. Олег Дерипаска, который управлял алюминиевыми проектами Михаила Черного, сегодня основной владелец корпорации «Русал», крупнейшего производителя алюминия в мире. Оценка состояния – $16,8 млрд.

Владимир Лисин, который курировал в TWG черную металлургию, в середине 90-х годов сумел заполучить контроль над Новолипецким металлургическим комбинатом. Сегодня он – богатейший предприниматель России по версии журнала Forbes с оценкой состояния в $24 млрд. Искандер Махмудов, в прошлом – наиболее доверенный из числа менеджеров Михаила Черного, сегодня владеет «Кузбассразрезуглем», крупнейшей угледобывающей компанией России. Состояние по оценке журнала Forbes – $9,9 млрд.

Ни Михаил, ни Лев Черные, стоявшие у истоков восхождения этих людей к богатству, похвастать миллиардными состояниями не могут. Они, конечно, не бедные люди. Распоряжаются сотнями миллионов долларов. Но по сравнению с масштабными операциями начала 90-х, их нынешний бизнес – не более чем маленький кооператив.

Почему так произошло? Почему подручные Черных сумели закрепить за собой владение крупнейшими российскими предприятиями, а их «хозяева», в свое время и «посадившие» менеджеров управлять этими предприятиями, – нет? Тому есть множество конкретных причин, но если обобщать, то ответ такой: они все же как были, так и остались чужаками для российского истеблишмента.

На волне неразберихи, крушения сложившихся связей и формирования нового строя, Черные, благодаря своим талантам и везению, смогли «оседлать волну». Договорившись, как это умели делать цеховики, с чиновниками, выстроить масштабные схемы. Но как только ситуация начала стабилизироваться, им пришлось отступить на второй план.

Возьмем, к примеру, Олега Дерипаску. Ему, конечно, тоже приходилось общаться с лидерами российского преступного мира. Он был знаком и платил деньги тому же Антону Малевскому и другим авторитетам. Однако в отличие от Михаила Черного Дерипаска не был маргиналом из Ташкента. Отличник с физфака МГУ, современный, мыслящий и говорящий на одном языке с обитателями Кремля, Дерипаска смог в прямом смысле войти в ближайшее окружение первых лиц российской власти – женился на внучке Бориса Ельцина.

Черные, при всем старании с их стороны, такого добиться не смогли. Воспоминания о всемогущей TWG вскоре развеялись как утренний туман.

7

История фантастического взлета, а затем крушения империи братьев Черных – самое красочное, но отнюдь не единственное свидетельство того, что поколение советских предпринимателей оставило заметный след в современной экономике стран – наследниц СССР. Многим из них удалось построить не просто схему, а собственное устойчиво работающее «дело». Например, Владимиру Мельникову, владельцу крупнейшего российского производителя детской джинсовой одежды «Глория джинс».

Первый раз Мельников сел в 1969 году за валюту. Тогда он был еще студентом исторического факультета Ростовского государственного университета. Получил пять лет колонии общего режима. Отсидев, вновь занялся тем же делом. В результате получил еще один срок. На этот раз – два года.

...

Поколение советских предпринимателей оставило заметный след в современной экономике стран – наследниц СССР. Многим из них удалось построить собственное устойчиво работающее «дело».

Во времена перестройки Мельников создал швейный кооператив, и вроде бы дела пошли в гору. Но 1989 году кооператора задержали на таможне с незадекларированными долларами. Вроде бы он хотел их потратить на закупку зарубежного швейного оборудования. Но советский суд в деталях дела валютчика-рецидивиста разбираться не стал и дал еще один срок. На свободу Мельников вышел лишь в 1992 году.

С тех пор он занимается швейным бизнесом. Сегодня «Глория Джинс» – это больше десятка швейных производств, крупнейшее из которых расположено в Новошахтинске (Ростовская область), и более 300 фирменных магазинов в России и на Украине. Годовой оборот – около 7 мрлд рублей.

Немало тех, кто промышлял коммерцией еще в советские времена и среди хозяев малых и средних предприятий. Помните Сергея Рабиновича, московского цеховика, промышлявшего пошивом джинсов и спортивных костюмов? Он по-прежнему занимается все тем же делом. Шьет. Только теперь не в подполье, а вполне легально. У него не фабрика, а скорее мастерская. Он не гонит ширпотреб, а делает ограниченное количество дорогих вещей для узкого круга клиентов. Все так же, как и тогда – в 80-е: «Мы делаем хорошо, это «фирма», а не какой-нибудь самошив».

И, что называется, напоследок, я расскажу самую оптимистичную историю о цеховиках, из тех, что мне удалось собрать. Через знакомых я нашел семейную пару в Днепропетровске. Их зовут, скажем, Марк и Ольга. Отец Марка брал работу на дом еще при советской власти. Занимался этим и в 60-е, и в 70-е годы. Приносил с обувной фабрики, где работал, кожу и заготовки для подошвы. Вощил дратву, натягивал заготовки на колодки и шил ботинки. Потом сдавал их торговцам на рынке.

Сын устроился работать на ту же самую фабрику. И также брал там сырье, комплектующие. С той лишь разницей, что шил теперь не сам на дому, а подряжал рабочих прямо там же, в цехах, на выпуск дополнительной продукции. Обувь вывозил продавать на рынке – в Днепропетровске, Киеве, Ростове, Донецке.

Так жили все вокруг. Днепропетровск, около 6 % населения которого составляли евреи, был одним из крупнейших в Союзе центров подпольного производства. Естественно, многим из состоятельных граждан такая полулегальная жизнь порядком опротивела. В конце 80-х – начале 90-х многие их знакомые уехали, вспоминает Марк. Кто-то в Израиль, кто-то в США. «Некоторые из них последние пять-шесть лет перед выездом жили как на чемоданах, – посмеивается Марк. – В доме все стоит упакованным в ящики, только посуда на кухне не сложена да минимум вещей». Но практически все вернулись, перебивает Ольга.

Ну а сами Марк и Ольга – почему не уехали? Как-то было не до того. Как раз в 90-м купили квартиру. На нее ушли все собранные к тому времени деньги – 15 000 рублей. Потом позволили легально заниматься бизнесом. Впряглись. Так с тех пор и продолжается. Первый раз по-настоящему отдохнули лишь пару лет назад – съездили на Мадейру. А так – ни выходных, ни отгулов.

У них своя небольшая фабрика. 12 рабочих, производство – несколько тысяч пар обуви в год. На каждой паре Марк делает несколько самых ответственных операций. Рассказывая об этом, он показывает руки, все в мозолях. Ольга, тоже бывший сотрудник все той же обувной фабрики, занимается дизайном. Только что вернулась из Турции, где под видом представителя одной из днепропетровских торговых компаний, объездила шоурумы местных производителей. Смотрела на уровень цен и что будет модно в наступающем сезоне.

Сидя в ресторанчике, успеваем выпить граммов по двести. Марк рассказывает о своем школьном приятеле, который уже в середине 80-х владел тремя машинами: «Ты, Миша, сейчас и представить не можешь, что значило тогда иметь три машины!» Деньги знакомый Марка заработал на спекуляции, торговле продуктами питания. Выехал в Штаты. Несколько раз отсидел в американской тюрьме. Последний раз – за мошенничество с медицинскими страховками четыре года, после чего был выслан из страны. Сейчас в Днепропетровске, мается, ничем особым заняться не получается.

Те, кто уехал, они по большей части специалисты по использованию слабостей в системе, говорит Марк. Здесь у них все получалось. Они были серьезными людьми. А на новом месте как-то не очень заладилось. Кто-то инвестировал в строительство, кто-то пытался заниматься производством автомобильных комплектующих – но все без особого успеха. Почти все вернулись. Но уже поздно. Здесь все поделено. Надо было оставаться и делать то, что умеешь делать, – вот его резюме.

Ну и как сейчас дела идут с обувью, спрашиваю, хуже или лучше, чем при советской власти? Тогда конечно было проще, посмеивается Марк в ответ. Обувь была страшным дефицитом, люди деньги платили, чтобы устроиться грузчиком на фабрику – ботинки «выносить». Что ни сделай – все продается. Сейчас спрос уже не такой, маржа и вовсе тощая. Из Китая и Турции везут дешевую обувь. Крупные торговые сети выкручивают руки – подавай им большой ассортимент, чтобы были десятки видов обуви. А Марку, с его двумя тысячами пар в год, запускать постоянно в производство новые модели просто не по карману. Ну а подпольный бизнес или не подпольный… Сейчас тоже рисков хватает. Марк, как и его отец, отстегивает проверяющим. Платит пожарным. Платит в налоговую (кроме, разумеется, самих налогов). Платит санэпидстанции. Все так же, как в России. Но на жизнь хватает. Большая квартира в центре Днепропетровска. Две приличные машины – Lexus и Subaru.

Сейчас, говорит Марк, таких как мы, небольших производителей, в городе едва ли не сотня. Это либо бывшие цеховики, либо перекупщики, которые у нас брали обувь. Та фабрика, на которой Марк и Ольга когда-то работали, обанкротилась. А каковы перспективы семейного бизнеса? Брать кредиты и увеличивать масштабы производства Марк не хочет: «Зачем мне это? Денег мне хватает. Я занимаюсь своим делом. Нашел свое место. Мне нравится».

8

Вот, наверное, и все. Куда они делись? Некоторые, как братья Черные, стали на короткий миг очень влиятельными и известными. Потом канули в небытие. Десятки, может быть, сотни из них, владеют сегодня в странах бывшего СССР достаточно крупными компаниями. Другие занимаются бизнесом менее незаметным и мало чем примечательным. Многие просто перестали быть предпринимателями.

В конце 80-х, когда Виктор Сокирко организовывал свое «Общество защиты осужденных хозяйственников и экономических свобод», будущее современного ему предпринимательского класса виделось по-другому. Казалось, что достаточно остановить советские репрессии против частника, как сотни тысяч, если не миллионы людей займутся честным, созидательным трудом во имя собственного блага и во благо общества. Этого не произошло. Основы нового предпринимательского сословия из цеховиков не вышло.

...

Основы нового предпринимательского сословия из цеховиков не вышло.

И ладно бы исчезли спекулянты, фарцовщики, толкачи и все, кто кормился, паразитируя на неэффективности советской системы распределения благ. Процветание обошло стороной и тех, кто действительно что-то производил. Мог заместить выпуском своей продукции рухнувшие советские заводы и фабрики. История Марка и Ольги – нечастое исключение. Таких, кто был готов работать своими руками, производить полезные для людей вещи, было немного среди подпольных советских предпринимателей. Еще меньше их «выжило», сохранило бизнес в бурные 90-е и в последующий период стабильности.

...

Бизнес, как и при старом (или теперь не таком уж и старом?) режиме, ведет себя соответственно – решает проблемы с помощью подношений, встраивается в коррупционные схемы, ищет «крышу».

Однако больше удручает другое – среди бизнесменов следующего поколения они также в меньшинстве. То ли десятилетия советской власти, то ли столетия крепостного государства виноваты, но дух предпринимательства, жажда самостоятельного дела по-прежнему остаются уделом жалких 5-10 % населения. И еще меньше тех, кто готов предлагать востребованные на конкурентном рынке товары и услуги. Чаще современный успешный бизнесмен – это человек, отладивший схему откачки государственных денег.

И чем он отличается от старых цеховиков? При этом государство, чиновники сегодня, как и тридцать, пятьдесят лет назад, воспринимают предпринимателей либо как чуждый элемент, либо как дойное стадо. А бизнес, как и при старом (или теперь не таком уж и старом?) режиме, ведет себя соответственно – решает проблемы с помощью подношений, встраивается в коррупционные схемы, ищет «крышу». Готов, если что, к «посадке». И мечтает, сколотив капитал, выехать в страны с более дружелюбным деловым климатом.

Изменится ли ситуация в будущем? Кто знает. Но больших оснований для оптимизма нет.

...

Осудили, дали 13 лет. Из тюрьмы увезли в ИТК 35 Семипалатинска. Оттуда через два месяца – в Кзыл-Орду. А потом на Мангышлак. В зону 64, что в Новом Узене, в песках пустыни. А дальше страшная 23-я зона переработки. Об этом как-нибудь в следующий раз. Продолжу эту рукопись. И тогда ее вторую часть назову «МЕРТВАЯ ЗОНА».

«Записки советского брокера», Марк Шерман

Content

Михаил Козырев
Подпольные миллионеры: вся правда о частном бизнесе в СССР

От автора

1

2

3

4

Глава I Каждый третий советский рубль

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава II Бакинский цеховик

1

2

3

4

5

Глава III Разворованная республика

1

2

3

4

Глава IV Спецслужба

1

2

3

4

5

6

Глава V Нравы «доителей»

1

2

3

4

Глава VI Шесть цветов советской экономики

1

2

3

4

5

6

7

Глава VII «Толкачи», «фонды» и «золотой ключик»

1

2

3

4

5

Глава VIII Советским трейдер

1

2

3

4

5

6

Глава IX Торговая «мафия»

1

2

3

4

5

6

7

Глава X Образ жизни

1

2

3

4

5

6

Глава XI Что с ними стало?

1

2

3

4

5

6

7

8