Юрий Слёзкин

АРКТИЧЕСКИЕ ЗЕРКАЛА

Россия и малые народы Севера

«АРКТИЧЕСКИЕ ЗЕРКАЛА» В ЗАПАДНОЙ РУСИСТИКЕ

[Предисловие Пола Верта[1]]

Впервые я прочитал «Арктические зеркала» вскоре после выхода этой книги в свет в 1994 г. Тогда я только что вернулся в США после того, как почти год занимался научной работой в России. Предметом моих исследований было прошлое народов Поволжья, и я воспринял книгу Слёзкина как подтверждение предположения о том, что историю «малых» народов России можно сделать релевантной и ценной для всех историков-русистов. По многочисленным свидетельствам, книга Слёзкина послужила творческим импульсом — в самых разных отношениях — и для других ученых.

Первым крупным трудом Слёзкина после защиты диссертации в Техасском университете (1989 г.) стало составление и редактирование — совместно с Галей Димент — сборника, посвященного «мифам о Сибири в российской культуре» и опубликованного в 1993-м{1}. Год спустя научное сообщество заговорило о Слёзкине как об одном из самых новаторски мыслящих и наделенных творческим воображением ученых его поколения. Возможно, даже большую роль, чем «Арктические зеркала», сыграла в этом публикация в журнале «Slavic Review» программной статьи Слёзкина «СССР как коммунальная квартира»{2}. В статье, основанной на исследованиях, проведенных Слёзкиным при написании монографии, речь шла о том, как готовность большевиков признать национальные различия в качестве политической уступки, проявившаяся в первые послереволюционные годы, впоследствии, в 1920—1930-х, переросла в своего рода этнофилию — воодушевленную поддержку этнического своеобразия. Теперь эта статья считается одной из основополагающих работ по советской национальной политике.

«Арктические зеркала», пожалуй, цитируют и не столь часто, как статью «СССР как коммунальная квартира», но некоторые аспекты этой монографии позволяют говорить о ней как об особенно важном и оригинальном вкладе в изучение российской истории. Во-первых, «Арктические зеркала» примечательны тем, что охватывают всю историю взаимоотношений русских с охотниками и собирателями Заполярья — с XVI в. до перестройки. Пристальное внимание Слёзкина к досоветскому периоду сделало данную книгу ценной для формировавшейся в то время группы молодых ученых, стремившихся изучать дореволюционную историю России в имперском измерении; в то же время четвертый раздел книги — «Последние среди равных» — предвосхитил расцвет исследований по послевоенной советской истории, которые в наши дни явно доминируют в американской русистике. Разумеется, значительная часть «Арктических зеркал» посвящена экстраординарной эпохе 1920—1930-х годов, когда задача осмысления и реформирования жизни «малых народов» на фоне процессов «коренизации» и сталинской революции оказалась особенно трудной. И предложенный Слёзкиным подход к сюжетам того периода, — таким, как коллективизация и раскулачивание, — был важен в том отношении, что побудил других ученых обратиться к изучению этих сюжетов применительно к другим регионам СССР{3}. Но именно стремление Слёзкина рассматривать исторические проблемы в «большой длительности» (longue duree) позволило ему (и его читателям) ясно осознать те ключевые принципы — линеарный прогресс, развитие, эволюция, — на которых неизменно строились представления русских, какие бы разительные перемены ни происходили в восприятии ими «малых народов». И именно это стремление сделало книгу Слёзкина неоценимым подспорьем для историков-русистов независимо от того, какой эпохой они занимаются.

Во-вторых, «Арктические зеркала» внесли существенный вклад в формирование взаимосвязей между исторической наукой и антропологией Евразии. Только в начале 1990-х гг. постсоветское пространство стало доступным для антропологических исследований[2], и примечателен тот факт, что буквально через год после издания «Арктических зеркал» был опубликован основательный этнографический труд о дальневосточных нивхах, содержащий значительный исторический компонент[3]. Затем появилась целая серия антропологических исследований о народах Сибири{4}. Говорить об огромном влиянии «Арктических зеркал» на все эти работы было бы, наверное, преувеличением, поскольку Слёзкин все же ставил перед собой несколько иные задачи, чем большинство антропологов. Как показывает название его монографии, «малые народы» интересовали его прежде всего как некая «исходная точка», отталкиваясь от которой русские строили свои представления о человеческой и национальной (в том числе своей собственной) идентичности[4]. Этнографы постсоветского периода, напротив, в гораздо большей степени (что логично) интересуются жизнью и мировосприятием самих северян. Сходным образом, если для Слёзкина важна склонность имперских и советских россиян описывать коренных жителей Сибири на языке обобщающих категорий («инородцы», «малые народы» и т.д.), — что, согласно Слёзкину, может многое поведать нам о восприятии россиянами самих себя, — то антропологи в гораздо большей степени склонны настаивать на уникальности мировоззрения и идентичности каждой группы коренного населения, в то же время, разумеется, признавая важность обобщающих категорий для осмысления опыта коренных сибиряков. Наконец, если Слёзкин не считает убедительными эксперименты некоторых антропологов-постмодернистов «по созданию авторских текстов без авторитета автора» (с. 344), современные антропологи тем не менее по-прежнему полны решимости выработать практику этнографических исследований, свободную от отпечатков колониализма, стоявшего у истоков этой научной дисциплины. И все же, несмотря на указанные различия, Слёзкина объединяет с молодым поколением антропологов интерес к проблемам репрезентации, конструирования чуждости, природы этнографического знания в целом. «Арктические зеркала» многое сообщают читателю о роли этнографии в выработке имперских и советских практик, а также о том, как отзывались на этой дисциплине (и самих малых народах) ошеломляющие повороты советского политического курса.

Интерес Слёзкина к этнографии оказался особенно важен для сочетания методов истории и антропологии в работе историков. «Арктические зеркала», по существу, посвящены попыткам русских разных профессий и видов деятельности понять самих себя перед лицом того разнообразия человеческой природы, с которым они столкнулись на Севере. И здесь этнография играла особую роль — с тех пор, как немецкие ученые XVIII в. и их российские последователи ввели в употребление идеи универсальных ценностей, линеарного прогресса, отсталости и цивилизации{5}. Автор «Арктических зеркал» не просто предлагает весьма убедительную интерпретацию этих проблем, но и очеловечивает такого рода этнографию, показывая, как те или иные деятели — от Михаила Сперанского до Льва Штернберга и Анатолия Скачко — выдвигали и применяли на практике идеи разнообразия человеческой природы и в каких именно условиях им приходилось этим заниматься. Безусловно, Слёзкин — далеко не единственный современный историк, исследующий указанные проблемы. Натаниад Найт защитил докторскую диссертацию о формировании российской этнографии в том же году, когда вышли в свет «Арктические зеркала», а годом позже была защищена диссертация Роберта Джераси, посвященная, помимо прочих проблем, развитию имперской этнографии в Казани{6}. Но, несомненно, концептуальное мышление Слёзкина и его умение связать воедино историю Сибири, развитие этнографии и проблему формирования российской идентичности оказали важное воздействие на последующие труды и этих, и многих других ученых. Совсем недавно Франсин Хёрш поставила в центр своего исследования о создании СССР проблему этнографического знания, и не так уж трудно уловить дух «Арктических зеркал» в основе ее проекта{7}. Вполне понятно, что научный подход этих историков сложился под воздействием самых разных направлений, но работу Слёзкина можно с уверенностью назвать одной из наиболее для них значимых{8}.

В-третьих, источники работы Слёзкина представляют собой любопытное и нетрадиционное сочетание официальных, этнографических и литературных материалов. Хотя Слёзкин при работе над монографией использовал архивные дела, «Арктические зеркала» поражают, помимо всего прочего, привлечением необыкновенно широкого спектра опубликованных источников. Слёзкин был в числе первых, кто начал активно обращаться к журнальным материалам 1920—1930-х гг. по национальной проблематике, наглядно продемонстрировав широкие возможности этой источниковой базы. Конечно, в том же направлении работали и другие ученые{9}, но тем не менее, именно работа Слёзкина показала, какие богатые возможности могут предоставить историку опубликованные материалы (и плодотворное творческое воображение), и стала, таким образом, полезным противоядием от архивного фетишизма. «Арктические зеркала» примечательны еще и тем, как широко разворачивается в них тема художественной литературы — от «Дерсу Узала» В.К. Арсеньева до той традиции сталинских времен, которую Сдёзкин называет «литературой Большого путешествия».

Наконец, «Арктические зеркала» стали ценным вкладом в изучение истории Сибири. В относительно немногочисленных трудах по этой теме, вышедших на английском языке до появления монографии Слёзкина, уделялось не так уж много внимания прошлому коренных народов. Британский ученый Джеймс Форсайт предпринял попытку восполнить этот пробел, написав историю народов «североазиатской колонии России», увидевшую свет всего за два года до публикации «Арктических зеркал»{10}. Но хотя труд Форсайта и был достаточно информативным, ему явно недоставало творческого воображения и интуиции, присущих Сдёзкину, и зачастую в этой книге воспроизводятся именно те категории, в деконструкции которых столь заинтересован Слёзкин. Более того, фокусируя внимание на истории конструирования категорий, применявшихся к коренным сибирякам, и рассматривая роль этих народов в формировании самоидентификации русских и их представлений о разнообразии человечества, Слёзкин тем самым достиг беспрецедентных успехов в деле интеграции истории Сибири в общую историю России. Несмотря на то, что с тех пор появилось немало основательных исследований по истории коренного населения Сибири{11}, на мой взгляд, ни одному исследователю до сих пор не удалось повторить это свершение.

В заключение стоит отметить остроумие и утонченность, присущие прозе Слёзкина. Некоторых читателей могут раздражать необычный стиль автора и его склонность иронизировать над парадоксами исторического процесса. Но вряд ли кто-либо станет отрицать занимательность письма Слёзкина, и беспристрастный критик наверняка оценит огромные знания и глубину интуиции, проявившиеся в этой незаурядной книге.

Пол У. Верт

Университет штата Невада, Лас Вегас, США

Авторизованный перевод Ольги Леонтьевой

* * *

Посвящается моим родителям

Подобия — это тени различий. Разные люди видят разные сходства и схожие различия.

Владимир Набоков

Предисловие

Тысячелетняя экспансия восточнославянского аграрного общества привела к включению в его состав многочисленных групп охотников и скотоводов. Больше не «иноземцы», но по-прежнему чужаки, — пока они оставались «неоседлыми», — эти народы были проблемой для чиновников, миссионеров и интеллигентов, которые стремились определить сущность «русскости» и «чуждости» для русских и чужаков. Судьба двух флангов восточного пограничья оказалась несхожей: если степные кочевники юга стали героями множества продуктивных мифов, то охотники и собиратели «северных окраин» редко угрожали оседлому (христианскому, цивилизованному) миру и в большинстве версий российского прошлого оставались невидимыми. Из всех нерусских подданных Российского государства и нерусских объектов российского попечительства и любопытства народы Севера оказались наименее поддающимися реформированию и осмыслению. От рождения неразумного дикаря в начале XVIII в. до периодического воскрешения естественного человека в конце XX они были наиболее совершенными антиподами всего русского. Рассматриваемые как крайний случай дикости и невинности, они стали удаленным, но существенным отправным пунктом для рассуждений о человеческой природе и русской народности, являясь в то же время удобным объектом для политики, основанной на этих рассуждениях. Эта книга посвящена истории этих взаимоотношений, хронике столкновения России с ее самыми отдаленными «живыми предками», исследованию места «малых народов» в Российской империи и российском сознании.

У этого подхода есть два важных следствия. Во-первых, как империя, так и сознание, о которых пойдет речь, — российские, а это означает, что коренные северяне будут рассматриваться опосредованно — глазами россиян. Во-вторых, в центре внимания находится взаимодействие политики и представлений (империи и сознания), а это означает, что большинство этих россиян — грамотные наблюдатели, претендовавшие на внимание «общества» и государства. «Опосредованное» рассмотрение, однако, не обязательно означает единообразное или немотивированное. Изучение представлений о «другом» предполагает наличие у другого представлений о себе и других и исходит из возможности взаимных — хотя и неравных — отношений. Так или иначе, русское «гиперборейство» отображает реально существовавших северян.

И наконец, история, которая будет здесь рассказана, основана на гипотезе, что столкновение культур не может быть полностью описано в терминах угнетения; что колониальные представления не могут быть целиком сведены к «грубому политическому факту» колониализма; что существуют значимые различия между разными голосами в колониальном хоре и что заинтересованным лицам (включая историков) небезразлично, собирается ли заезжий реформатор охранять или «развивать» данное стойбище и ожидает ли он спроса на водку или вопросов про мировую революцию. Все образы, о которых пойдет речь в этой книге, так или иначе порождены имперским господством России в Северной Евразии; но, поскольку они воспроизводят реальность, не тождественную их собственной, важно изучать их взаимоотношения друг с другом, а также с миром, который они искажали и отражали.

* * *

Фрагменты главы 7 были опубликованы в журнале «Current Anthropology», vol. 32, № 4 (August—October 1991), p. 476—484, © Wenner-Gren Foundation for Anthropological Research, все права соблюдены; а также в журнале «Slavic Review», vol. 51, № 1 (Spring 1992), p. 52—76. Я выражаю признательность издательству Чикагского университета, а также Американской Ассоциации содействия исследованиям в области славистики (AAASS) за разрешение воспроизвести здесь текст этих статей.

Я благодарен Объединенному комитету исследований советской истории Общественного научно-исследовательского совета, Институту перспективных российских исследований имени Кеннана, Университету Уэйк Форест и Университету штата Техас в г. Остине — за финансовую поддержку; Шейле Фицпатрик — за бесценную помощь; Сиднею Монасу — за постоянное руководство; Кэролин Бовд и Роберту Фернеа — за поддержку на ранней стадии исследования; Марджори Балзер, Брюсу Гранту, Игорю Крупнику, Джоханне Николе, Адександру Пика, Н. В. Рязановскому, Питеру Ратленду и Реджи Зельнику — за полезные советы; Кевину Доаку, Майклу Хьюзу, Алану Уильямсу, участникам семинара по гуманитарным наукам Чикагского университета и Коллоквиума по теории и методике компаративных исследований Калифорнийского университета в Беркли — за живые дискуссии; Константину Гуревичу, Саре Хеплер, Брайану Кассофу, Молли Маллой, Патрисии Полански, Аллану Урбанику и Реферативной службе славянских исследований Иллинойского университета — за помощь в библиографических поисках; Майклу Янгеру — за компьютерную компетентность; Лизе Литтл — за все вышеперечисленное. Оставшиеся в тексте ошибки — всецело на ее совести.

Юрий Слёзкин

Беркли, Калифорния

Введение.

МАЛЫЕ НАРОДЫ СЕВЕРА

В России понятие «народы Севера», «малые народы (Севера)» или «коренное население Севера» обычно включает двадцать шесть этнических групп, чьими традиционными занятиями являются охота, звероловство, рыболовство и оленеводство. Это саами (лопари), ханты (остяки), манси (вогулы), ненцы (самоеды, юраки), энцы (енисейские самодийцы), селькупы (остяко-са-модийцы), нганасаны (самодийцы-тавгийцы), долганы, кеты (енисейские остяки), эвенки (тунгусы), эвены (ламуты), юкагиры, чуванцы, чукчи, коряки, ительмены (камчадалы), эскимосы, алеуты, нивхи (гиляки), негидальцы, нанайцы (гольды), ульчи (мангуны), орочи, ороки, удэгейцы (тазы) и тофалары (карагасы)[5].

Когда в 1920-е годы эта классификация получила официальный статус, «национальная принадлежность» вновь выделенных малых народов определялась правительственными органами на основе традиции, политической целесообразности и лингвистических и этнографических данных. Ни один из этих критериев не был отчетливо сформулирован и не применялся последовательно, но сама имперская практика выделения заполярных охотников и собирателей в особую категорию никогда не подвергалась сомнению[6]. Характеризовали ли их как «бродячих и ловцов, переходящих с одного места на другое», «первобытные племена», «туземные народности северных окраин» или «малые народы Севера», они всегда считались существенно непохожими на своих более «развитых» соседей{12}. Коми (зыряне), саха (якугы) и русские «старожилы» могли быть и «заполярными», и «коренными» в географическом смысле слова, но, по мнению российских ученых и чиновников, формулировавших и внедрявших в практику подобные классификации, их «традиционное» хозяйство не носило исключительно присваивающего характера, их культуры не были в полном смысле «традиционными» и, следовательно, их общества не всегда квалифицировались как первобытные, традиционные, малые, туземные, коренные или даже приполярные[7].

В лингвистическом отношении охотники-собиратели Северной Евразии принадлежат к уральской (финно-угорской и самодийской) и алтайской (тюркской и тунгусской) языковым семьям, а также к более мелким группам, объединяемым в не связанную общностью происхождения «палеоазиатскую» категорию[8]. Саами Кольского полуострова говорят на одном из финских языков (ближайшем родственнике балто-финских, обычно описываемом как отдельная ветвь) и состоят в родстве со своими тезками из Северной Скандинавии, в то время как ханты и манси из низовий Оби и Северного Урала входят в ту же угорскую подгруппу, что и венгры («манси» и «мадьяр» — однокоренные слова). В дальнем родстве с финно-угорской семьей состоит самодийская, которая, по всей видимости, выделилась из протоуральской около четвертого тысячелетия до нашей эры. Сегодня народы, говорящие на самодийских языках, включают ненцев, энцев и нганасанов, которые живут вдоль арктического побережья между Мезенью и Хатангой, а также селькупов, которые населяют Тым и верховья Таза. Ко времени российского завоевания на самодийских языках говорили также саянские камасины, маторы, койбалы и другие ныне исчезнувшие группы.

На языках тунгусской группы говорят по всей Северной Азии. Тунгусы в собственном смысле слова (сегодняшние эвенки, эвены и нещдальцы) широко рассеяны по всей Сибири восточнее Обско-Иртышского бассейна, в то время как в низовьях Амура и на Сахалине живут нанайцы, ульчи, орочи, ороки и удэгейцы, представляющие близкую тунгусской маньчжурскую подгруппу. Что касается тюркоязычных народов, то таймырские долганы являются наследниками четырех тунгусских кланов, которые в течение XVIII в. усвоили диалект якутского, а тофаларов (тофа) обычно отличают от пастухов-тувинцев скорее на культурной, чем на лингвистической основе.

Народы, говорящие на языках, по-видимому предшествовавших уральским и алтайским, известны как палеоазиатские или палеосибирские. Они включают юкагиров, чукчей, коряков и эскимосов, населяющих северо-восточную оконечность азиатского материка; алеутов, переселившихся с островов Атка и Any на Командорские острова в 1825 или 1826 г.; камчатских ительменов; нивхов из низовий Амура и с Сахалина; енисейцев, которые в ХУЛ в. жили в верхнем течении Енисея по берегам Елогуя, из которых лишь одна, самая северная группа — кеты — сохранилась до XX в.

Чукотский, корякский и ительменский языки — генетически родственные члены чукотско-камчатской семьи (чукотский и корякский очень близки друг к другу). Эскимосский и алеутский языки принадлежат к большой семье, которая в основном находится за пределами российской сферы влияния; нивхский и юкагирский не связаны ни с одной из известных языковых семей; а кетский (енисейский) находится в полной лингвистической изоляции — как генетически, так и типологически.

Регион, населенный малыми народами, делится на две основные экологические зоны: арктическую тундру и субарктическую тайгу. Тундра простирается вдоль Северного Ледовитого океана; для нее характерно редкое зеленое покрытие из кустарника, лишайников и мхов, а также малая плотность фауны. Зона тайги состоит из хвойных северных лесов, где преобладает сосна, лиственница и ель. Граница между ними — важный экологический и культурный рубеж, известный как граница деревьев или «край лесов». Тундра и частично тайга находятся в зоне вечной мерзлоты. Эти пласты круглогодично мерзлой земли замедляют процесс вегетации и препятствуют дренажу талой воды, в которой каждое лето зарождаются мириады комаров{13}.

Способы человеческого существования зависят от среды обитания{14}. В тундре единственным животным, способным пропитать значительную популяцию хищников, является северный олень (известный в Северной Америке как карибу), и именно вокруг северного оленя — как добычи и собственности — строится большая часть традиционных хозяйственных занятий обитателей Арктики. Во время массового российского вторжения население тундры сочетало охоту и оленеводство. Северный олень зимовал на краю леса или в защищенных речных долинах, а летом откочевывал к морскому побережью или в горы, чтобы спастись от гнуса и комаров; люди следовали за своими животными или пытались перехватить мигрирующие дикие стада в местах слияния рек. В XVIII в., когда численность дикого северного оленя сократилась, большинство ненцев, эвенов и тундровых чукчей и коряков сделали оленеводство своим постоянным занятием. Важнейшей хозяйственной единицей было стойбище, которое обычно состояло из нескольких нуклеарных семей, их иждивенцев (включая инвалидов, вдов и сирот из менее обеспеченных стойбищ) и так называемых помощников, которые могли быть разорившимися хозяевами оленьих стад или молодыми, начинающими оленеводами. Все животные находились в частной собственности, и индивидуальные оленеводы или хозяйства могли присоединился к другому стойбищу или основать свое собственное, всегда преследуя при этом главную хозяйственную цель «оленного человека» — максимальное увеличение стада{15}.

Другим важным источником средств существования было море, и во многих прибрежных районах коренные северяне охотились на тюленя, кита и моржа. Две группы в особенности — эскимосы и «оседлые чукчи» — жили почти исключительно за счет морского промысла. Их «корабельные команды», или байдары, были родственными союзами, во многом аналогичными стойбищам оленеводов, но размер промысловой группы менялся в зависимости от времени года и текущей задачи: охотой на тюленя часто занимались охотники-одиночки, в то время как китобойные экспедиции требовали труда значительного числа людей. Далее на юг вдоль Тихоокеанского побережья оседлые коряки сочетали охоту на морского зверя с рыболовством, а ительмены почти исключительно полагались на ежегодный нерест лосося. Большинство народов Тихоокеанского побережья, включая Приамурье, использовали в качестве транспортного средства собачьи упряжки{16}.

Охотники и собиратели таежной зоны (большая часть обских угров, лесных самоедов, кетов, эвенков, тофаларов и народов Приамурья) сочетали в различных комбинациях рыболовство и охоту{17}. Летом большинство их жило во временных поселках вдоль озер и рек; зимой небольшие отряды или отдельные охотники выслеживали медведя, лося, дикого северного оленя и пушных зверей.

Ни один из коренных народов Севера не был «оседлым» в русском (земледельческом) смысле этого слова. Природа их деятельности требовала циклических перемещений, и даже у охотников на морского зверя и у рыбаков, ловивших лосося, были разные летние и зимние жилища. Экономические объединения были изменчивыми по размеру и составу в соответствии с сезоном, доступностью ресурсов и политическим выбором отдельных супружеских пар. Более крупные родовые группы связывали своих членов узами взаимных социальных и духовных обязательств, но редко функционировали как стабильные хозяйственные или военные объединения. Среди оленеводов постоянное увеличение стад и сопутствующая тенденция к семейной автономии имели своим результатом минимальную социализацию за пределами стойбища. Патрилинейные группы у чукчей имели довольно неопределенные границы (усыновление было легким делом и происходило во множестве форм), насчитывали немного поколений, не имели собственных имен и не были экзогамными, так что власть «главы стойбища» не простиралась за пределы его стойбища. Более того, поскольку статус лидера в первую очередь зависел от богатства оленевода, частые эпизоотии и семейные разделы приводили к постоянным переменам в структуре власти.

Среди менее самостоятельных охотников и рыболовов родственные группы играли более заметную роль (в особенности в брачной политике таежных народов), но личный престиж был столь же преходящим. Учитывая невозможность накопления богатства, страховкой бродячего охотника или собирателя от превратностей добывающего хозяйства был обычай делиться едой, так что политическая власть зависела от способности распределить добычу и в конечном счете от физической силы и «охотничьей удачи» (понимаемой как благоволение духов). «Сильных мира сего» избирали и, раньше или позже, смещали в ходе скачек, борцовских состязаний, военных или охотничьих экспедиций{18}.

Разделение труда было основано на возрастных и половых различиях, причем мужчины главным образом отвечали за добычу продовольствия, а женщины — за его обработку, перевозку и ведение домашнего хозяйства. В зоне тайги большинство браков представляло собой долгосрочные хозяйственные союзы между двумя экзогамными родами, способ, посредством которого рабочая сила (и источник будущей рабочей силы) обменивалась на собственность в форме калыма за невесту; в случае развода калым возвращался. В тундре, в особенности на северо-востоке, браки заключались двумя индивцдами после успешной отработки за невесту со стороны жениха.

Полигамия была одновременно и показателем успеха, и вложением в будущее, но, поскольку лишь немногие мужчины-северяне могли позволить себе более одной жены, обычным делом были набеги с целью похищения женщин (а также детей, собак, северных оленей). Пленники-мужчины были практически бесполезны, и их предавали смерти, если они, предвидя поражение, не успевали сами убить членов своих семей и покончить с собой. Некоторые военные столкновения, в особенности порожденные местью, тщательно организовывались и регулировались с участием представителей обеих сторон, которые согласовывали время, место и стратегию боя{19}.

Другой формой перераспределения собственности был натуральный обмен, который обычно предполагал контакт между населением тундры, тайги и побережья, а также даннические/торговые отношения с южными и западными купцами и сборщиками налогов. Большая часть торговли осуществлялась мужчинами в специально отведенных местах, хотя некоторые сделки могли производиться при помощи делегаций женщин-рабынь или путем так называемой «немой торговли», когда две стороны поочередно оставляли свои товары в условленном месте до тех пор, пока каждый не будет удовлетворен и не признает сделку честной{20}. Долгосрочные торговые союзы, обычно известные как «дружба», были довольно широко распространены и сопряжены с правом преимущественного (а иногда исключительного) обмена, а также с определенными социальными привилегиями.

Идея обмена лежала в основе традиционного арктического мира: чтобы жизнь могла продолжаться, каждый должен был чем-то поделиться и получить что-нибудь взамен{21}. Хозяин Моря приносил свои богатства и питался плодами Земли; духи животных, которые соглашались быть убитыми, получали пищу; а род, куда брали замуж женщину, был обязан расплатиться калымом или работой. У всех вещей были свои духовные владельцы или двойники, которых надо было умиротворить, умилостивить или подкупить (иногда этим занимался шаман). Каждое успешное убийство или поимка зверя были подарком, и каждое кровопролитие — жертвоприношением.

К концу XVI в., когда русские начали в больших количествах и с серьезными намерениями прибывать в Северную Евразию, обитатели тундры и тайги познакомились с людьми, чьи условия обмена были новыми и порой удивительными. Китайцы на берегах Амура, татары и монголы в Южной Сибири, новгородцы и затем московиты на северо-западе настаивали на регулярной выплате дани пушниной в обмен на «покровительство». Охотники, по всей видимости, рассматривали дань как своего рода обмен, но такой, который влечет за собой новые товары, новые правила и новые обязанности.

Часть 1.

ПОДДАННЫЕ

Глава 1.

НЕКРЕЩЕНЫЕ

Вот безымянный остров. Шкипер Шмидт

На нем находит неизвестный вид

Животного. Чуть позже шкипер Смит

Привозит шкуру. Всякий заключит,

Тот остров — не фантом.

Джон Шейд. Бледное пламя[9]

Государева прибыль

Одной из важнейших причин возникновения древнерусских княжеств была торговля пушниной, а лучшие меха поступали с северных границ. Под 1096 годом «Повесть временных лет» приводит новгородский рассказ о странном народе, который жил за высокими горами «на полунощных странах» и говорил на невразумительном языке. Летописец отождествляет этот народ с одним из «нечистых» племен, изгнанных Александром Великим, но на новгородских землепроходцев большее впечатление производил тот факт, что пленники «помавают рукою просяще железа… дают скорою противу»[10]. Богатство Новгорода было основано на экспорте пушнины (в Булгар, Киев, Византию, а позже — в города Ганзейского союза), а самым распространенным путем ее добычи было наложение дани. Пушные звери постепенно отступали, и в поисках новых шкур и новых звероловов новгородцы дошли от Двины до Мезени и Печоры. К концу 1200-х годов они привычно называли «Югорскую землю» на Северном Урале своим владением{22}.

В XIV в. в борьбу за арктическую пушнину вмешались великие князья московские, которые к тому времени стали крупными поставщиками мехов своим южным соседям, а также московские реформаторы монастырской жизни, которые искали в северных лесах «общежительства», новых обителей и новообращенной паствы{23}. В 1383 г. Стефан, «зырянский наставник», был назначен первым епископом Пермским; в течение следующего столетия новгородцев вытеснили с Двины; а в 1499 г. силы Ивана III основали город Пустозерск близ устья Печоры и снарядили большую экспедицию «на Угорскую землю и на Гогуличи»{24}.

Перелом наступил в середине XVI в. Взятие Смоленска вызвало оживление торговли с Польско-Литовским государством и Лейпцигом; открытие англичанами северного пути в Россию привело к основанию Архангельска; а завоевание Казани (1552) и Астрахани (1556) открыло для России рынки Центральной Азии и сделало уязвимым Сибирское ханство, небольшой остаток Золотой Орды на реке Тобол и важный транзитный центр доставки мехов из Арктики. Последующее расширение сферы торговых интересов Москвы совпало с распространением моды на меха в Западной Европе и при османском дворе. Согласно Дж. Флетчеру, «мехов» «вывозили из Страны в некоторые годы купцы из Турции, Персии, Болгарии, Грузии, Армении и иных Христианских держав ценностью в четыре или пять тысяч рублей»{25}.

В последней четверти XVI в. за доступ к «сокровищам земли полуночной» соперничали хан Кучум из рода Чингизидов, собиравший дань пушниной с охотников и рыболовов Нижней Оби, и купеческая фамилия Строгановых, обладавшая царской грамотой на право добычи соли, торговли и обложения данью местных звероловов, а также на праю удостоверяться, что «салтан Сибирский» не препятствует «нашим остяком, и вогуличам и югричам нашие дани в нашу казну давати»{26}. Около 1581—1582 гг. казачье войско из нескольких сот человек, нанятое Строгановыми, усиленное местными «охочими людьми» и возглавляемое неким Ермаком Тимофеевичем, перешло за Уральские горы и после продлившейся год военной кампании разграбило столицу ханства. Мощь казачьего огнестрельного оружия и недостаток энтузиазма у части союзников Кучума решили исход дела, и «драгие лисицы, черные соболи и бобры» были посланы в Москву{27}. Лишенное центра, который связывал воедино сложную структуру местных союзов, Сибирское ханство быстро распалось. Ворота в Северную Азию были открыты, и сотни, а позже тысячи царских подданных устремились на восток в поисках пушнины.

Движение возглавляли независимые купцы и звероловы{28}. Затем, «ревнуя о государевой прибыли» и не забывая о собственной, пришли служилые люди, наемники и казаки во главе с назначенными Москвой воеводами[11]. Путешествуя по переплетающимся сибирским речным путям, они находили «новые земли», строили новые крепости (остроги) и налагали дань пушниной (ясак) на новых «иноземцев». Когда ресурсы пушнины истощались или ясачное население становилось слишком большим, чтобы им можно было управлять из одного острога, строили новый, и процесс повторялся{29}. Примерно через шестьдесят лет после похода Ермака Иван Москвитин достиг Охотского моря, а Семен Дежнев обогнул мыс, который ныне носит его имя. Дальше к югу продвижение Московского государства на Южный Урал, в верховья Енисея и бассейн Амура было остановлено степными кочевниками и пограничными аванпостами Маньчжурской империи. Так или иначе, именно северо-восток, — где меха были гуще, а народы были «небольшими», — привлекал большинство европейцев[12].

Наставления, которые они получали из Сибирского приказа в Москве, были последовательными и недвусмысленными:

И велеть тем служилым людем с ними промышленными, новых немирных землиц неясачных юкагирей и тунгусов и всяких иноземцев разных языков, которые по тем рекам и по иным по сторонним рекам живут, призывая, приводит под государеву, царскую высокую руку. И ясак с ним на государя имата ласкою, а не жесточью, и учинить тех землиц вперед под государевою, царскою высокою рукою в прямом холопстве в ясачных людех навеки неотступным{30}.

«Ласка» (торговля) была предпочтительнее «жесточи» (войны), поскольку казалось, что она обеспечит государю «прибыль проч-ну и стоятельну». Согласно устной традиции, храбрость кетских воинов была подорвана русским хлебом{31}. Для двух героев тунгусской сказки такую же роль сыграли хлеб и сахар: «Жевал, жевал тот [хлеб] — понравилось. Говорит по-эвенкийски: “Хорошо”. Потом взял сушку, съел: “Вкусно”. Съел сахар. “И не думай убивать хороших людей”, — говорит [другому]. Бросили [они] луки и начали есть»{32}. Другими популярными предметами были ножи, топоры, одежда, чай и цветные бусы, но самым большим спросом пользовались алкоголь и табак. Согласно одному юкагирскому рассказу, однажды небольшой отряд охотников встретил человека с волосами вокруг рта и последовал за ним к его дому. Там хозяин предложил им еды, которая пришлась юкагирам по вкусу, и особую воду, которую самый старший в отряде согласился попробовать после серьезных колебаний:

Выпил и говорит:

— Ребята, худых мыслей отнюдь не держите. Вот как живу, в течение своей жизни ни от кого такой воды не пробовал.

Потом опять выпил и снова перед нами воду поставил. Выпил другой старик и говорит:

— Нет, ребята, видно, старик этот правду сказал, уж очень вкусная вода. Выпил снова тот старик и перед нами поставил.

— Теперь, — говорит, — юноши попробуйте. Мы тоже попробовали и сказали:

— Да, наши старики сказали правду. Потом опять один старик говорит:

— Я же сразу почувствовал и сказал, чтобы вы не имели худых мыслей. Потом нас всех кормили и поили. Стали друзья нам рассказывать, но мы ничего не понимали, показываем им на уши.

Они нам показали что-то загнутое, блестящее. Взяли мы, посмотрели, в середине что-то прорублено. Вложили что-то туда, потом огонь принесли. Потом эту штуку к нашим ртам поднесли. Потом эту штуку взяли и стали все сосать. Сидели мы и разговаривали знаками. Они сказали нам:

— Вы в следующее лето собирайтесь и приезжайте. Мы привезем разных вещей.

Потом мы встали и собрались уходить. Наши друзья дали нам топоры и ножи и, кроме того, дали нам всякой разной одежды{33}.

Если охотники вернулись на следующее лето, у них могли попросить пушнину и попробовать записать их в поставщики «навеки неотступно». Если они признавали сделку честной, то могли стать в глазах русских «ясачными людьми». Если этого не происходило, то строгие наказы предписывали казакам «смирять [их] войною, небольшим разореньем», а если и это не помогало, «их воевать, и жены и дети имать в полон»{34}.

Не то чтобы казаки нуждались в наказах: война была их профессией, а других жен в округе не было. Согласно якутскому преданию,

прибывшие русские выстроили высокие башни из бревен… Дивясь этому, как дети, так и взрослые приблизились к башням и стали осторожно разглядывать их. Тут они увидали, что они [русские] раскидали вокруг домов конфеты, пряники, бисер и бусы. Придя сюда, много детей, женщин и мужчин стало собирать их. Когда они так собирали, [русские] на них сверху сбросили бревна, которые давили и убивали их. После этого стали убивать выстрелами из кремневых винтовок, палящих пороховым огнем{35}.

Энцы также сохранили сообщения о приходе русских: «Что-то слышно неладно. Где-то идут люди, убивают людей. Это, говорят, где Печора [Санэроям] есть река, на эту сторону перешли уже. Найдут людей, народ, и с одного бьют, бьют сразу»{36}.

Вооруженное сопротивление было нередким и подчас успешным: по сообщениям современников, некоторые «иноземцы» «похваляются побить [русских] до одного человека, а называют землю и реки своими»; грозят «громить… государев… хлеб, а русских людей побить, и… под город с войною приходить, и город сжечь, и по дорогам и на пашнях русских людей побивать»; или просто отказываются платить ясак, заявляя, как члены одного чукотского стойбища, что они никогда не платили дань русским, «и ныне де платить не будем». На Оби одно угорское поселение досталось казакам после трехдневного приступа, а другое сдалось, только когда в ход пошли пушки; в северо-западной тундре, согласно донесениям казаков, охотники на оленей постоянно совершали набеги на русские санные поезда и транспортные партии («им самоядь ходу не дала и запасы отгромили»); а на Тихоокеанском побережье Охотский острог находился в непрерывной осаде около тридцати лет, причем с 1662 по 1678 г. погибло около 230 русских{37}.

На северо-восточной оконечности континента, где даннические отношения были неизвестны, усмирительные кампании продолжались в XVIII в. Большинство камчатских поселений были защищены валами, «и из тех острожков бьются, бросают каменьем, пращами, и из рук большим каменьем с острогу мечют, и обвостреным кольем и палками бьют»{38}. В отсутствие пушек, русские морили врага голодом или поджигали поселения, убивая тех, кто пытался спастись{39}. Иногда сами защитники предпочитали смерть: «И как юрты огнем зажгли, почели неболшие люди из юрт выходить… многие промеж собой прибились, жен и детей своих прикололи, а за жестокосердием своим из юрт не вышли, в огни без остатку все сгорели»{40}.

На Чукотском полуострове, где соболей было мало, а звероловы были несговорчивы, пушная лихорадка выдохлась. В связи с сокращением поголовья диких северных оленей чукчи все чаще обращались к набегам{41}.[13] В 1747 г. туда отправился большой карательный отряд под командованием майора Дмитрия Паалуцкого, чтобы, согласно инструкциям Сената, «не токмо верноподданных ея императорского величества коряк обидимое возвратить и отмстить, но их чукч самих в конец разорить»{42}. Экспедиция потерпела поражение, а майор Павлуцкий, который посвятил большую часть своей военной карьеры попыткам усмирения коряков и чукчей, был убит в бою{43}. В 1769 г. русскими был оставлен Анадырский острог, основанный за сто лет до того Дежневым и служивший военной базой против чукчей. Для превращения чукчей в российских подданных понадобилось полтора столетия торговли и двадцать лет коллективизации.

Чукотка была уникальна по своей недоступности и непривлекательности. В других регионах Северной Евразии большинство обитателей туцдры и тайги стали «ясачными лкдами» к концу XVII в. Часть населения европейской тундры, бассейна Оби и Южной Сибири были знакомы с данническими отношениями, и им просто пришлось переши к другому сюзерену, часто в составе той же административной единицы{44}. Так называемым «лучшим людям» предлагали освобождение от дани и военную защиту в обмен на службу по сбору ясака{45}. Ожидалось, что преуспевшие «князцы» войдут в состав российской дворянской иерархии[14].

Некоторые угорские старейшины воспользовались открывшимися возможностями. При отправлении своих княжеских обязанностей они чинили «насильства и тесноты великие», а в затруднительных случаях призывали на помощь русских служилых людей. Некоторые из них обратились в христианство, строили церкви и отвергали «бесовские» обычаи{46}. В конечном счете, однако, эксперимент по созданию «остяцких» и «вогульских» княжеств под властью крещеной алты не удался. Не имея аналогичных общественных институтов, охотники и рыболовы Оби не выказывали должного почтения к аристократии, навязанной из Москвы. В 1636 г. кодские ханты восстали против своего правителя и попросили царя взять их под свою высокую руку. «За князем Дмитрием Алачевым в ясаку отнюдь… быть невозможно, — писали они, — и быть не хотим»{47}. В конце концов князь Дмитрий Алачев бежал в Москву и стал российским дворянином, а через несколько лет о создании местной элиты пришлось забыть. Как писал один служилый человек, у тунгусов есть «княсцы и старейшины», но «они когда хотят слушают, а ежели в чем только усмотрят проступок, то искореняют и убивают»{48}.

От всех «обьясаченных иноземцев» требовали дать торжественную клятву верности (шерть) — напрямую или через одобренных русскими представителей. Русские ясачные сборщики предполагали, что у каждого народа есть своя «вера» и что в каждой вере есть своя сакральная формула, скрепляющая всех верующих узами взаимных обязательств. Некоторых звероловов-хантов, например, заставляли клясться перед медвежьей шкурой, на которую клали нож, топор и другие «страсти орудия». Жуя кусок хлеба, звероловы слушали, как толмач говорил: «Аще лестию сию клятву утвораете, и неправедно служить и радеть в отдании ясаку будете, зверь сей отмщение вам да будет и от него смертию да постраждете. Хлеб сей и нож да погубит тя»{49}. Подобные обеты редко оказывались эффективными, и служилых людей постоянно побуждали приложить усилия для выяснения «прямой шерги»{50}. На дальнем северо-востоке, где оказалось, что у чукчей, коряков и ительменов «веры никакой нет»{51}, ясачные сборщики приводили «их к присяге вместо креста и Евангелия к ружейному дулу с таким объяснением, что тому не миновать пули, кто присягает неискренно»{52}.

К «изменникам» можно было «многими крепкими приступами приступать»{53}, но большинство ясачных людей были кочевниками, которые «по все годы шатаются, живут самоволно и русских людей побивают»{54}. Преследовать их в тундре было опасным и по большей части неблагодарным делом. (На Тазу, например, служилые люди «за ними для ясаку не ходят… да и от зимовий де своих отходити не смеют, бояся от них, иноземцев»{55}). Одно из решений состояло в том, чтобы признать взаимовыгодность отношений между звероловами и казаками и обменивать на ясак товары повышенного спроса. Тунгусы, например, «прошают… подарков, олова и одекую[15], и себе корма, муки, и масла, и жиру, и как де им подарков, олова и одекую дадут и их накормят, и они де против того, по упросу, с двух, с трех семей по соболю дадут. А бес подарков ничево дать не хотят… А как только станут им говорить чтоб они… ясак давали… и они их [ясачных сборщиков] побивают»{56}. Иногда сделки осуществлялись в соответствии с местными обычаями, когда «данники» оставляли свою пушнину на снегу и ждали на расстоянии большими вооруженными отрядами, что будет предложено взамен{57}. Другим традиционным ритуалом было дарение в обмен на гостеприимство. Казаки принимали своих гостей, одетые в свое лучшее «цветное» платье. Разряжали пушки (если таковые имелись) и мушкеты, подавали хлеб и водку{58}. «А без государева жалованья, — сетовал один ясачный сборщик, — тунгусы государева ясаку… не дают»{59}. Очевидно, впрочем, что то, что тунгусы считали торговлей, русские считали данью. Как бы ни были запуганы государевы служилые люди, они называли пушнину «ясаком», а вещи, которые они давали в обмен, «подарками». Этому могли способствовать поступавшие из Москвы напоминания («а оне б того, иноземцы, не плутали, государю оне ясак дают, а не продают»){60}, но, вероятно, главной причиной важности подобных различий была разница между рыночной (русской) стоимостью пушнины и предложенными за нее подарками.

Несмотря на популярность российских товаров, поведение северян оставалось «бесстрашным и самовольным», а поставка пушнины — ненадежной. Наиболее эффективным средством борьбы с перебоями в поставках было взятие заложников, метод, распространенный на южном приграничье и, вероятно, родственный степной практике похищения с целью выкупа. В большей части Северной Евразии узы родства были достаточно сильны, чтобы использовать их как способ воздействия на сородичей пленника. Захваченных в бою или соблазненных угощением и выпивкой заложников (аманатов) держали взаперти в русских зимовьях и периодически показывали родственникам в обмен на ясак{61}. При случае их могли отпускать «домой, к их женам и их детям» и заменять на добровольцев из числа их сородичей («каждый год или полгода, или каждый месяц»), так что в некоторых местностях пребывание в заложниках стало семейной обязанностью{62}.

Не все члены семьи были достойны уплаты ясака. Полезные заложники должны были быть видными членами рода (желательно шаманами, старейшинами или вождями) и выглядеть откормленными и довольными, «чтоб ясачным людям в том сумнения никакого не было»{63}. Даже если дело обстояло именно так[16], выплата ясака не была гарантирована. Как объяснял русскому царю один самоед-аманат, покинутый своими сородичами, «а се государь, мы, сироты твои, люди дикие и кочевные, на одном месте жить невозможно»{64}. Иными словами, члены его стойбища откочевали в другое место и до поры до времени не могли вернуться. В подобных случаях ясачные сборщики должны были разъезжать по тундре, демонстрируя заложников и требуя пушнину в обмен на их благополучие{65}. Бесполезных аманатов (в основном чукотских и корякских «оленных людей») охранники вешали, морили голодом или пытали; другие спасались бегством, «сами давились и друг друга кололи до смерти» или поступали на русскую службу{66}. Молодой человек по имени Апа выбрал последний способ:

В прошлом, государь, во 156-м [1647] году на усть Колымы реки поймал меня, Any, Якугцково острогу сын боярской Василей Власьев. И с тоя поры, государь, и отец и мати мои, и род, племя отступилися, и твоего, государева, ясаку под меня не платят. И топерво, государь, я, сирота твой, хочю служить тебе, праведному государю, и во всем прямить и чюхоч своих родников приведу под твою, царскую, высокую руку{67}.

Надлежащая регистрация ясачных иноземцев была относительно легким делом в прибрежных поселениях, но оказывалась чрезвычайно запутанной применительно к оленеводам и таежным охотникам и собирателям. Один служилый человек, уставший от «хитростей» иноземцев, жаловался, что «имена переменяют у платежу мало не по всея годы и тем книгам смуту чинят, а приносят государев ясак немногие люди, и кого де имена зборщикам скажут, того они и напишут, а подлинно имени не скажут». На ранних стадиях полное отсутствие знакомства с иноземцами могло сделать этот кошмар счетовода еще ужаснее: «Платеж был или нет, про то неведомо, потому что они, ясачные сборщики, их [самоедов] налицо опазнывать не умеют»{68}.

Несмотря на сложности и временные неудачи, усилия по обложению ясаком приносили желаемые результаты. С 1589 по 1605 г. (когда большая часть Западной Сибири была приведена под российский контроль) годовой пушной доход государства утроился, и к 1680-м годам его стоимость достигла приблизительно 125 тыс. рублей (в сравнении с 15 тыс. рублей в 1589 г.){69}. В первые годы после завоевания ясак не фиксировался («что принесут») и обычно взимался с территориальной единицы в целом. Позже, когда уровень счетоводства улучшился, ежегодным окладом облагался каждый мужчина от восемнадцати до пятидесяти лет. Квоты устанавливались по числу шкур, но в некоторых областях вводился пересчет на деньги, чтобы учитывать различия в качестве{70}. Стоимость шкур, принесенных охотниками, определялась местными ясачными сборщиками. Политика по отношению к рабам, зависимым людям и подросткам варьировалась от года к году, но те, кто были «бедны или больны и увечны», освобождались от уплаты{71}.

Такова была официальная политика Москвы. На практике ясачные сборщики едва ли могли сочетать «ласку» с «государевой прибылью». С одной стороны, успехи воеводы — а также уровень его личного богатства — измерялись количеством полученной им пушнины. С другой стороны, размер ясака, который доставляли коренные северяне, зависел от их охотничьей удачи, потребности в российских товарах и путей миграции. Это расхождение интересов не сулило ничего хорошего для стабильного налогообложения, не говоря уже о «ласке». Год за годом сборщики подделывали книги, занижали стоимость пушнины и вымогали с ясачных людей «поминки», в то время как те платили «на прошлые годы» и за своих покойных родственников{72}. Каждый воевода должен был доставлять по меньшей мере столько же ясака, сколько его предшественник. Если кто-нибудь из проживавших на его территории умирал или убегал, он был обязан доложить об этом в Москву. Проводилось расследование, и, если сообщения воеводы подтверждались, царь издавал особый указ, освобождавший ясачных людей от излишних налогов. (В промежутках между указами охотники должны были платить за умерших и отсутствующих{73}.) Казне требовалась гарантированная прибыль, а это означало, что московские цены на каждую шкурку должны были превышать сибирские цены. Если этого не происходило, воевода выплачивал разницу. Понятно, что такое бывало не слишком часто{74}.

Иногда ясачные люди и ясачные сборщики объединяли свои усилия в деле саботажа официальной политики. Индивидуальный оклад на всех взрослых мужчин оставался по большей части фикцией вплоть до второй половины XVIII в., когда он был официально отменен. После первой переписи в Томском уезде в 1720 г., например, выяснилось, что во все предшествующие годы ясак взимался с волостей в целом, часто при посредничестве местного представителя. Было также установлено, что государственная казна получала только половину всего ясака. Виновный был приговорен к повешению, но получил монаршее снисхождение и был взамен «бит кнутом нещадно»{75}. Вскоре после этого практика налогообложения поселений и стойбищ была узаконена.

Ясак не был единственной обязанностью ясачных людей. Будучи приведены под государеву высокую руку, они должны были содействовать военным кампаниям Москвы против «неясачных людей» («немирных иноземцев»). От Белого моря до Тихого океана русские завоевания стали возможными благодаря местным воинам, многие из которых с удовольствием принимали участие в расправе над своими соперниками. Кодские ханты, например, могли похвастаться весьма впечатляющим послужным списком: «Отцы наши и братья, и мы городы и остроги во всей Сибири ставили и на твоих государевых изменников и ослушников, на колмацких людей и на татаровей, и на остяков, и на самоядь, на тунгусов и буляшских людей, и на всяких ослушников служили мы, с тобольскими и березовскими казаками за один ходили»{76}.[17] По ходу дела они «непослушных людей иноземцев побивали и в полон жен их и детей имали, и деля тот полон по себе»{77}. Далее к востоку зависимость русских от местных союзников была еще большей. Войны против коряков и чукчей были в значительной степени делом юкагиров и эвенков. Некоторые союзники казаков освобождались от уплаты ясака и имели право держать собственных пленников{78}.

Другие колониальные повинности включали службу проводниками и толмачами, постройку острогов, обеспечение перевозок. Подводная повинность была особенно обременительной и вызывала бесчисленные жалобы. Необходимость ждать русских чиновников и возить их неизвестно куда сильно мешала промысловой рутине. Некоторые ясачные люди были готовы платить дань в тройном размере, лишь бы избежать разорения{79}. Им редко шли навстречу: нужды имперской администрации и плачевное состояние транспортной системы обеспечили сохранение подводной повинности вплоть до XX в.

Не менее непопулярными, но гораздо менее настойчивыми были попытки правительства использовать труд коренного населения в сельском хозяйстве. На протяжении многих лет одной из важнейших забот сибирской администрации было обеспечение продовольствием новых острогов, а затем городов и рудников. Ввозить зерно из России было слишком дорого, и там, где это было возможно, правительство поощряло создание местного сельского хозяйства. Русских крестьян вынуждали или убеждали переселяться в Сибирь, а сибирских бродяг и ссыльных объявляли крестьянами и сажали на землю{80}. Некоторых обских угров первоначально также привлекали на «государеву пашню», но их неуспех в роли крестьян и постоянные мольбы о пощаде заставили правительство отказаться от этой политики{81}. «И впредь, государь, — сообщала группа манси в 1598 г., — нам сиротам твоим пахати твоей государевы пашни не возможно, потому что, государь, и достальные животишка истощили, и женишка и детишка проели, и помираем голодною смертью»{82}. Москва старалась откликаться на подобные жалобы, не столько, вероятно, из чувства сострадания, сколько из постоянной заинтересованности в получении дани пушниной. Те же манси, например, предлагали платить столько ясака соболями, сколько царь «нас сирот своих велит пожаловати обложит»{83}. Умелые звероловы приносили больше выгоды, чем неумелые крестьяне, а надежды на русскую колонизацию еще больше ослабляли стимул к внедрению на Севере подневольного труда коренного населения.

Продолжение торговли пушниной требовало большего числа крестьянских поселений, но распространение крестьянских поселений подрывало торговлю пушниной. Вновь прибывшие крестьяне пахали, охотились и ловили рыбу на земле, которая использовалась «ясачными» звероловами. Еще более существенным было то, что русские поселенцы очищали землю под пашню, выжигая лес и обращая в бегство зверей. Некоторые служилые люди, переселенцы и монастыри арендовали землю у местных охотников, которые заявляли, что соглашаются на такие сделки «для своих нужд и для ясашного платежа и росплаты прежних своих долгов, а не для какого своего неправдивого умышления». В чем бы ни заключались их умышления, правительство неодобрительно относилось к любому отчуждению «ясачных земель» и часто требовало их возвращения, равно как и наказания всех причастных к таким сделкам. Прежде чем создавать новое крестьянское поселение, следовало определить, «порозжее ли то место и не ясачных ли людей». Тем же, «которые у ясачных людей угодья пустошат [чинить] за то воровство наказание… бить кнутом нещадно, чтобы иным неповадно было… ясачным людем в звериных промыслах чинить поруху». Разрываясь между необходимостью доставлять больше пушнины и требованиями, чтобы сибиряки кормили себя сами, воевода прилагали все усилия, чтобы добиться того и другого, — пользуясь иногда тем обстоятельством, что крестьяне одного воеводы могли жить среди ясачных людей другого. Проистекавшие из этого конфликты сеяли вражду между разными уездами, множили воеводские челобитные и в конечном счете приводили к захвату местных охотничьих и рыболовных угодий русскими поселенцами{84}.

Даже там, где русские не селились постоянно (т.е. в большей части приполярной Евразии, за исключением немногих областей по большим рекам), они серьезно влияли на местную хозяйственную жизнь. В первые годы после завоевания казаки и купцы в поисках еды и женщин часто совершали набеги на стойбища ясачных людей и их «пытками пытали, и поминки с них великие имали, и их грабили, лисицы и собаки, и рыбу и жир, чем они сыти бывают, имали насильством»{85}.

В прошпом-де в 164 [1654] году зимою сын боярский Кирило Ванюков, собрав на Индигирке реке из-за всех зимовий многих служилых и торговых и промышленных людей для своей бездельной корысти, сказал измену на ясачных индигирских юкагирей и послал на них служилых и торговых и промышленных людей… больше ста человек… и велел погромить. И служилые и торговые и промышленные люди по ево Кирилову велению тех индигирских ясачных людей погромили — жен и детей и оленей с триста на погроме взяли и иного всякого юкагирского живота погромили и от того погрому на Индигирке юкагиры обеднели{86}.

По мере продвижения границы набеги прекращались, но потребность в пушнине по-прежнему противоречила традиционному экономическому укладу. Зимние тропки песцов пролегали севернее путей миграции северных оленей; таежный соболь уводил многих рыболовов прочь от рек; а оседлые охотники на морского зверя должны были обменивать болыпую часть своего улова на пушнину, доставленную их континентальными друзьями». «А которые мы… пешие, седячие тунгусишка, — жаловался ясачный человек с Охотского побережья, — и нам… соболий промысел не в обычай и соболей промышлять не умеем… и питаемся морским зверем и рыбою и промышляем рыбные кормы на оленных тунгусов и на те рыбные кормы купим у них, оленных тунгусов, соболи… на ясак». Некоторым таежным охотникам приходилось покупать пушнину у русских в обмен на кожу лося и оленя, платить десятипроцентный налог в казну, а затем сдавать ту же пушнину в казну как ясак (десятина была задумана как налог на русских купцов){87}.

Во второй половине XVII в. запасы пушнины начали сокращаться{88}. (Этому способствовали некоторые из тех товаров, которые местные охотники получали в обмен на шкуры — в особенности огнестрельное оружие и металлические капканы.) Поскольку квоты ясака менялись гораздо медленнее, экономика коренного населения оказалась под жестоким давлением. Постоянные недоимки в уплате ясака и растущая зависимость от железных орудий, одежды, муки, чая и спиртного вели к истощению хозяйства данников и ухудшению их социального положения. Как писали пелымские манси, «а мастеров, государь, у нас в нашей бусурманской вере нет, ни дровишек, государь, усетчи нечем, и на зверя, государь, засеки сделать без топора не можно и нечим; а обуви, государь, зделати без ножа неможно ж. И нам, государь, сиротам твоим с студи и с босоты и голодною смертью погибнуть»{89}.

Экономические перемены не были ни важнейшим, ни самым драматичным результатом русского завоевания. В 1633 г. служилые люди из Мангазеи не сумели собрать ясак в Хантайском и Ынбацком зимовьях, потому что «иноземцы, которые платили государев ясак наперед сего в тех дву зимовьях, в прошлом во 140-м [1632] году померли, а иные, которые остались живы, боясь смерти ж, сошли кочевать неведомо куды»{90}. Согласно одному подсчету, за предыдущие два года от оспы умерло около половины инбакских кетов и более двух третей хантайских энцев{91}. Особенно тяжело пострадали юкагиры: в 1694 г. сбор дани в Омолонском зимовье был надолго прекращен, поскольку местные ясачные люди «волею Божиею моровым поветрием воспою все померли. И впредь с тех омолонских юкагиреи великого государя ясак взять не с кого и то Омолонское зимовье впредь из окладу выложено»{92}. За первое столетие русского правления общая численность юкагирского населения сократилась с почти 4500 человек до 1450. Оспа была важнейшей, но не единственной причиной: в 1670-е и 1680-е годы около 10% юкагирских женщин жили за пределами юкагирских поселений (в качестве жен, рабынь, наложниц), а 6% всех взрослых мужчин удерживались русскими как аманаты. Многие погибли при набегах русских и в войнах с чукчами, коряками и тунгусами, а некоторые умерли от голода в результате обмена продовольствия на пушнину (юкагирская тундра была бедна соболем){93}.

Неравномерное распределение русских войск, товаров и болезней внесло изменения в местный баланс сил. Территориальная близость к казакам могла стать военным преимуществом, как для кодских хантов, или привести к экономической и демографической катастрофе, как для юкагиров. Но одно оставалось неизменным: присутствие русских неизбежно приводило к столкновениям между «ясачными» и «немирными» иноземцами. Так, пока кодские ханты (остяки) похвалялись тем, что «непослушных людей иноземцев побивали и в полон жен их и детей имали, и деля тот полон по себе», их соседи, «воровские» эвенки, хотели «государевых ясатчиков… побивати… чтоб они государеву ясаку не давали ж»{94}. Движимые местью и открывшимися возможностями, гонимые русскими соперниками и их местными союзниками, уходя от набегов и ясачных сборщиков или ища пушнины побольше и получше, ясачные люди часто вторгались на территорию своих соседей{95}. «В нынешнем во 197 [1688] году, — сообщал охотский тунгус, — ходили мы… промышлять соболей в Коряцкую землю и нам коряки промышлять на своих промыслищах нам соболей не дали и нас згонили, а родников наших лутчих мужиков они, коряки, побили, а убили 6 человек, а во близи соболей промышлять опричь Коряцкой земли негде»{96}. Русские напали на коряков, на которых напали чукчи, на которых, в свою очередь, напали русские. Подобные столкновения привели к значительным изменениям в составе населения по всему Северу. Следуя за казаками, ненцы-оленеводы продолжали свой путь на восток по Арктическому побережью. В Южной Сибири экспансия тюркоязычного населения привела к исчезновению саяно-алтайских ветвей самодийских и енисейских языков и миграции кетов (северных енисейцев) в глубь тайги. На Лене скотоводы-якуты вытеснили эвенков на запад, а юкагиров — на восток{97}. На северо-восток, как объяснял один чукотский отряд, чукчи пришли «за поиском оленных коряк, для их разорения, смертного убойства и отгону у них оленных табунов»{98}. К 1770-м годам, когда русские признали свое поражение от рук чукчей, около 50% коряков было убито и 240 тыс. голов оленей, принадлежавших корякам, было захвачено чукчами. Чукчи между тем вышли далеко за пределы границ расселения XVII в., дойдя до Омолона и Анюя на юкагирской территории и достигнув Пенжинского залива и мыса Олюторского в корякских землях на юге{99}.[18]

Большинство серьезных столкновений происходило из-за ясака, а самыми частыми жертвами были ясачные сборщики. В 1607 г. около двух тысяч «иноземцев» два месяца осаждали русский острог Березов. После их разгрома тело обдорского «князя» Василия три года висело на виселице Березова, «чтоб впредь так неповадно было воровато и иным, на то смотря»{100}. Другие смотрели, но не слушались: в 1609 г. сын Василия пытался напасть на Тобольск, а полвека спустя внук Василия был повешен за подстрекательство к «измене»{101}. Подобные «измены» или попытки силой оружия добиться пересмотра условий выплаты ясака были нередки в первые сто лет русского господства. В 1649 г. сородичи убитого тунгусского аманата начали войну, которая продолжалась до конца столетия и привела к разграблению Охотска; в 1679 г. отряд самоедов предпринял безуспешную попытку захватить Обдорск; а в 1714 г. большая группа юкагирских наемников восстала против казаков, убив пятьдесят семь и захватив в плен пятьдесят человек{102}. На богатой пушниной Камчатке ясачные люди «почти всегда в измене были», и в 1730 г. им удалось овладеть большей частью полуострова. Русским понадобилось около двух лет, чтобы подавить восстание, и в Нижнекамчатске «казаки будучи огорчены насилием жен своих, и тратою имения, перекололи их без остатку»{103}.[19]

Было немало других восстаний, массовых самоубийств и намеренного уничтожения пушнины{104}, но превосходство царских войск и привлекательность царской торговли делали компромисс неизбежным. Поскольку иноземцы становились государевыми, они должны были признавать полномочия Российского государства в деле сбора ясака, торговли, войны, а также во всех социальных взаимодействиях с православными христианами. Подчинение, среди прочего, подразумевало защиту, и новые российские подданные снова и снова били челом царю, прося о «милости» и помощи. Иногда они умело извлекали выгоду из конфликтов внутри российской администрации, как в случае с тунгусским аманатом, который оправдывал свой побег тем, что его охранник

шел… мешкотливо и много стоял на дороге доя своего бездельного промыслу. И я бил челом ему, что пора де государеву делу и шел [бы] скорее, потому, что зимовье дальное. И он мне сказывает по-русски праздники частые, и делом, государевым ясаком, не радел, и я побоялся Бога и государя… и побежал с дороги{105}.

Такие челобитные переводились, записывались и, возможно, вдохновлялись русскими «прибыльщиками», но даннические и традиционные обязательства так сильно переплетались, что со временем большинству «государевых иноземцев» пришлось освоить некоторые бюрократические процедуры и научиться манипулировать ими в различных ситуациях (включая самые традиционные и явно не связанные с ясаком). Было крайне важно, например, убедить воеводу, что такой-то сородич был убит чужаками и что недостающие пушные шкурки будут возмещены родом обидчика (но никак не автором челобитной). И напротив, обещание заплатить больше ясака могло обеспечить помощь русских в решении семейного спора, предотвращении кровной мести или возврате незаконно уведенной жены{106}.

Все эти просители исходили из того, что власть будет поддерживать местные обычаи. Что она и делала. Пока ясак исправно доставлялся, воеводы с готовностью укрепляли левират, калым и прочие нормы, неизвестные в их собственном обществе, но распространенные среди «иноземцев». За исключением случаев, касающихся убийств и значительных денежных сумм, все споры среди коренного населения, доведенные до сведения русских, должны были разбираться совместно ясачными сборщиками и местными старейшинами («А без них… и в малых делах не судити, чтоб ясачным Якутом от вас убытков и обид и налог не было»){107}. Впрочем, решение большинства конфликтов брали на себя сами «иноземцы» — к вящему удовлетворению завоевателей.

Таким образом, хотя российская администрация в XVII в. и представляла собой альтернативный источник власти, она не устанавливала альтернативных законов. Ясачный тунгус мог надеяться на понимание, когда жаловался, что злокозненный шаман стал причиной болезней и смерти в его семье{108}. Даже в конфликтах, затрагивавших обе стороны, решения часто оправдывались ссылками на традиционное право. Когда другая тунгусская семья потребовала выдачи русского служилого человека Феодулки, убившего их отца, якутские власти отказались выполнить их просьбу, но только после того, как убийца подтвердил под пыткой, что сделал это случайно, и был «бит кнутом нещадно» в присутствии истцов. «И они б, иноземцы, в том не оскорблялись, что им того Феодулка отдать не велено для того, что он то учинил не с умышленья, да и промеж их, тунгусов, неумышленные смертные убойства бывают и убойцев они из роду в род не выдают же»{109}. Важным исключением были попытки Москвы прекратить кровную месть, поскольку «в тех их межусобных боях и в смертном убойстве великого государя в ясачном зборе учинитца поруха и недобор великой»{110}. Если же не было ни стычек, ни недоимок, Сибирский приказ требовал от воевод

их во всем беречь и льготить… чтоб им мангазейским и енисейским всяким людем ни в чем нужи не было. И они бы мангазейская и енисейская самоедь всякие люди жили в царском жалованье, в покое и в тишине, безо всякого сумненья, и промыслы всякими промышляли… и братью, и дядью, и племенников, и друзей отовсюды призывали и юрты и волости полнили, а царское величество во всем их пожалует своим царским жалованьем{111}.

Это означало, что ясачных людей следовало защищать от русского «воровства» (нарушения царских указов) и русских пороков. Не разрешалось продавать табак и спиртное; играть в азартные игры; проявлять снисхождение к «обидам» любого сорта. Русские крестьяне должны были держаться подальше от ясачных людей; купцы не имели права покупать пушнину в канун сбора ясака; и служилым людям не позволялось налагать слишком большой ясак, «чтоб им [ясачным людям] было не в тягость»{112}.

Тем не менее государева прибыль не была ни «прочной», ни «стоятельной». К концу столетия купцы и служилые люди заполонили большую часть Сибири, и годовые доходы от пушнины начали снижаться{113}. Правительство ввело дополнительные протекционистские меры: на территорию некоторых охотничьих угодий русские не допускались вообще, и в некоторых местностях служилые люди потеряли право наказывать ясачных людей{114} — но тенденция сохранялась. Ясачные сборщики знали, что обеспечение годового поступления ясака без «убытков и продажи» было их первейшей обязанностью. Знали они и то, что Москва далеко, что на следующий год их могут перевести в другое место и что несколько лишних шкурок могут сделать человека богатым. Около 1680 г.

с тех с далных заморских рек многие промышленые люди вышли… потому что, государь, на тех реках соболиные промыслы стали худы, а на твоих великого государя далных двоегодных службах в острожках и в зимовьях аманатов иноземцов бывает человек по штидесят и по тридцати и по двадцати и по десяти, а служилых людей в тех острожках и в зимовьях, за малолюдством, оставливаетца для обереганья тех аманатов и для аманацких рыбных промыслов и от приходу их же родников человек по штидесят и по тридцати и по двадцати и по десяти, и тем, государь, служилым людем в тех острожках и в зимовьях, за малолюдством, чинитца от иноземцов утеснение великое, и жить страшно, и аманатов оберегать неким{115}.

Постоянные нарушения правительственной политики «невмешательства» привели к фактическому невмешательству. К счастью для «мира и тишины» среди коренных северян и к несчастью для удовлетворения их потребительских нужд, чем меньше было шкурок, тем меньше становилось русских. За исключением относительно оживленных сельскохозяйственных сообществ в бассейне Верхней Оби и Енисея и нескольких крупных городов вроде Березова и Якутска, русская Арктика на рубеже XVIII столетия была страной изолированных острогов, населенных плохо экипированными, но все лучше приспосабливающимися к северной жизни казаками.

Государевы иноземцы

Русские, которые гнались за соболем до берегов Тихого океана, не наткнулись случайно на terra incognita, они не искали затерянного христианского царства и не «открывали Сибирь». Они знали, что «Восточная страна» богата пушниной и что они могут получить эту пушнину от «людей самоедь зовомых». Они, возможно, слышали также, что самоеды едят друг друга, а также рыбу и оленье мясо, закалывают своих детей на угощение гостям, ездят на собаках и оленях, метко стреляют, носят шкуры, имеют плоские лица и маленькие носы и торгуют соболем. В той же стране, по рассказам, живут самоеды, которые проводят летние месяцы в море, сбрасывая кожу; самоеды, которые каждую зиму умирают, когда вода потоком течет из их носов и примораживает их к земле; самоеды со ртом на темени, которые едят, помещая пищу под шапку и двигая плечами вверх и вниз; самоеды вообще без голов, у которых рот между плеч и глаза на груди, которые не могут говорить и едят сырые оленьи головы; самоеды, которые бродят под землей, и самоеды, которые пьют кровь человечью «и всякую»{116}.

Повесть XV в., которая содержит эти сведения, была компиляцией из сообщений русских путешественников и переводных литературных источников, особенно из популярного эллинистического романа, известного в России как «Александрия»{117}. В большинстве своем описания этих «самоедов» — как и вечно популярных людей с песьими головами и других созданий, часто упоминавшихся в качестве обитателей полуночной страны, — долгое время были расхожим местом устных традиций Евразии и частью неизменного арсенала древних и средневековых космографии{118}. Геродот (поместивший людей, которые спят по шесть месяцев в году, за непроходимыми горами к северу от лысоголовых аргиппеев)[20], Плиний, Помпоний Мела, Солин, Исвдор Севильский и их ученики и подражатели населяли окраины известного им мира безголовыми лемнами, одноглазыми аримаспами (которые также водились в Северной Скифии) и другими чудищами, присутствие которых отличало дикость от цивилизации{119}. В XIII в. купцы, миссионеры и шпионы, проезжавшие через «Таргарию» по пути к Великому Хану, подтверждали существование таких народов со слов местных информаторов. Иоанн де Плано Карпини узнал о людях, обитающих за самоедскими землями, у которых собачьи морды и каждое третье слово представляет собой лай; Марко Поло, поместивший кинокефалов (песьеголовых) на Андаманские острова, рассказывал о торговцах пушниной из «полуночной земли» как о людях, которые живут «как звери, никому не подвластны»{120}. Посланники в Московию XVI в. нашли новые доказательства этой теории, включив местные сведения (почерпнутые отчасти из той же письменной традиции) в свои мемуары. Сигизмунд Герберштейн ссылался на русский источник о песьеголовых северянах, о безглавых людях, людях-рыбах и людях, которые умирают каждую зиму; Ричард Джонсон буквально цитировал пассаж из «Сказания о человецех незнаемых в восточней стране» о каннибализме у самоедов; Рафаэль Барберини приписывал свидетельства о людях-рыбах, замерзающей слизи из носа и о людях, впадающих в зимнюю спячку, двум татарам-очевидцам; а Даниил Принтц подвел итог господствующему мнению, назвав всех обитателей «Пермии», «Сибирии» и «Устюзии» «дикарями и почти совершенными варварами»{121}.

Не все варвары были скотами, и не всякая дикость была отвратительна. Еще с момента грехопадения — в любом толковании — люди тосковали по утраченной невинности Золотого века и завидовали тем, кто не был затронут цивилизацией (или был лучше подготовлен к тому, чтобы нести ее бремя). После того как за большинством нимф и сатиров были закреплены определенные места проживания, вселенная за пределами ойкумены стала состоять из народов, которые являлись антиподами «настоящих» людей («варящих пищу», горожан/граждан, правоверных). Их могли отождествлять с деревьями и животными (savages, от silva, лес); немотой (варвары, или «бормочущие»; немцы, или «немые»); иррациональностью (тот, кто не обладает логосом, лишен и логики); или язычеством («поганый» — «pagan» — означало «неотесанный» до того, как стало означать «неверующий»){122}. В любом случае они проявляли свою чужеродаость тем, что нарушали пищевые и половые табу, которые связывали человеческое общество воедино и делали его «нормальным»{123}. Дикарями были люди, которые едят сырое мясо («эскимос» в алгонкинских языках означает «сыроядец»), поедают друг друга (народная этимология слова «самоед» — «самсебя-едящий»); беспорядочно обмениваются женщинами (как мифические гараманты) и иными способами чинят надругательство над основополагающими правилами выживания и размножения. Но порочность подразумевает свободу, и звероподобным дикарям всегда противостояли дикари благородные. Немногие исторические и космографические труды в Античности и Средневековье могли обойтись без добродетельных эфиопов, мудрых «браминов», мужественных скифов и кротких гиперборейцев{124}. Дикарь мог быть энергичным врагом упадка или кротким оппонентом насилию (в зависимости от того, что именно автор считал достойным сожаления в своем собственном обществе); но до тех пор, пока человечество стремилось подняться — или возвратиться — к полному совершенству (и пока оставались разные типы человечества), существовала и потребность в дикаре, хорошем или плохом{125}. Юлий Помпоний Лет указывал, что «древние угры» не имеют царей и совершенно счастливы, несмотря на холодный климат; Франческо Да-Колло писал, что они лишены всякой культуры, образования и торговли (politia, humanita et commertio) и не имеют крыши над головой, но почитают себя счастливыми и не мечтают о лучшей жизни; а Адам Олеарий сравнивал самоедов с Улиссом, который предпочитал свою суровую родину увеселениям острова нимфы Калипсо{126}.

В эпоху Великих географических открытий большинство европейцев продолжало помещать новые народы в привычные ландшафты. Васко да Гама отправлял письма пресвитеру Иоанну, а Колумба сопровождал толмач, изъяснявшийся на еврейском, арабском и халдейском. Открытие означало узнавание, и Новый Свет мог быть осмыслен только в терминах Старого Света. Овьедо называл пум «львами», а ягуаров «тиграми»; Кортес сравнивал ацтекские храмы с мечетями, а рыночную площадь в Теночтитлане с такой же площадью в Саламанке. Туземцы тоже были везде одинаковыми, так что Колумб без особых затруднений отличал кротких аркадийцев Эспаньолы от свирепых песьеголовых обитателей Канибы{127}. Но времена менялись, и когда некоторые европейцы, оставшиеся дома, стали задаваться вопросом, был ли Старый Свет на самом деле таким уж старым и привычным, некоторые европейцы, прибывшие в Америку, начали утверждать, что Новый Свет и в самом деле был новым и незнакомым. Метафоры подобия изнашивались, и различия казались все более и более разительными{128}. «Все совсем по-другому, — писал Фра Тома де Меркадо, — нравы туземцев, характер республики, способ управления и даже способность быть управляемыми»{129}. Настолько по-другому, что сводить разнообразие вновь открытых объектов к видам, известным в Европе, было, говоря словами Жозе д'Акосты, «все равно что назвать яйцо каштаном»{130}. Когда слова оказывались бессильны, рисовали картинки, а если и те и другие оказывались неадекватными («поскольку таковые вещи, — согласно Алонзо де Зуазо, — не могут быть поняты без участия трех чувств»), единственное, что оставалось делать, это съездить и посмотреть на эти вещи «в их стране»{131}. Но, поскольку это мало кому удавалось, решение проблемы состояло в том, чтобы отправить безымянных животных и дикарей домой, чтобы там их назвали, сравнили, осмотрели, потрогали и понюхали. К концу XVI в. на смену единичным выставкам индейцев и игуан пришли постоянно действующие «куриозные кабинеты», кунсткамеры, выставки и хранилища{132}. По бэконовской схеме вещей, «природа» могла быть естественной, «ошибающейся и изменчивой» («Чудеса») или «измененной и сделанной» («Искусства»), и большинство коллекционеров исходило из того, что дикари принадлежат ко второй категории, наряду с аномалиями и уродствами{133}. Но как быть с «характером республики» и «способом управления», которые нельзя потрогать или понюхать? Как быть с «обычаями, нравами и ритуалами»? Колониальным администраторам необходимо было понимать местные системы землепользования, брака и наследования; купцы желали знать, что туземцы производят и как они торгуют; а миссионеры вскоре обнаружили, что, говоря словами Диего Дюрана, язычников нельзя обратить, «доколе мы не осведомлены обо всех разновидностях религии, кою они исповедуют»{134}. В соответствии с этим, появились бесчисленные собрания обычаев и облачений; «наставления для джентльменов, купцов, ученых, солдат и моряков»; а также словари, учебники грамматики и правительственные анкеты{135}. Более того, существовавшие тогда представления о времени и пространстве, о человеческом роде и дикости, о разуме и страсти должны были вместить в себя вновь обнаруженных людей и вновь открытые миры. Откуда пришли варвары (язычники)? Были ли они людьми в полной мере (восприимчивыми к божественному милосердию)? Каковы основания для наложения на них обязательств (наказания)? Чем объясняется многообразие их обычаев (религий)?

В XVII в. некоторые из ответов на эти вопросы поступили из «Северной Татарии», той части Старого Света, которая долгое время была отрезана от politia, humanita et commotio «снежными пустынями и непроходимыми горными цепями», но становилась все более и более прозрачной благодаря завоеваниям и перечерчиванию карт. Наряду с русским продвижением в Сибирь, английской и датской эксплуатацией Северо-Восточного морского пути, немецкой заинтересованностью в торговле с Востоком через Московию и попытками иезуитов найти кратчайший сухопутный путь в Китай, новые стремления классифицировать человечество в целом и варваров в частности дали детальные описания физического облика, одежды, жилищ, пищи, религиозных обычаев и хозяйственных занятий самоедов и тунгусов{136}. Впрочем, ни одно из этих описаний не было создано русскими, и, как жаловался Исаак Масса в 1612 г., религия енисейских тунгусов до сих пор неизвестна, поскольку «благодаря беззаботности московитов трудно во что-либо вникнуть»{137}. Царские служилые люди путешествовали по самой «прекрасной стране» и «видели много диковинных растений, цветов, фруктов, редких деревьев, животных и чудных птиц. Но так как московиты сами по себе народ нелюбопытный, они не обращают внимания на подобные вещи, ища повсюду одну только прибыль, поскольку они грубый и нерадивый народ»{138}. Действительно, ни дьяки, руководившие из Москвы поставкой пушнины, ни казаки, «собиравшие» местное население под высокую государеву руку, не проявляли никакого интереса к тем вещам, которые Масса называл диковинными и чудными. В их мире гоняться за «чудными птицами» считалось нелепым и, возможно, опасным предприятием, а «любопытство» было ругательным словом.

В отличие от наставлений испанских королей, которые требовали от колониальных чиновников детальной информации о местных верованиях, системах письменности и управления («и есть ли у них короли, и избираемы ли они, или правят по праву наследования, или же ими управляют как республикой, или по родовитости»{139}), наказы, посылавшиеся сибирским служилым людям, редко отвлекались от непосредственных задач сбора ясака. Нет оснований полагать, что царь и его служилые люди проявляли какой-либо интерес к заявлению своих прав на земли и людей так, как это делал Колумб в Новом Свете «во имя их Величеств, провозглашением вступления во владение и водружением королевского штандарта». Казакам надлежало выяснить, может ли «новая река» стать источником «государевой прибыли», и если дд, — обезопасить ее путем наложения дани на местных «иноземцев».

Да ему, Василью, велеть служилым людем проведывать и самому промышленых людей роспросить про тот остров, что в море против Калымы реки Новая Земля, и есть ли на том острову морской зверь морж. И буде есть, и иноземцы чюхчи на тот остров для того зверя промыслу зимою ездят ли и тот морской зверь морж побивают ли. И будет ездят и морж побивают, и ему, Василью, посылать к тем иноземном к чюхче и их призывать под государеву, царскую высокую руку и, уговоря, взять у них в оманаты добрых лугших людей, сколько человек пригож, и велеть им за государев ясак платить тем моржовым зубьем большим и средним{140}.

То есть, если на острове нет моржовой кости или если чукчи не могут ее поставлять, служилые люди должны отправиться в другое место и попытаться найти берега побогаче и иноземцев получше. Чтобы получить дозволение и денежные средства на новую экспедицию, служилые люди обязаны были доказать, что «на тех реках немирных землиц розных родов людей много и по тем рекам соболя и всякого зверя много ж, а соболи добрые, черные» и что, таким образом, получив провизию и подкрепление, «тех тунгусов под государеву царскую высокую руку привесть мочно, и государю прибыль учнет быть немалая»{141}.[21]

Если прибыль была единственной причиной захвата новых земель (и, что бы ни говорили Масса и прочие «любознательные иноземцы», никто не собирался за это извиняться) и если прибыль означала ясак, то кое-какая «этнографическая» информация не могла помешать. Прежде всего нужно было знать, имеется ли у иноземцев что-либо ценное — по большей части пушнина, но не только: «…серебро родится ли, и медная и свинцовая руда и синяя краска, чем кумачи красят, есть ли, и камки и кумачи», и «пашенная земля туго или в иных местех неподалеку есть ли, и многая ль пашня и какова земля» (а если нет, то смогут ли служилые люди «сытым[и] быть рыбою и зверем без хлеба»){142}. Удостоверившись, что государь может быть заинтересован в «новых землях», казаки должны были выяснить, нет ли у них конкурентов («И дают ли кому они ясак с себя?»); какой путь туда лучше выбрать («И далече ли ход из той реки до Итщигирской вершины?»); хорошо ли вооружены иноземцы («А бой у них лучной, у стрел копейца и рогатины все костяные»); и насколько они многочисленны («А буде… люди неболшие, и на милость Божию и на государское счастье ныне надеясь, мочно над теми людми промыслить»){143}. Кроме того, как тактические, так и фискальные задачи требовали некоторых знаний о родовом делении, лингвистических различиях и социальной иерархии. «И того, государь, шамана приветчи с бою роспрошивали — какой ты человек и есть ли у тебя родимцы. И он сказал: я де лутчей человек в шоромбойских мужиках и есть де у меня 4 сына. И того, государь, шамана Юляду посадили в аманаты»{144}. Иногда упоминались также местные жилища («а люди де живут… в земляных юртах»), религиозные обычаи («а у них медведи кормленые»), украшения («а на тех де тунгусах… он… видал круги серебряные») и черты внешнего облика («пронимают они сквозь губу по два зуба немалых костяных»), но такие упоминания были нечастыми и служили скорее военными и коммерческими донесениями, нежели примерами своеобразных обычаев{145}. Основополагающими считались и повсеместно использовались следующие категории: «сидячие» и «кочевые» («кочевные»), а в качестве подгрупп — «скотные или пашенные», «пешие, конные и оленные». Будучи добавлены к именам собственным, эти определения содержали полезную информацию относительно способности местного населения к самозащите, пропитанию пришельцев и платежу определенных типов дани.

Любопытно, что сами имена собственные никогда не изменялись. В отличие от первооткрывателей Новой Испании, Новой Англии и Новой Франции, русские казаки XVII в. не пытались растворить новый мир в старом путем переименования, разрушения или обращения в иную веру{146}. Они знали, что находятся на чужих реках среди чужих народов, и сообщали царю в Москву «прямые имена» и «прямые шерги». Со своей стороны, цдрь приобретал новых подданных, не приобретая при этом новых русских. Иноземцы оставались иноземцами, платили они ясак или нет; никакой Новороссии — т.е. никаких попыток полного присвоения новых территорий — не было вплоть до XVIII в. Западноевропейские современники легко могли описать отношения русских к их северо-восточным владениям в терминах, традиционно применявшихся к дикарям и туземцам, т.е. перечислить то, чего в этих отношениях недоставало (как, среди прочих, предложил Масса). Казаки не ожидали найти ничего, кроме пушнины; их не особенно удивляли или возмущали туземцы; они не говорили об «иноземной вере» как о низшей по сравнению с их собственной; они не относились к туземцам как к дикарям, варварам или язычникам; они не искали ничего, кроме дани, и не знали о других формах завоевания; и они никогда не подвергали сомнению человеческую природу «иноземцев» и не задавались вопросом о том, откуда те произошли.

Стремление к «прибыли» не было исключительной особенностью русских. Согласно «Всеобщей космографии» Себастьяна Мюнстера, испанцы, «ищущие золота и специй, а не чудовищ», отказались попусту тратить время на острове, «где жили люди не просто с висячими ушами, а с ушами такой длины и ширины, что оданм из них они могли укрыть всю голову»{147}. И все же, где бы ни появлялись европейцы, всегда где-то рядом был земной рай или еще один баснословный остров, и странных туземцев можно было осмыслить в рамках библейской или классической традиции — или же в сравнении с язычниками и варварами своего времени. Если ацтеки не были похожи на песьеголовых людей или евреев, они могли быть уподоблены скифам или эфиопам{148}. Напротив, народы тайги и тундры Северной Евразии были просто чужеземцами, которые ездили на лошадях, ловили лосося или охотились пешими. Если их и сравнивали с кем-нибудь, то либо со своими земляками («а у тех де ламущких мужиков по той реки юрты сидячие, как те большие русские посады, …а того де [рыбного] запасу у них запасают много, что русские хлебные анбары з запасы»){149}, либо с другими иноземцами, которые также ездили на лошадях, ловили лосося и охотались пешими («чюхчи», среди прочего, «живут что самоядь оленная — кочевные»){150}. Сказки о самопожирающих чудищах полуночной земли были весьма популярны в России XVI и XVII вв., но никто из казаков не отождествлял их с реальными «оленными самоедами», которых они собирались «объясачить». До некоторой степени это можно объяснть отсутствием «широких морей», высоких гор и прочих символически значимых преград между русскими и северянами (граница между Европой и Азией по Танаису не имела никакого значения вне пределов узкого круга читателей переводных западных космографии, а Уральские горы еще не были важной географической межой){151}. В отличие от испанцев или португальцев, которые пересекали океаны, чтобы открыть новые острова, казаки-землепроходцы двигались через континентальную Евразию, сталкиваясь со сплошной чередой иноземцев.

Впрочем, пространственная близость не обязательно служила гарантией от удивления или отвращения, что подтвердили многие греческие и христианские путешественники. Согласно Вильгельму Рубруку, оказавшемуся среди татар, «думалось мне, что попал я в новый мир»{152}. Казаки никогда не попадали в новый мир, поскольку, в отличие от Вильгельма, их туда не посылали и поскольку у них не было «публики», которая ждала рассказов о новых мирах. Более того, собственный мир казаков не был так резко разделен на христианскую и нехристианскую сферы, как мир Вильгельма. Их мир состоял из бесконечного числа народов, каждый из которых имел свою веру и свой язык. Это не было временным отклонением от нормы, на смену которому должны были прийти обращение или откровение, это было нормальным положением дел, при котором от иноземцев ожидалось, что они останутся иноземцами. Некоторые из местных воинов и женщин могли присоединиться к казакам, и некоторые казаки могли просить местных духов о защите, но никто не предполагал, что боги взаимно исключают друг друга и что русский бог вскоре восторжествует.

Конечно, не все русские смотрели на мир таким образом. Вскоре после своего поставления в 1621 г. архиепископ Тобольский занялся включением сибирских народов, ландшафтов и прошлого в русскую — и, таким образом, всемирно-христианскую — литературную и религиозную традицию. Тобольские писцы радикально переосмыслили казацкие сообщения и воспоминания; их дело продолжили летописцы дома Строгановых и Сибирского приказа, которые, как правило, сотрудничали с церковью в символическом крещении «новых земель». Военная кампания Ермака превратилась в крестовый поход во имя православия, в акт возмездия силам зла («супротивным супостатам») и в снискание отважными казаками «вечной славы», в то время как разнообразные иноземцы стали «безбожными агарянами», «проклятыми неверными» и «скверными варварами», возглавлявшимися «прегордым ханом Кучумом» и понесшими наказание от русских посланцев христианского Бога[22]. Иными словами, если у дикарей, открытых западноевропейскими путешественниками, не было никакой религии, а у иноземцев, «собираемых» казаками, были нейтральные «веры», то те неверные, которых предавали анафеме сибирские священнослужители и чиновники, были единообразно кровожадными и «злочестивыми» врагами Христовой веры. Существовало два основных способа быть язычником: первый ассоциировался с высокомерием и гордостью, второй — с темнотой и нечистотой. Первый полагался на образы восточного «коварства, лести и лукавства», второй — на устную и письменную традицию описания дикости и скотоподобия:

«[Живут] яко скот в диких лесех»{153}, во истинну и скотом [не] уподоби[ша]ся сии людие, скот бо аще и бессловесно есть, Богом не веленно ясти ему и не яст зверя [ли] или птицы или траву сенну; сии же человецы не уподобишася сим, понеже Бога, иже суть на небесех, не ведающее, ни закона [Его] еже от поведающих им слышати, не приемлющее, сыроядцы, зверина же и гадская мяса снедающее, скверна и кровь пияху, яко воду, от животных и траву и корения едяху{154}.

Таким образом, истинный смысл и неизбежный итог движения России на восток состоял в том, чтобы «проповедатися чрез Сибирь Евангелие в концы вселенныя»{155}, искореняя безбожие, а значит, всякую чуждость, поскольку в языке Тобольской летописи антонимом «поганому» было «русское».

Купцы и служилые люди не разделяли этих целей, не проповедовали Евангелие и не употребляли слова «язычник». Но они пользовались словом «русские» и были согласны, что в основе различий между ними и иноземцами (как и между различными иноземцами) лежит религия. «Иноземец» мог стать «иноверцем», а иногда — «иноязычником»{156}. В любом случае статус иноземца не имел ничего общего со статусом царского подданного. Те северяне, которые соглашались платить ясак, получали монаршую защиту и наименование «мирных», но не становились русскими. Выплата ясака была исключительно обязанностью иноземцев — русские платили налоги или служили государю{157}.

Согласно закону был единственный способ перестать быть иноземцем — стать христианином. Будучи крещеным, ясачный человек приобретал полные права «гражданства», прекращал платить ясак и, как государев служилый человек, получал жалованье натурой или деньгами. Крещеных женщин выдавали замуж за служилых людей{158}. Наиболее подходящими кандидатами для добровольного обращения были аманаты, от которых отказались родственники, «преступники», надеявшиеся избежать наказания, рабы, которые не хотели оставаться у хозяев (христиане не могли служить нехристианам), и голодающие ясачные люди, желавшие получать продовольственное жалованье{159}. В целом лишь очень немногие северяне проявляли интерес к этой возможности — отчасти потому, что все «новокрещеные» должны были порвать со своими сородичами и переселиться к русским[23]. Поскольку казна получала тем меньше шкурок, чем меньше становилось иноземцев, правительство в Москве было довольно таким состоянием дел, постоянно понуждая местные власти «неволею никаких иноземцев крестить не велеть» и не задевать их религиозных чувств, дабы «Сибирская Ленская земля пространялась, а не пустела»{160}.

Купцы и служилые люди обычно не выказывали особенного желания заниматься миссионерством, но существовала одна категория местных жителей, чьи души необходимо было спасать, — женщины. В первой половине XVII в. большинство русского населения Сибири были холостыми мужчинами, и было «спечь и сварить на них некому»{161}. К XVIII в. многим из поселенцев позволили брать с собой семьи, но недостаток женщин оставался серьезной проблемой, особенно для купцов и казаков, живших в отдаленных острогах{162}. Снова и снова они просили царя прислать им женщин, потому что «без женишек, государь, нам быта никако неможно»{163}. Поскольку появления большого числа женщин не предвиделось, русские «имали себе у иноземцов жен и детей для блудного дела»{164}и, по словам патриарха Филарета, «и с татарскими, и с остяцкими, и с вагулецкими поганскими женами смешающа и скверная деюг, а иные живут с татарскими с некрещеными как есть с своими женами, и дети с ними приживают»{165}. Самое популярное решение состояло в том, чтобы крестить женщин (и детей). Женщины (как и дети) не регистрировались в качестве плательщиков ясака, так что их уход из тайги и тундры не влек за собой немедленных потерь государственных доходов, позволяя в то же время утешить священников и узаконить детей, рожденных в приграничной зоне{166}. С точки зрения Московского государства сибирские иноземцы должны были оставаться ясачными людьми — а это значило, что они должны были оставаться иноземцами (иноверцами) и мужчинами (плательщиками ясака). Крещение туземных женщин и детей увеличивало число русских, не уменьшая при этом числа иноземцев.

Новообращенные, которых не взяли замуж и не усыновили согласно принятым правилам, могли быть перечислены в холопы, при условии, что они происходят от неясачных, «немирных» иноземцев{167}. Домашнее рабство было обычным институтом в Северной Евразии, и женщины неприятеля считались законными военными трофеями. Многие приполярные группы, однако, не могли удовлетворить запросов русских, и некоторые поселения и стойбища лишились почти всех своих женщин{168}. Кроме того, такие традиционные экономические сделки, как уплата выкупа за невесту или усыновление «помощников» в стойбище, могли восприниматься русскими как торговля людьми. Это увеличивало число холопов, равно как и число челобитных, которые направляли в Москву ясачные люди, жалуясь, что от своего разорения они вынуждены «продавать и закладывать» своих жен и детей.

Судя по всему, новообращенных христиан — будь то холопы, жены или государевы служилые люди — признавали христианами и русскими. Немногочисленные, оторванные от своих бывших сородичей, вошедшие в состав определенного российского сословия, они не слишком долго оставались «новыми», хотя бы потому, что альтернативы смешанным бракам не было. Термин «новокрещены» применялся редко, и казаки туземного происхождения в официальных донесениях и указах никогда не обозначались как таковые. Что же в таком случае значило быть христианином (русским)? В стране, где было совсем мало священнослужителей и почти не было церквей, это сводилось к базовым различиям между человеческим и звериным, божеским и безбожным, между «нами» и «ними»: к пищевым и половым запретам. «Скаредная ядь» и «скверная похоть», «сыроядство» и совокупление с идолопоклонниками более всего тревожили приграничных священников{169}. Некоторые казаки были согласны с этим, по крайней мере отчасти. Хотя они не придавали большого значения формальному крещению своих местных сожительниц, казаки признавали, что ничто так не «сквернит душу», как поедание «скаредной яди»{170}. С их точки зрения, различия между народами вообще и между русскими и иноземцами в особенности состояли в их «наречии», «вере» и «обыкновениях», включавших пищевые предпочтения, брачные обычаи, объекты религиозного почитания (иконы, идолы, храмы) и все то, что делало людей оседлыми или кочевыми, земледельческими или скотоводческими, лошадными или оленными. Как сообщал якутский служилый человек Нехорошко Колобов в 1646 г., амурские дауры были в меньшей степени иноземцами, чем прочие, поскольку они «живут… дворами, хлеб у них и лошеди, и скот, и свиньи, и куры есть, и вино курят, и ткут, и прядут со всего обычая с русского»{171}.

Таким образом, на протяжении большей части XVII в. ясачным иноземцам, желавшим оставаться иноземцами, охотно предоставляли возможность жить в лесах и платить ясак, в то время как те, кого убедили или принудили стать русскими, имели право сделать это при условии, что они будут соблюдать установленные правила. Разумеется, до тех пор, пока правила не изменятся.

Глава 2.

НЕПРОСВЕЩЕННЫЕ

Весь мир, без платья и искусств,

Был бы одной большой пустыней,

А люди — дикою ордой,

Если довериться Природе.

Самуэль Батлер. Дамы Ответствуют Рыцарю[24]

Государство и дикари

Правила начали меняться на рубеже XVIII в. Когда Петр Великий провозгласил, что Россия должна догнать Европу, казалось вполне естественным, что и российским иноземцам есть кого догонять. Согласно одному из идеологов петровской элиты, В.Н. Татищеву, история мира представляет собой непрерывное восхождение от младенчества к «мужеству», в котором каждая новая стадия порождается прогрессом в знаниях. «И тако мнится, что удобно можем сравнить до обретения письма и закона Моисеева со временем младенчества человека»{172}. Концепция мировой истории (универсальная хронология) и идея безоговорочного превосходства «современных» над «древними» были незадолго до того ввезены из Германии и сыграли решающую роль в государственном проекте «взросления»{173}.[25] Цепь бытия стала протяженной во времени, и точно так же, как своеобразные — с точки зрения Европы — черты России были теперь делом возрастных различий, иноземцы стали людьми не только «из иной земли», но и из иного времени. Детей следовало крестить и учить письму, и если русские должны были превратиться в шведов, то ясачные люди должны были стать похожими на шведских лапландцев. «У шведов, — сообщал Татищев, — равно те же лапландцы, что у нас, и гораздо дичае, нежели мордва, чуваша, черемиса, вотяки, тунгусы и пр., но неусыпным духовным трудом многое число крещено и для них книги на их языке напечатаны»{174}. Кроме того, согласно Петру, обращенные азиаты смогли бы «к Российскому народу людям, которые по вся годы с караваны для торга и для всяких посылок порубежных ездят, учинить себя склонительных»{175}. Усилия в деле секуляризации привели к крестовому походу. Принадлежность к новому бюрократическому государству предполагала определенную степень цивилизованности; погоня за цивилизацией начиналась с крещения.

Вопроса о том, кто должен познакомить северных иноземцев с христианством, не возникало. Если практические задачи и умения следовало заимствовать из Европы, то наставники русских в духовных делах приезжали с Украины. Большинство новых церковных иерархов, рекрутированных Петром, были выпускниками Киевской духовной академии, на которую существенное влияние оказали польские иезуитские колледжи. В Польше, как докладывал Петру анонимный доброжелатель в 1700 г., «слышно… [что] повсюду в дальние и незнаемые страны для проповеди слова Божия ходят езуиты без мзды и приводят иноверцов в Православную [sic! — Ю.С.] веру, — яко же и прежде апостоли»{176}. Менее чем через два месяца после получения этого письма Петр наказал митрополиту Киевскому найти добрых людей для миссионерской деятельности в Китае и Сибири, и в 1701 г. первый украинский священнослужитель прибыл в Тобольск, чтобы возглавить одну из обширнейших епархий в мире{177}.[26]

Миссионерская деятельность началась незамедлительно. Русским сибирякам было приказано сбрить бороды и носить немецкое платье{178}; коренных жителей следовало окрестить и вознаградить русской одеждой (таким образом, ожидалось, что каждая группа поднимется на шаг выше). Специальные миссии были отправлены в Пекин, на Камчатку, в Иркутск, а позже — на Колыму, Алазею и Анадырь{179}, но главным объектом заботы стали обские угры. В 1702 г. новый митрополит Сибирский, Филофей Лещинский, получил дозволение Петра обращать ясачных людей, не освобождая их от дани, и в 1706 г. ему было приказано отправиться вниз по Оби, «кумиры и кумирницы сожигать» и крестить «жителей всех от мала до велика». Впрочем, силу применять не следовало, и первую миссионерскую экспедицию, не поддержанную светскими властями, манси принять отказались{180}. Раздраженный Петр повелел Филофею, «где найдут по юртам остяцким их прелесные мнимые боги шайтаны, тех огнем палить и рубить и капища их разорить, а вместо тех капищ часовни строить и святые иконы поставляти, и их Остяков приводите ко крещению… А естли кто Остяки учинят противность сему нашему великого государя указу, и тем будет казнь смертная»{181}. Тем временем Сибирь стала централизованной губернией, и ее первый губернатор, князь М.П. Гагарин, прибыл в Тобольск в 1711 г. с наставлениями помогать миссионерам. Годом позже у митрополита были корабль, солдаты, толмачи и подарки для обращенных, а будущим христианам было велено, «чтобы они Остяки никуды не разъезжались»{182}.

В течение следующего десятилетия Филофей Лещинский раз за разом пускался в путь, чтобы «крепкие нечестия столпы… низрынуть, разорите капища, опровергли и сокрушите вся идолы»{183}. Достигнув угорского поселения, партия из нескольких монахов и десятка солдат сходила на берег, и «наставник» обращался к собравшимся обитателям деревни с проповедью о превосходстве христианства над язычеством. Толмач переводил его слова, и миссионеры приступали к разорению и сокрушению «идолов и языческих капищ». Покончив с этим, они загоняли жителей деревни в реку для крещения, после чего «новые христиане» получали оловянные крестики, рубахи, штаны, хлеб и другие подарки{184}. Некоторые аборигены пускались в бегство, отказывались покидать свои дома или «затыкающы ушы своя, яко аспиды глухии»{185}. Другие пытались выговорить себе право иметь «многих жен» и держать изображения духов «между иконами». Некоторые нападали на миссионеров «убийственной рукой»{186}. (Согласно летописцу Филофея, сам «наставник» получил удар «прамо [в] чрево», но остался цел и невредим благодаря божественному вмешательству{187}). В конечном счете, однако, угроза «кары смертью», щедрая раздача подарков и некоторые особые льготы для крещеных — в первую очередь освобождение от уплаты ясака на три года и прощение нетяжких преступлений — обеспечили успех предприятия, и в 1720 г. Петр поздравил Филофея с успешным крещением более чем сорока тысяч язычников{188}.[27]

Другой областью массового обращения была Камчатка. Первый эмиссар Филофея, архимандрит Мартиньян, прибыл туда в 1705 г., но его интересы простирались в иные сферы{189}. В 1711 г. он принял участие в казачьем восстании и заслужил «шубу соболью лапчатую, да Петра Чирикова грабленых дворовых людей камчадальской породы некрещеных робят, иноземским названием Щочка да Чистяк, да Володимера Отласова дворовую ж девку некрещеную Настасью»{190}. Вскоре после этого Мартиньян был задушен дворовыми-ительменами, и его дело унаследовал другой мятежник, Игнатий Козыревский, успевший основать монастырь до того, как был арестован властями{191}. Наконец, в 1745 г. на Камчатку прибыла специальная миссия из девятнадцати священников во главе с архимандритом Иоасафом Хотунцевским с задачей крестить местное население, основывать школы и объяснять местной администрации, что сбор ясака не является их единственным делом{192}. Пятью годами позже Иоасаф сообщал правительству, что

все Камчадалы (кроме Коряков, в дальности от Камчатки, с места на место переезжающих) благодатию Божиею Св. Крещением окрещены, научены и состоят все в Вере, как благодать Христова утверждает; и потому дело проповеди Слова Божия кончилось и более приводить из язычества в Веру Христову некого{193}.

К тому времени, однако, в Петербурге это мало кого беспокоило. Ежегодные доходы от торговли пушниной быстро снижались, и в середине XVIII в. наследники Петра не проявляли особого интереса к ясачным людям, будь те язычниками или православными. По-прежнему строились церкви; по-прежнему открывались новые семинарии; по-прежнему крестили многочисленные группы людей (преимущественно в Иркутской епархии); и по-прежнему слышалось беспокойство о качестве подобных обращений{194}, но столичные власти более не желали предоставлять для этих целей значительные суммы денег или «добрых людей», не говоря уже о воинских частях. Сосланные в «снежную пустыню» за разнообразные нарушения церковной дисциплины и по большей части забытые вышестоящими иерархами, священники, поставленные на Север, делали нелегкое дело обслуживания христианских потребностей людей, у которых такие потребности отсутствовали. Большинство новообращенных продолжали общаться со старыми духами и, как правило, не помнили свои христианские имена и не желали следовать предписанным ритуалам. Функция священников заключалась в разоблачении и искоренении языческих обычаев, в особенности брачных. Многоженство и кровосмешение (определяемое в соответствии с русскими принципами родства) были объявлены вне закона и спорадически преследовались, а уплата калыма и браки между несовершеннолетними осуждались, но были повсеместно терпимы как неискоренимые{195}. В остальном судьба христианской веры зависела от местных священников. В 1747 г. священник Пыхов дал следующий отчет о своей деятельности:

Прошлого 746 [1747] года в апреле или мае месяцах новокрещенного остяка Никифора Сенкина плетми бил за то, что он дочь свою выдал в замужество в указное время, а пиршество свадебное отправлял в святую велику четыредесятницу на первой неделе. Зятя ево Сенкина… бил же плетми за то, что он умершего своего сына похоронил без ведома его священника самовольно кроме церкви… Семен Корнилов Кортышин плетми бит за то, что никогда не ходил во святую церковь… Вдову Марфу с сыном Козмою… бил плетми 746 года… за то, что найден у них в юрте… каменный шайтанчик, которому они жертву приносили… а оного шайтана… при собрании остяков разбил топором и разбросал порознь{196}.

Разбитых шайтанчиков заменяли иконами, которые со временем находили место в религиозном пантеоне новообращенных христиан. В 1754 г. Пыхов раскрыл крупный случай иконоборчества: семеро хантов, расстроенные неудачной охотой, «святые образа похватая збросали на пол и топтали ногами»{197}. Наиболее упорных отступников, в особенности «колдунов», отправляли в тобольскую тюрьму, где подвергали допросам консистории и снова били. Многие из них умерли или покончили жизнь самоубийством, а один шаман был сожжен на костре{198}.

Впрочем, хорошим туземцем был живой туземец, поскольку плата за совершение христианских обрядов и штрафы за «идолопоклонство» составляли главные источники дохода священнослужителей. Согласно жалобам ясачных людей, Пыхов брал по рублю за каждое христианское погребение и по пять — за молчание о погребении в соответствии с местными традициями{199}. В подобной практике обвиняли и других священников, трудившихся среди новообращенных «иноземцев», и в некоторых регионах «духовным персонам, по толь великим ныне происходящим от них новокрещеных противностям, в волости их въезжать уже никак… невозможно»{200}. (Один из предводителей восстания ительменов в 1746 г. признал за собой желание «отца архимандрита Иосафа Хотунцевского… убить и христианскую веру истребить»{201}.)

Не все «язычники» выступали против христианства и его проповедников. Некоторых привлекали экономические выгоды, предоставлявшиеся новокрещеным; другие желали заручиться поддержкой могущественных русских духов. Благодаря официальному осуждению традиционных брачных обычаев, у всех недовольных этими обычаями появились новые доводы и новые влиятельные защитники. К началу XIX в. бегство туземных женщин от их мужей под защиту церкви стало настолько широко распространенным явлением, что светские власти Иркутской губернии почувствовали необходимость защитить целостность семьи ясачных людей (и, таким образом, сберечь свои источники пушных доходов, поскольку семья, лишившаяся матери, редко была экономически самостоятельной, а традиционное требование, чтобы отец женщины или ее новый муж вернули калым, не могло быть предъявлено церкви). В 1807 г. Иркутское губернское правление выпустило специальный указ, в котором провозглашалось, что крещение полностью совместимо с сохранением традиционных брачных обычаев, за исключением многоженства и кровосмешения. Обращенным в христианство не позволялось использовать свой новый статус для отказа от обязательств по отношению к некрещеным супругам{202}.

Крещения «оптом», не сопровождавшиеся переменами в обычном праве, привели к созданию значительной группы христиан, не отличимых от язычников. В отличие от индивидуальных новообращенных XVII в. (которые освобождались от уплаты ясака в той степени, в какой освобождали самих себя от своей иноземной сущности), новообращенные христиане массового производства продолжали платить дань и нарушать священные правила потребления пищи, поселения и размножения. Официальная принадлежность к религиозной общине оказалась оторванной как от формального статуса налогоплательщика, так и от веры в ее традиционном понимании. Некоторые подданные царя отличались от других подданных неким качеством, которое было признано государством, но не имело правовых оснований. К началу XIX в. «иноземцы» стали «инородцами». Чужаки, которые прежде могли перейти в новый статус путем крещения, стали чужаками по рождению — и тем самым чужаками навсегда. Православный хант, купец-якут и погонщик-тунгус были инородцдми; польский дворянин, прибалтийский крестьянин и немецкий помещик, как правило, инородцами не были[28].

Разгадка этой тайны кроется в новаторском и продуктивном понятии отсталости. И снова инициатором перемен был Петр. Сам в некотором отношении человек эпохи Возрождения, он унаследовал страсть XVI и XVII столетий к «куриозным кабинетам», кунсткамерам и «бремени моды». В петровских владениях Сибирь была главным источником «вещей чудовищных и занятных», и в одном указе за другим царь требовал редких птиц, зверей, минералов, «древностей всякого рода» и языческих идолов, «которыя во удивление человеком»{203}. Язычники упоминались в тех же списках, особенно такие занятные их разновидности, как «инородцы, именуемые Шитыми Рожами» и шаманы, «которые… о всяких делах с болванами своими говорят, и их вспрашивают, и в том шаманстве… в огонь мечются и иные мечты чинят»{204}. Подобные требования смущали местных чиновников, которые не видели в шаманах ничего интересного. Один березовский воевода не прислал самоедских шаманов в Москву, потому что, с его точки зрения, они только и умели что «бить в бубен и крычатъ». Впрочем, такие решения были не его ума дело, и следующая грамота грозила наказанием за подобные «отговорки»{205}.

Но пока «дикие бараны с великими рогами» и тунгусы с «шитыми рожами» были на пути в зоологические сады и на выставки, эклектические собрания диковинок постепенно сменялись упорядоченными классификациями, основанными на тщательно выстроенных иерархиях. В 1719 г. Петр послал в Сибирь немецкого ученого, Даниила Мессершмидта, изучать географию, естественную историю, медицину и лекарственные растения, народы и их языки, памятники и древности, и «вообще всё достопримечательное»{206}. За Мессершмидтом последовали другие ученые немцы, которым, при помощи их российских студентов и местных шведских пленных, следовало определить перспективы добычи полезных ископаемых, продовольственного обеспечения и торговли; определить, связана ли Азия с Америкой; обосновать претензии России на различные азиатские территории; «и вообще узнать всё, что имеет научный интерес», от «трав, зверей, рыб, птиц, минералов» до «обсерваций астрономических»{207}. Тем временем местные чиновники получили специально подготовленные анкеты, касавшиеся всех аспектов жизни в их округах{208}.

Туземцы были вторыми по важности после птиц и минералов — не говоря о «великих богатствах и громкой славе… купечества нашего», — но их также следовало описывать и классифицировать (как разъяснил Линней в 1735 г., категории рода человеческого были частью «системы Натуры»). Причиной этого интереса было «любопытство» и «увеселение», новые добродетели, завезенные в Россию европейцами и считавшиеся важными предпосылками просвещения. Герард Фридрих Миллер радовался «многоцветному раю еще неизвестных трав», «зверинцу, где собрались редкие звери Азии», и «антикварному кабинету языческих могил, где хранились достопримечательности», которые он открыл в Сибири и разместил в Петербурге{209}. В столице любопытство и просвещение всегда сопровождались «пользой» — не «государевой выгодой» казаков XVII в., которая состояла в материальной наживе, а общим благом, которое предполагало определенную образовательную ценность и в конечном счете основывалось на естественном законе[29]. Миллер и его коллеги знали, что научная польза их усилий заключается в установлении научных закономерностей среди различных «многоцветных» объектов. Если казаки определяли ясачных людей по их образу жизни (оседлые или кочевные, конные или пешие), а летописцы возводили все «языки» к определенным библейским предкам или прототипам, то профессиональные ученые XVIII в. отыскивали «научные» — по большей части исторические и филологические — связи и закономерности среди открытых ими многоцветных народов. Основываясь на трудах Лейбница (известных через Шлёцера и Штраленберга), они соглашались в том, что истинное основание этнической классификации состоит «не в нравах и обычаях, не в пище и промыслах, не в религии, ибо все это у разноплеменных народов может быть одинаково, а у единоплеменных различно. Единственный безошибочный признак есть язык: где языки сходны, там нет различия между народами»{210}. По словам Шлёцера, «как Линней делит животных по зубам, а растения по тычинкам, так историк должен бы был классифицировать народы по языкам»{211}. Выполнив эту работу (к концу века большинство народов Заполярья нашло свое место в современных «языковых семьях»), историк или чиновник принимались описывать своих подопечных с максимально возможной полнотой, в попытке сделать их совершенно и навсегда прозрачными. Такие портреты наций — и в конечном счете перечни всего того, из чего состоит человеческая жизнь, — включали в себя происхождение, территорию, черты физического облика, одежду, темперамент, духовную и хозяйственную жизнь, жилища, пищу, религию, системы письменности, счисление времени, брачные и погребальные обычаи, воспитание детей, врачевание и праздники{212}. В пределах этой матрицы все нации были сопоставимы; все они входили в одну и ту же иерархию, которая в XVIII в. все чаще представлялась как историческая. Издатель «Описания всех обитающих в Российском государстве народов» указывал, что этническое разнообразие Российской империи отражает

«Мир во всех степенях прехождения к настоящему отонченному и обогащенному надобностями Миру». Низшая стадия была представлена «грубыми, воинствующими… без всяких законов скитающимися Народами, питающимися звериною и рыбною ловлею, одевающимися одними звериными кожами, птичьим перьем»; переходная — кочующими скотоводами; а третья — «земледельческим состоянием», которое простиралось «от первоначального возделывания постепенно до самого совершенства»{213}.

Иными словами, вторая встреча русских и коренных северян была встречей совершенства с грубостью. Русские путешественники XVIII в. остро осознавали это, тем более что их собственное совершенство было недавнего происхождения. Лишь вчера обращенные в веру научного прогресса, они судили северян по высшим стандартам разума и учтивости и находили их остро нуждающимися в том и другом. Мрачная картина, которую они рисовали, одобрялась и подтверждалась их немецкими учителями, которые с презрением относились к заигрыванию своих французских коллег с примитивизмом, и со временем воспринималась казаками и купцами приграничной зоны{214}.

Наиболее разительной чертой жизни аборигенов была грязь. Согласно Крашенинникову, камчадалы «никакой чистоты не соблюдают, лиц и рук не моют, ногтей не обрезают, едят из одной посуды с собаками и никогда ее не моют, пахнут рыбой… волосов на голове не чешут»{215}. В.Ф. Зуев, которого Петер Симон Паллас послал изучать самоедов и угров, не находил слов, чтобы описать их «свинскую жизнь»: «…и все собаки обыкновенно в юртах трескают, а из некоторых и спят тут же и кастят без всякого после очищения, что ради во всех оных юртах такой дух мерзкой, что долго сидеть верно никто не согласится»{216}.[30]

«Невероятная грязь», выражавшаяся в первую очередь в омерзительных запахах и «гнусной» еде, сочеталась с дурными манерами. У русских ученых, воспитанных на моралистической литературе Просвещения (в большинстве своем переведенной — через посредство французского и немецкого — с наставлений Аддисона и Стиля в том, как быть «истинным благовоспитанным джентльменом»){217}, неотесанность туземцев вызывала крайнее возмущение. «Поступки их безмерно грубы, — писал С.П. Крашенинников. — Учтивства в словах и поздравления нет в обычае. Шапок не скидают и не кланяются друг другу»{218}. (Необходимо отметить, что русских поселенцев находали столь же неблаговоспитанными. Крашенинников, в частности, не видел особой разницы между ними и ительменами.{219})

Среди множества нарушений общественных приличий было одно, которое вызывало особое негодование «истинного благовоспитанного джентльмена», — отношение аборигенов к женщинам. Зуев называл его «варварским» и сравнивал положение «прелестного пола» с положением рабов и животных. Он нашел разделение труда у туземцев в высшей степени несправедливым и интерпретировал правила избегания как грубость: «Пусчай сего оспорить нельзя по их дикости, но в таких обстоятельствах хотя бы он ей говорил поласковее»{220}.

Возмущение путешественников смягчалось крайней смехотворностью наблюдаемых ими явлений. Если все науки могли быть ранжированы по степени их пользы — от «нуждных» до «тщетных»{221}, — то в равной степени это касалось обычаев и религий. Важнейшей функцией бесчисленных и влиятельных сатирических журналов XVIII в. было показать, как смешны и нелепы предрассудки (т.е. поступки, «не упорядоченные мудростью и не дисциплинированные разумом»){222}. В соответствии с этим многие из обычаев и традиций северян были найдены глупыми (несмышлеными, дурацкими) или забавными. Согласно Зуеву, «хотя они и по примеру предков своих поступают, однако не искореняется глупость прежних установлений, но умножается дурачество»{223}. Чем дальше от «истинного благовоспитанного джентльмена», тем больше дурачество: Зуев оценивал умственные способности угров выше, чем способности самоедов, поскольку угры живут ближе к русским{224}.

Еще более пространным был перечень обычаев и традиций, которых у коренных северян не было вовсе. Если история представлялась как триумфальное шествие разума, основанное на развитии искусств и наук, то разумным казалось применять к новым народам мерку «полного совершенства» XVIII в. Результатом стало описание через отрицание, использованное Гоббсом для изображения естественного состояния, или через перечисление характерных черт и общественных институтов, которых недоставало тем или иным народам{225}. Так, они «о божестве и о должности человека к Создателю и ближнему понятия никакова не имеют; добродетелей ни в чем не полагают; а о будущей жизни совсем не верят; …также и духовных обрядов [у них]… нет»{226}. Кроме того, они «никакой чистоты не наблюдают», «правила в бракосочетании никакого не наблюдают» и в общем «чужды всяких добрых обычаев»{227}. Даже их законы, согласно Зуеву, настолько глупы и немногочисленны, что «просто сказать, что у них закону нету»{228}.

Отсутствие цивилизации было известно как дикость, и на протяжении XVIII в. термин «дикий» стал описательным синонимом «чужака». Более того, если отсутствие европейских черт делало чужака дикарем, то сходство с чужаком делало европейца менее европейским. В 1793 г. чиновнику в Березове был задан вопрос о среднем возрасте деторождения у туземных женщин. «Женщины, — ответил он, — начинают деторождение и от них плодородие и оное оканчивают так же, как российские и протчие женщины». Эта фраза — единственная из длинной анкеты с многочисленными подробными описаниями — была вычеркнута цензором{229}.

Унылая картина грязи и дикости сохранялась на протяжении большей части XVIII в. — несмотря на популярность в России французской примитивистской литературы. Если во Франции мудрый Гурон был полезен как беспристрастный критик государства, то в России — в атмосфере всеобщего энтузиазма вокруг достижений науки и бюрократии — он был по большей части неуместен. Русские путешественники прекрасно знали, что отсутствие цивилизации и просвещения (невежество) может расцениваться как отсутствие гордости и страстей (невинность){230}, но прежде всего их поражало невежество. Вплоть до последней четверти столетия в русской литературе так и не появилось благородного Тунгуса или проницательного Бурята, и первое «Рассуждение» Руссо было встречено суровыми упреками со всех сторон{231}.

Глупость, дурачество и прочие формы незрелости можно было преодолеть путем образования. Теоретически обращение в христианство оставалось важной целью, но как логика доводов Татищева, так и результаты крестового похода Филофея с очевидностью говорили о том, что христианизация была лишь началом долгого пути. Чтобы стать истинно просвещенным, необходимо было восполнить пробелы (недостаток разума, законов, манер, одежды и т.д.) и таким образом перейти от детства к зрелости, т.е. повзрослеть. Для охотников и собирателей Арктики, «дичайших» и наиболее инфантильных обитателей Российской империи, повзрослеть означало воспринять «лучший образ строения их домов, выгоднейшую жизнь, удобнейшие орудия к ловле зверей и рыб» и «легчайшие способы доставать себе все потребности», которые принесли им русские{232}. Иными словами, просвещение, как и крещение столетием ранее, означало русификацию. И снова двери теоретически были открыты для всех: туземец, воспринявший русские способы удовлетворения своих потребностей, мог стать русским. Как писал Иван Болтин, многие из неустрашимых жителей сибирских окраин были туземцами, которые «обрусели, приняли их [русских] закон, сообразилися их нравам и обычаям, породнилися с ними»{233}. Некоторые авторы полагали, что такое превращение не подразумевает ничего, кроме обучения рационально мыслящих индивидов{234}, другие ожидали длительной борьбы с последствиями сурового климата{235}, но все соглашались, что окончательный успех обеспечен. Таким было единодушное мнение европейских наставников России и главное условие успеха самой России в деле приближения к полному совершенству.

Государство и ясачные люди

Какое бы положение ни занимал «дикарь» в цепи бытия, главным было его место в структуре государства. По словам Крашенинникова, вновь приобретенное научное знание «наипаче нужно великим людям, которые по высочайшей власти имеют попечение о благополучном правлении государства и о приращении государственной пользы»{236}. Государственное благо — польза, в отличие от выгоды, было важнейшей причиной существования чужаков, истинной целью просвещения и, задним числом, основным оправданием русского продвижения на восток. «Полезность» Сибири, согласно Миллеру, состояла в том, «чтоб тамошние места более Российскими жителями наполнить, дабы завоеванных народов удержать в послушании, и впредь бы оных от часу более присовокуплять к Российской державе»{237}. Поскольку Российская держава стала европейской империей, а Сибирь — российской колонией, существование покорных завоеванных народов рассматривалось как важный источник международного престижа{238}. У России были свои собственные законные дикари, поскольку «ощутительно… сходство образа жизни, нравов и свойств грубых наших Народов со многими дикими других частей Света»{239}. И если величие измеряется количеством и разнообразием завоеванных народов, то в мире не было другого «Государства и Владения», которое могло бы сравниться с Россией{240}. Греция и Рим, Старый Свет и Новый «могут хвалиться ироями своими сколько хотят», но неизвестно, «удалось ли бы им покорить чрез осмьдесят лет… осмую часть земли». И не просто одну восьмую, но «неудобнейшую и опаснейшую между всеми частями, где голод и стужа вечное свое имеют жилище»{241}. Парадоксальным образом Россия могла стать и богатейшей — если ее сокровища, местоположение и коренных обитателей сделать «полезными»{242}.

Полезность туземцев по-прежнему равнялась величине поставляемого ими ясака, но на протяжении XVIII в. количество и качество последнего продолжало снижаться{243}. Типичной реакцией со стороны Петра и его преемников было стремление повысить эффективность бюрократии. Первый сибирский губернатор, князь М.П. Гагарин, был казнен в 1721 г., иркутский воевода — в 1722 г., а вице-губернатор Иркутска — в 1736-м{244}. Множество чиновников низшего ранга было повешено, «бито кнутом нещадно» или наказано вырыванием ноздрей; а в 1730 г. Сибирский приказ, ликвидированный в горячие дни первых Петровских реформ, был восстановлен ради более эффективного контроля над местной администрацией.

Первые перемены наступили в 1727—1728 годах, когда правительство отменило государственную монополию на торговлю соболями, повысило тарифы, разрешило уплату ясака в денежном эквиваленте и переложило перевозку собранного ясака с плеч российских чиновников на плечи туземных старшин{245}. Однако реформа привела к обратному результату: ясачные люди продавали шкуры купцам, а затем выплачивали государственным сборщикам деньгами; купцы по-прежнему успешно уклонялись от налогов; а государственные сборщики возмещали свои потери за счет более энергичного «воровства». Проиграв конкуренцию, правительство быстро восстановило государственную монополию на пушнину и запретило частным торговцам въезжать в ясачные волости{246}. Однако, судя по непрестанным жалобам чиновников на купцов, политика разделения не дала желаемых результатов. Население Севера, как русское, так и туземное, слишком зависело от торговли, чтобы обращать внимание на увещевания из Петербурга.

Интоксиканты (спиртное, табак, чай), металлоизделия (в частности, котелки и топоры), орудия промысла (включая капканы) и некоторые продукты питания (особенно мука, масло и сахар) к тому времени стали незаменимыми элементами культуры аборигенов. Согласно чукотским преданиям, в число их соседей входили народы, которые могут расщепляться пополам и отдают крупную рыбу и выдр в обмен на табак; карлики ростом не больше руки от пальцев до локтя, которые платят за табак шкурами рыси и выхухолей; и косматые создания с человеческими лицами и телами полярного медведя, которые отдают целую куницу за маленький кусочек нагара из курительной трубки. «Все люди этой страны жаждут табаку в течение всей своей жизни»{247}.

Зависимость от торговли касалась не только ясачных людей и арктических кентавров. С упадком торговли пушниной и превращением иноземцев в инородцев большинство русских поселений в тайге и тундре потеряли свое коммерческое и военное значение. Между 1700 и 1782 г. в Березов, который Миллер назвал богатейшим городом Севера, переселилось только восемь новых семейств{248}. Менее богатые острот и зимовья стали совсем небогатыми: в 1731 г. в Охотске было тридцать казаков, живших на рыбе и кореньях в разрушенных стенах, к середине века в Олекминске осталось тридцать постоянных жителей, а в Среднеколымске — шестьдесят{249}.[31] Большинство детей и внуков первых поселенцев были охотниками-метисами, которые пользовались местными товарами и полагались на местных духов, причем «из пищалей и луков стрелять не умеют… а на боях противники, видя их простоту и незаобыкность, смело поступают»{250}. Не прошло и года, как Петр отменил свой указ о ношении немецкого платья в Сибири, и в начале XIX в. казакам было позволено носить кухлянки (верхние меховые рубахи) при исполнении официальных обязанностей{251}.

Казачье жгитье на Камчатке не разнствует почти от камчадальского, ибо как те, так и другие питаются корением и рыбою, и в тех же трудах упражняются: летом промышляют рыбу и запасают в зиму, осенью копают коренье и дерут кропиву, а зимою вяжут из оной сети. Вся разница состоит в том: 1) что казаки живут в избах, а камчадалы по большой части в земляных юртах; 2) что казаки едят больше вареную, нежели сухую [рыбу], а камчадалы больше сухую; 3) что казаки из рыбы делают различные кушанья{252}.

По мере истощения открытых для большинства русских поселенцев охотничьих угодий добытые у туземцев меха, кожи, рыба и бивни мамонта стали единственными товарами, которые они могли предложить купцам с юга в обмен на хлеб, орудия промысла и одежду. К концу XVIII в. значительное число бывших казаков и крестьян сделали своим единственным занятием торговое посредничество между ясачными людьми и остальной империей{253}.

Рост торговли привел к установлению постоянной коммерческой сети, которая связывала общины поселенцев с обитателями тундры и тайги. У большинства ясачных людей были «друзья», которым те приносили свои товары и у которых получали свежие припасы. «Дружба» была обычным способом формализации отношений обмена на доколониальном Севере, и при отсутствии наличных денег русские быстро втянулись в эту систему. В рыночных терминах такие отношения были равносильны частной монополии: каждый купец имел исключительное право на продукцию своего «друга» (иногда включая ясак). Однако способность охотника выполнить условия контракта была существенно ослаблена грабежом со стороны сборщиков ясака, истреблением пушных зверей и последствиями употребления самого желанного на Севере товара — алкоголя. Как отметил один чиновник, «те ясашные тунгусы многие живут… по деревням у пашенных крестьян в работе и пропиваются на пиве и табаке и ясаку не промышляют»{254}.[32] Таким образом, монопольные «дружеские» отношения действовали в обоих направлениях: если ясачному человеку не удавалось представить ясак, то торговец, капитал которого обычно был невелик, вынужден был брать взаймы у своего поставщика с юга практически на тех же условиях, на которых «инородец» брал взаймы у него самого{255}. Впрочем, отношения обмена были далеки от равенства: русские торговцы действовали в двух экономических системах и делали все возможное, чтобы извлечь выгоду из своего положения посредников{256}.

Другим источником дохода казаков был сбор дани. По словам ительменского «изменника»,

учинили мы за несносную от сборщиков обиду и служилых людей, которые ездят за сбором [ясака] к нам. А именно в [1]730 году камисар Иван Новгородов посылал ко мне на Еловку за сбором ясашным брата своего Матвея и брал он с меня за родников моих двойной ясак, да сверх оного ясаку себе брал по пяти голов с человека за чащину соболями и лисицами, а у ково взять нечево, и лопотью, мужеским и женским полом. Да при нем же, Новгородове, был пишик Еким Мухоплев, буди за сбором изнасиловал блудным грехом жену мою венчальную{257}.[33]

Камчатка и Чукотка оставались относительно «немирными», но работа сборщика ясака была такой же по всему Северу: он нес полную ответственность за доставку ясака и являлся единственным источником информации о численности ясачных людей, а также о качестве и цене пушнины, которую они поставляли. Такое сочетание оказалось фатальным как для государственной казны, так и для плательщиков ясака. В 1720-е годы чиновники Томского уезда не смогли переписать 83% своих ясачных людей; а с 1752 по 1762 г. в Якутске велось расследование по 1500 случаям «похищения интереса [т.е. казенных имуществ]» (при том, что воинских чинов в городе было вполовину меньше){258}. В некоторых областях снижение поставок ясака усугублялось сокращением численности ясачного населения. Хотя разнообразные в хозяйственном отношении скотоводческие общины якутов и бурят продолжали расти и расширяться, большинство групп охотников и собирателей росли очень медленно или не росли вовсе. К XIX в. численность юкагиров, коряков, енисейцев и ительменов резко сократилась (в случае юкагиров — до нескольких сотен человек){259}.

Видя столь неуклонную «утрату е.и.в. интересу», правительство издавало бесчисленные указы, направленные на защиту ясачных людей, и посылало бесчисленные «следственные комиссии», результатом деятельности которых становились публичные порки и казни местных чиновников{260}. Русским людям всех сословий запрещалось нарушать пределы туземных областей «без дела ея императорского величества и без самых крайних нужд», торговать вне особо указанных ярмарок «под опасением жестокого штрафа и истязания» и вмешиваться в судебные дела ясачных людей (каковые дела могли вестись «не на гербовой, а на простой бумаге» или даже «на словах»){261}. В попытке остановить недооценку пушнины правительство объявило в 1738 г., что сборщики ясака не несут ответственности за падение цен на московском рынке. Вздохнув с облегчением, сборщики начали продавать лучшие шкурки на сторону, а худшие сдавать в казну. Четырьмя годами позже новый закон был отменен, чтобы быть восстановленным в 1754 г. вместе с призывом по возможности не принимать в уплату наличные деньги{262}.

Пока правительство тасовало административные и правовые предписания, всё больше высокопоставленных чиновников, глав следственных комиссий и ссыльных доброхотов приходило к выводу, что спасение ясачного человека заключается в его изоляции от русских{263}. Будучи логичным продолжением давней политики, этот взгляд приобрел важное моральное измерение в 1760-х, когда на смену стойким антипримитивистам-немцам пришли энциклопедисты-французы; в ранних журналах Хераскова зародился русский сентиментализм; а В.К. Тредиаковский опубликовал свой знаменитый перевод «Телемахиды» Фенелона (известной в тридцати различных версиях){264}. С восшествием на трон Екатерины П российская монархия стала просвещенной; российские мусульмане стали хорошими подданными; Сибирь стала «царством»; и ее дикие обитатели стали благородными — или, по меньшей мере, не вполне звероподобными. Как таковые, они нуждались в защите не только во имя «интересов» Ее Величества, но и ради их собственной изначальной чистоты. В своих наставлениях капитану Дж. Биллингсу Екатерина II рекомендовала ласковость и щедрость на том хорошо известном основании, что они «всегда имели у непросвещенных народов наилучшие успехи, и чрез такие ласковые способы учиненные покорения народов всегда были прочнее других», но далее пояснила, что «несчастные твари» «покрыты мраком паче невежества, нежели лютости» и что европейцы сами провоцируют их на проявления «любомстительности»{265}. По мере превращения инородцев в несчастных тварей презрение и отвращение образованных путешественников сменялось жалостью и некоторым (сдержанным) восхищением. А.Н. Радищев, первый ссыльный мученик русской революционной традиции, нашел коренных жителей Сибири глупыми и не слишком отличающимися от животных, но подчеркнул, что они «ежели и неразумные, то, по крайней мере, чувствующие и страдающие»{266}. Капитан Сарычев, заместитель Биллингса и человек, не склонный к философствованию, писал о тунгусах, что «сколь ни бедно кажется состояние сих людей, но они гораздо им довольнее, нежели просвещенные, в непрерывном довольстве живущие богачи. Сует и беспокойств они не знают, нужды их ограничены, и все их благополучие заключается в одном изобилии рыбы»{267}. Гораздо более изощренный в литературном отношении англичанин Мартин Сауэр, секретарь Биллингса, был целиком «очарован мужественными занятиями [тунгусов]» и, цитируя Дравдена, провозгласил их «столь же свободными, сколь первый человек, сотворенный Натурой»{268}.

Сарычев и Сауэр писали в 1780-е годы, когда сентименталистский канон стал общепринятым в России, но язык монарших указов начал меняться с первых дней екатерининского правления. В 1763 г. Екатерина приказала майору Щербачеву ехать в Сибирь, наказать всех виновных в разорении «безгласных и беззаступных ясачных» и вернуться в столицу с планом улучшения их участи и увеличения доходов от пушнины, ибо: «Мы не можем без особливого Нашего Матерняго соболезнования и на мысль себе представить о таковом происходящем в отдаленных частях Нашей Империи неустройстве и народной тягости, которую принуждены Наши верноподданные сносить с крайним оскорблением, единственно от насильства, грабежа и утеснения сборщиков ясака и их помощников»{269}.

Так старая проблема ясака и новая интеллектуальная мода сошлись в деле реформы — тем более своевременной, что Екатерина была занята переустройством своей империи в соответствии с законами разума. Как она объясняла губернаторам, повышение благосостояния ее подданных доказывало «неоспоримую истину, что все целое не может быть отнюдь совершенно, если части его в непорядке и неустройстве пребудут»{270}. Ясачных людей Севера, среди прочих, следовало так защитить, «чтобы все токмо служило к их спокойному в Империи Нашей пребыванию, да и казне было б полезно»{271}.

Решение, предложенное Екатериной и детально разработанное комиссией Щербачева (Первой ясачной комиссией), состояло в максимальной изоляции «безгласных и беззаступных ясачных» или, вернее, в установлении прямой связи между арктической пушниной и имперской короной. Подушный ясак был официально заменен групповой данью с целой волости; взятие аманатов было запрещено, а Сибирский приказ ликвидирован (все шкурки должны были поступать в распоряжение Кабинета императрицы). Каждой туземной общине была назначена особая форма ясака, который должны были собирать местные «князцы и старшины» и передавать государственным чиновникам на специальных сборных пунктах. Нормы ясака были фиксированы, но в случае падения цен или охотничьей добычи требуемая пушнина могла быть заменена выплатой в деньгах или натурой. Торговля дозволялась только на ежегодных ярмарках, священники должны были держаться подальше от своей паствы перед наступлением времени сбора ясака, а ясачных людей не следовало вызывать в город, каковы бы ни были их недоимки{272}.

По большей части реформа лишь подтверждала существующую практику, но отмена должности разъездных ясачных сборщиков лишила поселенцев важного преимущества перед ясачными людьми. Ограничения на деятельность церкви тоже оказались довольно эффективными: местные администраторы давно боролись против миссионеров, требовавших денег и пушнины; заручившись поддержкой Петербурга, они могли окончательно избавиться от опасного конкурента. Митрополит Павел, который три года отказывался признать поражение, был смещен в 1767 г., а в 1791 г. комендант Петропавловской крепости Василий Шмалев не пустил миссионеров на Курильские острова, заявив, что «это большое отягощение камчадалам, а потому самому Богу, яко милосердному человеколюбцу, приятно быть не может таким образом доставление проповеди слова Божьего»{273}.

Чтобы новая система работала, «князцов и старшин» нужно было найти, укрепить и приручить. Местные администраторы надзирали за «выборами», уделяя особое внимание тому, чтобы на них были представлены все семьи волости (полагая, что таким образом будет выбран «подлинный» предводитель). Принеся присягу при вступлении в должность, вновь избранный князец или старшина (название зависело от местной традиции или от наличия старых титулованных грамот) получал детальные инструкции относительно сбора ясака и судебных процедур, а также табак, бусы, медали и прочие знаки отличия. Некоторые «родовые старшины» были сделаны служилыми людьми на основе постоянного вознаграждения и были освобождены от уплаты ясака{274}. Степень успешности в деле создания туземной элиты зависела от местных условий. Среди якутов, к примеру, переход важных административных обязанностей к избранным начальникам серьезно беспокоил местных чиновников, которые жаловались на разорение и указывали на опасность оставлять «верных ясачных людей» на милость их старшин{275}. С другой стороны, среди большинства охотников и собирателей даже «лучших» людей трудно было превратить в сборщиков налогов. Уже до 1763 г. некоторые ясачные сборщики были вынуждены выдавать специальные «отписи», ярлыки или «бирки» — палочки с зарубками для местных князцов, но идея не принесла ожидаемых результатов из-за продолжающихся разногласий относительно сопоставимости цен{276}. После реформы суть отношений не изменилась: местные чиновники остались неподконтрольными, а большинство туземных старшин оказались безвластными за пределами своих семей. Создание тигула «главный самоядин» привело к большой путанице и вскоре было отменено в пользу старой системы, по которой березовские ненцы платили дань хантыйским княздам{277}.

Другой серьезной проблемой было то, что в целях предотвращения спекуляции комиссия установила форму и стоимость ясака раз и навсегда. Поскольку рыночные цены продолжали расти, было все меньше смысла платить дань в «окладных шкурках», если их можно было продать за гораздо более высокую цену частным торговцам. В попытке игнорировать или удобным образом интерпретировать закон многие местные чиновники требовали наилучших мехов и отказывались принимать деньги, но им трудно было соперничать с купцами, которые могли (нелегально) приехать в стойбище туземца и предложить лучшую цену{278}.

Конфликт между купцами и чиновниками был в центре северной политики (как ее понимали русские). Достаточно острый в XVII и XVIII вв., он перерос в открытую войну в период с 1805 по 1819 г., когда Сибирью управляли генерал-губернатор Иван Пестель и гражданский губернатор Иркутска Н.И. Трескин. Оба были физиократами, стремившимися поощрять свободную торговлю и крестьянское хозяйство, и оба воспринимали купеческие монополии как важнейшее препятствие на пути экономического развития. Купцы, со своей стороны, без симпатии относились к принципу laissez-faire и продолжали добиваться монополий на поставки зерна, бартерный обмен с туземцами и торговлю с Китаем (легализованную Екатериной за год до создания комиссии Щербачева){279}. Содействие торговле неизбежно обернулось войной против торговцев — войной, описанной в бесчисленных купеческих жалобах и увековеченной историками XIX в. как борьба общества против бюрократии{280}.

С точки зрения интересов ясачных людей, торговля без торговцев означала большее «покровительство», а значит — меньше водки, табака, муки и боеприпасов. Некоторые оседлые сообщества побуждались к занятиям сельским хозяйством, но охотники и собиратели тайги и тундры должны были продолжать охотиться и собирать под бдительным оком местных администраторов, надзирающих, «чтоб никто и ни под каким предлогом не осмеливался отвлекать их от их промыслов»{281}. В соответствии с этим принципом бдительные администраторы выдворяли купцов из ясачных волостей и разворачивали свои собственные торговые сети{282}. В 1815 г. Трескин заключил, что «любовь к путешествиям» уже «разорила жителей Камчатки до основания», поскольку «камчадалы и прочие жители почти во всякое время года только тем и занимаются, что развозят всех, начиная от начальника до последнего казака и купца, кои все под разными видами службы во весь год беспрерывно разъезжали для торговли»{283}.

Решение губернатора состояло в том, чтобы запретить практически всякие контакты с туземцами, «чтобы… не только нижние воинские служители, но никто из чиновников, ниже сам начальник не ездили по Камчатке»{284}. Священники тоже не должны были вторгаться в места проживания туземцев: согласно одному проекту, им дозволялось посещать олекминских тунгусов один раз в три года{285}. Подобной политике — пусть не всегда столь бескомпромиссно — следовали во всех ясачных областях, и хотя нелегальная торговля продолжала существовать, многие заполярные общины столкнулись с серьезной нехваткой товаров и неоднократно просили об отмене торговых ограничений{286}. В то же самое время, в противовес правительственной политике по отношению к туземцам, но в полном согласии с новым курсом в деле экономического развития российской Сибири, не связанные с ясаком повинности ясачных людей к концу XVIII в. существенно возросли. В сочетании с неблагоприятными условиями торговли обязанность прокладывать дороги, предоставлять средства передвижения, отапливать казармы и служить на пограничных аванпостах все более подрывала экономическое положение коренных народов{287}. Ясачные люди без ясака, дикари без надежд на быстрое просвещение и несчастные создания, в равной мере страдавшие от автономии и протекции, народы Заполярья превратились в серьезную проблему для правящих рационалистов.

Глава 3.

НЕРАЗВРАЩЕННЫЕ

Я волен, как Природы первый сын

До появленья рабства подлых уз,

Когда свободно жил в лесах простой дикарь.

Джон Драйден. Завоевание Гранады[34]

Высокая культура и дети природы

Земля, которая была достаточно девственной, чтобы приютить дикарей и язычников, не могла быть вполне пригодной для христиан и европейцев. Северные «снежные пустыни» (обычно именовавшиеся Сибирью безотносительно к разделению на Европу и Азию)[35] были местом ссылки, где метафорические дикари (преступники) могли воссоединиться с настоящими дикарями (инородцами) и где впавшие в немилость царедворцы могли быть погребены заживо. Однако с приходом в Россию романтизма, и в особенности с приходом в Сибирь ссыльных романтиков, эти представления начали меняться. Задолго до «декабря» Кондратий Рылеев поместил несколько байронических персонажей в зловещее сибирское окружение, а когда реальные благородные изгнанники, остро чувствовавшие свою принадлежность к поэтической традиции, оказались «во глубине сибирских руд», былое вместилище вещей полезных и неописуемых превратилось в царство дикой природы (тем более живое, что оно было таким пустынным){288}. Невинная Природа породила невинных детей, и вскоре сибирский литературный ландшафт оказался населен гордыми туземцами, которые «бесстрашно бродили вкруг шаманских могил», не ставили ничего превыше свободы и наслаждались простыми радостями беззаботного кочевого существования{289}. К ссыльным поэтам присоединились подающие надежды сибирские беллетристы, и в 1830-е годы несколько повестей о полудиких, но прекрасных тунгусских девушках растрогали петербургских рецензентов{290}. Русская Сибирь приобрела «собственного Джеймса Фенимора Купера» (в лице Ивана Калашникова){291}, а коренные жители Сибири приобрели черты последних могикан.

Романтическое перевоплощение бывших дикарей в детей природы было сопряжено с переосмыслением как природы, так и детства. Поскольку татищевская схема перехода от детства к зрелости, расширившись, включила в себя старость и смерть, детство стало гораздо более привлекательным, в особенности потому, что юность самой России все чаще изображалась как достоинство. Дикари стали скорее несчастными, чем отвратительными, еще в екатерининские времена, но в начале XIX в. некоторые авторы начали утверждать, что, возможно, настоящими дикарями являются европейцы, что у европейских красавиц «болезненные признаки тела» в сравнении с «восточными азиатками», что «каждый народ более или менее предан суеверию» (но суеверия тофаларов «невинны»), что европейские армии могут так же, как любые туземцы, устрашиться превосходящей силы оружия, что северные инородцы в целом «добрее и простее Руских Сибиряков» и что поэтому образование «более вредно, чем полезно»{292}.

По сравнению с другими вновь открытыми родственниками индейцев, албанцев и шотландских горцев, коренные северяне были не особенно заметными или примечательными. В байронический век «ужаса и блеска» тайга и тундра не могли соперничать с величественными горными вершинами, плодородными долинами и бурными потоками Кавказа, точно так же как относительно мирные занятия народов Севера казались «робостью» в сравнении с неумолимой свирепостью романических черкесов{293}. Ссыльный декабрист А.А. Бестужев-Марлинский, который одним из первых ввел жителей Арктики в высокую литературу, испытал явное облегчение, когда наконец покинул Север с его рыбоподобными обитателями и переехал на Кавказ{294}. Впрочем, к концу 1840-х годов как сибиряки, так и черкесы — наравне с лордом Байроном, сэром Вальтером Скоттом и бесчисленными инородцами и экзотическими сынами природы — стали лишними в мире русской интеллигенции. В своем возрастающем отчуждении культурная элита Москвы и Петербурга открыла благородного дикаря, которому она могла посвятить себя без остатка: русского крестьянина. Его следовало боготворить, изучать или спасать; он был хранителем подлинных ценностей, внутренним стержнем ищущего интеллигента и спасителем России (и, возможно, вселенной). Большинство писателей и ученых спустились с гор на Великую Русскую равнину. К 1850-м годам академики-«немцы» были наголову разбиты академиками-«патриотами», и Русское географическое общество формально определило свою цель как «изучение Русской земли и Русского народа»{295}. Согласно историку Гавриилу Успенскому, рассказы о непросвещенных народах следовало отвергнуть в пользу «описания прежних нравов, обыкновения и учреждений такого народа, который в наши времена находится на высочайшей степени своего величия, могущества и славы»{296}. Соответственно, «ледяные пустыни» и «девственная тайга» наполнились русскими героями и русскими воинами. Как воскликнул Ермак в последних строках романтической драмы А.С. Хомякова, «Сибири боле нет: отныне здесь Россия!»{297}.

Север по-прежнему воспринимался как нечто особенное, но теперь Сибирь ассоциировалась — как в пространственном, так и во временном отношении — с «Российской Северной Азией», а не с «Кучумовым царством» или с экзотическими племенами тундры. XIX век вернулся к представлениям летописцев века XVII. Как писал П.А. Словцов, «история Сибири для нас выходит из пелен самозабвения не ранее, как по падении ханской чалмы с головы Кучумовой»{298}. Ушло татищевское и миллеровское увлечение туземными древностями и происхождением племен: Сибирь началась с прихода русских.

Кто же были эти русские и что означал их приход? Принципы православия и государственного интереса (все чаще осмыслявшиеся в духе мистики самодержавия) оставались популярными, но и тот и другой начала затмевать народность{299}. В сочетании ли с двумя первыми принципами (в «официальной» и славянофильской версиях русского мессианизма) или в противовес им (в различных оппозиционных доктринах) «народность» подразумевала русский народ и его Volksgeist (народный дух). «Нося в душе этот высокий дар природы, Эрмак [sic] пустился завоевывать царство; Хабаров бросился со 150 человеками за приобретением Амура; Дешнев [sic] отважился предаться бурям и льдам Ледовитого океана»; а некий купец из романа, «влекомый… своим беспокойным гением», решился предпринять путешествие, которого «не могло сделать само правительство при всех своих бесчисленных средствах»{300}. Все они были представителями «простого русского народа», и их наиболее прочным вкладом в освоение новых земель было следование простым русским обычаям: они «заваривают русскую кашицу на ледяных тундрах Чукотского носа и Амоторского берега, распевают русские песни… на устье знаменитого, баснословного Амура»{301}. Слава этих «национальных открытий» могла быть украдена «фонберингом» и другими немцами, но

народ русский, незнакомый с угнетательною политикой обитателей Запада, дружески сближался с покоренными племенами, неведомо самому себе прививал к ним свои поверья и обычаи, незаметно, без насилий, подавлял их национальность — если только национальность может существовать у диких племен, к которым само слово «нация» неприменимо — и, поставив их, сколько можно было, в уровень с самим собою, довел их до того, что Сибирь, за исключением крайних пределов севера и юга, почти совершенно обрусела{302}.

Более того, дело обрусения было столь основательным, неуклонным в своем естественном развитии и далеким от петербургских немцев, что если Россию символизировали каша, народные песни и прочие атрибуты девственной народности, то Сибирь стала более русской, чем сама Россия{303}.

Каковы бы ни были последствия завоевания для новых земель и туземных племен, все были согласны в том, что его воздействие на Россию в целом оказалось глубоким и по большей части благотворным. После 1812 г. большинство образованных россиян полагали, что их страна является «великой европейской державой» и что ее размеры служат отличным доказательством как величия, так и принадлежности к Европе. Уже Н.М. Карамзин назвал Ермака «российским Пизарро» («не менее Испанского грозным для диких народов, менее ужасным для человечества»), который открыл

вторый новый мир для Европы… где судоходные реки, большие рыбные озера и плодоносные цветущие долины, осененные высокими тополями, в безмолвии пустынь ждут трудолюбивых обитателей, чтобы в течение веков представить новые успехи гражданской деятельности, дать простор стесненным в Европе народам и гостеприимно облагодетельствовать излишек их многолюдства{304}.

Целью Карамзина было доказать, что у России был свой Карл Великий (Владимир), свой Людовик XI (Иван Ш) и свой Кромвель (Годунов), а также, разумеется, Петр Великий, у которого не было земных предшественников{305}; российский Новый Свет и русский Пизарро были частью того же замысла. Однако в 1830-х и 1840-х годах, когда «русский народ» стая серьезным соперником «Российского государства» в борьбе за лояльность элиты, а территориальная экспансия часто воспринималась как показатель широкого и свободолюбивого духа «простых русских людей», Ермак и прочие «сухопутные Васко да Гамы» стали важными национальными символами{306}.

В этом контексте роль народов Заполярья была чрезвычайно скромной. Их прошлое состояло в слабом сопротивлении казакам и радостном принятии русского господства; их будущее сулило полную русификацию; а их настоящее (по большей части не относящееся к делу) терялось где-то между адом «диких животных и людоедов» и «счастливейшим согласием или почти, можно сказать, совершенным… равенством»[36]. Настоящими «дикими животными и людоедами» стали русские чиновники, а «счастливейшее согласие и совершенное равенство» оказались исключительной привилегией русского крестьянства. В эпоху романтического национализма туземцы пришлись не ко двору, потому что они не были русскими в смысле языка, веры, каши и песен: потому что, как сказал Ермак Полевого сибирскому шаману, в их груди не бьется русское сердце{307}. Представления о более специфических и легкоисправимых недостатках туземцев мало изменились с середины XVIII в.: деление человечества на детей и взрослых оставалось актуальным, и даже самые рьяные поборники простоты сознавали себя «взрослыми» и не отвергали те нормы, которые составляли суть их просвещенности. Основными такими нормами по-прежнему были чистоплотность, отношение к женщине, а также наличие вразумительной религии или высшей цели в жизни, причем туземцы неизменно проигрывали во всех трех отношениях{308}. Единственным важным дополнением стали принципы одухотворенности и «поэтического чувства», которые позволили возвысить образ тунгуса «в красивой, даже элегантной одежде» и отчасти реабилитировать многократно высмеивавшегося шамана («не грубого, корыстолюбивого обманщика», а «замечательное психологическое явление»), но другим северянам это не помогло: музыки слышно не было, фольклор оставался неизвестным, а танцы («дикие, смешные и часто непристойные») оскорбляли европейскую чувствительность{309}. «Грубые, материалистические понятия» сменили «глупость» в качестве расхожего объяснения странностей туземной жизни, и когда ссыльный Герцен посетил вотяков и черемисов, он счел всё у них — песни, язык, религию — чисто «материальным»{310}.[37] Позже Н.М. Пржевальский пойдет до конца и найдет охотника-ороча не отличающимся от его собак: «Живя как зверь в берлоге, он забывает всякие человеческие стремления и, как животное, заботится только о насыщении своего желудка… Ничто духовное, человеческое для него не существует»{311}.

Впрочем, романтический примитивизм не исчез полностью. Туземца могли упрекать за поедание тухлой рыбы, дурное обращение с женой и умерщвление престарелых родителей, но его нельзя было не похвалить за простоту, великодушие и терпение. Подобное сочетание презренного и прекрасного стало каноническим в начале века и оставалось общепринятым более ста лет. Даже самые суровые критики (большинство которых были сибирскими интеллигентами) впадали в сентиментальность, говоря о «простодушных чадах природа», которые «не думают о богатстве, о чести, о славе; не заботятся о завтрашнем дне»{312}. Старый способ описания через отсутствие оказался перевернутым с ног на голову. Туземцев по-прежнему определяли через то, чего у них не было или о чем они не заботились, но отношение к отсутствующим качествам резко изменилось. Самоеды, которые для Радищева и Зуева были «глупейшим» народом Западной Сибири, стали предпочтительнее, чем их соседи-остяки{313};[38] «вольные» и беззаботные кочевые народы считались морально выше оседлых; а всеобщими любимцами из числа кочевников оставались «бодрые» и гордые тунгусы (эвенки){314}.

Противоречивость образа коренных северян лучше всех выразил наиболее известный и наиболее преданный их исследователь, финский лингвист Матиас Александр Кастрен. Будучи сам в высшей степени романтической натурой, Кастрен путешествовал по всей Сибири в поисках исторических корней своего народа, пока северный климат не унес его жизнь в возрасте сорока лет. Он жил среди своих «дальних родичей», самоедов, и неустанно изучал их язык и культуру, но его возмущало их отношение к женщинам, их пьянство, их пища, грубость, мрачность, «своекорыстная» религия и неспособность различать добро и зло: «Иногда мне приходило даже в голову, что светлый инстинкт, невинная простота, добродушие этих так называемых детей природы могли бы во многих отношениях пристыдить европейскую мудрость; но вообще в продолжение моих странствований по пустыням, к крайнему сожалению, я замечал рядом с хорошими чертами характера столько отвратительного, грубо животного, что я не столько любил, сколько жалел их»{315}.

Империя и инородцы

Превращение коренных северян в дикарей совпало с их закатом в качестве ясачных людей. К началу 1800-х годов войны, эпидемии и резкий рост численности чукотских стад привели к переменам миграционных путей дикого северного оленя. В результате этого без средств к существованию оказались многие юкагиры, ламуты, эвенки и коряки{316}. В первой четверги XIX в. тысячи людей умерли от голода, переселились в другие регионы или присоединились к более благополучным сообществам{317}. Между тем общинные ясачные оклады, установленные Ясачной комиссией, оставались неизменными. Как заметил один местный чиновник, «поскольку в некоторых родах немного людей, а в других родах имеется больше, а также из-за перемен в образе жизни и охоты, настоящие способы выплаты ясака стали крайне неравными для ясачных людей, и для некоторых из них — совершенно разорительными»{318}.[39]

Жалобы такого рода, а также отчаянные мольбы о снисхождении, поступавшие от сибирских купцов, игнорировались в столице до тех пор, пока губернатор И.Б. Пестель пользовался благоволением всемогущего графа А.А. Аракчеева{319}. Как только он его потерял, он лишился и своей должности, а в 1816 г. Александр I вернул из ссылки М.М. Сперанского и в 1819 г. отправил его в Сибирь «вынести на месте решение о наиболее подходящих организации и управлении этой удаленной областью»{320}. В бытность свою государственным секретарем молодого царя Сперанский взбудоражил российское «общество», написав проект далеко идущей административной реформы. Реформа не была приведена в действие, а ее автор был смещен, но теперь они были возвращены к жизни во благо многострадальных сибиряков. Обитателям «этой удаленной области» (никто толком не знал, была ли она частью России) предстояло получить то, на что тщетно надеялась столичная молодежь, — новое административное устройство. Страна блудных сынов и «отпрысков природы» должна была превзойти свое отечество. «Научась опытом покоряться Промыслу, — писал Сперанский Аракчееву, — иду в предлежащий мне путь, конечно, не без прискорбия»{321}.

Романтический мир, в котором жил Сперанский и многие его современники, состоял из органических наций, каждая из которых обладала своим собственным духом, своим жизненным циклом и своим уникальным вкладом в целое. Решающий первый шаг состоял в том, чтобы определить, какие группы людей обладают этими качествами и потому могут считаться «историческими нациями». Большинство образованных россиян исходили из того, что их необразованные соотечественники («народ») составляют нацию, по отношению к которой они, интеллигенты, являются либо изгоями, либо передовым отрядом. Более того, благодаря живучести старого «государственного принципа» русские обычно рассматривались как единственная историческая нация Российской империи. А это означало, что, за возможным исключением поляков, все прочие подданные царя должны были в конечном счете стать русскими — незамедлительно, как предлагал «официальный народник» М.П. Погодин, или со временем, как полагал декабрист П.И. Пестель{322}.

Вопрос о незрелых охотниках и собирателях, «к которым само слово “нация” неприменимо», казался ясным. У них «не было национальности», поскольку они «находились на нисшей степени гражданственности» и были «не связаны общим интересом, не подчинены одной, общей, глубоко сознанной идее самостоятельности»{323}. Однако сама их «дикость», казалось, требовала особого законодательного обеспечения, в котором прочие неисторические народы не нуждались. Это вытекало из специфических потребностей налогообложения и христианизации в «северных пустынях», но для законодателя-романтика это было и делом принципа. Вслед за Шеллингом, Фихте и Гердером Сперанский верил, что законы должны отражать духовные и интеллектуальные нужды народа, сформированные национальной историей и традицией{324}. Каждое общество проходит через детство, зрелость и старость, и «законодатель не может и не должен менять этот возраст, но он должен знать его точно и управлять каждым в соответствии с его собственным характером»{325}. Назидательным примером полного расхождения с этим правилом было фиаско колониальной политики Испании — таков, по крайней мере, был довод популярного трактата Доминика де Прадта «Des colonies», который Сперанский прочел вскоре после своего назначения{326}. «Европейцы, — писал де Прадт, — никогда не давали своим колониям ничего, что могло бы… удостоиться чести называться организацией»{327}. Они навязывали своим далеким подданным законы, которые не соответствовали местным условиям, и теперь Испания и Франция расплачиваются за это{328}.

Сперанский был полон решимости избежать подобных ошибок. Вскоре после своего прибытия в Сибирь он выяснил, что сибирские русские отличаются от европейских русских, а сибирские аборигены отличаются ото всех, кого ему доводилось видеть. «Нет ничего отвратительнее дикой природы, — писал он дочери после того, как посмотрел «киргизский» (казахский) праздник в окрестностях Омска, — если в самом деле это есть природа, а не одичавшее ея произведение»{329}. Одно было ясно: сибирскими русскими следовало управлять иначе, чем европейскими русскими, а сибирскими аборигенами — иначе, чем теми и другими.

Однако прежде чем предписывать народу законы, следовало определить «его возраст» и изучить его жизнь и традиции. Для решения этой задачи генерал-губернатор выбрал Гаврилу Степановича Батенькова, уроженца Тобольска, ветерана кампании 1812—1815 годов и реформатора-энтузиаста, который состоял инженером путей сообщения в несуществующем уезде в Сибири. Вместе со Сперанским Батеньков считал, что законодательство Российской империи «не признает ни истории, ни этнографии, ни климатологии и не ищет никаких данных в основание»{330}. В соответствии с этим он отправился изучать факты и за 1819—1820 годы, собрал статистические сведения о коренном населении Сибири. Разделив страну на три климатические зоны — северную, среднюю и южную, — Батеньков обнаружил, что социальные и экономические условия меняются в зависимости от природных условий. На севере «инородцы» составляют 91% населения и занимаются почти исключительно рыболовством и охотой; в средней зоне они составляют 17% и могут вести как сельское хозяйство (в основном татары), так и хозяйство присваивающее (остяки, тунгусы, якуты и юраки); и, наконец, на юге туземцы составляют 26% населения и преимущественно посвящают себя сельскому хозяйству и скотоводству, притом что 20% (по большей части тунгусы) до сих пор ведут жизнь бродячих охотников и рыболовов{331}. Иными словами, три различных географических зоны соответствовали трем различным типам экономического развития (трем «возрастам»). Верный своим принципам («Конституция есть не что иное, как нравы»){332}, Батеньков приступил к описанию этого положения дел в особом проекте, который был переработан Сперанским и в 1822 г. получил для Сибири силу закона как Устав об управлении инородцев. Будучи единственным всеобъемлющим официальным постановлением такого рода, Устав кодифицировал некоторые из существующих взаимоотношений и определил статус коренных обитателей Сибири на последующие сто лет[40].

Во-первых, все сибирские аборигены были формально объявлены инородцдми и «соответственно различным уровням их гражданского образования и настоящего образа жизни» разделены на три категории: «оседлые, то есть живущие в городах и селениях»; «кочевые, занимающие определенные места, по временам года переменяемые» и «бродячие или ловцы, переходящие с одного места на другое»{333}. Оседлые инородцы были в правовом отношении приравнены к русским тех же сословий (в основном к купцам или государственным крестьянам) и должны были иметь те же права и обязанности, за исключением воинской повинности. Кочевники должны были жить как прежде: отдельные роды владели своей территорией, на которую русских не допускали, и платили ясак пушниной, а также земские сборы. Бродячие инородцы были освобождены от всех поборов, кроме ясака, сохраняли свои земли нераздельными и обладали правом беспрепятственного перемещения из одного уезда или губернии в другую{334}. Наконец, чукчи были выделены в особую группу как инородцы «несовершенно зависящие», которые платили дань «по собственному их произволу, как в количестве, так и в качестве»{335}.

Авторы устава не предусмотрели четких инструкций для определения категорий, ограничившись несколькими примерами и предоставив решение местным чиновникам. Предложенные ими критерии были расплывчаты и иногда противоречивы: принадлежность к определенному классу зависела от «главного промысла», «гражданского образования» или «образа жизни» в целом, относительной «простоты» и «особенности» обычаев, трудностей коммуникации, возможности продавать продукцию, наличия денег или даже места проживания, как в случае тех инородцев, которые жили среди русских или работали на них по найму (такие позже были классифицированы как оседлые){336}. Помимо отсутствия достоверной информации — ни Сперанский, ни Батеньков никогда не бывали в Северной Сибири и не видели бродячих инородцев, — причиной тому было желание сделать категории инородцев гибкими и открытыми. Главный принцип состоял в том, что со временем бродячие станут кочевыми, а кочевые рано или поздно осядут и что делом местных чиновников было следить за их прогрессом. Упор делался на «поздно», а не на «рано»: Устав настойчиво предостерегал от спешки и от насильственного перевода инородцев из одной категории в другую{337}. Любопытно, что, несмотря на ожидание постепенного, но неизбежного развития, превращения оседлых инородцев в русских не предусматривалось. Даже те, которые во всех прочих отношениях были равны крестьянам, оставались не подлежащими рекрутской повинности, без указания на то, как эту черту перейти, — и можно ли перейти ее вообще. Скорее всего, это умолчание было данью старым религиозным и новым культурным нормам определения народности, которые иногда дополнялись неопределенным требованием, чтобы у истинного русского в жилах «кипела» русская кровь{338}. В сочетании с отвращением Сперанского к оптовому прозелитизму и с общепризнанным фактом, что многие русские не являются русскими по происхождению, это означало, что русификация должна происходить путем индивидуального обучения и обращения, а также, возможно, через смешанные браки. Термин «инородец» не был определен в правовом отношении: Устав применялся ко всем «инородным племенам, именуемым поныне ясачными»{339}, включая тех, кто не должен был платить ясак, и, судя по всему, тех, кто говорил только по-русски и сам себя считал русским и христианином. Слово «ясак» перестало употребляться.

Охотники, собиратели и оленеводы Заполярья были бесспорными инородцами и принадлежали либо к «кочевой», либо к «бродячей» категории{340}. Важнейшим принципом северной администрации было непрямое правление при минимальном вмешательстве со стороны русских. Каждое стойбище или улус, включающий пятнадцать и более семейств, должны были иметь постоянное название и свое собственное родовое управление, в которое входил выборный или наследственный староста, а в кочевых родах — еще и два помощника. Группы меньшей величины присоединялись к соседнему родовому управлению, причем влиятельным членам рода, не входившим в управление, не дозволялось использовать свое влияние (это значило, что даже в теории — что довольно удивительно, принимая во внимание взгляды Сперанского и Батенькова, — официальные роды не обязательно должны были совпадать с реальными родовыми общинами, а родовое управление не обязано было воспроизводить существующую статусную иерархию){341}. Среди бродячих инородцев родовые управления, состоящие из одного человека, были единственными официальными административными органами; у кочевников существовали «инородные управы», которые отвечали за несколько соседних родов и состояли из главного старосты, двух помощников и, где это было возможно, постоянного писаря. Наиболее образованные, многочисленные и обладающие централизованной структурой народы, из которых были особо названы лишь забайкальские буряты, должны были иметь Степную думу, которая бы представляла весь народ перед лицом губернской администрации{342}.[41] Старосты назначались местными российскими чиновниками, но управлять они должны были в соответствии с традиционными «степными законами и обычаями». Законы эти следовало собрать, кодифицировать, очистить от всего «дикого и жестокого» и опубликовать на русском и, если возможно, на туземном языке{343}.[42] Инородцы подлежали русскому суду только за тяжкие преступления, такие как мятеж, преднамеренное убийство, грабеж, изнасилование, подделка денег, а также расхищение казенного или общественного имущества{344}. Все прочие дела считались гражданскими и относились к племенной юрисдикции{345}.

Помимо поддержания внутреннего порядка и передачи сородичам распоряжений верховной власти, старосты несли ответственность за распределение, сбор и доставку дани и земских сборов, причем каждый род считался «одним нераздельным лицом»{346}. Российские чиновники должны были, насколько возможно, содействовать им в выполнении этих задач, принимая оплату на ярмарках или посылая специальных представителей в отдаленные стойбища. Устав настаивал на обязательной выдаче расписок и даже предлагал специальные символы, которые могли бы использовать неграмотные инородцы. Контакты между русскими и туземными администраторами должны были сводиться к минимуму, и чем меньше подвод или саней использовали приезжие чиновники, тем лучше; бродячих инородцев не следовало навещать более одного раза в год. Российским чиновникам запрещалось торговать с инородцами вверенных им губерний, а выезды сборщиков дани допускались лишь в тех случаях, если старейшинам трудно было самим приехать в правление или если недоимки превышали дань за два года{347}.

Купцам, с другой стороны, предоставлялась значительная свобода действий. Кроме горячительных напитков, все необходимые инородцам товары можно было продавать им в любое время и без каких-либо ограничений, предпочтительно на ярмарках{348}. (Внешняя торговля исключалась: в 1820 г. прибыльная тихоокеанская коммерция была запрещена под давлением Русско-американской компании и кяхтинского купечества{349}). Местная полиция должна была пресекать всевозможные злоупотребления, в том числе свои собственные{350}. Как писал Сперанский перед публикацией Устава,

в Сибири относительно торговой с инородцами существовали до 1819 года две системы. Одну из них можно назвать запретительною, другую свободною. Запретительную систему вводили и при удобных случаях старались укоренить разные чиновники полицейского управления. Системы свободной всегда просили… купечество, вообще промышленники, и сами инородцы. Полиция представляла, что торговцы и промышленники обманывают инородцев, пользуясь их незнанием цены…; что инородцы не умеют защищаться против притеснений частных людей; что при свободе торговли нельзя усмотреть, соблюдается ли определенное в законе запрещение ввозить к инородцам горячие напитки, нельзя ожидать, чтоб инородцы платили в казну ясак исправно, зверями окладными и лучшей доброты, и наконец нельзя продавать инородцам хлеб с выгодою для казны….Против сих предлогов местной полиции торговцы и промышленники представляли, что ограничения в торговле с инородцами могли быть допускаемы прежде, но не ныне, когда число торгующих уже не малое и следовательно есть соревнование; что причины, побуждающие чиновников полицейских настоять о запрещении, суть выгоды не казенные, но их собственные…; и что наконец установленная сими чиновниками выдача билетов частным лицам на проезд в кочевья инородческие для торговли есть не что иное, как собственный их корыстолюбивый расчет. Инородцы с своей стороны жаловались на разорения, торговлею чиновников им причиняемые, жаловались на продажу непомерными ценами вещей необходимых, на несправедливость донесения полиции относительно платежа ясака и проч.{351}

Сперанский не доверял ни одной из сторон, но питал безграничную веру в свободный рынок, который «всякое влияние местного Начальства делает излишним и бесполезным»{352}. Единственной обязанностью, возложенной на полицию, было удостовериться, «чтоб движение торговли и мены… было совершенно свободно; чтоб стечение покупщиков было сколь возможно более; чтоб взнос податей не был вынуждаем при самом начале ярмарки»{353}. На случай, если свободный рынок или охотничья удача покинут инородцев, имелись государственные магазины, чьей функцией было держать цены на минимальном уровне и обеспечивать экстренные запасы хлеба, соли, пороха и дроби{354}. Наконец, инородцам предоставлялось право полной свободы вероисповедания. Православному духовенству предлагалось распространять христианство «одними лишь убеждениями без малейших принуждений» и не преследовать тех туземных христиан, которые «окажутся по невежеству в упущении церковных обрядов»{355}.

Важнейшей чертой этого документа было особое внимание к постепенному и добровольному характеру перемен. Авторы ожидали прогресса и просвещения в различных сферах, но их целью как законодателей было соблюсти верность «возрасту», в котором они застали туземные народы. Все насильственные нарушения естественного равновесия рассматривались как непродуктивные, причем введение свободной торговли, очевидно, воспринималось как возвращение к естественному состоянию. Для народов, охваченных действием Устава, это означало практически полную культурную и административную автономию: православное духовенство, которое должно было обеспечить их будущее спасение, и местные государственные чиновники, перед которыми несли ответственность туземные старосты, получили наставления ограничиваться самым общим руководством и воздерживаться от вмешательства в дела рода.

Прежде чем начать выполнять свои обязанности, местные государственные чиновники должны были выполнить основные требования Устава. Самая большая трудность состояла в том, чтобы решить, к какой категории принадлежит та или иная группа коренного населения. Большинство инородцев крайне отрицательно относились к повышению своего статуса и часто не соглашались с тем, как Батеньков и Сперанский определяли степень их «отсталости». «Оседлые» группы, в частности, шумно протестовали против перевода в ранг налогоплательщиков и писали на этот счет бесчисленные жалобы{356}. Обдорские ханты очень взволновались, обнаружив, что, как «кочевники», они должны платить земские сборы, в то время как их «бродячие» соседи-самоеды и прочие оленеводы будут освобождены от этой обязанности. Тобольский губернатор Д.Н. Бантыш-Каменский прибыл в Обдорск, велел приостановить сбор налогов и рекомендовал перевести обдорских хантов в разряд «бродячих». Петербург имел основания сомневаться в мудрости решения разделить «остяков» на разные категории и, столкнувшись с выбором между сохранением мира и получением незначительного дохода, сделал выбор в пользу первого: в 1827 г. все ханты, манси и ненцы бассейна Северной Оби стали «бродячими»{357}.

Не все финансовые проблемы можно было разрешить с такой легкостью. Присвоение значительной группе инородцев полукрестьянского статуса означало возрастание доходов государственной казны к невыгоде Кабинета императора, который был единственным получателем ясака. Устав хранил молчание на этот счет, и местным чиновникам приходилось гадать, сумеет ли Кабинет смириться с этой потерей или потребует ее полного возмещения за счет оставшихся ясачных людей, новых крестьян или и тех и других. В 1824 г. А.С. Лавинский, генерал-губернатор Восточной Сибири, будучи не в состоянии далее откладывать решение и беспокоясь о «государственном интересе» (и, по-видимому, о своей должности), приказал оседлым инородцам вдобавок к новым налогам платить ясак. Вскоре после этого он признал, что «мера, как крайне обременительная для инородцев, не может быть приведена в действие», и обратился к правительству за помощью. В конце концов императорским указом от 1827 г. было объявлено, что оседлые инородцы действительно освобождаются от уплаты ясака, но что оброчная часть их налогов должна быть передана Кабинету{358}.

Указ решил проблему Лавинского, но не обеспечил большего дохода. Объем ясака резко снизился; «роды» отказывались функционировать как постоянные административные единицы; новые крестьяне были не способны платить налоги; а кочевники из страха быть переведенными в следующий «возраст» либо предпочитали продавать свою пушнину частным торговцам, либо настаивали на уплате ясака пушниной, а не деньгами{359}. В 1827 г. в Сибирь были посланы две ясачные комиссии. Известные под общим названием Второй ясачной комиссии, они провели почти восемь лет за подсчетом инородцев, выяснением их статуса и установлением новых норм дани — в духе Устава об управлении инородцев. Будучи скованы этим законом, они не могли сделать того единственного, чего желали все заинтересованные стороны, — отменить категорию оседлых. Тем не менее комиссии простили все недоимки, накопившиеся до 1832 г., разрешили некоторым группам оставаться кочевыми «дотоле, пока их положение достаточно не улучшится, чтобы сделать возможным для них уплату крестьянских повинностей» и позволили некоторым другим в течение десяти лет платить только две трети налогов{360}.

Что касается будущих «малых народов Севера», то все они — за исключением нескольких групп эвенков — были классифицированы как бродячие инородцы и объявлены освобожденными от налогов. В остальном их отношения с администрацией мало изменились: нормы ясака были повышены в два или даже в три раза, но это повышение было сведено на нет установлением более реалистичных расценок на пушнину. Методы сбора ясака также оставались прежними: незадолго до наступления времени уплаты староста просил грамотного казака записать число принесенных шкурок, после чего оба отправлялись в город, чтобы вручить их местным властям (обычно окружному управлению) для оценки. Процесс оценки был разным в разных местах, но так или иначе оставался тайной для казенных чиновников, которые продолжали жаловаться на дефицит и на снижение качества шкурок{361}. Иногда, в соответствии с Уставом, дань выплачивалась на ярмарках. Андрей Аргентов, миссионер из Нижнеколымска, посетивший Анюй в 1843 г., описывал эту процедуру таким образом:

Одевшись в лучшее платье свое, с кортиками на нарядных поясах, чинно являются к исправнику старшины и старосты инородческие [эвенкские и юкагирские]. Объясняют, сами стоя на ногах, что: год был плохой. Свинца у них не хватило, пороху недостало и они в неупромыслице. Тот и этот ушли в Гижигинскую сторону, третий год не кажут глаз, государево не присылают; а сей и оный прохворали.

Человеколюбивый исправник очень жалеет о горе, но требует однако же подушный оклад.

— Не можно ли деньгами принять, ваше благородие?

Уважая представление горных дипломатов, исправник соглашается на просьбу, получает кредитками безнедоимочно и выдает квитанции. Отдарков этим людям не полагается [в отличие от чукчей. — Ю.С.], но чаем угощают их и, кажется, со всеми принадлежностями, приличными случаю{362}.

Не менее трудновыполнимой была задача создания новых органов туземного самоуправления. В 1865 г. члены Томского губернского правления заглянули в многотомную документацию, относящуюся к этому вопросу, и постановили: «настоящую переписку, безрезультатно тянувшуюся сорок лет, обременительную для должностных лиц и совершенно бесполезную для инородцев, прекратить и… начать дело снова»{363}.

Г.С. Батеньков — человек, который запустил весь этот механизм в действие, — провел половину этих сорока лет в одиночном заключении за участие в движении декабристов. Вместе с ним попал под следствие, а позже был повешен лидер заговора, Павел Иванович Пестель. Сын генерал-губернатора Сибири, Пестель затронул вопрос о судьбе коренных сибиряков в своем проекте российской конституции. В целом соглашаясь с Батеньковым и Сперанским (он почти наверняка читал Устав){364}, Пестель был гораздо более резок в выражении их общей позиции. Все народы, писал он, могут быть разделены на две категории: те, которые имеют право на независимое существование, и те, которые такового не имеют{365}. Статус различных наций определяется историей, традицией и степенью могущества и цивилизации. Жители Сибири, например, «никогда не пользовались и никогда пользоваться не могут самостоятельной независимостью и всегда принадлежали… какому-нибудь сильному Государству… А по сему и подлежат все они… на веки отречься от права отдельной Народности»{366}. Со временем все такие народы должны будут слиться «в одну общую массу… так чтобы обитатели целого пространства Российского Государства все были Русские»{367}, но до поры до времени «Временное Верховное Правление» должно будет уделять «глубокое внимание» кочевым народам (разделенным, как в Уставе, на два класса):

Они суть люди полудикие, а некоторые даже и совсем дикие. Люди не знающие собственной своей пользы; в невежестве и уничижении обретающиеся; а следовательно по одному уже долгу христианскому надлежит заботиться об улучшении их положения; тем еще более, когда к сей причине присоединяется еще и то обстоятельство, что они в нашем Государстве, в нашем отечестве обитают. А потому да сделаются они нашими братьями и да перестанут коснеть в жалостном своем положении{368}.

Единственным способом достижения этой цели для кочевников и бродячих инородцев было сделаться оседлыми и заняться сельским хозяйством. Средства, предложенные Пестелем, — создание туземных административных единиц, миссий и хлебных запасов{369}, — не очень сильно отличались от положений Устава. Главным различием между двумя документами были приверженность Сперанского и Батенькова принципу постепенности и их вера, что рано или поздно история сама приведет коренные народы к объединению с русскими{370}.

Часть 2.

ПОДОПЕЧНЫЕ

Глава 4.

УГНЕТЕННЫЕ

От сострадания сжимаются сердца.

Ах, добродетель! Жалко храбреца!

Томас Дэй. Умирающий негр[43]

Инородцы как соседи и данники как должники

К концу 1850-х годов Российская империя приумножила число своих бродячих подданных, присоединив бывшие китайские владения по Амуру и Уссури. Более того, официально Российская империя присоединила земли по Амуру и Уссури именно потому, что на них проживала часть ее бродячих подданных. Согласно А.Ф. Миддендорфу, который возглавлял экспедицию Академии наук в Сибирь в 1842—1845 гг., многие тунгусы, жившие по ту сторону русско-китайской границы, платили дань русским казакам, что делало их де-факто российскими подданными, а их охотничьи угодья — де-факто российской территорией{371}. Это известие было радостно встречено генерал-губернатором Восточной Сибири И.И. Муравьевым, которого беспокоило проникновение англичан в Восточную Азию, капитаном императорского флота И.Г. Невельским, который стремился доказать, что устье Амура судоходно, иркутскими купцами, которые жаждали получить свою долю при разделе Китая, и всеми теми российскими патриотами — от великого князя Константина Николаевича до ссыльных подопечных Муравьева, — которые мечтали о превращении России в азиатскую сверхдержаву. Амур должен был стать для России новым Эльдорадо, хлебной житницей и удобным выходом к Тихому океану, а коренные жители Приамурья (всего около 15 600, включая 11 700 охотников и собирателей)[44] должны были обеспечить юридическое обоснование и Бремя Белого Человека{372}. Более или менее полномочный посол российского империализма на Амуре, И.Г. Невельской, записал как символически значимую свою произнесенную перед небольшой группой нивхов-рыбаков и маньчжуров-торговцев речь об исторических правах России на Амур. Он использовал присутствие тунгусских переселенцев на Сахалине как доказательство постоянного присутствия на острове «подданных России» и всячески старался «внушить» инородцам «понятие о праве и старшинстве»{373}.

Впрочем, как только аннексия свершилась, значение местных инородцев сократилось вплоть до полной незаметности. Даже Ричард Маак, чьи «Путешествия по Амуру» содержат детальные и сочувственные описания коренного населения, называл вновь приобретенные земли «почти полностью пустыми», когда речь шла об имперской экономике и администрации{374}. Чтобы приамурские территории могли считаться землей обетованной, им надо было быть девственными сегодня и русскими завтра. Сразу после перехода левобережья Амура к России был создан специальный Амурский казачий полк, на эти земли переселили большие группы ссыльных, и тысячи крестьян получили там государственные земли, правительственные ссуды и отсрочки от налогообложения и военной службы. Десятью годами позже на Амуре было втрое больше русских, чем «амурских народов»{375}. В то время как крестьянское «переселение» (и поддерживаемое государством, и нелегальное) неуклонно ширилось, «дальневосточные» охотники и собиратели были слишком малочисленны, чтобы фигурировать в разнообразных проектах поземельного устройства, и обычно считались слишком «бродячими», чтобы нуждаться в земле{376}. В результате многие из них были вытеснены из мест традиционного обитания, умерли от оспы или пересекли государственную границу{377}. Даже лозунг «желтой угрозы», популярный на рубеже столетий, относился не к коренному населению Приамурья, а к китайцам и корейцам{378}.[45]

За пределами Приамурья усилия Российского государства в деле модернизации, колонизации и экспансии были гораздо менее заметны бродячему населению. Зона новых поселений не достигала шестидесятой параллели, а Переселенческое управление определяло девять десятых Сибири как «совершенно необитаемые и малоисследованные местности»{379}. На пике миграционного периода, в 1897—1911 гг., русское население Якутии сократилось с 30 007 до 18 035 (приблизительно до 7% от общего населения губернии){380}. Вести сельское хозяйство было по большей части невозможно; поставки пушнины продолжали снижаться; а после продажи Аляски в 1867 г. регион в значительной степени утратил свое стратегическое и коммерческое значение. Управление большинством заполярных областей было сопряжено со значительными трудностями. Неуклонно убывающая дань пушниной оставалась собственностью императорского дома, а налоги, собранные в государственную казну, не могли покрыть расходов на содержание местных священников, казаков и чиновников. Выплата жалованья служащим была единственной формой государственных инвестиций, и, будучи предоставлены сами себе, русские и коренные обитатели вступили на путь взаимной адаптации.

Русские «старожилы» Арктического побережья — записанные как крестьяне, мещане, казаки или купцы — были преимущественно охотниками, рыболовами и мелкими торговцами. В зависимости от места жительства они переняли юкагирские, угорские, корякские или якутские методы хозяйствования, орудия труда, пищу, одежду, духов и шаманов. Многие каждую весну голодали, а некоторые вспоминали Ермака как чужеземного захватчика. Многие говорили на местных языках, а некоторые не говорили по-русски{381}. Не все «старожилы» считали себя русскими, и не все путешественники признавали их таковыми. В ходе переписи 1897 г. члены якутоговорящего усть-оленекского рода на вопрос об их народности ответили: «крестьяне». Очевидно, их принадлежность к крестьянскому сословию и форма налогообложения были их единственным отличием от соседей (соседи между тем считали их якутским родом с особыми колдовскими способностями){382}. Один русский налогоплательщик из Нижнеколымска подал в местное правление прошение, чтобы ему позволили стать чукчей. С его точки зрения, вся разница состояла в числе и качестве поборов{383}. В некоторых областях Западной Сибири термин «ясачный человек» стал обозначать любого охотника{384}, а большинство членов старожильских общин на северо-востоке называли себя по месту жительства: «марковцы», «гижигинцы» и т.п. Среди них были налогоплательщики различных разрядов, а также бывшие юкагиры или коряки, которые по-прежнему записывались как инородцы, но стали полноценными «марковцами» или «гижигинцами». На Камчатке термин «камчадал», в прошлом использовавшийся для обозначения коренных жителей — ительменов, теперь применялся ко всем обитателям полуострова, занимавшимся ловчими промыслами. Правовой статус и родственные связи оставались важными для самоидентификации внутри группы, но для внешнего мира все они были «камчадалами»{385}. Внешний мир состоял преимущественно из «русских» — в первую очередь чиновников, купцов, священников и ссыльных — и соседних кочевников или «бродячих» народов, которых старожилы считали не инородцами вообще (некоторые из старожилов сами были инородцами, т.е. данниками), но чукчами, тунгусами и так далее[46]. Кое-где в низовьях Енисея коренные жители-мужчины откликались на обращение «Василий Иванович»{386}.

Наиболее важной связью между этими тремя группами была торговля, в которой старожилы служили посредниками между русским миром городов и деревень и кочевым миром тайги и тундры. Способы осуществления сделок мало изменились по сравнению с практикой XVIII в. Торговцы из числа старожилов (в большей или меньшей степени почти все старожилы были торговцами) приобретали спиртное, табак, чай, муку, боеприпасы, одежду, иглы, бусы, топоры, котелки, ножи и другие товары у заезжих купцов из Иркутска, Енисейска, Тобольска или Архангельска. Затем они приезжали в стойбища туземцев, ждали прибытия кочевников в своих поселениях или посещали регулярно проводившиеся ярмарки — например, в Олекминске, Анюе или Обдорске. У каждого торговца были свои туземные «друзья», которые были обязаны поставлять ему всю свою продукцию (в основном пушнину, рыбу, бивни мамонта и шкуры северного оленя), а в остальное время полагались на его кредит{387}. Согласно Кастрену, например, на Обдорской ярмарке «толпы сынов и дщерей тундр… казались праздными посетителями рынка, потому что не приносили на него никакого товару. Но мне говорили, что под оттопырившимися шубами скрывались черные и бурые лисицы и кое-что еще. Товар этот показывался, однако ж, не каждому, продавец пробирался тайком к какому-нибудь приятелю и тут после надлежащего угощения показывал ему свои богатства»{388}.

Надлежащим угощением была водка, без которой не могла состояться ни одна коммерческая сделка, — как из-за страстных настояний звероловов, так и из-за трезвого расчета купцов. Торговля спиртным теоретически была незаконной, но практически — повсеместной, и даже Иннокентию Толмачеву, главе официальной экспедиции Академии наук на Чукотку, якутский губернатор посоветовал взять с собой запас алкоголя: без этого, как выразился губернатор, члены экспедиции «не смогут путешествовать среди чукчей»{389}. Согласно И.С. Полякову, обычная процедура торговли в низовьях Оби выглядела так: «дайте сначала остякам по чашке водки хорошей — даром; первую бутылку — за 1 рубль; две вторые, наполовину с водой, — по полтора рубля за каждую; следующие три бутылки чистой воды по два рубля, и остяки уйдут совершенно пьяные»{390}.

Сам обмен часто производился за закрытыми дверями, в доме купца или в юрте охотника. «Является к продавцу остяк со шкурками, уговаривается о цене каждой и раскладывает десяток их на полу юрты; покупщик кладет на каждую шкурку условленную плату; остяк собирает деньги, а покупщик — шкурки. Когда продажа всех шкурок остяком кончена, начинается тем же способом покупка товаров продавца»{391}.

Обычно все товары обменивались напрямую, но постепенно все больше и больше охотников оказывались вовлеченными в денежные отношения. Из-за различий между ценами, установленными государством, и ценами, которые назначали купцы, инородцам было выгоднее продавать свою пушнину, рыбу или рабочую силу купцам, а затем платить дань в денежном исчислении (с ростом широкомасштабного рыболовства на Севере становилось больше денег){392}. Впрочем, сбыт товаров по определенной цене был большой редкостью. Практически все туземные охотники, рыболовы и оленеводы были в долгу у торговцев, так что каждая сделка представляла собой выплату долга, новую ссуду или часть отношений найма{393}. Например, старожилы деревни Шеркалинское владели рабочей силой всех туземцев, живущих между Кондинском и Березовом в низовьях Оби. В обмен на обеспечение своих «друзей» продуктами, одеждой, орудиями труда и оружием (а также на уплату их дани) они имели исключительное право на всю их продукцию и арендовали большую часть их рыболовных угодий{394}.[47] На Енисее некий Кобачев официально просил правительство легализовать подобную ситуацию и предоставить ему исключительные права на весь Туруханский регион{395}.

Проводившиеся государством антимонопольные меры не помогали. Согласно В.К. Бражникову, заведующему рыбными промыслами Приамурского управления государственными имуществами,

приходится гиляку волей-неволей, чтобы прокормить семью и собак, идти к знакомому промышленнику забирать у него в долг товары, негодные, втридорога, тогда как рядом в лавке можно бы купить и лучше и значительно дешевле; но ведь кто же кроме рыбопромышленника будет принимать в расплату рыбу, да еще верить в долг гиляку, живущему за несколько десятков верст? Промышленник же очень рад заранее обеспечить себя рыбой; дает сколько нужно, да еще и водкой поит, чтобы только гиляк не пошел к конкуренту{396}.

Хотя и казавшиеся довольно сонными по сравнению с быстро меняющимся Югом, заполярные регионы Российской империи не были полностью изолированы от новых тенденций экономического и политического развития. Бродячие инородцы сдавали свои рыболовные угодья в аренду крупным судовладельцам; уступали свои охотничьи угодья на Лене, Енисее и Байкале золотоискателям; меняли маршруты своих кочевок, чтобы обойти стороной новые поселения{397}. Там, куда российские подданные не могли или не хотели добраться, было кому занять их место. Разрастающееся китайское население Северной Маньчжурии доминировало в торговле на Амуре, американские китобои и торговцы стали важнейшими торговыми партнерами чукчей, а итогом Портсмутского мирного договора 1905 г. стал переход Южного Сахалина к Японии и фактический контроль японцев над рыболовством в Охотском море{398}.

Не все перемены вызывались действиями русских и их конкурентов из великих держав. На северо-западе большие стада ненецких оленеводов оказались во владении коми, на северо-востоке многие тунгусы и юкагиры перешли на якутский язык, а на Таймырском полуострове российские чиновники обособили четыре говорящих по-якутски тунгусских рода в особый народ — долган (само это население сохраняло родовую самоидентификацию и не имело общего самоназвания){399}.[48] Но, как и прежде, наиболее глубокие экономические и социальные последствия вызывало внешнее влияние. Болезни, внедрение новых технологий, уничтожение лесов, истребление животных и административное давление вынуждали большие массы людей мигрировать в новые районы или модифицировать свою хозяйственную деятельность{400}. Некоторых ясачных людей переселили насильственно, чтобы они обслуживали почтовые тракты; некоторым таежным охотникам пришлось перейти к оленеводству; некоторые собиратели вынуждены были стать ямщиками, проводниками или торговцами; а от некоторых традиционных методов рыболовства и охоты пришлось отказаться, поскольку российские чиновники считали их варварскими{401}. В той или иной мере все бывшие «иноземцы» освоили новые умения и приобрели новые жилища, орудия труда и одежду. Социальный статус все в большей степени ассоциировался с обладанием привозными промышленными товарами; охотничья удача зависела от доступности огнестрельного оружия (равно как от помощи иконы Николая Чудотворца); а русская медицина славилась колдовской силой{402}. («Русский бог сильнее гиляцкого, значит, и русский шаман сильнее гиляцкого», — говорили Штернбергу его друзья-гиляки о врачах{403}.)

Миграции, эпидемии и новые хозяйственные занятия влияли на величину и состав туземных сообществ. Зараженных сифилисом коряков избегали и считали неприемлемыми партнерами для брачных союзов; угорские общины начали принимать русских, а некоторые тунгусские охотничьи отряды могли включать членов разных родов{404}. Фиктивные родовые группы, учрежденные российскими властями в фискальных целях, могли стать реальностью, поскольку их члены сообща платили дань, строили дороги и доставляли почту. Увешанные медалями «князцы», поддерживаемые администрацией и осмеиваемые путешественниками, предпочитавшими «неиспорченных» туземцев, могли успешно использовать связи с русскими в политических целях{405}. Знание русского языка могло стать важным критерием компетентности в сфере обычного права, а обращение к российской полиции — важным фактором в решении местных споров{406}.

Когда правительство побуждало инородцев сохранять владение своими землями, понятие земли и характер владения могли интерпретироваться по-разному, но окончательное решение выносило правительство, и некоторые таежные сообщества считались с этим. На Амуре, к примеру, большие нанайские роды начали ставить специальные знаки, чтобы обозначить «свои земли» в районах, где до 1880-х годов мог охотиться кто угодно{407}. Более значимой (но реже обсуждавшейся) правительственной политикой было предоставление прав и обязанностей «инородца» лишь половине коренного населения. В то время как российские путешественники ужасались униженному положению женщины в туземных сообществах, имперская данническая система продолжала углублять неравноправие. Дань платили только мужчины, поэтому для Российского государства юридически существовали только мужчины: если убивали туземного мужчину и туземную женщину, администрацию прежде всего беспокоило первое{408}. Даже в тех регионах, где женщины работали по найму (на засолке рыбы, дублении кож или в проституции) или где под влиянием миссионеров девочек отдавали в школу, ничто не могло сравниться с универсальной и свято исполнявшейся обязанностью платить дань.

Перемены в сфере торговли были наиболее заметными для сторонних наблюдателей. Как подчеркивал И.М. Ядринцев, величайший защитник «прав инородцев», «инородец… искусился… Прежние воззрения изменились, старая честность и доверие исчезли… Племена, обладавшие свойствами непосредственной, безукоризненной нравственности, потеряли свою детскую чистоту и явились ныне деморализованными»{409}.

Многие коренные северяне действительно приспособились к новым условиям торговли и изменили традиционные формы обмена. Пастухи-оленевода часто отказывались показывать свои стада русским. (По наблюдению П. Третьякова, авамские самоеда (нганасаны) были ужасающими «скрягами» по отношению к русским, но не по отношению друг к другу{410}.) Некоторые охотники стали брать в кредит у чужих «друзей», и одна группа удэгейцев якобы «старалась набрать в кредит как можно больше, в расчете, что кредитор, опасаясь совсем потерять долг, согласится на уступки и сделает скидку»{411}. Порой такая тактика оказывалась успешной, и, согласно И. Гондатга, «некоторые из торговцев и промышленников, видя, что промыслы все более и более падают, что инородцы стали обманывать не хуже, чем их прежде обманывали, готовы были прекратить все торговые сношения с ними и заняться только рыбопромышленностью, но боязнь окончательно потерять тогда все долги удерживает их от этого и заставляет… продолжать оставаться опекунами над местным населением»{412}.

Некоторые коренные жители Севера действительно могли диктовать свои условия русским торговцам и путешественникам. Коряки, например, часто были единственными поставщиками продуктов и транспортных средств для путешественников на Камчатку, и многие из них так искусно пользовались этой монополией, что Питер Добелл назвал их «вероломными мошенниками», «злодеями» и «самыми жадными варварами, которых я когда-либо видел»{413}. «Действительно… они всегда прикидываются голодными, чтобы обмануть путешественников и вынудить их платить по самой дорогой цене. Стоит кому-нибудь возразить против их условий, как они ссорятся с ним и даже бьют или режут его своими ножами, если он будет безоружным и не способным защитить себя»{414}. Другие присоединялись к уже сложившимся торговым маршрутам или налаживали собственные прибыльные торговые сети, как те тунгусы, которые оказались вовлеченными в торговлю между Аяном и Якутском (доставляя товары с иностранных судов в Якутск), или те, которые ездили из Аяна в Уду, чтобы продавать свою пушнину даурам{415}. Наконец, появились предприниматели, которые покупали товары у русских и перепродавали их с наценкой своим сородичам{416}.

И все же никто не достиг столь впечатляющих успехов в деловых отношениях с внешним миром, как чукчи. Основываясь на Уставе об управлении инородцев, Свод законов Российской империи 1857 г. определял их как «инородцев несовершенно зависящих», которые «платят ясак по собственному их произволу, как в количестве, так и в качестве»{417}, и хотя из последующих изданий Свода законов эта категория была исключена, чукчи оставались полностью независимыми. Русское присутствие на Чукотке было минимальным, и все попытки организовать чукчей в административные единицы и заставить платить дань закончились провалом. В 1860-е годы барон Майдель, чиновник с Колымы «с чрезвычайными полномочиями», воспользовался заинтересованностью чукчей в Анюйской ярмарочной торговле и запретил «чукотские подарки», т.е. товары, которые давали чукчам в обмен на ясак. Ясак превратился из предмета торговли в налог на право торговать: чукчи, которые не приезжали на ярмарку, ничего не платили. Кроме того, Майдель ввел должность «верховного вождя всех чукоч», которого иногда называли чукотским царем, и попытался поднять авторитет «князьцов» (родовых вождей){418}. Эти реформы, которые предпринимались «в старании привести их [чукчей] к присяге на верноподданство»{419}, не пережили своего инициатора. Родовые кланы существовали только на бумаге, а «князыды» были влиятельными владельцами оленьих табунов и могли легко лишиться своих оленей, а вместе с ними — и влияния, и «сородичей». Один из них рассказывал В.Г. Богоразу: «Я теперь тоён [вождь] и имею этот кортик и пачку бумаг как знаки моего достоинства. Но куда же девался мой род? Я не могу отыскать никого»{420}. Наследник чукотского престола унаследовал малиновый кафтан и медали своего отца, но не унаследовал его авторитет, так что преемники Майделя отказались от использования титула и забыли о претенденте. К 1910 г. местные чиновники заключили, что «чукчи не образуют общин и не имеют начальников, и все попытки русской администрации создать у них старшин и старост кончались неудачей»{421}.

Отсутствие общин и начальников означало отсутствие дани. После продажи Аляски американские суда стали частыми гостями на побережье Чукотки, и чукчи начали терять интерес к более дорогим российским изделиям. В обмен на китовый ус, оленьи кожи и моржовые клыки американские торговцы привозили ром, порох, винчестеры, муку, галеты, сахар, черную патоку, бусы, скобяные товары и ножевые изделия{422}. Кроме брикетов чая и крепкого «черкасского» табака, немногие российские товары (значительная часть которых была американским импортом, поступавшим через Владивосток) оказались конкурентоспособными на новом рынке. Тем временем шкурки пушных зверей из Америки, которые раньше поставляли на Колыму торговцы-чукчи, теперь отправлялись с Аляски в континентальную часть Соединенных Штатов. В результате требовалось все больше и больше товаров, чтобы привлечь чукчей с побережья на колымские ярмарки{423}. В 1892 г. Владимир Иохельсон стал свидетелем такой сцены на Анюйской ярмарке:

Десяток или около того чукчей из разных местностей пришли в палатку чиновника, и в присутствии уездного начальника казаки встретили их чаем, сахаром и печеньем. После того, как начальник при посредстве толмача произнес приличествующую случаю речь, сводящуюся к тому, что царь любит чукчей и посыпает им подарки, каждый из туземцев сделал небольшой даннический взнос рыжей или полярной лисицей. Затем императорские подарки были подвергнуты осмотру, и к ним выпросили добавки, которые по большей части пожертвовал начальник, очень желавший выпроводить своих докучливых гостей. Результаты этого обмена были весьма благоприятны для чукчей. Они получили подарки, по стоимости намного превосходившие выплаченную ими дань; тем временем шкуры были торжественно маркированы официальным клеймом и препровождены в Санкт-Петербург как знак покорности чукчей{424}.

Никто ничего не говорил о «произвольной» дани или верховных вождях — да и вообще между русскими и их «несовершенно зависящими подданными» велось мало разговоров. Чукчи никогда много не говорили по-русски, а к началу XX в., особенно после того как чукчи начали работать на американских китобойных судах, языком международного общения на западе Чукотки стал английский{425}. В 1902 г. Северо-Восточное Сибирское общество полковника Вонлярлярского получило исключительное право добычи полезных ископаемых на Чукотке. Большинство акций новой компании принадлежало американским торговцам, и вскоре их лавки распространились по всему полуострову{426}. Маршруты чукотских торговцев стали короче, часто не достигая русских поселений на Колыме, и некоторые торговые агенты-эскимосы сосредоточили в своих руках значительные средства{427}. Чукчи оставались столь «несовершенно зависящими» и столь «загадочными», что многие русские считали их военной угрозой. Как сообщал подполковник Козик, «в 1877 году в Петропавловске ходили слухи, что чукчи воюют между собою и приближаются к Камчатке, что они хорошо вооружены ружьями и даже есть пушки, всем этим их снабжают американские китобои»{428}.

Семью годами позже чукчи обвинили торговца из Нижнеколымска в мошенничестве и конфисковали его товары. Обиженный торговец пригрозил чукчам карательным походом правительственных войск. Когда об инциденте стало известно властям, торговца посадили в тюрьму, а колымский уездный исправник потребовал «немедленно внушить всему русскому населению Нижнеколымской части, чтобы они отнюдь ни чем не раздражали чукоч, под страхом, в противном случае, ответственности по суду военному». В том случае, если это заявление не покажется чукчам удовлетворительным, исправник выразил желание лично встретиться с их «князьцами»{429}.

Удаленные от важнейших центров русского влияния и неуловимые на своем малодоступном полуострове, чукчи находились на особом положении. Большинство других бродячих инородцев были «совершенно зависимыми», и если не игнорировались полностью, то редко воспринимались как источник опасности или дохода. Хотя случайные гости из Центральной России порой жалели или хвалили их, бродячие инородцы оставались особой категорией подданных и — за исключением вооруженных чукчей и нескольких преуспевающих торговцев — занимали низшие ступени общественной иерархии[49]. В старожильческом поселке или приграничном городке инородец, часто пьяный и растерянный, был легкой добычей шутников или бросающихся камнями мальчишек. Многие коренные северяне смотрели на каждого русского как на начальника и поступали соответствующим образом; большинство туземных старшин считали русских писарей вышестоящими лищми и выполняли их приказы{430}.

Для большинства коренных жителей Севера адаптация к меняющимся хозяйственным условиям происходила недостаточно быстро. На Оби и Амуре в особенности они беспомощно наблюдали за тем, как истреблялась рыба и сдавались в аренду рыбные угодья{431}. Постоянные эпидемии, а на Амуре еще и недостаток женщин делали положение еще более тяжелым. Тем временем потребности плательщиков дани росли быстрее, чем их платежеспособность. Некоторые из ввозимых товаров, такие как огнестрельное оружие, сети, капканы и домашняя утварь, становились частью местной экономической жизни (хотя и с потенциально дестабилизирующими последствиями); другие, такие как яркая ткань, бусы и кольца, приобретали символическую ценность, но не имели хозяйственного значения за пределами туземных сообществ; третьи, особенно водка, заметно ухудшали позиции инородца в его взаимоотношениях с торговыми партнерами{432}. Некоторые коренные северяне стали полностью несостоятельными как охотники, рыболовы или оленеводы и нанимались на работу к русским купцам или крестьянам. Кто-то голодал, кто-то сидел у причала в ожидании корабля для разгрузки, а кто-то просил милостыню у входа в кабак{433}.

Время от времени правительство пыталось вмешиваться. В рамках борьбы против купеческих монополий иркутский губернатор И.И. Трескин учредил казенные хлебные магазины и побуждал «непредусмотрительных» туземцев запасать рыбу на случай весенней голодовки. Сперанский облегчил приобретение еды в казенных магазинах для бродячих инородцев: в случае голода хлеб следовало ссужать по первому требованию, а долги следовало взыскивать с умеренностью{434}. Впрочем, скоро стало очевидно, что мера оказалась по большей части контрпродуктивной. Задолженность росла с такой скоростью, что местным властям, испытывавшим бюджетное давление со стороны вышестоящих органов, все труднее становилось прощать долги. У некоторых должников конфисковывали всю продукцию и выставляли ее на аукцион, а некоторых сгоняли на общественные работы, но даже такие меры не помогали покрыть расходы или предотвратить дальнейшие займы. Многие из туземных покупателей считали государственный хлеб подарком; другие исходили из того, что покупка хлеба у правительства является их обязанностью как российских подданных. Это последнее убеждение могло быть внушено казаками, охранявшими хлебные магазины (вахтерами), которым выгодно было переманивать туземцев у частных торговцев. Существовали и другие способы получить прибыль: казаки и торговцы могли заранее договориться о ценах, или торговцы могли купить государственные товары, а затем перепродать их инородцам. Впрочем, ни того, ни другого не требовалось в тех случаях, когда казаки и торговцы были одними и теми же людьми, что было типичным для некоторых областей{435}.

Казенные магазины не только усугубляли хроническую задолженность местного населения, но и существенно усиливали его зависимость от внешних источников продовольствия. Перед началом зимнего сезона некоторые охотники приходили за мучными продуктами, чтобы взять их с собой в тайгу. Если они были много должны, вахтер имел право отказать им, но в таком случае они иногда не уходили вообще. Долг оставался неоплаченным, а казак мог оказаться вынужденным кормить их всю зиму{436}. В середине XIX в. правительство установило лимит на количество хлеба, который можно было выдавать в долг инородцам, и велело чиновникам выяснять, действительно ли данный инородец находится в отчаянном положении. Однако, как всегда с охотниками и собирателями, предоставляемую ими информацию было невозможно проверить, а кочующую «общину» невозможно было отыскать{437}. Согласно А.Ф. Миддендорфу,

казна, в течение многих лет слишком великодушно поддерживавшая их из своих запасных магазинов, этим деморализовала их. О возврате займа не могло быть и речи… Когда, наконец, беднякам, с каждым годом все более должавшим… прекратили выдачу продовольствия, то они стали умирать с голоду. Я отметил у себя в дневнике, что при таких данных, по моему мнению, нельзя требовать от государства иной помощи, как распределение детей между русскими поселенцами{438}.

Фактически помощь государства ограничивалась созданием хлебных магазинов. Для инородцев не хватало ни времени, ни денег; организация регулярной медицинской помощи была неосуществимой, а единичные попытки открыть государственные школы окончились провалом из-за недостатка средств и протестов местного населения{439}. Что касается местных администраторов, то большинство из них были сосланы в отдаленные северные уезды за различные прегрешения, и для них бороться с «инородческой проблемой» было не лучшим способом вернуться на «материк». Согласно Богоразу, который жил в Колымском уезде,

по всем округам, полицейским участкам и судам огромной империи рассылались поискные ведомости о разных лицах по тому или иному поводу. И вот на Колыму почта… приносила постоянно целые груды таких полицейских запросов. Ими были переполнены все местные архивы. Таков, например, запрос военного министра об отставном подполковнике фон-Штемпель, его сводной дочери Евгении Крумонес на предмет их ходатайства о приеме вышесказанной Евгении Крумонес в институт благородных девиц. Другой запрос относительно банкира Матвея Лейбиона, поступивший из города Гааги в Голландии, и множество других. Не стану говорить о розысках бежавших преступников, в том числе и политических, бежавших из южной Сибири. Никто из этих беглецов, конечно, не забрел бы в Колымск по собственной воле{440}.[50]

Сообщалось, что колымские охотники внесли 3 руб. 35 коп. на памятник графу А.А. Бобринскому, 1 руб. 50 коп. на памятник композитору Глинке в Смоленске и неназванные суммы на госпиталь в Константинополе и на Добровольческий флот. Пока они этим занимались, уездные чиновники заполняли правительственные анкеты:

Ослов и муйлов [sic] …… 000

Верблюдов и буйлов [sic] …… 000

Католиков …… 000

Протестантов …… 000

Посеяно ржи …… 000.

И так далее{441}.

Некоторые из местных администраторов шли дальше и производили на свет собственную статистику. Один составил детальный отчет о всех половых контактах на Нижней Колыме, надеясь установить источник эпидемии сифилиса; другой составил следующий отчет:

Петр Рыбин …… 52 года от роду.

Семен Березкин …… 43 года от роду, и так далее.

Итого всей деревне …… 2236 лет от роду{442}.

Некоторые чиновники затевали далекоидущие реформы, пытаясь, например, запретить ловлю рыбы, идущей на нерест, или заменить все собачьи упряжки оленями. Обе реформы привели бы к голоду, и обе провалились{443}. Другие проекты даже не пробовали претворять в жизнь. Так, в Петропавловске один уездный начальник был объявлен невменяемым и выслан с полуострова после того, как он запретил торговлю спиртным, заставил торговцев платить за перевозки и допустил иностранных купцов к участию в пушном аукционе. Вскоре после этого он объявился в Хабаровске как издатель губернской газеты{444}.

Подобные анекдоты смаковались и, возможно, раздувались потешающимися и негодующими приезжими, многие из которых оказались на Севере не по своей воле. Но даже если большинство северных чиновников были столь же внимательны к своим подопечным инородцам, как Гондатти и В.К. Бражников, очевидно, что у них не было ни средств, ни четких рекомендаций. Во всей Российской империи не было ни одной постоянной административной должности и ни одного учреждения, которые специально занимались бы инородческим населением. Губернаторы отвечали за все аспекты местного управления, и оседлые налогоплательщики поглощали все их время. «Я даже уверен, — писал один путешественник, — что многие местные администраторы даже не знают, что под их “просвещенной” рукой бродят “какие-то” дикари, стоящие на самой низкой ступени умственного развития»{445}.

С течением времени все больше путешественников и все больше читателей исходили из того, что администраторы — местные, и не только — не в состоянии просветить кого бы то ни было и что помогать дикарям продвигаться по пути прогресса — особая миссия особых людей, которые являются единственными правомочными представителями высшей стадии умственного развития («интеллигенция»). Согласно Петру Лаврову, большинство облеченных властью европейцев-колонизаторов являлись пассивными участниками европейской цивилизации, сводящими ее достижения к нескольким словам и правилам приличия («mi Deus вместо Мумбо-джумбо» и прикрытию наготы). За реальное дело приобщения дикарей к цивилизации — бродячих или оседлых, голых или одетых, гиляков или русских — должны взяться «люди мысли», которые «лучше туземцев различат недостатки общества, его нужды, его средства и лучше туземцев воспользуются средствами общества, чтобы исправить его недостатки»{446}.

Русские индейцы и интеллигенты-народники

Среди сотен юных провинциалов, поступивших в Петербургский университет в пору лихорадочного возбуждения между 1858 и 1861 г., была небольшая группа русских сибиряков. Они носили борода и длинные волосы, много курили, требовали освобождения крестьян, презирали начальство, говорили о революции, ходили на демонстрации, произносили речи на похоронах мучеников и боготворили Герцена и Чернышевского точно так же, как большинство других студентов{447}. Но у них были необычные проблемы. В Сибири не было крепостного права, почти не было промышленности, совсем не было государственного вмешательства и, таким образом, было гораздо меньше возможностей для революционного самопожертвования, чем в других краях. Чтобы быть и патриотами, и «людьми мысли», младосибиряки[51] нуждались в своем собственном деле, которое связало бы их «удаленную область» с неотложными задачами освобождения{448}. И им не пришлось долго ждать. И Герцен и Чернышевский клеймили централизованную бюрократию как врага народа; польский сепаратизм, поддерживаемый «Колоколом», был важным элементом студенческих волнений; а популярный профессор И.И. Костомаров пропагандировал панславистский «племенной федерализм» и украинскую автономию{449}. В 1861 г. петербургских сибиряков воодушевило прибытие из Казани их земляка и известного историка Афанасия Щапова. Как он объявил своим студентам, «не с мыслью о государственности, не с идеей централизации, а с идеей народности и областности вступаю в университетскую кафедру русской истории»{450}. Если концепция народности уже давно была краеугольным камнем радикальной мысли, то ее «областнический» аспект был одновременно новым и очевидным, поскольку, если сравнить «истинно народные» обычаи и учреждения, «много ли общего, например, между малороссийским, белорусским и сибирским народонаселением? Много ли общего между Польшей и Камчаткой?»{451}. Наконец, и снова не без помощи Герцена и Чернышевского, младосибиряки открыли Америку — ту «молодую и мощную» землю, которая, как и их родина, была частью «Европы, но оторванной… от замков, от средневековья»{452}. Вывод казался неизбежным. С одной стороны, Сибирь была многострадальной колонией, эксплуатируемой из-за ее природных богатств, презираемой за отсталость и загрязнявшейся российскими отбросами. С другой стороны, это была молодая и полная сил страна, заселенная вольнолюбивыми землепроходцами, которые образовали новый народ точно так же, как это сделали англичане в Америке и в Австралии. У них была собственная история, определенная Щаповым как «вольно-народная» колонизация, собственные общественные учреждения, отличавшиеся сильной крестьянской общиной и отсутствием крепостничества, и собственный национальный характер, которому свойственно стремление к равенству и независимости. Если они в чем-то нуждались, чтобы исполнить свою миссию (и чтобы сравниться с Соединенными Штатами), — то в развитии, экономическом и культурном. Для первого требовалась отмена системы ссылки и массовая крестьянская иммиграция из России; для второго необходимо было создание университета и свободной прессы, с тем чтобы в Сибири смогли появиться свои собственные «Джефферсоны и Франклины»{453}.

Иными словами, Сибирь была по отношению к России тем, чем Россия была по отношению к «Западу»: неразвитой и потому неиспорченной, некультурной и потому нелживой, — землей, где отсутствия были одновременно недостатками и достоинствами{454}. Страдавшие от ностальгии по первозданной чистоте их родины и от ревности к российскому технологическому и интеллектуальному превосходству, сибирские областники унаследовали герценовскую дилемму, и противоречивость их позиции ни в чем не проявлялась так ярко, как в так называемом инородческом вопросе. С одной стороны, коренное население страны составляло ее корни, ее отличительные особенности, «средство очеловечить сибирское общество»{455}. С другой стороны, оно являлось воплощением колониальной отсталости, провинциальности и недоразвитости. «Нравственность инородцев, — писал С.С. Шашков, — представляет странную смесь отвратительных пороков и патриархальных добродетелей»{456}.

Отвратительные пороки оставались прежними: всех путешественников без исключения шокировала «нечистоплотность» инородцев, а также то, что инородческая женщина была «рабою, ибо [муж] приобретает ее как вещь»{457}. Такое поведение больше не оправдывали «глупостью» и редко списывали на «жестокость»; в эпоху Базарова оно считалось болезнью. Как писал доктор М.Ф. Кривошапкин, «честь и великая заслуга медицины» состоит в том, что она положила конец гонениям, вызванным невежеством, и «перевела в болезнь» многое из того, что прежде считалось преступлениями и отклонениями{458}. Более того, благодаря популярности биологического и географического детерминизма список отклонений заметно сократился. Точно так же, как шаманство и «арктическую истерию» можно было объяснить химическими процессами в человеческом организме, кочевой образ жизни и неаппетитное питание можно было связать с физическими условиями Арктики — и таким образом расценить как нормальные (в данных условиях). Возражая на наиболее частые обвинения в адрес коренных жителей Сибири и цитируя пассаж из Сибирской летописи о «скотоподобии» северных «сыроядцев», Кривошапкин объяснял своим читателям, что сырая рыба является естественным лекарственным средством от цинги и что «западные» устрицы в любом случае «гаже»; Ядринцев доказывал, что с учетом их среды северяне были весьма передовыми и демонстрировали замечательную приспособляемость и изобретательность{459}.

Для большинства путешественников, которые видели спасение в органическом единстве крестьянской общины, добродетели были более заметными, чем пороки. Инородцы «поражают путешественников своей феноменальной честностью и своими райскими правилами общественной жизни»: живут сплоченными коллективами и владеют всем сообща, никогда не воруют, высоко ценят равенство и независимость{460}. К несчастью, влияние русских чиновников, купцов и старателей начало разъедать райские правила: некоторые туземцы «искусились»{461}, и даже всеобщие любимцы — тунгусы — были не столь привлекательны, как раньше. Согласно И.В. Латкину, «пьянство, плутовство, лень, апатия и какая-то хилость, вследствие развитых между тунгусами болезней, оспы и в особенности венерических страданий… изменили характер этого народа, отличавшегося прежде мужеством, отвагою, ловкостью, добросердечием и правдивостью»{462}.

Оплакиваемое и, очевидно, безвозвратное исчезновение «райского» коллективизма было не главным аспектом «инородческой проблемы» (русский коллективизм занимал умы гораздо больше). Сибирские областники обнаружили, что инородцы оказались в таком безнадежном положении — как физическом, так и экономическом, — что только самое энергичное вмешательство могло спасти их от полного вымирания. Ядринцев, лидер областников и главный поборник «инородческого дела», взывал к нравственному чувству своих читателей, описывая больных, нагих, голодных, пьяных, обманутых и заброшенных обитателей тундры и тайги{463}. Следуя переметам в представлениях радикальной элиты о «народе», областники переосмыслили дикость как бедность. Эволюционная схема не претерпела изменений, но важнейшим симптомом отсталости теперь была нужда, объяснявшаяся социальной несправедливостью (эксплуатацией) и правительственным равнодушием. У большинства областников (и у народников в целом) географический детерминизм уживался с верой в неограниченные возможности направленного социального прогресса, и, учитывая неспособность и нежелание самодержавия идти в ногу со временем, «люди мысли», осознавшие свою вину перед народом, должны были взяться за дело сами. Точно так же, как русская интеллигенция вызвалась отвечать за страдания крестьянина, сибирские патриоты, согласно Ядринцеву и его последователям, должны были взять на себя заботу о туземцах. В конце концов, именно русское завоевание, правление и торговля привели коренное население страны на грань вымирания. «Мы… должны каждый раз при вестях об их бедственном положении, — писал Ядринцев, — испытывать муки совести»{464}. Речь шла не только о вине, но и о гордости. Русские доказали, что они были хорошими колонизаторами — не хуже испанцев и англичан. Теперь им нужно было показать, что они добрее и человечней. То, что произошло с американскими индейцами или с тасманийцами, не должно произойти с сибирскими аборигенами{465}.

Первым шагом было просвещение русских. Прежде чем учить туземцев, им самим следовало поучиться, и большинство сибирских областников считали это своей главной задачей (русские старожилы могли быть морально здоровыми, но, согласно популярной формулировке Лаврова, которую принимал даже И.К. Михайловский, стихийная «культура» была ниже «цивилизации» мыслящего человека){466}. Затем наступал черед практической работы по спасению и воспитанию: прогрессивные администраторы должны были сделать управление рациональным и гуманным; купцы и крестьяне должны были отказаться от нечестных приемов; а миссионеры должны были посвятить себя просветительской работе. Просвещение и христианизация — постепенные, тактичные, опирающиеся на национальные языки и народный опыт — должны были идти рука об руку. Все это было «обязанностью высшей расы, имеющей в виду привитие цивилизации»{467}, т.е. долгом цивилизации перед сибирскими аборигенами. Впервые с начала колонизации инородцы рассматривались как люди, имеющие «права» — не юридические права граждан, но права членов человеческого сообщества. Как писал Ядринцев, «сохранение инородческих племен, развитие образования среди них, так же как призвание их к гражданской и умственной жизни, есть настолько же историческое право инородцев на общечеловеческое существование, сколько исторический долг русской народности на Востоке»{468}.

Были ли они способны на такое продвижение вперед? Ядринцев не сомневался в этом{469}, но не все были столь оптимистичны. Щапов, сосланный обратно в Сибирь вскоре после того, как он обратился в писаревскую «социально-антропологическую» веру, обнаружил, что инородцы не могут полностью усвоить «высших идей и чувств евангельской правды и любви к ближним». Причиной этого, по его мнению, было недостаточное развитие их «нервно-мозговых способностей» — заключение тем более неожиданное, что мать самого Щапова была буряткой; что бурятский улус оказался ближе к «правде» коллективизма, чем русская община, и что успех коллективизма был, согласно Щапову, результатом развития «высших нервных клеток больших мозговых узлов человеческой нервной системы»{470}. Шашков тоже сомневался в способности инородцев эволюционировать в правильном направлении. Те из них, которые получили некоторое образование, предупреждал он, «с презрением относятся к своим соотечественникам, гордятся своими чинами и ведут себя так глупо-напыщенно, что не могут быть терпимы в сколько-нибудь порядочном обществе», а единственные истинно просвещенные инородцы (Доржи Банзаров и Чокан Валиханов), по его сведениям, вернулись к прежнему образу жизни и умерли от пьянства{471}.

И все же ни Шашков, ни Щапов не отрицали возможности прогресса для коренных жителей Севера: их путь мог быть медленным и неверным, но он был возможен. Как неодобрительно заметил один консервативный критик, радикальная интеллигенция пыталась примирить идеи биологической наследственности и борьбы за существование с верой в равенство{472}. Действительно, Варфоломей Зайцев был одинок в своем «научном» расизме{473}. «Разумные эгоисты» Чернышевского самоотверженно трудились во имя всеобщего братства, «мыслящие люди» Лаврова приобщали к цивилизации дикие племена, и даже «реалисты» Писарева признавали, что их индивидуализм должен будет послужить «всеобщему благу». Даже те, кто считал северных инородцев жертвами естественного отбора, верили, что образование может и должно обратить вспять этот процесс. Так, И.С. Поляков считал «подбор родичей у остяков» «самым неестественным, ослабляющим племенную крепость остяка и ведущим его к регрессу», но был уверен, что верная правительственная политика сможет предотвратить их вымирание{474}. Убеждение, что прогресс не является неизбежным, если он аморален, было важнейшей частью философии российского народничества{475}.

Как писал Г.И. Потанин, закон выживания наиболее приспособленного справедлив, но не обязателен. «Неразвтые племена при соприкосновении с цивилизованными исчезают, — признавал он, — но из этого еще не следует, чтобы это обстоятельство нельзя было предотвратить»{476}.

Каким бы ни было будущее положение «инородческих племен Сибири», все соглашались, что в настоящее время оно плачевно — столь плачевно, что привело к вырождению и развращению русских поселенцев. Ядринцев, Щапов и бесчисленные европейские путешественники снова и снова указывали на прискорбное «обынородчивание» русских сибиряков, и Ядринцев использовал этот факт как важнейший аргумент в своей кампании за усиление иммиграции из Европейской часта России. «При преобладании инородцев над русскими, мы видим ослабление и вырождение русских», — писал он. Но «там, где русское население в Сибири преобладает, мы видим поглощение, ассимиляцию инородцев»{477}. Как все романтики-националисты в странах, считавшихся отсталыми, сибирские областники оплакивали вымирание «неразвитых племен» и в то же время выступали за действия, которые приводили к их вымиранию. Решение, предложенное Лавровым и особенно Михайловским, состояло в разграничении коллективного и индивидуального прогресса. Как писал Потанин,

если русский элемент поглотит финский, то все-таки соседство, густота населения, усложнение жизни сделает то, что хотя нация исчезнет, так по крайней мере каждая финская семья совершит свой жизненный путь счастливо, спокойно, без нужд. Это будет лучше, чем… лишать современных Остяков выгод русского соседства и выморить их{478}.[52]

Немногие правительственные чиновники, имевшие дело с коренными жителями Севера, исходили из того же предположения. Владимир Иславин оставил туземную администрацию за пределами своего исследования о европейских самоедах (ненцах), поскольку считал их ассимиляцию «народами сильнейшими» неизбежной{479}. Пятьдесят лет спустя губернатор Энгельгардг заключил, что протекционистские меры, основанные на «преувеличенных требованиях сравнительно небольшой группы самоедского населения», окончательно провалились и что было бы экономически правильным и исторически целесообразным позволить русским и зырянам (коми) делать свою цивилизующую работу{480}. И, наконец, М.А. Миропиев, консерватор и суровый критик нераскаявшихся инородцев, писал, что русификация Сибири была не только желанной и неизбежной — она и была тем явлением, которое Ядринцев и прочие ошибочно принимали за вымирание. «Так называемое вымирание инородцев, — доказывал он, — есть в значительной степени слияние их с русскими» и представляет собой не что иное, как «благотворное, воспитательное воздействие русской культуры на диких и полудиких инородцев»{481}. Иными словами, антиправительственные интеллигенты, правительственные чиновники и православные идеологи были согласны друг с другом, когда речь заходила о «диких и полудиких инородцах». Прогресс, гражданственность и спасение душ были неразрывно связаны с русификацией. Даже физическое выживание северных инородцев — а также вымирание, интерпретированное как выживание, — означало «слияние с русскими».

Самым старым и последовательным членом этого непризнанного альянса была православная церковь{482}. В отличие от союза социального прогресса с русским мессианизмом, провозглашенного Герценом после 1848 г., или отождествления Российского государства с русской народностью, ставшего официальной политикой при Александре III, совпадение православия и русскости воспринималось церковью как естественное с момента первого контакта между казаками и иноземцами-язычниками. С точки зрения большинства священников, «крещеный инородец» был оксюмороном до тех пор, пока инородец практиковал «дикие, страшные, отвратительные… обряда»{483} и пребывал в своей «природной неразвитости, грубости нравов и легкомысленного отношения к предметам веры»{484} — т.е. до тех пор, пока он оставался инородцем. От обращенного в православную веру ожидали, что он станет русским в той же мере, в какой становился русским обращенный в веру прогресса и цивилизации. Согласно архиепископу Иркутскому и Нерчинскому Вениамину, «православие должно вести борьбу не просто с чужою верою, но и с чужою национальностию, с нравами, привычками и всею обстановкою обыденной жизни инородцев, — убеждать их в превосходстве русского национального быта, чтобы сделаться им не по вере только, но и по национальности русскими»{485}.

Даже тактика церкви все более напоминала ту, которую проповедовал Ядринцев и его учителя. В начале 1860-х годов «миссионерский» подход Лаврова к прогрессу пересекся с «прогрессивным» подходом к миссионерству, когда ученый и церковный деятель И.И. Ильминский предложил радикально новую политику в деле обращения иноверцев{486}. Согласно Ильминскому, инородцы сохраняют свою инородческую сущность, потому что у них не было возможности услышать христианское благовесте на родном языке. Если убрать эту искусственную помеху, то благовестие само позаботится о себе и «истинно, а не только наружно, обратит народ на путь христианства» (и тем самым — на путь окончательной русификации){487}. Как объяснял один из последователей Ильминского, «родной язык непосредственно говорит уму и сердцу. Как скоро в инородцах утвердились христианские понятия и правила, в них пробуждается любовь к русскому народу»{488}. Впрочем, одного языка было недостаточно, поскольку, даже если «благовестник» знает, что говорить, знает, как говорить, и находит тех, с кем нужно разговаривать (например, вступив в одну из вновь образованных «странствующих миссий»){489}, его успех будет прочным лишь в том случае, если он направит главные усилия на обращение женщин. Только женщины, консервативные в лингвистическом и культурном отношении, но исполняющие жизненно важную роль наставниц, могут в подлинном смысле слова открыть двери в «сердца инородцев»{490}. «Система Ильминского» казалась некоторым миссионерам пораженческой, но неудовлетворенность правительства «формальными обращениями» привела к ее официальному принятию в 1870 г.{491}Обер-прокуроры Синода и приверженцы русификаторской политики ДА. Толстой и К.П. Победоносцев были согласны с мнением Ильминского, что религиозное диссидентство «восточных язычников» проистекает «от инерции их образа жизни, привычек и идей», а не от сознательного упорства в защите своей народности, на которое они не способны{492}. В соответствии с этим Православное миссионерское общество получило больше денег и больше миссионеров, некоторые миссионеры получили специальную языковую подготовку, а вновь созданные школы для инородцев получили буквари и христианскую литературу на местных языках{493}. Однако лишь немногие из этих инициатив достигли Полярного круга. В отличие от мусульман и ламаистов, северные народы не отличались склонностью к прозелитизму и потому не считались угрозой православию, странствующие миссии оказались слишком дорогостоящими, школам для инородцев трудно было привлечь учеников (мальчиков или девочек), и лишь немногие миссионеры проявляли желание ехать в Арктику{494}. Большинство епархиальных отчетов представляло собой тщетные призывы к добровольцам и нескончаемые жалобы на то, что некому совершать богослужения для инородцев, а большинство миссионерских дневников заполнялось леденящими душу описаниями непроходимых болот, жестоких буранов, омерзительной местной пищи и враждебности со стороны торговцев и местных чиновников{495}.

Участие сибирской интеллигенции в делах «стоящих на грани вымирания племен» оказалось таким же краткосрочным, как и инициативы правительственных чиновников и миссионеров. Первый сибирский университет был открыт в Томске в 1888 г., а российская колонизация превратилась в неудержимый поток в 1890-е годы, но если цели областников воплощались в жизнь, то областническая идеология — а вместе с ней и «инородческий вопрос» — теряла почву под ногами{496}. Новые отрасли промышленности и новые переселенцы приносили с собой новые проблемы, и семидесятидвухлетний Потанин жаловался, что любимое детище Ядринцева, журнал «Восточное обозрение», больше интересуется бельгийским пролетариатом, чем сибирской автономией. «Теперь нет ни одной патриотической газеты, — писал он, — а есть газеты социал-демократов, партии народной свободы, союза 17 октября и т.п.»{497}. Даже в 1905 г., когда областническое движение ненадолго оживилось, его участники обсуждали создание Сибирской думы, введение земства в Сибири и отношение Сибири к остальной империи; инородцы оставались вне повестки дня{498}.

Парадоксальным образом, именно недоступность, неактуальность и «застой» Заполярья в конце концов привели к его повторному открытию. Пока Южная Сибирь «оживала» (то есть становилась более русской), Крайний Север и регионы Дальнего Востока оставались Мертвым домом (т. е. идеальным местом для политической ссылки){499}. Все больше и больше ссыльных польских националистов (после 1863 г.) и российских революционеров (начиная с 1870-х) оказывалось среди охотников и собирателей тайги и тундры. Мало кому из них доводилось раньше слышать о коряках или гиляках, но в большинстве они были хорошо подготовлены к этой встрече.

Изучение фольклора было популярным среди освободителей русского крестьянства с 1860-х годов (Иван Худяков, террорист и собиратель сказок и загадок, смог легко перейти к изучению якутского фольклора, будучи сослан в Верхоянск), но именно в 1870-е и 1880-е годы интерес интеллигенции к народной культуре стал особенно интенсивным и не вполне русоцентричным. Пришедший на смену мифологической школе «исторический метод» В.В. Стасова и А.И. Веселовского пробудил любопытство к монгольским и тюркским соседям России, а интерес к фольклору как таковому в значительной степени сменился изучением обычного права. Административные и судебные власти выпускали бесчисленные исследования о крестьянской общине; народники посвящали себя социологическому, экономическому и этнографическому изучению сельской жизни; провинциальные учителя и краеведы бродили по своим уездам в поисках сокровищ народной традиции; Русское Географическое общество и Академия наук активно исследовали аннексированные правительством земли; а писатели различных убеждений отправлялись в путь в поисках идеального травелога («сцен и явлений народной жизни, зарисованных с натуры»){500}. Бродячие инородцы время от времени попадали в поле зрения путешественников{501}, но важным объектом изучения новой науки они стали благодаря ссыльным революционерам. Жадно читавшие Конта, Спенсера, Энгельса, Тейлора и Моргана, почти все радикалы 1880—1890-х годов были этнографами, и все без исключения были эволюционистами{502}. Направление прогресса человечества — а значит, будущее крестьянской общины и в конечном счете будущее социализма — можно было определить путем изучения «наших живых предков». Самыми очевидными предками были индейцы, африканцы и австралийские аборигены, но когда молодые интеллектуалы прибыли в места ссылки, они обнаружили благородную и трудную задачу: здесь жили свои, российские, индейцы, неиспорченные и неисследованные, достойные изучения, как далекие предки, и восхищения — как сознательные коллективисты.

Изучение и восхищение вели в разные стороны. В попытке реконструировать цепь эволюции человечества ссыльные этнографы неустанно искали самые древние общественные формы и самых примитивных дикарей. Так, Лев Штернберг прочитал «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Энгельса, когда сидел в тюрьме, ожидая суда за участие в «Народной воле». На Сахалине среди нивхов он обнаружил сходство с ирокезской и пуналуанской терминологией родства и вскоре открыл пережитки группового брака, этого «первоначального типа организации семьи и рода»{503}. Соратники Штернберга по революционному движению Владимир Богораз и Владимир Иохельсон были сосланы в Северо-Восточную Сибирь и открыли там ранние формы религии, брака и кочевого уклада{504}. «Ранний» означало «первобытный», а «первобытный» означало «несовершенный» или «отсталый». И западные, и российские эволюционисты полагали — не всегда выражая это вслух, — что общественный и технический прогресс сопровождался расширением и, возможно, структурным улучшением умственных способностей человека{505}. Таким образом, пережитки группового брака имели серьезные «психические» последствия для нивхов, и не только: чукчи не отличались острым умом, а коряки были не очень понятливы и не имели «никаких стандартов для выражения пространственных отношений»{506}. Подобные явления в конечном счете объяснялись условиями окружающей среды и потому были в какой-то степени относительными (Богораз напоминал читателю, что чукчи кажутся грязными только «с цивилизованной точки зрения»){507}, но все исходили из того, что, хотя первобытный человек и не несет ответственности за условия своего обитания, он очевидно стоит ниже по развитию, чем люди, способные изучать его с научной точки зрения{508}.

И все же эволюция не была тождественна прогрессу, по крайней мере с точки зрения русских народников. Чем ты примитивнее, полагали они, тем лучший ты коммунист — а значит, тем больше ты достоин восхищения. Согласно самому влиятельному российскому публицисту 1880— 1890-х годов, И.К. Михайловскому, неумолимое движение от простоты к сложности à la Спенсер было справедливым для общества в целом, но ложным для отдельно взятых личностей. Наибольшее разделение труда между людьми привело к наименьшему разделению труда между органами человеческого тела, т.е. к утрате целостности, разносторонности и независимости, типичных для первобытного охотника{509}. Соответственно, нивхский старейшина в изображении Штернберга является «цельной личностью в ее высшем проявлении индивидуальности. [Его] влияние поэтому чисто фактическое, моральное, между ним и беднейшим из его сородичей нет еще никакой пропасти ни в умственном, ни в экономическом отношении, и в то же время над всеми доминирует высшая братская связь религиозно-социального союза рода»{510}. Даже Богораз, который старался «следовать за фактами» и «с некоторым трудом решался на обобщения»{511} в академических трудах, вдохновленных примером Ф. Боаса, следовал совсем другой американской модели в «чукотских рассказах»:

Это были охотники, нападавшие с копьем в руках на огромного белого медведя; мореплаватели, на утлых кожаных лодках дерзавшие лавировать на негостеприимном просторе полярного океана, — люди, для которых холод был стихией, океан — нивой, а ледяная равнина — поприщем жизни, — вечные борцы с природой, тело которых было закалено, как сталь{512}.

Они не просто боролись с природой — они сами были «природными», «естественными», не обремененными мелочными условностями и гордо следующими безжалостному закону выживания{513}. «Разве не всегда так в тайге, — рассуждал один из тунгусов И.Г. Гольдберга. — Медведь подстерегает сохатого, и тот со всех своих последних сил отбивается от врага. Волки кидаются на добычу, и она, спасая жизнь свою, идет на все»{514}. Впрочем, такое понимание природы было относительно непопулярным, и «модернисты» начала XX в., которые пытались его воскресить, оставались меньшинством среди ссыльных и путешественников. Для большинства авторов быть естественным по-прежнему значило быть безыскусным, бескорыстным, благородным и, таким образом, подверженным обману и эксплуатации. Опираясь на областническую литературу и приспосабливая народническую тематику к северным условиям, И.Г. Гарин-Михайловский, Д.И. Мамин-Сибиряк, В.М. Михеев, С.Я. Елпатьевский, В.В. Передольский и В.Л. Шишков оплакивали вымирание «доверчивого дикаря» и сожалели о его угнетенном и невежественном состоянии{515}. «Да, его гоняли всю жизнь! Гоняли старосты и старшины, заседатели и исправники, требуя подати; гоняли попы, требуя ругу; гоняли нужда и голод, гоняли морозы и жары, дожди и засухи; гоняла промерзшая земля и злая тайга!»[53]

Интересным и продуктивным компромиссом между чукчей-ирокезом Богораза и туземцем-горемыкой Шишкова стал Дерсу Узала, нанайский охотник, который был одновременно независимым и верным, прозорливым и беззащитным, вечным и обреченным. Будучи проводником у партии российских разведчиков, Дерсу знакомит своих подопечных с «первобытным коммунизмом» и с «особой таежной этикой» — единственной этикой, «чуждой… тех пороков, которые вместе с собой несет городская цивилизация»{516}. Раскрывая секреты первобытного коммунизма, Дерсу делает его уязвимым для разлагающих пороков и, на манер Христа, приносит себя в жертву во имя спасения мира от «ростовщичества, рабства, краж, убийств и, наконец, войны»{517}.

Арсеньев не останавливается на том парадоксе, что он и его литературный alter ego — армейские офицеры, возглавляющие наступление на первобытный коммунизм. Он не может «простить себе» того, что привел Дерсу в город, но ничуть не смущается тем, что привел город к Дерсу. Как Ядринцев, новые друзья туземцев желали в одно и то же время хорошего управления — и отсутствия управления. Так или иначе, у большинства из них — как у Ядринцева — были другие, гораздо более важные дела. Бедствия Дерсу не стали предметом политического выбора в столицах: возвращаясь из ссылки, ссыльные возвращались к насущным вопросам мировой войны и мировой революции. Даже у тех, кто не забыл своих дикарей, были другие интересы. В статье об инородцах, написанной в 1910 г., Лев Штернберг исключил северных охотников и собирателей из рассмотрения, поскольку в центре внимания сборника — и в центре дебатов, развернувшихся тогда по всей стране, — были не национальности, а национальные движения. А у бродячих инородцев такого движения не было:

Они… настолько малочисленны, настолько разбросаны на громадных территориях, настолько низко стоят на лестнице культуры и, наконец, благодаря географическим условиям, находятся в обстановке стать неблагоприятной для общения, как между собою, так и с более культурным населением, что, несмотря на свою самобытность, до национального сознания подняться не могли и едва ли когда-либо дойдут до него{518}.

Даже если коренные северяне были известны лучше, чем когда бы то ни было, они мало что значили как часть империи и не имели прямого отношения к «проклятым вопросам», над которыми бились политики и интеллектуалы. У них не было даже истории: в глазах большинства покорение Сибири завершилось «разгромом Кучума от рук Ермака», за которым последовали мрачные годы ссылки и драматическая эпопея крестьянского переселения. (М.И. Венюков сетовал, что образованная публика знает имена испанских и португальских конкистадоров, но никогда не слышала о великих русских землепроходцах{519}.) Даже Дерсу Узала не был «последним из гольдов»: он символизировал гибель высшей нравственности, а не вымирание туземного племени (племя как таковое не представлено в книге). Единственная серьезная попытка мифотворчества вокруг Арктики окончилась крахом: не успела новорожденная сибирская интеллигенция воспеть «вольно-народную колонизацию» и сформулировать проблему коренного населения, как ее почти полностью поглотил мир ссыльных — точно так же, как прежние «вольные колонисты» были вытеснены волной новой иммиграции. Когда они не отбывали ссылку и не бродили по тундре в поисках неиспорченного русского крестьянина, большинство русских интеллектуалов жило в мире, который состоял го России и Запада, и даже те, кто примерял на себя роль скифов или туранцев, делал это, чтобы напугать или наказать Запад, а не для того, чтобы произвести благоприятное впечатление на «азиатов»{520}. Внутри самой России они видели себя в трагическом или героическом положении между извечно противоположными друг другу государством и «народом». Их роль, вина и ответственность осмыслялись в рамках этого российского — но не имперского — противостояния. Среди обвинений, которые они предъявляли режиму, почти никогда не было колониализма или империализма. Затяжная война на Кавказе, завоевание Средней Азии, русификация Украины и «вымирание северных племен» так никогда и не стали широко обсуждавшимися моральными проблемами[54]. Как писал Ядринцев, «централисты-бюрократы сменяются централистами-культуртрегерами, централистами, идущими в народ, централистами-якобинцами и т.д.»{521}. Однако к началу XX в. о добродетелях периферии и нерусского национализма стали громко заявлять все более напористые этнические элиты. Северные инородцы оставались без собственного представительства — пока новый революционный режим не призвал бывших ссыльных выполнить эту задачу.

Глава 5.

ОСВОБОЖДЕННЫЕ

В каждой перемене, даже самой желанной, есть своя грусть.

Анатоль Франс. Преступление Сильвестра Боннара[55]

Народный комиссариат по делам национальностей и племена северных окраин

Бродячие инородцы не смогли уклониться от участия в русской революции. Народы Приамурья оказались в центре войны, тянувшейся еще долго после того, как Врангель оставил Крым: казачий атаман Семенов объявил всеобщую мобилизацию среди тунгусов; белый командир Бочкарев призвал на военную службу погонщиков собачьих упряжек Охотского побережья; а отряды красных партизан «добыли» у нанайцев 670 винтовок, 779 килограмм пороха, 571 килограмм дроби, 1518 лодок, 1188 лошадей и 1489 собачьих упряжек{522}. Даже после восстановления государственной власти сибирские и центральные должностные лица продолжали получать отчеты «об убийствах, грабежах и прочих преступлениях, совершаемых милицией и воинскими частями в инородческом районе»{523}. В отсутствие реальных правовых преград тысячи русских крестьян, страдавших от земельного голода и просто от голода, вторгались на традиционно инородческие территории, охотились круглый год, грабили охотничьи припасы, воровали пушных зверей из капканов и без разбору убивали диких и домашних северных оленей. На реке Чуне даже поджог леса не спас местных эвенков от вторжения крестьян с Ангары{524}.

Торговля в большинстве районов прекратилась почти полностью. Арктическая и субарктическая зоны были отрезаны от остальных территорий страны, а различные группы коренного населения были отрезаны друг от друга. Не было ружей, пороха, дроби, сетей, котелков, муки, растительного масла и сахара{525}. Больше не проводилось ярмарок: кочевники ушли далеко в тундру и жили за счет своих оленей. Не было стрихнина для защиты от хищников, и тех оленей, которые не были забиты или реквизированы, съели волки. В результате численность оленьих стад, принадлежавших канинским ненцам, чукчам, корякам и северо-восточным эвенам, сократилась на 50%; у саамов и камчатских эвенов — на 70—75%, а у некоторых групп енисейских эвенков — на 90—95%. В Амурской губернии, опустошенной военными действиями, половина эвенков лишилась всех своих оленей{526}. В отсутствие торговых партнеров многие северяне остались без продовольствия и одежды. Лишившись оружия и амуниции, охотники заново изобретали лук и стрелы, а также различные запруды, силки и ловушки. Но всего этого не хватало. По словам одного ханта, «нет пороха, дроби, свинца и пистонов, а без этого инородцу жить нельзя»{527}. С 1918 по 1920 г. добыча беличьих шкурок в Туруханском регионе сократилась с 200 тыс. до 50 тыс.{528}. Во многих районах за голодом и миграцией последовали жестокие эпидемии оспы и тифа{529}.[56]

Установление советского строя означало, что все губернские и некоторые уездные административные посты были заняты приезжими коммунистами из Южной Сибири и Европейской части России, в большинстве своем — бывшими красными командирами. Коренные северяне поразили их своей ужасающей отсталостью и отчаянными условиями жизни. «О какой бы то ни было культуре, даже самой элементарной, у туруханских туземцев и говорить не приходится»{530}. По воспоминаниям одного из двух матросов из Владивостока, которые представляли революцию на Чукотке с 1920 по 1922 г., «конечно, сразу бросалась в глаза отсталость населения»{531}. Чукчи воплощали собой невежество и бедность «старого мира», разрушить который до основанья намеревались два матроса и их товарищи{532}. Одно из первых обращений Камчатского революционного комитета, стилизованное в расчете на детское восприятие коренных жителей, точно отражает мировоззрение коммунистических полпредов:

К вам, жителям тайги и тундры, обращается Камчатский революционный комитет. Были в России плохие люди. Убивали, грабили они многих других людей, хотели от этого разбогатеть. Такие люди были и у нас на Камчатке. Тогда бедный народ собрался, взял ружья и стал прогонять плохих людей. Началась ужасная война. Народ страдал. Товара, муки, чаю, табаку, ружей, пороху стало мало. Пароходы перестали возить товар. Много пролилось крови в то время. Но бедный народ победил плохих. Народ сразу кончил войну. Собрались все трудящиеся люди и создали сильную Советскую республику{533}.

В мире, разделенном на бедный народ и плохих людей, не было сомнений, к какому лагерю принадлежат чукчи и прочие бродячие инородцы. Все они — и каждый из них — были не просто бедными: они были самыми угнетенными и униженными из бедных. Столь же очевидным было то, что плохими людьми являются торговцы — старожилы, новопоселенцы, американцы, китайцы и японцы. Решение казалось ясным, и большинство губернских революционных комитетов, исполнительных комитетов и чрезвычайных комиссий издавали декреты, провозглашавшие полное равенство перед законом (никаких старожилов, казаков или инородцев), национализировавшие имущество крупных купцов и ограничивавшие деятельность мелких торговцев{534}. Тот же Камчатский революционный комитет аннулировал все долги и запретил любую продажу «спирта, водки, одеколона, мухомора (гриб) и прочих крепких и одуряющих средств». Также запрещена была торговля «всякими безделушками и побрякушками, как то: бусы, бубенчики, гармошки и прочее». Все торговцы должны были получить специальные патенты и заверить прейскуранты в милиции или ревкоме. Бели они оказывались в туземном поселении, им следовало предъявить местным должностным лицам свои патенты и прейскуранты и, получив дозволение, приступать к честной и упорядоченной торговле{535}.

Новая политика столкнулась с серьезными проблемами. Во-первых, во многих районах заменить местных купцов было некем. На Крайнем Северо-Востоке собственность крупнейшей в регионе американской компании была торжественно конфискована, а затем, за неимением альтернативы, возвращена прежним владельцам{536}. Кроме того, проведение этой политики предполагало наличие армии единодушных и «сознательных» представителей власти, которые разоблачали бы мошенничество, воспитывали кочевников и защищали бедный народ от плохих людей[57]. Таких представителей власти найти было негде. Те немногие революционеры, которые провозгласили советскую власть на Севере, не очень хотели там оставаться{537}. Как писал старший из двух чукотских матросов своему начальству, «просьба моя о присылке мне заместителя объясняется тяжелыми климатическими условиями уезда и плохим помещением, в котором приходится проводить суровую зиму, продолжающуюся почти целый год. Вы ведь не представляете себе, что такое Чукотский полуостров!.. На будущий год обязательно высылайте заместителя. Не останусь ни за что»{538}. Заместителя не прислали, и он не остался.

Представители власти, которые оставались, жили там и раньше. Это были старожилы-торговцы, чьи старосты теперь председательствовали в советах и заседали в революционных комитетах{539}. Для новой власти, обосновавшейся в столицах и крупных губернских центрах, они были проблемой. Бесспорно плохие люди в сравнении с туземцами, они столь же бесспорно были бедным народом по меркам Томска, Красноярска или Владивостока. Они были «трудящимися» Севера, и именно их представители выступали от имени северных уездов на губернских съездах и конференциях. В любом случае, если туземцы не могли сами позаботиться о себе (а с этим никто не спорил), любую политику по отношению к ним следовало проводить при посредстве местного русского населения. Как представители низового звена власти в кооперативных, торговых и — все чаще — партийных организациях, поселенцы вновь стали единственным связующим звеном между государством и бывшими бродячими инородцами.

Для большинства из них эта роль оставалась важным источником дохода, и вскоре после окончания войны торговля с туземцами, включая торговлю спиртным, постепенно начала возобновляться{540}. Улучшение экономического положения русских поселенцев облегчалось как фактической отменой Устава об управлении инородцев, предусматривавшего существование автономной туземной администрации, так и ликвидацией правовой категории «инородец». Ожидалось, что в состав сельсоветов в тайге и тундре войдут соседи-кочевники. Это позволило поселенцам принимать решения, касающиеся прав коренного населения, в особенности раздела земель и распределения налогов{541}.

Губернские начальники, которым это не нравилось, были бессильны что-либо сделать. Не было ни радио, ни дорог. Транспортные средства (собаки, лодки, северные олени) и туземцы-проводники были редко доступны. Те немногие директивы, которые достигали Полярного круга, приходили с опозданием на год, а местные представители власти, которым они были адресованы, не умели читать или «валяли дурака», когда от них требовали отчета. Как сообщал Енисейский губернский исполком, «отдаленность [Туруханского] края, отсутствие путей сообщения и средств сношения создают для [Туруханского] крайисполкома… фактически независимое положение»{542}. Однако любые предложения легализовать эту независимость и позволить местным органам власти отражать (или защищать) интересы коренного населения наталкивались на стойкое сопротивление. В 1922 г. Петр Сосунов, глава Полярного подкомитета Комиссариата по делам национальностей, был отправлен в Тюменскую губернию, чтобы организовать конференцию национальных меньшинств низовий Оби. Конференция приняла резолюцию: просить о выделении Тобольского Севера в новую административную единицу в рамках Тюменской губернии{543}. Как писали делегаты от туземного населения, долгая история их эксплуатации русскими «может быть заглажена через наше самостоятельное управление, каковое, стоя на защите своей нации, стремится влить в эту темную массу луч просвещения и культивировать их быт жизни»{544}. Сосунов, которого в Центре официально уполномочили воздействовать на позицию местных властей в данном вопросе и который верил, что «стремление туземцев к национальной независимости» было выражением их «противодействия угнетению»{545}, по прибытии в Тюмень был арестован местной администрацией и заключен в тюрьму по обвинению «в стремлении выделить крайний север в автономную область»{546} (между тем создание автономных регионов для национальных меньшинств было в это время официальной политикой партии).

Главным возражением против национального самоуправления была неспособность «северных племен» вести свои собственные дела. Другой, все более популярный довод апеллировал к потребности страны в экономическом развитии. По мнению Томского губисполкома, «государственное строительство в Нарымском крае должно быть направлено в сторону колонизации его русским населением. Только заселение края способно оживить его, выделение же его в автономную инородческую область с Тобольским севером обрекает этот край на долгое время оставаться безлюдным и живущим за счет государства»{547}.[58]

Но были и более существенные причины. Тайга и тундра не только кормили местных поселенцев — они стали важным источником доходов для сибирских городов, разрушенных войной, и для Советского государства, нуждавшегося в товарах для экспорта. Даже в Дальневосточной области, наиболее густонаселенной из северных регионов, туземные охотники обеспечивали 86,5% всей добычи пушнины{548}. Областные органы управления не могли контролировать своих представителей в политическом отношении, но должны были опираться на них, чтобы получать от коренного населения рыбу, пушнину и мясо северного оленя. Москва, хотя время от времени демонстрировала заботу о коренном населении, дополнительно стимулировала активность властей, провозгласив политику продразверстки, а позже продналога. Эта политика была направлена в первую очередь против русских крестьян (и разработана в Европейской части России), но на Севере именно коренные народы владели всеми оленями, добывали большую часть ценного меха и ловили существенную часть рыбы. В результате во многих регионах туземные поселения и стойбища регулярно опустошались разъездными отрядами правительственных представителей{549}. Ситуация осложнялась невежеством нового начальства в вопросах туземного хозяйства и нежеланием возрождать традиционную практику предоставления охотникам долгосрочных кредитов{550}. Вместо этого чиновники экспериментировали с разными видами карточек и фиксированных нормативов, часто целиком заимствуя их из сельскохозяйственных регионов{551}. В 1921 и 1922 годах коренные народа Сургутского района должны были платить налоги маслом, мясом, шерстью, кожами, пушниной и сеном, выполнять подводную повинность, платить за содержание городских исполнительных комитетов и школ, делать принудительные взносы в пользу голодающих Поволжья и отдавать около 10% своего улова рыбы государству в качестве «арендной платы»{552}. Как подсчитал один местный администратор, даже за вычетом так называемых общегосударственных налогов, сумма которых была неясна, туземный рыболов, чтобы расплатиться по всем своим обязательствам, должен был работать двадцать восемь месяцев в году{553} — при условии, конечно, что «продинспекторы» согласятся принять его улов вместо масла и шерсти. Если они не соглашались, то имущество рыболова могло быть конфисковано — потому что, по словам одного очевидца, «когда обращаешься к остяку за маслом, то он остается в недоумении и спрашивает, что оно из себя представляет и как делается»{554}. А если соглашались, то рыболов и его семья могли умереть с голода — потому что в году только двенадцать месяцев и потому что продинспекторам было нечего предложить в обмен{555}. Как сообщал делегат из Обдорска в докладе на конференции северных народов в Москве в июле 1922 г., «инородец вышел из зависимости от вольного рынка, но во много раз увеличилась его зависимость от общей и частной государственной экономической политики… Раньше он был в невылазной зависимости от купца, а теперь купцом стало государство»{556}. Или, скорее, купец теперь стал государством.

К 1921 г. доклады о бедствиях местного населения начали поступать в единственное московское учреждение, которое могло претендовать на юрисдикцию в данном вопросе, — Народный комиссариат по делам национальностей (Наркомнац). В период продолжающихся волнений в Средней Азии, растущего недовольства в Закавказье и на Украине и опасной антиколониальной риторики Султан-Галиева наркому Сталину и его конторе было чем заняться и без северян; тем не менее настойчивые и иногда панические доклады из Сибири требовали внимания. Авторы этих докладов (многие из них этнографы) настаивали, что, несмотря на малочисленность и политическую малозначимость, коренные народы Сибири держат в своих руках ключи к экономическому развитию почти одной трети территории страны. Заимствуя аргументацию у миссионеров школы Ильминского рубежа XIX—XX вв., ученые и местные активисты уверяли бюрократов, что защита «отсталых племен Севера» является не актом милосердия — и даже не проявлением классовой солидарности, а делом крайней срочности и первостепенной государственной важности. Север располагает уникальными минеральными и животными богатствами; только хорошо адаптировавшиеся к местным условиям туземцы могут эксплуатировать эти богатства; следовательно, исчезновение туземцев может превратить потенциально богатую страну в мерзлую пустыню; следовательно, отказ им в помощи станет колоссальным экономическим преступлением{557}.

Никто не подвергал сомнению обоснованность аргументации. Но что можно было сделать? Информация о северных регионах была скудной и недостоверной{558}. Как писал в 1919 г. один из наиболее влиятельных сотрудников Наркомнаца, С.М. Диманштейн, «дебри Забайкальской области населены Бурятами, а Енисейской Тунгузами, о них у нас в России тоже очень мало слышно. Известно только, что они монгольцы, лаймисты, и довольно дикие; вот и все»{559}.[59]

Годом позже статистические сведения Наркомнаца о населении Севера выглядели таким образом: гиперборейцы, юкагиры, чукчи, коряки, камчадалы, айны, телеуты — 67 606 человек; прочие — 545 999 человек{560}. В таблице, опубликованной в 1922 г., значились 106 «чунанцев» и 800 «юкаширов»{561}.

Даже если бы существовала более точная информация, воспользоваться ею было некому. Сибирский отдел по делам национальностей при Сибирском ревкоме (Сибнац), который был сформирован в 1920 г. и имел свои отделы (губнацы) в нескольких сибирских губерниях, в основном занимался проблемами растущей иммиграции (в нем были специальные немецкий, еврейский, латышский и эстонский подотделы){562}. Так или иначе, ему отчаянно не хватало средств, людей, конторских помещений и писчей бумаги, а местные подотделы находились под постоянной угрозой перехода в руки местных исполкомов, всегда готовых найти лучшее применение деньгам и персоналу{563}.

После примерно года зыбкого существования Сибнац был закрыт и заменен Сибирским бюро Народного комиссариата по делам национальностей, который вошел в Сибревком как орган, не имеющий права голоса, но подчиняющийся непосредственно Москве{564}. Замысел состоял в том, чтобы приобрести независимый источник финансирования, хотя один недовольный служащий бюро утверждал, что бьшший глава Сибнаца, товарищ Плич, затеял всю эту перестановку, чтобы сбежать из Сибири и заняться сибирскими народами в более комфортных столичных условиях{565}. В любом случае Плич возглавил вновь созданный отдел по делам национальных меньшинств Наркомнаца, его сибирский преемник вскоре последовал за ним в Москву, а преемник преемника посвятил свой недолгий срок пребывания в должности выпрашиванию средств и, если верить его заместителю, уделял больше внимания женскому полу, чем национальным меньшинствам{566}. Между тем денег по-прежнему не было, а осажденные представители Сибирского бюро по-прежнему зависели от местных чиновников, которые «считали нацвопрос совершенно ненужным и как таковой совершенно не существующим», «лишней волынкой» и «роскошью, подлежащей полному упразднению»{567}. После того как Оросин, единственный в бюро специалист по коренным народам, умер от тифа, оставшиеся три сотрудника пережили «кошмарный» переезд из Томска в Новониколаевск весной 1922 г. и посвятили свои слабеющие силы добыванию еды, писанию доносов и упрашиванию наркомата прислать им денег и «уделить сугубое внимание на работу местных его работников подведомственных ему учреждений, знать где и что находится и не пугать Азербайджан с Сибирью, а Сибирь с Украиной»{568}. Плич, у которого денег не было и который не всегда знал, кому пишет, отвечал обвинениями сибиряков в лени, пустой болтовне и плагиате{569}. Тем временем забытых сотрудников губернских отделений Сибирского бюро преследовали, игнорировали, морили голодом и иногда «мобилизовали без всякого ведома заведующего отделом на другую работу, отрывая от работы учреждения»{570}.

В конце концов в ноябре 1922 г. все губнацы, кроме двух, и все национальные отделы в сибирских партийных комитетах и образовательных учреждениях были упразднены{571}. Их бывшие сотрудники стали местными «полномочными представителями» Бюро, и когда попытки Наркомнаца выделить им средства провалились, Бюро отправило телеграмму в Москву, в которой «сняло с себя ответственность работы на местах». Оставшиеся без зарплаты полпреды продержались некоторое время за счет продуктовых посылок, а потом перешли на более перспективную работу{572}. Бюро выпустило еще несколько отчаянных обращений о тяжелом положении туземного населения и необходимости «эксплуатировать несметные богатства Сибири»{573}, а потом исчезло тихо и бесследно. В апреле 1923 г. глава административного отдела Сибирского ревкома писал главе Отдела национальных меньшинств Народного комиссариата по делам национальностей: «Сообщаю, что в представительстве НКН ни одного работника не осталось, а поэтому ответ на Ваши запросы №№ 211 и 314 дать некому»{574}. 24 мая 1923 г. Наркомнац объявил о «временной ликвидации» своего сибирского бюро{575}, а новый и энергичный глава Отдела нацменьшинств Анатолий Скачко сосредоточил все свое внимание на лоббировании и теоретизировании в столичных учреждениях.

Теоретизировать о народах Заполярья было ненамного легче, чем управлять ими через Сибирское бюро комиссариата. «Инородцы» стали «туземцами», но попытки включить их в рамки «национального вопроса» оказались сопряжены с большими трудностями.

В марксистской доктрине только классовые различия являются значимыми. Капиталисты не придают значения национальным границам в погоне за прибылью, а пролетарии всех стран объединяются ради борьбы с капитализмом. Тем не менее даже «классики марксизма» рассуждали об «ирландцах» и «поляках» как о реальных субъектах истории, а ко времени русской революции капитализм превратился в «империализм», а национальность стала «вопросом»{576}. Большевистский ответ на этот вопрос состоял в том, чтобы признать национальности «объективно» существующими и зачислить их в союзники по борьбе против угнетения. По словам Сталина, «нация может устроиться по своему желанию. Она имеет право устроить свою жизнь на началах автономии. Она имеет право вступить с другими нациями в федеративные отношения. Она имеет право совершенно отделиться. Нация суверенна, и все нации равноправны»{577}. Нации были реальностью, все реально существующие нации были суверенны, и все суверенные нации имели право на политическое самоопределение на «своей собственной» территории. Нации без территорий реальностью не были; все территориальные границы делились на искусственные и естественные («сообразно “симпатиям” населения»); а естественным результатом симпатий населения было, по словам Ленина, «возможно большее единство национального состава населения»{578}. Если для этого требовалось создание бесчисленных «автономных национальных округов», то мировой пролетариат будет состоять из бесчисленных «автономных национальных округов» — сколь угодно малых и сколь угодно непролетарских{579}.

Зачем же идти на поводу у «мещанского идеала», тормозившего превращение «сонных крестьян» в «подвижных пролетариев»{580}? Во-первых, потому, что ни сонные крестьяне, ни даже подвижные пролетарии не могли стать коммунистами без специального руководства со стороны специальной коммунистической партии. А если уж так случилось, что они говорят на множестве разных языков, то партийные пропагандисты должны «проповедовать… на всех языках, “приноравливаясь” ко всем местным и национальным особенностям»{581}. Для Ленина, как и для казанских миссионеров-реформаторов времен его юности, язык был прозрачным передаточным средством: все марксистские школы должны были преподавать одно и то же марксистское учение независимо от языка обучения{582}. Национальность была «формой». «Национальная форма» была допустима, поскольку не существовало такой вещи, как национальное содержание.

Другой причиной, по которой Ленин и Сталин настаивали на национальном самоопределении, было различие между национализмом нации-угнетателя («великодержавным шовинизмом») и нации угнетенной (национализмом в собственном смысле слова). Первый был дурной привычкой, от которой можно было избавиться сознательным усилием пролетарской воли и актом рефлексии; второй был понятной (хоть иногда и чрезмерной) реакцией на угнетение, которую можно было унять только сочувствием и тактом{583}. Дарование права на национальное самоопределение было жестом раскаяния, которое должно было в конечном итоге привести к национальному прощению и, таким образом, к исчезновению националистических обид и, рано или поздно, — к исчезновению национальных различий.

Перестроив капитализм в социализм, пролетариат создаст возможность полного устранения национального гнета; эта возможность превратится в действительность «только» — «только»! — при полном проведении демократии во всех областях, вплоть до определения границ государства сообразно «симпатиям» населения, вплоть до полной свободы отделения. На этой базе, в свою очередь, разовьется практически абсолютное устранение малейших национальных трений, малейшего национального недоверия, создастся ускоренное сближение и слияние наций, которое завершится отмиранием государства{584}.

Когда пролетарская революция наконец совершилась, она оказалась настолько же национальной, насколько пролетарской. Первые декреты советской власти описывали победоносные массы как «народы» и «нации», наделенные «правами»; провозглашали все народы равными и суверенными; гарантировали их суверенитет при помощи этнотерриториальной федерации и права на отделение; приветствовали «свободное развитие национальных меньшинств и этнических групп» и обещали уважать национальные верования, обычаи и учреждения{585}. К концу войны эти принципы, а также потребность в местных союзниках и признание существующих национальных единиц произвели на свет широкий ассортимент официально признанных советских республик, автономных республик, автономных областей и коммун трудящихся. Некоторые «интернационалисты» из числа левых коммунистов выражали крайнее недоумение, но Ленин разбил их на VIII партийном съезде, провозгласив, что нации существуют в природе и что «не признавать того, что есть, нельзя: оно само заставит себя признать»{586}. Кроме того, что они существовали в природе, различные национальности страдали от такого безжалостного национального угнетения и были полны такой «бешеной ненависти» к русским, что любое отступление от принципа языковой и территориальной автономии могло быть понято как попытка сохранить Российскую империю{587}. За этим последовали многочисленные требования этнотерриториального признания, основанные на аргументах о существовании данного народа в природе и многовековой истории его жестокого угнетения. Национальные интеллигенты, местные чиновники, столичные бюрократы, «национальные съезды» и сочувствовавшие петроградские ученые — все требовали административной автономии, отдельных учреждений и финансовых средств (для себя и для своих протеже){588}. Средства были скудными, но автономные единицы и учреждения чрезвычайно размножились после того, как X съезд партии приравнял (нерусскую) национальность к отсталости и таким образом узаконил политику институционализации этичности. Согласно формулировке Сталина, «суть национального вопроса в Р.С.Ф.С.Р. состоит в том, чтобы уничтожить ту отсталость (хозяйственную, политическую, культурную) национальностей, которую они унаследовали от прошлого, чтобы дать возможность отсталым народам догнать центральную Россию»{589}. Чтобы достичь этой цели, партия должна была помочь «отсталым народам»

(а) развить и укрепить у себя советскую государственность в формах, соответствующих национально-бытовым условиям этих народов; (Ь) развить и укрепить у себя действующие на родном языке суд, администрацию, органы хозяйства, органы власти, составленные из людей местных, знающих быт и психологию местного населения; (с) развить у себя прессу, школу, театр, клубное дело и вообще культурно-просветительные учреждения на родном языке{590}.

Национальность приравнивалась к отсталости, но отсталость не равнялась национальности. В мире, который населяли большевики, отсталость была больше, старше и важнее. Она составляла (хотя вслух этого не признавали) разницу между марксизмом и ленинизмом, служила описанием России вне партии, была отличительной чертой «Востока» в сравнении с «Западом» и представляла собой пятую колонну прошлого в сердце настоящего, устремленного в будущее. Впрочем, некоторые разновидности отсталости были более отсталыми, чем прочие. «Сонный» русский крестьянин, «приросший к своей куче навоза»{591}, был заскорузлым и тупым, но в конечном счете исправимым (в этом заключалась исходная посылка теории пролетарской революции в России), но что можно было сказать о территориях, которые проспали большую часть истории человечества и ничего не знали о подсечно-огневом земледелии, не говоря уже о кучах навоза? По словам Ленина, «к северу от Вологды, к юго-востоку от Ростова-на-Дону и от Саратова, к югу от Оренбурга и от Омска, к северу от Томска идут необъятнейшие пространства, на которых уместились бы десятки громадных культурных государств. И на всех этих просторах царит патриархальщина, полудикость и самая настоящая дикость»{592}.

Впрочем, даже в самой настоящей дикости была своя польза, ибо если империализм — это капитализм в мировом масштабе, то «отсталые массы Востока» — это новый мировой пролетариат. В этом качестве, согласно Ленину, они были естественными союзниками революционных пролетариев Запада. «Мы все усилия приложим, чтобы с монголами, персами, индийцами, египтянами сблизиться и слиться; мы считаем своим долгом и своим интересом сделать это, ибо иначе социализм в Европе будет непрочен»{593}. Чтобы этот союз был прочным, европейцы должны были оказать своим отсталым братьям «бескорыстную культурную помощь» и распространить на них принцип национального самоопределения (на «Востоке» отсталость казалась тождественной национальности){594}.

Когда революция превратила союз с «Азией» в непосредственную тактическую цель, главный тактик революции убедил своих последователей вынести «Азию» за рамки привычного классового подхода. В случае особой отсталости, доказывал он, требуется особая политика:

Что же мы можем сделать по отношению к таким народам, как киргизы, сарты[60], которые до сих пор находятся под влиянием своих мулл?.. Можем ли мы подойти к этим сартам и сказать: «Мы скинем ваших эксплуататоров» [?] Мы этого сделать не можем, потому что они всецело в подчинении у своих мулл. Туг надо дождаться развития данной нации, дифференциации пролетариата от буржуазных элементов{595}.

То были тревожные дни марта 1919 т., когда большевикам и от малого союзника отмахиваться не приходилось. Шестнадцатью месяцами позже, после решающих побед над Деникиным и Колчаком, Ленин изменил свою точку зрения. Дожидаться развития данной нации и классовой дифференциации было, в конце концов, необязательно:

Постановка вопроса была следующая: можем ли мы признать правильным утверждение, что капиталистическая стадия развития народного хозяйства неизбежна для тех отсталых народов, которые теперь освобождаются и в среде которых теперь, после войны, замечается движение по пути прогресса. Мы ответили на этот вопрос отрицательно. Если революционный победоносный пролетариат поведет среди них систематическую пропаганду, а советские правительства придут им на помощь всеми имеющимися в их распоряжении средствами, тогда неправильно полагать, что капиталистическая стадия развития неизбежна для отсталых народов{596}.

Если Россию можно было спасти от «идиотизма деревенской жизни», то и дикарей можно было спасти от дикости. Для достижения этой цели X партийный съезд предписал промышленное развитие, классовую дифференциацию сверху и, в случае народов на грани вымирания, защиту от русского колониализма{597}. Главной задачей партой было преодолеть экономическую отсталость «переносом фабрик к источникам сырья», а социальную отсталость — «отстранением всех туземных эксплуататорских элементов от влияния на массы»{598}. Иными словами, партия должна была идти к сартам и скидывать их эксплуататоров. Кто был в подчинении у мулл вчера, не будет в подчинении у мулл завтра.

Такими были идеологические предпосылки, в рамках которых действовал Народный комиссариат по делам национальностей. Проблему национальности следовало решать путем автономизации, а проблему отсталости — прямым вмешательством Центра. Если эти проблемы сосуществовали (как это было, согласно резолюции X съезда, во всех нерусских регионах бывшей Российской империи), тогда один из этих методов должен был стать основным, но никто не знал, какой именно. Дух новой экономической политики благоприятствовал национальной автономии, но некоторые нации были в таком безнадежном подчинении у своих мулл, что их требовалось спасать немедленно.

И наконец, существовали «самые настоящие дикари» северных окраин. Их национальность казалась крайне неразвитой, а их неразвитость казалась крайней. Соответственно разговоры о национальной автономии продолжались недолго{599}. Для сотрудников Наркомнаца народы без «национального» самосознания, без национальных лозунгов, без интеллигенции и без «культуры» не были настоящими национальностями, тем более что их названия, их языки и само их существование часто находились под вопросом. Оставалась одна отсталость или, скорее, класс без национальности, а это означало, что «самые настоящие дикари» были «деревенской беднотой» или даже «истинными и самыми настоящими пролетариями»{600}. Из этого вытекала обычная дилемма: либо «миссионеры коммунизма» должны пытаться «насаждать там культуру» и таким образом превращать их в настоящие национальности, потенциально равные другим, либо следует использовать ситуацию тотального угнетения для создания тотальных пролетариев{601}. Ибо, согласно большевистской логике вещей, обратной стороной самой настоящей дикости является первобытный коммунизм, а это значит, что самые настоящие дикари могут стать отличными учениками в школе научного коммунизма и в конечном счете — «проводниками идей советского строительства и коммунизма в восточной части страны»{602}. А если не получится, то всегда есть возможность использовать «эмбрион классовой борьбы» и содействовать подлинной классовой дифференциации{603}. Впрочем, последняя точка зрения была относительно непопулярной. Вплоть до роспуска Наркомнаца в 1924 г. большинство его сотрудников, занимавшихся Севером, исходили из того, что народы Заполярья представляют собой особый случай бесклассового коммунистического общества, т.е. общества, состоявшего из одного эксплуатируемого класса.

Такая позиция сложилась у партийных чиновников благодаря влиянию профессиональных этнографов, которые были единственным источником информации о северных народах. Поскольку большинство из них в прошлом были ссыльными революционерами, полярные этнографы не были «буржуазными экспертами», в которых нуждались, но которым не доверяли. Со своей стороны, многие этнографы полагали, что теперь наконец можно что-то сделать с человеческой трагедией, которой долгие годы пренебрегали. В апреле 1922 г. Отдел национальных меньшинств Наркомнаца сформировал Подотдел Полярного Севера, а шестью месяцами позже этнографу Д.Т. Яновичу удалось создать Этнографическое бюро, состоявшее из одного сотрудника. Прежде чем формулировать политическую линию, говорил он, новая власть должна посоветоваться с теми немногими людьми, которые хорошо знают предмет, поскольку иначе «драгоценный материал, имеющий громадное научное, общественное и административное значение, гибнет и пропадает безвозвратно»{604}. В соответствии с этим Янович провозгласил научную работу главной задачей своего бюро и посвятил себя организации профессиональных дискуссий по политически значимым вопросам и добыванию средств существования для своих безработных и голодающих коллег (ни на минуту не прекращая свою собственную безнадежную кампанию против студенческого общежития, которое захватило его ванную комнату и пыталось лишить его остальной части квартиры){605}.

По мнению этнографов, наиболее актуальной задачей была защита народов Заполярья от русских торговцев, крестьян и чиновников. Эта позиция в первую очередь оправдывалась государственным интересом, но столь же важными считались страдания коренных жителей, уникальная ценность их культуры и человеческое сочувствие «к этим детям природа, наивным, чистым и честным»{606}. Поскольку главными врагами детей природа были русские поселенцы, единственно возможное решение состояло в том, чтобы лишить их всех административных постов на территории проживания коренных народов и создать централизованную и независимую систему туземного управления. С точки зрения большинства этнографов (и их союзников, коллег и бывших товарищей по ссылке из числа провинциальных учителей, историков и музейных сотрудников), лучшим способом добиться этого было создание племенных резерваций{607}.

В.Г. Богораз, автор наиболее продуманного и широко обсуждавшегося проекта обустройства «первобытных племен», утверждал, что недавний опыт Соединенных Штатов, Канады, Бразилии, Аргентины и Гренландии доказал необходимость физического разделения «сильных» и «слабых» культур. В Сибири «слияние с русскими без всяких оговорок есть смерть для инородцев»{608}.[61] Американская модель казалась особенно достойной подражания. По мнению Богораза, Бюро по делам индейцев добилось значительных успехов в деле защиты своих подопечных от торговли спиртным, помощи нуждающимся подарками и займами, развитии образования и здравоохранения[62]. России нужен был такой же правительственный орган, ответственный за благополучие ее собственных индейцев. Его задачей было бы изучение образа жизни коренных народов и на этой основе проведение просвещенной политики, направленной на защиту коренных народов, рационализацию их хозяйственной деятельности, сохранение окружающей среды и «улучшение всей экономической жизни туземцев и внесение в нее соответствующих элементов, дающих возможность безболезненного прогресса». Богораз не объяснил, какими должны быть эти элементы, но было очевидно, что к ним относились здравоохранение, ветеринарная служба, образование, технологическая помощь и (со временем) государственная монополия на торговлю.

Вопрос о конкретных взаимоотношениях между резервациями и центральной туземной администрацией был открыт для обсуждения, но большинство участников дискуссии исходили из того, что жизнью аборигенов должно управлять обычное право; что средства для большинства будущих программ будут формироваться за счет фиксированных вычетов из прибыли государственных предприятий, работающих на Севере (или за счет сдачи туземных территорий в аренду таким предприятиям), и что новые «агенты по делам индейцев» должны быть абсолютно независимы от контроля на местах{609}.

Кто же был пригоден для службы в качестве инспекторов и ревизоров? У этнографов не было сомнений на этот счет: такими людьми были они сами, этнографы, поскольку только они были «компетентны судить об особенностях быта и духа инородцев и при том по самому роду своих занятий привыкли подходить к туземцам вдумчиво и с любовью»{610}.[63] Таким образом, первым шагом должно было стать расширенное преподавание этнографии и организация полевых исследований с целью создания растущей сети компетентных кадров{611}.

У Богораза и большинства его коллег не возникало моральных сложностей относительно участия в правительственной работе. В традициях русской либеральной интеллигенции моральная и политическая активность считались священным долгом науки, а выражение «кабинетный ученый» употреблялось в уничижительном смысле. Кто бы что ни думал о политической платформе Ленина, казалось очевидным, что новое правительство предлагало уникальную возможность провести значимые реформы, тем более что в первые годы советской власти позиция большевиков по национальному вопросу была относительно гибкой. Другой причиной оптимизма был рост престижа и роли этнографии на Западе. Мировая война забросила многих будущих ученых в затяжные полевые экспедиции и заставила метрополии более внимательно относиться к управлению и экономической эксплуатации колоний. Этнография заявила о себе как о науке, имеющей существенное практическое значение, и этнографов, особенно в Британской империи, стали использовать в качестве советников и ответственных чиновников. Многие полагали, что у прикладной этнографии большое будущее{612}.

На советских бюрократов произвел впечатление энтузиазм этнографов, их специфическая сфера компетенции и их бескорыстная заинтересованность. Позиции этих двух групп были чрезвычайно близки друг другу. Большевики, ставшие этнографами, соглашались с необходимостью покровительствовать туземцам и обучать будущих чиновников местным языкам и этнографии, а этнографы, ставшие большевиками, поддерживали принцип прогрессивных перемен, привносимых извне. Многие из них вместе были в ссылке, и у большинства были общие интеллектуальные корни. Те и другие не доверяли местным чиновникам и сокрушались об отсталости и беспомощности «туземных племен». Те и другие верили в эволюцию, в прогресс и в долг сознательной интеллигенции содействовать тому и другому. В вопросе о роли интеллигенции ленинская версия марксизма представляла собой радикальный возврат к русской интеллектуальной традиции, и в особом случае «первобытных племен Севера» большевики и народники были согласны относительно того, в чем эта роль заключается. По словам одного старого большевика, впоследствии обвиненного в народнических взглядах, «приобщить к общечеловеческой культуре племена оленеводов и охотников, стоявших до того на ступени чуть ли не неолита, — какая это трудная, а вместе с тем и заманчивая задача!»{613}

Комитет Севера: Комитет

После создания Союза Советских Социалистических Республик управление делами национальностей было передано новому союзному законодательному органу. Комиссариат по делам национальностей прекратил свое существование. То же самое, в юридическом смысле слова, произошло и с «племенами северных окраин». Они не были полноправными национальностями, не имели своих автономных образований и не были представлены ни в одном правительственном органе. И все же этнографы и некоторые должностные лица продолжали выступать от их имени. Анатолий Скачко, бывший ссыльный, командующий Второй Украинской армией в годы Гражданской войны и последний глава Секции национальных меньшинств, бомбардировал Наркомнац и Центральный Комитет партии страшными предсказаниями в том смысле, что «если дело пойдет так и дальше, то в течение десяти лет сибирские народности вымрут дотла и многотысячеверстная тундра обратится в необитаемую пустыню»{614}. Для пущей убедительности Скачко драматизировал «экономический» аргумент, утверждая, что, кроме уже наделенных автономией бурят и якутов, в Сибири проживают около пяти миллионов коренного населения (на самом деле их было около 150 тыс.) и что за прошедшие триста лет «никогда еще их эксплуатация не достигала таких бесстыдных размеров и форм, как при советской власти»{615}. Государство фактически предоставило полную монополию старым сибирским купцам, которые «всегда были заядлыми колонизаторами» и с точки зрения которых «туземец всегда был и остался не человеком, а лесным зверем, самой природой предназначенным для эксплуатации»{616}. Иными словами, новое правительство поддерживает людей, которые подрывают власть, убивая «курицу [т.е. туземцев. — Ю.С.], несущую золотые яйца [т.е. «богатейшие россыпи драгоценных металлов, угля, графита,… пушнины, рыбы, ценного леса». — Ю.С.]». Еще более зловеще звучало предупреждение, что, если белые высадятся в устье Оби и Енисея, курицу нельзя будет упрекнуть в предательстве, поскольку «вымирающие от голоду туземцы станут на сторону всякого, кто предложит им мало-мальски сносный товарообмен»{617}. Единственно возможным решением было создание в Москве центрального органа, который бы вел дела северных народов «непосредственно через своих людей, не подчиненных сибирским властям». «Местные органы вплоть до губернского отдела ГПУ» не должны иметь права арестовывать служащих этого органа, а сами служащие не должны иметь права оставаться в должности на неограниченный срок, потому что на Севере «даже самые честные работники через несколько лет становятся или пьяницами, или грабителями»{618}. При отсутствии такого автономного центрального органа, заключал Скачко, Север лишится своих туземцев, а Российская Федерация лишится Севера{619}.

Правительство Российской Федерации не могло игнорировать подобные доводы. «Учитывая огромное экономическое и политическое значение северных окраин», равно как и необходимость «возбуждения самодеятельности местного туземного населения» и «защиты их [туземцев] интересов», 29 июня 1924 г. Президиум Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета провозгласил создание Комитета содействия народностям северных окраин (Комитета Севера){620}.[64] Главой нового органа стал старый большевик, заместитель председателя Президиума ВЦИК Петр Смидович, а среди его членов было несколько высокопоставленных партийных деятелей: С.М. Диманштейн, А.С. Енукцдзе, Емельян Ярославский, П.А. Красиков, Л.Б. Красин, Ф.Я. Кон, А.В. Луначарский, С.И. Мицкевич и И.А. Семашко. Как и во многих других комитетах, созданных в середине 1920-х годов, обилие звучных имен должно было компенсировать недостаток бюджетных средств. Реальную работу предстояло вести активистам, которые и просили о создании такого комитета, — в первую очередь Анатолию Скачко из Наркомнаца и группе ученых во главе с Богоразом[65].

Общая позиция, которой эти люди достигли в начале 1920-х, легла в основу политики Комитета. Народности северных окраин (или «малые народы Севера», как их иногда называли, чтобы отличить от автономных в административном отношении и активных в политических притязаниях якутов, бурят и коми) не делились на классы и были — все без исключения — жертвами нищеты и угнетения. Господствующую точку зрения выразил П.И. Сосунов (тот самый, которого тюменские власти арестовали за «сепаратистскую» деятельность от имени инородцев):

Безоленный промышленник… и собственник десятка тысяч оленей …хозяин и батрак живут в одинаковых жилищных условиях, кушают из одного корыта, и даже труд по уходу и охране оленеводческого хозяйства ими делится почти в равной мере…

Хотя каждый самоед мечтает быть оленеводом и копит оленей без числа, но копит их отнюдь не как капитал, не как средство дальнейшей наживы и эксплуатации других (он даже не умеет хозяйничать ими экономно), а копит их как будто специально для очередной эпизоотии, неминуемо постигающей данное хозяйство, как сказано выше, чрез год, два, пять и никак не более как десять лет. Стадо оленевода-кочевника — это его запасной капитал на случай голода и постигающих его стихий{621}.

Если этого капитала больше не было, то оленевод всегда мог положиться на бескорыстную помощь своих более удачливых соседей. Идеи класса и эксплуатации были полностью чужды туземному образу жизни{622}. Даже шаманы не составляли обособленной касты. Как объяснял И. Галкин, «это не духовенство для отправления религиозных треб. Шаман — хранитель традиций и предрассудков. Он врачует больных, узнает волю духов, предотвращает дурные намерения злых сил»{623}. Иными словами, он не более эксплуататор, чем удачливый оленевод в промежутке между двумя эпизоотиями, и его ни в коем случае нельзя приравнивать к православному или католическому духовенству{624}. «Малые» значило «первобытные», а «первобытные» значило «бесклассовые». Все малые народы были в равной степени первобытными и бесклассовыми.

Со времен капитана Сарычева, и в особенности после Ядринцева, эти образы всегда несли в себе немалую долю морального одобрения. В годы нэпа они звучали музыкой для ушей напуганных и разобщенных горожан. По словам Новицкого, «хозяйственно-бытовой обстановке туземцев свойственны честность, гостеприимство, отсутствие беспризорников. Проституция у необруселых совершенно отсутствует»{625}.[66] Когда один провинциальный радикал, открывший классовое расслоение у туземцев низовий Оби, попытался пересмотреть эту картину, лидеры Комитета строго напомнили всем заинтересованным лицам, что «представлять себе это расслоение наподобие классовых групп экономически более развитых стран было бы, конечно, совершенно неправильно… Богатый сегодня садовладелец завтра легко может потерять всех оленей и стать нищим, бедняк же, случайно добыв черную лису и вообще хорошо напромышляв, легко обзаводится оленями»{626}.

Согласно официальной точке зрения, единственными эксплуататорами на Севере были русские, поэтому первостепенной задачей Комитета было «определение и заказ (резервация) территории, необходимой для обитания и развития культуры каждой народности, соответственно ее быту и образу жизни» и обеспечение защиты этих территорий от «хищников» и «эксплуататоров»{627}. Однако в условиях всеобщего энтузиазма по поводу колонизации и экономического развития Азиатской части России{628} идея создания резерваций была отвергнута в пользу идеи национального районирования (демаркации этнических границ). Это было частью «ленинской национальной политики», которая строилась на том, что советская федерация состоит из этнических групп, что все этнические группы имеют право на собственную территорию, что все национальные территории должны обладать политической и культурной автономией и что энергичное развитие такой автономии является единственным условием будущего единства. Теоретически ни одно из этих положений не было применимо к малым народам Севера, поскольку они были слишком бесклассовыми и некультурными, чтобы быть настоящими национальностями, но теория не была серьезным препятствием, когда речь шла о защите малых народов от хищников{629}. Пока всеобщая индустриализация оставалась делом будущего, беженцы из перенаселенных деревень Европейской части России продолжали двигаться на север и на восток в поисках земли. В 1925 г. 80%, а в 1926 — 50% всех иммигрантов в Сибирь прибыли туда нелегально. Переселенческие учреждения не могли и не желали давать пристанище каждому, и большинство новых поселенцев обходились с коренным населением по своему усмотрению{630}. С точки зрения Комитета, однако, ситуация только ухудшилась, когда правительство начало контролировать этот процесс и строить грандиозные планы организованного перемещения миллионов новых поселенцев в Сибирь и на Дальний Восток{631}. Справиться с государственной колонизацией оказалось гораздо труднее, чем жаловаться на нелегальных поселенцев. Будучи не в состоянии противостоять все более радикальным программам экономического развития, Комитет настаивал на скорейшем завершении работ по национальному районированию и требовал для себя существенных полномочий по надзору за переселением{632}. Необходимость подобного надзора по-прежнему обосновывалась тем предположением, что только хорошо адаптировавшиеся к местным условиям туземцы смогут успешно эксплуатировать несметные природные богатства Севера. Русские крестьяне, ставшие заполярными охотниками, были повинны в том, что дезертировали с фронта зернового производства и нарушили хрупкое равновесие северного присваивающего хозяйства, а русские, которые всегда были заполярными охотниками, были повинны в коммерческой эксплуатации туземного населения{633}. Частную торговлю следовало резко сократить, а продажу спиртных налитков и «безделушек» запретить вообще{634}. Местных должностных лиц следовало по возможности заменить специальными инструкторами, ответственными напрямую перед Комитетом, а все налоги следовало временно отменить{635}. Наконец — и это было самой неотложной задачей — Комитет должен был удостовериться, что малые народы получают продовольствие, ружья и боеприпасы. Была официально возрождена политика долговременного кредита и создания государственных «запасных магазинов», и всех «трудящихся» Арктики побуждали вступать в кооперативы, которые Комитет считал истинно советским институтом, а также лучшей тренировочной площадкой для обучения туземцев самоуправлению и самозащите{636}.

Опекать беспомощных туземцев и поддерживать их существование было самой неотложной задачей, но истинное и священное призвание Комитета состояло в том, чтобы помогать малым народам в нелегком деле восхождения по эволюционной лестнице. Культурный прогресс означал преодоление отсталости, а отсталость, согласно весьма традиционным воззрениям членов Комитета, означала грязь, невежество, алкоголизм и угнетение женщины.

Всякий, кто хоть немного знаком с жизнью нашего Севера, знает, что вся обстановка, окружающая туземца, как будто нарочно рассчитана на то, чтоб он легче заболел, а заболевши, не вылечился. Прежде всего, непроходимая грязь. Никогда не мытое тело. Одежда, которую, раз одевши, снимают только тогда, когда она разваливается от пота и грязи. Паразиты. Годами не мытая посуда. Дымный чум; резкая смена температуры. Пища — полусырые ржаные пресные лепешки, сырое мясо и рыба, которыми кормятся даже грудные дети. И, наконец, поголовное курение табаку{637}.

Автор этого описания проповедовал старый миссионерский метод, который снова стал популярным в 1930 г.: в первую очередь обращать в свою веру женщин, поскольку именно женщины являются хозяйками, домоправительницами и воспитательницами. В 1920-е годы, однако, добраться до женщин казалось почти невозможным: единственными официальными представителями туземного населения были мужчины, а дальние «дымные чумы» редко были доступны из-за трудностей пути, незнания языка и недостатка эмиссаров. Следовательно, битву за гигиену должны были вести разъездные врачебные отделения{638}, а положение женщины следовало исправить руками мужчин, которые становились все более сознательными. Пример был дан в резолюции, составленной от имени туземцев на Первом туземном съезде Дальневосточной области:

Заслушав доклад о положении женщины при Советской власти, мы, туземцы, впервые на съезде узнали о правах, которые дала Советская власть женщинам. Только теперь мы поняли всю тяжесть жизни наших женщин. Одобряя все мероприятия Советской власти в области раскрепощения женщины и защиты ее прав, со своей стороны считаем в дальнейшем недопустимым держать женщину в том рабстве, какое было до сего времени{639}.

Мало кто из членов Комитета Севера верил в такой быстрый и полный переворот в сознании. С их точки зрения, дорога к усвоению прогрессивных представлений лежала через длительное обучение — в конечном счете туземными учителями на местных языках, а до тех пор русскими добровольцами, знакомыми с «местными особенностями». По стране в целом концепция школы как отражения жизни была популярной революционной теорией, рожденной в противовес формальной образовательной системе старого режима; на Севере эта концепция была выражением давней заботы этнографов о сохранении культуры коренного населения. Согласно их плану, деятельность школ не должна была нарушать сезонного хозяйственного цикла, вырывать детей из привычной среды или внушать им враждебность к традиционному образу жизни. Цивилизующая работа школ должна быть постепенной и очень бережной, поскольку кавалерийская атака на отсталость могла привести к депопуляции стратегически важного региона (и, как шепотом говорили этнографы, к разрушению уникального образа жизни). Однако из этого правила было одно важное исключение. Все были согласны, что условием истинного прогресса через образование было наличие национальной интеллигенции, а это значило, что некоторых детей следует обучать быстрее и тщательнее, чем прочих{640}.

А пока кто-то должен был закладывать фундамент, распространять информацию, основывать школы, набирать учеников и отбирать будущую элиту. Было ясно, что, учитывая ограниченность бюджета, суровость климата и недостаток персонала, разъездные инструкторы Комитета не смогут даже приступить к выполнению столь внушительной задачи. Ясно было и то, что местные должностные лица ничего не будут делать для «азиатов». О создании достаточно широкой сети независимых стационарных школ не могло быть и речи. Решение, как и во многих других случаях, следовало искать в миссионерской практике. Каждый важный регион и в идеале каждый малый народ должен был иметь свою собственную «культбазу» — коммунистическую миссию, при которой размещались бы больница, ветеринарный пункт, школа, музей, научные лаборатории и Дом туземца, где местные жители могли бы отдохнуть за чашкой чая и газетой{641}. Таким образом, холодный и голодный учитель или врач не должен будет гоняться за кочевниками по всей тундре — туземцы, привлеченные полезными услугами, приедут сами. Будучи слишком немногочисленными, культбазы не могли обслужить большие области — их задачей было служить примерами, притягательными центрами, узловыми пунктами распространения цивилизации. «В процессе повседневной деятельности» они должны были «создать местную культуру и подготовить туземных культуртрегеров»{642}.

Тем временем Комитет Севера — первый центральный орган по управлению коренными народами в истории Российской империи — должен был разработать общие правовые рамки для своей деятельности. Первая попытка кодифицировать новые принципы управления коренными народами была предпринята в Дальневосточной области в августе 1924 г.{643}. За следующие два года центральный Комитет Севера обсудил две версии своего устава{644}, и в октябре 1926 г. ЦИК и Совет Народных Комиссаров РСФСР одобрили окончательный вариант «Временного Положения об управлении туземных народностей и племен Северных окраин РСФСР»{645}.

Любопытно (хотя, учитывая протекционистские убеждения членов Комитета, не слишком удивительно), до какой степени этот документ, задачей которого было обеспечить переход северных туземцев к коммунизму, был создан по образцу Устава об управлении инородцев 1822 г. Предназначенный для охотников, рыболовов и оленеводов, у которых не было собственных автономных единиц, он был основан на родовом принципе и предоставлял туземцам много времени, чтобы «догнать» других. Родовые собрания должны были избирать родовые советы (в прошлом родовые управления) из трех членов. Главной функцией родовых советов был сбор статистической информации для вышестоящих органов и поддержание внутренней законности и порядка. Первичные ячейки туземного правительства обладали юрисдикцией по всем гражданским делам (кроме тяжб по нотариально заверенным актам, дел, затрагивающих интересы государства, и случаев злоупотребления властью со стороны правительственных должностных лиц), а также по незначительным уголовным преступлениям. Во всех судебных делах родовые советы должны были следовать традиционным обычаям, если те не противоречили нормам Конституции РСФСР (в частности, запрещались наказания, предполагающие пытки и унижения). Такая терпимость по отношению к обычному праву достойна упоминания, поскольку в то же самое время резко усилилась правительственная кампания против племенных и шариатских судов в Средней Азии{646}. Даже в 1928 г., когда Советское государство провозгласило тотальную войну с традицией, Комитет Севера просил, чтобы новый закон против «преступлений, составляющих пережиток родового быта» не применялся к народам Заполярья. Согласно решению Пятого пленума Комитета, на Севере нет кровной мести и почти нет убийств, похищения женщин, насильственных браков и продажи женщин (поскольку калым обычно равнялся приданому){647}.

Все родовые советы каждого района должны были посылать своих представителей на районный туземный съезд, который должен был избирать туземный районный исполнительный комитет (тузрик). Аналогичные дореволюционным «инородным управам», тузрики напрямую подчинялись нетуземным райисполкомам и обладали правом надзора за деятельностью рода, распространения правительственных распоряжений, апелляционного рассмотрения судебных дел, а также борьбы против нелегальной торговли, эксплуатации, азартных игр и алкоголизма.

Таким образом, после почти десятилетних споров и неопределенности народы Севера вернулись к обновленному варианту старой административной системы. Бродячие инородцы стали туземцами, кочевые и оседлые инородцы остались при своем, а управления превратились в советы, но основной принцип неспешного прогресса через культурные заимствования остался прежним. Единственным революционным нововведением было лишение права голоса бывших эксплуататоров и священнослужителей, но эта норма была скопирована из Конституции РСФСР и из-за ее почти комического несоответствия условиям туземной жизни (права голоса лишались монахи, жандармы и рантье) казалась не имеющей отношения к делу.

Впрочем, административные инновации не относились к числу важных целей Комитета. Ключ к прогрессу находился в руках новых миссионеров, хорошо подготовленных и неподкупных. Как писал Богораз,

мы должны посылать на Север не ученых, а миссионеров, миссионеров новой культуры и советской государственности. Не старых, а молодых, не испытанных профессоров, а начинающих, только что окончивших курс работников, воспитанных новой советской средой и готовых внести на Север весь пыл энтузиазма, рожденный Революцией и умелость практической работы, отточенную в революционном процессе. Эта молодые работники Северного Комитета должны предварительно получить полное и тщательное научное образование, по преимуществу — этнографическое. Но на Севере их основная работа не научная, а практическая{648}.

К моменту принятия «Временного Положения» первый отряд уже был на месте, готовый к самоотверженной работе. Его члены были первыми студентами Штернберга и Богораза, первыми профессионально подготовленными полевыми этнографами в истории СССР и первыми проповедниками социализма среди первобытных народов Севера. Они полностью осознавали свою высокую ответственность и, по словам одного из них, чувствовали себя полностью готовыми к тому, чтобы «дать солнце» туземцам{649}.

Официально преподавание этнографии в России началось в Московском университете в 1884 г. (по инициативе Д.И. Анучина). В программу обучения (на естественном отделении физико-математического факультета) входила физическая антропология, география и археология{650}.[67] Но этнография как самостоятельная «наука о культуре» не заявила о себе до начала XX в., когда Штернберг вернулся с Дальнего Востока и организовал чтение лекций в Петербургском Музее этнографии. Лекции не были признаны официально, но к 1915 г. героические усилия Штернберга на академическом и бюрократическом фронтах принесли свои плоды, и он стал преподавателем этнографии на вновь созданных Высших географических курсах. Курсы придерживались нового и чрезвычайно широкого подхода к образованию, но они не давали профессии (не существовало ни дипломов, ни удостоверений), и большинство слушателей составляли женщины. Преподаватели были мужчинами и не получали жалованья{651}.

После революции новые чиновники от образования проявили больше понимания по отношению к науке ссыльных, и курсы были преобразованы в Географический институт, в который вошли географический и этнографический факультеты. Штернберг возглавил факультет этнографии и вплоть до своей смерти в 1927 г. оставался лидером своей профессии как по рангу, так и по научному авторитету. Он был болезненным, но неустрашимым подвижником и первопроходцем. Он считал, что новую науку, которая сделала историю человечества осмысленной и разумной, следует преподавать каждому ребенку в каждой школе. «Кто знает один народ — не знает ни одного, кто знает одну религию, одну культуру — не знает ни одной»{652}. Те, кто избрал этнографию своей профессией, должны преданно служить ей и «никогда не уклоняться с этого пути», поскольку этнография была не просто одной из наук в ряду прочих: в мире относительных ценностей она была единственной наукой, основанной на общей теории культурной эволюции. «Этнография — венец всех гуманитарных наук»{653}, потому что

наука о культуре по самому существу своему — едина. Она должна охватить творчество человека во всем его объеме, и во времени и в пространстве; иначе говоря, она должна охватить культуру всех народов земли, всех ступеней развития, от самых ранних периодов до настоящего времени. Этой единой наукой должна бы быть история. Но до сих пор история изучала лишь верхушки человечества, народы так называемые исторические, обладающие памятниками письменности и достигшие более или менее высокой ступени социального развития. За этими пределами остается еще огромная часть человечества, не имеющая никаких памятников письменности, которая, ввиду особо сложившихся условий, до сих пор остается на низших ступенях культуры{654}.

Целью этнографии было изучение культуры в целом и культуры бесписьменных народов в особенности. Она в равной степени включала в себя и была частью таких наук, как история, социология, археология, философия, фольклористика, лингвистика и история религии. В соответствии с этим наряду с разнообразными курсами по этнологии учебный план штернберговского факультета включал все вышеперечисленные дисциплины плюс традиционные китаистику, египтологию и востоковедение. Убежденный эволюционист и приверженец идеи «психического единства человечества», Штернберг объяснял отсталость условиями окружающей среды. Поэтому было вполне естественным, что от его студентов требовалось освоить основы физики, химии, анатомии, физиологии, биологии и геологии{655}. И наконец, Штернберг на всю жизнь сохранил верность учению И.К. Михайловского и «субъективному методу». Культура подвержена воздействию окружающей среды, но создают ее личности. «Творчество немыслимо без интеллекта, а интеллект существует только в индивиде»{656}. Следовательно, еще одним необходимым предметом была психология, важный курс в институте и центральная тема в трудах самого Штернберга{657}.

В дополнение к энциклопедическому образованию будущие миссионеры должны были приобрести разнообразные практические навыки, которые могли понадобиться во время их путешествий. В 1922 г. Штернберг пригласил в институт своего коллегу Богораза и попросил его взять на себя эту сторону учебного плана (тем самым усилив северную направленность российской этнографии). Полная противоположность Штернбергу по темпераменту, Богораз был крупным жизнерадостным человеком, любившим организаторскую и политическую деятельность. Как преподаватель он уделял главное внимание знанию языков и полевой подготовке и проявлял изумительную изобретательность в деле добывания средств, в частности для множества организованных им студенческих экспедиций. Одним из самых эффектных его триумфов было приобретение красных ливрей лакеев Зимнего дворца для подарков туземным информантам{658}.

Новая наука и два ее харизматических представителя оказались популярными. С 1918 по 1922 г. численность студентов выросла с 577 до 1530 человек, большинство из них были женщины{659}. Немало было и молодых евреев, толпами прибывавших в столицы из бывшей черты оседлости. Типична в этом отношении история Ерухима Крейновича, будущего специалиста по нивхам. После революции он поступил в Вечернюю школу рабочих-подростков им. И.Г. Чернышевского в Витебске, где, получая марксистское образование, увлекся теориями эволюции Моргана и Энгельса. Это привело его к Штернбергу, а Штернберг убедил его, что нет более высокого призвания, чем призвание исследователя и покровителя беззащитных и неразвращенных народов, до сих пор игнорировавшихся наукой. Ко времени окончания института Крейнович знал, что, невзирая на преграды и расстояния, он пойдет по стопам своего глубоко почитаемого учителя, «беспредельно близкого и родного Льва Яковлевича»{660}. Он был готов ехать на Сахалин, «согласиться на любую работу, а в свободное время… изучать жизнь нивхов»{661}. Охваченный теми же чувствами, Владимир Иванчиков писал своему наставнику Богоразу, что хотел бы выучить язык чукчей, «а затем ехать надолго, на большую работу в страну “рожденных от беломорской жены” и там хотя бы в малой степени продолжить Ваше дело, начатое Вами на Колыме в 1894 г.»{662} В институте царила атмосфера личной и профессиональной преданности, а также народовольческой смеси энтузиазма и подвижничества. Семинары проводились в холодных комнатах при свете керосиновых ламп, и студенты знали, что они, по словам отца Крейновича, «ссылают сами себя на каторгу»{663}.

Из 1530 студентов, поступивших в институт в 1922 г., только двенадцать были большевиками{664}. В результате квот, введенных в 1923 г., эта пропорция очень быстро изменилась, но первые выпускники, окончившие институт в 1925—1926 гг., были воспитаны на ценностях, далеких от ленинизма, «пролетарского» иконоборчества и кожаной тужурки с наганом. «Десять заповедей этнографа», сформулированные Штернбергом, призывали студентов любить науку, быть преданными ей, защищать ее чистоту от плагиата, карьеризма и скороспелых выводов. Завершались они следующим образом:

Не произноси ложного свидетельства на ближнего своего, на другие народы, на их характер, обряды, обычаи, нравы и т.д. Люби ближнего больше самого себя.

Не навязывай насильно исследуемому народу своей культуры: подходи к нему бережно и осторожно, с любовью и вниманием, на какой бы ступени культуры он ни стоял, и он сам будет стремиться подняться до уровня высших культур{665}.

Комитет Севера: Север

Когда новые сотрудники Комитета (молодые и старые) прибыли на Север, они обнаружили, что ситуация была именно так плоха, как им рассказывали. Недоставало ружей, боеприпасов, рыболовных сетей, одежды, муки, табака и котелков. Численность оленьих стад не восстановилась, поставки пушных зверей продолжали сокращаться. Многие северяне голодали, и некоторые искали работу вне сферы традиционного хозяйства{666}.

В соответствии с политикой Комитета и предположениями этнографов большинство эмиссаров считали русских важнейшей угрозой жизни и благосостоянию коренных народов. Они сообщали о продолжающемся притоке крестьян, поджогах лесов, исчезновении животных и беспорядочной круглогодичной охоте{667}. За крестьянами-переселенцами шла армия искателей удачи, вырванных из привычной жизни в годы Гражданской войны и воспрянувших благодаря нэпу. Золотоискатели вытеснили эвенков с Алдана; дальневосточные чиновники терроризировали население Охотского побережья по ходу спора о границах с Якутией; а на Камчатке тысячи сезонных рабочих, нанятых на принадлежащие японцам рыбные промыслы, выменивали меха на спиртное — когда не отнимали их силой{668}. В 1925 г. было подавлено крупное восстание эвенков{669}.

Большая часть туземной торговли по-прежнему находилась в руках старых «друзей», которые использовали старые методы и связи, конкурируя друг с другом под вывесками различных государственных и кооперативных предприятий{670}. Главное отличие заключалось в том, что традиционные колониальные товары не всегда были доступны из-за запретов и ограничений, а монополия «друзей» больше не была полной, поскольку некоторые крупные компании пытались действовать через их головы и посылали своих представителей и дешевые товары далеко в тундру. Но пока новых агентов было мало, а старожилы надежно поставляли пушнину, местные чиновники не обращали внимания на торговлю спиртным, взимание дореволюционных долгов и налоговые махинации{671}. Местные чиновники, разумеется, сами были старожилами. Единственный способ обойти «хищников» состоял в том, чтобы по мере возможности опираться на те крупные компании (такие, как Госторг или Акционерное камчатское общество и Охотско-Камчатское акционерное рыбопромышленное общество на Дальнем Востоке), которые могли позволить себе нанимать персонал не из числа местного населения, но туземная торговля с ее огромными транспортными расходами оказалась невыгодной для громоздких фирм с южными штаб-квартирами (за возможным исключением рыболовства, для которого не было коммерческого рынка на Севере){672}. Дополнительную проблему создавало нежелание приезжих коммерсантов играть по местным правилам: они избегали заключения традиционных «дружеских» договоренностей, пренебрегали законами гостеприимства и отказывались предоставлять своим клиентам долговременные ссуды.

Да, на самом деле, какая надобность самому добросовестному служащему губсоюза или госторговли вставать ночью, открывать ворота приехавшему, замерзшему инородцу. Будить жену. Ставить самовары. Греть похлебку, обогревать и кормить его и лишь только потому, что он приехал с пушниной. Пусть ждет на улице. Ехал три дня и три ночи, не замерз, — не замерзнет и на четвертую. Голодал три дня — поголодает и четвертый. Ведь не день и ночь он [служащий] должен работать{673}.

В следующий раз замерзший инородец, по всей вероятности, не постучался бы к новому служащему, и вскоре наниматели этого служащего перестали бы воспринимать тундру как серьезный источник дохода. В результате Север все больше и больше превращался в свалку для низкопробных товаров, которые невозможно было продать где-нибудь еще. Фактории были переполнены ножницами, которые не резали, фитилями, которые не подходили к лампам, биноклями, сквозь которые ничего нельзя было разглядеть, а также товарами не самой первой необходимости в условиях тундры — вроде туфель на высоком каблуке или зеркал с изображениями обнаженных женщин{674}. Тем временем некоторые действительно необходимые товары были недоступны или же поступали на Север на разных стадиях порчи. «Даже сами руководители охоткооперации, курившие папиросы высшего сорта, съехали на махорку и докатились до того, что махорку брали у “карагассника”»{675}.[68] У самих же карагасов (тофаларов) часто не было ни махорки, ни еды{676}. Один чукча посетовал российскому контрактному служащему: «Что вы сами пьете без сахару — для вас один год ничего, а нам, живущим здесь всю жизнь, хочется, чтобы чай был слаще»{677}.

Другим способом обойти местных посредников было создание туземных кооперативов, но они бедствовали и отличались своеобразным отношением к торговле{678}. Один агент, посланный с неотложной миссией по спасению подобного предприятия, живописал: «Есть своя лавка, товаров много, значит, надо, чтобы никто ни в чем не нуждался… Зачем к приказчику обращаться, самому интересно побывать за прилавком. Надо товар посмотреть, пощупать, масло в кадушках поковырять и полизать масленый палец. Приказчик же с сознанием собственного достоинства, с карандашом за ухом, важно восседает на венском стуле и записывает кто и что берет»{679}.

По мере того как различные экономические и административные меры продолжали терпеть крах, коренные северяне продолжали жить хуже, чем до революции (по крайней мере, так многие из них утверждали). По словам камчатских эвенов, «видишь, привыкли хлеб кушать, и чай, и табак, рубашки тожа привыкли носить — стыдно как-то без них — плохо, скучаем — когда всего нету»{680}. Кроме того, по словам соседствовавших с эвенами коряков, «видишь, боимся налогу, в 1923 г. совсем разорили — последние куклянки[69] пришлось продать за налог, торбаза[70] и всю одежду продали, аленьчиков только мало-мало осталось; сами сопсем худые стали: брюха сопсем нет, щеки вот так ушли… Боимся чибка налогу»{681}.

Комитет был полон желания помочь, но не располагал для этого ресурсами{682}. Он был задуман как «консультативный орган», но консультации немного значили, когда нужно было оказать давление на торговые компании или оказать финансовую помощь туземному кооперативу. В большинстве резолюции Комитета выражали желание попросить ЦИК убедить различные народные комиссариаты вложить больше денег в туземные районы или порекомендовать местным комитетам Севера уговорить областных чиновников уважать «Временное Положение»{683}. Большинство этих просьб не удостаивалось внимания. В отсутствие реальной власти и денег возможности Комитета Севера были ограниченны. Учреждения, к которым он обращался, либо не проявляли интереса к коренным народам Севера, либо, напротив, были крайне заинтересованы в том, чтобы их подчинить или вытеснить. Нужно было обладать гораздо большим влиянием, чем то, которым располагал Комитет Севера, чтобы убедить Переселенческое управление выплачивать компенсацию туземцам, которых оно лишало средств к существованию; губисполкомы — финансировать родовые советы, до которых им не было никакого дела; а Наркомат просвещения — строить дорогие школы для неуловимых кочевников, которые отказывались их посещать{684}. Идея налогообложения северных предприятий (основанная на невысказанном принципе суверенных прав аборигенов) стала почти смехотворной, а разговоры о налогообложении северных народов противоречили самой идее существования комитета, не говоря уже о том, что «туземцам это будет чрезвычайно сложно объяснить»{685}.

В этих условиях единственной надеждой Комитета были «миссионеры новой культуры». Учителя, краеведы и другие сотрудники и друзья Комитета продолжали трудиться вопреки бессилию Москвы и враждебности местных властей[71], а юные выпускники считали себя апостолами и первопроходцами. Согласно одному восторженному сообщению, ученики Богораза А.С. и К.М. Форштейны «приготовились жить в чукотской яранге — во всем так, как живут чукчи. Их не пугает, что в течение трех лет они, может быть, не увидят ни одного европейского лица»{686}. Другой выпускник, И.Б. Шнакенбург, заявлял: «Уеду в самую глушь тайги, к реке Ванкарема. Твердо уверен в себе и работе»{687}. Год спустя он писал со своей временной зимней квартиры в бухте Корфа: «Никак не могу прибыть на место работы. Видимо, мы все очень далеко забираемся. Может быть, [пароход] “Колыма” на м. Северном останавливаться не будет, но я все равно где-нибудь выброшусь на Чукотке, а там доберусь. Идти назад не по мне»{688}. И он, и большинство его однокурсников добрались и назад не пошли. Они стали учителями, переводчиками и статистиками и всерьез относились к своей роли защитников туземцев{689}. Они посвящали туземцев в тайны цивилизации, пытались организовать их в политическом отношении и докладывали Комитету о деятельности поселенцев. Один молодой исследователь прочитал специальную лекцию, в которой объяснил местным чиновникам, что Уголовный кодекс неприменим к туземцам, если он противоречит их обычному праву («Временное Положение» утверждало обратное){690}.

Повсеместное использование профессионально подготовленных специалистов оставалось делом будущего. А пока оно не настало, центральное правительство, Комитет Севера и различные наркоматы и торговые организации, действовавшие на Севере, пытались привлечь добровольцев, предлагая им выгодные контракты, высокие зарплаты и пенсионные пособия{691}. Некоторых привлекали экзотические мечты о далеких землях и диких племенах; другие надеялись заработать на торговле с туземцами; были и такие, кого завербовали агенты, получавшие вознаграждение по количеству нанятых ими людей{692}. Некоторые ехали на Дальний Восток, чтобы сбежать оттуда в Америку: двое молодых учителей, работавших на Чукотке, были такими «без пяти минут» беглецами, которые решили, что высокие северные заработки — более надежный путь к благосостоянию (и университетскому образованию), чем рискованное путешествие на Аляску{693}. Другой учитель признавался: «Уезжая на Север, я хотел как следует поохотиться на уток, гусей, хотел ловить осетров и стерлядь, по которым я считаю себя специалистом, рыбаком и охотником»{694}.

Большинство таких добровольцев не представляли себе, на что они идут. (Специалист-охотник так и «не убил ни одной утки, не то что гуся»{695}.) Никто не получил личных наставлений от профессора Богораза, и мало кто слышал его имя или названия племен, среди которых им предстояло работать. Их знакомство с Севером оборачивалось шоком. «Берег [Чукотки] произвел самое тяжелое впечатление: голая тундра, вдали чернеют горы, жизни никакой… Сотрудники, оставленные на фактории, выглядят невесело, особенно жены. Как на необитаемом острове»{696}. Для некоторых лучше так и не стало. Согласно одному красноречивому свидетельству,

думать, что работа на Севере — это сплошная героика и романтика — заблуждение… Попробуйте прожить круглый год в «кочевом состоянии», как живут на севере медврачи и ветеринары подвижных отрядов — круглый год в чуме или яранге (шалаше из моржевых, оленьих шкур) при пятидесятиградусном морозе, при вечных снежных пургах, не позволяющих целыми днями носа высунуть из-под полога, в вечном дыму костра, в вечной грязи, не умываясь, неделями не снимая верхнего платья, населенного вшами. Попробуйте в этой обстановке вести лечение или исследование, когда лекарства замерзают, инструменты вываливаются из окоченевших рук… Зимой — ежиться от холода, задыхаться от дыма вечных костров, летом — задыхаться под пологом «накомарюжа», вечно ходить в туче комаров и мошкары, назойливо лезущих в нос, глаза, уши, не позволяющих рта раскрыть… Спасаться от них опять же только в чалу дымокуров. Во всем этом очень маю героики и очень много неприятного{697}.

У врачей не было больниц, у учителей — школ. В немногих существовавших зданиях недоставало крыш, окон или мебели{698}. В некоторых местах даже служащие государственных торговых организаций жили только на чае и хлебе и страдали от цинги{699}. Один такой служащий записал в дневнике: «Скоро ли конец стуже, ночевкам на морозе, бесконечной белой пелене, нарте, собакам?»{700}Местным сотрудникам Комитета Севера приходилось еще хуже. Их зарплата составляла одну треть от зарплаты работавших в сфере государственной торговли, и те из них, которые отваживались покинуть города, делали это на свой страх и риск и на свои средства{701}. Из относительно небольшой первой группы молодых этнографов Георгий Каминский умер от тифа в низовьях Оби, Владимир Иванчиков (который хотел продолжать дело Богораза) утонул на Чукотке, Павел Молл стал жертвой туберкулеза, а Наталья Котовщикова умерла от холода и голода где-то на Ямале{702}.

В этих условиях не только этнографам, но и многим из новых кадров не оставалось ничего другого, как спать, есть и работать в «дымных чумах». Непредупрежденные и неподготовленные, они жаловались на «невероятную грязь» и отказывались верить своим глазам, когда чукчи, например, ели вшей или использовали одни и те же горшки для отправления естественных надобностей и для приготовления пищи{703}. Даже самые бесстрашные, любознательные и романтически настроенные из неподготовленных добровольцев не выдерживали долго в этих условиях, казавшихся им худшей разновидностью тюрьмы. Агент Галкин писал: «С меня довольно яранг. Пусть кто-нибудь другой разнообразит свои жизненные впечатления и знакомится с бытом чукотского народа»{704}.

И все же холод и грязь были «не самым тяжелым, не самым неприятным»{705}. По мнению как этнографов, так и неспециалистов, это определение в первую очередь относилось к местным русским чиновникам. Неограниченные правители на десятках тысяч километров редконаселенной территории, председатели местных исполкомов из одела старожилов делали все, что могли, чтобы избавиться от незваных чужаков.

Притон тому было много. Во-первых, новые эмиссары, как правило, не любили и презирали своих «опустившихся» соотечественников. То, что могло быть понятным или даже привлекательным в «азиатах» и вчерашних инородцах, выглядело как вызов цивилизации, если встречалось у русских. Да разве старожилы были настоящими русскими? Они смешно говорили, смешно одевались и жили в темном царстве суеверия, жестокости, разврата и пьянства. Одни и те же верования и порядки казались «естественными» (хотя и отсталыми) в дымном чуме, но совершенно неуместными — если не вызывающими — в русской избе (или русском чуме). Вдобавок к этому многие старожилы жили за счет торговли с туземцами и были, таким образом, эксплуататорами. Комитет Севера, всегда помнивший об уникальности и гибкости туземных культур, описывал образ жизни старожила как «невыносимый хищнический, некультурный»{706}.

Такое отношение не сулило плодотворного сотрудничества. Центральные учреждения ясно давали понять, что предпочли бы не зависеть от старожилов. Врачебные отделения и культурные базы должны были иметь свои собственные бюджеты и не должны были подчиняться местным властям. Со своей стороны, старожилы привыкли не доверять «русским» любого сорта. Так, Александр Форштейн, отважный этнограф, который вместе с женой готов был провести три года, «не видя ни одного европейского лица», вызывал всеобщую ненависть среди местных «европейцев», которые решили, что «рыжая носатая крыса, наверно, донос готовит»{707}. Согласно другому сообщению, «нервный и малограмотный председатель райревкома… бегал с наганом в руках по улицам Гижиги за своим грамотным секретарем». Секретарь якобы злонамеренно представил ему письменный отчет на «окончательную обработку»{708}.

Особенное раздражение вызывала забота пришельцев о туземцах. Она выглядела бессмысленной при любых обстоятельствах, но в тяжелые времена трата денег на создание туземных школ, больниц или чайных представлялась многим преднамеренной провокацией{709}. Ревностно охраняемая административная и финансовая независимость этих учреждений была вызовом людям, которые привыкли быть хозяевами «своих собственных» районов. Наконец, уже само появление в тундре относительно больших сумм денег и медицинских препаратов, в том числе спирта, часто становилось искушением, которому невозможно было противиться{710}.

По всему Северу «старые» должностные лица объявили войну новым. В одном районе в течение одного года (с лета 1927 до лета 1928 г.) пять врачей подряд были уволены с работы по обвинениям в незаконной торговле пушниной, растрате средств, хищении спирта, неправильной кадровой политике и слишком частых поездках в город. Трое из этих врачей уехали (один из них был официально оправдан Наркоматом здравоохранения); четвертый покончил жизнь самоубийством; а пятый во время расследования писал отчаянные письма из тюрьмы, где просил, чтобы ему разрешили поехать в областной город и доказать свою невиновность{711}. В другом районе некий доктор Мухаршев отказался поделиться медицинским спиртом с местными чиновниками. Его обвинили в совращении санитарки (при помощи двухлитровой бутыли «возбуждающих капель»), уволили с работы, выселили из комнаты и в конце концов приговорили к двум годам тюремного заключения (спирт должным образом употребили совслужащие, производившие арест). Когда жалоба Мухаршева дошла до прокурора Верховного суда (через Комитет Севера), дело было закрыто и «близкий к сумасшествию» доктор был освобожден{712}.

Обвинения в сексуальных преступлениях всегда были популярны среди провинциальных чиновников, пытавшихся отделаться от назойливых чужаков. На дальнем севере Тобольской области директор школы Бобров был обвинен в сексуальных домогательствах по отношению к местной женщине. В телеграмме, адресованной двум наркоматам, Комитету Севера и прокурору республики, он сравнил «духовную атмосферу» области с «климатом полярной тундры» и умолял о незамедлительной помощи и защите. В Тазском районе доктора Норкину обвинили в проституции, проведении нелегальных абортов и подкупе туземцев, а причиной навета было то, что она настаивала на соблюдении политики Центра — найме на работу туземцев вместо родственников местных партийных начальников. Ее жестоко избили и заставили переселиться в ненецкую землянку. Туземных протеже Норкиной вышвырнули из больницы{713}.

Некоторые миссионеры новой культуры вступали в бой и побеждали. Ерухим Крейнович был выслан с западного Сахалина, но не прекратил работу и даже организовал школу на восточном побережье{714}. Но гораздо больше было таких, которые уезжали, отчаивались или начинали пить{715}. Один ветеринар из Карагассии признавался: «Больше я не могу… Я просто боюсь. Мое здоровье неважно, нервы расшатаны до невозможности»{716}.

Все эти трудности — климат, питание и «духовный климат» — обычно описывались как «условия существования». Но была еще и «работа среди туземцев» — официальная и иногда реальная причина пребывания на Севере и высшая цель, которая делала страдания осмысленными. Для тех немногих, кто смог приспособиться к условиям существования, эта работа была связана с серьезными сложностями.

Прежде всего применение «Временного Положения» или, скорее, наведение порядка в системе туземного управления оказалось гораздо более трудным, чем ожидалось. Большинство местных русских саботировали или игнорировали туземное самоуправление, а волостные исполнительные комитеты отказывались расходовать ограниченные средства на родовые советы{717}. Губернские органы, которым полагалось надзирать за работой в районах, были далеко и занимались более важными делами. После публикации «Временного положения об управлении туземных племен, проживающих на территории Дальневосточной области» Хабаровский исполком отказался организовывать родовые советы, поскольку это могло испортить статистику избирательной кампании{718}.

Повсеместное применение родового принципа было так же невозможно, как при Сперанском. Инспекторы, работавшие с ненцами в Архангельской области и с эвенами Охотского побережья, обнаружили, что у членов одного и того же рода могут быть разные маршруты кочевок. В соответствии с этим родовые советы были заменены территориальными (известными как тундровые или островные советы у ненцев и кочевые советы у эвенов){719}. Рассмотрев положение амурских народов, разбросанных среди растущих русских поселений, местные власти решили подчинить «туземные советы» русским районам{720}. В Нарыме, другом регионе крестьянской миграции, о туземном самоуправлении речь не заходила. Там единственными административными органами были сельские советы и «смешанные советы», где доминировали русские; эти органы сдавали в аренду туземные рыболовные угодья и отменяли запреты на охоту{721}.

Как всегда, чукчи и коряки представляли особую проблему. Местные власти примирились с отсутствием родов, но надеялись ввести новую форму административного контроля, организовав так называемые лагерные комитеты (лагеркомы)[72]. Как писал в 1927 г. один такой организатор, успех был довольно скромным: «Приехав в нымным [стойбище], я собрал в ярангу Рищипа все местное население на общее собрание и объявил, что им нужно выбрать своего представителя в лагерком. На что получил ответ, что никакого лагеркома им не нужно, потому что они всегда жили без представителя, а моржей больше не станет, если выбрать представителя»{722}.

Другой организатор чукчей сообщал, что кандидаты в представители или председатели советов отказывались от этой чести, потому что «ведь меня засмеют свои же». «У нас все равны, — могли они сказать, — и речи о начальстве никакой быть не может». По мнению организатора, советизация кочевников останется минимальной из-за «отсутствия какого бы то ни было самоуправления»{723}.

Даже в тех регионах, где родовой принцип казался осмысленным, введение советской системы сталкивалось с трудностями. Среди авамских нганасанов «замена родовых управлений родовыми советами» означала прибытие надоедливого районного инструктора, ненужные поездки к отдаленным местам собраний и частичное возрождение ненавистной подводной повинности. На последующем сходе нганасаны объявили: «Мы решили… остаться без родового совета, потому что считаем его навязанным силою»{724}. А по поводу туземного исполнительного комитета они сказали: «Мы не понимаем, для чего его создают, и боимся, что он будет орудием в руках долган и якутов для давления на нас, самоедов. Поэтому мы спрашиваем, обязаны ли мы подчиняться беспрекословно инструктору, как раньше подчинялись приставу»{725}.

Убедившись, что не обязаны, нганасаны отказались от исполнительного комитета, сказав, что «лучше подождать».

Мы это говорили так потому, что инструктор сказал, что теперь свобода и можно говорить, что думаешь. Мы просили еще раз хорошенько объяснить, что такое ВИК [волостной исполнительный комитет], чтобы потом, разъехавшись, объяснить своим сородичам. Пока мы там все говорили, инструктор прервал нас, крича «ну опять заболтали», а когда мы кончили, сказал нам: «вы старики имеете в уме старый закон, богу молитесь и идете против советской власти, если вы еще будете так говорить, то придут из Красноярска сюда солдаты с винтовками и запрут вас в железную коробку». Мы тогда испугались и замолчали, и собрание так и кончилось в молчании{726}.

Так или иначе, на бумаге, а иногда и в реальности большинство коренных северян обзавелось местными советами{727}. Полезность этих советов как защитников интересов коренных народов и проводников правительственной политики была минимальной. Не было особых причин, в силу которых родовые советы должны были оказаться более успешными в этом отношении, чем их дореволюционные предшественники. Соотношение влияния поселенцев и туземцев не изменилось, помощь из центра не доходила, и даже когда политические навыки туземных представителей соответствовали ожиданиям, отсутствие денег делало переговоры бессмысленными (несколько попыток ввести принцип туземного «самообложения» закончились неудачей){728}.

У самих коренных групп не было причин полагать, что их отношения с государством существенно изменились. Родовые советы состояли из тех же старшин, которые служили местными начальниками при старом режиме{729}. Русских, отвечавших за проведение реформы, неизменно приводило в отчаяние «отсутствие [у туземцев] понимания» новых демократических принципов местного управления. «Труженики тундры» прилагали новые нескладные названия к знакомым реалиям, и фразы типа «Я родсовет» или «Исполком ушел рыбу ловить» были столь же обыденными, сколь возмутительными для реформаторов{730}. Деятельность подобных советов была весьма традиционной, как свидетельствует следующий отчет тазовского ненецкого совета за 1927 г.:

Во время перевыборов родового совета в состав такового вошли товарищи] Ямкин и Лырмин; после чего нами, в частности Ямкиным, принято от старого родсовета коробка с делами, печать старая и значок председателя родового совета. Собраний за все время было три, судов — пять. Заболеваний людей не было, олени не болеют тоже. Промысел был хороший и сейчас тоже ладно. Люди живут ничего. Летом неизвестно кто поджег тундру, и этот пожар угрожал [нам]. Мне пришлось собирать людей для того, чтобы тушить. Выездов в волисполком не было в силу отдаленности. Распоряжения ВИКа выполнял только устные, а письменные все лежат нечитанными, потому что нет секретаря и нет грамотных людей. Собрать учеников в школу не удалось, потому что никто не дает. А больше я никуда не ходил и ничего не делал{731}.

Единственный способ добиться, чтобы туземные советы выполняли правительственные инструкции и поддерживали делопроизводство в должном порядке, состоял в том, чтобы обеспечить их русскими секретарями. Это была старая практика, узаконенная «Временным Положением», и ее очевидное — и доказанное временем — неудобство состояло в том, что она уничтожала всякую надежду на «истинное самоуправление» и отдавала советы в руки старожилам (новые кадры были слишком малочисленны, чтобы на них можно было положиться){732}.

С секретарями или без них, большинство туземных сообществ слышали правительственные сообщения только во время редких визитов районных инструкторов (обычно в ходе избирательных кампаний). Но и тогда то, что они слышали, не обязательно совпадало с тем, что говорил инструктор. По воспоминаниям одного чукчи, учившегося в Ленинграде,

во время перевыборов приезжает инструктор, не знающий ни одного слова по-чукотски, объясняющийся через переводчика, который, не понимая научных слов, передает совершенно другое… После различных указаний инструктор оставляет кучу директив и инструкций, которые председатель получает, кладет в мешок, и они лежат у него до тех пор, пока кто другой не приедет через год из РИКа [районного исполнительного комитета]. Тогда председатель показывает их, а проделанной работы нет никакой. Посылаются, например, из РИКа директивы в конвертах, они не открываются, потому что лежат в конвертах и председатель боится их открыть{733}.

Многие инструкторы довольствовались такими визитами и случайной односторонней перепиской. Некоторые, очевидно, исходили из того, что иначе не может быть: «Предвыборная кампания по выборам в родовые Советы в силу экономическо-бытовых условий населения широко не проводилась. Пришлось ограничиться предварительной информацией населения через влиятельные группы»{734}.

Особенно неуместным казалось единственное революционное нововведение «Временного Положения» — лишение эксплуататоров права голоса. По словам того же камчатского инструктора,

контингент лишенных избирательных прав среди туземцев-кочевников должен был, согласно общей инструкции о выборах, состоять главным образом из шаманов, но в силу того, что вопрос шаманства среди народностей Севера здесь еще недостаточно изучен, классификация шаманов от простого туземца, умеющего бить в бубен, довольно затруднительна; что шаманство среди туземцев является как культ с одновременным знахарским уклоном — факт бесспорный, но что шаманство как явление, служащее источником существования отдельных лиц, — вопрос, требующий детального изучения, — почему мне пришлось воздержаться в вопросе лишения избирательных прав указанной группы. Фактически это провести было и нельзя, так как в каждой юрте кочевника можно найти бубен или два как главную принадлежность культа, в который хозяин в свободное время бьет{735}.

Другие должностные лица настаивали на строгом исполнении приказов, некоторые по причине иного темперамента, другие — потому, что имели дело с такими народами, как эвенки или тофалары, чьи шаманы были похожи на профессионалов. Ответом на эти и другие формы бескомпромиссного наступления на традиционный образ жизни было молчание, побеги или сопротивление. Распоряжения о регистрации гражданского состояния игнорировались, шаманы отказывались сдавать свои регалии, а женщин не допускали на собрания{736}. Один только что назначенный управляющий государственной факторией решил положить конец традиционной и, с точки зрения горожанина, экономически невыгодной практике предоставления неограниченных долговременных ссуд. Клиенты-эскимосы связали его и сами распорядились товарами{737}. В другом месте авамские нганасаны объявили, что, если инструктор, угрожавший им железной коробкой, останется на своем посту, они больше не будут проводить собраний совета{738}.

Попытки ускорить прогресс при помощи судебных органов приводили к таким же результатам. Коренные жители Севера продолжали обращаться в русские суды (с недавних пор «народные»), когда они считали решения своих старшин несправедливыми или не имели возможности проследить за их исполнением; тем не менее они принимали помощь русских, только если она имела смысл с точки зрения обычного права. Так, когда один пурский ненец увез чужую жену, а мужу отдал только половину первоначального калыма (одного оленя вместо двух), тот официально предъявил иск обидчику. Русский суд постановил, что уплата калыма была незаконной, и велел истцу вернуть единственного оленя, который ему достался. Выйдя из помещения суда, мужчины согласились друг с другом, что решение было дурацким и что передача дела в суд была ошибкой{739}.

У Комитета Севера были все основания для опасений{740}. Как сказал один чукча, «чукчи больших начальников никогда не видят. Если сюда посылают хороших людей — значит, большой начальник хороши человек; ели сюда приезжают плохие люди — большой начальник может быть плохой»{741}.

Несмотря на все усилия Комитета, репутация нового строя была низкой, и признаков улучшения не наблюдалось. Народы Заполярья жаловались на неспособность или нежелание правительства обуздать русских переселенцев и улучшить качество привозимых товаров{742}. Доведенная до крайности группа алюторских коряков предъявила отчаянный ультиматум: «Мы… перестанем курить, пить чай, класть табак за щеки и будем жить одни и пускай они над нами не смеются»{743}. Более того, большинству не нравились те немногие реформы, которые новая власть пыталась провести: административные перетасовки, равноправие женщин, сухой закон и в особенности создание школ{744}. По словам наркома просвещения, «мелкие кочующие народности Севера… запуганы до чувства ненависти к русской культуре»{745}. На Северо-Востоке, где американские торговцы могли предложить альтернативу, местные народы определенно предпочитали их русским{746}.

Разумеется, все эти явления могли быть временными. Комитет ожидал большего финансирования по мере того, как Советское государство будет крепнуть, и большего понимания по мере того, как малые народы оценят пользу от нововведений. (Многие действительно были рады прибытию врачей и просили присылать их больше{747}.[73]) Самым серьезным разочарованием была безнадежная нехватка кадров. Один отряд за другим (используя популярную в те времена военную терминологию) терпел поражение из-за холода, голода, враждебности поселенцев и, самое главное, из-за отказа коренного населения от сотрудничества. Великая жертва была отвергнута.

Много лет спустя студентка-манси вспоминала свою первую учительницу, молодую девушку, которая не говорила на местном языке и не умела обращаться с несговорчивыми детьми: «Уговаривала нас девушка, Мария Андреевна наша, просила, просила и потом вдруг села и заплакала». Через несколько дней она заболела и уехала{748}.

В конце 1928 г. П.Г. Смидович писал о протеже своего комитета:

Их (туземцев) верования, их отношения сложились в веках в зависимости от условий борьбы за существование. Шаманизм, жилье и семья; охота на песца, на моржа, нерпу, на кита, первобытный коммунизм, собаки и олени — все это так, как сложилось в тумане веков. И мало меняет то новое, что внесено новой культурой… Строй жизни и сейчас не изменился в широком масштабе… Не изжита зависимость туземца от стихии, не изжиты голодовки при неудачном промысле. Так же косят эпидемии при отсутствии врачебной помощи{749}.

В этих словах есть разочарование, но нет уныния. Прогресс за полярным кругом требовал больше времени и новых жертв, но он не был невозможным. Никто и не предполагал, что «зависимость [туземцев] от стихий» удастся ликвидировать за четыре года. В 1928 г. тон докладов Комитета был мрачным, но не безнадежным. Главной причиной оптимизма была вера в то, что рано или поздно хорошо подготовленные кадры займут свои места в тайге и тундре. Институты продолжали готовить новых выпускников, а в Ленинград, для знакомства с «цивилизованным миром», прибыла первая группа будущих туземных врачей, учителей, журналистов и партийных секретарей[74].

Теоретики Комитета исходили из того, что народы Заполярья смогут преодолеть отсталость и стать полноправными и равными членами многонациональной семьи только в том случае, если их поведет за собой собственный «сознательный» авангард (то же самое относилось ко всем народам, стремившимся «наверстать» ход истории). Создание туземной элиты было одной из главных задач Комитета, и, как оказалось, наиболее реалистичной. При нехватке средств и людей Комитет мог оказаться не в состоянии преобразить «дальние окраины», но он всегда мог позаботиться о горстке молодых людей, посланных в Ленинград.

Выдвижение рабочих на управленческие посты через систему образования было одним из важнейших элементов политики советской власти. Поэтому казалось совершенно естественным, что школа для будущих туземных лидеров должна строиться по модели «рабфаков», где готовили будущих советских начальников. В 1925—1926 годах туземный рабфак был создан в Ленинградском университете, а годом позже он был преобразован в рабфак Ленинградского института живых восточных языков (как его Северное отделение).

Вербовка студентов была нелегким делом. Местные чиновники не могли понять, зачем кому-то понадобился дикарь в вузе, и настаивали на отправке туда зырян, якутов или русских. Некоторые не упустили уникальную возможность и послали своих собственных детей{750}. Многие кандидаты из числа «собственно малых народностей» отказались ехать или не подошли по состоянию здоровья{751}. Само путешествие было событием эпического масштаба. Растерянные, испуганные, часто не понимавшие по-русски юноши и девушки добирались до Ленинграда неделями, а то и месяцами, открывая для себя толпы, города, поезда и становясь открытием для других пассажиров. Когда группа нанайских путешественников остановила поезд, потому что один из них отстал, железнодорожные власти не стали штрафовать их «из уважения к столь редкостному представителю нацменов… и его будущей деятельности»{752}. Один студент-кет вспоминал:

В Ленинград приехали днем. Когда из вагона стали выходить, я одного эвенка сзади рукой держу, для того людей между чтобы не потеряться. Так мы на площадь вышли. Там мы на коне поехали. Я в кибитке спиной вперед сидел. На площадь смотрю — на большом камне наверху большой конь стоит, на нем верхом еще большой человек сидит. Я так подумал, это — самый большой (старший) из милиции, который за порядком смотрит{753}.

Большим человеком был Петр Великий, инициатор единственной предыдущей попытки со стороны государства силой обратить малые народы Севера на путь прогресса.

За прибытием в институт следовал визит в баню, ритуал, который означал начало борьбы с отсталостью во всех туземных школах страны. Затем следовал карантин, после которого студенты, одетые в строгую черную форму, были готовы к поединку с европейской культурой{754}. Переход был трудным. Многих свалили венерические болезни, туберкулез, трахома, грипп или пищевые отравления, и их пришлось отправить домой. Некоторые попали в больницу прямо с поезда и так и не получили шанса увидеть институт{755}. Спальни были холодными, сырыми и перенаселенными; город снаружи казался страшным{756}. Как сказал один коряк, «дома высокие и все заслоняют — хочется увидеть что-нибудь подальше»{757}. Многих студентов грабили и избивали банды подростков. Некоторые становились алкоголиками и заканчивали тюрьмой, другие так и не вернулись с каникул, а третьи отказывались возвращаться домой{758}.

Руководство института пыталось бороться с проблемами адаптации при помощи дисциплины и насыщенной учебной программы. Студенты вставали в восемь утра, пили чай и занимались до обеда, который был в четыре часа. Затем их ждали собрания в клубе, организованные экскурсии и различные репетиции. Общественная работа была обязательной.

В аудиториях проблемы продолжались. Студенты были разного возраста и говорили на разных языках. Некоторые имели какую-то подготовку, другие были выдернуты прямо из «дымных чумов» и совсем не знали русского языка. Буквари содержали множество незнакомых реалий, а чукотские женщины наотрез отказывались говорить на «мужском языке»[75]. Постоянные изобретения туземных терминов для таких понятий, как «буржуазия», «пролетариат» и «крестьянин-бедняк», были столь же трудным делом для студентов, сколь увлекательным для преподавателей. И все же они занимались — в основном русским языком, математикой, политграмотой, географией и полярной лингвистикой, а также рисованием, физкультурой и даже английским{759}. В 1927 г. к первым тридцати студентам присоединились пятьдесят два новичка. Тех, кто пережил шок и болезни, обращали в новую веру — новый способ воспринимать мир и самих себя. Несколько лет спустя выпускник-коряк мог сказать:

Когда я был дома — не верил, что где-нибудь живут люди, кроме Камчатки. И когда меня командировали из райисполкома, думал, что ничего не выйдет из такого темного коряка. Один вопрос все никак не мог решить, — боялся, — туда ли меня повезут? Ведь на море нигде не видать земли и леса. И вот сомнение выходило: и если меня повезут на море, то меня там бросят в море и меня укалэ (тюлени) съедят, или же возьмут помощником работать на пароход…

Вот как я представлял себе все, когда еще ничего не знал, не понимал русского языка, был темный. А теперь, благодаря правильной национальной политике Советской власти и партии по отношению к малым народностям Севера, я и другие постепенно уже многое узнали и сможем многое рассказать своим народам. Теперь я обучаюсь в Институте Народов Севера и узнал о том, что движет пароход, что такое радио, и мне самому смешно, как я неправильно раньше все понимал{760}.

Члены Комитета полагали, что с такими людьми у них есть основания для оптимизма. Борьба будет долгой и трудной, но армия растет на глазах. Этнографы будут учить все больше туземцев на культурных базах; лучшие из них приедут в Ленинград, а затем вернутся назад, чтобы учить еще больше людей; и так будет продолжаться, пока, через несколько поколений, коренные народы Севера не отвернутся от старого образа жизни и не начнут шагать в ногу со всей страной.

Часть 3.

ПРЕОДОЛЕВШИЕ ОТСТАЛОСТЬ

Глава 6.

СОЗНАТЕЛЬНЫЕ КОЛЛЕКТИВИСТЫ

Язык мой признали блестящим, а основную идею — ложной.

Венедикт Ерофеев. Москва — Петушки

Классовая борьба в бесклассовом обществе

Все планы постепенного развития пришлось пересмотреть после весны 1928 г., когда Сталин вверг страну в новую революцию. С нэпом было покончено, а вместе с ним — с «чуткостью», заботой и постепенностью. Для сплоченной армии несгибаемых революционеров ни один план не был слишком интенсивным, ни одна этническая группа — слишком отсталой и ни один климат — слишком суровым. «Великий перелом» должен был стать последней войной против прошлого, и призыв к бою услышали все те, для кого светлое будущее еще не стало настоящим: красноармейцы, раздраженные возрождением разбитого врага; комсомольцы, не успевшие к революции; мечтатели, страдавшие из-за крушения мечты, и те простые рабочие, для которых революция не имела смысла, если они оставались простыми рабочими. Целью было волшебное появление индустриального и бесклассового общества; средством было изгнание демонов отсталости посредством тотальной классовой войны. Все наблюдаемые явления несли в себе следы прошлого; все следы прошлого были в конечном счете антропоморфными («враги революции»); всех врагов революции следовало опознать, а затем уничтожить. Индустриализация требовала разоблачения вредителей; коллективизация требовала ликвидации кулаков; борьба с бюрократизмом требовала проведения партийных чисток; а народное единство требовало уничтожения врагов народа. У всего народа и у всех народов были враги, поскольку дорога к бесклассовому обществу лежала через ликвидацию злостной отсталости.

Но как быть с народами такой степени отсталости, что у них не было классов? Как быть с «первобытными коммунистами»? «Наступление социализма по всему фронту» настигло деятелей Комитета Севера в марте 1929 г., когда несколько делегатов, выступавших на его шестом ежегодном «пленуме», обвинили организаторов либо в непонимании социалистического учения, либо в преднамеренном неприменении его к северным окраинам. В.М. Тарантаева, представитель женской секции ЦК парши, обрушилась на Комитет Севера с критикой за то, что он не следует примеру среднеазиатских товарищей в борьбе с угнетенным положением женщин в отсталых обществах. «Ученый секретарь» Комитета С.А. Бутурлин, утверждала она, даже калым не признает абсолютным злом{761}.[76] Тарантаеву поддержал делегат от Центрального союза потребительских кооперативов С.И. Козлов. Защищаясь от обвинений в неспособности обеспечить нормальную работу туземных кооперативов, раздраженный постоянной критикой со стороны Комитета и смущенный явной необходимостью коллективизировать «первобытных коммунистов», Козлов попытался победить противника его же оружием и свалить вину за возможные последствия на лидеров Комитета. По его утверждению, политика Комитета по отношению к кооперативам и коллективным хозяйствам была противоречивой и беспорядочной; вмешательство в работу других не приносило пользы; а доклады о враждебности туземцев по отношению к Советам не следовало публиковать. Более того, продолжал Козлов, один из членов Комитета (Кошкин) высказался в том смысле, что северные шаманы не являются законченными паразитами, а другой (Бутурлин) зашел так далеко, что отрицал существование классовых противоречий в тундре и утверждал, будто среди туземных народов существует некая разновидность первобытного коммунизма. На самом же деле первобытность прямо противоположна коммунизму, а кочевой образ жизни несовместим с подлинным коллективизмом{762}.

Следующий, и гораздо более серьезный, удар был нанесен с предсказуемой стороны. В течение примерно года Северное отделение Ленинградского института живых восточных языков было ареной соперничества между «северниками», желавшими добиться административной автономии, и «восточниками», пытавшимися сохранить контроль в своих руках. Когда началась сталинская революция, «восточники» провозгласили, что их борьба является частью «великого перелома», быстро восприняли новые лозунги и перешли в наступление. Они составляли большинство в руководстве института, а также в его партийной и комсомольской ячейках и были гораздо более искушенными в советской политике: пока северные студенты боролись с болезнями и осваивались в непривычном окружении, активисты-«восточники» (в основном русские рабфаковцы и ветераны прошлых классовых баталий) тренировали свое пролетарское чутье на общегосударственном уровне. Вскоре мелкая институтская интрига переросла в кампанию по дискредитации отца-основателя Северного отделения, В.Г. Богораза (Штернберг умер в 1927 г.){763}.[77] На многочисленных собраниях старого революционера обвиняли в том, что он превратил институт в научную лабораторию; пытался расколоть студентов и захватить личную власть; пропагандировал «народническое культурничество и сентиментальный подход к народностям Севера»; отрицал существование классового расслоения среди туземцев и выступал за «сохранение их самобытности и ограждение их от влияния (якобы вредного) хозяйственного строительства и разработки естественных богатств Севера»{764}. Учеников и институтских союзников Богораза Я.П. Кошкина (Алькора) и ЕА Крейновича разоблачили как коммунистов-соглашателей и призвали «категорически и публично отмежеваться от [его] антимарксистских взглядов»{765}. В заключение «восточники» обвинили Комитет Севера в ослаблении политической бдительности и публикации «антипартийных и антимарксистских» материалов{766}.

На VI пленуме Комитета делегат от Ленинградского института живых восточных языков, студент-восточник Е.Т. Потапов, взял слово, чтобы произнести, как он выразился, «непарламентскую» речь (в ответ на требование Скачко, чтобы Козлов воздержался от «излишней резкости»). Отрекомендовавшись «новым человеком», никогда не бывавшим на Севере, Потапов обвинил лидеров Комитета в смертном грехе «богоразовщины»: предпочтении «собесовской работы» настоящему делу. Определяя туземные общества как «первобытные», Комитет отрицал очевидный факт классового расслоения в их среде, оказался не способным положить конец купле и продаже женщин и пытался «сохранить туземцев на той стадии развития, на какой они сейчас стоят». «Аппараты Комитета Севера, не только местные, но и центральный, надо освежить», — заключил он{767}.

В том же духе высказалось еще несколько человек, но никто из радикалов, включая инициаторов дискуссии, не мог соперничать с предполагаемыми жертвами «освежения», когда они встали на защиту своей компетенции и своей философии. Бутурлин настаивал, что северные шаманы не являются естественными эксплуататорами; что многоженство составляет около шести процентов всех туземных браков; что положение женщин на Севере лучше, чем в мусульманской Средней Азии (и разительно от него отличается), и что, в любом случае, он говорил о реалиях, а не о личных предпочтениях. Говоря о классовом расслоении и коллективизации, Богораз спросил, как следует поступать с ламутами (эвенами), которые считают, что большие ссуды делают человека богатым, и не собираются ли его критики лишить права голоса всех глав чукотских и эскимосских семейств за их шаманскую деятельность. Кудрявцев обвинил Центросоюз Козлова в том, что он не занимается своим собственным делом и ничего не смыслит в делах Комитета Севера. И наконец, С.И. Мицкевич, старый большевик, врач-ссыльный с Колымы, ведущий специалист в области полярной медицины, а также высокопоставленный чиновник Наркомздрава и директор Музея Революции, продемонстрировал боевой дух, который подвиг его на создание подпольного «Союза рабочих» в 1893 г. Потапов ничего не знает о Комитете Севера, сказал он, а того, что знает, не понимает, — может быть, потому, «что не совсем овладел русской грамотой». (Голос из зала: «Он русский». Мицкевич: «Не все русские владеют грамотой».) Ссылаясь на свою профессиональную подготовку, он заявил, что шаманство является разновидностью «психоневроза», который иногда поражает большие группы людей. «Я наблюдал такую эпидемию шаманства в юкагарском роде в Колыме. Кого же лишать [права голоса]? Этих нельзя». Что касается женщин, он заявил, что «шесть лет прожил на Севере, бывал за Полярным кругом, ночевал в тунгусских улусах и видел, что там положение женщины не идеально, но лучше, чем в Средней России». Но все это — частные случаи гораздо более серьезных, и очень опасных, расхождений. Обращаясь ко всем сталинским революционерам, где бы они ни были, главный хранитель реликвий ленинской революции провозгласил, что у насилия должны быть пределы. Разве Крупская, первая вдова революции, не сказала только вчера, что, по Владимиру Ильичу, «революционное насилие и диктатура хорошая вещь, но нужно ее применять там, где надо, а заменять насилием вопросы организации и воспитания — неправильно?». Разве не очевидно, что немедленное принудительное превращение бродячих народов тундры в оседлых — опасная иллюзия, пример «бюрократического прожектерства, над которым и при царском режиме можно было только смеяться, а теперь… совсем нет времени заниматься?»{768}, По мнению большинства членов Комитета, коренные народы Севера замечательны уникальной культурой, своеобразным социальным и экономическим укладом, древним половозрастным разделением труда и таинственными коллективными психоневрозами, и все это нужно серьезно изучать ради будущего прогресса, а не отменять во имя сегодняшней политической целесообразности. Как сказал Бутурлин, обобщая мнение старой гвардии, «фактическая обстановка такова, и нравится ли это товарищу Тарантаевой или нет — она измениться от этого не может»{769}.

В этом, разумеется, и состояла главная причина конфликта, ибо целью товарища Тарантаевой и ее единомышленников было изменить фактическую обстановку, потому что она им не нравилась. Новая революция уже бушевала за стенами Комитета, и хотя Комитету удалось отбить первую лобовую атаку, он не намеревался вести открытую войну, как ясно дал понять П.Г. Смидович в своем заключительном выступлении. Одновременно нападая и защищаясь, председатель Комитета Севера заявил, что Козлов и Потапов, вероятно, не были «в здравом уме», когда говорили все это, и что Тарантаевой нет нужды учить членов Комитета тому, что им давно известно. Но его позиция (вскоре она станет официальной позицией Комитета) резко отличалась от того, что говорили его коллеги. Гордо отказавшись сдаться, Смидович предложил капитуляцию. Да, Комитет никогда не делил коренные народы на эксплуататоров и эксплуатируемых, но не потому, что не верил в их существование, а потому, что сначала нужно было сформировать органы советской власти. Теперь же, когда это сделано, Комитет, разумеется, будет «проводить классовую линию через туземцев». Так же обстояло дело и с вопросом о шаманстве. Разумеется, шаманов следует лишить права голоса, но именно теперь, когда для этого настало время. Работу среди женщин следует вести с прежней энергией, поскольку Комитет всегда осознавал ее важность, при должном внимании к местным особенностям. А что может быть более смехотворным, чем утверждение, что Комитет пытается удержать туземные народы на нынешней стадии развития? Товарищу Потапову «надо было все-таки немножко подумать», прежде чем произносить такую нелепость{770}.

Иными словами, Смидович защищал свой Комитет и своих менее искушенных коллег, извращая их цели и искажая их позиции. До сих пор дело могло обстоять иначе, но с сегодняшнего дня туземные женщины превратятся в пролетариев Севера, а туземные шаманы превратятся в священнослужителей[78]. И, разумеется, самой неотложной задачей было превратить кого-нибудь в эксплуататора. В период «обострения классовой борьбы» тот, кто не мог найти классовых врагов, рисковал сам превратиться в такового[79].

В заключение шестого пленума Комитет отрекся от важнейшего догмата своей веры и провозгласил политику классового расслоения и «проведения… начал коллективизации». Формулировки были намеренно расплывчатыми, а постепенный характер процесса неоднократно подчеркивался{771}. Несколько месяцев спустя коллективизация стала реальностью, и лидерам Комитета пришлось освоить новые формулировки и более четкие определения. Необходимо было разработать точные критерии для определения классового врага — мучительно трудная задача даже в гораздо более знакомых условиях русской деревни. По словам Смидовича, дело осложнялось «примитивностью туземного быта, развитием родственных связей, а также довольно широко развитой “благотворительностью”, которая нередко путает все карты»{772}.

Идеолог Комитета и де-факто его новый лидер А.Е. Скачко выработал компромиссное решение. Искать эксплуататоров среди охотников и рыболовов — бессмысленно, заявил он. Там невозможно найти надежный показатель богатства, и нет капитала доя накопления. Например, тот, кто правит лодкой, получает большую часть улова за свой опыт и умения, а не потому, что владеет средствами производства. Во всех областях расселения некоренного населения социальное угнетение совпадает с угнетением национальным. Комитету не нужно пересматривать свою политику: все таежные кулаки — русские, якуты или китайцы. Другое дело оленеводы. У некоторых стада гораздо больше, чем у других. Волки, суровые морозы и эпидемии могут изменить положение, но предусмотрительные оленеводы разделяют свои стада и часто оказываются в состоянии передать свое богатство сыновьям. Некоторые из этих оленеводов используют «наемный труд», сдают оленей в аренду или участвуют в торговых операциях — и поэтому могут быть классифицированы как кулаки{773}.

Привлекательность схемы Скачко состояла в том, что она защищала репутацию Комитета и отводила угрозу раскулачивания от большинства северян, но в то же самое время предоставляла экспроприаторам легко опознаваемую мишень. Сам Скачко никогда так вопрос не ставил, но из его анализа следовало, что единственное, что нужно для выявления эксплуататора, — это пересчитать оленей в стаде. Вскоре наукообразные и удобные в использовании таблицы пропорционального соотношения оленей и владельцев стали главной формой классового анализа{774}.

Впрочем, едва ли местные представители власти когда-либо использовали эти таблицы в качестве практического руководства. К тому времени, когда Комитет весной 1930 г. одобрил положения Скачко, коллективизация превратилась в последний и решительный бой против деревни. Как и везде по стране, заполярные чиновники получили расплывчатые, но грозные указания давать больше продукции, коллективизировать «бедняков и середняков» и «вытеснять кулаков». В некоторых областях коллективизация должна была быть сплошной, а эксплуататоров следовало «ликвидировать как класс» или «раскулачить»{775}. Что все это означало и какое имело отношение к туземным народам, оставалось загадкой. Комитет Севера настаивал на осторожности и предлагал налогообложение по классовому принципу и твердые задания как лучшие способы сокрушить власть кулаков и поддержать новые кооперативы{776}. Как предостерегал Скачко, «поспешно и неумело проведенная “сплошная” коллективизация с ликвидацией кулачества как класса может в корне разорить туземное хозяйство, разрушив оленеводство и превратив всех туземцев в иждивенцев государства»{777}. Но Комитет не мог никого расстрелять или арестовать, и его предостережения были проигнорированы (если вообще замечены) местными чиновниками, которых партийное начальство бомбардировало призывами к неотложным, но непонятным действиям. Один такой чиновник выразил всеобщее смятение в своем ответе на очередное кровожадное выступление местного начальника: «В этой статье он нарисовал картину вопиющей зависимости туземной бедноты и батрачества от тундрового кулачества, что неоспоримо еще имеет место на некоторых окраинах нашего необъятного Севера. Но товарищ Егоров не указывает, что следует предпринять в целях искоренения веками укоренившегося нетерпимого положения»{778}.

Решение казалось страшным, но неизбежным. Воздух сотрясался от фронтовой риторики и требований делать больше, быстрее, теперь или никогда. Планы постоянно повышались; все больше и больше регионов провозглашали себя «областями сплошной коллективизации»; а добровольцы из городов привозили далекоидущие проекты революционных преобразований. Не имея конкретных инструкций, местные должностные лица предпочитали перегнуть палку в направлении «больше» и «быстрее». Один сибирский чиновник писал: «Совокупность всех особенностей Севера требует на первый взгляд чрезвычайной осторожности, чтобы сделать те или иные предложения по существу затронутого вопроса. Но тем не менее следует признать основное, что борьба с тундровым кулачеством может быть направлена по общему пути уничтожения кулака как класса»{779}. Действуя в соответствии с этим принципом, районные власти на Тобольском Севере раскулачили владельцев рыбацких сетей, а в относительно доступной Карагассии все наличное коренное население (439 человек) силой поселили в общественные дома. Все олени и вся частная собственность, включая курительные трубки, были обобществлены{780}. Всероссийский союз промыслово-охотничьих кооперативов (Всекохотсоюз) обещал завершить кампанию к концу пятилетки{781}.

Однако большинство коренных народов Севера не попало под первую и, в отношении русской деревни, самую мощную волну антикрестьянского насилия зимы 1929/30 гг. К тому времени, как местные чиновники услышали о новой политике и собрались внести в нее свой вклад, партийное руководство в Москве приказало приостановить кампанию. Очевидно, напуганный учиненным им хаосом, Сталин заявил, что принуждение и массовые обобществления являются отклонениями от политики центра, и возложил вину за все «перегибы» на местных работников (которым успехи вскружили голову). В последовавшей за этим охоте на ведьм большое внимание было уделено «игнорированию национальных особенностей» в «районах Советского Востока» — что означало преимущественно Среднюю Азию, но также Якутию и Бурятию{782}. Центральный Комитет издал на этот счет специальную резолюцию, а «Правда» объявила, что «культурно и экономически отсталые» области не готовы к сплошной коллективизации{783}. Тем не менее заготовки оставались первоочередной задачей, а насилие оставалось главным методом решения этой задачи. Осенью 1930 г. война против деревни возобновилась, и «националы» — независимо от того, насколько «восточными» они были, — не могли рассчитывать на особый подход. Диманштейн, специалист ЦИК по вопросам национальной политики и главный поборник осторожности в отношениях с азиатскими народами, раскаялся и «признал свои ошибки»{784}. Партийные и советские начальники Ненецкого округа были смещены за «защиту кулачества»{785}. Руководители Коряцкого округа и Пенжинского района за то же самое преступление были расстреляны{786}.

На этот раз как местные северные чиновники, так и центральные организации, действовавшие на Севере, были готовы к многолетней кампании. Не то чтобы существовала неотложная потребность в оленьем мясе. Коллективизация возникла как метод решения проблемы хлебозаготовок, но, по мере того как истерия нарастала, а темпы ускорялись, она стала ключевой доктриной режима и экзаменом на лояльность, политическую благонадежность и профессиональную пригодность для всех чиновников, работавших в сельской местности. Поставки пшеницы, хлопка и моржей должны были осуществляться по одной и той же схеме. Союзохотцентр обещал завершить пятилетку коллективизацией 46,7% добычи пушнины на Дальнем Востоке, 50% — в Западной Сибири и 64,4% — в Восточной Сибири. Наркомзем РСФСР решил передать полмиллиона северных оленей колхозам. Катангский район, Таймырский, Эвенкийский округа и северные районы области Коми обещали добиться сплошной коллективизации к 1932 г., Березовский, Кондинский и Тигильский районы — к 1931-му{787}.

Тобольский обком вернулся к грандиозным планам поставок оленьего мяса, которые весной 1930 г. были объявлены фантастичными. Делегации из Обдорска на областном пленуме велели вернуться и выправить «правый загиб», т. е. поехать в тундру и добыть как можно больше оленей. Вскоре сотрудники Госторга, северного кооперативного управления (Интегралсоюза), местных колхозов и ОГПУ зарядили ружья и вышли на заготовки{788}. Сомнений относительно их намерений быть не могло. Как сказал один член родового совета, «приехал русский, он будет отбирать наших оленей»{789}. Взамен оленеводы получали «обязательства», в которых значилось, что они должны поставить государству определенное число оленей. Некоторые сотрудники расплачивались наличными, другие давали только подписанные квитанции. (Исполнительный комитет Восточной Сибири официально разрешил неоплаченные поставки, обещая погасить квитанции в 1937 г. Фактически квитанции были аннулированы в зачет налоговых выплат{790}.) У каждого учреждения был свой собственный план, и соревнование между ними было бескомпромиссным. По словам сотрудника обдорского Интегралсоюза, иметь дело с представителями Госторга бессмысленно, поскольку в государственных магазинах нет никаких товаров и поскольку «все равно… государство всех оленей отберет доя себя»{791}. Действительно, государство забирало оленей и другую туземную продукцию в зачет не только продовольственных поставок, но и налоговых выплат. Несмотря на законодательный запрет, который официально никогда не отменялся, на все «малые народы» были распространены подоходный и сельскохозяйственный налоги{792}.

С точки зрения некоторых местных сотрудников, смысл коллективизации заключался в конфискации оленей, рыбы и пушнины. Как сказал корякам в Каменском один районный представитель, их поселение обязано поставить государству определенное количество лосося. Чтобы выполнить план, рыболовы должны создать колхоз. Поскольку они трудятся коллективно, они доказали, что у них уже есть что-то вроде колхоза. Поэтому представитель мог доложить об успехе своей миссии и незамедлительно вернуться в районный центр{793}. Но подобный подход встречался все реже, поскольку все больше руководителей понимали, что число новых колхозов и экспроприированных эксплуататоров так же важно для их выживания, как и количество поставляемой продукции. Осознать это им помогла новая порода теоретиков, призвание и смысл существования которых заключались в поисках классовых врагов. В 1923 г. на штернберговском этнографическом факультете были введены классовые квоты на поступление, а к 1925 г. совместное давление со стороны новых студентов и правительства привело к появлению нового учебного плана, полностью освобожденного от естественных наук, но насыщенного такими предметами, как история революции, исторический материализм, национальная политика в эпоху империализма и пролетарской революции, методика социальной работы в деревне, история классовой борьбы, история коммунистической партии, основы ленинизма{794}. В 1925 г. этнографический факультет был переведен из Географического института в находившийся под гораздо более жестким контролем Ленинградский университет. Когда раздался призыв к обострению классовой борьбы, воспитанники новой системы были готовы к бою. Один такой революционер заявлял: «Нам надоело… слушать речи ученых мужей, которые любое практическое мероприятие отводят на том основании, что эта часть территории нами 10—20—100 раз еще не изъезжена вдоль и поперек со всеми нужными инструментами»{795}. Официальные формулировки Комитета утратили всякий смысл, когда новые типы кулаков были обнаружены среди рыболовов, морских охотников и мелких таежных оленеводов{796}. Женихи, отрабатывавшие калым, вдовы, живущие со своими родственниками, и бедные родственники, обеспеченные временными оленьими стадами, стали «наемными работниками», а некоторые главы семейств стали эксплуататорами потому, что были главами семейств{797}. Один эмиссар из Москвы, наблюдая группу нивхских рыбаков, обнаружил, что владелец лодки и сети получал лишь одну дополнительную долю, а в остальном улов делился поровну. Обнаружил он и то, что среди рыбаков было пять родственников владельца, а это значило, что на самом деле владелец получил семь долей. Таким образом, это был кулак, чью собственность (очевидно, лодку и сеть) следовало конфисковать{798}. Недалеко от тех мест юный комсомолец проводил классовое расслоение «по медвежьему признаку: [тот], у кого был медведь, признавался кулаком и изгонялся»{799}. На другом краю Сибири организатор коллективной жизни среди ненцев жаловался на «разнообразное родственное сожительство, в котором, при малом, в общем, знании языка, разобраться почти невозможно»{800}. Основываясь на классовом чутье, он попробовал разобраться и произвел на свет следующий доклад о пастухе, который жил с женой и семью детьми и владел пятьюдесятью одним оленем:

По средствам производства может быть отнесен к крепким середнякам. К кулакам отношу его по имеющимся данным о спекуляции, производимой в мелком масштабе. Снабжает окрестные семьи, в том числе брата — безоленного. Продает и дает в найм оленей. Доставляет беднякам груз с фактории{801}.

Когда другой коллективизатор обнаружил меньше наемных тружеников, чем ожидал, он приписал это коварству классового врага:

Косвенное, но довольно убедительное доказательство этого можно видеть в очень странном факте безвозмездного отчуждения и приобретения оленей в кочевых хозяйствах. В некоторых из них это безвозмездное отчуждение доходит до 60 оленей на хозяйство. Казалось бы, какой хозяйственный смысл может заключаться в этом оригинальном, нигде больше не встречающемся порядке дарения? Вряд ли будет большой ошибкой предположить, что это «безвозмездное отчуждение», прикрытое формально ссылками на братство и родственную взаимопомощь, на самом деле есть не что иное, как замаскированная плата маломощным хозяйствам за купленную у них рабочую силу{802}.

В Якутии рабоче-крестьянская инспекция использовала стандартный метод подсчета оленей и пришла к заключению, что 73% колымских кочевников являются кулаками или феодалами{803}. «Беднейшие и наиболее эксплуатируемые» народы Советского Союза оказались в большинстве своем эксплуататорами и неисправимыми собственниками. По мнению И.И. Билибина, работавшего среди коряков, «вся система привычных взглядов и ходячих мнений, господствующая сейчас в тундре; вся система, с которой приходится сталкиваться при проведении в тундре какой бы то ни было работы, которая на поверхностного и обычно наивного наблюдателя производит впечатление национальной самобытности, оказывается лишь системой идеологической охраны крупной собственности»{804}.

Иными словами, вся культура коренных народов Севера была враждебна делу революции и прогресса. Следовательно, ее следовало разрушить и возродить в соответствии с принципами марксизма-ленинизма:

Их [кулаков] непосредственное идеологическое господство нередко сводит нашу советскую работу к довольно робкому культурничеству, всяческим уступкам перед ложным фетишем национальной самобытности, которые на деле принимают формы помощи наглой кулацкой самостийности. В рамки наличных производственных отношений тундры институты советской культуры не вмещаются, и поэтому перед нами стоит задача изменить решительно эти отношения, чтобы они перестали быть базой кулацкого господства{805}.

Как объяснял другой активист на побережье Охотского моря, необходимо было «разбить культивируемое кулачеством национально-племенное единство»{806}. На деле это означало, что несколько должностных лиц в сопровождении переводчика приезжали в туземное поселение или стойбище, решали, кого считать кулаком, и требовали исключить этих людей из советов, лишить права голоса, а затем «ограничить» и «нейтрализовать» в хозяйственном отношении. Первая трудность состояла в том, чтобы объяснить происходящее местному населению. Иногда не было переводчиков; иногда переводчики никуда не годились; так или иначе, новые слова и лозунги казались лишенными смысла: «Мы, тунгусы, собрались одни зимой и стали держать совет о законах советской власти и партии, что ничего мы не понимаем, хотя и ездят к нам русские работники-инструктора, уполномоченные и проч… с которыми мы не можем сговориться и нам не понятен их язык»{807}. В ответ на доклад товарища Кудашева о международном и внутреннем положении эвенки Киренского округа задали следующие вопросы: «Что такое буржуазные элементы? Что такое Октябрьская революция? Что такое религиозный дурман? Что такое мелко-капиталистические элементы? Что такое индустрия? Что такое техника?»{808}

Когда будущие колхозники поняли, чего от них хотят, они пришли в еще большее недоумение. Некоторые заявляли, что среди них нет богатых и бедных («туземцы все бедняки»){809}; и хотя большинство из них были согласны, что некоторые люди состоятельнее других, они отказывались отождествлять богатство со злодейством. «Какой он кулак? — спрашивала группа ненцев о своем сородиче, которого зачислили в эксплуататоры. — Это вовсе не кулак, а добрый человек!» «Кулак нам дал больше, а вы ничего не дали»{810}. Коряк, «работавший по найму», выразил расхожую точку зрения, заявив: «У нас нет таких, чтобы не помогали бедным; если увидят, что голоден, то накормят»{811}. В самом деле, главы семейств, которые могли «накормить» других, часто были единственной гарантией дальнейшего существования общины. Они пользовались значительным престижем и говорили с русскими от лица всех. (Василевич писала, что один тунгус, «явный бедняк», просил, чтобы его занесли в категорию «середняков»{812}.) Два пропагандиста, попытавшиеся переубедить коряков-оленеводов, так сообщали о своем фиаско:

Беднота говорит, что новая власть советская, слышали они, в их пользу, но они так делать не хотят по-новому. У нас, говорят, есть начальство, и как они будут жить, так и мы; сами же одни делать собрания не будем, говорите с нашими хозяевами, начальниками, а мы раз раньше не собирались, то и теперь не хотим собираться… Почему хотят сменять старого начальника, он у нас хороший человек, мы все равно не выберем другого и не будем собираться{813}.

Со своей стороны, старейшины и «начальники» обычно утверждали, что никогда не отказывались выполнять свои обязательства перед сообществом. «У нас который самый бедный, и мы видим, что ему плохо, то мы его кличем к себе, есть, пить у нас готово, только работай»{814}. Это, разумеется, только подтверждало худшие подозрения пропагандистов.

Каковы бы ни были их подозрения, должностные лица должны были выполнять государственные задания, и потому они продолжали давить на туземцев, отдавая себе отчет в том, что «бедняцкая масса в целом по всей тундре… считает, что она действительно кормится у богатого»{815}. Различные сочетания угроз, прямого насилия, экономического шантажа и подкупа рано или поздно приводили к нужному результату{816}. «Трудящиеся» одного корякского стойбища отказывались говорить, отказывались называть свои имена, даже отказались от чая, но в конце концов сдались и, оставив отпечатки пальцев под резолюцией против кулаков, «спешно и смущенно выскочили из палатки, где заседала комиссия»{817}. На Угуре коллективизаторы раздевали догола тех, кто не желал идти в колхоз, и «стреляли мимо них»{818}. Постепенно — по крайней мере, с точки зрения русских активистов — туземная структура власти была выявлена и вытеснена, а на смену ей пришли представители «трудящихся». Однако эта революция не привела к немедленному пробуждению классового сознания, как надеялись некоторые молодые идеолога. По словам одного вновь избранного члена туземного совета, «без богатых людей жить мы не можем. Оленей нам от богатых не надо. Меня выбрали начальником — помогать я буду бедным»{819}. Даже гордясь успешным осуществлением классовой политики, новые «туземные кадры» были склонны интерпретировать свои задачи на знакомый лад: «Я работникам говорю: живите дружно, я говорил хозяевам: не забывайте давать чаю работникам и сам давал работникам последнюю половину кирпича чаю или табаку. Хозяева дают работникам мясо, пыжиков [шкурки оленят] на кухлянки, а когда работники уходят — дают им холостых оленей»{820}. В любом случае новые начальники оставались начальниками, только пока русские были рядом. Как сказали своему инструктору ненцы, тайно выбравшие себе «князя», «родовой совет нужен вам, русским, а князь нам нужен»{821}.

«Разгромленных» в политическом отношении кулаков необходимо было «вытеснить» экономически. Им давали завышенные «твердые [трудовые] задания» и штрафовали за их невыполнение; налагали дополнительную подводную повинность; отказывали в кредите; заставляли покупать государственные облигации; штрафовали за «социальные и экономические преступления»; наконец, назначали для них специальные удвоенные цены в магазинах. Все причитавшиеся им долги были аннулированы{822}. Оленеводы Пенжинска лишились почти трети всех своих оленей в течение одной недели; от их соседей эвенов требовали уплатить штрафы на сумму почти в 30 000 рублей за невыполнение твердых заданий; а девять хозяйств енисейских тунгусов за период с 1 марта по 1 апреля 1931 г. должны были выплатить государству 34 995 рублей{823}. Это означало полное разорение наказанных хозяйств, тем более что наиболее усердными активистами были чужаки, обладавшие весьма расплывчатыми представлениями о «разнообразном родственном сожительстве» и возмущавшиеся непомерно большим размером оленьих стад. Над ними не просто тяготела необходимость поставлять мясо; они понятия не имели, что семья эвенов из шести человек едва ли сможет прокормиться, имея стадо в 400 оленьих голов{824}.

Ответ туземцев был вполне традиционным: они просили отсрочки, отмалчивались или пытались умилостивить активистов принятием резолюций вроде «Пятилетка в четыре года — очень хорошее мероприятие советской власти»{825}. Те, кто мог, откочевывали или изменяли пути миграций{826}. Когда бегство было невозможным, туземцы часто отказывались платить новые налоги и расставаться со своими оленями, как, например, пенжинский «кулак» Хачикеев, который заявил: «Мы важенок продавать не будем, а если беднякам нужны олени, так дадим без денег»{827}. (Государственные облигации рассматривались как новый налог и вызывали такое возмущение, что один чиновник предложил, что, может быть, некоторым туземцам надо выдавать по ним выигрыши{828}.) Пастухи, отнесенные к середнякам или беднякам, вынуждены были соб1лю-дать большую осторожность в достижении главной цели своей экономической деятельности — увеличения стад{829}. «Кулаки» делили свои стада между сородичами или шли на семейные разделы, чтобы избавиться от «наемного труда» (по крайней мере, пока поблизости были русские){830}. Как эксплуататоры, так и их предполагаемые жертвы совместно трудились, чтобы выполнить твердое задания и выплатить штрафы. По словам одного ироничного активиста, они «считали вполне нормальным, что они должны помочь “своему” человеку, которого советская власть “обижает”»{831}. Когда больше не оставалось людей, уловок, доводов и пастбищ, на которые можно бы было откочевать, оленеводы забивали своих животных («все равно, мол, оленя отберут… лучше самим его съесть») или убивали чиновников{832}.

Самым традиционным актом сопротивления было самоубийство. Алексею Сокоргину, эвенку, велели рыбачить на государство, покупать государственные облигации («на четвертый, завершающий год пятилетки»), рубить лес и отдавать своих оленей батракам в качестве «зарплаты». Когда его оштрафовали на шестьдесят оленей за неповиновение, он «в тот же день перерезал себе горло. Это, оказавшееся, впрочем, неудачным, покушение на самоубийство вызвало сначала большую растерянность среди всего населения Вилиги. Начавшиеся нервные припадки и обмороки среди женщин еще более усилили нервное напряженное положение»{833}. Но ироничный активист Иван Багмуг с честью вышел из положения. Общее собрание, на котором он председательствовал, осудило попытку самоубийства как «политическую демонстрацию с целью заставить совет отказаться от политики ограничений кулачества», и Алексею Сокоргину пришлось отдать еще пятьсот голов оленей, а также выполнить дополнительную подводную повинность{834}.

Кулак оставался кулаком, даже когда у него нечего было экспроприировать. В 1933 г. в Остяцко-Вогульском округе все эксплуататоры из числа коренного населения получили «твердое задание»: собрать 300 кг ягод и 150 кг грибов. Как сказал Скачко, «остались лишь одни невооруженные руки»{835}.

Охота и собирательство в условиях социализма

Теоретически раскулачивание было необходимо для осуществления главной цели кампании — коллективизации. Теория эта была, разумеется, недавней. До 1928 г. предполагалось, что малые народы Севера ведут коллективный — возможно, даже слишком коллективный — образ жизни. Когда коллективизация стала государственной политикой, Комитет Севера немедленно выдвинул соответствующее теоретическое обоснование. Согласно Скачко, главная проблема туземной экономики состояла в противоречии между оленеводством и охотой в тундре и между оленеводством и рыболовством — в тайге. Иными словами, различные типы хозяйственной деятельности требуют присутствия ведущих присваивающее хозяйство северян в двух местах одновременно: что хорошо для оленеводства, может быть плохо для рыболовства или охоты. Интеграция в большие кооперативные союзы поможет решить проблему, позволив специализированным «бригадам» посвятить себя только одному типу хозяйственной деятельности. Тем временем жены и прочий подсобный персонал будут жить на центральной базе, вдали от неудобств кочевой жизни{836}. Таким образом, будет положено начало постепенному переходу к оседлости. «Правильно поставленная охота требует от охотника быть в местах промысла лишь в определенные сроки, и нет никакой надобности круглый год таскать за собой семью, жилище и весь домашний скарб»{837}. Но в то время как Скачко, Смидович и другие руководители Комитета исходили из того, что «не стыдно кочевать в XX веке», и рассматривали переход к оседлости как отдаленный результат постепенных перемен, юные активисты сталинской революции не могли примириться с вопиющими, на их взгляд, образцами нерациональности и отсталости. В отсутствие денег и строительных материалов немедленный переход к оседлости редко выдвигался в качестве практической задачи, но для коллективизации не требовалось ничего, кроме силы и решимости со стороны «научно» подготовленных энтузиастов, которых ужасало «полное незнакомство подавляющего большинства туземцев с элементарными правилами оленеводства»{838}. Большинство традиционных форм хозяйствования казались коллективизаторам «крайне отсталыми» и «экономически нерациональными»: туземцы забивали молодых оленей, потому что «их мясо вкуснее», разводили бесполезных медведей вместо коров и теряли драгоценное рабочее время на абсурдные религиозные ритуалы{839}. Коллективизация должна была облегчить дело обучения туземцев основам здравого смысла и внедрения в их труд современных технологий.

Чтобы обобществить людей, которые живут и работают на общинных началах, нужно было решить судьбу традиционных туземных сообществ. Следует ли их использовать как ядро будущих колхозов или разрушить как источники скрытой эксплуатации? Были ли они «одной из лучших предпосылок коллективизации» или «только реакционной» помехой прогрессу? Были ли они подлинными социальными и экономическими сообществами — или «классовый враг выставляет лозунг родовой солидарности» лишь «в противовес классовой солидарности трудящихся Севера»?{840}

По всем этим вопросам велись дискуссии, но велись они после главного штурма на фронте коллективизации[80]. В разгар кампании северные инструкторы руководствовались плановыми заданиями и своим собственным пониманием партийной политики. В период с конца 1930-го по конец 1932 г. это иногда означало обобществление всего, что можно было обобществить: оленей, юрт, домашней утвари, ружей, саней, собак и капканов{841}. Такие меры не отличались популярностью. Один эвенкский охотник пьпвлся объяснить своему русскому инструктору: «Мы не вместе промышляем, а в разных местах. Я свое место знаю и люблю, Павел Михайлович свое место знает. Народ весь отдельно… промышляет. Я не хочу, чтобы в колхозе другой человек осматривал мои пасти [ловушки]»{842}. Рыбаки отказывались ловить рыбу «не для себя», а оленеводы заботились только о «своей» части коллективизированного стада{843}.

Когда от 20 до 25% всех северных хозяйств были признаны коллективизированными и было объявлено, что недостает около 200 тыс. голов северных оленей, Москва встала на защиту своей пушнины, своих оленей и своих туземцев{844}. В июне 1932 г. ЦК партии потребовал немедленно прекратить «грубое механическое перенесение в отсталые туземные районы Крайнего Севера опыта передовых районов Союза»{845}. Как и в 1930 г., местных чиновников обвинили в проведении коллективизации и раскулачивания среди народов, не подготовленных к этому по своему уровню развития. Личную собственность не следовало обобществлять; кулаков следовало ограничить и стеснить в правах — но не ликвидировать; а темпы преобразований следовало приноравливать к местным условиям. Способ исправить все эти «отклонения» состоял в «проверке руководящих кадров… в национальных округах под углом зрения их укрепления»{846}.

Комитет Севера снова оживился. Скачко торжествующе (и совершенно справедливо) заявил, что «ни о какой сплошной коллективизации в оленеводческих районах на текущем этапе Комитет Севера не высказывался даже намеком», и напомнил местным чиновникам, что если бы они в свое время к нему прислушались, то теперь были бы в лучшем положении{847}. На партийное начальство это не произвело впечатления. Секретарь ЦИК А.С. Киселев обратился к девятому пленуму Комитета с вопросом, тем более угрожающим, что он был направлен не по адресу: «После коллективизации у вас увеличилось или уменьшилось количество скота?»{848}Количество скота безусловно уменьшилось, и Киселев дал ясно понять, кто будет нести ответственность, если эта тенденция сохранится: «Для того, чтобы не было в дальнейшем перегибов в районах Крайнего Севера, я просил бы вас, товарищи, тщательно продумать все последние мероприятия нашей партии и правительства»{849}.

Руководители Комитета Севера перевели дух и возродили старые призывы к максимальной осторожности, вниманию к местным особенностям и поддержке традиционного северного хозяйства{850}. Некоторые из самых ярых коллективизаторов были уволены или арестованы, а в двух округах, особо упомянутых в резолюции, проведение коллективизации было приостановлено: Таймыр «почти отказался от борьбы с кулачеством», а на севере Европейской части России, по словам одного ненца, «дали обратно колхозникам чумы-сани и часть оленей, стали лучше жить»{851}. Главное внимание уделялось преобразованию туземных колхозов в так называемые простые производительные союзы, члены которых могли объединять ресурсы для выполнения специфических задач, сохраняя право владения своей собственностью. С точки зрения некоторых местных чиновников, эти союзы ничем не отличались от традиционных отрядов или стойбищ, и многим «простым производителям» разрешили забрать свою собственность и возобновить прежнюю жизнь{852}. Даже кулаки могли до поры до времени оставаться кулаками. Исполком Ямальского округа объявил, что «факт наложения на хозяйство Худи Нануя, имеющего не свыше 150 голов оленей, штрафа в 6000 рублей считать левацким заскоком… граничащим с прямым раскулачиванием»{853}. В Ловозере «Канев Григорий Гаврилович в течение ряда лет нанимал батрака, что при наличии семьи из восьми человек и стада 450 голов оленей является причиной уважительной. Хозяйство Канева Григория Гавриловича отнести к числу мощных середняцких. Отобранное жилое помещение возвратить, твердое задание снять»{854}.

Однако в большинстве северных районов на резолюции партийного руководства и призывы Комитета Севера мало кто обращал внимание. Прошел год, прежде чем руководство Остяко-Вогульского округа откликнулось на кампанию формальным декретом собственного сочинения, а колхозы в Северной Якутии ничего не слышали о переменах политического курса вплоть до зимы 1933/34 г.{855} Процесс обобществления домашней утвари и бытовых занятий был запущен в обратном направлении, но при явном нежелании возвращать владельцам «основные средства производства»{856}. Выполнение плана оставалось основной задачей, и чиновники всех уровней, хотя и осуждали уклоны, продолжали давить на своих подчиненных, требуя больше пушнины, рыбы и оленей. А при отсутствии денег и товаров для обмена принудительная работа в колхозах и ограбление «кулаков» оставались единственно надежными способами получения туземной продукции. Как местные администраторы, так и центральные наркоматы продолжали политику высокого налогообложения, твердых заданий и штрафов. Даже правительственное постановление 1932 г. о «революционной законности», широко пропагандировавшееся Комитетом Севера как прямое указание положить конец подобной практике, не возымело почти никакого действия{857}. Комитет оставался бессильным, а те немногие правительственные обвинители, которые доезжали до Крайнего Севера, всецело зависели от людей, которых им полагалось образумить. Как писал Скачко, «судебные работники в материальном отношении, в снабжении, в жилом помещении и в средствах передвижения находятся в зависимости от хозорганизаций… Попробуйте после этого требовать от судьи, чтобы он был строгим, беспристрастным и нелицеприятным по отношению к работникам того учреждения, которое его кормит и содержит на квартире»{858}.

Действительно, многие судьи пытались помочь своим хозяевам в работе по заготовкам — и заодно принять участие в нехитрых местных забавах. В Остяко-Вогульском округе судья Курдюков в сопровождении друзей-«кулаков» отправился в таежный поселок Аган, чтобы расследовать дело о невыполнении плана группой хантских рыбаков:

Подъезжая ночью к местечку по реке на лодке, судья вместе с кулаками решили попугать население и организовали стрельбу дробью по воде, от чего создавалось впечатление пулеметной стрельбы. Несколько выстрелов они произвели и по берегу. На берегу они раскинулись цепью. Туземное население Агана, подумав, что это наступают какие-то банды, испугалось и ушло вглубь тундры{859}.

Не застрахованные от «нарушений революционной законности», но избежавшие тягот коллективного быта, туземные колхозы являлись формой мобилизации рабочей силы для выполнения плана. Как и прежде, «план, по мере прохождения его от центра к периферии, рос как снежный ком и доходил до своего непосредственного исполнителя — колхоза или единоличного ловца — в виде задания, совершенно немыслимого к выполнению»{860}. В 1932 г. Нарымский округ получил плановое задание сдать 80 000 ц рыбы и спустил его на места, увеличив до 110 000 ц. Остяко-Вогульский округ добавил 10 000 ц к плану на 1934 г. Даже там, где на туземную продукцию не было спроса (как в случае со шкурами и жиром морских млекопитающих на Чукотке) и, следовательно, не было давления из центра, местные чиновники зарабатывали на жизнь, придумывая свои собственные фантастические планы{861}.

Там, где давление было сильным, как, например, в рыбной ловле, годовые планы выполнялись приблизительно на 50%, поэтому, когда вооруженные правительственные агенты забирали то, что причиталось государству, они забирали все{862}. Для многих туземных рыболовов возражения против такой коллективизации были возражениями против голода. Коряки из Малой Итканы заявляли: «Если все мы будем работать в артели, то некому будет для себя нерпу и рыбу добывать». Их соседи из Таловки выразились еще прямее: «Нам колхоз организовать здесь никак нельзя, т.к. у нас у всех дети»{863}. Поскольку у оседлых групп выбора не было, многие посылали нескольких рыбаков на колхозную барщину, пока остальные работали на свою общину{864}. Те, кто сочетал рыболовство с оленеводством, могли либо отказаться от рыболовства, как более коллективизированного, либо рассматривать его как сезон работы на русских{865}. В таких обстоятельствах улов продолжал снижаться прямо пропорционально применявшемуся давлению. С 1931 по 1933 г. заготовки рыбы в Обско-Иртышском бассейне упали с 24 000 т до 16 000 т, а на Камчатке улов снизился почти наполовину, достигнув катастрофического показателя в 2000 т{866}.

В большинстве владельцы крупных оленьих стад были предоставлены самим себе. За пределами относительно доступной территории проживания европейских ненцев доля коллективизированных хозяйств народов тундры оставалась очень низкой. В целом около 10% оленей принадлежали колхозам и 8% — совхозам{867}. Многие из этих колхозов и совхозов существовали, только на бумаге, и редкие визиты коллективизаторов сводились к «раскулачиванию без коллективизации»{868}. По словам одного такого коллективизатора, «нас часто ругают, требуют сведений по различным формам. Вы не учитываете, что мы по 4—5 месяцев не видим [кочевых туземных] колхозов, а потом, когда они придут, то нужно сводить этот баланс, а его, конечно, трудно сводить. Эти люди не имеют письменности, по-русски не говорят, а все надо записывать по-русски»{869}. В большинстве туземных колхозов не было ни счетов, ни счетоводов, ни постоянных контролеров из числа некоренного населения. Не всегда было ясно, что именно делает их колхозами{870}.

Наиболее перспективных колхозников можно было найти среди пастухов, которые лишились своих оленей{871}. Они не могли откочевать, зависели от русских товаров и были легкой мишенью для угроз. Некоторые приветствовали коллективизацию, очевидно, потому, что понимали ее как безвозмездную помощь от русских{872}. Поскольку те, кто мог внести в общий котел что-то существенное, были экспроприированы как кулаки, новые колхозы состояли почти исключительно из безоленных оленеводов, которым было нечего терять. Такие «карликовые колхозики», как выражался Скачко, могли жить только на государственные кредиты (отобранные, в свою очередь, у «кулаков»){873}. Члены колхозов смотрели на новое имущество как на подарок или ничейную собственность и обращались с ним соответственно. Каждый заботился о своих собственных животных, в то время как «за “казенными” оленями, полученными в кредит, не было надлежащего ухода, их поедали самым беззастенчивым образом, причем… колхозники ни за что не хотели согласиться, чтобы съеденные олени шли в счет зарплаты за трудодни»{874}. Местные чиновники также приложили руку к сокращению поголовья скота, продавая большое число животных на мясо и используя важенок для перевозки тяжелых грузов. Крупные стада, которые прежде принадлежали раскулаченным оленеводам, дичали и бродили по тундре без присмотра{875}. Не хватало и людей. Один колхоз прекратил свое существование, потому что все оленеводы сидели в тюрьме, а другой не смог выполнить план, потому что «последних членов колхоза отправляют на курсы»{876}. Отчаянные просьбы о помощи, исходившие от председателей колхозов, которые серьезно относились к своим обязанностям, либо игнорировались, либо интерпретировались людьми с весьма расплывчатыми представлениями о том, как полагается управлять колхозом. По словам одного такого председателя,

в районном союзе имеются инструктора, но они сами еще дети, приезжают в колхоз, шалят с комсомольцами, играют с подростками, поплясывают, а в отношении постановки работы — никакой помощи не оказывают. Был такой случай, что приехали инструктора — Звягин, Симухин и Силаев, чтобы обследовать колхоз. А все три инструктора, все умны по-разному. Как возьмутся спорить, то один говорит одно, другой — другое, третий — третье. Столько спорили, что я в результате попросил уйти в столовую. Все дела перерыли. В конце концов оставили как было — один документ еще потеряли. Пришлось его целые сутки искать{877}.

Разочаровавшись в колхозах, Наркомзем вложил большую часть своих северных ресурсов в оленеводческие совхозы, т.е. государственные предприятия, в которых работали назначаемые чиновники и служащие на жалованье{878}. Чиновники, как правило, были чужаками, незнакомыми с оленеводством; служащие — раскулаченными туземцами, которые закалывали животных, когда хотели есть, а не когда того требовал план; а районные администраторы — старожилами, которые не желали заботиться о «московских оленях»{879}. Из 346 тыс. оленей, принадлежавших государству, погибло 170 тыс. (49%){880}.

В целом по стране в результате продолжающейся коллективизации и раскулачивания — и к ужасу всех тех, кто слышал угрозу Киселева, — численность северных оленей продолжала снижаться. С 1930 по 1934 г. общее поголовье сократилось почти на 35% (в том числе в Эвенкийском округе — на 40%, в Корякском округе — на 48%, а в Коми области — на 67%){881}. Как с горечью подытожил Скачко, «за перевод 20% стада в социалистический сектор мы заплатили уничтожением стада на 35%»{882}.

Пушной промысел был в гораздо лучшем состоянии. Пастухи и рыбаки не могли прекратить заниматься тем, что составляло источник их существования, а государство всегда могло потребовать то, что они заготовили для самих себя. Звероловы, напротив, имели возможность переключиться на подсобное хозяйство, если нельзя было обменять шкурки на тех условиях, которые представлялись им справедливыми. Некоторые охотники прибывали на торговые пункты, не находили там ничего нужного и уходили обратно в тайгу с пушниной в руках{883}. Ввести колхозы и принудительный труд у охотников и звероловов было очень трудно, и во многих случаях единственным способом обеспечить приток пушнины было применение экономических стимулов. А поскольку пушнина, в отличие от прочей продукции туземного хозяйства, приносила доход в твердой валюте, такой стимул всегда можно было отыскать. Однажды, получив доклад о том, что звероловы отказываются продавать шкурки, Наркомат внешней торговли распорядился отправить в туземные регионы Севера груз спирта{884}. В 1933 г. было доложено о выполнении плана поставок пушнины на 95,5%{885}.

Тем не менее, как и в случае с оленеводством, государственное предприятие по торговле пушниной (Союзпушнина) убедилось, что иногда легче и дешевле действовать в обход туземцев. Одним из таких способов было открыть охотничьи заповедники, запретить вход туда местным охотникам и охотиться круглый год. Когда всех животных перебивали, «заповедник» закрывался{886}. Подобная практика ставила под угрозу не только хозяйство коренных народов, но и долговременные государственные интересы, так что в 1934 г. все руководство Союзпушнины было уволено. Идеологически верный и широко пропагандаровавшийся путь повышения производительности труда состоял в создании машинно-тракторных станций (МТС), аванпостов индустриализации в сердце деревенской отсталости. Как гласил главный довод в пользу коллективизации, только при объединении всех своих ресурсов крестьяне — наставляемые своими старшими братьями, пролетариями, — смогут извлечь максимальную выгоду из тракторов и другой техники будущего. МТС должны были стать катализатором перемен и обеспечить колхозы как оборудованием, так и политическим руководством.

На Севере эти экономические эквиваленты культбаз создавались в форме промыслово-охотничьих станций (ПОС) и моторно-рыболовецких станций (МРС). Первые должны были стать образцом «рациональных» методов ведения охоты; последние должны были ссужать моторные лодки коллективизированным командам туземных рыболовов и охотников на морского зверя. Но, так как главной обязанностью заведующих станциями было выполнение плана, ПОС и МРС стали важными центрами поставок туземной продукции. Первые предпочитали «резервную» систему, используя наемную рабочую силу на своих «собственных» участках и стремясь быть единственными торговыми агентами туземцев, охотившихся неподалеку (теоретически колхозы должны были изыскивать независимые каналы для продажи пушнины). Вторые, напротив, полагались на принудительный труд туземных колхозов. С их точки зрения, рациональнее было заставить колхозников приехать к ним, чем отправляться неизвестно куда и заниматься непредсказуемым делом организации туземцев{887}.

Государственные организации располагали немногими стимулами или вообще не имели таковых. Наркомат снабжения должен был определять количество товаров, поставляемых на Север, основываясь на численности населения (делившегося на «рабочих» и «прочих»), стоимости товаров, поставляемых данным регионом, покупательной способности населения и доступности товаров на местах{888}. Подобная информация о местах проживания коренного населения была в лучшем случае приблизительной, но, даже если информация существовала, от нее было немного пользы. Административная пирамида и пути перевозок были чрезвычайно велики, и если планы по пути «на места» росли, то количество поставляемых товаров сокращалось. Определенный процент товаров никогда не отправлялся по назначению из-за различных бюрократических препон и короткого срока навигации на Севере. В 1932 г. 20% всех товаров, предназначенных для Севера, застряли в пути{889}. Все большую часть поставок следовало отводить для новых категорий местного населения: ссыльных крестьян и лиц, работавших на Севере по контракту{890}. И наконец, значительную долю товаров разворовывали чиновники, транспортные рабочие и торговые агенты{891}. Когда очередная партия прибывала в пункт назначения (т.е. в туземную торговую точку), от нее часто мало что оставалось, кроме испорченных или никому не нужных товаров, которыми побрезговали в других местах{892}. (Большинство торговых пунктов в тайге и тундре ломились от резиновых сапог, косметических наборов и зубных щеток, но не имели охотничьих винтовок, иголок, чайников или котлов{893}.) Местные торговые агенты — они же бывшие торговцы — распоряжались оставшимися товарами старым надежным способом. В Нарымской области 50% муки попадало к туземцам в виде самогона{894}. По словам И.И. Билибина, «в часта снабжения, кулаку очень легко подбирать аргументы, нас дискредитирующие»{895}.

После радикальной коллективизации 1931—1932 годов разгром туземного хозяйства в сочетании с дефицитом южных товаров привел к катастрофе. Комитет Севера, будучи не в состоянии предпринять что-либо самостоятельно, поклялся довести до сведения правительства о создавшемся тяжелом положении со снабжением на 1932/33 г. по отдельным районам Севера и просить принять экстренные меры для выправления его»{896}. Правительство ответило созданием специальной комиссии во главе с наркомом снабжения А.И. Микояном и изданием специального постановления, посвященного этому «чрезвычайно тяжелому положению»{897}. В 1933 г. комиссия объявила свое решение. Местные (т.е. ненадежные) должностные лица утратили право распределять получаемые ими товары. Производственный план должен был охватывать все торговые операции от Москвы до самых отдаленных стойбищ и устанавливать жесткие нормативы по всем видам товаров и группам населения. Так, на каждый рубль стоимости оленьего мяса, сданного государству, колхозники Остяко-Вогульского округа должны были получать 400 г муки, 40 г крупы, 15 г сахара и 2,3 г чая; единоличные (коллективизированные) пастухи-единоличники — 350 г муки, 35 г крупы, 18 г сахара и 2,1 г чая; а «кулаки» — 150 г муки, 15 г крупы, 0,8 г сахара и 1 г чая{898}.

Эта система предполагала бесперебойную работу снабженческого механизма, доступность точной информации и возможность предсказать объем туземной продукции с точностью до последней шкурки. Кроме того, она игнорировала трудности бесконечного распределения товаров между покупателями. Так, служащим торговых организаций не разрешалось продавать в одни руки текстиль на сумму более 1 руб. 66 коп., несмотря на то что самая дешевая детская рубашка стоила 3 руб. 50 коп.{899}. Пока продавцы развлекались, предлагая туземцам «примерить сапоги на рубль пятнадцать», ситуация с обменом продолжала ухудшаться{900}.

«Что это, глупость или саботаж?» — было обычным вопросом{901}. В духе времени Комитет Севера обвинял местных исполнителей. «Не подлежит никакому сомнению, что на Крайнем Севере, где особенно легко скрыть свое прошлое, торговый аппарат засорен враждебными и чуждыми нам элементами»{902}. Такова, разумеется, была официальная политика, применявшаяся во всех сферах жизни. В новом сталинском мире неудача всегда была результатом глупости или саботажа, а они, в свою очередь, являлись результатом неправильного социального происхождения или недостаточной идеологической подготовки определенных исполнителей. Партийная чистка 1933 г. положила начало целенаправленной попытке изгнать из аппарата всех дураков, вредителей и «бывших», которые «пробрались» туда обманным путем во время великого переселения народов времен первой пятилетки. Прочие бюрократические органы должны были следовать примеру партии.

И все же Комитет Севера не просто повторял официальные декларации. В том, что касалось кадровой политики, «линия партии» совпадала с давним убеждением руководителей Комитета, что источником большинства зол на Севере являются коррупция, невежество, отсталость и низость местных русских. Неудивительно, что колхозы разваливаются, совхозы не работают, а материальные стимулы не материализуются — ведь на местах хозяйничают все те же старые «хищники» да горстка сбитых с толку юнцов{903}. Выступая на десятом (и последнем) пленуме Комитета, Скачко назвал типичным пример секретаря райисполкома в Якутии, который был исключен из партии и арестован ОГПУ за «действия, выразившиеся в расстреле портрета Ленина и посылке директив по ячейкам с рисунками половых органов»{904}. К 1934 г. Комитету Севера не оставалось ничего другого, как заявить о полном провале коллективизации среди коренных народов и указать на своего давнего врага (русских поселенцев, превратившихся в кулаков) как на главного виновника{905}.

Глава 7.

КУЛЬТУРНЫЕ РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

Я — Великий Умывальник,

Знаменитый Мойдодыр,

Умывальников Начальник

И мочалок Командир!

Если топну я ногою,

Позову моих солдат,

В эту комнату толпою

Умывальники влетят,

И залают, и завоют,

И ногами застучат,

И тебе головомойку,

Неумытому, дадут!..

Корней Чуковский. Мойдодыр

Война с отсталостью

Коллективизация была лишь одной гранью «великого перелома». «Наступление социализма по всему фронту» предполагало широкомасштабную культурную революцию, которая должна была заменить все устаревшие традиции, верования и обычаи цивилизованными нормами поведения и новой научной идеологией.

Тогда, быть может, приезжим корреспондентам не удастся наслаждаться зрелищем поразительного танца кочевников-оленеводов «норгали», в котором мужчины и женщины подражают любви оленя-быка и важенки; ламуты перестанут называть себя орочами (от слова ороч — олень), а чукчи — кораромками (всадник на олене); кочевники перестанут опьяняться лакомым для них напитком — настоем мухомора на человеческой моче{906}.

Руководители Комитета Севера и старое поколение северных этнографов могли бы без затруднений подписаться под этой задачей, пусть не во всех частностях. Их отвращение было более умеренным, но они всегда исходили из того, что «отсталые» элементы туземной культуры должны со временем исчезнуть. Различие состояло в темпе перемен и готовности применять силу. Для юных бойцов сталинского наступления умыкание невест и питье мочи были совершенно несовместимы с обществом, которое они строили.

Недавние выпускники школы «передовой культуры», свежеобученные этнографы, учителя и ответственные работники были бескомпромиссны по отношению к отсталости, из которой им самим с помощью Коммунистической партии только что удалось вырваться. Любой недостаток горячей приверженности прогрессу, которому они служили, казался им преднамеренным личным оскорблением, отказом признавать их достижения и жертвы. Более того, это было прямой угрозой жизнеспособности их дела, поскольку, согласно официальной риторике, одна капля отсталости могла испортить бочку прогресса. Цивилизованность авангарда была недавней и непрочной, а конечные судьбы революции зависели от скорости, с которой они смогут внедрить «настоящую культуру» в широкие массы бывших отсталых и угнетенных. Отсталость была «болотом»: если просвещенные не вытащат невежественных, оно затянет всех.

Чем больше степень отсталости, тем радикальней революция. По словам Диманштейна, «передовые народы мчатся на быстроходном революционном локомотиве истории… В то же время отсталым народам приходится в порядке соревнования производить “бешеный бег”, чтобы… догнать передовые народы». Как объяснял Скачко,

это означает, что если весь СССР, чтобы догнать и перегнать капиталистические страны, должен, по словам товарища Сталина, в десять лет пройти тот процесс развития, который Западная Европа прошла в 50— 100 лет, то малым народам Севера, чтобы сравняться с передовыми нациями СССР, предстоит в эти 10 лет пройти тот процесс развития, который русский народ проходил тысячу лет, ибо Киевская Русь тысячу лет тому назад уже стояла на более высокой степени культуры, нежели малые народы Севера в настоящий момент{907}.

В самом общем смысле средства оставались прежними: отсталость надо было уничтожать в корне (в хижинах, юртах и умах), а также при помощи преданной группы будущих руководителей. Но теперь каждый год должен был вместить в себя столетний масштаб работы. На смену убеждению пришло наступление по всему фронту, и экспериментальное обучение горстки сирот переросло во всеобъемлющую политическую стратегию.

По всему Советскому Союзу уничтожение старой интеллигенции шло рука об руку с созданием интеллигенции новой, а это означало «выдвижение» рабочих-партийцев. Но то, что в России было классом, в других частях СССР было национальностью. Согласно резолюциям X съезда ВКП(б), нерусские национальности подвергались угнетению как национальности, страдали от общей отсталости как национальности и имели право на особую помощь как национальности. Помимо автономизации главным видом особой помощи была «коренизация», т.е. предоставление нерусским преимущественных прав в сфере образования и занятости. Русский мог пользоваться правительственными квотами как пролетарий; ненец мог претендовать на привилегии как ненец{908}. Во время сталинской революции политика коренизации перестала распространяться на туземных эксплуататоров (ненец тоже должен был быть пролетарием), но практика предоставления преимуществ членам определенных этнических групп стала еще более распространенной{909}. Цель заключалась в том, чтобы «создать национальные пролетарские кадры, на которые Советская власть могла бы полностью и безоговорочно положиться в своей грандиозной работе по построению социализма», а средством был массовый набор нерусских в образовательные учреждения и на ключевые управленческие посты{910}. На Крайнем Севере к этому дополнительно побуждала нехватка добровольцев из некоренного населения{911}.

В 1930 г. Северный рабфак Ленинградского университета был преобразован в Институт народов Севера — с новой администрацией и новыми учебными планами. Судьбу Комитета Севера повторило и его любимое детище. «Северники», энергично поддержанные Смидовичем и возглавляемые Я.П. Кошкиным (который сам был ветераном Гражданской войны, ходил на занятия в шинели и хорошо владел риторикой классовой борьбы){912}, выиграли сражение за административную автономию, но проиграли войну за дух института. В нем больше не занимались образованием ради образования и не преподавали английский язык. Упор был сделан на практические навыки и идеологическую подготовку. К существующим отделениям партийного и советского строительства и педагогики добавились отделения колхозного строительства, снабжения и промышленности. Каждый студент должен был уметь починить моторную лодку и правильно истолковать партийную директиву. По новым правилам приема, в институт допускались только дети бедняков, предъявившие соответствующие свидетельства{913}. Главной целью деятельности института было научить студентов распознавать проявления отсталости в хозяйственной, социальной, домашней и интеллектуальной жизни; очистить тело и дух; вернуться домой и вытащить своих сородичей из болота. Вот как описывал свое обращение один нанайский студент:

Я всегда жил в глухой, темной деревушке в густой тайге. Никогда не думал, что буду жить так, как живу сейчас. Здешняя жизнь вызывает во мне удивление, ибо до сих пор ничего подобного я не видел, живя в темноте и не имея никакого понятия о культуре, об успехах нашего социалистического строительства. Когда я приехал в Ленинград, мне как бы открылся новый неведомый мир. Увидев в первый раз первомайскую демонстрацию, я даже испугался, так как никак не мог понять, что это такое и куда идут все эти люди. Но потом я расспросил студентов, и они объяснили мне, что это есть демонстрация трудящихся Советского Союза, празднующих Первое мая. Все растения растут, мы также будем расти к новой жизни, мы, все трудящиеся Советского Союза. Мы будем идти четко нога в ногу с нашим краснознаменным ленинским Комсомолом и все будем участвовать в нашем социалистическом строительстве{914}.

Многие из них действительно участвовали в социалистическом строительстве, а позже, если верить «послереволюционным» жалобам, шли нога в ногу с комсомолом, «проводя коллективизацию путем запугивания и так далее»{915}. Когда эвенкийский студент Путугир узнал, что его родители причислены к кулакам, а его самого могут за это исключить из института, он написал следующее заявление: «Мои родители считались середняками по нынешнее лето. Зимой во время предвыборной кампании прошла дифференциация туземного населения где выявили кулаками их. Я как узнал об них сразу порвал связи с их и считаю ненужным связываться кулаками не трудовым элементом. Я связь держал как середняками до это время, и оказались они совсем не так. При получении известия об них тот же день написал заявление в Катунский тузрик [туземный райисполком. — Ю.С.] об отделении от них меня. В данное время никаких отношений не имею и не желаю иметь, ибо являюсь отделившимся от своих родителей»{916}.

Но даже если все студенты усвоили все прогрессивные идеи, достижения института были лишь каплей в болоте. В результате культурной революции число выпускников института выросло с шестнадцати человек в 1931 г. до пятидесяти в 1935-м{917}. Согласно отчету за 1930 г., 85% всех студентов были больны, и все страдали от недоедания. Некоторые писали отчаянные письма своим местным покровителям, жалуясь на холод и голод и умоляя прислать денег. «Пожалуй вы меня “приготовили”… к могиле, — писал И. Спиридонов “дедушке Мицкевичу и товарищу И.М. Суслову”. — Прощай, возможно больше не увидимся»{918}.

Между тем кампания по набору туземных студентов в областные технические училища натолкнулась на безразличие или враждебность местных властей и русских студентов. Училища предназначались для русских, обучение велось на русском языке, и туземных учащихся («некультурных и плохо говорящих по-русски») редко принимали с распростертыми объятиями{919}. Кроме того, во время сталинской революции во многих училищах заправляли местные комсомольские ячейки, которые терроризировали преподавателей, «бюрократию» и — а почему бы и нет? — туземцев. Так, например, обстояло дело в Ципиканском горном фабрично-заводском училище (ФЗУ), куда отправили для обучения группу эвенков:

Мы учиться хотели и пешком пришли в Ципикан к сроку. Там нам сказали, что занятия начнутся через пятнадцать дней. Поместили нас на вышке дома. На довольствие не зачисляли. Потом занятия еще отложили, и нас отправили заготовлять дрова за пятнадцать километров от Ципикана. Подошло время занятий, а нас с дровозаготовок не отпускают, не дают лошадей уехать в Ципикан. Занятия начались. Условий для работы не было. Над нами смеялись, издевались, никто нам не помогал. Учиться, наконец, стало нельзя, и мы ушли из горпромуча{920}.

Выход нашли в создании сети самостоятельных туземных отделений или даже специальных туземных техникумов. Таким образом, игнорировались и преследовались не отдельные студенты, а целые образовательные учреждения. В них не было учебников, учителей, а иногда и крыши над головой, а «политехническую систему образования» либо не применяли из-за недостатка оборудования, либо применяли как форму мобилизации туземной рабочей силы, не очень заботясь об образовании{921}. Когда исполком Дальневосточной области получил средства, предназначенные для туземного техникума, он забрал деньги, занял школьное здание и вышвырнул учащихся вместе со всеми их пожитками на улицу{922}. В их новом здании, в Николаевске-на-Амуре, учащимся не разрешали ловить рыбу себе на пропитание{923}. В течение месяца у голодных учащихся Эвенкийских окружных курсов советского и колхозно-кооперативного строительства «сменилось шесть учителей математики, три — по колхозно-кооперативному строительству, два по русскому языку и три зава». После того как учащиеся «наплевали в соленый суп, побросали сырой хлеб и демонстративно ушли из столовой», троих «зачинщиков» заставили носить дощечки с надписью «Разлагатель курсовой работы»{924}.

Так или иначе, в 1934 г. 148 представителей малых народов Севера окончили различные профессиональные училища{925}. Многие другие посещали краткосрочные курсы ликвидации безграмотности, организованные комсомольцами-«культармейцами». Разумеется, любые «культштабы», существовавшие на Севере, предназначались для русских, и добровольцам из числа некоренного населения требовались специальные «культпоходы», чтобы добраться до туземных стойбищ. Наиболее успешным таким походом была поездка «бригады», состоявшей из трех ленинградских студентов, в Дальневосточную область. Так как добраться до Чукотского, Охотского, Корякского и Сахалинского округов оказалось невозможным из-за их удаленности, бригада сосредоточила свою деятельность на окрестностях Хабаровска. Преодолев безразличие местного руководства и мобилизовав нескольких учителей и учеников из местных школ, ленинградцы провели три месяца в разгар путины, организуя курсы для «грамотных и малограмотных туземцев». Выпускники становились «культармейцами», ответственными за дальнейшее распространение просвещения. Чтобы преодолеть сопротивление со стороны «грамотных и малограмотных» туземцев, посещение занятий было сделано принудительным, а «культармейцам» были обещаны специальные удостоверения, дававшие им право «торговать в кооплавках без очереди». К концу похода в туземной «культармии» Дальневосточной области числилось 227 новобранцев{926}.

Ценность этих людей как культуртрегеров и культармейцев неочевидна. Вот послужной список одного эвенкийского «ликвидатора безграмотности»:

При проверке наших достижений на курсах я показал своим чтением хороший результат. Прежде всего, читаю свободно, громко и понимаю, что прочитаю. Могу рассказать всем сородичам, что прочитал в книжке. Уже раз выступал на сцене после курсов, читал по тунгусскому букварю рассказ «Красная Армия». Прочитал опять-таки хорошо. Теперь поеду домой в колхоз и буду ликвидировать неграмотность на тунгусском языке среди своих колхозников{927}.

Чтобы облегчить его задачу, власти заставляли туземные советы подписываться на широкий спектр периодических изданий. Эвенкийский ликвидатор еще не начал свою работу, а его родной Катангский национальный район уже получал тридцать различных газет и пятьдесят шесть журналов (надо полагать, на русском языке){928}. В то же самое время туземные округа начали получать и первые книги, изданные на местных языках: «Что такое колхоз», «Что такое совет», «Что такое суд», «Партия руководит», «Что дала Октябрьская революция трудящимся Севера», «Угроза войны и наши задачи» и «Как лечить больного человека»{929}.

Вид туземца, громко и свободно читающего эти книги у костра, не вдохновлял русских, работавших на Севере. Цели культурной революции были слишком грандиозны, чтобы ждать, когда ленинградские выпускники приедут на места, а местные кадры станут «достаточно грамотными как технически, так и политически»{930}. Если «великий перелом» туземной культуры невозможно было осуществить силами самих туземцев, русские «миссионеры» должны были заняться этим сами. Самым ударным отрядом были молодые этнографы; прочие (большинство) были добровольцами, искавшими приключений и пенсионных льгот. И наконец, никуда не делись старожилы, которым, как государственным служащим и коллективизаторам, следовало проводить в жизнь директивы в сфере культурной работы. Немногие из них могли определить, что такое отсталость, но все знали, как она выглядит. Грязь, нерациональное ведение хозяйства, «дикие предрассудки» и странные обычаи оскорбляли их чувства и противоречили официальной (и иногда глубоко прочувствованной) идеологии. Культурная работа состояла в разрушении целого образа жизни и замене его новой, «прогрессивной» цивилизацией. Как подойти к такой задаче? С чего начать?

Для центральных правительственных органов проще всего было объявить отсталость вне закона. Весной 1928 г. ЦИК расширил Уголовный кодекс РСФСР, включив в него новую главу — «Преступления, составляющие пережитки родового быта». Возглавляли список различные формы кровной мести и аспекты семейной организации, которые казались законодателям особенно несправедливыми, — в первую очередь калым и полигамия. Годом позже Верховный Суд рекомендовал особым указом, чтобы преступность тех или иных пережитков оценивалась с классовой точки зрения. Калым и полигамия превратились в разновидность эксплуатации{931}.

Сложность заключалась в том, что на Севере не существовало идеологически надежных судов (туземные судьи начали называть калым «штрафом»){932}, и в любом случае легализм претил культурным революционерам нового поколения. В классовой борьбе, по Сталину, любое зло должно было быть персонифицировано, социально определено и тем или иным способом нейтрализовано. В большинстве экономических и социальных проблем были повинны кулаки; но кто должен нести ответственность за культурную отсталость и невежество? Кто виноват в том, что туземцы такие «темные»? Ответ был прост: шаманы виноваты. Они были легко опознаваемы и открыто признавали себя хранителями традиции, посредниками между своими сородичами и миром, который представители власти считали одновременно несуществующим и враждебным. Не было сомнений, что шаманы представляли собой туземный эквивалент давнего и хорошо знакомого врага — священника. Новые миссионеры предположили, а члены Комитета Севера услужливо (хотя и с опозданием) обнаружили, что шаманство было такой же религией, как любая другая, и в качестве таковой оно «поддерживает и укрепляет кабальные и эксплуататорские отношения, освящая их авторитетом всей религиозной идеологии»{933}. Более того, странные ритуалы шаманских камланий казались «воинствующим безбожникам» дешевым надувательством, с помощью которого хитрые шаманы отбирают у легковерных масс их скудное достояние и лишают их надежды на лучшую жизнь{934}. Не довольствуясь этим, шаманы нарочно отвлекают всех от производительного труда, поскольку, «пока туземцы пропоют над каждым медведем по полтысячи песен, работы в это время никакой не проводится»{935}.

Одним возможным способом борьбы с шаманами было насилие: шаманов лишали права голоса, прогоняли с собраний, лишали бубнов и одеяний и, наконец, ссылали. Еще лучше было перехитрить и переспорить их, поскольку, разоблачив их мошенничество, можно было одним ударом сокрушить идолопоклонство и суеверия. В пересказе такие столкновения между «культработником» и хитрым шаманом приобретали сходство со сказками о находчивом «служивом». Герой мог, скажем, выстрелить в небо, чтобы доказать, что там нет духов; или, как Г.А. Ушаков, начальник экспедиции на остров Врангеля, притвориться чертом и посрамить шамана (согласно одному свидетельству, после этого случая эскимосы «перестали верить в [шамана] Аналько как в посредника между ними и духами»). Следуя другому популярному литературному мотиву, Т.З. Семушкин пишет, что вывел шамана на чистую воду, воспользовавшись лунным затмением. Наконец, культработник мог сыграть роль бесстрашного апостола новой веры, который на манер Филофея в описании Новицкого (и его бесчисленных литературных предшественников) побеждает язычников в формальном диспуте или испытании силы. О том же Ушакове сообщали, что он восстал со смертного одра и убил медведя, чтобы раз и навсегда доказать, что он сильнее черта{936}.

Менее фольклорные свидетельства представляют несколько другую картину. Коренные северяне не могли понять, за что преследуют их шаманов (наверное, потому, «что лечили худо»){937}. Те русские, которые пытались объяснить мотивы своих действий, сталкивались с обычными языковыми проблемами: большинство не знали местных языков, а тем, кто знал, надо было иметь в виду, что, например, в чукотском языке одно и то же слово означало «шаман», «врач» и «священник»{938}. Так или иначе, их действия не вызывали сомнений и воспринимались без энтузиазма. По словам одного деятеля культурной революции, «влияние шаманов такое же неограниченное и безмерное, как и их нахальство»{939}. Снова и снова коренные жители Севера отказывались давать показания против шаманов или посещать собрания без их участия. Часто целые сообщества следовали за своими шаманами в изгнание. Во многих местах шаманство практиковалось тайно: шаманы сохраняли за собой право голоса, сдав свои бубны, но продолжали камлать вдали от начальства. Трудности усугублялись неспособностью властей отличить профессиональных шаманов от заблуждающихся тружеников. Как объяснял А. Круглов, «лишение избирательных прав всех бывших и настоящих шаманов ведет к такому положению, когда значительная часть трудового бедняцко-середняцкого населения, занимающаяся шаманством для себя и не имеющая от него доходов, оказалась в списках лишенцев». С такой разновидностью шаманства было, разумеется, трудно бороться, потому что, по словам Г.И. Прокофьева, «они шаманят все кому не лень в любое время дня и ночи. Шаманство у многих проявляется в виде страстной потребности наподобие страсти к табаку»{940}. Трудно, но не невозможно. Другой учитель наказывал провинившихся, заставляя их пятьдесят раз подряд писать: «Шаманство — опиум для народа»{941}. В тех регионах, где православные священники стали важными посредниками в общении с миром духов, антирелигиозная кампания была несколько более эффективной. Шаманы вербовались из самих туземных сообществ; священников присылали русские. Группа казымских хантов объясняла:

Мы не против Советской власти, но не любим власть Полноватскую, которая не разрешает нам иметь попа. С малых лет промышляем мы в лесах, в которых очень много дьяволов. Уснешь, уставший, и никто не караулит — креста нет. Мы не можем без попа, потому что вера наша такая. Мы понемногу хотели заплатить попу, который бы дал нам кресты, а в Полновате, что мы ему привезем на содержание церкви, у него отбирают{942}.

Ненцы из Хатанги старались быть более дипломатичными: «Если отец Флавион является тормозом нашей власти, то пошлите отца Григория». Отйет был дружеским, но твердам: «Попа выслать не можем, по причине плохого транспорта в тундре и потому что мы проводим советизацию». Несколько лет спустя В.П. Зиссер встретил группу верхнеколымских тунгусов, которые направлялись в бухту Нагаева, административный центр Дальстроя. Они прослышали, что среди зэков есть попы, и собирались просить власти одолжить им одного{943}.

Большинство теоретиков соглашались, что, для того чтобы преодолеть такую культурную незрелость, необходимо то, что Богораз называл «насильственным разрушением местного общественного строя под влиянием новых советских сил, включая разрушение старых способов производства новыми». Такова была долгосрочная программа, осуществление которой зависело от успеха индустриализации. Тем временем главный удар на культурном фронте должны были нанести культбазы и «красные юрты» или «красные чумы», созданные по образцу передвижных христианских миссий. Красные юрты были разновидностью «культотрядов», которые размножились в годы культурной революции и обычно состояли из юных энтузиастов-комсомольцев. Проблема заключалась в том, что на Крайнем Севере было очень мало комсомольцев и еще меньше энтузиастов. Из восьми культбаз, созданных к 1935 г., ни на одной не было полного комплекта оборудования и персонала, предписанного уставами, а «красные юрты» могли рассчитывать исключительно на местные кадры — что означало, что там обычно вообще никого не было{944}.

Еще более обескураживающей была враждебность местного населения. Большинство коренных жителей Севера были согласны с шемагирскими тунгусами, провозгласившими, что все, чего они хотят от советской власти, это «получить разрешение охотиться на всякого зверя во всякое время года, получать помощь и добиться выезда русских из их поселка»{945}. Согласились бы они и с сынскими хантами, которые столь же твердо знали, чего они не хотят: «Постепенно будут организовываться медпункты, школы, будут туземцев учить, брать в солдаты, будут организовываться торговые предприятия, а с ними в Сынскую реку будет наезжать русское население, по Сынской реке будут ходить пароходы. А это все нам нежелательно и нам не надо»{946}.

Хантыйское представление об Апокалипсисе было светлым будущим с точки зрения активистов культурной революции. Столкновение этих двух интерпретаций вело к бесчисленным спорам и недоразумениям. Культбазы и красные чумы — эти предвестники будущего — не могли рассчитывать на теплый прием. «Зря вы пришли, нам красный чум не нужен. Наши отцы и деды не знали никаких красных чумов, а жили лучше нашего. Проживем и мы»{947}. Соответственно коренные северяне отказывались помогать строить культбазы, отказывались предоставлять красным чумам оленей, не впускали красные чумы на свои стойбища, а иногда оставляли особенно упорных культработников замерзать в тундре. Были и исключения — один активист привлек туземцев в красный чум игрой на балалайке и демонстрацией картинок, другие чинили ловушки или приносили радиоприемники — но общая картина складывалась не в пользу культурной революции{948}.

И большевистская теория, и практический опыт подсказывали, что русским пропагандистам нужны союзники из числа местного населения. Но здесь пути теории и практики расходились. Первая предписывала создание бедняцких групп и предсказывала гибель устаревших общественных отношений от рук угнетенных классов под предводительством сознательных наставников. Практика, с другой стороны, свидетельствовала, что угнетенные классы отказываются признавать себя таковыми и не спешат действовать соответственно своему положению. Это не было проблемой для таких кампаний, как раскулачивание: человека можно было «нейтрализовать» независимо от того, признает он себя эксплуататором или нет. В деле «культурного строительства» объекты просвещения должны были сами хотеть, чтобы их просветили. Насилие оказывалось относительно малоэффективным, если целью было приучить людей чистить зубы, носить белье, читать книги и варить мясо. Если бедняки как группа не проявляли энтузиазма, следовало найти другую группу.

На поиски не ушло много времени. К 1930 г. стало ясно, что «истинными и самыми настоящими пролетариями» на Севере являются женщины[81]. С XVIII в. русские считали положение женщины одной из самых предосудительных черт туземных сообществ. В случае «прекрасного пола» недостаток чистоты казался особенно вредным; тяжкий труд — особенно жестоким; а различные правила избегания — преднамеренно оскорбительными. К концу XIX в. миссионеры решили, что сочетание угнетенного положения с особой ролью хранительниц очага и защитниц детей делает женщин идеальными кандидатами для массовой агитации. Независимо от них, «о исходя из тех же соображений, миссионеры коммунистической веры пришли к такому же заключению.

Женщины были «главной пружиной, через которую можно изменить старый быт», «ключом для оздоровления домашнего и общественного быта туземцев». Обучите их новым навыкам, и дети и мужчины волей-неволей последуют их примеру. В обращении к эскимосским женщинам говорилось: «Женщины, мойтесь сами и мойте своих детей три раза в месяц. Заставляйте своих мужей мыться». Но важнее всего было положить конец угнетению. Эмансипация женщин была существенной частью русской революционной традиции и важным мотивом культурной и социальной революции 1920-х — начала 1930-х годов. Когда активисты нового поколения прибыли на Север, их возмущение и отвращение были еще сильнее, чем у их предшественников. С. Голубев, к примеру, не мог оставаться безучастным к тому, что туземная девушка «будет рабой своего мужа, будет кормить собак, выделывать кожу, шить одежду и обувь, заготовлять дрова, ягоды и съедобные травы. Когда придет время родов, ее выселят на улицу в наскоро устроенный балаган — зимой ли в холод, летом ли в дождь — все равно»{949}.

Чувство сострадания, соединенное с попытками отыскать социальное расслоение, нашло выражение в энергичной кампании. Как и следовало ожидать, коллективизация и эмансипация слились воедино: один и тот же русский мог одновременно участвовать в обоих сражениях; кулак и семейный тиран был одним и тем же лицом; а группы бедняков часто соответствовали группам женщин-добровольцев. В 1930 г. в Москве было проведено специальное совещание женщин-туземок Севера, а в Институте народов Севера угнетение женщины («очень плохой обычай») стало центральной темой студенческих исповедей{950}.

Самым легким и наиболее очевидным первым шагом было объявить войну грязи и неумелому ведению домашнего хозяйства. Этот шаг обычно делали женщины — учительницы, врачи и этнографы, — которых «неправильное» бытовое поведение туземок возмущало больше, чем мужчин. Они пытались научить своих «сестер», как надо мыться, убираться, готовить, печь хлеб и вообще делать все то, что делает уважающая себя русская жена и мать{951}. Уговоры обычно не действовали, поэтому наиболее популярным методом, в духе времени, была организация соревнований: за звание самой чистой юрты, за лучшее блюдо (на русский вкус) и так далее. Вот объявление об одном таком событии:

С первого марта все женщины нашего селения начинают соревноваться: чья яранга будет самая чистая на Первое Мая. Что делать для конкурса?

1. Мыть пат чистой водой один раз в шесть дней.

2. Мокрой тряпкой вытирать пыль и сажу каждый день.

3. Мыть всю посуду чистой водой, вытирать полотенцем.

4. Каждый день умываться водой с мылом и вытираться полотенцем всем, живущим в яранге.

5. Раз в месяц всем живущим в яранге вымыть тело теплой водой с мылом.

6. Дважды в месяц всем, живущим в яранге, вымыть голову теплой водой с мылом.

7. Раз в месяц стирать белье теплой водой с мылом. Самая чистая яранга будет премирована.

Первая премия: большой медный чайник, тазик, ложка, вилка и нож. Вторая премия: таз большой (эмалированный), кружка, три ложки. Женщины, старайтесь быть премированными!{952}

Чтобы быть допущенными к состязаниям, женщины должны были вымыться и выбросить свои «пояса стыдливости» — «этот зловонный символ подчинения женщины и пережиток каменного века»{953}.

Трудно сказать, насколько успешными были подобные акции. Мыло пользовалось популярностью в некоторых общинах, а чайники, тазы и ножи были ценными призами, но, например, принятие ванны воспринималось как мучительное и оскорбительное испытание, а то, что для одних было зловонным символом подчинения, для других было важным религиозным оберегом. Так или иначе, подобные состязания проводились и несколько десятилетий спустя.

Идея равноправия женщин вызвала гораздо больше споров. Речь шла о войне против базовых институтов туземного общества, и вели эту войну мужчины, в большинстве своем совслужащие. Сопротивление было отчаянным; большинство туземных мужчин не желали слышать о допуске женщин на собрания и участии их в принятии решений. Председатель тузрика на Ямале заявил: «Если в совете будет женщина, то пусть выбирают мою жену; а я с бабой заседать не буду» (его «пришлось уволить», а его заявление «квалифицировать как антисоветское и кулацкое»){954}. Женщины также испытывали довольно серьезные сомнения:

Если мы будем равняться с мужчинами, мужики нам скажут «Ты сегодня варила котел, сидела в чуму, я ездил добывать промысел, завтра я буду греть котел, а ты поезжай на охоту». Мужик-то котел сможет сварить, а нам промысла никогда не добыть, мы и стрелять не умеем. Нельзя нам равняться.

Мы как привыкли слушаться мужиков, что они нам скажут, то и свято. Перечить не смеем. Вдруг, если они бросят нас — куда мы попадем без мужиков?{955}

Не все были согласны с этими ненками. Корякские женщины, например, обладали большей политической автономией и играли существенно большую роль в принятии решений. Но главным предметом спора было не участие женщин в политической жизни, как ее понимали русские, а сам институт брака, прежде всего калым и полигамия. С точки зрения активистов культурной революции, туземная брачная практика мало чем отличалась от работорговли, и ее следовало реформировать быстро и радикально. Как писала одна активистка, «нужны репрессии, и суровые репрессии»{956}.

В отличие от формальных, ex officio докладов о преступлениях кулаков, многие сообщения о тяжелом положении женщин достигали высокой степени лиризма. Каждая девушка-туземка была Золушкой, ожидающей избавления:

Отец ее был бедняк, не имел оленей и продал ее за шесть оленей еще трехлетней девочкой кулаку Якуня. С детства ее заставляли выполнять тяжелую работу: рубить дрова, носить воду, снимать шкуры с убитых оленей, ловить рыбу, загонять оленей в изгородь и так далее. Кроме того, в ее обязанности входило вставать рано утром и разжигать костер. Одевали ее во все старое поношенное, пищу давали самую худшую и заставляли ее самой себе готовить пищу из затхлой муки и другого испорченного продукта. Очень часто избивали ее. Избивали ее за то, что проспала и вовремя не разожгла костер, за то, что не нарубила дров, не принесла воды, и так далее{957}.

В роли принца выступали райисполкомы. Действительно, рассказы о восставших женщинах, которые, вдохновляемые и возглавляемые местными русскими совслужащими, ушли от своих деспотичных мужей, отцов или (лучше всего) отчимов, стали особым жанром литературы о Севере{958}. Стали они и частью жизни. Хотя многие женщины игнорировали призывы обращаться за помощью в красные юрты или в суд, некоторые с готовностью откликнулись. Со времен завоевания коренные жители Севера использовали русские суды, русскую символику и русское влияние в своих целях. Теперь настал черед женщин использовать новых влиятельных союзников. В отличие от «трудящейся бедноты», женщины осознавали себя особой группой и были не прочь получить поддержку извне. Вот, например, письмо «судье колоды Панкагырь при Чумско-таймурском родовом совете гражданина колоды Шонягирь вдовы Джалыурик»:

Зимой 1926 года умер мой муж Чиктыкон Гарбауль к Кочениль. Я осталась вдовой с двумя маленькими детьми. Со мной осталась приемная дочь, племянница мужа, сирота Тыральдын, теперь вышедшая замуж за Басто колоды Шонягирь. Басто в настоящее время проживает в моей юрте и отрабатывает калым. После смерти мужа его дядя Парчен колоды Кочениль стал требовать, чтобы я пошла к нему жить. Ввиду того, что Парчен всегда плохо относился к моему покойному мужу и теперь свою ненависть перенес на меня, я у него жить не хочу. Я заявляю, что я могу жить самостоятельно, так как имею законную помощь со стороны приемной дочери Тыральдын. Прошу суд разобрать мое дело и заставить Парчена отказаться от притязаний на моих детей и имущество.

За неграмотностью, прикладываю свой палец правой руки{959}.

Суд решил это дело к полному удовлетворению вдовы, но после того, как Басто рассчитался со своими обязательствами и молодая пара покинула юрту, семья Парчена могла снова предъявить свои права на Джальгурик (суд проявил понимание и назначил ее официальным опекуном сына Парчена). Альтернативой было бы вторично выйти замуж или вернуться в юрту отца, но в последнем случае она должна была отдать своих детей и имущество брату покойного мужа — то есть Парчену. Более того, если бы она выбрала возвращение домой, ее отцу пришлось бы вернуть уплаченный за нее калым, что ему вряд ли захотелось бы делать{960}.

Тысячи женщин Севера стояли перед подобным выбором, и если они не могли содержать себя сами, но не желали жить со своими опекунами, хотели снова выйти замуж, но не были готовы расстаться с детьми или решили вернуться домой, но не встретили сочувствия, русские суды могли быть очень полезными{961}. В крайних случаях (когда решение суда невозможно было исполнить или когда не находилось подходящих туземных опекунов) женщин могли взять под свое покровительство красная юрта или исполком{962}. Многие из этих женщин были сиротами или париями, и, согласно большинству свидетельств, их обычно посылали учиться. Больше о них ничего не известно. Как бы ни сложилась их дальнейшая судьба, они не возвращались в родные места, вооруженные политическими знаниями и революционными ценностями, чтобы возглавить группы активистов. Иными словами, несмотря на некоторые первоначальные успехи и большие ожидания, борьба за женское равноправие не привела к созданию класса туземных союзников. Большинство женщин использовало новую политику и новых политиков, чтобы укрепить свои позиции внутри своих сообществ, а не для того, чтобы разрушать эти сообщества; те, кто предпочел изгнание, не могли вернуться. «Когда я на берег вышла в комсомольском костюме, от меня все ушли, — жаловалась одна из новообращенных. — “Теперь, говорят, ты не наша. Теперь это большое начальство”»{963}.

Но был еще один источник потенциальных союзников: молодежь. Вместе со своими матерями молодые люди стали восприниматься как угнетенный подкласс туземных сообществ, и стандартная формула призывала к «усилению в советах руководящей роли бедноты и батрачества, в особенности женщин и молодежи»{964}. Для большинства ее участников сталинская революция была войной поколений. Активисты были молоды и отождествляли молодость с прогрессом, а старость — с пережитками прошлого. В мифологии того времени «юность» была ключевым мотивом: Советская страна и ее герои были юными; наступление зрелости и построение социализма сливались воедино; победа требовала разрушения старого мира. На Севере это противостояние было образцовым: все кулаки были старейшинами, а все старейшины — кулаками.

Лучшим способом победить старость было образование, поскольку оно позволяло сформировать «новые кадры» и повысить «сознательность». Применительно к тайге и тундре это означало создание начальных школ, а применительно к большинству коренных жителей Севера — похищение детей.

Ни одно другое политическое мероприятие не сталкивалось с таким непониманием, негодованием и сопротивлением. Дети выполняли важную работу, и даже краткое отсутствие ребенка могло существенно повлиять на ход промысла («ребята очень помогают в хозяйстве, без них никак нельзя обойтись»). Но самое главное, даже краткая разлука могла означать потерю ребенка навсегда, поскольку, как это понимали и родители и некоторые учителя, задача школ состояла в том, чтобы выпустить маленьких русских. Практические выгоды такого предприятия были сомнительны («вот вы учитесь много, а без штанов ходите»), а с моральной стороны им не было оправдания. Новым миссионерам говорили все то же самое, что в свое время говорили старым: у всех народов есть свои боги, законы, обычаи и — дети. И всем дано право сохранять их за собой. «Тунгусский ребенок не станет жить у русских, так же как и русский ребенок не станет жить у тунгусов в горах»{965}. Одна хантыйская женщина сказала юной студентке-музыковеду:

Зачем твои русские мешают нам жить по-нашему? Зачем детей в школу берут и учат их там все свое хантыйское забывать и ломать? Заберут детей в школу, а потом в Ленинград повезут. Они там мать, отца забудут и домой не вернутся. Вот ты детей любишь, а что, если б твоих детей забрали у тебя, увезли, научили бы все твое не любить? Хорошо бы тебе было?{966}

Студентка ответила так, как обычно отвечали на подобные вопросы: что в школе детей учат хорошим, полезным и необходимым вещам. На что следовал привычный ответ, замыкавший порочный круг: «Нас грамоте не учили, да мы живем как-нибудь, а ребята наши выучатся и в тундре не захотят жить»{967}.

Неуступчивость со стороны русских вела к угрозам и открытому сопротивлению. «Насильно отнимать детей нельзя — разве это по закону?». «У меня есть ребята школьного возраста, и я их не дам в школу; когда меня застрелят, только тогда могут взять»{968}. Типичным было и то, что ненецкий «суглан», на котором звучали эти и подобные высказывания, завершился принятием следующей резолюции: «Постановление окрисполкома об обязательном учении детей считать правильным»{969}. Это позволило русскому эмиссару доложить об успехе своей миссии, а туземным родителям — поступить так, как всегда: заявить о своей лояльности и уйти в тундру. Один коряк-оленевод сказал: «Мы власти повинуемся, но детей учить не хочем»{970}.

В случае с кочевыми народами насилие, как всегда, успеха не приносило. На Ямале, например, потенциальные школьники постоянно «гостили у родственников» или «притворялись глухонемыми, слепыми или истеричными»{971}. Проверенной альтернативой было собирать сирот или, в оседлых сообществах, убедить доверенных туземных совслужащих отдать в школу своих детей{972}. Большинство таких совслужащих были обязаны своим положением русским и не могли не уступить. Некоторых детей и их родителей можно было соблазнить кинофильмами, радиопередачами, флажками и чаем{973}. Это редко было достаточной причиной для поступления, но иногда помогало установить решающий первый контакт. Другой причиной было запугивание (достаточно эффективное среди оседлого населения) и в относительно немногочисленных случаях желание некоторых родителей, чтобы их дети обучились определенным навыкам. (Некоторые чукчи прибрежных районов надеялись, что русские передадут их детям свои коммерческие секреты{974}.) И наконец, в некоторых школах ученикам предоставляли продукты и одежду. В специальном обращении школьники Ямальской культбазы писали: «Мы уже получили новые рубахи, штаны, пиджаки, шапки. У нас есть мясо, рыба, булки, крендели, масло. Мы едим хорошо. Ребята туземцы, идите к нам учиться — здесь хорошо. Мы вас ждем»{975}.

Согнать детей было первым шагом на очень трудном пути. Учителя шли в школу столь же неохотно. Зарплата оставалась невысокой; жилье — неблагоустроенным; местное руководство — недружелюбным, а коренные народы — негостеприимными{976}. Женщин-учительниц встречали особенно неприветливо из-за их ритуальной нечистоты{977}. Из тех, кто оставался работать, немногие (в основном этнографы) были энтузиастами культурной революции, а остальные — спившимися, недоучками или ссыльными неудачниками, лишенными права преподавать где-либо еще{978}. По словам одного этнографа-идеалиста, Павла Молла, Чукотская культбаза «чрезвычайно сильно дискредитировала русских работников в глазах туземцев, так как туземцы были свидетелями всего там творившегося», в том числе пьянства, растрат, преследований, беспомощности и бесконечных склок. Кроме того, она «нанесла серьезный вред благодаря распространению триппера», якобы при «активном участии» будущего писателя Т. Семушкина{979}. Даже когда учителя были полны желания учить, а ученики — учиться, не всегда можно было найти помещение для учебы. Зданий на Севере не хватало, и местное руководство редко позволяло превращать потенциальные товарные склады или торговые пункты в школы, тем более в школы для туземцев («Что же, дескать, русских не учите, а азиатов учите?»){980}. Помещения, куда в конце концов попадали ученики, были мало похожи на храмы науки, рисовавшиеся в воображении ленинградских идеалистов.

В классе мороз. Ветер свободно гуляет по классу, прорываясь сквозь плохо проконопаченные стены бывшей церквенки, переделанной в школу. Четыре едва живые парты (наследие поповской учебы) сдвинуты к печке. Но напрасно. Печка самодельная… Не греет, а только дымит. На четырех партах теснятся четырнадцать учеников. Они сидят в меховых кухлянках, поминутно дуют на руки… На четырнадцать человек всего три чернильницы. Тетрадки — самодельные, из толстой темной бумага. Классная доска — голубая оборотная сторона какой-то иконы…{981}

Но и в таких помещениях школы существовали недолго. Даже если местный исполком не выгонял учеников и учителей, дрова могли закончиться, а здание могло рухнуть. У Караульской школы на Таймыре, например, не было крыши, «и поэтому, когда начал падать снег, стены отсырели и отопление прекратилось. Дети разбежались, и было невозможно собрать их снова». Иногда родители забирали своих детей домой в знак протеста против плохих условий{982}.

Единственным выходом из положения было проводить занятия в туземных юртах или землянках. Подобное испытание мог выдержать не всякий учитель:

Во время занятий хозяева никуда не уходили (да и уходить-то им было некуда), наблюдая с увлечением за ходом занятий, они пили чай и даже ели свой «копальхен» (подкисшее моржовое или нерпичье мясо). Атмосфера в пологе во время занятий была очень тяжелая, так как на небольшой площади, примерно около семи квадратных метров, при плохом освещении, наполнявшем помещение копотью и газами, присутствовало около 30 человек. К этому надо еще прибавить едкий аммиачный запах, исходивший от моржовых шкур, которыми был покрыт пол полога [чукчи при выделке шкур применяют человеческую мочу]. В пологе было очень жарко от ламп жирников и присутствия многих людей (школьники, родители, гости). Ребята сидели почти голые, мальчики в трусах, а девочки в комбинашках, специально пошитых на культбазе. Через 30— 35 минут занятий лампа, естественно, тухла, и приходилось делать перемену, во время которой ребята для освежения высовывали из полога головы в холодную часть яранги, а тогда лампа опять загоралась и занятия продолжались{983}.

Но для большинства учителей самой главной проблемой были сами ученики. Как сказала одна выпускница ленинградского вуза после первого знакомства со своими чукотскими подопечными, «дети совершенно дикие»{984}. «Учителям предстояла длительная, чрезвычайно своеобразная воспитательная работа. Школьников нужно было обучить не только держать в руке карандаш и ручку, но как есть, как сидеть на стуле, как спать в кровати, как умываться»{985}. Там, где существовали школы-интернаты, главной целью обучения было «цивилизованное поведение»: в первую очередь чистоплотность и владение «бытовыми навыками» русских детей-горожан. Как всегда, первым и необходимым шагом на пути к цивилизации была баня, акт, облеченный огромным символическим значением и игравший заметную роль в каждой истории обращения. Очистительный ритуал завершался стрижкой и переодеванием{986}.

За всем этим следовала культурная революция на самом фундаментальном уровне. Туземные дети должны были заново научиться тому, как правильно есть, сидеть, спать, говорить, одеваться и болеть, а также усвоить новое понимание мира и своего места в нем. Помимо «нечистоплотности, в частности, плевания на пол, за печку, под койку», учителям не нравились, среди прочего, «склонность к торгашеству», «национальная рознь», религиозные предрассудки и недостаток дисциплины. Поскольку смысл большинства «предрассудков» оставался неясным, борьба велась преимущественно против символов: косичек (у мальчиков), татуировок и амулетов. К. Сергеева писала в своем дневнике: «Нечто вроде победы: после долгих бесплодных уговоров мой ученик Ака сдался и сегодня пришел без обоих талисманов на шее. А были очень занятные вещи, хотя я и до сих пор не добилась точно, чего они изображают»{987}.

Наряду с «бытовыми навыками» важнейшим показателем прогресса была «политическая зрелость»[82]. Как обнаружили учителя, коренные северяне были в равной степени плохо подготовлены и в том и в другом отношении. Когда один продавец показал своим покупателям портрет Ленина, то

первые вопросы туземцев были: «Это какой лысый купец?» Другой же совершенно чистосердечно объяснял ему, что это не купец, а советский царь. И чтоб объяснить, что это не купец и не царь, а гениальный вождь трудящихся, потребовалось много времени и труда. Для этого надо было рассказать неграмотному, не понимающему русского языка туземцу всю историю большевистской партии, историю Октябрьского переворота, про героические бои красных бойцов в гражданскую войну и мирное строительство{988}.

Один учитель с Чукотки рассказывал, насколько трудно было это сделать:

Удалось внедрить ребятам хоть зачатки классового сознания и понимания сущности эксплуатации бедных богатыми. Как ни странно, а на этапе нынешнего дня у ребят этих понятий совсем не было… Поэтому много труда, в особенности при слабом знании чукотского языка, приходится тратить школьным работникам, чтобы развить в ребятах чувство ненависти к явлениям шаманства и эксплуатации. Об этом трудно с ними говорить еще и потому, что в чукотском языке до сих пор еще не существует слов для выражений целого ряда социально-экономических понятий, так, например, нет слова для обозначения понятия «борьба» в классово-политическом ее значении{989}.

Проблемам такого рода не было конца. Богораз, ведущий авторитет в данной области, работал над вразумительным переводом выражений «пятилетка в четыре года» и «Первомай» (известный чукчам под английским именем «Krecme», т.е. «Christmas»). И можно ли выражение «новый начальник» считать точным эквивалентом термина «Советская власть»?{990} Удовлетворительные ответы на эти вопросы были тем более необходимы, что правительство намеревалось перейти на преподавание на туземных языках. Советские педагоги унаследовали систему Ильминского почти без изменений: чтобы туземцы могли усвоить благую весть, ее нужно было перевести на туземный язык{991}. Группа лингвистов из Института народов Севера должна была кодифицировать грамматику северных языков и разработать для них письменность на основе латинской графики. Некоторые доказывали, что использование кириллицы будет дешевле и легче для учеников, а также обеспечит защиту против нежелательного иностранного влияния, но серьезной дискуссии не возникло: все ученые и большинство политиков-«националов» (в большинстве своем тюркоязычных) сошлись на том, что латинский шрифт означает прогресс, отказ от старой русификаторской политики и возможность распространения советской идеологии за рубежом (северные языки позволили бы включить в зону благотворного воздействия СССР китайских маньчжуров, финских саамов и американских эскимосов){992}. В декабре 1930 г. Институт народов Севера формально завершил работу над «единым северным алфавитом» и начал публиковать буквари и учебники на языках малых народов{993}.

Это была новая работа, и большинство авторов, не искушенных ни в лингвистике, ни в условиях Крайнего Севера, смутно представляли себе, как именно следует сочетать «местные особенности» с общегосударственными требованиями к образованию. Кроме того, транспортная система на Севере справлялась с доставкой учебников не лучше, чем с доставкой продуктов и одежды. Одним учебникам требовался год, чтобы попасть к месту назначения; другие не прибывали вовсе; а некоторые ставили перед местными чиновниками невыполнимую задачу — решить, кого следует обучать на каком языке (некоторым ненцам привезли книги на языке коми, а некоторым эвенкам — на якутском). Путаницу усугубляло то, что большинство малых народов Севера получили новые наименования, основанные на предполагаемых самоназваниях. В одном случае в Нивхский (прежде Гиляцкий) округ прибыл груз учебников на цыганском языке{994}.

Многих родителей идея создания туземной письменности не радовала. Если грамотность кому-то нужна, то в первую очередь для того, чтобы понять русский образ жизни и научиться вещам, которым нельзя научиться дома. Владение русской грамотой могло подготовить ребенка к жизни в новом мире (в качестве кооператора или председателя колхоза); грамотность на местном языке казалась бессмысленной{995}. Впрочем, причин для беспокойства было немного: учителя не говорили на этих языках и не могли пользоваться новыми учебниками. Обучение практически полностью велось на русском языке, и каждый учитель пытался преодолеть лингвистический барьер по своему собственному разумению{996}.

Еще более странным казался так называемый принцип политехнического образования — педагогическое новшество, согласно которому функция школы состояла в подготовке учеников к «настоящей жизни», то есть к работе в промышленности и сельском хозяйстве («общественно полезной работе»). На Севере этот принцип также отражал стремление этнографов не создавать у туземных детей запросов, которые пока не могут быть удовлетворены. В годы культурной революции граница между школой и производственной жизнью исчезла почти полностью, а основным методом обучения стали трудовые «проекты». В туземных регионах Севера такие проекты делились на три категории: кочевое оленеводство, оседлое рыболовство, кочевая и полукочевая охота. Целью «политехнизации» было превращение школ в образцовые предприятия, источники передовых умений и современной техники{997}.

Эти надежды не оправдались. Во-первых, техники никакой не было; во-вторых, родителям и почти всем остальным идея политехнического образования представлялась абсурдной. Зачем отбирать детей у родителей и учить их тому, в чем сами родители разбираются гораздо лучше? Как выпускник Педагогического института им. А.И. Герцена может научить сына рыбака ловить рыбу? «Правильные» ответы на эти вопросы (через внедрение передовых технологий и лучшей организации труда) в тундре имели еще меньше смысла, чем в Москве. Политехническое образование так и не укоренилось на Севере. Главным в тайге и тундре было научить детей правилам поведения и политической грамотности.

Последний рубеж сопротивления заняли сами дети. Они бойкотировали определенные виды пищи, отказывались решать задачи с вымышленными персонажами, тайно общались с духами, страдали от депрессии и продолжали «плевание на пол, за печку, под койку». Следуя примеру своих родителей, они считали школьное обучение одолжением, которое должно вознаграждаться деньгами, продуктами или одеждой (отсюда упреки в «склонности к торгашеству»). Они пропускали уроки, потому что у них были более важные заботы, и, по общегосударственным меркам, отличались чрезвычайно плохой успеваемостью. Многие из них вообще не ходили в школу. На эту молодежь нельзя было положиться как на союзников культурной революции, и немногие сохранившиеся сообщения о конфликтах между поколениями описывали редкие случаи или выдавали желаемое за действительное[83].

Таким образом, с точки зрения ее собственных целей культурную революцию на Севере трудно считать вполне успешной. Всеобщего начального образования не удалось добиться к 1932—1933 гг., как не удалось добиться всеобщей грамотности к 1935-му{998}. Туземные сообщества демонстрировали завидную жизнеспособность, и ни женщины, ни дети не проявляли желания восставать против своих сородичей. И все же культурная революция не прошла бесследно. Ее важнейшие мероприятия не завершились в 1932—1934 годов, когда партийное руководство свернуло революцию и начало ратовать за порядок и стабильность. Кадры туземной элиты продолжали расти, женщины продолжали пользоваться новыми законами, дети продолжали ходить в школу. «Цивилизованное поведение» продолжало распространяться, хотя и не всегда таким образом, как того хотелось деятелям культурной революции. Изображения новых советских святых висели рядом с иконами и традиционными амулетами (портрет Ленина, который в свое время вызвал спор о том, купец это или царь, стал предметом поклонения и прославился магическими свойствами). Новые советские праздники встали в ряд со старыми как поводы для состязаний и общения. Некоторые привозные новинки, в особенности кино, радиоприемники и швейные машинки, вызвали к жизни новые потребности и могли использоваться как средство добиться уступок{999}. Даже те нововведения, которые первоначально вызывали наибольшее сопротивление, могли стать важными символами успеха: умение ребенка читать и писать повышало престиж его семьи, а в некоторых случаях обещало преимущества при взаимодействиях с русскими. (Одного чукотского школьника похоронили с орудиями труда: листом бумаги, ручкой и карандашом{1000}.) Кроме того, когда всех школьников поселка заставляли стричься или умываться, их младшие братья чувствовали себя старомодными со своими челками и требовали у матерей полотенца{1001}. Пути «цивилизации» неисповедимы. Некоторые из этнографов старшего поколения могли бы сказать, что такие результаты едва ли оправдывают культурную революцию, полную насилия, угроз и изгнаний. Могли, но не сказали. Когда кончилась культурная революция, кончилась и этнография.

Война с этнографией

Культурная революция не ограничивалась распространением культуры среди тех, у кого ее не было. Культуртрегеров тоже следовало очистить от всего устаревшего и немарксистского. Буржуазные этнографы были так же опасны, как нераскаявшиеся кулаки, а ошибки в теории отсталости были так же пагубны, как сама отсталость. С точки зрения партийных директив вред от того и другого был одинаков или, лучше сказать, вредитель в обоих случаях был одним и тем же человеком. «Враг» представлялся чем-то вроде шаманского духа: вездесущим, коварным и многоликим. По словам одного сталинского этнографа,

в ожесточенной предсмертной борьбе классовый враг разнообразит, видоизменяет оттенки, формы борьбы, пускает в ход все средства, мобилизует все силы, от религии до школы, от кабинетного теоретика до жулика или пацифиста, от якобы невинного исследователя до наглого вредителя; от социал-фашиста до открытого бандита-поджигателя… Было бы смешно думать, что вредитель, вооруженный «учеными» очками, менее страшен, чем его соратник, вооруженный газовой или иной смертоносной маской{1002}.

Чтобы отличить друга от врага, нужно было знать разницу между «подлинно научной» и вредной теорией, но в большинстве областей науки прямых указаний со стороны «классиков марксизма» или партийных вождей не существовало. Классики, разумеется, вооружили партийных вождей умением разбираться в «объективных явлениях», и в принципе хранители священного знания могли издавать энциклики по всем вопросам, от педагогики до химии. Но в 1920-е годы они редко этим занимались: то, что казалось старым большевикам политически значимым или социально допустимым, имело свои пределы. Вместо того чтобы все время учить ученых, они полагались на систему социальных льгот при приеме в вузы. Здоровые социальные корни гарантировали здравые теоретические суждения{1003}.

В одном эти надежды оправдались. К началу культурной революции в состав большинства профессиональных сообществ входили молодые ученые, получившие советское образование и готовые перестроить свои научные дисциплины в соответствии с принципами марксизма. Капризно самоуверенные продукты классовых льгот, они были истово преданы партии и идеологии, которые вытащили их из «болота», и питали недоверие и неприязнь к своим «буржуазным» профессорам (а со временем — коллегам), которые были старше, опытнее и образованнее их{1004}. В политическом отношении молодые коммунисты имели очевидные преимущества — или, по крайней мере, лелеяли серьезные надежды на будущее: они применяли официальную идеологию к своим научным дисциплинам и имели все основания утверждать, что любое несогласие с ними равносильно контрреволюции. Но «теоретический фронт» оставался серьезной проблемой. Что такое марксизм в каждом конкретном случае? В литературе и искусстве — это экспериментальный авангард или творчество масс? В философии — «механицизм» или диалектика? В психологии — «материалистический» биологизм или теория социальной среды? В разных профессиональных сферах степень агрессивности марксистов была различной. К 1928 г. российский Союз пролетарских писателей проложил себе дорогу к литературному Олимпу; физиологам, реактологам и рефлексологам почти удалось объявить вне закона субъективную психологию, а историки-марксисты объединились за спиной своего вождя и более или менее мирно сосуществовали со своими немарксистскими коллегами{1005}.

Из всех дисциплин, которые попадали в сферу традиционного марксизма, этнография была наиболее свободна от «большевизаторских»[84] тенденций. Она ассоциировалась с изучением отсталых народов и странных обычаев, а потому не очень привлекала юных коммунистов, которые жаждали «настоящего дела» и идеологических баталий. Более того, хотя патриархи этнографии Штернберг и Богораз не были марксистами, они с трудом укладывались в категорию «буржуазных ученых». Оба они были известными мучениками за дело революции, а Штернберга благосклонно упоминал сам Энгельс. Оба пользовались международным признанием, и оба были известны как «классики российской этнографии».

Определение задач этнографии или этнологии было предметом оживленных дебатов. 1920-е годы стали временем значительного расширения границ этой дисциплины в Западной Европе и Соединенных Штатах. Классический эволюционизм переживал упадок: послевоенный скептицизм породил сомнения в идеях глобального прогресса и духовного единства человечества, а новая волна полевых исследований подтвердила эти сомнения, представив бесчисленные примеры регресса и упрощения. Теории универсального развития вышли из моды, а грандиозные системы Моргана, Тейлора и Спенсера подвергались критике как чересчур абстрактные, предвзятые и вторичные. Предпочтение отдавалось прагматизму и научной строгости, а теории, которые отвечали этим требованиям, обычно занимались миграциями и культурным взаимопроникновением.

Россия 1920-х годов представляла собой плодородную почву для подобных исследований. В СССР процветал культ материализма, естественных наук и «безграничных возможностей» техники. Популярные гуру провозглашали, что все социальные науки можно свести к основным биологическим или механистическим компонентам или усовершенствовать путем внедрения «подлинно научных» методов. Из числа этнографов часто хвалили Боаса за его историзм и сдержанность, но наибольшей популярностью пользовалась немецкая этнология, в особенности Ратцель, Фробениус и ученые школы Kulturkreis во главе со Шмидтом и Гребнером[85]. Богораз писал:

Лет двадцать назад этнография знала лишь два подхода к изучению: или отдельное описание данных племен, или построение широких всемирных обобщений, основанных на материале поверхностном и некритически подобранном. В настоящее время рядом с широкими обобщениями надо строить другие более узкие, охватывающие естественную связь народов и групп, живущих в соседстве, связанных общим происхождением (хотя и не всегда), а более того соединенных в один географический комплекс общими и естественными условиями и общими достижениями культуры, созданной в результате взаимных влияний{1006}.

Богораз разработал — и начал преподавать — дисциплину, которую он назвал этногеографией или «историей культуры как равнодействующей трех факторов: географического, антропологического и экономического». Он рассуждал о распространении культуры в соответствии с законами геометрии, о положительных и отрицательных «переменных токах культуры» и о взаимном «отталкивании» рас{1007}. Для большинства коллег Богораза это было слишком смело, но дух дерзкого экспериментаторства охватил всех. Даже Штернберг, который остался верен классическому эволюционизму, был чрезвычайно заинтригован некоторыми положениями Фрейда и использовал их в своих работах{1008}.

Только марксизма видно не было. В отличие от того, что происходило в других науках, серьезных попыток создать марксистскую этнографию не наблюдалось. В 1924 г. один воинствующий безбожник обвинил этнографов в бесплодном теоретизировании (стандартная формулировка в устах молодых активистов), добавив, что возглавляемый Штернбергом Географический институт «отдает сильным душком старомодного народничества»{1009}. Летом того же года, когда вузы очищали от «социально чуждых элементов», группа радикально настроенных студентов Географического института написала жалобу в Москву и попросила разработать новый учебный план (Штернберг и Богораз в это время находились за границей). Когда после каникул занятия возобновились, Институту пришлось ввести в программу множество марксистских дисциплин и отменить все курсы, не имеющие отношения к гуманитарным наукам{1010}. Ни об «этногеографии», ни о «единой науке о культуре» не могло быть и речи. К концу учебного года институт был включен в состав Ленинградского университета и полностью утратил свою административную автономию. Впрочем, дело создания марксистской этнографии как доктрины и научной школы не очень далеко продвинулось. Профессиональные публикации были свободны от марксизма, а в профессиональных организациях состояло очень мало марксистов. Юные иконоборцы рвались в бой, но в 1928 г. у них не было ни организации, ни теоретической платформы.

Поэтому, когда Сталин объявил, что классовая борьба обостряется и что все ученые-немарксисты находятся по другую сторону баррикады, этнография была атакована с фланга. Во время первой схватки «на историческом фронте» В.Б. Аптекарь, делегат от Российской академии истории материальной культуры, произвел залп по Богоразу и его «скрытой борьбе против марксизма»[86]. Главным преступлением было «отношение ученого мира к яфетической теории И.Я. Марра, которая подвергается самой безобразной, в особенности принимая во внимание условия Советской России, травле»{1011}.

У И.Я. Марра и его последователей из Академии истории материальной культуры были основательные причины недолюбливать ученый мир в целом и этнографов в особенности. Будучи молодым грузинским лингвистом, Марр проникся антипатией к индоевропейскому уклону академической лингвистики. Он полагал, что все прочие языки (включая грузинский) страдают от такого же пренебрежения, подчинения и колонизации, как и их носители. То же самое можно было сказать и о снобистском интересе лингвистов к «литературному языку» в ущерб «живой народной речи». Профессиональной задачей и моральным долгом Марра было разгромить лингвистический империализм как в национальном, так и в социальном отношении.

К концу 1920-х годов Марр прошел долгий путь. Вдохновленный марксизмом и модой на интеллектуальный редукционизм, он сформулировал «новую теорию языка», известную также как «яфетическая теория», и стал одним из патриархов марксистской науки. Согласно Марру, язык является частью социальной надстройки и потому отражает циклические изменения экономического базиса. Иными словами, язык принадлежит истории и, как любой социальный институт, является частью всеобщей прогрессивной эволюции. Индоевропейская теория постоянно разветвлявшегося протоязыка идеалистична и противоестественна, поскольку она предполагает движение в сторону все большего многообразия. На самом деле, утверждал Марр, история языка, как и история общества, которому он служит, представляет собой процесс постепенного сближения, вплоть до полного слияния всех языков при коммунизме. Бесчисленные «диффузные», «моллюскообразные» языки первобытных обществ породили более сложные языки последующих стадий развития общества, но четыре их базисных элемента (имена изначальных «тотемных производственных союзов») оставались неизменными компонентами человеческой речи. Все слова всех языков в конечном счете восходят к одному из этих четырех элементов. Так называемые языковые семьи представляют собой различные, но исторически связанные между собой стадии развития. Китайский язык является реликтом древних моносиллабических и полисемантических языков; далее в цепи эволюции располагаются урало-алтайская, яфетическая[87] и, наконец, семитская семьи. В другой формулировке, история языка состоит из линейной, синтетической, агглютинативной и флексивной стадий, каждая из которых соответствует определенной социально-экономической формации и развивается диалектически (т.е. путем превращения в новое качество через революционные «скачки»). Все языки связаны друг с другом исторически и семантически, все вносят свой вклад в глобальный процесс «глоттогонии», и ни один из них — за исключением будущего коммунистического языка — не может претендовать на превосходство над другими. Формализм индоевропеизма был преодолен, единство языка восстановлено, а языкознание стало частью истории. Работа «нового лингвиста» состояла в том, чтобы через язык реконструировать «материальную историю»{1012}.

Нелюбовь Марра к этнографии проистекала из интеллектуального и эмоционального ядра его доктрины. По его мнению, этнография искусственно — и злонамеренно — отделила историю эксплуатируемых классов и бесписьменных народов от истории человечества. Исполненные имперского высокомерия этнографы изучают то, чего не удостаивают вниманием буржуазные историки и лингвисты{1013}. Другой причиной особой обидчивости и горячности, с которыми Марр и его ученики откликнулись на призыв к классовой борьбе в научном мире, было то, что, несмотря на все их «огромные достижения» (или, как они считали, вследствие этих достижений), им так и не удалось пробиться в профессиональную элиту. В отличие от некоторых других марксистских группировок (таких, например, как историческая школа М.И. Покровского), они встречали только насмешки и безразличие. Марра регулярно называли шарлатаном, а его «четыре элемента» — алхимией. Один анонимный рецензент назвал диссертацию ближайшего последователя Марра «голой фантастикой»{1014}. К началу культурной революции раздражение марристов достигло точки кипения.

А началась она в апреле 1929 г., когда Академия истории материальной культуры организовала большое совещание московских и ленинградских этнографов. Выступая от имени хозяев, В. Б. Аптекарь провозгласил, что этнология является «буржуазным суррогатом обществоведения», который утверждает раздельное существование таких явлений, как «культура» и «этнос». Отыскивая причинные объяснения в сфере надстройки, а не базиса, она ставит проблему «на голову» и противоречит духу единственного подлинно научного подхода к изучению культуры — исторического материализма. Марксизм и этнология несовместимы: теоретическая этнология представляет собой извращение сути вещей с классовой точки зрения, а практическая этнография ничем не отличается (и не должна отличаться) от марксистской социологии{1015}.

Молодые этнографы-большевики столкнулись с серьезной проблемой. С одной стороны, они страстно желали сместить старейшин, нарушить status quo и разгромить негостеприимный мир «буржуазной» науки. С другой стороны, теперь они сами были частью этого мира и хотели доказать полезность своей вновь приобретенной квалификации для подлинной науки и социалистического строительства. Большинство из них симпатизировали различным видам интеллектуального и административного редукционизма, но не были готовы расстаться со своей специальностью и карьерой.

После долгих споров конференция приняла положения Аптекаря в отношении этнологии, определив ее как буржуазную попытку создать отдельную науку о культуре, но пришла к выводу, что в рамках исторического материализма есть место для практической этнографии или, вернее, для «исторического изучения конкретных во времени и пространстве человеческих обществ и отдельных культурных явлений»{1016}. Чем такое изучение отличалось от марксистской историографии, не объяснялось — возможно, потому, что авторы резолюции сами этого не знали. А знали они, что их работа должна приносить пользу и быть частицей борьбы коммунистов за лучшее будущее. Практические (в противоположность теоретическим) цели советских этнографов состояли в том, чтобы изучать народную жизнь в эпоху первой пятилетки, одновременно участвуя в практической деятельности по выполнению пятилетнего плана{1017}.

Как обычно, суть преобразований состояла в борьбе с врагами преобразований. В течение трех лет после совещания молодые радикалы, при молчаливой поддержке вождей (по крайней мере, так все думали), воевали с немарксистскими учеными и их союзами, журналами, методами и темами. Музеи закрывались, научные общества расформировывались, преподавание этнографии прекращалось, а преподаватели этнографии подвергались преследованиям{1018}. По мере того как росло упоение разрушением, росло число врагов, запретных тем и «подрывных действий», а также значимость социального происхождения и возраста участников. «Революционеры» обвиняли «контрреволюционеров» в «индивидуалистических классовых привычках, что привело… к кастовой замкнутости и иерархическому делению»{1019}, и в написании книг, которые «затуманивали мозги молодого поколения наших ученых»{1020}.

На ранних стадиях культурной революции немарксисты оказывали некоторое сопротивление. П.Ф. Преображенский защищал этнологию и школу Kulturkreis, а Богораз сражался против этнографов-марристов, союзников товарища Тарантаевой и «восточников» со своего Северного рабфака. Позже, когда разница между «учеными очками» и «газовой маской» исчезла совсем, большинство старых профессоров либо замолчали, либо, как Преображенский и Богораз, постарались стать марксистами{1021}.

К несчастью для них, в 1931 г. сделать это было не легче, чем в 1929-м. Один способ состоял в том, чтобы вскрывать и анализировать классовое расслоение и классовые конфликты. Это было политическим требованием: коллективизация была данностью, и она предполагала наличие классов. На более высоком теоретическом уровне все марксистские этнографы были согласны, что их задача состоит в том, чтобы определить место данного общества в цепи социально-политических формаций и, установив таким образом ориентиры, приступить к изучению взаимоотношений базиса и надстройки, а также функционирования определенных экономических, социальных и культурных явлений. При этом они исходили из того, что предметом этнографии (как части исторической науки) является изучение отсталых или, вернее, первобытно-коммунистических обществ. Иными словами, полезность этнографов для дела строительства социализма заключалась в их способности раскрывать классовую структуру общества, а их научной специальностью было изучение обществ, которые по определению лишены классов. Проистекавшие из этого трудности привели к терминологической путанице и усугубили мучительные сомнения о смысле существования этнографии как науки{1022}.

Неожиданная помощь пришла со стороны психологов. Пока этнографы с трудом пытались стать марксистами, марксисты-психологи вовсю изучали «первобытные народы». Источником идеологического вдохновения для «великого перелома» в целом и для культурной революции в особенности была вера в гибкость человеческой природы и определяющее значение окружающей среды. Поскольку окружающая среда была единственной причиной отсталости и суеверия, революционные преобразования в окружающей среде должны были привести к незамедлительным и предсказуемым переменам в обществе и в человеческой психологии. Теоретическое основание и ультрасовременную методику для изучения этих перемен должна была предоставить новая наука — педология, или прикладная детская психология. Используя различные технологии тестирования, педологи пытались измерить и предсказать степень и формы психологической изменчивости и тем самым разработать «подлинно научную» стратегию перестройки человеческой личности. В этом контексте «первобытный» ребенок был исключительно интересным и полезным объектом изучения, «особенно памятуя, что этот человеческий организм должен ускоренным темпом развиваться и расти, перескакивая через целые исторические периоды»{1023}. С помощью педологии можно было «ускорить процесс переключения различных национальностей, в особенности же отсталых, на рельсы советской техники, экономики и идеологии»{1024}. По словам И. Бикчентая, «нам нужен строитель — член будущего коммунистического общества. У нас есть бывший охотник, животновод, пчеловод, кочевник и оседлый хлебороб. Как можем его переделать в кратчайший срок в психологическом отношении так, чтобы он неотложно стал членом коммунистического общества, какие средовые изменения дают более эффективные результаты в этом отношении — вот что нас интересует»{1025}.

Почти совсем забытые сбитыми с толку этнографами малые народы Севера и прочие «националы» стали важным испытательным полигоном для педологов. Научные экспедиции отправились в Сибирь, а студенты-стажеры взялись за измерение коэффициента интеллекта туземных детей{1026}. Главная цель заключалась в том, чтобы определить причины различных проявлений отсталости в окружающей среде и дать рекомендации по их быстрому преодолению. Однако вскоре возникли серьезные затруднения. Согласно результатам большинства тестов, дети коренных народов были либо безнадежно умственно отсталыми, либо настолько своеобразными, что для их изучения требовалось полностью пересмотреть технологию тестирования. Вначале это не слишком беспокоило исследователей: уникальные условия социальной и природной окружающей среды делали эти результаты вполне понятными. Но с течением времени все больше и больше педологов приходило к выводу, что преодоление этих различий может потребовать гораздо больше времени и усилий, чем они предполагали. В некоторых случаях многочисленные и устойчивые особенности «первобытного сознания» вынуждали исследователей отступать от ортодоксальной теории окружающей среды и обращаться к изучению уникальных биологических и психологических свойств отсталых народов{1027}. Новому направлению способствовала прошедшая с большим успехом выставка рисунков студентов Института народов Севера. Влиятельные авангардистские критики пришли в восторг от их «высокой формальной культуры» и предостерегали от навязывания европейских правил народу, который обладает «особым, отличным от нас, художественным мировоззрением»{1028}.

Все это было неприемлемым как для партийных вождей, так и для новой советской интеллигенции, усматривавшей в любом намеке на генетический («расовый») детерминизм атаку на революцию и на их собственное положение. Как писал Бухарин на заре «великого перелома», «если бы мы стояли на той точке зрения, что расовые или национальные особенности настолько устойчивые величины, что изменять их нужно тысячелетиями, тогда, конечно, вся наша работа была бы абсурдной»{1029}. Первородный грех педологии состоял в том, что, независимо от степени оптимизма исследователей и их веры в психологическое единство человечества, сама формулировка их целей предполагала, что у перемен есть свои границы — по крайней мере, временные{1030}. Педологи были обязаны своим существованием теории, что некоторые факторы окружающей среды являются пагубными для развития, и видели свою первоочередную задачу в поиске способов компенсировать эти помехи. Тем самым они не могли не раздражать определенные круги разработкой особых (как правило, долгосрочных) образовательных стратегий для женщин, национальных меньшинств и социально обездоленных слоев{1031}.

Еще более прискорбным было то обстоятельство, что, хотя первая пятилетка «изменила лицо России», результаты тестов не указывали на соответствующие изменения в человеческом сознании. Учитывая, что предполагалось немедленное и автоматическое воздействие одного на другое, педологам пришлось оправдываться. Темпы, масштабы и правильность «великого перелома» нельзя было ставить под сомнение, поэтому виноваты были тесты и люди, которые их применяли. К середине 1932 г. педологическая теория развалилась под тяжестью обвинений и признаний в некомпетентности, клевете на советских детей и других видах подрывной деятельности{1032}. Наука как таковая продержалась еще какое-то время, но в эпоху сознательности, личных достижений и кадров, которые «решают все», места для нее не осталось{1033}. Все народы, в том числе и самые отсталые, признавались безусловно способными к прогрессу; прогресс же был прямым результатом просвещения, без обязательного участия всех «факторов окружающей среда». В отсутствие клеветнических тестов как социальные, так и психологические изменения можно было постулировать как данность и, не обинуясь, взяться за практическую работу{1034}.

Педология была не единственной дисциплиной, предоставлявшей неприемлемые данные о состоянии «неразвитых народов». Само существование этнографии наводило на мысль, что некоторым народам требуется слишком много времени, чтобы стать современными. В начале 1932 г. И.М. Маторин, в прошлом провинциальный атеист и борец с «народничеством», а ныне признанный лидер советских этнографов, провозгласил, что полевые исследования в новых условиях являются империалистическими по своей природе. На конференции в 1929 г. он настаивал на особой роли этнографии; теперь он согласился с тем, что этнография есть не более чем первая глава в учебнике истории. «Термин “этнография” может поэтому сохранить условное значение для той части исторического знания, которая связана с доклассовым обществом и его пережитками»{1035}. Этнографы не должны изучать ту часть действительности, которая прошла через «великий перелом», чтобы не возникло сомнений в величии перелома. «Для меня сейчас ясно, — писал Маторин, — что в изучении какого-нибудь колхоза или совхоза с высокоразвитой техникой нет ничего специфически “этнографического”»{1036}. А так как предполагалось, что у всех колхозов и совхозов есть высокоразвитая техника, этнографам было нечего делать в колхозах и совхозах.

Логичный шаг — отмену названия, которое утратило всякий смысл, — сделало Всероссийское Археолого-этнографическое совещание в мае 1932 г. По докладам Маторина и главного археолога (и ученика Марра) С.И. Быковского совещание формально отлучило обе науки от марксизма. Археологию обвинили в обособлении и фетишизации материальных памятников; этнографию — в том же самом, но по отношению к культуре. Науки были подлинными (марксистскими) в том случае, если они изучали особые формы движения материи (объективные законы). А поскольку ни раскопки материальных культур, ни включенное наблюдение жизни общества не основывались на отдельных объективных законах, попытка провести грань между марксистской этнографией и буржуазной этнологией являлась «сугубо вредной, дезориентирующей, прикрывающей левой фразой правую сущность и всяческие формы буржуазного и мелкобуржуазного приспособленчества и эклектизма»{1037}. Археология и этнография были объявлены методами сбора фактических данных для исторической науки, а любые противоположные утверждения были признаны антимарксистскими. Даже сохранение особого названия за той ветвью исторической науки, которая занимается «первобытными народами», было данью колониализму{1038}. Вместо того чтобы изобретать несуществующие науки, ученые, занимающиеся этой отраслью истории, должны посвятить себя изучению вопросов, поднятых Марксом, Энгельсом и Лениным, а именно изучать

а) процесс этногенезиса и расселения этнических и национальных групп, б) материальное производство в его конкретных вариантах, в) происхождение семьи, г) происхождение классов, д) происхождение и формы религии, искусства и др. надстроек, е) формы разложения первобытно-коммунистического феодального [sic. — Ю. С] общества в условиях капиталистического окружения, ж) формы перехода докапиталистического общества непосредственно к социализму, минуя капитализм, з) строительство культуры национальной по форме и социалистической по содержанию{1039}.

Победа марристов состоялась не вовремя. В октябре 1931 г. письмо Сталина в редакцию газеты «Пролетарская революция» возвестило начало конца культурной революции{1040}. Радикальное экспериментирование, утопизм, гонения на профессуру и ликвидация научных дисциплин были неуместными в эпоху «закрепления достижений» — тем более что новая порода партийных вождей явно считала культурное и академическое иконоборчество дурным тоном. В школы возвращались учителя, зубрежка и дисциплина; в литературу — романтические герои; в семейную жизнь — «мещанские ценности»; а в правовую систему — преступление и наказание. Равенство было объявлено обывательской выдумкой, а институты, которые были приговорены к «отмиранию», зажили с новой силой. «Культурное наследие» и его потрепанные представители пришли на смену бывшим гонителям, ныне «левым уклонистам».

В этот момент решения конференции прозвучали фальшивой нотой. Не успели Маторин и Быковский стереть последнее упоминание о разных подходах к «историческим» и «неисторическим» народам, как ЦК партии издал указ против северных коллективизаторов, который провозгласил подобную уравниловку корнем всех зол и потребовал немедленно прекратить «грубое механическое перенесение в отсталые туземные районы Крайнего Севера опыта передовых районов Союза»{1041}. Этнографии грозила опасность впасть в крайность, противоположную крайностям педологии. Когда резолюция конференции была наконец опубликована, она сопровождалась разъяснением, утверждавшим, что «похороны» этнографии и археологии были результатом «левацкого упрощенчества» и вели к «нигилистическому отрицанию роли старого наследия в науке»{1042}. После обязательного периода «самокритики» советская этнография продолжила свое существование. Напрямую партия не вмешивалась, и Маторин, Быковский и их товарищи сохранили свое положение во главе советской этнографии и даже проводили в жизнь свою идеологическую линию. (Этому способствовало то обстоятельство, что большинство ученых не знали, что делать в новых условиях, и на всякий случай придерживались марристской программы-минимум.) Полевые исследования и изучение конкретных современных обществ исчезли почти полностью, уступив место толкованиям марровских яфетических писаний и энгельсовского «Происхождения семьи, частной собственности и государства». Этнография превратилась в теорию «первобытного коммунизма», а главными темами для обсуждения стали происхождение институтов классового общества, проблема внутренних противоречий доклассового общества и роль пережитков в последующей социальной эволюции[88].

Таким образом, малые народы Севера стали одним большим пережитком. Поскольку настоящее было социалистическим, несоциалистическое настоящее стало частью прошлого. Неисторические народы стали историей — и по ходу дела приобрели собственное прошлое. В форме косвенного упрека в адрес тех, кто по-прежнему думает (или считает своим долгом говорить, что думает), что нет жизни без классовой борьбы, сталинское письмо в редакцию газеты «Пролетарская революция» утверждало, что союз с «угнетенными нациями и колониями» — но не с угнетенными классами внутри этих наций — всегда был краеугольным камнем большевистской идеологии{1043}.[89] Следствием этого заявления стал поток текстов о борьбе коренных сибиряков против царского колониализма{1044}, превратившийся в наводнение после появления соответствующего призыва в «Правде» в 1936 г.{1045}.

Но традиционные (первобытные) объекты этнографического изучения не были лишь эпизодами из истории российского империализма. В первую очередь они представляли собой определенную стадию в развитии человечества. В соответствии с новыми целями этнографии/истории важнейшей задачей исследователя было определить стадию развития, на которой стоит данное сообщество, и решить, что с ним следует делать. Это было довольно опасным предприятием, и большинство участников дискуссии воевали либо с логикой, либо (невольно) с марксизмом. Старые руководители Комитета Севера смирились с политическим требованием поиска эксплуататоров в обществах, которые они считали бесклассовыми, а радикалы утверждали, что охотники и собиратели каким-то образом достигли феодальной или даже капиталистической стадии развития, не изменив при этом способа ведения хозяйства. Последней точки зрения придерживались в основном коллективизаторы и те деятели культурной революции, для кого классовая борьба была образом жизни. Обоснованием правильности их позиции служили официально провозглашенный успех «великого перелома» и Энгельсово определение «детской простоты» доклассового сообщества: «Без солдат, жандармов и полицейских, без дворян, королей, наместников, префектов или судей, без тюрем, без судебных процессов — все идет своим установленным порядком… Бедных и нуждающихся не может быть — коммунистическое хозяйство и род знают свои обязанности по отношению к престарелым, больным и изувеченным на войне. Все равны и свободны, в том числе и женщины»{1046}.

Можно ли было сказать такое о любом народе СССР? Конечно нет. Следовательно, первобытный коммунизм (доклассовое общество, родовой строй) более не существовал; все, что походило на него, было пережитком предшествующей стадии развития. Понятие «пережиток» было центральным во всех аргументах; оно обеспечивало практически безграничную гибкость анализа, позволяя исследователю избавиться от любого факта, не укладывавшегося в данное определение. Более того, в глазах профессиональных первооткрывателей эксплуатации пережитки были не чем иным, как циничной кулацкой мистификацией, искусственно сохранявшейся под «лозунгом родовой солидарности, солидарности по принципу кровного родства»{1047}. Традиционные «производственные союзы», такие как парма и байдара, рассматривались как очаги воинствующей отсталости, «тормоза социалистического строительства и орудия классового врага»{1048}. Иначе говоря, северные кулаки равны русским кулакам, которые равны капиталистам (или, по крайней мере, феодалам). Определения реального места данного сообщества в цепи социально-экономических формаций терялось в лесу пережитков. Важно было бороться — против кулачества и против «неонародников» («правых оппортунистов»), которые были настолько близоруки или злонамеренны, что воспринимали пережитки как подлинно коллективистские общины{1049}.[90]

Со своей стороны, руководители Комитета Севера и другие «неонародники» обвиняли радикалов в теоретическом невежестве, а иногда и в троцкизме. Воодушевленные официальной кампанией против «левацкого упрощенчества», Скачко и его товарищи настаивали на том, что северные общества не знают капитала, прибавочной стоимости и сельского пролетариата, что идиллическая картина первобытного коммунизма является примером той самой «уравниловки», которую так язвительно высмеивает товарищ Сталин, и что традиционные институты могут и должны использоваться как базис для создания колхозов{1050}. После 1932 г. политический климат в Москве казался подходящим для подобных заявлений, но попытки развить эту аргументацию натолкнулись на серьезные проблемы. Существование классовой борьбы не могло ставиться под сомнение, но даже самое широкое определение первобытного коммунизма нельзя было растянуть до таких пределов. Как в XVIII в., туземные общества следовало определять посредством того, чем они не были, с той разницей, что теперь эта картина не была статичной, и малые народы рассматривались как постоянно движущиеся из одной точки в другую, никогда не достигая цели. Скачко писал, что они находятся «в стадии перехода от натурального хозяйства к товарному… и в стадии перехода от доклассового родового общества… к обществу классовому», а И.И. Билибин, другой теоретик Комитета, утверждал, что их общественный строй представляет собой «систему недоразвитых крепостных отношений»{1051}. Даже направление их эволюции представлялось проблематичным. Почему «дородовое» общество чукчей настолько более развито, чем родовое — юкагиров? Почему чем дальше тот или иной народ находился от русского рынка, тем выше был уровень его социальной дифференциации и экономического развития? Почему товарное производство пушнины порождает меньше излишков и эксплуататоров, чем первобытное оленеводство? Скачко попытался разрешить эти вопросы, утверждая, что эксплуатация на Севере связана с торговлей, а не с применением наемного труда и что российская колонизация оказала уравнивающее воздействие на туземные сообщества{1052}, но его позиция оставалась уязвимой для нападок радикалов. Если у коренных народов Севера не существовало полностью сформировавшихся классов, в чем состояло антагонистическое противоречие, которое двигало вперед их историческое развитие? И почему двести лет «российского крепостнического капитализма» не привели к возникновению классов, если, согласно общепризнанному мнению, крепостнический капитализм «выступил в Сибири со всем цинизмом эпохи первоначального накопления»?{1053} И наконец, презрение к «уравниловке» оказалось обоюдоострым орудием, поскольку всякий знал, что коллективный труд — дело хорошее, а коллективное распределение — плохое. В результате политика Комитета по использованию пережитков для создания социалистических колхозов вновь была поставлена под сомнение, на этот раз потому, что туземцы проявили чересчур много равенства. Один эвенк, к примеру, заявил, что он, конечно, против уравниловки, но считает, что продукты надо делить на всех поровну{1054}.

Спор был еще не завершен, когда в 1936 г. последние его участники сошли со сцены. «Неонародники» лишились институциональной базы и возможности публиковать свои труды после того, как Комитет Севера был тихо распущен за ненужностью{1055}, а радикалов обвинили в ереси и предали анафеме вместе с их наукой — советской этнографией — и журналом «Советская этнография». Маторин и Быковский были арестованы как террористы и враги народа, преднамеренно саботировавшие научную работу во вверенных им сферах. По словам редакционной коллегии «Советской этнографии», «вместо конкретного изучения фактов на основе методологии марксизма-ленинизма они занимались в своих писаниях псевдосоциологической схоластикой и требовали этого от других, дезориентируя целый ряд научных работников, отклоняя их от выполнения прямых задач, стоящих перед институтом»{1056}. Будучи таким образом дезориентированными, молодые этнографы пустились в «абстрактные формально-логические поиски закона противоречия развития доклассового общества», подменяя подлинную науку «трескучей, но совершенно бессодержательной фразеологией о стадиальности»{1057}.

Формулировка обвинительного акта обещала триумфальное возвращение старой этнографии, но неопределенность, страх и замешательство были настолько велики, что оставшиеся в живых этнографы на некоторое время онемели. От полевых исследований мало что осталось, а некоторые из старых профессоров (в том числе Преображенский, самый смелый из «буржуазных» оппонентов Маторина) последовали за своими бывшими обвинителями в лагеря. Примерно в то же время специальное постановление ЦК партии положило конец предсмертным мукам педологии, объявив вне закона все «ложно-научные эксперименты» и «бессмысленные и вредные анкеты, тесты и т.п., давно осужденные партией»{1058}. Народы Заполярья были защищены от клеветы и вообще от всех ученых. Отсталость была преодолена. Малые народы выросли.

Глава 8.

СОМНИТЕЛЬНЫЕ ПРОЛЕТАРИИ

Классики марксизма, — сказал он неуверенно, — говорят, что от рабского труда большой выгоды нет. Но если сказать по совести, Ваня, нам и от малой выгоды отмахиваться не приходится.

Владимир Войнович. Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина

Коренные северяне как промышленные рабочие

Коллективизация и культурная революция считались необходимыми условиями успешного строительства социализма и великими достижениями первой пятилетки, но для большинства активистов социализм означал светлое будущее, а светлое будущее означало индустриализацию. «Великий перелом» был скачком из деревянного (или каменного) века в век тяжелой индустрии, и революционеры, собранные в гигантские коллективы на гигантских промышленных стройках, «закаляли» себя и всю страну под руководством кремлевского человека из стали. В иконографии того времени коллективизация «сонных» крестьян и отсталых нерусских народов была актом героического самопожертвования; труд в промышленности был честью и привилегией.

У индустриализации было два измерения. Она должна была принести социализм в Россию и привести Россию в Азию. Географическое разделение труда должно было стать справедливым и рациональным, а восточные окраины — перестать быть колониями Центра. Мечты о развитом социалистическом обществе включали планы поднять таежную целину и взломать льды Северного морского пути. Неудивительно, что буржуазные инженеры, обвинявшиеся во вредительстве и саботаже, оказались виновными в попытках остановить движение промышленности на Восток «под предлогом» реализма, практичности и экономии средств{1059}.

В годы первой пятилетки это движение было относительно скромным, но достаточно заметным, чтобы произвести впечатление на местное население{1060}. 1928 год стал временем создания Комсеверопуги, государственной акционерной компании по экономическому развитию побережья Северного Ледовитого океана. Она занималась добычей графита на Курейке и добычей графита и угля на Нижней Тунгуске, но ее основной задачей был импорт твердой валюты посредством экспорта северного леса с Оби и Енисея в Западную Европу. К концу первой пятилетки в Комсеверопути работало приблизительно 40 тыс. человек{1061}. На Камчатке большой рыболовецкий концерн (АКО) разместил 3166 семей постоянных поселенцев и доставлял около 3000 дополнительных рабочих в год{1062}. На приисках и лесоповалах Колымы использовали добровольцев, ссыльных, беженцев от коллективизации, а со временем — практически исключительно лагерных заключенных{1063}. В Нарымском округе 47 тыс. ссыльных крестьянских семейств (около 196 тыс. человек) были направлены на лесозаготовки, в рыболовство, на разведение лошадей и выращивание зерновых и картофеля{1064}. В целом за период с 1926 по 1932 г. на Север прибыло около миллиона переселенцев{1065}.

Малые народы не учитывались в новых планах, но, очевидно, должны были гостеприимно встретить приезжих и предложить свою помощь. Согласно эвенкийскому делегату областного съезда Советов,

мы, трудящиеся туземцы, будем и обязаны более добывать пушнины, нужно научиться добывать рыбу так, чтобы помимо удовлетворения своих потребностей было что вывозить за пределы округа, надо туземцам привыкать работать на шахтах Комсеверопути; этим самым мы явимся помощниками в деле строительства страны… Правильно делает советская власть, начав горные разработки, приступив к сложному делу, которое не могли бы выполнить туземцы своими силами и которое явится полезным делом для государства и для туземцев как дающее новые источники доходов и заработков{1066}.

В целом новые промышленные предприятия были малопривлекательны для охотников и собирателей. Как сказал один получивший российское образование тофалар, «тофаларцы в работах на приисках участия еще не принимают ни как рабочие, ни как разведчики. Недрами гор они не интересуются»{1067}. Русские, которые интересовались недрами земли, не всегда были желанными гостями. Коркодонские эвенки отказались служить проводниками у групп геологов, заявив: «Горы наши, камни наши, река наша — нечего им ехать и смотреть»{1068}.

Но геологи ездили и смотрели, и так же поступали многие геодезисты, шахтеры и поселенцы. Вокруг золотодобывающего центра в бухте Нагаева новопоселенцы убивали оленей, грабили продовольственные запасы и выжигали тайгу, вынудив кочевников уехать, а местную культбазу — закрыться{1069}. На дороге Дудинка — Хатанга местных долган, ненцев, эвенков и нганасанов заставляли перевозить государственных чиновников и коммерческие грузы. Поездка в оба конца занимала от трех с половиной до четырех месяцев во время зимнего охотничьего сезона, и с 1930 по 1932 г. удельный вес людей, вовлеченных в перевозки, возрос с 41 до 71%. В тот же период количество оленеводов сократилось почти до 46%{1070}.

У эвенков Нижней Тунгуски отобрали оленей, а население Камчатки в результате оптовых операций АКО лишилось рыбы{1071}. На Оби 14% всех коммерческих рыболовов были ссыльными, а 70% — крестьянами, завербованными в южных регионах{1072}. На золотых приисках Витимо-Олекминского района ссыльные составляли 50% рабочей силы{1073}. Туземцам приходилось уступать место пионерам индустриализации — иногда буквально в своих собственных домах. Из 196 тыс. «кулаков», высланных на север Тобольского края, 33 тыс. оказались в Березовском и Сургутском районах. «Завезенные кулаки были разбросаны где попало, там, где уполномоченному рыбтреста показалось подходящим поставить тоню, или там, где уполномоченному лесзаготхоза приглянулось начать лесоразработку»{1074}. Некоторых из них летом размещали в зимних землянках хантов, а с приходом зимы переселяли в хантыйские летние чумы — «без всякого учета интересов туземцев» (не говоря уже о жизни ссыльных){1075}. Согласно одному отчету, «спецпереселенцы[91] в своей массе не только утесняют трудящихся туземцев путем захвата угодий, жилищ, но и заражают их всевозможными инфекционными болезнями: сыпным тифом, дизентерией, скарлатиной и т.д., чрезвычайно трудно переносимыми туземным населением, о чем свидетельствует высокий процент заболеваемости и смертности»{1076}.

Перемены, связанные с соседством золотого прииска, описывал тофаларский студент И. Тоболаев:

Были у нас и тяжелые случаи в нашем быту. Вот, например, один комсомолец, молодой парень, был в городе и заразился половой болезнью. Заразился сам да заразил ею еще ряд девушек. Когда мы это обнаружили, стали лечить больных, а этого комсомольца будем судить со всей строгостью показательным судом. Это первый случай, когда половая болезнь занесена в наш тофаларский народ.

Минувшей осенью произошло еще одно небывалое в нашем районе событие. Один парень во время сбора кедровых шишек изнасиловал девушку. Этого у нас никогда не было. Этот случай возмущает наш молодняк и стариков. Мы встали на путь опять-таки показательного суда, чтобы разъяснить и искоренить подобного рода зло с корнем.

Была у нас еще одна неприятность. Живем мы тихо, вино у нас запрещено пить, ни драк, ни воровства не знаем. Был у нас, однако, при тузсовете милиционер из русских, больше для формы, чем для надобности. Вот он-то сам и доставал с золотых приисков или откуда еще водку и пьяный производил беспорядок. Мы его судили за это в суде показательным судом{1077}.

Показательные суды не очень сильно помогали. Вскоре четырнадцать (из 439) тофаларов умерли от алкогольного отравления{1078}.

Комитет Севера оказался в трудном положении. Из всех отчетов явствовало, что малые народы нуждаются в защите, причем в большей степени, чем когда-либо прежде. В который раз формулируя традиционную политику Комитета, Скачко предупреждал, что массовая колонизация и ускоренное промышленное развитие «могут повести к уничтожению народов Севера, этих лучших использователей северной природы»{1079}. Но массовая колонизация и ускоренное промышленное развитие были официальными догматами веры, и их следовало принимать как данность. «Конечно, никто не собирается утверждать принцип “Север для северян”»{1080}.

Налицо было противоречие из числа тех, которые коммунисты любили называть диалектическими: с одной стороны, «бешено-бурное развитие производительных сил крайнего севера», с другой — «крайне отсталые народности, доставшиеся нам от прежнего режима почти что на ступени позднего неолита; народности… не успевающие в силу своей крайней отсталости следовать в хозяйственном и культурном развитии за общими бешено-быстрыми темпами строящегося социалистического общества»{1081}. В одном из главных официальных заявлений о «великом переломе» Сталин разрешил все сомнения относительно первой части уравнения. «Иногда спрашивают, нельзя ли несколько замедлить темпы, придержать движение. Нет, нельзя, товарищи! Нельзя снижать темпы! Наоборот, по мере сил и возможностей их надо увеличивать»{1082}.

Означало ли это, что малые народы Севера «не могут быть немедленно включены в этот процесс», что они «отбрасываются в сторону»?{1083} Скачко и его товарищи из Комитета Севера так не думали. Предложенное ими решение состояло в безотлагательном претворении в жизнь политики национального районирования, старого проекта, осуществление которого постоянно срывалось из-за притока иммигрантов и нехватки топографов{1084}. Повышенный интерес к районированию был в равной степени уступкой неизбежности индустриального развития и попыткой положить ему пределы. Прежде всего это означало конец особого централизованного управления коренными народами Севера. Создание «национальных районов» ставило их в один ряд с прочими официально признанными меньшинствами и предназначало для них стандартное место в федеральной структуре. В терминологии Наркомнаца, проблему отсталости следовало решать путем присвоения северянам статуса полноправных национальностей. По словам Скачко, который одинаково горячо защищал обе части уравнения,

Советская власть ставит своей целью не сохранение народов Севера в их первобытном состоянии, в виде редких этнографических экспонатов, и не содержание их на роли иждивенцев государства на особо резервированных для них и отрезанных от прочего мира территориях, типа зоологических парков, но всесторонне культурно-национальное развитие и вхождение их в качестве равноправных (не только принципиально, но и фактически) членов и активных строителей социалистического хозяйства{1085}.

Создание национальных районов должно было убедить правительство в том, что никто не просит об особом отношении или о снижении «бешеной скорости». Оно должно было, по обещанию Смидовича, привести «к решительному подрыву унаследованного от прошлого отъединения малых народов Севера от остального населения на Севере», связать «эти народы со всеми другими народами СССР в деле социалистического строительства»{1086}.

В то же самое время руководители Комитета явно надеялись на то, что создание новых автономных районов обеспечит народам Севера некоторую степень защиты или хотя бы возможность планирования. Районирование должно было сопровождаться земельной переписью и распределением охотничьих и рыболовецких угодий по этническому принципу. Коренное население следовало отделить от некоренного, а там, «где необходимо», новоприбывшие подлежали выселению{1087}. (Эти меры должны были стать торжеством ленинской национальной политики, а не рецидивом антииндустриального «народничества».) Внутри районов малые народы должны были включаться в экономическое развитие: осторожно, постепенно и в плановом порядке. Главным опасением Скачко была не индустриализация сама по себе, а растущее применение труда некоренного населения. С его точки зрения, овладение новыми навыками было трудаой, но выполнимой задачей; полное выпадение из сферы государственной экономики означало верную смерть. «Развитие промышленности и сельского хозяйства на отсталых окраинах без вовлечения в процесс развития местного населения — представляет не социалистический, но капиталистический метод колонизации»{1088}. Чтобы социалистический метод увенчался успехом, малые народы Севера должны были научиться любить шахты, лесопилки и фабрики, но прежде всего они должны были стать более эффективными производителями продовольствия. Скачко, очевидно, исходил из того, что, поскольку на первых порах промышленных рабочих придется в любом случае привозить издалека, единственным способом предотвратить массовую иммиграцию русских был переход коренного населения на роль крупных поставщиков продовольствия. Чтобы достичь этой цели, хозяйство местных оленеводов должно было стать «рациональным», а это — в который раз — означало, что они должны учиться у «культурных кочевников» Швеции и Финляндии{1089}.

Никто не утверждал, что «крайне отсталые народы» в состоянии добиться всего этого сами. И вновь ключом к успеху были кадры: со временем — туземные, а пока — хорошо подготовленные и добросовестные русские. «Отсутствие организованного пролетариата из туземцев и слабость партийных организаций и советских органов требует хороших руководителей, знающих принципы ленинской национальной политики и имеющих опыт работы в национальных районах»{1090}. Недостаток таких людей был давней проблемой, но Комитет Севера не знал никакого другого способа справиться с ситуацией. Малые народы нуждались в руководстве, и не было иного выхода, как продолжать поиски хороших руководителей.

Наконец, чтобы районирование было эффективным, новые национальные районы нуждались в независимом финансировании{1091}. Это требование было основополагающим для членов Комитета: пока районы не будут напрямую (и щедро) субсидироваться из Москвы, о защите от поселенцев, культурных кочевниках, хороших руководителях и спасении от «разложившихся» местных чиновников не могло быть и речи. Успех всего начинания зависел от того, хватит ли у новых административных единиц денег, чтобы отстаивать интересы коренного населения (как их понимал Комитет Севера). Соответственно Комитет попросил Госплан и все наркоматы, занятые на Севере, о создании специальных северных отделов{1092}. Даже если создание новых административных структур привело бы к закрытию Комитета Севера, оставалась надежда на то, что системы планирования это бы не коснулось. У малых народов по-прежнему были бы высокопоставленные защитники — гораздо более сильные и влиятельные, чем Скачко и Смидович.

Районирование проводилось быстро и без особой предварительной подготовки. Перед лицом растущей иммиграции и промышленной экспансии Комитет действовал по принципу «все или ничего», и к концу 1930 г. на Крайнем Севере было девять национальных округов и восемь национальных районов{1093}. (Селькупы, кеты, саами и часть коренных обитателей низовий Амура были обойдены вниманием «в силу слабой изученности… [их] расселения и экономического тяготения».){1094} Родовые советы, очевидно несовместимые с новым территориальным устройством и насильственной коллективизацией, были тихо распущены и заменены оседлыми или «кочевыми» вариантами стандартных общесоюзных советов{1095}. Новые «Положения» не вступили в силу до 1933 г., но нет оснований полагать, что за их введением последовали перемены в реальной практике формирования административных единиц. В теории между тем перемена была разительной. Во много раз перевыполнив первоначальный план Комитета, малые народы Севера вступили в братскую семью советских народов «как равноправные участники социалистического хозяйства». Равноправные, но исключительные. Комитет по-прежнему существовал, и его руководители делали все, что могли, чтобы облегчить коренным северянам участие в социалистическом хозяйстве.

Впрочем, дело их (и тех и других) было плохо. По словам Смидовича, границы вновь созданных автономных единиц «проведены карандашом на карте, которая часто совсем не соответствует действительности… При отсутствии закрепления угодий за старым населением новые предприятия и группы населения располагаются часто уже на освоенных местах, и тем самым выбивая из колеи хозяйственную жизнь старых групп населения, туземцы часто оказываются в трагическом положении»{1096}.

Комитет продолжал возражать против внепланового вторжения людей и промышленности в места проживания коренного населения и требовал «ограничить ссылку социально опасных элементов в национальные округа» и «допускать отчуждение угодий трудового землепользования… лишь в исключительных случаях особой государственной важности»{1097}. К несчастью для Комитета, в разгар индустриализации все, что имело хотя бы отдаленное отношение к экономическому развитию, было делом особой государственной важности. Насколько московские плановики и провинциальные чиновники могли судить, государство не слишком беспокоилось о туземцах, коль скоро задания пятилетки выполнялись. А в заданиях пятилетки о туземцах ничего не говорилось. Как писал Скачко, «“людям цифр”, привыкшим обращаться с сотнями миллионов душ и миллиардами рублей, очень трудно понять большую политическую значимость мероприятий, относящихся к такой незначительной группе населения, и потому средств для них… обыкновенно не хватает»{1098}. Госплан и наркоматы отказывались создавать особые северные отделы, ссылаясь на то, что они работают не по территориальному принципу; Наркомзем утверждал, что у него нет ни времени, ни средств для того, чтобы заниматься туземными угодьями, и что в любом случае охота не входит в сферу его компетенции; Наркомфин игнорировал распоряжение правительства о повышении зарплаты местным сотрудникам Комитета, а чиновники Госплана ничего не знали о создании национальных районов, пока Скачко — год спустя — не оповестил их об этом{1099}.

В отсутствие финансирования из центра национальные районы и кочевые советы должны были полагаться на областные бюджеты. Результаты были до боли знакомы Комитету Севера. В Николаевске-на-Амуре коренные народы Севера составляли 48% населения, но получали лишь 12% бюджетных средств, а в Березовском и Обдорском районах ни в одном туземном совете не было платного секретаря (из-за нехватки денег и персонала). Государственные органы на уровне национальных районов либо не существовали вовсе, либо формировались по инициативе райисполкомов (а не национальных районов) в рамках заготовительных кампаний. Когда местных чиновников спрашивали о положении коренных народов, они указывали на Комитет Севера как на единственное учреждение, которое занимается этим вопросом. Порочный круг замкнулся. Признавая поражение, Комитет объявил, что единственным источником финансирования туземной администрации являются туземные налоги (на «кулаков»){1100}.

У хозяйственных руководителей было еще меньше причин обращаться за советами к Комитету. Они отвечали перед своими наркоматами, а наркоматам срочно требовались результаты. Соответственно,

местные работники ряда хозяйственных организаций не только не оказывают содействия укреплению органов национальной советской власти, но всячески стараются уклониться от контроля и руководства нацисполкомов, доходя иногда до их игнорирования. Проводя свою работу вне руководства советских органов, такие работники хозорганизаций допускали местами грубейшие искажения линии национальной политики партии{1101}.

Иными словами, они считали представителей северных национальностей незаинтересованными, неквалифицированными и неэффективными в качестве промышленных рабочих и крупных производителей продовольствия и полагали, что у них нет другого выбора, как «при заселении северных территорий считать их все сплошь свободными и неиспользуемыми и занимать под совхозы и поселение переселенцев, без строгого учета интересов народов Севера»{1102}. Рыболовов все чаще импортировали с юга, оленеводческие совхозы предпочитали колхозам и даже пушнину пробовали добывать в наскоро устроенных «заповедниках» силами наемных рабочих{1103}. Тем временем подготовленных кадров, которые могли бы помешать всему этому, видно не было. На Севере не хватало материальных стимулов, и даже самоотверженным энтузиастам индустриализации казалось, что там «“нет ничего интересного” — ни крупных промышленных предприятий, ни больших партийных организаций и т.д.»{1104}.

Таким образом, реализация плана Скачко не продвинулась дальше первого шага. То, что должно было стать формальной уступкой, стало смертным приговором для Комитета Севера и, как многие полагали, для самих туземцев. Возведение малых народов в ранг полноправных национальностей и наделение их административным равенством означало, что они больше не являются «крайне отсталыми». Комитету не оставалось ничего другого, как стать представителем «всей массы населения» новых территориальных единиц, в том числе своих давних врагов, которые жили за счет туземцев, и новых врагов, которые туземцев выживали{1105}. Как писал Смидович, бодро признавая поражение, «ходом советской жизни Комитет Севера превращен в Комитет содействия хозяйственному и соц.-культурному строительству на северных окраинах»{1106}.

Север без коренных северян

Роль Комитета стало особенно трудно определить в 1932 г., после того как на XVII партконференции был обнародован второй пятилетний план. Индустриализация Севера была теперь задачей первостепенной важности, и на разведку и разработку месторождений выделялись значительные суммы. В новые национальные районы отправлялись бесчисленные геологические партии, и за короткий промежуток времени новые шахты были построены в Амдерме (флюорит), Воркуте (уголь), Норильске (уголь и железная руда) и в Якутии (золото). Для нужд лесной промышленности строились крупные речные порты, и все больше исправительно-трудовых лагерей следовали за индустриализацией в глубь тайга и тундры{1107}.

С точки зрения плановиков, будущее этих начинаний зависело от успешной навигации в Северном Ледовитом океане. В конце 1932 — начале 1933 г. Комсеверопуть был распущен, а на его месте было создано государственное учреждение, подчиненное непосредственно Совнаркому, — Главное управление Северного морского пути (Главсевморпуть){1108}.[92] Главсевморпуть отвечал за морские исследования, промышленные проекты на материке и «вовлечение местного туземного и русского населения в работу по социалистической реконструкции»{1109}. Возможный межведомственный конфликт разрешился без труда: в 1934 г. декрет Совнаркома и ЦК ВКП(б) сделал Главсевморпуть неограниченным правителем всей Северной Азии севернее шестьдесят второй параллели (параллели Якутска){1110}. Единственным исключением был гигантский горнопромышленный и лесозаготовительный трест Дальстрой, формально контролировавшийся Советом по труду и обороне, но реально управлявшийся НКВД. Дальстрой начал действовать в бухте Нагаево (будущем Магадане) в 1932 г. и вскоре забрал в свои руки «организацию всей общественной и политической жизни» в обширном регионе восточнее Лены и севернее Алдана{1111}.

Таким образом, большинство коренных северян оказались подданными двух полунезависимых промышленных монополий. Национальные районы и Комитет Севера продолжали существовать, но все знали, кому принадлежит реальная власть — политическая, экономическая и военная. Гораздо менее определенными были планы Главсевморпути и Дальстроя относительно малых народов Севера. С самого начала было ясно, что им не отводится никакой роли в промышленных операциях, поскольку обе организации использовали практически исключительно труд заключенных{1112}. Можно было, конечно, надеяться, что коренные народы помогут преодолеть величайшее препятствие на пути северной индустриализации: недостаток надежной сельскохозяйственной базы. Так, один автор предлагал коренным обитателям бассейна Колымы переключиться на земледелие, чтобы кормить растущее население лагерей Дальстроя. Это, утверждал он, было бы не только вкладом в «развитие в крае золотопромышленности», но и полезным занятием в летнее время: «…так как в настоящее время производительным промыслом является лишь пушной, занимающий зимнее время; рыболовство же является в верховьях Колымы мало продуктивным занятием и требуется замена его более производительным трудом, которым и будет земледелие»{1113}. Другой специалист писал, что, в то время как промышленные рабочие нуждаются в продовольствии, оленеводы тундры страдают от чрезмерно однообразной и нездоровой диеты. Решением было «немедленное сокращение мясного питания местного населения». Русские получили бы мясо, а малые народы улучшили бы свой рацион, переключившись на хлеб, крупы и овощи{1114}.

Более популярными были предложения заставить коренные народы производить крупы и овощи для русских{1115}. А это могло означать только одно — конец кочевого образа жизни. В Средней Азии, Казахстане и Южной Сибири переход к оседлости рассматривался как необходимая предпосылка коллективизации. Предполагалось, что это позволит осуществить «механизацию», будет содействовать развитию экспортного зернового производства за счет сокращения скотоводства, положит конец «хозяйственному и культурному неравенству народов» и, конечно же, поможет искоренить отсталость и эксплуатацию. Согласно одному программному заявлению, «сохранение кочевой системы хозяйства обусловливает живучесть полуфеодальных и родовых пережитков, умело используемых кулачеством для усиления своего влияния на массы и борьбы против социалистической реконструкции»{1116}. Тысячи людей были принудительно переведены на оседлый образ жизни, а те, кто доказывал, что кочевничество является «естественной» адаптацией к окружающей среде, были обвинены в оппортунизме и вредительстве{1117}.

Из первого официального заявления Комитета Севера после XVII партконференции следовало, что он решил отказаться от борьбы. Официальные задачи на следующие пять лет включали борьбу против левых и правых уклонистов, массовую колонизацию, планирование промышленного развития и изучение природных ресурсов — без единого упоминания о «содействии народам северных окраин»{1118}. Вскоре, однако, угроза принудительного перехода к оседлости заставила Скачко и его товарищей подняться на последний бой в защиту малых народов. Они всегда считали политику перехода к оседлости нереалистичной и теоретически ошибочной{1119}; теперь, когда треть оленей была уничтожена, речь шла о жизни и смерти для туземцев и политическом выживании — для руководителей Комитета.

Оседание зачастую фигурирует сейчас во многих бюрократических проектах как самостоятельное самодовлеющее мероприятие, не связанное ни с какими другими хозяйственными мероприятиями и являющееся не следствием этих мероприятий, но, наоборот, предпосылкой их. Работники, сочиняющие такие проекты, очевидно, думают, что кочевание — это просто дурная антикультурная привычка, пережиток варварского быта, и эту отрыжку старины, неуместную в социалистическом строе, можно уничтожить чисто административными мерами.

Приказать кочевникам: Довольно бродить. Садись на землю!.. И кочевники сядут, сейчас же начнут бешеным темпом развиваться и в хозяйственном, и в культурном отношении и через год, другой со слезами умиления будут благодарить заботливое начальство за то, что их, дураков, научили уму-разуму…

Конечно, нет надобности доказывать всю антимарксистскую сущность такой постановки вопроса об «оседании». Для всякого чуть грамотного марксиста ясно, что кочевой или оседлый быт представляет лишь форму хозяйствования, целиком определяемую содержанием хозяйства… И потому перевести кочевников на оседлость можно, только изменив содержание их хозяйства, ослабляя значение отраслей, требующих кочевого образа жизни, и вводя новые отрасли, привязывающие их к одному постоянному месту{1120}.

Скачко доказывал, что правительство должно сначала довести до конца индустриализацию и поднять на должный уровень сельское хозяйство и лишь затем предложить малым народам жизнеспособную экономическую альтернативу. Он также полагал, что «заменить существующие на севере промысла — пушной и оленный — животноводством и огородничеством не имеет смысла, ибо с точки зрения государственных интересов это явно невыгодно»{1121}. Иными словами, «жизнеспособная альтернатива» не была жизнеспособной, а о земледелии в условиях Крайнего Севера не могло быть и речи.

Подобные мнения высказывались весной и летом 1932 г., после правительственного выступления против «перегибов» на Севере и левого уклонизма в идеологии{1122}, но к 1933 г. коллективизация возобновилась с новой силой, а в Средней Азии противников насильственного перехода к оседлости вновь обвинили во вредительстве{1123}. Комитет Севера присоединился к дискуссии о необходимости развития земледелия и огородничества{1124} и назвал тофаларов (единственный «малый народ», насильственно переведенный на оседлый образ жизни) примером для подражания. Сообщалось, что русские учат туземцев доить коров, правильно ловить рыбу и умываться — иными словами, «не лениться» («Как маленькие дети, за всем смотреть надо»){1125}. В то же самое время Главсевморпуть объявил об экспедиции «Челюскина» и последующем преобразовании всего Севера; Дальстрой ликвидировал только что созданный Охотско-Эвенский национальный район; а местные власти на Сахалине пообещали переселить нивхов в большие деревни, выстроенные на русский манер в целях «плановой эксплуатации речных богатств в обществе» и «рационального использования распыленной рабочей силы малых народов Севера»{1126}. Казалось, что коренным северянам не избежать насильственного «оседания».

Но не прошло и года, и новая кампания против перегибов в Средней Азии дискредитировала идею немедленного перехода к оседлости. Выяснилось, что замена скотоводства земледелием была левацким загибом и что большая часть традиционной экономики была разрушена напрасно{1127}. Комитет Севера вновь ожил, и два его представителя объявили, что, хотя в целом переход к оседлости — хорошая идея, коренные северяне еще недостаточно к нему готовы: альтернативы оленеводству нет, а у оленеводов нет альтернативы кочевому хозяйству; стройматериалов для проектируемых постоянных поселений не существует; и нет никаких сомнений в том, что «административное рвение» среднеазиатского типа не может не привести к катастрофе{1128}. Выяснилось также, что северные кочевники всегда считали оседлость последним прибежищем бедных и убогих, что оседание тофаларов было ужасным бедствием и что немногие другие случаи административного перехода к оседлости были еще ужаснее{1129}. В Баунтовском районе Северной Бурятии власти заявили, что потратили 30 тыс. рублей на строительство трех бараков без крыши и окон, куда местные тунгусы отказались вселиться; а на Аяне плановики сначала построили постоянные дома для эвенского рыболовецкого колхоза, а потом выяснили, что «хороших пастбищ для оленей поблизости нет, белки нет, рыбалка не может иметь никакого промыслового значения»{1130}. На этот раз Комитет Севера оказался на стороне победителя: правительство явно решило, что скотоводство в Средней Азии необходимо возрождать. В 1935 г. «оседание» аянского образца было официально объявлено саботажем, и новый секретарь Совета Национальностей ЦИК потребовал проявлять терпение и понимание в отношении кочевников, поскольку «кочевники — не есть люди шатаний, бесцельных гастролей и т.д.; это люди глубочайшей исторической социальной нужды, необычайной забитости и отсталости»{1131}.

Победа была одержана, но Комитету не пришлось ее отпраздновать. После того как летом 1934 г. было принято решение передать всю экономику Севера под начало Главсевморпути, положение Комитета становилось все более неопределенным. Не было больше вопросов для «согласования», комиссариатов для лоббирования и бюрократов для выведения на чистую воду. В эпоху индустриализации и изучения «северных богатств» о защите малых народов от Главсевморпути не могло быть и речи. Новая роль Комитета — представительство интересов всего Севера — противоречила официальной доктрине непогрешимости Главсевморпути, а также недавно декларированному принципу равноправия малых народов: в конце концов, у других национальных районов не было специальных представителей в Москве. Тем временем кризис этнографии положил конец надежде Комитета создать научно подготовленные кадры для Севера и завел его руководителей в дебри «псевдосоциологической схоластики».

Продлевать агонию не было смысла. На своем пленуме в 1934 г. Комитет принял решение о самороспуске — но «при одном условии»: Совнарком должен был сформировать «особую организацию, руководящую работой социалистического освоения и реконструкции хозяйства северных окраин»{1132}. Бывшие защитники коренных северян провозгласили, что «цель, поставленную партией в отношении малых народов Севера, еще нельзя считать окончательно достигнутой», и выразили пожелание, чтобы им на смену пришло финансово независимое учреждение, которое бы занималось настоящим, а не будущим и тем самым дополнило бы Главсевморпуть, деятельность которого, по осторожному выражению Скачко, «пока мало задела хозяйство этого [местного] населения»{1133}.

Последнее желание Комитета удовлетворено не было. Летом 1935 г. Комитет содействия народам северных окраин был распущен и управление малыми народами Севера было формально передано Главсевморпуги{1134}. В оптимистическом некрологе Скачко объявил, что цели партии по отношению к малым народам Севера были достигнуты{1135}.

Тем временем Главное управление Северного морского пути стало главным символом скорости и размаха советской индустриализации. Будучи всемогущим правителем одной трети территории СССР, оно служило наглядным доказательством, что даже самые суровые условия бессильны перед решимостью и все возрастающей компетентностью советских людей. То была героическая эпоха в истории страны: на смену полчищам самоотверженных тружеников шли герои-великаны; окружающая среда отступила перед человеческой сознательностью; «кадры» восторжествовали над техникой{1136}. В числе прочих перемен гигантские муравейники строек первой пятилетки уступили место Северному морскому пути, а на смену вынужденному союзу пролетарских директоров и буржуазных спецов пришли директора-специалисты, одним из символов которых стала высокая бородатая фигура председателя Главсевморпуги — вездесущего и жизнерадостного «научного гения» Отто Юльевича Шмидта. Под его руководством новая порода гигантов могла противостоять холоду, огромным расстояниям и силе земного притяжения и завоевать вселенную для СССР так же, как они завоевали СССР для социализма.

В августе 1933 г. пароход «Челюскин» вышел из Мурманска и взял курс на Тихий океан. Специальная комиссия объявила о его непригодности для такого путешествия, два капитана отказались возглавить обреченное предприятие, но Шмидт настоял на необходимости «развеять всякое неверие в действенность Северного морского пути, как пути коммерческого»{1137}. Неподготовленный и плохо оснащенный, «Челюскин» кое-как дотащился до Берингова пролива, но был остановлен льдами, оттеснен в Чукотское море и раздавлен торосами в феврале 1934 г., оставив команду на дрейфующей льдине{1138}. То, что за этом последовало, стало одним из центральных общественных событий 1930-х годов и началом полярного эпоса, подарившего власти плодотворную метафору и действенный патриотический лозунг. На глазах у «всего советского народа» кремлевские вожди лично руководили спасательной операцией; отчаянные пилоты весело совершали чудеса героизма; а «челюскинцы» превратили свою дрейфующую льдину в образцовую «частицу советской земли». Один из авиаторов докладывал, что, когда он наконец смог установить радиоконтакт с лагерем, Шмидт отказался говорить с ним, потому что в это время читал одну из своих регулярных лекций по диалектическому материализму. А когда первый самолет приземлился на льдине, потерпевшие бедствие моряки немедленно потребовали отчета о ХУЛ съезде партии и слушали два с половиной часа с неослабевающим вниманием{1139}. Драма завершилась спасением челюскинцев и их триумфальным прибытием в Кремль среди парадов и демонстраций. Как выразилась специальная правительственная комиссия, «советская авиация победила»{1140}.

С этого момента символическая функция Северного морского пути состояла в том, чтобы раз за разом испытывать мужество нового советского человека, предоставляя грозную ледяную арену для его все более дерзких подвигов. Руководители партии и правительства были «закалены» арктической ссылкой; теперь настал черед их «сыновей» и учеников{1141}. Ежегодно одерживались новые победы и устанавливались новые рекорды, самолеты летали все выше и выше, а корабли плавали все быстрее и дальше. Не страшившийся стихий Главсевморпуть не собирался замедлять свое наступление из-за туземцев. Не существовало ничего невозможного, и не было нужды ни в какой особой политике. Малые народы ничем не отличались от других народов, кроме разве что численности: чтобы подчеркнуть этот факт, новые хозяева Севера называли их «националами», а не «туземцдми». Даже если отсталость еще существовала, причиной тому был недостаток средств и, по умолчанию, неверная политика предыдущей администрации, которая привела к этому недостатку.

Чиновники Главсевморпути были возмущены состоянием северной экономики и служб, которые они унаследовали. Они не представляли себе, что большая часть кочевых советов находилась за пределами досягаемости, что оленеводческие совхозы превратились в транспортные узлы, что на Крайнем Севере не существовало денежного обращения, что система снабжения не функционировала и что кадры были малочисленны и ненадежны. Из 466 официально существовавших школ только у 125 были помещения; учителя и врачи не говорили на местных языках, получали низкую зарплату, не имели жилья и все время пытались сбежать. Здания культбаз, каково бы ни было их первоначальное назначение, по большей части служили жилыми бараками{1142}. Решение состояло в том, чтобы положить конец политике опеки и исключительности и применить к националам проверенные советские методы преодоления «противоречия» между производственным потенциалом и «развитием производительных сил»: «Осуществляя ленинско-сталинскую национальную политику, организации Главсевморпути вместе с территориальными партийными и советскими организациями могут в короткий срок устранить это несоответствие и быстро поднять хозяйственное и культурное развитие народов Севера до уровня передовых районов и областей СССР»{1143}.

Культбазы, как наиболее явные пережитки эры опеки, должны были исчезнуть. «Этот способ себя изжил, — провозгласил Шмидт. — Это не значит, конечно, что мы должны закрыть культбазы, но мы должны теперь уже идти по нормальному пути развития отдельно школьного и лечебного строительства». «Нормальный путь» требовал огромных денежных затрат, и Главсевморпуть располагал достаточными средствами: в первые три года только в школьное строительство предполагалось вложить 19 млн. рублей. Самое главное, «вопросы культуры на Севере нельзя отрывать от вопросов хозяйства, развития экономики Севера». Это означало, что здравоохранение и образование могло улучшиться только в результате лучшей организации снабжения, контроля и коммуникаций. Предполагалось, что хозяйство коренного населения выиграет от реального (а не только де-юре) участия в общегосударственном финансовом рынке. Натуральный обмен должен был прекратиться, «даже если это уменьшит поставки пушнины»: рано или поздно «человек поймет, что такое деньги, что на них он может купить, что он хочет, а не то, что ему навязывают по какому-то договору, иногда плохо составленному». Особые коммерческие учреждения в национальных колхозах («интегральную кооперацию») следовало заменить государственной торговлей — т.е. чиновниками Главсевморпути{1144}.

Как обычно, осуществление реформ ставилось в зависимость от успешной кадровой политики, но на этот раз упор делался на немедленную коренизацию всей экономической деятельности. Согласно новой партийной политике, если в период первой пятилетки было необходимо «овладевать техникой», то в наступившую эпоху «закрепления результатов» нужно в первую очередь беспокоиться о качестве ответственных работников («кадры решают все»). Малые народы пропустили большую часть первой пятилетки, и теперь Шмидт желал видеть их образованными и «вовлеченными» в ответственную работу{1145}. В начале 1936 г. И.И. Евгеньев, заместитель заведующего транспортным отделом ЦК ВКП(б), и С.А. Бергавинов, начальник политуправления Главсевморпуш, опубликовали открытое письмо начальнику Обдорского политотдела Главсевморпути А.П. Михайлову, отослав копии всем главам политотделов Северного морского пути. Авторы выражали обеспокоенность тем фактом, что за целый год Обдорский политотдел не выдвинул «ни одного национала из местного населения». Они также указывали, что «работники политотдела» до сих пор не выучили ни одного северного языка — «хотя это вовсе не трудно. В ненецком языке всего 600—700 обиходных слов». Лучшим способом исправить эти ошибки было выучить эти 600—700 слов и вовлечь коренных северян в производство и управление путем организации оленьих бегов, слетов ударников и собраний жен полярных исследователей{1146}. Несколько месяцев спустя Михайлов написал ответ, в котором доложил о первых достижениях своего отдела. В рекордные сроки на работу в торговые пункты были приняты двадцать один ненец, десять хантов и один алтаец; в оленеводческие совхозы наняты ненцы и коми; а среди проведенных мероприятий числились бега на оленях, женские конференции и местные олимпиады{1147}. Вместе с выдвижением кадров осуществлялось и их образование/русификация:

Харючи Ан, бригадир комсомольской бригады Индийского оленсовхоза, был вовлечен парторганизацией совхоза в члены комсомола. Благодаря систематической работе с ним первичной парторганизации он ликвидировал свою неграмотность, неплохо уже разбирается в политических вопросах, заметно культурно растет. Приезжая из стада в районный центр, обязательно надевает европейский костюм, галстук, тщательно бреется{1148}.

Представления о «культурном росте» изменились не очень сильно (участники проводившихся Михайловым олимпиад должны были сходить в баню и подстричься), но гораздо больше внимания уделялось «политической грамотности». В.П. Остроумова, в прошлом стенографистка на партийных съездах, а ныне начальник Игарского политотдела Главсевморпуга (т.е. верховная правительница большей части бассейна Енисея), видела задачи своей работы среди «национального населения» следующим образом: «(1) глубокое изучение Конституции; (2) разъяснение… важнейших решений партии, лозунгов партии, декретов правительства, разъяснение вопросов внутренней жизни Советского Союза и международного положения; (3) вопросы стахановского движения»{1149}.[93] Иными словами, политические задачи Главсевморпуга по отношению к «национальному населению» ничем не отличались от задач по отношению к русским — и в этом, разумеется, была суть дела. Одна работница красного чума, проведшая зиму 1936/1937 гг. среди нганасан, знала, что ее основной обязанностью является толкование Конституции через переводчика. В библиотечке, которую она привезла с собой, чтобы скрасить досуг оленеводов, были «История партии», «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Энгельса, «Государство и революция» Ленина, «Вопросы ленинизма» Сталина, «Популярная астрономия» Фламмариона, «Огонь» и «Сталин» Анри Барбюса, «Одиночество» Николая Вирга, «На Востоке» Петра Павленко, «Остров пингвинов» Анатоля Франса «и множество других книг советских и зарубежных авторов»{1150}.

Малые народы не просто побуждали стать такими же, как все, — их считали такими же, как все. А это означало, что их выдвижения на административные посты было недостаточно. Они должны были сами хотеть участвовать в социалистическом строительстве, ходить в баню, изучать Конституцию и читать Сталина и Анатоля Франса. Каждая государственная инициатива пользовалась горячей поддержкой охотников и собирателей, и когда в конце 1935 г. страну встряхнуло стахановское движение, малые народы не пожелали остаться в стороне{1151}. В пределах юрисдикции Обдорского политотдела — и, надо полагать, в других районах, подвластных Главсевморпути, — политическую активность малых народов обеспечивали местные русские сотрудники, получавшие соответствующие распоряжения и затем докладывавшие наверх о результатах. В случае со стахановским движением они «из-за отсутствия газет и литературы, ничего не зная о сути и значении стахановского движения, принимали его как очередную кампанию, которую обязались провести и закончить в такой-то срок»{1152}.

А суть и значение стахановского движения заключались в том, что рабочие раздвигали горизонты возможного, перевыполняя план и демонстрируя триумф «кадров» над природой и над техникой. Любопытно, что их мотивы считались в основном материальными. В эпоху реставрации «подлинной культуры» и традиционных ценностей самопожертвование и аскетизм последовали за «уравниловкой» и прочими левацкими уклонами. Считалось, что каждый нормальный человек должен стремиться к удобной, зажиточной и «культурной» жизни — и именно это стахановцы получали в награду за свой тяжкий труд{1153}. Малые народы, конечно, и тут ничем не отличались от большинства. И у них были нормальные человеческие желания:

Мы хотим в тундре красиво одеваться. Нам нужно привезти хорошие, большие с кистями головные платки. Нам нужны цветные ленты. Нам нужен для праздничной одежды крупный персидский бисер. Бусы и цепочки для детей. Серебряные кольца нашим девушкам… Чашки нужны чайные, маленькие, с красивым пестрым рисунком. Хорошая настольная клеенка. Для обивки чумов нам нужен цветной материал, пестрый, с цветами{1154}.

Именно о таком доме слагали песни утомленные оленеводы:

Весело играет северное сияние,

В сердце моем светло и радостно.

Приеду, буду слушать радио{1155}.

О подлинности подобных песен можно спорить, но не приходится сомневаться, что большинство северян считали такие желания резонными. Не приходится сомневаться и в том, что эти желания очень редко сбывались. Система снабжения продолжала работать из рук вон плохо, и вместо чайных чашек и цветных платков туземные торговые пункты предлагали ржавые умывальники и парусиновые туфли{1156}. По этой причине — среди прочих — доклады о широком распространении стахановского движения среди малых народов Севера представляются малоубедительными — тем более потому, что авторов этих докладов постоянно обвиняли в обмане и некомпетентности.

Другой стороной заботы о качестве кадров была попытка избавиться от тех, чьи качества были откровенно низкими. Согласно официальным разъяснениям, в годы бешеных скоростей и великого энтузиазма в партию проникли тысячи врагов и прихлебателей. Чистка 1935—1936 годов должна была обезвредить их, где бы они ни скрывались, а скрывались они, среди прочих мест, в тайге и тундре. Великое множество русских, которые были ближе всех к националам, — совхозные служащие, секретари, торговые агенты, — оказались пьяницами, жуликами, мошенниками и бывшими кулаками. Список их преступлений возглавляли грубость и хитрость по отношению к националам, а также извлечение выгоды из их слабости к алкоголю (если верить обвинениям, почти все преступники сами страдали от этой слабости){1157}.

Высшей точкой кампании стал состоявшийся в Москве в мае 1936 г. судебный процесс над начальником полярной станции на острове Врангеля Семенчуком и каюром Сгарцевым. Их обвинили в убийстве одного из членов экспедиции, но государственный обвинитель А.Л. Вышинский, главный теоретик сталинской юриспруденции и будущая звезда московских показательных процессов, превратил дело в наглядную демонстрацию того, как не следует проводить «ленинско-сталинскую национальную политику»{1158}. Станцию Главсевморпути на острове обеспечивали едой несколько десятков охотников-эскимосов, которых доставили туда в 1926 г. в качестве доказательства законности советских территориальных претензий{1159}. Согласно Вышинскому, дружба с этими людьми являлась главным условием успеха полярных исследований. Труднейшей задачей и священным долгом Главсевморпути было «показать все принципиальное различие между большевиком, пришедшим на остров, и старым купцом, промышленником, колонизатором, которые тоже приходили на остров и которые грабили и эксплоатировали жителей этого острова»{1160}. До 1926 г. остров был необитаемым, но это не имело значения: каждый политический процесс должен был возвести преступление к дореволюционному или контрреволюционному источнику. На этот раз судебное разбирательство выявило, что Семенчук и Старцев (сибирский старожил) грабили и эксплуатировали «националов» точно так же, как это делали старые купцы, промышленники и колонизаторы. Семенчук якобы заставлял их работать на станции в ущерб охоте, отказывал им в кредите и медицинской помощи и довел двенадцать человек до голодной смерти{1161}. Обоих обвиняемых расстреляли, а самым заметным результатом процесса была радость освобожденных эскимосов, чьи культурные потребности наконец были удовлетворены: «Лучше охотимся, лучше живем. Мы теперь ходим в баню, лечимся только у врача, чисто моем посуду; умеем печь хлеб. Нам понравилось носить нижнее белье, и мы его стираем. У нас есть европейское платье, и когда не холодно, мы его носим… Мы все решаем остаться на острове; он теперь наш родной, советский остров»{1162}.

Таким образом, все закончилось благополучно, но у руководства Главсевморпути были серьезные причины для беспокойства. Верный линии партии, Вышинский не оставил сомнений, что преступления классового врага стали возможными из-за плохой кадровой политики, и Главсевморпуть быстро согласился с тем, что партийный секретарь на острове — «болтун, трус и шкурник» и что остальные сотрудники станции, в большинстве своем члены партии, — «людская труха»{1163}. Отправка таких людей для важной работы на границе и назначение их руководителем «дегенерата», «классового врага» и бывшего вора не лучшим образом рекомендовало организаторов экспедиции. Никто не обвинял Главсевморпуть как учреждение, но его образ был запятнан: некоторые из бесстрашных полярников оказались людской трухой.

Через несколько месяцев после суда над Семенчуком кампанию против разгильдяйства и разложения среди партработников низшего звена сменила война против вредительства и шпионажа среди ответственных работников большинства советских учреждений. Напуганные руководители Главсевморпути организовали массовую демонстрацию бдительности и «самокритики». Выяснилось, среди прочего, что все отрасли хозяйства националов находятся в глубоком упадке, что коллективизация была в основном формальной и что культбазы пребывают «в жалком состоянии». Следовало признать, что местное руководство Главсевморпути допустило целый ряд ошибок, но в первую очередь (по официальной версии) виноваты были другие организации. Так, наркоматы здравоохранения и просвещения помешали осуществлению далекоидущих планов Главсевморпуги по развитию культуры малых народов: у них не нашлось достаточно врачей, учителей, учебников и учеников, а строительство десяти больниц и двадцати одной школы они «запороли». Еще хуже были различные снабженческие организации, которые продолжали присылать на Север никому не нужные товары. Грузы обуви, прибывшие на Север осенью 1936 г., на 90% состояли из парусиновых туфель, а большинство наименований продовольственных товаров так и не попали к покупателю — во всяком случае, в съедобном ввде{1164}.

Ни одна из этих организаций не избежала бдительности НКВД — в том числе и Главсевморпуть. Первые «террористы» были обнаружены на Беломорском лесокомбинате, на территории всегда новаторского Обдорского политотдела. Они регулярно затопляли лесопилку и жилые квартиры, недоплачивали рабочим и плохо их кормили, а их доклад о приеме на работу двадцати хантов и манси оказался «чистейшим вымыслом»{1165}.

Это было только начало. В конце 1937 г. чрезмерно растянутые и, по некоторым свидетельствам, «совершенно неэффективные»{1166}операции Главного управления Северного морского пути со скрипом застопорились, когда двадцать шесть кораблей, включая все ледоколы Главсевморпуги, вмерзли во льды Северного Ледовитого океана{1167}. А это могло означать только одно — саботаж. В рамках кампании против «преднамеренного вредительства» коренные северяне регулярно выступали в роли жертв. Частью Большого террора была защита маленького человека от бюрократов, и мало кто подходил на роль маленького человека так хорошо, как «малые народы». Результатом была леденящая кровь картина злоупотреблений, халатности и некомпетентности. Почти все торговцы и администраторы оказались кулаками, бандитами, бывшими белыми офицерами или террористами; издательства, выпускавшие книги на языках коренных народов, умышленно саботировали производство; поставщики умышленно создавали дефицит, а ситуация со школами и больницами была еще хуже, чем сообщалось прежде{1168}. Даже авторы букварей на местных языках (первое поколение учеников Штернберга и Богораза) искажали материал в угоду «буржуазным националистам и вредителям». Чернецова и Василевич (авторы букварей для манси и тунгусов) «недостаточно точно» осветили революцию; Прокофьев (автор ненецкого букваря) мало рассказал о Ленине; Суник (автор нанайского букваря) ничего не сказал о колхозах, а Стебницкий (автор корякского букваря) почти совсем не затронул «социальной и политической тематики»{1169}.

Конечно, не все националы фигурировали в этих делах как жертвы; некоторые из них сами оказались вредителями, террористами и шпионами. В соответствии с общесоветским сценарием, врагами (своего собственного) народа чаще всего оказывались воспитанники «великого перелома» (выпускники ленинградских вузов, председатели колхозов, учителя начальных школ); выжившие жертвы «великого перелома» (старшины, шаманы и кулаки) и все те, кто вступал в контакт с иностранцами (и, к примеру, выдавал свою предательскую деятельность тем, что носил китайский шелк или японские очки){1170}. На Сахалине эта политика обернулась арестом и вывозом значительной части населения с острова на грузовиках, «вроде тех, которые использовали в колхозе для транспортировки сетей»{1171}. По словам офицера НКВД,

в результате проведенных в 1937—38 гг. репрессивных мер к/р и повстанческий элемент среди народов Севера в основном был изъят, остававшееся в то время взрослое население нивхов и эвенков в возрасте от 40 до 60 лет, составлявшее примерно 36% к общему числу взрослого населения народов Севера, и молодежь, выросшая в годы Советской власти и составлявшая примерно 64% к общему числу взрослого населения, правильно понимали политику Советского правительства, шли в ногу с проводимыми мероприятиями Советской власти, а оставшиеся среди них а/с элементы в незначительном количестве активную деятельность прекратили и в последние годы часть из них перешла на платформу по пути с Советской властью, а остальная часть изымалась нашими органами путем ареста по мере ее активизации{1172}.

В конечном счете коренные северяне не были в основном жертвами, поскольку они больше не были «отсталыми племенами». В августе 1938 г. Совнарком потребовал, чтобы Главсевморпуть занимался своими прямыми обязанностями по эксплуатации Северного морского пути, не тратил времени и ресурсов на менее срочные дела и передал местное население в юрисдикцию местных организаций{1173}. Малые народы Севера утратили последние следы особого правового статуса, который был предоставлен им сначала Сперанским, а затем — Комитетом Севера.

Символично, что этому событию предшествовала отмена новой северной письменности и замена ее кириллицей{1174}. Многие создатели этой письменности, северные этнографы и другие столичные друзья туземцев, были арестованы. Такая же судьба постигла руководство Главсевморпути (за исключением Шмвдта, который вовремя уплыл на Северный полюс), Союззаготпушнины, Дальстроя, а также Коми, Бурятской и Якутской республик и Дальневосточного округа{1175}. Если «отсталые племена северных окраин» больше не были отсталыми, то лучшим местом для специалистов по отсталым племенам были северные окраины. А те представители коренных народов, которые сами избежали ареста, получали денежное вознаграждение за поимку беглецов{1176}.

Большое путешествие малых народов

Не успели кочевые народы Севера утратить особый правовой статус и стать последними среди равных в «братской семье советских народов», как их литературные акции заметно подскочили. Наглядным доказательством триумфа сталинского «обретенного рая» служил вновь сформулированный канон социалистического реализма, в котором каждое повествование было притчей о революционном восхождении из первобытного хаоса к разрешению всех противоречий при коммунизме. Человек из народа — непосредственный, не вполне сформировавшийся, но внутренне добродетельный — должен был пройти через различные испытания, соблазны и духовное ученичество на пути к полному осознанию истины и вступлению в ряды дисциплинированных борцов за социализм. По ходу дела он непременно совершал личную революцию, достигал ясности высшего знания и подтверждал верность учения Маркса — Ленина — Сталина и легитимность их преемственности{1177}.

Иначе говоря, образцовая фабула соцреалистического произведения представляла собой историю преодоления отсталости, причем, с точки зрения некоторых советских иконографов, чем больше отсталость, тем резче фокус. Индейцы, дикари, дети природа и прочие бывшие инородцы вышли из леса и встали плечом к плечу с рабочими и крестьянами. «Бродячие» дикари были особенно уместны: самые непосредственные, незрелые и безыскусные плоды русского воображения, они были воплощением сущности юных пролетариев — кочевников в поисках отчего дома[94]. Кроме того, они были ближе всех к первобытному коммунизму, а это означало, что их путь к научному коммунизму был идеально завершенным, истинно диалектическим и универсальным по своему значению.

Мало кто был так хорошо подготовлен для превращения благородных дикарей в борцов за дело коммунизма, как Александр Фадеев, ведущий «пролетарский писатель» и официальный преемник Горького в качестве отца-настоятеля советской литературы. Его роман «Последний из удэге», публиковавшийся отдельными частями с 1929 по 1940 г., был задуман как грандиозный толстовско-советский эпос, в котором десятки персонажей из разных слоев общества шли к самореализации в новом мире или к саморазоблачению под гнетом старого. Одной из ключевых фигур в романе был удэгеец по имени Сарл, слегка отретушированный Дерсу Узала, чей путь к сознательности — самый долгий, но и самый легкий, поскольку, как объяснял Фадеев в одном из предисловий к роману, Энгельс учит, что первобытный коммунизм был экономически отсталым, но морально безупречным («без солдат, жандармов и полицейских»){1178}. Соответственно Сарл чист, наивен и инфантилен; он выглядит как Дерсу, говорит, как Дерсу, и выходит на сцену так же эффектно, как Дерсу{1179}. Но в отличие от Дерсу он не одинокий лесной житель — он представляет первобытное общество в эпоху упадка и окружен соплеменниками, которые одновременно похожи на краснокожих могикан с невозмутимыми лицами и на униженных и оскорбленных из народнической традиции. У Фадеева не дикарь, а русский командир прозревает суть вещей и делится знанием о тайнах мироздания. Сарл следует за ним по новой дороге из леса, но не погибает, как Дерсу, а озаряется светом истины и становится пророком своего народа. «Он и сам чувствовал в себе эту незримую ищущую и жадную — самую человеческую из всех сил — силу таланта, только он считал ее божественной»{1180}. Сарл увидел будущее, и оно ему понравилось. Удэгейцы откажутся от старых обычаев, займутся земледелием и пойдут за большевиками в общество, которое будет таким же чистым и справедливым, как их собственное, только гораздо лучше.

Фадеев не закончил свой роман, и читатель не увидел смерти и возрождения «последнего из удэге», но «великий перелом» в душе Дерсу Узала произошел. Туземцы совершили скачок в царство социалистического реализма и доказали свою полезность в качестве путешественников во времени.

«Большое путешествие» обычно начиналось с появления русских: красного партизанского отряда, учителя, врача или партработника. Они приходили и произносили речи — «о больших домах, о больших людях больших городов, о больших театрах, о девушках, прыгающих с самолета» и о школах, «где учатся даже взрослые, где дети смеются и поют, счастливые и сытые»{1181}. Туземцы не всегда понимали смысл этих слов, но всегда чувствовали их искренность и великую правду, которая за ними стояла. Особенно могучим воздействием обладало слово «Ленин». Оно обозначало все то прекрасное, чего туземцы так долго были лишены, и долгая полярная ночь и тьма невежества отступали перед именем Ленина и голосами его эмиссаров. «Показалось, что с этими светловолосыми и голубоглазыми людьми поют река, лес и небо»{1182}. Люди эти — всегда мужчины, очень высокие и не очень молодые, закаленные лишениями, огнем и дисциплиной. Их манеры грубы, а лица суровы, но их глаза никогда не перестают лучиться «насмешливой, но добродушной улыбкой»{1183}. Один из них объясняет своему другу-нивху: «Вот вы люди, и в городах в теплых больших домах тоже живут люди. Между вами разница маленькая, этак в десять или больше тысяч лет… Сейчас нам с вами нужно подумать о том, как догнать другие народа нашей страны»{1184}. Но они не только говорят и думают. Они защищают своих подопечных от злых людей, строят для них дома, лечат их недуги, учат их отличать хорошее от плохого и привозят «много товаров, вкусных и необходимых»{1185}.

Свет, принесенный русскими, освещает эксплуатацию, неравенство и злоупотребления, которые скрывались в каждом поселении и стойбище: «Племя было в сборе, но сидело оно не по-обычному. В нем обозначились новые группировки — началось расслоение, как будто один звук имени Ленина вызвал новые силы, ведущие к разрыву эту полумертво-застывшую родовую дрему»{1186}. По одну сторону оказались все женщины и дети, «группа наиболее угнетенная»; неподалеку от них расположились мужчины, молодые и старые, а вдали от всех сидели старейшина и шаман, «два представителя власти, социальной и духовной»{1187}. Бедняки и угнетенные очень хорошо знали, на чьей они стороне: «Так вот они, красные, которые чтут бедных и преследуют богатых… А я, Васька-гиляк, не бедный ли я человек и я не зол ли на богатых?»{1188} Грязь в туземных юртах была столь омерзительна, социальное устройство столь несправедливо, а обычаи столь откровенно абсурдны, что беспристрастным и «талантливым» туземцам требовался лишь мягкий упрек, чтобы протереть глаза и увидеть свет. Если бы не шаманские козни, неужели нормальный человек — сколь угодно отсталый — согласился бы убить родного отца? Или жить в нездоровых условиях? Или совершить кровную месть над тем, кто ему симпатичен? Или жениться на старой вдове своего старшего брата?{1189} Конечно же нет. И вот один за другим хорошие туземцы осознают всю меру той «злобы, голода и невежества», в которых их держали плохие туземцы. Как говорит мальчик-юкагир некогда грозным духам в повести Богораза, «видно, вас нет вовсе, все обман, ложь, старые выдумки… К Ленину иду!»{1190}

В отличие от их русских литературных двойников, туземные бунтари против прежней жизни — в основном девушки: с независимым характером, сильной волей и бедным, но гордым отцом (матери ни у кого не было){1191}. Реальный опыт культурной революции на Севере был не единственной причиной такого выбора. У амазонок с Крайнего Севера были памятные литературные предшественницы — «Камчадалка» И.Т. Калашникова и бесчисленные романтические черкешенки. Но теперь русский герой — не пленник и желанный возлюбленный, а отец-наставник и уверенный в себе хозяин положения, а его туземная союзница — не жертва страшного выбора между сердцем и соплеменниками, а дерзкая спасительница своего народа и его проводник в мир будущего (поскольку природа отношений с русскими была теперь сыновней / дочерней, эту роль иногда играл ребенок){1192}.

Окончательный разрыв с прежней семьей и вступление в новую обычно отмечались сценой мытья или стрижки, после чего новообращенная покидала свое племя и отправлялась в город учиться, работать или просто посмотреть на большой мир «больших людей»{1193}. Вернувшись сознательной активисткой, она предпринимала серию реформ, направленных на превращение туземцев в русских («Будем как русские… Пусть никто не скажет, что орочи ленивы»){1194}. Это было нелегкой задачей. Для активисток, избранных при рождении и отмеченных особыми качествами, правота русских была самоочевидной и прозрачной, но остальным требовались доказательства и ощутимая польза, так что большая часть фабулы вращалась вокруг экономических проектов, для успешной реализации которых — в интересах сюжетного напряжения — обычно требовалось некоторое время. Успех этих проектов обычно зависел от сотрудничества с русскими, и главный вопрос состоял в том, выполнят ли русские обещания, данные от их имени местными активистами.

На пути активистов стояли злодеи из их племени («враги»). Старые, исполненные ненависти, с лицами, искаженными «презрительной усмешкой», кулаки и шаманы делали все, что могли, чтобы остановить прогресс, смутить русских и отстоять свои привилегии, влияние и все то темное царство «средневековой дикости», в котором они так долго правили{1195}. Они сражались против будущего и «не могли простить [активисту] его молодости, свежести, его смеха» (своих детей у них не было){1196}. Но при всей своей хитрости и коварстве они не могли предложить своим сородичам ничего, кроме давно дискредитированных лозунгов прошлого: независимость, гордость, священные обычаи и честь предков. Иными словами, часто упоминавшиеся могикане прочно стояли на голове. Только злодеи восхваляли романтическую свободу и чувство собственного достоинства, а Улахан последний из рассказа Ивана Кратга был последним потому, что возглавил заведомо обреченную попытку бегства: остаться без русских означало остаться без еды, без будущего и, следовательно, без свободы и достоинства. Как говорит мудрый оппонент Улахана (и отец девушки с сильным характером), «я много зим ждал справедливых людей. И они пришли. Они прогнали купцов, привезли дешевые товары, дали неимущим оленей». Позже, когда гроза шпионов с «насмешливой, но добродушной улыбкой» прибывает в Магадан и восстанавливает справедливость, мудрец дает ему высшую оценку, какой мог удостоить русского чиновника гордый туземец: «Видно, хороший хозяин будет»{1197}.

Кулаков и шаманов нельзя было переделать или переубедить. Потерпев поражение, они покидали своих сородичей и возвращались в царство дикости — в лес, тундру или, как Улахан, «назад к белевшим суровым дальним горам… далеким, отжившим и чуждым всему»{1198}. Иногда — особенно в книгах, написанных после 1936 г., — они возвращались, чтобы дать последний бой, на этот раз в качестве шпионов или террористов{1199}. У Гора, например, кулак, который начинал как шут и болтун, с каждым новым рассказом становится все более зловещим, пока не превращается в японского агента-убийцу, занятого бессмысленным разрушением{1200}. Ностальгическая демагогия неизбежно приводит к буржуазному национализму («Чукотка для чукчей»){1201} и в конечном счете заставляет служить японцам и американцам, чья чужеродностъ всегда означала злонамеренность, или фальшивым русским, о самозванстве которых недвусмысленно говорят их бегающие глаза, вставные зубы или очки{1202}.

Все враги, кем бы они ни были, всегда терпели поражение. Юность, жизнь и прогресс одерживали победу, и «воскресшее племя» могло стройными рядами шагать в будущее. Как отозвался Горький об «Умке» Сельвинского, «с четверенек [он] становится на две ноги»{1203}.[95] Единственной оставшейся задачей было проверить крепость союза между истинными русскими и обращенными туземцами. Это оказалось относительно легким делом: из всех стандартных приемов, годных для этой цели, самыми популярными были испытания арктическим холодом, а Джек Лондон оставался любимцем читающей публики и неисчерпаемым источником персонажей, образов и декораций{1204}. Чукотские женщины предпочитали умереть от голода в снежной пустыне, чем притронуться к продуктам, оставленным пограничниками для полярной экспедиции, а раненые геологи проползали огромные расстояния, чтобы помочь своим туземным проводникам{1205}. Большое путешествие завершилось благополучно: туземцы стали частью большой семьи. И когда тунгусский Рип ван Уинкль вышел из леса, он обнаружил, что больше нет взяток и водки и что люди вежливы, долги прощены, а за пушнину дают хорошую цену{1206}.

Здесь, на пороге рая, литература умолкала, и в свои права вступал фольклор, известный как «народное творчество» и потому изъятый из ведения этнографии{1207}.

Любимая тундра, моя тундра,

Иду, радуюсь, весело мне.

Наш колхоз, наши олени.

Хорошо мне, весело мне.

Я так сказал: помогу партии{1208}.

Впрочем, такого рода лиризм встречался не часто. Наибольшим спросом пользовался эпический фольклор, и большинство опубликованных материалов представляли собой вариации на тему большого путешествия — с той разницей, что «изнутри» оно описывалось не как путешествие, а как свет, полученный в дар от гигантов. Центральной метафорой было солнце: воплощенное в образе Сталина или принесенное Сталиным, оно не только прогоняло прочь темные силы, но и растапливало оковы льда и приносило уют и тепло в туземные чумы.

В тундру счастье пришло

И тепло принесло.

В чуме русский был,

О Москве говорил.

В чуме книжки

Читаем сами.

Кто такую хорошую

Жизнь подарил?

Это наш Дорогой,

Самый лучший

Друг,

Наше солнце — Сталин!{1209}

Но самым распространенным средством выражения этой темы были притчи, написанные опознаваемыми авторами и обработанные профессиональными фольклористами, но считавшиеся народными сказками{1210}. В этих притчах солнце-Сталин мог действовать напрямую, и весь процесс исцеления или возрождения мог быть раскрыт от начала до конца.

Встал ханты утром, вышел на улицу и смотреть стал в сторону восхода солнца. Затем на юг посмотрел.

Над вершинами высоких деревьев стоит солнце. Лучи яркого солнца к нам на Север проникают. Это солнце — Сталин. Он сказал нам:

— На Севере совсем бедные и слепые люди живут. Этому народу помогать надо, этому народу глаза дать надо.

Сталин глаза нам дал и силу нам дал. Ханты-бедняки все поняли, все узнали. Много теплых лучей пришло в нашу тайгу от солнца-Сталина. И сказали мы всем народом ему

— Ты, дорогой Сталин, ты, доброй матерью выращенный, на краю далекой земли, в дремучей тайге дал нам хороший, счастливый день.

Дорогими соболями и чернобурыми лисами полны наши леса. Много-много разных птиц поют и щебечут в наших богатых лесах. Словно камень падает с горы в быструю реку, так упали в пропасть все царские законы. Легко теперь хантам. Вечно светит над тайгою солнце-Сталин.

Теперь мы, народы Северной земли, получили счастье, теперь в наших колхозах радость{1211}.

Принимали или нет коренные северяне какое-либо участие в создании подобного фольклора, он — вместе с литературой о «большом путешествии» — был единственным источником информации об их жизни, доступным советскому читателю. С исчезновением этнографии, особого правового статуса, а теперь и отсталости история коренных народов Севера завершилась. Будущее стало настоящим.

Часть 4.

ПОСЛЕДНИЕ СРЕДИ РАВНЫХ

Глава 9.

СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЕ НАЦИОНАЛЬНОСТИ

Сидеть с супругою в ненастье у камина —

Нет в мире выше счастья для мужчины.

Роберт Бернс. Д-ру Блэклоку[96]

Социалистический реализм в общественных науках

Полноправное членство в семье советских народов предполагало равную ответственность перед лицом Советского государства. В 1939 г. первые северяне были призваны на службу в армию, а в 1941 г. многие вызвались «защищать великие достижения Октября до последней капли крови». Те, которые остались в тылу, должны были работать сверхурочно, безвозмездно отдавать личных оленей, вносить деньги на нужды фронта, подписываться на государственные облигации и делать все возможное, чтобы помочь стране в час тяжелых испытаний{1212}.

Однако к концу войны выяснилось, что члены семьи не вполне равны. Русские, которые в 1941 г. выступили в роли «старшего брата», превратились в патриарха или вообще ушли из семьи, чтобы взять на себя роль учителя или вожатого{1213}. Юный коряк, обещавший защищать великие достижения Октября, воевал «за Родину, за Сталина». Причем и Родина и Сталин являлись законными наследниками Древней Руси, Московского царства и Петербургской империи — т.е. того самого Российского государства, которое совсем недавно считалось безжалостным угнетателем северных народов, и разрушение которого считалось великим достижением Октября. Имена, которые чаще всего звучали с высоких трибун, принадлежали князьям и генералам, прославившимся в сражениях «за веру, царя и отечество», а не героям революции, провозгласившим создание семьи народов, частью которой мог стать юный коряк. Война велась за Россию, и, как объявил Сталин на торжественном приеме в Кремле, выиграл ее русский народ, «наиболее выдающаяся нация из всех наций, входящих в состав Советского Союза», «руководящий народ», обладающий «ясным умом, стойким характером и терпением», «великий народ», который «обеспечил разгром Германии» своим бесконечным «доверием Советскому правительству»{1214}.

В следующее десятилетие тема избранного народа и священной миссии России стала центральной в официальной риторике — научной, литературной и политической. Если в начале 1930-х «социализм» был переосмыслен как «модернизация, осуществляемая государством», то в конце 1940-х он превратился в русскую национальную черту. Будучи изначально выше всех остальных народов, русские стали средоточием всемирной истории, воплощением вечных чаяний человечества и хозяевами земного рая, куда со временем войдут все и каждый. М.В. Ломоносов заложил основы современного естествознания, И.И. Ползунов изобрел паровой двигатель, А.С. Попов изобрел радио, А.Ф. Можайский построил первый самолет, а П.И. Яблочков и А.И. Лодыгин создали первую электрическую лампочку. Выяснилось, что Россия всегда была известна на Западе как «родина света»{1215}. «Великий русский народ дал миру величайшего гения, вождя и учителя мирового пролетариата и всего трудящегося человечества Владимира Ильича Ленина», под чьим руководством он обновил мир в огне Октябрьской революции{1216}. Русская наука всегда была самой научной, русское искусство всегда было самым близким к народу, а русские солдаты всегда были самыми храбрыми.

Но самым главным источником света было государство, а величайшей чертой русского народа был патриотизм — или доверие правительству, как выразился Сталин. «В борьбе за отчизну русский народ всегда проявлял мужество, стойкость, героизм и терпение в преодолении трудностей и опасностей, дальновидность в понимании обстановки»{1217}. История Российского государства была воплощением истории русского народа и тем самым — подлинной историей всемирного продвижения к социализму. А стержнем и внутренней логикой истории Российского государства была история централизации и территориальной экспансии (при этом территориальная экспансия часто трактовалась как необходимое условие еще большей централизации).

В истории географических открытий и исследований русский народ по праву занимает первое место. Он дал миру наибольшее число выдающихся путешественников-географов. И это не случайно. Русский народ был всегда народом-открывателем. Мужество, упорство в достижении поставленной цели, выносливость и неистребимая жажда открытий отличали его сынов на протяжении всей многовековой истории России{1218}.

Если бы не их «замечательная скромность» и «глубокое уважение к коренным народам», не говоря уже о бессовестных фальсификациях со стороны западных путешественников и ученых, то карта мира содержала бы сотни русских топонимов{1219}. Если бы не тупость и трусливый космополитизм царских бюрократов (в большинстве своем немцев), то большая часть мира содержалась бы в пределах карты России. Русские люди (Чириков, а не Беринг; Лазарев, а не Беллинсгаузен; Лисянский, а не Крузенштерн) открыли Антарктику, Центральную Азию, значительную часть территории Эфиопии и большую часть Тихого океана. Но величайшим и наиболее успешным из русских открытий было покорение огромных пространств Северной Азии (а также, по мере нарастания «холодной войны», Аляски и Дальнего Востока){1220}. Меньше чем через десять лет после того, как коренные северяне достигли формального равенства в семье советских народов, смыслом их истории стало создание благоприятных условий для российской имперской экспансии.

Причины продвижения на Восток не вызывали споров. Как писал Л.П.Потапов,

растущее экономически и крепнущее политически Русское государство нуждалось в расширении и укреплении своих границ. Включение в его состав Сибири, открытой русскими людьми, вполне отвечало этой задаче. В Сибири, которая являлась естественным продолжением территории русского государства за Уралом, богатой природными дарами и почти не заселенной, московское правительство видело серьезный резерв для территориального и экономического роста России{1221}.

Иными словами, присоединение было легитимным, потому что в нем нуждалось Российское государство. А присоединение к Российскому государству было легитимным благодаря коренным народам. Вернее, 1) поскольку на «больших, никем не освоенных территориях», на которые «никто… не претендовал и никто… не защищал», практически не было коренного населения; 2) поскольку коренные народы были слишком плохо вооружены и плохо организованы, чтобы оказать сколько-нибудь серьезное сопротивление{1222}; 3) поскольку коренные народы согласились платить ясак, а «сбор и уплата ясака служили в те времена признаком подчинения народности тому или иному государству»{1223}; 4) поскольку коренные народы радушно приняли новопоселенцев ради предложенных ими полезных товаров и защиты{1224} и, наконец, 5) поскольку коренные народа были слишком отсталыми, чтобы самостоятельно развиваться или правильно использовать природную среду. Русские открыли новые территории для науки: нанесли на карту огромные пространства, заложили рудники для добычи полезных ископаемых, описали растения и животных, взялись за изучение коренного населения. Но, самое главное, они направили коренное население на путь прогресса, познакомив его с новыми орудиями труда и новым оружием, разрушив устаревшие родовые институты, распространив земледелие, усовершенствовав торговлю, предотвратив межродовые военные столкновения и заложив основу для начальных стадий национального развития. Наложение ясака привело к значительно большей, чем прежде, политической стабильности и большему равенству (для мужчин). Даже христианизация была важным шагом в правильном направлении{1225}.[97]

Но разве нельзя было использовать те же аргументы для оправдания всех форм колониализма? Нет, нельзя. Публикации 1920—1930-х годов, в которых утверждалось, что российский империализм был, по меньшей мере, не лучше западного, были изъяты из продажи, тщательно переписаны{1226} или, как в случае с посмертным изданием работ Бахрушина, обезврежены с помощью многочисленных редакционных поправок{1227}. Впрочем, никто и не пытался доказать, что западный колониализм был таким же благотворным, как российские «Великие географические открытая». Суть дела — возможно, это и было величайшим открытием (или, скорее, повторным открытием националистической формулы столетней давности){1228} — заключалась в том, что русская экспансия была уникальна по своей действенности и щедрости — «в противоположность паразитической колонизации Нового Света англосаксами и испанцами, которые использовали для этой цели отряды авантюристов, бродяг и преступников»{1229}.

Первой причиной было то, что русские всегда были более западными, чем сами обитатели Запада, т.е. более развитыми в культурном и техническом отношении. В эпоху покорения Сибири, например, большинство русских были «рационально мыслящими» или даже «просвещенными» людьми, в то время как «в Германии… столетие спустя … вся жизнь народа была полна всевозможных суеверий»{1230}.[98] Поэтому западный империализм, в отличие от российского, «вел к экономическому и культурному застою» или даже «отбрасывал далеко назад» находившиеся под его влиянием народы{1231}. Во-вторых, — и это было самым важным — русские были просто лучше как люди. «Трудолюбивый, гуманный, великодушный русский народ» уважал коренных жителей, помогал им, вступал с ними в смешанные браки и протягивал им руку в общей борьбе против несправедливости{1232}. По отношению к самим коренным народам это означало, что, хотя их больше не считали равными русским, отсчет их движения по пути истинного прогресса можно было начать за триста лет до Октябрьской революции.

Иными словами, это означало, что с исторической точки зрения первобытное «прошлое» аборигенов Сибири заметно сократилось во времени. Даже если их подлинное настоящее и не могло начаться до Октябрьской революции, в истории этих народов появился длительный «ветхозаветный» период, предшествовавший истинному Откровению, — период перехода от тьмы к свету, от прошлого к настоящему, от хаоса к порядку. Первый, первобытнообщинный и относительно статичный, период был предметом изучения этнографии; второй, колониальный и динамичный, должны были изучать историки (России). Но как быть с изучением современности? Можно ли было рассматривать коренных северян обособленно от прочего населения Советского Союза? Русские, разумеется, были избранным народом, но существовали ли качественные различия между различными нерусскими трудящимися? Были ли равноправные народы по-прежнему «национальными по форме», и если да, то что это значило и кто мог судить об этом — особенно с тех пор, как единственным убежищем этнографов стало изучение предыстории (или, что то же самое, истории доклассового общества)? Или это убежище было временным?

После запрета и снятия запрета на этнографию в 1932 г. и исчезновения ее революционных лидеров в 1936-м, «дезориентированные» этнографы снова воспрянули духом, когда партия выступила с призывом включить историю нерусских народов в историю СССР{1233}. В 1939 г. на историческом факультете Московского университета была создана кафедра этнографии, а в 1942 г. официальный интерес к национальному вопросу вдохнул новую жизнь в умирающий Институт этнографии{1234}. К концу войны в аспирантуре Московского отделения института обучалось сорок два человека, многие из которых были этнографами, прошедшими профессиональную подготовку еще до культурной революции и вернувшимися теперь из научного изгнания{1235}. Директором института и ключевой фигурой в истории возрождения советской этнографии был С.П. Толстов, получивший известность во время академических войн 1928—1934 годов как близкий сотрудник Маторина и непримиримый враг немарксистских (немарристских) ученых. Хотя имя Маторина было под запретом (оно никогда не упоминалось даже в контексте критики грехов прошлого), Марр оставался единственным безопасным авторитетом (а Толстов оставался последователем Марра), так что новая советская этнография представляла собой слегка отредактированную версию образца 1935 г. Предметом ее было первобытно-общинное общество, а методы были сформулированы Морганом и усовершенствованы Энгельсом, а затем Марром. Соответственно коренные народы Севера представляли для этнографии интерес как пережитки доисторического периода, как обитатели этнографического — т.е. неисторического — времени и как «племена низшей ступени варварства» (т.е., в терминологии Моргана, на одну ступень выше «дикости»){1236}.

Кроме того, они были победителями в Великой Отечественной войне или, по крайней мере, верными и сознательными союзниками истинных победителей. Ежедневно и ежечасно, в каждом школьном классе и на каждом собрании советские люди, в том числе и этнографы, слышали, что войну выиграли русские и их друзья; что русские выиграли войну, потому что они великий народ; что они были великим народом с тех пор, как на свете звучит русская речь; что мир состоит из друзей и врагов, также определяемых по национальному признаку; что отрицать что-либо из вышесказанного означает быть космополитом и что быть космополитом означает низкопоклонствовать перед иностранцами во главе с англо-американскими империалистами. Иными словами, этнографы, многие из которых были полевыми исследователями, собравшими массу неопубликованных материалов, получили то же задание, что и историки; разница состояла в том, что для этнографов это означало полный разрыв с ортодоксией, которую официально никто не подвергал сомнению. Более того, если историки Севера были исключительно историками русского народа, то большинство этнографов специализировались на изучении других народов. То, что у русских как нации было не только прошлое, но и настоящее, не обязательно означало, что другие народы, особенно варвары, достойны такого же отношения.

До поры до времени преобладала осторожность, и в апреле 1947 г., когда Толстов высказал предположение, что этнография должна изучать этнические сообщества, он ясно дал понять, что его замечания относятся лишь к «этногенезу», т.е. к происхождению наций{1237}. Наконец, поступило официальное разрешение — не вполне программа действий, но богатый источник спасительных цитат. 7 апреля 1948 г., выступая на обеде в честь делегации правительства Финляндии, Сталин провозгласил:

Каждая нация, — все равно — большая или малая, имеет свои качественные особенности, свою специфику, которая принадлежит только ей и которой нет у других наций. Эти особенности являются тем вкладом, который вносит каждая нация в общую сокровищницу мировой культуры, и дополняет ее, обогащает. В этом смысле все нации — и малые, и большие — находятся в одинаковом положении, и каждая нация равнозначна любой другой нации{1238}.

Таким образом, этничносгь была универсальной и неизменной. Культура была национальной по форме, а возможно — и по содержанию. У всех наций было этнографическое настоящее. Этнография могла снова заниматься этичностью.

Таковы, во всяком случае, были выводы (а возможно, и директивы) вождей советских этнографов. Главенство первобытного коммунизма было немедленно объявлено «вредной тенденцией», которая привела к прекращению многообещающих исследований, бегству многих хороших ученых и появлению дипломированных этнографов, которые никогда не были в поле{1239}. Настало время отойти от «абстрактной социологии» и осознать, что «народ, его национальная или этническая специфика — альфа и омега этнографической науки, ее отправной момент и ее завершение»{1240}. Иными словами, этнография должна была изучать «этнические особенности отдельных народов» или «проявления человеческой культуры у отдельных народов»{1241}. Из этого следовало, что некоторые элементы культуры не являются этническими, что их должны изучать другие научные дисциплины и что, таким образом, никто не виноват в попытке возродить штернберговскую универсальную «науку о культуре». Другой, и потенциально опасный, вывод состоял в том, что не вся культура является национальной даже «по форме» и что этнография сводится к методу включенного наблюдения[99]. Но об этом пусть беспокоятся будущие ученые и политики: главное — чтобы этнография в первую очередь являлась наукой о настоящем{1242}.

Чьей наукой? В эпоху ждановщины «этнизация» этнографии зашла еще дальше. От нее не просто ожидали, что она будет изучать национальности; ее саму воспринимали как важный элемент национальности. Согласно И.И. Потехину, этнография была создана национальными государствами, чтобы обеспечить их корнями в прошлом и легитимностью в настоящем. Тем самым «всякое научное открытие принадлежит определенной нации, и всякая новая теория создается учеными, принадлежащими к определенному народу»{1243}. Русский случай был тем не менее уникальным, поскольку российская этнография отражала интересы Российского государства, которое отражало интересы русского народа, который отражал интересы всех прогрессивных людей Земли. Следовательно, каждый, кто отрицает превосходство российской этнографии (государства, нации), является врагом прогресса или «космополитом»{1244}.

Но кто был самым опасным врагом? В первую очередь все иностранцы, не принадлежащие к коммунистическим партиям, поскольку все они неизбежно выражали интересы своих государств, — «целая орава псевдоученых, торгующих наукой, людей без совести и чести мутят воду, чтобы облегчить англосаксонским империалистам ловить в ней рыбу». Особенно коварными были те «ученые лакеи Уолл-стрита», которые высказывали сомнения в онтологической реальности наций, тем самым утверждая превосходство национализма Соединенных Штатов, который якобы не имеет этнической сущности{1245}. Вторым эшелоном космополитизма считались те русские/советские ученые, которые, намеренно или нет, служат иностранным интересам (как правило, подвергая сомнению российское превосходство в той или иной сфере). В 1948 г. из советской фольклористики изгнали В.Я. Проппа и П.Г. Богатырева, потому что они опирались на теории Леви-Брюля и Малиновского, а также «школу бродячих сюжетов» Веселовского, потому что большинство сюжетов бродило не по России{1246}. Этнография в новом воплощении была все еще юной и слабой, и когда в 1949 г. этнографов призвали освободиться от космополитов, обвинителям пришлось откопать покойных классиков, которые доказали свою пригодность двадцать лет назад, — Л.Я. Штернберга и В.Г. Богораза. Новые вожди советской этнографии были пережившими Большой террор активистами культурной революции, ответственными за «вредный» поворот к «абстрактной социологии» и излишнее изучение первобытного коммунизма: чтобы их самих не заклеймили как космополитов, они сочли благоразумным еще раз напасть на своих прежних жертв.

Таким образом, ученых, которых двадцать лет назад поносили как народников, лишенных интернациональной широты взглядов, или как сентиментальных защитников отсталости, теперь обвиняли в «низкопоклонстве перед буржуазным Западом». Влияние Штернберга и Богораза было осуждено как «крайне вредное», поскольку они фальсифицировали историю северных народов, закрыв глаза на «дружеские отношения между русскими и местным населением» (МЛ. Сергеев); протаскивали в Россию «тлетворные буржуазные теории… космополитичные по своей природе» (С.М. Абрамзон, ДЛ Ольдерогге, Л.П. Потапов); сравнивали Малиновского «с гордостью русской науки — Миклухо-Маклаем» (Л.П. Потапов) и — самое поразительное — несли ответственность за «отрыв [этнографии] от общественных реалий» (М.С. Долгоносова){1247}.[100] Выбор жертв облегчало то обстоятельство, что и Штернберг и Богораз были евреями: антисемитизм был неотъемлемой частью кампании по борьбе с космополитизмом. С.М. Абрамзону, который был инициатором нападок на Штернберга и Богораза, вскоре пришлось оправдываться за свои собственные ошибки. В 1952 г. он занял место своих бывших жертв в качестве «фальсификатора номер один» достижений русского народа{1248}.

Еще одним важным требованием было помнить, что представляет собой «настоящее» («современность»). Никто — по крайней мере, никто из ветеранов культурной революции — не сомневался, что

задачей советской этнографической науки является борьба за строго партийный, строго дифференцированный подход к культурному наследству каждого народа, умение различать в нем передовые, прогрессивные явления, которые «только и безусловно» должны войти в золотой фонд национальной социалистической культуры каждого народа, и те явления, которые являются отражением старого, отсталого, застойного уклада жизни, взорванного Великим Октябрем, и подлежащие скорейшему изживанию{1249}.

Каждое этнографическое исследование нерусских народов должно было состоять из двух частей: очерка отсталой и застойной традиционной жизни и описания перемен, «счастливыми современниками» которых являются советские ученые{1250}. Возможной альтернативой было описание современных сообществ «в условиях мощного развития социалистической промышленности, крупного механизированного социалистического сельского хозяйства, постепенной ликвидации существенных различий между городом и деревней, быстрого роста материального благосостояния и удовлетворения духовных потребностей народа», а также отдельных пережитков прошлого, способных замедлить движение по пути прогресса (жизнь как она есть минус пережитки равняется жизни, какой она должна быть){1251}. Неспособность отличить старое от нового и «одинаковая бесстрастность или, наоборот, одинаковое пристрастие» свидетельствовали в лучшем случае о формализме (как в случае двух наиболее известных полевых этнографов-северников — Попова и Василевич){1252}. Полная слепота ко всему новому приравнивалась к национализму или намеренной клевете, а неумение обнаружить следы старого превращало этнографа в «счастливого современника», в то время как его реальной задачей считалось быть «не просто регистратором фактов, а активным борцом с пережитками в быту и сознании людей»{1253}.

Прежде чем начать создавать «современную этнографию», следовало, однако, присягнуть в верности той общей концепции человека, которая и сделала новую науку возможной. Согласно официальной точке зрения успех революции в целом и «великого перелома» в частности был основан на вере в возможность полной и окончательной победы воспитания над наследственностью. «Буржуазная псевдонаука генетика» изгонялась из всех уголков советской жизни, а Лысенко-мичуринская теория наследования приобретенных качеств пропагандировалась как ленинизм в естественных науках. Преобразованиям в заданном направлении не было границ, а с закреплением этих преобразований не было проблем{1254}. В понимании этнографов этот принцип означал не только что человеческая психика не детерминирована наследственностью, но что «условия жизни» влияют «на формирование физического типа человека, на изменение его наследственной природы»{1255}. Любые возражения считались разновидностью расизма, а расизм парадоксальным образом считался разновидностью космополитизма. «Хорошо известно, что этнографы и путешественники по Африке отмечали большую одаренность детей негров в естественной обстановке. Они наблюдали, например, как негрские дети в возрасте 3—4 лет умели управлять пирогой, ставить западни для птиц, ловить лисиц и т.д.»{1256} Иначе говоря, в хороших руках они могли бы вырасти хорошими советскими гражданами или даже, если верить Мичурину, приобрести новые физические качества. В.В. Бунак, глава советской школы физической антропологии, только что снятый с поста главы Отдела физической антропологии в Институте этнографии, возразил на это, что, «если человек съест лишний килограмм сахара, это еще не значит, что у него изменится форма черепа или еще что-нибудь»{1257}. Вскоре после этого ему пришлось раскаяться и признать «безусловную правильность принципов советского дарвинизма, формулированных академиком Т.Д. Лысенко»{1258}.

Возрожденная советская этнография получила официальное крещение летом 1950 г.{1259}, когда Сталин согнал с трона призрак И.Я. Марра, последнего из радикальных гуру эпохи «великого перелома», чьи теории и последователи каким-то образом избежали судьбы прочих «упростителей и вульгаризаторов марксизма, вроде “пролеткультовцев” и “рапповцев”»{1260}. Согласно Сталину, языки не являются частью надстройки; не имеют классовой основы; не изменяют своей сущности в соответствии с изменениями общественного строя; подлежат изучению при помощи сравнительно-исторического метода (в особенности славянские языки) и никогда не возникают в результате «взрывного скрещивания» двух языков-родителей (русский язык, например, «выходил всегда победителем» из контактов с другими языками){1261}. Язык, по словам Сталина, является «общим для всех членов общества» независимо от классовой принадлежности и на протяжении всей национальной истории{1262}. Термин «общество» под пером Сталина относился исключительно к этническим сообществам, в первую очередь к «нациям». Классы могут обладать собственной классовой культурой (которая является частью надстройки), но народы обладают языками — а также, надо понимать, культурами, — «сущность» которых остается неизменной на протяжении всего существования этих народов, т.е. «несравненно дольше, чем любой базис и любая надстройка»{1263}.

Таким образом, предмет советской этнографии снова обрел право на жизнь — более того, он стал центральным элементом официальной риторики. Поворот к этничности и современности был признан правильным. Вслед за тенью Марра ушел в небытие и кризис этнографии как науки. А те ученики Марра, которые не ушли в небытие, должны были отречься от своего прошлого (Талетов дал прощальный пинок своим боевым товарищам, отозвавшись о них как об «уже давно канувших в Лету “деятелях” ближайшего окружения Марра, не имевших к науке никакого отношения»){1264}.

Некоторые опасались, что науку об этногенезе может постигнуть участь ее создателей и что тогда несдобровать ее нынешним сторонникам, но так далеко дело не зашло, и владычество Толстова оставалось прочным. Если этичность была объективной реальностью, то реальны были и ее истоки; а если этичность была священной, то ее истоки — тем более{1265}. Еще одним результатом сталинского вмешательства стала попытка заклеймить все «магические и космологические» объяснения как марризм и тем самым освободить советскую этнографию от «идеализма» старым марристским способом. Программная статья на эту тему появилась в редакционном отделе «Советской этнографии»; там среди прочего утверждалось, что женские поневы у славян предназначались для тепла, а не для религиозной защиты и что австралийские аборигены носят пояса «для стягивания живота в целях уменьшения чувства голода»{1266}. С быстрым и сокрушительным опровержением этих гипотез выступила сама «Правда», и редакционная коллегия «Советской этнографии» немедленно извинилась и пообещала больше никогда так не делать{1267}.

Наконец, сталинская статья содержала один пассаж, который грозил советской этнографии серьезными неприятностями. Он касался «развития от языков родовых к языкам племенным, от языков племенных к языкам народностей и от языков народностей к языкам национальным»{1268}. Сомнений быть не могло. Как писали Токарев и Чебоксаров, «так как язык “рождается и развивается с рождением и развитием общества”, то очевидно, что перечисленным ступеням в развитии языка [от языков родовых до языков национальных] должны соответствовать аналогичные ступени в развитии тех человеческих коллективов, которые этот язык создают»{1269}. Иными словами, следовало выстроить историческую иерархию этничности, основанную на едином объективном критерии, — задача тем более затруднительная, что сталинская схема развития языков не соответствовала марксистской схеме развития общества и что обе были обязательными. И роды и племена принадлежали первобытно-общинному обществу, а нации принадлежали и капитализму, и социализму. И как быть с народностью? Возможно, она соответствовала феодальному периоду, но Сталин настаивал, что Французская революция не вызвала значительных изменений во французском языке. Или надо было совсем отказаться от старой теории формаций? Если же говорить о домашних делах — и этот вопрос имел огромное значение применительно к коренным северянам, — что произошло с родами и племенами после социалистической революции? Превратились ли они автоматически в нации или же в советской семье народов, даже если не принимать в расчет русских, не существовало равенства?

Эти вопросы будут занимать советскую этнографию еще лет тридцать, но пока (к середине 1950-х) самые неотложные задачи были ясны. Этнография должна была изучать этнические сообщества и, применительно к СССР, показывать их в состоянии перехода от прошлого к будущему, исходя из того, что будущее было подготовлено всей предшествующей историей России, но стало реально возможным только после Октябрьской революции. Иначе говоря, этнография должна была взять на вооружение сюжет Большого путешествия, который уже двадцать лет бытовал в литературе. Прошлое ассоциировалось с темнотой, отсталостью и стихийностью; будущее — со светом, прогрессом и сознательностью. Будущее уже было настоящим, но еще сохранялись кое-какие следы прошлого, которые нужно было выявить, с тем чтобы преодолеть. Этнические сообщества в этнографических трудах должны были стать похожими на «положительных героев» литературных произведений.

Первыми опытами новых исследований применительно к коренным народам Севера стали статьи об отдельных колхозах, причем особое внимание уделялось успешному выполнению плана, новой социальной структуре, улучшению жилищных условий и одежды. Стандартную модель хорошо иллюстрирует заключительный параграф одной из таких статей:

Главным изменением, происшедшим в жизни энцев и ненцев — членов колхоза им. Кирова, является их переход от полунатурального патриархального хозяйства к социалистическому колхозному и связанная с этим ликвидация кулачества как класса; превращение всего населения в тружеников социалистического общества, повышение товарности хозяйства, неуклонный рост благосостояния колхозников, повышение их культуры и приобщение прежде отсталых «самоедов» к советской культуре, к культуре великого русского народа{1270}.

В следующем десятилетии господствующим жанром этнографии Севера (и главным научным достижением профессиональных этнографов) стала монография, освещающая трансформацию той или иной этнической группы в целом{1271}. Все подобные монографии состояли из двух разделов: жизнь до революции и жизнь после революции. Внутри каждого раздела «жизнь» подразделялась на три важнейшие категории: «материальная культура» (хозяйственная деятельность, орудия труда, жилища, пища, одежда, транспортные средства), «общественное устройство» (система родства, терминология родства, положение женщин и детей, брачные и погребальные обряды) и «духовная культура» (религиозное и коммунистическое сознание, фольклор). Теоретически первая категория относилась к сфере базиса, а две другие — к надстройке, но только первая и третья назывались «культуры», что отражало строгий дуализм («материя—дух», «бытие—сознание») советского марксизма. Социальный анализ неловко вклинивался между той и другой «культурой» и занимал очень мало места — поразительно мало, если учесть накал недавних дискуссий о «расслоении» северных обществ.

В чем же состояли перемены? Каковы были важнейшие преимущества социализма? В чем, иными словами, состоял прогресс? В отличие от работ эпохи «великого перелома», послевоенная этнография Большого путешествия единодушно указывала на материальную сферу. Революция закончилась, и новая (в прошлом пролетарская) элита была поглощена заботами о комфорте и стабильности, обеспечением будущего своих непролетарских детей и оснащением своих квартир всем тем, что раньше считалось символом мещанского довольства. Об этих переменах было возвещено в первой половине 1930-х; формой их проявления на Севере стали газетные заметки, в которых коренные жители бойко требовали «хороших, больших головных платков с кистями», «цветных лент», «чайных чашек с красивым пестрым узором» и «цветного материала, пестрого, с цветами»{1272}. Теперь, когда «великий перелом», Большой террор и Великая Отечественная война были позади, партработники, ученые и деятели искусств (многие из них — молодые ветераны войны, получившие образование в конце 1930-х годов) были готовы возродить социализм с карьерным ростом, социализм с личным счастьем, социализм с хорошими головными платками с кистями{1273}.[101]

Соответственно в новых отчетах о жизни коренных народов самые разительные перемены к лучшему обнаруживались в жилищах людей — прежде дымных чумах, а ныне «домах русского типа»: «В обиход вошли столы, стулья, кровати, кухонная и чайная посуда, на окнах висят занавески, кровати покрыты нарядными покрывалами, столы — скатертями. Во многих домах имеются патефоны, швейные машинки… Появился большой спрос на часы, велосипеды, мотоциклы, радиоприемники, музыкальные инструменты, спортинвентарь»{1274}.

По свидетельствам этнографов, жители новых домов носили русскую одежду (при этом особо подчеркивалось, что они носят и белье) и ели русскую пишу, которая считалась более здоровой и разнообразной, чем традиционная северная. Сведения о переменах в общественном устройстве обычно ограничивались членством в колхозе, возросшей ролью женщин и снизившимся значением родового деления. Даже «духовные» достижения оказывались скорее материальными по своей природе, поскольку измерялись числом выпускников школ, служащих, книг на местных языках, клубов и фольклорных ансамблей. Если Большое путешествие было переходом от дикости к цивилизации, то цивилизация означала вертикальную мобильность и нехитрые телесные удовольствия.

Но что делать с самим «путешествием»? Статичные по своей природе этнографические отчеты «останавливали часы» дважды — один раз до революции и один раз сегодня, — но хранили молчание о самом ходе движения из пункта А в пункт Б. Здесь, разумеется, вступала в свои права другая научная дисциплина — история коренных народов. Или, вернее, здесь начиналась новая российская глава в истории коренных народов, поскольку полноценной историей считалась история политическая, а политической историей могли обладать только государства. Коренные народы, у которых вместо истории была этнография, могли стать причастными к всемирно-историческому течению времени только с помощью русских. До середины 1950-х история коренных народов была историей русской колонизации, русской колониальной администрации, антироссийских выступлений или пророссийских настроений. Теперь у них впервые должна была появиться своя, совершенно уникальная история изменений во времени, пусть эти изменения и были вызваны русскими, проводились под руководством русских и в конце концов приводили к русификации («по содержанию»). Сюжет исторических трудов составляли различные инициативы партии и правительства и их успешное осуществление в ходе коллективизации, индустриализации и культурной революции. Исходный пункт исторического движения и его результаты были известны из этнографических работ, а главным смыслом истории коренных народов Севера было то замечательное достижение, что в своем развитии они миновали большинство выделенных Марксом стадий общественного развития. Подобные исторические работы, обычно озаглавленные «От патриархального общества к социализму», стали особенно популярными в конце 1960-х — 1970-е годы, когда считалось, что опыт советских охотников, собирателей и оленеводов может пригодиться новым союзникам СССР из стран «третьего мира».

Есть страны и народы, которые не прошли тех или иных стадий общественного развития. Славянские и североевропейские народы, кочевые народы Азии и Африки миновали рабовладельческую формацию, народы Северной Америки — феодализм, народы Северного Кавказа, Средней Азии и Казахстана — капитализм. И только народы Севера миновали все эти три ступени, вместе взятые{1275}.

Лишь один аспект заново открытой для науки жизни коренных народов остался за пределами Большого путешествия, как этнографического, так и исторического. Это была неуловимая этничность, или то, что Сталин назвал национальным своеобразием. Утверждалось, что материальные, социальные и духовные перемены происходят более или менее одинаково и ведут к сходным результатам по всему Северу. Но захочет ли перешедший к оседлости чукча жениться на корячке? На каком языке они будут разговаривать под своими «нарядными постельными покрывалами»? Станут ли их дети, получившие русское образование, русскими? И каким образом возникли первые различия между чукчами и коряками? Эти вопросы вышли на первый план после 1961 г., когда новая программа партии заинтересовалась судьбой этичности при социализме, но впервые они были поставлены в начале 1950-х годов, когда этничность стала полностью легитимной{1276}. Заглавия работ на эту тему обычно начинались со слов «Этнические процессы», а главной целью таких исследований было выявить этническую идентичность той или иной группы (то есть ее объективную «национальную принадлежность») и, насколько возможно, проследить ее судьбу от «этногенеза» до сегодняшнего дня через превратности смешанных браков, миграций и двуязычия[102].

С самого начала новые подходы к изучению коренных северян столкнулись с серьезными проблемами. Призывы к созданию «этнографии настоящего» и к уходу от «абстрактной социологии» услышаны не были. По мнению критиков, в исследованиях по-прежнему нельзя было найти «народной жизни», а описания колхозов были невыразительными, схематичными и «скелетообразными»{1277}. Как писал П.И. Кушнер (Кнышев), «предмет этнографической науки — изучение этнической или национальной специфики народов», а значит, выполнение народнохозяйственных планов, не будучи этнически специфичным, не должно быть предметом изучения этнографов. Этничность, с его точки зрения, проявлялась в сфере быта. Чтобы исследовать этничность, ученые должны следовать примеру — кого же еще? — Штернберга и Богораза, изучая национальные языки, годами живя в поле и описывая в своих работах «все стороны быта»{1278}. Но именно этого они не делали. Поддержка, которую получил Кушнер, свидетельствовала о повсеместном недовольстве, но его призывы не были услышаны на протяжении еще четверги века. Подробное описание частной повседневной жизни с позиции включенного наблюдателя могло поставить под вопрос модель Большого путешествия, а этого явно не следовало делать. Более того, считалось, что если этнография должна изучать повседневную жизнь «живых, реальных людей»{1279}, то какой смысл в том, чтобы ограничиваться изучением сельского населения? Или, согласно более ортодоксальному доводу, если этнография должна изучать «национальные особенности», то в первую очередь она должна изучать рабочий класс, «руководящую силу социалистических наций»{1280}. Предполагалось, однако, что рабочий класс является интернациональным по самой своей природе — советским, а не этнически русским или нанайским. А это значило, что время городской этнографии еще не настало.

Исторические тексты столкнулись со сходными затруднениями, унаследованными от теоретиков «великого перелома». Все были согласны с тем, что до революции у коренных северян не было классов в марксистском понимании. Бесклассовость считалась отправным пунктом Большого путешествия, raison d'etre каждого отдельного исследования и предпосылкой тезиса об уникальности народов Севера (миновавших в своем развитии почти всю мировую историю). С другой стороны, все не обинуясь описывали переход «от патриархальщины к социализму» в терминах классовой борьбы, которая «затрагивала интересы всех коренных жителей Севера и потому была всеобщей, непримиримой, острой; вопрос стоял не на жизнь, а на смерть: кто — кого»{1281}. Опсуда же появились эти антагонистические классы? На Севере не было феодализма; там явно не было капитализма; и только И.П. Клещенок выдвинул эксцентричное предположение, что хозяйство чукчей и коряков базировалось на рабовладении{1282}. Оставались две возможности: либо дореволюционные жители Севера стоят на стадии первобытного (родового) коммунизма, либо они находятся в постоянном «докапиталистическом» переходном состоянии и потому не относятся ни к какой определенной стадии развития. М.А. Сергеев, один из инициаторов второй, более популярной точки зрения, назвал северное общество «своеобразным сочетанием элементов разных социально-экономических укладов, начиная от архаического наследия древнейшей родовой формации и кончая зачатками капиталистических отношений» (отсюда — частое употребление термина «патриархальный», не имевшего точного смысла в рамках традиционного исторического материализма){1283}. Иными словами, этот подход, позволивший освободиться от марксистской схемы общественного развития и в то же время выстроитъ на ее основе целую теорию «пропущенных стадий», дал возможность разрешить вопрос обходным путем. Если Сталин мог определить язык как ни базисное, ни надстроечное, ни даже «промежуточное» явление («так как таких “промежуточных” явлений не существует»){1284}, то историки-сталинисты могли определять северные общества как ни родовые, ни капиталистические, ни какие-либо промежуточные. Неизменным оставалось одно: ни в начале рассказа, ни в его финале не фигурировали эксплуататоры из числа коренных народов. Они появлялись по ходу коллективизации, с тем чтобы принять участие в классовой борьбе, а потом исчезнуть навсегда.

И наконец, жанр «этнических процессов» страдал от похожего затруднения: следует ли считать «малые народы» племенами (стадия этнического развития, соответствовавшая первобытному коммунизму), нациями (этичность капитализма и социализма) или народностями (этичность неопределенных промежуточных стадий)? Применительно к досоветскому периоду схема соответствия этнического и общественно-экономического развития была непоследовательной, но более или менее вразумительной. Тот факт, что переход от рабовладения к феодализму не повлиял на природу этничности, можно было нейтрализовать путем игнорирования рабовладельческой стадии; а проблему перехода от капитализма к социализму можно было разрешить, описывая различия между капиталистическими и социалистическими нациями, но не останавливаясь подробно на сущности этих различий. Но что должно происходить при социализме? Социалистических племен определенно быть не могло; но означало ли это, что все этнические сообщества в СССР являются нациями? По всей видимости, нет, поскольку большинство ученых называли коренных северян народностями, никто не называл их нациями, и лишь немногие уклонялись от определенного ответа, используя универсальный термин «народ». Это было крайне существенным, поскольку означало, что «малые народы» являются низшими не только по отношению к русским (что было исключением из общего правила), — но и по отношению к значительному числу других советских народов, которые были признаны нациями. В чем причина такого неравенства, если у всех народов общий (социалистический) способ производства? Может быть, в их «малочисленности, интенсивных процессах культурного взаимовлияния и др.», или, к примеру, в «степени развития общих форм национальной культуры»?{1285} Никто точно не знал, но одно было очевидным: по крайней мере, в этом частном случае Большое путешествие закончилось неудачей.

Беллетристика как история

В то время как общественные науки стремились к социалистическому реализму, художественная литература старалась усвоить новые научные достижения. Открытие российской уникальности и появление ветхозаветной эпохи, предвещавшей социалистическую революцию, привело к появлению новой версии Большого путешествия, в которой «пробуждение туземца» начиналось с прибытием первого русского землепроходца. Это был приключенческий сюжет, разворачивавшийся среди экзотического ландшафта дальневосточного пограничья и строившийся вокруг борьбы между добродетельными русскими и злокозненными иностранцами, причем туземцы выступали в роли свидетелей обвинения и адвокатов российских территориальных претензий.

В отличие от большевиков-отцов из стандартных текстов о Большом путешествии, русские первопроходцы доказывали свою избранность и производили неизгладимое впечатление на своих туземных Пятниц, демонстрируя сверхчеловеческую физическую силу.

Однажды к Лукину пришли вооруженные индейцы. Они явно хотели разделаться с креолом. Но Лукин не растерялся. Он выбрал самого рослого индейца… схватил его за плечи, повернул и выкинул за двери. Посрамленный индеец долго ощупывал после этого свои ребра. Он тут же помирился с Лукиным и с тех пор сделался его лучшим другом{1286}.

Разве могли робкие маленькие туземцы не восхищаться такими людьми? «Лоча [русские] — народ рослый. У-у, такой высокий-высокий, стреляют метко, дерутся хорошо, на лыжах быстро бегают»{1287}. Даже американцы с Аляски признавали (в характерной манере русской версии капитана Бладд): «Русские дьявольски энергичны… Почти на столетие раньше нас они достигли этих земель, заселили их до самой Калифорнии — истинной жемчужины Тихого океана»{1288}. Если нужно было, даже русская женщина — из крепкой и морозостойкой породы землепроходцев — могла «схватить двух тлинкитов и стукнуть лбами один другого так, что оба упали в беспамятстве»{1289}. Но русские отличались не только энергией и физической силой. Как и большевики, крестьяне-землепроходцы были вестниками света (истинной веры), и любой непредубежденный наблюдатель мог видеть отражение этого света у них в глазах. Впрочем, теперь отцовские «лукавые огоньки» уступили место чистой синеве неба или моря, что должно было свидетельствовать о чистоте намерений русских и, возможно, намекало на их расовое превосходство.

Причиной, по которой «голубоглазые великаны»{1290} оказались посреди мертвой северной пустыни, был их безграничный патриотизм и стремление «сделать пользу Отечеству»{1291}. В отличие от «Родины», которая обозначала родную землю и социалистический рай, «Отечество» подразумевало империю, «державу». Его «польза» состояла в том, чтобы расширять свои пределы и тем самым снискать «славу», самый драгоценный атрибут Отечества.

В своем патриотическом порыве русские встречали противодействие со стороны американцев, китайцев и японцев, для которых единственной целью пребывания в Сибири был грабеж, насилие над женщинами и убийство. Хитрые и внешне непривлекательные китайцы и японцы («толстые, похожие на старую женщину»){1292} специализировались на грабеже, тогда как более внушительные американцы преуспевали и в том, и в другом, и в третьем. Их изображали как пиратов: романтических хищников без корней и без совести. «В шлюпке стоял чернобородый янки. Высокие голенища его сапог были пристегнуты ремешками к кожаным брюкам. За поясом торчал пистолет, в зубах — сигара»{1293}. Он и ему подобные не признавали ничего, кроме силы, и не любили ничего, кроме рома и долларов. Они превратили Чукотку в свой собственный Остров сокровищ и заставили льдистые берега эхом откликаться на хриплые вопли: «черт возьми» и «год дэм» («Goddamn»).

Корсарам нужно было поддерживать борьбу Котлеана и других вождей против русских, чтобы сохранить свои разбойничьи гавани. Роберте вел слишком большую игру, его корабли пополняли добычей притоны Макао, рынки Гонконга, не раз огибали мыс Горн. Нельзя, чтобы в конце концов индейцы убедились, что русские лучше защищают их от грабежа, чем они бы смогли это сделать сами. Русские проявляют чересчур много заботы о дикарях{1294}.

Роль коренных жителей сводилась к тому, чтобы подвергнуть героев серии испытаний. Разумеется, иностранцы (особенно американцы, которые называли чукчей дикарями, когда не называли их «черномазыми»{1295}) всегда проигрывали. Их кольца в носу и повязки на глазу воскрешали яркие образы из экзотического мира советской подростковой мифологии — как, например, когда одна банда бородатых американцев попалась на доставке закованных в цепи чукчей «аргентинским плантаторам»{1296}, а другая истребила бы все население мирного нивхского поселка, если бы русские им не помешали: «И сердце у них было такое жестокое и беспощадное, что, совершая несправедливость, они не слышали ни причитания старух, ни жалоб стариков, ни плача молодых девушек, и, отбирая жену от мужа, мать от детей, дочь от отца, они весело смеялись»{1297}.[103]

Русские поселенцы и моряки, напротив, делали все то же, что и большевики — их символические наследники и литературные предшественники. Они защищали туземцев от иностранцев, обучали их полезным навыкам, привозили желанные товары и во всем обращались с ними в духе товарищества и щедрости{1298}. Даже христианство (в его православной версии) было достойным предшественником коммунистического учения, а иконы Николая Чудотворца играли роль портретов Ленина{1299}.

Таким образом, туземцам тоже предстояло выдержать испытание, т.е. сделать правильный выбор между «хорошими белыми людьми и плохими белыми людьми» или, вернее, между настоящими людьми и людьми фальшивыми{1300}. После того как сделают свое дело классовая принадлежность, возраст, религия и пол, туземное сообщество должно было разделиться на тех, кто выбрал ложь (богатые старые шаманы и старейшины), и тех, кто предпочел пращу (все остальные). Союз большинства коренного населения с русскими скреплялся присоединением туземных земель к Отечеству и любовью между туземной амазонкой и русским землепроходцем (или его туземным представителем). В романе Маркова «Юконский ворон», например, девушка идет на верную гибель в традициях «Кавказского пленника», но только после того, как, в нарушение канонов жанра, рожает ребенка — живое доказательство русских прав на эту территорию.

Почему же Амур и Сахалин были утрачены на столь долгий срок, а Аляска потеряна навсегда? Из-за царских бюрократов немецкого происхождения, которые говорили по-русски с сильным акцентом и чей космополитизм неизбежно вел к предательству (потере территории, приобретенной патриотами). «Лицо барона раздраженно перекосилось. — Родина, любезный, там, где живешь, а не там, где прадед родился. Вся земля-матушка — наша родин»{1301}. Но дело патриотов было правым, и рано или поздно оно должно было победить. «Если хочешь, они были здесь первыми русскими пограничниками»{1302}, и, как сказал один такой пограничник, волею автора попавший в Америку середины 1850-х годов, «не дали русскому человеку протянуть руку черным и желтым народам. Через сто лет разберутся во всем этом!»{1303}. А тем временем делом туземцев было хранить огонь и не забывать о голубоглазых друзьях. В романе Николая Задорнова «Далекий край» один герой-нанаец влюблен в светловолосую девушку, наследницу русских казаков, а другой унаследовал от своего отца старое русское ружье, которое в пророческом сне становится таким же огромным, как весь древний Амур. Даже Аляска, принадлежавшая России «по праву первооткрывателей и первопоселенцев», а ныне превратившаяся в ад для коренных народов, может вернуться домой. Одна из героинь Маркова, бежавшая с того берега Берингова пролива, приносит с собой горсть земли с Аляски. «“Пусть с землей российской смешается. Одинаковы они…” — просто сказала женщина»{1304}.

Тем временем в послевоенном Советском Союзе продолжалось Большое путешествие. Более того, оно набрало скорость с приходом (завершением обучения) первого поколения северных интеллигентов, прошедших все ступени советского образования и получивших дипломы учителей или, в самых многообещающих случаях, должность национальных писателей. Они писали главным образом по-русски и для русских читателей и стали полноправными (и до поры до времени ревностными) членами советской «творческой интеллигенции». Их труды сделали Большое путешествие более заметным и популярным, но не обогатили его новыми элементами, которых не было бы в произведениях их учителей и товарищей. Чукча Юрий Рытхэу унаследовал сюжеты и персонажи Семушкина, а нанаец Григорий Ходжер продолжил эпос, начатый Фадеевым и Задорновым. Советская национальная политика одержала важную победу: соцреалистические романы 1940—1950-х годов отражали официальные представления о действительности в том смысле, что не выказывали никаких этнических различий «по содержанию»[104].

Это, конечно, не означало, что само содержание было неизменным. Хотя тема гигантского, но безболезненного скачка из отдаленного прошлого в настоящее/будущее оставалась центральной, произошли некоторые важные перемены. Прежде всего, поскольку скачок завершился к середине 1930-х годов, Большое путешествие стало историческим жанром. Его можно было ввести в повествование как серию воспоминаний победившего и умиротворенного протагониста{1305}, его можно было перенести в настоящее, открыв в глубине тундры забытое племя{1306}, и его могла воскресить война, временно вернувшая к жизни исчадья тьмы и предоставившая новое поле деятельности для носителей света[105]. И наконец, новые догмы этнического мессианизма и «холодной войны» в сочетании с удачными художественными находками романов о дореволюционном пограничье повлияли на понимание самой природы Большого путешествия.

В литературе 1930-х годов коренным народам предоставлялась единственная альтернатива существующему положению вещей: большевистский путь к коммунизму. В литературе 1940—1950-х годов они почти всегда начинали свое путешествие на распутье. Иными словами, стандартное Большое путешествие усвоило четкую структурную симметрию повествования о землепроходцах (переехав для этого на Чукотку и на Амур). По одну сторону были большевики, все как на подбор славяне, а по другую — иностранцы, все как на подбор негодяи[106]. Ни те ни другие не возникали из ничего: большевики были «потомками Ермака и Пояркова», вернувшимися на «исконно русские земли»; американцы были «потомками древних пиратов», стремящимися «чертовски разбогатеть или сдохнуть с голоду, уподобясь старому голодному зверю»{1307}. Глаза снова оказывались зеркалом души, а новые большевики были больше похожи на казаков, чем на литературных коммунистов 1930-х годов: у всех у них глаза были как «небо в ясную погоду», как «голубая морская вода в пору тишины, когда море как будто спит, не шелохнувшись даже самой слабой волною», а иногда как небо, море и «лучистое, теплое солнышко»{1308}. Это была национальная черта, так что одного упоминания о «простом русском лице» партийного секретаря было достаточно, чтобы вызвать в воображении образы мощных, но дружелюбных стихий{1309}. Роль русских в деле защиты туземцев от иностранцев стала настолько важной, что в одной повести отеческая фигура партсекретаря была заменена фигурой местного начальника КГБ (с «обыкновенным, русским» лицом), расследующего дела о нарушениях границы{1310}. В другой Большое путешествие состоит в переселении группы эскимосов с Чукотки на остров Врангеля с целью обосновать советские территориальные претензии. Таким образом, обретение сознательности сопутствовало осознанию священного долга защиты отечества. Сознательность (цивилизованность) совпадала с патриотизмом, а патриотизм строился на доверии к одному «высокому, светловолосому русскому парню»{1311}.[107]

Истинный характер американцев тоже можно было определить по глазам. Их одежда (высокие сапога и ремни с пистолетами) с первого взгляда выдавала в них хищников; их речь («год дэм!») недвусмысленно объявляла об их намерениях; а их действия (насилия и убийства) говорили сами за себя; но именно их глаза — бесцветные и «подернутые мглой» — свидетельствовали о том, кем они были на самом деле: призраками, чье место не под Веселым Роджером, а на «Летучем Голландце»; мертвыми душами, которых страшное проклятие обрекло быть вечными посланниками ала. В менее зловещем ключе большинство иностранцев были — для пущей убедительности — наделены стандартными признаками неподлинности в виде вставных зубов, очков, огромных носов и чрезвычайной волосатости{1312}. Они пришли из ада. «Проклятая земля» (обычно Аляска), откуда они появлялись и куда снова исчезали, если не были схвачены советскими пограничниками, была местом, где умышленно попирались все человеческие ценности: родители дурно обращались с детьми, дети плевали в лица матерям, дружбы не существовало, а свобода означала разбой. Все белые были расистами, а всех «цветных» преследовали, унижали, морили голодом, а иногда линчевали (в Китае в роли расизма выступала идея культурного превосходства). Единственной надеждой на спасение был «берег счастья» за морем{1313}.

Берег счастья тем временем стоял твердо, несмотря на все попытки заполонить его шпионами, наводнить американскими консервами, которые вызывали понос, или заразить его специальными бациллами, которых выводили японские медики, а испытывали агенты ФБР на туземцах Аляски{1314}. В манихейском мире послевоенного противостояния «двух систем» СССР был земным раем, местом, где мечты становились явью. Позже, когда «Белый пароход» Чингиза Айтматова стал распространенной метафорой утраченной невинности и ускользающего счастья, Юрий Рытхэу опубликовал повесть о женщине-чукчанке, соблазненной американским капитаном, которая провела остаток жизни в тщетной надежде на возвращение «красивого корабля». Ее последние слова выразили мудрость того единственного мира, который она знала: «Самый красивый корабль тот, который мимо проходит». Но это было до Большого путешествия. Когда дочь этой женщины начала испытывать те же смутные желания, она увидела, как у ее дома бросает якорь большой советский корабль, которым правит молодой, только что окончивший училище капитан-чукча{1315}. Ожидание кончилось — для нее и для всех коренных народов СССР. По словам Ювана Шесталова,

Берег мой богат народом,

Как зеленый луг цветами,

Стая белых пароходов

Гуще стаи лебедей{1316}.

Но в чем именно состояло счастье? Как во всех послевоенных советских утопиях (включая полевые этнографические исследования), образ городского рая с высокими зданиями и гигантскими стройплощадками уступил место частному счастью с уютными интерьерами и молодыми матерями в «хороших головных платках с кистями»{1317}. Когда корабль наконец приплыл, он привез брак, материнство и телевизор{1318}. Но кое-что оставалось неизменным. Земной рай по-прежнему означал избавление от свободы, понимаемой как свобода злых духов, «свобода диких зверей»{1319}. В рассказе Ю.И. Шамшурина прирученный северный олень убегает в тундру, где едва не становится добычей волчьей стаи. Спасенный хозяином, пристыженный олень «покорно пошел за ним» домой. «Живи у человека, — говорит его спаситель, — спокойнее будет»{1320}.

Чтобы аналогия не ускользнула от внимания читателя, Рытхэу заставил своих эскимосов покорно пойти за молодым большевиком на остров Врангеля — советский Авалон, где сбываются «главные мечты жителей», потому что все важные решения принимаются «высоким, светловолосым русским парнем»{1321}.

Как только выбор между миром света и миром тьмы был сделан, в центре сюжета оказывались действия и личность русского парня. Шаманам и старшинам в роли американских агентов было гораздо труднее склонить на свою сторону сородичей, чем шаманам и старшинам в роли ретроградов. Впрочем, они редко предпринимали такие попытки, ограничиваясь единичными терактами и в момент поражения пронзительным «крысиным» визгом{1322}. В послевоенных Больших путешествиях проблема выбора неопределившихся туземцев утратила часть своей остроты из-за бросавшейся в глаза непривлекательности зла. Выбор был не столько между «нашим путем» и «верным путем», сколько между верным (русским) путем и неверным (нерусским) путем при очевидной неприемлемости статус-кво. В романах о Великой Отечественной войне проблема выбора исчезла почти полностью (главные герои в большинстве своем уже достигли сознательности), а к концу 1950-х годов изображения заграничного ада утратили свою актуальность. Тем самым вопрос о том, пускаться ли в поход, был благополучно снят с повестки дня, и новое поколение текстов о Большом путешествии сосредоточилось на поиске кратчайшего пути к пункту назначения. Поскольку партийный эмиссар отвечал за все аспекты проекта, основная задача состояла в том, чтобы найти нужного человека и снабдить его соответствующими инструкциями.

На эту роль обычно было два претендента, расходившихся во мнениях о том, как следует вести себя по отношению к туземцам. Первый был крупным, импульсивным, общительным, грубым, наивным и обаятельным пролетарием, который ходил в шинели, размахивал револьвером, полагался на классовое чутье и пренебрегал «объективными условиями», сгоняя туземцев в дееспособный коллектив. Иначе говоря, он был героем «великого перелома», который бесстрашно разоблачал врагов и штурмовал крепости, но неуютно чувствовал себя среди чайных чашек с красивым пестрым узором. Он представлял собой героическое прошлое советского общества и вызывал ностальгическое уважение и снисходительную симпатию у тех, кто достиг полной сознательности (именовавшейся теперь «культурой»). Именно культура, понимаемая как наличие образования и хороших манер, была отличительной чертой Коммуниста Номер Два. Он был нетороплив, сдержан, спокоен, исполнен такта и чувства собственного достоинства. Он имел высшее образование и проявлял неутомимое внимание к деталям. Его специальностью были отдельные люди, а не «массы», и он умело играл на сильных и слабых сторонах каждого, не забывая о собственной личной жизни, которая служила важным мерилом его лидерских качеств{1323}. Показательно, что в романах, действие которых происходит во время войны или в первые послевоенные годы (как, например, в случае открытия забытого племени), оба могли быть туземцами, хотя и русскими «по содержанию». В конечном счете они были девушками-бунтарками 1930-х годов, которые за это время овладели культурой, выдвинулись на руководящую работу и превратились в мужчин (партийные руководители по-прежнему играли роль отцов для своих туземцев, так что смена пола была обязательной)[108]. В этой версии вышедшее из моды «героическое» поведение одного из героев могло объясняться юношеским максимализмом или недостаточным уровнем образования{1324}. Суть конфликта хорошо выражена в следующем диалоге:

Коммунист № 1: Ну почему, почему они такие, эти люди, а? Их руками, зубами тащишь к свету, к воздуху чистому тащишь, а они, как олень заарканенный, упираются!

Коммунист № 2: Зачем тащить? Звать надо, сердцем звать, чтобы верили, чтобы сами шли, вот как звать надо. Когда кого-нибудь тащат, он обязательно упираться будет{1325}.

«Сердцем звать» означало убедить словом, а умелое убеждение словом всегда достигало цели, поскольку коренные северяне были в конечном счете рациональными, а значит, открытыми для проповеди, хотя в некоторых особо сложных ситуациях приходилось на всякий случай творить чудеса (обычно исцелять больных). Подлинным ключом к решению проблемы был такт: если ты сожжешь идолов, идолопоклонники возмутятся и поднимут крик, но если ты найдешь верные слова и обеспечишь обильный урожай, они — и уж точно их дети-школьники — сожгут своих идолов сами. Как говорит Павел Глотов, тактичный большевик: «Я не верю ни русскому богу, ни нанайскому эндури и никаким другим богам… Но я уважаю людей, уважаю вас и не могу позволить, чтобы при мне издевались над вами, над вашей верой. Вы пока верите своим шаманам, ну и верьте, но ваши дети не будут им верить, так же как и я не верю»{1326}.

В более поздних романах Коммунист № 1 мог превратиться в сухого, лишенного воображения бюрократа, который не видит реальных людей за формами и циркулярами, или даже в сотрудника КГБ, который бездумно выполняет все инструкции, даже если они исходят от «фальшивых» русских{1327}. Но основной принцип оставался прежним. Представитель партии среди коренного населения был не пламенным крестоносцем, а уважаемым сельским священником (точнее, русским православным батюшкой — чтобы хорошо выполнять свои обязанности, он должен быть женатым).

Правильность нового подхода удостоверялась самими коренными жителями, которые были «благодарны русскому за то, что он открыто не насмехался над их обрядами»{1328}. По словам рыбака из повести Ходжера, «русские [в отличие от японцев] ведь не отобрали у нанай их стойбища, не выгнали в тайгу»{1329}. Гораздо более солидную помощь новому курсу оказывало вышестоящее партийное начальство. В литературе 1930-х годов большевик действовал в одиночку, и его единственной поддержкой было имя — и иногда образ — Ленина. В послевоенных текстах у него всегда есть райкомовский руководитель, роль которого состоит в том, чтобы появляться в решающие моменты и санкционировать политику персонального подхода. Если младший коммунист был представителем коренного народа, роль эта была особенно важной, потому что русский наставник одновременно являлся приемным отцом и пожизненным покровителем. Но с точки зрения развития сюжета самым важным испытанием для «туземных учеников» был успех в работе и в личной жизни. Почти во всех послевоенных повествованиях о Большом путешествии и Недисциплинированный Туземный Ученик, и Местный Туземный Руководитель (тот и другой — мужчины, а иногда одно и то же лицо) сталкивались с двумя серьезными задачами. Первая, как всегда, состояла в том, чтобы преодолеть отсталость и вдохновить на то же рядовых туземцев; вторая — в попытках соединиться с молодой женщиной, которую охраняет и всячески третирует приверженный традициям муж или отец. Драматическая развязка заключалась в создании колхоза (выполнении плана) и любовной победе. Наградой герою были женитьба и повышение по службе[109].

Эта схема точно соответствует стандартному соцреалистическому сюжету первого послевоенного десятилетия{1330}. Более того, она дожила до 1980-х годов, продолжая разыгрывать беспрецедентный скачок «от патриархальщины к социализму», пока он оставался частью официального прошлого. В этом, однако, и состояла суть проблемы. Поскольку скачок считался состоявшимся, Большому путешествию не оставалось ничего другого, как превратиться в «исторический» жанр именно в тот момент, когда научная и партийная ортодоксия требовали изображения социалистического настоящего. Но изображение социалистического настоящего могло привести к гибели литературного туземца: если этнографы определяли свою науку как изучение явлений, «национальных по форме», то от писателей ждали проникновения в «содержание», в «человеческие души», которые наконец освободились от этнической принадлежности. Но освободились ли они? Даже в существующей официальной схеме Большого путешествия некоторые элементы вызывали сомнения. Достижение сознательности означало обрусение по содержанию и — все в большей степени — по форме, по мере того как просвещенные туземцы переселялись в «дома русского типа» и покупали постельные покрывала и велосипеды (тем самым обрекая на гибель и этнографию). Кроме того, достижение сознательности — как и успех миссионера — ассоциировалось с производственными победами и женитьбой. Казалось, что равенство было достигнуто — за исключением того факта, что русский миссионер никогда не женился на местной женщине. Потому ли, что она была недостаточно просвещенной (недостаточно русской) и любовь к ней превратила бы его в «кавказского пленника»? Советской литературе 1960—1970-х предстояло ответить на этот вопрос. А пока надо было догонять современность.

Глава 10.

ВЫМИРАЮЩИЕ ВИДЫ

Они зовут тебя, сородичей глухие голоса —

Зовут назад, в привольные, безбрежные леса.

Фелисия Доротея Хеманс. Дитя лесов[110]

Проблемы плановиков и сомнения ученых

Пока литературные туземцы продолжали жить в прошлом, а малые народы этнографов были поглощены меняющимся бытом, сами коренные северяне наблюдали безудержное промышленное развитие. За годы войны приполярные шахты ГУЛАГа выросли по значению и размерам; дорожная сеть на Колыме увеличилась в десять раз, а Норильск превратился в крупный центр добычи никеля. В 1944 г. норильские заключенные победили заключенных Дальстроя в «социалистическом соревновании» за право считаться лучшим промышленным предприятием НКВД{1331}. В последующие два десятилетия темпы промышленной экспансии продолжали нарастать, и к концу 1960-х традиционные охотничьи угодья и оленьи пастбища Дальнего Севера превратились в важнейший источник советских фосфатов, никеля, золота, олова, слюды, вольфрама и леса. Тем временем Северо-Западная Сибирь стала крупнейшим нефте- и газодобывающим регионом СССР и центром новой общегосударственной стратегии развития{1332}.

В жизни коренных обитателей этих регионов решающие изменения произошли после смерти Сталина в 1953 г., когда система трудовых лагерей перестала быть основой промышленного развития, а Дальстрой — крупнейшее подразделение ГУЛАГа и последняя из северных территорий с особым статусом — превратился в обычную провинцию. Проблема рабочей силы на Севере приобрела исключительную остроту, а будущее местных жителей стало напрямую зависеть от способа ее решения. Впрочем, решение ни у кого не вызывало сомнений: даже если пренебречь опытом Главсевморпути и предположить, что коренные обитатели Севера могут стать добровольными и квалифицированными пролетариями, их численность была совершенно недостаточной для реализации этой цели. Уже в 1956 г. ЦК и Совет Министров призвали советских юношей и девушек ехать на Север и занимать там рабочие места, освободившиеся после выхода из лагерей их родителей{1333}. В интересах массовой миграции были значительно увеличены «северные надбавки» к зарплате и пенсионные льготы, и, поскольку коренные охотники и собиратели по-прежнему не могли прокормить переселенцев, центральным снабженческим организациям велели расширить их (весьма невыгодную) деятельность в регионе. К 1959 г. население семи сохранившихся автономных (в прошлом национальных) округов составляло 349 510 человек, в том числе 70 049 представителей коренных народов. Двадцатью годами позже соотношение было соответственно 997 556 и 81 012 человек. В Ямало-Ненецком округе численность иммигрантов удвоилась, на Чукотке — утроилась, а в Ханты-Мансийском автономном округе возросла в 4,6 раза. Удельный вес коренного населения в относительно слаборазвитом Корякском округе сократился с 27,7 до 22,6%, на Чукотке — с 25,8 до 9,0%, а в богатом нефтью Ханты-Мансийском округе — с 14, 5 до 3,2%{1334}.

Не имея отношения к индустриализации (а значит, и ко всемогущим центральным министерствам) ни в качестве источника рабочей силы, ни в качестве поставщиков продовольствия, поселения и стойбища коренных народов стали экономически «нежизнеспособными» и, следовательно, бесполезными. Министерства, занимавшиеся экономическим развитием Севера, не отвечали перед местной администрацией, а местная администрация, всецело зависевшая от выполнения плана, не отвечала на требования коренного населения, которое обеспечивало ничтожно малую долю региональной продукции. Нужно было что-то делать, и в 1957 г. ЦК партии и Совет Министров выпустили совместное постановление, обязывавшее всех северных инвесторов, больших и малых, вовлекать коренные народы в реализацию крупных промышленных и сельскохозяйственных проектов — по большей части с помощью системы льгот при найме на работу и продвижении по службе, но также через интенсификацию традиционного оленеводческого, охотничьего и рыболовного хозяйства{1335}.

Чтобы контролировать этот процесс, в 1962 г. при Совете Министров РСФСР была создана специальная группа (позже «отдел») экономического и культурного развитая народов Крайнего Севера. Такие же отделы были сформированы в нескольких северных областях и во многих министерствах{1336}. Таким образом, контролеры служили в тех же учреждениях, что и их подконтрольные. Более того, поскольку промышленному росту и развитию хозяйства коренных народов придавалось далеко не одинаковое значение, новые защитники туземных интересов оказались в подчинении у тех, кто, согласно партийному постановлению, «недостаточно учитывают… обычаи и традиции» местного населения{1337}. По словам С.И. Балабанова, возглавлявшего Московский отдел в 1980-е годы, система «была не вполне эффективной» из-за того, что министерства и местные органы власти не думали ни о чем, кроме выполнения плана{1338}. Теоретически отделы развития народов Крайнего Севера на местах подчинялись и областным чиновникам, и центральному отделу, но зарплату они получали от местных исполкомов. Поэтому вряд ли следовало удивляться, что «главы облисполкомов не всегда уважительно относились к работе отдела»{1339}. В то же время Совмин РСФСР не всегда уважительно относился к своему собственному северному отделу, который, по словам его многолетнего главы, состоял по большей части из бюрократов-неудачников, надзиравших за своими более успешными коллегами.

Но даже если бы отдел экономического и культурного развития народов Крайнего Севера состоял из пламенных энтузиастов с огромным бюджетом, основной проблемой по-прежнему было бы отсутствие у них ясной задачи и четких стандартов. Единственным формальным критерием оценки работы отдела (и благосостояния коренных народов) было выполнение планов, принимавшихся областными исполкомами. Иными словами, отдел мог только проверять, выполняют ли северные чиновники свои собственные планы, поскольку ни в каких иных планах «малые народы» не фигурировали. По словам Балабанова, отдел неустанно просил Госплан выделить коренных северян в особую категорию: это оправдало бы существование отдела и помогло бы ему более осмысленно организовать свою деятельность. Но этого не произошло, и судьба народов Заполярья по-прежнему зависела от нужд индустриального развития и потребностей некоренного населения.

В свете этих нужд и потребностей большинство аборигенных групп были помехой и финансовой обузой, тем более что «неэффективность» их труда казалась следствием тупого упрямства. Пока рыбаки всю зиму сидели без дела, а жены оленеводов круглый год сидели без работы (и подвергались эксплуатации), крупные предприятия, содержавшие на свои средства школы и больницы для коренного населения, остро нуждались в рабочей силе. В 1950-е годы большинство местных чиновников, не сдерживаемые эффективными центральными организациями, пришли к единственному решению, которое казалось уместным в данных обстоятельствах: принудительное переселение и «укрупнение». Небольшие кооперативы, созданные на основе традиционных хозяйственных единиц и имевшие репутацию бесперспективных производителей и расточительных иждивенцев, следовало заменить крупными государственными предприятиями, способными приобретать современную технику и подлежащими эффективному надзору со стороны областной администрации. К 1980-м годам большинство туземных колхозов были ликвидированы или преобразованы в совхозы, а многие коренные северяне были переселены в крупные поселки с домами стандартной постройки, где от них ожидали рационального труда в производственных отраслях экономики. В Ханты-Мансийском автономном округе число поселков коренных народов сократилось с 650 до 126; на Чукотке почти все колхозы стали совхозами; в Ногликском районе на Сахалине были ликвидированы все одиннадцать традиционных нивхских поселений; а на Кольском полуострове только одна саамская деревня официально оставалась «национальной» (хотя 86% ее жителей составляло некоренное население){1340}.

«Эффективный и производительный» труд означал, что на новых местах жительства коренные северяне должны были либо отказаться от традиционных занятий, либо изменить их в интересах увеличения выпуска продукции. Так, оленеводы должны были усвоить «производственное кочевание» в противоположность «бытовому кочеванию». Специализированные бригады из пяти-десяти профессиональных оленеводов, в сопровождении одной или двух «чумработниц», должны были посменно работать в тундре, пока их жены трудятся на молочных и звероводческих фермах и прочих новых предприятиях. Тем временем их пожилые родители могли бы разнообразить свой досуг с помощью радио, телевидения и «домов культуры», а дети — приобретать трудовые навыки индустриального общества в школах-интернатах{1341}.

Не всем этим планам суждено было исполниться: по крайней мере, таково было мнение нового поколения советских этнографов, получивших образование в послевоенной атмосфере индивидуального подхода, навсегда впитавших в себя опыт «оттепели», чувствовавших себя в безопасности во все более стабильном мире научного истеблишмента и враждебно относившихся к утопизму, насилию и принудительному равенству времен культурной революции, а также к «бюрократическому» и «неинтеллигентному» своеволию новых «культурных» чиновников. К середине 1960-х эти молодые ученые (обреченные считаться молодыми еще четверть века, пока Горбачев не восстановил течение времени) снискали профессиональную известность и без особого сожаления наблюдали, как сходят со сцены их учителя — в большинстве своем активисты культурной революции, превратившиеся в бюрократов. Получившие образование в эпоху полевых экспедиций и интереса к «национальным особенностям», этнографы 60-х годов отождествляли себя с объектом своих исследований (тем или иным коренным сообществом) и с предметом своей науки (этичностью). Поэтому, даже следуя обязательной риторике «скачка» в социализм и слияния наций, они подвергали сомнению средства достижения этих целей и в конечном счете смысл и моральную оправданность как социализма, так и слияния наций.

Прежде всего выяснилось, что не все считали новые современные поселки центрами производительного труда, непритязательного изобилия и культурного досуга. Дома русского типа часто были слишком холодными, их двери выходили на главную улицу и были открыты всем ветрам, а их прямоугольная форма способствовала образованию больших сугробов. Из-за таяния вечной мерзлоты некоторые новые дома кренились к югу и требовали постоянного ремонта. Такие широко разрекламированные блага цивилизации, как водопровод, канализация и центральное отопление, либо не существовали, либо не работали. Некоторые предприимчивые жильцы пристраивали к своим домам кладовые, коптильни и прочие необходимые для жизни на Севере помещения; другие ставили во дворах юрты, а дома использовали не по прямому назначению. Некоторые «укрупненные» поселения находились далеко от охотничьих или рыболовных угодий, что означало, что мужчин никогда «не было дома», а большинство звероводческих ферм оказались нерентабельными, что означало, что женщины оставались безработными. И то и другое, вместе взятое, означало, что супружеские пары оказались перед выбором: сидеть вместе без работы, работать вдали от дома (в случае жены — бесплатно) или подолгу жить раздельно.

Кочевые оленеводы были в еще худшем положении. Поскольку переход северного оленя к оседлости не представлялся возможным, переход к оседлости тундровых оленеводов ограничивался «производственным кочеванием», т.е. кочеванием мужчин без жен и родителей (дети учились в интернатах и предметом обсуждения не являлись). Одним из предлагавшихся решений было отделить стада от оленеводов, огородив большие территории под «свободные пастбища»; но это слишком дорого стоило, не отличалось эффективностью и в конечном итоге обернулось бы возвращением к охоте. Другой вариант состоял в том, чтобы не переводить кочевников на оседлость, а заставить кочевать поселения, т.е. возить дома русского типа на тракторных прицепах. Это также не представлялось практически осуществимым: издержки были бы слишком велики, а ущерб для хрупкой экологии тундровых пастбищ — невосполним. Решение, к которому склонялось большинство специалистов, заключалось в том, чтобы оленеводы сменяли друг друга в тундре, работая относительно короткими вахтами и проводя как можно больше времени в поселке, в кругу семьи. Учитывая расстояния, которые обычно покрывают стада северных оленей в течение года, казалось очевидным, что осуществление этого плана придется отложить до тех времен, когда у каждого туземного поселения будет свой вертолет.

Тем временем оленеводам приходуюсь жить отдельно от жен или вообще без жен, по мере того как все больше молодых женщин отказывались вступать в долговременные отношения с социально неперспективными кочевниками. Число матерей-одиночек стремительно росло; часто отцами были приезжие контрактники, но в любом случае финансовый риск был невелик, поскольку государство несло полную ответственность за всех туземных детей с самого раннего возраста. Замыкало порочный круг то обстоятельство, что выпускники государственных школ-интернатов были совершенно не подготовлены к образу жизни, который русские учителя плохо знали, а русоцентричная система обучения считала отсталым. Несколько поколений выпускников школ (или исключенных из школ) не могли или не хотели воссоединяться со своими родителями или говорить с ними на родном языке, а современное техническое оборудование, которое должно было заменить традиционные навыки, либо отсутствовало, либо обслуживалось лучше подготовленными иммигрантами{1342}.

Эту картину обычно обрамляли бодрые отчеты об увеличении выпуска продукции, чистой одежде, уютных интерьерах и росте сознательности, а также практические предложения насчет исправления тех или иных «недостатков»; но ее общий смысл был весьма тревожным. Большинство ученых были согласны с тем, что коренные северяне усваивают некую версию «советской культуры», но некоторые из них полагали, что северяне не очень преуспели в рамках этой культуры, а значит, стали советскими, не став равными. Более того, абсолютное превосходство советской культуры больше не воспринималось как аксиома. Некоторые авторы утверждали, что определенные традиции коренных народов представляют собой «накопленный опыт» и потому более эффективны, чем их «схоластические» (т.е. бюрократические) советские суррогаты, и что в любом случае смена культуры представляет собой сложный и болезненный процесс, который может привести к серьезным социальным и психологическим травмам{1343}. И.С. Гурвич даже предположил, что «быстрое размывание верхнеколымских юкагиров едва ли положительное явление», поскольку «при быстрой и коренной ломке быта часто исчезают культурные ценности, выработанные отдельными этническими группами»{1344}. Иными словами, этническое разнообразие следовало сохранить из-за его культурной ценности, а также потому, что в нем заключался raison d'etre этнографии как науки.

Дело зашло слишком далеко. В 1963 г. официальный страж теоретической чистоты журнал «Коммунист» обвинил советскую этнографию в недостаточном внимании к национальной политике партии. Гурвичу было велено не беспокоиться о так называемых культурных ценностях, поскольку процессы, которые он описывает, «имели лишь положительное значение»{1345}. Попрек был не вполне справедливым, если учесть, что статья Гурвича была опубликована до того, как XXII съезд КПСС сформулировал партийную точку зрения по данному вопросу. Так или иначе, этнографы поспешили извиниться{1346} и немедленно приступили к исследованию, говоря словами новой Программы КПСС, «нового этапа в развитии национальных отношений в СССР, характеризующегося дальнейшим сближением наций и достижением их полного единства»{1347}. В последующие два десятилетия северные этнографы во главе с Гурвичем посвятили себя изучению того, как «сближение наций» осуществляется на практике. Этнографический жанр Большого путешествия оставался важным («зайдя в любой дом, можно убедиться, что люди здесь живут в полном достатке: хорошая мебель, во многих домах ковры, радиоприемники, фотоаппараты, радиолы»){1348}, но на первое место вышли «этнические процессы». Основной задачей было изучение «различных видов взаимодействия этносов», при особом внимании к факторам, которые «стимулируют утверждение общих черт в образе жизни наций и народностей»{1349}. По мере развития теории «сближение» (ведущее к окончательному «слиянию») было подразделено на «консолидацию» (например, различных эвенкских групп в единый этнос), «ассимиляцию» (например, других эвенкских групп русскими или якутами) и «интеграцию» или «слияние» в собственном смысле слова (например, эвенков, якутов и русских в единый советский народ){1350}. Все эти «этнические процессы» можно было наблюдать и прогнозировать при помощи изучения речевой практики (особенно двуязычия), смешанных браков, самоидентификации и, в гораздо меньшей степени, таких традиционных элементов литературы Большого путешествия, как изменения в одежде, питании и обстановке жилья{1351}. Общепризнанная точка зрения заключалась в том, что народы Заполярья, как и все советские народы за примечательным исключением русских, быстро консолидируются с тем, чтобы в конечном счете ассимилироваться или слиться. С одной стороны, их национальное существование характеризовалось «преодолением былой обособленности этнографических и локальных групп, стиранием различий в говорах, изживанием родоплеменного деления, формированием современной литературы, профессиональных форм искусства… укреплением национальных форм самосознания»{1352}. С другой стороны, оно демонстрировало постепенное, но необратимое сближение этих народов с другими этническими группами «на основе общности социалистического содержания их культуры»{1353}. Это противоречие напоминает западные дискуссии того времени об отношениях между национализмом и распространением «культурного единообразия» на волне растущего общества потребления — за тем исключением, что в СССР причинно-следственный ряд был перевернут, а противоречие должно было со временем исчезнуть «диалектически» (примерно так же, как государство, которое становилось все сильнее, вплоть до полного «отмирания»).

Но пока этнографы — не без серьезных моральных сомнений — систематизировали «этнические процессы», теоретические принципы, на которых строились их исследования, продолжали расшатываться. Прежде всего никакая степень «консолидации» не считалась достаточной для того, чтобы коренные северяне стали нациями. Были они равны другим или не были, но вплоть до середины 1980-х годов «малые народы» оставались социалистическими «народностями», хотя никто не знал, что это означает, и даже не пытался дать этому термину точное определение. Одно было очевидным: этичность народов Приполярья качественно отличалась от этничности русских или грузин, несмотря на общий экономический базис всего населения СССР. Существовали ли иные способы классификации этичности? И вообще, что такое этничность?

Эти вопросы вышли на первый план после того, как Толстов в 1967 г. ушел на пенсию, а новый директор Института этнографии Ю.В. Бромлей повел своих коллег в Большое путешествие на поиски их неуловимого объекта. На протяжении двух последующих десятилетий советские этнографы, окруженные противоречивыми притязаниями вновь легализованных наук — социологии, психологии и генетики, — бились над концепцией этноса. Это было нелегкой задачей: этнос провозглашался онтологической реальностью, хотя ни один из его традиционных элементов (язык, территория и т.д.) не был ему присущ изначально — за исключением, пожалуй, самоназвания, которое уводило исследователя от онтологической реальности. Освободившись от Лысенко и «советского дарвинизма», Бромлей провозгласил «объективным механизмом этнической интеграции» «эндогамию в широком смысле слова». В конечном счете, писал он, каждый этнос стремится к генетической однородности; любое существенное нарушение принципа эндогамии ведет к разрушению этноса{1354}. Опасные последствия этого тезиса проявились довольно скоро, но лишь один ученый (Л.И. Гумилев) пошел по этому пути до конца и провозгласил этнос биологической категорией. Бромлей отступил и, при поддержке большинства других этнографов, заявил, что этносы частично совпадают с генетическими популяциями, но не являются их прямыми наследниками. Этническое самосознание порождает эндогамию, результатом которой может стать появление новой расы (как пример приводились японцы), но не наоборот{1355}.

Осложняло дело то обстоятельство, что значение этничносга не оставалось неизменным. Даже если сталинская схема «племя—народность—нация» и была ошибочной, представлялось несомненным, что этничность означала разные вещи при «первобытном коммунизме» и при социализме, у современных ульчей и у современных эстонцев. Бромлей много работал над построением комплексных иерархий этнических сообществ — всегда с одним и тем же результатом: чем выше на эволюционной лестнице находилось то или иное этническое сообщество, тем меньше в нем оставалось «этнического». Племена были «проникнуты» этничностью, сообщества феодального периода частично ее лишились (особенно в социальной сфере), а развитые нации сохраняли этнические черты лишь в «духовной сфере» (по мере выравнивания материальной культуры). Этническая реальность вновь ускользнула от исследователей: по крайней мере, в СССР она существовала лишь в сознании людей{1356}.

Кроме того, выяснилось, что этнические черты видоизменяются в зависимости от класса, пола, региона и даже индивидуальных особенностей. К середине 1980-х на территорию, где во времена Толстова безраздельно царила этнография, вторглись этносоциология, этнопсихология, этноистория, этноэкология, этногеография и этнодемография — причем далеко не все эти дисциплины проявляли должное внимание к «этнической» составляющей{1357}. Некоторыми из первопроходцев были «шестидесятники», но главный импульс к развитию новых направлений исходил от молодых ученых, которые не читали ни Марра, ни Сталина, но много занимались английским и тем больше интересовались западными исследованиями, чем больше разочаровывались в советской науке{1358}. Поиски онтологической сущности этичности практически прекратились: то, что осталось в ведении «собственно этнографии», все чаще называли «культурой» или «бытовой культурой»{1359}. К 1990-м большинство молодых этнографов, не успевших превратиться в социологов, психологов или демографов, стали называть себя «культурологами».

Таким образом, наука, основанная в России Львом Штернбергом, завершила полный круг своего развития. Но что это означало применительно к коренным северянам, знакомство с которыми в свое время вдохновило Штернберга? Для самой этнографии существовало как минимум две возможности. Принимая во внимание упадок этнических черт «материальной культуры», можно было согласиться с Бромлеем и Басиловым, что необходимо в первую очередь развивать описательную этнографию: «Совершенно ясно, что целый ряд черт традиционных культур уже в ближайшие годы окончательно уйдет в прошлое, и пока имеется возможность для полевых этнографических исследований, необходимо фиксировать те явления самобытной культуры разных народов, которые еще не стали предметом глубокого исследования»{1360}. С другой стороны, поскольку этичность была лишь одним из многих элементов культурной мозаики, имело смысл обратиться к изучению таких «белых пятен» этнографии, как советский город, семья и дети{1361}. В канун перестройки вторая тенденция преобладала. Коренные народы Севера, как стали называть «малые народы», вновь перестали представлять интерес для советской этнографии.

Потеря этнографии стала находкой для дисциплин, вторгшихся в традиционную сферу ее исследований. Интерес части историков к «культуре повседневности» привел к созданию советской социальной истории — с блестящими результатами для изучения сибирских крестьян{1362}, а в одном случае — также и для изучения коренных сибиряков{1363}. Впервые за всю историю их изучения коренные народы Севера оказались включенными в то же историческое повествование, что и русские. Новое сожительство представляло некоторые трудности, но само по себе новшество было примечательным (хотя и незамеченным).

Позже экология, демография и психология предложат свои пути изучения коренных северян{1364}, но самым влиятельным новичком в этой сфере стала социология, самая заметная общественная наука 1970—1980-х годов. Социология считалась прагматической дисциплиной, которая занимается конкретными социально-экономическими проблемами и предлагает решения, основанные на объективных научных данных. Поскольку «непроизводительные» и живущие за счет государственных субсидий народы Приполярья воспринимались как проблема, социологи — в первую очередь группа новосибирских ученых во главе с В.И. Бойко — занялись поисками решения. Проблемы были знакомы по этнографическим работам 1960-х годов: вытеснение традиционных сфер хозяйства промышленностью и их разрушение из-за загрязнения окружающей среды; старение компетентных охотников и оленеводов и неспособность выпускников интернатов заменить их; невыгодность альтернативных занятий (например, звероводства), рост безработицы, распад семей и растущее значение некоренного технического и управленческого персонала. Согласно некоторым новым данным, рыба в Амуре была практически истреблена, а громкие заявления о полном переходе кочевников к оседлости (на Камчатке, в Читинской и Амурской областях) на деле означали, что оленеводы никогда не видели своих домов и своих жен (около 40% всех оленеводов были формально неженатыми){1365}.

Задача социологов состояла в том, чтобы при помощи анкет выяснить, как реагируют на эти тенденции сами коренные северяне, почему они реагируют именно таким образом и чего следует ожидать в будущем. Главными объектами исследования были восточносибирские сообщества, напрямую затронутые промышленным развитием: эвенки и эвены Северной Якутии, нивхи Северного Сахалина и, в первую очередь, эвенки, нанайцы и ульчи, через традиционные территории расселения которых должна была пройти Байкало-Амурская магистраль (БАМ, брежневский эквивалент Северного морского пути). При желании работники плановых структур могли использовать результаты этих исследований при определении экономической роли изучаемых сообществ и в целях повышения производительности труда коренного населения с минимальными издержками для всех заинтересованных сторон.

Публикация результатов могла вызвать и оптимизм и уныние. Согласно выводам социологов, молодым северянам, получившим школьное образование, не просто недоставало трудовых навыков, которые позволили бы им заменить родителей в тайге и тундре, — они фактически приняли обдуманное и, по всей видимости, необратимое решение не участвовать в большинстве сфер традиционного хозяйства. Половина всех нанайцев, проживавших в небольших поселках (до 50 семейств), выразили желание переехать в более крупные населенные пункты. В группе респондентов в возрасте от 14 до 19 лет 90% всех потенциальных мигрантов ответили, что они предпочли бы город поселку любого размера; 81% оленеводов Магаданской области в возрасте до 20 лет сообщили, что не считают подходящим жильем ни традиционные юрты, ни юрты фабричного производства; а 59% эвенков, проживавших в районе строительства БАМа, сказали, что ни при каких обстоятельствах не пошли бы работать в сферу оленеводства (в качестве причин они называли скуку, чрезмерные физические нагрузки, оторванность от внешнего мира и низкую заработную плату). В самом деле, 86% эвенков ожидали перемен к лучшему в результате строительства БАМа, хотя и признавали, что оно нанесет ущерб оленеводству. 50% из них надеялись найти работу, связанную с БАМом. Из тех, кто работал в сфере оленеводства и охоты, 26% расценивали последствия промышленной экспансии как «в целом отрицательные», а 23% — как «в целом положительные». Половина из них уже предпринимала попытки сменить род занятий. Образование стало важнейшим символом социального статуса для значительного большинства опрошенного населения: хотя молодые люди, продолжавшие учебу после окончания средней школы, сознавали, что, скорее всего, не смогут найти работу, соответствующую уровню их подготовки, 99% эвенков-восьмиклассников и десятиклассников, проживавших в районе строительства БАМа, видели себя в будущем представителями профессий, требующих «высшей и средней» квалификации. Из ста нанайских родителей, проживавших в сельской местности, ни один не хотел видеть своих детей охотниками, а все трое респондентов, которые посоветовали бы своим детям заняться рыболовством, высказали пожелание, чтобы они приобрели соответствующую квалификацию в профессиональных училищах. В большинстве обследованных регионов и дети и родители выразили пожелание, чтобы мальчики стали служащими или квалифицированными рабочими (например, шоферами или механизаторами), а девочки — врачами и учительницами. Коренные северяне, которым удалось реализовать свои профессиональные амбиции, не раскаивались в этом: 80% профессионалов с высшим образованием и 90% квалифицированных рабочих из числа коренного населения Северного Сахалина выражали удовлетворение своей работой. Соответствующий показатель среди рыбаков составлял 3,4%{1366}.

Так, если молодые этнографы 1960-х полагали, что государство не ведает, что творит, и намекали, хотя и в косвенной форме, что единственным решением проблем Севера является сохранение и поддержка здоровых аспектов традиционной жизни, социологи 1970-х утверждали, что коренные северяне усвоили господствующие ценности советского общества и что государство должно оправдать надежды, которые оно преднамеренно вселило в сознание людей. Иными словами, безработица и распад семьи были не следствием невежественного вмешательства чиновников, озабоченных выполнением плана, а временным результатом недостаточного или несбалансированного (не просчитанного научно) технологического развития. Если 90% всех коренных обитателей Северного Сахалина, занятых квалифицированным трудом, удовлетворены своей работой, а приблизительно 22,9% из тех, кто получил профессиональную квалификацию, смогли устроиться лишь рыболовами или чернорабочими (и остаются неудовлетворенными), то создание соответствующих рабочих мест для этой последней группы (путем экономического развития региона и, возможно, принятия специальных квот для национальных кадров) приведет ко всеобщему удовлетворению. Более того, поскольку полная ликвидация традиционного хозяйства была невозможна как по экономическим, так и по психологическим причинам, ключ к решению проблемы состоял в том, чтобы сделать традиционные сферы занятости более привлекательными — через внедрение современной техники, удовлетворение растущих потребительских запросов и введение некоторых традиционных трудовых навыков в школьный курс обучения.

Эти рекомендации были, разумеется, уступкой. В.И. Бойко и его коллеги неизменно указывали, что интеграция народов Приполярья в советское общество должна быть максимально безболезненной и что при этом необходимо учитывать культурные и экономические особенности. Оленеводство, в частности, стояло все на том же распутье: кочевничество представлялось несовместимым с экономическим развитием; оседлость представлялась несовместимой с оленеводством; а любые попытки разорвать замкнутый круг были сопряжены с социальными издержками, на которые Бойко и большинство его коллег не могли согласиться{1367}. Более того, по некоторым признакам, растущую безработицу среди коренных народов нельзя было объяснить одной лишь неспособностью государства создать достаточное количество привлекательных рабочих мест. Некоторые ученые, например, утверждали, что даже образованные представители коренных народов не могут выдержать конкуренции с иммигрантами из-за своего уникального психологического склада, а также из-за привычки полагаться на государственную поддержку в форме различных квот и субсидий{1368}.

Соответственно психолога и «этнопедагога» (возродившие педологию, но избегавшие использовать сам этот термин) присоединились к дискуссии и поставили под сомнение аксиомы, не оспаривавшиеся со времен культурной революции{1369}. Тем не менее большинство социологов продолжали исходить из прежних принципов. До контакта с русскими, считали они, туземные сообщества руководствовались «обычаями и традициями», которые «принуждали человека действовать слепо… ограничивали социальную роль личности и в конечном счете консервировали данную общность»{1370}. Познакомившись с образом жизни, основанным на эмансипации личности и активном преобразовании окружающей среды, большинство северян выбрали свободу от традиционных ограничений. Функцией государства было обеспечить им подлинные возможности для самореализации через крупномасштабное, но тщательно спланированное развитие. Но люда консервативны, и «преодоление этой инерции в пользу быстрейшей реализации мощи творческого сознания, собственно человеческой сущности неизбежно связано с некоторыми издержками»{1371}. Задача ученых состояла в том, чтобы уменьшить эти издержки и помочь государству и коренным народам в реализации их общих стремлений.

Возвращение Дерсу Узала

Литературные версии Большого путешествия были масштабнее научных: в основе их лежала всеобъемлющая метафора мировой эволюции и советской истории, ведущих к механизированному — и все более индивидуализированному — совершенству. Соответственно, по мере того как «последний и решительный бой» уходил все дальше в прошлое, каждое обращение к современности сталкивалось с чрезвычайно трудновыполнимой задачей изображения совершенства. Этнография земного рая застопорилась в 1960-е годы; литературный вариант, который не мог быть статичным, оказался в еще более тяжелом положении.

Зло в любом виде стало временным явлением: его агенты прокрадывались из преисподней (из-за границы) и немедленно по обнаружении изгонялись обратно, в то время как доморощенные отклонения от всеобщей добродетели были либо рецидивами прошлого, либо свойствами личного темперамента. Новая жизнь коренных народов сводилась к вещественным доказательствам их благополучия, среди которых бросались в глаза дома русского типа, школы-интернаты, больницы и клубы; домашняя обстановка с яркими занавесками, пишущими и швейными машинками, круто посоленными блюдами русской кухни на «тщательно отглаженной скатерти»; хорошо образованные и довольные жизнью люди, гордящиеся успехами своего колхоза, русскими стрижками и импортной мебелью{1372}. Если о чем-то и спорили, то «не по-плохому, а по-хорошему: …не знают, что купить на заработки»{1373}. С.М. Бытовой в романе «Поезд пришел на Тумнин» предложил замечательную метафору для литературной трансформации коренных народов. Если в прошлом большинство взрослых орочей вели себя как дети, то теперь символическим центром поселения и «предметом гордости обитателей бывшего стойбища» был дом престарелых: «Старейшие и, значит, самые уважаемые люди родов живут в этом светлом, просторном доме, обеспеченные всем необходимым. Государство кормит их, одевает, лечит их, заботится о том, чтобы ничто не омрачило их старость»{1374}.

На досуге старики учатся читать, работают на добровольных началах, шьют теплые унты для товарища Сталина и подписывают призывы к борьбе за мир во всем мире. Даже шаман, который раньше пугал сельских ребятишек, бросает свои проделки и позволяет внучке сдать его халат и священные «костяные побрякушки» в местный музей{1375}.

Если такова была завязка произведения, то каким же должен быть конец? Куда идти из земного рая? Можно было найти прибежище в фольклоре образца 1930-х{1376}, но нельзя было уклониться от главной обязанности писателя — «правдиво отражать жизнь». Поэтому в 1960—1970-е годы «легендам» и историческим сюжетам о Большом путешествии пришлось уступить место жанру, который можно обозначить как Малое путешествие — повестям и рассказам о самом последнем пережитке или о частном случае неукрощенной стихийности, основанном на конфликте между просто хорошим и хорошим во всех отношениях. Исходный тезис этого жанра иллюстрируется диалогом из повести Семена Курилова «Увидимся в тундре»: «Совсем хорошо юкагиры стали жить», — говорит молодой человек, вернувшийся домой после армии. «“А надо бы еще лучше”, — сказал секретарь райкома»{1377}.

Каждый рассказ описывал последний маленький шаг к сознательности, культуре и обрусению. В отсутствие злодеев, речь шла о духовном путешествии одного героя (и практически никогда — героини), о том, как он очищается от следов отсталости. Бывший шаман бросает своих деревянных идолов под трактор, чтобы помочь русскому шоферу выбраться из кювета; старый патриарх превращается в домохозяйку, чтобы поддержать свою дочь — рекордсменку труда; умирающий охотник пренебрегает древним запретом, чтобы привести своего сына-геолога к богатому месторождению в тундре; старый колхозник ловит рыбу в табуированном месте и возвращается с фантастическим уловом; пожилая супружеская пара обретает счастье после переезда в дом русского типа; молодой мужчина осознает истину, когда русский врач спасает его жену и новорожденного ребенка, которых едва не погубили традиционные ритуалы; а юные влюбленные женятся, хотя оба принадлежат к одному и тому же экзогамному клану. Встречались и истории, которые предполагали полное национальное равенство «по содержанию» и присматривались к последним складочкам на «тщательно отглаженной скатерти» советской жизни без каких-либо упоминаний о туземном происхождении героев. Задача героев состояла в том, чтобы выдержать испытание «в труде и личной жизни» и таким образом очиститься от всех подозрений в ребяческой импульсивности или старческом самодовольстве{1378}.

Переведенное в категорию «исторического романа» Большое путешествие утратило внутреннюю цельность. Если в 1930-е годы большевик с лукавыми морщинками у глаз без особого труда выполнял роль отца туземцев, то его голубоглазому послевоенному преемнику пришлось работать патриархом, когда все вокруг начали сочетать полезное с приятным, а он сам оказался вовлеченным в интимную жизнь своих подопечных. К 1970-м его кровь взыграла, и он начал проявлять признаки внутреннего волнения. Большевик в романе Истомина, например, дуется и мучается, пока его чуть не соблазняет обольстительная дочь кулака{1379}. В последний момент он одумывается («Разной мы с нею веры!.. Я большевик, из трудящего народу! А она богатейка, дочь врага народной власти»), но магическая сила и внутренняя цельность покидают его навсегда. Как бы тверд ни был сам большевик, он ничего не мог поделать с тем эффектом, который производил на туземных женщин. Все чаще решение дерзкой амазонки мобилизовать местное население на поддержку русского объяснялось ее романтическим интересом к герою: «С кем ты пойдешь, с тем и я пойду. С тобой рядом идти хочу»{1380}. Даже безупречно аскетичный и асексуальный Ушаков из романа Рытхэу не мог не заметить того электризующего эффекта, который вызвало его появление перед эскимосами: «“Мои дорогие друзья и товарищи”, — начал Ушаков и оглядел слушателей. Ему показалось, что Нанехак как-то странно встрепенулась, и легкая улыбка скользнула по ее округлому, еще не потерявшему детские черты лицу»{1381}.

Все последующее представляет собой значительное новшество в построении сюжета. Нанехак, будучи замужем за бесцветным, но добродетельным персонажем, становится лучшей ученицей Ушакова, но ее преданность основана на физическом влечении и потому потенциально разрушительна. Модель отношений между русскими и туземцами, много раз воспроизводившаяся в Больших путешествиях, предполагала, что русский должен быть богоподобным, а туземцы должны достичь состояния полного блаженства. В «Острове надежды» эти два условия невозможно было выполнить одновременно: либо он должен был лишиться святости, либо она и ее народ должны были остаться неудовлетворенными.

Решение было предложено христианством, верным союзником советских мифотворцев. Во время охоты на морского зверя Ушаков падает в ледяную воду, но его спасает Нанехак, которая (в присутствии мужа) раздевается и согревает Ушакова своим телом. Вскоре после этого она беременеет и объявляет, что отец ребенка — Ушаков. Читатель, муж и сам Ушаков знают, что это неправда («У нас ведь с тобой ничего не было», — протестует он), но Нанехак это не смущает. Она рожает сына и называет его в честь Ушакова, который председательствует на церемонии «советских крестин». Большевик остается божественным, а амазонка полностью удовлетворена. Первый плод русско-эскимосского союза происходит от непорочного зачатия.

Подобные развязки были малоубедительны в то время, когда большинство ученых и беллетристов начали сомневаться в непогрешимости большевика-наставника. Превратился ли он в бюрократа или наломал «слишком много дров», так или иначе, его охватили сомнения и раздумья{1382}. По крайней мере в двух романах о Большом путешествии русский герой влюбляется и поддается соблазну{1383}. Но, перед тем как это произойдет, девушка должна перестать быть верной ученицей и пустым сосудом: если он должен пасть, она должна стать воистину непреодолимым искушением; если он должен сойти с отцовского пьедестала, она должна перестать быть ребенком и приобрести самостоятельную ценность и тайну. Решительно опрокинув соцреалистическую туземную иерархию, но во всем прочем оставив структуру Большого путешествия нетронутой, Н.Л. Кузаков и Ж. Трошев делают ее шаманкой. Вместо того чтобы восставать против гнета древних традиций своего племени, она становится их жрицей и хранительницей, «хозяйкой тайги». И какой хозяйкой — ослепительно прекрасной, грациозной, гордой! «В черных глазах — молнии, на груди вздрагивают косы, позванивая монетами, жесты энергичные, повелительные»{1384}.

Ее сходство с цыганкой или черкешенкой не вызывает сомнений, но ни Кузаков, ни Трошев не порывают с Большим путешествием ради улучшенной версии «Кавказского пленника». Русский путь (прогресс) очевидно лучше, и большевик, зачарованный великолепием ее «искусства», не думает об отступничестве. Она, а не он — трагическая фигура, «рыцарь печального образа»{1385}. Он лишается чистоты, но сохраняет веру; она должна отречься от самой себя, чтобы найти любовь. В финале она делает правильный выбор и — в романе Кузакова «Любовь шаманки» — сдает изображение основателя рода и свои собственные одеяния в музей. По очевидным причинам читателю не показывают картин последующего супружеского счастья: он любит ее таинственную поэтичность, но соглашается жениться при условии, что она от нее откажется. Гордая хозяйка тайги не выдерживает соседства с телевизором и швейной машинкой.

Важный подвид литературы Большого путешествия — история обучения молодого северянина в большом городе — также претерпел существенные изменения. В 1930-е годы паломничество туземца завершалось обретением социальной справедливости (а также высоких технологий и человеческого тепла); в первые послевоенные годы его поражали необыкновенные качества простых русских людей; к 1970-м он писал мемуары и говорил почти исключительно о «культуре». Живя в Москве и Ленинграде и оглядываясь на пройденный путь, северные писатели с высшим образованием рассказывали о своем физическом и духовном освобождении. Начало их пути было мрачным и мучительным, каким и должно было быть начало всех Больших путешествий: «Неужели в этом тесном и темном жилище с земляным полом, с нарами от стенки до стенки, с дымоходом под нарами, в грязных лохмотьях детишек шамана, не видя света зимой, а летом всегда под палящим солнцем — неужели мы так жили в начале века и тысячу лет?»{1386}

Но теперь проводником в новый мир света и свободы был не Ленин, а Пушкин. Или Лермонтов. Или Толстой. «Русская книга. Она уводила меня далеко-далеко от привычного завывания вьюги за окном, от морозного звона высоких сибирских звезд»{1387}. Юный герой Рытхэу сознательно равняется на «Детство» Горького, когда жадно проглатывает книгу за книгой в своем темном потаенном углу: сами книги «были маленькими лучами, освещавшими скрытый от Ринтына мир»{1388}. Традиционная оппозиция света — тьмы приобрела новый, более «изначальный» смысл противостояния «природы» и «культуры»: «Природа — это шерсть медвежьей шкуры и мои страхи. Метели. Мир прекрасного — это школа, книги, русская речь. Природа меня закабаляла; культура — освобождала. Я хотел снять с себя природное и перейти весь в мир культуры»{1389}.

Большевик больше не подходил на роль проводника. Только настоящий русский интеллигент, жрец культа Пушкина и Гоголя, мог посвятить неофита в таинства духовной свободы. Герои произведений Рытхэу и Киле — сироты, для которых самое ценное в приемном отце — культура и начитанность. Петр Киле в своих замечательно ярких воспоминаниях рисует булгаковские картины жизни самоуверенной и приверженной традициям аристократии духа и тела: «На некоторых дверях, по старинному обычаю, висят медные дощечки: “Профессор такой-то”. И мне это нравится»{1390}. В кульминационной сцене герой Киле сдает вступительный экзамен университетскому профессору истории, благожелательному старому интеллигенту, и вдруг осознает, что их отношения учителя и ученика простираются далеко за пределы аудитории: «И так всегда было, когда я встречал на жизненном пути настоящих русских интеллигентов. Я это рано осознал, и моя мечта о великой жизни была часто связана с усыновлением меня вот таким старичком с его старушкой, и они жили непременно в Ленинграде»{1391}, т.е. не в колыбели ленинской революции или столице петровской империи, а в городе, где бродят тени Пушкина и Достоевского. Равенство, приобретенное причастностью к интеллигенции, цементируется дружбой с русским. «И было странно, как за 10 000 километров — я в таежной глуши, он в Ленинграде — думали в сущности об одном и том же, открывали одних и тех же писателей. И мне было приятно сознавать, что мы на равных, что он мне симпатичен, и я ему нравлюсь»{1392}.

В конце пути паломник обычно находил русскую жену и становился русским писателем или учителем{1393}. Его ребенок («подарок от России»){1394} рос в мире культуры (в России), а плоды его творчества предназначались для его новых и подлинных соплеменников — русских интеллигентов.

Писать на родном языке не имело смысла, потому что из восьми тысяч нанайцев на свете, если кто и читает стихи, читает на русском языке. Переводить Пушкина на нанайский язык нет нужды. Пушкина я люблю в стихии русской речи и отказаться от этого не могу. Да и писать стихи на ином языке мне кажется странным. И кто знает, насколько русский язык стал мне родным?{1395}

К 1972 г., когда вышла книга П. Киле, дихотомия природы и культуры стала чрезвычайно популярной. Но многие не соглашались с Киле относительно ее значения. Со времен XX съезда парши писатели отправляли своих молодых героев прочь от больших городов, на поиски подлинного самопознания. Король, как объявили народу его наследники, был не вполне одетым, и, по мнению некоторых представителей обманутого поколения, то же можно было сказать и о самих наследниках. Возвращение к семейным ценностям после «великого перелома» и распространение бюрократической чувствительности после войны смягчили советский революционный урбанизм; теперь появилось новое поколение авторов, отвергавших «культуру» Москвы и Ленинграда в пользу «природы» далеких окраин. Мекка молодых северян все чаще казалась им миром пошлости и фальши. «Оттепель» заставила усомниться в прошлом и тем самым затемнила будущее, а в настоящем по-прежнему царили плодовитые и время от времени неверные супруги, кушавшие борщ в уютной отдельной квартире. Где же, спрашивал пресытившийся и разочарованный юный герой, осталось место для подлинных чувств, твердых убеждений, истинной любви и вечной дружбы? Чем дальше от «хороших головных платков», тем лучше — гласил ответ, и десятки литературных персонажей отправились на охоту, в походы или геологические экспедиции{1396}.

Крайний Север снова стал царством опасной и суровой природы, местом, где «достойных людей» можно отличить от «пижонов»{1397}. «Тундра не любит слабых», — провозглашалось в типичной книге на эту тему{1398}. Но если снежная пустыня сталинской эпохи была врагом, которого нужно было раз и навсегда разбить и укротить, то Север 1960-х был суровым наставником, хранилищем истинных ценностей, забытых изнеженными, женоподобными горожанами. «Тундра помогает человеку понять самого себя, найти свое место в жизни», и сделать это она может потому, что «суровая жизнь отучает от бессмысленной суеты»{1399}. Старый Север был по преимуществу необитаемым — в мире полярных экспедиций и технологического прогресса не было места для аборигенов-собирателей; новый Север, как выяснилось, был населен народами, которые на протяжении многих поколений пользовались преимуществами суровой и осмысленной жизни. Точно так же, как беглецы в другие места открывали для себя красоту и чистоту дальних русских деревень, полярные путешественники обнаружили, что неиспорченная природа порождает неиспорченных, естественных людей: «Север не балует людей. Он требует от них полной отдачи душевных и физических сил. Видимо, именно северная суровая природа выковала маленькие народы особого свойства. Их характеры и обычаи так же просты, лаконичны и красивы, как и она сама»{1400}.

Впервые с 1920-х годов коренные народы Севера вернулись в русскую литературу в качестве безыскусных, искренних и благородных детей природы, всегда готовых помочь советом сбившимся с пути представителям «культуры». Пожив среди них, беспристрастный горожанин переставал ожидать «вежливо-безразличных улыбок, скрывающих неприязнь к собеседнику» и понимал, что «здесь, в тундре, не было деления на твое-мое, беда и радость делились на всех поровну»{1401}. Даже профессиональные этнографы, которые в публикациях Института этнографии писали о сближении наций и повышении уровня жизни, заключали слово «цивилизация» в кавычки, когда обращались к широкой аудитории. В 1960-е и 1970-е годы многие молодые авторы и их молодые читатели были согласны, что пришло время предпринять Большое путешествие в обратном направлении. «Несмотря на то, что в их поселках горит электрический свет и “играет” радио, жизнь эвенков и сейчас полна приключений и опасностей, радостей и огорчений людей, стоящих не вне природы, а среди ее»{1402}.

Что представляли собой эти люди природы при ближайшем рассмотрении? Соцреалистическая традиция определяла «стихийность» как недостаток «сознательности» (а позже — как недостаток культуры), как темное царство, из которого необходимо вырваться. Чтобы перевернуть уравнение, следовало обратиться к иной традиции. Привлекательной альтернативой были амазонки раннего русского романтизма и краснокожие Джеймса Фенимора Купера. Те и другие были хорошо знакомыми спутниками советского отрочества, и уже в 1951 г. молодой чукча-партсекретарь мог повысить свой статус, подражая могиканину: «Орлиный нос, плотно сомкнутые губы придавали его лицу суровое выражение. Горделивой осанкой, достоинством, заметным в каждом его жесте, взгляде, он был похож на индейского вождя»{1403}. Обе модели были достаточно перспективными, но ни та ни другая не подходили в полной мере для советской литературы 1960-х из-за неизбежного трагического финала: благородство индейцев было следствием их обреченности, а юная черкешенка должна была умереть или исчезнуть, чтобы остаться привлекательной. Это вступало в противоречие с оптимизмом нового советского романтизма, предполагавшим, что беглец из мира культуры будет принят миром природы. Нужен был образ благородного дикаря, который бы мог снова и снова просвещать горожанина, не утрачивая при этом своего благородства. Нужен был Дерсу Узала.

И в самом деле, смерть Дерсу была совершенно случайной. Арсеньевское повествование не предполагало прямой конфронтации между мудрым стариком и развращенным миром фальшивой цивилизации. Все, что нужно было Дерсу Узала, чтобы оставаться самим собой, это родное окружение и верный ученик, готовый сбросить шоры цивилизации и научиться искусству жить естественно. Арсеньев мог убить своего героя после самой первой экспедиции или не убивать его вообще: функция Дерсу состояла в том, чтобы служить проводником — в физическом и духовном смыслах.

И вот, когда в тайгу прибыло новое поколение российских романтиков, старого следопыта воскресили, чтобы он вновь мог заняться своим делом. Самым популярным из перевоплощений Дерсу стал Улукиткан из романов ГА Федосеева, мудрый эвенкийский охотник и верный друг сибирских геодезистов. За прошедшие годы он состарился и смягчился характером: Улукиткану около восьмидесяти, он «маленький, сухонький», «какой-то покорный», «почти прозрачный». Его одежда старая и поношенная; его унты старые и залатанные, его ружье старое и громоздкое. «В его руках уже нет нужной сноровки, старая спина плохо гнется, ноги то и дело проваливаются, и тогда он, как беспомощный ребенок, поднимается только с моей помощью»{1404}. Тем замечательнее, что он сумел сохранить свою мудрость, свою стойкость, свое «невозмутимое спокойствие», свою способность «постигать природу вещей», свое полное непонимание, «что такое ложь, лицемерие и слабость»{1405}. В ключевом эпизоде Улукиткан теряет зрение, но, даже ослепнув, он видит больше, чем его русский друг и начальник. Всегда оставаясь проводником, он может вывести повествователя из опасного места, потому что его сила и знание иного рода: он составляет одно целое с природой. Более того, он один на один с природой. Согласно Федосееву, «закон тайги» (джунглей) требует, чтобы человек постиг его в одиночку — на свой страх и риск{1406}. Горожане бежали от обезумевших толп, ложной близости и принудительного коллективизма. Неудивительно (хотя и неправильно с точки зрения специалистов по первобытному коммунизму), что их естественный человек оказался байроническим одиночкой и убежденным индивидуалистом. Когда повествователь просит Улукиткана спеть вместе с ним, старый эвенк отказывается: «Два человека, даже если живут в одном чуме, едят из одного котла, ходят по одной тропе, думают все равно разно; как можно вместе петь?! …Нет, ты пой свой песня, я — свой»{1407}.

Впрочем, это не означало, что свет и тьма полностью поменялись местами и что Большое путешествие должно дать обратный ход. Когда Федосеев, сам геодезист и геологоразведчик, перешел от травелогов к беллетристике, он заставил молодого Улукиткана страдать под гнетом царского режима и пожертвовать собственной семьей, чтобы привести великана-большевика к богатому горному месторождению{1408}. Как согласовать одно с другим? Что советская власть могла дать мудрым коренным северянам? Как выяснилось, одной из функций русского ученика было заставить проводника быть более последовательным в его философии. Если для того, чтобы быть естественным, необходимо понимать природу и если «понимать — это значит уметь бороться с нею», то большинство традиционных верований затемняют великую правду закона тайги{1409}. «Я хорошо знаю, — говорит федосеевский повествователь, — что все это в Улукиткане [вера в духов] лишь отголосок прошлого — обычаев предков, верит же он только в свои силы, в свои знания природы»{1410}. И вот, в типичной манере Малого путешествия, русские ученики побуждают своих сбившихся с дорога наставников не придавать значения табу, ходить в «запретные» места и осознать раз и навсегда, что боги нужны слабым, а истинное знание дает уверенность в своих силах. Один из литературных двойников Улукиткана, глухонемой старый охотник, более красноречивый, чем большинство смертных, убивает злого духа (на самом деле — медведя-людоеда), чтобы спасти своего русского друга. «Старик понял, что человек сильнее Харга [духа]. И всё, что он так бережно хранил от предков, вдруг рухнуло»{1411}.

«Всё» было, безусловно, преувеличением, но большинство авторов были согласны с тем, что некоторые элементы традиции были следствием отсталости и потому должны уйти в прошлое. «Ты сейчас не станешь добывать огонь, как твой дед, у тебя есть спички. Ты давно не охотишься с самострелом. А радио в чуме?! Такое твоей бабушке и не снилось!»{1412} Другой повествователь, предающийся ностальгии по живописному поселку своего детства, прерывает сам себя вопросом: «А желал бы ты, чтобы твои дети росли в этом богом забытом медвежьем углу, не зная, что такое телевизор, театр, Дворец пионеров? Конечно нет. Да и сам-то я недаром изменил тайге»{1413}. Его проводник, старая эвенкийка, разделяет его чувства и высмеивает писателя-романтика, оплакивающего исчезновение земного рая: «Пусть приедет, поживет один в тайге, потом нам всем про рай скажет»{1414}.

Таким образом, Советское государство должно было уничтожить отсталость, грязь и изоляцию, оберегая в то же время древнюю мудрость, чистоту и «невозмутимое спокойствие». Подлинной задачей Большого путешествия было найти идеальное сочетание природы и культуры, обеспечить гармоническое слияние города и деревни. В этом смысле Советское государство должно было стать истинным наследником лучших традиций аборигенного населения, их проводником в современный мир. В символическом акте признания этого факта старый Чеглок из повести Владимира Корнакова, «последний из рода чеглоков-соколов», передает геологам, которым он служил многие годы, свой «амулет». Они усвоили подлинную мудрость; они поняли, что люди не должны разрушать дом, в котором живут{1415}. Тем временем Аянка у Р.К. Агишева становится профессиональным лесничим и напоминает своим друзьям-геологам, что они должны «беречь зеленый дом»{1416}. Традиции коренных народов и государственный интерес сливаются воедино.

Это слияние требовало дальнейших переделок фабулы. Николай Шундик, который первым обрядил партсекретарей в индейские шкуры, не отступил от общей канвы Большого путешествия, но в роли туземца-новообращенного у него выступает «белый» (положительный) шаман, мудрый старик с индейским профилем, который понимает язык всех живых созданий{1417}. Необычная смесь Дерсу с юной комсомолкой, он с энтузиазмом приветствует появление школ-интернатов, больниц и колхозов и в то же время вводит своих зачарованных учителей в антропоморфный мир своих предков. Большевикам нужен белый шаман, потому что они понимают, что социальная справедливость — лишь один из элементов мировой гармонии. В СССР, как и на Западе, новые романтики открыли для себя тему защиты окружающей среда, и их благородным дикарям пришлось последовать их примеру.

Много ли их, таких вот людей, осталось на планете, которые понимают душу зверя, как собственную, понимают его язык и повадки, а главное, понимают, как необходима для человека естественная связь с его меньшими братьями, и не только с ними, а с каждым листочком, с каждой травинкой, со всем, что входит в великое понятие — жизнь?{1418}

Даже Юрий Рытхэу, мастер Большого путешествия par excellence, присоединился к авангарду, поставив «цивилизованный мир» в кавычки и заявив, что народы Заполярья создали уникальную цивилизацию, «открыли» свою окружающую среду задолго до европейцев и в целом обладали «правдивыми сведениями о природе и человеке, которые позволяли этим людям не только существовать в экстремальных природных условиях, но и создать удивительную материальную культуру, моральный кодекс, народную медицину»{1419}. (Большую часть этой культуры, как выяснилось, хранили шаманы — не «пугала», в создании образов которых были «виноваты» Рытхэу и многие другие, но «наиболее знающие, умудренные опытом» люди в племени{1420}.) Но эта хрупкая цивилизация погибла бы под натиском хищников-белых, если бы не было на свете особой породы белых людей — «истинных рыцарей идеи общественной трансформации», которые поняли невысказанные чаяния коренных народов.

Новая идеология полностью отвечала самым сокровенным мечтам жителей северо-восточной окраины Азии… Идеи социального равенства, основанного на справедливом отношении к труду как к основополагающему мерилу всего сущего и человечного, — это было то, что лежало в основе несформулированной, но веками осознаваемой философии чукотско-эскимосского трудового сообщества{1421}.

Таким образом, возвращенную к жизни оппозицию туземцев (природы) и русских (культуры) удалось преодолеть за счет открытия, что у коренных народов была своя собственная высокоразвитая (коммунистическая) культура, а русские проявляли заботу об окружающей среде. Более того, растущее осознание особой ценности и чистоты русского деревенского настоящего и далекого прошлого помогло распространить идею этого уникального симбиоза на досоветский период. С одним исключением: в условиях растущей популярности романтического народолюбия и ретроспективного экологизма в роли объединяющей силы выступало не Российское государство, а союз родственных по духу и чтящих традиции крестьян, охотников и собирателей. Александр Шелудяков, например, населил Северо-Западную Сибирь наследниками новгородцев-язычников, которые бежали от христианства и «поклонялись… красоте и духу природы» точно так же, как и их туземные братья и сестры{1422}. При помощи сходных обычаев и обрядов те и другие чествовали «сказочное царство птиц, зверей, удивительное море цветов на заливных лугах… загадочное небо и чудо из чудес Вселенной — бессмертное солнце»{1423}. Более того, выяснилось, что «охрана природы и древних могил на Руси была узаконена в девятом веке, и уже тогда русские князья, общины, задруги регламентировали вырубку лесов, некоторые редкие звери были взяты под охрану»{1424}. Но не были они и бездумными консерваторами. На протяжении столетий коренные северяне и «перунцы» добывали нефть для использования в своем хозяйстве. Неудивительно поэтому, что они приняли новую нефтегазовую промышленность с распростертыми объятиями: трубопроводы, протянувшиеся через их леса, были знаком уважения к их древним традициям{1425}. В финале романа мудрая эвенкийская старуха и секретарь райкома (внук героя Гражданской войны) соглашаются друг с другом в том, что необходимы как преемственность, так и нефтедобыча. У традиционных литературных представителей природы и культуры не осталось предмета для раздоров{1426}.

Поддерживать подобное равновесие было нелегко. Время от времени даже самые благорастворенные из сыновей Дерсу жаловались, что юные выпускники школ «след волка путают со следом собаки», не могут отыскать путь в тайге и не умеют говорить на языке своих родителей{1427}. Не может ли оказаться, что телевизоры и трубопроводы так никогда и не удастся примирить с природой? И если природу и культуру коренных народов считать синонимами, то не может ли оказаться, что все эти новшества враждебны жизненному укладу коренных народов? В эпоху, когда русские авторы были заняты поисками незамутненных деревенских истоков небюрократической русской традиции, обращение к этой теме в северной литературе было делом времени.

Много времени не понадобилось. К концу 1960-х Владимир Санги, нивхский фольклорист и беллетрист, отверг представление о России как о социальном рае и о русском народе как защитнике, проводнике в мировую культуру и собрате в деле охраны традиционных ценностей. Герои Санги — мудрые старые сородичи, которые олицетворяют традицию и преемственность, но отказываются служить проводниками у любопытных европейцев. Их традиции принадлежат их собственному народу и должны оставаться таковыми. Нивхские старики — единственные наставники, а их внуки, получившие русское образование, — единственные ученики. Юный ученик может иметь диплом о высшем образовании или престижную работу; он может сдавать сколько угодно экзаменов школьным учителям, партийным секретарям или университетским профессорам, но его единственный настоящий экзамен, единственный подлинный ритуал инициации — традиционное испытание тайгой. В ходе испытания (обычно это охота) старший демонстрирует свою мудрость и нужность, а юноша доказывает, что он «не мальчик, но муж» — настоящий нивх{1428}. В повести «Ложный гон» Санги ставит точки над i, вводя в повествование третьего персонажа — «безродного» ударника в расцвете сил, человека неопределенного происхождения, но безупречной колхозно-газетной репутации. По ходу сюжета, пока старый охотник демонстрирует свое благородство, а юный ученик доказывает свою мужественность, ударник раскрывается как самозванец и безжалостный хищник. Более того, выясняется, что он — бывший председатель колхоза, который насильно перевел своих сородичей на оседлость, довел их до разорения и организовал арест и расстрел по крайней мере одного человека. Впервые схема Большого путешествия подверглась столь прямой и бескомпромиссной атаке. Герои и злодеи поменялись местами.

Разобравшись с господствующей парадигмой, Санги обратился к теме дореволюционного сотрудничества между русскими и северянами. В «Женитьбе Кевонгов» первые русские, которых видят нивхи, это беглые каторжники: косматые чудовища, которые насилуют, грабят и убивают, как это прежде делали лишь американцы и японцы{1429}. Эта встреча оказывается пророческой: последующее повествование описывает медленный распад нивхского рода после прибытия русских и якутских торговцев. Дело, начатое насильниками и убийцами, довершили деньги, спирт и эксплуатация. Вместо света и охраны окружающей среды русская культура несла лишь смерть и разложение. В изображении Санги Большое путешествие было дорогой скорби.

Итак, когда в 1960-е и 1970-е новое поколение северных поэтов, учителей и библиотекарей прибыло в центральные и областные столицы, они застали «мир будущего» в состоянии смущения и цинизма. Как все новые элиты, вырвавшиеся из «мира прошлого», они должны были определить свою позицию по отношению к своим новым собратьям (в данном случае — к русской интеллигенции) и старым собратьям («народу») — задача тем более неотложная, что от официального союза интеллигенции и народа мало что осталось. Некоторые предпочли остаться «западниками», т.е. считали, что национальная элита должна быть равной элите господствующей и что «народ» должен постепенно, с помощью образования, присоединиться к клубу избранных; но все больше интеллигентов из числа коренных народов пыталось сформировать особую, «пансеверную» идентичность, строившуюся на противопоставлении России. Сложность позиции «западников» состояла в том, что северянин должен был стать русским, оставаясь представителем своего народа, ибо такое представительство было, согласно советским и традиционным российским воззрениям, священной миссией любой национальной интеллигенции. В самом деле, чтобы считаться национальным автором, надо было получить российское образование. Более того, равенство — в том смысле, в каком советский нерусский гражданин мог быть равным, — никак не наступало. В «застойные» 1970-е годы, когда большинство официальных ценностей подвергалось карнавальному развенчанию, чукчи стали главными героями анекдотов, в которых пародировались советские заявления о грандиозных достижениях ранее отсталых народов (включая советский). Таким образом, коренные северяне пригодились фольклорным мифотворцам по тем же самым причинам, по которым они были нужны создателям социалистического реализма: будучи крайним случаем, они обеспечивали максимальную назидательность в героическом жанре и наиболее разительное неправдоподобие — в комическом. Тем временем профессиональные ученые отказывались признавать коренные народы Севера нациями, иногда пряча свой отказ за не поддающимся точному определению понятием «народность». Мог ли представитель народности быть равным представителю (великой) нации, особенно если этот последний выражал свое неприятие советского эгалитаризма, смеясь над чукчей из анекдотов?

Можно было попробовать избавиться от непрестижной ассоциации, отказавшись представлять кого бы то ни было и настаивая на полной культурной ассимиляции или на абсолютном индивидуализме. Но эта позиция редко выдерживала моральную цензуру, поскольку выглядела как предательство родителей (а значит, — для некоторых — самого себя) и создавала серьезные практические неудобства, поскольку русскость все чаще отождествлялась с принадлежностью к «белой» расе. Таким образом, — как в случае немецких романтиков, русских народников и поэтов негритюда, среди прочих, — решение заключалось в национальном самоутверждении, в переосмыслении отсталости как чистоты, а прогресса как развращения. А это означало, что интеллигент должен был не просвещать «народ», а сам у него учиться, приобщаясь к его древней мудрости.

В соответствии с этим переводы и толкование северного фольклора (этого «наполненного, живительного и неиссякаемого» источника «поэтичной образности, национального характера и духа»){1430} стали важным видом научной и политической деятельности, а «моя земля» и «мой народ» стали главными лирическими темами молодых авторов, воспевавших свои корни и свою принадлежность к простому и величественному миру своих предков.

Мой отец — нанайский клен,

Подарил мне верность он.

Мать — нанайская береза,

От нее глаза и косы.

Величав, могуч и мудр,

Дед, любимый мой Амур,

Подарил мне, словно перстни,

Все свои легенды, песни.

Ну а бабушка тайга,

Хоть сурова и строга,

Научила быть проворной,

Смелой, твердой и упорной.

Разве я забыть смогу

Приамурскую тайгу?

Разве в жизни разлюблю я

Ширь амурскую родную?

Здесь мои в краю лесном

Птицы все и звери,

Здесь любой откроет дом

Предо мною двери.

Славлю я Амура мощь,

Новь родного края.

Я — земли нанайской дочь,

Дом мой — дом наная{1431}.

Торжество «корней» означало, что необходимо возрождать родной язык, соблюдать древние обычаи и уважать стариков, которые их сохранили{1432}. Оно означало также, что, кто бы ни был ответственным за их разрушение, это враг, и его необходимо разоблачать как врага. В рассказе «Звезда утренней зари» хантыйский писатель Еремей Айпин использует язык и образный ряд антикрепостнической литературы XIX в. для описания роковой встречи доверчивого туземного охотника с парой безжалостных, безродных наемных рабочих с нефтяных месторождений. Рассказ завершается извинениями высокопоставленного чиновника, но горечь остается: любимого оленя охотника, убитого ради его рогов, не воскресить, а чувство собственного достоинства, утраченное в пьяном угаре, не восстановить{1433}.

Фольклорный романтизм, как и западничество, страдал от серьезных внутренних противоречий. Большинство признаний в любви к народу были написаны на русском языке, и почти все они предназначались для русского читателя. Сама по себе писательская деятельность не была традиционным занятием и должна была основываться на образах, сюжетах и тропах, почерпнутых из русской литературы. Авторы, сколь свежи ни были бы их голоса, жили в том же мире литературных ассоциаций, что и их читатели. Смогут ли — и захотят ли — эти люди утратить свою русскость? И как быть с тем обстоятельством, что протест против современного общества является частью современной культуры? Была ли северная интеллигенция обречена страдать от той же самой ностальгии по невозвратному и от той же безответной любви к «народу», что и их русские коллеги? Как заявить свои права на «нанайский дом»?

Интересную попытку эстетического воплощения этих сомнений можно найти в повести Анны Неркаги «Анико из рода Ного» (написанной по-русски){1434}. Молодая ненка, которая живет в большом городе и учится на геолога, получает письмо от отца Себеруя, в котором он пишет, что ее мать и младшую сестренку загрыз волк и что она нужна дома. Полная чувства вины и сомнений, молодая женщина решает ненадолго съездить к отцу и после нескольких перелетов оказывается в родной тундре.

Анико спрыгнула с нарты. Повернувшись к чумам, увидена маленького человечка. Он шел к ней спотыкающейся, суетливой походкой.

«Отец!» — мелькнуло в голове, и сразу же пришли страх и недоумение. Вот этот совсем незнакомый невзрачный старичок и есть ее отец? Его надо обнять, собрать крупицы чувства, некогда жившего в ней, полюбить, считать самым родным человеком? Она растерялась, зачем-то схватила с нарты портфель, выставила его перед собой, словно хотела защитить себя или оттолкнуть того, кто спешил к ней. Когда отец подошел вплотную, она невольно сделала шаг назад: от старика тяжело пахнуло дымом, табаком, грязным телом. Себеруй не замечал ничего. Он два раза провел ладонью по своей грязной малице, будто вытирал ее, и протянул перед собой руку.

Но Анико не ответила на приветствие. Она со страхом смотрела на черную малицу отца, на его спутанные, сальные волосы, морщинистое лицо, грязные руки и чувствовала, как к горлу подступает тошнота{1435}.

Вскоре после первого испытания, частью которого были вкус сырого мяса и запах «псины, прелой кожи, сырости», молодая женщина узнает, чего от нее ждут. Ее отцу нужна помощь и утешение в старости; ее роду нужен наследник; а ее народу нужны ее образование и опыт. Это серьезная ответственность, и Анико понимает, что не сможет отмахнуться от нее, хотя и чувствует себя жертвой. И все же, как быть с ее собственной жизнью, учебой, мечтами?

Как бросить все: институт, театр, кино, танцы, споры с товарищами об искусстве, об интересном и ярком будущем? Как забыть шумные, горячие улицы города, любимые места, где не раз так хорошо думалось и мечталось, и добровольно отдать себя мерзлой тишине, затеряться в белом просторе снегов, надеть ягушку, жить при керосиновой лампе и… состариться?!{1436}

Мало-помалу она осознает, что ей предстоит не просто выбор между долгом и свободой, между мученичеством и самореализацией. Она начинает понимать, что есть своя правда в той жизни, которую ее сородичи унаследовали от своих предков: «Сейчас Анико поразило… общее выражение значительности и достоинства на лицах ненцев и их каменных богов. Должно быть, сидящие перед ней люди знают что-то важное и основное в жизни, чего не знает она, иначе не вели бы себя так спокойно и уверенно»{1437}.

Наконец, полная сомнений, но уже не чувствуя растерянности, она принимает из рук отца наследственных идолов своего рода: «Анико… взяла Идола и несколько минут стояла неподвижно, понимая, что приняла сейчас душу отца, матери, деда и всех, кто жил на земле до нее. Не Идола отец передал ей, а право, святой долг жить на родной земле и быть человеком»{1438}.

Значит ли это, что она должна остаться в тундре? И если так — должна ли она раствориться в традиции, узнать «что-то важное и основное в жизни» — и отбросить четырнадцать лет учебы и новых открытий? Или она должна использовать свое образование, чтобы «помочь ненцам сделать жизнь в тундре такой же благоустроенной и насыщенной, как на Большой земле» — например, не позволяя им тратить все деньги на спирт?{1439} А если так, то как быть с тайной древнего Идола? И значит ли это, что ее детям придется столкнуться с такой же дилеммой?

Анико еще не обдумала всего этого как следует. В конце повести она уезжает в город, не зная, вернется ли обратно[111].

Перестройка и малочисленные народы Севера

С началом перестройки и крахом цензуры в 1986—1988 гг. дискуссия о положении коренных народов стала интенсивнее и разнообразнее. Интеллигенты-северяне могли свободно говорить об атаке государства на образ жизни, который составлял смысл их существования. Этнографы-шестидесятники могли сказать «мы вас предупреждали» и указать на социально-экономические проблемы, явившиеся следствием перехода к оседлости и принудительного переселения, против которых они в свое время тихо возражали. Впервые за свою научную карьеру они могли открыто отождествлять себя с благополучием «своих народов» в противовес интересам государства и в поддержку коренной интеллигенции. Молодые демографы, экологи и психологи могли свободно применять свои новые методы в самых отдаленных уголках Крайнего Севера и использовать полученные результаты для доказательства моральной и политической несостоятельности режима. Наконец, средства массовой информации жаждали рассказать об этих результатах и посылать репортеров на поиски новых разоблачений[112].

Читающая публика вдруг узнала, что хозяйство коренных народов в ужасном состоянии, что переселение было страшным бедствием, что ликвидация кочевого образа жизни была фикцией и что оленеводство неуклонно приходит в упадок{1440}. Выяснилось также, что большинство совхозов Арктики — безнадежные должники (себестоимость шкурки песца, за которую государство платило 65 руб. 13 коп., составляла 150 руб.) и что исключительное значение, придававшееся выполнению плана, привело к радикальному сокращению традиционных форм потребительского спроса{1441}. Большинство ружей и лодок находилось под контролем государственных учреждений; охота и рыболовство для личных нужд были строго ограничены; а большинство блюд традиционной северной кухни в школах-интернатах было запрещено по санитарно-гигиеническим соображениям (и чаще всего заменялись консервами). На Чукотке с 1970 по 1987 г. потребление рыбы на душу населения сократилось наполовину (с 80 до 40 кг в год); в низовьях Оби коренным северянам было запрещено ловить лосося и осетра или охотиться на лосей и медведей; а Тюменский облисполком объявил все виды охоты в весенний сезон незаконными. Выяснилось, иными словами, что многие народы Севера превратились в браконьеров в своих традиционных охотничьих угодьях и что обещанные потребительские товары были дефицитными, дорогими и часто ненужными (поскольку они предназначались для иммигрантов){1442}.

В большинстве своем эти факты отражали знакомые проблемы, но проблемы эти были заново поставлены и переосмыслены в интересах создания хрупкого и священного целого, известного как «окружающая среда». Предмет забот романтиков-«деревенщиков» и торговли в региональной политике, окружающая среда никогда не занимала важного места в дискуссиях о положении коренного населения Севера: ямальская тундра и хантымансийская тайга не могли волновать воображение правительственных плановиков и русских интеллигентов в той же степени, как озеро Байкал. Но, после того как тема «интересов Севера» стала обсуждаться в прессе, а со временем и в представительных органах, «экология» превратилась в метафору колоссального — воистину изначального — зла бесконтрольной государственной власти. Выяснилось, среди прочего, что с начала 1960-х до конца 1980-х годов стада северных оленей сократились на 25%; рыбные ресурсы бассейна Амура — на 95%; а площадь рыболовецких угодий в Ханты-Мансийском автономном округе — на 96%. В течение 1976—1977 годов в Ямало-Ненецком автономном округе пришло в негодность 1,2 млн. гектаров оленьих пастбищ; в 1986 г. в воды реки Харутей-яги попало 900 т нефти; а в 1987 г. в два притока Амура сбросили 6 т угля, 10 т мышьяка и 27 т цинка. Амурский целлюлозно-бумажный комбинат сливал в реку 50 млн. кубометров отходов в год, а Ненецкий автономный округ уже лишился 25% всех оленьих пастбищ{1443}. По словам писателя Еремея Айпина, который перенес свои тревоги из беллетристики в политику, все больше коренных северян «бегают от буровых, от трасс нефтепроводов, от зимников и бетонок»{1444}.

В результате неограниченной промышленной экспансии с 1959 по 1979 г. удельный вес коренного населения, занятого в традиционных сферах хозяйства, снизился с 70 до 43%{1445}. В то же самое время выяснилось, что современные поселки, которые должны были создать привлекательную альтернативу традиционному образу жизни, не соответствовали ни первоначальным обещаниям, ни тем более литературным описаниям Большого путешествия. В конце 1980-х годов средний размер жилплощади составлял приблизительно четыре квадратных метра на человека. Лишь в трех процентах домов был газ; в 0,4% — водопровод и в 0,1% — центральное отопление{1446}. Здания, которые критиковали за несоответствие условиям Арктики еще в конце 1950-х — начале 1960-х годов, так и не были отремонтированы или модифицированы{1447}. Но самым тревожным было то, что коренные северяне, вытесненные из традиционной среды обитания, оказались не способными воспользоваться новыми возможностями. Проблемы, которые социологи впервые поставили в 1970-е, теперь описывались как антропогенная катастрофа, беспрецедентная по своему масштабу, и, возможно, необратимая. По словам Айпина, народы Заполярья «“великого скачка из патриархальщины к социализму”, как предрекали обществоведы… не совершили — из них не выросли ни нефтяники, ни геологи, ни строители»{1448}. Напротив, по мнению одной группы этнографов, «северные школы в течение более чем двадцати лет выпускают из своих стен молодых людей, не подготовленных ни к каким сферам общественного труда»{1449}. С 1959 по 1979 г. удельный вес коренных северян, занятых неквалифицированным «черным» трудом (уборщиц, грузчиков, сторожей), вырос с 13 до 30%, а в богатых нефтью Ханты-Мансийском и Ямало-Ненецком автономных округах — до 30—60% (в некоторых совхозах — до 90%){1450}. По данным этнографа З.П. Соколовой, типичное поселение коренных народов могло обеспечить работой около трети своих обитателей (остальные пополняли ряды управленческого и подсобного персонала с весьма скромными обязанностями). Местная администрация, похоже, считала это нормальным положением дел: если туземные женщины имели право на более продолжительное пребывание в роддомах (до 30 дней); туземные дети росли в школах-интернатах на полном содержании, а туземные студенты вузов получали бесплатные билеты на проезд к месту учебы в дополнение к бесплатному жилью, питанию и одежде, то не было ничего удивительного в том, что со взрослыми туземцами (которые, согласно распространенному мнению, никогда не становятся взрослыми в полном смысле слова) обращаются как с вечными подопечными государства{1451}.

Если состояние окружающей среды — включая традиционное хозяйство — было наиболее заметной темой первых лет перестройки, то демографическая ситуация на Севере была новой и, по мнению многих, наиболее неотложной проблемой. Выяснилось, что в некоторых регионах (особенно там, где было значительное иммигрантское население) главами до 30% семей являются матери-одиночки и что в некоторых оленеводческих сообществах до 30% оленеводов неженаты{1452}. Несмотря на снижение уровня детской смертности (к середине 1980-х — до 40%), прирост населения с 1970 по 1979 г. сократился на 80% (для некоторых «народностей» была отмечена абсолютная убыль населения). В качестве причины этого большинство ученых называли быстрый рост смертности взрослого населения. С 1960-х по 1980-е годы средняя продолжительность жизни среди народов Севера сократилась на 20 лет, до 45 лет для мужчин и 55 лет для женщин. И хотя число смертей от туберкулеза превышало общегосударственный уровень более чем на 500%, болезни легких больше не были самой распространенной причиной смерти в Арктике. В конце 1980-х причиной смерти каждого второго представителя коренных народов Севера были травмы, убийства и самоубийства. Большинство этих смертей было связано с потреблением алкоголя. В группе коренного населения от 20 до 34 лет уровень смертности был в шесть раз выше, чем по Советскому Союзу в целом{1453}.

Еще до начала горбачевских реформ, в 1980 г., специальное постановление партии и правительства призвало местные власти и центральные министерства заботиться об улучшении экономики, здравоохранения, продовольственного снабжения, жилищных условий и путей сообщения в районах проживания коренного населения Севера. Две академии и два министерства должны были бороться с гнусом, еще одно министерство должно было выпускать больше обуви на меху, и все «заинтересованные министерства» должны были выделить квоты для обучения в вузах коренных северян{1454}. Если учесть специфику административной структуры на Севере и приоритетные задачи «всех заинтересованных министерств», неудивительно, что смысл постановления был выхолощен еще до его появления на страницах «Известий»: «меры по дальнейшему социально-экономическому развитию» относились к «районам проживания народностей Севера», а не к самим народностям Севера. Соответственно большинство вновь выделенных средств было направлено в промышленные центры и на нужды рабочих-иммигрантов{1455}.

С наступлением перестройки экономическое положение коренных народов Севера ухудшилось. Летом 1988 г. Совет Министров СССР объявил об отмене централизованных поставок потребительских товаров и провозгласил новую эру «хозрасчетных» соглашений между регионами и предприятиями. Это означало конец так называемых «особых условий доставки товаров в регионы Крайнего Севера, которые обязывали торговые организации осуществлять невыгодные поставки в Арктику, где цены были искусственно занижены, а расходы на транспортировку — предельно высоки. Поскольку северные округа не производили промышленных товаров и не являлись собственниками сырья, которое там добывалось, раскрепощенные торговые организации тут же расторгли отношения с ними и охотно заплатили относительно низкие штрафы за разрыв прежних договоров{1456}.

Одним способом изменить ситуацию было возвращение к «командным методам» и восстановление «особых условий», как того требовали двенадцать депутатов Севера в Верховном Совете СССР{1457}. Или можно было попробовать договориться с богатыми министерствами, действовавшими на Севере, как поступил народный депутат от Ямала Роман Ругин, удививший своих коллег тем, что написал письмо премьер-министру Рыжкову, в котором настаивал на скорейшем увеличении добычи газа в обмен на новое жилищное строительство, бытовое обслуживание и гарантированные рабочие места для представителей коренных народов{1458}. Тем временем новосибирские социолога продолжали настаивать на том, что, с учетом «объективной неизбежности» технологического прогресса и его социально-экономических последствий, единственно возможным решением было увеличение прямых правительственных субсидий, которые позволили бы сделать хозяйство аборигенов более «рациональным», а значит, более конкурентоспособным и самодостаточным{1459}.

Но наступили новые времена, и большинство новых представителей интересов коренных народов (русских этнографов и коренной интеллигенции) предпочитали новые решения. Одним таким решением, которое ураганом пронеслось по стране и обещало освобождение от всех зол, было «провозглашение суверенитета» или, вернее, «возвращение суверенитета» (узурпированного Партией/ Государством) его законному источнику, Народу. Кто именно входит в состав Народа и какие органы должны быть наделены суверенитетом, предстояло решить. Муниципалитеты, местные советы, автономные округа и этнические группы могли претендовать на право быть истинным воплощением народовластия, а Российская Федерация в целом могла принадлежать либо русским, либо «россиянам». Но, о какой бы иерархии представительства ни шла речь, большинство ранних сторонников перестройки были согласны в том, что этнические различия являются изначальными и, быть может, священными и что в Советском Союзе по меньшей мере столько же Народов, сколько национальностей. Национальные (этнические) правительства могли передать часть своих полномочий другим органам, но никто не сомневался, что полномочия эти — их по праву.

Иными словами, все суверенные национальности (т.е. все национальности) имели право на собственное правительство. Поэтому первым требованием, относившимся к бывшим малым народам, было создание (или воссоздание) автономных округов или, по крайней мере, национальных советов или деревень для тех девятнадцати этнических групп, которые были их лишены{1460}. Таким образом, коренные северяне встали бы в один ряд с другими советскими национальностями, но не стали бы им равны. Как постоянно слышали российские парламентарии в Верховном Совете, если нет этнических групп второго сорта, то почему существуют административные единицы второго сорта? Как писал Владимир Санги,

мне не совсем понятно, почему в демократическом государстве, провозглашающем равенство народов, пятнадцать из них, именем которых названы союзные республики, имеют особые права, отличающие их от других народов, образующих автономные республики, и еще более отличающие от третьих народов, удостоенных всего лишь автономии областей или округов. Не говоря о положении тех, которые пока вообще не имеют собственных государственных образований… Убежден: у нас должно быть содружество равноправных народов, независимо от их численности{1461}.

Любое повышение административного статуса до уровня республики подразумевало создание законодательных органов. По словам Санги, «у татар и эстонцев есть свои верховные советы. А почему у нас нет?»{1462}. Соответственно, различные национальные общества, созданные местными интеллигентами для содействия развитию традиционной культуры, изучения языка и защиты окружающей среды[113], расценивались активистами как зачаточные парламенты, и в марте 1990 г. Всесоюзный съезд объявил о создании Ассоциации малочисленных народов Севера[114]. Съезд был созван с одобрения партийного руководства{1463} и организован Северным отделом Совета министров РСФСР, но кандидат, поддержанный организаторами (нивхский этнограф Ч.М. Таксами), проиграл Владимиру Санги, который пообещал превратить Ассоциацию в Северный Верховный Совет со своим собственным бюджетом[115]. Годом позже, в мае 1991 г., члены Верховных Советов СССР и РСФСР из числа коренных северян сформировали Депутатскую ассамблею малочисленных народов Севера. Целью Ассамблеи было содействие и координация законодательной и общественной деятельности на всех уровнях представительства, от союзного и республиканского парламентов до местных советов{1464}.

Проблема состояла в том, что ни один из этих уровней представительства не совпадал с этническими границами. Все автономные единицы создавались в свое время по национальному принципу, и все получили названия в соответствии с «титульной» национальностью, но между «коренными» и «некоренными» жителями не существовало правовых различий. На Севере в большей степени, чем где бы то ни было еще, коренные национальности, определенные как таковые государством, были крошечным меньшинством в своих «собственных» округах. Если демократия означала «один человек — один голос» и если гражданство не зависело от этнической принадлежности, то демократия влекла за собой гибель народов Севера как суверенных национальностей{1465}.

Одним способом решения этой проблемы было введение этнических квот на все выборные и невыборные руководящие посты. Другим было создание палаты национальностей на уровне округов. Наконец, граждане, принадлежавшие к определенной этнической группе, могли получить право вето на решения, касающиеся судьбы их народов{1466}. Таким способом, по мнению некоторых активистов, они стали бы истинными хозяевами своей земли и всех ее ресурсов. В конце концов, именно в этом и заключался суверенитет, и именно к этому стремились все народы Советского Союза. По словам одного ненецкого журналиста,

столицы арабских государств на нефтедоллары обустроились дворцами, оделись в мрамор. Зависть — чувство нехорошее. Но что должен испытывать ненец, знающий, что из недр его родины ежегодно, ежемесячно, ежедневно выкачиваются миллионы тонн нефти, миллиарды кубометров газа? О чем должен думать ханты, зная, что за счет этой нефти и этого газа при других обстоятельствах можно было бы до неузнаваемости изменить жизнь его родного народа?{1467}

Для большинства реформаторов, однако, суверенитет означал нечто большее, чем право на часть доходов. Идея заключалась в том, чтобы сохранить определенный образ жизни, а это, как многие другие перестроечные идеи, предполагало использование западного опыта или возвращение назад, в 1920-е годы. Речь шла о резервациях, известных также как этнические территории, заповедники, зоны преимущественного развития традиционного хозяйства, природно-культурные парки и даже «этноэкополисы» и определявшихся как специальные территории, выделенные для исключительного или преимущественного проживания аборигенов и полностью или частично закрытых для некоренного населения{1468}. В этом контексте коренные народы Севера не рассматривались как равные члены Федерации. Они отличались от эстонцев не только тем, что не имели большинства в своих округах и не располагали национальными законодательными органами. Они считались уникальными в культурном отношении и потому претендовали на особый статус. С точки зрения большинства авторов, наилучшей правовой моделью для северян была не конституция национального государства, а «Конвенция о коренных народах и народах, ведущих племенной образ жизни в независимых странах», которая выделяла определенные этнические группы как отличающиеся в качественном отношении от окружающего «национального сообщества» и подлежащие особой защите{1469}. То есть образец для суверенитета северных народов следовало искать на Аляске или в Скандинавии, а не в новых независимых национальных государствах бывшего Советского Союза{1470}.

С середины 1930-х считалось, что все национальности, независимо от их различий, являются «социалистическими по содержанию». Они могли стартовать с различных уровней развития, но у них были одни и те же интересы и устремления. Русский нефтяник и эвенкийский зверолов в равной степени участвовали в прогрессивном марше индустриализации, но, для того чтобы они могли достичь финишной черты в одно и то же время, северянин должен был шагать несколько быстрее. Официальной целью этнических квот и «национального строительства» было преодоление временной «культурной отсталости» северянина, а не сохранение его уникальных культурных особенностей. Полвека спустя большинство ученых Севера (и значительное число советских граждан) считали этот подход неприемлемым. По их мнению, человечество состоит из индивидуальностей и «этносов», которые и являются единственными легитимными субъектами права, автономии и нравственности. Предпочтение классовой принадлежности и всеобщего братства в ущерб этническому разнообразию и правам личности считалось политически нереалистичным и морально ошибочным.

Некоторые ученые, занимавшиеся изучением Севера, полагали (и приводили тому множество подтверждений), что права человека и права наций не всегда совместимы друг с другом. По их мнению, резервации (заповедные зоны) должны расцениваться как возможность, как один вариант из многих. По словам И.А. Николаевой и Е.А. Хелимского, выбор в пользу полной изоляции был бы «не только нереалистичен, но и по сути своей был бы недемократичен, поскольку поставил бы интересы национально-культурной экологии выше интересов отдельных личностей»{1471}. Е.А. Дубко (философ из Московского государственного университета) пошел еще дальше, утверждая, что «надо обратить внимание не на “спасение этноса” или патриархальной самобытности, а на людей, которые не должны быть унесены этой “кaтacтpoфoй,, [т.е. прогрессом], конечно же, исторически предопределенной»{1472}.

Но так думало меньшинство. Согласно господствующему взгляду, в случае малых народов вообще и малых народов Севера в особенности равенство было лицемерием, а права человека — фикцией. «При равных условиях выигрывает всегда сильнейший и лучше знающий “правила игры”. А северные народы, увы, на своей родной земле пока таковыми не являются»{1473}. Иначе говоря, индивидуализм и конкуренция аморальны, если одна из сторон не способна конкурировать на равных. Государство должно практиковать «разумное вмешательство»{1474} и оказывать поддержку «не просто людям, живущим на далеком холодцом Севере, а именно народам в их стремлении к выживанию и сохранению этнической самобытности»{1475}. Большинство сторонников свободы выбора имели в виду коллективный выбор (через избирательную систему или референдум) и коллективное национальное будущее и исходили из того, что этот выбор предусматривает некие формы защиты и обособления{1476}.

С учетом широко распространенного убеждения в абсолютной важности национальной принадлежности (в культурном и биологическом смысле), казалось естественным защищать все формы «этнической уникальности». По словам Таксами, «каждый народ, независимо от его величины, уникален, и утрата хотя бы одного — незаменимая утрата для мировой культуры, для мирового сообщества в целом»{1477}. Более того, по мнению большинства северных ученых и общественных деятелей, коренные народы Севера более уникальны и более незаменимы, чем другие.

Этнографов, изучающих материальную и духовную культуру этих народов, всегда поражает ее самобытность и возможность адаптации к местным условиям, соблюдение благодаря ей принципа экологического равновесия в природе…; принцип коллективизма… необычайная простота, граничащая с гениальностью, и изящество форм жилых построек, одежды, обуви, яркость и образность мышления{1478}.

Эта «хрупкая цивилизация» противостоит «напористой, самодовольной, технократической»{1479} культуре индустриального общества, которая, «подобно танку, проходится по телу непонятной и чуждой ей северной культуры»{1480}. Политические и научные аргументы снова догнали художественную литературу — отчасти потому, что беллетристы (в первую очередь Санги, Айпин и Неркаги) превратились в активистов, а отчасти потому, что многие ученые выступали в качестве русских интеллигентов, т.е. в качестве защитников подлинной нравственности и интересов «народа». В дискуссиях о судьбе коренных народов царил Дерсу Узала, и большинство участников считали стихийную защиту окружающей среды наиболее драгоценным качеством традиционных обществ. «Нет сомнения, что культура коренных народов Севера, в особенности их экологическая культура, более целостна и органична, чем культура мигрантов, поскольку она отражает многовековой гомеостаз между человеком и северной природой»{1481}.

Как объяснял Санги, «исторически так сложилось, что в течение многих веков европейцам приходилось вести войны, что-то захватывать, кого-то порабощать… Северные же аборигены в тот же период доводили до совершенства взаимоотношения с окружающей природой»{1482}. Иными словами, резервации или этнические территории были нужны не только для того, чтобы утвердить подлинный суверенитет, не только доя того, чтобы обеспечить самостоятельное использование (или неиспользование) природных ресурсов, и даже не для того, чтобы сохранить этнические различия ради них самих, а в первую очередь для того, чтобы сохранить культуры, которые являются одновременно высшими в моральном отношении и неконкурентоспособными — в промышленном. Качества эти были, разумеется, двумя сторонами одной и той же медали.

Миропонимание европейское, миропонимание коренного населения — принципиально разные. И отношение к природе совершенно разное. Если европеец относится к природе как к партнеру, от которого надо получить «больше» и «подешевле», то коренное население живет в природе, вместе с ней и относится к самому себе как к продолжению природы{1483}.

Таким образом, цель создания резерваций заключалась в том, чтобы позволить коренным северянам «быть самими собой»: жить в традиционных поселениях, заниматься традиционной хозяйственной деятельностью, есть традиционную пищу, носить традиционную одежду, практиковать традиционные ценности и говорить на языке своих предков{1484}.

Предложенное решение столкнулось с серьезной проблемой. Было известно, что тысячи молодых северян утратили свои этнические черты вместе с языком своих предков и традиционными хозяйственными навыками. Кто должен помочь им и их детям обрести их прежнее «я» (как его определяли этнографы и писатели)? Кто должен убедить их, что их прежнее «я» подлежит возрождению? Ответ был понятным, хотя и не всегда ясно изложенным: единственными проводниками позитивных перемен были Российское государство и русифицированная национальная интеллигенция. Как писали в своем письме к Горбачеву Владимир Санги, Юван Шесгалов, В. Ледков, Роман Руган, Е.Д. Айпин, В. Коянто и Г. Варламова,

что касается депутатов Верховных Советов СССР и РСФСР от районов проживания народов Севера, то было бы желательно избирать людей образованных, политически грамотных, с государственным мышлением, свободно владеющих родными языками и способных решать насущные проблемы экономического и социального развития сегодняшнего Севера на соответствующем уровне{1485}.

При поддержке сочувствовавших им русских интеллигентов эти люди («культурное ядро нации»{1486} и сами русские интеллигенты) должны были использовать парламент, Ассоциацию народов Севера и местные культурные организации для того, чтобы «вернуть [северные народы] к истокам, к их традиционному образу жизни, к привычным занятиям»{1487}. Согласно Уставу общества Кетской культуры, например, важнейшей задачей членов этого общества было «научить кетский народ и другие народы уважать язык, историю, культуру, хозяйственные традиции кетов, пропагандировать историческое, культурное и языковое наследие кетского народа»{1488}.

Это означало, что Северу нужны музеи, книги, клубы, вузы, преподаватели, учебники и издательства, что необходимо снова открыть централизованный Институт народов Севера для подготовки национальной элиты и что крупные школы-интернаты следует заменить небольшими школами, возможно, «полукочевыми» или с неполным учебным графиком, где дети коренных народов учились бы навыкам, необходимым в традиционном хозяйстве{1489}.

Иными словами, большинство северных реформаторов надеялись, что государство внесет существенный вклад в дело защиты и возрождения коренных народов — отчасти по финансовым причинам, отчасти потому, что аборигенные народа не способны защитить себя сами, и отчасти потому, что никто не хотел, чтобы в резервациях (или суверенных республиках) сохранялся status quo: отступление назад, как и путешествие в будущее, требовало больших усилий. Отсюда попытки Ассоциации стать частью российского правительства (ее лидеры, получившие российское образование, намеревались стать посредниками между своими народами и государственной машиной, повышая образовательный уровень первых и направляя «разумное вмешательство» со стороны последней). Отсюда, наконец, попытки некоторых активистов, включая лидеров Ассоциации и видных северных парламентариев, воскресить Комитет Севера, закрытый полвека назад, когда культурное своеобразие (равное отсталости) было «окончательно преодолено»{1490}.

В чем бы ни заключалась государственная помощь, природа отношений между Москвой и различными местными организациями оставалась неясной. Коренные народы Севера были суверенными народами, но они нуждались в помощи Российского государства, чтобы заявить и сохранить свой суверенитет. Эта дилемма лежала в основе реформистской идеологии. Если многообразие предпочтительнее общности, если подлинное многообразие основано на этичности; если все этнические группы равны и если все равные народы суверенны, то коренные северяне имеют право на национальное государство или, по крайней мере, на автономную административную структуру, равную аналогичным структурам других республик. Но это не представлялось возможным потому, что коренные северяне являются незначительным меньшинством на своей территории, и потому, что в их культуре есть своеобразные черты, которые делают их неконкурентоспособными в современном обществе. Более того, если культура аборигенных народов «качественно отличается» от большинства других и если это различие проявляется в неспособности адаптироваться к постиндустриальной социальной среде (в противоположность доиндустриальной окружающей среде), то формальное равенство может привести к разрушению этой культуры, а значит, если эта культура достойна сохранения, то заниматься этим сохранением должен кто-то за пределами традиционного сообщества — будь то Российское государство, коренная интеллигенция, получившая русское образование, или (скорее всего) сочетание того и другого. Что, разумеется, противоречит общепринятым принципам народного суверенитета и подлинной демократии.

Разные авторы решали эти проблемы по-разному, но большинство исходило из одних и тех же принципов. Война против отсталости и национального «содержания» завершилась. Будущее народов Севера лежало в прошлом.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

— Знаешь, Китти, если ты помолчишь хоть минутку и послушаешь меня, я тебе расскажу все, что знаю про Зазеркальный дом.

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса[116]

Эта книга — история чуждости. На протяжении своего знакомства с народами Севера русские считали их радикально отличными от себя. Иноземцы, инородцы, язычники, дикари, дети природы, первобытные коммунисты, национальные меньшинства или вымирающее туземное население — коренные северяне всегда были чужаками. Даже после того как Советское государство формально отменило все различия «по содержанию», официозные писатели, теоретики и администраторы продолжали рассматривать «пережитки» былой чуждости как важную, хотя и преходящую, реальность, с которой следует считаться, пока «национальная форма» и «социалистическое содержание» не поменялись местами и различия не заявили о себе под знаменем суверенитета. Иноземцы прошли полный круг; более того, оказалось, что они никогда не переставали быть иноземцами.

Как бы ни изменялись определения, объяснения и окончательные решения, одно оставалось неизменным: отличие подразумевало иерархию. Отсталые племена или мудрые хранители окружающей среды, народы Севера всегда были «лучше» или «хуже», «над» или «под», «более» или «менее»; чужеродность всегда предполагала моральное суждение. Альтернативу этому подходу предложили сами коренные северяне в неоднократных спорах со своими российскими наставниками. Как сказал чукотский шаман,

вы люди русские, Бог дал вам и веру русскую и лошадей; потому у вас и вера русская, и ездите вы на лошадях, а сам Бог на небе. Мы люди-чукчи, Бог дал нам и веру чукоцкую и оленей; потому у нас и вера чукоцкая, и ездим мы на оленях, а сам Бог на небе. И так вы, русские, веруйте по-русски и оставайтесь со своими лошадями, а мы, чукчи, будем веровать по-чукоцки и останемся с нашими оленями{1491}.

Понятно, что подобная симметрия — еще одна версия принципа «отдельный, следовательно, неравный». В мире «чукотской веры» настоящими людьми считались только члены своего сообщества; «чукчи» и «люди» означало одно и то же; а смысл любого действия определялся тем, совершил ли его друг (сородич) или враг (чужеземец)[117]. Обычаи и духи были «истинными», если они были своими; существовало столько же истин, сколько народов.

Русские крестьяне и казаки, поселившиеся на Севере, жили в том же мире. Обычное право и обыденная мораль не были полностью применимы за пределами общины: границы группы единоверцев, связанной узами взаимных обязательств, по большей части совпадали с крестьянской общиной или казачьим поселением. То, что дома считалось нечестностью, в отношениях с государственным чиновником было дипломатией, а в отношениях с местным охотником — торговлей. «Азиаты» имели право на свои традиции и верования, потому что таков «их языческий обычай». Они были чужими и ничего другого от них не ждали.

Но были и другие, «западные» россияне, которые верили в универсальные ценности и равенство и потому с подозрением относились к многообразию и двойным стандартам. Немецкие ученые XVIII в. и их русские ученики рассматривали мир как гармоничное целое и приравнивали отличия к неполноценности, в то время как церковь — не всегда с одинаковым рвением — выполняла свою вселенскую функцию, применяя одно и то же мерило ко всем чадам Божьим. В обоих случаях терпимость по отношению к «чукотской вере» была грехом — против прогресса или против божественного откровения. Когда абсолютная моральная последовательность (отождествление себя с другим) оказывалась невозможной, ученые и миссионеры оправдывали уступки релятивизму, причисляя туземцев к детям. Таким образом, их можно было считать в полной мере людьми (не вполне чужими), но людьми, временно не готовыми к тому, чтобы к ним относились, как ко всем остальным.

Попав в эту категорию, малые народы вступили в большую и разнообразную группу невинных, которая всегда сопровождала «великую цепь бытия». Рост, прогресс и развитие могли представлять собой либо улучшение, либо упадок, и после временного пребывания ссыльных романтиков во глубине сибирских руд замерзшие «младенцы человечества» превратились в детей природы, встав в один ряд с обитателями Золотого Века, Авалона, Эльдорадо, Утопии, Эфиопии, Америки и прочих Аркадий{1492}. Они остались чужаками, но их место в иерархии изменилось. Они были лучше благодаря их неполноценности; цивилизованнее по причине неиспорченности цивилизацией; вернее «нашим» ценностям, чем «мы» сами{1493}. Это был вид снисхождения — дети невиннее взрослых, пока они инфантильны, и их совершенство по определению не может быть полным (как в случае первобытных коммунистов Маркса, варваров Ницше и первичных орд Фрейда){1494} — но, если следовать ей в административной политике, любовь к благородному дикарю могла иметь очень серьезные практические последствия. Собственное возвращение к былой невинности могло быть неосуществимым, но политика протекции по отношению к тем, кто еще не испорчен, могла представляться одновременно реалистичной и благородно-искупительной.

Вера в линейный прогресс и противоречивое отношение к его моральным последствиям находились в центре интеллектуальных дебатов XIX в., и «туземный вопрос» в интерпретации областников, народников и прочих «прогрессивных» интеллектуалов был в первую очередь попыткой согласовать не совместимые друг с другом романтические и рационалистические аргументы. С одной стороны, прогресс и равенство требовали, чтобы туземцы повзрослели и чтобы к ним относились с уважением, подобающим взрослым, а это, если исходить из постоянства «человеческой натуры», означало, что к ним следует применять универсальное моральное мерило. С другой стороны, применение этого мерила обнаруживало чистоту и невинность, которые заслуживали защиты как от прогресса, так и от равенства. Большевики попытались разрешить эту дилемму: согласно их теории, ничто не заслуживало защиты от прогресса и равенства и никто не мог избежать прогресса и в конечном счете равенства. Некоторые «старые большевики» с глубокими народническими корнями возражали против универсального применения этого подхода, но, когда Сталин и его соратники в деле культурной революции поставили вопрос ребром, «коренным племенам северных окраин» пришлось без промедления присоединиться к современному (взрослому) миру. Но представления о различиях пережили культурную революцию, и когда в 1960-е годы благородные дикари вернулись, они нашли свои семейные традиции нетронутыми. Благородство приходило, уходило и возвращалось вновь, но различия как форма неполноценности сохранялись.

Едва ли можно сомневаться, что изменения в восприятии были связаны с представлениями русских о самих себе. Пока природа русскости определялась в терминах православного христианства, народы Севера рассматривались как язычники, подлежащие спасению путем крещения, а после появления оппозиции между культурными и отсталыми народами русская интеллигенция (которая сама была порождением этой оппозиции) неизменно оценивала страну, «народ» и всяческих азиатов и европейцев с точки зрения всемирной эволюции. Народы Севера можно было любить или презирать, жалеть или уважать в зависимости от того, что участники дебатов думали о прогрессе и развитии, но неизменным оставалось то, что они всегда думали о прогрессе и развитии. При этом нельзя сказать, что все представления русских о коренных народах Севера (и вообще колониальные представления) были «самодостаточными фантазиями, не имеющими никакого отношения к реальности» (не считая тех, которые Эдвард Сайд назвал «реалиями господства»){1495}. В некоторых случаях представления менялись, потому что политика, основанная на прежних представлениях, не приводила к ожидаемым результатам, и коренные народы отказывались играть предложенную им роль, не будучи в состоянии продемонстрировать, например, что у них имеются полноценные священнослужители, военачальники или пролетарии.

Неверным кажется и утверждение, что все колониальные представления в конечном итоге обусловлены «грубым политическим фактом» колониального владычества{1496}. Даже вечно популярный образ неполноценности северных народов (включая их превосходство в силу мудрой простоты) не был неизбежным следствием имперской гегемонии. Перемены, которые происходили в северной жизни, не имели прямого отношения к определенным русским представлениям, потому что они не затрагивали принципы, на которых эти представления были основаны. Если все общества оцениваются в соответствии со степенью их «вестернизации» — а именно так они оцениваются в России по крайней мере с XVIII столетия, — то реально «значимые» перемены должны заключаться в зримом приближении к Западу, т.е. в выполнении определенных экономических, социальных и культурных условий. То, что этого не произошло в субарктической Евразии, Африке и России, не значит, что этого, к счастью или к несчастью, не может произойти никогда и ни с кем. Эстонцы, которые в России XIX в. обычно изображались как «убогие чухонцы», превратились в олицетворение западной развитости и «культурности» после их повторного присоединения к империи в 1940 г. «Тест на развитость» можно, конечно, оспорить, но совершенно очевидно, что от него никогда не отказывались. Иначе говоря, малые народы Севера обладали определенной сущностью, которая не ставилась под сомнение с начала XVIII в. и которая налагала строгие ограничения на характер суждений об их жизни. Пришельцы из дальних стран могут быть чем угодно и кем угодно, от снежного человека до И-Ти и от гуигнгнмов до мистера Спока, но охотники и собиратели тайги и тундры должны оставаться дикарями, благородными или не очень, пока они остаются охотниками и собирателями.

Взаимоотношения между этими образами и туземной администрацией проявлялись на множестве уровней и действовали в обоих направлениях. С одной стороны, последствия правительственной политики могли привести к изменению восприятия и появлению новой политики, как случилось, когда провал попыток обнаружить классовое расслоение привел к открытию женского пролетариата. С другой стороны, понятия, рожденные в совсем другом контексте — по большей части в сфере оппозиции «Россия — Запад», — применялись к народам Севера и часто воплощались в политические действия, как случилось, когда северянам пришлось последовать за русскими в деле построения социализма (и по ходу дела изменить теорию «скачка через стадии развития»). По меньшей мере в двух случаях — при Сперанском и Смидовиче/Скачко — немецкий романтизм и его наследник, русское народничество, достигли вершины имперской иерархии и превратили благородного дикаря в строгого судью законодательной практики. Если русские были носителями морального разложения, а народы Севера были достойны восхищения в той мере, в какой они были не похожи на русских, то лучшим колониальным правительством было наименее активное колониальное правительство, что часто означало, в интересах «опеки», более бюрократическое колониальное правительство. Уставы 1822 и 1926 гг. включали несколько совершенно неромантических практических положений, Сперанский и Скачко оставались верны принципам эволюции, а русские поселенцы продолжали вмешиваться в жизнь местного населения, но не подлежит сомнению, что государственная политика неторопливого патернализма имела ощутимые последствия в деле ограничения идеологического прозелитизма, экономического развития, призыва в армию и сбора налогов. Впрочем, в большинстве случаев позиция Российского государства была гораздо менее терпимой, и вопрос заключался не в том, насколько туземная культура достойна опеки, а в том, стоит ли беспокоиться об опеке народов, чья культура не имеет достоинств. Эпохи, когда государство отвечало на этот вопрос утвердительно, были столь же нечастыми, сколь драматичными. Понадобилась модернизация Петра I, русификация Александра III и сталинское сочетание того и другого, чтобы имперское правительство полностью отождествило себя со своими собственными универсалистскими претензиями (в конечном счете эгалитарными и потому не терпимыми к различиям).

Но эти эпизоды продолжались недолго. Как и в заполярных районах Скандинавии, Гренландии и Северной Америки, природные и социальные условия русской Арктики не способствовали интервенционизму. Земледелие было по большей части невозможным; промышленное развитие — невыгодным; а стратегическая важность региона до XX в. — минимальной. В результате этого долгосрочная иммиграция была ограниченной, а периоды интенсивного культурного и экономического реформаторства — относительно непродолжительными. Торговля пушниной, самое важное и часто единственное связующее звено между северными народами и мировой экономикой, не требовала отчуждения земли и использования принудительного труда. В Сибири, как и в Канаде, она опиралась на сохранение охоты и звероловства, ограничивала приток некоренного населения (за исключением торговых посредников) и требовала больших адаптационных усилий от южных поселенцев, чем от северных звероловов. По иронии судьбы, когда в середине XX столетия представления об экономической роли полярных территорий резко изменились, в моду снова вошел примитивистский канон (в качестве полезной иллюстрации ошибочности теории прямой связи между экономическим «базисом» империализма и его риторическими оправданиями). Идеология экспансии выдохлась еще до начала реальной экономической экспансии, и правительство вернулось к традиционной политике признания фактического неравенства на фоне ритуальных предсказаний неминуемого стирания всех различий.

Но насколько обязательно приносить различия в жертву равенству? Все ли отличия иерархичны? Является ли тождество единственной альтернативой неравенству? Таковы центральные вопросы большинства книг о «репрезентациях» — вопросы, на которые большинство авторов отвечает оглушительным «нет» и которые они ставят перед читателем как моральный вызов. Согласно Иоханнесу Фабиану, которого в первую очередь интересуют проблемы «временной чуждости», «отсутствие Другого в нашем Времени до сих пор было формой его присутствия в нашем дискурсе — как объекта и жертвы. Вот что следует преодолеть»{1497}. (В такого рода литературе «Другой» означает незападное человечество, а «наше» относится к Западу в целом и антропологии — как западной науке о Другом — в частности.) Согласно характерно четкой формулировке Эдварда Сайда, «самая важная задача из всего названного — это… выяснить, каким образом возможно изучение других культур и народов с либертарианской или нерепрессивной и неманипулятивной позиции»{1498}. Таким образом, вопрос состоит не в том, возможно ли такое изучение, а в том, «каким образом» им заниматься — при том, что выдвинутый теми же самыми авторами тезис о тождестве знания и власти заранее обрекает все такие попытки на неудачу{1499}.

Самая решительная попытка примирить различия с равенством была предпринята антропологами-постмодернистами, которые использовали полифонию, диалог и «единовременность» в интересном, но в конечном счете неудачном эксперименте по созданию авторских текстов без авторитета автора{1500}. Стивен А. Тайлер заходит дальше прочих в отрицании современности, «для которой другие — лишь призраки из романтизированного прошлого, вызванные как аборигены из дальних стран, чтобы оправдать и узаконить отчуждение [западного мира] своей чрезвычайной чуждостью» — ради того, как выясняется, чтобы вызвать духов романтизированного будущего, в котором «оральность подразумевает в качестве ключевых понятий соучастие, совместные усилия, здравый смысл, взаимность, коммуникацию и общность (communis) в противоположность нашей “буквенной” эпистемологии бытия, познания и репрезентации, основанной на отчужденных и безличных наблюдениях трансцендентального, паноптического эго»{1501}. Постмодернистский рай совпал с первобытным коммунизмом.

Сходным образом Джоан Скотт утверждает, что равенство «означает игнорирование различий между людьми с определенной целью и в определенном контексте», но отказывается отнести женщин к общей категории «человечества» (поскольку это ведет к утрате чисто женского опыта) и отвергает бинарную оппозицию половых различий (поскольку это приводит к игнорированию различий внутри категорий). Решение, согласно Скотт, состоит в том, чтобы «отказаться противопоставлять равенство различиям и постоянно подчеркивать различия: различия как условие индивидуальной и коллективной идентичности, различия как постоянный вызов любым попыткам закрепления этой идентичности, история как повторяющиеся иллюстрации игры различий, различия как глубинный смысл равенства»{1502}. Таким образом, равенство предполагает подавление различий, но торжество различий ведет к равенству и окончательному исчезновению различий. Когда все сущности и все понятия будут подвергнуты этой процедуре, мир останется без власти и, следовательно, учитывая постулаты самой Скотт, без знания, без коммуникации, без бытия.

Как большинство разновидностей романтизма, эта философия видит зачатки (или следы) совершенства по нашу сторону зеркала. Если «наша культура» — это «безудержная, агрессивная, подавляющая» культура «крови, смерти и ужаса», «в которой социальные и культурные связи оказываются разорванными, а ивдиввды, внезапно вырванные из своего человеческого и духовного контекста, не в состоянии осознать и реализовать самих себя»{1503} (не говоря уже о способности уважать различия), то наше спасение — в «других», которые по определению являются противоположностью смерти и отчуждению. В зависимости от того, кто такие «мы», эта группа может состоять из крестьян, женщин или пролетариев, но над всеми ними царят далекие «дикари», обладающие наиболее долгой историей благородства и экзотичности. Они — естественные существа, живущие «по ту сторону хронологического времени» как истинные «включенные наблюдатели Природы» (в противоположность западным «вуайеристам»): «чуждые догмам, опирающиеся на опыт, интегрированные в целостный образ жизни, охватывающий окружающую среду и родственные отношения»{1504}. Mutatis mutandis, они также самые последовательные деконструктивисты. Шаманы, например, мобилизуют колониальную «инаковостъ» в

творческом использовании импровизированного созидания и преобразования неоколониальных ритуалов исцеления, в которых судьба исторгается из рук Бога и транскрибируется в царство случайности и вероятности. Взамен согоустаноаленного порядка и нерушимой устойчивости его означающего/обозначений, где божественное и природное сливаются воедино, царство случайности выдвигает на передний план эпистемологический мрак колдовства, в котором противоречия и двусмысленности социальных отношений подрывают божественную устойчивость в столпотворении знаков, отрывающих божественное и природное друг от друга и разбивающих их на образы, из которых вступает в игру то, что Барт назвал третьим или приглушенным смыслом{1505}.

Если «знание и власть — одно», то туземец знал об этом задолго до Фуко; если «догма о нейтралитете исследователя» «наивна, неуместна и неправдоподобна», то он с гневом ее отвергает; и если главной человеческой ценностью является пропаганда многообразия и «утверждение Другого», то на него можно положиться как на самого пламенного и стойкого ее приверженца{1506}. Как пишет Марианна Торговник, «Тарзан, который мне наиболее по душе, это Тарзан, исполненный сомнений, готовый учиться у черных и у женщин, готовый задавать и искать ответ на вопрос “Что такое человек?” …Он вериг, что обезьяны достойны уважения, любви, страха и внимания (как мы все верим, что этого достоин “наш вид”)»{1507}.

Неужели все попытки спасти туземцев от чуждости-как-неполноценности приводят к триумфальному возвращению благородного дикаря? Может быть. Может быть, это «вечный момент в развитии человеческой культуры»{1508}. Может быть, до тех пор, пока мы не достигли полной цельности — а значит, остаемся немного дикарями, — кому-то другому придется нести на себе бремя нашей отсталости.

Библиография

1. Абрамзон С.М. Об этнографическом изучении колхозного крестьянства // СЭ. 1952. №3. С. 145-150.

2. Абрамзон С.М. Советская этнография в начале 30-х годов (из воспоминаний этнографа) // СЭ. 1976. № 4. С. 90-92.

3. Абрамов Н.А. Материалы для истории христианского просвещения Сибири // ЖМНП. 1854. Т. 81. № 5. С. 15-53.

4. Абрамов Н.А. Описание Березовского края // Записки ИРГО. 1857. № 12. С. 329-448.

5. Аввакум. Житие протопопа Аввакума, им самим написанное. М.: Художественная литература, 1960.

6. Агишев Р.К. Луна в ущельях. М.: Советская Россия, 1967.

7. Агишев Р.К. Сын тайги (репринт изд. 1947 г.). М.: Детская литература, 1968.

8. Адамов А.Г. Г.И. Шелихов. М.: Географгиз, 1952.

9. Адамов А.Г. Г.И. Шелихов — замечательный русский мореплаватель и исследователь. М.: Правда, 1951.

10. Адамов А.Г. Первые русские исследователи Аляски. М.: Учпедгиз, 1950.

11. Адамов А.Г. Правда о русских открытиях в Америке. М.: Знание, 1952.

12. Адлер Б. Енисейские остяки // ЖИ. 1921. № 31.

13. Ажаев В.Н. Далеко от Москвы. М.: Художественная литература, 1949.

14. Азиатская Россия: В 3 т. СПб., 1914.

75. Айпин Е.Д. Идет беззастенчивый грабеж // СП. 1991. Январь. С. 3.

16. Айпин Е.Д. Не нефтью единой // Московские новости. 1989. 8 января.

17. Айпин Е.Д. Чум на дороге раздора // Московские новости. 1990. 14 октября. С. 8-9.

18. Акимова Т. Поездка на Алданзолото // СА. 1927. № 2. С. 99—106.

19. Акопов С. Борьба с бытовыми преступлениями // РИ. 1930. № 4—5. С. 58—69.

20. Аксенов. Хатангская тундра // СС. 1931. № 7/8.

21. Алачев. Новый быт у остяков // ТТ. 1930. № 2. С. 134-139.

22. Александров В.А. Россия на дальневосточных рубежах (вторая половина XVII в.). М: Наука, 1969.

23. Александров ВА. Русское население Сибири XVII — начала XVIII в. АН СССР. Труды Института этнографии им. И.И. Миклухо-Маклая. Новая серия. М.: Наука, 1964. Т. 87.

24. Александров М. Воздушный тарантас или воспоминания о поездках по восточной Сибири // Восточная Сибирь в ранней художественной прозе / Ред. А.В. Гуревич. Иркутск, 1938. С. 69-110.

25. Алексеев М.П. Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей, XIII—XVII вв. Иркутск: Иркутское областное издательство, 1941.

26. Алексеев М.П, Сказания иностранцев о России и ненецкий эпос // СЭ. 1935. №4/5. С. 153-159.

27. Алексеенко Е.А. Кеты: Историке-этнографические очерки. Л.: Наука, 1967.

28. Алексеенко Е.А. Христианизация на Турухянском Севере и ее влияние на мировоззрение и религиозные культы кетов // Христианство и ламаизм у коренного населения Сибири / Ред. И.С. Вдовин. Ленинград 1979 С. 56-59.

29. Алиев И. Новый уголовный кодекс РСФСР и его применение к бытовым условиям республик и областей // ЖИ. 1922. № 16. С. 151.

30. Алькор [Кошкин] Я.П. В.Г. Богораз-Тан // СЭ. 1935. № 4/5. С. 5—29.

31. Алькор [Кошкин] Я.П. Введение письменности на родном языке для народов Севера // СС. 1932. № 3.

32. Алькор [Кошкин] Я.П. Задачи культурного строительства на Крайнем Севере // СС. 1934. № 2. С. 22-35; № 3. С. 45-50.

33. Алькор [Кошкин] Я.П. Письменность народов Севера // СС. 1931 № ю С. 102-121.

34. Амосов М. Проблема наикадров в период социалистической реконструкции //РИ. 1930. № 1.С. 20-28.

35. Амурские инородцы и религиозно-нравственное состояние их // ПБ 18% №8. С. 358.

36. Амыльский Н. Когда зацветают жаркие цветы // СА. 1928. № 3. С. 54—62.

37. Ангин. Работа женщин в Большемихайловском районе Николаевского округа// ТТ. 1931. №3.

38. Андреев А. Из опыта коллективизации // СС. 1934. № 4. С. 96—98.

39. Андреев А.И. Очерки по источниковедению Сибири, XVII в. М; Л. АН СССР, 1960.

40. Андриевич В.К. Исторический очерк Сибири по данным, представляемым полным собранием законов: В 6 т. СПб., 1886—1889.

41. Анисимов А.Ф. О социальных отношениях в охотхозяйстве эвенков // СС 1933. № 5. С. 38-49.

42. Антология фольклора народностей Сибири, Севера и Дальнего Востока / Ред. В. Санга. Красноярск: Красноярское книжное издательство, 1989.

43. Антонова. Письмо председателю Совета Министров РСФСР тов. Власову А.В. 11 ноября 1988 г. (не опубл.).

44. Антропова В. В. Вопросы военной организации и военного дела у народов Крайнего Северо-Востока Сибири // Сибирский этнографический сборник Т. 2. АН СССР. Труды института этнографии им. И.И. Миклухо-Маклая. Новая серия. М.; Л.: АН СССР, 1957. Т. 35.

45. Антропова В.В. Культура и быт коряков. Л.: Наука, 1971.

46. Антропова В. В. Участие этнографов в практическом осуществлении ленинской национальной политики на Крайнем Севере (1920—1930 гг.) // СЭ 1972. № 6. С. 19-27.

47. Анучин Д.И. К истории ознакомления с Сибирью до Ермака // Труды Императорского московского археологического общества. 1890. Т. 14. С. 227—313.

48. Аптекарь В.Б. Выступление на обсуждении книги Д.М.Петрушевского «Очерки из экономической истории средневековой Европы» // ИМ. 1928. Т.10.№2. С. 115.

49. Аптекарь В.Б., Быковский С.Н. Современное положение на лингвистическом фронте и очередные задачи марксистов-языковедов // ИГ. 1931. № 8/ 9. С. 9-34.

50. Аргентов А. Путевые заметки священника-миссионера Андрея Аргентова. Восточная Сибирь. Нижний Новгород, 1886.

51. Аржанов М. Против люксембургских установок // РИ. 1932. № 2. С. 88—

52. Аронштам Г. К чистке национальных парторганизаций // РИ. 1933. № 5/6. С. 7-18.

53. Арсеньев В.К. Избранные произведения: В 2 т. М: Советская Россия, 1986.

54. Арсеньев В.К. По Уссурийскому краю. М.: Государственное издательство географической литературы, 1955.

55. Арутюнян Ю.В. Опыт социально-этнического исследования (по материалам Татарской АССР) // СЭ. 1986. № 4. С. 3-13.

56. Арутюнян Ю.В., Дробижева Л.М. Советский образ жизни: Общее и национально-особенное // СЭ. 1976. № 3. С. 10-22.

57. Архангельский С. Наркомпрос не руководит школами Севера // САр. 1938. №5. С. 59-61.

58. Арциховский А., Воробьев Н., Гусев Д., Смирнов С. Журнал советских этнографов // Коммунист. 1963. № 5. С. 124-127.

59. Афанасьев Г. Занятия и жизнь Сахалинских эвенков // ТТ. 1928. № 1. С. 38-42.

60. Афанасьев Г. Жизнь женщины-эвенки на Сахалине // ТТ. 1930. № 2. С. 121—124.

61. Б-ов И. Будни красных юрт // ПИ. 1931. № 1. С. 60-64.

62. Б.З. Среди туземцев ДВР // ЖИ. 1922. № 15. С. 12-13.

63. Бабахан С.Я. Создадим собственную продовольственную базу на Крайнем Севере // САр. 1935. № 3. С. 41-46.

64. Багмут И. Кочевой совет на Охотском побережье // СС. 1934. № 4. С. 11— 23.

65. Бозонов А.Г. Вогульские дети // СС. 1934. № 3. С. 93-96.

66. Базанов А.Г. Очерки по истории миссионерских школ на Крайнем Севере. Л.: Издательство Института народов Севера, 1936.

67. Базанов А.Г., Казанский И.Г. Школа на Крайнем Севере. Л.: Наркомпрос РСФСР, 1939.

68. Баландин А. Рыбозаготовки на Сосьве // СС. 1934. № 5. С. 93-96.

69. Балицкий В.Г. От патриархально-общинного строя к социализму (О переходе к социализму малых народов северо-востока РСФСР). М: Мысль, 1969.

70. Балицкий В.Г., Кисличко А.С. Малые народы Дальнего Востока в Великой Отечественной войне. Владивосток: Издательство Дальневосточного университета, 1985.

71. БАМ и народы Севера. Новосибирск: Наука, 1979.

72. Барахов И. В Эвенкийском национальном округе Востсибкрая // СС. 1933. № 3. С. 44-52.

73. Барсуков И.П. Граф Николай Николаевич Муравьев-Амурский по его письмам, официальным документам, рассказам современников и печатным источникам: Материалы для биографии. М., 1891.

74. Басаргин И.В. Записки. Пг., 1917.

75. Баскаков И.А. Введение в изучение тюркских языков. М.: Высшая школа, 1969.

76. Бассин М. Россия между Европой и Азией: Идеологическое конструирование географического пространства // Российская империя в зарубежной историографии. Работы последних лет: Антология / Сост. П. Верг, П.С. Кабытов, А.И. Миллер. М.: Новое издательство, 2005. С. 277—310.

77. Батеньков Г.С. Данные: Повесть о собственной жизни // РА. 1881. № 2. С. 251-277.

78. Батоцыренов В. Б. Национальные районы Сибири в советской исторической литературе. Библиографический указатель. Улан-Удэ: Бурятское книжное издательство, 1984.

79. Батраков И. План оседания в Средней Азии // РИ. 1933. № 5/6. С. 75—79.

80. Бахрушин С.В. Научные труды. М.: АН СССР, 1955.

81. Бахрушин С.В. Положительные результаты русской колонизации в связи с присоединением Якутии к Русскому государству // Ведущая роль русского народа в развитии народов Якутии. Якутск: Якутское книжное издательство, 1955.

82. Бахрушин С.В. Сибирские туземцы под русской властью до революции 1917 года // Советский Север: Первый сборник статей. М.: Комитет Севера, 1929. С. 66-97.

83. Башарин Г.П. История аграрных отношений в Якутии: 60-е годы XVIII — середина XIX в. М: АН СССР, 1956.

84. Бегичев И.Н После проверки партдокументов (на Ямале) // САр. 1936. № 6. С. 17-19.

85. Белицер В., Маслова Г. Против антимарксистских извращений в изучении одежды // СЭ. 1954. № 3. С. 3-11.

86. Белов М.И. Мангазея. М.: Гидрометеоиздат, 1969.

87. Белов М.И. Научное и хозяйственное освоение советского Севера, 1933— 1945. Л.: Гидрометеорологическое издательство, 1969.

88. Белов М.И. Семен Дежнев. М.: Морской транспорт, 1955.

89. Белявский Ф.И. Поездка к Ледовитому морю. М., 1833.

90. Бергавинов С.А. О развертывании советской торговли на Крайнем Севере // САр. 1937. № 2. С. 3-13.

91. Бернштам А.Н. Проблема распада родовых отношений у кочевников Азии //СЭ. 1934. №6. С. 86-115.

92. Бескорсый П. Некоторые итоги (Материалы о состоянии коллективизации на Крайнем Севере) // СС. 1934. № 2. С. 57-61.

93. Бестужев-Марлинский АА Сочинения: В 2 т. М.: Художественная литература, 1958.

94. Бикчентай И. Очередные задачи нацпедологии //П. 1931. № 7/8. С. 31— 36.

95. Бикчентай И. Письмо в журнал «Просвещение национальностей» // ПИ. 1932. №4. С. 102-103.

96. Билибин Н.Н. Батрацкий труд в кочевом хозяйстве коряков // СС. 1933. № 1. С. 36-46.

97. Билибин Н.Н. Женщина у коряков // СС. 1933. № 4. С. 92-96.

98. Билибин Н.Н. Работа корякского краеведческого пункта // СС. 1932. № 6. С. 102-106.

99. Билибин Н.Н. Среди коряков // СС. 1933. № 3. С. 91-97.

100. Билибин Н.Н. У западных коряков // СС. 1932. № 1/2. С. 196-218.

101. Близок Крайний Север. М.: Современник, 1982.

102. Блонский П.П. О некоторых тенденциях педологического изучения детей различных национальностей // ПИ. 1932. № 4. С. 48—51.

103. Богданов А. Колхозное строительство в национальных районах // РИ. 1930. № 3. С. 39-46.

104. Богораз (-Тан) В.Г. Восемь племен. Чукотские рассказы. М: Государственное издательство художественной литературы, 1962.

105. Богораз (-Тан) В.Г. Воскресшее племя. М.: Художественная литература, 1935.

106. Богораз (-Тан) В.Г. К вопросу о графическом методе анализа элементов этнографии и этногеографии // Э. 1928. № 1. С. 3—10.

107. Богораз (-Тан) В.Г. К вопросу о применении марксистского метода к изучению этнографических явлений // Э. 1930. № 1/2. С. 3—56.

108. Богораз (-Тан) В.Г. Классовое расслоение у чукоч-оленеводов // СЭ. 1931. № 1/2. С. 93-116.

10.9 Богораз (-Тан) В.Г. О первобытных племенах // ЖИ. 1922. № 1. С. 130.

110. Богораз (-Тан) В.Г. Об изучении и охране окраинных народов // ЖИ. 1923. № 3/4. С. 168-177.

111. Богораз(-Тан) В.Г. Подготовительные меры к организации малых народностей // СА. 1925. № 3. С. 40-50.

112. Богораз (-Тан) В.Г. Предложения к вопросу об изучении и охране окраинных народов // ЖИ. 1923. № 3/4. С. 178-180.

113. Богораз (-Тан) В.Г. Распространение культуры на земле: Основы этногеографии. М: Госиздат, 1928.

114. Богораз(-Тан) В.Г. Религия как тормоз соцстроительства среди малых народностей Севера // СС. 1932. № 1/2. С. 142-157.

115. Богораз (-Тан) В.Г. Северный рабфак (Северное отделение рабфака Ленинградского института живых восточных языков) // СА. 1927. № 2. С. 52—63.

116. Богораз (-Тан) В.Г. Сочинения: В 4 т. М.: Земля и фабрика, 1929.

117. Богораз (-Тан) В.Г. Чукотский букварь // СС. 1931. № 10. С. 122-132.

118. Богораз (-Тан) В.Г. Чукчи: Авторизованный перевод с английского. 4.1. Л.: Изд-во Института народов Севера ЦИК СССР, 1934. XXX, 191 с.

119. Богораз (-Тан) В.Г. Штернберг как этнограф // Памяти Льва Яковлевича Штернберга. Л., 1928. С. 4-28.

120. Богораз (-Тан) В.Г. Этнофафическая беллетристика // СЭ. 1931. № 3/4. С. 136-155.

121. Богораз (-Тан) В.Г. XXI конгресс американистов // Э. 1926. № 1/2. С. 125-131.

122. Бойко В.И. Опыт социологического исследования проблем развития народов Нижнего Амура. Новосибирск: Наука, 1973.

123. Бойко В.И. Социальное развитие народов Нижнего Амура. Новосибирск: Наука, 1977.

124. Бойко В.И. Социальные проблемы труда у народностей Севера. Новосибирск: Наука, 1986.

125. Бойко В.И., Попков Ю.В. Развитие отношения к труду у народностей Севера при социализме. Новосибирск: Наука, 1987.

126. Болин П. С. Что дала нам советская власть // САр. 1936. № 11. С. 63—64.

127. Болтин И. Примечания на Историю древния и нынешния России г. Леклерка: В 2 т. СПб., 1788.

128. Большаков М.А. Население Камчатки и его хозяйство // СС. 1931. № 11/ 12. С. 51-98.

129. Большаков М.А. Проблема оседания кочевого населения (на Ямале) // САр. 1936. № 5. С. 14-24.

130. Бонн-Осмоловский А. Камчатско-Чукотский край // СА. 1925. № 1/2. С. 77.

131. Борисов Т. Сын орда. Хабаровск: Дальгиз, 1939.

132. Бражников В.К. Рыбные промыслы Дальнего Востока. Т.1. Осенний промысел в низовьях р. Амура. СПб., 1900.

133. Браиловский С.Н. Тазы, или удиhэ // ЖС. 1901. № 2. С. 129-216; № 3/4. С. 323-433.

134. Броднев М.М. От родового строя к социализму (по материалам Ямало-Ненецкого национального округа) // СЭ. 1950. № 1. С. 92—106.

135. Бромлей Ю.В. К вопросу об особенностях этнографического изучения современности // СЭ. 1977. № 1. С. 3-18.

136. Брошей Ю.В. Опыт типологизации этнических общностей // СЭ. 1972. №5. С. 61-81.

137. Бромлей Ю.В. Очерки теории этноса. М.: Наука, 1983.

138. Бромлей Ю.В. Этнос и эндогамия // СЭ. 1969. № 6. С. 84—91.

139. Бромлей Ю.В. Этнос и этнография. М.: Наука, 1973.

140. Бромлей Ю.В., Басилов В.И. Советская этнографическая наука в девятой пятилетке // СЭ. 1976. № 1. С. 3-22.

141. Бромлей Ю.В., Козлов В.И. Ленинизм и основные тенденции этнических процессов в СССР // СЭ. 1970. № 1. С. 3-14.

142. Бромлей Ю.В., Шкаратан О.И. О соотношении истории, этнографии и социологии // СЭ. 1969. № 3. С. 3-19.

143. Бударин М.Е. Прошлое и настоящее народов Северо-Западной Сибири. Омск: Омское областное книжное издательство, 1952.

144. Бударин М.Е. Путь малых народов Севера к коммунизму. Омск: Западно-Сибирское книжное издательство, 1968.

145. Буланов И. Материалы по изучению поведения ребенка-тунгуса // П. 1930. № 2. С. 194-207.

146. Булычев И.Т. Путешествие по Восточной Сибири. Часть 1: Якутская область, Охотский край. СПб., 1856.

147. Бунак В.В. Письмо в редакцию // СЭ. 1949. № 1. Б.п.

148. Бутурлин С.А. Положение туземцев Чукотско-Анадырского края // СА. 1926. № 2. С. 90-92.

149. Буцинский П.И. Заселение Сибири и быт первых ее насельников. Харьков, 1889.

150. Буцинский П.И. Мангазея и Мангазейский уезд, 1601—1645. Харьков, 1893. 757. Быковский С.Н. Этнография на службе классового врага // СЭ. 1931. № 3—4. С. 3-13.

152. Быковский С.Н. Яфетический предок восточных славян — киммерийцы // ИГ. Т.8 (1931). N? 8/10. С. 1-12.

153. Бытовой С.М. Поезд пришел на Тумнин. Л.: Советский писатель, 1951.

154. Бытовой С.М. Сады у океана. Л.: Советский писатель, 1957.

155. Бытовые рассказы энцев / Ред. Б.О. Долгих. АН СССР. Труды Института этнографии им. И.И. Миклухо-Маклая. Новая серия. М.: АН СССР, 1962. Т. 75.

156. Быховская С. О бесписьменных языках (в освещении яфетической теории) //ПИ. 1930. № 3. С. 51-54.

157. В Институте народов Севера // СС. 1931. № 5. С. 130—134.

158. В Комитете Севера // СС. 1935. № 1. С. 106-110.

159. В Комитете Севера при Президиуме ВЦИК // СС. 1933. № 1. С. 125-127; № 2. С. 99-102.

160. В национальных округах // СС. 1933. № 6. С. 78-80.

161. В национальных округах и районах // СС. 1933. № 1. С. 127—131.

162. В Таймырском округе // СС. 1934. № 3. С. 84.

163. В. Необходимо раскачаться // ОРС. 1929. № 6. С. 10-12.

164. В.А. У чукоч в Чаунской губе // СС. 1935. № 2. С. 60-64.

165. В.Б.-Т. [Богораз(-Тан) B.F.] Северный рабфак (Северное отделение рабфака Ленинградского института живых восточных языков) // СА. 1927. № 2. С. 52-63.

166. Вагин В.И. Исторические сведения о деятельности графа М.М.Сперанского в Сибири с 1819 по 1822 год: В 2 т. СПб., 1872.

167. Вагнер И. Избранные произведения: В 2 т. Л.: Художественная литература, 1973.

168. Валитов A.M. Педологические извращения в изучении детей-националов // РИ. 1936. № 10. С. 44-49.

169. Вальдю А. Свет в окне. Хабаровск: Хабаровское книжное издательство, 1984.

170. Василевич Г.М. На Нижней Тунгуске // СА. 1926. № 5/6. С. 150-157.

171. Василевич Г.М. Сымские тунгусы // СС. 1931. № 2. С. 132-147.

172. Василевич Г.М. Эвенки. Историко-этнографические очерки (XVIII — начало XX). Л.: Наука, 1969.

173. Василевич Г.М. Эвенки-поэты и переводчики // СЭ. 1950. № 1. С. 124—136.

174. Васильев Б.А. Основные черты этнографии ороков // Э. 1929. № 1. С 3—22.

175. Васильев В.И., Симченко Ю.Б., Соколова З.П. Проблемы реконструкции быта малых народов Севера // СЭ. 1966. № 3. С. 9—22.

176. Васильев Н.В. Характер и тенденции социально-профессиональных перемещений эвенской и эвенкийской молодежи // Сельская молодежь Якутии: Социальная мобильность, отношение к труду, профессиональная ориентация / Ред. В.И. Бойко. Якутск, 1977. С. 37—48.

177 Вахнина В. Кому нужны санкции? // СП. 1987. № 4. С. 4.

178. Вахрушева М. На берегу Малой Юконды // Мы — люди Севера. Л., 1949.

179. Введение письменности на родном языке для народов Севера // СС. 1932. № 3. С. 133.

180. Введенский А.А. Дом Строгановых в XVI—XVII веках. М.: Издательство социально-экономической литературы, 1962.

181. Вдовин И. С. Влияние христианства на религиозные верования чукчей и коряков // Христианство и ламаизм у коренного населения Сибири / Под ред. И.С. Вдовина. Л., 1979.

182. Вдовин И.С. История изучения палеоазиатских языков. М.: АН СССР, 1954.

183. Вдовин И.С. Очерки истории и этнографии чукчей. М.; Л.: Наука, 1965.

184. Вдовин И.С. Очерки этнической истории коряков. Л.: Наука, 1973.

185. Ведущая роль русского народа в развитии народов Якутии. Якутск: Якутское книжное издательство, 1955.

186. Великий Октябрь и малые народы Крайнего Севера. Ленинградский государственный педагогический институт им. А.И. Терцена. Ученые записки. Т. 353, 1967.

187 Венедикт, иеромонах. У чукчей // ПБ. 1895. № 5. С. 248—254.

188. Вениамин, архиепископ Кркутский и Нерчинский. Жизненные вопросы православной миссии в Сибири. СПб., 1885.

189. Вениамин, архимандрит. Самоеды мезенские // Вестник ИРТО. Т. 14. 1855. С. 130-140 [HRAF RU4, № 5].

190. Венцковский П. В. Педагогическое изучение нацмен // ПИ. 1930. № 7/8. С. 98-100.

191. Венюков М.И. Путешествия по окраинам русской Азии и записки о них. СПб., 1868.

192. Венюков М.И. Россия и Восток: Собрание географических и политических статей М. Венюкова. СПб., 1877.

193. Вербов Д. Около самоедов // СА. 1925. № 5/6.

194. Весин Л.П. Исторический обзор учебников общей и русской географии, изданных со времени Петра Великого по 1876 г. СПб., 1877.

195. Весновский. Машел-Пельтеш // ОРС. 1929. № 6. С. 24-27.

196. Виленский-Сибиряков В.Д. Задачи изучения малых народностей Севера // Э. 1926. № 1. С. 55-60.

197. Виленский-Сибиряков В.Д. Задачи изучения Северной Азии // СА. 1925. №1/2. С. 7-19.

198. Виленский-Сибиряков В.Д. Инородческий вопрос в Сибири // ЖИ. 1920. №30. С. 87.

199. Виленский -Сибиряков В Д. Самоопределение якутов // ЖИ. 1921. № 3 (101).

200. Винокуров И., Флорин Ф. Подвиг адмирала Невельского. М.: Госкультпросветиздат, 1951.

201. Владимирцов Б.Я. Общественный строй монголов: Монгольский кочевой феодализм. Л.: АН СССР, 1934.

202. Власова В.Ф. Эскимосы о-ва Врангеля // САр. 1935. № 5. С. 60-65.

203. Воблов И. Эскимосская быль // САр. 1937. № 9. С. 56-61.

204. Волкова Н.Г. Этническая история: Содержание понятия // СЭ. 1985. № 5. С. 16-25.

205. Володарский С.А. Ликвидировать неграмотность среди народов Севера // САр. 1938. № 2. С. 29-30.

206. Вольский Ал. На Таймыре // САр. 1936. № 11. С. 27-30.

207. Вольский Ал. По Хатангской тундре // САр. 1937. № 9. С. 40-48.

208. Вопросы истории Сибири досоветского периода / Ред. А.П. Окладников. Новосибирск: Наука, 1973.

209. Воробьев Н.И. К вопросу об этнографическом изучении колхозного крестьянства // СЭ. 1952. № 1. С. 142-146.

210. Воронин А. Жизнь эвенков-мурченов // ТТ. 1928. № 1. С. 23—27.

211. Воронин А. Наша работа летом // ТТ. 1928. № 1. С. 4-5.

212. Воскобойников М.Г. Народы Советского Крайнего Севера о Ленине и Сталине // СЭ. 1949. № 4. С. 95-101.

213. Восточная Сибирь в ранней художественной прозе / Ред. А.В. Гуревич. Иркутск: Иркутское областное издательство, 1938.

214. Восьмой расширенный пленум Комитета Севера // СС. 1931. № 6. С. 128-163.

215 Восьмой съезд РКП(б) // ЖИ. 1919. № 10, И, 13.

216. Врангель Ф.П. Путешествие по северным берегам Сибири и Ледовитому морю, совершенное в 1820, 1821, 1822, 1823 и 1824 гг. экспедициею, состоявшею под начальством флота лейтенанта Фердинанда фон-Врангеля: В 2 ч. СПб., 1841.

217. Вредная пьеса из жизни луораветланов // СЭ. 1937. № 4. С. 153—154.

218. Временное положение об управлении туземных народностей и племен северных окраин РСФСР // СА. 1927. № 2. С. 85-91.

219. Временное положение об управлении туземных племен, проживающих на территории Дальневосточной области // Дальревком. Первый этап мирного строительства на Дальнем Востоке, 1922—1926. Сборник документов. Хабаровск, 1957.

220. Всеобуч на Крайнем Севере // СС. 1933. № 5. С. 94-96.

221. Вульгаризаторы в позе марксистов // Правда. 1954. 9 декабря.

222. Выучейский И. Слет ударников оленеводства // СС. 1934. № 2. С. 90—94.

223. Вышинский А.Я. Судебные речи. М.: Издательство юридической литературы, 1948.

224. Гаген-Торн Н.И. Лев Яковлевич Штернберг. М.: Наука, 1975.

225. Гаген-Торн Н.И. Ленинградская этнографическая школа в двадцатые годы (У истоков советской этнографии) // СЭ. 1971. № 2. С. 134—145.

226. Гайсин 3. Карагасское большое зимнее собрание // ОРС. 1929. № 4. С. 10-11.

227. Галкин И. В земле полуночного солнца. М.; Л.: Молодая гвардия, 1929.

228. Гонимая О.А. Этнос и семья в СССР // СЭ. 1974. № 3. С. 20-30.

229. Гапанович И.И. Россия в Северо-Восточной Азии. Пекин, 1933.

230. Гарданов В.Н., Долгих Б. О., Жданко ТЛ Основные направления этнических процессов у народов СССР // СЭ. 1961. № 4. С. 9-29.

231. Гасилов Г. О. системе народного образования национальных меньшинств РСФСР // ПИ. 1929. № 1. С. 29-46.

232. Геденштром М.М. Отрывки о Сибири. СПб., 1830.

233. Гендлин В. Ярмарка покупателей // СП. 1990. № 1. С. 4—6; 1991. № 2. С. 12.

234. Георги И.Г. Описание всех обитающих в Российском государстве народов. СПб., 1799.

235. Герасимович Н. В Таймырском округе // СС. 1933. № 6. С.60—65.

236. Герберштейн С. Записки о московитских делах. СПб., 1908.

237. Героини социалистического труда. М.: Партиздат ЦК ВКП(б), 1936.

238. Герсеванов. Замечания о торговых отношениях Сибири и России // Отечественные записки. Т. 14. 1841. № 2. Отд. 4. С. 23—34.

239. Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. М.: АН СССР, 1954-1964.

240. Гилев А. Записки о Баунтовском районе // СС. 1934. № 4. С. 87—93.

241. Головачев П.М. Сибирь: Природа, люди, жизнь. М., 1905.

242. Головачев П.М. Сибирь в Екатерининской комиссии: Этюд по истории Сибири XVIII века. М., 1889.

243. Головнин В.И. Сочинения. М.; Л.: Главсевморпуть, 1949.

244. Голубев С. Данка из стойбища Анды // СС. 1932. № 4. С. 130-133.

245. Голубчикова В. Куда переселились их души? // СП. 1991. Январь. С. 20—21.

246. Гальдберг И.Г. Избранные произведения. М: Художественная литература, 1972.

247. Гольденберг Л.А. Семен Ульянович Ремезов: Сибирский картограф и географ. М.: Наука, 1965.

248. Гор Г. Большие пихтовые леса. Д.: Советский писатель, 1968.

249. Гор Г. Юноша с далекой реки. Л.: Советский писатель, 1953.

250. Готовим специалистов-националов // САр. 1935. № 5. С. 56—59.

251. Гражданская война на Дальнем Востоке (1918—1922). Воспоминания ветеранов. М.: Наука, 1978.

252. Гранде Б. И.Я. Марр и новое учение о языке // РИ. 1935. № 2. С. 6-53.

253. Грачева Г.И. К вопросу о влиянии христианизации на религиозные представления нганасан // Христианство и ламаизм у коренного населения Сибири / Ред. И.С. Вдовин. Л., 1979.

254. Григорьев А. Нижнее течение Амура в колонизационном отношении // ВК. 1909. № 5. С. 314-350.

255 Гриншпан Б.И. На пушном участке // САр. 1936. № 11. С. 73—79.

256. Гриншпан Б.И. Стахановское движение в пушном хозяйстве // САр. 1936. № 3. С. 69-70.

257. Громыко М.М. Из истории семьи и быта сибирского крестьянства в XVI — начале XX века. Новосибирск: Новосибирский гос. университет, 1975.

258. Громыко М.М. Западная Сибирь в XVIII веке. Новосибирск: Наука, 1965.

259. Груздев С. Кочевая школа для народностей Севера // СА. 1925. № 5/6. С. 101-104.

260. Гурари Г.И. ГУСМП // СС. 1934. № 6. С. 25-32.

261. Гурвич И.С. Десять лет деятельности сектора Севера Института этнографии СССР // Проблемы Севера. 1967. № 11. С. 258-261.

262. Гурвич И. С. Изменения в культуре и быте населения Крайнего Севера Якутии под влиянием культуры русского народа // Ведущая роль русского народа в развитии народов Якутии. Якутск, 1955.

263. Гурвич И. С. Некоторые проблемы этнического развития народов СССР // СЭ. 1967. № 5. С. 62-77.

264. Гурвич И. С. О путях дальнейшего переустройства экономики и культуры народов Севера // СЭ. 1961. № 4. С. 45-57.

265. Гурвич И.С. Особенности современного этапа этнокультурного развития народов Советского Союза // СЭ. 1982. № 6. С. 15—27.

266. Гурвич И. С. Осуществление ленинской национальной политики у народов Крайнего Севера // СЭ. 1970. № 1. С. 15-58.

267. Гурвич И.С. Полвека автономии народностей Севера СССР // СЭ. 1980. №6. С. 3-17.

268. Гурвич И.С. По поводу определения этнической принадлежности населения бассейнов рек Оленека и Анабары // СЭ. 1952. № 2. С. 73—85.

269. Гурвич И.С. Принципы ленинской национальной политики и применение их на Крайнем Севере // Осуществление ленинской национальной политики у народов Крайнего Севера / Ред. И.С. Гурвич. М, 1971.

270. Гурвич И.С. Современное направление этнических процессов в СССР // СЭ. 1972. № 4. С. 16-33.

271. Гурвич И.С. Современные этнические процессы, протекающие на севере Якутии // СЭ. 1960. № 5. С. 3-11.

272. Гурвич И.С. Этническая история северо-востока Сибири. АН СССР, Труды Института этнографии им. И.И. Миклухо-Маклая. Новая серия. Т. 89. М.: АН СССР, 1966.

273. Гурвич И.С. Этнокультурное сближение народов СССР // СЭ. 1977. № 5. С. 23-35.

274. Гурвич И.С., Таксами Ч.М. Вклад советских этнографов в осуществление ленинской национальной патитики на Севере // Ленинизм и проблемы этнографии / Ред. Ю.В. Бромлей и РФ. Иц. Л.: Наука, 1987.

275. Гурвич И.С., Таксами Ч.М. Социальные функции языков народностей Севера и Дальнего Востока СССР в советский период // СЭ. 1985. № 2. С. 54-63.

276. Д. Из доклада о деятельности Томского губнаца // ЖИ. 1922. № 9. С. 144.

277. Д'Амов. Граммофон и варшавская кровать (Нарымские очерки) // ОРС. 1930. № 6. С. 55-56.

278. Давыдов. Очередные задачи культурного строительства на Крайнем Севере // СС. 1932. № 4. С. 92-102.

279. Дальревком. Первый этап мирного строительства на Дальнем Востоке, 1922—1926. Сборник документов. Хабаровск: Хабаровское книжное издательство, 1957.

280. Данилин А.Г. Секция этнографии Всесоюзного географического съезда // СЭ. 1933. №2. С. 113-117.

281. Данилин А.Г. Этнографическая работа в Якутской АССР // Э. 1927. № 1. С. 185-192.

282. Девятнадцатый съезд Коммунистической партии Советского Союза и вопросы этнографии // СЭ. 1952. № 4. С. 3—10.

283. Декабристы / Ред. Вл. Орлов. М.: Художественная литература, 1951.

284. Декреты Советской власти. М: Госполитиздат, 1957. Т. 1.

285. Депутатский запрос // СП. 1990. № 1. С. 4.

286. Десятый съезд Российской Коммунистической партии: Стенографический отчет. М.: Государственное издательство, 1921.

287. Дивин В.А. А.И. Чириков — замечательный русский мореплаватель и ученый. М.: Правда, 1950.

288. Дивин В.А. Русские мореплавания на Тихом океане в XVIII в. М.: Мысль,

289. Диманштейн С.М. Национальные моменты на XVI съезде // РИ. 1930. №3. С. 3-13.

290. Диманштейн С.М. Предварительный ответ тов. Тоболову // РИ. 1930. №4/5. С. 140-141.

291. Диманштейн С.М. Революция и национальный вопрос. М: Издательство Коммунистической академии, 1930. Т. 3.

292. Диманштейн С.М. Реконструктивный период и работа среди национальностей СССР // РИ. 1930. № 1. С. 9-28.

293. Диманштейн С.М. Советская власть и мелкие национальности // ЖИ. 1919. №46. С. 17.

294. Директивы Госплана РСФСР по состоянию перспективного пятилетнего плана по социалистической реконструкции и развитию народного хозяйства Крайнего Севера РСФСР // СС. 1930. № 1. С. 183-191.

295. Дискуссии по вопросам фольклористики на заседаниях сектора фольклора Института этнографии // СЭ. 1948. № 3. С. 139—146.

296. Дитмар Карл. Поездки и пребывание в Камчатке в 1851—1855. СПб., 1901.

297. Дмитриев Д. Северное оленеводство и его экономика // СА. 1925. № 5/6. С. 105-114.

298 Доброва-Ядринцева Л. Пути к новому быту // ОПС. 1928. № 9. С. 46-50.

299. Доброва-Ядринцева Л. Советская власть на туземных окраинах Сибирского севера // СО. 1927. № 6. С. 140.

300. Долгих Б.О. Кеты. Иркутск, 1934.

301. Долгих Б.О. Колхоз имени Кирова Таймырского национального округа // СЭ. 1949. № 4. С. 75-93.

302. Долгих Б.О. Население п-ва Таймыра и прилегающего к нему района // СА. 1929. № 2. С. 49-76.

303. Долгих Б.О. О населении бассейнов рек Оленека и Анабары // СЭ. 1952. № 2. С. 86-91.

304. Долгих Б.О. О некоторых этногенетических процессах (переселениях народов и распространении языков) в Северной Сибири // СЭ. 1952. JMg 1. С. 51-59.

305. Долгих Б.О. Образование современных народностей Севера СССР // СЭ. 1967. № 3. С. 3-15.

306. Долгих Б.О. Родовой и племенной состав народов Сибири в XVII веке. АН СССР, Труды Института этнографии им. И.И. Миклухо-Маклая. Новая серия. М: АН СССР, 1960. Т. 55.

307. Драбкина Е.Я. Национальный и колониальный вопрос в царской России. М.: Коммунистическая академия, 1930.

308. Дробижева Л.М. Об изучении социально-психологических аспектов национальных отношений // СЭ. 1974. N9 4. С. 15—25.

309. Дунин-Горкавич А.А. Тобольский север: Географическое и статистико-экономическое описание страны по отдельным географическим районам. Тобольск, 1910. Т. 2.

310 Дуэль Игорь. Стена // СП. 1987. № 2. С. 12-13; № 3. С. 14-15.

311. Е.К. В Ямальском (Ненецком) национальном округе Обь-Иртышской области // СС. 1934. № 5. С. 76-78.

312. Евгеньев И.И., Бергавинов С.А. Начальнику Обдорского политотдела Главсевморпути т. Михайлову // САр. 1936. № 4. С. 65—67.

313. Евсенин Иван. К вопросу о сокращении сибирских туземцев // СО. 1922. № 4. С. 89-98.

314. Евсенин Иван. Карагассы // ЖИ. 1922. № 6. С. 135.

315. Егоров В. Больные стороны оленеводства в Туруханском крае // ОПС. 1928. № 10. С. 46-48.

316. Егоров В., Захаров Е. Положение женщин у эвенков Верхнеселимджинского района // ТТ. 1930. № 2. С. 116-118.

317. Егоров К.Д. О «североведах», извращающих действительность // САр. 1937. № 11. С. 136-139.

318. Егоров К.Д. Против извращений и упрощенчества // САр. 1938. № 2. С. 30-32.

319. Езерский Милий. Самоядь (Закон Нума). М.: Федерация, 1930.

320. Елпатьевский С.Я. Очерки Сибири. М., 1893.

321. Ельмец Р. К вопросу о выделении чуваш в особую административную единицу // ЖИ. 1920. N9 2.

322. Ефимов А.В. Из истории великих русских географических открытий. М.: Учпедгиз, 1949.

323. Жданко Т.А. Этнографическое изучение процессов развития и сближения социалистических наций в СССР // СЭ. 1964. № 6. С. 16—24.

324. Жданова Н.Т. Вредная вылазка Б. В Лаврова в Московском Доме ученых // САр. 1937. N9 9. С.9.

325. За ленинскую национальную политику (по материалам КК РКИ Тобольского округа) // СС. 1931. № 9. С. 144-146.

326. За линию партии в колхозном строительстве на Крайнем Севере // СС. 1933. N9 4. С. 3-8.

327. За тесное сотрудничество этнографов и историков // СЭ. 1953. № 3. С.

328. Завалишин А.Ю. Об истоках современных проблем народов Сибири и Дальнего Востока // История СССР. 1991. № 3. С. 50-63.

329. Завалишин Д. Калифорния в 1824 году// РВ. Т. 60. 1865. Ноябрь. С. 322-368.

330. Задачи этнографов в связи с положением на музейном фронте // СЭ. 1948. № 2. С. 3-7.

331. Задорнов Н. Собр. соч.: В 6 т. М: Художественная литература, 1977—1979.

332. Зайцев В.А. Ответ моим обвинителям по поводу моего мнения о цветных племенах // Русское слово. 1864. № 12. С. 20-24, 81-82.

333. Залкинд Е.М. Ясачная политика царизма в Бурятии в XVIII — первой половине XIX в. // Экономика, управление и культура Сибири XVI—XIX вв. / Ред. В.И. Шункова. Новосибирск, 1965.

334. Записка Председателя Совета министров и главноуправляющего землеустройством и земледелием о поездке в Сибирь в 1910 г. // ВК. 1911. № 8. С. 277-335.

335. Захаров А.И. Русский народ — выдающаяся нация // Ведущая роль русского народа в развитии народов Якутии. Якутск, 1955.

336. Здравомыслова О.М., Козлов В. Б. О методах изучения образа жизни коренных народностей Севера // Региональные проблемы социально-демографического развития. М.: Институт социологических исследований АН СССР, 1987. С. 114-117.

337. Зеленин Д.К. В.Г. Богораз — этнограф и фольклорист // Памяти Богораза (1865-1936). Сборник статей. М; Л.: АН СССР, 1937.

338. Зибарев В.А. Большая судьба малых народов. Новосибирск: Западно-Сибирское книжное издательство, 1972.

339. Зибарев В.А. Изменения социальной структуры малых народов Севера // Ленинская национальная политика КПСС и малые народы Севера. Томск: Издательство Томского университета, 1984. Т. 2.

340. Зибарев В.А. Советское строительство у малых народностей Севера, 1917—1932. Томск: Т1У, 1969.

341. Зибарев В.А. Советское строительство у малых народностей Севера (1927— 1930) // Сибирь в период строительства социализма и перехода к коммунизму. Новосибирск, 1966. Т. 6.

342. Зингер М.Е. Основные законы по Крайнему Северу. Л.: 1УСМП, 1935.

343. Зингер М.Е. Северные рассказы. М: Советский писатель, 1938.

344. Зиссер В.П. Бродячие тунгусы Чаринского нагорья // ОРС. 1929. № 3. С. 50-52.

345. Зиссер В.П. Среди Верхне-Колымских тунгусов // СС. 1934. № 1. С. 112—114.

346. Золотарев А. Пережитки родового строя у гиляков района Чоме // СС.

1933. № 2. С. 52-69.

347. Золотарев А. Пропаганда идеализма под маркой Академии наук // ИМ. 1937. № 5-6. С. 201-202.

348. Зуев В.Ф. Материалы по этнографии Сибири XVIII века (1771—1772). АН СССР. Труды Института этнографии им. И.И. Миклухо-Маклая. Новая серия. М.; Л.: АН СССР, 1947. Т. 5.

349. И.М. К вопросу о земледелии в бассейне р. Колымы // СС. 1932. № 1/2. С. 223-226.

350. Иванов В.Н. Историческая мысль в России XVIII — середины XIX в. о народах северо-востока Азии. М.: Наука, 1989.

351. Иванов В.Н. Русские ученые о народах Северо-Востока Азии (XVII — начало XX в.). Якутск: Якутское книжное издательство, 1978.

352. Иванов П.Н. Первые мероприятия партийных и советских организаций Сибири по ликвидации экономической отсталости нерусских народов (1920—1925) // Сибирь в период строительства социализма и перехода к коммунизму. Новосибирск, 1966. С. 5—15.

353. Иванов С.П. Удовлетворить спрос населения Чукотки // САр. 1938. № 3. С. 66.

354. Иванчук Ю. Ямал: Чем велик и чем мал // Советская культура. 1989. 7 октября.

355. Ивницкий Н.А. Классовая борьба в деревне и ликвидация кулачества как класса (1929-1932). М: Наука, 1972.

356. Из деятельности представительства Наркомнаца в Сибири // ЖИ. 1922. № 14. С. 11.

357. Из дневника (за 1895 г.) гольдского представителя Камчатской миссии // ПБ. 1896. № 18, 19, 20.

358. Из недавнего прошлого сибирских миссий // ПБ. 1893. № 17. С. 24—33.

359. Иславин В. Самоеды в домашнем и общественном быту. СПб., 1847.

360. Исправников. Колхозное строительство на Ямале // СС. 1933. № 2. С.89-93.

361. Истомин И. Живун. М: Современник, 1974.

362. Истомин И. Радость. М: Советская Россия, 1961.

363. Истомин И. Цветы в снегах. М.: б.и., 1966.

364. Исторические акты XVII столетия, 1633—1699. Материалы для истории Сибири: В 2 т. / Ред. И.П. Кузнецов-Красноярский. Томск, 1890.

365. Исторические предания и рассказы якутов: В 2 т. / Ред. Г.У. Эргис. М.; Л.: АН СССР, 1960.

366. Исторический фольклор эвенков: Сказания и предания / Ред. Г.М. Василевич. М.: Наука, 1966.

367. История Бурят-Монгольской АССР / Ред. П.Т. Хаптаев. Улан-Удэ: Бурят-Монгольское книжное издательство, 1954.

368. История и культура ительменов / Ред. И.С. Гурвич и Б.О. Долгих. Л.: Наука, 1990.

369. История Сибири с древнейших времен до наших дней: В 5 т. / Ред. А.П. Окладников и др. Л.: Наука, 1968.

370. История Якутской АССР: В 3 т. М.: АН СССР, 1957.

371. Итин В. В чуме // СО. 1930. № 3. С. 62.

372. Итоги Всероссийского Археолого-этнографического совещания // СЭ. 1932. № 3.

373. Итоги работы Комитета содействия народностям северных окраин при Президиуме ВЦИК // СА. 1926. № 3. С. 80-85.

374. Итоги сессии ВАСХНИЛ и советская антропология // СЭ. 1949. № 1. С. 176-183.

375. К итогам этнографического совещания 1956 года // СЭ. 1956. № 3. С. 3— 4.

376. К новым успехам советской этнографии // СЭ. 1951. № 2. С. 3—6.

377. К организации музея истории религии // СЭ. 1931. № 1/2. С. 171 — 172.

378. К организации первых туземных школ на северном побережье Чукотского полуострова // СС. 1931. № 1.

379. К.Е. Колхозные заметки // СС. 1935. № 3/4. С. 184-188.

380. Кабузан В.М. Дальневосточный край в XVII — начале XX в., 1640—1917: Историко-демографический очерк. М.: Наука, 1985.

381. Кабузан В.М., Троицкий С.М. Численность и состав городского населения Сибири в 40—80-х годах XVIII в. // Освоение Сибири в эпоху феодализма / Ред. В.И. Шунков. Новосибирск, 1968.

382. Кабузан В.М., Троицкий С.М. Численность и состав населения Сибири в первой половине XIX века // Русское население Поморья и Сибири (Период феодализма) / Ред. А.П. Окладников. М., 1973.

383. Кавелин Е. Колымский край // СС. 1931. № 2. С. 152-172.

384. Кагаров E.Г. Пределы этнографии // Э. 1928. № 1. С. 11-21.

385. Калашников И. Изгнанники // Восточная Сибирь в ранней художественной прозе / Ред. А. В. Гуревич. Иркутск, 1938.

386. Калашников И.Т. Дочь купца Жолобова. СПб., 1831—1834.

387. Калашников И.Т. Камчадалка. СПб., 1831.

388 Кантор Е.Д. Кадры на Крайнем Севере // САр. 1935. № 2. С. 27-29.

389. Кантор Е.Д. Казымская культбаза // СС. 1933. № 6. С. 66-68.

390. Кантор Е.А. Люди и факты. Старое и новое // СС. 1935. № 3-4. С. 189-193.

391. Кантор Е.Д. Проблема оседания малых народов Севера // СС. 1934. № 5. С. 3-10.

392 Кантор Е.Д. Север зовет // РИ. 1932. № Ю/11. С. 133-138.

393. Кантор Е.Д. Состояние северного оленеводства и пути его развития // СС. 1934. № 3. С. 19-25.

394. Кантор Е.Д. Хозяйство Ямальского (Ненецкого) национального округа // СС. 1933. № 6. С. 46-53.

395. Канторович В.И. По Советской Камчатке: Книга путевых очерков. М.: Молодая гвардия, 1931.

396. Карамзин Н.М. История государства Российского, 1843. Репринт. М: Книга, 1989.

397. Каргер Н.К. Очередные задачи этнографии на Севере // СА. 1931. № 3/4. С.232-243.

398. Карелов A.M., Драган А.В. Социально-психологические факторы в жизнедеятельности оленеводческой бригады // Социальные проблемы труда у народностей Севера / Ред. В.И. Бойко. Новосибирск, 1986. С. 114—119.

399. Карцов В.Т. Декабрист ГС. Батеньков. Новосибирск: Наука, 1965.

400. Карцов В.Т. Очерк истории народов северо-западной Сибири. М.; Л.: Государственное социально-экономическое издательство, 1937.

401. Кастрен М.А. Путешествие Александра Кастрена по Лапландии, северной России и Сибири // Магазин землеведения и путешествий. 1860. Т. 6. № 2.

402. Кауфман Р.Б. Делегаты Таймыра // САр. 1936. № П. С. 59-63.

403. Кев Я. По оленеводческим совхозам Северного края // СС. 1933. № 5. С. 78-84.

404. Керцелли С. Госзаймы и наш Север // СС. 1931. № 7/8. С.61-62.

405. Керцелли. Оленеводство СССР и его перспективы // СА. 1931. № 1/2. С. 27-34.

406. Кетский сборник В 2 т. / Ред. В.Вс. Иванов, В.И. Топоров и Б А. Успенский. М.: Наука, 1969.

407. Киле П. Идти вечно. Новосибирск: Западно-Сибирское книжное издательство, 1972.

408. Киле П. Свойства души. М.: Современник, 1979.

409. Киселев А.А., Киселева Т.А. Советские саамы: история, экономика, культура. Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1979.

410. Киселев АС. Очередные задачи советов на Крайнем Севере // СС. 1932. №4. С. 13-14.

411. Киселев Л.Е. От патриархальщины к социализму. Свердловск: Средне-Уральское книжное издательство, 1974.

412. Киселев Л.Е. Север раскрывает богатства (Из истории промышленного развития советского Крайнего Севера). М.: Мысль, 1964.

413. Кисляков Н.А. К вопросу об этнографическом изучении колхозов // СЭ. 1952. № 1.С. 146-149.

414. Кларк К. Советский роман: История как ритуал. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2002.

415. Клещенок И.П. Исторический опыт КПСС по осуществлению ленинской национальной политики среди малых народов Севера (1917—1935). М.: Высшая школа, 1972.

416. Клещенок И.П. Народы Севера и ленинская национальная политика в действии. М.: Высшая школа, 1968.

417. Климушев Я. Целевое назначение в товароснабжении Крайнего Севера // СС. 1933. №6. С. 23-31.

418. Ковалевский П. В школе-юрге // СС. 1934. № 2. С. 103—107.

419. Козин С. Дальневосточная комплексная экспедиция // СЭ. 1931. № 3/4. С. 201-207.

420. Козлов В.И. О понятии этнической общности // СЭ. 1967. № 2. С. 100— 111.

421. Козлов В.И. Основные проблемы этнической экологии // СЭ. 1983. № 1. С. 3-15.

422. Козлов В.И. Современные этнические процессы в СССР // СЭ. 1969. № 2. С. 60-72.

423. Козлов В.И., Покшишевский В.В. Этнография и география // СЭ. 1973. № 1.С. 3-13.

424. Козлов В.И., Шелепов Г.В. Национальный характер и проблемы его исследования // СЭ. 1973. № 2. С. 69-82.

425. Козлова К.И., Чебоксаров Н.Н. Этнография в Московском университете // СЭ. 1955. №2. С. 100-111.

426. Колин Н.К. Желтый вопрос на русском Востоке // РВ. № 252 (январь 1898 г.). С. 310-320.

427. Колин Н.К. Иностранцы в Сибири: Чукотский край // РВ. № 252 (декабрь 1897 г.). С. 419-422.

428. Колониальная политика московского государства в Якутии. Сборник документов / Ред. Я.П. Алькор, Б.Д. Греков. Л.: Институт народов Севера, 1935-1936.

429. Колониальная политика царизма на Камчатке и Чукотке: Сборник архивных материалов / Ред. Я.П. Алькор, Б.Д. Дрезен. Л.: Издательство Института народов Севера, 1935.

430. Комановский Б.Л. Пути развития литератур народов Крайнего Севера и Дальнего Востока СССР. Магадан: Магаданское книжное издательство, 1977.

431. Комаров Н Очерки верований инородцев, среди которых действуют наши миссии // ПБ. 1893. № 2. С. 19-25.

432. Комитет содействия народностям северных окраин при Президиуме ВЦИК // СА. 1925. № 1/2. С. 136-138.

433. Комов Н. Работа в чукотской школе // СС. 1933. № 1. С. 72—79. 434 Кому доверить детство? // СП. 1988. № 3. С. 24-26.

435. Кон И.С. Этнография детства // СЭ. 1981. № 5. С. 3-14.

436. Кон Ф.И. Новые задачи // ЖИ. 1920. № 1. С. 58.

437. Кон Ф.И. Первостепенной важности вопрос // ЖИ. 1919. № 49. С. 157.

438. Конвенция 26 (Ассоциации малочисленных народов Севера Советского Союза) 16 октября 1990 г. (не опубл.).

439. Концепция развития Таймырского автономного округа. Дудинка: Таймырский ОК КПСС, 1990.

440. Концепция экономического и социального развития народностей Севера на период 1991-2005 гг. Якутск: Якутский филиал Со АН СССР, 1988.

441. Координационное совещание по этнографическому изучению социалистической культуры и быта народов СССР // СЭ. 1953. № 1. С. 173—182.

442. Коптелов А.Л. Великое кочевье. М.: Советский писатель, 1937.

443. Копылов А.Н. К вопросу о принципе ясачного обложения и порядке сбора ясака в Сибири // Известия Сибирского отделения Академии наук СССР: Серия общественных наук. 1969. № 1. С. 58—72.

444. Корильский К. О заезжих домах для туземцев // СС. 1930. № 9/12. С. 160—165.

445. Корнаков В. Чеглок// СО. 1972. № 12. С. 19-81.

446. Корниенко В. Восстание Вауля// СЭ. 1932. № 5/6. С. 112-119.

447. Корнилов A.M. Замечания о Сибири сенатора Корнилова. СПб., 1828.

448. Короленко Вл. Очерки и рассказы. Пг., 1915.

449. Корф М.А. Жизнь графа Сперанского: В 2 т. СПб., 1861.

450. Косоков И. Итоги планового оседания и практические задачи // РИ. 1933. № 5/6. С. 67-73.

451. Косоков И. Об оседании кочевого и полукочевого населения советского Востока // РИ. 1932. № 5. С. 49-58.

452. Кошелев Я. В Ямальских тундрах // СС. 1934. № 5. С. 79-84.

453. Кошелев Я. Северное оленеводство во втором пятилетнем плане // СС. 1933. №3. С. 10-17.

454. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М.: Издательство политической литературы, 1983. Т. 2.

455. Краткий обзор деятельности Енисейского комитета Православного миссионерского общества за последнее 25-летие // ПБ. 1896. № 16. С. 351—360.

456. Краткий очерк миссионерства в Тобольской епархии // ПБ. 1893. № 15. С. 12-14.

457. Кратт И. Дальняя бухта. Л.: Молодая гвардия, 1945.

458. Кратт И. Избранное. Л.: Советский писатель, 1951.

459. Кратт И. Моя земля. Колымские рассказы. М.: Советский писатель, 1938.

460. Крашенинников С.П. Описание земли Камчатки. С приложением рапортов, донесений и других неопубликованных материалов. М.; Л.: Издательство Главсевморпуги, 1949.

461. Крейнович Е.А. Нивхгу: Загадочные обитатели Сахалина и Амура. М.: Наука, 1973.

462. Кривошапкин М.Ф. Енисейский округ и его жизнь: В 2 т. СПб., 1865.

463. Крижанич Юрий. Historia de Sibiria // Сибирь в XVII в. Сборник старинных русских статей о Сибири и прилежащих к ней землях / Ред. А.А. Титов. М., 1890. С. 115-216.

464. Круглов А. Карагассия и ее хозяйство // СС. 1930. № 9/12. С. 147—159.

465. Круглов А. О революционной законности на местах // СС. 1933. № 1. С. 97-102.

466. Круглов А. Перевыборы советов на Северном Урале // СС. 1931. № 5. С. 93-100.

467. Крузенштерн И.Ф. Путешествие вокруг света в 1803, 1804, 1805 и 1806 годах на кораблях «Надежде» и «Неве» / Ред. И.И. Зубов. М.: Государственное издательство географической литературы, 1950.

468. Крупник И.И. Арктическая этноэкология. М.: Наука, 1989.

469. Крупник И.И. Становление крупнотабунного оленеводства у тундровых ненцев // СЭ. 1976. № 2. С. 57-69.

470. Крылов В. Административная переписка Иннокентия, митрополита Московского, за время его управления Камчатской епархиею // Православный собеседник. 1904. Октябрь.

471. Крылов В. В Пенжинском районе // СС. 1935. № 1. С. 93-95.

472. Крючков Федор. О крашенах // ЖИ. 1920. № 27 (84). 2 сентября.

473. Куваев О. Избранное: В 2 т. М.: Молодая гвардия, 1988.

474. Кудрявцев Ю.А. На путях реконструкции оленеводства в советской Азии // СА 1931. № 1/2. С. 35-41.

475. Кузаков Н.Д. Любовь шаманки. М.: Современник, 1975.

476. Кузаков Н.Д. Тайга — мой дом. М.: Мысль, 1977.

477 Кузакова Е. Уроки добра и ошибок // СП. 1986. № 6. С. 32-33.

478 Кузьмина Е. Корякская женщина // ПИ. 1932. № 7. С. 93-99.

479. Кулумбетов У.Д. Переход на оседлость в Казахстане // РИ. 1932. № 5. С. 59-65.

480. Культура, быт и школа на Севере // ТТ. 1932. № 4. С. 28—42.

481. Культурный штурм тайги и тундры // СС. 1932. № 1/2. С. 158—167.

482. Кунгуров Г.Ф. Топка. Иркутск Восточно-Сибирское книжное издательство, 1964.

483. Кусикьян И. И.Я. Марр и его учение о языке // ПИ. 1933. № 6. С. 5.

484. Кучияк П. Арбачи // СО. 1935. № 2. С. 107-112.

485. Кушнер П.И. [Кнышев]. Об этнографическом изучении колхозного крестьянства // СЭ. 1952. № 1. С. 135-141.

486. Кушнер П.И [Кнышев]. Об этнографическом изучении социалистической культуры и быта народов СССР // СЭ. 1953. № 1. С. 10-26.

487. Кушнер П.И. [Кнышев]. Учение Сталина о нации и национальной культуре и его значение для этнографии // СЭ. 1949. № 4. С. 4—19.

488. Кымытваль А. Мой любимый цветок. Магадан: Магаданское книжное издательство, 1982.

489. Кытманов Д. Туземцы Туруханского края // СА. 1927. № 2. С. 37—51; № 3. С. 51-67.

490. Л.И. Большое искусство малых народов // ПИ. 1930. № 6. С. 116—121.

491. Лабазов. Жизнь женщины-ненки Большеземельской тундры // ТТ. 1931. № 3. С. 94-95.

492. Лавров П.Л. Цивилизация и дикие племена // Отечественные записки. Т.184. 1869. № 5. С. 107-169; № 6. С. 359-414; № 8. С. 253-311; № 9. С. 93-128.

493. Лапин Б.М. Тихоокеанский дневник. М.: Федерация, 1933.

494. Ларина A.M. Незабываемое // Знамя. 1988. № 10. С. 126-165; № 11. С. 112— 180; № 12. С 93-169.

495. Ларькин В.Г. Орочи: Историко-этнографический очерк с середины XIX в. до наших дней. М.: Наука, 1964.

496. Латкин Н.В. Енисейская губерния, ее прошлое и настоящее. СПб., 1892.

497. Лашов Б.В., Литовка О.П. Социально-экономические проблемы развития народностей Крайнего Севера. Л.: Наука, 1982.

498. Лебедев В.В., Симченко Ю.Б. Ачайваямская весна. М.: Мысль, 1983.

499. Лебедев Г. Вымирающие братья // ЖИ. 1920. № 19. С. 76.

500. Лебедев Г. Якутская автономная республика // ЖИ. 1923. № 1. С. 134-139.

501. Лебедев Д.М. География в России XVII века. М; Л.: АН СССР, 1949.

502. Лебедев Д.М. Очерки по истории географии в России XVIII в. (1725—1800). М.: АН СССР, 1957.

503. Лебедев П. На переломе // СС. 1934. № 5. С. 19-22.

504. Левин М., Рогинский Я., Чебоксаров Н. Англо-американский расизм // СЭ. 1949. № 1. С. 18-39.

505. Левин Ю.Д. Английская просветительская журналистика в русской литературе XVIII века // Эпоха Просвещения. Из истории международных связей русской литературы. Л.: Наука, 1967.

506. Лемке М.К. Николай Михайлович Ядринцев: Биографический очерк. СПб., 1904.

507. Ленин В.И. Вопросы национальной политики и пролетарского интернационализма. М.: Политиздат, 1965.

508. Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5-е изд.

509. Ленинградское общество изучения культуры финно-угорских народов (ЛОИКФУН) // СЭ. 1931. № 1/2. С. 156.

510 Леонов Н.И. В дебрях Севера // ПИ. 1930. № 6. С. 88-93. 511. Леонов Н.И. В низовьях Амура // СС. 1930. № 2. С. 94-98. 512 Леонов Н.И. Культбаза в тайге // ПИ. 1930. № 9-10. С. 86-91.

513. Леонов Н.И. На фронте Крайнего Севера // СА. 1928. № 3. С. 92-103.

514. Леонов Н.И. Туземные советы в тайге и тундрах // Советский север. Первый сборник статей. М., 1929. С. 219—258.

515. Леонов Н.И. Туземные школы на Севере // Советский север. Первый сборник статей. М., 1929. С. 200-218.

516. Леонов С. Стойбище Удоми-Дарахта // СО. 1930. № 8. С. 3-19.

517. Леонтьев В.В. Антымавле — торговый человек. Магадан: Магаданское книжное издательство, 1963.

518. Леонтьев В.В. В Чукотском море. Магадан: Магаданское книжное издательство, 1961.

519. Леонтьев В.В. Охотники пролива Беринга. Магадан: Магаданское книжное издательство, 1969.

520. Леонтьев В. В. По земле древних кереков. Магадан: Магаданское книжное издательство, 1976.

521. Леонтьев В.В. Хозяйство и культура народов Чукотки. Л.: Наука, 1973.

522. Леонтьев Ф.Л. Здравоохранение на Чукотке требует помощи // САр. 1938. № 3. С. 18.

523. Ликвидировать последствия ауэрбаховщины в Союззаготпушнине // ОС. 1937. №8. С. 7.

524. Ликвидировать последствия вредительства // САр. 1938. № 1. С. 10—12.

525. Литвинов А., Поляновский М. Скачок через столетия. Дневник Камчатской киноэкспедиции. М.: Молодая гвардия, 1931.

526. Ломоносов М.В. Полн. собр. соч.: В 11 т. М; Л.: АН СССР, 1950—1983.

527. Лотман Ю.М. Декабрист в повседневной жизни // Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства (XVIII — начало XIX века). СПб., 1996. С. 331-384.

528. Лотман Ю.М. Руссо и русская культура XVIII века // Эпоха Просвещения. Из истории международных связей русской литературы. Л.: Наука, 1967.

529. Луковцев B.C. Минуя тысячелетия. М.: Мысль, 1982.

530. Лукс К.Я. Институт народов Севера, его место и задачи // СС. 1930. № 1. С. 130-136.

531. Лукс К.Я. Проблема письменности у туземных народностей Севера // СС. 1930. № 1. С. 38-47.

532. Луначарский А.В. Задачи Наркомпроса на Дальнем Севере // СА. 1927. № 3. С. 18-22.

533. Луначарский А.В. Проблемы образования в автономных республиках и областях // ЖИ. 1924. № 1. С. 32.

534. Львов А.К. Культурные базы на Севере // СА. 1926. № 3. С. 28—38.

535. Львов А.К. Экспедиция Пушногосторга и Сибторга в Елогуйский район Туруханского края // СС. 1930. № 2. С. 102-110.

536. Львов В. Женщина Севера // ПИ. 1932. № 1.

537. Любовцев В., Симченко Ю.В. Тундра не любит слабых. М.: Мысль, 1968.

538. Ляпунова Р.Г. Очерки по этнографии алеутов. Л.: Наука, 1975.

539. Ляхотский П. Из дневника гольдского миссионера Камчатской миссии // ПБ. 1896. № 18/20.

540. Ляхотский П. Из дневника миссионера Доле-Троицкого стана Камчатской миссии // ПБ. 1897. № 19. С. 120-124.

541. М.А. Сибирские инородцы и Колчак // ЖИ. 1919. № 24. С. 32.

542. Маак Р. Путешествие на Амур, совершенное по распоряжению Сибирского отдела Императорского русского географического общества, в 1855 году. СПб., 1859.

543. Майзель С. Тринадцать лет академической арабистики // СЭ. 1931. № 3/4. С. 251-254.

544. Майнов И.И. Население Якутии // Якутия. Сборник статей / Ред. П. В. Виттенбург. Л.: АН СССР, 1927.

545. Максимов A.M. Наши задачи на Дальнем Востоке // Санкт-Петербургские ведомости. 1880. № 177.

546. Максимов Н. Поиски счастья. Благовещенск: Амурское книжное издательство, 1962.

547. Максимов С. На востоке. Поездка на Амур в 1860—1861 годах. СПб., 1864.

548. Мамин-Сибиряк Д.И. Собр. соч.: В 10 т. М: Правда, 1958.

549. Марин Т. О склоках и травле специалистов на Севере // СС. 1931. № 1. С.52-63.

550. Маркарян Е. С. Узловые проблемы теории культурной традиции // СЭ. 1981. №2. С. 78-115.

551. Марков И. Культпоход в действии // СС. 1933. № 4. С.88-91.

552. Марков С.Н. Люди великой цели. М.: Советский писатель, 1944.

553. Марков С.Н. Тамо-Рус Маклай. М.: Советский писатель, 1975.

554. Марков С.Н. Юконский ворон. М.: Советская Россия, 1970.

555. Марр И.Я. К задачам науки на советском Востоке // ПИ. 1930. № 2. С. 11-15.

556. Мартос А.И. Письма о восточной Сибири. М., 1827.

557. Маслов П. Кочевые объединения единоличных хозяйств в тундре Северного края // СС. 1934. № 5. С. 27-34.

558. Маторин Н.М. Под знаменем марксизма // СЭ. 1933. № 3/4. С. 3—8.

559. Маторин Н.М. Пятнадцать лет Октябрьской революции // СЭ. 1932. № 5/ 6. С.4-14.

560. Маторин Н.М. Современный этап и задачи советской этнографии // СЭ. 1931. № 1/2. С. 3-38.

561. Машанов М. Обзор деятельности Братства Св. Гурия за 25 лет его существования. Казань, 1892.

562. Машихина. О положении женщины-корячки Карагинского района Камчатского округа // ТТ. 1930. № 2. С. 118-121.

563. Медведев Д. Ф. За подготовку кадров и выдвижение туземных советских работников // СС. 1931. № 10. С. 12-17.

564. Медведев Д. Ф. Итоги перевыборной кампании на Крайнем Севере // СС. 1932. № 1/2. С. 128.

565. Медведев Д.Ф. К проекту положения о кочевых советах // СС. 1932. № 73—79.

566. Медведев Д.Ф. О работе с беднотой и батрачеством на Крайнем Севере // СС. 1932. № 6. С. 74-81.

567. Медведев Д.Ф. О работе среди туземной бедноты и батрачества на Тобольском севере // СС. 1931. № 1. С. 47-49.

568. Медведев Д.Ф. Состояние и задачи партийного строительства на Крайнем Севере // РИ. 1933. № 2.

569. Медведев Д.Ф. Укрепим советы на Крайнем Севере и оживим их работу // СС. 1933. № 1.С. 5-12.

570. Мельников Вл.И. К вопросу о помощи бродячим и кочевым народностям // СА. 1925. № 5/6. С. 160-164.

571. Меновщиков Г.А. Эскимосы. Магадан: Магаданское книжное издательство, 1959.

572. Месс Л. Искусство северных народностей // СО. 1930. № 3. С. 115—121.

573. Мещанинов И.И. Николай Яковлевич Марр // СЭ. 1935. № 1. С. 8—16.

574. Миддендорф А.Ф. Путешествие на север и восток Сибири. СПб., 1860.

575. Милеску Спафарий Николай. Сибирь и Китай. Кишинев: Картия Молдовеняска, 1960.

576. Миллер Г.Ф. История Сибири: В 2 т. М.: АН СССР, 1937-1941.

577. Миллер Г.Ф. Описание сибирского царства и всех происшедших в нем дел, от начала, а особливо от покорения его Российской державе по сии времена. СПб., 1750.

578. Милюков П.Н. Главные течения русской исторической мысли. СПб., 1913.

579. Минеев А.И. Остров Врангеля. М.; Л.: Издательство Главсевморпути, 1946.

580. Минеев А.И. Пять лет на острове Врангеля // СС. 1935. 3 2. С. 70—85.

581. Миненко Н.А. Русская крестьянская семья в Западной Сибири. Новосибирск: Наука, 1979.

582. Миненко Н.А. Северо-Западная Сибирь в XVIII — первой половине XIX века. Новосибирск Наука, 1975.

583. Мирзоев В.Г. Историография Сибири: Домарксистский период. М.: Мысль, 1970.

584. Миропиев М.А. О положении русских инородцев. СПб., 1901.

585. Мифологические сказки и исторические предания энцев / Ред. Б.О. Долгих. АН СССР. Труды Института этнографии им. И.И. Миклухо-Маклая. Новая серия. М.: АН СССР, 1961. Т. 66.

586. Михайлов А.П. Первые итоги работы с национальным населением // САр. 1936. №9. С. 31-39.

587. Михашовский И.Г. [Гарин-Михашовский]. Собр. соч.: В 5 т. М., 1957.

588. Михайловский И.К. Последние сочинения. СПб., 1905.Т. 1.

589. Михайловский И.К. Сочинения. СПб., 1896.

590. Михaлев А. Гримасы снабжения и торговли на Крайнем Севере // СС. 1934. №2. С. 46-56.

591. Михалев А. Советская торговля на Крайнем Севере // СС. 1933. № 6. С. 12-22.

592. Михалев А. Успехи и тормозы колхозного строительства // СС. 1931. № 3/ 4. С. 168-170.

593. Михеев В.М. Песни о Сибири. М., 1884.

594. Мокшанский Г. Тыгрена из стойбища Аккани // СС. 1933. № 3. С. 113—115.

595. Мостовая Е. Советы в национальных республиках и областях // РИ. 1930. № 4/5. С. 47-57.

596. Муравьев А.И. Русская Фиваида на Севере. СПб., 1894.

597. Мурник. В Тофаларском районе // СС. 1934. № 2. С. 95-98.

598. Мухарджи Д., Назарьевский Н. Оседание кочевников Киргизии // РИ. 1933. № 12. С. 16-25.

599. Мухачев Б.И. Борцы за власть советов на Камчатке. Петропавловск-Камчатский: Дальневосточное книжное издательство, 1977.

600. Мухачев Б.И. Борьба за власть советов на Чукотке (1919—1923). Сборник документов и материалов. Магадан: Магаданское книжное издательство, 1967.

601. Мухачев И. Баллада о тунгусах и о шамане // ОРС. 1934. № 4. С. 63—64.

602. Мы — люди Севера. Л.: Молодая гвардия, 1949.

603. На новом пути. Жизнь и хозяйство Дальневосточной области в 1923— 1924 гг. Владивосток: Книжное дело, 1925.

604. На переломе // Советская культура. 1989. 11 февраля.

605. Наказы сибирским воеводам в XVII веке: Исторический очерк / Ред. В. А. Кулешов. Бол фа д, 1894.

606. Нам пишут // СС. 1935. № 1. С. 104-105.

607. Народности Севера: Проблемы и перспективы экономического и социального развития. Новосибирск: АН СССР, 1983.

608. Народы Сибири / Ред. М.Г. Левин, Л.П. Потапов. М.; Л.: АН СССР, 1956.

609. Наумов И.И. Рассказы о старой Сибири. Томск: Томское книжное издательство, 1960.

610. Наумов И.И. Собр. соч.: В 3 т. Новосибирск: Новосибирское областное государственное издательство, 1940.

611. Неблагоприятные условия для миссионерской деятельности в Сибири и ее результаты // ПБ. 1896. № 17. С. 30.

612. Небольсин П.И. Покорение Сибири: Историческое исследование. СПб., 1849.

613. Невельской Г.И. Подвиги русских морских офицеров на крайнем востоке России, 1849-1855. СПб., 1878. Репринт. М.: ОГИЗ, 1947.

614 Немтушкин А. На чашу весов // СП. 1988. № 3. С. 2-3.

615. Непряхин М. Социальная подпочва пушного и рыбного промыслов Тобольского Севера // СА. 1926. № 2. С. 40-50.

616. Неркаги А. Северные повести. М.: Современник, 1983.

617. Нестеренок И. Смотр национальных школ на Таймыре // СС. 1932. № 6. С. 82-87.

618. Никифоров В.В. Север Якутии // СА. 1925. № 1/2. С. 90-98.

619. Николаев П. Национальные школы на Сахалине // ПИ. 1934. № 4. С. 43—46.

620. Николаев П. Об одной из задач марксистско-ленинской педагогики // ПИ. 1931. № 4. С. 34-40.

621. Николай Николаевич. Самоедская ярмарка // ОРС. 1929. № 3. С. 45—48.

622. Николай Николаевич. Суконная рукавичка // ОРС. 1929. № 8. С. 46—55.

623. Никульшин Н.П. Первобытные производственные объединения и социалистическое строительство у эвенков. Л.: Издательство Главсевморпути, 1939.

624. Новая жизнь народов Севера. М., 1967.

625. Новицкий В.М. Туземцы Тобольского Севера и очередные вопросы по устроению их жизни // СА. 1928. № 5/6. С. 68—83.

626. Новицкий Г. Краткое описание о народе остяцком, сочиненное Григорием Новицким в 1715 году // Памятники древней письменности и искусства. Т. 21. № 53. СПб., 1884.

627. Новые положения о кочевых советах и кочевых общественных судах // СС. 1933. № 6. С. 3-6.

628. Норденшельд А.Э. Путешествие вокруг Европы и Азии на пароходе «Вега» в 1878-1880 г. СПб.: Изд. И.И. Валлениуса, 1881.

629. Носилов К.Д. Вогулы десять лет назад и теперь // ПБ. 1897. № 19. С. 130—136.

630. Носилов К.Д. К проекту лучшей постановки Обдорской миссии // ПБ. 1895. № 9. С. 27-37.

631. Носилов К.Д. Мои записки о жизни, обычаях и верованиях самоедов // ПБ. 1895. № 1. С. 38-46.

632. Ноткин А.И. Северный морской путь // СА. 1925. № 1/2. С. 28-43; № 4. С. 53-75.

633. Ноянов Н. С Камчатки в Ленинград // ТТ. 1932. № 4.

634. О мерах по дальнейшему экономическому и социальному развитию районов проживания народностей Севера // Известия. 1980. 26 февраля.

635. О налоговых льготах племенам, населяющим северные окраины СССР // СА. 1926. № 2. С. 86.

636. О работе в национальных районах Крайнего Севера // ПС. 1932. № 13. 637 О работе Главсевморпуги за 1937 год // САр. 1938. № 5. С. 21.

638. О развитии Северного Морского Пути и северного хозяйства // СС. 1934. №5. С. 110-111.

639. О сибирских туземцах // ЖИ. 1921. № 14. С. 112.

640. О состоянии коренизации аппарата по Ямальскому (Ненецкому) округу // СС. 1933. №2. С 112-114.

641. Об одном необоснованном и недобросовестном обвинении // СС. 1931. № 2. С. 182-193.

642. Обращение Владимира Санги и А. В. Кривошапкина к Б.И. Ельцину // Советская Россия. 1990. 14 июня.

643. Обращение ко всем малочисленным народам Севера Советского Союза // Северные просторы. 1990. № 1. С. 2—8.

644. Обручев С.В. Колымская землица. Два года скитаний. М.: Советская Азия, 1933.

645 Обсуждение доклада ИИ. Потехина // СЭ. 1949. № 2. С. 170—177.

646. Обсуждение корреспонденции, опубликованной в газете «Правда» // СЭ. 1955. № 1.С. 172-173.

647. Обсуждение научно-исследовательской работы Института этнографии АН СССР // СЭ. 1947. № 1. С. 163-175.

648. Обсуждение работ С.М. Абрамзона // СЭ. 1952. № 4. С. 184—187.

649. Обсуждение статьи Ю.В. Бромлея «Этнос и эндогамия» // СЭ. 1970. № 3. С. 86-103.

650. Общественный строй у народов северной Сибири XVII — начала XX в. / Ред. И.С. Гурвич и Б.О. Долгих. М.: Наука, 1970.

651. Овечкин В.В. Гости в Стукачах. М.: Советская Россия, 1972.

652. Оглоблин Н.Н. Женский вопрос в Сибири в XVII веке // Исторический вестник. 1890. Т. 4. № 41. С. 195-207.

653. Огородников В.И. Очерк истории Сибири до начала XIX стол. Иркутск: Типография штаба военного округа, 1920. Т. 1.

654. Огрызко И.И. Христианизация народов Тобольского Севера. Л.: Учпедгиз, 1941.

655. O.K. Работа по истории народов СССР // ПИ. 1936. № 5. С. 79-83.

656. Окладников А.П. Курейские тунгусы в XVIII в. // Освоение Сибири в эпоху феодализма / Ред. В.И. Шунков. Новосибирск, 1968.

657. Оксенов А.В. Ермак Тимофеевич в исторических песнях русского народа / / ССб. 1886. № 1/2.

658. Оксенов А.В. Ермак в былинах русского народа. СПб., 1892.

659. Оксенов А.В. Политические отношения Московского государства к Югорской земле // ЖМНП. 1891. Т. 273. С. 245-272.

660. Оксенов А.В. Слухи и вести о Сибири до Ермака // Сибирский сборник. 1887. №4.

661. Оксенов А.В. Сношения Новгорода Великого с Югорской землей (историко-географический очерк по древнейшей истории Сибири) // Литературный сборник «Восточного Обозрения» / Ред. И.М. Ядринцев. СПб., 1885.

662. Окунь С.Б. Очерки по истории колониальной политики царизма в Камчатском крае. Л.: Соцэкгиз, 1935.

663. Омельчук А.К. У «нас» нет права решать за «них» // Диалог. 1989. № 8. С. 26-28.

664. Онинка А. Материал по работе среди женщин у нанайцев Хабаровского округа // ТТ. 1930. № 2. С. 97-104.

665. Описания о жизни и управлении обитающих в Туруханской и Березовской округах разного рода ясачных иноверцев / Под ред. А.И.Андреева // СЭ. 1947. № 1.С. 84-103.

666. Организация Главного управления Северного морского пути // СС. 1933. № 1. С. 123.

667. Орлова Е.П. Коряки полуострова Камчатки // СА. 1929. № 3. С. 83—113.

668. Орлова Е.П. Хозяйственный быт ламутов Камчатки // СА. 1928. № 5/6. С. 84-99.

669. Орловский П.Н Беседа с председателем ПНОКа // СС. 1931. № 5. С. 134-137.

670. Орловский П.Н. Год Анадырско-Чукотского оленевода // СА. 1928. № 2. С. 61-70.

671. Орловский П.Н. Коллективизация на Севере // СС. 1930. № 1. С. 48-58.

672. Орловский П.Н. Территория и население Крайнего Севера // СС. 1932. № 1/2. С. 69-83.

673. Оросин Р. О бродячих туземцах Сибири // ЖИ. 1922. № 1. С. 130.

674. Освоение без отчуждения: Материалы экспертного опроса. Тюмень, 1989.

675. Освоение Сибири в эпоху феодализма / Ред. В.И. Шунков. Новосибирск: Наука, 1968.

676. Осипова Л. Огоньки советской культуры на Севере // СС. 1933. № 2. С. 77—79.

677. Осмоловская В.И. Жизнь на Ямале в годы войны (не опубл.).

678. Островских П.Е. Дополнение к «Предложениям к вопросу об изучении и охране окраинных народов» В.Г. Богораз-Тана // ЖИ. 1923. № 3/4. С. 180—181.

679. Островских П.Е. К санитарному положению северных туземцев // ЖИ. 1922. №3. С. 9-138.

680. Островских П.Е. Охрана первобытных племен в связи с поднятием экономической жизни окраин // ЖИ. 1922. № 6. С. 135.

681. Островских П.Е. Среди туземцев Сибири // ЖИ. 1922. № 18. С. 153.

682. Остроумов Н Способны ли кочевые народы Азии к усвоению христианской веры и христианской культуры? // ПБ. 1895. № 22. С. 239—246.

683. Остроумова В.П. Задачи массовой политической работы среди национального населения // САр. 1937. № 3. С. 9-18.

684. Осуществление ленинской национальной политики у народов Крайнего Севера / Ред. И.С. Гурвич. М: Наука, 1971.

685. От Москвы до тайги одна ночевка. Сборник. М: Молодая гвардия, 1961. 686 От редакции // СЭ. 1936. № 6. С. 3-5.

687. Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов XVII века на северо-востоке Азии: Сборник документов / Ред. И.С. Орлова. М.: Географгиз, 1951.

688. Отчет Забайкальской духовной миссии // ПБ. 1893. № 6. С. 98.

689. Отчет о деятельности Комитета Севера при Президиуме ВЦИК за апрель-октябрь 1926 г. // СА. 1927. № 1. С. 118-123.

690. Отчет о состоянии миссии и миссионерской деятельности в Енисейской епархии // ПБ. 1894. № 12/13.

691. Отчет якутского Епархиального комитета Православного миссионерского общества за 1892 г. // ПБ. 1893. № 24. С. 119-123.

692. Очерки литературы и критики Сибири. Новосибирск: Наука, 1976.

693. Очерки русской литературы Сибири: В 2 т. / Ред. А.П. Окладников. Новосибирск: Наука, 1982.

694. Ошаров М.И. Большой аргиш // СО. 1934. № 2. С. 1-87.

695. Оширов А. Коренизация в советском строительстве // РИ. 1930. № 4/5. С. 110-115.

696. Пакин. Колхоз «Красная звезда» Остяко-Вогульского округа // СС. 1933. № 1. С. 106-107.

697. Палас П. С. Путешествие по разным местам Российского государства по повелению санктпетербургской императорской Академии наук: В 3 т. СПб., 1786-1788.

698 Памяти Льва Яковлевича Штернберга. Л.: АН СССР, 1928. 699. Памяти В.Г. Богораза. Сборник статей. М.; Л.: АН СССР, 1937.

700. Панкратова A.M. Великий русский народ. М.: Госполитиздат, 1948.

701. Панов А. Желтый вопрос в Приамурье // ВК. 1910. № 7. С. 53—117.

702. Паршин В.П. Поездка в Забайкальский край: В 2 т. М., 1844.

703. Патканов С.К. Статистические данные, показывающие племенной состав населения Сибири, язык и роды инородцев. СПб., 1911.

704. Первое совещание женщин-туземок Севера // СС. 1930. № 1. С. 150—152.

705. Первухин И. Карагассы // СС. 1930. № 2. С. 82-93.

706. Первухин И. На борьбу с тундровым кулачеством // ОРС. 1930. № 2. С. 25-26.

707. Первухин И. На Тобольском севере // СС. 1930. № 1. С. 75—83.

708. Первухин И. Об организации Эвенкийского национального округа // СС. 1931. № 10. С. 18-27.

709. Первухин И. Передвижной красный чум на Туруханском Севере // СС. 1930. № 5.

710. Первухин И. Среди малых народностей Сибирского края // СС. 1930. №5. С. 132-133.

711. Первушин В.П. Политический аспект автономии // Диалог. 1989. № 8. С. 30.

712. Переводческая Комиссия при Братстве Св. Гурия в Казани и ее деятельность // ПБ. 1893. № 12. С. 18-35.

713. Передольский В.В. По Енисею. Быт енисейских остяков. СПб., 1908.

714. Пестковский С. Национальная культура // ЖИ. 1919. № 21. С. 29.

715. Пестковский С. Партийная агитация среди кочевников // ЖИ. 1919. № 47. С. 55.

716. Пестов И.С. Записки об Енисейской губернии Восточной Сибири. М., 1833.

717. Петри Б.Е. Дунька-охотница // ОРС. 1929. № 10. С. 48-51. 718 Петри Б.Е. Карагассия строится // ОРС. 1929. № 6. С. 8-10.

719. Пика А.И. Гомеостаз в демографической истории народов Севера [XVII— XIX]: Реальность или иллюзия? // СЭ. 1986. № 2. С. 36-46.

720. Лика А.И. Демографическая политика в районах проживания народов Севера: Проблемы и перспективы // Региональные проблемы социально-демографического развития. М.: Институт социологических исследований, 1987. С. 43-55.

721. Пика А.И. Малые народы Севера: Из первобытного коммунизма в реальный социализм // В человеческом измерении / Ред. А.Г. Вишневский. М.: Прогресс, 1989. С. 306-324.

722. Пика А.И. Парень — поселок морских охотников и кузнецов. 1987 (неопубл.)

723. Пика А.И. Самоустранение — не лучший способ // Диалог. 1989. № 8. С. 31-34.

724. Пика А.И. Северные приполярные страны: Проблемы и перспективы применения конвенции МОТ № 169 (1989) «О коренных и ведущих племенной образ жизни народах в независимых странах» // Международный симпозиум «право и этнос». Материалы для обсуждения, Голицыно 1—5 октября 1991 г. М, 1991. С. 54-66.

725. Пика А.И., Богоявленский ДМ. Современные проблемы развития народностей Севера. М.: АН СССР, Госкомтруд СССР, Институт социально-экономических проблем народонаселения, 1989.

726. Пика А.И., Прохоров Б. Б. Большие проблемы малых народов // Коммунист. 1988. № 16. С. 76-83.

727 Пилсудский Б.О. Аборигены о-ва Сахалина // ЖС. 1909. № 2/3. С. 3-16.

728. Пленум [III] Комитета Севера // СА. 1926. № 3. С.85-94.

729. Плотников М.В. Послерусский вогульский эпос // СО. 1924. № 3. С. 122—159.

730. Плотников М.В. Янгал-Маа. Вогульская поэма. М.; Л.: Академия, 1933.

731. По-большевистски выполним решение Совнаркома СССР об улучшении работы Главсевморпути // САр. 1938. № 9. С. 3—4.

732. Подольский А.Г. Расширенное заседание редакционной коллегии журнала «Советская этнография», посвященное обсуждению рецензий «Журнала советских этнографов» // СЭ. 1963. № 5. С. 122—123.

733. Полевой Б.П. Первооткрыватели Сахалина. Южно-Сахалинск: Сахалинское книжное издательство, 1959.

734. Полевой Н.А. Ермак Тимофеевич, или Волга и Сибирь. СПб., 1845.

735. Полевой Н.А. История русского народа. М., 1830.

736. Полевые этнографические работы Антропаюгического НИИ при Первом МГУ в 1926 г. // Э. 1927. № 1. С. 201-202.

737 Положение о Главсевморпути СНК СССР // САр. 1936. № 9. С. 27-30.

738. Положение о Комитете содействия народностям северных окраин при Президиуме ВЦИК // СА. 1925. № 1/2. С. 136-138.

739. Положение о кочевых советах в национальных округах и районах северных окраин РСФСР // СС. 1933. № 5. С. 125-128.

740. Положение о культбазах Комитета Севера при Президиуме ВЦИК // СС. 1932. № 5. С. 32.

741. Положение о поземельном устройстве крестьян и инородцев на казенных землях сибирских губерний и областей // ВК. 1910. № 8. С. 458—461.

742. Ложков И. С. Письма и отчеты о путешествии в долину реки Оби. СПб., 1877.

743. Попов А.А Нганасаны: Социальное устройство и верования. Л.: Наука, 1984.

744. Попов А.А Поездка к долганам// СЭ. 1931. № 3/4. С. 210-212.

745. Попов В.Л. Историческая пятилетка Северной Азии // СА. 1929. № 4. С. 5-24.

746. Попов-Кокулин Н Инородцы на о-ве Сахалине // ПБ. 1896. № 10. С. 76—84.

747. Попова У.Г. Эвены Магаданской области: Очерки истории, хозяйства и культуры эвенов Охотского побережья, 1917—1977. М.: Наука, 1981.

748. Посещение преосвященным Макарием, епископом Томским, села Кетнаго и Боркиных юрт, населенных остяками // ПБ. 1893. № 8. С. 38—42.

749. Постановление бюро редакции журнала «Революция и национальности» // РИ. 1930. № 8/9. С. 3.

750. Постановление ВЦИК и СНК РСФСР о выполнении судебных функций органами туземного управления народностей и племен северных окраин РСФСР// СА. 1928. № 1. С. 79-81.

751. Постановление ВЦИК и СНК РСФСР о мерах против хищнического убоя оленей // СС. 1931. № 5. С. 146.

752 Постановление Комиссии исполнения при СНК СССР // СС. 1932. № 5.

С. 149-150. 753. Постановление Президиума ВЦИК «Об организации национальных объединений в районах расселения малых народов Севера» // СС. 1931. № 1. С. 230-233.

754. Постановление Президиума Совета национальностей ЦИК СССР // РИ. 1936. № 2. С. 75-76.

755 Постановление Президиума ЦИК СССР // САр. 1937. № 6. С. 109-110.

756. Постановление СНК РСФСР о хозяйственном развитии народов Крайнего Севера // СС. 1931. № 10. С. 188-192.

757. Постановление ЦК ВКП(б) от 22 июня 1932 года // ПС. 1932. № 13. С. 53-54.

758. Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР 16 марта 1957 «О мерах по дальнейшему развитию экономики и культуры народностей Севера» // Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. М.: Издательство политической литературы, 1968. Т. 4.

759. Постановления Совета Министра Народного Просвещения // ЖМНП. Т. 148 (Апрель 1870 г.): «Правительственные распоряжения». С. 47—63.

760. Постнов Ю. С. Литература Сибири в русской критике первой половины XIX века // Очерки литературы и критики Сибири. Новосибирск, 1976.

761. Постнов Ю.С. Поэзия романтизма в литературе Сибири // Вопросы русской и советской литературы Сибири. Новосибирск: Наука, 1971.

762. Постнов Ю. С. Русская литература Сибири первой половины XIX в. Новосибирск: Наука, 1970.

763. Потанин Г.Н. Заметки о Западной Сибири. Б.м., б.г.

764. Потанин Г.Н. Нужды Сибири // Сибирь, ея современное состояние и нужды / Ред. И.С. Мельник. СПб., 1908.

765. Потанин Г.Н. Областническая тенденция в Сибири. Томск, 1907.

766. Потапов Л.П. Этнографическое изучение социалистической культуры и быта народов СССР // СЭ. 1962. № 2. С. 3-19.

767. Потехин И.И. Задачи борьбы с космополитизмом в этнографии // СЭ. 1949. № 2. С. 7-26.

768. Потехин И.И. Новые задачи этнографии в свете труда И. В. Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» // СЭ. 1953. № 2. С. 10—20.

769. Православное миссионерское общество // ПБ. 1893. № 1. С. 10—12; № 2. С. 12-19.

770. Православное миссионерское общество. Сборник сведений о православных миссиях и деятельности православного миссионерского общества. М., 1972.

771. Прагер П.К. К постановке вопроса о некапиталистическом пути развития отсталых стран // Пролетарская революция. 1930. № 5/6.

772. Предложения к концепции социального и экономического развития народностей Севера в условиях научно-технического прогресса. Новосибирск, 1988.

773. Преображенский П.Ф. Разложение родового строя и феодализационный процесс у туркменов-йомудов // Э. 1930. № 4. С. 11—28.

774. Преобразования в хозяйстве и культуре и этнические процессы у народов Севера. М.: Наука, 1970.

775. Пржевальский Н.М. Путешествия в Уссурийском крае, 1867—1869. СПб., 1870.

776. Проблемы современного социального развития народностей Севера. Новосибирск, 1987.

777. Программа Депутатской Ассамблеи малочисленных народов Севера 7 мая 1991 г. (не опубл.).

778. Программа Коммунистической партии Советского Союза. Принята XXII съездом КПСС. М.: Издательство политической литературы, 1968.

779. Проект Программы и Устава Ассоциации «Ямал — потомкам!» // Красный север. № 37. 1989. Сентябрь.

780. Прокофьев Г.Н. Культурный очаг далекого Севера // СА. 1927. № 5/6. С. 76-78.

781. Прокофьев Г.Н. Остяко-самоеды Туруханского края // Э. 1928. № 2. С. 96-103.

782. Прокофьев Г.Н. Три года в самоедской школе // СС. 1931. № 7/8. С 143-160.

783. Против великодержавного шовинизма в педологии // П. 1932. № 1. С. 46—49.

784. Протокол заседания [V] расширенного пленума Комитета содействия народностям северных окраин при Президиуме ВЦИК // СА. 1928. № 4. С. 109-123.

785. Протокол заседания VI расширенного пленума Комитета Севера // СА. 1929. № 3. С. 1-26, прил.

786. Протокол седьмого расширенного пленума Комитета // СС. 1930. № 4. С. 116-162.

787. Прохоров Б.Б. Как сберечь Ямал // Знание — сила. 1988. № 7. С. 1—7.

788. Прохоров Б.Б., Крупник И.И., Старовойтова Г.В., Пика А.И. Решение и рекомендации объединенного заседания группы «Тревожный Север» 22 февраля 1989 г. (не опубл.).

789. Прутченко С.М. Сибирские окраины. СПб., 1899.

790. Путешествие Абу-Хамида Аль-Гарнати в Восточную и Центральную Европу (1131—1153)/ Ред. О.Г. Большаков и А.Л. Монгаит. М.: Главная редакция восточной литературы, 1971.

791. Путешествие итальянца Сомье по Сибири // ССб. 1886. № 1.

792. Лутинцева А. Два года работы Горюно-Амурской красной юрты // СС. 1932. № 1/2. С. 168-176.

793. Пыпин А.Н. История русской этнографии: В 4 т. СПб., 1892.

794. Пыпин А.Н. Религиозные движения при Александре I. Пг., 1916. Т. 1.

795. Пятидесятилетие Императорского русского географического общества // ИВ. Т.63. 1896. С. 278-290.

796. Рабинков Л. За внимательное отношение к жалобам трудящихся // РИ. 1934. № 8. С. 20-27.

797. Рабинович М.Г., Токарев С.А. Институт этнографии в период Великой Отечественной войны и первые послевоенные годы // СЭ. 1975. № 4. С. 7-17.

798. Рабинович М.Г., Шмелева М.И. К этнографическому изучению города // СЭ. 1981. № 3. С. 23-34.

799. Работа Института этнографии АН СССР в 1949 г. // СЭ. 1950. № 2. С. 182— 185.

800. Рабцевич В. В. К вопросу об управлении аборигенным населением Сибири в 80—х годах XVIII — первых десятилетиях XIX столетия // Вопросы истории Сибири досоветского периода / Ред. А.П. Окладников. Новосибирск, 1973. С. 232-240.

801. Равдоникас В.И. История первобытного общества: В 2 т. Л.: Издательство ЛГУ, 1947.

802. Радищев А.Н. Полн. собр. соч.: В 3 т. М.; Л.: АН СССР, 1959.

803. Разметов И. Против идеализма профессорской «учености» и шовинистических теорий // ПИ. 1931. № 7/8. С. 94-97.

804. Рапорт Института народов Севера // СС. 1932. № 6. С. 113.

805. Растворов Т. Два суглана // ОПС. 1928. № 10. С. 50-51.

806. Расширенный [II] пленум Комитета Севера // СА. 1925. № 3. С. 109—122.

807. Расширенный [IV] пленум Комитета Севера при Президиуме ВЦИК // СА. 1927. № 3. С. 76-91.

808. Ратнер-Штернберг С.А. Л.Я. Штернберг и ленинградская этнографическая школа 1904-1927 гг. // СЭ. 1935. № 2. С. 134-154.

809. Рафиенко Л.С. Политика российского абсолютизма по унификации управления Сибирью во второй половине XVIII в. // Вопросы истории Сибири досоветского периода / Ред. А.П. Окладников. Новосибирск, 1973. С. 135—165.

810. Рафиенко Л.С. Следственные комиссии в Сибири в 30—60-х годах XVIII века // Освоение Сибири / Ред. В.И. Шунков. Новосибирск, 1968.

811. Ревкомы Северо-востока СССР (1922—1928 гг.). Сборник документов и материалов. Магадан: Магаданское книжное издательство, 1973.

812. Резолюции Девятого расширенного пленума Комитета Севера при Президиуме ВЦИК // СС. 1932. № 4, прил.

813. Резолюции Десятого расширенного пленума Комитета Севера // СС. 1934. №3. С. 138-156.

814. Резолюция Всероссийского Археолого-этнографического совещания 7-11 мая 1932 года // СЭ. 1932. № 3. С. 4-14.

815. Резолюция Первого Всесоюзного съезда интегральной кооперации о работе на Крайнем Севере // СС. 1934. № 5. С. 68-72.

816. Резолюция Ученого совета Института этнографии АН СССР о работе журнала «Советская этнография» // СЭ. 1951. № 4. С. 215—216.

817. Ринченко Е.Д. Инородческий вопрос в Сибири // ЖИ. 1921. № 6. С. 104.

818. Рубинский В.И. Переселение в Сибири и на Дальнем Востоке // СА. 1928. № 1. С. 13-26.

819. Рубинский В.И. Перспективы колонизации Сибири // СА. 1925. № 1/2. С. 132-133.

820. Рубинский В.И. Современная постановка переселенческого дела в Сибири // СА. 1927. № 3. С. 43-50.

821. Ругин Р. Депутатский запрос // СП. 1989. № 6. С. 6-8.

822. Ругин Р. Солнце над снегами. Свердловск: Средне-Уральское книжное издательство, 1986.

823. «Русская Правда» П.И. Пестеля и сочинения, ей предшествовавшие / Ред. М.В. Нечкина. Главное архивное управление. М.: Государственное издательство политической литературы, 1958.

824. Русская тихоокеанская эпопея / Ред. В.А. Дивин. Хабаровск: Хабаровское книжное издательство, 1979.

825. Русские мореходы в Ледовитом и Тихом океанах. Сборник документов / Ред. М.И. Белов. М.; Л.: Главсевморпуть, 1952.

826. Русские экспедиции по изучению северной части Тихого океана в первой половине XVIII в. Сборник документов. М.: Наука, 1984.

827. Русские экспедиции по изучению северной части Тихого океана во второй половине XVIII в. Сборник документов. М.: Наука, 1989.

828. Русское население Поморья и Сибири (Период феодализма) / Ред. А.П. Окладников. М.: Наука, 1973.

829. Рысаков П. Отголоски вредительства в национальных районах // РИ. 1931. № 6. С. 37-46.

830. Рытхэу Ю. В долине маленьких зайчиков. Л.: Советский писатель, 1972.

831. Рытхэу Ю. Время таяния снегов. М.: Молодая гвардия, 1981.

832. Рытхэу Ю. Голубые песцы. М.: Советская Россия, 1976.

833. Рытхэу Ю. Иней на пороге. М.: Советская Россия, 1971.

834. Рытхэу Ю. Конец вечной мерзлоты. М.: Советская Россия, 1984.

835. Рытхэу Ю. Остров надежды. М.: Современник, 1987.

836. Рытхэу Ю. Повести. Л.: Художественная литература, 1972.

837. Рытхэу Ю. Современные легенды. Л.: Советский писатель, 1980. 838 Рябков П. Полярные страны Сибири // ССб. 1887. № 1. С. 92-98.

839. Рязановский Н.В. Азия глазами русских // В раздумьях о России (XIX век): [Сб. ст.]. РАН, Институт российской истории. М.: Археографический центр, 1996. С. 387-416.

840 Сагатовский В.Н. Гарантии выбора // Диалог. 1989. № 8. С. 35—36.

841. Сайд Э.В. Ориентализм: Западные концепции Востока / Пер. с англ. А.В. Говорунова. СПб.: Русский Mipb, 2006.

842. Самар Ю. Наши поправки к конституции // СП. 1991. Февраль. С. 12.

843. Самар Я. Впечатление о демонстрации // ТТ. 1932. № 4. С. 49.

844. Самигуллин И. Таймырский национальный округ // РИ. 1936. № 8. С. 27—31.

845. Самоквасов Д.Я. Сборник обычного права сибирских инородцев. Варшава, 1876.

846. Санги Вл. В царстве владык. М.: Современник, 1973.

847. Санги Вл. Вернуть права хозяевам земли // Известия. 1990. 13 июля.

848. Санги Вл. Изгин. М.: Детская литература, 1969.

849. Санги Вл. Женитьба Кевонгов. М.: Советский писатель, 1975.

850. Санги Вл. Легенды Ых-Мифа. М.: Советская Россия, 1967.

851. Санги Вл. Мудрая нерпа. М.: Советская Россия, 1971.

852. Санги Вл. Отчуждение // Советская Россия. 1988. 11 сентября.

853. Санги Вл. Песнь о нивхах. М.: Современник, 1989.

854. Санги Вл. Послесловие к суду и следствию // СП. 1988. № 2. С. 6—9.

855. Санги Вл. Чтобы крона не оголилась // Литературная газета. 1989. 15 февраля.

856. Санги Вл., Шесталов Ю., Ледков В., Ругин Р., Айпин Е.Д., Коянто В., Варламова Г. Письмо М.С.Горбачеву 20 апреля 1988 г. (не опубл.).

857. Санжиев Г.Л. Переход народов Сибири к социализму, минуя капитализм. Новосибирск: Наука, 1980.

858. Сапрыгин Н. Оленеводческий совхоз и оленколхозы в Ненецком округе // СС. 1931. № 9. С. 21-41.

859. Сарычев Г.А. Путешествие по северо-восточной части Сибири и Ледовитому морю и Восточному океану. М.: Издательство географической литературы, 1952.

860. Сафронов Ф.Г. Записки Генриха Фика о якутах и тунгусах первой половины XVHI в. // Источниковедение и историография Сибири / Ред. А.М. Покровский и Е.К. Ромодановская. Новосибирск. Наука, 1977. С. 235—251.

861. Сафронов Ф.Г. Русские на северо-востоке Азии в XVII — середине ХГХ в.: Управление, служилые люди, крестьяне, городское население. М.: Наука, 1978.

862. Сватиков С.Г. Россия и Сибирь (К истории сибирского областничества в XIX в.). Прага: Издательство Общества сибиряков в ЧСР, 1929.

863. Свет и тени в работе Главсевморпути // САр. 1937. № 1. С. 8—12.

864. Сгибнев А. Исторический сборник главнейших событий в Камчатке // Морской сборник 1869. № 1, 4—8.

865. Север поет. Л.: Гослитиздат, 1939.

866. Севрунов А. О некоторых недочетах в рыбозаготовительной работе // СС. 1934. № 3. С. 26-29.

867. Селитренник Е.Е. Некоторые вопросы колхозного строительства в Чукотском национальном округе // СЭ. 1965. № 1. С. 13—27.

868. Сельвинский И. Собр. соч.: В 6 т. М.: Художественная литература, 1973.

869. Сельвинский И. Умка Белый Медведь. М.; Л.: Искусство, 1936.

870. Сельская молодежь Якутии: Социальная мобильность, отношение к труду, профессиональная ориентация / Ред. В.И. Бойко. Якутск: Якутское книжное издательство, 1977.

871. Сем Ю.А. Христианизация нанайцев, ее методы и результаты // Христианство и ламаизм у коренного населения Сибири / Ред. И.С. Вдовин. Л., 1979.

872. Семушкин Т.З. Алитет уходит в горы. М.: Известия, 1974.

873. Семушкин Т.З. Опыт работы по организации школы-интерната чукотской культбазы ДВК// СС. 1931. № 3/4. С. 171-192.

874. Семушкин Т.З. Просвещение народностей Крайнего Севера // ПИ. 1932. № 1. С. 31-38.

875. Семушкин Т.З. Чукотка. М.: Советский писатель, 1941.

876. Сенкевин В. В. В Войтеховских юртах // СС. 1934. № 6. С. 98—105.

877. Сенкевин В. В. Современность в фольклоре народов Севера // САр. 1937. № 11. С.103-108.

878. Сергеев М.А. Задачи второй пятилетки на Севере // РИ. 1934. № 7. С. 42—50.

879. Сергеев М.А. Некапиталистический путь развития малых народов Севера. АН СССР. Труды Института этнографии им. И.И. Миклухо-Маклая. Новая серия. М.; Л.: Наука, 1955. Т. 27.

880. Сергеев М.А. Реконструкция быта народов Севера // РИ. 1934. № 3. С. 90—95.

881. Сергеев О.И. Казачество на русском Дальнем Востоке в 17—19 вв. М.: Наука, 1983.

882. Сергеева К. В Уреликском нацсовете // СС. 1935. № 1. С. 95—101.

883. Сергеева К. Школа в бухте Провидения // СС. 1935. № 2. С. 54-59.

884. Серкин И.О. Колхозное строительство в Таймырском национальном округе //САр. 1936. №6. С. 3-12.

885. Серкин И.О. Об ошибках Обдорского политотдела // САр. 1937. № 10. С. 9-15.

886. Серошевский В. Сочинения. СПб.: Знание, 1908—1909.

887. Сессия научно-исследовательского института краеведческой и музейной работы // СЭ. 1949. № 2. С. 179-183.

888. Сибирские летописи. Россия. Археографическая комиссия. СПб., 1907.

889. Сибирь в период строительства социализма и перехода к коммунизму. Новосибирск: Наука, 1966. Вып. 6.

890. Сибирь в XVII веке. Сборник старинных русских статей о Сибири и прилежащих к ней землях / Ред. А А. Титов. М., 1890.

891. Сибирь, ея современное состояние и нужды / Ред. И.С. Мельник СПб., 1908.

892. Сильницкий А. 14 месяцев службы на Камчатке // ИВ. 1909. № 11. С. 507—541.

893. Симпозиум «Методологические проблемы исследования этнических культур» // СЭ. 1979. № 6. С. 145-148.

894. Симпозиум по типологии явлений культуры // СЭ. 1979. № 2. С. 155—160.

895. Симченко Ю. Зимняя дорога. М.: Советский писатель, 1985.

896. Симченко Ю.В. Люди высоких широт. М.: Мысль, 1972.

897. Синицын Т. Под вой пурги. Записки о школе за полярным кругом. М.; Л.: Госиздат, 1929.

898. Сипин. Труд и быт женщин нани (ульчей) Николаевского на Амуре округа Больше-Михайловского района // ТТ. 1930. № 2. С. 105—116.

899. Сказание о человецех незнаемых в восточней стране / Публ. А. В. Оксенова // ССб. № 4. 1887.

900. Сказки народов Севера. М.; Л.: Художественная литература, 1951.

901. Скалон В.Н. В тундре Верхнего Таза // СС. 1930. № 3. С. 129-139.

902. Скалон В.Н. Магнаты Севера // ОРС. 1929. № 2. С. 57-62.

903. Скалон В.Н. Русские землепроходцы XVII в. в Сибири. М.: Московское общество испытателей природы, 1951.

904. Скальковский К.А. Русская торговля в Тихом океане. СПб., 1883.

905. Скачко А. Восьмой пленум Комитета Севера // СС. 1931. №5. С.5—28.

906. Скачко А. Девятый Пленум Комитета Севера // СС. 1932. № 5. С. 14—22.

907. Скачко А. Десять лет работы Комитета Севера // СС. 1934. № 2. С. 9—21.

908. Скачко А. Земля Югорская и Обдорская в лето 1930 г. // СС. 1931. № 2. С. 58-113.

909. Скачко А. Имущественные показатели социальных групп у малых народностей Севера // СС. 1930. № 3. С. 5-28.

910. Скачко А. К вопросу практического проведения ленинской национальной политики // СС 1931. № 1. С. 5-11.

911. Скачко А. Классовое расслоение, меры борьбы с кулачеством и коллективизация // СС. 1930. № 2. С. 38-49.

912. Скачко А. Народы Крайнего Севера и реконструкция северного хозяйства. Л.: Институт народов Севера, 1934.

913. Скачко А. Народы Севера на новом этапе // РИ. 1935. № 8. С. 31-33.

914. Скачко А. Национальная политика и малые народы Севера // РИ. 1931. № 6. С. 29-36.

915. Скачко А. Национальный вопрос и реконструкция хозяйства народов Севера // СС. 1932. № 3. С. 28-40.

916. Скачко А. Новые организационные формы работы на Севере // СС. 1935. № 3/4. С. 27-35.

917. Скачко А. О социальной структуре малых народов Севера // СС. 1933. № 2. С. 39-51; № 3. С. 35-43.

918. Скачко А. Основные вопросы социалистического строительства на Крайнем Севере // СС. 1934. № 3. С. 3-18.

919. Скачко А. Очередные задачи советской работы среди малых народов Севера//СС. 1931. № 2. С. 5-29.

920. Скачко А. Письмо в редакцию // СС. 1935. № 3/4. С. 224-226.

921. Скачко А. Постановления ЦК партии и СНК в их применении к Северу // СС 1932. №3. С. 3-13.

922. Скачко А. Проблемы Севера // СС. 1930. № 1. С. 15-37.

923. Скачко А. Пять лет работы Комитета Севера // СС. 1930. № 2. С. 5-38.

924. Скачко А. Решения XVII партконференции в их применении к Северу // СС. 1932. № 1/2. С. 5-17.

925. Скачко А. Социально-производственные отношения в охотничьем хозяйстве Севера // СС. 1931. № 11/12. С. 28-33.

926. Скачко А. Теория и практика в работе среди народов Севера // СС. 1934. №6. С. 5-15.

927. Скачков И. Об антирелигиозной работе на Севере // РИ. 1934. № 7. С. 50—54.

928. Скорик П. Культурный штурм тайги и тундры // РИ. 1932. № 10. С. 32—39.

929. Скорик П. Культурный штурм тайги и тундры // СС. 1932. № 1/2. С. 158—167.

930. Скорик П. Молодые побеги Сахалинской тайги // СС. 1932. № 4. С. 106—114.

931. Скрынников Р.Г Сибирская экспедиция Ермака. Новосибирск Наука, 1982.

932. Славин С.В. Освоение Севера Советского Союза. М.: Наука, 1982.

933. Славин С.В. Промышленное и транспортное освоение севера СССР. М.: Экономгиз, 1961.

934. Слетов П. От юколы к картофелю // ПИ. 1931. № 7/8. С. 63—69.

935. Словцов П.А. Историческое обозрение Сибири. 1839. Репринт. СПб., 1886.

936. Слюнин И.В. Охотско-Камчатский край: Естественно-историческое описание: В 2 т. СПб., 1900.

937. Смесов А. Хатангская экспедиция Академии наук // СС. 1933. № 6. С. 40—45.

938. Смидович П.Г. Наши задачи на Северных окраинах // СС. 1932. № 3. С. 14—27.

939. Смидович П.Г. Предисловие // Галкин И. В земле полуночного солнца. М.; Л., 1929.

940. Смидович П.Г Советизация Севера // СС. 1930. № 1. С. 5-14.

941. Смидович П.Г. Сопроводительное письмо местным комитетам севера // СА. 1925. № 1/2. С. 130.

942. Смидович П.Г. Социалистическая реконструкция Крайнего Севера // СС. 1932. № 1/2. С. 43-60.

943. Смирнов-Сибирский An. В Саянской тайге // СС. 1933. № 5. С. 91-93.

944. Смоляк А. В. Традиционное хозяйство и материальная культура народов Нижнего Амура и Сахалина: Этнографический аспект. М.: Наука, 1984.

945. Смоляк А.В. Ульчи: Хозяйство, культура и быт в прошлом и настоящем. М: Наука, 1966.

946. Смоляк А.В. Экспедиция Невельского 1850—1854 гг. и первые этнографические исследования XIX в. в Приамурье, Приморье и на Сахалине // СЭ. 1954. № 3. С. 77-82.

947. Смоляк А.В. Этнические процессы у народов Нижнего Амура и Сахалина: Середина XIX — начало XX в. М.: Наука, 1975.

948. Смоляк А.В. Южные ороки // СЭ. 1965. № 1. С. 28-42.

949. Собрание узаконений и распоряжений рабоче-крестьянского правительства РСФСР. № 47. Ст.356 // Russian Historical Sources 1928. Box 15, part 1. Microform collection. New York: Readex Microcrint Corp., n.d.

950. Советская школя у туземцев Тобольского Севера // СС. 1931. Nb 1. С. 45—46.

951. Советская Якутия / Ред. Г.Г, Колесов, С.Г. Потапов. М.: Соцэкгиз, 1937.

952. Советский Север. Первый сборник статей. М.: Комитет Севера, 1929. III Совещание по вопросам оседания кочевых хозяйств и землеустройства колхозов национальных республик и областей // РИ. 1935. Nb 10. С. 83—89.

954, Совещание по методологии этногенетических исследований в свете сталинского учения о нации и языке // СЭ. 1951. Nb 4. С. 3—6.

955. Совещание сибирских комитетов содействия малым народностям // СА. 1925. № 4. С. 87-94.

956. Совещание этнографов Ленинграда и Москвы // Э. 1929. № 2. С. 110—144.

957. Соколова З.П. Перестройка и судьбы малочисленных народов Севера // История СССР. 1990. № 1. С. 155-166.

958. Соколова З.П. Преобразования в хозяйстве, культуре и быте обских угров // СЭ. 1968. № 5. С. 25-39.

959. Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛАГ. Париж: YMCA-Press, 1974.

960. Соломонов М. Культстроительство на Севере // РИ. 1932. № 10/11. С. 138-142.

961. Состояние колхозного строительства в Ямальском округе Уралобласти // СС. 1933. №3. С.107-108.

962. Сосунов П.И. Тобольский Север// СА. 1925. № 4. С. 76-83.

963. Социальное развитие сельского населения Якутской АССР. Якутск: Якутское книжное издательство, 1984.

964. Сперанский М.М. Письма к дочери // Русский Архив. 1868. Т. 6. С. 1103— 1212, 1681-1811.

965 Среди сибирских туземцев // ЖИ. 1926. № 6. С. 104.

966. Сталин И.В. Марксизм и национальный вопрос. М.: Политиздат, 1950.

967. Сталин И.В. Сочинения: В 3 т. Stanford, Calif: Hoover Institution, 1967.

968. Сталин И.В. Сочинения: В 13 т. М., 1946-1951.

969. Старовойтова Г. В. К исследованию этнопсихологии городских жителей // СЭ. 1976. № 3. С. 45-56.

970. Старцев Г.А. Остяки: Социально-этнографический очерк. Л.: Прибой, 1928.

971. Статус Депутатской Ассамблеи малочисленных народов Севера 7 мая 1991 г. (не опубл.).

972. Стебницкий С.Н. Из опыта работы в школе Севера (корякская школа). Записки учителя // ПИ. 1932. № 8/9. С. 49-54.

973. Степанов А.П. Енисейская губерния: В 2 т. СПб., 1835.

974. Степанов Н.Н. «Пешие тунгусы» Охотского побережья в XVI—XIX вв. // Экономика, управление и культура Сибири XVI—XIX вв. / Ред. В.И. Шунков. Новосибирск, 1965.

975. Степанов Н.Н. Присоединение Восточной Сибири в XVII в. и тунгусские племена // Русское население Поморья и Сибири (Период феодализма) / Ред. А.П. Окладников. М., 1973.

976. Строкой Ю.Б. Народные традиции и подготовка современных промыслово-сельскохозяйственных кадров. Таежные и тундровые районы Сибири. Новосибирск: Наука, 1966.

977. Стуков Ф. Из переписки И.И. Ильминского с миссионерами Восточной Сибири // ПБ. 1895. № 18. С. 67-73.

978. Суслов И.М. О национальной принадлежности современного населения северо-запада Якутской АССР // СЭ. 1952. № 2. С. 68-72.

979. Суслов И.М. Расчет минимального количества оленей, потребных для туземного хозяйства // СС. 1930. № 3. С. 29-35.

980. Суслов И.М. Социальная культура у тунгусов бассейна Подкаменной Тунгуски и верховьев р. Таймыры // СА. 1928. № 1. С. 55—64.

981. Суслов И.М. Шаманство и борьба с ним // СС. 1931. № 3/4. С. 89-152.

982. Сушилин Н. К вопросу о новой границе между Приангарским краем Канского округа и районом Подкаменной Тунгуски // СА. 1929. № 3. С. 114—125.

983. Съезд коренных народностей Ямало-Ненецкого автономного округа (не опубл.).

984. Табелев В.Ф. На Ямальском Севере // САр. 1936. № 7. С.11-23.

985. Табелев В.Ф. Последствия случайного подбора людей // САр. 1938. № 2. С. 22-25.

986. Таджиев С. Новый латинизированный алфавит — мощное орудие культурной революции // РИ. 1930. № 2. С. 64-67.

987. Таксами Ч.М. Влияние христианства на традиционные верования нивхов / / Христианство и ламаизм у коренного населения Сибири / Ред. И.С. Вдовин. Л., 1979.

988. Таксами Ч.М. Нивхи: Современное хозяйство, культура и быт. Л.: Наука, 1967.

989. Таксами Ч.М. О политическом и экономическом положении малочисленных народов Севера и путях их развития // Материалы съезда малочисленных народов Севера. М., 1990. С. 7—22.

990. Таксами Ч.М. От таежных троп до Невы. Л.: Лениздат, 1976.

991. Таксами Ч.М. Установление советской власти и организация советов среди нивхов // Великий Октябрь и малые народы Крайнего Севера. Ленинградский государственный педагогический институт им. А.И. Герцена. Ученые записки. 1967. Т. 353.

992. Талеева. Положение ненецкой (самоедской) женщины // ТТ. 1930. № 2. С. 127-129.

993. Татищев А. Амурская область в колонизационном отношении // ВК. 1909. № 5. С. 179-215.

994. Татищев В.Н. Избранные произведения. Л.: Наука, 1979.

995. Татищев В.Н. Избранные труды по географии России. М.: Географгиз, 1950.

996. Татищев В.Н. Разговор двух приятелей о пользе науки и училищах // Татищев В.Н. Избранные произведения. Л.: Наука, 1979. С. 51—133.

997. Тахо-Тоди А.А. Подготовка вузовских кадров нацмен // РИ. 1930. № 6. С.80-88.

998. Творчество народов Дальнего Севера / Ред. Л.И. Стебакова. Магадан: Магаданское книжное издательство, 1958.

999. Телишев И. Год работы в Остяцкой школе // СС. 1932. № 5. С. 125-130.

1000. Телишев И. Теоретические проблемы строительства коммунизма в СССР и задачи советских этнографов // СЭ. 1958. № 5. С. 8—16.

1001. Терентьев А. На путях к всеобучу в тундре // ПИ. 1933. № 1. С. 24—30.

1002. Терентьев А. Погромы ненцами ясачной казны в 1641 и 1642 гг. // СЭ. 1933. № 5/6. С. 67-75.

1003. Терлецкий П.Е. К вопросу о пармах Ненецкого округа // СС. 1934. № 5. С. 35-44.

1004. Терлецкий П.Е. К вопросу о строительстве оленеводческих коллективных хозяйств // СС. 1931. № 11-12. С.45-50.

1005. Терлецкий П.Е. Культбазы Комитета Севера // СС. 1935. № 1. С. 36-47.

1006. Терлецкий П.Е. Население Крайнего Севера. Л.: Институт народов Севера, 1932.

1007. Терлецкий П.Е. Национальное районирование Крайнего Севера // СС. 1930. № 7/8. С. 5-29.

1008. Терлецкий П.Е. Основные черты хозяйства Севера // СС. 1930. № 9—12. С. 42-85.

1009. Тоболаее И. В Тофаларском районе // СС. 1933. № 2. С.94-96.

1010. Токарев С.А. История русской этнофафии. Дооктябрьский период. М.: Наука, 1966.

1011. Токарев С.А. К постановке проблем этногенеза // СЭ. 1949. № 3. С. 12—36.

1012. Токарев С.А. Общественный строй меланезийцев. К вопросу о происхождении классов и государства // Э. 1929. № 2. С. 4—46.

1013. Токарев С.А, Чебоксаров Н.Н. Методология этногенетических исследований на материале этнографии в свете работ И. В. Сталина по вопросам языкознания // СЭ. 1951. № 4. С. 7-26.

1014. Толстов С.П. В.И. Ленин и актуальные проблемы этнографии // СЭ. 1949. № 1. С.3-17.

1015. Толстов С.П. Значение трудов ИВ. Сталина по вопросам языкознания для развития советской этнографии // СЭ. 1950. № 4. С. 3—23.

1016. Толстов С.П. Итоги перестройки работы Института этнографии АН СССР в свете труда И. В. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания» // СЭ. 1951. №3. С. 3-14.

1017. Толстов С.П. К вопросу о периодизации истории первобытного общества // СЭ. 1946. № 1. С. 29.

1018 Толстов С.П. К проблеме аккультурации // Э. 1930. № 1/2. С. 63-87.

1019. Толстов С.П. Проблемы дородового общества // СЭ. 1931. № 3/4. С. 69— 103.

1020. Толстов С.П. Советская школа в этнографии // СЭ. 1947. № 4. С. 14—22.

1021. Толстов С.П. Сорок лет советской этнографии // СЭ. 1957. № 5. С31—55.

1022. Тонков В. Из ненецкого фольклора // САр. 1936. № 11. С. 64—71.

1023. Трайнин И. О племенной автономии // ЖИ. 1923. № 2. С. 19—26.

1024. Третьяков П. Туруханский край // Записки ИРГО по общей географии. 1869. № 2. С 215-531.

1025. Трофимов Ф.П. Пушнозаготовки без руководства // САр. 1938. № 2. С 15-18.

1026. Трошев Ж. Большой Ошар. Красноярск Красноярское книжное издательство, 1987.

1027. Труды православных миссий Восточной Сибири: В 2 т. Иркутск, 1883.

1028. Туголуков В.А. Идущие поперек хребтов. Красноярск: Красноярское книжное издательство, 1980.

1029. Туголуков В.А. Кто вы, юкагиры? М.: Наука, 1979.

1030. Туголуков В.А. Поездка к охотским эвенкам и эвенам // СЭ. 1956. № 3. С. 142-146.

1031. Туголуков В.А. Следопыты верхом на оленях. М.: Наука, 1969.

1032. Туголуков В.А. [Рец. на:] Стракач Ю.Б. Народные традиции и подготовка современных промыслово-сельскохозяйственных кадров // СЭ. 1968. №3. С. 150-153.

1033. Туголуков В.А. [Рец. на:] Уеачан В.И Переход к социализму малых народностей Севера // СЭ. 1959. № 4. С. 143-144.

1034. Тыелянто Н. Работа кочевых советов в Чукотском национальном округе // ТГ. 1932. № 4.

1035. Тюрденее А.П., Андреев В.И. Основные направления в развитии сельского и промыслового хозяйства Севера СССР // Проблемы Севера. 1968. №13. С. 9-10.

1036. Убрятова Е. Неуклонно проводить ленинско-сталинскую национальную политику // САр. 1937. № 12. С. 33-40.

1037. Увачан В.Н. Переход к социализму малых народов Севера: По материалам Эвенкийского и Таймырского национальных округов. М.: Госполитиздат, 1958.

1038. Увачан В.Н. Путь народов Севера к социализму: Опыт социалистического строительства на Енисейском Севере. М.: Мысль, 1971.

1039. Ульянов Г. Наболевшие вопросы // ПИ. 1929. № 1. С. 46—52. 1040 Унтербергер П.Ф. Приамурский край, 1906—1910. СПб., 1912.

1041. Унтербергер П.Ф. Приморская область 1856—1898. СПб., 1900.

1042. Уроки семенчуковщины // САр. 1936. № 7. С. 3—7.

1043. Усова К.И. Ребенок-тунгус в школе // П. 1930. № 2. С. 187—194.

1044. Устав Ассоциации Кольских Саамов (не опубл.).

1045. Устав Депутатской Ассамблеи малочисленных народов Севера 7 мая 1991 г. (не опубл.)

1046 Устав об управлении инородцев (1822) // ПСЗ. Т. 38. № 29.126.

1047. Устав общества Кетской культуры (не опубл.).

1048. Устав Православного миссионерского общества // ПБ. 1893. № 1. С. 12-20.

1049. Устюгов П. Задачи национальной работы на Крайнем Севере // РИ. 1931. № 1. С. 40-49.

1050. Устюгов П. Самокритика на сугланах // СС. 1930. № 7/8. С. 33—59.

1051. Устюгов П. Туземные советы и задачи их укрепления // СС. 1930. № 9/ 12. С. 5-41.

1052. Устюгов П.К. Подготовка пятилетнего плана северного хозяйства // СС. 1931. № 2. С. 30-44.

1053. Устюгов П.К. Пути социалистической реконструкции хозяйства малых народностей Севера. М.: Власть советов, 1931.

1054. Ушаков Г. В лагере Шмидта // СС. 1934. № 4. С. 66-78.

1055. Ф.Я. К вопросу об агитации среди кочевников // ЖИ. 1919. № 48. С. 56.

1056. Фадеев А.А. Собр. соч.: В 7 т. М.: Художественная литература, 1969—1971.

1057. Файнберг Л.A. Хозяйство и культура таймырских нганасан // СЭ. 1959. № 2. С. 47-60.

1058. Федоров И.В. (Омулевский). Полн. собр. соч. Омулевского (И.В. Федорова). СПб., 1906.

1059. Федоров М.М. Правовое положение народов Восточной Сибири, XVII — начало XIX в. Якутск: Якутское книжное издательство, 1978.

1060. Федоров Ю.М. Культурная интеграция // Диалог. 1989. № 8. С. 38.

1061. Федосеев Г.А. Глухой, неведомой тайгою. Краснодар: Краснодарское книжное издательство, 1960.

1062. Федосеев Г.А. Избр. произв.: В 2 т. М.: Художественная литература, 1976.

1063. Филин А. Кальма просит защиты // Советская культура. 1988. 27 октября.

1064. Фирсов Н. О ненецких школах // ТТ. 1928. № 2. С. 90-92.

1065. Фирсов Н. О северном ассортименте товаров // СС. 1932. № 3. С. 89—93.

1066. Фирсов Н. Работа среди малых народов Севера в Якутской АССР // СС. 1931. № 11/12. С. 18-27.

1067. Фирсов Н., Петрова. Органы юстиции в отдельных районах Крайнего Севера // СС. 1934. № 2. С. 84-89.

1068. Фирсов Н.А. Положение инородцев северо-восточной России в Московском государстве. Казань: Университетская типография, 1866.

1069. Фишер Иоганн Эберхард. Сибирская история с самого открытия Сибири до завоевания сей земли Российским оружием. СПб., 1774.

1070. Формы национального движения в современных государствах / Ред. А.И. Кастелянский. СПб., 1910.

1071. Фраерман Р.И. Избранное. М.: Советский писатель, 1958.

1072. Френкель А. Против эклектизма в педологии и психологии // ПИ. 1930. №7/8. С. 108-110.

1073. Хазанович A.M. Красный чум в Хатангской тундре. Л.: Издательство Главсевморпути, 1939.

1074. Хаптаев П.Т. Краткий очерк истории бурят-монгольского народа. Улан-Удэ: Бургосиздат, 1936.

1075. Хаптаев П. Т. О некоторых особенностях классовой борьбы в национальной деревне // РИ. 1933. № 2. С. 47-55.

1076. Хаптаев П. Т. Об извращениях в вопросах истории Бурято-Монголии // РИ. 1935. № 7. С. 52-56.

1077. Хаптаев П.Т. Оседание Бурят-Айгинского аймака // РИ. 1932. № 5. С. 65-73.

1078. Харлампович К. В. Малороссийское влияние на великорусскую церковную жизнь. Казань, 1914. Т. 1.

1079. Харлампович К.В. О христианском просвещении инородцев. Из переписки архиепископа Вениамина Иркутского с И.И. Ильминским // ПБ. 1905. Июль—август. С. 1—38.

1080. Хацкевич А. Об оседании кочевого и полукочевого населения // РИ. 1935. № 12. С. 15-25.

1081. Ходам Я. О деятельности органов Наркомнаца на местах // ЖИ. 1922. № 15. С. 150.

1082. Ходжер Б. Как я партизанил // ТТ. 1930. № 2. С. 140-148.

1083. Ходжер Г. Амур широкий. М.: Известия, 1973.

1084. Ходжер Г. Белая тишина. М.: Советская Россия, 1970.

1085. Ходжер Г. Конец большого дома. Хабаровск Хабаровское книжное издательство, 1964.

1086. Ходжер Г. Пустое ружье. М.: Советская Россия, 1982.

1087. Ходжер Г. Семейные и брачные отношения у гольдов на Амуре // ТТ. 1931. № 3. С. 97.

1088. Хомич Л.В. Ненцы: Историко-этнографические очерки. Л.: Наука, 1966.

1089. Хомяков А.С. Стихотворения и драмы. Л.: Советский писатель, 1969.

1090. Хотинский Б. XVI съезд партии и наши задачи // Э. 1930. № 4. С. 3—10.

1091. Христианство и ламаизм у коренного населения Сибири / Ред. И.С. Вдовин. Ленинград: Наука, 1979.

1092. Худяков И.А. Краткое описание Верхоянского округа. Л.: Наука, 1969.

1093. Худяков М.Г. Графические схемы исторического процесса в трудах И.Я. Марра // СЭ. 1935. № 1. С. 18-41.

1094. Худяков М.Г Критическая проработка руденковщины // СЭ. 1931. № 1/ 2. С. 167-169.

1095. Циркуляр облисполкомам Ленинградской и Обско-Иртышской областей, крайисполкомам Северного, Западно-Сибирского, Восточно-Сибирского и Дальневосточного краев и ЦИК Якутской и Бурят-Монгольской АССР //СС. 1934. №5. С. 111-112.

1096. Чаут над Паренью // СП. 1988. № 2. С. 9-10.

1097. Чеботаревский А. Итоги VIII расширенного пленума Комитета Севера // СС. 1931. № 3/4. С. 246-248.

1098. Чеботаревский А. Культбазы Комитета Севера // СС. 1930. № 1. С. 117-124.

1099. Чеботаревский А. Седьмой расширенный пленум Комитета Севера // СА. 1930. № 3/4. С. 336-342.

1100. Чернецов В. И.А. Котовщикова // Э. 1930. № 1/2. С. 158-159.

1101. Четыре года работы среди эстонцев Советской России // ЖИ. 1921. № 24.

1102. Чечеров В.П. О порочных взглядах И.Я. Марра и его последователей в области фольклористики // СЭ. 1952. № 3. С. 3—15.

1103. Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем. М.: Наука, 1978.

1104. Членов М., Крупник И Азиатские эскимосы: История аккультурации на берегу Берингова пролива. 1990 (не опубл.).

1105. Чудинов Д. В Томпонском районе // СС. 1934. № 1. С. 107-111.

1106. Шамшурин Ю.И Северная широта. М.: Молодая гвардия, 1956.

1107. Шамшурин Ю.И. У студеного моря. М.: Молодая гвардия, 1952. 11 OS. Шамшурин Ю.И Шли двое по тундре. М.: Молодая гвардия, 1972.

1109. Шаров В. Мала ли земля для малых народов? // Литературная газета. 1988. 17 августа.

1110. Шахнович М. Этнография на службе классового врага // СЭ. 1934. № 3/ 4. С. 131-135.

1111. Шахов И. Растет национальная культура в тундре и на островах // ПИ. 1932. № 2/3. С. 46-51.

1112. Шашков С. С. Исторические этюды. СПб., 1872.

1113. Шелихов Г.И. Российского купца Георгия Шелихова странствования из Охотска по Восточному океану к Американским берегам. Хабаровск: Хабаровское книжное издательство, 1971.

1114. Шелудяков А. Из племени Кедра. М.: Современник, 1972.

1115. Шелудяков А. Югана. М.: Современник, 1982.

1116. Шемелин Ф. Журнал первого путешествия россиян вокруг земного шара. СПб., 1816.

1117. Шеповалова А. Социально-бытовая среда тунгусских детей на Сев. Байкале // П. 1930. № 2. С 172-186.

1118. Шесталов Ю. Земля Югория. М.: Советская Россия, 1985.

1119. Шесталов Ю. Избранное. Л.: Художественная литература, 1976.

1120. Шесталов Ю. О том, что нравственно и что безнравственно // Диалог. 1989. № 8. С. 41-43.

1121. Шесталов Ю. Песня последнего лебедя. М.: Советский писатель, 1969.

1122. Шecmaлов Ю. Сибирское ускорение. М.: Советская Россия, 1977.

1123. Шесталов Ю. Шаг через тысячелетия. М.: Политиздат, 1974.

1124. Шипихин В. К созданию национальных туземных округов // СА. 1929. №5/6. С. 107-126.

1125. Шишков В.Я. Собр. соч. М.: Художественная литература, I960. Т. 1.

1126. Шмидт О.Ю. Наши задачи в 1936 году// САр. 1936. № 3. С. 28-43.

1127. Шмидт О.Ю. О задачах хозяйственно-культурного строительства среди малых народов Севера // РИ. 1936. № 1. С. 35-40.

1128. Шмырев Б. Ямальская культбаза // СС. 1933. № 6. С. 69-74.

1129. Шорухов X. Оседание в Киргизии // РИ. 1932. № 5. С. 73-76.

1130. Шренк Л.И. фон. Об инородцах Амурского края: В 3 т. СПб., 1883—1903.

1131. Штернберг Л.Я. Гиляки, орочи, гольды, негидальцы, айны. Хабаровск: Дальгиз, 1933.

1132. Штернберг Л.Я. Избранничество в религии // Э. 1927. № 1. С. 3—56.

1133. Штернберг Л.Я. Инородцы // Формы национального движения в современных государствах / Ред. А.И. Кастелянский. СПб., 1910.

1134. Штернберг Л.Я. Современная этнология. Новейшие успехи, научные течения и методы // Э. 1926. № 1/2. С. 15-43.

1135. Шуберт А.М. Опыт педолого-педагогических экспедиций по изучению народов далеких окраин // П. 1930. № 2. С. 167—171.

1136. Шуберт А.М. Проблемы педологии национальностей // ПИ. 1931. № 3. С. 56-59.

1137. Шумахер П.В. К истории приобретения Амура // РА. 1878. № 3. С. 257—340.

1138. Шумахер П.В. Оборона Камчатки и Восточной Сибири против англо-французов в 1854-1855 гг. // РА. 1878. № 2. С. 395-425.

1139. Шундик Н.Е. На Севере Дальнем. М; Л.: Детгиз, 1952.

1140. Шундик Н.Е. Собр. соч.: В 4 т. М.: Советская Россия, 1983.

1141. Шунков В.И. Очерки по истории колонизации Сибири в XVII — начале XVIII в. М.; Л.: АН СССР, 1946.

1142. Щапов А.П. Сочинения. СПб., 1905—1908. Т. 4. Иркутск: Восточносибирское областное издательство, 1935.

1143. Щукин Н.С. Поездка в Якутск. СПб., 1844.

1144. Экономика, управление и культура Сибири XVI—XIX вв. / Ред. В.И. Шунков. АН СССР. Сибирское отделение. Материалы по истории Сибири. Сибирь периода феодализма. № 2. Новосибирск: Наука, 1965.

1145. Экспедиция Беринга: Сборник документов / Ред. А.А. Покровский. М: Главное архивное управление НКВД СССР, 1941.

1146. Эльмец Р. К вопросу о выделении чуваш в особую административную единицу // ЖИ. 1920. № 2 (59). И января.

1147. Энгельгардт А.П. Русский север. Путевые записки. СПб.: Изд-во Суворина, 1897.

1148. Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства. В связи с исследованиями Льюиса Г. Моргана. М.: Издательство политической литературы, 1980.

1149. Эрсари. Об одном участке научно-теоретического фронта // РИ. 1932. № 7. С. 95-98.

1150. Этническая история народов Севера. М.: Наука, 1982.

1151. Этническое развитие народностей Севера в советский период / Ред. И.С. Гурвич. М.: Наука, 1987.

1152. Этногенез и этническая история народов Севера / Ред. И.С. Гурвич. М.: Наука, 1975.

1153. Этногенез народов Севера / Ред. И.С. Гурвич. М: Наука, 1980.

1154. Этнографическая секция общества историков-марксистов при Ленинградском отделении Коммунистической академии // СЭ. 1931. № 1/2. С. 155.

1155. Этнографические работы Комитета Севера // СА. 1926. № 2. С. 96-100.

1156. Этнографическое совещание 1956 года // СЭ. 1956. № 3. С. 123-141.

1157. Этнокультурное развитие народностей Севера в условиях научно-технического прогресса на перспективу до 2005 г. / Ред. 3.11. Соколова. М.: Институт этнографии АН СССР, 1989.

1158. Этнокультурные процессы у народов Сибири и Севера / Ред. И.С. Гурвич. М: Наука, 1985.

1159. Юшунев И. Оседание кочевников Бурято-Монголии // РИ. 1933. № 12. С. 25-28.

1160. Ядринцев Н.М. К моей автобиографии // Русская мысль. 1904. Июнь. С.152-170.

1161. Ядринцев Н.М. Осужденные на смерть племена // ССб. 1904. № 1. С. 1—32.

1162. Ядринцев Н.М. Сибирские инородцы, их быт и современное положение. СПб., 1891.

1163. Ядринцев Н.М. Сибирь как колония. СПб., 1882.

1164. Якимова Л.П. Многонациональная Сибирь в русской литературе. Новосибирск: Наука, 1982.

1165. Якобий А.И. О миссионерском стане в стране Надыма и о возможной постановке христианской миссии в странах русского инородческого Севера. Тобольск, 1895.

1166. Якобий А.И. Угасание инородческих племен Тобольского Севера // ЖС. 1896. № 3/4. С. 267-272.

1167. Яковлева Е.В. Малые народности Приамурья после социалистической революции. Хабаровск: Хабаровское книжное издательство, 1957.

1168. Яковлева Е.В. Об особенностях установления Советской власти у народов Приамурья // Сборник статей по истории Дальнего Востока. М.: АН СССР, 1958.

1169. Якубович Р.Л. Очищая ряды // САр. 1936. № 4. С. 68-73.

1170. Янович Д.Т Заповедники для гибнущих туземных племен // ЖИ. 1922. № 4. С. 18.

1171. Янович Д.Т Северные туземцы // ЖИ. 1923. № 1. С. 251-254.

1172. Ястребов И. Вопрос об устройстве и организации образовательных заведений для приготовления православных бдаговестников (миссионеров) // ПБ. 1894. № 22/23; 1895. № 3-8, 16.

1173. The American Indian and the Problem of History / Ed. Calvin Martin. Oxford: Oxford University Press, 1987.

1174. Armstrong Terence. The Administration of Northern Peoples: The USSR // The Arctic Frontier/ Ed. RSt.J. Mac Donald. Toronto: University of Toronto Press, 1966.

1175. Armstrong Terence. Russian Settlement in the North. Cambridge: Cambridge University Press, 1965.

1176. Atkinson Thomas William. Travels in the Regions of the Upper and Lower Amoor and the Russian Acquisitions on the Confines of India and China. New York: Harper & Brothers, I860.

1177. Balzer Marjorie Mandelshtam. Ethnicity without Power: The Siberian Khanty in Soviet Society // SR Vol. 42 (Winter 1983). P. 633-648.

1178. Balzer Marjorie Mandelshtam. Rituals of Gender Identity: Marking of Siberian Khanty Ethnicity, Status, and Belief// AA. Vol. 83. 1981. № 4. P. 850-867.

1179. Balzer Marjorie Mandelshtam. The Route to Ethnicity: Cultural Persistence and Change in Siberian Khanty Burial Ritual // ArA. Vol. 17. 1980. № 1. P. 77-90.

1180 Barber John. Soviet Historians in Crisis, 1928—1932. London: MacMillan, 1981.

1181. Barker Adele. The Divided Self: Yuri Rytkheu and Contemporary Chukchi Literature // Between Heaven and Hell / Eds Galya Diment, Yuri Slezkine. New York, 1993. P. 218-226.

1182. Bassin Mark. Expansion and Colonialism on the Eastern Frontier: Views of Siberia and the Far East in the Pre-Petrine Russia // Journal of Historical Geography. Vol. 14. № 1 (1988). P. 3-21.

1183. Bassin Mark. Inventing Siberia: Visions of the Russian East in the Early Nineteenth Century // American Historical Review. Vol. 96. 1991. № 3. P. 763-794.

1184. Bassin Mark. Russia between Europe and Asia: The Ideological Construction of Geographical Space // SR Vol. 50 (Spring 1991). P. 1-17.

1185. Bassin Mark. The Russian Geographical Society, the «Amur Epoch», and the Great Siberian Expedition 1855—1863 // Annals of the Association of American Geographers. Vol. 73. 1983. № 2. P. 242-243.

1186. Bassin, Mark. A Russian Mississippi? A Political-Geographical Inquiry into the Vision of Russia in the Pacific, 1840—1865. Ph.D. diss., University of California, Berkeley, 1983.

1187. Baudet Henri. Paradise on Earth: Some Thoughts on European Images of Non-European Man. New Heaven: Yale University Press, 1965.

1188. Bauer Raymond. The New Man in Soviet Psychology. Cambridge: Harvard University Press, 1952.

1189. Beaz/ey С Raymond. The Texts and Versions of John de Piano Carpini and William de Rubruquis. London: Hakliut Society, 1903.

1190. Becker Seymour. Contributions to a Nationalist Ideology: Histories of Russia in the First Half of the Nineteenth Century // Russian History/Histoire russe. Vol. 13. 1986. № 4. P. 331-353.

1191. Bergman Sten. Through Kamchatka by Dog-Sled and Skis. London: Seeley, Service, 1927.

1192. Berkhofer Robert F., Jr. The White Man's Indian: Images of the American Indian from Columbus to the Present. New York: Alfred A. Knopf, 1978.

1193. Bemheimer Richard. Wild Man in the Middle Ages: A Study in Art, Sentiment, and Demonology. New York: Octagon, 1970.

1194. Between Heaven and Hell: The Myth of Siberia in Russian Culture / Eds. Galya Diment, Yuri Slezkine. New York: St. Martin's Press, 1993.

1195. Billington James H. Mikhailovsky and Russian Populism. Oxford. Clarendon Press, 1958.

1196. Billington Ray Alien. Land of Savagery, Land of Promice: The European Image of the American Frontier in the 19th Century. New York: Norton, 1981.

1197. Bitterli Urs. Los «salvages» у los «civilizados»: El encuentro de Europa у Ultramar. Mexico City: Fondo de cultura econymica, 1981. В оригинале опубликована на немецком языке: Bitterli Urs. Die «Wilden» und die «Zivilisierten». Munich: C.H. Beck, 1976.

1198. Black J. Lawrence. G.-F. Miller and the Imperial Russian Academy. Kingston: McGill-Queen's University Press, 1986.

1199. Black J. Lawrence. Opening Up Siberia: Russia's «Window on the East» // The History of Siberia from Russian Conquest to Revolution / Ed. Alan Wood. London, 1991. P. 57-68.

1200. Black Lydia. The Nivkh (Giliak) of Sakhalin and the Lower Amur // ArA. 1973. № 10. P. 1-110.

1201. Bogoms Waldemar G The Chukehee. Memoirs of the American Museum of Natural History. VoL 11. New York The American Museum of Natural History, 1904.

1202. Bogoras Waldemar G. The Eskimo of Siberia. Memoirs of the American Museum of Natural History. Vol. 12. New York: The American Museum of Natural History, 1913.

1203. Brown Edward J. The Proletarian Episode in Russian Literature, 1928—1932. New York: Octagon, 1953.

1204. Bruyn Cornells de. Travels into Muscovy, Persia, and Part of the East-Indies. London, 1737.

1205. Burke John G. The Wild Man's Pedigree: Scientific Method and Racial Anthropology // The Wild Man Within / Eds. E. Dudley, M.E. Novak. Pittsburg, 1972. P. 259-280.

1206. Bush Richard J. Reindeer, Dogs, and Snow-Shoes: A Journal of Siberian Travel and Exploration Made in the Years 1865, 1866, and 1867. New York, 1871.

1207. Carrére-D'Encausse Hélène. Decline of an Empire: The Soviet Socialist Republics in Revolt. New York: Newsweek Books, 1980.

1208. Carrère-D'Encausse Hélène. The Great Challenge: Nationalities and the Bolshevik State, 1917—1930. New York: Holmes & Meier, 1992.

1209. Chard Chester S. Kamchadal Culture and Its Relationships in the Old and New Worlds // Archives of Archaeology. № 15. Madison: University of Wisconsin Press, 1961.

1210. Chekin Leonid S. The Godless Ishmaelites: Image of the Steppe in Pre-Muskovite Rus (Paper delivered at the International Conference on the Role of the Frontier in Rus/Russian History, 800—1800, University of Chicago, May 1992)

1211. Chichlo Boris. L'Anthropologie soviétique à l'heure de la perestroika // Carriers du monde russe et soviétique. 1990. № 31. P. 223—232.

1212. Chichlo Boris. L'Anthropologie soviétique et les problèmes de la culture sibérienne//Revue des etudes slaves.Vol. 57. 1985. № 4. P. 675—681.

1213. Chichlo Boris. L'Ethnographie soviétique est-elle une anthropologie? // Histoires de l'anthropologic: XVI—XIX siecles / Eisenreich, Britta Rupp. Paris: Klincksieck, 1984. P. 247-258.

1214. Chichlo Boris. La Tchoukotka: Une autre civilisation obligatoire // Objets et mondes. Vol. 25. № 3/4 (n.d.). P. 149-158.

1215. Chichlo Boris. Trente années d'antropologie (etnograflja) soviétique // Revue des études slaves. Vol. 57. 1985. № 2. P. 309-324.

1216. Chinard Gilbert. L'Amerique et le reve exotique dans la litterature franchise au XVIIe et au XVIIIe siècle. Paris: E. Droz, 1934.

1217. Clark Katerina. The Soviet Novel: History as Ritual. Chicago: University of Chicago Press, 1981.

1218. Clark Katerina. Utopian Anthropology as a Context for Stalinist Literature // Stalinism: Essays in Historical Interpretation / Ed. by Robert Tucker. New York: Norton, 1977.

1219. Clifford James. The Predictament of Culture. Cambridge: Harvard University Press, 1988.

1220. Cochrane John Dundas. A Pedestrial Journey through Russia and Siberian Tartary from the Frontiers of China to the Frozen Sea and Kamchatka, performed during the years 1820, 1821, 1822, and 1823. London: John Murray, 1824.

1221. Collins David N. Russia's Conquest of Siberia: Evolving Russian and Soviet Historical mterpretations // European Studies Review. VoL 12. 1982. № 1. P. 17—44.

1222. Collins David N. Subjugation and Settlement in Seventeenth and Eighteenth Century Siberia // The History of Siberia from Russian Conquest to Revolution / Ed. Alan Wood. London, 1991. P. 37-56.

1223. Collins Perry McDonough. Siberian Journey down the Amur to the Pacific, 1856—1857. Madison: University of Wisconsin Press, 1962.

1224. Comaroff Jean. Body of Power, Spirit of Resistance: The Culture and History of a South African People. Chicago: University of Chicago Press, 1985.

1225. Comry Bernard. The Languages of the Soviet Union. Cambridge: Cambridge University Press, 1981.

1226. Connor Walker. The National Question in Marxist-Leninist Theory and Strategy. Princeton: Princeton University Press, 1984.

1227. Conolly Violet. Siberia Today and Tomorrow: A Study of Economic Resources, Problems, and Achievements. New York: Taplinger, 1975.

1228. Conquest Robert. Colyma: The Arctic Death Camps. London: Macmillan, 1978.

1229. Coquin Francois-Xavier. Aper?us sur le peuplement de la Siberie au XIX siecle //Cahiers du monde russe et soviétique. Vol. 7. 1966. № 4. p. 564—581.

1230. Cultural Revolution in Russia, 1928-1931 / Ed. Sheila Fitzpatric. Bloomington: Indiana University Press, 1978.

1231. Curtin Philip D. The Image of Africa: British Ideas and Action, 1780-1850. Madison: University of Wisconsin Press, 1964.

1232. Czaplicka MA. Aboriginal Siberia. Oxford: Clarendon Press, 1914.

1233. Czaplicka M.A My Siberian Year. London: Mills & Boon, n.d.

1234. Dallin David, Nicolaevsky Boris. Forced Labor in Soviet Russia. New Haven: Yale University Press, 1947.

1235. A Description of the Countries of Siberia, Samoieda, and Tingoesia // Purchas, Samuel. Hakluytus Posthumus or Purchas His Pilgrimes. Vol. 13. Glasgow: James MacLehose & Sons, 1906.

1236. The Development of Siberia: Peoples and Resources / Eds. Alan Wood, R.A. French. London: Macmillan, 1989.

1237. Diment Galya. Exited from Siberia: The Construction of Siberian Experience by Early-Nineteenth-Century Irkutsk Writers // Between Heaven and Hell / Eds. Galya Diment, Yuri Slezkine. New York, 1993. P. 54—59.

1238. Dmytryshin Basil. The Administrative Apparatus of the Russian Colony in Siberia and Northern Asia, 1581—1700 // The History of Siberia from Russian Conquest to Revolution / Ed. Alan Wood. London, 1991.

1239. Dobell Peter Travel in Kamchatka and Siberia. 2 vols. London, 1830.

1240. A Documentary History of Primitivism and Related Ideas in Antiquity / Eds. George Boas and Arthur O. Lovejoy. Baltimore: John Hopkins University Press, 1935.

1241. Donnelly Alton S. The Russian Conquest of Bashkiria, 1552-1740: A Case Study in Imperialism. New Haven: Yale University Press, 1968.

1242. DonnerKai. Among the Samoyed in Siberia. New Haven: HRAF, 1954.

1243. Dragadze Tamara. The Place of «Ethnos» Theory in Soviet Anthropology / / Soviet and Western Anthropology / Ed. by Ernest Gellner. New York, 1980. P. 161-170.

1244. Dragadze Tamara. Some Changes in Perspectives on Ethnicity Theory in the 1980s: A Brief Sketch // Cahiers du monde russe et soviétique. Vol. 31. 1990. № 2/3. P. 205-212.

1245. Dunbar Moira. The Arctic Setting // The Arctic Frontier / Macdonald, R.St.J., ed. Toronto: University of Toronto Press, 1966. P. 3—25.

1246. Dunham Vera S. In Stalin's Time: Middle-Class Values in Soviet Fiction. Cambridge: Cambridge University Press, 1976.

1247. Dunn Ethel. Educating the Small Peoples of the Soviet North: The Limits of Cultural Change // ArA. Vol. 5. 1968. № 1. P. 1-31.

1248. Dunn Ethel. Education and the Native Intelligentsia in the Soviet North: Further Thoughts on the Limits of Cultural Change // ArA. Vol.6. 1970. № 2. P. 112— 122.

1249. Dunn Stephen P. New Departures in Soviet Theory and Practice of Ethnicity // Dialectical Anthropology. 1975. № 1. P. 61-70.

1250. Dunn Stephen P., and Dunn Ethel. Directed Culture Change in the Soviet Union: Some Soviet Studies // AA. Vol. 64. 1962. № 2. P. 328-339.

1251. Dunn Stephen P., and Dunn Ethel. The Peoples of Siberia and the Far East // Russia and Asia: Essays of the Influence of Russia on the Asian Peoples / Ed. W.S. Vucinich. Stanford: Hoover Institution Press, 1972.

1252. Dunn Stephen P., and Dunn Ethel. The Transformation of the Economy and Culture in the Soviet North // ArA. Vol. 1. 1963. № 2. P. 1-28.

1253. Elliott J.H. The Old World and the New: 1492-1650. Cambridge: Cambridge University Press, 1970.

1254. Engelhardt Alexander Platonovich. A Russian Province of the North. Westminster, 1899.

1255. Erman George Adolf. Travels in Siberia. 2 vols. 1848. Reprint. New York: Arno Press and the New York Times, 1970.

1256. Europe and Its Others / Eds. Francis Barker et al. 2 vols. Colchester University of Essex, 1985.

1257. Exoticism in the Enlightenment / Eds. G.S. Rousseau and Roy Porter. Manchester: Manchester University Press, 1990.

1258. Fabian Johannes. Time and the Other. New York: Columbia University Press, 1983.

1259. Fairchild Hoxie Neale. The Noble Savage: A Study in Romantic Naturalism. New York: Columbia University Press, 1928.

1260. Fisher Raymond H. The Russian Fur Trade, 1550—1700. University of California Publications in History. Vol. 31. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1943.

1261. Fitzpatric Sheila. Cultural Revolution as Class War // Cultural Revolution in Russia, 1928-1931 / Ed. by Sheila Fitzpatric. Bloomington, 1978. P. 3-38.

1262. Fitzpatric Sheila. Educational and Social Mobility in the Soviet Union 1921— 1934. Cambridge: Cambridge University Press, 1979.

1263. Fondahl Gail.A. Native Economy and Northern Development: Reindeer Husbandry in Transbaikalia. Ph.D. diss., University of California, Berkeley, 1989.

1264. Forsyth James. A History of the Peoples of Siberia: Russia's North Asian Colony, 1581-1990. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

1265. Forsyth James. The Indigenous Peoples of Siberia in the Twentieth Century // The Development of Siberia: Peoples and Resources / Eds. Alan Wood, RA. French. London, 1989. P. 72-95.

1266. Foster G.M. Applied Anthropology. Boston: Little, Brown, 1969.

1267. Foucault Michel. The Order of Things: An Archaeology of the Human Sciences. New York: Vintage Books, 1973.

1268. Geertz Clifford. Works and Lives: The Anthropologist as Author. Stanford: Stanford University Press, 1988.

1269. Gellner Ernest. The Soviet and the Savage // Current Anthropology. Vol 10. 1975. № 4. P. 595-617.

1270. Gellner Ernest. Soviet and Western Anthropology. New York: Columbia University Press, 1980.

1271. Gellner Ernest. State and Society in Soviet Thought. Oxford: Basil Blackwell, 1988.

1272. Genest Otto. Kapitan Jakobsen's Reisen im Gebiete der Giliaken und auf der Insel Sachalin // Globus. Vol. 52. 1887. P. 382 [HRAF RX2, № 19].

12 73. Geyer Dietrich. Russian Imperialism: The Interaction of Domestic and Foreign Policy, 1860—1914. New Haven: Yale University Press, 1987.

1274. Gibson James R. Feeding the Russian Fur Trade: Provisionment of the Okhotsk Seaboard and the Kamchatka Peninsula, 1639—1856. Madison: University of Wisconsin Press, 1969.

1275. Gibson James R. Paradoxical Perceptuions of Siberia: Patrician and Plebian Images up to the Mid-1800s // Between Heaven and Hell / Eds. Gaiya Diment, Yuri Slezkine. New York, 1993. P. 67-94.

1276. Gibson James R. Russia on the Pacific: The Role of the Amur // Canadian Geographer. VoL 12. 1968. № 1. P. 15-27.

1277. Gibson James Я Sables to Sea Otters: Russia Enters the Pacific // Alaska Review. Vol. HI (Fall/Winter 1968). P. 203-217.

1278. Gibson James R. The Significance of Siberia to Tsarist Russia // Canadian Slavonic Papers. Vol. 14. 1972. № 3. P. 442-453.

1279. Gieason Abbott. Young Russia: The Genesis of Russian Radicalism in the 1860s. New York: The Viking Press, 1980.

1280. Graburn Nelson H.H., and Strong B. Steven. Circumpolar Peoples: An Anthropological Perspective. Pacific Palisades, Calif: Goodyear, 1973.

1281. Graham Loren R. The Soviet Academy of Sciences and the Communist Party, 1927—1932. Princeton: Princeton University Press, 1967.

1282. Grant Bruce. Siberia Hot and Cold: Reconstructing the Image of Siberian Indigenous Peoples // Between Heaven and Hell / Eds. Galya Diment, Yuri Slezkine. New York, 1993. P. 227-253.

1283. Greenblatt Stephen. Marvelous Possessions: The Wonder of New World. Chicago: University of Chicago Press, 1991.

1284. Hajdu Peter. Finno-Ugrian Languages and Peoples. London: Andre Deutsch, 1975.

1285. Hajdu Peter. The Samoed Peoples and Languages: Indiana University Publications. Uralic and Altaic Series. Vol. 14. Bloomington: Indiana University Press, 1963.

1286. Hakliut Richard. The Principal Navigations Voyages Traffiques and Discoveries of the English Nation. Glasgow: James MacLehose & Sons, 1903.

1287. Hanson Gary. Grigory Potanin, Siberian Regionalism and the Russian Revolution of 1905. Paper delivered at the Nineteenth National Convention of the American Assotiation for the Advancement of Slavic Studies, Boston, November 1987.

1288. Harris John. A Complete Collection of Voyages and Travels. London, 1705.

1289. Howes Charles H. In the Uttermost East. New York: Harper & Brothers, 1903. [HRAFRX2, №9].

1290. Hecht David. Russian Radicals Look to America, 1825—1894. Cambridge: Harvard University Press, 1947.

1291. Hertfeld Michael. Anthropology through the Looking Glass: Critical Ethnography in the Margins of Europe. Cambridge: Cambridge University Press, 1987.

1292. Hill S.S. Travels in Siberia. 2 vols. 1854. Reprint. New York: Arno Press & the New York Times, 1970.

1293. The History of Siberia from Russian Conquest to Revolution / Ed. Alan Wood. London: Routledge, 1991.

1294. Hobsbawm E.J. Nations and Nationalism since 1870: Programme, Myth, Reality. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

1295. Hodgen Margaret T. Early Anthropology in the Sixteenth and Seventeenth Centuries. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1971.

1296. Hooper William Hulme. Ten Months among the Tents of the Tuski, with Incidents of an Arctic Boat Expedition in Search of Sir John Franklin, as Far as the Mackenzie River and Cape Bathurst. London, 1853. [HRAF RY2, № 6].

1297. Humphrey Caroline. Karl Marx Collective: Economy, Society and Religion in a Siberian Collective Farm. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

1298. Ingold Tim. Hunters, Pastoralists, and Ranchers: Reindeer Economies and Their Transformations. Cambridge: Cambridge University Press, 1980.

1299. Jackson Frederick George. The Great Frozen Land (Bolshaia Zemelskaia Tundra): Narrative of a Winter Journey across the Tundras and a Sojourn among the Samoyads. London: 1895.

1300. Jameson Fredric. Postmodernism, or the Cultural Logic of Capital // New Left Review. № 146 (1984). P. 57.

1301. Jan Mohamed Abdul R. Manichean Aesthetics: The Politics of Literature in Colonial Africa. Amherst: University of Massachusetts Press, 1983.

1302. Jaulin Robert. La Paix blanch: Introduction a l'ethnocide. 2 vols. Paris, 1974.

1303. Jochelson Waldemar. The Koryak. Memoirs of the American Museum of Natural History. Vol. 10. Parts 1 and 2. New York: The American Museum of Natural History, 1913.

1304. Jochelson Waldemar. Peoples of the Asiatic Russia. New York: The American Museum of Natural History, 1928.

1305. Jochelson Waldemar. The Yukaghir and the Yukaghirized Tungus. Memoirs of the American Museum of Natural History. Vol. 13. New York: The American Museum of Natural History, 1910.

1306. John Ledyard's Journey through Russia and Siberia, 1787—1788. The Journal and Selected Letters / Ed. Steven Watrous. Madison: University of Wisconsin Press, 1966.

1307. Johnson Henry. The Life and Voyages of Joseph Wiggins, F.R.G.S., Modem Discoverer of the Kara Sea Route to Siberia, Based on His Journals and Letters. New York: E.P. Dutton, 1907.

1308. Joravsky David. The Construction of the Stalinist Psyche // Cultural Revolution in Russia, 1928-1931 / Ed. Sheila Fitzpatric. Bloomington, 1978. P. 105-128.

1309. Joravsky David. The Lysenko Affair. Cambridge: Harvard University Press, 1970.

1310. Joravsky David. Soviet Marxism and Natural Science. New York: Columbia University Press, 1961.

1311. Kappeler Andreas. Russlands erste Nationalitaten: Das Zarenreich und die Vulker der Mitteren Wolga vom 16. bis 19. Jahrhundert. Cologne: Bohlau, 1982.

1312. Kennan George. Tent Life in Siberia and Adventures among the Koraks and Other Tribes on Kamchatka and Northern Asia. New York: G.P. Putnam, 1872.

1313. Kemer Robert J. The Urge to the Sea: The Course of Russian History: The Role of Rivers, Portages, Ostrogs, Monasteries, and Furs. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1946.

1314. Knox Thomas W. Overland through Asia: Pictures of Siberian, Chinese, and Tartar Life. Hartford, Conn., 1873.

1315. Kolarz Walter. The Peoples of the Soviet Far East. New York: Praeger, 1954.

1316. Kolarz Walter. Russia and Her Colonies. London: G.Philip, 1952.

1317. Konrad Helmut. Between «Little International» and Great Power Politics: Austro-Marxism and Stalinism on the National Question // Nationalism and Empire: The Habsburg Empire and the Soviet Union / Eds. Richard L. Rudolf and David F. Good. New York: St. Martin's Press, 1992.

1318. Krauss Michel E. «Many Tongues — Ancient Tales» // Crossroads of Continents: Cultures of Siberia and Alaska / Eds. William W. Fitzhugh and Aron Crowell. Washington, D.C.: Smitsonian Institution, 1988. P. 145—150.

1319. Kreindler Isabelle Teitz. Educational Policies toward the Eastern Nationalities in Tsarist Russia: A Study of H'minskii System. Columbia University, Ph.D. diss., 1969.

1320. Kreindler Isabelle. A Neglected Source of Lenin's National Policy // SR 36 (March 1977). P. 86-100.

1321. Kuoljok Kerstin Eidlitz. The Revolution in the North: Soviet Ethnography and Nationality Policy. Uppsala: Almquist & Wiksell, 1985.

1322. Lantzeff George V. Siberia in the Seventeenth Century: A Study of the Colonial Administration. University of California Publications in History. Vol. 30. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1943.

1323. Lantzeff George V. and Pierce Richard A Eastward to Empire: Exploration and Conquest on the Russian Open Frontier to 1750. Montreal: McGill-Queen's University Press, 1973.

1324. Layton Susan. The Creation of an Imaginative Caucasian Geography // SR. № 3. 1986. P. 470-485.

1325. Leclerc Gerard. Anthropologic et colonialisme: Essai sur l'histoire de rafricanisme. Paris: Fayard, 1972.

1326. Liely Helmut. Shepherds and Reindeer Nomads in the Soviet Union // Soviet Studies. Vol. 31. 1979. № 3. P. 401-416.

1327. Lin T.C. The Amur Frontier Question between China and Russia, 1850—1860 // Pacific Historical Review. Vol. 3. 1934. № 1. P. 1—27.

1328. Lindgren EthelJohn. An Example of Culture Contact without Conflict: Reindeer Tungus and Cossacks of Northwestern Manchuria // AA. Vol. 40 (October-December 1938). № 4. P. 605-621.

1329. Malozemoff Andrew. Russian Far Eastern Policy, 1881—1904. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1958.

1330. Marcus George E., Eisher Michael M.J. Anthropology as Cultural Critique: An Experimental Moment in the Human Sciences. Chicago: University of Chicago Press, 1986.

1331. Marks Steven G. Road to Power The Trans-Siberian Railroad and the Colonization of Asian Russia, 1850—1917. Ithaca: Cornell University Press, 1991.

1332. Martin Janet. Muscovy's Northeastern Expansion: The Context and a Cause // Cahiers du monde russe et soviétique. Vol. 24. 1983.№ 4. P. 459—470.

1333. Martin Janet. Russian Expansion in the Far North // Russian Colonial Expansion to 1917 / Ed. Michael Rywkin. London, 1988. P. 23-43.

1334. Martin Janet. Treasure of the Land of Darkness: The Fur Trade and Its Significance for Medieval Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 1986.

1335. Massa Isaac. A Short Account of the Roads and Rivers from Muscovy, Eastward and North-East by Land, as Already Daily Travelled Over by the Muscovites // Russia, Mongolia, China / Ed. John F. Baddeley. 2 vols. New York, 1964.

1336. Massell Gregory J. The Surrogate Proletariat: Moslem Women and Revolutionary Strategies in Soviet Central Asia, 1919—1929. Princeton: Princeton University Press, 1974.

1337. McCarthy Frank T. The Kazan' Missionary Congress // Cahiers du monde russe etsoviétique. Vol. 14. 1973. № 3. P. 308-333.

1338. McGrane Bernard. Beyond Anthropology: Society and the Other. New York: Columbia University Press, 1989.

1339. McReynolds Louise. The News under Russia's Old Regime: The Development of a Mass-Circulation Press. Princeton: Princeton University Press, 1991.

1340. Medvedev Roy. Let History Judge. New York: Alfred A. Knopf, 1972.

1341. Melville George W. In the Lena Delta: A Narrative of the Search for Lieut. -Commander DeLong and His Companions. Boston: Houghton Mifflin, 1892.

1342. Miller Frank J. Folklore for Stalin: Russian Folklore and Pseudofolklore in the Stalin Era. Armonk, N.Y: M.E. Sharpe, 1990.

1343. Modernist Anthropology: From Fieldwork to Text / Ed. Marc Manganaro. Princeton: Princeton University Press, 1990.

1344. Murav Harriet. «Vo glubine sibirskikh rud»: Siberia and the Myth of Exile // Between Heaven and Hell / Eds. Galya Diment, Yuri Slezkine. New York, 1993. P. 95-112.

1345. Neuhauser Rudolf. Toward the Romantic Age: Essays on Sentimental and Preromantic Literature in Russia. The Hague: Martinus Nijhoff, 1974.

1346. Nichols Johanna. Stereotyping Interethnic Communication: The Siberian Native in Soviet Literature // Between Heaven and Hell / Eds. Galya Diment, Yuri Slezkine. New York, 1993. P. 185-198.

1347. Nordenskiold A.E. The Voyage of the Vega round Asia and Europe, with a Historical Review of Previous Journeys along the North Coast of the Old World. New York, 1882.

1348. Ordenanzas de Su Magestad hechas para los nuevos descubrimientos, conquistas у pacificaciones, Julio de 1573 // Coleccion de documentos ineditos relativos al descubrimiento, conquista у organizacion de las antiguas posesiones espaftolas de America у Oceania sacados de los archivos del Reino. Vol.16. Madrid: Imprenta del Hospicio, 1871.

1349. Pagden Anthony. The Fall of Natural Man: The American Indian and the Origins of Comparative Ethnology. Cambridge: Cambridge University Press, 1982.

1350. Pearce Roy Harvey. The Savages of America: A Study of the Indian and The Idea of Civilization. Baltimore: John Hopkins University Press, 1965.

1351. Petrov Vladimir. Soviet Gold: My Life as a Slave Laborer in the Siberian Mines. New York; Farrar, Straus, 1949.

1352. Pipes Richard. The Formation of the Soviet Union: Communism and Nationalism, 1917—1923. Cambridge: Harvard University Press, 1964.

1353. Pliguzov A.I. Skazanie о chelovetsekh neznaemykh v Vostochnei strane // Russian History / Histoire russe. 1992. Vol. 19. № 1/4.

1354. Polo Marco. The Travels of Marco Polo. Harmondsworth, U.K.: Penguin Books, 1988.

1355. Popov A.A. The Nganasan: The Material Culture of the Tavgi Samoeds. Indiana University Publications. Uralic and Altaic Series. Vol. 56. Bloomington: Indiana University Press, 1966.

1356. Pradt Dominique de. Des colonies, et de la revolution actuelle de l'Amerique. 2 vols. Paris, 1817.

1357. Prucha Francis Paul. The Great Father The United States Government and the American Indians. Lincoln: University of Nebraska Press, 1984.

1358. Rae Edward. The Land of the North Wind, or Travels among the Laplanders and the Samoyeds. London, 1875.

1359. Raeff Marc. Michael Speranskii: Statesman of Imperial Russia, 1772—1839. The Hague: Martinus Nijhoff, 1957.

1360. Raeff Marc. The Philosophical Views of M. Speransky // SEER Vol. 30 (June 1953). P. 437-451.

1361. Raeff Marc. Siberia and the Reforms of 1822. Seattle: University of Washington Press, 1956.

1362. Ravenstein Ernest G. The Russians on the Amur Its Discovery, Conquest, and Colonization. London, 1861.

1363. Reason and Morality/ Ed. Joanna Overing. London: Tavistock, 1985.

1364. Reed Eugene. The Ignoble Savage // Modem Language Review. Vol. 59. 1964. P. 53-64.

1365. Riasanovsky Nicholas V. Asia through Russian Eyes // Russia and Asia: Essays of the Influence of Russia on the Asian Peoples / Ed. W.S. Vucinich. Stanford, 1972.

1366. Riasanovsky Nicholas V. Nicholas I and Official Nationality in Russia, 1825— 1855. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1959.

1367. Riasanovsky Nicholas V. Russia and Asia: Two Nineteenth-Century Russian Views // California Slavic Studies. 1960. № 1. P. 170—181.

1368. Riazpnovsky Valentin A Customary Law of the Nomadic Tribes of Siberia. Uralic and Altaic Series. Vol. 48. Bloomington: Indiana University Press, 1965.

1369. Ridingfon Robin. Fox and Chickadee // The American Indian and the Problem of History / Ed. Calvin Martin. Oxford, 1987.

1370. Romantic Motives: Essays on Anthropological Sensibility / Ed. Georg W. Stocking. Vol. 6 of History of Antropology. Madison: University of Wisconsin Press, 1989.

1371. Russia and Asia: Essays of the Influence of Russia on the Asian Peoples / Ed. W.S. Vucinich. Stanford: Hoover Institution Press, 1972.

1372 Russia, Mongolia, China / Ed. John F. Baddeley. 2 vols. 1919. Reprint. New York: Burt Franklin, 1964.

1373. Russian Colonial Expansion to 1917 / Ed. Michael Rywkin. London: Mansell, 1988.

1374. Said Edward W. Orientalism. New York: Vintage, 1979.

1375. Said Edward W. Representing the Colonized: Anthropology's Interlocutors // Critical Inquiry. Vol. 15. 1989. № 2. P. 205-225.

1376. The Samoed Peoples and Languages. Bloomington, Ind., 1963.

1377. Sangren Steven P. Rhethoric and the Authority of Ethnography // Current Anthropology. 1988. № 29. P. 405-435.

1378. Sarkisyanz Emanuel. Geschichte der orientalise hen Volker Russlands bis 1917. Munich: Oldenbourg, 1961.

1379. Sarkisyanz Emanuel. Russian Attitudes towards Asia // Russian Review. 1954. № 13. P. 245-254.

1380. Sauer Martin. An Account of a Geographical and Astronomical Expedition to the Northern Parts of Russia. London, 1802. Reprint. Richmond, England: Richmond Publishing Company, 1972.

1381. Schindier Debra L. The Political Economy of Ethnic Discourse in the Soviet Union. Ph.D. diss., University of Massachussetts, Amherst, 1990.

1382. Schrenk Alexander Gustav. Reise nach dem Nordosten des europaischen Russlands, durch die Tundren der Samojeden, zum arktischen Uralgebirge. Dorpat: Heinrich Laakmann, 1854. [HRAF RU4, № 16].

1383. Scott Joan Wallach. Gender and the Politics of History. New York: Columbia University Press, 1988.

1384. Semyonov Yuri. Siberia: Its Conquest and Development. Baltimore: Helicon Press, 1963.

1385. Shamanism: Soviet Studies of Traditional Religion in Siberia and Central Asia / Ed. Marjorie Mandelshtam Balzer. Armonk, N.Y.: M.E. Sharpe, 1990.

1386. Shimkogqrov S.M. Psychomental Complex of the Tungus. London: Kegan Paul, Trench, Trubner, 1935.

1387. Shimkogorvv S.M. Social Organization of the Northern Tungus. Shanghai: The Commercial Press, 1933.

1388. Shklovsky Izaak V. In Far North-East Siberia. London: Macmillan, 1916. [HRAFRY2, №11].

1389. Shteppa Konstantin F. Russian Historians and the Soviet State. New Brunswick: Rutgers University Press, 1962.

1390. Simon Gerhard. Nationalism and Policy toward the Nationalities in the Soviet Union: From Totalitarian Dictatorship to Post-Stalinist Society. Boulder Westview Press, 1991.

1391. Siezkine Yuri. Savage Christians or Unorthodox Russians? The Missionary Dilemma in Siberia // Between Heaven and Hell / Eds. Galya Diment, Yuri Siezkine. New York, 1993. P. 15-31.

1392. Smirnoff Eugene. A Short Account of the Historical Development and Present Position of Russian Orthodox Missions. London: Rivingtons, 1903.

1393. Solomon Susan Gross. The Soviet Agrarian Debate: A Controversy in Social Science, 1923—1929. Boulder Westview, 1977.

1394. Stephan John J. The Kuril Islands: Russo-Japanese Frontier in the Pacific. Oxford: Clarendon Press, 1974.

1395. Stephan John J. Sakhalin: A History. Oxford: Clarendon Press, 1971.

1396. Stocking Georg W., Jr. Race, Culture, and Evolution: Essays in the History of Anthropology. New York: Free Press, 1968.

1397. Stralenberg Philip Johan Tabbert von. Russia, Siberia, and Great Tartary. 1738. Reprint. New York: Amo.

1398. Szporluk Roman. Communism and Nationalism: Karl Marx versus Friedrich List. New York: Oxford University Press, 1988.

1399. Taracouzio Timothy A. Soviets in the Arctic. New York: Macmillan, 1938.

1400. Taussig Michael. Shamanism, Colonialism, and the Wild Man: A Study in Tenor and Healing. Chicago: University of Chicago Press, 1980.

1401. Tillett Lowell. The Great Friendship: Soviet Historians on the Non-Russian Nationalities. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1969.

1402. Tishkov Valery A The Crisis in Soviet Ethnography // Current Anthropology. Vol 33. 1992. № 4. P. 371-382.

1403. Todorov Tzyetan. The Conquest of America: The Question of the Other. New York Harper & Row, 1984.

1404. Tolmacheff Innokenty P. Siberian Passage: An Explorer's Search into the Russian Arctic. New Brunswick: Rutgers University Press, 1949.

1405. Torgovnick Marianna. Gone Primitive: Savage Intellects, Modern Lives. Chicago: University of Chicago Press, 1990.

1406. Treadgold Donald W. The Great Siberian Migration: Government and Peasant in Resettlement from Emancipation to the First World War. Princeton: Princeton University Press, 1957.

1407. Tyler Stephen. On Being Out of Words // Cultural Anthropology. Vol. 1. 1986. № LP. 131-137.

1408. Vecsey Christopher. Envision Ourselves Darkly, Imagine Ourselves Richly // The American Indian and the Problem of History / Ed. Calvin Martin. Oxford, 1987.

1409. Vucinich Alexander. Soviet Ethnographic Studies of Cultural Change // AA. Vol. 62. 1960. № 5.

1410. Walch Johann Georg. Philosophisches Lexicon. Leipzig, 1726.

1411. Watrous S. Russia's «Land of the Future»: Regionalism and the Awakening of Siberia, 1819—1894. Ph.D. diss., University of Washington, 1970.

1412. Watrous Steven. The Regionalist Conception of Siberia, 1860 to 1920 // Between Heaven and Hell / Eds. Galya Diment, Yuri Slezkine. New York, 1993. P. 113-132.

1413. White David Gordon. Myths of the Dog-Man. Chicago: University of Chicago Press, 1991.

1414. White Haiden. The Forms of Wildness: Archaeology of an Idea // The Wild Man Within: An Image in Westem Thought from the Renaissance to Romanticism / Eds. Edward Dudley and Maximilian E. Novak. Pittsburg, 1972.

1415. The Wild Man Within: An Image in Western Thought from the Renaissance to Romanticism / Eds. Edward Dudley and Maximilian E. Novak. Pittsburg: University of Pittsburg Press, 1972.

1416. Writing Culture: The Poetics and Politics of Ethnography / Eds. James Clifford and George E. Marcus. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1986.

1417. Zengolita Thomas de. Speakers of Being: Romantic Refusion and Cultural Anthropy // Romantic Motives: Essays on Anthropological Sensibility / Ed. George W. Stocking. Madison: University of Wisconsin Press, 1989. P. 74—123.

1418. Zenynov Vladimir, Levine Isaac Don. The Road to Oblivion. New York: Robert M. McBride, 1933.

Источники и сокращения

Источники, указанные в примечаниях и библиографии как «неопубликованные», были предоставлены мне их авторами или другими лицами, принимавшими участие в моем исследовании. Все эти материалы находятся в моей собственности.

АИ — Акты исторические

ВК — Вопросы колонизации

ГАРФ — Государственный архив Российской Федерации (Москва, Россия)

ДАЙ — Дополнения к актам историческим

ЖМНП — Журнал Министерства народного просвещения

ЖН — Жизнь национальностей

ЖС — Живая старина

ИВ — Исторический вестник

ИГ — Известия ГАИМК (Государственной Академии истории материальной культуры)

ИМ — Историк-марксист

ИРГО — Императорское Русское географическое общество

МС — Морской сборник

ОПС — Охотник и пушник Сибири

ОРС — Охотник и рыбак Сибири

ОС — Охотник Сибири

П — Педология

ПБ — Православный благовестник

ПН — Просвещение национальностей

ПС — Партийное строительство

ПСЗ — Полное собрание законов Российской империи

ПСИ — Памятники сибирской истории

ПСРЛ — Полное собрание русских летописей (1962)

РА — Русский архив

РВ — Русский вестник

РИБ — Русская историческая библиотека

РН — Революция и национальности

СА — Советская (Северная) Азия

САр — Советская Арктика

СО — Сибирские огни

СП — Северные просторы

СС — Советский север

ССб — Сибирский сборник

СЭ — Советская этнография

ТТ — Тайга и тундра

Э — Этнография

АА — American Anthropologist

ArA — Arctic Anthropology

HRAF — Human Relations Area File

SEER — Slavonic and East European Review

SR — Slavic Review

Примечания

1

Выражаю благодарность Адриенне Эдгар, Брюсу Гранту, Терри Мартину и Натаниалу Найту за соображения, высказанные по поводу данного предисловия. [Пол Верт (Paul Werth) — автор книги «At the Margins of Orthodoxy: Mission, Governance, and Confessional Politics in Russia's Volga—Kama Region, 1827—1905» (Ithaca: ComeU University Press, 2002) и многочисленных статей о взаимоотношениях религии и национализма в Российской империи. — Прим. ред.]

2

Разумеется, и до этого времени появлялись работы по данной темати-ке; возможно, наиболее примечательна из них следующая: Humphry Caroline. Karl Marx Collective: Economy, Society, and Religion in a Siberian Collective Farm. Cambridge, 1983. Но в начале 1990-х гг. масштабы исследований в этой сфере стали расти в геометрической прогрессии.

3

Это была монография Брюса Гранта: Grant Bruce. In the House of Soviet Culture: A Century of Perestroikas. Princeton, 1995. Диссертация Слёзкина еще до переработки в книжную версию оказала влияние на проект Гранта.

4

См. введение «Арктических зеркал».

5

Все эти названия приводятся по Большой советской энциклопедии (3-е изд. М., 1970—1978), а также по энциклопедии «Народы России» (М.: Научное издательство «Большая Российская энциклопедия», 1994). Для более ранних периодов, когда многие из современных групп еще не существовали как таковые, я использую более широкие географические, экономические и лингвистические описательные определения или административные обозначения того времени.

6

Оленеводов, в противоположность коневодам и скотоводам, безоговорочно включают в категорию охотников и собирателей и, таким образом, в категорию «малых» народов.

7

Все «коренные северяне», за исключением саамов и некоторых групп ненцев, живут в Азии и, таким образом, являются «коренными сибиряками», но не все коренные сибирские народы можно назвать «малыми» или северными.

8

Алтайскую языковую семью не все признают генетической общностью. Помимо тюркских и тунгусских она включает монгольские языки, на которых не говорят в заполярной зоне. Общую характеристику языков Северной Евразии, см.: Comry Bernard. The languages of the Soviet Union. Cambridge, 1981; Krauss Michel E. «Many Tongues — Ancient Tales» // Crossroads of Continents: Cultures of Siberia and Alaska / Ed. William W. Fitzhugh and Aran Crowell. Washington, D.C., 1988. P. 145—150; Баскаков Н.А. Введение в изучение тюркских языков. М., 1969; Hajdu Peter. Finno-Ugrian Languages and Peoples. London, 1975; The Samoed Peoples and Languages. Bloomington, Ind., 1963; Кетский сборник/ Ред. В.Be. Иванов, В.Н. Топоров и БА. Успенский. М., 1969. Т. 1 (Лингвистика).

9

Перевод С. Ильина, А. Глебовской.

10

Т.е. «взамен дают меха» (ПСРЛ, 1: 235). Рассказ об Александре и заточенных им племенах восходит к арабским легендам о Гоге и Магоге, которые были известны летописцу в греческой версии, приписываемой святому Мефодию Патарскому. См.: Алексеев М.П. Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей, XIII—XVII вв. Иркутск, 1941. Т. 1, ч. 2. С. 45; Chekin Leonid S. The Godless Ishmaelites: Image of the Steppe in Pre-Muskovite Rus (Безбожные измаильтяне: Образ степных народов в домосковской Руси. Доклад, представленный на Международной конференции о роли фронтира в истории Руси/России, 800—1800 гг. Чикагский университет, май 1992 г.).

11

Казаки получали жалованье или вознаграждение землей и служили государству, когда оно их призывало. По своей численности они намного превышали все другие группы служилых людей Сибири, и к концу XVII в. большинство других разрядов служилых людей влилось в казачьи ряды (Lantzeff George V. Siberia in the Seventeenth Century: A Study of the Colonial Administration. Berkeley, Calif., 1943. P. 63—69; Armstrong Terence. Russian Settlement in the North. Cambridge, 1965. P. 65—68; Dmytryshin Basil. The Administrative Apparatus of the Russian Colony in Syberia and Northern Asia, 1581—1700 // The History of Siberia from Russian Conquest to Revolution / Ed. Alan Wood. London, 1991. P. 22; Сафронов Ф.Г. Русские на северо-востоке Азии в XVII — середине XIX в.: Управление, служилые люди, крестьяне, городское население. М., 1978. С. 68; Fisher Raymond H. The Russian Fur Trade. P. 32).

12

В русском языке XVII в. «небольшие» означало «меньшие по численности».

13

Согласно казачьей устной традиции XIX в., «в те дни они страшились самого имени чукчей». См.: Bogoras W.G. The Chukchee. С. 691.

14

Некоторым старейшинам и военным вождям угров довелось основать российские дворянские династии. См.: Бахрушин С.В. Остяцкие и вогульские княжества. С. 132, 145, 149, 150-151.

15

Т.е. бус.

16

Некоторых заложников кормили собачьей пищей или морили голодом до смерти. См.: Lantzeff George V. Siberia in the Seventeenth Century. P. 96.

17

Буляшские люди — енисейцы.

18

Почти наверняка преувеличенная оценка потерь оленей была сделана анадырскими властями. См.: Вдовин И.С. Очерки истории и этнографии чукчей. С. 65.

19

Дело, начатое казаками, едва не завершила оспа, и к 1780-м годам общая численность ительменского населения сократилась приблизительно до 3 тысяч человек (в сравнении с почти 13 тысячами на рубеже веков). См.: Гурвич И.С. Этническая история северо-востока Сибири. С. 101—103; Долгих Б.О. Родовой и племенной состав. С. 571.

20

Тем не менее он сильно сомневался в их существовании. См.: Геродот. 4.25-27.

21

Сходным образом, когда выяснилось, что долина Амура не может быть использована как источник хлеба для северной пушной торговли и что местные звероловы должным образом платят дань «великому хану», все российские права на эти земли были уступлены китайцам. См.: Bassin Mark. Expansion and Colonialism. P. 15.

22

Сибирские летописи. Наиболее частые определения, использовавшиеся для описания «Кучумова воинства», — «безбожные», «бусорменские», «нечестивые», «неверные», «окаянные» и «поганые».

23

«И иноземцы де им говорили, что оне своей веры отстали и их в свою землю не пустят, потому что оне крещены» (РИБ. Т. 2. С. 184. См. также: Огрызко И.И. Христианизация народов Тобольского Севера. С. 16—17).

24

Перевод Юрия Слёзкина.

25

Большая часть Татищеве кого «Разговора» была переложением «Философского лексикона» Иоганна Георга Вальха (Walch Johann Georg. Philosophisches Lexicon. Leipzig, 1726). См.: Милюков П.Н Главные течения русской исторической мысли. СПб., 1913. С. 20—21.

26

С 1701 по 1762 г. все сибирские митрополиты были украинцами.

27

В действительности общая численность обских угров составляла приблизительно 13 400 человек. См.: Огрызко И.И. Христианизация народов Тобольского Севера. С. 49.

28

В разговорной речи к началу XX в. все нерусские могли определяться как «инородцы», но использование этого термина в значении «особо отсталые нерусские» оставалось преобладающим в неформальной речи и обязательным в правовых документах. См.: Штернберг Л.Я. Инородцы // Формы национального движения в современных государствах / Ред. А.И. Кастелянский. СПб., 1910. С 531-532.

29

Первый российский ежемесячный научный журнал, издававшийся Академией наук под редакцией Миллера, был озаглавлен «Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие».

30

Дурной запах также играет заметную роль в первых впечатлениях жителей Сибири о русских. Согласно нанайской традиции, «от них так сильно пахло мылом и прогорклым салом, что с людьми делалось дурно» (Арсеньев В.К. Избранные произведения: В 2 т. М., 1986. Т. 2. С. 33).

31

Русские поселения на Камчатке (до сих пор подверженной землетрясениям), Анадырске и позже на Гижиге едва ли были более населенными. См.: Гурвич И. С. Этническая история северо-востока Сибири. С. 123—132.

32

Северной Сибири было тем не менее очень мало крестьян; большинство людей, приписанных к этому сословию, на самом деле были торговцами, охотниками, рыболовами или ямщиками.

33

На следующий год сборщики были другие, но результаты — такие же; и когда повстанцы схватили третьего брата Новгородова, они убили его вместе с его женой и четырьмя детьми (Иван был казнен российскими властями, а Матвей и Мухоплев были биты кнутом). См.: Крашенинников С.П. Описание земли Камчатки. С. 497.

34

Перевод Юрия Сдёзкина.

35

Александр Герцен вспоминал о днях, проведенных им в Вятке, как о «сибирской ссылке» — точно так же, как в XX в. часто считали, что лагеря Воркуты находятся «в Сибири».

36

Таковы были термины, которые использовал Крузенштерн для характеристики населения Маркизовых островов и айнов. См.: Крузенштерн И.Ф. Путешествие вокруг света в 1803, 1804, 1805 и 1806 годах на кораблях «Надеж-де» и «Неве». М., 1950. С. 90—92, 166 (в англ. изд.: Kruzenshtern Ivan F. Voyage round the World in the Years 1803, 1804, 1805, and 1806 by Order of His Imperial Majesty Alexander the First on Board the Ships Nadeshda and Neva. London, 1813. Part 1. P. 180-182; Part 2. P. 75-76).

37

Вотяки (удмурты) и черемисы (мари) не жили в Заполярье, но позиция Герцена была столь же типичной, сколь влиятельной. Ср.: Абрамов Н.А. Описание Березовского края. С. 338; Белявский Ф.И. Поездка к Ледовитому морю. С. 68.

38

Среди самоедов язычники были более «естественными», чем христиане. См., напр.: Иславин В. Самоеды в домашнем и общественном быту. СПб., 1847. С. 108.

39

Следует заметить, что некоторые родовые группы исчезли только на бумаге, поскольку местные чиновники вычеркнули переживших голод или приписали их к другим ясачным волостям. См.: Прутченко С. Сибирские окраины. С. 119; Вагин В.И. Исторические сведения о деятельности графа М.М. Сперанского в Сибири. Т. 1. С. 89.

40

В 1835 г. самоеды Европейского Севера получили свой собственный устав, выполненный весьма схоже по образцу Устава об управлении инородцев в Сибири. Текст его см.: Schrenk Alexander Gustav. Reise nach dem Nordosten des europaischen Russlands, durch die Tundren der Samojeden, zum arktischen Uralgebirge. Dorpat, 1854. P. 141-161 [HRAF RU4. № 16], а также: Архимандрит Вениамин. Самоеды мезенские // Вестник ИРГО. Ч. 14 (1855). С. 130— 140 [HRAF RU4. № 5].

41

Забайкальские буряты были единственными коренными жителями Сибири, среди которых Сперанский жил и чьей жизнью и верованиями он интересовался лично. См.: Вагин В.И. Исторические сведения о деятельности графа М.М. Сперанского в Сибири. Т. 1. С. 269-270.

42

Некоторые из этих законов действительно были собраны, но так никогда и не были утверждены как обязательные для исполнения. Полвека спустя они были случайно обнаружены и опубликованы в следующем сборнике: Самоквасов Д.Я. Сборник обычного права сибирских инородцев. Варшава, 1876.

43

Перевод Юрия Слёзкина.

44

Четыре тысячи гольдов (нанайцев); 1700 ороков, орочей и удэгейцев; 2100 тунгусов; и 3900 гиляков (нивхов). Прочие 3900 были китайцами, маньчжурами и даурами. См.: Кабузан В.М. Дальневосточный край в XVII — начале XX в., 1640—1917: Историко-демографический очерк. М., 1985. С. 81—85.

45

Некоторые амурские инородцы рассматривались как про-иностранцы и в силу ассоциативной связи считались «ненадежной антигосударственной силой» См.: Колин Н.К. Желтый вопрос на русском Востоке. С. 312.

46

Неясно, в какой степени кочевники выделялись среди разнообразных категорий русских, старожилов и новоприходцев.

47

Все эти поселенцы носили фамилию Новицкие и возводили свою родословную к летописцу, со-стоявшему при Филофее Лещинском.

48

Это лишь некоторые, выбранные наугад примеры этнических и экономических перемен, произошедших с народами Заполярья в XIX в. Лучшими обобщающими трудами на эту тему являются следующие: Этническая история народов Севера; Гурвич И.С. Этническая история Северо-Востока Сибири; Смоляк А.В. Этнические процессы у народов Нижнего Амура и Сахалина: Середина XIX — начало XX в. М., 1975.

49

В некоторых старожильских областях обоюдно выгодные «дружеские» соглашения, возможно, могли привести к равенству статуса инородцев и старожилов. См.: Lindgren E.J. An Example of Culture Contact without Conflict.

50

В 1913 г. верхоянский полицмейстер получил официальное письмо, требующее от него усилить надзор за эсером Владимиром Зензиновым, сосланным в Русское Устье, «в виду предполагаемой в августе поездки Его Императорского Величества в Крым». Русское Устье находится в месяце езды (на оленях) от Верхоянска. Письмо прибыло в сентябре. См.: Zenzinov V. The Road to Oblivion. P. 229.

51

Они не называли себя младосибиряками, но этот термин точно описывает как их возраст в то время, так и, по аналогии с разнообразными младоевропейцами, их идеологические предпочтения начала 1860-х.

52

Слово «финн» было в русском языке общим обозначением всех финно-угорских и самодийских народов.

53

Короленко Вл. Очерки и рассказы. Пг., 1915. Т. 1. С. 126—127. Герой очерка Короленко, объякутившийся русский крестьянин, был связующим звеном между старыми антикрепостническими текстами и новыми таежными травелогами.

54

Впрочем, они не были и достаточными поводами для торжеств. Были разговоры о цивилизующей миссии России на Востоке и о территориальных нуждах империи; было ликование вокруг обнаружившихся пределов английского могущества; была гордость за то, что Россия присоединилась к европейским державам в деле всемирной экспансии; но в России не было ничего подобного той колониальной лихорадке — или последовавшему за ней чувству колониальной вины, которое охватило Англию, Францию и Германию. См.: Geyer Dietrich. Russian Imperialism: The Interaction of Domestic and Foreign Policy, 1860-1914. New Haven, Conn., 1987. P. 93-94; McReynolds Louise. The News under Russia's Old Regime: The Development of a Mass-Circulation Press. Princeton, 1991. P. 168-197, особ. р. 170-171, 196-197; MaiozemoffA Russian Far Eastern Policy, 1881—1904. P. 41—44; Riasanovsky N. Asia through Russian Eyes. P. 3—29; Idem. Russia and Asia // California Slavic Studies. 1960. № 1. P. 170-181.

55

Перевод Е.Корш.

56

Исключением из этой мрачной картины были регионы, захваченные другими империалистическими державами: побережье Чукотки и Камчатки, а также часть Уссурийской тайги.

57

Чтобы справиться с этим, им следовало выучить местные языки — что, с учетом «сравнительной несложности языка туземцев и ограниченности лексикона», казалось «нетрудным». См.: Ревкомы Северо-Востока СССР. С. 132.

58

Местные представители Наркомата по делам национальностей предупреждали Томский губернский исполком об опасностях массового русского переселения, но соглашались, что ввести автономию невозможно «ввиду низкого культурного уровня туземцев» (Л. 59).

59

Тунгусы, конечно же, не были ни монголами, ни ламаистами.

60

Имелись в виду, соответственно, современные казахи и узбеки.

61

Во втором издании проекта «инородцы» были переименованы в «окраинные народы». См. его работы «О первобытных племенах» и «Об изучении и охране окраинных народов».

62

По иронии судьбы, именно когда Богораз выступал с этой речью, Джон Кольер начал свою кампанию против интервенционистской и ассимиляторской политики «Индейского Бюро» во имя абсолютной ценности индейских культур и племенного самоуправления. См.: Prucha Francis Paul. The Great Father: The United States Government and the American Indians. Lincoln, Nebr., 1984. P. 273-274.

63

Островских подверг сомнению способность государства конкурировать с частной торговлей и признал идею создания резерваций утопичной, но он также верил, что выживание коренных народов могут обеспечить только этнографы. Позже он выступил в поддержку Богораза, хотя и с некоторыми оговорками. См. его «Примечание» ко второй версии проекта Богораза: ЖИ. 1923. № 3/4. С. 180-181.

64

Термин «народность» применялся к небольшим этническим группам, не достигшим индустриальной стадии развития. После того как была разработана советская теория этнической эволюции, этот термин стал обозначать сообщество, расположенное выше племени (первобытно-коммунистическая общность), но ниже нации (общность, формирующаяся в условиях капитализма). В 1920—1930-е годы он использовался непоследовательно, в разговорном значении.

65

Наиболее известный российский этнограф, Л.Я. Штернберг, также был членом Комитета, но он отдавал все свое время и энергию академической и преподавательской работе и не принимал участия в деятельности Комитета.

66

Для многих горожан среднего класса назойливые проститутки и мародерствующие банды подростков-сирот были самыми устрашающими символами смутных времен.

67

В.В. Бунак, сменивший Анучина в 1923 г., также особо подчеркивал важность изучения физической антропологии.

68

Термин «карагассник» сопровождался следующим примечанием редакции журнала: «русский заимщик, эксплуататор туземца».

69

Меховую одежду.

70

Меховую обувь.

71

Особенно активными среди них были И.М. Суслов (этнограф с университетским образованием, композитор-любитель, последователь Штернберга, армейский офицер, красный командир, оперный дирижер, директор музея, торговец пушниной и член Комитета), Д.Е. Лаппо (народоволец, сибирский ссыльный, судья, член Красноярской думы, писатель-беллетрист, профессор, советский зэк и советский юрисконсульт в Енисейске), Юхневич (экономист, бывший ссыльный и сотрудник Томского областного музея) и Двораковский (бывший офицер и учитель). См.: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 147. Л. 8-22; Д. 175. Л. 30-31.

72

Одна группа должностных лиц решила, чтобы ввести родовые советы у коряков, начать с введения родовой организации. См.: ТАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 123. Л. 2.

73

Важное исключение составляло отношение к акушеркам. Лапин слышал, как чукчи жаловались: «Разве русским нечего делать, что они присылают учить нас, как рожать детей? Неужели мы сами не умеем этого?» (Лапин Б.М. Тихоокеанский дневник. С. 80).

74

Была и еще одна причина для столь настойчивых попыток создания местной элиты. На четвертом пленуме Комитета в 1927 г., когда якутский делегат обвинил Смидовича в «культурничестве» (т.е. в заботе о культуре в ущерб экономическому базису), тот согласился, сказав, что легче вкладывать средства в школы и больницы, чем в экономические новшества (ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 192. Л. 81).

75

У чукчей произношение некоторых согласных различается в зависимости от пола говорящего. Вновь созданный стандарт письменности был основан на «мужском варианте».

76

С.А. Бутурлин был ведущим российским зоологом, специализирующимся на фауне Заполярья, и активным членом Комитета Севера, стоявшим на «протекционистских» позициях.

77

Более широкую картину «классовой борьбы» в академической среде см. в гл. 7, § 2, настоящей работы.

78

См. гл. 7, § 1.

79

Сам Смидович уклонился от участия в практических последствиях это-го поворота. После VI пленума все важные политические заявления делал Скачко; Смидович выполнял в основном церемониальные функции. Бутурлин уволился «по состоянию здоровья».

80

Подробнее об этих дебатах см. в гл. 7.

81

Эта идея была впервые высказана активистами из Средней Азии, которые указали, что важнейшие инструменты угнетения на Севере (калым, полигамия, сегрегация по половому признаку) — те же самые, что и на мусульманском Востоке. См.: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 391. Л. 2-7; Д. 397. Л. 61-65. Ср.: Massell Gregory J. The Surrogate Proletariat.

82

Большинство учительских отчетов явно были написаны политическими активистами. «Безмолвствующему большинству» северных работников образования нечего было делать в условиях культурной революции, и они, как учитель Угрюмов, «только пили». «В результате одной попойки, сопровождавшейся дракой, одному из ненцев проломили череп» (Терентьев А. На путях к всеобучу в тундре. С. 26).

83

В длительной перспективе выпускники русских школ-интернатов действительно могли оказаться весьма важными проводниками перемен, но в годы самой революции «длительная перспектива» еще не принималась во внимание (Прокофьев Г.И. Три года в самоедской школе. С. 145, 148—149; Базанов А.Г., Казанский И.Г. Школа на Крайнем Севере. С. 98—100, 131—133; Семушкин Т.З. Чукотка. С. 49, 62-64, 90, 102; Кантор Е.Д. Люди и факты. С. 189-190; Аланев. Новый быт у остяков // ТТ. 1930. № 2. С. 136; Леонов Н.И. Туземные школы на Севере. С. 203; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 945. Л. 7-19; Советская школа у туземцев Тобольского Севера. С. 46; Давыдов. Очередные задачи культурного строительства на Крайнем Севере. С. 98; Телишев И. Год работы в Остяцкой школе. С. 127; Алькор П. Задачи культурного строительства на Крайнем Севере. С. 27; Терлецкий П.Е. Культбазы Комитета Севера. С. 41—42; Николаев П. Национальные школы на Сахалине // ПИ. 1934. № 4. С. 45; Сенкевич В. В Войтеховских юртах. С. 103—105; Скорик Л. Л. Молодые побеги Сахалинской тайги. С. 108.

84

Термин, предложенный Д. Джоравски.

85

Родственный ей подход американской школы «культурных областей» («culture area») упоминался редко.

86

Вскоре после этого Богораз стал удобной мишенью в войне между «северниками» и «восточниками» в Ленинградском институте живых восточных языков. См. гл. 6, § 1 настоящей работы. О дебатах в среде историков см.: Barber John. Soviet Historians in Crisis. P. 31—34; Shteppa Konstantin F. Russian Historians and the Soviet State. New Brunswick; N.J., 1962. P. 52—58.

87

Грузинский язык и остальные кавказские языки.

88

Журнал «Советская этнография» занимался этим с 1933 по 1936 г.

89

Редакция журнала «Революция и национальности» изъяла из печати благоприятный отзыв (1930. № 1) о популярной работе Е.Я. Драбкиной «Национальный и колониальный вопрос в царской России» (М., 1930) как «ошибочный».

90

Все советские ученые стояли перед тем же самым выбором: «великий перелом» был классовым явлением, таким образом, все общества, прошедшие через «великий перелом», должны быть классовыми обществами. Соответственно, после коллективизации и насильственного перехода к оседлости, ученые Средней Азии произвели на свет концепцию «кочевого феодализма»; после того как было произнесено последнее слово в споре об «антифеодальной» революции в Китае, синологи отказались от концепции «азиатского способа производства», а вслед за переосмыслением понятия «социализм» («в одной, отдельно взятой стране») историкам пришлось пересмотреть вопрос о сущности феодализма и капитализма в России. См.: Barber John. Soviet Historians in Crisis. P. 46—79; Бернштам А.И. Проблема распада родовых отношений у кочевников Азии // СЭ. 1934. № 6. С. 86—115; Gellner Ernest. State and Society in Soviet Thought. Oxford, 1988. P. 39—68, 92-114; Преображенский П.Ф. Разложение родового строя и феодализационный процесс у туркменов-йомудов. С. 11—28; Shteppa Konstantin F. Russian Historians and the Soviet State. P. 71—90; Владимирцов Б.Я. Общественный строй монголов: Монгольский кочевой феодализм. Л., 1934.

91

Эвфемизм, использовавшийся для обозначения ссыльных крестьян.

92

Председателем Главсевморпути был назначен ученый и администратор Отто Шмидт, директор Института Арктики, бывший член Президиума Коммунистической академии и различных наркоматов и бывший директор Государственного издательства.

93

Это не означало, что Остроумова одобряла ту политику, за которую она формально выступала. Летом 1938 г. она и ее подруга Е.И. Калинина (супруга Председателя Верховного Совета СССР) были арестованы за то, что говорили (друг другу), что Сталин «тиран, садист, уничтоживший ленинскую гвардию и миллионы невиновных людей». См.: Ларина AM. Незабываемое // Знамя. 1988. № 12. С. 99.

94

«Большое путешествие» — обычная метафора, применявшаяся для описания пути северных народов к обретению сознательности; см. «Великое кочевье» А. Коптелова, «Большой аргиш» М.И. Ошарова, «Большая нульга Баркауля» и «Как Юхарца пошел по новым тропам» И.Г. Гольдберга (в «Избранных произведениях») и «Путешествие в настоящее» Р.И. Фраермана (глава повести «Никичен», в «Избранном»).

95

На самом деле Сельвинский переусердствовал по части «четверенек», и пьеса была запрещена в 1935 г., после того как группа чукчей пожаловалась, что она «клеветническая», «оскорбительная» и полна «отвратительных деталей». См.: Правда. 1937. 18 апреля; Вредная пьеса из жизни луораветланов // СЭ. 1937. № 4. С. 153—154.

96

Пере вод Юрия Слёзкина.

97

Статья Бахрушина была опубликована уже после его смерти, с разъяснением редакции, что под «колонизацией» Бахрушин в действительности подразумевал «заселение» и «освоение».

98

Скалон прилагал огромные усилия, чтобы избегать употребления стандартных русских названий различных наук. Взамен он выкапывал архаические термины или пускал в оборот причудливо звучащие неологизмы со славянскими корнями, такие как «землеведы» (географы), «звероведы» (зоологи) и «знатоки пернатых» (орнитологи). По иронии судьбы, заглавие ключевой главы его труда — «Носители культуры» — представляет собой кальку с немецкого Kulturtrager.

99

Статья Токарева «К постановке проблем этногенеза» явно давала основание для такой интерпретации: «культура», утверждал ее автор, должна изучаться на основе письменных источников (историей), материальных артефактов (археологией) и лингвистического анализа, равно как и этнографических полевых исследований.

100

Одной из жертв кампании 1949 г. стал Д.К. Зеленин, влиятельный старый этнограф и филолог. В 1930 г. Толстов обвинил его в «предоставлении “научного” оправдания тем группам внутри и за пределами Советского Союза, которые заинтересованы в росте русского шовинизма» (К проблеме аккультурации. С. 87). В 1949 г. Толстов возглавлял кампанию, в ходе которой Зеленина сочли виновным в пре-уменьшении культурных достижений русского народа (Потехин И.И. Задачи борьбы с космополитизмом в этнографии. С. 24; Обсуждение доклада И.И. Потехина. С. 171).

101

Данхэм сосредоточивает внимание на литературных произведениях и тем самым оставляет без внимания довоенное восхваление «ценностей среднего класса», представленное по большей части в материалах периодической печати и в инспирированных «сверху» автобиографиях.

102

Не вся «этническая история» создавалась в ответ на намеки, распоряжения и запросы со стороны правительства. Примечательным примером работы, осторожно — и, на первый взгляд, совершенно безобидным образом — расходившейся с линией партии, является классический труд Б.О. Долгих «Родовой и племенной состав народов Сибири в XVII веке» (М., 1960). (Некоторые аспекты работы Долгих продолжили его ученики — в том числе Ю.Б. Симченко, А.В. Смоляк, З.П. Соколова, В.А. Туголуков, В.И. Васильев и др.) Другим выдающимся опытом стала работа И.С. Гурвича «Этническая история Северо-Востока Сибири» (М., 1966).

103

Действие книги Жореса Трошева «Большой Ошар» (Красноярск, 1987) разворачивается в Западной Сибири, поэтому в роли «пиратов» выступают белогвардейцы. Разумеется, у них есть заграничные хозяева, а по сюжетной функции они неотличимы от американцев. «”Золотую падь” ты назвал Островом сокровищ», — говорит сам себе главный злодей. — «Теперь ты Флинт! Элементарный пират» (С. 344).

104

Я включаю в этот раздел значительное число более поздних произведений, где основная фабула воспроизводится в том виде, как она была сформулирована в первом послевоенном десятилетии.

105

Шундик H.E. Быстроногий олень [1947—1951] // Шундик Н.Е. Собр. соч.: В 4 т. М, 1983. Т. 1; Ажаев В.Н Далеко от Москвы. М, 1949. Роман Ажаева в первую очередь посвящен другим проблемам, но тема Большого путешествия коренных народов составляет там важное сюжетное ответвление.

106

Залкинд в романе Ажаева был одним из последних образов большевиков-евреев.

107

После того как в 1976 г. на острове был создан природоохранный заповедник, большинство поселенцев были перевезены обратно на материк.

108

В соцреалистических романах, действие которых происходит в России, стихийный герой 1930-х всегда молодой мужчина, в то время как зрелый и ориентированный на семейные ценности руководитель может быть женщиной. Смена ролей в северных текстах объясняется живучестью благородного дикаря: самыми лучшими «неиспорченными» туземцами были девы-амазонки и мудрые старейшины, а милосердный миссионер обязан был быть мужчиной.

109

В частности, «Быстроногий олень» И.Е. Шундика завершается почти в диккенсовской манере — несколькими свадьбами сразу.

110

Перевод Юрия Слёзкина.

111

Автор повести Анна Неркаги вернулась в тундру с намерением остаться там навсегда. См.: СП. 1990. № 2. С. 32. Литературную версию рассказа об успешном возвращении домой см.: Ненянг Любовь. Звон оленьих рогов // Близок Крайний Север. [В настоящее время Анна Неркаги возглавляет экспериментальную школу-стойбище для детей-сирот на Ямале — «Школу любви». В обучении и воспитании детей сочетаются принципы традиционного ненецкого уклада и православия. См.: Белов А. Семь чумов вокруг храма // Тюменские известия. 2006. № 257 (4220). 23 ноября; Ямал-Информ. Интернет-газета Ямало-Ненецкого автономного округа. 2007. 11 января. http://www.yanao.m/6/2007/ 1/11/7002/ Последнее посещение 28 августа 2007 г. — Примеч. пер.]

112

Одной из первых разоблачительных публикаций, достигших широкой аудитории, была статья В. Шарова «Мала ли земля для малых народов?» (Литературная газета. 1988. 17 августа), написанная после поездки на Чукотку вместе с этнографами Михаилом Членовым и Игорем Крупником и опубликованная после нескольких месяцев проволочек.

113

Такие, как Ассоциация Кольских Саамов, Общество Кетской культуры и Ассоциация «Ямал — потомкам!».

114

Бывшее официальное наименование «малые народы Севера» рассматривалось как уничижительное и было заменено термином «малочисленные народы Севера». Иногда определение отбрасывалось вообще.

115

Таким образом, коренные северяне образовали бы «федеральный парламент» еще до того, как каждая этническая группа создала бы свои собственные законодательные органы.

116

Перевод И.М. Демуровой.

117

Статус подлежал модификации: за определенные преступления сородич мог быть изгнан из числа «настоящих людей», а чужеземец по выполнении определенных требований мог быть принят в группу.

Ссылки

1

Between Heaven and Hell: The Myth of Siberia in Russian Culture / Ed. Galia Diment and Yuri Slezkine. New York, 1993.

2

Slezkine Yuri. The USSR as a Communal Apartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism // Slavic Review. 1994. Vol. 53. № 2. P. 414-452. Русский перевод: Слёзкин Ю. СССР как коммунальная квартира // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Антология. Советский период / Сост. М. Дэвид-Фокс. Самара, 2001. С. 329-374.

3

Ср., напр.: Edgar Adrienne Lynn. Tribal Nation: The Making of Soviet Turkmenistan. Princeton, 2004.

4

Приведу несколько примеров: Go/ovnev Andrei V. and Ocherenko, Gail. Siberian Survival: The Nenets and Their Story. Ithaca, 1999; Kerttula Anna M. Antler on the Sea: The Yup'ik and Chukchi of the Russian Far East. Ithaca, 2000; Ssorin- Chaikov Nikolai. The Social Life of the State in Subarctic Siberia. Stanford, 2003.

5

См., в частности, главу 2 «Арктических зеркал», а также статью: Слёзкин Ю. Естествоиспытатели и нации: Русские ученые XVIII века и проблемы этнического многообразия // Российская империя в зарубежной историографии. Работы последних лет. Антология / Сост. П. Верт, П.С. Кабытов, А.И. Миллер. М., 2005. С. 120-154.

6

Knight Nathaniel. Constructing the Science of Nationality: Ethnography in Mid- Nineteenth Century Russia (Ph.D. diss., Columbia University, 1994). Диссертация P. Джераси, защищенная им в 1995 г., была затем переработана и опубликована: Geraci, Robert. Window on the East: National and Imperial Identities in Late Tsarist Russia. Ithaca, 2001. Отличные статьи Н. Найта «Наука, империя и народность: Этнография в Русском географическом обществе, 1845—1855» и Р. Джераси «Этнические меньшинства, этнография и русская национальная идентичность перед лицом суда: “Мултанское дело” 1892—1896 годов» опубликованы на русском языке в сборнике «Российская империя в зарубежной историографии» (см. примеч. 8).

7

Hirsch Francine. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca, 2005.

8

Следует отметить и другую, отдельную, лепту, внесенную Слёзкиным в изучение истории русской и советской этнографии, — его статью «N. lа Marr and the National Origins of Soviet Ethnogenetics»: Slavic Review. 1996. Vol. 55. № 4. P. 826-862. Русский перевод: Слёзкин Ю. Н.Я. Марр и национальные корни советской генетики // Новое литературное обозрение. 1999. № 36.

9

Здесь следует прежде всего назвать Терри Мартина, чья диссертация была защищена в 1996 г. в Чикагском университете — под руководством Шейлы Фицпатрик, которая была и научным консультантом Сдёзкина, — и опубликована в 2001 г.: Martin Terry. Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923-939. Ithaca, 2001.

10

Forsyth James. A History of the People's of Siberia: Russia's North Asian Colony, 1581 — 1990. Cambridge, 1992. Как и «Арктические зеркала», исследование Форсайта также примечательно широкими хронологическими рамками.

11

Ср., напр.: Znamenski Andrei A. Shamanism and Christianity: Native Encounters with Russian Orthodox Missions in Siberia and Alaska, 1820—1917. Westport, CT, 1999.

12

См., напр.: Устав об управлении инородцев (1822) // ПСЗ-1. Т. 38. № 29126, разд. 1; Богораз[-Тан] В.Г. О первобытных племенах // ЖН. 1922. № 1; Временное положение об управлении туземных народностей и племен северных окраин РСФСР // СА. 1927. № 2. С. 85-91.

13

Dunbar Moira. The Arctic Setting // The Arctic Frontier / Ed. R. St. J. Macdonald. Toronto, 1966. P. 3—25; Graburn, Nelson H.H. and Strong B. Steven. Circumpolar Peoples: An Anthropological Perspective. Pacific Palisades, Calif., 1973. P. 1-4.

14

Общую характеристику заполярных способов существования см.: Grabum and Strong. Circumpolar Peoples; Ingold Tim. Hunters, Pastoralists, and Ranchers: Reindeer Economies and Their Transformations. Cambridge, 1980; Крупник И. И. Арктическая этноэкология. М., 1989. Новейшую и наиболее обстоятельную «этническую историю» большинства северных народов (которая, к сожалению, вышла в свет слишком поздно для того, чтобы быть рассмотренной здесь) см.: Forsyth James. A History of the peoples of Siberia: Russia's north Asian Colony, 1581— 1990. Cambridge, 1992.

15

Важнейшие этнографические исследования народов тундры: Антропова В.В. Культура и быт коряков. Л., 1971; Bogoras Waldemar G. The Chukchee. New York, 1904; Богораз[-Тан] В.Г. Чукчи. Ч. 1. Л., 1934; Гурвич И.С. Этническая история северо-востока Сибири. М., 1966; Общественный строй у народов Северной Сибири XVII — начала XX в. / Ред. И.С. Гурвич и Б.О. Долгих. М., 1970; Hajdu Peter. The Samoed Peoples and Languages. Bloomington, 1963; Jochelson Waldemar. The Koryak. New York, 1913; Idem, The Yukaghir and the Yukaghirized Tungus. New York, 1910; Хомич Л. В. Ненцы: Историко-этнографические очерки. Л., 1966; Киселев А.А., Киселева Т.А. Советские саамы: история, экономика, культура. Мурманск, 1979; Народы Сибири / Ред. М.Г. Левин, Л.П. Потапов. М, 1956; Popov А.А The Nganasan: The Material Culture of the Tavgi Samoeds. Bloomington, 1966; Попов А.А Нганасаны: Социальное устройство и верования. Л., 1984; Вдовин И.С Очерки истории и этнографии чукчей. М., 1965; Он же. Очерки этнической истории коряков. Л., 1973.

16

Важнейшие обобщающие этнографические исследования жизни сибирских охотников на морского зверя и рыбаков побережья: Bogoras Waldemar G. The Chukchee and the Eskimo of Siberia. New York, 1913; Chard Chester S. Kamchadal Culture and Its Relationships in the Old and New Worlds // Archives of Archaeology. № 15. Madison, 1961; Гурвич И.С. Этническая история северо-востока Сибири; Общественный строй у народов Северной Сибири XVII — на-чала XX в.; История и культура ительменов / Ред. И.С. Гурвич, Б.О. Долгих. Л., 1990; Jochelson W. The Koryak; Крашенинников С.И Описание земли Камчатки. С приложением рапортов, донесений и других неопубликованных материалов. М., 1949; Народы Сибири / Ред. М.Г. Левин, Л.П.Потапов; Ляпунова Р.Г. Очерки по этнографии алеутов. Л., 1975; Меновщиков Г.А. Эскимосы. Магадан, 1959; Вдовин И. С. Очерки этнической истории коряков.

17

Важнейшие этнографические исследования жизни народов сибирской тайги: Алексеенко Е.А. Кеты: Историко-этнографические очерки. Л., 1967; Black Lydia. The Nivkh (Giliak) of Sakhalin and the Lower Amur // ArA. № 10 (1973). P. 1 — 110; Общественный строй у народов северной Сибири XVII — начала XX в. / Ред. И.С. Гурвич и Б.О. Долгих; Крейнович Е.А. Нивхгу: Загадочные обитатели Сахалина и Амура. М., 1973; Ларькин В.Г. Орочи: Историко-этнографический очерк с середины XIX в. до наших дней. М., 1964; Народы Сибири / Ред. М.Г. Левин, Л.П. Потапов; Shirokogorov S.M. Social Organization of the Northern Tungus. Shanghai, 1933; Idem. Psychomental Complex of the Tungus. London, 1935; Штернберг Л.Я. Гиляки, орочи, гольды, негидалыхы, айны. Хабаровск, 1933; Смоляк А.В. Традиционное хозяйство и материальная культура народов Нижнего Амура и Сахалина: Этнографический аспект. М., 1984; Он же. Ульчи: Хозяйство, культура и быт в прошлом и настоящем. М., 1966; Таксами Ч.М. Нивхи: Современное хозяйство, культура и быт. Л., 1967; Василевич Г.М. Эвенки. Историко-этнографические очерки (XVIII — начало XX в.). Л., 1969.

18

Ingold. Hunters, Pastoralists, and Ranchers. P. 264—281.

19

Бахрушин С.В. Остяцкие и вогульские княжества в XVI и XVII вв. // Научные труды. М., 1965. Т. 3, ч. 2. С. 95; Антропова В.В. Вопросы военной организации и военного дела у народов крайнего северо-востока Сибири // Сибирский этнографический сборник М., 1957. Т. 2.; Хомич Л.В. Ненцы. С. 145—146; Крашенинников С.П. Описание земли Камчатки. С. 403; Огородников В.И. Очерк истории Сибири до начала XIX ст. Иркутск, 1920. Т. 1. С. 205; История Сибири с древнейших времен до наших дней / Ред. А.П. Окладников и др. Л., 1968. Т. 1. С. 399.

20

Антропова В.В. Вопросы военной организации и военного дела у народов крайнего северо-востока Сибири. С. 168; Меновщиков Г.А. Эскимосы. С. 27-29; Bogoras W.G. The Chukchee. P. 53.

21

Black I. The Nivkh. P. 49-50.

22

Martin Janet. Treasure of the Land of Darkness: The Fur Trade and Its Significance for Medieval Russia/ Cambridge, 1986. P. 9—11, 44, 52, 54, 61—67; Idem. Russian Expansion in the Far North // Russian Colonial Expansion to 1917 / Ed. by Michael Rywkin. London, 1988. P. 23—34; Fisher Raymond К The Russian Fur Trade, 1550-1700. Berkeley, Calif., 1943. P. 3-7; ПСРЛ, 10: 22; Бахрушин С.В. Очерки по истории колонизации Сибири в XVI и XVII вв. // Бахрушин С.В. Научные труды. Т. 3, ч. 1. С. 138; Оксенов А.В. Сношения Новгорода Великого с Югорской землей (историко-географический очерк по древнейшей истории Сибири) // Литературный сборник «Восточного Обозрения» / Ред. Н.М. Ядринцев. СПб., 1885. С. 442-444.

23

Martin Janet. Treasure of the Land of Darkness. С 90—92, 102; Муравьев А.Н. Русская Фиваида на Севере. СПб., 1894.

24

ПСРЛ, 12: 249; Martin Janet. Muscovy's Northeastern Expansion: The Context and a Cause // Cahiers du monde russe et sovietique. Vol. 24. № 4 (1983). P. 459— 470; Скрынников Р.Г. Сибирская экспедиция Ермака. Новосибирск, 1982. С. 99—104; Оксенов А.В. Политические отношения Московского государства к Югорской земле // ЖМНП. Т. 273 (1891). С. 257-264.

25

Цит. по: Hakliut Richard. The Principal Navigations Voyages Traffiques and Discoveries of the English Nation. Glasgow, 1903. P. 365. См. также: Бахрушин С.В. Очерки по истории колонизации. С. 140; Fisher Raymond Н. The Russian Fur Trade. P. 21; Bassin Mark. Expansion and Colonialism on the Eastern Frontier Views of Siberia and the Far East in the Pre-Petrine Russia // Journal of Historical Geography. Vol. 14. № 1 (1988). P. 11; Martin Janet. Treasure of the Land of Darkness. P. 109.

26

Цит. по: Миллер Г.Ф. История Сибири. М., 1937. Т. 1. С. 339. См. также: Введенский АА Дом Строгановых в XVI—XVII вв. М., 1962. С. 79; Скрынников Р.Г. Сибирская экспедиция Ермака. С. 113—118; Сибирские летописи. Россия. Археографическая комиссия. СПб., 1907. С. 5—6, 53.

27

Сибирские летописи. С. 24, 70, 131, 201, 208, 331; Скрынников Р.Г. Сибирская экспедиция Ермака. С. 142—222; Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. 1. С. 236.

28

Бахрушин С.В. Покрута на соболиных промыслах XVII в. // Бахрушин С.В. Научные труды. Т. 3, ч. 1. С. 200-210.

29

О русском завоевании Сибири см., в частности: Александров В.А. Россия на дальневосточных рубежах (вторая половина XVII в.). М, 1969; Бахрушин С.В. Очерки по истории колонизации Сибири; Fisher Raymond H. The Russian Fur Trade; Gibson, James R. Feeding the Russian Fur Trade: Provisionment of the Okhotsk Seaboard and the Kamchatka Peninsula, 1639—1856. Madison, 1969; Kemer Robert J. The Urge to the Sea: The Course of Russian History: The Role of Rivers, Portages, Ostrogs, Monasteries, and Furs. Berkeley, Calif., 1946; Lantzeff George V. Siberia in the Seventeenth Century; Lantzeff George V. and Pierce Richard A Eastward to Empire: Exploration and Conquest on the Russian Open Frontier to 1750. Montreal, 1973; Сафронов Ф.Г. Русские на северо-востоке Азии.

30

Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов XVII в. на северо-востоке Азии: Сборник документов / Ред. Н.С. Орлова. М., 1951. С. 236-237. См. также: С. 135, 420, 423, 426; ДАИ, 2:263, 269, 7:137.

31

Долгих Б.О. Кеты. Иркутск, 1934. С. 14.

32

Исторический фольклор эвенков: Сказания и предания / Ред. Г.М. Василевич. М., 1966. С. 294.

33

Творчество народов Дальнего Севера / Ред. Л.Н. Стебакова. Магадан, 1958. С. 129-131.

34

ДАИ, 3:310. См. также: ДАИ, 2:272-273, 3:222; Миллер Г.Ф. История Сибири. М., 1941. Т. 2. С. 176; Кулешов В.А. Наказы сибирским воеводам в XVII веке: Исторический очерк. Болград, 1894. С. 21.

35

Исторические предания и рассказы якутов / Ред. Г.У. Эргис. М., 1960. Т. 2. С. 9.

36

Долгих Б.О. Мифологические сказки и исторические предания энцев. М., 1961. С. 200. Ср.: с. 206 и РИБ, 2:854.

37

РИБ, 2:850; Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. 2. С. 184; ПСИ, 1:457; Сибирские летописи. С. 333—334; Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. 1. С. 242, 287; Открытия русских землепроходцев. С. 81; Слюнин Н.В. Охотско-Камчатский край: Естественно-историческое описание. СПб., 1900. Т. 2. С. 12—13; Степанов Н.Н. Присоединение Восточной Сибири в XVII в. и тунгусские племена // Русское население Поморья и Сибири (Период феодализма) / Ред. А.П.Окладников. М., 1973.

38

Ефимов А.В. Из истории великих русских географических открытий. М., 1949. С. 101.

39

ПСИ: 2:44; Ефимов А.В. Из истории великих русских географических открытий. С. 101.

40

ПСИ, 2:513.

41

Вдовин И.С. Очерки истории и этнографии чукчей. С. 18, 68; Гурвич И.С. Этническая история северо-востока Сибири. С. 115.

42

Вдовий И. С. Очерки истории и этнографии чукчей. С. 119.

43

Колониальная политика царизма на Камчатке и Чукотке: Сборник архивных материалов / Ред. Я.П. Алькор, А.К. Дрезен. Л., 1935. С. 170—171; Слюнин Н.В. Охотско-Камчатский край. С. 38—47.

44

Бахрушин С.В. Ясак в Сибири в XVII в. // Научные труды. Т. 3, ч. 2. С. 52-54.

45

Lantzeff G. V. Siberia in the Seventeenth Century. P. 92; Бахрушин С.В. Остяцкие и вогульские княжества. С. 121, 134—135, 137; Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. 1. С. 361.

46

Бахрушин С.В. Остяцкие и вогульские княжества. С. 128—130.

47

Там же. С. 131.

48

Степанов Н.Н Присоединение Восточной Сибири. С. 112.

49

Новицкий Г. Краткое описание о народе остяцком, сочиненное Григорием Новицким в 1715 г.// Памятники древней письменности и искусства. СПб., 1884. Т. 21. №53. С. 54.

50

Бахрушин С.В. Ясак в Сибири в XVII в. С. 66.

51

Ефимов А.В. Из истории великих русских географических открытий. С. 100.

52

Крашенинников С.П. Описание земли Камчатки. С. 457.

53

ПСИ. Т. 1. С. 461.

54

Там же. С. 426.

55

Бахрушин С.В. Ясак в Сибири в XVII в. С. 62.

56

Степанов Н.Н Присоединение Восточной Сибири. С. 108.

57

Бахрушин С.В. Ясак в Сибири в XVII в. С. 76—77.

58

Там же. С. 73; ДАИ. Т. 2. С. 267-268; Т. 4. С. 219, 347; Т. 7. С. 137; Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. 2. С. 174; Lantzeff George V. Siberia in the Seventeenth Century. P. 93; Открытия русских землепроходцев. С. 426.

59

Бахрушин С.В. Ясак в Сибири в XVII в. С. 74.

60

Там же. С. 75.

61

Там же. СДАИТ. 2. С. 270-271; Т. 7. С. 138, 142; Lantzeff George V. Siberia in the Seventeenth Century. P. 96; Сафронов Ф.Г. Русские на северо-востоке Азии. С. 87; Открытия русских землепроходцев. С. 131—132; Кулешов В.А. Наказы сибирским воеводам в XVII в. С. 23.

62

ДАИ. Т. 2. С. 270; Т. 4. С. 21; Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. 1. С. 399.

63

ДАИ. Т. 2. С. 273. См. также: РИБ. Т. 2. С. 856.

64

Бахрушин С.В. Ясак в Сибири в XVII в. С. 67.

65

ДАИ. Т. 2. С. 268; Т. 4. С. 103-104.

66

ДАИ. Т. 7. С. 139, 297—298; Гурвин И. С. Этническая история северо-востока Сибири. С. 35; ПСИ. Т. 2. С. 525.

67

Открытия русских землепроходцев. С. 254—255. См. также: Гурвин И.С. Этническая история северо-востока Сибири. С. 49.

68

Степанов Н.Н Присоединение Восточной Сибири. С. 112; Бахрушин С.В. Ясак в Сибири в XVII в. С. 64.

69

Fisher Raymond К The Russian Fur Trade. P. 114, 119; Bassin Mark. Expansion and Colonialism. P. 11; Gibson Games R. The Significance of Siberia to Tsarist Russia // Canadian Slavonic Papers. Vol. 14. № 3 (1972). P. 443.

70

Буцинский П.Н. Заселение Сибири и быт первых ее насельников. Харьков, 1889. С. 313; Бахрушин С.В. Ясак в Сибири в XVII в. С. 58.

71

Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. 2. С. 170.

72

Буцинский П.Н. Заселение Сибири. С. 314—318; Lantzeff George V. Siberia in the Seventeenth Century. P. 105—106; Бахрушин С.В. Ясак в Сибири в XVII в. С. 83.

73

Буцинский П.Н. Заселение Сибири. С. 314—318.

74

Там же. С. 316; Кулешов В.А. Наказы сибирским воеводам в XVII в. С. 26, 46.

75

Копылов А.Н. К вопросу о принципе ясачного обложения и порядке сбора ясака в Сибири // Известия Сибирского отделения Академии наук СССР: Серия общественных наук. 1969. № 1. С. 64—65.

76

Бахрушин С.В. Остяцкие и вогульские княжества. С. 122—123.

77

Там же. С. 119.

78

Колониальная политика царизма. С. 114.

79

Lantzeff George V. Siberia in the Seventeenth Century. P. 105; РИБ. T. 2. С 146-147; Mwuep Г.Ф. История Сибири. Т. 1. С. 307, 380; Т. 2. С. 152; Гурвин И.С. Этническая история северо-востока Сибири. С. 21.

80

Gibson James R. Russia on the Pacific: The Role of the Amur // Canadian Geographer. Vol. 12. № 1 (1968). P. 17; Idem. Feeding the Russian Fur Trade. P. 46-47; Сафронов Ф.Г. Русские на северо-востоке Азии. С. 107—109; Шунков В.И. Очерки по истории колонизации Сибири в XVII — начале XVIII в. М., 1946. С. 11-56.

81

Буцинский П.Н. Заселение Сибири. С. 311—312.

82

Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. 2. С. 512; РИБ. Т. 2. С. 146-148.

83

РИБ. Т. 2. С. 146-148.

84

Там же. С. 330, 766; Шунков В.И. Очерки по истории колонизации Сибири. С. 64-75; Буцинский П.Н. Заселение Сибири. С. 331—332.

85

РИБ. Т. 2. С. 182.

86

Гурвин И.С. Этническая история северо-востока Сибири. С. 18. См. также: ДАИ. Т. 4. С. 18, 20.

87

Сергеев М.Л. Некапиталистический путь развития малых народов Севера. М., 1955. С. 33; Степанов Н.Н. Пешие тунгусы Охотского побережья в XVI—XIX вв. // Экономика, управление и культура Сибири XVI—XIX вв. / Ред. В.И. Шунков. Новосибирск, 1965. С. 133; Буцинский П.Н. Заселение Сибири. С. 317-318.

88

Fisher Raymond Н. The Russian Fur Trade. P. 94-107; ДАИ. T. 3. C. 214; T. 7. С 193-194.

89

Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. 2. С. 152.

90

Там же. С. 403; см. также с. 387.

91

Долгих Б. О. Родовой и племенной состав народов Сибири в XVII в. // Труды Института этнографии им. Н.Н. Миклухо-Маклая. АН СССР. Новая серия. Т. 55. М., 1960. С. 128-129, 143-144. См. также: с. 88, 92-93, 141, 155, 158, 169, 187, 306, 451-521, 561, 571, а также: Степанов Н.Н Присоединение Восточной Сибири. С. 115.

92

Долгих Б.О. Родовой и племенной состав. С. 410.

93

Гурвич И.С. Этническая история северо-востока Сибири. С. 69, 19—23; Долгих Б. О. Родовой и племенной состав народов Сибири в XVII в. С. 440.

94

Бахрушин С.В. Остяцкие и вогульские княжества. С. 119; Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. 2. С. 215.

95

Гурвич И.С. Этническая история северо-востока Сибири. С. 43; Lantzeff George V. Siberia in the Seventeenth Century. P. 89—90.

96

Степанов Н.Н Пешие тунгусы Охотского побережья. С. 135. См. также: ДАИ. Т. 4. С. 22; Открытия русских землепроходцев. С. 130.

97

История Сибири с древнейших времен до наших дней / Ред. А.П. Окладников и др. Т. 2. С. 56—58.

98

Вдовин И.С. Очерки истории и этнографии чукчей. С. 68.

99

Гурвич И.С. Этническая история северо-востока Сибири. С. 108, 112; Долгих Б. О. Родовой и племенной состав. С. 561.

100

Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. 2. С. 202-205.

101

Там же. С. 212; Бахрушин С.В. Остяцкие и вогульские княжества. С. 136.

102

ДАИ. Т. 3. С. 176; Т. 7. С. 277-304; Lantzeff George V. Siberia in the Seventeenth Century. P. 113; ПСИ. Т. 2. С. 92-93.

103

Крашенинников С.П. Описание земли Камчатки. С. 479, 496.

104

См., напр.: Долгих Б.О. Кеты. С. 14; ДАИ. Т. 3. С. 322; Lantzeff George V. Siberia in the Seventeenth Century. P. 110; Окунь С.Б. Очерки по истории колониальной политики царизма в Камчатском крае. Л., 1935. С. 39; Степанов Н.Н. Присоединение Восточной Сибири. С. 115.

105

Бахрушин С.В. Ясак в Сибири в XVII в. С. 69.

106

Lantzeff George V. Siberia in the Seventeenth Century. P. 100; РИБ. T. 2. С 157; Буцинский П.Н. Заселение Сибири. С. 306; Степанов Н.Н. Присоединение Восточной Сибири. С. 122.

107

ДАИ. Т. 7. С. 147, 154.

108

Окладников АЛ. Курейские тунгусы в XVIII в. // Освоение Сибири в эпоху феодализма / Ред. В.И. Шунков. Новосибирск, 1968. С. 109.

109

ДАИ.Т. 3. С. 176.

110

Степанов Н.Н. Присоединение Восточной Сибири. С. 120.

111

Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. 2. С. 169—170.

112

ДДИ. Т. 2. С. 263. См. также: Т. 2. С. 270, 274; Т. 4. С. 362-363; Т. 7. С. 347; ПСЗ. Т. 3. С. 545, 574; РИБ. Т. 2. С. 70, 176, 766, 831; Т. 8. С. 494; Шунков В.И Очерки по истории колонизации Сибири. С. 65—66; Буцинский Н.Н. Заселение Сибири. С. 331-332; Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. 1. С. 381; Т. 2. С. 169-170, 174, 176, 191; Открытия русских землепроходцев. С. 237.

113

Fisher Raymond Н. The Russian Fur Trade. P. 34, 114; Gibson James R. Sables to Sea Otters: Russia Enthers the Pacific // Alaska Review. Vol. III (Fall/Winter 1968). P. 204, 207.

114

Lantzeff George V. Siberia in the Seventeenth Century. P. 98; Степанов Н.Н. Присоединение Восточной Сибири. С. 119.

115

ДАИ. Т. 7. С. 365.

116

Сказание о человецех незнаемых в восточней стране // Оксенов А. В. Слухи и вести о Сибири до Ермака // ССб. № 4. 1887. С. 113—114. Также см.: Анучин Д.Н К истории ознакомления с Сибирью до Ермака // Труды Императорского московского археологического общества. 1890. Т. 14. С. 230—236; Сибирь в XVII в. Сборник старинных русских статей о Сибири и прилежащих к ней землях / Ред. А.А. Титов. М., 1890. С. 4—5; Пыпин А.Н. История русской этнографии. СПб., 1892. Т. 4. С. 187.

117

Алексеев М.П. Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей. С. 122—123. Интерпретации этого сюжета, в большинстве своем «устные», см.: Анучин Д.Н. К истории ознакомления с Сибирью до Ермака; Оксенов А.В. Слухи и вести о Сибири до Ермака. Новое интересное толкование см.: Pliguzpv A.I. Skazanie о chelovetsekh neznaemykh v Vostochnei strane // Russian History/Histoire russe. 1992. Vol. 19. № 1/4. P. 401.

118

Алексеев М.П. Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей. С. 12; White David Gordon. Myths of the Dog-Men. Chicago, 1991.

119

Hodgen Margaret T. Early Anthropology in the Sixteenth and Seventeenth Centuries. Philadelphia, 1971. P. 17-77; Bemheimer Richard. Wild Man in the Middle Ages: A Study in Art, Sentiment, and Demonology. New York, 1970. P. 85-93; White David Gordon. Myths of the Dog-Men. P. 47—70; Алексеев М.П. Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей. С. 19—20.

120

Beaziey Raymond С. The Texts and Versions of John de Piano Carpini and William de Rubiuquis. London, 1903. P. 122-123; Marco Polo. The Travels of Marco Polo. Harmondsworth, U.K., 1988. P. 331. [В рус. пер. цит. по: Алексеев М.П. Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей. С. 36. — Примеч. пер.]

121

Герберштейн С. Записки о московитских делах. СПб., 1908. С. 129—133; Алексеев М.П. Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей. С. 105-106, 127, 134-135, 150.

122

Pagden Anthony. The Fall of Natural Man: The American Indian and the Origins of Comparative Mythology. Cambridge, 1982. P. 16-19, 203; Todorov Tzvetan. The Conquest of America: The Question of the Other. New York, 1984. P. 76; Bemheimer Richard. Wild Man in the Middle Ages. P. 20.

123

White Haiden. The Forms of Wildness: Archaeology of an Idea // The Wild Man Within: An Image in Western Thought from the Renaissance to Romanticism / Ed. by Edward Dudley and Maximilian E. Novak. Pittsburg, 1972. P. 19—22.

124

A Documentary History of Primitivism and Related Ideas in Antiquity / Ed. by George Boas and Arthur O. Lovejoy. Baltimore, 1935; Bemheimer Richard. Wild Man in the Middle Ages. P. 102—119; Baudet Henri. Paradise on Earth: Some Thoughts on European Images of Non-European Man. New Haven, 1965. P. 10—22; Fairchild Hoxie Neale. The Noble Savage: A Study in Romantic Naturalism. New York, 1928. P. 2-8.

125

White Haiden. The Forms of Wildness. P. 28; A Documentary History of Primitivism. P. 1—22.

126

Алексеев М.П. Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей. С. 69, 88-89, 297.

127

Elliott J.H. The Old World and the New: 1492-1650. Cambridge, 1970. P. 18-22; Pagden Anthony. The Fall of Natural Man. P. 10-12.

128

Pagden Anthony. The Fall of Natural Man. P. 5; Foucault Michel. The Order of Tilings: An Archaeology of the Human Sciences. New York, 1973. P. 51.

129

Elliott J.H. The Old World and the New. P. 21.

130

Ibid. P. 41; Pagden Anthony The Fall of Natural Man. P. 12.

131

Elliott J.H. The Old World and the New. P. 22; Pagden Anthony. The Fall of Natural Man. P. 12.

132

Hodgen Margaret T. Early Anthropology. P. 111—161.

133

Ibid. P. 129.

134

Elliott J.H. The Old World and the New. P. 33.

135

Ibid. P. 36-37; Hodgen Margaret T. Early Anthropology. P. 131-206.

136

См., напр., произведения Исаака Массы, Адама Олеария, Филиппа Авриля и Исбранда Идеса в кн.: Алексеев М.П. Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей; Harris John. A Compleat Collection of Voyages and Travels. London, 1705. Vol. 2. P. 19-20, 253-257; Bruyn Comelis de. Travels into Muscovy, Persia, and Part of the East-Indies. London, 1737. Vol. 1. P. 6-14, 98—138; Baddeley John F. Russia, Mongolia, China. New York, 1964 [1919]. VoL 2. P. 3—12. См. также: Спафарий Николай Милеску. Сибирь и Китай. Кишинев, 1960; Крижанич Юрий. Historia de Sibiria // Сибирь в XVII в. С. 115—216.

137

Baddeley John. Russia, Mongolia, China. P. 8.

138

Ibid. P. 10.

139

Ordenanzas de Su Magestad hechas para los nuevos descubrimientos, conquistas у pacificaciones, Julio de 1573 // Coleccion de documentos ineditos relativos al descubrimiento, conquista у organizacion de las antiguas posesiones espanolas de America у Oceania sacados de los archivos del Reino. Madrid, 1871. Vol. 16. P. 147.

140

Открытия русских землепроходцев. С. 238—239.

141

Русская тихоокеанская эпопея / Ред. В.А. Дивина. Хабаровск, 1979. С. 70; Открытия русских землепроходцев. С. 216.

142

ДАИ. Т. 3. С. 52; Т. 2. С. 266; Открытия русских землепроходцев. С. 100-101.

143

ДАИ. Т. 3. С. 52, 55; Открытия русских землепроходцев. С. 139 и след.; ДАИ. Т. 2. С. 262 и след.

144

Открытия русских землепроходцев. С. 131.

145

Там же. С. 125, 140; Русская тихоокеанская эпопея. С. 91; ДАИ. Т. 4. С. 21.

146

Ср.: Greenblatt Stephen. Marvelous Possessions. P. 82—83; McCrane Bernard. Beyond Anthropology: Society and the Other. New York, 1989. P. 19-20.

147

Цит. по: McCrane Bernard. Beyond Anthropology. P. 24—25.

148

Pagden Anthony. The Fall of Natural Man. P. 24—25; Todorov Tzyetan. The Conquest of America. P. 108-109; Elliott J. H. The Old Worid and the New. P. 19, 21.

149

Открытия русских землепроходцев. С. 142.

150

Там же. С. 233.

151

Bassin Mark. Russia between Europe and Asia: The Ideological Construction of Geographical Space // Slavic Review. 1991. Vol. 50. № 1. P. 4—7. [См. пер.: Бассин М. Россия между Европой и Азией: Идеологическое конструирование географического пространства // Российская империя в зарубежной историографии: Работы последних лет. Антология / Ред. П. Верт, П. Кабытов, А. Миллер. М., 2005. С. 277-310. — Примеч. ред.]

152

Цит. по: BeazJey Raymond С. The Texts and Versions of John de Piano Caipini and William de Rubruquis.

153

Сибирские летописи. С. 331.

154

Там же. С. 112.

155

Там же. С. 312.

156

См., напр.: Сибирь в XVII в. С. 85; Гольденберг Л.А. Семен Ульянович Ремезов: Сибирский картограф и географ. М., 1965. С. 138.

157

Были и немногие исключения, см.: Шунков В.И. Очерки по истории колонизации Сибири. С. 92.

158

ДАИ. Т. 2. С. 273; Т. 3. С. 223; Т. 4. С. 360; Открытия русских землепроходцев. С. 531—534; Буцинский П.Н. Заселение Сибири. С. 309—310.

159

Открытия русских землепроходцев. С. 254—255; Огрызко И.И. Христианизация народов Тобольского Севера в XVIII в. Л., 1941. С. 22—23.

160

ПСЗ. Т. 2. № 1П7. С. 662-663; ДАИ. Т. 2. С. 273. См. также: ДАИ. Т. 4. С. 360; Огрызко И.И. Христианизация народов Тобольского Севера. С. 7—10; РИБ. Т. 2. С. 215; Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. 1. С. 416.

161

Александров В.А. Русское население Сибири XVII — начала XVIII в. М., 1964. С. 122.

162

Там же. С. 123-129.

163

Оглоблин Н.Н. Женский вопрос в Сибири в XVII в. // ИВ. Т. 41 (1890). С.

164

ДАИ. Т. 7. С. 303.

165

Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. 2. С. 276.

166

Огрызко И.И. Христианизация народов Тобольского Севера. С. 11, 14; Шашков С.С. Рабство в Сибири // Исторические этюды. СПб., 1872. С. 113; Lantzeff George V. Siberia in the Seventeenth Century. P. 102—103.

167

ДАИ. T. 7. С 143—144; Огрызко И.И. Христианизация народов Тобольского Севера. С. 11—12.

168

Буцинский П.К Заселение Сибири. С. 325.

169

См. в особенности: Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. 2. С. 276; Сибирские летописи. С. 112.

170

Открытия русских землепроходцев. С. 83, 98.

171

Там же. С. 140; Русская тихоокеанская эпопея. С. 69.

172

Татищев В.Н. Разговор двух приятелей о пользе науки и училищах // Татищев В.Н. Избранные произведения. Л., 1979. С. 70.

173

McGrane В. Beyond Anthropology. P. 57—61.

174

Татищев В.Н. Разговор двух приятелей… С. 104.

175

ПСЗ. Сер. 1. Т. 4. № 1800. С. 60.

176

Харламповин К. В. Малороссийское влияние на великорусскую церковную жизнь. Казань, 1914. Т. 1. С. 848.

177

ПСЗ. Сер. 1. Т. 4. № 1800. С. 60; Харламповин К. В. Малороссийское влияние… С. 851—852.

178

ПСИ. Т. 1. С. 271-276.

179

Абрамов Н.А. Материалы для истории христианского просвещения Сибири // ЖМНП. Т. 81. № 5 (1854). С. 41, 44; Харламповин К.В. Малороссийское влияние. С. 852—856.

180

Огрызко И.И. Христианизация народов Тобольского Севера. С. 26.

181

ПСИ. Т. 1. С. 413-414.

182

Там же. Т. 2. С. 180. См. также: Огрызко И.И. Христианизация народов Тобольского Севера. С. 34.

183

Новицкий Г. Краткое описание о народе остяцком. С. 70.

184

Там же. С. 70-109; ПСЗ. Сер. 1. Т. 5. № 2863. С. 133; Огрызко И.И. Христианизация народов Тобольского Севера. С. 34.

185

Новицкий Г. Краткое описание о народе остяцком. С. 88, 92, 93, 106.

186

Там же. С. 71-72, 75, 100-103.

187

Там же. С. 94.

188

ПСЗ. Сер. 1. Т. 5. № 2863. С. 133; Федоров М.М. Правовое положение народов Восточной Сибири, XVII — начало XIX в. Якутск, 1978. С. 86—88; Огрызко И.И. Христианизация народов Тобольского Севера. С. 39, 54/57.

189

Абрамов Н.А. Материалы для истории христианского просвещения Сибири. С. 41.

190

ПСИ. Т. 2. С. 538.

191

Окунь С.Б. Очерки по истории колониальной политики царизма. С. 98; Гурвич И.С. Этническая история Северо-Востока Сибири. С. 98.

192

Колониальная политика царизма. С. 139—149.

193

Абрамов Н.А. Материалы для истории христианского просвещения Сибири. С. 50.

194

Федоров М.М. Правовое положение народов Восточной Сибири. С. 89— 95; Этническая история народов Севера. М., 1982. С. 125; История Якутской АССР. М., 1957. Т. 2. С. 208.

195

Федоров М.М. Правовое положение народов Восточной Сибири. С. 95—99.

196

Огрызко И.И. Христианизация народов Тобольского Севера. С. 91.

197

Там же. С. 79-80.

198

Там же. С. 94—95; Миненко Н.А. Северо-Западная Сибирь в XVIII — первой половине XIX в. Новосибирск, 1975. С. 280.

199

Огрызко И.И. Христианизация народов Тобольского Севера. С. 106—113.

200

ПСЗ. Сер. 1. Т. 12. № 9528. С. 889; Андриевич В.К. Исторические очерки Сибири по данным, представляемым полным собранием законов. СПб., 1886— 1889. Т. 3. С. 215—216.

201

Колониальная политика царизма. С. 101.

202

Федоров М.М. Правовое положение народов Восточной Сибири. С. 97—99.

203

ПСИ. Т. 2. С. 292-293, 418-420. См. также: Андриевич В.К. Исторический очерк Сибири. С. ПО, 309-310.

204

ПСИ. Т. 1. С. 242. См. также: Т. 1. С. 240-241; Т. 2. С. 365-367, 437-442.

205

Там же. Т. 1. С. 241-242.

206

Пыпин А.Н. История русской этнографии. Т. 1. С. 83.

207

Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. 1. С. 8—13; Ломоносов М.В. Поли. собр. соч. М., 1952. Т. 6. С. 422, 534; Русские экспедиции по изучению северной части Тихого океана. М., 1984. Т. 1. С. 21, 30, 35, 116 и след.; Black J. Lawrence. Opening Up Siberia: Russia's «Window on the East» // The History of Siberia. P. 57-68.

208

Описания о жизни и управлении обитающих в Туруханской и Березовской округах разного рода ясачных иноверцев / Ред. А.И. Андреев // СЭ. 1947. № 1. С. 84-103; Татищев В.Н. Избранные произведения. Л., 1979. С. 8-11.

209

Мирзоев В.Г. Историография Сибири: Домарксистский период. М., 1970. С. 78; Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. 1. С. 30.

210

Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. 1. С. 31.

211

Цит. по: Милюков П.Н. Главные течения русской исторической мысли. С. 89.

212

См., напр.: Описания о жизни и управлении обитающих в Туруханской и Березовской округах разного рода ясачных иноверцев; Георги И.Г. Описание всех обитающих в Российском государстве народов. СПб., 1799; Крашенинников С.П. Описание земли Камчатки; Новицкий Г Краткое описание о народе остяцком; Русские экспедиции. Т. 1. С. 155; Т. 2. С. 67—68, 130—131; Татищев В.Н. Избранные труды по географии России. М., 1950. С. 37—40; Зуев В.Ф. Материалы по этнографии Сибири XVIII в. (1771—1772). М., 1947.

213

Георги И.Г. Описание всех обитающих в Российском государстве народов. С. VII-X.

214

Reed Eugene. The Ignoble Savage // Modern Language Review. Vol. 59 (1964). P. 53—64; Колониальная политика царизма. С. 29—33; Русские экспедиции. Т. 2. С. 93.

215

Крашенинников С.П. Описание земли Камчатки. С. 367.

216

Зуев В.Ф. Материалы по этнографии Сибири XVIII в. С. 29. См. также: Паллас П. С. Путешествие по разным местам Российского государства по повелению санктпетербургской императорской Академии наук. СПб., 1788. Т. 3. С. 58.

217

Левин Ю.Д. Английская просветительская журналистика в русской литературе XVIII в. // Эпоха Просвещения. Из истории международных связей русской литературы. Л., 1967. С. 27.

218

Крашенинников С.П. Описание земли Камчатки. С. 369.

219

Там же. С. 505.

220

Зуев В.Ф. Материалы по этнографии Сибири XVIII в. С. 31, 59. См. также: Сарычев Г.А. Путешествие по северо-восточной части Сибири и Ледовитому морю и Восточному океану. М., 1952. С. 244.

221

Татищев В.Н. Разговор двух приятелей о пользе науки и училищах. С. 93.

222

Слова Аддисона цит. по: Neuhauser Rudolf. Toward the Romantic Age: Essays on Sentimental and Preromantic Literature in Russia. The Hague, 1974. P. 47.

223

Зуев В.Ф. Материалы по этнографии Сибири XVIII в. С. 40. См. также: Описания о жизни и управлении… С. 96, 101; Радищев А.Н. Поли. собр. соч. М, 1952. Т. 3. С. 135; Шелихов Г.И. Российского купца Георгия Шелихова странствования из Охотска по Восточному океану к Американским берегам. Хабаровск, 1971. С. 45.

224

Зуев В.Ф. Материалы по этнографии Сибири XVIII в. С. 23.

225

См.: Hodgen M.T. Early Anthropology. P. 196-201.

226

Описания о жизни и управлении… С. 90. См. также: Русские экспедиции. Т. 1. С. 93, 130.

227

Крашенинников С.П. Описание земли Камчатки. С. 366; Описания о жизни и управлении… С. 97; Русская тихоокеанская эпопея. С. 144.

228

Зуев В.Ф. Материалы по этнографии Сибири XVIII в. С. 40.

229

Описания о жизни и управлении… С. 97.

230

См., напр.: Крашенинников С.П. Описание земли Камчатки. С. 368; Зуев В.Ф. Материалы по этнографии Сибири XVIII в. С. 52.

231

Лотман ЮМ. Руссо и русская культура XVIII в. // Эпоха Просвещения. С. 223-228; Neuhduser R. Toward the Romantic Age. P. 91.

232

Болтин И. Примечания на Историю древния и нынешния России г. Леклерка. СПб., 1788. Т. 2. С. 146.

233

Там же.

234

Крашенинников С.П. Описание земли Камчатки. С. 411; Мирзоев В.Г. Историография Сибири. С. 107.

235

Болтин И. Примечания на Историю древния и нынешния России г. Леклерка; Описания о жизни и управлении… С. 94, 99; Радищев А.Н. Поли. собр. соч. Т. 2. С. 64-67.

236

Крашенинников С.П. Описание земли Камчатки. С. 87.

237

Миллер Г.Ф. Описание сибирского царства и всех происшедших в нем дел, от начала, а особливо от покорения его Российской державе по сии времена. СПб., 1750. Гл. 4, § 24. См. также: Болтин И.Н. Примечания на Историю древния и нынешния России г. Леклерка. Т. 2. С. 143; Фишер Н.Э. Сибирская история с самого открытия Сибири до завоевания сей земли Российским оружием. СПб., 1774. С. 111-112.

238

Bassin M. Russia between Europe and Asia. P. 5—6 [в рус. пер.: Бассин М. Россия между Европой и Азией. С. 282—283. — Примеч. ред.]; Idem. Inventing Siberia. P. 768-770.

239

Георги И.Г. Описание всех обитающих в Российском государстве народов. С. X.

240

Там же. С VI.

241

Фишер И.Э. Сибирская история. С. 630. См. также: Болтин И.Н. Примечания на Историю древния и нынешния России г. Леклерка. Т. 2. С. 145; Миллер Г.Ф. Описание сибирского царства… Гл. 2, § 1.

242

Болтин И.Н. Примечания на Историю древния и нынешния России… Т. 2. С. 144, 149; Ломоносов М.В. Поли. собр. соч. Т. 6. С. 422.

243

Федоров М.М. Правовое положение народов Восточной Сибири. С. 48.

244

Рафиенко Л. С. Следственные комиссии в Сибири в 30—60-х гг. XVIII в. // Освоение Сибири. С. 161.

245

Залкинд Е.М. Ясачная политика царизма в Бурятии в XVIII — первой половине XIX в. // Экономика, управление С. 237; Федоров М.М. Правовое положение народов Восточной Сибири. С. 49—50, 107; Raeff Marc. Siberia and the Reforms of 1822. Seattle, 1956. P. 93.

246

Залкинд Е.М. Ясачная политика царизма в Бурятии. С. 238; Федоров М.М. Правовое положение народов Восточной Сибири. С. 52.

247

Богораз[-Тан] В.Г. Чукчи. С. 84.

248

Миненко Н.А. Северо-Западная Сибирь. С. 37—48. См. также: Сафронов Ф.Г. Русские на северо-востоке Азии. С. 182—184.

249

Сафронов Ф.Г. Русские на северо-востоке Азии. С. 187, 204, 210.

250

ПСИ. Т. 1. С. 406. См. также: Сарычев Г.А. Путешествие по северо-восточной части Сибири. С. 40; Гурвич И.С. Этническая история северо-востока Сибири. С. 125, 127; Щукин И.С. Поездка в Якутск. СПб., 1844. С. 228-229; Dobell Peter. Travel in Kamchatka and Siberia. London, 1830. Vol. 1. P. 153; Hill S.S. Travels in Siberia. 1854; reprint, New York, 1970. Vol. 2. P. 197-199.

251

Андриевич B.K. Исторический очерк Сибири. Т. 2. С. 108; Миненко Н.А. Северо-Западная Сибирь. С. 106.

252

Крашенинников С.П. Описание земли Камчатки. С. 505.

253

Гурвич И.С. Этническая история северо-востока Сибири. С. 129; Миненко Н.А Северо-Западная Сибирь. С. 68—78.

254

Цит. по: Окладников А.П. Курейские тунгусы. С. 118. В

255

Миненко Н.А. Северо-Западная Сибирь. С. 69.

256

Там же. С. 70.

257

Колониальная политика царизма. С. 70.

258

Копылов А.Н. К вопросу о принципе ясачного обложения. С. 64; Рафиенко Л. С. Следственные комиссии в Сибири. С. 146; Кабузан В.М., Троицкий С.М. Численность и состав городского населения Сибири в 40—80-х годах XVIII в. // Освоение Сибири. С. 173.

259

Кабузан В.М., Троицкий С.М. Численность и состав населения Сибири в первой половине XIX в. // Русское население Поморья и Сибири (Период феодализма) / Ред. А.П. Окладников. М., 1973. С. 271—277.

260

ПСЗ. Сер. 1. Т. 9. № 6407 и 7009. С. 131-132, 876-879; Башарин Г.П. История аграрных отношений в Якутии: 60-е годы XVIII — середина XIX в. М., 1956. С. 47; Федоров М.М. Правовое положение народов Восточной Сибири. С. 52—53; Рафиенко Л.С. Следственные комиссии в Сибири. С. 143—146; История Сибири с древнейших времен до наших дней / Ред. А.П. Окладников и др. Л., 1968. Т. 2. С. 311.

261

Колониальная политика царизма. С. 85; Миненко Н.А. Северо-Западная Сибирь. С. 239-240.

262

Миненко Н.А. Северо-Западная Сибирь. С. 234—235; Башарин Г.П. История аграрных отношений в Якутии. С. 47—48.

263

Рафиенко Л. С. Следственные комиссии в Сибири. С. 143—146; Миненко Н.А. Северо-Западная Сибирь. С. 242.

264

Neuhauser R. Towards the Romantic Age. P. 37, 45—46; Reed E. The Ignoble Savage.

265

Сарычев Г.А. Путешествие по северо-восточной части Сибири. С. 289— 290.

266

Радищев А.Н. Поли. собр. соч. Т. 3. С. 135, 424-425.

267

Сарычев Г.А Путешествие по северо-восточной части Сибири. С. 60.

268

Sauer Martin. An Account of a Geographical and Astronomical Expedition to the Northern Parts of Russia. London, 1802 (репринт, изд.: Richmond, England, 1972). P. 46.

269

ПСЗ. Сер. 1. Т. 16. № 11749. С. 154.

270

Там же. С. 716.

271

Екатерининскую «Инструкцию Лейб-Гвардии Семеновского полка Секунд-майору Щербачеву» см.: Булычев И. Т. Путешествие по Восточной Сибири. Ч. 1: Якутская область, Охотский край. СПб., 1856. С. 254.

272

Там же. С. 251—268; Залкинд Е.М. Ясачная политика царизма в Бурятии. С. 239—240; Миненко Н.А. Северо-Западная Сибирь. С. 242—243; Огрызко И.И. Христианизация народов Тобольского Севера. С. 128—130; Федоров М.М. Правовое положение народов Восточной Сибири. С. 58—59, 116—118.

273

Сгибнев А. Исторический сборник главнейших событий в Камчатке // Морской сборник. 1869. Т. 7. С. 42. См. также: Огрызко И.И. Христианизация народов Тобольского Севера. С. 129—130; Андриевич В.К. Исторический очерк Сибири. Т. 5, ч. 2. С. 98.

274

Рабцевич В. В. К вопросу об управлении аборигенным населением Сибири в 80-х годах XVIII — первых десятилетиях XIX ст. // Вопросы истории Сибири досоветского периода / Ред. А.П. Окладников. Новосибирск, 1973. С. 237—240; Федоров М.М. Правовое положение народов Восточной Сибири. С. 118-122.

275

Башарин Г.П. История аграрных отношений в Якутии. С. 69, 71—74. См. также: Федоров М.М. Правовое положение народов Восточной Сибири. С. 118-122.

276

Башарин Г.П. История аграрных отношений в Якутии. С. 51—52; Миненко Н.А. Северо-Западная Сибирь. С. 235—236.

277

Миненко Н.А. Северо-Западная Сибирь. С. 179—181.

278

Залкинд Е.М. Ясачная политика царизма в Бурятии. С. 240—241.

279

Raeff M. Siberia and the Reforms of 1822. P. 21-38.

280

См., напр.: Вагин В.И. Исторические сведения о деятельности графа М.М. Сперанского в Сибири с 1819 по 1822 г. СПб., 1872. Т. 1. С. 6-42; Ядринцев Н.М. Сибирь как колония. СПб., 1882. С. 299—321; Шашков С.С. Сибирские инородцы в XIX ст. // Исторические этюды. СПб., 1872. С. 170—175. Противоположную точку зрения см.: Щапов А.П. Сибирское общество до Сперанского // Щапов А.П. Сочинения. СПб., 1905-1908. Т. 3.

281

Сгибнев А. Исторический сборник главнейших событий в Камчатке. № 7. С. 96.

282

Cochrane John Dundas. A Pedestrial Journey through Russia and Siberian Tartary from the Frontiers of China to the Frozen Sea and Kamchatka, performed during the years 1820, 1822, and 1823. London, 1824. P. 405-411; Прутченко C.M. Сибирские окраины. СПб., 1899. С. 109, 112—113; Вагин В.И. Исторические сведения о деятельности графа М.М. Сперанского в Сибири. Т. 1. С. 89; Окунь С.Б. Очерки по истории колониальной политики царизма. С. 110—111; Богораз(-Тан) В.Г. Чукчи. С. 56-57.

283

Сгибнев А. Исторический сборник главнейших событий в Камчатке. № 7. С. 105. См. также с. 37.

284

Там же. С. 101.

285

Вагин В.И. Исторические сведения о деятельности графа М.М. Сперанского в Сибири. Т. 2. С. 113—117; Cochrane J.D. A Pedestrial Journey through Russia and Siberian Tartary. P. 409, 416-417.

286

Миненко Н.А. Северо-Западная Сибирь. С. 249—250.

287

Там же. С. 248; Федоров М.М. Правовое положение народов Восточной Сибири. С. 36—48, 70; Вагин В.И. Исторические сведения о деятельности графа М.М. Сперанского в Сибири. Т. 1. С. 486; Т. 2. С. 27; История Якутской АССР. Т. 2. С. 207—208; Окунь С.Б. Очерки по истории колониальной политики царизма. С. 109.

288

См., напр.: Bassin М. Inventing Siberia. P. 773—774, 776; Murav Harriet. «Vo glubine sibirskikh rud»: Siberia and the Myth of Exile // Between Heaven and Hell: The Myth of Siberia in Russian Culture / Ed. by Galya Diment and Yuri Slezkine. New York, 1993. P. 95—111; Лотман Ю.М. Декабрист в повседневной жизни // Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства (XVIII — начало XIX в.). СПб., 1996. С. 331-384.

289

См.: Бестужев-Марлинский А.А. Саатырь // Декабристы / Ред. Вл. Орлов. М., 1951. С. 160—162; Чижов Н. Нуча // Там же. С. 192-193. Также см.: Постнов Ю. С. Русская литература Сибири первой половины XIX в. Новосибирск, 1970. С. 115-138.

290

Очерки русской литературы Сибири / Ред. А.П. Окладников. Новосибирск, 1982. Т. 1. С. 236, 244, 258-262; Постнов Ю.С. Литература Сибири в русской критике первой половины XIX в. // Очерки литературы и критики Сибири. Новосибирск, 1976. С. 100—102; Постнов Ю.С. Поэзия романтизма в литературе Сибири // Вопросы русской и советской литературы Сибири. Новосибирск, 1971. С. 122—123; Постнов Ю.С. Русская литература Сибири первой половины XIX в.

291

См.: Калашников И.Т. Дочь купца Жолобова. СПб., 1831; Он же. Камчадалка. СПб., 1833. О Калашникове см.: Diment, Galya. Exiled from Siberia: The Construction of Siberian Experience by Early-Nineteenth-Century Irkutsk Writers / / Between Heaven and Hell. P. 54—59.

292

См.: Восточная Сибирь в ранней художественной прозе. Иркутск, 1938. С. 48; Мартос А. Письма о Восточной Сибири. М., 1827. С. 16—17; Головнш В.Н. Сочинения. М.; Л., 1949. С. 381; Геденштром М.М. Отрывки о Сибири. СПб., 1830. С. 9, 94.

293

См.: Layton Susan. The Creation of an Imaginative Caucasian Geography // SR. № 3. 1986. P. 470-485.

294

Бестужев-Марлинский А.А. Сочинения: В 2 т. М., 1958. Т. 2. С. 294, примеч.

295

Bassin Mark. The Russian Geographical Society, the «Amur Epoch», and the Great Siberian Expedition 1855—1863 // Annals of the Association of American Geographers. Vol. 73. № 2 (1983). P. 242—243; Пятидесятилетие Императорского русского географического общества // ИВ. Т. 63. 1896. С. 279—290.

296

Токарев С.А. История русской этнографии. Дооктябрьский период. М., 1966. С. 180.

297

Хомяков А.С. Стихотворения и драмы. Л., 1969. С. 277.

298

Словцов П.А. Историческое обозрение Сибири. СПб., 1886 (перв. публ. 1838). С. XX.

299

Riasanovsky Nicholas V. Nicholas I and Official Nationality in Russia, 1825— 1855. Berkeley, Calif., 1959. P. 124-167.

300

Крашнинников И. Изгнанники // Восточная Сибирь в ранней художественной прозе. С. 11—12, 29.

301

Ахександров М. Воздушный тарантас или воспоминания о поездках по Восточной Сибири // Восточная Сибирь в ранней художественной прозе. С. 97.

302

Небольсин П.И. Покорение Сибири: Историческое исследование. СПб., 1849. С. 113. Ср.: Bassin M. The Russian Geographical Society. P. 244; а также: Collins David N. Russia's Conquest of Siberia: Evolving Russian and Soviet Historical Interpretations // European Studies Review. Vol. 12. № 1 (1982). P. 20—21.

303

Bassin M. Inventing Siberia. P. 782—790; Diment G. Exiled from Siberia. P. 47-65.

304

Карамзин H.M. История государства Российского. 1843; репринт, изд. М, 1989. Т. 9. Гл. 6. С. 226, 218—219. Об истоках этих воззрений, а также их анализ см.: Becker Seymour. Contributions to a Nationalist Ideology: Histories of Russia in the First Half of the Nineteenth Century // Russian History/Histoire russe. Vol. 13. №4(1986). P. 331-353.

305

Милюков П.Н. Главные течения русской исторической мысли. С. 143—144.

306

Небольсин П.И. Покорение Сибири. С. 2. Александров М. Воздушный тарантас. С. 97; Паршин В.П. Поездка в Забайкальский край. М, 1844. Т. 1. С. DC; Т. 2; Полевой Н.А. Ермак Тимофеевич, или Волга и Сибирь. СПб., 1845; Хомяков А.С. Ермак // Хомяков А.С. Стихотворения и драмы; Словцов П.А. Историческое обозрение Сибири. С. XIII. Анализ литературы и библиографию см.: Bassin М. Inventing Siberia. P. 780—781.

307

Полевой Н.А. Ермак Тимофеевич. С. 110.

308

Абрамов Н.А. Описание Березовского края // Записки ИРГО. № 12. 1857. С. 331; Белявский Ф.И. Поездка к Ледовитому морю. М, 1833. С. 69, 74; Калашников И. Дочь купца Жолобова. Ч. 2. С. 90, 93; Он же. Камчадалка. Ч. 1. С. 48, 86, 89—94, 98—99; Шемелин Ф. Журнал первого путешествия россиян вокруг земного шара. СПб., 1816. С. 167; Степанов А.Л. Енисейская губерния. СПб., 1835. Т. 1. С. 64—65; Словцов П.А. Историческое обозрение Сибири. С. 5, 139.

309

Дитмар Карл. Поездки и пребывание в Камчатке в 1851—1855. СПб., 1901. С. 435, 541; Врангель Ф.И. Путешествие по северным берегам Сибири и Ледовитому морю, совершенное в 1820, 1821, 1822, 1823 и 1824 гг. экспедицией под начальством флота лейтенанта Ф.П. Врангеля. М., 1948. С. 372—374 (в англ. изд.: Wrangell Ferdinand von. Narrative of an Expedition to the Polar Sea in the Years 1820, 1821, 1822, and 1823. London, 1844. P. 120); Белявский Ф.И. Поездка к Ледовитому морю. С. 78—79, 111—112; Кастрен М.А. Путешествие Александра Кастрена по Лапландии, северной России и Сибири // Магазин землеведения и путешествий. Т. 6. № 2 (1860). С. 188.

310

Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1954. Т. 1. С. 369-371.

311

Пржевальский Н.М. Путешествия в Уссурийском крае, 1867—1869. СПб., 1870. С. 104.

312

Корнилов А.М. Замечания о Сибири сенатора Корнилова. СПб., 1828. С. 56; Калашников И. Дочь купца Жолобова. Ч. 4. С. 139. См. также: Абрамов Н.А. Описание Березовского края. С. 335, 353; Белявский Ф.И. Поездка к Ледовитому морю. С. 165—166; Булычев И. Путешествие по Восточной Сибири. С. 79, 184, 240; Степанов А.П. Енисейская губерния. Т. 2. С. 61.

313

Радищев А.Н. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 135; Зуев В.Ф. Материалы по этнографии Сибири XVIII в. С. 23. Ср.: Абрамов Н.А. Описание Березовского края. С. 355; Кастрен М.А. Путешествие Александра Кастрена. С. 265; Белявский Ф.И. Поездка к Ледовитому морю. С. 165—166; Словцов П.А. Историческое обозрение Сибири. С. 5.

314

Булычев И. Путешествие по Восточной Сибири. С. 79, 240; Дитмар К. Поездки и пребывание в Камчатке. С. 435, 440; Wrangell Ferdinand von [Врангель]. Narrative of an Expedition to the Polar Sea. P. 208; Степанов А.Л. Енисейская губерния. Т. 2. С. 61, 73.

315

Кастрен М.А. Путешествие Александра Кастрена. С. 134—135, 139, 142, 146, 148-149, 188, 191, 228-231, 307, 335, 345, цитата — с. 178.

316

Гурвич И.С. Этническая история северо-востока Сибири. С. 136—137, 151, 104—105, 183—184; Вагин В.И. Исторические сведения о деятельности графа М.М. Сперанского в Сибири. Т. 1. С. 380-387, 402—403, а также Т. 2. С. 27-30, 53, 416-421.

317

Гурвич И.С. Этническая история северо-востока Сибири. С. 138—142, 155, 185-186.

318

Залкинд Е.М. Ясачная политика царизма в Бурятии. С. 244.

319

Корф М.А. Жизнь графа Сперанского. СПб., 1861. Т. 2. С. 171-173.

320

Там же. С. 176. См. также: Сперанский М.М. Письма к дочери // РА. 1868. Т. 6. С. 1201.

321

Корф М.А. Жизнь графа Сперанского. С. 183.

322

Riasanovsky N. Nicholas I. P. 144, 159; «Русская Правда» П.И. Пестеля и сочинения, ей предшествовавшие / Ред. М.В. Нечкина. М., б.г. С. 149.

323

Небольсин П.И. Покорение Сибири. С. 112.

324

Raeff Marc. Michael Speranskii: Statesman of Imperial Russia, 1772—1839. The Hague, 1957. P. 217-218.

325

bid. P. 222.

326

Raeff M. Siberia. P. 45.

327

Pradt Dominique de. Des colonies, et de la revolution actuelle de l'Amerique. Paris, 1817. Vol. 2. P. 2.

328

Ibid. P. 13-14.

329

Сперанский М.М. Письма к дочери. С. 1689.

330

Карцов В.Г. Декабрист Г.С. Батеньков. Новосибирск, 1965. С. 93.

331

Там же. С. 93-99.

332

Там же. С. 93.

333

ПСЗ. Сер. 1. Т. 38. № 29126. С. 394, пар. 1. Детальный анализ устава см.: Raeff M. Siberia. P. 112—128; а также: Watrous S.D. Russia's «Land of the Future». P. 26-43.

334

ПСЗ. Сер. 1. Т. 38. № 29.126. С. 395-397, пп. 12-62.

335

Там же. С. 399, пп. 75-80.

336

Там же. С. 394, пп. 1, 7; С. 395, п. 10; С. 404, п. 170.

337

Там же. С. 395, пп. 9-11; С. 396, п. 25.

338

Полевой Н.А. Ермак Тимофеевич. С. ПО.

339

ПСЗ. Сер. 1. Т. 38. № 29126. С. 394, п. 1.

340

Равно как и самоеды Европейского Севера. См.: Schrenk Alexander Gustav. Reise nach dem Nordosten. P. 141.

341

ПСЗ. Сер. 1. Т. 38. № 29126. С. 100, пп. 94-99; С. 398, п. 66.

342

Там же. С. 400-401, пп. 114-121; С. 406, пп. 202, 213; С. 409, п. 267.

343

ПСЗ. Сер. 1. Т. 38. № 29126. С. 398, пп. 68-72; С. 403-404, пп. 170, 174.

344

ПСЗ. Сер. 1. Т. 38. № 29126. С. 396, п. 37; С. 408, пп. 244-255.

345

Там же. С. 396, п. 33, 37; С. 401, пп. 122-132.

346

Там же. С. 404, п. 177; С. 411-414, пп. 296-339.

347

Там же. С. 397, пп. 48, 49; С. 407-408, пп. 236-245.

348

Там же. С. 397, пп. 45-47; С. 401, пп. 133-134.

349

Вагин В.И. Исторические сведения о деятельности графа М.М. Сперанского в Сибири. Т. 2. С. 1—80.

350

ПСЗ. Сер. 1. Т. 38. № 29126. С. 407, пп. 221, 237-243.

351

Вагин В.И. Исторические сведения о деятельности графа М.М. Сперанского в Сибири. Т. 1. С. 321—322.

352

ПСЗ. Сер. 1. Т. 38. № 29126. С. 412, п. 317.

353

Там же. С. 412, п. 318.

354

Там же. С. 409-410, пп. 270-285.

355

Там же. С. 410, пп. 286-292.

356

Пашков С.С. Сибирские инородцы // Шашков С.С. Исторические этюды. С. 191-196.

357

Миненко Н.А. Северо-Западная Сибирь. С. 256—257.

358

Залкинд Е.М. Ясачная политика царизма в Бурятии. С. 245—246. См. также: Башарин Г.П. История аграрных отношений в Якутии. С. 236—237.

359

Ядринцев Н.М. Сибирь как колония. С. 110—111; Шашков С.С. Сибирские инородцы // Шашков С.С. Исторические этюды. С. 191—205.

360

Шашков С. С. Сибирские инородцы // Шашков С.С. Исторические этюды. С. 208-211.

361

Миненко Н.А. Северо-Западная Сибирь. С. 258—260; Башарин Г.П. История аграрных отношений в Якутии. С. 250.

362

Аргентов А. Путевые заметки священника-миссионера Андрея Аргентова. Восточная Сибирь. Нижний Новгород, 1886. С. 26.

363

Шашков С. С. Сибирские инородцы // Шашков С.С. Исторические этюды. С. 219.

364

Карцов В.Г. Декабрист Г.С. Батеньков. С. 98-100.

365

Ср.: Hobsbawm E.J. Nations and Nationalism since 1870: Programme, Myth, Reality. Cambridge, 1990. P. 31-38.

366

Русская Правда / Ред. М.В. Нечкина. С. 121—122.

367

Там же. С. 149.

368

Там же. С. 142.

369

Там же. С. 143, 146.

370

Ср.: Raeff M. Siberia. P. 134.

371

Миддендорф А.Ф. Путешествие на север и восток Сибири. СПб., 1860. Ч. 1. С. 159-168.

372

См. превосходное исследование Марка Бассина: Bassin Mark. A Russian Mississippi? См. также: Невельской Г.И. Подвиги русских морских офицеров на крайнем востоке России, 1849—1855. СПб., 1878 (репринт, изд. 1947 г.); Барсуков Иван. Граф Николай Николаевич Муравьев-Амурский по его письмам, официальным документам, рассказам современников и печатным источникам: Материалы для биографии. М., 1891; Semyonov Yuri. Siberia: Its Conquest and Development. Baltimore, 1963.

373

Невельской Г.И. Подвиги русских морских офицеров на крайнем востоке России. С. 121-122, 134, 265. Об аннексии Сахалина см.: Stephan John. Sakhalin: A History. Oxford, 1971. P. 42-64.

374

Маак Р. Путешествие на Амур, совершенное по распоряжению Сибирского отдела Императорского русского географического общества, в 1855 году. СПб., 1859. С. V.

375

Кабузан В.М. Дальневосточный край в XVII — начале XX в. С. 56—86.

376

«Положение о поземельном устройстве крестьян и инородцев на казенных землях сибирских губерний и областей // ВК. 1910. № 8. С. 458. С 1897 по 1916 г. численность коренного населения Амура сократилась приблизительно с 17 900 до 15 900 человек. См.: Кабузан В.М. Дальневосточный край в XVII — начале XX в. С. 154—155. О крестьянской колонизации Южной Сибири см.: Азиатская Россия. СПб., 1914. Т. 1. С. 446—466; Coquin Frangois-Xavier. Aperc,us sur le peuplement de la Siberie au XIX siecle // Cahiers du monde russe et sovietique. Vol. 7 (1966). № 4. P. 564—581; История Сибири / Ред. А.П. Окладников и др. Т. 3. С. 27, 308; Marks Steven G. Road to Power: The Trans-Siberian Railroad and the Colonization of Asian Russia, 1850-1917. Ithaca, N.Y., 1991. P. 153-169; Treadgold Donald W. The Great Siberian Migration: Government and Peasant in Resettlement from Emancipation to the First World War. Princeton, N.J., 1957. P. 13-80.

377

Кабузан В.М. Дальневосточный край в XVII — начале XX в. С. 155; Таксами Ч.М. Влияние христианства на традиционные верования нивхов // Христианство и ламаизм у коренного населения Сибири / Ред. И.С. Вдовин. Л., 1979. С. 117; Азиатская Россия. Т. 1. С. 78; Арсеньев В.К. Избранные произведения. Т. 2. С. 34, 300; Genest Otto. Kapitan Jakobsen's Reisen im Gebiete der Giliaken und auf der Insel Sachalin // Globus. Vol. 52 (1887). P. 382 [HRAF RX2, № 19].

378

Григорьев А. Нижнее течение Амура в колонизационном отношении // ВК. 1909. № 5. С. 347; Панов А Желтый вопрос в Приамурье // ВК. 1910. № 7. С. 53—117; Татищев А Амурская область в колонизационном отношении // ВК. 1909. № 5. С. 210; Калин И.К. Желтый вопрос на русском Востоке // РВ. № 252 (январь 1898 г.). С. 310—320.

379

Азиатская Россия. Т. 1. С. 66.

380

Там же. С. 70, 82. См. также карты в приложении на с. 490; Armstrong T. Russian Settlement in the North. P. 41—59.

381

Zenzinov Vladimir, with Levine Isaac Don. The Road to Oblivion. New York, 1933; Дитмар К. Поездки и пребывание в Камчатке. С. 434—435; Гурвич И.С. Этническая история Северо-Востока Сибири. С. 196—211; Миненко И.А. Северо-Западная Сибирь. С. 32—132; Сафронов Ф.Г. Русские на северо-востоке Азии. С. 215—219; Ядринцев Н.М. Сибирь как колония. С. 13—63, особ. с. 61 и 63; Щапов А.П. Сочинения. Т. 3. С. 634; Т. 4. С. 97-99, 106-150; Рябков П. Полярные страны Сибири // ССб. 1887. № 1. С. 92—98; Худяков И.А. Краткое описание Верхоянского округа. Л., 1969. С. 92—98; Кастрен М.А. Путешествие Александра Кастрена. С. 179; Путешествие итальянца Сомье по Сибири// ССб. 1886. № 1. С. 187; Wrangell F. von. Narrative of an Expedition. P. 53-70; Третьяков Л. Туруханский край // Записки ИРГО по общей географии. 1869. № 2. С. 367-368.

382

Гурвич И.С. Этническая история Северо-Востока Сибири. С. 196.

383

Богораз(-Тан) В.Г. Чукчи. С. 67.

384

Мамин-Сибиряк Д.Н Собр. соч.: В 10 т. М., 1958. Т. 4. С. 339.

385

Гурвич И.С. Этническая история Северо-Востока Сибири. С. 209; Дитмар К. Поездки и пребывание в Камчатке. С. 159.

386

Передольский В. В. По Енисею. Быт енисейских остяков. СПб., 1908. С. 25.

387

Абрамов И.А. Описание Березовского края. С. 365; Рябков П. Полярные страны Сибири. С. 28—32; Wrangell F. von. Narrative of an Expedition. P. 16, 114; Сафронов Ф.Г. Русские на северо-востоке Азии. С. 222; Окунь С.Б. Очерки по истории колониальной политики царизма. С. 111, 139—140; Ядринцев Н.М. Осужденные на смерть племена // ССб. 1904. № 1. С. 19—20. Об интересном случае полюбовных «дружеских» отношений, сохранившихся до 1930-х гг., см.: Lindgren Ethel John. An Example of Culture Contact without Conflict: Reindeer Tungus and Cossacks of Northwestern Manchuria // AA. Vol. 40 (October—December 1938). P. 605-621.

388

Кастрен M.A. Путешествие Александра Кастрена. С. 180. Ср.: Donner Kai. Among the Samoyed in Siberia. New Haven, Conn., 1954. P. 43; Белявский Ф.И. Поездка к Ледовитому морю. С. 40—41.

389

Tolmacheff Innokenty P. Siberian Passage: An Explorer's Search into the Russian Arctic. New Brunswick, N.J., 1949. P. 61.

390

Поляков И. С. Письма и отчеты о путешествии в долину реки Оби. СПб., 1877. С. 153.

391

Ежегодник Тобольского губернского музея. Т. 19. С. 112; цит. по: Карпов В.Г. Очерк истории народов северо-западной Сибири. М., 1937. С. 88. См. также: Donner Kai. Among the Samoyed in Siberia. P. 43.

392

Миненко И.А. Северо-Западная Сибирь. С. 261.

393

Шашков С.С. Сибирские инородцы // Шашков С.С. Исторические этюды. С. 259—261; Donner Kai. Among the Samoyed in Siberia. P. 26; Окунь С.Б. Очерки по истории колониальной политики царизма. С. 11, 139—140.

394

Поляков И. С. Письма и отчеты о путешествии в долину реки Оби. С. 75— 76; Ядринцев Н.М. Осужденные на смерть племена. С. 11.

395

Кривошапкин М.Ф. Енисейский округ и его жизнь. СПб., 1865. Т. 1. С 14-17.

396

Бражников В.К. Рыбные промыслы Дальнего Востока. Т. 1. Осенний промысел в низовьях р. Амура. СПб., 1900. С. 50—51.

397

Johnson Henry. The Life and Voyages of Joseph Wiggins, F.R.G.S., Modern Discoverer of the Kara Route to Siberia, Based on His Journals and Letters. New York, 1907; Третьяков П. Туруханский край. С. 502—517; Кривошапкин М.Ф. Енисейский округ и его жизнь. Т. 2. С. 39; Поляков И.С. Письма и отчеты о путешествии в долину реки Оби. С. 81—99; Donner Kai. Among the Samoyed in Siberia. P. 32; Ядринцев Н.М. Сибирь как колония. С. 277; Он же. Осужденные на смерть племена. С. 9—12; Абрамов И.А. Описание Березовского края. С 409—412; Шашков С.С. Сибирские инородцы // Шашков С.С. Исторические этюды. С. 249; Этническая история народов Севера. С. 145; Окунь С.Б. Очерки по истории колониальной политики царизма. С. 135—136.

398

Григорьев А. Нижнее течение Амура в колонизационном отношении. С. 347; Панов А Желтый вопрос в Приамурье. С. 96; MaJozemoff Andrew. Russian Far Eastern Policy 1881-1904. Berkeley, Calif., 1958. P. 22-23; Пржевальский Н.М. Путешествия в Уссурийском крае. С. 105; Колин Н.К. Желтый вопрос на русском Востоке. С. 312; Арсеньев В.К. По Уссурийскому краю. М., 1955. С. 75— 76, 107, 187, 237; Он же. Избранные произведения. Т. 1. С. 358-362, 407, 409, 525—526; Ляхотский. Из дневника миссионера Доле-Троицкого стана Камчатской миссии // ПБ. 1897. № 19. С. 122; Браиловский С.Н. Тазы, или Удипэ // ЖС. 1901. № 3/4. С. 327—331; Вдовин И.С. Очерки истории и этнографии чукчей. С. 245-246; Богораз(-Тан) В.Г. Чукчи. С. 76-78, 85-87; Jochelson Waldemar. The Koriak. New York, 1918. P. 808; Гапановин И.И. Россия в Северо-Восточной Азии. Пекин, 1933. С. 122—148; Окунь С.Б. Очерки по истории колониальной политики царизма. С. 131—132; Колин Н.К. Иностранцы в Сибири // РВ. № 252 (декабрь 1897 г.). С. 419-422.

399

Этническая история народов Севера. С. 36, 64, 67—68, 110—111, 142, 151, 223—232; Иславин В. Самоеды в домашнем и общественном быту. С. 11—20. 70— 74; Шашков С. С. Сибирские инородцы // Шашков С.С. Исторические этюды. С. 256; Кастрен М.А. Путешествие Александра Кастрена. С. 170—172; Народы Сибири. С. 655.

400

Дитмар К. Поездки и пребывание в Камчатке. С. 345—346, 373, 385; Арсеньев В.К. Избранные произведения. Т. 1. С. 34, 300, 556; Кабузан В.М. Дальневосточный край в XVII — начале XX в. С. 82—83, 155; Миненко И.А. Северо-Западная Сибирь. С. 172.

401

Смоляк А.В. Этнические процессы у народов Нижнего Амура и Сахалина. С. 209.

402

Czpplicka MA My Siberian Year. London, n.d. P. 69; Donner, Kai. Among the Samoyed in Siberia. P. 31.

403

Штернберг Л.Я. Гиляки, орочи, гольды, негидальцы, айны. С. 76.

404

Дитмар К. Поездки и пребывание в Камчатке. С. 177, 373; Слюнин Н.В. Охотско-Камчатский край. Т. 1. С. 522; Карцов В.Г. Очерк истории народов северо-западной Сибири. С. 92—93; История Якутской АССР. Т. 2. С. 327.

405

См., напр.: Hooper William Hulme. Ten Months among the Tents of the Tuski, with Incidents of an Arctic Boat Expedition in Search of Sir John Franklin, as Far as the Mackenzie River and Cape Bathurst. London, 1853. P. 59—61 [HRAF RY2, № 6]; Норденшельд А.Э. Путешествие вокруг Европы и Азии на пароходе «Вега» в 1878—1880 гг. СПб., 1881. С. 486-488; Дитмар К. Поездки и пребывание в Камчатке. С. 40; Кастрен М.А. Путешествие Александра Кастрена. С. 333; Howes Charles Я In the Uttermost East. New York, 1903. P. 261 [HRAF RX2, № 9]; История Якутской АССР. Т. 2. С. 326—327, 332—333; Этническая история народов Севера. С. 69; Czaplicka M.A. My Siberian Year. P. 169.

406

Бытовые рассказы энцев / Ред. Б.О. Долгих. М., 1962. С. 82—88. См. также: Czaplicka M.A. My Siberian Year. P. 164—186; Zenzjnov Vladimir, with Levine Isaac Don. The Road to Oblivion. P. 175.

407

Смоляк А.В. Этнические процессы у народов Нижнего Амура и Сахалина. С. 164-165.

408

Миненко И.А. Северо-Западная Сибирь. С. 194.

409

Ядринцев Н.М. Осужденные на смерть племена. С. 21. Ср.: Носилов К.Д. Вогулы десять лет назад и теперь // ПБ. 1897. № 19. С. 130—136.

410

Третьяков П. Туруханский край. С. 401—402. См. также: Латкин И.В. Енисейская губерния, ее прошлое и настоящее. СПб., 1892. С. 136.

411

Цит. по: Арсеньев В.К. Избранные произведения. Т. 1. С. 470. См. также: Вагин В.И. Исторические сведения о деятельности графа Сперанского в Сибири. Т. 1.С. 292; Кривошапкин М.Ф. Енисейский округ и его жизнь. Т. 2. С. 35—36, 136—137; Ядринцев Н.М. Осужденные на смерть племена. С. 20; Арсеньев В.К. Избранные произведения. Т. 1. С. 470; Бражников В.К. Рыбные промыслы Дальнего Востока. С. 52; Латкин И.В. Енисейская губерния, ее прошлое и настоящее. С. 180—181.

412

Цит. по: Ядринцев Н.М. Осужденные на смерть племена. С. 21—22.

413

Dobell P. Travels in Kamchatka and Siberia. Vol. 1. P. 146, 148, 152.

414

Ibid. P. 141. См. также: Кеппап George. Tent Life in Siberia and Adventures among the Koraks and Other Tribes on Kamchatka and Northern Asia. New York, 1872. P. 232—233; Cochrane J.D. A Pedestrial Journey through Russia and Siberian Tartary. P. 371.

415

Этническая история народов Севера. С. 146; Василевш Г.М. Эвенки. С. 180.

416

Поляков И. С. Письма и отчеты о путешествии в долину реки Оби. С. 99— 100; Миненко И.А. Северо-Западная Сибирь. С. 185; Василевич Г.М. Эвенки. С. 181; Смоляк А.В. Этнические процессы у народов Нижнего Амура и Сахалина. С. 174.

417

ПСЗ. Сер. 1. Т. 38. № 29126, п. 78; История Якутской АССР. Т. 2. С. 335; Вдовин И. С. Очерки истории и этнографии чукчей. С. 251.

418

Богораз-Тан В.Г. Чукчи. Ч. 1. С. 58.

419

Вдовин И. С. Очерки истории и этнографии чукчей. С. 232. См. также с. 230-236.

420

Богораз-Тан В.Г. Чукчи. Ч. 1. С. 58.

421

Вдовин И. С Очерки истории и этнографии чукчей. С. 247. См. также с. 248-249 и Tolmacheff L.P. Siberian Passage. P. 15—16, 169.

422

Богораз-Тан В.Г. Чукчи. С. 85-87.

423

Там же. С. 59—60; Вдовин И. С. Очерки истории и этнографии чукчей. С. 236-237.

424

Jochelson W. The Koriak. P. 802—803. См. также: Аргентов А. Путевые заметки. С. 23—25; Вдовин И.С. Очерки истории и этнографии чукчей. С. 252.

425

См., напр.: Melville George W. In the Lena Delta: A Narrative of the Search for Lieut.-Commander DeLong and His Companions. Boston, 1892. P. 4; Норденшельд А.Э. Путешествие вокруг Европы и Азии на пароходе «Вега». С. 421, 441.

426

Tolmacheff L.P. Siberian Passage. P. 18-19, 209; Shklovsky Lzaak V. In Far North-East Siberia. London, 1916. P. 134 [HRAF RY2, № И]; Окунь С.Б. Очерки по истории колониальной политики царизма. С. 145—147; Вдовин И.С. Очерки истории и этнографии чукчей. С. 245—246.

427

Богораз-Тан В.Г. Чукчи. С. 83.

428

Цит. по: Окунь С.Б. Очерки по истории колониальной политики царизма. С. 143. См. также: Toimacheff L.P. Siberian Passage. P. 132, 172.

429

Окунь С.Б. Очерки по истории колониальной политики царизма. С. 143— 144; Богораз-Тан В.Г. Чукчи. С. 60.

430

Ядринцев Н.М. Осужденные на смерть племена. С. 26; Рябков И. Полярные страны Сибири. С. 27; Bush Richard J. Reindeer, Dogs, and Snow-Shoes: A Journal of Siberian Travel and Exploration Made in the Years 1865, 1866, and 1867. New York, 1871. P. 202-203; Bogoraz W.G. The Chukchee. P. 723; Худяков ИЛ Краткое описание Верхоянского округа. С. 82—86; Дунин-Горкавич А.А. Тобольский север: Географическое и статистико-экономическое описание страны по отдельным географическим районам. Тобольск, 1910. С. 59—62.

431

Erman. Travels in Siberia (1848; reprint). New York, 1970. Vol. 2. P. 94; Абрамов Н.А. Описание Березовского края. С. 412; Шашков С.С. Сибирские инородцы // Шашков С.С. Исторические этюды. С. 250—253; Ядринцев Н.М. Сибирь как колония. С. 99-100; Он же. Осужденные на смерть племена. С. 9—12; Dormer К. Among the Samoyed in Siberia. P. 22—23; Миненко Н.А. Северо-Западная Сибирь. С. 159; Смоляк А.В. Этнические процессы у народов Нижнего Амура и Сахалина. С. 160; Бражников В.К. Рыбные промыслы Дальнего Востока. С. 45—52.

432

Erman. Travels in Siberia. Vol. 1. P. 415—416; Абрамов Н.А. Описание Березовского края. С. 416; Кастрен М.А. Путешествие Александра Кастрена. С. 141, 182; Третьяков П. Туруханский край. С. 409; Поляков И. С. Письма и отчеты о путешествии в долину реки Оби. С. 69—70; Миненко И.А. Северо-Западная Сибирь. С. 171; Этническая история народов Севера. С. 146.

433

Ядринцев Н.М. Сибирь как колония. С. 96—98; Он же. Осужденные на смерть племена. С. 12; Потанин Г.И. Заметки о Западной Сибири. Б.м., б.г. С. 200, 213—214; Шашков С.С. Сибирские инородцы // Шашков С.С. Исторические этюды. С. 263—265; Donner, Kai. Among the Samoyed in Siberia. P. 22—23, 26; Смоляк А.В. Этнические процессы у народов Нижнего Амура и Сахалина. С. 174—175; Кастрен М.А. Путешествие Александра Кастрена. С. 194; Латкин И.В. Енисейская губерния. С. 126, 131 — 132; Czaplicka М.А. My Siberian Year. P. 38—40; Rae Edward. The Land of the North Wind, or Travels among the Laplanders and the Samoyeds. London, 1875. P. 205—206; Иславин В. Самоеды в домашнем и общественном быту. С. 59—70; Энгельгардт А.П. Русский север. Путевые записки. СПб., 1897. С. 241-249.

434

ПСЗ. Сер. 1. Т. 38. № 29126, пп. 270-285; Шашков С.С. Сибирские инородцы // Шашков С.С. Исторические этюды. С. 266—267; Вагин В.И. Исторические сведения о деятельности графа Сперанского в Сибири. Т. 1. С. 334—408.

435

Дунин-Горкавич А.А. Тобольский север. С. 56—64; Шашков С.С. Сибирские инородцы // Шашков С.С. Исторические этюды. С. 267—270; Третьяков П. Туруханский край. С. 445—447; Кривошапкин М.Ф. Енисейский округ и его жизнь. Т. 2. С. 125; Окунь С.Б. Очерки по истории колониальной политики царизма. С. 139—140; Вдовин И. С. Очерки истории и этнографии чукчей. С. 263—264.

436

Третьяков П. Туруханский край. С. 447—448.

437

Там же.

438

Цит. по: Ядринцев Н.М. Осужденные на смерть племена. С. 14.

439

Вдовин И.С. Очерки истории и этнографии чукчей. С. 256—258; Унтербергер П.Ф. Приморская область 1856—1898. СПб., 1900. С. 20—32; Третьяков Л. Туруханский край. С. 342, 525; Ядринцев Н.М. Сибирь как колония. С. 117—121; [Пашков С С Сибирские инородцы // Шашков С.С. Исторические этюды. С. 243-244; Bogoraz W.G. The Chukchee. P. 718-720; Окунь С.Б. Очерки по истории колониальной политики царизма. С. 137—138; История Якутской АССР. Т. 2. С. 328; Слюнин Н.В. Охотско-Камчатский край. С. 513—532.

440

Богораз-Тан В.Г. Чукчи. Ч. 1. С. 64.

441

Богораз-Тан В.Г. Чукчи. Ч. 1. С. 64.

442

Там же. С. 65.

443

Там же. С. 66.

444

Сильницкий А. 14 месяцев службы на Камчатке // ИВ. 1909. № 11. С. 507— 541; Окунь С.Б. Очерки по истории колониальной политики царизма. С. 141.

445

Максимов A.M. Наши задачи на Дальнем Востоке // Санкт-Петербургские ведомости. 1880. № 177—178. Цит. по: Браиловский С.Н. Тазы, или удиhэ// ЖС. 1901. № 2. С. 138.

446

Лавров П.Л. Цивилизация и дикие племена // Отечественные записки. 1869. № 8. С. 292-293; № 9. С. 95, 101.

447

Описание студенческой жизни того времени см.: Gleason Abbott. Young Russia: The Genesis of Russian Radicalism in the 1860s. New York, 1980. P. 114— 160.

448

Прекрасно написанную историю сибирского областничества см.: Watrous S. Russia's «Land of the Future». Хороший обзор этой темы см.: Watrous Steven. The Regionalist Conception of Siberia, 1860—1920 // Between Heaven and Hell / Ed. by G. Diment and Yu. Slezkine. P. 113-132.

449

Сватиков С.Г. Россия и Сибирь (К истории сибирского областничества в XIX в.). Прага, 1929. С. 40—53; Лемке М.К. Николай Михайлович Ядринцев: Биографический очерк. СПб., 1904. С. 33—41; Watrous S. Russia's «Land of the Future». P. 200-236.

450

Щапов А.П. Сочинения. Т. 4. С. VI; Watrous S. Russia's «Land of the Future». P. 236-258.

451

Ibid P. VII.

452

Ядринцев Н.М. К моей автобиографии // Русская мысль. Июнь 1904. С. 156; Герцен АИ, Собр. соч.: В 30 т. М, 1957. Т. 12. С. 339-340, 349. О представлениях Герцена и Чернышевского о Соединенных Штатах см.: Bassin M. Inventing Siberia. P. 788-792; Hecht David Russian Radicals Look to America, 1825-1894. Cambridge, Mass. 1947. P. 16-39, 122-124.

453

См., в частности, программное заявление сибирского областничества: Ядринцев Н.М., Сибирь как колония. Приведенные слова из письма Г.И. Потинина к И.С. Щукину цит. по: Очерки русской литературы Сибири. Т. 1. С. 343. Детальный анализ этой проблемы см.: Watrous S. Russia's «Land of the Future». P. 272-295, 392-420.

454

См.: Bassin M. Inventing Siberia. P. 787—788; Watrous S. The Regionalist Conception of Siberia. Получившие широкий резонанс высказывания Герцена по этой теме см.: Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 8. С. 256—257; Т. 21. С. 45. Ср.: Басаргин Н.В. Записки. Пг., 1917. С. 189-190.

455

Потанин Т.И. Областническая тенденция в Сибири. Томск, 1907. С. 18.

456

Шашков С. С. Сибирские инородцы. С. 246.

457

Третьяков П. Туруханский край. С. 365, 372, 386. См. также: Чехов А.П. Поли. собр. соч. и писем. М., 1978. Т. 14/15. С. 174, 178; Худяков И.А. Краткое описание Верхоянского округа. С. 179—181; Поляков И. С. Письма и отчеты о путешествии в долину реки Оби. С. 53—57, 71, 73; Латкин И.В. Енисейская губерния. С. 132, 136; Слюнин И.В. Охотско-Камчатский край. Т. 1. С. 379, 392, 455.

458

Кривошапкин М.Ф. Енисейский округ и его жизнь. Т. 1. С. 319.

459

Там же. Т. 1. С. 320-324; Т. 2. С. 130-133; Ядринцев Н.М. Сибирские инородцы, их быт и современное положение. СПб., 1891. С. 159—166.

460

Потанин Г.И. Областническая тенденция в Сибири. С. 50.

461

Ядринцев Н.М. Осужденные на смерть племена. С. 21; Он же. Сибирские инородцы. С. 148—149.

462

Латкин И.В. Енисейская губерния. С. 124. См. также: Третьяков П. Туруханский край. С. 377.

463

Ядринцев Н.М. Сибирь как колония, гл. 3 и 4; Он же. Осужденные на смерть племена. Художественное изображение этих явлений см.: Наумов Н.И. Собр. соч. Новосибирск, 1940. Т. 2. С. 18—63; Он же. Рассказы о старой Сибири. Томск, 1960. С. 169—185; Федоров И.В. (Омулевский). Поли. собр. соч. Ому- левского (И.В.Федорова). СПб., 1906. Т. 2. С. 302-303.

464

Ядринцев Н.М. Осужденные на смерть племена. С. 29

465

Ядринцев Н.М. Сибирь как колония. С. 95, 157.

466

Там же. С. 124; [Пашков С.С. Сибирские инородцы. С. 292.

467

Ядринцев Н.М. Сибирь как колония. С. 119.

468

Там же. С. 124.

469

Ядринцев Н.М. Сибирские инородцы. С. 147—159.

470

Щапов А.П. Сочинения. Т. 3. С. 607—608, 640; Т. 4: «Бурятская улусная родовая община».

471

[Пашков С.С. Сибирские инородцы. С. 243.

472

Миропиев М.А. О положении русских инородцев. СПб., 1901. С. 344—347.

473

Зайцев В.А. Ответ моим обвинителям по поводу моего мнения о цветных племенах// Русское слово. 1864. № 12; Библиографический листок С. 20—24. 81— 82; Billington James H Mikhailovsky and Russian Populism. Oxford, 1958. P. 28-29.

474

Поляков И. С. Письма и отчеты о путешествии в долину реки Оби. С. 54, 102-103.

475

См. в особенности обоснование «субъективного метода» И.К. Михайловским: Михайловский И.К. Последние сочинения. СПб., 1905. Т. 1; Billington J.H. Mikhailovsky and Russian Populism. P. 27—,36.

476

Потанин Г.И. Заметки о Западной Сибири. С. 204.

477

Ядринцев Н.М. Сибирь как колония. С. 162.

478

Потанин Г.И. Заметки о Западной Сибири. С. 206.

479

Иславин В. Самоеды в домашнем и общественном быту. С. 140—141.

480

Энгельгардт А.П. Русский север. С. 229, 241—249 (в англ. изд.: Engelhardt А.Р. A Russian Province of the North. P. 270-271, 295-298).

481

Миропиев M.A. О положении русских инородцев. С. 318—319.

482

См.: Slezkine Yuri. Savage Christians or Unorthodox Russians? The Missionary Dilemma in Siberia // Between Heaven and Hell / Ed. by G. Diment and Yu. Slezkine. P. 15-31.

483

Труды православных миссий Восточной Сибири. Иркутск, 1883. Т. 1. С. 370.

484

Амурские инородцы и религиозно-нравственное состояние их // ПБ. 1896. № 8. С. 358.

485

Вениамин, архиепископ Иркутский и Нерчинский. Жизненные вопросы православной миссии в Сибири. СПб., 1885. С. 7. См.: Slezkine Yu. Savage Christians or Unorthodox Russians? P. 23—24.

486

Kreindler Isabelle Teitz. Educational Policies toward the Eastern Nationalities in Tsarist Russia: A Study of B'minskii System. Ph.D. diss., Columbia University, 1969.

487

Ibid. P. 132.

488

Якобий А.И. О миссионерском стане в стране Надыми и о возможной постановке христианской миссии в странах русского инородческого Севера. Тобольск, 1895. С. 36.

489

Носилов К.Д. К проекту лучшей постановки Обдорской миссии // ПБ. 1895. № 9. С. 27—37; Якобий А.И. О миссионерском стане.

490

Машанов М. Обзор деятельности Братства Св. Турия за 25 лет его существования. Казань, 1892. С. 32. См. также: Труды православных миссий. Т. 1.С. 337; Базанов А.Г. Очерки по истории миссионерских школ на Крайнем Севере. Л., 1936. С. 57, 74; Сем Ю.А. Христианизация нанайцев, ее методы и результаты // Христианство и ламаизм у коренного населения Сибири / Ред. И.С. Вдовин. С. 208.

491

Kreindler I. Т. Educational Policies toward the Eastern Nationalities in Tsarist Russia. P. 79-87; Постановления Совета Министров Народного Просвещения // ЖМНП. Т. 148 (Апрель 1870 г.): «Правительственные распоряжения», с. 47—63; Kreindler I.T. Educational Policies. P. 84-87.

492

Kreindler I.T. Educational Policies. P. 97 (цит.), 6-7, 95-96, 127; McCarthy Frank T. The Kazan' Missionary Congress // Cahiers du monde russe et sovietique. Vol. 14. №3(1973). P. 317.

493

Православное миссионерское общество // ПБ. 1893. № 1. С. 10—12; № 2. С. 12—19; Устав Православного миссионерского общества // ПБ. 1893. N9 1. С. 12—20; Smirnoff Eugene. A Short Account of the Historical Development and Present Position of Russian Orthodox Missions. London, 1903. P. 24—25; Базанов А.Г. Очерки по истории миссионерских школ на Крайнем Севере. С. 67—97; Алексеенко Е.А. Христианизация на Туруханском Севере и ее влияние на мировоззрение и религиозные культы кетов // Христианство и ламаизм у коренного населения Сибири / Ред. И.С. Вдовин. С. 56—59; Сем ЮЛ Христианизация нанайцев. С. 206—209; Вдовин И.С. Влияние христианства на религиозные верования чукчей и коряков // Там же. С. 97; Переводческая Комиссия при Братстве Св. Гурия в Казани и ее деятельность // ПБ. 1893. № 12. С. 18—35; Ястребов И. Вопрос об устройстве и организации образовательных заведений для приготовления православных благовестников (миссионеров) // ПБ. 1895. №4. С. 181.

494

Базанов А.Г. Очерки по истории миссионерских школ на Крайнем Севере. С. 82—83, 94—95, 98; Грачева Г.И. К вопросу о влиянии христианизации на религиозные представления нганасан // Христианство и ламаизм у коренного населения Сибири / Ред. И.С. Вдовин. С. 36; Алексеенко Е.А. Хрис-тианизация на Туруханском Севере и ее влияние на мировоззрение и религиозные культы кетов. С. 59; Ястребов И. Вопрос об устройстве и организации образовательных заведений для приготовления православных благовестников. С. 181-183.

495

См., напр.: Отчет Забайкальской духовной миссии // ПБ. 1893. № 6. С. 98; Отчет якутского Епархиального комитета православного миссионерского общества за 1892 г. // ПБ. 1893. № 24. С. 120; Краткий очерк миссионерства в Тобольской епархии // ПБ. 1893. № 15. С. 12—14; Отчет о состоянии миссии и миссионерской деятельности в Енисейской епархии // ПБ. 1894. № 12. С. 127—128; Краткий обзор деятельности Енисейского комитета Православного миссионерского общества за последнее 25-летие // ПБ. 1896. № 16. С. 358; Венедикт, иеромонах. У чукчей // ПБ. 1895. № 5. С. 248—254.

496

Watrous S. The Regionalist Conception of Siberia. P. 123—130.

497

Потанин Г.И. Областническая тенденция в Сибири. С. 36.

498

Сватиков С.Г. Россия и Сибирь (К истории сибирского областничества в XIX в.). Прага, 1929. С. 111 — 115; Hanson Gary. Grigory Potanin, Siberian Regionalism and the Russian Revolution of 1905 (Доклад, представленный на XIX Национальном съезде Американской ассоциации за продвижение исследований в области славистики — American Association for the Advancement of Slavic Stadies. Бостон, ноябрь 1987 г.).

499

История Сибири с древнейших времен до наших дней / Ред. А.П. Окладников и др. Т. 3. С. 114.

500

Токарев С.А. История русской этнографии. С. 287—297; Мирзоев В.Г. Историография Сибири. С. 230—237, 260—261; Bassin Marc. The Russian Geographical Society. P. 252.

501

См., напр.: Бражников В.К. Рыбные промыслы Дальнего Востока; Дунин-Горкавин А.А. Тобольский Север; Головачев П.М. Сибирь: Природа, люди, жизнь. М., 1905; Кривошапкин М.Ф. Енисейский округ; Латкин И.В. Енисейская губерния; Максимов С. На востоке. Поездка на Амур. СПб., 1864; Поляков И. С. Письма и отчеты о путешествии в долину реки Оби; Шренк Л.И. фон. Об инородцах Амурского края. СПб., 1883—1903; Слюнин Н.В. Охотско-Камчатский край; Третьяков П. Туруханский край.

502

Токарев С.А. История русской этнографии. С. 357—361.

503

Штернберг Л.Я. Гиляки, орочи, гольды, негидальцы, айны. С. XIII, 36, 223-

504

Важнейшие исследования Богораза и Иохельсона были выполнены по поручению Северо-Тихоокеанской экспедиции Джессапа (Jessup North Pacific Expedition) и опубликованы в Соединенных Штатах. См.: Bogoraz W.G. The Chukchee; Idem. The Eskimo of Siberia. New York, 1913; Jochelson W. The Koryak; Idem. The Yukaghir and the Yukaghirized Tungus.

505

Stocking Georg W. Race, Culture, and Evolution: Essays in the History of Anthropology. New York, 1968. P. 115-120.

506

Штернберг Л.Я. Гиляки, орочи, гольды, негидальцы, айны. С. 182—190; Богораз-Тан В.Г. Чукчи. С. 29; Jochelson W. The Koryak. P. 426, 428.

507

Богораз-Тан В.Г. Чукчи. С. 23. См. также: Jochelson W. The Koryak. P. 733.

508

Ср.: Stocking G.W. Race, Culture, and Evolution. P. 129-130.

509

Михайловский И.К. Сочинения. СПб., 1896. Т. 1. С. 2-150, особ. с. 78-91.

510

Штернберг Л.Я. Гиляки, орочи, гольды, негидальцы, айны. С. 120.

511

Цит. по: Зеленин Д.К. В.Г. Богораз — этнограф и фольклорист // Памяти Богораза (1865-1936). Сборник статей. М.; Л., 1937. С. XII.

512

Богораз В.Г. Сочинения. М., 1929. Т. 1. С. 98.

513

Гольдберг И.Г Избранные произведения. М., 1972. С. 1—94; Серошевский В. Сочинения. СПб., 1908-1909, особ. Т. 1. С. 259-296.

514

Гольдберг И.Г. Избранные произведения. С. 24.

515

Михайловский И.К. [Гарин-Михайловский]. Собр. соч.: В 5 т. М., 1957. Т. 3. С. 480-481; Т. 5. С. 81-82; Мамин-Сибиряк Д. И. Собр. соч.: В 10 т. Т. 4. С. 21; Т. 5. С. 311-329; Михеев В.М. Песни о Сибири. М., 1884. С. 22-37; Елпатьевский С.Я. Очерки Сибири. М., 1893. С. 5—6; Передольский В.В. По Енисею; Шишков В.Я. Собр. соч. М, 1960. Т. 1. С. 29, 193-217, 242-295, 382-409.

516

Арсеньев В.К. Избранные произведения. Т. 1. С. 23, 41.

517

Там же. С. 554. Хороший анализ представлений, лежавших в основе изображения Дерсу у Арсеньева, см.: Nichols Johanna. Stereotyping Interethnic Communication: The Siberian Native in Soviet Literature // Between Heaven and Hell / Ed. by G. Diment and Yu. Slezkine. P. 185-198.

518

Штернберг Л.Я. Инородцы. С. 533.

519

Венюков М.И. Россия и Восток: Собрание географических и политических статей М. Венюкова. СПб., 1877. С. 72.

520

Riasanovsky N. Asia through Russian Eyes // Russia and Asia / Ed. by A. Vucinich. P. 17 [На русском языке см.: Рязановский И.В. Азия глазами русских // В раздумьях о России (XIX в.). М., 1996. С. 402-403].

521

Ядринцев Н.M. К моей автобиографии. С. 166.

522

М.А. Сибирские инородцы и Колчак // ЖИ. 1919. № 24; Попова У.Г. Эвены Магаданской области: Очерки истории, хозяйства и культуры эвенов Охотского побережья, 1917—1977. М., 1981. С. 52; Зибарев В.А. Советское строительство у малых народностей Севера, 1917—1932. Томск, 1969. С. 37. См. также: ГАРФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 845. Л. 7, 12; Афанасьев Г. Занятия и жизнь Сахалинских эвенков // ТТ. 1928. № 1. С. 40; Ходжер Богдан. Как я партизанил // ТТ. 1930. № 2. С. 142.

523

ГАРФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 845. Л. 12; Д. 992. Л. 7.

524

Леонов Н.И. Туземные советы в тайге и тундрах // Советский север. Первый сборник статей. М, 1929. С. 222. См. также: ГАРФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 845. Л. 13; Д. 969. Л. 4; Ринченко Е.Д. Инородческий вопрос в Сибири // ЖИ. 1921. № 6; Д. Из доклада о деятельности Томского губнаца // ЖИ. 1922. № 9; Никифоров В.В. Север Якутии // СА. 1925. № 1/2. С. 91-94; Мельников В.И. К вопросу о помощи бродячим и кочевым народностям // СА. № 5/6. 1925. С. 162; Сергеев М.А. Некапиталистический путь. С. 209.

525

Ввоз и производство охотничьих ружей в России были прекращены в 1914 г. См.: Сергеев М.А. Некапиталистический путь. С. 210. См. также: ГАРФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 969. Л. 4.

526

Зибарев В.А. Советское строительство у малых народностей Севера. С. 51.

527

Там же. С. 52.

528

Увачан В.М. Путь народов Севера к социализму: Опыт социалистического строительства на Енисейском Севере. М., 1971. С. 87—88.

529

ГАРФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 965. Л. 2, 20; Б.З. Среди туземцев ДВР // ЖИ. 1922. № 15. С. 13; Лебедев Г. Якутская автономная республика // ЖИ. 1923. № 1. С. 137; Янович Д.Т. Северные туземцы // ЖИ. 1923. № 1. С. 251-254; Скачко Анатолий. Пять лет работы Комитета Севера // СС. 1930. № 2. С. 22; Попова У.Г. Эвены Магаданской области. С. 49—53.

530

О сибирских туземцах // ЖИ. 1921. № 14.

531

Мухачев Б.И. Борцы за власть советов на Камчатке. Петропавловск-Камчатский, 1977. С. 62.

532

Там же; Мухачев Б.И. Борьба за власть советов на Чукотке (1919—1923). Сб. документов и материалов. Магадан, 1967. С. 133; Гражданская война на Дальнем Востоке (1918—1922). Воспоминания ветеранов. М, 1978. С. 223—224.

533

Ревкомы Северо-Востока СССР (1922—1928). Сб. документов и материалов. Магадан, 1973. С. 180.

534

Иванов П.И. Первые мероприятия партийных и советских организаций Сибири по ликвидации экономической отсталости нерусских народов (1920— 1925) // Сибирь в период строительства социализма и перехода к коммунизму. Новосибирск, 1966. С. 7—9; Клещенок Н.И. Народы Севера и ленинская национальная политика в действии. М., 1968. С. 74.

535

Ревкомы Северо-Востока СССР. С. 94-96.

536

Мухачев Б.И. Борьба за власть Советов на Чукотке. С. 44, 59.

537

ГАРФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 994.

538

Мухачев Б.И Борьба за власть Советов на Чукотке. С. 124.

539

Bergman Sten. Through Kamchatka by Dog-Sled and Skis. London, 1927. P. 108; Попова У.Г. Эвены Магаданской области. С. 205—207.

540

Клещенок И.П. Народы Севера и ленинская национальная политика в действии. С. 68—70; Ходам Я. О деятельности органов Наркомнаца на местах //ЖИ. 1922. № 15.

541

ГАРФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 993. Л. 4-5; Д. 994. Л. 151; Клещенок И.П. Народы Севера и ленинская национальная политика в действии. С. 74; О сибирских туземцах // ЖИ. 1921. № 14; Д. Из доклада о деятельности Томского губнаца; Богораэ(-Тан) В.Г. Об изучении и охране окраинных народов // ЖИ. 1923. № 3/4. С. 172.

542

Скачко А. Десять лет работы Комитета Севера // СС. 1934. № 2. С. 10.

543

ГАРФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 994. Л. 120 об.

544

Там же. Л. 100.

545

Там же. Л. 99, 146.

546

Скачко А. Десять лет работы Комитета Севера. С. 10—11.

547

ГАРФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 969. Л. 58.

548

На новом пути. Жизнь и хозяйство Дальневосточной области в 1923— 1924 гг. Владивосток, 1925. С. 560.

549

Богораз(-Тан) В.Г. О первобытных племенах; Евсенин И. Карагассы // ЖИ. 1922. № 6; Островских П. Среди туземцев Сибири // ЖИ. 1922. № 18. С. 12; Богораз(-Тан) В.Г. Об изучении и охране окраинных народов. С. 172.

550

ГАРФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 969. Л. 4, 11-12.

551

Там же. Д. 993. Л. 4-5.

552

Там же. Д. 992. Л. 6-7.

553

Там же.

554

Там же. Д. 969. Л. 6. См. также: Д. Из доклада о деятельности Томского губнаца; О сибирских туземцах; Богораз(-Тан) В.Г. Об изучении и охране окраинных народов. С. 172.

555

ГАРФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 969. Л. 9.

556

Там же. Д. 993. Л. 8-9.

557

Лебедев Г. Вымирающие братья // ЖИ. 1920. № 19; Виленский-Сибиряков Б.Д. Инородческий вопрос в Сибири // ЖИ. 1920. № 30; Богораз (-Тан) В.Г. О первобытных племенах; Евсенин И Карагассы; Островских Н.Е. К санитарному положению северных туземцев // ЖИ. 1922. № 3. С. 7; Богораз(-Тан) В.Г. Об изучении и охране окраинных народов. С. 169.

558

ГАРФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 856. Л. 6.

559

Диманштейн С.М. Советская власть и мелкие национальности // ЖИ. 1919. № 46.

560

Скачко А. Десять лет работы Комитета Севера. С. 10.

561

Из деятельности представительства Наркомнаца в Сибири // ЖИ. 1922. № 14.

562

ГАРФ. Ф. 1318. On. 1. Д. 856. Л. 21, 23; Д. 958. Л. 2-4.

563

Там же. Д. 958. Л. 17, 23.

564

Там же. Л. 37-41.

565

Там же. Д. 965. Л. 22.

566

Ср.: Там же. Л. 23, 26-27; Д. 901. Л. 47-55.

567

Там же. Д. 901. Л. 10; Д. 965. Л. 23-24.

568

Там же. Д. 965. Л. 24; Д. 901. Л. 5-7.

569

Там же. Д. 901. Л. 16-17; Д. 902. Л. 5.

570

Там же. Д. 901. Л. 2, 7; Д. 958. Л. 2-4.

571

Там же. Л. 18,52.

572

Там же. Л. 18, 24, 29, 52, 54, 55.

573

Там же. Л. 53; Д. 965. Л. 20-21.

574

Там же. Д. 965. Л. 40.

575

Там же. Л. 44.

576

О марксистских дебатах по вопросу национализма см.: Connor Walker. The National Question in Marxist-Leninist Theory and Strategy. Princeton, N.J., 1984; Carrere-D Encausse Helene. The Great Challenge: Nationalities and the Bolshevik State, 1917—1930. New York, 1992; Konrad Helmut. Between «Little International» and Great Power Politics: Austro-Marxism and Stalinism on the National Question / / Nationalism and Empire: The Habsburg Empire and the Soviet Union / Ed. by Richard L. Rudolf and David F. Good. New York, 1992; Pipes Richard. The Formation of the Soviet Union: Communism and Nationalism, 1917—1923. Cambridge, Mass., 1964; Szporluk Roman. Communism and Nationalism: Karl Marx versus Friedrich List. New York, 1988.

577

Сталин И.В. Марксизм и национальный вопрос. М., 1950. С. 51.

578

Ленин В.И. Вопросы национальной политики и пролетарского интернационализма. М., 1965. С. 32—33.

579

Там же. С. 26, 33-34.

580

Там же. С. 15, 16, 81, 107.

581

Там же. С. 9.

582

Там же. С. 27.

583

Там же. С. 41, 61-62, 102, 113-114.

584

Там же. С. 129.

585

Декреты советской власти. М., 1957. Т. 1. С. 39-41, 113-115, 168-170, 195-196, 340-344, 351, 367.

586

Восьмой съезд РКП(б) // ЖИ. № 11. 30 марта 1919 г.

587

Там же. № 13. 13 апреля 1919 г.

588

См., напр.: Крючков Ф. О крашенах // ЖИ. № 27 (84). 2 сентября 1920 г.; Эльмец Р. К вопросу о выделении чуваш в особую административную единицу // ЖИ. № 2 (59). 11 января 1920 г.; Виленский-Сибиряков В.Д. Самоопределение якутов // ЖИ. № 3 (101). 2 февраля 1921 г.; Четыре года работы среди эстонцев Советской России // ЖИ. № 24 (122). 5 ноября 1921 г.

589

Десятый съезд Российской Коммунистической партии. Стеногр. отчет. М, 1921. С. 101.

590

Там же. С. 325.

591

Ленин В.И. Вопросы национальной политики и пролетарского интернационализма. С. 81 примеч.

592

Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 43. С. 228.

593

Там же. Т. 30. С. 120.

594

Там же.

595

Восьмой съезд РКП(б) // ЖИ. 1919. № 10.

596

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 245—246.

597

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М., 1983. Т. 2. С. 365-369.

598

Там же. С. 367.

599

См., напр.: ГАРФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 856. Л. 22.

600

Диманштейн С.М. Советская власть и мелкие национальности; Лебедев Г. Вымирающие братья.

601

Пестковский С. Партийная агитация среди кочевников // ЖИ. 1919. № 47; Он же. Национальная культура // ЖИ. 1919. № 21; Диманштейн С.М. Советская власть и мелкие национальности; Луначарский А.В. Проблемы образования в автономных республиках и областях // ЖИ. 1924. № 1. С. 32.

602

ГАРФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 856. Л. 5; Ф. 3977. Оп. 1. Д. 45. Л. 34, 54. См. также: Ринченко Е.Д. Инородческий вопрос в Сибири.

603

Ф.Я. К вопросу об агитации среди кочевников // ЖИ. 1919. № 48.

604

ГАРФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 755. Л. 10; Д. 772. Л. 1-5.

605

Там же. Д. 772. Л. 1; Д. 991. Л. 4-15, 25.

606

Адлер Бруно. Енисейские остяки // ЖИ. 1921. № 31. См. также: ГАРФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 856. Л. 19; Богораз(-Тан) В.Г. О первобытных племенах; Он же. Об изучении и охране окраинных народов; Янович Д.Т. Заповедники для гибнущих туземных племен // ЖИ. 1922. № 4.

607

Богораз(-Тан) В.Г. О первобытных племенах; Он же. Об изучении и охране окраинных народов; Янович Д.Т. Заповедники для гибнущих туземных племен; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 8. Л. 126-127; Д. 45. Л. 53, 77, 81.

608

Богораз(-Тан) В.Г. О первобытных племенах.

609

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 45. Л. 36-42, 51-54, 60-84; Д. 63. Л. 11-14.

610

Богораз(-Тан) В.Г. О первобытных племенах. См. также! Островских П. Е. Охрана первобытных племен в связи с поднятием экономической жизни окраин // ЖИ. 1922. № 6.

611

Богораз(-Тан) В.Г. Об изучении и охране окраинных народов. С. 176—177; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 14. Л. 2; Д. 45. Л. 39.

612

Штернберг Л.Я. Современная этнология. Новейшие успехи, научные течения и методы // Э. 1926. № 1/2. С. 15—22; Foster G.M. Applied Anthropology. Boston, 1969. P. 184-194.

613

Смидович П.Г. Советизация Севера // СС. 1930. № 1. С. 5.

614

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 2. Л. 2; ГАРФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 1001. Л. 54; Скачко А. Пять лет работы Комитета Севера С. 5—6.

615

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 2. Л. 2.

616

Там же. Л. 5.

617

Там же. Л. 3-4.

618

Там же. Л. 7-8.

619

Подобную аргументацию см. также: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 45. Л. 42, 51-84; Д. 63. Л. 11-14.

620

Комитет содействия народностям северных окраин при Президиуме ВЦИК // СА. 1925. № 1/2. С. 136.

621

Сосунов Л.И. Тобольский Север // СА. 1925. № 4. С. 79. См. также: Дмитриев Д. Северное оленеводство и его экономика // СА. 1925. № 5/6. С. 105-106.

622

Сосунов Л.И. Тобольский Север. С. 79; Василевич Г.М. На Нижней Тунгуске // СА. 1926. № 5/6. С. 152.

623

Галкин И. В земле полуночного солнца. М., 1929. С. 43.

624

Леонов Н.И. Туземные советы в тайге и тундре. С. 226.

625

Новицкий В.М. Туземцы Тобольского Севера и очередные вопросы по устроению их жизни // СА. 1928. № 5/6. С. 69.

626

См. примечания редакции к следующей работе: Непряхин М. Социальная подпочва пушного и рыбного промыслов Тобольского Севера // СА. 1926. № 2. С. 40-50.

627

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 4. Л. 13; Комитет содействия народностям северных окраин при Президиуме ВЦИК. С. 136—137.

628

См., напр.: Виленский-Сибиряков В.Д. Задачи изучения Северной Азии // СА. 1925. № 1/2. С. 7—14; Ноткин А.И. Северный морской путь // СА. 1925. № 1/2. С. 28—43; № 4. С. 53—57; Рубинский В.И. Перспективы колонизации Сибири // СА. 1925. № 1/2. С. 132-133.

629

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 195. Л. 7-17; Д. 198. Л. 6-9, 47; Смидович П.Г. Сопроводительное письмо местным комитетам севера // СА. 1925. № 1/2. С. 130; Совещание сибирских комитетов содействия малым народностям // СА. 1925. № 4. С. 88.

630

Рубинский В.И. Современная постановка переселенческого дела в Сибири // СА. 1927. № 3. С. 43—50; Он же. Переселение в Сибири и на Дальнем Востоке // СА. 1928. № 1. С 13-26.

631

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 198. Л. 47.

632

Там же. Д. 277. Л. 84—101; Расширенный [IV] пленум Комитета Севера при Президиуме ВЦИК // СА. 1927. № 3. С. 77; Леонов Н.И. На фронте Крайнего Севера // СА. 1928. № 3. С. 96, 101—102; Протокол заседания расширенного [V] пленума Комитета Севера при Президиуме ВЦИК // СА. 1928. № 4. С. 120.

633

Сушилин И. К вопросу о новой границе между Приангарским краем Канского округа и районом Подкаменной Тунгуски // СА. 1929. № 3. С. 120— 121. См. также: Виленский-Сибиряков В.Д. Задачи изучения малых народностей Севера // Э. 1926. № 1. С. 55; Леонов Н.И. На фронте Крайнего Севера. С. 92; Протокол заседания расширенного [V] пленума… С. 121—122.

634

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 99; Совещание сибирских комитетов. С. 92; Зингер М.Е. Основные законы по Крайнему Северу. Л., 1935. С. 91—94.

635

ГАРФ. ф. 3977. Оп. 1. Д. 15. Л. 4, 19; Расширенный [II] пленум Комитета Севера // СА. 1925. № 3. С. 121; О налоговых льготах племенам, населяющим северные окраины СССР // СА. 1926. № 2. С. 86; Зингер М.Е. Основные законы по Крайнему Северу. С. 94—95.

636

Расширенный [II] пленум Комитета Севера. С. 114—115; Совещание сибирских комитетов. С. 92; Итоги работы Комитета содействия народностям северных окраин при Президиуме ВЦИК // СА. 1926. № 3. С. 81.

637

Доброва-Ядринцева Л. Пути к новому быту // ОПС. 1928. № 9. С. 49.

638

Расширенный [II] пленум Комитета Севера. С. 114—115; Итоги работы Комитета содействия народностям северных окраин. С. 82.

639

Дальревком. Первый этап мирного строительства на Дальнем Востоке, 1922-1926. Сб. документов. Хабаровск, 1957. С. 204.

640

Расширенный [II] пленум Комитета Севера. С. 113—114; Сосунов П.И. Тобольский Север. С. 82; Совещание сибирских комитетов. С. 88; Груздев С. Новая школа для народностей Севера // СА. 1925. № 5/6. С. 101—104; Итоги работы Комитета содействия народностям северных окраин при Президиуме ВЦИК. С. 83; Леонов Н.И. На фронте Крайнего Севера. С. 99; Базанов А.Г., Казанский И.Г. Школа на Крайнем Севере. Л., 1939. С. 75.

641

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 14. Л. 3, 6; Д. 19. Л. 11-12, 25-28; Д. 95. Л. 28; Расширенный [II] пленум Комитета Севера. С. 105, 112—113; Львов А.К. Культурные базы на Севере // СА. 1926. № 3. С. 28—36.

642

Виленский-Сибиряков В.Д. Задачи изучения малых народностей Севера. С. 58.

643

Временное положение об управлении туземных племен, проживающих на территории Дальневосточной области // Дальревком. Первый этап мирного строительства на Дальнем Востоке. С. 175—180; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 45. Л. 56-59.

644

СА. 1925. № 1/2. С. 123-130; 1926. № 3. С. 94-101.

645

СА. 1927. № 2. С. 85—91. Об устройстве туземного судопроизводства см.: «Постановление ВЦИК и СНК РСФСР о выполнении судебных функций органами туземного управления народностей и племен северных окраин РСФСР» // СА. 1928. № 1. С. 79-81.

646

Massell Gregory J. The Surrogate Proletariat: Moslem Women and Revolutionary Strategies in Soviet Central Asia, 1919-1929. Princeton; N.J., 1974. P. 204-206.

647

Протокол заседания расширенного пленума Комитета содействия народностям северных окраин при Президиуме ВЦИК // СА. 1928. № 4. С. 122.

648

Богораз(-Тан) В.Г. Подготовительные меры к организации малых народностей // СА. 1925. № 3. С. 48.

649

Крейнович Е.А. Нивхгу. С. 13.

650

Козлова К.И., Чебоксаров И.И. Этнография в Московском университете // СЭ. 1955. № 2. С. 104-107.

651

Ратнер-Штернберг С.А. Л.Я. Штернберг и ленинградская этнографическая школа 1904-1927 гг. // СЭ. 1935. № 2. С. 134-138; Гогенторн И.И. Лев Яковлевич Штернберг. М, 1975. С. 120-153; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 279. Л. 110-111.

652

Цит. по: Гаген-Торн Н.И. Ленинградская этнографическая школа в двадцатые годы (У истоков советской этнографии) // СЭ. 1971. № 2. С. 142.

653

Там же. С. 142-143.

654

Ратнер-Штернберг С.А. Л.Я. Штернберг и ленинградская этнографическая школа. С. 149.

655

Там же. С. 140—141; Гаген-Торн Н.И. Ленинградская этнографическая школа в двадцатые годы. С. 138—139.

656

Ратнер-Штернберг С.А. Л.Я. Штернберг и ленинградская этнографическая школа. С. 150.

657

См., напр., его последнюю работу «Избранничество в религии»: Э. 1927. № 1. С. 3-56.

658

Ратнер-Штернберг С.А. Л.Я. Штернберг и ленинградская этнографическая школа. С. 141—143; Гаген-Торн Н.И Ленинградская этнографическая школа в двадцатые годы. С. 140; Он же. Лев Яковлевич Штернберг. С. 169.

659

Ратнер-Штернберг С.А. Л.Я. Штернберг и ленинградская этнографическая школа. С. 144.

660

Крейнович Е.А. Нивхгу. С. 12.

661

Там же. С. 9.

662

Антропова В. В. Участие этнографов в практическом осуществлении ленинской национальной политики на Крайнем Севере (1920—1930 гг.) // СЭ. 1972. № 6. С. 24; Гаген-Торн Н.И. Лев Яковлевич Штернберг. С. 207-209.

663

Крейнович Е.А. Нивхгу. С. 10. См. также: Гаген-Торн Н.И Лев Яковлевич Штернберг. С. 172-188.

664

Ратнер-Штернберг С.А. Л.Я. Штернберг и ленинградская этнографическая школа. С. 144.

665

Гаген-Торн Н.И. Ленинградская этнографическая школа в двадцатые годы. С. 143; Гаген-Торн Н.И. Лев Яковлевич Штернберг. С. 175.

666

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 175. Л. 54; Бонн-Осмоловский А. Камчатско- Чукотский край // СА. 1925. № 1/2. С. 86; Бутурлин С.А. Положение туземцев Чукотско-Анадырского края // СА. 1926. № 2. С. 90—91; Итоги работы Комитета содействия народностям северных окраин. С. 81; Этнографические работы Комитета Севера // СА. 1926. № 2. С. 98; Василевич Г.М. На Нижней Тунгуске. С. 152; Леонов Н.И. На фронте Крайнего Севера. С. 95; Протокол заседания расширенного [V] пленума Комитета Севера при Президиуме ВЦИК. С. 118; Егоров В. Больные стороны оленеводства в Туруханском крае // ОПС. 1928. № 10. С. 46.

667

См.: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 150. Л. 22—30; Этнографические работы Комитета Севера. С. 98—100; Василевич Г.М. На Нижней Тунгуске. С. 150—151; Амыльский И. Когда зацветают жаркие цветы // СА. 1928. № 3. С. 55; Растворов Т. Два суглана // ОПС. 1928. № 10. С. 50—51; Зиссер В.П. Бродячие тунгусы чаринского нагорья // ОРС. 1929. № 3. С. 52; Гайсин 3. Карагасское большое зимнее собрание // ОРС. 1929. № 4. С. 10—11; Сушилин Н.К. вопросу о новой границе между Приангарским краем Канского округа и районом Подкаменной Тунгуски. С. 114—122.

668

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 64. Л. 11; Акимова Т. Поездка на Алданзолото // СА. 1927. № 2; Советская Якутия / Ред. Г.Г. Колесов, С.Г. Потапов. М., 1937. С. 138; Канторович В.И. По Советской Камчатке: Книга путевых очерков. М., 1931. С. 24-30, 79, 131; Лапин Б.М. Тихоокеанский дневник. М., 1933. С. 19, 98—122; Галкин Н В земле полуночного солнца. С. 28; Орлова Е.П. Коряки полуострова Камчатки // СА. 1929. № 3. С. 96.

669

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 65. Л. 1-2; ГАРФ. Ф. 5408. Оп. 1. Д. 43. Л. 7, 6-8.

670

Вербов Д. Около самоедов // СА. 1925. № 5/6. С. 165; Пленум [III] Комитета Севера // СА. 1926. № 3. С. 89; Акимова Т. Поездка на Алданзолото. С. 104; Шипихин В. К созданию национальных туземных округов // СА. 1929. №5/6. С. 107-126.

671

Сосунов П.И. Тобольский Север. С. 79; Этнографические работы Комитета Севера. С. 98—100; Марин Т. О склоках и травле специалистов на Севере // СС. 1931. № 1. С. 53.

672

Леонов Н.И. На фронте Крайнего Севера. С. 95.

673

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 35. Л. 11.

674

Там же. Л. 7; Д. 108. Л. 1-15; Д. 170. Л. 25; Д. 192. Л. 136-156. См. также: Бутурлин С.А. Положение туземцев Чукотско-Анадырского края. С. 92; Итоги работы Комитета содействия народностям северных окраин. С. 81; Леонов И.И. На фронте Крайнего Севера. С. 96; Протокол заседания расширенного [V] пленума Комитета Севера при Президиуме ВЦИК. С. 114, 118; Орлова Е.П. Хозяйственный быт ламутов Камчатки // СА. 1928. № 5/6. С. 99.

675

Гайсин 3. Карагасское большое зимнее собрание. С. 8.

676

Леонов Н.И. На фронте Крайнего Севера. С. 96; Протокол заседания расширенного [V] пленума Комитета Севера при Президиуме ВЦИК. С. 114, 118; Орлова Е.П. Хозяйственный быт ламутов Камчатки. С. 99.

677

Галкин Н. В земле полуночного солнца. С. 191.

678

Расширенный [II] пленум Комитета Севера. С. 104; Протокол заседания расширенного [V] пленума Комитета Севера при Президиуме ВЦИК. С. 120.

679

Весновский. Машел-Пельтеш // ОРС. 1929. № 6. С. 25.

680

Орлова Е.П. Хозяйственный быт ламутов Камчатки. С. 99.

681

Орлова Е.П. Коряки полуострова Камчатки. С. 87.

682

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 19. Л. 8; Д. 34. Л. 4; Протокол заседания расширенного [V] пленума Комитета Севера при Президиуме ВЦИК. С. 111; Скачко А. Пять лет работы Комитета Севера. С. 6—10.

683

См., напр.: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 192. Л. 19-31; Отчет о деятельности Комитета Севера при Президиуме ВЦИК за апрель—октябрь 1926 г. // СА. 1927. № 1. С. 119; Протокол заседания расширенного [V] пленума Комитета Севера при Президиуме ВЦИК. С. 112—113; Скачко А. Пять лет работы Комитета Севера. С. 6—10.

684

Расширенный [IV] пленум Комитета Севера при Президиуме ВЦИК. С. 78—80; Протокол заседания расширенного [V] пленума Комитета Севера при Президиуме ВЦИК. С. 112-113.

685

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 277. Л. 48-60.

686

К организации первых туземных школ на северном побережье Чукотского полуострова // СС. 1931. № 1. С. 51; Скачко А. Пять лет работы Комитета Севера. С. 6-10.

687

Антропова В. В. Участие этнографов в практическом осуществлении ленинской национальной политики на Крайнем Севере. С. 24.

688

К организации первых туземных школ на северном побережье Чукотского полуострова. С. 51.

689

Антропова В. В. Участие этнографов в практическом осуществлении ленинской национальной политики на Крайнем Севере. С. 21—23; Этнографические работы Комитета Севера. С. 96—100; Гаген-Торн Н.И. Лев Яковлевич Штернберг. С. 199-209; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 32. Л. 61-62; Д. 306. Л. 77-82.

690

Этнографические работы Комитета Севера.

691

ГАРФ. ф. 3977. Оп. 1. Д. 192. Л. 54-55; Д. 213. Л. 5-6; Протокол заседания VI расширенного пленума Комитета Севера // СА. 1929. № 3 (прил., с. 7).

692

Канторович В.И. По Советской Камчатке. С. 14—28; Лапин Б.М. Тихоокеанский дневник. С. 19, 21.

693

Лапин Б.М. Тихоокеанский дневник. С. 47—48.

694

Базанов А.Г., Казанский И.Г. Школа на Крайнем Севере. С. 120.

695

Там же.

696

Галкин Н. В земле полуночного солнца. С. 33. Ср.: Семушкин Т.З. Чукотка. М., 1941. С. 8.

697

Марин Т. О склоках и травле специалистов на Севере. С. 52.

698

Синицын Т. Под вой пурги. Записки о школе за полярным кругом. М.; Л., 1929. С. 13—20; Базанов А.Г., Казанский И.Г. Школа на Крайнем Севере. С. 70.

699

Кытманов Д. Туземцы Туруханского края // СА. 1927. № 3. С. 39.

700

Галкин Н. В земле полуночного солнца. С. 175 (см. также с. 66—67); Лапин Б.М. Тихоокеанский дневник С. 97—98.

701

Скачко А. Пять лет работы Комитета Севера. С. 9.

702

Богораз(-Тан) В.Г. Воскресшее племя. М., 1935. С. 178; Крейнович Е.А. Нивхгу. С. 460.

703

Галкин И. В земле полуночного солнца. С. 80—83, 113—114.

704

Там же. С 172. См. также: ТАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 192. Л. 56.

705

Марин Т. О склоках и травле специалистов на Севере. С. 52. См. также: Скачко А. Пять лет работы Комитета Севера. С. 21.

706

Расширенный [II] пленум Комитета Севера. С. 111. См. также: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 301. Л. 67-75.

707

Лапин Б.М. Тихоокеанский дневник. С. 80.

708

ГАРФ. ф. 3977. Оп. 1. Д. 306. Л. 146.

709

Леонов Н.И. Туземные советы. С. 247—248; Он же. Туземные школы на Севере // Советский север. С. 204.

710

Там же. С. 70; Расширенный [II] пленум Комитета Севера. С. 111; Марин Т. О склоках и травле специалистов на Севере.

711

Марин Т. О склоках и травле специалистов на Севере. С. 54—56.

712

Там же. С 57-58. См. также: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 301. Л. 56.

713

Марин Т. О склоках и травле специалистов на Севере. С. 59—61.

714

Богораз(-Тан) В.Г. Воскресшее племя. С. 207; Гаген-Торн Н.И. Лев Яковлевич Штернберг. С. 220—221.

715

Расширенный [II] пленум Комитета Севера. С. 111; Базанов А.Г, Казанский И.Г. Школа на Крайнем Севере. С. 120; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 300. Л. 99.

716

Марин Т. О склоках и травле специалистов на Севере. С. 62. См. также: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 301. Л. 56.

717

Протокол заседания расширенного [V] пленума Комитета Севера при Президиуме ВЦИК. С. 112; Леонов Н.И. Туземные советы. С. 247—248.

718

Дальревком. Первый этап мирного строительства на Дальнем Востоке. С 190.

719

Леонов Н.И. Туземные советы. С. 225, 230; Зибарев В.А. Советское строительство у малых народностей Севера (1927—1930) // Сибирь в период строительства социализма и перехода к коммунизму. Новосибирск, 1966. Т. 6. С. 41; Попова У.Г. Эвены Магаданской области. С. 224—225.

720

Таксами М. Установление советской власти и организация советов среди нивхов // Великий Октябрь и малые народы Крайнего Севера. Вып. 353. 1967. С. 39-40; Леонов Н.И. Туземные советы. С. 235.

721

Леонов Н.И. Туземные советы. С. 231, 247. Ср.: Воронин А. Жизнь эвенков-мурченов // ТТ. 1928. № 1. С. 23—24; Зибарев В.А. Советское строительство у малых народностей Севера. С. 157—160.

722

Лапин Б.М. Тихоокеанский дневник. С. 36.

723

Ревкомы Северо-востока СССР. С. 196-197. См. также: ТАРФ. Ф. 3977. Оп. 1.Д. 170. Л. 22-23.

724

Леонов Н.И. Туземные советы. С. 238—239.

725

Там же. С. 234.

726

Там же. С. 240.

727

Зибарев В.А. Советское строительство у малых народностей Севера. С. 133-153.

728

Леонов Н.И Туземные советы. С. 248; Протокол заседания расширенного [V] пленума Комитета Севера при Президиуме ВЦИК. С. 112.

729

Сосунов Л.И Тобольский Север. С. 81; Тывигянто П. Работа кочевых советов в Чукотском национальном округе // ТТ. 1932. № 4. С. 6; Попова У.Г. Эвены Магаданской области. С. 221—222, 226; Зибарев В.А. Советское строительство у малых народностей Севера. С. 163—164.

730

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 224. Л. 8, 32; Амыльский Н. Когда зацветают жаркие цветы. С. 58; Леонов Н.И. Туземные советы. С. 242; Попова У.Г Эвены Магаданской области. С. 223; Смидович ИГ. Советизация Севера // СС. 1930. № 1.С. 6; Зибарев В.А. Советское строительство у малых народностей Севера. С. 174-176.

731

Зибарев В.А. Советское строительство у малых народностей Севера. С. 169.

732

Амыльский Н. Когда зацветают жаркие цветы. С. 57—58; Леонов Н.И. Туземные советы. С. 241, 246, 248.

733

Тывлянто П. Работа кочевых советов в Чукотском национальном округе. С. 16. См. также: Попова У.Г Эвены Магаданской области. С. 218—220.

734

Ревкомы Северо-Востока СССР. С. 194. См. также: Попова У.Г Эвены Магаданской области. С. 221, 222.

735

Ревкомы Северо-Востока СССР. С. 195.

736

ТАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 150. Л. 32; Суслов ИМ Социальная культура у тунгусов бассейна Подкаменной Тунгуски и верховьев р. Таймыры // СА. 1928. № 1.С. 60; Амыльский Н. Когда зацветают жаркие цветы. С. 54, 58—59; Леонов Н.И. Туземные советы. С. 234, 239—241; Галкин Н. В земле полуночного солнца. С. 131; Гайсин 3. Карагасское большое зимнее собрание. С. 10.

737

Галкин И. В земле полуночного солнца. С. 31.

738

Леонов Н.И. Туземные советы. С. 239.

739

Там же. С. 255-256.

740

Там же.

741

Галкин Н. В земле полуночного солнца. С. 57.

742

Этнографические работы Комитета Севера. С. 98—99; Амыльский Н. Когда зацветают жаркие цветы. С. 55; Растворов Т. Два суглана. С. 50—51; Николай Николаевич. Самоедская ярмарка // ОРС. 1929. № 3. С. 47; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1.Д. 528.Л. 81.

743

Зибарев В.А. Советское строительстю у малых народностей Севера. С. 111.

744

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 23. Л. 35; Д. 123. Л. 11; Кытманов Д. Туземцы Туруханского края. С. 44; Суслов И.М. Социальная культура у тунгусов бассейна Подкаменной Тунгуски. С. 60; Орловский П.И. Год Анадырско-Чукотского оленевода // СА. 1928. № 2. С. 61; Гайсин 3. Карагасское большое зимнее собрание. С. 10—11; Леонов Н.И. Туземные советы. С. 234, 239—241; Он же. Туземные школы на Севере. С. 200—201.

745

Луначарский А.В. Задачи Наркомпроса на Дальнем Севере // СА. 1927. № 3. С. 18.

746

Бонч-Осмоловский А. Камчатско-Чукотский край. С. 84; Бутурлин С.А. Положение туземцев Чукотско-Анадырского края. С. 92; Галкин Н. В земле полуночного солнца. С. 117, 190—191, 194—195; Канторович В.И По Советской Камчатке. С. 46; Лапин Б.М. Тихоокеанский дневник. С. 74, 87—93.

747

Кытманов Д. Туземцы Туруханского края. С. 40—41; Орловский П.Н Год Анадырско-Чукотского оленевода. С. 61; Гайсин 3. Карагасское большое зимнее собрание. С. 10.

748

Вахрушева М. На берегу Малой Юконды // Мы — люди Севера. Л., 1949. С. 85.

749

Смидович П.Г. Предисловие // Галкин И. В земле полуночного солнца. С. 5-6.

750

Богораз(-Тан) В.Г. Воскресшее племя. С. 133, 137; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 32. Л. 21-38.

751

Богораз(-Тан) В.Г. Северный рабфак (Северное отделение рабфака Ленинградского института живых восточных языков) // СА. 1927. № 2. С. 54— 55.

752

Там же. С. 59.

753

Кетский сборник. Т. 2. С. 225.

754

Богораз(-Тан) В.Г. Северный рабфак. С. 57.

755

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 340. Л. 202-209; Богораз(-Тан) В.Г. Воскресшее племя. С. 135, 209—210; Он же. Северный рабфак. С. 54.

756

Богораз(-Ган) В.Г Северный рабфак. С. 53; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 81. Л. 115-116.

757

Ноянов И. С Камчатки в Ленинград // ТТ. 1932. № 4. С. 49.

758

Богораз-Тан) В.Г. Воскресшее племя. С. 131, 179; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 277. Л. 10; Д. 340. Л. 73.

759

Богораз(-Тан) В.Г. Северный рабфак. С. 59—62; Он же. Воскресшее племя. С. 188-196.

760

Ноянов И. С Камчатки в Ленинград. С. 49.

761

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 391. Л. 2-7.

762

Там же. Л. 60-69.

763

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 340. Л. 81—105.

764

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 340. Л. 102-105.

765

Там же. Д. 340. Л. 102-104.

766

Там же.

767

Там же. Д. 391. Л. 72-78.

768

Там же. Д. 392. Л. 27-33.

769

Там же. Л. 127.

770

Там же. Д. 394. Л. 20-29.

771

Протокол заседания VI расширенного пленума. С. 4, 14.

772

Смидович П. Г. Советизация Севера. С. 8.

773

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 496. Л. 8-18; Д. 503. Л. 8-31; Скачко А. Классовое расслоение, меры борьбы с кулачеством и коллективизация // СС. 1930. № 2. С. 38—49; Протокол седьмого расширенного пленума Комитета // СС. 1930. №4. С. 127-132.

774

Смидович П. Г. Советизация Севера. С. 9; Скачко А. Классовое расслоение. С. 40; Он же. Имущественные показатели социальных групп у малых народностей Севера // СС. 1930. № 3. С. 5—14; Суслов И.М. Расчет минимального количества оленей, потребных для туземного хозяйства // СС. 1930. № 3. С. 29—35; Кудрявцев Ю.А. На путях реконструкции оленеводства в Советской Азии // СА. 1931. № 1/2. С. 36.

775

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 499. Л. 54, 64.

776

Скачко А. Классовое расслоение. С. 44; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 496. Л. 14—16; Протокол седьмого расширенного пленума Комитета. С. 145.

777

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 496. Л. 17; Скачко А. Классовое расслоение. С. 44.

778

Первухин. На борьбу с тундровым кулачеством // ОРС. 1930. № 2. С. 25.

779

Там же.

780

Петри Б.Е. Карагассия строится // ОРС. 1929. № 6. С. 8—10; Скачко А. Имущественные показатели. С. 14; Тоболаев И. В Тофаларском районе // СС. 1933. № 2. С. 94; Мурник. В Тофаларском районе // СС. 1934. № 2. С. 95-98.

781

Орловский П.Н. Коллективизация на Севере // СС. 1930. № 1. С. 49. См. также: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 496. Л. 25; Д. 500. Л. 2-6; Д. 526. Л. 2-3.

782

См. в особ.: РИ. 1930. № 1/3.

783

Правда. 27 февраля 1930. С. 1.

784

Диманштейн С.М. Национальные моменты на XVI съезде // РИ. 1930. № 3. С. 3—13; Он же. Предварительный ответ тов. Тоболову // РИ. 1930. № 4/ 5. С. 140—141; Постановление бюро редакции журнала «Революция и национальности» // РИ. 1930. № 8/9. С. 3.

785

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 743. Л. 3.

786

Там же. Д. 758. Л. 207.

787

Скачко А. Решения XVII партконференции в их применении к Северу / / СС. 1932. № 1/2. С. 14; О работе в национальных районах Крайнего Севера / / ПС. 1932. № 13. С. 53; Скачко А. Постановления ЦК партии и СНК в их применении к Северу // СС. 1932. № 3. С. 8, 10; Сергеев М.А. Некапиталистический путь развития малых народов Севера. С. 345—346.

788

ТАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 497. Л. 3; Д. 641. Л. 37-38; Д. 949. Л. 20; Д. 989. Л. 136—137. См. также: За ленинскую национальную политику (по материалам КК РКИ Тобольского округа) // СС. 1931. № 9. С. 144-146.

789

За ленинскую национальную политику… С. 144—146.

790

Круглов А. О революционной законности на местах // СС. 1933. № 1. С. 98.

791

За ленинскую национальную политику. С. 145.

792

Там же.

793

Билибин Н.Н. Среди коряков // СС. 1933. № 3. С. 93-94.

794

Ратнер-Штернберг С А Л.Я. Штернберг и ленинградская этнографическая школа. С. 144—147.

795

ТАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 853. Л. 111.

796

Терлецкий И.Е. Основные черты хозяйства Севера // СС. 1930. № 9/12. С. 72—81, 85; Скачко А. Социально-производственные отношения в охотничьем хозяйстве Севера // СС. 1931. № 11/12. С. 28—33; Большаков М.А. Население Камчатки и его хозяйство // СС. 1931. № 11/12. С. 78; Анисимов А.Ф. О социальных отношениях в охотхозяйстве эвенков // СС. 1935. № 5. С. 41—43.

797

ТАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 646. Л. 52, 57; Скалой В.И. В тундре Верхнего Таза // ССб. 1930. № 3. С. 136; Терлецкий И.Е. Основные черты хозяйства Севера. С. 53; Козин С Дальневосточная комплексная экспедиция // СЕ. 1931. № 3/4. С. 202—204; Фирсов И. Работа среди малых народов Севера в Якутской АССР // СС. 1931. № 11/12. С. 20; Богораз(-Тан) В.Г. Классовое расслоение у чукоч-оленеводов // СЕ. 1931. № 1/2. С. 93—116.

798

Козин С. Дальневосточная комплексная экспедиция. С. 202—204.

799

ТАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 739. Л. 25.

800

Скалон В.И. В тундре Верхнего Таза. С. 132.

801

Там же. С. 137.

802

Большаков М.А. Население Камчатки и его хозяйство. С. 73.

803

Скачко А. Имущественные показатели социальных групп у малых народностей Севера. С. 17. См. также: Каргер Н.К. Очередные задачи этнографии на Севере // СА. 1931. № 3/4. С. 237; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 499. Л. 64; Пика А.И. Малые народы Севера: Из первобытного коммунизма в реальный социализм // В человеческом измерении / Ред. А.Г.Вишневский. М., 1989. С. 320.

804

Билибин Н.Н. У западных коряков // СС. 1932. № 1/2. С. 207.

805

Там же. С. 208.

806

Багмут И. Кочевой совет на Охотском побережье // СС. 1934. № 4. С. 19.

807

Устюгов П. Самокритика на сугланах // СС. 1930. № 7/8. С. 43. См. также: Суслов КМ. Шаманство и борьба с ним // СС. 1931. № 3/4. С. 140.

808

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 530. Л. 2.

809

Устюгов П. Самокритика на сугланах. С. 51; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 528. Л. 30.

810

Устюгов П. Туземные советы и задачи их укрепления // СС. 1930. № 9/ 12. С. 31.

811

Билибин Н.Н. У западных коряков. С. 199. См. также: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 528. Л. 30.

812

Василевин Г.М. Сымские тунгусы // СС. 1931. № 2. С. 146. См. также: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 300. Л. 68-69.

813

Билибин Н.Н. У западных коряков. С. 200. Ср.: Первухин И. На Тобольском севере // СС. 1930. № 1. С. 82.

814

Канторович В.И. По Советской Камчатке. С. 157. См. также: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 646. Л. 52; Билибин Н.Н. У западных коряков. С. 208.

815

Билибин Н.Н. У западных коряков. С. 197.

816

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 737. Л. 14-17; Д. 757. Л. 98; Медведев Д.Ф. О работе среди туземной бедноты и батрачества на Тобольском севере // СС. 1931. № 1. С. 49; Скачко А. Восьмой пленум Комитета Севера // СС. 1931. № 5. С. 7; За ленинскую национальную политику. С. 144—145; Круглов А. О революционной законности на местах. С. 98—99; Герасимович Н. В Таймырском округе // СС. 1933. № 6. С. 61—62. Также см.: Fondahl Gail A Native Economy and Northern Development: Reindeer Husbandry in Transbaikalia (Ph.D. diss., University of California, Berkeley, 1989). P. 189-191.

817

Билибин Н.Н. У западных коряков. С. 199.

818

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 737. Л. 14.

819

Билибин Н.Н. У западных коряков. С. 197. См. также: Никульшин И.П. Первобытные производственные объединения и социалистическое строительство у эвенков. Л., 1939. С. 79.

820

Билибин Н.Н. У западных коряков. С. 209.

821

Суслов И.М. Шаманство и борьба с ним. С. 140. См. также: Зибарев В.А. Советское строительство у малых народностей Севера. С. 185—186.

822

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 757. Л. 77-79; Барахов И. В Эвенкийском национальном округе Востсибкрая // СС. 1933. № 3. С. 52; Герасимович И. В Таймырском округе. С. 61—62; Круглов А. О революционной законности на местах. С. 98—99; Скачко А. Основные вопросы социалистического строительства на Крайнем Севере // СС. 1934. № 3. С. 16; Устюгов П. Самокритика на сугланах. С. 52—53; Никульшин И.П. Первобытные производственные объединения. С. 78-79.

823

Крылов В. В Пенжинском районе // СС. 1935. № 1. С. 94-95; Попова У.Г. Эвены Магаданской области. С. 241; Никульшин И.П. Первобытные производственные объединения. С. 78—79.

824

Попова У.Г. Эвены Магаданской области. С. 241.

825

Устюгов П. Самокритика на сугланах. С. 44, 53; Билибин Н.Н. У западных коряков. С. 196, 198.

826

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 646. Л. 7; Д. 739. Л. 31; Д. 756. Л. 62; Д. 936. Л. 4—5. См. также: За ленинскую национальную политику. С. 145; Никульшин И.П. Первобытные производственные объединения. С. 78; Попова У.Г. Эвены Магаданской области. С. 244.

827

Канторович В.И. По Советской Камчатке. С. 157. См. также: За ленинскую национальную политику. С. 145; Орловский П.И. Коллективизация на Севере. С. 51; Медведев Д.Ф. О работе с беднотой и батрачеством на Крайнем Севере // СС. 1932. № 6. С. 74-75.

828

Керцелли С. Госзаймы и наш Север // СС. 1931. № 7/8. С. 61-62.

829

Устюгов П. Самокритика на сугланах. С. 45.

830

Орловский П.Н Коллективизация на Севере. С. 52; Скалон В.И. В тундре Верхнего Таза. С. 136; Устюгов П. Туземные советы и задачи их укрепления. С. 30.

831

Багмут И. Кочевой совет на Охотском побережье. С. 19.

832

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 646. Л. 7, 48-49; Д. 833. Л. 27-28, 121; В Таймырском округе // СС. 1934. № 3. С. 84. См. также: Постановление ВЦИК и СНК РСФСР о мерах против хищнического убоя оленей // СС. 1931. № 5. С. 146; Fondahl Gail A. Native Economy and Northern Development. P. 211—217; Медведев Д.Ф. О работе с беднотой и батрачеством на Крайнем Севере. С. 75; Пика А.И. Малые народы Севера. С. 321—322.

833

Багмут И. Кочевой совет на Охотском побережье. С. 20.

834

Там же. С. 20-21.

835

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 990. Л. 174.

836

Скачко А. Проблемы Севера // СС. 1930. № 1. С. 29-30. См. также: Анисимов А.Ф. О социальных отношениях в охотхозяйстве эвенков. С. 45.

837

Петри Б.Е. Карагассия строится. С. 9.

838

Скалон В.Н. В тундре Верхнего Таза. С. 136.

839

Сергеев М.А. Реконструкция быта народов Севера // РИ. 1934. № 3. С. 90; Леонов Н.И. Культбаза в тайге // ПИ. 1930. № 9/10. С. 90; К.Е. Колхозные заметки // СС. 1935. № 3/4. С. 187; Кантор Е. Люди и факты. Старое и новое // СС. 1935. № 3/4. С. 189; Керцелли. Оленеводство в СССР и его перспективы // СА. 1931. № 1/2. С. 134.

840

Крылов В. В Пенжинском районе. С. 93; Маслов П. Кочевые объединения единоличных хозяйств в тундре Северного края // СС. 1934. № 5. С. 34; Анисимов А.Ф. О социальных отношениях в охотхозяйстве эвенков. С. 47.

841

Сапрыгин И. Оленеводческий совхоз и оленколхозы в Ненецком округе // СС. 1931. № 9. С. 37; О работе в национальных районах Крайнего Севера. С. 53; Скачко А. Решения XVII партконференции в их применении к Северу. С. 14; Скачко А. Постановления ЦК партии и СНК в их применении к Северу. С. 3—4; Тоболаев И. В Тофаларском районе. С. 95; Андреев А. Из опыта коллективизации // СС. 1934. № 4. С. 97; Выучейский И. Слет ударников оленеводства // СС. 1934. № 2. С. 92.

842

Никульшин И.П. Первобытные производственные объединения и социалистическое строительство у эвенков. С. 101; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 1070. Л. 42.

843

Никульшин И.П. Первобытные производственные объединения и социалистическое строительство у эвенков. С. 98—99; Билибин Н.Н. Среди коряков. С. 94.

844

Постановление ЦК ВКП(б) от 22 июня 1932 г. // ПС. 1932. № 13. С. 56; О работе в национальных районах Крайнего Севера. С. 53—54; Смидович П.Г. Наши задачи на Северных окраинах // СС. 1932. № 3. С. 21; Сергеев М.А. Некапиталистический путь развития малых народов Севера. С. 342.

845

О работе в национальных районах Крайнего Севера. С. 53.

846

Там же. С. 54.

847

Скачко А. Постановления ЦК партии и СНК в их применении к Северу. С. 3-13 (цит. с. 9).

848

Киселев А.С. Очередные задачи советов на Крайнем Севере // СС. 1932. № 4. С. 14. См. также: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Оп. 738. Л. 19-21.

849

Киселев А. С. Очередные задачи советов на Крайнем Севере. С. 14.

850

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 738—739; Резолюции Девятого расширенного пленума Комитета Севера при Президиуме ВЦИК // СС. 1932. № 4. Прил. С. 1-32; Кантор Е. Север зовет // РИ. 1932. № 10/11. С. 133-138; Скачко А. Девятый Пленум Комитета Севера // СС. 1932. № 5. С. 14—22.

851

Герасимович Н В Таймырском округе. С. 62; Выучейский И. Слет ударников оленеводства. С. 92. См. также: Мурник. В Тофаларском районе. С. 96; Скачко А. Основные вопросы социалистического строительства на Крайнем Севере. С. 9; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 737. Л. 14-15.

852

Бескорсый П. Некоторые итоги (Материалы о состоянии коллективизации на Крайнем Севере) // СС. 1934. № 2^ С. 58-60.

853

Е.К. В Ямальском (Ненецком) национальном округе Обь-Иртышской области // СС. 1934. № 5. С. 77. См. также: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 757. Л. 167— 170.

854

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 757. Л. 167.

855

За линию партии в колхозном строительстве на Крайнем Севере // СС. 1933. № 4. С. 6; Скачко А. Основные вопросы социалистического строительства на Крайнем Севере. С. 9.

856

За линию партии в колхозном строительстве на Крайнем Севере. С. 7; Бескорсый П. Некоторые итоги. С. 57—61; Резолюция Первого Всесоюзного съезда интегральной кооперации о работе на Крайнем Севере // СС. 1934. № 5. С. 68.

857

Круглов А. О революционной законности на местах. С. 98—99; В Комитете Севера при Президиуме ВЦИК // СС. 1933. № 1. С. 126-127; В национальных округах // СС. 1933. № 6. С. 80. Ср.: Рабинков Л. За внимательное отношение к жалобам трудящихся // РИ. 1934. № 8. С. 20—23.

858

Скачко А. Основные вопросы социалистического строительства на Крайнем Севере. С. 8.

859

Фирсов Н., Петрова. Органы юстиции в отдельных районах Крайнего Севера // СС. 1934. № 2. С. 84. Ср.: Нам пишут // СС. 1935. № 1. С. 104.

860

Севрунов А. О некоторых недочетах в рыбозаготовительной работе // СС. 1934. № 3. С. 27.

861

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 990. Л. 157-164; Скачко А. Основные вопросы социалистического строительства на Крайнем Севере. С. 13.

862

Скачко А. Основные вопросы социалистического строительства на Крайнем Севере. С. 6, 12—14; Резолюция Первого Всероссийского съезда интегральной кооперации о работе на Крайнем Севере. С. 68.

863

Билибин Н.Н. Среди коряков. С. 94.

864

Там же. С. 94-95.

865

Багмут И. Кочевой совет на Охотском побережье. С. 19.

866

Скачко А. Основные вопросы социалистического строительства на Крайнем Севере. С. 12—13.

867

Сергеев М.А. Некапиталистический путь развития малых народов Севера. С. 342, 353.

868

Терлецкий П.Е. К вопросу о строительстве оленеводческих коллективных хозяйств // СС. 1931. № 11/12. С. 47.

869

Исправников. Колхозное строительство на Ямале // СС. 1933. № 2. С. 91.

870

Успгюгов П. Самокритика на сугланах. С. 55—56; Михалев А. Успехи и тормозы колхозного строительства // СС. 1931. № 3/4. С. 170; Чудинов Д. В Томпонском районе // СС. 1934. № 1. С. 109.

871

Лебедев П. На переломе // СС. 1934. № 5. С. 20; Михалев А. Советская торговля на Крайнем Севере // СС. 1933. № 6. С. 18.

872

Никульшин Н.П. Первобытные производственные объединения и социалистическое строительство у эвенков. С. 96—98.

873

Скачко А. Социально-производственные отношения в охотничьем хозяйстве Севера. См. также: Скачко А. Решения XVII партконференции в их приме-нении к Северу. С. 14; Орловский П.Н. Беседа с председателем ПНОКа // СС. 1931. № 5. С. 135; Сапрыгин И. Оленеводческий совхоз и оленколхозы в Ненецком округе. С. 38; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 645. Л. 24.

874

Скачко А. Решения XVII партконференции в их применении к Северу. С. 14; см. также: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 738. Л. 43-62; Д. 833. Л. 58; Скачко А. Социально-производственные отношения в охотничьем хозяйстве Севера. С. 29; Медведев Д.Ф. О работе с беднотой и батрачеством на Крайнем Севере. С. 75; Состояние колхозного строительства в Ямальском округе Уралобласти // СС. 1933. № 3. С. 108; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 710. Л. 42; Д. 737. Л. 15-17.

875

Нам пишут. С. 104.

876

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 738. Л. 19; Д. 757. Л. 79.

877

Лакин. Колхоз «Красная звезда» Остяко-Вогульского округа // СС. 1933. № 1. С. 107.

878

Скачко А. Восьмой пленум Комитета Севера. С. 13; Он же. Социально-производственные отношения в охотничьем хозяйстве Севера. С. 29; Терлецкий П.Е. К вопросу о строительстве оленеводческих коллективных хозяйств. С. 45—50.

879

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 737. Л. 19-20; Кошелев Я. В Ямальских тундрах // СС. 1934. № 5. С. 79—82; Резолюции Девятого расширенного пленума Комитета Севера при Президиуме ВЦИК. Прил. С. 15; К-ев Я. По оленеводческим совхозам Северного края // СС. 1933. № 5. С. 78—84.

880

Скачко А. Основные вопросы социалистического строительства на Крайнем Севере. С. 17.

881

Там же. (Данные по Коми приведены за период с 1927 по 1934 г.)

882

Там же.

883

Скачко А. Очередные задачи советской работы среди малых народов Севера // СС. 1931. № 2. С. 16.

884

Там же.

885

Резолюция Первого Всероссийского съезда интегральной кооперации о работе на Крайнем Севере. С. 68.

886

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 990. Л. 152; Скачко А. Основные вопросы социалистического строительства на Крайнем Севере. С. 10.

887

Скачко А. Основные вопросы социалистического строительства на Крайнем Севере. С. 10; Сергеев М.А Задачи второй пятилетки на Севере // РИ. 1934. № 7. С. 47.

888

Климушев Я. Целевое назначение в товароснабжении Крайнего Севера // СС. 1933. № 6. С. 23.

889

Михалев А. Гримасы снабжения и торговли на Крайнем Севере // СС. 1934. №2. С. 51-52.

890

Пакин. Колхоз «Красная звезда» Остяко-Вогульского округа. С. 107; Михалев А. Гримасы снабжения и торговли на Крайнем Севере. С. 54; Климушев Я. Целевое назначение в товароснабжении Крайнего Севера. С. 23—24.

891

Михалев А. Советская торговля на Крайнем Севере // СС. 1933. № 6. С. 14—15; Герасимович И. В Таймырском округе. С. 64—65; Фирсов К., Петрова. Органы юстиции в отдельных районах Крайнего Севера. С. 86.

892

Восьмой расширенный пленум Комитета Севера // СС. 1931. № 6. С. 132; Аксенов. Хатангская тундра // СС. 1931. № 7/8. С. 213; Михалев А. Гримасы снабжения и торговли на Крайнем Севере. С. 46—55.

893

Скачко А. Очередные задачи советской работы среди малых народов Севера. С. 15; Фирсов И. О северном ассортименте товаров // СС. 1932. № 3. С. 89—93; Михалев А. Гримасы снабжения и торговли на Крайнем Севере. С. 49-50.

894

Д'Амов. Граммофон и варшавская кровать (Нарымские очерки) // ОРС. 1930. № 6. С. 56.

895

Билибин Н.Н. У западных коряков. С. 211.

896

Резолюции Девятого расширенного пленума. Прил. С. 11.

897

Постановление Комиссии исполнения при СНК СССР // СС. 1932. № 5. С. 149.

898

Климушев Я. Целевое назначение в товароснабжении Крайнего Севера. С. 30.

899

Михaлев А. Гримасы снабжения и торговли на Крайнем Севере. С. 46.

900

Скачко А. Основные вопросы социалистического строительства на Крайнем Севере. С. 13—15; Михaлев А. Гримасы снабжения и торговли на Крайнем Севере. С. 46.

901

Фирсов Н. О северном ассортименте товаров. С. 92.

902

Михалев А. Советская торговля на Крайнем Севере. С. 14.

903

Кавелин Е. Колымский край // СС. 1931. № 2. С. 171; Медведев Д. Ф. Состояние и задачи партийного строительства на Крайнем Севере // РИ. 1933. № 2. С. 34—35; Круглов А. О революционной законности на местах. С. 99; Пакин. Колхоз «Красная звезда» Остяко-Вогульского округа. С. 107; Аронштам Г. К чистке национальных парторганизаций. С. 9—15.

904

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 990. Л. 143.

905

Скачко А. Основные вопросы социалистического строительства на Крайнем Севере. С. 3—18; Резолюции Десятого расширенного пленума Комитета Севера // СС. 1934. № 3. С. 138-156.

906

Канторович В.И. По Советской Камчатке. С. 159.

907

Димаиштейн С.М. Реконструктивный период и работа среди национальностей СССР // РИ. 1930. № 1.С. 14; Скачко А. Очередные задачи советской работы среди малых народов Севера. С. 20.

908

Десятый съезд Российской Коммунистической партии. С. 101. См.: Simon Gerhard. Nationalism and Policy toward the Nationalities in the Soviet Union: From Totalitarian Dictatorship to Post-Stalinist Society. Boulder, Col, 1991.

909

См., напр.: Амосов М. Проблема нацкадров в период социалистической реконструкции // РИ. 1930. № 1. С. 20—28; Богданов А Колхозное строительство в национальных районах // РИ. 1930. № 3. С. 41; Мостовая Е. Советы в национальных республиках и областях // РИ. 1930. № 4/5. С. 47—57; Оширов А. Коренизация в советском строительстве // РИ. 1930. № 4/5. С. 110—115.

910

Тахо-Годи А.А. Подготовка вузовских кадров нацмен // РИ. 1930. № 6. С. 83.

911

Протокол седьмого расширенного пленума Комитета Севера. С. 147.

912

Гаген-Торн Н.И. Лев Яковлевич Штернберг. С. 162—163.

913

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 340. Л. 1-19, 69, 76-107, 126-156, 187, 224-227; Протокол заседания VI расширенного пленума Комитета Севера. С. 13; Луке КЯ. Институт народов Севера, его место и задачи // СС. 1930. № 1. С. 130—136; Протокол седьмого расширенного пленума Комитета. С. 151—153; В Институте народов Севера // СС. 1931. № 5. С. 130-134.

914

Самар Я. Впечатление о демонстрации // ТТ. 1932. № 4. С. 49.

915

В Комитете Севера при Президиуме ВЦИК. С. 126.

916

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 532. Л. 209-210.

917

Готовим специалистов-националов // Сар. 1935. № 5. С. 56.

918

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 532. Л. 8. См. также: Л. 46-47.

919

См.: Восьмой расширенный пленум Комитета Севера // СС. 1931. № 6. С. 154-158; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 933. Л. 9-10; Медведев Д.Ф. За подготовку кадров и выдвижение туземных советских работников // СС. 1931. №10. С. 12-13.

920

Гилев А. Записки о Баунтовском районе // СС. 1934. № 4. С. 92—93.

921

Давыдов. Очередные задачи культурного строительства на Крайнем Севере // СС 1932. № 4. С. 96-99.

922

Там же. С. 96.

923

Скачко А. Основные вопросы социалистического строительства на Крайнем Севере. С. 12.

924

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 933. Л. 9-10.

925

Кантор Е.Д. Кадры на Крайнем Севере // САр. 1935. № 2. С. 29.

926

Скорик П. Культурный штурм тайга и тундры // РИ. 1932. № 10. С. 32— 39; Культурный штурм тайга и тундры // СС. 1932. № 1/2. С. 158—167.

927

Марков И. Культпоход в действии // СС. 1933. № 4. С. 89.

928

Там же. С. 91.

929

Всеобуч на Крайнем Севере // СС. 1933. № 5. С. 95.

930

Медведев Д.Ф. Укрепим советы на Крайнем Севере и оживим их работу // СС. 1933. № 1. С. 6 (цит), 7-8. См. также: В национальных округах и районах // СС. 1933. № 1. С. 127; О состоянии коренизации аппарата по Ямальскому (Ненецкому) округу // СС. 1933. № 2. С. 112—114.

931

Собрание узаконений и распоряжений рабоче-крестьянского правительства РСФСР. № 47. Ст. 356 // Russian Historical Sources 1928 (microform collection, New York). Box 15. Part 1. P. 608—611; Акопов С. Борьба с бытовыми преступлениями // РИ. 1930. № 4/5. С. 58-63.

932

Леонов Н.И. В низовьях Амура // СС. 1930. № 2. С. 96-97.

933

Суслов И.М. Шаманство и борьба с ним. С. 90. См. также: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 392. Л. 105; Д. 394. Л. 25; Д. 650. Л. 59; Богораз[-Тан] В.Г. Религия как тормоз соцстроительства среди малых народностей Севера // СС. 1932. № 1/ 2. С. 144.

934

Леонов Н.И. Культбаза в тайге. С. 88; Суслов И.М. Шаманство и борьба с ним. С. 92—98; Скачков И. Об антирелигиозной работе на Севере // РИ. 1934. № 7. С. 53; Семушкин Т.З. Чукотка. С. 143—144; Культура, быт и школа на Севере // ТТ. 1932. № 4. С. 28-42.

935

Скачков И. Об антирелигиозной работе на Севере. С. 53. См. также: Кантор Е.Д. Люди и факты. Старое и новое // СС. 1935. № 3/4. С. 189.

936

Леонов Н.И. Культбаза в тайге. С. 88; Круглов А. О революционной законности. С. 100; Сергеева К. В Уреликском нацсовете // СС. 1935. № 1. С. 96— 97; Ульянов Т Наболевшие вопросы // ПИ. 1929. № 1. С. 49; Минеев АН Остров Врангеля. М., 1946. С. 71—72, 65—67; Семушкин Т.З. Чукотка. С. 167—172. Когда чукотские дети пародировали своих русских учителей, они произноси-ли речи против шаманов. См.: Семушкин Т.З. Чукотка. С. 117—118, 84, 112. См. также: Мухачев И. Баллада о тунгусах и о шамане // ОРС. 1934. № 4. С. 63— 64; Суслов И.М. Шаманство и борьба с ним. С. 139-140; Прокофьев Т.И. Три года в самоедской школе // СС. 1931. № 7/8. С. 157-158.

937

Львов А.К. Экспедиция Пушногосторга и Сибторга в Елогуйский район Туруханского края // СС. 1930. № 2. С. 109. См. также: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 299. Л. 23.

938

Богораз[-Тан] В.Т. Религия как тормоз соцстроительства среди малых народностей Севера. С. 146.

939

Скачков И. Об антирелигиозной работе на Севере. С. 52.

940

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 682. Л. 14; Д. 841. Л. 1; Б-ов И. Будни красных юрт // ПИ. 1931. № 1. С. 62; Скачко А. Восьмой Пленум Комитета Севера. С. 7; Круглов А. Перевыборы советов на Северном Урале // СС. 1931. № 5. С. 99; Василевич Т. Сымские тунгусы // СС. 1931. № 2. С. 146; Круглов А. О революционной законности. С. 100; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 645. Л. 7; Д. 646. Л. 39; Д. 650. Л. 59—65; Д. 651. Л. 2—10; Прокофьев Т.И. Три года в самоедской школе. С. 148.

941

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 392. Л. 116.

942

Скачков И. Об антирелигиозной работе на Севере. С. 54.

943

Первухин И. Среди малых народностей Сибирского края // СС. 1930. № 5. С. 49; Зиссер В.П. Среди Верхне-Колымских тунгусов // СС. 1934. № 1. С. 113.

944

Богораз[-Тан] В.Т. Религия как тормоз соцстроительства среди малых народностей Севера. С. 148; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 477. Л. 14-16; Д. 495. Л. 24; Первухин И. Передвижной красный чум на Туруханском Севере // СС. 1930. № 5. С. 132; Кантор Е.А. Кязымская культбаза // СС. 1933. № 6. С. 66-68; Терлецкий И.Е. Культбазы Комитета Севера // СС. 1935. № 1. С. 36—47.

945

Шеповалова А. Социально-бытовая среда тунгусских детей на Северном Байкале // П. 1930. № 2. С. 185.

946

Зибарев В.А. Советское строительство у малых народностей Севера. С. 112.

947

Давыдов. Очередные задачи культурного строительства на Крайнем Севере. С. 94.

948

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 529. Л. 12; Д. 740. Л. 4-5; Д. 936. Л. 66. См. также: Леонов Н.И. Культбаза в тайге. С. 86—90; Путинцева А. Два года работы Горюно-Амурской красной юрты // СС. 1932. № 1/2. С. 168, 174, 177; Нестеренок И. Смотр национальных школ на Таймыре // СС. 1932. № 6. С. 84—85; Терентьев А. На путях к всеобучу в тундре // ПИ. 1933. № 1. С. 25; Осипова Л. Огоньки советской культуры на Севере // СС. 1933. № 2. С. 77—78; Шмырев Б. Ямальская культбаза // СС. 1933. № 6. С. 69-70.

949

Кузьмина E. Корякская женщина // ПИ. 1932. № 7. С. 98; Львов В. Женщина Севера // ПИ. 1932. № 1. С. 42; Сергеева. В Уреликском нацсовете; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 397. Л. 11об.; Голубев С. Данка из стойбища Анды // СС. 1932. № 4. С. 130.

950

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 397. Л. 11—95; Первое совещание женщин-туземок Севера // СС. 1930. № 1. С. 150—152; Афанасьев. Жизнь женщины-эвенки на Сахалине // ТТ. 1930. № 2. С. 121—124; Ангин. Работа женщин в Больше-Михайловском районе Николаевского округа // ТТ. 1931. № 3; Егоров В., Захаров Е. Положение женщин у эвенков Верхнеселимджинского района // ТТ. 1930. № 2. С. 116—118; Ходжер К. Семейные и брачные отношения у гольдов на Амуре // ТТ. 1931. № 3. С. 97; Лабазов. Жизнь женщины-ненки Большеземельской тундры // ТТ. 1931. № 3. С. 94—96; Машихина. О положении женщины-корячки Карагинского района, Камчатского округа // ТТ. 1930. № 2. С. 118—121; Онинка. Материал по работе среди женщин у нанайцев Хабаровского округа // ТТ. 1930. № 2. С. 97—104; Сипин. Труд и быт женщин нани (ульчей) Николаевского на Амуре округа Больше-Михайловского района // ТТ. 1930. № 2. С. 105—116; Талеева. Положение ненецкой (самоедской) женщины // ТТ. 1930. № 2. С. 127-129.

951

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 397. Л. 20-21; Д. 584. Л. 38; Первое совещание женщин-туземок Севера. С. 150—151; Б-ов К Будни красных юрт. С. 62; Путинцева А. Два года работы Торюно-Амурской красной юрты. С. 169, 171; В.А У чукоч в Чаунской губе // СС. 1935. № 2. С. 60-64.

952

Сергеева. В Уреликском нацсовете. С. 99.

953

Там же. С. 98.

954

Круглов А. Перевыборы советов на Северном Урале. С. 98. См. также: Хазанович A.M. Красный чум в Хатангской тундре. Л., 1939. С. 24—26.

955

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 528. Л. 35. См. также: Устюгов П. Самокритика на сугланах. С. 54—55.

956

Билибин Н.Н. Женщина у коряков // СС. 1933. № 4. С. 92-96; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1.Д. 397.Л. 85.

957

Ворохов. В Эвенкийском национальном округе. С. 44. См. также: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 500. Л. 18-19.

958

Петри Б.Е. Дунька-охотница // ОРС. 1929. № 10. С. 48-51; Мокшанский Г. Тыгрена из стойбища Аккани // СС. 1933. № 3. С. 113—115; Николай Николаевич. Суконная рукавичка // ОРС. 1929. № 8. С. 46—55.

959

Леонов Н.И. Туземные советы в тайге и тундрах. С. 256.

960

Там же. С. 257.

961

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 299. Л. 19, 47-48; Д. 530. Л. 12; Д. 584. Л. 4.

962

Леонов Н.И. В низовьях Амура. С. 94—98; Он же. Культбаза в тайге. С. 89; Б-ов Н Будни красных юрг. С. 63; Путинцева А. Два года работы Горюно-Амурской красной юрты. С. 173; Голубев С. Данка из стойбища Анды. С. 132; Билибин Н.Н. Женщина у коряков. С. 92—96; Осипова Л. Огоньки советской культуры на Севере. С. 78.

963

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 397. Л. 50.

964

Циркуляр облисполкомам Ленинградской и Обско-Иртышской областей, крайисполкомам Северного, Западно-Сибирского, Восточно-Сибирского и Дальневосточного краев и ЦК Якутской и Бурят-Монгольской АССР // СС. 1934. №5. С. 112.

965

Устюгов П. Самокритика на сугланах. С. 54. Канторович В.И. По Советской Камчатке. С. 154; Усова К.И. Ребенок-тунгус в школе // П. 1930. № 2. С. 192.

966

Сенкевич В. В Войтеховских юртах // СС. 1934. № 6. С. 101. См. также: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 757. Л. 13-23.

967

Устюгов П. Самокритика на сугланах. С. 54.

968

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 528. Л. 31. См. также: Устюгов П. Самокритика на сугланах. С. 54.

969

Устюгов П. Самокритика на сугланах. С. 54.

970

Канторович В.И. По Советской Камчатке. С. 154. См. также: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 300. Л. 39; Д. 528. Л. 32; Д. 642. Л. 147; Д. 646. Л. 21; Д. 934. Л. 22. См. также: Советская школа у туземцев Тобольского Севера // СС. 1931. № 1. С. 46; Круглов А. Перевыборы Советов на Северном Урале. С. 98—99; Се-мушкин Т.З. Просвещение народностей Крайнего Севера // ПИ. 1932. № 1. С. 31; Шахов Н. Растет национальная культура в тундре и на островах // ПИ. 1932. № 2/3. С. 47; Давыдов. Очередные задачи культурного строительства на Крайнем Севере. С. 94; Телишев И. Год работы в Остяцкой школе // СС. 1932. № 5. С. 125—126; Медведев Д.Ф. О работе с беднотой и батрачеством на Крайнем Севере. С. 75; Терентьев А. На путях к всеобучу в тундре. С. 25; Шмырев Б. Ямальская культбаза. С. 70; Алькор Я.П. Задачи культурного строительства на Крайнем Севере // СС. 1934. № 2. С. 30; Ковалевский П. В школе-юрте // СС. 1934. № 2. С. 103; Бозонов А.Г. Вогульские дети // СС. 1934. № 3. С. 93; Леонов Н.И. Туземные школы на Севере. С. 200—201.

971

Шмырев Б. Ямальская культбаза. С. 70.

972

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 301. Л. 11; Советская школа. С. 46; Ковалевский П. В школе-юрте. С. 104; Семушкин Т.З. Чукотка. С. 72.

973

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 936. Л. 27; Путинцева А. Два года работы Горюно-Амурской красной юрты. С. 169, 174; Ковалевский П. В школе-юрте. С. 104; Семушкин Т.З. Чукотка. С. 71-72.

974

Семушкин Т.З. Чукотка. С. 30.

975

Шмырев Б. Ямальская культбаза. С. 73.

976

Давыдов. Очередные задачи культурного строительства на Крайнем Севере. С. 99; Телишев И. Год работы в Остяцкой школе. С. 127; Гилев А. Записки о Баунтовском районе. С. 92; Базанов А.Г., Казанский Н.Г. Школа на Крайнем Севере. С. 119-121.

977

Слетов П. От юколы к картофелю // ПИ. 1931. № 7/8; Хазанович A.M. Красный чум в Хатангской тундре. С. 25.

978

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 497. Л. 4-5; Д. 990. Л. 58-59.

979

Там же. Д. 477. Л. 15—16. См. также: Д. 500. Л. 36. О примерах развратных действий преподавателей в отношении туземных учеников см.: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 497. Л. 4-5.

980

Леонов Н.И. Туземные школы на Севере. С. 204. См. также: Давыдов. Очередные задачи культурного строительства на Крайнем Севере. С. 96; Сергеева К. В Уреликском нацсовете. С. 97—98; Она же. Школа в бухте Провидения // СС. 1935. № 2. С. 54.

981

Стебницкий С.И. Из опыта работы в школе Севера (корякская школа). Записки учителя // ПИ. 1932. № 8/9. С. 52. См. также: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 300. Л. 105—106; Слетов П. От юколы к картофелю. С. 63; Фирсов И. О ненецких школах // ТГ. 1928. № 2. С. 90-92.

982

Нестеренок И. Смотр национальных школ на Таймыре. С. 83—84; Ги- лев А. Записки о Баунтовском районе. С. 92.

983

Комов И. Работа в чукотской школе // СС. 1933. № 1. С. 73.

984

Семушкин Т.З. Чукотка. С. 48.

985

Там же. С. 42.

986

Семушкин Т.З. Опыт работы по организации школы-интерната чукотской культбазы ДВК // СС. 1931. № 3/4. С. 177-182; Шмырев Б. Ямальская культбаза. С. 73; Ковалевский П. В школе-юрте. С. 105; Сергеева К. Школа в бухте Провидения. С. 57; Базанов А Г., Казанский И.Г. Школа на Крайнем Севере. С. 131-133; Семушкин Т.З. Чукотка. С. 37, 43, 49, 90-99.

987

Прокофьев Т.И. Три года в самоедской школе. С. 148—150; Сергеева К. Школа в бухте Провидения. С. 57. См. также: Скорик П. Молодые побеги Сахалинской тайги // СС. 1932. № 4. С. 108.

988

В. Необходимо раскачаться // ОРС. 1929. № 6. С. П.

989

Комов И. Работа в чукотской школе. С. 77—78.

990

Богораз[-Тан] В.Г. Чукотский букварь// СС. 1931. № 10. С. 125-128.

991

Лукс К.Я. Проблема письменности у туземных народностей Севера // СС. 1930. № 1.С. 39—42; Протокол седьмого расширенного пленума Комитета Севера. С. 124—125. Ср.: Kreindler Isabelle. A Neglected Source of Lenin's National Policy // SR 36 (March 1977). P. 86-100.

992

Лукс К.Я. Проблема письменности у туземных народностей Севера. С. 46; Таджиев С. Новый латинизированный алфавит — мощное орудие культурной революции // РИ. 1930. № 2. С. 64—67; Алькор Я.П. Письменность народов Севера // СС 1931. № 10. С. 113-114.

993

Алькор Я.П. Письменность народов Севера; Введение письменности на родном языке для народов Севера // СС. 1932. № 3. С. 133; Рапорт Института народов Севера // СС. 1932. № 6. С. 113; Алькор Я.П. Задачи культурного строительства. С. 23—24.

994

Давыдов. Очередные задачи культурного строительства на Крайнем Севере. С. 98; Соломонов М. Культстроительство на Севере // РИ. 1932. № 10/11. С. 139—140; Лукс К.Я. Проблема письменности у туземных народностей Севера. С. 41; Зиссер В.Л. Среди Верхне-Колымских тунгусов. С. 113; Устюгов П. Задачи национальной работы на Крайнем Севере // РИ. 1931. № 1. С. 44.

995

Лукс К.Я. Проблема письменности у туземных народностей Севера. С. 40; Ковалевский П. В школе-юрте. С. 106.

996

Прокофьев Г.Н. Три года в самоедской школе. С. 144; Нестеренок И. Смотр национальных школ на Таймыре. С. 84; Стебницкий С.И. Из опыта работы в школе Севера. С. 49—51; Алькор П. Задачи культурного строительства на Крайнем Севере. С. 26; Ковалевский П. В школе-юрте. С. 105—106; Вазонов А.Г., Казанский Н.Г. Школа на Крайнем Севере. С. 119.

997

Базанов А.Г., Казанский И.Г. Школа на Крайнем Севере. С. 78—79.

998

См.: Корильский К. О заезжих домах для туземцев // СС. 1930. № 9/12. С. 160; Соломонов М. Культстроительство на Севере. С. 138.

999

В. Необходимо раскачаться. С. 11; Буланов И. Материалы по изучению поведения ребенка-тунгуса // П. 1930. № 2. С. 200; Кантор Е.Д. Люди и факты. С. 190-192; Семушкин Т.З. Чукотка. С. 28, 71-72, 127-129, 166-167; Устюгов П. Туземные советы. С. 25—28; Б-ов И. Будни красных юрт. С. 64; Семушкин Т.З. Опыт работы по организации школы-интерната. С. 185—186; Богораз[-Тан] В.Г Религия как тормоз соцстроительства среди малых народностей Севера. С. 149.

1000

Семушкин Т.З. Чукотка. С. 161.

1001

Семушкин Т.З. Опыт работы по организации школы-интерната. С. 182; Он же. Чукотка. С. 77, 94, 227.

1002

Хотинский Б. XVI съезд партии и наши задачи // Э. 1930. № 4. С. 5.

1003

См.: Fitzpatrick Sheila. Educational and Social Mobility in the Soviet Union 1921-1934. Cambridge, 1979. P. 89-112.

1004

Fitzpatrick Sheila. Cultural Revolution as Class War // Cultural Revolution in Russia, 1928-1931 / Ed. by Sheila Fitzpatrick. Bloomington, 1978. P. 28-31.

1005

О культурной революции в различных профессиональных сферах см.: Barber John. Soviet Historians in Crisis, 1928—1932. London, 1981; Bauer Raymond. The New Man in Soviet Psychology. Cambridge, Mass., 1952; Brown Edward J. The Proletarian Episode in Russian Literature, 1928—1932. New York, 1953; Cultural Revolution in Russia, 1928—1931 / Ed. by Sheila Fitzpatrick; Solomon Susan Gross. The Soviet Agrarian Debate: A Controversy in Social Science, 1923—1929. Boulder, Colo., 1977; Joravsky David. Soviet Marxism and Natural Science. New York, 1961; Graham Loren R. The Soviet Academy of Sciences and the Communist Party, 1927— 1932. Princeton, 1967.

1006

Богораз[-Тан] В.Г. XXI конгресс американистов // Э. 1926. № 1/2. С. 129.

1007

Богораз[-Тан] В.Г. Распространение культуры на земле; Основы этногеографии. М., 1928; Он же. К вопросу о графическом методе анализа элементов этнографии и этногеографии // Э. 1928. № 1. С. 3—10.

1008

См.: Штернберг Л.Я. Избранничество в религии // Э. 1927. № 1. С. 3-56.

1009

Цит по: Маторин И.М. Современный этап и задачи советской этнографии // СЭ. 1931. № 1/2. С. 12.

1010

Ратнер-Штернберг С.А. Л.Я. Штернберг и ленинградская этнографическая школа. С. 144—145.

1011

Аптекарь В.Д. Выступление на обсуждении книги Д.М. Петрушевского «Очерки из экономической истории средневековой Европы» // ИМ. 1928. №2. С. 115.

1012

См., напр.: Марр И.Я. К задачам науки на советском Востоке // ПИ. 1930. № 2. С. 11—15; Быховская С. О бесписьменных языках (в освещении яфетической теории) // ПИ. 1930. № 3. С. 51—54; Быковский С.И. Яфетический предок восточных славян — киммерийцы // ИТ. Т. 8 (1931). № 8/10. С. 1—12; Кусикьян И. И.Я. Марр и его учение о языке // ПИ. 1933. № 6; Мещанинов И.И. Николай Яковлевич Марр // СЭ. 1935. № 1. С. 8—16; Худяков М.Г. Графические схемы исторического процесса в трудах Н.Я. Марра // СЭ. 1935. № 1. С. 18-41.

1013

Марр И.Я. К задачам науки на советском Востоке. С. 11—15; Быховская С. О бесписьменных языках. С. 51—54.

1014

Аптекарь В.Б., Быковский С.Н. Современное положение на лингвистическом фронте и очередные задачи марксистов-языковедов // ИГ. Т. 10 (1931). № 8/9. С. 31—34; Быковский С.Н. Яфетический предок восточных славян — киммерийцы. С. 1.

1015

Совещание этнографов Ленинграда и Москвы // Э. 1929. № 2. С. 115—116.

1016

Там же. С. 118.

1017

Там же. С. 118-123.

1018

См., напр.: Толстов С.П. К проблеме аккультурации // Э. 1930. № 1/2. С. 87; Маторин И.М. Современный этап и задачи советской этнографии. С. 34; Этнографическая секция общества историков-марксистов при Ленинградском отделении Коммунистической академии // СЭ. 1931. № 1/2. С. 155; Ленинградское общество изучения культуры финно-угорских народов (ЛОИКФУН) // СЭ. 1931. № 1/2. С. 156; Худяков М.Г Критическая проработка руденковщины // СЭ. 1931. № 1/2. С. 167—169; К организации музея истории религии // СЭ. 1931. № 1/2. С. 171—172; Быковский С.Н. Этнография на службе классового врага // СЭ. 1931. № 3/4. С. 4; Майзель С. Тринадцать лет академической арабистики // СЭ. 1931. № 3/4. С. 251—254; Разманов И. Против идеализма профессорской «учености» и шовинистических теорий // ПИ. 1931. № 7/8. С. 94—97; Эрсари. Об одном участке научно-теоретического фронта // РИ. 1932. № 7. С. 95—98; Маторин И.М. Пятнадцать лет Октябрьской революции // СЭ. 1932. № 5/6. С. 13.

1019

Ленинградское общество изучения культуры финно-угорских народов (ЛОИКФУН). С. 156.

1020

Быковский С.Н. Этнография на службе классового врага. С. 4.

1021

Богораз[-Тан] В.Г. К вопросу о применении марксистского метода к изучению этнографических явлений // Э. 1930. № 1/2. С. 3—56; Преображенский П. Ф. Разложение родового строя и феодализационный процесс у туркменов-йомудов // Э. 1930. № 4. С. 11—28; Богораз[-Тан] В.Г. Классовое расслоение у чукоч-оленеводов. С. 93—116.

1022

См., напр.: Токарев С.А. Общественный строй меланезийцев. К вопросу о происхождении классов и государства // Э. 1929. № 2. С. 4—46; Богораз[-Тан] В.Г. К вопросу о применении марксистского метода к изучению этнографических явлений. С. 6—16; Преображенский П.Ф. Разложение родового строя и феодализационный процесс у туркменов-йомудов. С. 11—28; Толстов С.П. Проблемы дородового общества // СЭ. 1931. № 3/4. С. 69—103.

1023

Венцковский П. В. Педагогическое изучение нацмен // ПИ. 1930. № 7/8. С. 98.

1024

Там же.

1025

Бикчентай И. Очередные задачи нацпедологии //П. 1931. № 7/8. С. 32.

1026

См.: Шуберт А.М. Опыт педолого-педагогических экспедиций по изучению народов далеких окраин // П. 1930. № 2. С. 167—171.

1027

Френкель А. Против эклектизма в педологии и психологии // ПИ. 1930. No 7/8. С. 108—110; Шуберт A.M. Проблемы педологии национальностей // ПИ. 1931. № 3. С. 56—59; Блонский П.П. О некоторых тенденциях педологического изучения детей различных национальностей // ПИ. 1932. № 4. С. 48—50.

1028

Л.Н Большое искусство малых народов // ПИ. 1930. № 6. С. 116—121; Месс Л. Искусство северных народностей // СО. 1930. № 3. С. 115—121.

1029

Цит. по: Bauer Raymond. The New Man in Soviet Psychology. P. 81.

1030

См.: Венцковский П.В. Педагогическое изучение нацмен. С. 98.

1031

Гасилов Г. О системе народного образования национальных меньшинств РСФСР // ПИ. 1929. № 1. С. 31; Блонский П.П. О некоторых тенденциях педологического изучения детей различных национальностей. С. 48—51.

1032

Николаев П. Об одной из задач марксистско-ленинской педагогики // ПИ. 1931. № 4. С. 34—40; Против великодержавного шовинизма в педологии // П. 1932. № 1.С. 46—49; Бикчентай И. Письмо в журнал «Просвещение национальностей» // ПИ. 1932. № 4. С. 102-103.

1033

Fitzpatrick Sheila. Educational and Social Mobility in the Soviet Union. P. 228-230.

1034

Bauer Raymond. The New Man in Soviet Psychology. P. 83—112.

1035

Маторин H.M. Современный этап и задачи советской этнографии. С. 20.

1036

Там же. С. 21.

1037

Резолюция Всероссийского Археолого-этнографического совещания 7-11 мая 1932 г. // СЭ. 1932. № 3. С. 13.

1038

Там же. С. 12-13.

1039

Там же. С. 14.

1040

Сталин Н.В. Сочинения: В 13 т. М., 1946-1951. Т. 13. С. 84-102.

1041

О работе в национальных районах Крайнего Севера. С. 53.

1042

Итоги Всероссийского Археолого-этнографического совещания // СЭ. 1932. № 3. С. 3.

1043

Сталин Н.В. Сочинения: В 13 т. Т. 13. С. 91—92. См. также: Аржанов М. Против люксембургских установок // РИ. 1932. № 2. С. 88—98.

1044

Корниенко В. Восстание Вауля // СЭ. 1932. № 5/6. С. 112—119; Терентьев А. Погромы ненцами ясачной казны в 1641 и 1642 гг. // СЭ. 1933. № 5/6. С. 67—76; Алексеев М.П. Сказания иностранцев о России и ненецкий эпос // СЭ. 1935. № 4/5. С. 153—159; Колониальная политика царизма на Камчатке и Чукотке / Ред. Я.П. Алькор и А.К. Дрезен; Колониальная политика московского государства в Якутии. Сборник документов / Ред. Я.П. Алькор и Б.Д. Греков. Л., 1935—1936; Бахрушин С.В. Научные труды; Миллер Г.Ф. История Сибири; Корцов В.Г Очерк истории народов Северо-Западной Сибири; Окунь С.Б. Очерки по истории колониальной политики царизма в Камчатском крае.

1045

Правда. 27 января 1936 г. См. также: O.K. Работа по истории народов СССР // ПИ. 1936. № 5. С. 79-83.

1046

Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства. В связи с исследованиями Льюиса Г. Моргана. М., 1980. С. 109. Анализ этого пассажа см.: Хаптаев П. Т. О некоторых особенностях классовой борьбы в национальной деревне // РИ. 1933. № 2. С. 47—55.

1047

Анисимов А.Ф. О социальных отношениях в охотхозяйстве эвенков. С. 47.

1048

Данилин А.Г. Секция этнографии Всесоюзного географического съезда //СЭ. 1933. №2. С 115.

1049

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 991. Л. 37-41; Медведев Д. Ф. О работе с беднотой и батрачеством на Крайнем Севере. С. 76; Хаптаев П.Т. О некоторых особенностях классовой борьбы в национальной деревне. С. 47—55; Даншшн А.Г. Секция этнографии Всесоюзного географического съезда. С. 115; Анисимов А.Ф. О социальных отношениях в охотхозяйстве эвенков. С. 38—49; Маслов Л. Кочевые объединения единоличных хозяйств в тундре Северного края. С. 27—34; Хаптаев П.Т. Об извращениях в вопросах истории Бурято-Монголии // РИ. 1935. № 7. С. 52—56; Скачко А. Теория и практика в работе среди народов Севера // СС. 1934. № 6. С. 6—7, 9.

1050

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 990. Л. 175-181; Билибин Н.Н. Работа корякского краеведческого пункта // СС. 1932. № 6. С. 102—106; Он же. Батрацкий труд в кочевом хозяйстве коряков // СС. 1933. № 1. С. 36—46; Скачко А. О социальной структуре малых народов Севера // СС. 1933. № 2. С. 39—51; Терлецкий П.Е. К вопросу о строительстве оленеводческих коллективных хозяйств. С. 35—44; Крылов В. В Пенжинском районе. С. 93; Скачко А. Теория и практика в работе среди народов Севера. С. 5—15.

1051

Скачко А. О социальной структуре малых народов Севера. С. 51; Билибин Н.Н. Батрацкий труд в кочевом хозяйстве коряков. С. 46.

1052

Скачко А. Письмо в редакцию // СС. 1935. № 3/4. С. 224-226.

1053

Драбкина Е.Я. Национальный и колониальный вопрос в царской России. С. 60.

1054

Никульшин Н.П. Первобытные производственные объединения и социалистическое строительство у эвенков. С. 130.

1055

См. гл. 8.

1056

От редакции // СЭ. 1936. № 6. С. 3.

1057

Там же. С. 4-5.

1058

См.: Валишов A.M. Педологические извращения в изучении детей-националов // РИ. 1936. № 10. С. 44.

1059

Рысаков П. Отголоски вредительства в национальных районах // РИ. 1931. № 6. С. 40-41.

1060

Попов В.Л. Историческая пятилетка Северной Азии // СА. 1929. № 4. С. 5-24.

1061

Славин С.В. Промышленное и транспортное освоение севера СССР. М., 1961. С. 115—116; Киселев Л.Е. Север раскрывает богатства (Из истории промышленного развития советского Крайнего Севера). М., 1964. С. 11—12.

1062

Киселев Л.Е. Север раскрывает богатства. С. 13—14.

1063

Попова У.Г. Эвены Магаданской области. С. 231—236; Dallin David and Nicolaevsky Boris. Forced Labor in Soviet Russia. New Haven, 1947. P. 113—114.

1064

Ивницкий Н.А. Классовая борьба в деревне и ликвидация кулачества как класса (1929-1932). М, 1972. С. 304, 319-321.

1065

Смидович П.Г. Социалистическая реконструкция Крайнего Севера // СС. 1932. № 1/2. С. 44; Орловский П.И. Территория и население Крайнего Севера // СС. 1932. № 1/2. С. 69-83.

1066

Первухин И. Об организации Эвенкийского национального округа // СС. 1931. № 10. С. 23-24.

1067

Тоболаев И. В Тофаларском районе. С. 95. См. также: Галкин И. В земле полуночного солнца. С. 113.

1068

Обручев СВ. Колымская землица. Два года скитаний. М., 1933. С. 99.

1069

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 925. Л. 1-62; Попова У.Г. Эвены Магаданской области. С. 231—236; Терлецкий П.Е. Культбазы Комитета Севера. С. 38; Скачко А. Восьмой пленум Комитета Севера. С. 16.

1070

Попов А.А. Поездка к долганам // СЭ. 1931. № 3/4. С. 211; Смесов А. Хатангская экспедиция Академии наук // СС. 1933. № 6. С. 43—44; В Таймырском округе. С. 84.

1071

Скачко А. Очередные задачи советской работы среди малых народов Севера. С. 8—11.

1072

Кантор Е.Д. Хозяйство Ямальского (Ненецкого) национального округа // СС. 1933. № 6. С. 47.

1073

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 737. Л. 116.

1074

Скачко А. Земля Югорская и Обдорская в лето 1930 // СС. 1931. № 2. С. 109.

1075

Там же.

1076

Устюгов П.К Пути социалистической реконструкции хозяйства малых народностей Севера. М., 1931. С. 41.

1077

Тоболаев И. В Тофаларском районе. С. 95—96. См. также: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 300. Л. 99, 105, 128-129;. Д. 647. Л. 38-42.

1078

Мурник. В Тофаларском районе. С. 95—98.

1079

Скачко А. Проблемы Севера. С. 33. См. также: ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 628. Л. 1.

1080

Скачко А. Проблемы Севера. С. 23.

1081

Скачко А. Очередные задачи советской работы среди малых народов Севера. С. 18.

1082

Сталин И.В. Сочинения: В 13 т. Т. 13. С. 38.

1083

Скачко А. Национальная политика и малые народы Севера // РИ. 1931. № 6. С. 33.

1084

Протокол заседания VI расширенного пленума Комитета Севера. С. 4, 7-8; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 496. Л. 59; Д. 645. Л. 1-5.

1085

Скачко А. Проблемы Севера. С. 23.

1086

Смидович П.Г. Социалистическая реконструкция Крайнего Севера. С. 46; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 738. Л. 3-9.

1087

Протокол заседания VI расширенного пленума… С. 15—18; Скачко А. Проблемы Севера. С. 33.

1088

Скачко А. Очередные задачи советской работы среди малых народов Севера. С. 12; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 645. Л. 14.

1089

Скачко А. Проблемы Севера. С. 27; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 738. Л. 11. Другим примером для подражания была Аляска. См.: Устюгов П.К. Задачи национальной работы на Крайнем Севере. С. 43.

1090

Скачко А. Национальная политика и малые народы Севера. С. 35. См. также: Скачко А. Очередные задачи советской работы среди малых народов Севера. С. 22.

1091

Протокол заседания VI расширенного пленума Комитета Севера. С. 4; Чеботаревский А. Седьмой расширенный пленум Комитета Севера // СА. 1930. № 3/4. С. 339-340.

1092

Скачко А. Пять лет работы Комитета Севера. С. 10; Он же. Проблемы Севера. С. 32.

1093

Протокол заседания VI расширенного пленума. С. 7—8; Терлецкий П.Е. Национальное районирование Крайнего Севера // СС. 1930. № 7/8. С. 5—29; Постановление Президиума ВЦИК «Об организации национальных объединений в районах расселения малых народов Севера» // СС. 1931. № 1. С. 230— 233.

1094

Терлецкий П.Е. Национальное районирование Крайнего Севера. С. 15.

1095

Скачко А. Пять лет работы Комитета Севера. С. 15; Чеботаревский А. Седьмой расширенный пленум Комитета Севера. С. 337; Скачко А. Восьмой пленум Комитета Севера. С. 19; Смидович П.Г. Наши задачи на северных окраинах. С. 14—15; Положение о кочевых советах в национальных округах и районах северных окраин РСФСР // СС. 1933. № 5. С. 125-128.

1096

Смидович П.Г. Наши задачи на Северных окраинах. С. 17.

1097

Скачко А. Восьмой пленум Комитета Севера. С. 20—21; Восьмой расширенный пленум Комитета Севера. С. 139; Фирсов И., Петрова. Органы юстиции в отдельных районах Крайнего Севера. С. 85; Устюгов П.К. Пути социалистической реконструкции хозяйства малых народностей Севера. С. 41.

1098

Скачко А. К вопросу практического проведения ленинской национальной политики // СС. 1931. № 1. С. 8.

1099

Скачко А. Пять лет работы Комитета Севера. С. 9; Устюгов П.К. Задачи национальной работы на Крайнем Севере. С. 44; Скачко А. К вопросу практического проведения ленинской национальной политики. С. 6—7; Устюгов П.К. Подготовка пятилетнего плана северного хозяйства // СС. 1931. № 2. С. 31; Скачко А. Восьмой пленум Комитета Севера. С. 14; Восьмой расширенный пленум Комитета Севера. С. 142, 152—154; Скачко А. Национальная политика и малые народы Севера. С. 34, 36; Он же. Национальный вопрос и реконструкция хозяйства народов Севера // СС. 1932. № 3. С. 28—29.

1100

Скачко А. Пять лет работы Комитета Севера. С. 10; Чеботаревский А. Седьмой расширенный пленум Комитета Севера. С. 340; Скачко А. Очередные задачи советской работы среди малых народов Севера. С. 14; Восьмой расширенный пленум Комитета Севера. С. 131, 142; Медведев Д. Ф. За подготовку кадров и выдвижение туземных советских работников. С. 12—13; Резолюции Девятого расширенного пленума Комитета Севера. С. 3—4; Кантор Е.Д. Север зовет. С. 133.

1101

Резолюции Девятого расширенного пленума Комитета Севера. С. 4.

1102

Скачко А. Национальный вопрос и реконструкция хозяйства народов Севера. С. 34.

1103

Козин С. Дальневосточная комплексная экспедиция. С. 208; Скачко А. Восьмой пленум Комитета Севера. С. 13; Резолюции Девятого расширенного пленума Комитета Севера. С. 15; Исправников. Колхозное строительство на Ямале. С. 90; Сергеев М.А. Задачи второй пятилетки на Севере. С. 47; Скачко А. Основные вопросы социалистического строительства на Крайнем Севере. С. 10; Баландин А. Рыбозаготовки на Сосьве // СС. 1934. № 5. С. 93—96.

1104

Скачко А. Национальная политика и малые народы Севера. С. 35.

1105

Скачко А. Восьмой пленум Комитета Севера. С. 18.

1106

Смидович П.Г. Наши задачи на Северных окраинах. С. 16.

1107

Белов М.И. Научное и хозяйственное освоение советского Севера, 1933— 1945. Л., 1969. С. 16—93; Dallin David and Nicolaevsky Boris. Forced Labor in Soviet Russia. P. 115, 199.

1108

Организация Главного управления Северного морского пути // СС. 1933. № 1. С. 123; В Комитете Севера при Президиуме ВЦИК. С. 99-102; Белов М.И. Научное и хозяйственное освоение советского Севера. С. 94—98.

1109

В Комитете Севера при Президиуме ВЦИК. С. 99.

1110

О развитии Северного морского пути и северного хозяйства // СС. 1934. №5. С. 110-111.

1111

Попова У.Г. Эвены Магаданской области. С. 242—246; Conquest Robert. Kolyma: The Arctic Death Camps. London, 1978. P. 39—40; Киселев Л.E. Север раскрывает богатства. С. 28—29.

1112

Dallin David and Nicolaevsky Boris. Forced Labor in Soviet Russia. P. 127— 128.

1113

И.М. К вопросу о земледелии в бассейне р. Колымы // СС. 1932. № 1/2. С. 223-226.

1114

Сергеев М.А. Реконструкция быта народов Севера. С. 90—91.

1115

См.: СС. 1933. № 4. С. 31-83.

1116

Косоков И. Об оседании кочевого и полукочевого населения советского Востока // РИ. 1932. № 5. С. 50.

1117

Там же. С. 52—55; Кулумбетов У.Д. Переход на оседлость в Казахстане // РИ. 1932. № 5. С. 59—65; Хаптаев П.Г. Оседание Бурят-Айгинского аймака // РИ. 1932. № 5. С. 65-73; Шорухов X Оседание в Киргизии // РН 1932 № 5 С. 73-76.

1118

СС. 1932. МЬ 1/2. С. 3-4.

1119

Скачко А. Проблемы Севера. С. 24-28; ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 652. Л. 58.

1120

Скачко А. Решения XVII партконференции. С. 10—11. См. также: Смидович П.Г. Социалистическая реконструкция Крайнего Севера. С. 50.

1121

Скачко А. Решения XVII партконференции. С. 11.

1122

Смидович П.Г. Наши задачи на северных окраинах. С. 18; Скачко А. Национальный вопрос и реконструкция хозяйства народов Севера. С. 35; Он же. Девятый пленум Комитета Севера. С. 19.

1123

Косоков И. Итоги планового оседания и практические задачи // РИ. 1933. № 5/6. С. 70; Батраков И. План оседания в Средней Азии // РИ. 1933. № 5/6. С. 75-79.

1124

СС. 1933. № 3. С. 83-85; № 4. С. 31-83.

1125

Смирнов-Сибирский Ал. В Саянской тайге // СС. 1933. № 5. С. 91—93.

1126

ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 946. Л. 3-4; Белов М.И. Научное и хозяйственное освоение советского Севера. С. 106—107; Попова У.Г Эвены Магаданской области. С. 242—243; Kolarz, Walter. The Peoples of the Soviet Far East. New York, 1954. P. 88.

1127

Мухарджи Д., Назарьевский И. Оседание кочевников Киргизии // РИ. 1933. № 12. С. 16—25; Юшунев И. Оседание кочевников Бурято-Монголии // Там же. С. 25—28.

1128

Сергеев М.А. Реконструкция быта народов Севера. С. 93—94; Кантор Е.Д. Проблема оседания малых народов Севера // СС. 1934. № 5. С. 3—10.

1129

Мурник. В Тофаларском районе. С. 95—98; Сергеев М.А. Реконструкция быта народов Севера. С. 93; Багмут И. Кочевой совет на Охотском побережье. С. 17; Кантор Е.Д. Проблема оседания малых народов Севера. С. 6; Гилев А. Записки о Баунтовском районе. С. 91; Андреев А Из опыта коллективизации. С. 98; Нам пишут. С. 105.

1130

Гилев А. Записки о Баунтовском районе. С. 91; Андреев А Из опыта коллективизации. С. 98.

1131

Совещание по вопросам оседания кочевых хозяйств и землеустройства колхозов национальных республик и областей // РИ. 1935. № 10. С. 85; Хацкевич А. Об оседании кочевого и полукочевого населения // РИ. 1935. № 12. С. 15.

1132

В Комитете Севера // СС. 1935. № 1. С. 106.

1133

Там же; Скачко А. Новые организационные формы работы на Севере // СС. 1935. № 3/4. С. 30.

1134

Скачко А. Народы Севера на новом этапе // РИ. 1935. № 8. С. 31; Белов М.И. Научное и хозяйственное освоение советского Севера. С. 100.

1135

Скачко А. Народы Севера на новом этапе. С. 31.

1136

См.: Clark Katerina. Utopian Anthropology as a Context for Stalinist literature // Stalinism: Essays in Historical Interpretation / Ed. by Robert Tucker. New York, 1977. P. 180-199.

1137

Белов М.И. Научное и хозяйственное освоение советского Севера. С. 112.

1138

Там же. С. 114-128; Гурари Г.Н ГУСМП // СС. 1934. № 6. С. 25-32.

1139

Ушаков Г. В лагере Шмидта // СС. 1934. № 4. С. 72.

1140

Белов М.И. Научное и хозяйственное освоение советского Севера. С. 139.

1141

Clark Katerina. The Soviet Novel: History as Ritual. Chicago, 1981. P. 103, 124—125. В рус. пер.: Кларк К. Советский роман: История как ритуал. Екатеринбург, 2002. С. 91-92, 124.

1142

Бабахая С.Я. Создадим собственную продовольственную базу на Крайнем Севере // САр. 1935. Nq 3. С. 46; Шмидт О.Ю. О задачах хозяйственно-культурного строительства среди малых народов Севера // РИ. 1936. № 1. С. 35—40; Самшуллин И. Таймырский национальный округ // РИ. 1936. № 8. С. 27—31.

1143

Серкин И.О. Колхозное строительство в Таймырском национальном округе // САр. 1936. № 6. С. 4.

1144

Шмидт О.Ю. О задачах хозяйственно-культурного строительства. С. 35— 40. См. также: Постановление Президиума Совета национальностей ЦИК СССР // РИ. 1936. № 2. С. 75-76; Шмидт О.Ю. Наши задачи в 1936 г. // САр. 1936. № 3. С. 41-42.

1145

Шмидт О.Ю. Наши задачи в 1936 г. С. 42.

1146

Евгеньев Н.Н., Бергавинов С.А. Начальнику Обдорского политотдела Главсевморпути т. Михайлову // САр. 1936. № 4. С. 65—67.

1147

Михайлов А.П. Первые итоги работы с национальным населением // САр. 1936. № 9. С. 31-39.

1148

Там же. С. 32.

1149

Остроумова В.П. Задачи массовой политической работы среди национального населения // САр. 1937. № 3. С. 11. Э

1150

Хазанович A.M. Красный чум в Хатангской тундре. С. 14.

1151

Гриншпан Б.И. Стахановское движение в пушном хозяйстве // САр. 1936. № 3. С. 69—70; Михайлов А.П. Первые итоги работы с национальным населением. С. 33; Гриншпан Б.И. На пушном участке // САр. 1936. № 11. С. 73—74.

1152

Бегичев Н.Н. После проверки партдокументов (на Ямале) // САр. 1936. № 6. С. 18.

1153

См., напр.: Героини социалистического труда. М., 1936.

1154

Вольский А. На Таймыре // САр. 1936. № И. С 28. См. также: Кауфман Р.Б. Делегаты Таймыра // САр. 1936. № 11. С. 59—63; Болин П. С. Что дала нам советская власть // САр. 1936. № 11. С. 63—64.

1155

Тонков В. Из ненецкого фольклора // САр. 1936. № 11. С. 65.

1156

Табелев В.Ф. На Ямальском Севере // САр. 1936. № 7. С. 21; Самигуллин И. Таймырский национальный округ. С. 30; Свет и тени в работе Главсевморпути // САр. 1937. № 1С. 10—11; Бергавинов С.А. О развертывании советской торговли на Крайнем Севере // САр. 1937. № 2. С. 5—8.

1157

Якубович Р.Л. Очищая ряды // САр. 1936. № 4. С. 68-73; Бегичев Н.Н. После проверки партдокументов. С. 17—19; Уроки семенчуковщины // САр. 1936. № 7. С. 3-7; Табелев В.Ф. На Ямальском Севере. С. 11—23.

1158

Вышинский АЯ. Судебные речи. М., 1948. С. 225.

1159

Минеев А.И. Остров Врангеля. С. 50.

1160

Вышинский А.Я. Судебные речи. С. 234.

1161

Там же. С. 250—255; Минеев А.И. Остров Врангеля. С. 172—181.

1162

Правда. 1936. 27 мая.

1163

Уроки семенчуковщины. С. 4.

1164

Свет и тени в работе Главсевморпути. С. 8—12; Бергавинов С.А. О развертывании советской торговли на Крайнем Севере.

1165

Серкин И.О. Об ошибках Обдорского политотдела // САр. 1937. № 10. С. 9-15.

1166

Жданова Н.Т Вредная вылазка Б.В. Лаврова в Московском Доме ученых // САр. 1937. № 9. С. 9.

1167

О работе Главсевморпути за 1937 г. // САр. 1938. № 5. С. 21; Белов М.И. Научное и хозяйственное освоение советского Севера. С. 102; Славин С.В. Промышленное и транспортное освоение Севера СССР. С. 119.

1168

Убрятова Е. Неуклонно проводить Ленинско-сталинскую национальную политику // САр. 1937. № 12. С. 33—40; Ликвидировать последствия вредительства // САр. 1938. № 1. С. 10—12; Трофимов Ф.П. Пушнозагоговки без руководства // САр. 1938. № 2. С. 15—18; Табелев В.Ф. Последствия случайного подбора людей // САр. 1938. № 2. С. 22—25; Володарский С.А. Ликвидировать неграмотность среди народов Севера // САр. 1938. № 2. С. 29— 30; Иванов СП. Удовлетворить спрос населения Чукотки // САр. 1938. № 3. С. 66; Леонтьев Ф.Л. Здравоохранение на Чукотке требует помощи // САр. 1938. № 3. С. 118; Архангельский С. Наркомпрос не руководит школами Севера // САр. 1938. № 5. С. 59-61.

1169

Егоров К.Д. Против извращений и упрощенчества // САр. 1938. № 2. С. 30-32.

1170

См. замечательную статью Брюса Гранта: Grant Bruce. Siberia Hot and Cold: Reconstructing the Image of Siberian Indigenous Peoples // Between Heaven and Hell / Ed. by Galya Diment and Yuri Slezkine. P. 235—237.

1171

Из воспоминаний нивха; цит. (в обратном переводе с английского) по: Grant Bruce. Siberia Hot and Cold. P. 236.

1172

Цит.: Там же. Р. 237. Переводчик благодарен Брюсу Гранту за текст русского оригинала.

1173

По-большевистски выполним решение Совнаркома СССР об улучшении работы Главсевморпути // САр. 1938. № 9. С. 3—4.

1174

Постановление Президиума ЦИК СССР // САр. 1937. № 6. С. 109-110.

1175

Ликвидировать последствия вредительства. С. 10—12; Ликвидировать последствия ауэрбаховщины в Союззаготпушнине // ОС. 1937. № 8. С. 7; Petrov Vladimir. Soviet Gold: My Life as a Slave Laborer in the Siberian Mines. New York, 1949. P. 237-246; Kolarz W. The Peoples of the Soviet Far East. P. 4—10, 108, 120— 124; Meavedev Roy. Let History Judge. New York, 1972. P. 203-204.

1176

Солженицын АИ. Архипелаг ГУЛАГ. Париж, 1974. Т. 3/4. С. 388; Petrov Vladimir. Soviet Gold. P. 373, 401.

1177

Кларк К. Советский роман. С. 12—23.

1178

Фадеев А.А. Собр. соч. М., 1970. Т. 2. С. 562-564.

1179

Детальное сравнение этих образов см.: Nichols Johanna. Stereotyping Interethnic Communication. P. 198—200.

1180

Фадеев А.А. Собр. соч. Т. 2. С. 199.

1181

Гор Геннадий. Неси меня, река // Гор Геннадий. Большие пихтовые леса. Л., 1968. С. 186; Кратт Иван. Каюр // Кратт Иван. Моя земля. Колымские рассказы. М., 1938. С. 51.

1182

Борисов Трофим. Сын орла. Хабаровск, 1939. С. 156; см. также: Итин В. В чуме // СО. 1930. № 3. С. 62.

1183

Кратт И. Улахан последний // Кратт И. Моя земля. С. 31; Тинька // Он же. Дальняя бухта. Л., 1945. С. 158; Гор Г. Неси меня, река. С. 264.

1184

Гор Г. Ланжеро // Гор Г. Большие пихтовые леса. С. 279.

1185

Кратт И. Улахан последний. С. 35.

1186

Богораз[-Тан] В.Г. Воскресшее племя. С. 93. Ср.: Гор Г. У большой реки // Гор Г. Большие пихтовые леса. С. 26—27.

1187

Богораз[-Тан] В.Г Воскресшее племя. С. 95.

1188

Фраерман Р.И. Васька-гиляк // Фраерман Р.И. Избранное. М., 1958. С. 136.

1189

Борисов Т. Сын орла. С. 122; Фраерман Р.И Васька-гиляк. С. 163, 180; Коптелов А.Л.. Великое кочевье. М., 1937. С. 231; Николай Николаевич. Суконная рукавичка. С. 46—55; Сельвинский И. Умка белый медведь // Сельвинский И. Собр. соч.: В 6 т. М., 1973. Т. 4. С. 49-50; Воблов И. Эскимосская быль // САр. 1937. № 9. С. 56-61.

1190

Богораз[-Тан] В.Г Воскресшее племя. С. 79, 87.

1191

См.: Kpamm И. Улахан последний; Он же. Моя земля // Кратт И. Моя земля; Фраерман Р.И Никичен // Фраерман Р.И. Избранное; Гор Г. Неси меня, река // Гор Г. Большие пихтовые леса; Коптелов А.Л.. Великое кочевье; Мокшанский Г. Тыгрена из стойбиша Аккани. С. 113—115; Кучияк П. Арбачи // СО. 1935. №2. С. 107—112; Николай Николаевич. Суконная рукавичка. С. 46—55; Петри Б.Е. Дунька-охотница. С. 48—51.

1192

Богораз[-Тан] В.Г Воскресшее племя; Гор Г. У большой реки; Он же. Ланжеро; Kpamm И. Тинька; Кунгуров Г.Ф. Топка. Иркутск, 1964; Семушкин Т.З. Чукотка.

1193

Фраерман Р.И. Васька-гиляк; Он же. Никичен; Богораз[-Тан] В.Г Воскресшее племя; Леонов С. Стойбище Удоми-Дарахта // СО. 1930. № 8. С. 3—19; Гольдберг И.Г. Большая нульга Баркауля // Гольдберг И.Г. Избранные произведения. С. 117—131; Гор Г. Ланжеро; Он же. Неси меня, река; Кунгуров Г.Ф. Топка.

1194

Kpamm И. Рыбаки // Кратт И. Моя земля. С. 134.

1195

Воблов И. Эскимосская быль. С. 61.

1196

Гор Г. Ланжеро. С. 384.

1197

Кратт И. Улахан последний. С. 21, 35.

1198

Там же. С. 41.

1199

См.: Гор Г. У большой реки; Он же. Ланжеро. С. 345—346; Кратт И. Пастух; Он же. Моя земля; Кунгуров Г.Ф. Топка; Семушкин Т.З. Чукотка. С. 310— 311; Коптелов АЛ. Великое кочевье; Сельвинский И. Умка белый медведь.

1200

Ср.: Гор Г. У большой реки; Ивт одноглазый; Старик Тевка; Неси меня, река; Ланжеро.

1201

Сельвинский И. Умка белый медведь. Т. 4. С. 81.

1202

Ср.: Дудюка у Кратта, Говорухина у Коптелова и Самоварова у Гора.

1203

Сельвинский И. Собр. соч. Т. 4. С. 411.

1204

Кларк К. Советский роман. С. 92.

1205

Зингер М.Е. Укунаут // Зингер М.Е. Северные рассказы. М., 1938; Кратт И. Золотоискатели // Кратт И. Моя земля.

1206

Гольдберг И.Г. Евсейкина песня // Гольдберг И.Г. Избранные произведения.

1207

См.: Miller Frank J. Folklore for Stalin: Russian Folklore and Pseudofolklore in the Stalin Era. Armonk, NY, 1990. Особ. с. 6-15.

1208

Гонков В. Из ненецкого фольклора. С. 65.

1209

Сенкевич В. В. Современность в фольклоре народов Севера // САр. 1937. №11. С. 105.

1210

Miller Frank J. Folklore for Stalin. P. 75-94.

1211

Сказки народов Севера. М., 1951. С. 83.

1212

Сергеев М.А. Некапиталистический путь развития малых народов Севера. С. 411—420; Балицкий В.Г., Кисличко А.С. Малые народы Дальнего Востока в Великой Отечественной войне. Владивосток, 1985; Осмоловская В.И. Жизнь на Ямале в годы войны (не опубл.); Сайги В. В царстве владык. М, 1973. С. 6—8.

1213

Tillett Lowell. The Great Friendship: Soviet Historians on the Non-Russian Nationalities. Chapel Hill, 1969. P. 61-86.

1214

Сталин И.В. Сочинения. Stanford, Calif., 1967. Vol. 2. P. 204.

1215

Захаров А.И. Русский народ — выдающаяся нация // Ведущая роль русского народа в развитии народов Якутии. Якутск, 1955. С. 35.

1216

Там же. С. 39—40.

1217

Панкратова А.М. Великий русский народ. М., 1948. С. 19.

1218

Адамов А.Г. Первые русские исследователи Аляски. М., 1950. С. 3.

1219

Там же. С. 3—5.

1220

См. также: Адамов А.Г. Правда о русских открытиях в Америке. М., 1952; Он же. Т.И. Шелихов — замечательный русский мореплаватель и исследователь. М., 1951; Он же. Т.И. Шелихов. М., 1952; Белов МИ. Семен Дежнев. М., 1955; Дивин В.А. А.И. Чириков — замечательный русский мореплаватель и ученый. М., 1950; Марков С.Н. Люди великой цели. М., 1944; Он же. Летопись Аляски [1946—1948] // Марков С.И. Юконский ворон. М., 1970; Он же. Тамо-Рус Маклай. М., 1975; Полевой Б.П. Первооткрыватели Сахалина. Южно-Сахалинск, 1959; Винокуров К., Флорин Ф. Подвиг адмирала Невельского. М., 1951.

1221

Народы Сибири / Ред. МТ. Левин и Л.П. Потапов. С. 118.

1222

Там же. С. 119.

1223

Полевой Б.П. Первооткрыватели Сахалина. С. 61.

1224

Народы Сибири. С. 120-121, 124-125.

1225

Скалон В.И. Русские землепроходцы XVII в. в Сибири. М., 1951; Гурвич И. С. Изменения в культуре и быте населения Крайнего Севера Якутии под влиянием культуры русского народа // Ведущая роль русского народа в развитии народов Якутии. С. 160—164; Бахрушин С.В. Положительные результаты русской колонизации в связи с присоединением Якутии к Русскому государству // Там же. С. 49—69.

1226

См., напр.: Хаптаев П.Т. Краткий очерк истории Бурят-Монгольского народа. Улан-Удэ, 1936; История Бурят-Монгольской АССР / Ред. П.Т. Хаптаев. Улан-Удэ, 1954; Tillett Lowell. The Great Friendship. P. 343—350.

1227

Бахрушин С.В. Научные труды.

1228

См.: Небольсин П.И. Покорение Сибири. С. 113.

1229

Адамов А.Г. Т.И. Шелихов. С. 39.

1230

Скалон В.И. Русские землепроходцы XVII в. в Сибири. С. 180—181; Адамов А.Г. Т.И. Шелихов — замечательный русский мореплаватель и исследователь. С. 12.

1231

Белов М.И. Семен Дежнев. С. 6.

1232

Захаров А.И. Русский народ — выдающаяся нация. С. 32; Бахрушин С.В. Положительные результаты русской колонизации в связи с присоединением Якутии к Русскому государству. С. 61; Гурвич И.С. Изменения в культуре и быте населения Крайнего Севера Якутии под влиянием культуры русского народа. С. 164; Народы Сибири. С. 127.

1233

Правда. 1936. 27 января.

1234

Козлова К.И., Чебоксаров Н.Н Этнография в Московском университете. С. 110—111; Толстов С.П. Сорок лет советской этнографии // СЭ. 1957. № 5. С.

1235

Рабинович М.Г., Токарев С.А. Институт этнографии в период Великой Отечественной войны и первые послевоенные годы // СЭ. 1975. № 4. С. 7—17.

1236

Равдоникас В.И. История первобытного общества. Л., 1947. Т. 2. С. 30— 32; Толстов С.П. К вопросу о периодизации истории первобытного общества //СЭ. 1946. № 1.С. 29.

1237

Толстов С.П. Советская школа в этнографии // СЭ. 1947. № 4. С. 19—22.

1238

Сталин И.В. Сочинения. Т. 3. С. 100—101.

1239

Обсуждение научно-исследовательской работы Института этнографии АН СССР// СЭ. 1949. № 1. С. 163-166, 170.

1240

Потехин И.И. Задачи борьбы с космополитизмом в этнографии // СЭ. 1949. № 2. С. 8, 24.

1241

Токарев С.А. К постановке проблем этногенеза // СЭ. 1949. № 3. С. 36; Кушнер П.И. [Кнышев]. Учение Сталина о нации и национальной культуре и его значение для этнографии // СЭ. 1949. № 4. С. 4.

1242

Обсуждение научно-исследовательской работы. С. 166; Работа Института этнографии АН СССР в 1949 г. // СЭ. 1950. № 2. С. 182-185.

1243

Потехин И.И. Задачи борьбы с космополитизмом в этнографии. С. 9, 20.

1244

Там же. С. 18—23; Обсуждение научно-исследовательской работы. С. 163, 166; Обсуждение доклада И.И. Потехина // СЭ. 1949. № 2. С. 171.

1245

Потехин И.И. Задачи борьбы с космополитизмом в этнографии. С. 11—13.

1246

Задачи этнографов в связи с положением на музейном фронте // СЭ. 1948. № 2. С. 6; Дискуссии по вопросам фольклористики на заседаниях сектора фольклора Института этнографии // СЭ. 1948. № 3. С. 139—146; Обсуждение научно- исследовательской работы. С. 167; Обсуждение доклада И.И. Потехина. С. 171.

1247

Обсуждение доклада И.И. Потехина. С. 174—177.

1248

Обсуждение доклада И.И. Потехина. С. 174; Обсуждение работ С.М. Абрамзона // СЭ. 1952. № 4. С. 184-187.

1249

Толстов С.П. В.И. Ленин и актуальные проблемы этнографии // СЭ. 1949. № 1. С. 6.

1250

Обсуждение научно-исследовательской работы. С. 172.

1251

Координационное совещание по этнографическому изучению социалистической культуры и быта народов СССР // СЭ. 1953. № 1. С. 179—180.

1252

Обсуждение научно-исследовательской работы. С. 168; Толстов С.П. В.И. Ленин и актуальные проблемы этнографии. С. 6.

1253

Сессия научно-исследовательского института краеведческой и музейной работы // СЭ. 1949. № 2. С. 182; К новым успехам советской этнографии // СЭ. 1951. № 2. С. 3—6; Обсуждение научно-исследовательской работы. С. 175; Потехин К.К. Задачи борьбы с космополитизмом в этнографии. С. 18—19.

1254

Joravsky David. The Lysenko Affair. Cambridge, Mass., 1970.

1255

Левин M., Рогинский Я., Чебоксаров H. Англо-американский расизм // СЭ. 1949. № 1. С. 25; Итоги сессии ВАСХНИЛ и советская антропология // СЭ. 1949. № 1. С. 176. См. также: Гор Г. Юноша с далекой реки. Л., 1953. С. 254—255.

1256

Левин М., Рогинский Я., Чебоксаров Н. Англо-американский расизм. С. 27.

1257

Итоги сессии ВАСХНИЛ… С. 183.

1258

Бунак В. В. Письмо в редакцию // СЭ. 1949. № 1.

1259

Сталин И.В. Сочинения. Т. 3. С. 114-171.

1260

Там же. С. 146.

1261

Там же. С. 143-147.

1262

Там же. С. 117.

1263

Там же. С. 119, 138.

1264

Толстов С.П. Итоги перестройки работы Института этнографии АН СССР в свете труда И.В. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания» // СЭ. 1951. № 3. С. 5.

1265

Толстов С.П. Значение трудов И. В. Сталина по вопросам языкознания для развития советской этнографии // СЭ. 1950. № 4. С. 5; Он же. Итоги перестройки. С. 7—8; Совещание по методологии этногенетических исследований в свете сталинского учения о нации и языке // СЭ. 1951. № 4. С. 3—6; Токарев С.А., Чебоксаров Н.И. Методология этногенетических исследований на материале этнографии в свете работ И. В. Сталина по вопросам языкознания // СЭ. 1951. № 4. С. 13; Работа Института этнографии АН СССР в 1951 г. С. 172-177.

1266

Белицер В., Маслова Г. Против антимарксистских извращений в изучении одежды // СЭ. 1954. № 3. С. 5-6.

1267

Вульгаризаторы в позе марксистов // Правда. 1954. 9 декабря; Обсуждение корреспонденции, опубликованной в газете «Правда» // СЭ. 1955. № 1. С. 172-173.

1268

Сталин И.В. Сочинения. Т. 3. С. 122.

1269

Токарев С.А., Чебоксаров Н.И. Методология этногенетических исследований на материале этнографии в свете работ И. В. Сталина по вопросам языкознания. С. 7.

1270

Долгих Б. О. Колхоз имени Кирова Таймырского национального округа // СЭ. 1949. № 4. С. 93. См. также: Броднев М.М. От родового строя к социализму (по материалам Ямало-Ненецкого национального округа) // СЭ. 1950. № 1. С. 92-106.

1271

См., напр.: Алексеенко Е.А. Кеты: Историко-этнографические очерки. М., 1967; Антропова В.В. Культура и быт коряков. Л., 1971; Киселев А.А., Киселева Т.А. Советские саамы: История, экономика, культура. Мурманск, 1987; Ларькин В.Г. Орочи: Историко-этнографический очерк с середины XIX в. до наших дней. М., 1964; Ляпунова Р.Г. Очерки по этнографии алеутов. Л., 1975; Меновщиков Г.А. Эскимосы. Магадан, 1959; Народы Сибири / Ред. М.Г. Левин, Л.П. Потапов. М.; Л., 1956; Новая жизнь народов Севера. М., 1967; Смоляк Л.В. Ульчи: Хозяйство, культура и быт в прошлом и настоящем. М., 1966; Таксами Ч.М. Нивхи: Современное хозяйство, культура и быт. Л., 1967; Хомич Л.В. Ненцы: Историко-этнографические очерки. Л., 1966.

1272

Вольский А. На Таймыре. С. 28. См. гл. 8, § 2.

1273

См.: Dunham Vera S. In Stalin's Time: Middle-Class Values in Soviet Fiction. Cambridge, 1976.

1274

Яковлева Е.В. Малые народности Приамурья после социалистической революции. Хабаровск, 1957. С. 66.

1275

Зибарев В.А. Большая судьба малых народов. Новосибирск, 1972. С. 6. См. также: Балицкий В.Г. От патриархально-общинного строя к социализму (О переходе к социализму малых народов северо-востока РСФСР). М., 1969; Бударин М.Е. Путь малых народов Севера к коммунизму. Омск, 1968; Киселев Л.Е. От патриархальщины к социализму. Свердловск, 1974; Клещенок И. П. Народы Севера и ленинская национальная политика в действии. М., 1968; Он же. Исторический опыт КПСС по осуществлению ленинской национальной политики среди малых народов Севера (1917—1935). М., 1972; Луковцев B.C. Минуя тысячелетия. М., 1982; Санжиев Г.Л. Переход народов Сибири к социализму, минуя капитализм. Новосибирск, 1980; Сергеев М.А. Некапиталистический путь развития малых народов Севера. М.; Л., 1955; Увачан В.Н. Переход к социализму малых народов Севера: По материалам Эвенкийского и Таймырского национальных округов. М., 1958; Он же. Путь народов Севера к социализму. М., 1971.

1276

Самые ранние примеры такого подхода см.: Долгих Б.О. О некоторых этногенетических процессах (переселении народов и распространении языков) в Северной Сибири // СЭ. 1952. № 1. С. 51—59; Суслов И.М. О национальной принадлежности современного населения северо-запада Якутской АССР // СЭ. 1952. № 2. С. 68—72; Гурвич И.С. По поводу определения этнической принадлежности населения бассейнов рек Оленека и Анабары // СЭ. 1952. № 2. С. 73—85; Долгих Б.О. О населении бассейнов рек Оленека и Анабары // СЭ. 1952. № 2. С. 86-91.

1277

Кушнер П.И. [Кнышев]. Об этнографическом изучении колхозного крестьянства // СЭ. 1952. № 1. С. 136—138; Воробьев Н.И. К вопросу об этнографическом изучении колхозного крестьянства // СЭ. 1952. № 1. С. 142—146; Кисляков НЛ К вопросу об этнографическом изучении колхозов // СЭ. 1952. № 1С. 146—149; Абрамзон С.М. Об этнографическом изучении колхозного крестьянства // СЭ. 1952. № 3. С. 145—150; Потехин И.И. Новые задачи этнографии в свете труда И.В. Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» // СЭ. 1953. № 2. С. 14.

1278

Кушнер П. И. [Кнышев]. Об этнографическом изучении колхозного крестьянства. С. 135—141.

1279

Абрамзон С.М. Об этнографическом изучении колхозного крестьянства. С. 148.

1280

Девятнадцатый съезд Коммунистической партии Советского Союза и вопросы этнографии // СЭ. 1952. № 4. С. 7; Кушнер П.И. [Кнышев]. Об этнографическом изучении социалистической культуры и быта народов СССР // СЭ. 1953. № 1. С. 15; За тесное сотрудничество этнографов и историков // СЭ. 1953. № 3. С. 3—8; К итогам этнографического совещания 1956 г. // СЭ. 1956. № 3. С. 3-4.

1281

Луковцев B.C. Минуя тысячелетия. С. 140—141.

1282

Клещенок И.П. Народы Севера и ленинская национальная политика в действии. С. 37—38. Более подробное освещение хода дебатов советских ученых о сущности первобытного общества см.: Gellner Ernest. State and Society in Soviet Thought. P. 12-15, 18-38.

1283

Сергеев М.А. Некапиталистический путь развития малых народов Севера. С. 129.

1284

Стопин И. В. Сочинения. Т. 3. С. 150.

1285

Девятнадцатый съезд Коммунистической партии Советского Союза и вопросы этнографии. С. 8; Теоретические проблемы строительства коммунизма в СССР и задачи советских этнографов // СЭ. 1958. № 5. С. 10.

1286

Марков С.Н. Юконский ворон. С. 60. См. также: Кратт И. Великий океан [1941—1949] // Кратт И. Избранное. Л., 1951. С. 245; Задорнов Николай. Амур-батюшка [1937-1940] // Задорнов И. Собр. соч. М, 1978. Т. 1. С. 211— 216; Гор Г. Юноша с далекой реки. С. 247—248.

1287

Задорнов Н. Далекий край [1938-1948] // Задорнов И. Собр. соч. Т. 3. С. 22.

1288

Максимов Николай. Поиски счастья [1946—1952]. Благовещенск, 1962. С. 12.

1289

Кратт И. Великий океан. С. 252.

1290

Задорнов Н. Далекий край // Задорнов И. Собр. соч. Т. 1. С. 29, 33, 150.

1291

Кратт И. Великий океан. С. 385.

1292

Гор Г. Юноша с далекой реки. С. 211—216; Задорнов Н. Далекий край. С. 39.

1293

Максимов Н. Поиски счастья. С. 289—290.

1294

Кратт И. Великий океан. С. 234.

1295

Максимов Н. Поиски счастья. С. 288.

1296

Там же. С. 347.

1297

Гор Г. Юноша с далекой реки. С. 247.

1298

Марков С.Н. Юконский ворон. С. 153; Максимов Н. Поиски счастья. С. 16, 156, 300, 318; Кратт И. Великий океан. С. 389; Гор Г. Юноша с далекой реки. С. 27, 186, 228—229; Задорнов Н. Далекий край. С. 34, 39.

1299

Задорнов Н. Далекий край. С. 33; Марков С.Н. Юконский ворон. С. 55; Максимов Н. Поиски счастья. С. 248, 297.

1300

Максимов Н. Поиски счастья. С. 300, 398, 432.

1301

Там же. С. 310. Ср.: Задорнов Н. Далекий край. С. 236; Марков С.Н. Юконский ворон. С. 153; Кратт И. Великий океан. С. 383—385.

1302

Гор Г. Юноша с далекой реки. С. 245.

1303

Марков С.Н. Юконский ворон. С. 153.

1304

Гор Г. Юноша с далекой реки. С. 247; Марков С.Н. Юконский ворон. См. также: Максимов Н. Поиски счастья. С. 16.

1305

Агишев Р.К. Сын тайги. М, 1968 (вперв. опубл. в 1947 г.); Бытовой С.М. Поезд пришел на Тумнин. Л., 1951; Он же. Сады у океана. Л., 1957.

1306

Рытхэу Ю. В долине маленьких зайчиков. Л., 1972.

1307

Ажаев В.И. Далеко от Москвы. С. 30; Семушкин Т.З. Алитет уходит в горы. М., 1974. С. 127, 140.

1308

Семушкин Т.З. Алитет уходит в горы. С. 122; Шундик Н. Белый шаман // Шундик Н.Е. Собр. соч. Т. 3. С. 68, 123. См. также: Бытовой С.М. Поезд пришел на Тумнин. С. 25; Он же. Сады у океана. С. 18; Шундик Н.Е. На Севере Дальнем. М., 1952. С. 9; Санги Владимир. Изгин. М., 1969. С. 105-106; Неркаги А. Северные повести. М., 1983. С. 37.

1309

Рытхэу Ю. В долине маленьких зайчиков. С. 36; Он же. Остров надежды. М., 1987. С. 14; Шесталов Иван. Избранное. Л., 1976. С. 190.

1310

Рытхэу Ю. Повести. Л., 1972. С. 228.

1311

Рытхэу Ю. Остров надежды. С. 14.

1312

Семушкин Т.З. Алитет уходит в горы. С. 40-49, 104, 118, 143-168, 187; Шундик Н.Е. На Севере Дальнем. С. 33, 37; Рытхэу Ю. Остров надежды. С. 27.

1313

См. в особенности: Шундик Н.Е. На Севере Дальнем; Семушкин Т.З. Алитет уходит в горы; Шундик Н.Е. Быстроногий олень // Шундик Н.Е. Собр. соч. Т. 1; Ходжер Григорий. Белая тишина. М., 1970. С. 70—84; Рытхэу Ю. Иней на пороге. М., 1971. С. 66-67, 151-158; Он же. Повести. С. 133, 208-210.

1314

Шундик Н.Е. На Севере Дальнем. С. 336—341; Рытхэу Ю. Повести. С. 84.

1315

Рытхэу Ю. Повести. С. 13-106.

1316

Шестсиюв Юван. Шаг через тысячелетия. М., 1974. С. 19.

1317

Ср.: Dunham V. In Stalin's Time; Кларк К. Советский роман. С. 164—172.

1318

Рытхэу Ю. Повести. С. 13—106; Ругин Роман. Солнце над снегами. Свердловск, 1986. С. 35-36.

1319

Неркаги А. Северные повести. С. 60; Киле Павел. Идти вечно. Новосибирск, 1972. С. 24.

1320

Шамшурин Ю.И. У студеного моря. М, 1952. С. 88.

1321

Рытхэу Ю. Остров надежды. С. 111 и след.

1322

Ажаев В.И. Далеко от Москвы. С. 279.

1323

Ср.: Dunham V. In Stalin's Time. P. 22, 59-86, 188-190; Кларк К. Советский роман. С. 172—176. Примеры этих образов см.: Семушкин Т.З. Алитет уходит в горы; Шундик Н.Е. Быстроногий олень // Шундик Н.Е. Собр. соч. Т. 1; Ажаев В.И. Далеко от Москвы; Ходжер Г. Белая тишина; Рытхэу Ю. Иней на пороге; Он же. В долине маленьких зайчиков; Ходжер Г. Амур широкий. М., 1973; Шундик Н.Е. Белый шаман // Шундик Н.Е. Собр. соч. Т. 3; Трошев Ж. Большой Ошар.

1324

Шундик Н.Е. Быстроногий олень // Шундик Н.Е. Собр. соч. Т. 1; Рытхэу Ю. В долине маленьких зайчиков.

1325

Шундик Н.Е. Быстроногий олень // Шундик Н.Е. Собр. соч. Т. 1. С. 61.

1326

Ходжер Г. Белая тишина. С. 259.

1327

Ходжер Г. Амур широкий; Шундик Н.Е. Белый шаман // Шундик Н.Е. Собр. соч. Т. 3.

1328

Рытхэу Ю. Остров надежды. С. 247.

1329

Ходжер Г. Белая тишина. С. 240.

1330

Кларк К. Советский роман. С. 218—222.

1331

Киселев Л.Е. Север раскрывает богатства. С. 42—47.

1332

Там же. С. 70—84; Тюрденев А.П., Андреев В.П. Основные направления в развитии сельского и промыслового хозяйства Севера СССР // Проблемы Севера. 1968. № 13. С. 9; Гурвич И.С. Принципы ленинской национальной политики и применение их на Крайнем Севере // Осуществление ленинской национальной политики у народов Крайнего Севера / Ред. И.С. Гурвич. М., 1971. С. 35—36; Славин С.В. Освоение Севера Советского Союза. М, 1982.

1333

Киселев Л.Е. Север раскрывает богатства. С. 63.

1334

Этническое развитие народностей Севера в советский период / Ред. И.С. Гурвич. М., 1987. С. 104-105.

1335

Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР 16 марта 1957 г. «О мерах по дальнейшему развитию экономики и культуры народностей Севера» // Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. М., 1968. Т. 4. С. 331-336.

1336

Личное интервью с С.И. Балабановым 18 июня 1990 г. См. также: Гурвич И.С. Принципы ленинской национальной политики и применение их на Крайнем Севере // Осуществление ленинской национальной политики у народов Крайнего Севера. С. 34—35.

1337

Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР 16 марта 1957 г. С. 333.

1338

Личное интервью с С.И. Балабановым 18 июня 1990 г.

1339

Там же.

1340

Этнокультурное развитие народностей Севера в условиях научно-технического прогресса на перспективу до 2005 г. / Ред. З.П. Соколова. М., 1989. С. 39—40 (по меньшей мере 12 хантыйских поселений были ликвидированы в период с 1979 по 1987 г.); Киселев Л.Е. Север раскрывает богатства. С. 38—39; Fondahl Gail A Native Economy and Northern Development. P. 262—269; Этническое развитие народностей Севера в советский период. С. 92—94; Гурвич И. С. Принципы ленинской национальной политики и применение их на Крайнем Севере. С. 36; Селитренник Е.Е. Некоторые вопросы колхозного строительства в Чукотском национальном округе // СЭ. 1965. № 1. С. 13—27; Антонова. Письмо председателю Совета Министров РСФСР тов. Власову А. В. 11 ноября 1988 г. (неопубл.). С. 1. Примечательные исследования переселения на Сахалине см.: Grant В. Siberia Hot and Cold. См. также: Чаут над Паренью // СП. 1988. № 2. С. 9—10; Санги Владимир. Чтобы крона не оголилась // Литературная газета. 1989. 15 февраля; Он же. Послесловие к суду и следствию // СП. 1988. № 2. С. 6—9; Пика А.И. Парень — поселок морских охотников и кузнецов. 1987 (неопубл.); Членов Михаил, Крупник Игорь. Азиатские эскимосы: История аккультурации на берегу Берингова пролива. 1990 (неопуол.). Гл. 4. С. 4—7.

1341

Этнокультурное развитие народностей Севера в условиях научно-технического прогресса. С. 20—22.

1342

Туголуков В.А. [Рец. на:] Увачан В.П. Переход к социализму малых народностей Севера // СЭ. 1959. № 4. С. 143—144; Гурвич И. С. Современные этнические процессы, протекающие на севере Якутии // СЭ. 1960. № 5. С. 3— 11; Он же. О путях дальнейшего переустройства экономики и культуры народов Севера // СЭ. 1961. № 4. С. 45-57; Васильев В.И., Симченко Ю.Б., Соколова З.П Проблемы реконструкции быта малых народов Севера // СЭ. 1966. № 3. С. 9— 22; Строкой Ю.Б. Народные традиции и подготовка современных промыслово-сельскохозяйственных кадров. Таежные и тундровые районы Сибири. Новосибирск, 1966; Туголуков В А. [Рец. на:] Стракач Ю.Б. Народные традиции и подготовка современных промысловосельскохозяйственных кадров // СЭ. 1968. № 3. С. 150—153; Гурвич И.С. Десять лет деятельности сектора Севера Института этнографии СССР // Проблемы Севера. 1967. № П. С. 258—261; Соколова З.П. Преобразования в хозяйстве, культуре и быте обских угров // СЭ. 1968. № 5. С. 25—39; Леонтьев В.В. Хозяйство и культура народов Чукотки. Новосибирск, 1973; Гурвич И. С, Таксами Ч.М. Вклад советских этнографов в осуществление ленинской национальной политики на Севере // Ленинизм и проблемы этнографии / Ред. Ю.В. Бромлей и Р.Ф. Иц. Л., 1987. С. 191. Западные исследования по данной проблематике см.: Dunn Ethel. Educating the Small Peoples of the Soviet North: The Limits of Cultural Change // AiA. Vol. 5. 1970. № 1. P. 1—31; Idem. Education and the Native Intelligentsia in the Soviet North: Further Thoughts on the Limits of Cultural Change // AiA. Vol. 6. 1970. № 2.

1343

См. в особ.: Стракач Ю.Б. Народные традиции и подготовка современных промыслово-сельскохозяйственных кадров; Леонтьев В. В. Хозяйство и культура народов Чукотки.

1344

Гурвич И. С. Современные этнические процессы, протекающие на севере Якутии. С. 10.

1345

Арциховский А., Воробьев Н., Гусев Д., Смирнов С. Журнал советских этнографов // Коммунист. 1963. № 5. С. 124—127. См.: Chichlo Boris. Trenteannees d'antropologie (etnografija) sovietique // Revue des etudes slaves. Vol. 57. 1985. № 2. P. 312-313.

1346

Подольский А.Г. Расширенное заседание редакционной коллегии журнала «Советская этнография», посвященное обсуждению рецензий на «Журнал советских этнографов» // СЭ. 1963. № 5. С. 122—123.

1347

Программа Коммунистической партии Советского Союза. Принята XXII съездом КПСС. М, 1968. С. 113.

1348

Смоляк А.В. Южные ороки // СЭ. 1965. № 1. С. 34.

1349

Гурвич И.С. Некоторые проблемы этнического развития народов СССР // СЭ. 1967. № 5. С. 63; Арутюнян Ю.В., Дробижева Л.М. Советский образ жизни: Общее и национально-особенное // СЭ. 1976. № 3. С. 11.

1350

Могли быть и вариации. О спорах относительно сущности «этнических процессов» см.: Гарданов В.И., Долгих Б.О., Жданко Т.А. Основные направления этнических процессов у народов СССР // СЭ. 1961. № 4. С. 9—29; Жданко Т.А Этнографическое изучение процессов развития и сближения социалистических наций в СССР // СЭ. 1964. № 6. С. 16—24; Гурвич И.С. Некоторые проблемы этнического развития народов СССР; Козлов В.И. Современные этнические процессы в СССР // СЭ. 1969. № 2. С. 60-72; Бромлей Ю.В., Козлов В.И. Ленинизм и основные тенденции этнических процессов в СССР // СЭ. 1970. № 1. С. 3—14; Гурвич И.С. Современное направление этнических процессов в СССР // СЭ. 1972. № 4. С. 16—33; Он же. Этнокультурное сближение народов СССР // СЭ. 1977. № 5. С. 23—35; Он же. Особенности современного этапа этнокультурного развития народов Советского Союза // СЭ. 1982. № 6. С. 15-27.

1351

Помимо бесчисленных статей на эти темы в журнале «Советская этнография» за 1960—1970-е и начало 1980-х годов см.: Преобразования в хозяйстве и культуре и этнические процессы у народов Севера. М., 1970; Этногенез и этническая история народов Севера / Ред. И.С. Гурвич. М, 1975; Этногенез народов Севера / Ред. И.С. Гурвич. М., 1980; Этнокультурные процессы у народов Сибири и Севера / Ред. И.С. Гурвич. М., 1985.

1352

Гурвич И.С. Современные направления этнических процессов в СССР. С. 25.

1353

Потапов Л.П. Этнографическое изучение социалистической культуры и быта народов СССР // СЭ. 1962. № 2. С. 16.

1354

Бромлей Ю.В. Этнос и эндогамия // СЭ. 1969. № 6. С. 84-91.

1355

Обсуждение статьи Ю.В. Бромлея «Этнос и эндогамия» // СЭ. 1970. N9 3. С. 86-103.

1356

Бромлей Ю.В., Шкаратан O.K. О соотношении истории, этнографии и социологии // СЭ. 1969. № 3. С. 6; Бромлей Ю.В. Опыт типологизации этнических общностей // СЭ. 1972. № 5. С. 61-81; Бромлей Ю.В., Басилов В.И. Советская этнографическая наука в девятой пятилетке // СЭ. 1976. № 1. С. 8; Бромлей Ю.В. К вопросу об особенностях этнографического изучения современности // СЭ. 1977. № 1. С. 8. Западную историографию данной проблемы см.: Dragadze Tamara. The Place of «Ethnos» Theory in Soviet Anthropology // Soviet and Western Anthropology / Ed. by Ernest Gellner. New York, 1980. P. 161-170; Idem. Some Changes in Perspectives on Ethnicity Theory in the 1980s: A Brief Sketch // Cahieis du monde russe et sovietique. Vol. 35. 1990. № 2/3. P. 205—212; Dunn Stephen P. New Departures in Soviet Theory and Practice of Ethnicity // Dialectical Anthropology. 1975. № 1. P. 64-69; Gellner E. State and Society. P. 115-136; Schindler Debra L. The Political Economy of Ethnic Discourse in the Soviet Union. Ph.D. diss., University of Massachussetts, Amherst, 1990, esp. p. 18—77.

1357

См., напр.: Арутюнян Ю.В. Опыт социально-этнического исследования (по материалам Татарской АССР) // СЭ. 1986. № 4. С. 3-13; Козлов В.И., Покшишевский В.В. Этнография и география // СЭ. 1973. № 1. С. 3—13; Козлов В.И., Шелепов Г.В. Национальный характер и проблемы его исследования // СЭ. 1973. № 2. С. 69—82; Дробижева Л.М. Об изучении социально-психологических аспектов национальных отношений // СЭ. 1974. № 4. С. 15—25; Старовойтова Г.В. К исследованию этнопсихологии городских жителей // СЭ. 1976. № 3. С. 45—56; Крупник Н.И. Становление крупнотабунного оленеводства у тундровых ненцев // СЭ. 1976. № 2. С. 57—69; Козлов В.И. Основные проблемы этнической экологии // СЭ. 1983. № 1. С. 3—15; Волкова Н.Г. Этническая история: Содержание понятия // СЭ. 1985. № 5. С. 16—25; Пика А.И. Гомеостаз в демографической истории народов Севера [XVII—XIX]: Реальность или иллюзия // СЭ. 1986. № 2. С. 36—46. Интересный — хотя на сегодняшний день первый и единичный — пример вторжения структуралистской филологии в изучение народов Заполярья см.: Кетский сборник: В 2 т. / Ред. В. Вс. Иванов, В.И. Топоров, Б.А. Успенский. М., 1969.

1358

См. новаторские работы западных антропологов о Советском Севере: Balzer Marjorie Mandelshtam. Ethnicity without Power The Siberian Khanty in Soviet Society // SR. Vol. 42 (Winter 1983). P. 633-648; Idem. Rituals of Gender Identity: Markers of Siberian Khanty Ethnicity, Status, and Belief// AA. Vol. 83. 1981. № 4. P. 850—867; Idem. The Route to Ethnicity: Cultural Persistence and Change in Siberian Khanty Burial Ritual // ArA. Vol. 17. 1980. № 1. P. 77-90; Humphrey Caroline. Karl Marx Collective: Economy, Society and Religion in a Siberian Collective Farm. Cambridge, 1983.

1359

Симпозиум по типологии явлений культуры // СЭ. 1979. № 2. С. 155— 160; Симпозиум «Методологические проблемы исследования этнических культур» // СЭ. 1979. № 6. С. 145—148; Маркарян Е.С. Узловые проблемы теории культурной традиции // СЭ. 1981. № 2. С. 78—115; Рабинович М.Г, Шмелева М.Н К этнографическому изучению города // СЭ. 1981. № 3. С. 23—34.

1360

Бромлей Ю.В., Басилов В.И. Советская этнографическая наука в девятой пятилетке. С. 10.

1361

Ганикая О.А. Этнос и семья в СССР // СЭ. 1974. № 3. С. 20-30; Рабинович М.Г., Шмелева М.Н. К этнографическому изучению города. С. 23—34; Кон И.С. Этнография детства // СЭ. 1981. № 5. С. 3-14.

1362

Миненко И.А. Русская крестьянская семья в Западной Сибири. Новосибирск, 1979; Громыко М.М. Из истории семьи и быта сибирского крестьянства в XVI — начале XX в. Новосибирск, 1975.

1363

Миненко И.А. Северо-Западная Сибирь в XVIII — первой половине XIX в. Новосибирск, 1975.

1364

Крупник И.И. Становление крупнотабунного оленеводства у тундровых ненцев. С. 57—69; Народности Севера: Проблемы и перспективы экономического и социального развития. Новосибирск, 1983. С. 23—24, 68—93; Пика А.И. Гомеостаз в демографической истории народов Севера. С. 36—46; Карелов A.M., Драган А.В. Социально-психологические факторы в жизнедеятельности оленеводческой бригады // Социальные проблемы труда у народностей Севера / Ред. В.И. Бойко. Новосибирск, 1986. С. 114—119.

1365

БАМ и народы Севера. Новосибирск, 1979. С. 71—77; Бойко В.И. Социальное развитие народов Нижнего Амура. Новосибирск, 1977. С. 52—62; Народности Севера; Социальные проблемы труда у народностей Севера. С. 8, 16— 19, 42; Бойко В.И., Попков Ю.В. Развитие отношения к труду у народностей Севера при социализме. Новосибирск, 1987. С. 102—111, 146—149; Проблемы современного социального развития народностей Севера. Новосибирск, 1987. С. 147-149.

1366

Бойко В.И. Опыт социологического исследования проблем развития народов Нижнего Амура. Новосибирск, 1973. С. 179—188; Васильев Н.В. Характер и тенденции социально-профессиональных перемещений эвенской и эвенкийской молодежи // Сельская молодежь Якутии: Социальная мобильность, отношение к труду, профессиональная ориентация / Ред. В.И. Бойко. Якутск, 1977. С. 37—48; БАМ и народы Севера. С. 86—108; Бойко В.И. Социальное развитие народов Нижнего Амура. С. 111—113, 212—223; Лотов Б.В., Литовка О.П. Социально-экономические проблемы развития народностей Крайнего Севера. Л., 1982; Социальное развитие сельского населения Якутской АССР. Якутск, 1984; Социальные проблемы труда у народностей Севера. С. 10, 43, 76, 90; Бойко В.И., Попков Ю.В. Развитие отношения к труду у народностей Севера при социализме. С. 111—117; Проблемы современного социального развития народностей Севера. С. 147—149.

1367

Социальные проблемы труда у народностей Севера. С. 19; Бойко В.И., Попков Ю.В. Развитие отношения к труду у народностей Севера при социализме. С. 149. Ср. более бескомпромиссную позицию других ученых: Лашов Б.В., Литовка О.П. Социально-экономические проблемы развития народностей Крайнего Севера. С. 121.

1368

Бойко В.И., Попков Ю.В. Развитие отношения к труду у народностей Севера при социализме. С. 121—122.

1369

Народности Севера. С. 23—24, 94-130.

1370

Бойко В.И. Социальное развитие народов Нижнего Амура. С. 20.

1371

Там же. С. 26.

1372

Одно из самых первых описаний состояния героев на момент повествования как пребывания в земном раю см.: Ажаев В.И. Далеко от Москвы. С. 258— 279. Ср.: От Москвы до тайги одна ночевка. Сборник М., 1961. С. 108, 137, 463; Рытхэу Ю. Повести. С. 118—119; Шесталов Юван. Сибирское ускорение. М., 1977. С. 22—31; Он же. Шаг через тысячелетия. С. 7—8.

1373

От Москвы до тайга одна ночевка. С. 457.

1374

Бытовой С.М. Поезд пришел на Тумнин. С. 187.

1375

Там же. С. 156-165.

1376

Истомин Иван. Легенда // Истомин И. Радость. М., 1961; От Москвы до тайга одна ночевка. С. 204; Шесталов Ю. Шаг через тысячелетия. С. 12.

1377

От Москвы до тайга одна ночевка. С. 95.

1378

Шамшурин Ю.И У студеного моря; Он же. Северная широта. М., 1956; Истомин И. Радость; От Москвы до тайга одна ночевка; Истомин И Цветы в снегах. М., 1966; Рытхэу Ю. Повести; Шамшурин Ю.И. Шли двое по тундре. М., 1972; Ходжер Г. Пустое ружье. М., 1982; Вальдю Алексей. Свет в окне. Хабаровск, 1984; Ругин Р. Солнце над снегами.

1379

Истомин И. Живун. М., 1974.

1380

Кузаков Н.Д. Любовь шаманки. М., 1975. С. 89.

1381

Рытхэу Ю. Остров надежды. С. 40.

1382

Ранние примеры в «центре» советской литературы см.: Овечкин В.В. Районные будни // Овечкин В. В. Гости в Стукачах. М., 1972. Ср.: Кларк К. Советский роман. С. 182—184.

1383

Кузаков Н.Д. Любовь шаманки; Трошев Ж. Большой Ошар.

1384

Кузаков Н.Д. Любовь шаманки. С. 163. Ср.: Трошев Ж. Большой Ошар. С. 108, 110.

1385

Трошев Ж. Большой Ошар. С. 113, 301.

1386

Киле П. Идти вечно. С. 22.

1387

Шесталов Ю. Шаг через тысячелетия. С. 24. См. также: Шесталов Ю. Земля Югория. М., 1985. С. 16.

1388

Рытхэу Ю. Время таяния снегов. М., 1981. С. 113. См. также с. 84, 122.

1389

Киле П. Идти вечно. С. 57.

1390

Там же. С. 88.

1391

Там же. С. 65.

1392

Там же. С. 83.

1393

Ср.: Шесталов Ю. Языческая поэма // Шесталов Ю. Избранное; Рытхэу Ю. Время таяния снегов; Ходжер Г. Пустое ружье. С. 3—54; Вальдю А. Свет в окне. С. 52.

1394

Шесталов Ю. Избранное. С. 210.

1395

Киле П. Идти вечно. С. 154.

1396

Кларк К. Советский роман. С. 195—198.

1397

Куваев О. Избранное. М., 1988. Т. 1. С. 5. Приношу свою благодарность Игорю Крупнику, обратившему мое внимание на эту работу.

1398

Любовцев В., Симченко Ю.В. Тундра не любит слабых. М., 1968. См. также: Куваев О. Избранное. Т. 1. С. 157.

1399

Любовцев В., Симченко Ю.В. Тундра не любит слабых. С. 75; Симченко Ю.В. Люди высоких широт. М., 1972. С. 7.

1400

Туголуков В.А. Следопыты верхом на оленях. М., 1969. С. 5.

1401

Любовцев В., Симченко Ю.В. Тундра не любит слабых. С. 65, 67.

1402

Туголуков В.А. Следопыты верхом на оленях. С. 209. См. также: Туголуков В.А. Идущие поперек хребтов. Красноярск, 1980 (откровенный ремейк «Следопытов»); Он же. Кто вы, юкагиры? М., 1979; Симченко Ю. Зимняя дорога. М., 1985. Особняком стоит творчество В. В. Леонтьева, писателя и этнографа из Магадана, который вырос среди чукчей. См.: Леонтьев В.В. В Чукотском море. Магадан, 1961; Он же. Охотники пролива Беринга. Магадан, 1969; Он же. По земле древних кереков. Магадан, 1976.

1403

Шундик Н. Собр. соч. Т. 1. С. 31.

1404

Федосеев Г.А. Глухой, неведомой тайгою. Краснодар, 1960. С. 17, 41; Он же. Тропою испытаний // Федосеев Г.А. Избр. произв. М., 1976. Т. 1. С. 33, 61— 62, 262; Он же. Последний костер // Там же. Т. 2. С. 284.

1405

Федосеев Г.А. Тропою испытаний // Федосеев Г.А. Избр. произв. Т. 1. С. 33, 196; Он же. Последний костер // Там же. Т. 2. С. 282.

1406

См. в особ.: Федосеев Г.А. Злой дух Ямбуя // Федосеев Г.А. Избр. произв. Т. 2. С. 39-45.

1407

Федосеев Г.А. Тропою испытаний // Федосеев Г.А. Избр. произв. Т. 1. С. 242.

1408

Федосеев Г.А. Последний костер // Федосеев Г.А. Избр. произв. Т. 2.

1409

Федосеев Г.А. Тропою испытаний // Федосеев Г.А. Избр. произв. Т. 1. С.

1410

Федосеев Г.А. Глухой, неведомой тайгою. С. 148.

1411

Федосеев Г.А. Злой дух Ямбуя // Избр. произв. Т. 2. С. 250. Ср.: Кузаков Н. Тайга — мой дом. М., 1977, особ. с. 51—52.

1412

Федосеев Г.А. Злой дух Ямбуя // Избр. произв. Т. 2. С. 40.

1413

Кузаков Н. Тайга — мой дом. С. 34.

1414

Там же. С. 77—78. См.: Nichols J. Stereotyping Interethnic Communication. P. 204-206.

1415

Корнаков Владимир. Чеглок// СО. 1972. № 12. С. 69-81.

1416

Агишев Р.К. Луна в ущельях. М., 1967. С. 9, 45-46.

1417

Шундик Н. Белый шаман // Шундик Н. Собр. соч. Т. 3.

1418

Там же. С. 522-523.

1419

Рытхэу Ю. Современные легенды. Л., 1980. С. 182, 193-194, 212, 215, 218, 269—270. См.: Barker Adele. The Divided Self: Yuri Rytkheu and Contemporary Chukchi Literature // Between Heaven and Hell / Ed. by G. Diment and Yu. Slezkine. P. 218-226.

1420

Рытхэу Ю. Современные легенды. С. 214—215.

1421

Там же. С. 213.

1422

Шелудяков Александр. Югана. М., 1982. С. 205.

1423

Там же.

1424

Там же. С. 264.

1425

Там же. С. 126-127,254.

1426

Ср.: Nichols J. Stereotyping Interethnic Communication. P. 206—209.

1427

Федосеев Г.А. Злой дух Ямбуя // Федосеев Г.А. Избр. произв. Т. 2. С.40, 51—53; Он же. Тропою испытаний // Там же. Т. 1. С. 199; Кузаков Н. Тайга — мой дом. С. 33—34.

1428

См.: Изгин; У истока; Первый выстрел; Ложный гон // Санги В. В царстве владык. М., 1973. «Первый выстрел» и «Изгин» были также опубликованы в сборнике: Санги В. Изгин. М., 1969.

1429

Санги Владимир. Женитьба Кевонгов. М., 1975. С. 59-60.

1430

Антология фольклора народностей Сибири, Севера и Дальнего Востока / Ред. В. Санги. Красноярск, 1989. С. 12. См. также: Санги Владимир. Легенды Ых-Мифа. М., 1967; Он же. Песнь о нивхах. М., 1989. Другие примеры см. в произведениях Анны Ходжер, Прокопия Лонки, Георгия Поротова и Валентины Кялундзюги: Близок Крайний Север. М., 1982.

1431

Ходжер Анна. Я — земли нанайской дочь (Пер. Б. Копалыгина) // Близок Крайний Север. С. 118.

1432

См. стихи Дмитрия Апросимова, Октябрины Вороновой, Василия Кейметинова, Аскольда Бажанова, Николая Курилова, Андрея Кривошапкина, Николая Оёгира, Зои Ненлюмкиной и Николая Калитина в сборнике «Близок Крайний Север». См. также: Кымытваль Антонина. Мой любимый цветок. Магадан, 1982. Интересную интерпретацию этих произведений см.: Barker Adele. The Divided Self.

1433

Айпин Еремей. Звезда утренней зари // Близок Крайний Север.

1434

Близок Крайний Север. С. 11—106.

1435

Там же. С. 48-49.

1436

Там же. С. 65.

1437

Там же. С. 57.

1438

Там же. С. 68.

1439

Там же. С. 72, 80-81, 83-84.

1440

См. в особ.: Пика А.И., Прохоров Б. Б. Большие проблемы малых народов // Коммунист. 1988. № 16; Пика А.И., Богоявленский Д.Д. Современные проблемы развития народностей Севера. М., 1989; Соколова З.И Перестройка и судьбы малочисленных народов Севера // История СССР. 1990. № 1; Этнокультурное развитие народностей Севера в условиях научно-технического прогресса на перспективу до 2005 г. / Ред. З.П. Соколова; Чаут над Паренью. С. 9—10; Санги В. Чтобы крона не оголилась; Он же. Послесловие к суду и следствию.

1441

Пика А.И., Прохоров Б.Б. Большие проблемы малых народов. С. 78; Пика А.И., Богоявленский Д.Д. Современные проблемы развития народностей Севера. С. 11—12; Соколова З.П. Перестройка и судьбы малочисленных народов Севера. С. 160.

1442

Этнокультурное развитие народностей Севера в условиях научно-технического прогресса на перспективу до 2005 г. С. 51—53; Соколова З.П. Перестройка и судьбы малочисленных народов Севера. С. 159.

1443

Пика А.И., Прохоров Б.Б. Большие проблемы малых народов. С. 78; Соколова З.П. Перестройка и судьбы малочисленных народов Севера. С. 158—159; Филин А. Кальма просит защиты // Советская культура. 1988. 27 октября; Пика А.И., Богоявленский Д.Д. Современные проблемы развития народностей Севера. С. 18; Дуэль Игорь. Стена // СП. 1987. № 2. С. 12-13; 1988. № 3. С. 14-15; Прохоров Б.Б. Как сберечь Ямал // Знание — сила. 1988. № 7.

1444

Айпин Е.Д. Не нефтью единой // Московские новости. 1989. 8 января. См. также: Немтушкин Алитет. На чашу весов // СП. 1988. № 3. С. 2—3; Соколова З.П. Перестройка и судьбы малочисленных народов Севера. С. 158—159; На переломе // Советская культура. 1989. 11 февраля; Вахнина В. Кому нужны санкции? // СП. 1987. № 4. С. 4; Айпин Е.Д. Чум на дороге раздора // Московские новости. 1990. 14 октября. С. 8—9.

1445

Пика А.И., Богоявленский Д.Д. Современные проблемы развития народностей Севера. С. 13.

1446

Пика А.И, Прохоров Б. Б. Большие проблемы малых народов. С. 77.

1447

Там же; Этнокультурное развитие народностей Севера в условиях научно-технического прогресса на перспективу до 2005 г. С. 47—48; Айпин Е.Д. Не нефтью единой.

1448

Айпин Е.Д. Не нефтью единой.

1449

Этнокультурное развитие народностей Севера в условиях научно-технического прогресса на перспективу до 2005 г. С. 59. См. также: Концепция развития Таймырского автономного округа. Дудинка, 1990. С. 13; Концепция экономического и социального развития народностей Севера на период 1991— 2005 гг. Якутск, 1988. С. 27; Кому доверить детство? // СП. 1988. № 3. С. 24-26; Кузакова Е. Уроки добра и ошибок // СП. 1986. № 6. С. 32-33.

1450

Пика А.И., Прохоров Б.Б. Большие проблемы малых народов. С. 80; Пика А.И., Богоявленский Д.Д. Современные проблемы развития народностей Севера. С. 13; Концепция экономического и социального развития народностей Севера на период 1991—2005 гг. С. 6.

1451

Шаров В. Мала ли земля для малых народов?

1452

Этнокультурное развитие народностей Севера в условиях научно-технического прогресса на перспективу до 2005 г. С. 54; Соколова З.Л. Перестройка и судьбы малочисленных народов Севера. С. 161.

1453

Соколова З.Л. Перестройка и судьбы малочисленных народов Севера. С. 161; Пика А.И., Прохоров Б.Б. Большие проблемы малых народов. С. 80; Пика А.И., Богоявленский Д.Д. Современные проблемы развития народностей Севера. С. 26; Пика А.И. Демографическая политика в районах проживания народов Севера: Проблемы и перспективы // Региональные проблемы социально-демографического развития. М., 1987; Здравомыслова О.М., Козлов В.Б. О методах изучения образа жизни коренных народностей Севера // Там же. С. 116-117.

1454

Известия. 1980. 26 февраля.

1455

Сайги Владимир. Отчуждение // Советская Россия. 1988. 11 сентября; Он же. Послесловие к суду и следствию. С. 7; На переломе; Таксами Ч.М. О политическом и экономическом положении малочисленных народов Севера и путях их развития // Материалы съезда малочисленных народов Севера. М., 1990. С. 11—12; Соколова З.Л. Перестройка и судьбы малочисленных народов Севера. С. 158.

1456

Гендлин В. Ярмарка покупателей // СП. 1990. № 1. С. 4-6; 1991. № 2. С. 12.

1457

Депутатский запрос // СП. 1990. № 1. С. 4.

1458

Ругин Роман. Депутатский запрос // СП. 1989. № 6. С. 6—8.

1459

Концепция экономического и социального развития народностей Севера на период 1991—2005 гг. С. 11, 14—15, 22. 26, 33; Предложения к концепции социального и экономического развития народностей Севера в условиях научно-технического прогресса. Новосибирск, 1988. С. 43.

1460

Санги В. Чтобы крона не оголилась; Соколова З.Л. Перестройка и судьбы малочисленных народов Севера. С. 164; Этнокультурное развитие народностей Севера в условиях научно-технического прогресса на перспективу до 2005 г. С. 10; Санги Владимир, Шесталов Юван, Ледков В., Ругин Роман, Айпин Е.Д.,Коянто В., Варламова Г. Письмо М.С. Горбачеву. 1988. 20 апреля (неопубл.); Таксами Ч.М. О политическом и экономическом положении малочисленных народов Севера и путях их развития. С. 13; Лика АН, Богоявленский Д.Д. Современные проблемы развития народностей Севера. С. 9; Прохоров Б.Б., Крупник Н.И., Старовойтова Г.В., Пика А.И. Решение и рекомендации объединенного заседания группы «Тревожный Север». 1989. 22 февраля (неопубл.). С. 3, 6; Самар Ю. Наши поправки к конституции // СП. Февраль 1991. С. 12.

1461

Санги Владимир. Вернуть права хозяевам земли // Известия. 1990.13 июля.

1462

Личное интервью с Владимиром Санги, 27 июня 1990 г. См. также: Айпин Е.Д. Идет беззастенчивый грабеж // СП. 1991. Январь. С. 3.

1463

Правда. 1989. 24 сентября.

1464

См.: Статус Депутатской Ассамблеи малочисленных народов Севера. 1991. 7 мая. (неопубл.); Устав Депутатской Ассамблеи малочисленных народов Севера. 1991. 7 мая (неопубл.); Программа Депутатской Ассамблеи малочисленных народов Севера. 1991. 7 мая (неопубл.).

1465

Голубчикова В. Куда переселились их души? // СП. 1991. Январь. С. 20-21.

1466

Программа Депутатской Ассамблеи малочисленных народов Севера. С. 3; Предложения к концепции социального и экономического развития народностей Севера. С. 12; Проект Программы и Устава Ассоциации «Ямал — потомкам!» // Красный север. 1989 № 37. Сентябрь; Таксами Ч.М. О политическом и экономическом положении малочисленных народов Севера и путях их развития. С. 13; Иванчук Ю. Ямал: Чем велик и чем мал // Советская культура. 1989. 7 октября; Пика А.И., Богоявленский Д.Д. Современные проблемы развития народностей Севера. С. 16; Концепция развития Таймырского автономного округа. С. 14, 20, 21; Первушин В.П Политический аспект автономии // Диалог. 1989. № 8. С. 30.

1467

Цит. по: Иванчук Ю. Ямал. См. также: Айпин Е.Д. Идет беззастенчивый грабеж. С. 3; Прохоров Б. Б. Как сберечь Ямал. С. 2.

1468

Проект Программы и Устава Ассоциации «Ямал — потомкам!»; Санги В. Чтобы крона не оголилась; На переломе; Шаров В. Мала ли земля для малых народов? Санги В. и др. Письмо М.С. Горбачеву. С. 3; Таксами Ч.М. О политическом и экономическом положении малочисленных народов Севера и путях их развития. С. 14; Съезд коренных народностей Ямало-Ненецкого автономного округа (неопубл). С. 1—2; Освоение без отчуждения: Материалы экспертного опроса. Тюмень, 1989. С. 6-9, 15-17, 20-21; Пика А.И. Самоустранение — не лучший способ // Диалог. 1989. № 8. С. 31—34; Шесталов Ю. О том, что нравственно и что безнравственно // Диалог. 1989. № 8. С. 41—43. См. также другие статьи в журнале «Диалог» (1989. № 8).

1469

Конвенция № 169 принята 27 июня 1989 г. Генеральной конференцией Международной организации труда на ее 76-й сессии.

1470

Пика А.И. Северные приполярные страны: Проблемы и перспективы применения конвенции МОТ № 169 (1989) «О коренных и ведущих племенной образ жизни народах в независимых странах» // Международный симпозиум «Право и этнос». Материалы для обсуждения. Толицыно. 1—5 октября 1991 г. М., 1991. С. 54—66; Конвенция 26 (Ассоциации малочисленных народов Севера Советского Союза). 1990. 16 октября (неопубл.).

1471

Предложения к концепции социального и экономического развития народностей Севера. С. 27—28. См. также: Освоение без отчуждения. С. 8—9, 13—15; Сагатовский В.И. Тарантии выбора //Диалог. 1989. № 8. С. 35—36.

1472

Освоение без отчуждения. С. 30. Ср.: С. 34.

1473

Пика А.И., Прохоров Б. Б. Большие проблемы малых народов. С. 82.

1474

Освоение без отчуждения. С. 7.

1475

Пика А.И., Прохоров Б. Б. Большие проблемы малых народов. С. 81.

1476

Освоение без отчуждения. С. 11, 15—17, 23—24. 42—44; Омельчук А.К. У «нас» нет права решать за «них» // Диалог. 1989. № 8. С. 26—28.

1477

Таксами Ч.М. О политическом и экономическом положении. С. 7 (цитата приводится в обратном переводе с английского). Ср.: Сталин И.В. Сочинения. Т. 3. С. 100. Противоположную точку зрения, основанную на конструктивистской теории этничности и скептическом восприятии нерусского национализма, см.: Tishkov Valery A The Crisis in Soviet Ethnography // Current Anthropology. Vol. 33. 1992. № 4. P. 371-382.

1478

Этнокультурное развитие народностей Севера в условиях научно-технического прогресса на перспективу до 2005 г. С. 16.

1479

Пика А.И., Прохоров Б.Б. Большие проблемы малых народов. С. 79.

1480

Санги В. Вернуть права хозяевам земли.

1481

Федоров Ю.М. Культурная интеграция // Диалог. 1989. № 8. С. 38 (цитата приводится в обратном переводе с английского). Этот тезис поставил под сомнение И.И. Крупник в своей работе «Арктическая этноэкология» (М., 1989).

1482

Санги В. Вернуть права хозяевам земли.

1483

Освоение без отчуждения. С. 16. Ср.: Проект Программы и Устава Ассоциации «Ямал — потомкам!».

1484

См. в особ.: Этнокультурное развитие народностей Севера в условиях научно-технического прогресса на перспективу до 2005 г.; Соколова З.И Перестройка и судьбы малочисленных народов Севера; Проект Программы и Устава Ассоциации «Ямал — потомкам!»; Устав Ассоциации Кольских Саамов; Устав общества Кетской культуры; Освоение без отчуждения. С. 20—21. Некоторые авторы хотели бы видеть традиционное хозяйство модернизированным, но большинство соглашалось, что хозяйство, чтобы «сохраняться» и совершенствоваться, должно быть традиционным. См. в особ.: Прохоров Б.Б. и др. Решение и рекомендации объединенного заседания группы «Тревожный Север». С. 6—7; Пика А.И., Богоявленский Д.Д. Современные проблемы развития народностей Севера. С. 14; Санги В. Вернуть права хозяевам земли.

1485

Санги В. и др. Письмо М.С. Горбачеву. С. 4 (цитата приводится в обратном переводе с английского).

1486

Сагатовский В.И. Гарантии выбора. С. 34.

1487

Санги В. Вернуть права хозяевам земли.

1488

Устав общества Кетской культуры. С. 2 (цитата приводится в обратном переводе с английского).

1489

Таксами Ч.М. О политическом и экономическом положении малочисленных народов Севера и путях их развития. С. 16—20; Съезд коренных народностей Ямало-Ненецкого автономного округа. С. 6—7; Прохоров Б. Б. и др. Решение и рекомендации объединенного заседания группы «Тревожный Север». С. 8; Пика А.И., Богоявленский Д.Д. Современные проблемы развития народностей Севера. С. 24—25; Санги В. и др. Письмо М.С. Горбачеву. С. 4; Этно-культурное развитие народностей Севера в условиях научно-технического прогресса на перспективу до 2005 г. С. 57—65.

1490

Таксами Ч.М. О политическом и экономическом положении малочисленных народов Севера и путях их развития. С. 21; Санги В. и др. Письмо М.С. Горбачеву. С. 3; Обращение Владимира Санги и А. В. Кривошапкина к Б.И. Ельцину // Советская Россия. 1990. 14 июня.

1491

Аргентов А. Путевые заметки. С. 41.

1492

См.: Baudet Henri. Paradise on Earth; A Documentary History of Primitivism / Ed. by G. Boas and A.O. Lovejoy; Chinard Gilbert. L'Amerique et le reve exotique dans la litterature franchise au XVIIe et au XVIIIe siecle. Paris, 1934; Exoticism in the Enlightenment / Ed. by G.S. Rousseau and Roy Porter. Manchester, 1990, особ, p. 1—22; Fairchild Hoxie M. The Noble Savage; White, Hayden. The Forms of Wildness.

1493

Pearce Roy Harvey. The Savages of America: A Study of the Indian and The Idea of Civilization. Balltimore, Md., 1965. P. 138.

1494

White Hayden. The Forms of Wildness. P. 35-36.

1495

JanMohamed Abdul R. Manichean Aesthetics: The Politics of Literature in Colonial Africa. Amherst, 1983. P. 3; Said Edward W. Orientalism. New York, 1979. P. 21 [в рус. пер.: Сайд Э.В. Ориентализм: Западные концепции Востока. СПб., 2006].

1496

Said Edward W. Orientalism. P. 15, 21.

1497

Fabian Johannes. Time and the Other. New York, 1983. P. 154.

1498

Сайд Э. Ориентализм. С. 42.

1499

См.: Said Edward W. Orientalism. P. 10, 13—14, 24; Fabian Johannes. Time and the Other. P. 144, 154; Torgovnick Marianna. Going Primitive: Savage Intellects, Modem Lives. Chicago, 1990. P. 17, 70—72.

1500

В качестве введения в тему см.: Clifford James. The Predictament of Culture. Cambridge, Mass., 1988; Geertz Clifford. Works and Lives: The Anthropologist as Author. Stanford, Calif., 1988; Marcus George E. and Fisher Michael M.J. Anthropology as Cultural Critique: An Experimental Moment in the Human Sciences. Chicago, 1986; Modernist Anthropology: From Fieldwork to Text / Ed. by Marc Manganaro. Princeton, N.J., 1990; Sangren Steven P. Rhetoric and the Authority of Ethnography // Current Anthropology. № 29 (1988). P. 405-435; Writing Culture: The Poetics and Pohtics of Ethnography / Ed. by James Clifford and George E. Marcus. Berkeley, Calif., 1986.

1501

Tyler Stephen. On Being Out of Words // Cultural Anthropology. Vol. 1. № 1 (1986). P. 131, 136. Интересную критику этой концепции см.: Zengolita Thomas de. Speakers of Being: Romantic Refusion and Cultural Anthropy // Romantic Motives: Essays on Anthropological Sensibility / Ed. by George W. Stocking, Jr. Madison, Wis., 1989. P. 74-123.

1502

Scott Joan Wallach. Gender and the Politics of History. New York, 1988. P. 172-175.

1503

Fabian Johannes. Time and the Other. P. 144; Jameson Fredric. Postmodernism, or the Cultural Logic of Capital // New Left Review. № 146 (1984). P. 57; Comaroff Jean. Body of Power, Spirit of Resistance: The Culture and History of a South African People. Chicago, 1985. P. 2.

1504

Martin Calvin. Introduction // The American Indian and the Problem of History / Ed. by С Martin. Oxford, 1987. P. 16-18; Idem. The Metaphysics of Writing Indian-White History // Ibid. P. 28; Vecsey Christopher. Envision Ourselves Darkly, Imagine Ourselves Richly // Ibid. P. 123.

1505

Taussig Michael. Shamanism, Colonialism, and the Wild Man: A Study in Terror and Healing. Chicago, 1980. P. 465.

1506

Ridington Robin. Fox and Chickadee // The American Indian and the Problem of History / Ed. by С Martin. P. 134; Reason and Morality / Ed. by Joanna Overing. London, 1985. P. 11; Jaulin Robert. La paix blanch: Introduction a l'ethnocide. Paris, 1974. Vol. 2. P. 280.

1507

Torgovnick Marianna. Going Primitive. P. 70—71.

1508

White Hayden. The Forms ofWildness. P. 25. См. также: Hertfeld Michael. Anthropology through the Looking Glass: Critical Ethnography in the Margins of Europe. Cambridge, 1987. P. 18.

Content

Юрий Слёзкин
АРКТИЧЕСКИЕ ЗЕРКАЛА
Россия и малые народы Севера

«АРКТИЧЕСКИЕ ЗЕРКАЛА» В ЗАПАДНОЙ РУСИСТИКЕ

Предисловие

Введение. МАЛЫЕ НАРОДЫ СЕВЕРА

Часть 1. ПОДДАННЫЕ

Глава 1. НЕКРЕЩЕНЫЕ

Государева прибыль

Государевы иноземцы

Глава 2. НЕПРОСВЕЩЕННЫЕ

Государство и дикари

Государство и ясачные люди

Глава 3. НЕРАЗВРАЩЕННЫЕ

Высокая культура и дети природы

Империя и инородцы

Часть 2. ПОДОПЕЧНЫЕ

Глава 4. УГНЕТЕННЫЕ

Инородцы как соседи и данники как должники

Русские индейцы и интеллигенты-народники

Глава 5. ОСВОБОЖДЕННЫЕ

Народный комиссариат по делам национальностей и племена северных окраин

Комитет Севера: Комитет

Комитет Севера: Север

Часть 3. ПРЕОДОЛЕВШИЕ ОТСТАЛОСТЬ

Глава 6. СОЗНАТЕЛЬНЫЕ КОЛЛЕКТИВИСТЫ

Классовая борьба в бесклассовом обществе

Охота и собирательство в условиях социализма

Глава 7. КУЛЬТУРНЫЕ РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

Война с отсталостью

Война с этнографией

Глава 8. СОМНИТЕЛЬНЫЕ ПРОЛЕТАРИИ

Коренные северяне как промышленные рабочие

Север без коренных северян

Большое путешествие малых народов

Часть 4. ПОСЛЕДНИЕ СРЕДИ РАВНЫХ

Глава 9. СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЕ НАЦИОНАЛЬНОСТИ

Социалистический реализм в общественных науках

Беллетристика как история

Глава 10. ВЫМИРАЮЩИЕ ВИДЫ

Проблемы плановиков и сомнения ученых

Возвращение Дерсу Узала

Перестройка и малочисленные народы Севера

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Библиография

Источники и сокращения

Примечания

Ссылки