Эфраим Баух

Над краем кратера

Роман юности

1957

Первое предисловие автора

Я взошел на корабль по намокшим к полуночи сходням,

Ощутив своей юности терпко-тревожный озноб.

Там бродили по палубе странные лики и сводни,

Приглашали на танец каких-то пугливых зазноб.

Но над пеной быстрин, от винтов убегающих в дали,

Ощутил я случайность своей еще сонной судьбы,

Райский вкус непонятной и солоноватой печали —

Чистоту одиночества средь суеты и гульбы.

На рассвете проснуться. На палубе грязно, убого.

Но внезапно у борта застыть, удивленье храня:

Прямо к сердцу из мглы подступает надёжно и строго

Гор громада, что знает и помнит меня.

Море в радужном духе кошачьи разводит рулады,

И корабль, как челнок, ткёт бескрайнюю ткань —

Колыханье Колхиды, Тавриды тавро, эластичность Эллады —

Вносят в ткань эту щедро свою безвозмездную дань.

Я дышу этой памятью, словно рассветным озоном,

И, качаясь, несут эти волны, как будто весы,

Корабли Одиссея, руно золотое Язона,

Моих предков – купцов генуэзских,

Чьи с грустной горбинкой носы.

Эта боль на рассвете воздастся ли в жизни сторицей?

Незаставленность этих пространств —

Как удел, что теряется мной.

Семь небес различаю, и знаю – не повторится

Этот миг моей юности – пенистый след за кормой.

В голубые пещеры и в гор известковых каверны

Я спускался не раз, чтоб себя самого обрести.

Только тайны опасны, и волны морские коварны,

И такие рассветы с ума только могут свести.

Но еще не растрачена тайная страсть узнаванья,

Хоть душа коренится в беспамятной старине.

Я достаточно слаб,

Чтоб остаться в нормальном сознанье,

Я достаточно юн,

Чтоб летать еще птицей во сне.

2008

Второе предисловие автора

Судьба этого романа – первого опыта автора в прозе – необычна, хотя и неудивительна, ибо отражает изломы времени, которые казались недвижными и непреодолимыми. Но вот уже почти двадцать лет прошло с тех пор, как они канули в небытие.

Ничего в романе не было криминального или антисоветского, но сам его настрой и настой, меланхолически затаенное дыхание за частоколом строк, подобным борту корабля, через который – перепрыгнув, пойдешь на дно, ощущалось подозрительным издателями, верными церберами временщиков, опережающими нюхом самого бдительного цензора.

Автор всё это знал и писал роман «в стол», ибо столь же был остёр на нюх, как и церберы.

Написанный в шестидесятые годы, роман пролежал в столе до 1977 года, когда жизнь автора перевернулась подобно песочным часам (песок – важный и влажный элемент романа, поскольку речь о песке на берегу морском). Оказывается, не только море и небо отделяли автора от Израиля, куда он собирался отбыть.

Советская власть весьма «любовно и бережно» относилась к Слову – будь оно в печатном или письменном виде, и с бдительностью на уголовном уровне отслеживало каждую бумажку, тем более, рукопись, могущую быть вывезенной за границу. Надо было прибегать ко всяческим, с годами совершенствующимся способам вывоза словесной «контрабанды».

Однако автор, находясь, как подобает пишущему человеку, в нервном напряжении и рассеянности мысли, висел между небом и землей, и отдал на хранение до лучших времен рукопись кому-то из надежных знакомых, почти тут же запамятовав – кому. В смутном сознании предотъездной суеты просто выпало из памяти автора, кому он передал на хранение свой первый «роман юности» – «Над краем кратера».

Шли годы, десятилетия, и автор не просто смирился с исчезновением романа, а «отчеркнул» его, согласно Пастернаку, что «надо оставлять пробелы в судьбе, а не среди бумаг, места и главы жизни целой отчеркивая на полях».

Ровно тридцать один год прошел с того июня, когда, отчеркнув сорок три года жизни на земле, где «старался, землю роя, первым быть всегда во всём. Только тайный знак изгоя пламенел на лбу моём», автор очутился в Израиле.

В июне 2008 года автор, после написания семи романов за эти годы, представлял Израиль на книжной ярмарке в Одессе, городе, с которым связано много воспоминаний юности.

Так же, как в прошлом, светились «огоньки за Пересыпью». Кораблей не было видно.

Порт был пуст.

Двадцать первый век предпочитал не плыть, а летать.

А ведь эти причалы положили начало одному из великих феноменов ХХ-го века – созданию государства Израиль: отсюда отплывали пионеры, первооткрыватели земли Израиля – Эрец-Исраэль, которым это государство обязано своим возникновением.

В 2008 году мы праздновали его шестидесятилетие.

И тут, на ярмарке, у Пассажа, пред очи автора возник давний знакомый, поэт и философ. После объятий с ощущением его колючей библейской бороды и незначительной болтовни, которая почему-то, как ни странно, возникает после тридцати лет разлуки, вероятно, как защитная реакция от сильного волнения, он вдруг, как бы невзначай, говорит:

– А знаешь ли ты, что твоя рукопись у меня?

– Рукопись?

– Не помнишь? Ты же мне ее передал на хранение. Даже надписал какой-то израильский адрес на обратной стороне последнего листа.

Пути судьбы неисповедимы.

На следующий день едем к нему, на Ланжеронскую дорогу.

И вот она, в моих руках, копия рукописи, более тридцати лет хранившаяся среди его бумаг, которые он скрупулезно, до последней странички, перевез из Кишинева в Одессу.

Немного смешно и грустно, как в целях вящей безопасности, автор убрал тогда титульный лист: ни заглавия, ни фамилии.

Опять Булгаков, а с ним Воланд, кругом правы: рукописи не горят.

После такого ошеломляющего пассажа у одесского Пассажа, все дальнейшее в тот день – круглый стол на ярмарке под огромным тентом, интервью телевидению и радио – воспринимались как сквозь пленку.

В памяти автора горели слова Коэлета (Экклезиаста), которые заставлял его заучивать в одиннадцатилетнем возрасте, в оригинале, на древнееврейском языке, старенький ребе:

«.. и возвращается ветер на круги своя» (гл. стих 1, 6)

I

Гул безвременья

…Море. Звёзды в ночи. Волны скачут и бесятся.

Я на палубу вырвусь из сонных сетей.

Спит корабль. Только стоит над волнами свеситься —

Ты внезапно один среди звёзд и снастей —

Ввысь уходят так резко с гулом ветра и лопастей,

Где Медведица кажется краем гряды,

А внизу – тьма, смола, вознесенья и пропасти,

Желваки и развалы, и тяжесть – воды.

Только вот же, и волны мне кажутся сонными,

Раздаются так нехотя и не в пример.

В этот миг ощущаешь – болезнью кессонною

Мы раздавлены – тяжестью всех атмосфер,

И, как крабы, мы пятимся, плоски, не поняты,

А корабль лишь – игрушка, ковчег, западня.

Спичкой мачта безудержно чиркает по небу,

Но не может там высечь и искры огня.

Я один в этой тьме проявляю настойчивость

Докопаться до нас стерегущей беды —

Жизнь на миг открывает свою неустойчивость

На гигантских ладонях небес и воды.

Но ведь так ли, иначе – заложники судеб мы,

Лишь порыв и раскаянье нам суждены.

Все забились в углы этой утлой посудины —

Тело спрятали в щель, страхи спрятали в сны.

Только тени, что слабо очерчены вод стеной,

Что прозрачно безмолвны, тоскливо легки,

Всё – таясь и боясь как бы дерзости собственной,

Тянут снасти, но тайно и по-воровски —

И стараются тщетно, очнувшись от лености,

От бездумного сна, от нелепости дум,

Повернуть на оси мощный остов Вселенной всей,

Что из власти их вырвавшись, прёт наобум.

…Ровен ход корабля – над волнами, над прошвами

Белой пены – что, кажется, время стоит —

С шумом в нем пролетает вся память, всё прошлое,

Всё, что было, что есть, что еще предстоит…

Отчетливо помню: за иллюминатором бугры буро-зеленых мыльных вод, потом ночной ветер в снастях, как будто тысячи примусов спиртово шумят на ветру, и частые металлические ржавые скрежеты в утробе корабля, когда он всеми своими ребрами и переборками принимал натиск волн; изредка – гулкие удары – так бьют куском железа по огромной пустой цистерне. Удары я слышал и во сне. Проснулся, как от толчка – от мертвой неподвижности. В темноте нащупал двери. В слабо освещенном узком загибающемся коридорчике пахло жареным луком, прокисшими щами, давно замоченным бельем, а должно было – водорослями, йодистой свежестью. Нужно было немедленно, как чистый глоток воздуха, чтобы не стошнило от кухонных запахов, увидеть – море.

Я бросился по коридорчику, ткнулся ладонями в стенку, где-то сбоку пахнуло щелью: сквозь нее – вверх по лесенке. Снова стены, переборки, слабый свет, отовсюду несло запахом скученности, затхлости, жизни впритирку бок о бок с хронической непроветриваемостью и слежалостью. Наконец-то плеснуло в глаза солнцем, под ноги упало плоское далеко убегающее пространство палубы. Во всяком случае, по краям ее вился затейливый узор невысокого борта. Оказалось, полусгнивший деревянный заборчик с подтеками давнего дождя. Гора картонных ящиков с яркими африканскими наклейками стояла под тентом у края палубы, – это я точно помню. Теперь из-под тента в кривой мощенный булыжником переулок тянулись замершие вдоль серых стен домов люди в будничной одежде, и продавщица в белом фартуке с красным от полнокровия лицом и крикливым голосом извлекала из картонных ящиков оранжевые марокканские апельсины, которые, несомненно же, должны были быть сюда привезены водным путем.

Когда же успели металлические подпорки, на которые натянут тент, обвиться диким виноградом, порядком засохшим и покрытым многодневной пылью?

Когда ухитрились настелить на корабельные ванты длинные узкие доски, уже пропитавшиеся уксусом и другими едкими специями? Оттуда несло смесью дыма и мяса, жаренного с луком, толпились люди, с аппетитом поедая шашлыки, тут же изготовляемые.

Может я не до конца проснулся, и, еще оглушенный сном, так бежал, что не заметил, где палуба перешла в берег, крепленный булыжником?

Я еще и сейчас не очень соображаю: то ли город окружает меня, то ли множество кораблей так вплотную сошлось бортами, что и щели не отыщешь, откуда пахнуло бы запахом влажных днищ, набухшего водой дерева, арбузной свежести. Сошлось, срослось палубами, стало продолжением берега. Уже трава прорастает в щели палуб, мачты снова припомнили, что они – деревья, проросли ветвями. Снасти стали веревками для сушки белья, старушки добрались до рулевых колес и сделали из них прялки, а капитаны, некогда подтянутые и густоволосые, округлились, облысели, стали приказчиками, выставили над палубными надстройками вывески «Бакалея», «Мануфактура», рупоры для отдачи команд превратили в лейки, а медные рукоятки машинного телеграфа – в ручки для дверей.

Вчера весь вечер шатался по Одессе. С малых лет рваться к морю и – увязать в бесконечном сплетении заборов, домов, деревьев, закоулков, тупиков города.

* * *

Тянет в детство, – прозрачен и холоден поток, – тянет, скашивает все мои тридцать два года, как порядком потрепавшуюся сеть невидимым, но сильным и глубинным течением.

Да разве сбежать от того, что произошло вчера, посреди Одессы, на Греческой площади?

Медная ручка двери – первая вспыхнувшая в детской памяти, весточка корабля. Приказчик – человек, отдающий приказы, значит – капитан. И не просто приказчик, а главный приказчик, или управляющий, или хозяин – слова эти были очень в ходу в городе моего детства, где до сорокового года управляла румынская королевская власть, однако большая часть города говорила по-русски.

Сумеречные глубины магазина, где мы бывали с мамой, волнующий запах тканей, которые, конечно же, были заморскими, таинственные слова «сукна», «борта», «обшлаг», почти «овершлаг», в соединении с тяжелым из темного дуба полированным прилавком, в чьих плавных закруглениях, тусклом блеске и крепости угадывался корабельный борт. Особенно привлекало место, где прилавок упирался в стену – деревянная лесенка в люк потолка, на второй этаж, как на капитанский мостик. Вот мостик в моем воображении между кораблем и главой приказчиков, всегда важно сходящим по этой лесенке.

Но что-то мне тут упорно мешало и смущало. Из всех должностей взрослых должность главы приказчиков, управляющего, казалась мне наиболее легкой по исполнению и трудной по подготовке. Только и требовалось – и это, по-моему и составляло его работу, – с озабоченным, чуть высокомерным, но отчетливо достойным лицом с незавершенной и тщательно сверкающей лысиной, покручивать золотую цепочку на круглом выпяченном животе. И обтянут он должен быть брюками в широкую полоску. Обязателен шелковый жилет, подчеркивающий чернотой белизну манишки. И всего-то ему надо было прогуливаться за спинами простых приказчиков, важно кивать покупателям, – именно вся и была работа: прогуливаться и кивать.

Но трудно было стать управляющим, потому что столько от него требовалось, чтобы ему позволили стать управляющим: завести незаконченную лысину, отрастить живот, добыть золотую цепочку. В моем воображении это было труднее, чем живот отрастить, потому что кругом толстые животы были во множестве, а золотые цепочки редко, и человек бегал, как пес, высунув язык, в поисках цепи, и не простой, потому что только на золотую цепочку сажали управляющих, в отличие от псов. После надо было суметь показывать озабоченность, для чего тренироваться перед зеркалом, примерять разные выражения, чем я занимался, и не раз, пытаясь изобразить на лице то клоуна, то разбойника, то умного, то осла. И я представлял, что в человеке живут все эти существа, раз они появляется на его лице, но что было у главы приказчиков главное – клоун или разбойник, умный или осел, я никак бы не смог узнать: ну кто бы, спрашивается, дал мне увидеть, как он стоит перед зеркалом?

И после столь долгих размышлений о главном приказчике я понял, что он не капитан, а совсем наоборот. Для капитана главное, чтобы корабль не сбился с пути и не наскочил на скалы, чтобы люди не погибли. Выходит, капитан больше о других думает, и думанье это такое важное и упрямое, что ему попросту некогда и не надо заниматься такими интересными глупостями, как обзаведение лысиной, отращивание живота, добывание золотой цепочки, примерка гримас перед зеркалом.

У капитана одно лицо – строгое, книжное, неукротимое. Скулы как скалы (нашел картинку в книге и, не сомневаясь, решил: капитан).

Правда, капитану не хватало того живого и дышащего разнообразия, которого в приказчике было с избытком. И я очень старался об этом не думать, а когда оно само думалось, испытывал то же чувство, какое бывало, когда что-нибудь натворишь, и никто не знает, и ходишь с трепещущим, так, что живот подводит, и сладким ощущением вины. Я трепетал перед капитаном, я свирепо себе навязывал почти захлебывающееся уважение к нему, я старался сбросить с себя вину, как в той же книге на другой картинке человек сбрасывает с себя горящую одежду. Я расцвечивал капитана невероятными значками, орденами, кокардами, ремнями, эполетами я даже пытался отца, которого очень любил, представить в этом великолепии, но одежда не спасала. Отец был глубоко сухопутный человек, у него было дело под названием «адвокат». Мама говорила, что он спасает других людей, но тогда мне этого было мало, потому что он носил очки, был худ, высок и потому всегда горбился.

Не забыть мне его лица, и того, как он держал в пальцах очки и, беспомощно улыбаясь и щуря глаза, восторженно махал солдатам Красной армии, когда они в запыленных гимнастерках и в касках строем шли через городок, а румынские королевские солдаты его покидали.

Через год он в такой же гимнастерке, также беспомощно улыбаясь и щуря глаза, протирал очки платком, успокаивал плачущую маму, говорил, что война совсем ненадолго, и горбился, горбился…

* * *

Через двадцать пять лет встречаемся в Одессе, я, глубоко сухопутный человек, и мой однокашник Юрка, друг детства, теперь – настоящий морской капитан. Случайно встретились, сидим на скамейке в Приморском парке. У Юрки то же, что в юности круглое румяное лицо, застенчивая улыбка (наш физик называл его «румяный царь природы»), массивное тело и большие руки. Рассказывает о переделках, в которые попадал за годы службы, припоминая также медленно и основательно, словно бы извиняясь за тяжесть и неповоротливость своего ума, как припоминал заученное, готовясь со мной на нашем чердаке по экзаменационным билетам. Я был быстр, легок, все хватал на лету, а он медлителен, грузен, как слон, мишень для насмешек, обидчив до сопения, но отходчив до застенчивой улыбки, заливающей алым его и без того румяное лицо.

Я очень рад встрече, я скорее чувствую, чем понимаю, что он мастер своего дела, морской капитан, Юрка-слон, смиренный мой помощник на чердаке, нашем корабле, с недетской прилежностью поворачивающий ржавый обод. Есть ли что-либо в мире серьезнее, чем игра?

Смотрю на него во все глаза и, странно, пытаюсь отогнать от себя то же, что и в детстве, чувство вины. Но на этот раз не хватает мне в Юрке того, что тогда было с избытком – книжной неукротимости, бумажных красот, – не хватает потому, что они так ярко выделяются в обыденности, которая через Юру неожиданно и нежеланно соединилось с миром, заставляющим трепетать меня своей предполагаемой необычностью.

Или это просто заложенная в нас печаль по детству, по всему даже нелепому, что было в нем?

Или зависть, оттого, что в этом человеке видится мне еще одна несбывшаяся возможность, еще один упорно прорубленный ход сквозь вереницу лет, заманчивое отверстие, которого мерцало передо мной, но я с обычной для меня лихой щедростью оставил его другому, и все – на лету, на лету.

И сейчас – на лету?

* * *

Мимо однообразного постоянства стен, учебы, посуды, забот о топке и хлебе. Мимо почерневших от дождя и снега заборов и разваливающихся от дряхлости дымоходов. Мимо изношенных хлюпающих ботинок, намокших ног, простуды, маминой встревоженной ладони на лбу, бабушкиных компрессов, тяжело пахнущих смесью мыла и спирта, мимо скудного зимнего солнца и ослепительно-сухого, летнего – к медной ручке дверей, малейшему движению которой подчиняется гигантский корабль, вырываясь из тяжко присевшего на корточки, упорно врастающего в землю города; к тягуче обволакивающему гулу огромного колокола в церкви за два квартала, в котором долгое напоминание и предупреждение: через всю жизнь; к мечущемуся, как черная лохматая птица, звонарю, мелькающему сквозь решетки в высоте; к позеленевшему от времени подсвечнику, оставшемуся на чердаке от прадеда; к огрызку стеариновой свечи, к языку пламени, вспыхивающему в сумраке чердака – и в пламени этом – все средневековье, вырывающееся из затхлой, пахнущей пылью и гарью чердачной мглы, вязанки тесовых дощечек, покрывающих крышу, как тома фолиантов; и в пламени этом – Жюль Верн и Стивенсон, и свистит за слуховым окном ветер в снастях – в проводах и стропилах, а небо уходит за край крыши, и земли не видно.

Все мимо и мимо, и дни крепятся и тянутся от медной ручки к гулу колокола. От колокола к свече, освещающей мглу, как подземные своды, и пламя которой иногда видишь и среди дня, и на нудном уроке. А особенно при скучном разговоре у родственников, когда ты, примерный мальчик, весь внимание и умиление. А там, в тебе – колеблется язычок свечи, и ты идешь, идешь, сквозь годы, к чему-то главному, самому главному, не по возрасту серьезному, и в гуле меди – напоминание и предупреждение об этом главном, которое смутно, но тем более величественно. И так – через годы детства – в юность, как будто готовишься к побегу из недвижности, быта, привычек, замшелости – как роешь подкоп из тюремной камеры, – и колеблется в подкопе пламя свечи.

А время, как дым, уползает в щель между стропилами. Эту щель я открыл однажды, когда мне было семь лет. Она совсем узка, но если приникнуть вплотную – в размытом свете колышутся крыши домов. А дальше – клубящееся синее, но это – одна видимость, а настоящее – когда заходит солнце, заходит прямо против щели и затопляет ее таким яростным пламенем, что щель словно расширяется на глазах. И весь чердак начинает дрожать неверным и тревожным оранжевым светом, как бывает при вспышке молнии, но это тихо и долго, и медленно угасает, и потому более тревожно. После молнии ждешь грома, а тут не знаешь, что ждет тебя среди слабо мерцающих стропил, балок и дымохода, похожего на диковинное неуклюжее животное.

Мне восьмой год. Я знаю несколько букв. Среди них – латинскую букву «К». Она мне по душе, потому что напоминает силуэт корабля, ставшего на попа. На балке, рядом с щелью, ножом, тайком вынесенным из кухни, высунув язык, вырезаю букву «К», похожую на русскую «С», корабль, который не тонет.

Я сижу у щели, куда уползает время, которого не видно, и только к вечеру оно вспыхивает: напоминание и предупреждение. Я сижу у щели, и мне уже двенадцатый, и в руках у меня настоящий артиллерийский бинокль с медным корпусом и черной зернистой кожей. К этому биноклю тянулась медленная дорога, с одного поезда на другой, через опаленные сухим солнцем дни июля сорок первого, которые в любой миг могли наполниться суетливыми ударами в рельс, сердце сжимало страхом, начинался грохот, свист бомб, крики и стоны. Дорога шла через леса и мирно колосящиеся поля, шла под солнцем, которое спокойно сверкало в водах, влекущихся под мостами вдаль, но везде и во всем было одно – война. А нас было трое – я, мама и бабушка. И как не норовило нас разъединить, разорвать, разбросать, мы цепко, судорожно держались друг за Друга и за свой скудный скарб, пока не очутились в глуши маленького села между ложбин и холмов Поволжья. И там все годы войны мы только и думали о том, чем топить и чего поесть. И там, выйдя на крыльцо, я внезапно увидел в ослепительно-сухом, почти гудящем от солнца дне, как мама опускается посреди двора, как сотрясается ее ослабевшее и расплывшееся по земле тело. Так я узнал, что погиб папа – а вокруг стояли женщины из других домов. И старушка, наша соседка, которой я часто рубил дрова, когда я бросился к маме, пытаясь ее поднять, взяла меня за плечо и сказала: «Оставь, сынок, землица, она добрая, всех успокоит».

* * *

Через село шли войска на Сталинград, останавливались на ночевку. Солдаты, молоденькие, стриженные, крепкие, славно пахнущие, поймали меня во дворе, прижали кувшин ко рту, а в нем – сладкая вода из-под меда – надулся как лягушка.

В доме нашем ночевал старший лейтенант, утром проснулся – весь горит, бредит. Врач определил: мышиный тиф. Ушли войска, а он остался. Бабушка и мама выходили его. Когда прощался, всех расцеловал. Плакали – каждый о своем. Подарил мне бинокль и три книги – «Тайну двух океанов» Григория Адамова, «Сквозь дым костров» Валерия Язвицкого, и совсем редкую, пожелтевшую, с ятями и твердыми знаками, старую – «Илиаду» Гомера. Вот они, рядом со мной, лежат стопкой в ящичке под стропилами, а я сижу у щели, и страшно мне и непонятно, как же: четыре года дымом утянуло в щель, погиб мой папа и многие из тех стриженых ребят, быть может, и старший лейтенант. А буква, коряво вырезанная мной, ни чуточки не изменилась, почернела, и только. И в щели также яростным пламенем тихо и медленно угасает время, и в этом – напоминание и предупреждение.

А мне двенадцатый, и я запоем читаю «Илиаду», многого не понимаю, но меня, как оранжевое беззвучное пламя в щели, тяжело и непонятно волнуют эти длинные грузные строки, ползущие по желтой бумаге, сплошь просмолённые ятями и твердыми знаками, как днища кораблей, которых уймища движется к Трое. И я с упоением перекатываю, как камешки во рту, имена земель и градов – Аргос, Коринф, Платея, Микены, Пилос. И все они выстраиваются и соединяются в нечто солнечно-влажное, гомеровское, пиршественно-счастливое, несмотря на кровь, хруст суставов и звон доспехов. Слово «Элион» перекликается со словом Элиста, городом, из которого тот самый старший лейтенант Пантелей Иванович Перминов, сделавший на первых листах книг надпись «Элиста.39. П.И. Перминов». Но дальше, дальше – как продолжение, всплывают, выстраиваются грады и веси, узловые станции и станицы. Раздельная, Кучурганы, Знаменка, Миллерово, Серебряково, Ясиноватая. И это должно соединиться в нечто нежно и снежно-серебряное, милое, ясенево-тополиное, в прозрачный пух, в серебро солнца. Но соединяется в рваный остов горящего под насыпью поезда, в прогорклую гарь, заволакивающую серебро и ясень, такую плотную, что день подобен негативу, где белое – черное, а черное поседело, и не тополиный плавает в воздухе пух, а из перин и подушек, разбросанных вокруг горящего товарняка. Погибших не видно, их уже убрали. Потому безмолвно повисший в горелом воздухе пух еще страшней. И всё это становится частью «Илиады», она свободно умещает разбухающую столетиями историю, стоит на всех извилистых путях моей памяти, по которым берут разбег воспоминания, неизвестно где переходя в выдумку, стоит на всех путях – как мельком увиденная на беженских дорогах и врезавшаяся в память церквушка на пригорке у леса, словно макаронины втягивающая в себя колеи нескольких дорог. И втягивает «Илиада» в свои бесконечные строки и серебряные стержни ясеневых дней, на глазах превращающиеся в обугленные стержни войны, и реку, которую мы переходим через понтонный мост, и, кажется, вода хлюпает под ногами. И я со страхом стискиваю мамину руку, а вокруг все с испугом и надеждой повторяют: «Дон, Дон, Дон…», и это звучит в моих ушах, как звук колокола в детстве, вязкие раскаты меди – напоминание и предупреждение.

Медь, любой предмет из нее – с раннего детства для меня мгновенная возможность для побега.

Я совершил нехороший поступок: подстриг кошке усы. Вообще-то я мечтал к кончикам усов поднести горящую спичку, чтобы увидеть, как они закручиваются колечками, но боязнь пожара, которую в меня вбивали с того мига, кажется, как я первый раз сказал «мама», пересилила, и я ну только чуточку подстриг их. Я уже получил от мамы пониже спины. Теперь в столовой папа, противник такого способа воспитания, читает мне нотацию. Я стою у дверей, глаза опущены вниз, лицо выражает отчаянную степень раскаяния, но папа не знает, что за спиной я ухватился за медную ручку двери и, значит, давно уже совершил побег, меня уже здесь нет, – я – на капитанском мостике, все матросы с лицами соседских мальчишек подчиняются мне, мы рассекаем волны открытого моря, и на палубе корабля вольно разгуливают кошки, но все с подстриженными усами.

По вечерам, когда мы садимся всей семьей к самовару вокруг стола пить чай, наступает час воспитания. У меня к нему уже приготовлено необходимое выражение лица: не слишком внимательно и не слишком умильно, а, если можно так сказать, уважительная степень сосредоточенности. Едим мед, прихлебываем из блюдечек, говорит папа, говорит мама, а я уже давным-давно в бегах: невидимо для них вращаю ручки медного самовара, шипит пар, свистки, работает машина, в искривленной, сверкающей медью поверхности самовара отражается мое лицо, а за край самовара, который благодаря кривизне уже и земной шар, уходит, постепенно исчезая, мой корабль.

Самовар – зеркало моего детства. Я не помню себя в обычном зеркале, хотя подолгу перед ним гримасничал. Но зато четко помню себя в кривом зеркале самовара – выпуклая часть лица, огромный нос и убегающие вбок глаза, как пара насекомых, которые, помахивая ресничками, соскальзывают по кривой блестящей поверхности. Также помню свое лицо, отраженное в новогодних шарах с удивительно искривившимся празднично вытянувшимся пространством комнаты. Под монотонные голоса добрых моих родителей, не подозревающих, в каких широтах я ожидаю шторма, под мирным светом абажура, я думаю о том, что медь и мёд, который я ем с ложечки, вещи близкие и по звуку и по цвету. Медовый бок самовара и медная прозрачность мёда. На всю жизнь у меня к меди примешивается вкус мёда, и в слове «мир» – уютное соседство меди и мёда при мягком сиянии абажура монотонный разговор папы и мамы. Пока мне восьмой. Презрев уют, я борюсь со штормом, вращая ручки управления корабля, то есть, самовара.

И не знаю, что совсем-совсем скоро всех нас подхватит такой шторм, что в нем погибнет папа. А мы, втроем, цепляясь за обшивку товарного вагона, вжимаясь в тюки или в сухие пыльные травы у железнодорожной насыпи, держась за борта полуторок, как за щепки, крутящиеся на гребне девятого вала, вырвемся живыми из волн бомбежек, неожиданно накрывающих с головой.

И после тяжких четырех лет вернемся в родной город, найдем целым свой дом, и щель на крыше, и вырезанную мной букву, и кем-то заброшенный за дымоход полусгнивший абажур – все, что осталось от мирного островка, который очерчивался его световым кругом.

* * *

Я роюсь в хламе и радуюсь тому, что не всё еще потеряно, что вновь найденный подсвечник прадеда как и встарь мгновенно раскрывает передо мной своды подземелья, а медный тазик, в котором бабушка варит повидло, уводит в благородные времена рыцарских турниров: тазик-щит и меч деревянный.

А "Илиада" уже с щедростью невероятной, роскошной, раскрывает ослепительность и разнообразие меди – это мой первый проход сквозь плотную кладку строк – не вижу четко людей, но сплошное пиршество меди бесконечно расплетающийся чеканный рельеф меди, множество фигур, «при движении воинств от пышной их меди чудесный блеск лучезарный кругом восходил по эфиру до неба»: доспехи, поножи, медные латы, медные перси. Слова начинают ветвиться, расти в нежеланном направлении – «медью одеяиные, быстр о блещущие», наконец – «выпуклобляшные» – что-то слепое, медное, сплошная стена, а папа без всякой меди, в одной гимнастерке, горбится, устало вытирает платком очки, оглядывая мир близоруким взглядом.

Нужно остановить, нащупать трещину в медной стене, и я хватаюсь как за соломинку, за копье «медножалое». В жале – пчела, мёд цветы, лето, солнце. А слова набегают, накапливаются «медянодоспешные, медяный клинок», да, да, но клинком можно резать куски меда вместе с воском, чтобы прекрасный кусок лета хрустел и стекал по пальцам медом.

Тогда для меня медь – младенчески сверкающее чудо, когда сочетается с мёдом в соседстве, которое, как в янтаре, закрепил мягкий свет абажура вместе с блюдцами, самоваром, скатертью, папой, мамой, бабушкой и мной, – этот кусок янтаря светится в моей памяти на всю жизнь, как самое драгоценное и печальное.

Но в двенадцать и позже, в отрочестве, хвалу куску быта, как сладким мёдом облитому розово-абажурным сиянием, я посчитал бы изменой в пользу приказчиков: между ними и капитанами я поделил мир, и первым делом, познакомившись или подружившись с кем-либо, набрасывал мерку: приказчик или капитан.

Сижу у предзакатного моря на пустынной гальке, верчу окуляры бинокля, лежащего на коленях, гляжу бесцельно вдаль, а видится мне слуховое окно нашего дома – не более кончика булавочной головки, а крыше – меньше ногтя, да еще и колышется, иногда совсем расплывается. Отделяет меня от них сизый дым, топкое пространство в двадцать пять лет, по которому ухитрился пройти как посуху, не такое и чудо, чтобы за это – в святые, когда тонуть надо, и не раз, чтобы обрести себя.

Не это ли бесплотное море, не этот ли дым времени, от которого тело начинает пахнуть одичалой скукой однообразия, пытался я одолеть, все детство и юность вырываясь из замшелости города?

Одолеть-то одолел – до того оказалось посильно, что лишь потом спохватываешься: да вырвался ли?

И сижу я в этот миг на Шестнадцатой станции Большого Фонтана, у самого моря, и с домашним любопытством, равнодушно поглядываю на поигрывающие мышцами, по дельфиньи поблескивающие спинами волны. И лишь то, что затерялось в памяти – крыша, слуховое окно, яркое пламя в щели, подобное стае летучих мышей, мечущихся и беззвучно сотрясающих чердак, – заставляет сжиматься сердце.

* * *

В клубке чувств, почти по-змеиному обхватывающих, вызывающих боль и тоску, – в этих родовых схватках возникающей души – не жаждал ли я прорваться через воды, обрести собственный отсчет времени своей жизни – роскошь, которой Эйнштейн в избытке наделил все физические тела во вселенной?

Но можно ли представить себе мучения, порывы юношеской души – в виде звездного вещества, светящейся пыли, сияющих спиральных туманностей. Хотя разве не они и есть в нашей человеческой жизни ее звездное вещество, ее драгоценная и бескорыстно рассыпаемая светящаяся пыль, ее сияющие в тумане спирали?

Не первый раз, в замерших водах сумерек или в дорассветной бездыханностн, когда даже камни спят, – в самые донные часы моей жизни с редким пульсом и слабым дыханием, – внезапно вынули пробки из ушей, хищно заострили глаза, в один мускул подобрали тело. И я, бегущий по своему ходу жизни, до потери дыхания остро и всего на миг обнаруживаю в ослепительный просвет сбоку – параллельный ход моего существования: всё время рядом, но другой, с иной более высокой температурой крови, более невыносимой, но более глубокой мерой счастья и равнодушия, любви и боли, взлета и падения.

И этот ход моей жизни, который схватываю, как более истинный, упущенный, упускаемый ежесекундно, – смертельно пуст…

«Кажется, пронесло», – думаю в следующий бездыханный миг.

* * *

Сижу у предзакатного моря. Наверху, в столовой дома отдыха ждет меня ужин, а я бесцельно кручу окуляры, вглядываясь в море.

В бинокле – оранжевое пылание – на черно-синем лезвии горизонта.

В бинокле – размытый край, радуга.

Всегда примешивается радуга – радость, настолько сейчас неуместная, что заставляет в тревоге сжиматься сердце.

Кручу окуляры, раздваиваю изображение, как будто мерещится мне между двумя изображениями – щель: вход за кулисы воздуха – в собственную юность, в ее ушедшие, самые главные и уже невосполнимые возможности.

А между тем, есть же у меня опора, гигантский противовес охватывающему меня самоуничижению – Земля. На ней лежу в ночной этот час, перед тем, как пойти спать в комнату дома отдыха, лежу, заложив руки за голову, в суховатом запахе трав, вглядываясь в звезды. Земля покачивается и накреняется, как палуба корабля, земля, к которой причастен не только профессией геолога, но и остротой сопереживания. И в эти мгновения кажется, что переживаешь ее историю, как историю собственной жизни.

Не земля, схваченная сетью стен, заборов, заборчиков, лабиринтом проходов, тупиков, лазов и лестниц. Не земля недвижным воздухом однообразно совершающихся дней, страусиной верой в прочность покоя, огражденного камнем, стеклом, одеялом.

И без этой земли человеку не обойтись, но когда она становится единственной его, прочной, на трех китах и семи слонах, человек уже и сам иное существо, может быть, по душевной дремучести подобное тому, как в наши дни представление о земле на трех китах.

Не эта земля, а Земля, определившая мое влечение в юности, с которым я связан каждодневной работой в Каракумах вместе с другими, коллегами по Всесоюзному научно-исследовательскому геологическому институту, знаменитому ВСЕГЕи, работой, неотступно живущей во мне и тут, в дни отдыха.

Речь о Земле, схваченной иной сетью, которую изо дня в день плетут геологи, геофизики – служба Земли – плетут все гуще, сближая точку с точкой, узел к узлу. Это, по сути, круглосуточная вахта. Огромное пространство Земли разновременно. Лежу, затерявшись в ночи, а где-то, с Саяно-Алтайской складчатой области уже скоро день. Идет вахта с востока на запад, вокруг шарика – точка за точкой. И всего-то в каждой точке – измерить аномалию магнитного поля, аномалию силы тяжести. На первый взгляд кропотливо, скучно. Но соединились точки – и вот уже Земля пульсирует в сетях – в магнитном поле, гравитационном, термальном.

И сколь бы не был искушен в своем деле, с волнением читаешь карту гравитационного поля при свете уходящего дня с бескрайними, плоско замершими за пыльным окном казахскими степями. Представляешь, что в этой плоской тиши, на многокилометровой глубине под тобой, с медлительностью, трудно представимой для краткого человеческого века идет развитие разломов, и по ним – заметьте себе, – вся земная кора погружается к югу.

Так и ощущаешь весь напряженный, выгибающийся, прогибающийся, разрывающийся в глубине организм Земли – с ядром, мантией и корой. И недвижная, такая прочная на взгляд и поверхностное знание, Земля, оказывается, дышит, погружается и вздымается.

Лежу на земле, раскинув руки, чуть прикрыв глаза, и клонится земля, покато накреняется. И в эти полудремотные мгновения, кажется, я один на один с Землей, как бы выпячен на самом выпуклом ее пятачке, лечу в пространстве, не зная отдельного дерева, дома, города, отмечающих мое местонахождение. Я знаю лишь, что я на Земле, выделен ею, и соответственно великодушен, снисходителен, широк и справедлив.

Но вот в тишине, и потому, кажется, совсем рядом – звякнули посудой. Легким ветерком принесло из столовой бранчливый говорок официанток, и тут же обозначилось рядом дерево, за ним – забор дома отдыха, вся дребедень ночных городских шумов, и, как огонек, бегущий по бикфордову шнуру, слабо и бегло осветило и выстроило дома, трамвайный путь, повороты улиц, суету, нетерпеливость. Быстро-быстро, Греческая площадь – взрыв, ослепление.

Не уйти от всего того, что вчера со мной на ней произошло. А огонек бежит дальше по шнуру, через годы, к Зеленому театру в городе студенческой моей юности.

Куда делась медлительность и широта, прочность в охват Земли. Весь я снова опутан, как рыба, сетью собственной памяти, которую ткал для собственного же уловления.

И вряд ли земля со мной, выпяченным поближе к звездам, может в этот миг перевесить то, что было на Греческой площади или тогда, у Зеленого театра.

II

Юность: увеличивающие стёкла

…В забвенной дымке, в облачном бреду

Шумит арык на расстоянье метра.

Русалки водят хоровод в саду,

Поют и плачут голосами ветра.

Но то ль душа наивно молода —

Не понимает будущей печали.

Озноб рассвета. Темная вода

Качает утлый катер на причале.

В бауле фрукты, хлеб, два дневника.

А гребни волн возносят расставанье.

О, как же удивительно легка

Таинственная зыбь существованья.

Над головой Ай-Петри, Роман-Кош

И Демерджи – толпятся, с небом споря.

Вокруг меня ветшает Ялта, сплошь

Курортниками шаркая вдоль моря.

Оркестров галопирующая прыть,

Так лихо синкопирующих Листа,

Девчонки, что еще не могут скрыть

Наивности своей и любопытства,

Мужчины, что с любым накоротке,

Не просыхают в пьяни беспробудной —

Всё замыкает в чуждом городке

Миг жизни,

Миг потерянности чудной…

Таится завтра за бурленьем вод,

Душа грустит и места не находит.

По трапу поднимусь на теплоход.

Отдав концы, навечно Крым отходит.

Винт режет воды, мощен и строптив,

Разматывая дни и расстоянья.

Я слышу ясно – в первый раз – мотив:

То с юностью навечно расставанье.

И когда настигла она меня, юность?

И совсем не тогда, когда над классом нависает хриплый клекот зоолога, рассказывающего о ястребах и орлах, а в партах идет напряженная жизнь, кипит невидимая суета. Пишут записочки, письма, послания, скребут перьями бумагу. Стреляют письмами, скатанными в катышек, из трубок, ревниво следят, чтобы развернул тот, кому послано.

Чуткое ухо улавливает мышиный шорох бумаги. А зоолог сидит вполоборота к классу, перекинув ногу на ногу, прикрыв лицо ладонью, но между пальцами блестит весь в морщинках его орлиный глаз. Внезапно, с легкостью, ошеломляющей для его грузности, роста и возраста, бросается между парт. Мыши разбегаются. В руках у него добыча: сложенная вчетверо бумажка. Лениво располагается на стуле, цепляет на нос очки, небрежно извлеченные из бокового кармана, те же хриплым голосом читает:

«Ты – мой идеал! Монтекристо», – смотрит на класс поверх очков и его передергивает, – Бр-р-р! Что с вами, уважаемые? На глазах портитесь. В прошлый-то раз хотя бы по-человечески: ты мне нравишься! А это что? Чушь, бредятина, шелуха книжная, фу-у… Не ожидал».

Захваченный врасплох, класс пять минут приходит в себя, испуганно слушая зоолога, как ни в чем не бывало продолжающего изображать хищных.

Но постепенно мыши снова выползают из нор. Это можно узнать по моей соседке Люде: начинает вертеть шеей. По-моему, она способна запросто повернуть ее вокруг оси. Дело в том, что она никак не может позволить себе пропустить нити связи, налаженные или только возникающие. Не знать интимных дел всех и каждого – сверх ее сил.

А в классе эпидемия посланий, эмоциональной активности. Можно представить себе нагрузку на ее шею. Недавно я и сам чуть не схлопотал по шее из-за нее. Два двоюродных брата Бори, сидящие на последней парте, безнадежно в нее влюблены. Но так как я сижу с ней и запросто беседую по праву абсолютно к ней равнодушного, братья сделали обратный вывод и уже второй раз присылают мне «ультематум», не смущаясь уровнем грамотности и не считая мужской беседы за углом школы.

Взрыв чувств, спортивная свирепость в желании перещеголять друг друга выражением их к особе слабого пола, эпистолярная лихорадка – всё это было скорее похоже на яростно вспыхивающую однодневную жизнь эфемер, о которых тоже повествовал нам зоолог. Да и мы сами могли видеть в долгий день лета на реке нашей внезапные хлопьевидные обвалы прозрачнокрылых эфемер. Они жестко стрекотали, сновали по водам на ломких ногах, устилая воду своими телами. Это была баснословная, свалившаяся с неба манна для рыб.

Это было повальное увлечение, быть может, инфантильное заболевание созревающих подростков обоих полов, предшествующее наступлению юности. Каждый считал себя просто ничего не стоящим, если не обзаводился адресатом и не имел возможности похвастаться получением ответа, каким бы тот ни был.

Слишком назойливым было рекламирование чувств, через полгода мучительно скрываемых. Слишком категоричными были требования: не меньше, чем «на всю жизнь». Слишком прямолинейными были тексты: «Ты мне нравишься», «Давай дружить на всю жизнь», «Я не могу без тебя», «Ты – мой идеал». Как будто мы пробовали на ощупь, на голос, на пропись, на сочетание слов, которые еще так гладко, красиво и легко произносились. Все упивались, пока можно, этой легкостью, инстинктивно чувствуя, что скоро за их произнесение придется платить сердцем, кровью и даже жизнью.

Были тексты, которые копировались, служа образцами. А два брата Бори даже писали – «Мы без тебя не можем». И всерьез обсуждали возможность дружить втроем на всю жизнь.

* * *

Когда же она настигла меня, юность?

Не в тот ли миг, когда, сидя рядом с Людой и списывая с доски, внезапно чувствую, что она смотрит на меня? И я так остро, до нытья в суставах, вижу себя ее глазами: худые бледные руки в чернильных пятнах, потные волосы после возни на перемене, неказистая рубаха, которую мама сшила из своего старого платья, а под рубахой длинное мальчишеское тело и слабая грудь. Вижу, и чувствую, как холодею, хотя щеки горят, и я готов провалиться сквозь землю.

Или скорее в те несколько минут, когда после уроков обнаруживаю на полдороги, что нет в сумке учебника по физике, бегу обратно в школу, и застываю на пороге класса. Жду, пока дочь уборщицы Таня, девица лет шестнадцати, часто помогающая своей матери, вымоет полы.

Нагнувшись, она ловко управляется с тряпкой, а я не отвожу глаз от нее, я вижу ноги ее выше колен, такие крепкие, так неожиданно и молодо утончающие книзу и матово светящиеся. И я стою в дверях и намеренно выжидаю, пока она вымоет весь пол в классе, не отвожу глаз от ее ног. Я чувствую себя виноватым, и почти растворяюсь в блаженстве этой вины.

И она, я знаю, ощущает мое присутствие, хотя как будто и не замечает меня, но до того ловко, легко, играючи наводит чистоту в порядком надоевших мне стенах. И в непривычно пустынном классе, как никогда раньше и никогда позже, слабо и радостно пахнет свежестью, чистой водой, сухим солнцем, светящейся белизной крепких девичьих ног, когда, обдав меня прохладой, она проносит ведра, а я, покраснев до корней волос, чуть не влезаю головой в парту, ища запропастившийся учебник.

Она старше меня, где-то работает, но каждую неделю, раз-другой, появляется в школе, и всегда я встречаю ее в неожиданном месте, не успев подготовиться, чтобы запомнить ее. И проносится летучий облик, до того светящийся, что сердце замирает. Неуловимо плавное скольжение девичьего тела обдает обжигающей прохладой, заставляет сжаться и ощутить, как цепенеют кончики пальцев на руках и ногах. И в самый темно-оливковый зной – младенческий овал ее молочных щек и подбородка с едва пробивающимся румянцем явственно окутан слабо колышущимся облачком пара, как будто только что их натерли холодным девственным снегом.

Глаз ее и волос не вижу, прячу руки за спину, потому что охватывает и обессиливает, как внезапный голод, одно желание – прикоснуться ладонью к ее щеке или подбородку, почувствовать нежно леденящий огонь. Это наваждение преследует меня, пугает, унижает, доставляет блаженство, покрывает испариной, стесняет дыхание, и также неожиданно исчезает, как и возникло. С некоторым даже испугом обнаруживаю, что всё меня мучающее испарилось. Правда, Таня почти перестает появляться в школе.

Лишь однажды встречаю ее в центре города, вижу издалека: медленно идет мне навстречу, задумавшись, не замечая меня, и я могу вдоволь насмотреться на изводивший меня мягко ускользающий овал. Приготовившись к страху и стыду, ничего не испытываю. И так мне себя и ее жаль.

Отчего же так?

Может быть, среди приевшихся стен школы, в сумрачном коридоре, пропахшем не выветривающимся детским потом и влажными половыми тряпками, ее летучий облик подобен был явлению корабля в изматывающем однообразии детства? Но это же явление меркнет в городе, полном неожиданности за каждым поворотом.

Годами ходишь мимо желтого здания Управления торговли, и однажды, подняв голову, неожиданно видишь в нишах стен над окнами аллегорические фигуры женщин в длинных одеяниях, а одну из них – с повязкой на глазах, с весами в одной и мечом в другой руке, вспоминаешь: Фемида, богиня правосудия. Удивляешься: так вот где был старый суд, вот, где работал мой отец. Столько я слышал об этом здании, но оно казалось далеким и разрушенным, как и рассказ отца о нем. Даже в голову не приходило, что каждый день по дороге в школу идешь мимо него.

Но это же разное – явление корабля, женской каменной грации в стенной нише и плавное скольжение тела, слабое сияние, будто нимб, вокруг девичьего лица, белизна ног выше колен.

Неужели и сейчас мне, тридцатидвухлетнему, признаться трудно, что тогда, в неполные пятнадцать, это было впервые во мне проснувшееся желание женщины. Желание ее непознанного, но до головокружения ощутимого обаяния, ее несравнимого ни с чем вокруг меня самого в себе прекрасного существования, ее бесстыдной смелости в том, как она идет, дышит, ослепительно смеется, обдает прохладой, своеволием, оскорбительной независимостью. И это пугает до того, что горло перехватывает в миг тающей тайной, затягивающей, как омут?

Но почему трудно? Стыдно? В пятнадцать лет, что ли, слишком рано, и запретительная механика моего воспитания пустила дымовую завесу – корабль, Фемиду? Таня – в облике Фемиды. Даже весело.

Или стыдно, что такой по силе и тонкости порыв я в испуге ухитрился поспешно и успешно погасить?

А мог бы повернуть меня к иной линии жизни, с более высокой температурой существования, потому что это было впервые. Но я погасил в себе этот порыв и погрузился в спасительное однообразие. Потом это становится привычкой на всю жизнь. Условным рефлексом.

* * *

Ворох сомнений, смута, невнятность и необъяснимость охватившей меня тоски – будто я накануне нового состояния своей души.

Меня всегда страшит и притягивает, как спасение, эта накатывающая, накрывающая с головой, размытая, ускользающая из памяти, полоса между двумя состояниями, с фотографической отчетливостью встающими передо мной. Полоса эта, как прибой, пенистый, мутный, мешающий воду, камни, песок. Беспамятный хаос перехода. А по обеим его сторонам – чистое море и недвижно замершая суша. И вот я – худой мальчик, взъерошенный, бестолково активный. И вдруг – не заметил, запамятовал, как поволокло прибоем. И стою с Другой стороны, совсем иной, трогаю пушок на подбородке, приглаживаю мокрые волосы, отряхиваю пушинки с брюк, по которым сам водил утюгом, готовясь идти в городской парк, где мы допоздна сидим почти всем классом. Стою и отчетливо вижу по ту сторону прибоя взъерошенного мальчика, и знаю, что это я, и не могу поверить.

А в парке летний воздух, пропах нагретой за день зеленью, и до того недвижен, что по-восточному причудливые формы листьев кажутся вырезанными в его сгущающейся к ночи синеве. Сидим группками, иногда по двое, ведем бесконечные, изматывающие, перескакивающие с темы на тему, несвязные, но, как потом выяснится, настоятельно необходимые разговоры.

Неожиданно замечаю, что мне интереснее всего говорить с бывшей соседкой по парте Людой, которая тоже, неизвестно когда, сменила косички на распущенные по плечам волосы, и по-детски пытливое и нескрываемое любопытство – на непривычную задумчивость в серых – что я лишь сейчас заметил – глазах. Разговаривает, а сама глядит вдаль, словно тоже с удивлением вглядывается по ту сторону прибоя в девочку с утиным носом и тонкой напропалую вертящейся шеей.

И в парковых бдениях допоздна перед последним школьным годом господствует одухотворенность, не менее свирепая, чем год-полтора назад жажда перещеголять друг друга в амурных посланиях.

Задумчивый медленный свет тургеневских вечеров, разлитая в сумерках печаль, тургеневские мужчины и женщины дворянских его романов, томные, с тонкими бледными лицами – вот идеальная атмосфера и идеальные существа. К ним, так или иначе, пролегают русла наших разговоров – через обрывки прочитанных книг, увиденных фильмов, через собственные такие еще наивные, пленяющие своей беспомощностью, рассуждения.

Мы и вправду все словно переболеваем сонной болезнью мечтательности, не замечая девичьей прелести наших одноклассниц – их чудно округлившихся коленей, их плавно удлинившихся шей, их замирающих, неожиданно притягивающих блеском и глубиной глаз. Им самим как будто не до этого. Оставшись вдвоем, часами бродим, не прикасаясь друг к Другу, и никак не можем выговориться. И нам кажется, что симпатии между нами возникают потому, что мы одинаково понимаем ту или иную книгу, героя, поступок.

Нас мучает навязчиво радостная готовность самопожертвования. Каждый жаждет оказаться третьим лишним, не понятым, гордым, одиноким. Но как быть, когда третьих лишних двое: всё те же двоюродные братья Бори?

Нравится ли мне Люда, не нравится? Но я всерьез хочу быть третьим лишним, и потому завожу с ней затейливые разговоры. Я знаю, она нравится Феликсу. Он симпатичный, скрытный. Разыгрывает из себя клоуна, по-обезьяньи ловок и быстр. Говорим о нём. Замечаю, что она его расхваливает, и уже наперед готовлюсь к роли третьего лишнего.

Дальше не помню. Снова внезапно с головой накрывает полоса прибоя – десятый класс, изматывающая зубрежка, треволнения, страхи, выпускные, вступительные – и расшвыривает нас прибой кого куда. Люда уезжает в Симферополь, поступает в медицинский институт.

* * *

Спустя двенадцать лет, проездом через Москву, неожиданно встречаю Люду в аэропорту Внуково. Наши рейсы отменены до вечера. На юге полоса гроз.

Люда похорошела, носит модную прическу. Узнаю, что она работает участковым педиатром в том же Симферополе. Муж у нее военный летчик, две дочки.

День солнечный, но неяркий, и мы гуляем по аллее среди подмосковных сосен, и кажется мне, что сменили листья на хвою, а аллея та же, что в юности.

Люда удивлена: ты не женат? С тем же нескрываемым любопытством, что в школьные годы, заглядывает мне в глаза, то ли жалеет, то ли радуется.

– И ни разу не влюбился?

– Да нет, вроде. Погляди, Люда, помнишь?

– Что?

– Почти наша аллея. И треп бесконечный – Лиза, Лаврецкий, любовь без взаимности, Феликс. Кстати, где он, что с ним, не знаешь?

– Меня это как-то не интересовало.

– Но он же тебе нравился?

– Феликс? – удивленно, недоверчиво, смеясь, смотрит на меня, – ха, ты что тогда ревновал?

– Когда?

– Ну, когда хвалила его? И ничего не понимал? Господи, прости меня, ты всегда был туп на сердечные чувства.

Она садится на скамью, она не перестает смеяться, на глазах у нее слезы, а я, остолбенев, и вправду ничего не понимая, стою рядом.

– Это так здорово, что мы встретились, – теперь она плачет, вытирает глаза платком, виновато улыбается, – ничего, ничего. Не обращай внимания. Знаешь, мне уже давно так легко не было, как сейчас. Эх ты, лапа-растяпа! Я же тебя так любила, ну, тебя же, тебя! Я улетела в Симферополь, я на первом курсе вышла замуж, чтобы стереть тебя с памяти. Но ты-то, ты? Ни в кого? Это тебе за меня наказанье, нет, шучу, – она уже смеется, берет меня под руку, мы идем по аллее.

Как же? Оказывается, под шумной поверхностной волной увлечений, повальной несерьезности, легковесности, которыми, как мне казалось, влекло, волокло всех нас, было и настоящее. И мучительное. И даже трагичное.

Но почему же и я оказался среди легких песчинок, с бестолковой радостью пляшущих на гребне волны, так, что пронесло меня мимо темной и живой глуби, пугающей, но настоящей?

Объявили посадку на Симферополь. Люда совсем повеселела, разрумянилась, шутила, расцеловалась со мной. Она словно бы сбросила на мои плечи груз стольких лет, и стало ей легко, и было радостно, что вот – она может пожалеть меня, я один-одинёшенек. О, я знаю, как облегчает душу жалость к другому.

Но, кажется, впервые так глухо и печально, почти по-старчески, я жалел себя и думал, глядя на Люду – как она изменилась. Да и о такой ли карьере она мечтала? Участковый педиатр. Она была очень способной девочкой, отличницей, грезилась ей научная работа, открытия.

Как он грустен всегда, этот разрыв между желаемым и действительным – обозначается как-то внезапно на лицах, читается по судьбам твоих сверстников.

* * *

Лежу, вспоминаю, загораю на пляже Шестнадцатой станции Большого Фонтана. Рядом – существо, в котором вся моя жизнь – Анастасия. Но язык не поворачивается называть ее Настенькой. Вокруг поодаль сидят, полулежат, снуют мимо юные создания, длинноволосые, соблазнительные. Они так плавно проносят свои тела и так молодо глядят вдаль, как будто знают наперед всю тайну своей приходящей жизни, как будто всю ее целиком несут перед собой, такую необычную, загадочную, широко и празднично развернувшуюся, как сверкающее под солнцем море с белым замершим кораблем на горизонте. Их словно готовят к этой будущей удивительной жизни, – пестуют, кормят, учат, возят на курорты, но уже где-то закипает, надвигается полоса прибоя, мутная, беспамятная, скрежещущая камнями и песком, с головой накрывает. И – глядь – замужество или совращение, слезы, быт, нелюбимый муж. Дети, измены, привычка.

И, приезжая на море, равнодушно глядят на праздничное пространство с замершим на горизонте белым кораблем, не узнавая в этом своей канувшей в вечность тайны.

Недалеко от меня, справа, ходит дед с лицом старого беркута: маленькие блестящие глазки, глубоко спрятанные среди морщин, впавший рот, и нос, как старый стёршийся клюв. Старик весь изломан – ноги внутрь и кости отовсюду выпирают, ходит вокруг дочки, толстой упитанной бабы в мелких кудельках, с красными краями век, и внучки, такой же кругленькой с уже намечающимся двойным подбородком, этакой «пампушечки», которая искоса бросает на мужчин взгляды. Замуж ей хочется. Народит детей, перенесёт измены мужа, считая, что так должно быть, или, наоборот, станет ведьмой, и превратит мужа в такого, как дед.

* * *

Полоса прибоя-то сплошная, да накрывает кого раньше, кого позже. Живем весело и легко, студенты, почти все капитаны по детскому моему счету, и среди них шутник и гитарист, фехтовальщик Митя Курков – спортивная фигура, небрежный ум, схватывающий на лету. Всё это позволяет судить об ожидающей его незаурядной жизни.

Через четыре года после окончания университета, проездом, навещаю его в Свердловске, куда он был направлен на работу, что же это: растолстел, обрюзг, облысел, чистый приказчик, не хватает лишь золотой цепочки на брюхе, обзавелся семьей, недвижимым имуществом, выкинул за борт гитару и рапиру. Но главное, куда делся ум, тонкий, небрежный? Только и слышишь: выпьем, что ли, закусим, что ли? И не то, чтобы сильно пил. Ест много. Обнаружил страсть к еде. Где же накрыло? Прибой на вид тихий – день ко дню, поработал, попил, поел, к вещам ласково прирастал, как алкоголик в одиночку к бутылке. А оно, время, оказывается, крутило его и волокло во всю. Обтесало прибоем, вышвырнуло, и, глядь, сам себя не узнаешь.

А может именно в этом суть – врастать в недвижимое? Пока без корней – несет поверх дней. И выходит – все прекрасные качества – ростки перекати-поля.

Но Солдатенков, скучный, тоскливый – за большое счастье почитал посидеть с краю в нашей компании – на докторскую тянет. Женился. Представляю тягучую тоску его дома, где в него скучные дети, и несчастная жена, если она не в него.

* * *

Думаете – не сложно – прятать зависть под маской жалости?

Швыряйте камешки в море, следите, сколько раз они подпрыгнут на воде.

Это бесполезно-веселое занятие возвращает к самым бесшабашным дням, когда напропалую, бездумно и легко, плывешь на утлых суденышках сквозь студенческие годы.

Кажется, лишь полчаса назад отчалил от родного города.

Вместе с уменьшающейся на глазах пестрой толпой на перроне, среди которой фигурка мамы, серым зданием провинциального вокзала, увитым диким виноградом, – уменьшается, сужается полоска прошлого. И берег его и земля со всем памятным, что произошло на них, с улицами, деревьями, постройками, домом с пылающей щелью на чердаке, обретает, как бы сворачиваясь, более мелкий, трогательно сжавшийся, виновато оскудевший вид. Через десяток-полтора лет всё это внезапно всплывет – в донный час, когда, изо всех сил сопротивляясь этому, судишь сам себя, как палач. Всплывет драгоценными обломками кораблекрушения. И тогда бинокль, хранимый двадцать лет, становится талисманом, ощутимой памятью детства и отрочества, мимо которых торопился, почти бежал.

А пока вагон качает меня, как палуба. И я хожу по нему вразвалку, и с тревожной радостью слежу через окно, как, нахлынув на поезд, замирает залитое асфальтом пространство вместе с приземистым, громоздким, сумрачным вокзалом. И он, словно опустив веки, светит из-под козырьков своими лампами – на асфальт перрона, на пассажиров, – сам же оставаясь в ночном сумраке, почти сливаясь с ним.

А дальше площадь, шорох листвы сквера, а выше – рассыпаны подрагивающие огни – южная столица, студенческий город, корабль над зеленью парков, сизым лезвием озера, над шумными перекрестками и дремотными уголками. И я стою, как Колумб, ступивший на только что открытую мной землю, и толкают меня в грудь, в спину, тянут – ветры, ветерки, задиристо сшибающиеся лбами, сцепившись, как мальчишки, бестолково и радостно катаются по траве. Несет меня толпа вдаль по проспекту, наталкивая на шумные молодые компании, преувеличенно жестикулирующие и чересчур кричащие, которые непонятно почему весь вечер допоздна спешат то в одну, то в другую сторону, почти бегут, как будто, во что бы то ни стало, хотят достигнуть цели, каждый раз возникающей с противоположной стороны.

Приехавшие из разных мест, еще крепко к нам приросших, мы робко, привыкая, ступаем по новой земле. Мы так неповоротливы и напряжены, словно тянем за спиной, как бурлаки, тяжкую баржу прожитой провинциальной медлительной жизни с неторопливыми повадками, размышлениями с запасом на другой день, ранними засыпанием, домашней пищей в одно и то же время, и чересчур серьезным отношением к тому, что читали и чему нас учили.

Знакомимся. Прощупываем друг друга. Но коменданту общежития и вахтерам недолго остается грезить о райском пополнении.

Пройдет несколько дней, и словно в отместку за долгую размеренную спячку внезапно начинается извержение бестолковой активности, сбивающая с ног лава. Носятся как угорелые по комнатам и коридорам, с пыхтеньем борются, ревут джазы под гитару, аккомпанируя себе на кастрюлях, тарелках и ложках, обливают друг друга водой, ночью дерутся подушками, повально курят – общежитие и вправду походит на вулкан – так оно сотрясается и дымится.

В этом бедламе самое удивительное – олимпийское спокойствие коменданта и вахтеров. Знают по опыту: стихия перебесится и сама выдохнется, вулкан угаснет также неожиданно, как и начал извергаться.

С бездумной радостью, словно в водоворот, сам же себя ввергаешь вместе с оравой – орешь и поешь, не слыша собственного голоса, бегаешь и скачешь, не чуя ног, дурачишься, не видя как нелеп, если бы взглянул на себя со стороны, спишь, как пушинка, не ощущая тела. И водоворот, затянув на самое дно, разбрасывает нас, как щепки. И тогда вдруг ощущаешь, насколько ты сам по себе – легок и свободен, – и пережить блаженное это состояние можно лишь в одиночку.

Сиротливо умолкшие и слабо освещенные стоят общежития. Разбрелись все по шумным проспектам и сонным переулкам, и каждый сам по себе – стоит, замерев, у фонтана, шатается по парку, присматривается к парочкам, однако зависти большой не испытывает, потому что это – впереди, еще в предвкушении, да жизнь-то еще вся впереди. И это почти бестелесное парение подобно предчувствию высоких насыщенных дум и громоздко прекрасных дел.

Предвкушаемая тяжесть делает тебя до того летучим, словно ты вышел в море на легчайшем, как скорлупа, суденышке. Лежишь, закинув руки за голову, затерявшись под тополями, густо и сумрачно охватывающими озеро. Долго-долго глядишь в предвечернее небо, слыша издалека, как сквозь слой воды, крики купающихся мальчишек, ленивые переборы электрогитары со стороны Зеленого театра и шелест листьев, подобно обломно идущему от горизонта ливню. И начинает покачиваться палуба земли, так, что надо, раскинуть руки, чтобы удержаться на ней. И плывешь через годы к дальним землям с грузом, который в тебя уже заронили науки о земле – минералогия, кристаллография, палеонтология – и за каждой посверкивающий шлейф минералов, раковин, рифов. И наплывают рассеченные вдоль и поперек до основания – хребты Тянь-Шаня, Памира, Копет-Дага – ледяные кристаллики звёзд на звеняще зеленом буддийском небе.

Пообедав днем в студенческой столовой, пребываешь в убеждении, что раз и навсегда покончил с проблемой еды, и лишь внезапный голод заставляет очнуться на суденышке, которое занесло тебя Бог весть куда.

Встаешь из-под тополей – как сходишь на берег незнакомой земли. И те же тополя в пропахших цветами сумерках оборачиваются диковинно рвущимися в небо растениями. И вот уже целая стая гибких, прыгающих, как обезьяны, электроинструментов в оранжево пылающей раковине эстрады с черными зернами музыкантов, похожей на раскрытый плод граната, неистовствуя в джунглевых ритмах, открывает землю, на которой очнулся.

Совсем приходишь в себя, когда, изнывая от голода, в первом часу ночи рыщешь по всем тумбочкам общежития – нет ли завалящейся корочки хлеба.

* * *

Близятся тяжкие воды, зимняя серость и сырость.

«Сессия» – слово мягко стелется, да жестко спать на галерах, потому что мы сменили утлые суденышки на галеры – в одиночку не одолеешь.

Раскачиваясь над учебниками и конспектами, как изнемогающие гребцы, стараемся не падать духом. Один из нас, рулевой, шпарит вслух, а мы в такт покачиваемся. Гребём.

Но и галеры не тянут. И мы уходим под воду, лежим на самом дне, на койках, зеленые от нехватки воздуха, исхудавшие от недостатка пищи, примятые неимоверным давлением, небритые (это уж и талисман: сдадим – побреемся), почти, как водолазы, ползем к университету в день экзамена.

В момент взятия билета даже оставляешь мысль о спасении, последний глоток воздуха перекатывается в горле.

Но вот рука пишет в зачетке приговор, настолько мягкий, настолько для тебя неожиданный, и – вылетаешь в коридор – пробкой на поверхность, в один миг из смертельных глубин – в небо. И никакой кессонной болезни, не отнимаются ни руки, ни ноги – только ошеломляющая легкость. И внезапно видишь, что попал в ослепительно солнечный день, в свежо холодящие снега.

И так две полосы – в год, и выбрасывает то в снег, то в зелень.

И вправду никогда более не испытать такой сладости безделья после распластывающего давления, безделья, когда так же отчетливо, почти на ощупь, как ешь, спишь, листаешь книгу, возможны любые начала, любые повороты судьбы. Самые неожиданные и столь же реальные, как поворот улицы или втягивающий в себя весь лапчатый от зелени и мохнатых теней переулок. И обрушивается на тебя целый обвал истоков, начал, возможностей, также густо и тонко разбегающихся, как волосы – по спине идущей впереди девушки, внезапно исчезающей за углом. Еще долог девичий смех, как будто рассыпают в темноте серебро, приманивают, сбивают, запутывают в криво убегающих переулках.

И вправду, никогда более не чувствовать в окружающем городском пространстве такой корабельной тяги и неустойчивости. Никогда более здания не будут так косо, словно бы кренясь на борт, стремительно выныривать из мглы прямо на тебя, на каждом шагу обнаруживая нетерпеливость и разбросанность твоего взгляда, походки, устремлений, никогда более не будут оголённые декабрьские парки так вправду казаться скоплением мачт зазимовавших флотилий.

* * *

Воображение было настолько жадно ощутимым, почти хищно плотским, что когда в лиловом, простуженном и все же весеннем небе какие-то рабочие люди ходили по крыше, что-то там, на высоте, ладили или разбирали, казалось, на моих глазах развинчивают механизм зимы. И вся световая, с деревьями, проводами, тенями, циферблатами уличных часов, толпами, ранними огнями в окнах сложность вечера посверкивала, двигалась, позванивала трамваями, как стрелки машинного телеграфа, разворачиваясь в весну. И люди, перекликающиеся на крыше, ставили паруса облаков прочно и точно по курсу на солнечные острова весенних дней, облака на глазах надувались ветром, голова начинала кружиться.

О, радужно увеличивающие стекла юности, сила воображения, сфокусированная вами, может заставить дымиться солнечным жаром самое сырое и скудное существование, может вжечься веселым клеймом в самый серый и замшелый быт.

Ощущение починки корабля при виде людей на крыше настолько сильно, что когда через несколько лет в Одессе увижу, как чинят в доке корабль – это покажется бледной копией.

Но настигшая меня, накрывшая с головой и теперь несущая на своих волнах юность странной стороной поворачивает ко мне корабельно-городские фантазии моего детства. С иронией и снисходительностью юноши принимаю чересчур выпяченные и откровенные подобия деталей корабля и города, как наивную дань, которую мне в наследство оставил тот большеротый мальчик, замерший по другую сторону отошедшего времени. Более того, я уже не нахожу в себе человека, рвущегося из врастающего в землю города на летящие поверх воды палубы. Я скорее чувствую себя матросом, чей корабль после долгого плавания по изнуряющим душу бесконечным водам, только причалил к берегу, и мачты его торчат за первым встречным домом.

Из общежития гурьбой, с шумом, достаточным, чтобы обратить на себя внимание, мы, студенты, вываливаемся на проспект в любой час первого и второго года учебы и кажемся ватагой матросов, только что сошедшей с корабля, шатающейся по незнакомому, но уже такому милому городу, где никого у нас нет. А так хочется иметь родных, близких, любимых, дом с устоявшимся бытом, твердыми привычками, человеческим теплом, в общем, всем тем, от чего раньше пытались сбежать.

С веселой бравадой задираем городских ребят и девушек, но за бравадой спрятана печаль матроса, которому в долгом плавании и в самых неожиданных местах пустынно замерших вод мерещилась земля. Он знал, что это лишь его желание, и всё же каждый раз, встрепенувшись, вглядывался: а вдруг.

Теперь он здесь, на долгожданной земле. Но, проходя рядом с девушками и парнями, чувствует, что отделен от них той же огромностью вод, хотя стоит рядом. И потому также огромно в нем желание, как хотелось увидеть землю посреди океана, не просто сжать пальцы для знакомства, а схватиться за руки, как схватывают, когда хотят помочь перепрыгнуть с палубы на берег или сбегая на палубу, чтобы и вправду стать рядом, равным и близким.

Шатаемся ватагой и в одиночку – в ожидании этого мига.

И вся еще не начатая, напирающая на плечи юная моя жизнь так рвется в набегающие минуты и наступающие часы, что меня несет по воздуху одной силой жадного восторга ожидания.

Ожидание опахивает меня шумом, голосами, дыханием из-за каждого угла, каждого поворота, тянется ко мне запомнившимся на всю жизнь арбузным запахом срезанной на газонах травы, мерещится в неожиданно прозвучавшем рядом женском голосе, во вспыхнувшем впереди окне: как будто подают мне знак. Ожидание все покрывает, преображает, соединяет: так бесконечные воды делают родственным всё попадающееся им на пути.

Мне даже чудится, что иду как в облаке, и, опережая меня, подобно импульсам, летит ожидание участия, случайно сорвавшегося с губ и обращенного ко мне слова, пусть самого незначительного. И я так жду этого, что с готовностью подхвачу и тут же верну давно во мне накопившееся и жаждущее излиться на всех и каждого участие. Слова малозначительные, но самые связывающие, чаще даже бормотание, но смысл в том, что видят глаза: в неожиданном доверии, сумбурных разговорах, молчании.

Обнаруживается непонятная материя, затягивает в свой сентиментально-летучий водоворот. Выпархивает из души, как птица, которую таишь за пазухой, хочешь утаить, а она бьет крыльями, выпрастывается, – летит впереди тебя – любовь. Но она как бы предстоит настоящей, обгоняет ее, сама по себе народившаяся во мне, ни на кого отдельно не обращенная, точно конус света из-под козырька ночного фонаря, изливающийся на всё, что попадает в круг его сияния.

Я готов даже поверить, что любовь возникает в нас сама по себе: это и есть наше «я», самое его ядро: бессознательная жажда распространить любовь на всё вокруг, чтобы – жить.

Не было у меня еще ни женщины, ни друга, ни вещей, дорогих моему сердцу, но никогда острее, чем в те дни, не чувствовал, что – живу. Иначе как понять, что память тех лет, где поступки несвязные, а жизнь – скопление случайных событий, которые должно унести в забвение, как мусор, перед началом истинного прочного существования, – оказалась куда устойчивей, чем всё остальное, влечет к себе с надеждой, что там потерял и отыщу то, без чего разладились остальные мои годы.

* * *

Был ли я застенчив? Гораздо ловчее, чем многие мои сокурсники, почти не навязываясь, мог познакомиться с девушкой, подсев на парковой скамейке или за столиком в кафе. Лучше многих танцевал на курсовых вечерах. Но они, мои сокурсники, уже обзавелись историями, интригами, знакомствами, встречами, симпатией и ревностью незнакомых мне девушек с других факультетов, и даже горожанок. Рассказывалось это с многозначительными умолчаниями, там, где предполагались интимные подробности, и все же ничего особенного не ощущалось. И всё это вошло в их жизнь этих лет также привычно, как безделье, пища, изматывающее штудирование и предэкзаменационный страх.

С видом бывалых поглядывали они на мои затянувшиеся детские забавы, становились в тупик: не пускать в дело такой редкий набор отмычек к женской душе – умение играть на гитаре, запросто знакомиться, не лезть в карман за словом, легко танцевать. Вместо этого продолжать бессмысленные шатания, которые оставлены ими в прошлом, или целые вечера терять на балконе полупустого спортивного зала, где тяжким потом добывают себе гибкость, прыгучесть, раскованность, летучесть гимнасты, или, что уже совсем смешно, торчать допоздна над одной и той же пожелтевшей от времени «Илиадой».

* * *

Пляжная жизнь, с показательным набором бронзовых тел, с взбитой белизной прибоя, излишками солнца и влаги, ослепляющая до черноты в глазах, шумно и медленно вращается вокруг меня. Играют в карты, в шахматы, слушают транзисторы. Знакомятся, заигрывают, едят. Окунают детей, шлепают их, вытирают, уводят в кустики. Читают или просто лежат ничком, кто грудью, кто спиной – к солнцу.

Мы же неразлучны. Не могу представить себе, как раньше был без нее. И здесь, у моря, в отличие от «Незнакомки» Крамского, представшей мне впервые в Питере она скорее подобна «Венере» Боттичелли, выходящей из пены морской. Вдоль берега доходим до архиерейской купальни, так игрушечно, скудно выделяющейся своей пустынностью, глиняными белеными заборчиками, аккуратными деревянными строеньицами, стеклами окошек, лестницами – среди вальяжно развалившегося тяжко шевелящегося хаоса пляжей.

Изредка мелькает среди строеньиц молодой служка в черной до пят рясе, легко взбегает по лесенке. Чудится, еще миг, и лохматая черная птица далекого моего детства замечется среди решеток на колокольне.

Неужели надо поверить в то, что я бездумно плыл через годы, выбрасывая за борт, как балласт, всё, неуклюже складывающееся в мою жизнь. И всё это с единственной целью добраться до того, что в смутных мечтах вставало искупительным исполнением всех ожиданий души – единственной встречей с единственным существом?

Но то, что случилось на Греческой площади, все же не дает мне покоя. И этот взгляд Светланы, встретившийся с глазами Анастасии, взгляд, в котором ярость смешалась с беспомощностью, и эти глухие звуки, вырывающиеся откуда-то из глубины ее груди. И ощущение невероятной горечи и жалости к Светлане, несмотря на то, что она предала меня, и одновременно любви невыразимой к Анастасии.

Только теперь, вспоминая лица моих сокурсников, с бывалым видом поглядывающих на детские мои забавы, с грустью понимаю, что это я был не ко времени въедливо взрослым, а они скорее походили на ораву молодых щенков.

Мы существовали среди скучной необходимости семинаров, зачетов, лабораторных занятий, выпивок, ухаживаний, более похожих на ритуалы, по которым тебя признают полноценным членом студенческой братии. Но по настоящему удовольствие им доставляли лишь часы, когда они с кряхтеньем возились, пытаясь побороть друг друга, и могли целыми днями с небольшими перерывами заниматься этим изматывающим делом. Или прыгали, как петухи, на плечи друг друга, или уже в полном блаженстве наполняли комнаты общежития звериными криками – уханьем, мяуканьем, обезьяньим хохотом, лаем и ржаньем – будущие специалисты своего дела, кандидаты наук, главные геологи экспедиций: курс у нас был способный.

И у всех клички. Вот они, окружили меня.

Добродушный, багровеющий так, что даже белки наливаются кровью, Алька Веселов – «Самовар».

Высокий, почти сутулый Кухарский с тяжелыми надбровьями и веерообразными ресницами, до того черными, будто каждое утро мажет их ваксой, – «Большая кукарача».

А рядом с ним всегда Витёк – руки короткие, как ласты, и движет ими, загребая от груди за туловище, как плывет, круглый, поблескивающий маслинами глаз, – «Малая кукарача».

Короткий, как срезанный, с большой лобастой головой и челюстью американского бизнесмена с карикатуры, – не хватает лишь сигары в уголке рта – хищно летящий впереди своих ног Данька Дубровский – «Кулан».

По медвежьи косолапый, волосы ёжиком, легкомысленно ввязывающийся в любые споры и потасовки и потом, не в силах выпутаться, просто убегающий – Гринько – «Крак». Худой, с мелкими красивыми чертами лица, длинный, разламывающийся в тазу так, что ноги как бы отстоят от туловища, и потому, кажется, все время ходит как на ходулях, Юра Царёв, будущий мой соперник, часто похрустывает пальцами рук. Отсюда и прозвище – «Тридцать три косточки». Перекат с «т» через «р» на «и» похож на хруст суставов.

У меня клички нет, не пристает, чувствую себя от этого ущемленным. Что-то отделяет от них, относит. Так же, как они, шатаюсь от безделья, корплю на лабораторных занятиях, также ем, что и когда попало. Убегаю на озеро, чтобы побыть одному, и тут же рвусь в толпу. Но за всем этим как бы пребываю в мечтательно сонном оцепенении. Замерев, слежу за собой со стороны, за тем, что делаю и думаю, даже скорее за тенями дел и мыслей, далеко и призывно вытягивающимися тенями. Они словно обозначают темную загадочную глубину, уходящую за всё прочитанное, увиденное, осознанное. Они как будто стягиваются остриями к тому упрятанному, настоящему моему «я», и мне кажется, если так сосредоточиться в себе, сжать себя до стальной твердости и тонкости иглы, – откроется, как гимнастам в поте лица, отпущенная мне раскованность, свобода, летучесть, гибкость. Выходит, я неспроста торчу подолгу на балконе спортивного зала.

* * *

Смешны мне и дороги эти самоуглубления, самоистязания восемнадцатилетнего, начитавшегося благих глупостей, думающего, что если быстро бежать – куда глаза глядят, можно убежать от самого себя. Или хотя бы сохранить мечтательную легкость детства, пытаясь замешаться среди ахейцев или защитников Трои, – снова забраться в громадное, каждый раз от строки к строке строящее себя здание «Илиады».

Между тем и здесь не укрыться. Замечаешь, что уже потрясает не та медь, чье гладкое, без единой царапины, великолепие отражает блеск солнца, но удары – тупые, колющие, режущие. Не та медь, чей пышно блещущий чеканный рельеф выпукло надвигается на моего отца, близорукого, невоенного.

Потрясает медь после ударов – измятая, пробитая, разодранная, в крови. Ее стаскивают с раненых и убитых: откинутая рука, раздробленное бедро, оскал смерти, исказивший лицо, в котором жила и дышала красота, врубленная Фидием в мрамор.

«Длиннотенная пика», меч, обод колесницы заменяется пулей, снарядом, танковой гусеницей. А смерть всегда однообразна: ее бледная сукровичная текучая слизь проступает везде сквозь божественный блеск сражений, через пышные гомеровские эпитеты, украшающие героев, как султаны перьев на их шлемах, через велеречивость, звучные имена – проступает, как через марлевую повязку.

С любопытством смертного слежу в зеркале общежитской душевой за человеческим телом, с такой тайной любовью сработанным Богом и природой, за дивной гибкостью рук, плеч, бедер, спины, слаженностью мышц, и слабо гнилостный запах отмывающейся плоти, преследует меня боязнью ранней смерти. Стройность эллинов знающих толк в том, как тренировать тело в гимназиях, подобных нашему спортивному залу, пропахшему опилками и потом, с сетками на окнах, с гимнастами, раскачивающимися на перекладинах, брусьях, кольцах, тонкий ум, пестуемый сонмищем величайших во времени философов, – и всё это в рубку, в хруст, в перегной.

Долгий плач, бледный морок, повисший над полем смерти, через тысячелетия настигает меня неоплатным обвинением: матери должны оплакать сыновей, сыновья – отцов. Помню отца моего. Переодевается. Сутулые плечи, кожа такая беззащитно белая, рядом с черными волосами на груди.

Стыдливо скрестил руки на груди, пока мама достает ему рубаху из шкафа.

А живым столько дел. Подлить масло в светильники, подправить виноградную лозу, укрепить ветшающие дома, поддерживать огонь в очаге, чтобы зима была зимой, лето – летом, сон – сном, а еда обильной, чтобы не ослабевал мужской голод, жажда справедливости и доброты. В редкие мои приезды домой мама покупает на скудный свой заработок мясо, овощи, даже бутылку вина, бабушка суетится у плиты, кухонька полна пара, а я под снизившимся потолком узнаю, что вырос.

Витёк силой тащит меня к Даньке Дубровскому. Говорит, девочки будут с филологического, очень заинтригованы. Геолог и вдруг читает смертельно надоевшую им «Илиаду». И, главное, не по программе, а – добровольно.

Так говорил – и Патрокл покорился любезному другу.

Сам же огромный он лот положил у огнищного света

И хребты разложил в нём овцы и козы утучнелой,

Бросил и окорок жирного борова, туком блестящий,

Их Автомедон держал, рассекал Ахиллес благородный,

После искусно дробил на куски и вонзал их на вертел…

Энциклопедия эллинской жизни. Атлас вод, земель, деревьев. Кулинария древности. Некрополь убитых и перепись живых. Анатомическое собрание военных хирургов, руководство для воинов, полководцев, героев. Свод страстей того времени, а они в каждом из нас, от яростных до нежных. Наконец, жизнеописания эллинских богов, которые, хотя и жили на Олимпе, отличались далеко не олимпийским спокойствием. Понесло меня, не остановишь, а девочки молчат, а мальчики чуть свысока на них, – мол, геологи не лыком шиты, а меня заносит, я уже виден отовсюду, сейчас оступлюсь. Убегаю в слова от себя, потому что на виду да еще при девушках меня стесняет присутствие самого себя, цепкое, удушающее.

Я сейчас оторвался от самого себя, как бегун от настигающего соперника, но зазеваешься – нагонит. И сразу неуклюжесть, бормотание, забывание слов, краска, заливающая лицо, почесывание носа и подбородка – и всё, и не одолеть себя. Ни с кем просто не заговорить, не пригласить на танец. И, кажется, все видят неловкость, которую скрываешь за возбуждением, нелепыми жестами, смехом, делают вид, что не видят, и это еще неприятней.

Говорю-говорю, и мучаюсь, что «Илиада», самое для меня сокровенное, сейчас вместо завесы. Не захвачен ею, а где-то понизу, почти хищно, вижу всё, что вокруг, – квартиру Даньки, заставленную старинной тяжеловесной мебелью, и в ней – незримое присутствие его уехавших в отпуск родителей. Основательность обжитого пространства объемлет в противовес легковесности общежитского житья-бытья с пружинными койками и пустыми, всегда распахнутыми шкафами, меня и самого Даньку, решительно наставившему на меня свою выпяченную нижнюю челюсть. У окна стоит Алька Веселов – «самовар». Соседство девиц не дает ему согнать багровость с лица. Рядом с ним – лоснящийся улыбкой Витёк. По комнате бегает Света: цыганские глаза, черные – по спине и плечам – волосы, как будто тоже хочет оторваться от себя, выскочить из волос, из кресла, в которое на миг запрыгивает, и тут же сбегает на кухню, обдав меня дыханием, навязчивой благосклонностью, одеждами. По секрету: Данька «наметил» ее мне. Чувствую, небольшую комнату стягивает, выгибает незримое поле напряжения. Пересекаются, стягиваются, отталкиваются, колеблются желания, взгляды. Алька сжался, до того не смотрит на светловолосую, с круглым крестьянским лицом, Тату. Данька, сидя верхом на стуле, изредка бросает тело вслед взгляду на Аню. Витёк лоснится в сторону Нины. Аня, по-моему, пускает пробные взгляды на Альку. Света просто вырывается из себя – ко мне. И все мы, как альпинисты, связаны веревкой. Одна лишь Нина сама по себе, выпадает, молчит, смотрит на меня или на то, что видится ей за моими словами. Она – якорь. Хватаюсь, что-то говорю, сажусь рядом, как вырываюсь из поля, бьющего током. Замолкаю.

И сразу – в обозначившуюся брешь молчания – знойно-аргентинское, «Риорита», шарканье по полу. Данька тигром прыгает к Ане, хватает, напористо наступает на нее короткими ногами, длинным туловищем, словно тянет на себе танец. Витёк лоснится в цыганских лапах Светы – угораздило же пригласить ее – умоляюще смотрит на Нину. Тата учит танцевать Альку, которому уже на всё наплевать, потому что дальше багроветь некуда. Я сижу рядом с Ниной, глупо улыбаюсь. Смотрим на танцующих, молчим.

Потом – стаканы, тарелки, дымится картошка. Жареная колбаса, бессмертные сосиски, соленые помидоры из магазина, дешевое вино. Я подаю Нине стакан, и она пьет, и я пью, и мы пьем, и вдвоём молчим, и все говорят, и до нас никому дела нет. Только Витёк и Света бросают взгляды: он – умоляюще лоснящиеся, она – обжигающе презрительные. А мы сидим, как отделённые, но не обделенные, и я пью и каждому улыбаюсь, но еще могу себя сдерживать. Я знаю – еще чуть-чуть, и умильная, переполняющая меня ко всем любовь прорвется, и я стану, как дурашливый пёс, который лезет напропалую ко всем и каждому целоваться, его отталкивают, на него злятся, но его не сдержать. Боюсь сорваться, вот-вот, уже улыбка растягивает мне рот, как младенцу, пускающему пузыри. А Нина берет из моих рук вино и хлеб, молчит и смотрит на меня незамутненным, недвижно доверчивым взглядом, улыбается.

Снова ревёт «Риорита». Вездесущий Данька напористо и с разных сторон шепчет мне:

– Девка, клад, – подмигивает. Кричит ей: – Правда, Нина?

Нина закрывает глаза, кивает, а я хочу услышать ее голос. Я только слышал, когда она сказала, знакомясь – «Нина», увидел ее красивое, чуть плоское лицо. Глаза глядели на меня так прямо, что захотелось зажмуриться, но взгляд был отрешен, даже инертен, легко поддавался более упорному моему взгляду, когда я на миг уставился ей в зрачки. «Нина», сказала она, и меня поразил игрушечно мелодичный голос, как звук детской музыкальной шкатулки. И до сих пор у меня такое ощущение, что мелодии готовы в ней всегда. Надо лишь раскрыть рот, и они приходят в движение, вырываются. Она молчит и может долго молчать, потому что прислушивается к ним, и улыбается, а мелодии внутри нее, только ей слышные, текут-переливаются.

Беру ее за руку, и мы выскальзываем в коридор в тот момент, когда Витёк бросает упрёк Даньке:

– Ты виноват, кулан!

– Сейчас как врежу! Без кличек, – проносится Данька наискосок, из кухни в комнату. Мы сталкиваемся в дверях. Витёк прячется в туалете. В мое пьяное сознание надолго врезается полоска света, прихлопнутая дверью.

На дворе теплынь, недвижная ночь раннего октября, горькая печальная свежесть опавших листьев. И вся дурашливая жажда излить охватывающие меня чувства выписывает мною вензеля, захлестывает: смеюсь, дурачусь, обнимаю её, – она вдруг прижимается…

Я сбит с толку, даже испуган. Обнимаю, но весь напрягся, как будто с одной стороны вздернули на дыбу. Несу околесицу:

– Я знаю, Нина, у тебя нет отца. Правда? Как у меня…

Ох, как рано я его лишился, в этом вся беда. Так хочется тоже иногда прижаться, навязаться на ласку, как псу, умильно полаять, повизгивая, повилять хвостом. Я балдею от мучающей меня проницательности:

– Молилась ли ты на ночь? Но кто Отелло? Я знаю, тебя кто-то обидел, да? Обманул? Весь мир не мил, и нет сочувствия..

– У меня есть папа и мама, – голос её так неожиданно чёток в окружающем меня сумбуре, бесстрастен, как фарфоровый изолятор. И смех тотчас как бы отделяется от нее, стоит, замерев, рядом – внутри себя музыкой. Отрываюсь от нее, соображаю, топчусь перед ней:

– Папа? Какой папа? Причем тут «папа – мама, что мы будем делать? Одесские частушки. Теперь точно вижу, на кого она похожа: на Мальвину из «Золотого ключика», даже волосами так потряхивает – кукольно.

* * *

Но глаза, – и в ту ночь, и в другие дни, когда приходил за ней, и мы гуляли, и говорил только я, а она молчала. Глаза, сразу и до дна распахнутые, как отдельно живущие, как будто вздрагивающие от каждого удара сердца, глаза рвутся ко мне, умоляюще отвергают, как непреодолимую, навязанную вместе с жизнью, – фарфоровую музыку голоса.

И в них, глазах, – такая вся без утайки доверчивость, и она с такой безнадежной радостью отдает мне эту свою доверчивость, всю целиком, торопясь, наперед того, как узнает, что я могу быть безжалостным, обманщиком, что могу сбежать от ненужного, такого серьезного и тяжкого, что хотят мне всучить. Она как будто уже знает, что это и случится, и потому еще более торопится, а дальше– будь что будет, что когда бывал с ней или о ней думал, чувствовал себя виноватым. Злился. Взвалить на меня свою доверчивость, отделаться от нее. А мне-то каково?

Может ли чувство вины быть любовью? Вряд ли. Иначе бы не раздражала меня озабоченность: зайти к ней вечером, вывести погулять на проспект. Мы сидели допоздна в парке, обнимались и целовались, но я все время мучился, что делаю недозволенное.

Раньше, выйдя ватагой на проспект, мы грезили себя только что вернувшимися на берег матросами. За нашими спинами – дальние земли. Мы загадочно поглядывали на проходящие парочки глазами, полными обещания, а, в самом деле, чертовски им завидовали.

Но вот я – по другую сторону, и гуляем вдвоем, и я завидую ватагам, шумно катящимся мне навстречу: у них-то еще все впереди. А я-то, я – и никто, главное, не обязывал, сам – головой в петлю.

* * *

Как-то встретил вечером Светлану. Она неслась по влажному после дождя асфальту, театрально покрытому желтыми листьями, неслась впереди цыганских своих волос и длинного зеленого пальто, независимо и в то же время призывно поглядывая на встречных мужчин. Увязался за ней, и она, щурясь на меня, всем видом давала понять окружающим, что я за ней увязался. После дождя вечерние огни подрагивали свежо и прохладно. Света болтала без умолку, не глядя на меня, а словно обращаясь к прохожим. Протянула капризным голосом:

– Про-о-голода-а-алась!

И мы сидим за столиком кафе, на свету и шуме. Мелькают явно знакомые лица. Светлана не может усидеть, вертится, кому-то машет пальчиками, небрежно поглядывает на меня:

– Не боишься?

– А что?

– И не знаешь? Пропащий ты человек. Нина по правде тебя любит.

– Хо.

– Ты мне начинаешь нравиться. – Она откидывается на стуле, смеется, показывая белые зубы, потряхивает волосами. Оборачивается, кому-то грозит, хмурится, кусает губы, снова кому-то машет растопыренными пальчиками, вдруг замирает – не мигая, глядит мимо меня, уставившись в одну точку.

– Ну-ну, – говорю, – так я тебе начинаю нравиться?

– А Нинка, – говорит она, – по правде тебя любит.

Вскакивает, обдавая меня ветром зеленого своего пальто, быстро идет между столиков, покачиваясь, бросая во все стороны взгляды, оборачивается, так, что натыкаюсь на нее, оглядывает всех, говорит:

– Влюбиться тоже, что ли, – смотрит на меня без всякого интереса. – Прощай! – выбегает в ночь.

Дело серьезное, да как быть? Нина-то по правде…

* * *

Можно позавидовать, как легко Витёк, лоснясь улыбкой во все стороны, катится по жизни. Закатится к нам в комнату, и до отупения режутся с Кухарским в подкидного, переговариваются, как будто меня нет.

– Да не будет! Сам подумай: картишки и «Илиада». Видишь, спит над ней. Она у него вместо снотворного.

– А любоф, – хихикает Витёк, – куклу его видел? Встряхнуть надо, книзу головой нагнуть, может и скажет «Ма-ма». Не захочешь – уснешь.

Что он знает про Нину, трепач, лишь бы языком почесать. Лениво огрызаюсь:

– Заткнись.

– Ишь, как даму защищает, – говорит Кухаре кий, не отрываясь от карт. Витёк хихикает:

– Даму? Какая дама? Дура набитая, выкатит на тебя глаза..

– Заткнись, – бросаюсь к нему, получаю – кулаком в нос, ошеломленно гляжу на свои ладони в крови, бью его в подбородок, Витёк падает, ударяется головой в угол койки.

Кухарский его держит. Сбежались ребята. Витёк сипит, рвется ко мне, плачет:

– Тварь! Защитничек! Оскорбился. А с другими шляешься, тварь двуличная. Светочка, Ниночка, угодничек дерьмовый..

Я лежу на койке, запрокинув голову, кровь из носа не перестает, и так неловко, стыдно, как будто насильно раздели меня, швырнули на койку. И как впервые вижу оголенность, скудость комнаты, облупленные стены, скомканные потертые одеяла, на столе неубранные куски хлеба, немытые стаканы, затекшие от сна любопытствующие лица ребят. А Витёк всё плачет, уже в коридоре, ругается. Я закрываю глаза, мотаю головой, только этого не хватало: душат слезы. И одно перед глазами: с Ниной выскальзываю в данькин коридор, Витёк прячется в туалет. Полоска света, прихлопнутая дверью. Испуганное, виноватое его лицо, и – полоска света, прихлопнутая дверью. Надо кончать.

* * *

Уже неделю прячусь от нее. Окольными путями хожу в общежитие с занятий, чтобы с ней не столкнуться: она учится во вторую смену. Допоздна слоняюсь по грязным ноябрьским переулкам предместья, которое впритык к студенческому нашему городку, слежу за чужой жизнью, – окна больше без занавесок, всё на виду – в этих старых, вросших в землю, саманных домиках. Из намокших, со вздутиями, стен лезет глина, солома, синие ошметки давних побелок.

Скудно на душе. Окно комнаты, где она живет, в угловом общежитии, долго светится, светится.

Данька до начала лекций, как бы невзначай, деловито:

– Был у девчонок. Нина не спит ночами. Совсем исхудала. Мучается.

– Да ну её.

– Ну, почему?

Ковыряю носком ботинка степу в коридоре, у аудитории. Всё всплывает, кружится. Её глаза, чувство вины, неприязнь, стыд, кровь на ладонях, Витёк, готовый провалиться за полоской света, прихлопнутой дверью.

– Ну, почему? – Данька упрям и дотошен.

– А почему она всё молчит?

– Тоже мне причина.

– А вот почему? Почему?

– Ну, и глуп же ты.

– И пусть. И не хочу… с ней. Просто не хочу.

* * *

Проснусь, как от толчка – от мертвой неподвижности. В темноте нащупаю дверь. В слабо освещенном, узком, загибающемся коридорчике пахнет жареным луком, прокисшими щами, замоченным бельем, а должно же, должно – водорослями, йодистой свежестью. Скорее – как глоток свежего воздуха, чтобы не стошнило – к морю.

Мимо – кухонных отбросов, хронической затхлости, скомканных истертых одеял, залапанных стаканов, мимо медных ручек, мимо самоваров, – а их множество за стеклами магазинов. И во всех самоварах, как во множестве телевизионных экранов, – один я – отражен. Выпуклая часть лица, огромный нос, убегающие вбок глаза, как пара насекомых, помахивают ресничками, соскальзывают по выпукло блестящей поверхности, кривизне. Мимо – дальше – всё, что вокруг, тревожно озаряется беззвучным оранжевым пламенем, дымится под насыпью рваный остов поезда. Замерев, как навечно, висит в воздухе пух перин и подушек. Никого вокруг, ни живых, ни убитых, только у насыпи – кукла. Запрокинута. Рот раскрыт, хотя знаю, что у кукол рта не бывает. Но рот раскрыт, и без конца, как шарманка, звучит из него игрушечно – «Разлука ты, разлука». И такая печаль, такая печаль. Только и надежда, что далеко-далеко – как в опрокинутом бинокле – сухое солнце, радостно пахнет свежестью, чистой водой, светящейся белизной девичьих ног, таких крепких, так неожиданно и молодо утончающихся книзу, что глаз от них не отвести, и чувствовать себя виноватым, и растворяться, растворяться в блаженстве этой вины.

Я уже знаю, что случилось непоправимое, там, в будущем – у Зеленого театра, и потом – на Греческой площади, я уже знаю, что всё прекрасное – белизна светящихся ног, обессиливающее желание прикоснуться к нежно леденящему овалу девичьего лица – давно позади, в прошлом. Но я бегу, бегу, задыхаясь, – к полоске света, как будто там с меня снимут все грехи – только бы успеть.

Но полоска света исчезает, прихлопнутая дверью.

* * *

Проснусь как от толчка. Шестой час утра. Осторожно, чтобы не разбудить Настю, выхожу в прохладный шелест августовской листвы. Утренний сон, как замерший в зелени солнечный свет, прохладен и недвижен. Сиротливость и беспомощность – в стульях, опрокинутых кверху ножками на столы пустой веранды столовой дома отдыха. По старой полусгнившей лестнице спускаюсь к морю.

Удивительны ловушки памяти. Долго и непонятно, как давний шрам, мучила меня полоска света, прихлопнутая дверью. Пока однажды, более чем через год после тех минут у Зеленого театра, внезапно в памяти с почти режущей четкостью не увидел его лицо за миг до того, как он захлопнул дверь туалета – жалобно вызывающее, потерянное, с приклеенной улыбкой, в холодном стыдном поту. Никогда раньше и никогда позже не видел у него такого лица, как никогда раньше и никогда позже не был в доме Даньки.

Память услужливо прихлопнула, как та дверь, то, что обнаружилось так непривычно, и пугающе, и непонятно. Отмахнулся от всего этого, убегая с ней в ночь, сам не веря, что это необходимо. А он любил ее, лоснящийся, круглый Витёк. Мучился, пропадал, затаенно, глухо один в себе нёс это горькое, драгоценное, невыносимое. Откуда и зачем нанесло меня, откуда нас наносит, третьих – меня, Юру Царева?

Круглый, лоснящийся, такой домашний – Витёк стал потихоньку выпивать. Уехал по распределению в Среднюю Азию. Думал ли, что еще увижу его?

В утреннем холодном воздухе стоит словно бы оголенное, такое ослепительное солнце. Пустынно, безжизненно. Овидиева тоска по белому кораблю, который, кажется, вечно тает и тает на горизонте навек недостижимой тоской по возвращению в Рим.

Тяжелые, плоские, как плиты, волны, низко и в упор катят на берег. В холодном солнце вода, бутылочно-болотная, рассыпает грязно белую, шуршащую, как парашютный шелк, пену. Море шумит ровно, тяжко, словно тысячи примусов, шипящих на ветру.

В комнате дома отдыха безмятежно, сладко спит северный цветок, Анастасия, чья бледная красота не дает покоя отдыхающим.

В прибрежной траве, не почувствовав прихода дня, одиноко, забыто, печально поёт сверчок.

III

Чистейший ворох зимы

Гулкий короб зимы —

Скарб в нем скудный, особый: сугробы,

Хрупкость вымершей тьмы

И полозьев скребущие скобы.

С треском рушится сук,

Обжигая колючею пылью.

Воздух ломок и сух,

Как в гербарии бабочки крылья.

Льда отёчный нарост

И дыханье теплыни запечной…

Шерстью смерзшихся звёзд

Обдирает лицо мое Млечный.

Тропка наискосок —

К сельской чайной, безжизненно блёклой:

Света жёлтый брусок

Сквозь горбато оплывшие стёкла.

Мне ходить по тропе

И грустить по давнишней обиде,

Вспоминать о тебе,

Тосковать – как по Риму Овидий,

Помнить споры друзей

За студенческим чаем и хлебом.

Кверху дном – Колизей:

Стадиона гудящее небо.

Мне мерещится зной,

Море, лик твой над плавною пеной…

Как скрипуче зимой

Колесо ледяное Вселенной.

Конец ноября. Еще не погашены фонари, и мы спешим на занятия, и раннее утро поскрипывает под подошвами тонким льдом, свежо, остро, весело.

На аллеях, перед зданием университета, между оголёнными, слабо потрескивающими деревьями, стоят группами. Движутся, перебегают, окликают друг друга, смеются, переговариваются, расходятся, сбегаются. И всё это целиком схватывается взглядом, втягивает – шумно взбалмошное, юношеское, бестолково веселое, необходимое в оставшиеся минуты до звонка.

Почти вздрогнув, чувствую взгляд. Недалеко от входа в университет, у стены – девушка. Волосы, завешивающие по сторонам лицо, собраны сзади в узел. На голове, на самой макушке – легкомысленная какая-то вязанная морковного цвета шапочка. Глядит на меня, не отрываясь. Ловлю себя на дурацкой мысли, что так, как она видит меня, еще никто не видел. И на кончике этого взгляда меня, слегка обалдевшего, подталкивают идущие сзади, вваливают в вестибюль, ведут по лестницам, вталкивают в аудиторию.

Янулыч, как мы его кличем, один из любимых наших преподавателей, читает геотектонику. В пространствах еще не обжитых, обжигающе-ледяных и синих, как лезвие, идет горообразование, молодое, альпийское, острое на сбросах – Герцинский орогенез. Цепи хребтов, образующиеся на ранее существовавших. Межгорные впадины и прогибы, разрывы, подвижки возникают по старым складкам. Дымясь, образуются будущие месторождения полезных ископаемых, которые нам предстоит вызубрить. С грохотом и дымом из хаоса вырезаются совсем еще младенческие бездны и вершины, еще и не знающие своего будущего имени – Тянь-Шань, Сихотэ-Алинь, Копет-Даг, Памир.

Витёк дремлет, положив голову на руки: вчера, подвыпив, хрипел и рвал гитару до двух часов ночи. Кухарский глядит на Янулыча такими преданными, такими искренними, такими черными в окружении блестящих, как вакса, ресниц, что хочется пустить слезу от умиления. Однако только мы знаем, что он уже приступил к обязанностям главного «обалдуя», которые исправно несет из дня в день, как признанный гений «балды». Рядом, пыхтя до посинения, безуспешно ему сопротивляются Гринько и Данька-кулан. Витёк иногда поднимает голову, лоснится, как всегда, неопределённо улыбается в пространство. А там, невидимо для него, творится невообразимое: трещит по швам земная кора. В полостях мечутся горячие потоки, раскрыв огненные пасти. Проветривается преисподняя, готовясь в далеком будущем стать Дантовым адом.

Проглатываем в студенческой столовой, не входя во вкус, борщ, котлеты и кисель. Гурьбой движемся по улице в сторону общежития, лениво цепляя встречных девушек, или же увлеченно втягиваемся в занятие: увидев идущего впереди человека, безмолвно догнать его. И когда он окажется среди нас, неожиданно всем вместе загоготать. Человек вздрагивает, готов обругать нас, но нас много, и мы с каменными лицами проходим мимо, намечая другую вдалеке маячащую жертву. Мы увлекаемся, мы ничего не замечаем, мы гогочем, жертва оборачивается, и это – Янулыч. Небрежно, с усмешкой, окидывает нас взглядом, задерживает его на Кухарском, уходит за угол.

На миг явственно ощущаются толчки горообразования. Окаменеваем. Нас трясет и разламывает. Как же? Не узнали. Ни один из нас. Черт попутал? Экзамен-то на носу.

Особенно сокрушается Кухарский. Он ведь по общему уговору сегодня стоял «на стрёме». Зная привычку Янулыча во время объяснения останавливать на ком-нибудь взгляд, целых два учебных часа преданными глазам «водил» Янулыча, не отпуская ни на миг. И всё – насмарку.

* * *

Швыряем на стол конспекты и книги, валимся на койки, лежим, замерев. Неожиданно, как с цепи сорвавшись, выносимся во двор и остервенением гоняем невесть откуда взявшийся мяч. Боремся, моемся, бегаем по коридору. А между тем, не останавливаясь ни на миг, идет своим чередом в Альпийской и Тихоокеанской геосинклиналях горообразование, и никуда от него не деться. И в девятом часу вечера, убегая и прибегая, носясь по улицам, валяясь на койках, подравшись подушками, выжав гири и прочие тяжкие предметы во всех комнатах, изматывая себя бесцельным шатанием, наконец, устав от сопротивления, исчерпав все его возможности, в унылой неизбежности садимся за конспекты и книги. Водим пальцами по картам, где вовсю работает и всё образуется и образуется Герцинский орогенез. Он ошеломляющ, он беззвучен, он ироничен, как насмешливые глаза Янулыча в момент нашего окаменения, он заставляет себя уважать, почти любить, продолжается в сон – и тут-то обретает звук, грохочет, раскатывается, затягивает, как трясина. И я один в этом грохоте, только недвижное леденящее небо и вдалеке – легкомысленная шапочка, чудом держится на голове среди всеобщего катаклизма, и голос – серебряная цепочка, бросаемая мне, и всё она обрывается, обрывается…

* * *

Коллоквиум перевалили благополучно. А начало декабря валит в сонную одурь гнилыми туманами, мелкой моросью, слякотью. Дрыхнем без задних ног, шатаемся, опухшие от сна, вяло огрызаемся, лень поднять подушку и швырнуть в соседа.

Лишь чуть подморозило в субботу – и оживление. На втором этаже, в красном уголке – танцульки. Доносится радиола, возбужденные голоса, девичий смех, в коридоре суета, топот. А я один в комнате, лежу на койке, заложив руки за голову, и сладко мне переживать свою заброшенность, одиночество, даже – избранность. Я вижу себя восхищенными глазами, цвет которых не запомнил, но над ними неопределённо и легкомысленно маячит морковная шапочка.

С тем же чувством избранного и непонятого, стараясь не расплескать усердно лелеемой в себе печали, нехотя встаю, бреюсь, одеваюсь, причесываюсь, словно бы не глядя в зеркало, но, тем не менее, пристрастно себя оценивая. Испытываю глупый трепет, почти озноб, и сам про себя смеюсь над этими ощущениями. Поднимаюсь по лестнице, и вижу в дверях красного уголка – её.

От неожиданности пересыхают губы. Выступает пот. Готов дать стрекача. Я ведь только две минуты назад думал о ней, но так туманно, как будто и не о ней, а о чём-то давно мелькнувшем, всего лишь, быть может, привидевшемся, волнующем неопределенностью – и вдруг – вот она. Стоит, прижавшись к косяку двери красного уголка, смотрит на меня в упор, как будто и не отрывала глаз от лестницы и знала, что сейчас появлюсь. Она без шапочки, волосы также небрежно забраны сзади узлом.

Несколько шагов, отделяющих лестницу от злополучной двери, иду как по раскаленным углям, гляжу на нее, стараясь придать взгляду даже наглость, и не знаю, получается ли это. Прохожу мимо, втискиваюсь в толпу ребят, успеваю чуточку прийти в себя, громко объявляют, почти по-французски, в нос – «Дамен танго». Она подходит ко мне и приглашает.

Лицо у меня, кажется, горит. Только бы рта не раскрыть, тогда конец: младенческое бормотание, лепет, пузыри. Но танец кончается, надо же хотя бы что-то спросить, зацепиться. От напряжения, кажется, начинаю дымиться, внутри идет работа, подобная горообразованию. Варианты, как ржавые столетние камни – «Чудный вечер, не правда ли? – фу, пошлятина, опереточный оборот. «Вам нравится эта музыка?» – да пропади я пропадом, чтоб язык у меня отнялся. «Как вы сюда попали?» – только немедленное землетрясение может меня спасти. И тут где-то рядом слышу свой голос:

– Вы с филологического?

– Да. С первого курса. И зовут меня Лена, – улыбается, и совсем не иронически, а ровно настолько, чтобы придать мне силы, чтобы всё стало проще простого.

Следующий танец, дикую не проваренную смесь ритмов, мы уже танцуем, как давние знакомые, молчим, сообщнически улыбаемся. Тяжесть отошедших минут улетучилась. Мне даже кажется, что мы не танцуем, а легкое ненавязчивое, но крепко ощутимое доверие кружит нас. Мы как бы подчиняемся чему-то извне. Она идет в комнату к подругам за пальто, я бегу – за своим. И всё знакомое, въедливое – поворот коридора, пыльный фикус рядом с дежурной, доска с ободранными наполовину объявлениями, дверь в комнату, вечно распахнутый стенной шкаф, из которого выволакиваю пальто, надтреснутая люстра, чайник с облупленным носом – всё живет мельком, несерьезно, слишком навязчиво претендуя на меня в каждый день моей жизни. А у выхода на улице, рядом с дежурной стоит она, и зовут ее Лена. Нечаянно рассыпались волосы, и она делает движение головой, как бы высвобождаясь из них, ловко заворачивает узлом, каким-то невероятным, небрежным жестом натягивает на них шапочку и, готов поклясться, на то же место и с теми же вмятинами, как тогда, впервые, неделю назад, что просто непонятно, как все вокруг остается по-прежнему.

На улице слабый морозец, темно, свежо и распахнуто до звёзд, и это особенно остро ощутимо после недели туманов, слякоти и мороси. Месяц в небе ясный, но тени от деревьев и стен мягкие, незавершенные, чуть размытые, как бы непросохшие, и в этом такая незащищенность и нежность, как на японских акварелях.

Мы идем рядышком, не прикасаясь. Поднимаемся вверх по улице, чтобы потом спускаться по тихой Парковой, на которой она живет. И я говорю, почти не слыша, что говорю, как будто лишь прикасаясь к словам кончиком языка, а они сами летят и летят. Мешаю сведения о луне с анекдотами, попадаю на любимого конька, и поехало-понесло в любимые мои фантазии о корабле-городе. Внезапно ловлю себя на слове «бугшприт», теряюсь, замолкаю. В толк не могу взять, откуда он – бугшприт, – встрял, как кость, и вообще – скорее на берег, к ней. Оглядываюсь на нее и понимаю, что совсем неважно, о чем говорю – ни ей, ни мне. А главное, что я чувствую – в каждом мгновении она со мной, я ей интересен, нужен, приятен, и это ощутимо во всей ее фигуре, лице, движениях, в почти легендарной шапочке, хотя она и не смотрит на меня, идет себе рядышком, каблуками дробит тонкий ледок в лужах.

* * *

Приходит зима и уходит зима. Я родился в декабре. Мне уже тридцать два, и в последние годы не минет меня пусть редкий, без слякоти и туманов, декабрьский вечер со слабым морозом, когда гуляю один, слушая, как, замерзая, чуть слышно потрескивает вода в лужах. Поскрипывают деревья, хрустит ледок под ногами пешеходов. Звуки бодрящие, и в них – надежда, что впереди еще многое, может быть, даже еще – вся радость и вся печаль.

Но никогда не забыть и ни с чем не спутать тот звук, когда под ее каблуком потрескивал ледок. Серебряная ниточка звука исчезала, возникала снова, и рядом с ней жила моя боязнь, что в любой миг она может порваться, пропасть, – серебряная ниточка, на которой так тяжко висела невыносимо счастливая моя жизнь, – и её только-только начали мне отпускать понемногу. Господи, так было страшно и непривычно, и даже не верилось, просто пугало быстротой, с которой нахлынуло (полчаса назад я и не знал ее), что я поспешил распрощаться с нею у ворот ее дома.

Меня несло обратно, как несет под уклон глыба под гору, и не можешь остановиться, и радостно лететь и страшно, что в конце пути глыба развалится и раздавит своими обломками.

Я изо всех сил старался сдерживаться, и в этом сдерживании была такая полнота приходящей жизни, как будто кончиком ботинка осторожно пробуешь каждую набегающую на тебя минуту.

Уже поздно, дверь в общежитие заперта. Деликатно поскребся в стекло, с виноватым лицом обогнул дежурную. Иду по коридору, распахиваю дверь в комнату, что-то льется сверху за воротник. Успеваю отскочить. В темноте различаю: лежащий на койке Кухарский, дергает веревку, протянутую к чайнику, повешенному на гвозде над дверью. Веревка обрывается, чайник с грохотом и плеском летит на пол, по коридору бежит дежурная. Успокаиваю ее, закрываю за собой дверь. В темноте сдавленные звуки, скрип коек под Кухарским и Гринько, гогочут черти, надрываются, даже не знают, что со мной произошло. И я хохочу вместе с ними. Срываю с себя одежду, валюсь на койку.

Лежу с открытыми глазами, гляжу за верхний краешек ночного окна. Ребята уже спят беззвучно, как сурки. А я не знаю, что делать, чтобы не раздавило обрушившимся на меня, как ледяной водопад, захватывающий дыхание, не знающим удержу и меры, самим собой захлебывающимся избытком жизни. И лицо мое, одеревеневшее, как бывает, когда вырвешься из-под ледяного обвала воды, непослушное, растягивается и растягивается, то ли в улыбку, то ли в испуг.

Пытаюсь зацепиться за мелочь, как утопающий за соломинку: хочу её увидеть – просто девушку Лену. Обычные руки, ноги. Шапочку долой, надоела, набила оскомину. Талия даже тяжелая, и ноги чуть толсты в лодыжках, и движется как-то лениво. Но как плавно и крепко, с какой ангельской неуклюжестью, от которой обмираешь. А обмер – и тотчас же сбивает с ног вновь бьющий, неизвестно откуда, избыток ледяного восторга.

Верчусь на продавленной скрипучей койке, выхожу в туалет, сую лицо под струю воды из крана, пью, опять ложусь, закрываю глаза – всплывают её – мерцающие. Чепуха: как это, мерцающие? А шея длинная и как будто всё к тебе тянется. И голос грудной, но за ним еще и другой, чуть нежнее и выше. И когда она удивляется, смеется, убеждает – тот, как искорка, раз – сверкнул и спрятался. Спятил, ну, правда, спятил: двойной голос…

Не могу уснуть, одеваюсь, говорю дежурной, что голова болит, хочу проветриться. Выхожу в ночь, просторную, чистую, с далеко протянутыми густеющими тенями, в ночь, которая только одна и может вместить изматывающий, счастливый, бестолковый, ледяной наплыв обуревающих меня чувств.

* * *

Поглядеть со стороны, я и впрямь стал напропалую проматывать время. Кончаются занятия, в общежитие не иду. Шатаюсь по университетским корпусам, коридорам, двору, обнаруживаю незнакомые уголки и закоулки. Подозрительно усердно прочитываю всё, висящее на стенах и стендах в виде объявлений, плакатов, расписаний – в казенных пустых коридорах, где в минуту можно скиснуть. Но зеркала по обе стороны парадной лестницы отражают на моем лице слабый румянец – и в нём как бы застывший, прислушивающийся к себе испуг непрерывного ожидания наплывающей изнутри жизни, плохо скрываемой за ленивым позевыванием.

Без пяти минут дипломант, с последней сессией на носу, с горами конспектов и книг, которые требуется осилить, с хвостами последних лабораторных, я – почти в гибельном восторге – прожигаю время, как азартный игрок.

Стал кто-нибудь за мной подглядывать, явно удивился бы моему поведению: стоит человек у стены, блуждает взглядом поверх повисших на стене бумажек, как будто дремлет на ходу. Вдруг срывается с места, бежит через двор. На полпути замирает, садится на скамейку и подолгу следит за тем, как занимаются физкультурой студенты младших курсов, смотрит на часы. Почти теряя книги и конспекты, бежит обратно и снова замирает перед бумажками на стене. Звонок. Из трех аудиторий вываливается толпа, шум, толкотня, шарканье. А он куда-то вдаль глядит и, главное, что-то видит. Снова бежит через двор, почти падая, торопится к деревьям, растущим вдоль забора, прячется за ними. Толпа растягивается, бредет через двор наискосок, в другой корпус. Перемена кончилась. Пусто и тихо. Человек снова возвращается в коридор – вычитывать плакаты объявления. Улыбается, садится на подоконник, листает конспект, но глаза блуждают далеко от текста, и так до следующего звонка.

И только один я знаю, какую полноту никем не подозреваемой жизни таит, ну, хотя бы, уже пожелтевший список должников, потому что стоит от него отвернуться влево, как тут же в памяти озаряется распахнувшаяся из аудитории дверь. И она, смеясь, с портфельчиком, в серой юбке и бежевом свитере тяжеловато и плавно бежит вверх по лестнице. Следом – все остальные, её уже не видно, скрывается за выступом, но до сих пор ослепителен для меня этот проход, пробег, явление в спектакле, где я до смерти заинтересованный зритель, потому что спектакль этот – моя жизнь.

А около скучного плаката с правилами поведения в университете она всю перемену проболтала с подружкой. Улыбается, хмурится, осуждает, хохочет, и при этом что-то такое выделывает руками – обтягивает свитер, поправляет волосы, отбрасывает ладони, как будто вот-вот прокрутится на одной ноге, но замирает в начале движения, снова трогает волосы, вдруг срывается и убегает.

И странно мне, что существо, каждое движение которого укалывает болью и тревогой, к концу занятий, – а я нередко досиживаю на скамье под деревьями до конца ее смены, – бежит к телефонной будке и звонит, и я знаю – мне.

Возвращаюсь в общежитие один, и вокруг темно и холодно, а я медленно процеживаю сквозь себя печаль, как будто с минуты на минуту вернулся с дальней диковинной планеты, где в светящихся подобно марсианским каналам, коридорах, у мерцающих списков и объявлений высвечивались по новому минуты моего существования. И вот я снова – в тусклом вестибюле общежития, у пыльного фикуса. И голос усталой дежурной, матери трех детей, как отзвук, передающий мне вдогонку весточку с той же планеты, при мне же посланную:

– Вам звонила Лена.

* * *

После звонка огромный вестибюль центрального здания Университета заполняется толпой, так, что и продохнуть нельзя. Чувствую – она тут, еще не видя, вижу ее походку, лениво тяжелое скольжение быстрого тела, пальто внакидку. Пробивается ко мне, улыбается:

– Я знала, что ты здесь.

Глядит прямо на меня, и я смотрю ей в глаза, но не могу схватить их взгляда, словно неожиданный в этот миг возникающий боковой свет, как внезапно открыли сбоку окно или зажгли лампу, уводит ее взгляд, а он в каждый миг возвращается, уносится и возвращается.

* * *

Висящее на доске расписание занятий первого курса филологического, потертое от указательных пальцев, которые вечно ползают по нему, с чернильными исправлениями, – мой путеводитель. Заранее с царственной щедростью он расписал тропы, на которых стоит, не колыхаясь, в воздухе ореол этих дней – среди скуки ранних декабрьских сумерек, по-зимнему дремлющих зданий, чью печальную дремоту подчеркивает яркий свет в окнах, осклизлых заборов, оголенных деревьев.

Иногда, одурев от сидения над конспектами (приходится наверстывать счастливо промотанное время), бегу к окончанию занятий, чтобы проводить ее домой. Идем, держимся за руки. Несу ее портфельчик, почти не говорю, едва касаясь земли. Все силы на одно: растянуть эту горстку минут, ничего не растерять. И видится мне со стороны мое лицо, фигура человека, на которого сверху рушится поток долгожданной воды, кристальной, ледяной, живой. И он стоит, растопырив пальцы, руками в обхват, грудью и открытым ртом ловит летящие воды, в жажде ни одной капли не упустить, но всё – мимо, только ледяные капли на лице, губах, ладонях.

Я даже не знаю, как сказать, как это существует, на чем держится – невидимое, утомительное и жаждущее продолжаться, прозрачно перекрывающее нас двоих. Не надо мне её трогать – только пусть длится это молчаливое скольжение в сумерках, где кружатся первые еще редкие снежинки, и она хватает мою руку, боясь поскользнуться.

Так нельзя. Боюсь за себя, но это – поодаль, это даже не трогает, инстинкт самосохранения отброшен, как ненужная и мешающая деталь. Нелепая улыбка растягивает рот до ушей. Как никогда понимаю Иванушку-дурачка, счастливого баловня сказок, но достанется ли мне в финале царство?

Становится страшно и за себя и за нее, и не в первый раз, когда прощаемся. Одно и тоже отпечатывается в памяти – движение ее головы вверх – попытка высвободиться из плена волос – движение птицы, оценивающей высоту, на которую надо бы взлететь. Зябко поводит плечами, как будто чувствует слабость крыльев. И в этот миг мне ее внезапно и остро становится жаль. Вспоминаю Манжелей, которая вела у нас химию: старая дева, носит птичьи шляпки, полна достоинства, несмотря на хромоту, быстро движется, но как птица по земле. Ее придумали для полета, а она ковыляет всю жизнь по кочкам. Мы уважали и любили ее, и даже сейчас, видя ее, мучительно думаю, как проста, скудна и печальна ее одинокая жизнь.

Закрывается за Леной дверь её дома, а я иду и думаю, и не могу взять в толк, почему при этом, казалось бы, высвобождающем движении, тотчас мне на память приходит Манжелей.

* * *

Январский воскресный денек. Лена заранее купила два билета в цирк на дневное представление, а вечером идем на именины к ее подружке. День только начат, слабый морозец, валит снег, смех и голоса катятся, как туго сбитые снежки.

Вот и она, стоит на углу, в серой шубке, в сапожках, на сгибе локтя сумка. В такой ранний час я ее еще не видел. Достает билеты и осторожно кладет мне в ладонь, как будто не колеблясь и все же понимая неотвратимость поступка, целиком доверяется мне. Снег остужает мне лицо, тает на губах.

В раздевалке цирка тепло, ярко, запах косметики, шелест конфетных обёрток.

Только хватаю ее за воротник, выскальзывает из шубки. Грустная примета. Берет меня за руку. Уже легче. Спускаемся по лесенке, поднимаемся по лесенке. Садимся.

Неожиданно над головой выстреливает музыка, вспыхивает свет, и откуда-то из-под нас выкатываются, выбегают, выпрыгивают циркачи. В световом куполе, срезанном снизу ареной, раскручивается шумное, яркое, пестрое, ловкое, – собачки считают, медведи водят мотоциклы, лошади пляшут, клоуны регочут, без конца пьют молоко из бутылок величиной с канистру, обливаются из детских клизмочек, бьют по голове друг друга огромными дубинами, полыми внутри. Внизу – акробаты, в воздухе – акробаты, оркестр насаживает над моей головой, а я не свожу с нее глаз, и что-то тайное тревожное точит меня. Она забыла, что я рядом. Есть лишь зверино зачаровывающий купол. Я впервые отдаю себе отчет: даже самой тонкой нити в эти минуты между нами нет. Пока еще смутная ревность тянет ко мне свои присоски.

– Вот смельчак, а? – она хватает меня за плечо, глаза её по-кошачьи блестят. Конечно же, молодой укротитель – расхаживает между львами, фат, усы нафабрены, вращает глазами. Такое отсутствие меры: мало ему, что укротил львов. Жадно хватаю воздух, в котором запах влажных опилок, звериного пота, тяжкое и сильное дыхание львов, их ленивая мощь и рык.

Лена вскакивает, машет ручкой, даже кричит – хочет, чтобы заметил её этот фат, пропахший звериным потом. Я подавлен. Одним глазом бы взглянуть на остервенело работающих над моей головой музыкантов. По-моему, сплошь зверские физиономии. Как объяснить ей, что, конечно же, львов укротить очень трудно, но и не легче иметь чувство меры, – не вращать так бездарно глазами и щелкать хлыстом себя по икрам. Но я молчу. Спускаемся по лесенке. Подаю ей шубу.

На улице темно, бело. Метель. На миг прижимается ко мне, и световой купол исчезает. Всё, как издревле: я, она, снег, ветер, деревья, редкие огни. Я держу сумку, она закутывает голову платком. Куда-то пробиваемся, теперь она ведет меня. Звонит. Вваливаемся в узкий проход, темный, пахнущий мокрой холодной одеждой, ванилью, соленьями.

В дальнем краю прохода, в светящемся проёме двери, словно бы стоят, как слабо и чисто позванивающие рюмки на столе, все заманчивые звуки праздника: звон вилок и ножей, стаканов, голоса, смех, возбуждение.

Никак не может сладить с замком на сапожке. Беру осторожно за коленку, оттягиваю замок, снимаю сапожок, разминаю затекшие пальцы ноги. Смеется, впрыгивает в туфельки.

– Сюда, руки помой! – вталкивает меня из темноты в яркий свет, в зеркало, флаконы, щетки, тюбики, мыльницы. На меня щурится испуганная перекошенная физиономия. Причесаться, охладиться, чего доброго, всех перепугаешь.

Меня ослепляет и умиляет снежная белизна скатерти под яствами, сверкание рюмок, тусклый дымок над горячими блюдами. Вокруг сплошное безличье – на блюдах воротников, на остриях галстуков, из пиджаков и платьев выныривающие руки. Не уставая, жму их, бормочу, и они бормочут, но никто имен не запоминает, ни мне, ни им имена не нужны.

И вдруг – как вспышка. Далеко, в самом краю стола, кажется, за тридевять земель – Нина. И чмокает ее в щечку никто иной, как Женя Белохвостиков с филологического, по кличке «балерун». Ребят на этом факультете можно пересчитать по пальцам. Но Женя – редкая птица среди всей студенческой братии – знаком всем и каждому. Издалека можно принять за смазливую девицу. Ходит, как бы пританцовывая, покачивая бедрами, отставив в стороны руки с растопыренными пальцами, как будто все время сдерживает вздымающуюся на ветру юбку. Девочки принимают его за своего. При встрече он каждую лобызает в щечку. И тут вспоминаю. В прошлом году наш студенческий ансамбль ставил второй акт из оперы «Фауст» Гуно. Я играл в оркестре на гитаре. А в знаменитом вальсе среди пар легко и раскованно кружилась Нина в паре с моим соседом по комнате Кухарским.

Нина непривычно оживлена, сменила прическу, вернее, распустила волосы, и от этого овал ее лица ожил, утратил кукольное выражение. Продолжая шептаться с Женей лицом к лицу, помахала мне ручкой.

Я, как говорится, вовсе выпал в осадок.

Кто-то налил мне водки, и я залпом осушил рюмку. Еда не лезла в горло. Мучило подозрение. Знала ли Лена, что здесь будет Нина, решила проверить мою реакцию?

– Кто эти все? – прошептал я Лене на ухо. – Динозавры, что ли?

– Ну, чего ты, миленький? Тут большинство с первых курсов Сельскохозяйственного и Медицинского. Ну, не лезь в бутылку. Лучше сыграй на гитаре.

– Откуда ты знаешь, что я играю на гитаре?

– Да я же ни одного концерта, где вы выступали, не пропустила. Тогда и положила на тебя глаз, – она потерлась щекой об мою.

– Но та, вон, блондинка, она же с третьего курса.

– Это та, которая с «балеруном»? Так он же лапочка, женский угодник. Даже меня однажды провожал домой. А её первый раз вижу. Хотя мы обожаем старшекурсниц, а они на нас никакого внимания.

Сдвинули стол к стене. Начались танцы. И, конечно же, среди всех этих неуклюжих топтунов, выделялись легкостью и умением, приковывая внимание всех, Нина с Женей.

– Исчезнем, – шепнул Лене.

Снова – кошачий блеск в ее глазах. В темноте коридора, почти ничего не видя, одеваемся, обнимаемся, выкатываемся клубком – в метель. А у меня на душе кошки скребут. Она, явно чувствует что-то неладное, ластится, как кошка. А метель кружит, слепит, задувает. Или раздувает: невидимый жар. Катимся, отыскиваем тихие закутки – целуемся. Валимся в снег – целуемся. Над нами колышутся кусты в белых балахонах, обжигающе холодных – целуемся.

Пылающие губы, горячее ощущение близости – в завихрениях снега, на морозе. Не видно ни поверху, ни понизу, ни сбоку – только облака снега, в тысячи мелких иголок обжигающие лицо. Волны, покрывала, пологи снега закручиваются пляской вокруг нас. И лишь облако жара – вплотную к нам, и в нем красно, как в пылающем, иссушающем, обдающем алыми отсветами печном зеве.

* * *

Каким образом, плавая в грудах книг по специальности, с послезавтрашним экзаменом по петрографии на загривке, посреди читального зала, оказался рядом с незнакомым филологом, читающим дневники Льва Толстого?

Когда он вышел поесть, наугад раскрыв страницу, читаю, сижу, как пригвожденный.

«Ночь чудо… В душе такое неизмеримое величие. Взглянул в окно. Черно, разорвано и светло. Хоть умереть. Боже мой. Что я? Где я? Куда я?»

«Скоро ночь вечная». (Ему двадцать девять лет)… «Мне всё кажется, что я скоро умру. Лень писать с подробностями. Хотелось бы всё писать огненными чертами…»

«Что нам делать? Что нам делать, Соня? Она смеется…»

«Я так боюсь умереть. Счастье такое, какое, мне кажется, невозможно…»

* * *

Зима.

Шуршащие вороха снега, тающий ворс, леденящая белизна ваты, пресность всего мира, горы накрахмаленного белья, лиловатая по краям пена над гигантской его лоханью, – идет великая стирка. Свежестью, чистотой напитываются деревья, земля, глаза, мысли, поступки, небо.

Сама ночь подобна леднику. На студеном холоде поставлены звёзды, чистейшие горы мглы, синей и свежей. И когда наши губы соприкасаются на этом обжигающем морозе, – сила, горечь, пылающая плоть и чистота любви достигает всей гулко звенящей огромности зимы. И в закоулках ее высокого, хрустально выстуженного помещения корабли, вмёрзшие в чистейшие эти льды, вслушиваются в наше дыхание, ловят скрип наших подошв, хруст деревьев.

Заламывая ветки, трещит суставами зима.

Что нам делать? Что нам делать, Лена? Что нам делать, Нина? Смеются.

Потому ли зима для меня – священнодействие?

Никогда так не сильна, глубинно тягостна, – все жилы вытягивает, – тоска по кораблям, вмёрзшим в лёд, по губам, столько раз касавшимся моих, по той неизбывной полноте дыхания мира, который пылал ледяной купелью, спиртово-снежным пламенем вокруг нас.

Окунувшись в купель, – носить каждое ощущение, замирание, тишину, весь избыток бытия всегда с собой. Надо оказаться на высоте доверия, которым одарила тебя тайная сила жизни, даже если потом повод, и тропа, и любимые руки изменили, ушли.

Ледяной восторг, мгновенно обдающий, крепнет, давит изнутри наледью, стоит лишь подумать о ней, увидеть издали. Боюсь этого куска льда, как бы внутри всё не порезал. Сдерживаюсь, стараюсь не шевельнуть память. Так бывает, когда едешь в душном, битком набитом троллейбусе. Тепло одетый, стоишь ли, сидишь, боишься пошевельнуться: тотчас окатит потом, обильным, из всех пор.

Это как наваждение. Каждую ночь, где-то, в двенадцатом часу, вскакиваю со сна. Выхожу из общежития, прячусь за деревом, смотрю на третий этаж. В окне Нины горит свет.

* * *

Дворник ломом скалывает наледь с парадного крыльца университета. Я вижу издалека – стоят на почтительном расстоянии друг от друга – Лена и Юра Царёв, о чём-то говорят. Его отзывают. Троллейбус на миг заслоняет их от меня. Пересекаю улицу. Она видит меня, улыбается. Дворник ловко ударяет ломом, трещина змеится, убегает, их уже много – трещин. Меня мутит от сравнения, которое напрашивается, встревает осколком льда.

Она держит меня за руку. Улыбаюсь, шучу, стараюсь уйти от темного знания, которое где-то глубоко во мне, к горчайшему моему сожалению, кажется, безошибочно.

Стараюсь себя убедить, что всё это выдумка воспаленного воображения.

– Как сдаёшь? – никогда раньше её это не интересовало.

– Да так.

– Странно, правда, у меня первая сессия, у тебя – последняя.

Молчим. Стоим. Дворник во всю разошелся.

– Тебе обязательно на консультацию? Пойдем, погуляем.

– Ты откуда знаешь про консультацию?

– Юра сказал, ну, Царёв. Не делай удивленных глаз, я давно его знаю. Кстати, ты ведь знаком с той блондинкой, а от меня скрыл.

– Следишь?

– И зовут ее – Нина.

– Ниночка, Ниночка, ты моя блондиночка.

– Это ты мне за Царёва? – на глазах у неё слёзы. Не притворяется ли?

– Рёва за Царёва.

– Чего это ты сегодня всё норовишь в рифму?

Это, я знаю, приходит ко мне в мгновения особенно затаенной злости.

Спускаемся к озеру. Замёрзшее поле воды – постоянный наш сообщник. Она держит меня за руку, заглядывает в лицо. А во мне захолонуло какое-то тяжкое знание – не вникнуть, не растолковать себе – холодное, отчетливое и неотвратимое. Ох, и ловок же, и лих – дворник.

– Что с тобой? Что случилось?

– Мышка с кошкой обручилась.

– Кто я?

– Ты – кошка.

– А ты – бедная мышка, – снова в уголках её глаз – слезы. Держит меня за обе руки, стоим друг против друга на далеко протянувшемся асфальте. – Правду, только правду: ты никого, никого не любил?

По правилам тысячелетней игры следует сделать загадочное лицо, помяться, отделаться шуткой или банальностью типа – «О любви не говори, о ней всё сказано». Но не могу, не в силах опуститься так низко – я же и вправду не любил никого. Знание обкладывает меня, леденит, дыхание замерзает на лету, а вокруг оттепель. И я виновато растягиваю непослушные губы в глупой улыбке.

* * *

Свалили сессию. Теперь полгодика на диплом, и никаких занятий. Встречаемся каждый день, держимся за руки и говорим, но всё, я знаю, поверху, поверху. Аёд тончает, уже иногда пахнёт из какой-то отдушины гнилостно восторженным запахом весны, навостряющей ростки в земле, обдаст веселым тлением, тревогой бренной плоти, кладбищенским тёплым ветром, обморочной игривостью песенки «Прощай весна в начале мая, а в октябре прощай… любовь».

Данька-кулан с чувством удовлетворения несет мне на хвосте слухи о Нине. Цены ей нет. За ней сейчас приударяет сам Марат Пушняк, баскетболист, спортивная звезда университета. Живём с ней в одном общежитии, но я никак не могу ее увидеть. Иногда на меня находит остервенение, и я прячусь в коридоре первого этажа, чтобы видеть всех входящих с улицы. Теряю часы. Может, она уже не живет в общежитии, а спросить девиц, живущих с ней в одной комнате, не решаюсь. Раньше к ней время от времени приезжали родители. Теперь и их не вижу.

* * *

Кружится пластинка. Вечер по случаю окончания зимней сессии – совместный: филологи и геологи. Танцуют в коридорах университета. Сюрприз: в дальнем углу маячит Нина. Рядом и вправду Марат, отмечающий, как верстовой столб, ее местоположение. Вот и они вступают в танго. В объятиях Марата она кажется еще меньше, чем на самом деле. Да и все рядом с ним кажутся мелкими, суетящимися в танце, нанизанными на острия галстуков. Чёрный юморок опахивает мою душу: группа вздернутых на собственных галстуках, группа на дыбе своих галстуков. И вправду так много полу задушенных лиц. Или побагровели от танца. Вон Алька – «самовар», все-таки с Аней, как я и предполагал тогда у Даньки – на других глаз у меня меток. Кухарский тает, обласканный стайкой девиц, во главе с неугомонной Светой, которая каждое слово обращает всему коридору. Давится радиола:

А в нашем парке старом

Опять гуляют пары,

И бабушки с внучатами сидят…

Марат смугл, Ниночка – блондиночка: эффектная пара.

Приближаются. Спина Марата заслоняет ее от меня, но ручка, обнимающая его спину, приветливо помахивает мне.

Что-то во мне обрывается. Пустота в области солнечного сплетения. Стою, как на иголках. Танцующих пар так много, что некоторые даже наступают мне ноги. Я пригвождён к стене в прямом и переносном смысле.

Лену пригласил Данька. Иногда они возникают из толпы шаркающих пар. Я вижу ее обращенное ко мне через его плечо, виновато улыбающееся, чего-то ждущее лицо.

С Маратом я спокоен. За его широкой спиной и самоуверенностью существа, до глупости знающего себе цену, мне ничего не светит. Но Нина-то, умница Нина, неужели она этого не видит. А может, она это делает мне назло? Причем тут Марат. Кажется, не он, а я слишком набиваю себе цену. А в десяти шагах от меня, прижимаясь к той же стене, парень с нашего курса, Юра Царёв, прячет от меня за длинными ресницами свой взгляд.

Меня качает. Хотя во рту не было ни капельки спиртного, а кажется, по Блоку, «пригвожден к трактирной стойке», улыбаюсь, кривя скулы, как боксер, который знает, что с поединка его вынесут, но все еще стоит в стойке. Идет во всю невидимая потасовка, поножовщина.

Все окружение ведет на меня осаду. Обложили. Танец кончился.

А ведь ни намека, ни слова, и она беспомощно и доверчиво опирается на мою руку. Только вот оглядывается, так, мельком, в сторону длинных ресниц.

Ну, какой же это бокс, скорее цирковой трюк, клоунада: наношу противнику удар, а, оказывается, бью-то самого себя. Ну, чем не мазохист.

– Он тебе нравится? – говорю тихо, отчетливо. Удар себе в скулу. Вскидывает голову, растерянно, вызывающе. Меня раздражает это жалкое копирование птичьего вдохновения. Сузила глаза, что-то в ней колеблется, замирает. Наконец, Господи, какое искреннее удивление:

– Кто?

– Нарисовать?

– Ну!

– Высокий. Ноги никак не могут догнать туловище. Будто на ходулях передвигается. Глаза, правда, голубые, но пустые, как целлулоидные шарики. И весь он постукивает, как эти шарики. Словом, пустая тара. Ну, как?

– Ох, какой же ты злющий. Да кто же он?

– Юра Царёв. – Удар точен: себе в дых.

Вздрагивает, смеется тихо, как щенок поскуливает, хвостиком помахивает. А в десяти шагах от меня Царёв покачивается на своих ходулях и все прячет и никак спрятать не может свой любопытно испуганный взгляд.

– Я не могу без тебя, – тихо так проводит ножичком по моему сердцу, так сладко: почти неощутимо тончайшее лезвие, только в следующий миг чувствуешь – истекаешь кровью.

Я ещё дышу на зеркало.

Сзади меня на миг отражается лоснящимся колобком Витёк. А за ним, вдалеке, видно, как Марат с Ниной уходят в сторону парадной лестницы. Дурное предзнаменование. Двойная месть.

Улыбайтесь в последний ваш миг, чтобы таким остаться в памяти живых.

– Прости, мне надо уйти, – говорю ей, – оставляю тебя на попечение Даньки.

– Ты уходишь? – ее милый, ее серебряный голосок: цены нет этому удивлению.

– Мне надо к руководителю диплома. Извини.

Я топчу себя, как топчут коврик, вытирая об него ноги.

* * *

Уехал на неделю к маме, в дом детства. Надо разорвать дни, которые почти наползают друг на друга, минуя ночь, срастаются по мгновениям, когда встречаемся и расстаемся. Надо хотя бы на какое-то время выпасть из примёрзшего вкрутую времени, из колеса белки.

Ем, сплю, но худ. Мама допытывается, не болею ли, ночами ворочается в соседей комнате, плачет. Я успокаиваю: пойми, последняя сессия, замотался. Но сам-то понимаю: есть такое же, как у нас, у матерей темное знание, лежит камнем, не желаемое и безошибочное.

А, может, я всё придумал? Ведь ни разу их вместе не видел, кроме мимолетного стояния рядом с дворником, лихо пускающим трещины по льду. Может, ничего и нет? Но одно видел сам, своими глазами – его испуганно любопытный взгляд.

Ехал назад, а за окнами вагона во всю плясала мартовская гниль.

В общежитии Кухарский весело ругается:

– Надоела твоя Ленка, звонит и звонит.

– Да ну ее, – говорю и удивляюсь, как не разверзлась подо мной земля.

Вечером опять звонок. Нехотя отвечаю. Иду по улицам.

Бросается мне на шею, идем в обнимку, вплотную, как будто боимся, знаем и боимся, оторвет нас друг от друга. Шатаемся по ночному парку, где уже пахнет почками, только осознающими себя, еще запрятанными в черные скудные веточки. Шатаемся, трогаем друг друга, и целуемся – так исступлённо, как будто один другому и каждый себе хочет доказать верность, пересилить себя. Мы стоим лицом к лицу, но асфальт мерцает между нами, как вода, трещина, внезапно проваливающаяся, до перехвата дыхания, пустота между бортами, между расходящимися бортами двух кораблей. Мы отчаянно держимся за руки, но спасение только в одном: разжать руки, иначе упадем за борт…

– Лена, почему так поздно? – впервые слышу голос ее мамаши с капитанского мостика, – Давай домой, – голос сварливый.

Лена распахивает калитку, на нижней палубе поблескивают стекла парников. По-моему, папаша её, хоть и майор в отставке, на самом деле – приказчик. Тихо и злорадно пропадаю от злости: вижу свой свадебный стол, – ранние помидоры и огурцы. И все воротнички, галстуки, бабочки погибают от зависти: вот же, тестя отхватил, цены ему нет.

Что нам делать? Что нам делать, Лена? Она плачет.

Что нам делать, Нина? Она машет ручкой из-за спины Марата.

Не могу уснуть. Выхожу в раннее холодное утро. В простуженном небе мужички в ржавых комбинезонах толпятся у телевизионных антенн, ладят облака – вздуваются паруса, торопятся в весну, и среди оглушающего проснувшегося гама, шороха, шелеста, шарканья, гула – я один – ни в городе, ни на корабле – на необитаемом острове.

Крики мальчишек, стук по жести, плеск воды из водосточных труб, скрежет тормозов, суета взрослых, рычание моторов, – такое весеннее непомерное возбуждение, а за ним – немигающие, оцепенелые глаза вечности, уставившиеся в меня.

Встречаю ее на углу, около Университета, – также доверчива, ждет, чтобы обласкали, а я чувствую – торопится. Идем рядышком, дышим тлетворным воздухом, от которого кружится голова. Вот оно – подходит: лобное место – голые деревья, свет чужих окон, нагромождение пустых ящиков, чужое белье, с которого смыты все грехи, напропалую вздуваясь парусом, летит вдаль по веревке к ледышкам звёзд, выныривающим в облачных провалах.

Что ж, как говорится, с Богом.

Стоим, улыбаемся, и ничего особенного. А по небу катят тяжкие, бурые, морские облака – ожившие изображения старинных гравюр, на которых разыгрываются кораблекрушения – но резцом не по дереву, а прямо по сердцу. Слабеют руки, соскальзывая с обломка корабля, захлестывает с головой.

– Ну, Леночка, будь счастлива. Не стоит… В общем, фи-нита…

Проведите ладонью по горлу – очень помогает в такой миг.

Тишина. Один. Как будто иду в вате. Поскрипывают колеса мира, накручивая на ось холст ночи, и где-то трещит наискосок.

Спать, спать.

Разбудил Гринько:

– Там к тебе.

Время еще не позднее, начало одиннадцатого. Встряхиваю со сна головой: спал одетым. Кто это ко мне, какого чёрта?

Выхожу в коридор. В полумраке, у окна – Лена. Вот тебе и чёрт, стоит рядом с мужским туалетом. Шныряют мальчики. Одеты, кто в чём, моются, плюются.

Выходим. Бегут облака, бегут. Обнимает, плачет.

Голову на отсечение – они виделись, что-то у них не сладилось. Человек он расклеенный, сам не знающий, что и кто ему нравится. Все свои увлечения несет на вытянутых и оттопыренных руках, как несут поднос с горячими блюдами и напитками: чувствуешь, сейчас опрокинешь, вот-вот, руки уже не держат, обольешься, ошпаришься, не знаешь, куда его поставить, кому передать. Да и не хочешь передать, но уже изнемогаешь, и всё ищешь – куда хотя бы на миг отставить, передохнуть, чтобы нести дальше или, во всяком случае, решить, что делать. Я старше её, мне горше – целую её в лоб. Она молчит, плачет. Я понимаю: с её стороны предательство-то двойное – предает и себя и меня.

С Юрой Царёвым мы на консультациях здороваемся. Иногда, кажется, может, и вправду я всё выдумал.

Данька говорит:

– Тогда на вечере всё о тебе выспрашивала, и так испуганно. Очень тебя любит, поверь моему слову.

Данька, добрая душа, устроитель товарищеских судеб, устранитель душевных драм, все же – кулан куланом. Сам-то, как шутят ребята, «на подхвате». Только девочку раскопает, в «свет» выведет, хоп, и увели. На Аню, такую, казалось бы, осаду вел, по всем правилам амурного искусства, а пленил ее «самовар» Алька, вот так, багровея и багровея, и ни разу глазом не моргнув.

* * *

И мы снова исступленно целовались. А на деревьях уже взбухли почки. Как в детстве, слушая и кивая, я чувствовал, что веду подкоп из тюремной камеры. Искал выход в этом холодном исступлении. Я привел ее в нашу общежитскую комнату.

Кухарский и Гринько были в отъезде. В наступающих сумерках мы тискали друг друга. Я попытался расстегнуть ей платье. Она замерла. Вырвалась. Стала у окна. А я – на продавленной койке, прогибающейся почти до пола.

– Нет, – она, не мигая, смотрела на меня.

Вот и всё. Точка. Занавес.

Помог ей одеться. Шли молча, рядом, как на похоронах, спустились к озеру. Остановилась около Зеленого театра, и так, хрипло, не мигая:

– Ты прав. Нам не надо встречаться.

– Больше не придешь ночью в мужское общежитие?

Отрицательно качает головой. Протягиваю руку:

– Ну, будь счастлива.

Уходит в ночь. Стучат каблуки. Все дальше, все тише. Так вбивают гвозди в ладони распинаемого раба. Я медленно нес свой крест по каменным ступеням озерного каскада. Поднялся. Улицы срастались сторонами, и троллейбус выворачивался из-за угла, как сустав, двигался медленно, был пуст, светил в себя всеми лампами, как лунатик, существо без человека внутри, без толкотни, тепла, дыхания.

Оказывается, отчаянно трудно впервые вкусить предательство, не подвластное никакому, даже собственному, суду. Меня весело мучили во тьме голоса прохожих, смех, шарканье ног, сама их жизнь, а я ощущал беспомощность, хотя был здоров, легок в ногах, и всё остроумие, и знание, и уменье играть на струнных инструментах, и нравится – было при мне. Но это был мертвый груз, потому что меня предали.

Может, все же мы не поняли друг друга, я ей не всё объяснил, и я бросился бежать. Главное, добежать до моря. Я бежал по галерее, прыгнул на какую-то крышу, и дальше – по изгибающемуся вверх коридорчику, где шипели примуса, имитируя прибой, где всё было захватано – посуда, мысли, любовь. Мимо примусов, газовых плит, остро пахнущего варева. Дальше, дальше, – мимо стен, пропитанных бедностью, окон с наличниками, мимо каких-то безналичных лиц, масок, захваченных врасплох во всем своем равнодушии. Скорее, скорее. Добраться до борта, – к воде, к простору, к солнцу. Туда, где обрывается все нагромождение строений, дворов, заборов, лазов. Но Лены не было нигде. Проснулся весь поту. От бега во сне. В комнате было душно. Стрелка часов приближалась к двенадцати. Как можно скорее – на воздух.

Я спускался к выходной двери, и на тебе. Нина.

Только ее не хватало в этот миг.

Опять что-то оборвалось пустотой в животе.

– Откуда ты так поздно? – вопрос был явно не к месту, позорно глуп.

– Для тебя во всех отношениях поздно, – сказала она, с какой-то веселой, не присущей ей бесшабашностью, направляясь мимо меня вверх по ступеням.

– Нина, – я схватил ее за локоть, – мне очень плохо. Совсем я запутался.

Она посмотрела на меня без всякого удивления, показалось мне, даже несколько насмешливо, но не злорадно, взяла за руку:

– Пошли. Я сейчас одна в комнате. Девчонки разъехались.

Что это? Еще одна ловушка? Не тешь себя. Женщина отлично чувствует в мужчинах побитых псов, и в ней пробуждается жалость. Зашли в комнату. Стоя ко мне спиной, она наводила какой-то порядок.

– Нина, ты прости меня за то, что вёл себя по отношению к тебе недостойно, – я сделал движение в ее сторону.

– Сядь, – сказала она, не оборачиваясь. – Тебя нельзя подпускать близко. Да ты ведь по-другому не можешь. Вот, Марат, прям как стержень, хоть и мастер по круглому мячу. А ты ни одного рывка не сделаешь, чтобы тут же не отступить.

– Скорее, не оступиться.

– Помогла тебе хоть раз эта игра слов?

Я не узнавал ее. Непонятно было, шутит ли, намекает на что-то, издевается? И голос ее совершенно изменился: в нем звучали повелительные, уверенные в себе и, как не странно, этим успокаивающие нотки. И слов-то я таких от нее раньше не слышал.

– А я ведь и о тебе придумал: Ниночка – блондиночка.

– Не идет тебе так сюсюкать, – сказал она и села рядом. Но под ее взглядом рука моя не поднималась обнять ее. – Ну, что у тебя стряслось?

И я, действительно, как побитый пёс, выложил ей всё как на духу.

Она встала, потрепала мою шевелюру и сказала:

– Дурень ты, дурень. Иди, проспись. От любовных мук во сне трезвеют не хуже, чем от водки. Утро вечера мудренее.

И она легонько подтолкнула меня к двери.

Я лег, и вправду мгновенно уснул с легким сердцем.

С утра был понедельник – тяжелый день. Город был пуст, словно все опохмелялись после воскресной пьянки. Тенты на пустынном пляже казались сникшими и печальными.

Я зашел в чащу и долго лежал на траве. Бесцельность кружила голову не хуже вина. Одиночество мое разделяли лишь лодки, позванивающие цепями у небольшого деревянного настила. Цепкость внутренних цепей когтила меня.

Снял у лодочника одну из лодок, выплыл на середину озера, поднял весла и лег на дно лодки, закинув руки за голову. Покой осторожно и недоверчиво закрадывался в душу. Через некоторое время, подняв голову, я не мог определить, где я по отношению к знакомому окружению. И это удивительное впервые в жизни ощутимое мной чувство потери ориентиров в пространстве ощущалось спасительным в моем положении.

Несколько раз ложился спиной на дно лодки и поднимался. Оказывается, потеря ориентира, смертельно пугающая человека, для меня была спасительной, словно бы с каждым разом всё более ослабевал камень, висящий на моей шее. В какое-то мгновенье я физически ощутил, как он свалился за борт.

Мне даже показалось, что я, подобно Эдмону Дантесу, будущему графу Монтекристо, сумел, уже идя на дно, вырваться из мешка, который ушел на дно вместе с грузом, и вынырнул на поверхность новой жизни.

IV

Овечье небо Крыма

Иду в маршрут. Шагаю целый день я.

Замру. Внезапен краснозёмный горб

Дороги в ночь. О, праздничность мгновенья:

Я одинок в безмолвье Крымских гор.

Гудят патрульных самолетов лопасти,

Поёт сверчок, присев на свой шесток.

Я листья соберу у края пропасти

И лягу так, чтоб взгляд мой – на восток.

Под головою листья пахнут прелью,

Над головой луна взошла в зенит —

То плещется в речной воде форелью,

То лунной тягой в пропастях звенит.

И никаких тревог и притязаний,

И в вечности душа растворена,

И, как птенцы, из гнезд воспоминаний

Выпархивают в полночь имена

Всех дорогих – ушедших и живущих,

Громада гор и моря тянет в даль.

И мама с бабкой спят в далеких кущах,

И я им снюсь, и легкая печаль,

Подпёртая громадой гор надёжно,

Тревогу растворяет без следа,

Покой глубокий, полный, осторожно

Течёт в их сон, как полая вода.

И прошлое усталым Вавилоном

Всё копится. Но вновь рождают нас

Раскрывшимся в простор семитским лоном,

Лиловым в этот поздний лунный час.

И в миг молитвы замирает слово,

Которое сквозь жизнь несу отцу.

И шарит ветер пальцами слепого,

Взъерошит листья и прильнет к лицу.

А в полночь натекает гул безвременья

Из лет грядущих, втягивая в транс,

Но небоязнь, что накопилась в темени,

Всё обращает в музыку пространств.

Внезапно и тревожно пробуждение

Средь палых листьев, диких горных трав —

На кладбище пустынном воскресение:

И, вздрогнув, оживаешь, смерть поправ…

В бесполой мгле, от ног моих прядающей

Вдаль через скалы и недвижный лес,

Удушьем пробужден птенец страдающий

И клювом бьется в скорлупу небес.

Еще мгновенье, и птенец пробьется —

И прямо подо мной восходит солнце,

Чтоб аспидно-зеленой дымкой влиться,

Как эликсир, вглубь всех щелей и пор.

И я один. И не с кем поделиться

Опалом вод, ультрамарином гор.

И лишь лесок, что ко всему привычен,

Плечом к плечу со мною встал средь скал —

Как текст, что – тёмен и метафизичен —

Меня в горах на ощупь отыскал.

Спасение в работе. Быть благодарным миру, где всегда непочатый край работы. А за край его бегут облака. Беззвучно их сухое течение.

Срез породы – в несколько миллиметров – под микроскопом. Свет сквозь скрещенные линзы исландского шпата тонко окрашивает в лимонное, коричневое, зеленое, розовое – минералы, сочетающиеся в породе. Свет работает в камне, открывает душу камня, его световой сон, окаменевшую память земной плоти, горячих ее денечков. Горка шлифов рядом с микроскопом. Кропотливо описываю каждый шлиф: у меня дипломная работа по петрографии.

В лаборатории сумрак, горят настольные лампы, груды книг на столах. И в каждом камне, вещи, тетради, блокноте, справочнике – работа, работа. А за окном во всю цветут деревья, потеют стволы, круглятся облака, как будто рядом, за деревьями, фрегат напряг все паруса, и только ждет: сбежать бы.

И мне кажется, только бы выйти в море, и я уже иной, и прошлое оставлено на берегу вместе с одеждой, как в притче о принце Сакья-Муни, который, сбросив старые одежды, стал Буддой. А пока надеваю пальто, хранящее память тяжких мгновений, и мне понятна неприязнь человека к тому, кто слишком много о нем знает.

Прежде, чем уйти в общежитие, иду через университетский двор в столярную, где пахнет свежими стружками. Старые студенческие столы, испещренные надписями. Их врезали ножичками, гвоздями в память скучных часов. С жадностью читаю клички, любовные излияния, ножевую боль разочарований. Старые столы обновляются: веселый дядя Коля с карандашом за ухом стучит по дереву. Меня успокаивает глухой стук деревяшек.

Я завидую деревянным вещам, их не тонущей лёгкости и забывчивости. Вчера были деревом, держались за землю, рвались в небо, жили взахлёб, а сегодня с готовностью принимают полагаемую и пролагаемую им топором и рубанком форму. Беспамятны. Пахнут свежестью. Легко и глухо откликаются на любой удар судьбы. Беззлобно отзывчивы и всепрощающи. Только вот огня боятся, а меня опалило, сожгло, но не испепелило.

Постукивает дядя Коля по дереву, скоблит. Сбрасывают столы груз памяти тех, кто, переплыв на этих утлых кораблях университетское море, давно и прочно осел на суше, так что и не обнаружить в этих столах отошедший в прошлое кусок своей жизни. Хотя, как я вычитал, безуспешно пытаясь забить себе голову всякой всячиной, хранили же афиняне много лет корабль Тезея. Только меняли обветшавшие доски и бревна на новые – свежие и крепкие. Так, что одни философы считали, что корабль уже превратился в новый. Другие же – что он остается самим собой. Постукивает дядя Коля по деревянным предметам. Холодный восторг прошибает меня: стать деревом.

Только дерево может понять каторжника. Приковано к земле, как я прикован к месту, где отстучали ее каблучки.

Что оно – дерево? Порыв к небу земли, простирающей ветви рук, – замерший одеревеневший крик.

* * *

Защита прошла сверх ожидания. Ребята волновались, а я был так далек, так отстранен внутри, так четок в деле. Невыносимо жить в городе, в закоулках которого, в стенах, деревьях, мостовых, в самом воздухе – столько твоей памяти. Скорее бы в Крым. У меня направление в Симферополь, в Институт минерального сырья.

В коридорах Университета – сухое солнце, пыль на подоконниках.

До Одессы, а там – на корабль.

В вестибюле идет побелка. У крыльца совсем молоденькие неуверенные мальчики и девочки смотрят, как на диковинку, на покрытый пылью фонтан у входа, который за пять лет моей учебы так и ни разу не забил, но для них он первая увиденная ими неотъемлемая часть будущей их студенческой жизни.

Сушь, суша – торчит из дворов, из-за домов, и – до самого неба. Даже не верится, что завтра-послезавтра оторвусь от нее хотя бы на сутки. До Ялты.

Быть может, последний раз бреду, как в бреду, по земле этого города. Медленно, осторожно спускаюсь по каменным ступеням к озеру. Слева от меня – Зеленый театр: железный скат крыши, две каменные лиры по бокам сцены. Но чем ниже спускаюсь, тем более с разных высот он погружается в беспорядочно набросанную зеленую пыльцу листьев и веточек, в древесный хаос. Только и плывут едва видные лиры. Всё смягчается, но рана не затягивается. А на безмятежно голубом с врачующей ватой облаков небе справа от меня тонко трепещет береза, паутина веток и листьев – почти растворяющийся в голубизне рисунок.

Воробьи скандалят, кучей копошатся в траве рядом с тропой, по которой иду. Ветер с южных склонов падает наискось через озеро, дует в северный берег, прямо и скудно расчерченный высокими пирамидальными тополями. А за ними, чуть повыше видны прямые белые осины между изгибами елей и холодной темной зеленью хвои. Дует ветер, раздувает волны у берега, и на стволах то свет, то тень, пятна солнца на хвое, на земле, всё колышется, трепещет, всё прохвачено ветром, живет на ветру, и оттого парочки, сидящие на скамейках, кажутся неподвижными, только треплются края их одежд. Около блондиночки в брюках прыгает, как заводной, песик, и порыв ветра доносит до меня обрывки лая. А вторая парочка, сидящая ко мне спиной, будто и вовсе уснула, но слышу обрывки гитарных аккордов: может ими переживается счастливый день в жизни, на сквозном ветру.

А внизу скользят яхты, и недалеко от меня замер мальчишка у дерева, не мигая, следит за ними. На ветру, бездумно, в пляске солнечных пятен, вот так, замерев, можно подолгу слушать счастливый ток проходящей жизни. Как подробны эти тропы, и камни, и деревья, никогда ранее не замечал: может, день по-особому ясен и полон солнца.

А к южному берегу озера ветер исчезает. Тишь, дремота, даже паутина, влажная трава, выходящая прямо из воды, плесень, топь. Дремлет на солнце аллея, понизу черная от стволов, поверху нежно-зеленая, как бы обрызганная желтизной, небрежно свисающая до земли зеленью плакучих ив, такая, кажется, далекая от всего, что вершится на озере. И странно следить отсюда за беззвучным скольжением яхт, похожих на белых бабочек, сложивших крылья. Четыре плывут в одну сторону, одна – в противоположную. Потом уже семь плывет в обратную сторону, и это тягучее скольжение, радостное само по себе – в солнце, в просторе, в ветре – печально и непонятно тяготит, быть может, отъединенной от тебя праздничностью, уже не доступной тебе.

Поднимаюсь по асфальтовой дороге вверх, и сзади, внизу, как бы в проёме, все меньше, сумрачней – озеро. Исчезает крохотная ее полоска, медленно перечеркиваемая яхтой. Дорога изгибается, бежит за дома, заборы, как будто поспешно пытается также перечеркнуть память об озере, о только ушедших минутах, накладывая один поверх другого – забор, крыши, небрежно крытые вперемежку малой красной черепицей и большими серыми плитами, стены, наискось вытесняющие и перекрывающие друг друга вверх по склону, стены сараев, домов, подсобок. Проносится мотоцикл, обдав бензинной гарью, как будто не было, и быть не может – совсем рядом – голубого безмолвия и белого скольжения яхт.

Последний раз иду по этой старенькой улице, заросшей каштанами, к общежитию. И полна улица тех же солнечных пятен и тишины. Старые камни мостовой, запертая церквушка – сквозь листву. Обломки раскрошившегося забора. Рядом – баня: распаренные лица, пиво в бокалах, парикмахерская с затхлым солнцем и мухами между оконных рам, хриплые споры у входа, пар и пятна сырости. А напротив, у входа в полуподвал, семья – отец и две девки – сидят на теплыни, глазеют.

Толкают меня на рынке. Шум, едкий дым, горелый запах. Жарят, парят, продают, едят, пьют – работают.

В общежитии пусто, прохладно. Лежу на койке. Скрипел на ней пяток лет, а как будто уже чужой, – и в этих стенах, и на улице, и в городе.

Давно не был на центральном проспекте, который раньше так тянул к себе. Спускаюсь к нему через парк. В солнце, начинающем клониться к закату, сквозь листву, издалека, но так отчетливо в свете, бьющем им навстречу, вижу знакомую компанию, как бы идущую в мою сторону. Высится Царёв. Рядом с ним коротконогие парни – Витёк и Данька. Чуть сзади – Гринько, который должен был уже уехать, но не может оторваться от городской компании, снисходительно терпящей его, провинциала. С ними – Лена. Сбоку от всех, как бы отдельно, и все же – рядом с Царёвым. Впервые вижу их вместе. Слышу знакомое гоготанье.

Преимущество сравнительно небольшого города в том, что в самом центре его внезапно можешь найти спасенье, встретив почти одновременно самого нужного и самого приносящего боль человека.

По соседней аллее парка, не видя меня, куда-то идет Нина. Догоняю ее почти прыжком.

– Нина!

Удивленно оборачивается.

– Нина, ты мой якорь спасения, слышишь?! Не поможешь, умру на месте.

– Да в чем дело, ненормальный?

– Погляди туда, на проспект. Видишь?

– Ну, вижу.

– Ты должна меня взять под руку. Мы выйдем им навстречу и только помашем ручкой.

– Ты неисправим. И нужна тебе эта дешевая пантомима?

– Иногда дешевая пантомима важнее самой жизни.

Мы вышли им навстречу столь внезапно, что гогот мгновенно оборвался. Это тянуло на немую сцену финала гоголевского «Ревизора». Нина прижималась ко мне, и мы на удивление естественно слились. В те студенческие годы публично идти под руку, да еще так, чтобы девушка вела тебя, было неслыханной дерзостью, напрашивающейся на далеко идущие выводы. А ведь Нина согласилась, не раздумывая. И так улыбчив был наш взгляд, и так приветлив был взмах наших рук. Мы прошли мимо как бы мельком. Но я успел заметить обостренным боковым зрением испуг на лице Царева. Лена вообще выпала в осадок. Но больше всех ошеломлен был Витёк: споткнулся, чуть не упал, лицо его побелело, как мел. Я торжествовал, я был великолепно зол, ощущая боль и сладость мести одновременно – такой смеси чувств я еще не испытывал.

– Нина, ты меня спасла. Я знаю, куда ты идешь?

– Откуда?

– При таком везении, какое сейчас случилось, наитие раскрывает свои тайны.

– Говори понятней.

– Ты идешь на стадион у озера. Там сегодня игра.

– Марек просил меня поболеть за него. Я не могла ему отказать.

– Я тебя задержал. Так смотри, – я поднял руку, не оглядываясь, и тотчас рядом раздался скрежет тормозов. – Такси подано.

В машине я тихонько, почти на ухо, прошептал ей:

– Еду на работу в Крым. Завтра, поездом до Одессы, а там – теплоходом. Помнишь песенку Утесова? —

Теплоход,

Теплоход уходит в море, теплоход.

Свежий ветер песне вторит

И поёт.

Не печалься дорогая, всё пройдет…

Поцеловал ее в щеку. Она вышла из машины, а я поехал дальше, в общежитие. Наитие продолжалось и не обманывало меня. Не успел войти в вестибюль, как дежурная сообщила мне, что звонила Лена.

– Если позвонит еще раз, скажите, что я отчалил в Крым.

* * *

Я был потрясен. Нина пришла к поезду проводить меня.

– Помнишь, ты читал свои стихи. Две строки мне врезались в память:

Я тебя ни о чем не просила,

Я тебе ничего не простила…

Прощай. До встречи, – она обняла меня.

Вокзал, тот самый средневековый, с огнями из-под козырьков, слишком озабоченный своими делами, быстро отвернулся от меня, отхлынул, исчез. Только уменьшившаяся фигурка Нины еще долго стояла передо мной в заглазном пространстве.

Оставшееся время до отхода из Одесского порта «Адмирала Нахимова» я просидел на Приморском бульваре, даже на миг не отлучаясь от моря. Ослепительное солнце заливало бульвар, памятник Дюку, окружающие его дома, что, казалось, они теряют очертания, плавятся на глазах. Но понизу дул свежий, морской ветер, и все время рядом – не оно ли, море, синее пространство, антипод тверди, в первый раз до того потрясающее, что может и вовсе изменить ход жизни, стать вечной любовью, мукой, судьбой.

Но разве сменишь судьбу, как меняют платье?

Ни на миг не отлучаюсь от моря. Боюсь: стоит уйти в первый переулок, и оно исчезнет. А потом беги по закоулкам, через лазы, заборы, лабиринт стен, растений, по выгнутому коридору, сквозь удушливые облака жарящегося лука, беги, беги – но море исчезло. Я уже научен горьким опытом.

Спасение – в деле. Там, в дальней глубине дымящейся и слепящей этой синевы ждет меня земля, Таврида, нет, Эллада, непочатый край дел. Вот, уже выслала навстречу своих детей, своих трудяг. Вот они: стоят в нишах, под балконами, напрягли каменные свои мускулы, глядят вдаль с фронтонов зданий, впередсмотрящие, целый выводок Атлантов – расстелили каменное полотно лестницы. А город за их спинами, на задворках, присел на корточки, отхлынул гулом и лязгом, и поднимаюсь по трапу на многоэтажную белую махину, неколебимо вросшую в воды, которые лишь едва поверху поплескивают у бортов.

Город еще делает последние жалкие попытки, еще цепляется за эту уже отваливающуюся от него, рожденную в его недрах махину, – экое детище вымахало, – цепляется мелкими портовыми постройками, складами, приземистыми залами ожидания с шумной толпой пассажиров, цепляется из последних сил. Но махина разворачивается, – и город вырастает, как хвост ее, медленно и тяжко – то справа, то слева, – словно корабль, как огромный корень, хочет выдернуть себя из земли, из материка-города, и никак не может выпростаться и оторваться.

* * *

И внезапно я понял: корабль и город сращены навеки. И там, в городе, вырванное с корнем, осталось мертво лежать дерево. К нему я, быть может, и вел подкоп с самого детства. Нечего тешить себя иллюзиями: такое не повторится.

И я бросился вдоль палубы, мимо иллюминаторов, переборок, лестничек, канатов, свернувшихся сытыми удавами. Проскочил по загибающемуся вверх коридорчику на другой борт, мимо картонных ящиков с африканскими наклейками. Я так надеялся выскочить в кривой мощенный булыжниками переулок, и дальше, вдоль домов, садов, полей. Я бежал, шёл, пробирался, – но везде упирался в обрыв, борт, пропасть, отвес. Везде было море. Но это лишь на взгляд и на ощупь было отдельно и бесстрастно – металл, дерево, вода. На самом же деле реальность не завершалась морем, кораблем, новыми ощущениями, отчетливым отделением от суши, от всего того, чем я был до мгновения, когда отдали концы. Корабль, даже оторвавшись от города, не отделяется от него. Город просто исчезает за горизонтом, но, навечно связанный с кораблем, выстраивается за его кормой невидимым, но ощутимым продолжением, наращивается бесконечным нагромождением жизни, продлевая прогулки – с палубы по коридору, и далее – в лабиринт улиц, переулков, тропок, щелей, – всей глыбой отошедшей твоей жизни – везде за тобой.

Оторваться от прошлого? Иллюзия подобна мигу, когда удаляющаяся суша исчезает из вида, как бы уходит на дно. Кажется, всё – рассчитался навсегда. Но не пройдет и суток, – и вот она, снова всплывшая на поверхность твердь, и с нею память прошлого. Да и прошлое ли это, если жжет, и на губах привкус снега – морозного серебра ночей с нею. С кем? Ниной или Леной? Странно, вдалеке от суши, посреди необъятного моря, они стоят передо мной в равном положении. Но ведь это ненормально, это сбивает с толку.

Лечь на полку в каюте, закутаться, не думать, расслабиться, только и вдыхать запах плесени, йода, кожи, нагретой за день солнцем. Только и следить в иллюминаторе бугры буро-зеленых мыльных вод, захлестывающих стекло иллюминатора, и ощущать мгновениями до озноба глубь бездны, отделенной от тебя лишь тонкой железной стенкой. Только и слышать, как ночной ветер тысячами примусов спиртово шумит в снастях, как часто металлически ржаво скрежещет в утробе корабля, когда он всеми своими ребрами и переборками принимает натиск волн, а изредка – гулкие удары. Так бьют куском железа по огромной пустой цистерне. Только и ощущать себя легко взвешенным на палубах, плоско летящих поверх вод.

* * *

Проснулся рано. Вышел на зябкую палубу. Замер у вант. Уже было солнце, такое чистое, не ощутимое, что на миг мелькнула надежда: прошлое за кормой. Словно бы необыкновенно легкий воздух наполнен звуками эоловой арфы. Бог здоровья, спокойствия и соразмерности Аполлон перебирает струны кифары.

Из глубин счастливого бездумья всплыла мысль, и, казалось, именно своей спонтанностью она будет надолго сопровождать меня:

Одиночество в юности особенно чисто и неречисто.

Облака стояли поодаль венцом – над морем – как Олимп. Где-то вдали уже напрашивалась суша, лиловела – фиолетовая гамма греков, багряное вино.

Давно не было во мне такого покоя и тишины. Колеблется в пространстве свет.

Уже обозначившись сквозь ванты, меняющая, как Протей, свои лики, наплывает твердь, Таврида. И чудится, летит навстречу нам эллинская «трирема» – как ловки, как сильны гребцы – кажется, корабль взлетает на длинные лопаты вёсел, и вода опирается в сто этих весел, глинисто-желтая, масляно-плавная, тяжко извивающаяся.

Какое спасение, что не выжечь из памяти Элладу, всему давшую наклон, угол, разбег в века, как своим кораблям, сходящих со стапелей гомеровских строк, которые концами своими окунулись во всё размывающую акварельной дымкой синь, в мерцающую облаком влагу моря. И в конце каждой строки – всплеск, вспышка воды на солнце, ореол, водяной, солнечный взрыв. Вода морей омывает эту гигантскую верфь – «Илиаду», где выковывается вся эллинская жизнь – череда кораблей, несущая весь груз эллинской цивилизации.

Спасение в работе, в деле, которое несет мне уже облегающая корабль Таврида, ныне полуостров Крым. Бросает тень на страницы старой книги в моих руках. Кромка синего кристалла вод, прозрачно выпуклых, объемных, блещущих солнечными извивами, начинается прямо за краем книги. Берег или замшелый, напитанный влагой тысячелетий, пахнущий соленой свежестью и плесенью бок корабля пустил побеги – кусты растений, изгибы ветвей, оплетающих берег. Разворачивается вся пластика, вся причудливость эллинского рисунка. Шлемы, поножи, щиты, вензеля, воины, кони, женщины. Развевающиеся складки хитонов. И всё это замирает в глине, в камне, в цвете – мертвый раскопанный город – Троя. Стук лопат в раскопках. В работе – спасение.

Но проплывает – мимо, дальше. Так вот: строишь город, развиваешь улицы, развеваешь флаги, а он отворачивается, грезит морем, уплывает, и вместе с ним – вся твоя прошедшая жизнь. И не заякоришь: цепь выскальзывает из рук, отбивает пальцы, отбывает корабль. Остается лишь ржавчина на пальцах от цепи.

Но были же выходы. Когда амазонки прислали Тесею дары, он зазвал девицу, принесшую эти дары, на борт и внезапно отплыл от берега.

* * *

Спасение мира – в деле.

Юго-восточнее Ялты, в узкой зоне на дне Черного моря, на континентальном ее склоне, уходит в глубь клин – до кристаллической части земной коры, до ее подошвы на глубине сорока километров, к очагам и гнездам всех крымских землетрясений. Вся структура Крыма напряжена сжатием. Гигантский блок земной коры, образующий структуру, надвигается на Черноморскую впадину. Пытаюсь ощутить надвигающуюся на меня глубь Земли. Спасение мира – в деле.

А Ялта кишит смуглыми лицами, телами, белыми стенами. Грузят, выгружают, купаются, уходят в горы, рубят деревья, рубят. Из кипарисов строят палубы, с Ливана везут кедры, главным образом, конечно же, для Иерусалимского Храма, но и на корабельные мачты, из дубов делают весла, из бука с оправой из слоновой кости – скамьи, из узорчатых египетских полотен – паруса. И везут, везут – деревянное масло, бальзам, слоновую кость, черное дерево. Драгоценные камни и золото, пурпурные ткани, кораллы, рубины. И выменивают – на строевых лошадей, на железо, свинец, олово, медь. Выковывайте щиты и шлемы, выращивайте воинов – уже угодна богам война из-за Трои. Война, затянувшая в омут всех эллинов. И всё из-за прекрасной, несравненной – Елены. Круг замыкается, как жестокие клещи.

Вырваться в горы.

Профессор Валковский, светило в палеонтологии, лучший специалист по аммонитам, невысокий коренастый старик с седым ежиком волос, красными глазами, потомок донских казаков, медленно, но прочно, все корпусом передвигается по земле прямо на вас. Короткими сильными пальцами то ли хлопает вас по плечу, то ли прощупывает ваши кости. С видимым удовольствием, почти напевая, озвучивает имена аммонитов, как будто тоже пробует их на голос: Тарамелицерас, Стребли-тес оксипиктус. О странностях Валковского ходят легенды. Отправляясь в город, он во всех карманах заготавливает по тридцать или пятьдесят копеек на случай штрафа, ибо переходит улицы в любом месте, где ему заблагорассудится, и забывает брать билет в автобусе. При переезде на новую квартиру, он все хлопоты предоставил своей дочери, старой деве. Сам только вложил в рюкзак обрывки каких-то рукописей и оленьи рога, подаренные ему в молодости ближайшим другом, и так, с ветвистыми рогами по обе стороны головы, прошествовал через весь город, бубня себе что-то под нос. На свисток и стучащие сапоги даже не обернулся, а сквозь рога и через плечо сунул деньги и терпеливо ждал, пока возьмут. Милиционер не стал с ним вступать в объяснения.

Профессор никогда ничего не растолковывает, но под его взглядом, по-моему, начинает четче и быстрей работать мысль. С двумя сотрудниками он ведет геологическую съемку на Чатыр-Даге. Я же занимаюсь этим на Демерджи-яйле с Георгием, который уже несколько лет работает в Институте.

В одной из его комнат прилежно изучаю разрез яйлинской серии пород. Начинается нижним оксфордским слоем юрского периода – глинами с песчаником, конгломератами, рифовыми и слоистыми известняками. По студенческой привычке представляю себе, как море то откатывается, и на мелководье складываются в конгломераты грубые куски пород. Чуть глубже образуются известняки, еще глубинней – тонко дисперсные глины. Под верхним оксфордским слоем лежит титон, а под ним – лузитан. Ими и предстоит заниматься: отмечать на карте, собирать образцы. Гигантский сброс рассек горы, часть которых ушла под море. А в оставшиеся – слои обнажились.

В комнате солнечно, ветер шевелит страницы книги, карты, бумаги. Юрский период для меня ирреально освещен или, скорее, освящен ядовито зеленым светом английских лужаек, который бьет из слов «оксфорд» и «кимеридж». Из лежащего выше мелового периода в слоях «сеноман», «турой» высвечиваются краски импрессионистов, ослепленных солнцем французских пространств. В «Маастрихте» и «дате» проступает голландский темно-коричневый колорит, Рембрандт и Ван-Эйк.

Знал бы Валковский, что творится в моей голове, он, человек жестких принципов дела, твердо бы решил: таким не место в геологической науке.

Работа же нам с Георгием предстоит следующая: проследить сброс по южному склону Демерджи-яйлы, собрать ископаемую фауну с коренной и сбросовой части, отмечая места взятия образцов на карте аэрофотосъемки. Потом сопоставить образцы, чтобы определить к какой части они относятся. Во время сброса более молодая часть массива соскальзывает по более древней, а линия сброса тысячелетиями стирается. Только по фауне можно определить, какие породы древнее, а какие моложе, и доказать таким образом, были ли вообще сброс.

Сборы идут полным ходом. Укладываем провиант, палатки, спальные мешки, бумаги.

Шатаюсь по симферопольским улицам, – вечерним паркам. Обжигают звезды, голоса. Не гуляю, а почти бегу: до задыхания быстрый бег моей жизни: куда, зачем? А может, и надо так: скорее, скорее, ветром обдерет, душу корой покроет?

Едем в горы. Толкаем газик. Выбираемся на известняки. Тут уже легче. Когда поднимались вверх, у подножия казалось – горы сжевали небо. Теперь, наверху, кажется, снова выплюнули.

Аадим палатку. Это единственное человеческое пристанище на плато над Алуштой и Караби-яйлой с востока, и Чатыр-Дагом с запада.

Вечер. Пыль. Чабаны гонят стадо овец. Звенят колокольчики. Георгий говорит:

– Сходи за водой. Вниз по ущелью. Потом к чабанам пойдем.

Источник. Волосяные брызги воды. Водяная власяница. Соорудить бы скит, да на весь остаток жизни.

У чабанов – землянка, кош. Все в ней прочно – стол, нары, запах сухих трав. Кладем на стол свой пай.

Чабан Василий, заросший, кепка на макушке, готовит на костре. Старший чабан Кузьма, спокойный, медлительный, отирает ладонью крепкую лысину, медленно роняет слова. Опирается на посох, называемый тут керлыгой. У ног его собаки с чудными татарскими кличками. Рыжая, поменьше – Сараман, белая, побольше – Чубарь-Кулах.

Присаживаюсь на корточки рядом с Василием, изредка подбрасываю в огонь хворост. Василий смотрит на меня, изредка посверкивает в сумерках белками глаз:

– Да ты не жалей хвороста. Боишься задымить хату? Наша хата не задымится: сверху небо, снизу земля, а сбоку – собственная спина.

В чабаны податься, что ли?

Ночью долго не могу уснуть. Георгий храпит в палатке, а я сижу на камне у входа.

Овечье небо Крыма.

Овечий сыр Млечного пути.

Простая древняя и такая прекрасная жизнь.

Может быть, еще есть надежда?

* * *

На раннем рассвете – гигантский охват взглядом до краев земли и неба. Разбросал в расправляющем движении руки в стороны, и, кажется, летишь над горами и морем. От Алушты скользишь взглядом вправо: маленькие домики, до того четкие, что, кажется, пальцем можно пощупать. Далее – тонкое сухожилье дороги, две горы – одна повыше, с оголенной вершиной – «Лысый Иван», друга пониже, густо заросшая лесом – «Кудрявая Марья». А дальше лес, до края неба, берет в охват Аянское водохранилище. На самом горизонте, в синем мареве – Симферопольское море. В почти ирреальных эмпиреях – картинно синие горы.

На раннем рассвете – такая тишина, что звенит в ушах. Пьем крепкий чай, пахнущий дымком, сидим на высоте более тысячи двухсот метров: легче расправлять плечи. Холодно. Ночью – даже слишком.

Рюкзаки на плечи и – пошли. Спуск – в сторону речушки Улу-Узень, уклон почти восемьдесят градусов. Сухие известняки. Ниже – речушка становится все более бурливой, хрипливой, горластой.

Спуск достаточно легок, и вот мы уже смотрим на неё снизу, как из сырой, прошитой водяными нитями ямы, и она рушится на нас с пятнадцатиметровой высоты огромной водяной власяницей. Теперь это уж водопад Джурджур, ложе из гнилостно зеленого бархатного мха, запах свежести гниющих трав.

Ночью, когда мы вернемся, и я от возбуждения не смогу уснуть, сложатся об этом водопаде стихи:

Он рушится с неба, скользит с высоты,

В скуластые скалы втиснут.

Стремительных струй голубые пласты

В пространстве недвижно виснут.

Стоит тишина над расколами скал.

В тени, под изломом кручи,

Прозрачную влагу в песке расплескав,

Пульсирует ключ беззвучно.

Валун обтекая, шуршит родничок,

Чтоб ниже, расширившись втрое,

Внезапно горластым и хриплым ручьём

Подмять валуны под собою.

И вот уже гнутся бессильно кусты,

Впиваясь корнями глубоко.

И пенятся струи, свивая в жгуты

Прозрачное тело потока.

И вдруг, в оперенье пронзительных брызг,

В пути не встречая преграды,

Дымящим каскадом он рушится вниз,

Взрываясь осколками радуг.

Простор многозвучным и сумрачным стал,

И небо в полоску сжалось.

И нет уже солнца, и нет уже скал,

И только одно осталось —

Скрещение струй. Водопад громовой,

Оправленный в брызги и пену.

В пространстве повисшее над головой,

Звенящее горло Вселенной.

А пока продираемся сквозь кустарники и лианы. Шум водопада слабеет. Бежит вода по полусгнившим деревянным желобам. И мы за ней входим в сад, типично татарский, заброшенный. Полуразрушенный заборчик из плитняка. Сбоку тополя и кипарисы. А в саду уже перезревающие – алыча, яблони, груши. Облака зелени в ослепительном солнце, и сквозь них, высоко над головой, недавно покинутые нами, синие горы, напоминающие о ночном холоде яйлы.

Вечереет. Начинаем подъем, назад, на яйлу. Рюкзаки с образцами оттягивают плечи, глаза на лоб, сердце вот-вот выскочит. На душе зло, весело. В работе – спасение. Вверх, вверх. Ничком валимся на поляну, недалеко от палатки. Лежим, задрав ноги. Мир снова обретает прежние очертания.

Каждый геолог на подъеме проклинает час, когда выбрал свою профессию, на спуске начинает сомневаться в справедливости проклятия, а на ровном месте уже твердо убежден, что лучше его профессии не существует.

* * *

Мы распределяем работу. У каждого свои маршруты. В самый дальний путь, на верхний край сброса, следует брать спальные мешки, чтобы заночевать в лесу. Недели через две придет машина и перевезет нас к нижнему краю сброса, в село Генеральское, которое пересекает все та же речка Улу-Узень, перед тем, как впасть в Черное море.

Надо мной поет невидимая пичуга. Сижу в зарослях, в долине Курлюк-Баши, отмечаю обнажение точкой на карте аэрофотосъемки. Слева – мячик солнца: запутался в кустах. Кажется, протяни руку и вытащишь его из колючек. Рядом – ручей, извивается, передразнивает пичугу, болтает, бормочет на камнях. Ручей, зеркально отражает покой в три цвета – голубой, зеленый, черный. Небо, зелень, земля. И такое блаженное беспамятство.

Возвращаюсь к семи вечера. Георгия нет. Видно, заночует в лесу. Лежу у палатки. Тучи клубятся, взбухают где-то в середине неба, как будто там отдушина, и оттуда накачивают эти сизовато белые клубы. А понизу оранжевый закат, последние его пылающие угли. Солнца не видно из-за скалы, и плато как бы само от себя окрашивается в бледно желтый грустный цвет.

Горы вычерчены в сером, впадающем в сумерки, небе. Безветрие. Тишина. Сам, как могу, варю макароны с мясом из консервной банки. Ем прямо из кастрюли, сидя на перевернутой миске. Очень вкусно на голодный желудок, но на всякий случай заедаю чесноком: здесь он всему приправа. Пью горячий крепкий чай из алюминиевой кружки. Блаженство. Так спокойно и добродушно вспоминаются ребята, – Кухарский, Гринько, Данька, даже Царёв и полузабытые лица на воротниках и остриях галстуков. Поразбросало нас кого куда.

Похолодало. Суша остывает быстрее, чем море, пошел с моря ветер, рвет палатку. А за пологом звенят овечьи колокольчики. Обнаружил, что в бидоне вода кончилась, собаки утащили масло, побаливает спина, а настроение прекрасное.

На небе – неправдоподобно яркая и огромная луна: ее ведь тут не с чем сравнивать. В палатке темно. Только освещен треугольник выхода, угол раскладушки, пальцы рук. Выглядываю: очертания яйлы четки, как и звезды в небе. Зажигаю свечу. Забираюсь под одеяло. Холодновато. Пахнет травой. Отдаленно лают собаки, блеют овцы, чуть шелестят под ветром стены палатки. Лежу, бездумно, заложив руки за голову, гляжу на колеблющееся пламя свечи.

Странная, пугающая мысль внезапно пронзает меня до дрожи. Не в силах ей сопротивляться, крадучись, выхожу из палатки, осторожными шагами передвигаюсь, словно бы обдумываю каждое следующее движение. Тянет меня к этому месту не первый раз, особенно, когда я один. Совсем недалеко от палатки – снежный колодец, подобный скрытому кратеру, чей зев невидим в кустарнике. Глубина его, по словам Георгия, более трехсот метров. Луч солнца никогда не касался его дна. Снег, который частично достигает этого дна, где постоянный холод, естественно, не тает. Провалиться туда равносильно надежной гибели. Эта скрытая, словно поджидающая прямо под боком, ловушка часто вторгается в мой сон, вызывая пробуждение внезапным прекращением дыхания на несколько мгновений. Но тянет эта дыра к себе, подобно мышеловке, обещающей нечто, чего жадно ищет душа – то ли некую духовную пищу, то ли последнее забвение.

И это, несмотря на то, что никогда раньше во мне не ощущалась такая сила жизни, как здесь, в горах.

Преодолеть эту тягу можно лишь одним: приблизиться к зеву этого беззвучного, вкрадчивого, никогда ничего не извергающего кратера, и преодолеть эту тягу, подобно тому, как молодой Гёте поднимался на колокольню собора, чтобы укрепить свой ослабевший дух.

Ложусь на камни, ползком приближаюсь к отверстию. Ползу довольно долго. Видно, ошибся расстоянием. Прижимаю ухо к земле. Слышно постанывание, как бывает в пустой цистерне. Значит, отверстие кратера близко. Такая глубина гудит, как труба, устремленная в глубь известковых, легко вымываемых пород.

А вот и она – черная манящая дыра.

Сердце колотится, ноги слабеют. Один рывок – и всё.

И в этот миг внезапной чередой возникают передо мной, сменяясь, как в калейдоскопе, лица матери, бабушки, Лены, Нины. Лента этих лиц, как охранная грамота. Только она может одолеть гибельную тягу души. С трудом отползаю на несколько метров, сажусь, пытаюсь отдышаться. Кажется, на этот раз пронесло. Неужели, это и есть безумие, и я испытал его приступ над краем кратера?

Впервые услышал об этих бесовских кратерах из уст простодушных чабанов. Они были уверены, что в этих безднах обитает бес, притягивающий издалека, пусть и нечасто, несчастных влюбленных, которые тянутся даже из дальних мест, как коты на валерьянку, и бросаются в эти колодцы, как в сладчайшие и долгожданные объятия. Я содрогнулся, и это не укрылось от их глаз, людей, десятилетиями живущих в этих горах и обладающих при всем своем простодушии особой интуицией. Они переглянулись, запнулись, и больше словом не обмолвились об этих странностях. Но я больше ни разу их не посещал, несмотря на уговоры Георгия, который, чуть отдохнув от очередного похода, бежал к ним с бутылочкой, запас которых прятал в загашнике, в палатке. Тогда, у чабанов, я опять же вспомнил о Гёте, который, чтобы пережить несчастную любовь, освободиться от этого наваждения, написал «Страдания молодого Вертера». Он-то избавился от этого, но многие из молодых читателей, переживших неразделенную любовь, добирались до воображаемой могилы Вертера, покончившего самоубийством, над которой стрелялись. Пришлось Гёте даже писать предостережение будущим самоубийцам.

* * *

Ходили с Георгием на Чатыр-Даг, проведать профессора Валковского. Прошли верхнее плато, поднялись на самую высшую точку Чатыр-Дага – Эклизи-Бурун, побывали в Холодной пещере – Суук-Хоба.

Сижу у заросшего кустарником, полускрытого обломками известняка входа в Тысячеголовую пещеру – Бин-Баш-Хоба. По легенде в ней нашли множество черепов. Читаю надписи, врезанные в этот пористый белый камень: «Здесь побывали…» Как никогда чувствую: вершится крохотное мгновение моей жизни среди раскаленных камней, под сухим известково-пыльным солнцем, чей отвесный клин уперся в макушку, и так спокойно и грустно думаю: надписи в радости не пишутся. Только наглые весельчаки могут отмечаться с гоготом.

Каждое закрепленное слово, строка, стихотворение, рассказ, повесть – разве не эпитафия тому мгновению или мгновениям, в которых писалось или о которых писалось? Всегда в этом – жажда приобщиться к бессмертию камня, дерева, бумаги в тот миг, когда особенно чувствуешь свою недолговечность.

Спустились с яйлы, палатку поставили у околицы села Генеральское, в орешнике. Рядом – арык с ключевой водой – наш умывальник и холодильник. Вокруг – яблони, груши, сливы, орехи, кусты кизила и алычи. Варим компот и пьем вместо воды. Ночью тепло. Небо напоминает застывший снегопад звезд. В тишине шумит ручей, постукивает движок электростанции. Изредка, глухо ударяясь оземь, падают с деревьев перезревшие плоды.

При свече подводим итоги сделанной работе, подновляем записи, наскоро сделанные в поле.

Далеко за полночь движок замолкает. Обволакивает райская, залечивающая раны тишина. Воздушное, пахнущее травами и подгнивающими паданцами покрывало, всё прошито волосяными нитями вод арыка.

Ухожу с ночевкой. После той ночи, когда я был на волоске от гибели по собственному порыву, осеняет меня воистину девственная небоязнь. Иду по оврагу, заваленному листьями, обломанными стволами, сквозь путаницу ветвей, кустов, колючек, спускаюсь по крутому склону обрыва, цепляясь за жесткие кустики можжевельника. Сплю, где меня застает ночь, насобирав ложе из опавших листьев. И вокруг меня стоит чистота, сухой и легкий воздух одиночества. Оказывается, на высотах, где живут орлы, можно ощущать себя по-домашнему.

Неожиданно в каком-то Богом забытом месте встречаю чабана Василия. В первый миг не узнаю. Одет по-городскому, серьезен.

На мой немой удивленный взгляд отвечает:

– Да вот, понимаешь, деньжат нам подкинули. Ищем парня по имени Серёжа. Месяц как исчез. Обыскали мы все пропасти, с биноклем заглядывали в снежные колодцы. Спрашиваем всех, которые тут шастают. Один говорит, видел такого, обросшего, как леший, который при встрече рванул в бурелом, так его и видели. Мать плачет день и ночь. Говорит, он же очень боялся пещер. Особенно на Караби-яйле. Там, знаешь, речки подземные. Утянут, и поминай, как звали.

С этого момента, ветка хрустнет, кажется мне, Сергей стоит за деревом, лишайник выглядывает его бородой из-за ствола. Страха нет. Странное ощущение, что я не один, что жажду встретить этого Сергея. Вот же, отыскал человек истинный способ свободного существования, который мне заказан.

Поднимаюсь с восходом солнца. Съел кусок хлеба, запил холодной водой из речушки, искупался, обжигаясь холодом. Обсыхаю на камнях.

В течение дня проследил часть южную сброса Демерджи-яйлы. Более двенадцати километров, и всё – в гору. Заметил, как избирательно растут деревья. На склонах северной стороны – сосна, на южных – дуб и бук. Как будто сошлись края гётевской и лермонтовской печали – «На севере диком стоит одиноко на горной вершине сосна…»

Ночь здесь приходит неожиданно и сразу, и тьма такая хоть глаза выколи.

Пустыня ночи – поверх яйлы, моря, земель, душ, дыханий. Одна, неделимая и хищно-печальная…

Просыпаюсь неожиданно, в дорассветной бездыханности. Что-то пережевываю. Вяло соскальзываю по камням. Идет слабый еле слышный дождик, и жизнь моя кажется мне такой же неслышной, как этот дождь, от которого чуть дымятся бока скал, и травяной склон кажется предбанником, и весь покрываешься потом.

Столько дорожек и тропинок, что страдаешь от их избытка. Добрался до дома лесника. Красивая большая собака лесника подошла ко мне, скаля зубы, глядя в упор добрыми карими глазами. Пошел дальше, окунулся в слабый туман, шел-шел, и на тебе, опять вернулся к дому лесника. Обманчивы эти тропы. Опять подошел ко мне пёс, виляя хвостом. И глядели мы друг на друга, как две понимающие друг друга собаки.

Да, я всё понимал еще тогда, лишь ступив на берег моря: от прошлого не сбежать. Но так надеялся, что понимание есть выжимка памяти, что обвал новых впечатлений, чувств, смена земель, разделенных водными хлябями – размоет, унесет эти выжимки.

Я ведь и сейчас, в эти мгновения, совсем не тот: и стрижен по-иному, и речь моя испытала на себе искажающее влияние чабанского медленного говора, и повадки у меня человека, уже привыкшего передвигаться с камня на камень прыжками с цепкостью, в которой даже некоторая изысканная разболтанность. И одет я по-иному, в выгоревшей на солнце студенческой фуражке с геологической эмблемой, в черных спортивных штанах и куртке под брезентовым плащом на случай дождя. В полусонном оцепенении, выскочив из нагромождений леса и гор на шоссе Алушта-Ялта-Судак, гляжу на проносящийся мимо автобус, как дикарь где-нибудь в джунглях на современный самолет. И чистенькие лица на воротничках и остриях галстуков за стеклами автобуса, удивленно в меня вглядывающиеся, смутно напоминают мне о прошедшей жизни, об ином существовании, как в метемпсихозе.

Я сделал все: сменил землю, сбросил одежды, завалил себя работой, я даже попытался то, что со мной случилось, назвать по-иному. Так делают психиатры, по-новому, в облегченном, более привлекательном свете изобразив больному его недуг, – и это часто излечивает. Но боль осталась прежней. И значит ни новой землей, ни одеждой, ни работой, ни словами не откупиться от себя. Нельзя стать другим. Все эти превращения – детство, юность, зрелость, скорее формы внешние. Суетливо подвижная личинка торопится жить, обезьянничает, пишет любовные записки, комически активна. А затем – в куколку. Лежит, скованная, сонная, уже ощущает крылья, но двинуть ими не может и потому усиленно развивает воображение, и в нем – совершает всё. И опять, значит, хоть и скрытно для себя, – комически активна. Наконец превращается в бабочку. Казалось, уже имеет опыт движения и суеты, и всё внутри себя предварительно испробовала. И что же, – сразу летит на огонь, забыв обо всём, в сладком беспамятстве обжигает крылья, и все знания и умение – пшик.

Полдень. Солнечно. Дождь убрался в горы. Я спустился к морю, чтобы по берегу идти до палатки на окраине села Генеральского. Отыскал укромное место на берегу между камней, снова в который раз сбросил с себя одежды, в одних плавках сижу, уставившись вдаль. Что с того, что тело мое упруго, молодо, смугло от загара. Я чувствую себя, как пустая оболочка, тряпка: в единый миг выжали на раннем рассвете. Валяюсь на камнях, копошатся во мне мысли, смутные, суетливые, как рыбаки напротив меня в лодке, недалеко от берега. Безучастно слежу за тем, как чайка летит, почти касаясь волн.

Какое невозможное счастье: я в этой качающейся на волнах лодке, как Ной в ковчеге. Я сорвал ветку маслины – и в клюв чайке: неси к ней масличную ветвь – символ мольбы у эллинов. Но вот же, чайка покачивается у берега, вернулась без ветви, и ничего взамен не принесла.

А, может быть, совсем не так? Может, если ты так устроен, что тебя до бездыханности охватывает самое непонятное, тяжкое и желанное чувство, – ты должен оказаться на его высоте? Я бы сам перестал уважать себя – будь оно мимолетным, легко забываемым.

Рыбаки подплыли к берегу. Тянут сети.

Всю жизнь плести сети, чтобы поймать в них свою золотую рыбку. Но странно: вот же, видишь – плетешь, нити в руках. Но чуть подальше от рук сеть исчезает, как растворяется. Будто невидимый кто-то рядом насмехается над тобой – тут же эту сеть расплетает.

И вот, случилось нечто непоправимое: понял, что пойман в собственные сети. Дергаешься, ужасаешься их крепости. Ничего, оказывается, не расплеталось, не исчезало. Просто таилось до горькой минуты. И тогда в страхе обнаруживаешь, какую гору сетей наплел для собственного уловления.

И нет у меня друга, собеседника, пусть молчаливого слушателя, кто развязал бы мне уста, кому бы душу излить – как отделиться от себя – невыносимого.

Но самое-то, кажется, страшное: каждый миг знать, что в тебе – другой человек. Истинный ты, с более высокой жаждой существования, силой воли, решительности, напора. Но даже мизинцем не пошевельнуть, чтобы стать им, быть может, истинным собой. А так вот, безучастно, как планктон, как пена перед моими глазами, качаться на волнах. Плыть по воле ветра и течения.

Допустил ли я где-то ошибку?

Да здесь ее и быть не может, ошибки. Здесь – иная материя – несовместимости, несчастья, разрыва, вечной печали.

Кажется, в Коране: «Мы привязали к шее каждого его птицу».

Так-то вот.

Тишина. В пространстве над водами – причуды далеких облаков: зубцы, башни, стены, паруса.

Города, легко перетекающие в корабли, а корабли – в города – так легко, так воздушно, так непостижимо и недостижимо совершается то, что всю жизнь для тебя желанно и невозможно.

Анакреонтическая поволока моря. Огромное, пространно властительное чувствование, светлое и мощное, и одновременно печально преходящее. Пронизывает тысячелетия и крепится на колышках душ человеческих. Колышутся на волнах времени, колышутся.

Свежо. Сети пахнут плесенью.

Не рыбья, и не рабья…

Душа, псюхе, руах…

* * *

Говори после этого, что не существует интуиция, наитие, метемпсихоз, игры подсознания, потрясающие всё наше существо. Календаря у нас не было, и лишь отъезд Георгия на катерке, курсирующем вдоль берега, из Алушты в Ялту, к своей, как он говорил, зазнобе, обозначал для меня воскресный день.

Решил и я окунуться не столько в море, сколько в цивилизацию. Застегнул на деревянные пуговицы вход в нашу палатку, стоящую в саду у Генеральского, и так, прямо в плавках, пошел на пляж, который в километре от села тянулся вдоль моря до Алушты. По студенческой привычке выпил купленную в пляжном киоске бутылочку крем-соды, съел пирожок с повидлом, заплатил за лежак, обнаружив, таким образом, после долгого перерыва, присутствие денег в мире.

Несмотря на ранний час, на пляже стоял галдёж. Целый выводок девиц брызгался у берега водой друг на друга и визжал при каждом накате волны. Давно не видевший обнаженного женского тела, но весь еще полный целомудренным одиночеством гор, я пробежал мимо этого девичьего выводка, бросился навстречу волнам и поплыл, ощущая, как во мне пробуждается мое древнее земноводное чувство.

Вернулся на берег, лег, не вытершись, на лежак, и задремал. Ощущение блаженной расслабленности и какой-то еще нерастраченной молодости накрыло меня волной сна, и я увидел в нем ребят, накрытый стол, Даньку, танцующего с легконогой Светой, цыганские её глаза, черные – по спине и плечам – волосы, как будто она рвалась из самой себя и проносилась мимо меня, обдав дыханием, навязчивой благосклонностью, одеждами.

– Влюбиться тоже, что ли? – смеялась и смотрела на меня без всякого интереса. – Прощай! – говорила и выбегала в ночь, неслась по влажному после дождя асфальту, театрально покрытому желтыми листьями, неслась впереди цыганских своих волос и длинного зеленого пальто, независимо и в то же время призывно поглядывая на встречных мужчин.

В этот миг почувствовал чье-то нежное прикосновение к плечу, вскочил с лежака и замер. Передо мной стояла Светлана, посмуглевшая от загара, в бикини. Лоскуток цветной ткани едва прикрывал ей грудь. Я абсолютно выпал в осадок. Мы бросились друг к другу в объятия, расцеловались, как двое влюбленных, которые расстались надолго, и вот, неожиданно встретились, и я ощутил на миг её разгоряченное и пахнущее солнцем и морем тело – грудь, бедра, ноги. Стоящий поодаль выводок девиц дружно и радостно захлопал в ладоши.

– Света! С ума сойти! Ты откуда возникла?

– Я из моря. А ты?

– Я – с гор. Не поверишь, я тебя только что видел во сне.

– А я тебя, когда ты бросился в море и поплыл.

– Так ты была среди этих девиц?

– Ну, в общем-то, рядом с ними. Потому тебя и заметила.

– Наверно, и я заметил краем глаза что-то знакомое, ты и вошла в мой сон.

– Что же ты тут делаешь?

– Видишь эту гору, – с какой-то неожиданно ребячливой гордостью указал я на громаду Демерджи-яйлы, нависающую над нами, – вот ее я изучаю, понимаешь, работаю от Симферопольского Института минерального сырья.

– А где живешь?

– Совсем близко. Не одевайся, здесь все так ходят. Пойдем, покажу.

Света ни на йоту не изменилась, обняла меня за бедра, и так мы в обнимку прошествовали до моей палатки.

– Ты не один? – спросила, увидев две раскладушки.

– Напарник уехал на пару дней в Ялту.

– Нет, ну, действительно, только подумать. Можно с ума сойти, – сказала она, бросившись на раскладушку, только сейчас осознав, что произошло.

– А ты одна или с кем-то?

– Ну, ты же понимаешь, цепляются всякие, Как-никак сезон курортных романов.

– Но как ты именно попала сюда?

– С подружкой с нашего курса. Она из Симферополя. Вот и затащила меня сюда.

– Так ты живешь в Симферополе?

– Нет. У подружки здесь, совсем неподалеку, на краю Алушты, живет ее бабка. Понастроила во дворе своего домика курятники для приезжих туристов. Ну, и внучке дала один такой курятник. Представляешь, бесплатно.

– Выходит, мы с тобой соседи, – сказал я, сел рядом, и мы снова поцеловались.

– Сюда никто заглянуть не может?

– Ну, ты даешь. Идем, я тебе покажу наш сад, – сказал я, и мы снова поцеловались. Света на минуту погрустнела:

– Вся наша компания разбежалась. Оставили меня одну. Нина с Маратом, но тебя все время вспоминает. Не веришь?

– Верю.

– Тата вышла замуж за Альку Веселова. Данька все еще приударяет за мной, но ты же знаешь этого слоника. Ноги мне оттоптал в танцах. Так-то вот…

Царева она, конечно же, знала, но я и словом не обмолвился о нем и Лене. Мы вышли из палатки, прошли околицей села в сторону сада.

– Село как будто вымерло. Ни одной живой души, – сказала Света.

– Тут когда-то жили татары. Говорят, более трех тысяч душ. Село и называлось Улу-Узень. Их всех выслали отсюда, то ли на Урал, толи в Сибирь село переименовали в Генеральское. А сюда оттуда привезли переселенцев. От силы наберется несколько сотен. Да и работать, как татары, они не умеют, пьют. Видишь, сад весь обветшал, доски арыков сгнили. Всё пришло в упадок.

Мы шли в обнимку по саду, запущенному, заросшему сорняком. Деревья сгибались под тяжестью плодов, грузно шлепающихся оземь и растекающиеся вместе с водой вытекающей в щели дощатых арыков. Запах гниения и брожения кружил голову. Ньютоновы яблоки падали с ветвей, но мимо наших голов, ибо нас пробуждала не мудрость, а нас побуждала страсть. Она-то вызывала в нас брожение и все сильнее кружила нам головы. Мы ели яблоки, как запретные плоды, видом походили на Адама и Еву и целовались под каждым деревом. И заброшенный этот сад воистину был райским.

Нетерпение предвкушающим ознобом, похолодевшими кончиками пальцев ног и рук, вышибло из меня всю девственность одиночества горных высот, которое я так лелеял в себе, и мы пили чистейшую почти ледяную воду из ручья, зачерпнув ее ладонями.

Мы вернулись в палатку. Это было какое-то исступление, я ничего не видел, ничего не слышал, я просто растаял, растворился в незнакомом, впервые ощутимом, как на грани потери сознания, блаженстве.

– Давно у тебя никого не было? – спросила непривычным для нее расслабленным голосом.

– Ты у меня – первая.

– Так я тебе и поверила. Погоди, дай прийти в себя. Хо, так это, выходит, я тебя лишила девственности? – это был голосок прежней Светы.

– Клянусь.

Слово вырвалось из меня так искренне и непроизвольно, что она силой прильнула к моим губам, и мы снова провалились в беспамятство. Кажется, потом заснули. Проснулись от голода. Натянул на себя достаточно потрепанный, и всё же парадный спортивный костюм. На пляже сдали лежаки. Света надела какую-то тряпку, которая с трудом походила на платье. В нем она казалась обнаженней, чем в бикини. Но лишь сейчас я заметил, какие у нее длинные, стройные ноги.

Подружка ее Люся протянула мне руку. Она была вялой и мягкой. Зашли втроем в забегаловку, на окраине Алушты. Заказал три порции пельменей и три бутылочки крем-соды. На меня с любопытством поглядывали. Вероятно, я смахивал на сомнамбулу. Я не шел к столу. Меня несло, человека, впервые в жизни познавшего женщину.

Я сбросил в единый миг тщательно и любовно выращиваемый горб нежелания жить. И дрожь, которую ощутил, исчезая в блаженстве совсем недавно, была так похожа на ощущение в тот момент, когда я висел на волоске у кромки снежного колодца, над краем кратера.

Это было потрясение до самых корней жизни. Это был полный внутренний переворот, к которому несет через годы, но вершится он в один миг. И щедро одарила меня этим, ничего не требуя взамен, легкомысленная и легконогая, похожая на цыганку, готовая в любой миг броситься в омут, Света, и нельзя было об этом обмолвиться словом, ибо это было за пределом слов и, тем более, благодарности.

– Девочки, пока.

– Ты когда собираешься в горы, – с неприсущей ей озабоченностью спросила Света, провожая меня до дверей.

– Завтра.

Шепнула: – Приду через пару часиков.

И хотя палатка достаточно нагрелась, несмотря на то, что стояла в тени деревьев, я лёг и мгновенно уснул, как говорят, без задних ног. Сквозь сон ощутил ее присутствие. Она была в том же едва прикрывающем ее платьице, но видно было, что под ним, как поется в песенке, «всё голо».

Впервые в жизни я спал всю ночь рядом с женщиной и в любой миг мог протянуть руку и ощутить ее горячее тело, которое доверчиво, по-младенчески раскрывалось мне навстречу. При каждом таком прикосновении она, не открывая глаз, как бы во сне, оборачивалась ко мне и мягкими своими, ненасытными губами обхватывала мои губы.

Проснулись окончательно, когда обозначились первые лучи солнца, в сладостной расслабленности, лежали в обнимку и бормотали явно какие-то глупости, которые в такие мгновения все же полны странной значимости.

– Ты бы могла меня полюбить?

– Ты мне всегда нравился.

– Что ты собираешься делать?

– Возьмешь меня с собой в горы?

– Тебе не будет трудно?

– Ты так здорово рассказывал о своих чувствах там, в горах. Я тоже хочу это почувствовать.

– Я рассказывал? Когда?

Я абсолютно не помнил, но это было похоже на меня – в перерывах между любовной горячкой выкладывать душу. Такое выпадение памяти пугало, но это было впервые, как и всё, что случилось в этот удивительный день и еще более удивительную ночь, которые запомнятся мне на всю жизнь.

– Ну, конечно, возьму.

– Осталось три дня, – грустно сказала она, – в четверг я уплываю домой из Ялты.

– На каком теплоходе? – спросил я, заранее загадав и точно зная ответ.

– На «Адмирале Нахимове».

И тут я чуть не сказал глупость. Захотелось спросить, сколько мужчин у нее было до меня, но я во время прикусил язык, чем потом про себя ужасно гордился. Это утро мы отметили еще одним незабываемым ритуалом. Я принес полное ведро чистейшей родниковой воды, зачерпнув ее из ручья, и мы, оба нагие, омыли друг друга, смеясь и дрожа от холода, укутали друг друга в простыни, и долго сидели рядышком, отдыхая.

* * *

Света обнаружила завидную выносливость, быстро научилась прыгать, как я, с камня на камень, за мной, по ведущей вверх знакомой мне тропе. Вот, за этим сроднившимся со мной кустом я пытался забыть прошлое, избавиться от засасывающей по горло, не дающей продохнуть, тоски. А вон за тем кустом бодро и безуспешно пытался вернуться в прошлое, как бы ослабляя его рвущие душу до крови шипы. Но в эти минуты, когда мы шли, и я держал ее за руку, кусты на удивление заметно уменьшились и беспомощно топорщились. Горячий ток, подобно наркотику, вливающийся в меня через ее такую изящную девичью руку, был наилучшим лекарством против шипов прошлого.

Мы поднялись на высоту. Отсюда ясно было видно, как очертания облаков, конденсирующихся над яйлой, в точности повторяют её очертания.

С высоты неожиданно открылось – во всё видимое пространство – море, и летящий ниже нас самолетик. Это было для Светы настолько неожиданно, что она беспомощно прижалась ко мне всем телом, и долго не могла прийти в себя, уткнувшись лицом мне в грудь.

Эту удивительную молодую женщину с горячими цыганскими глазами, красоты которой я раньше просто не разглядел, эмоции просто захлестывали. Я дал ей попить воды из фляги, и она пила, стуча зубами по металлическую горлышку и расплескивая воду.

Солнце было еще высоко, но уже готовилось к закату. И мы шли вниз, загребая ногами вороха сухой листвы. В августовском предзакатном воздухе тихо кружились опадающие с деревьев листья.

Возник ветерок. Всё усиливается. И вот уже кругом стоит немолчный шелест, как будто готовится огромный погребальный венок отходящему лету, и мы вдвоем спокойно и с благодарностью участвуем в мистерии – в этом сухом задыхающемся хоре по весне прошедшей, мистерии, вершащейся в холодном, ветреном, с остатками еще ослепительного солнца, пространстве.

А ветер всё усиливается, бьет нам в лица с такой силой, что, кажется, наклонись, будешь лежать наискосок в его неистовых лапах. Ветер гонит в грудь, назад, в прошлое.

Об меня чуть не ударяется ястребок, пытаясь удержаться против ветра. Его зигзагами относит назад, почти прижимает к земле, он отчаянно сопротивляется, как мельница, работает крыльями.

Наконец мы в небольшой долине. Здесь почти нет ветра, шумит поверху. Добираемся до места, где решили заночевать. Теплынь. Недалеко два, поодаль друг от друга, заброшенных источника – Ай-Андри и Ай-Анастаси. Над каждым из них полуразваленные татарские строеньица из плитняка, горы сухой листвы. Ветер совсем стих. Обнаружился где-то поблизости целый выводок говорливых ручьев и речушек. Бормочут, передразнивают, захлебываются. И в замерших светлых сумерках – древесный хаос, беззвучно окружающий нас, изредка слабо потрескивающий. Сидим в обнимку. Пытаюсь ей показать в этом хаосе эллинские облики. Вот, смотри, видишь, – силены, кентавры, божки неба, земли, древес. Тяжкий замысловатый груз мифологии. Эллада, уже опалённая, почти прожженная солнцем бедуинского одиночества пустынь, замершего в заброшенных купелях, куда медленно-медленно натекает родниковая хрустальная вода, в самих названиях этих купелей – Ай-Андри и Ай-Анастаси.

Купель – для купания. И мы, сбросив с себя все одежды, нагишом купаемся сначала в Ай-Андри, а потом – в Ай-Анастаси, и тела наши покрываются пупырышками от ледяной кристальной воды. Мы согреваем друг друга нашими телами. Мы высушиваем их губами от груди до пят. И чудится мне, что Ангел Господень, охраняющий рай, ко времени возникший в моих мыслях, засмотрелся на нас, опустив свой карающий меч.

Мы сгребаем груду листьев, жадно проглатываем нехитрый ужин, забираемся в один мой обширный спальный мешок, тот самый, который всегда меня печалил тем, что сплю в нем один. И мы любим друг друга всю ночь. А в перерывах лежим, замерев, засыпаем, просыпаемся. И столько покоя над татарскими строеньицами и над всем этим чудным местом, куда годами не ступает нога живого. Только изредка прошелестит, опадая, лист. И всё стоит, замерев, в печальной и высокой, в Божественной ненужности никому, – только нам двоим, безымянным – мужчине и женщине.

Проснулся от ощущения, что снова в мешке один. Она стояла на верхней кромке долины, обнаженная, закинув руки за голову, на фоне начинающего рассветать неба. Я выбрался из мешка и поднялся к ней. Теперь мы вдвоем, нагишом и в обнимку встречали рассвет на этих высотах.

– Никогда не могла представить, что такое случится в моей жизни. Это не забудется. Никогда.

Я обнял ее, и так мы стояли, замерев, в студеном утреннем воздухе высот, и жар наших тел, казалось, окутывал нас пылающим нимбом.

И все же утренний холод гор давал себя знать. Пытаясь унять дрожь, она забралась в спальный мешок, а я быстро разжег небольшой костер. Этому меня научили чабаны. В задымленном, видавшем виды чайничке, который я таскал в рюкзаке, вскипятил чай. Так и не одевшись, сидя в спальном мешке по пояс, мы пили, обжигаясь, чай из двух алюминиевых кружек.

Они также были при мне, по назиданию чабана Кузьмы – всегда на пути может оказаться путник, страдающий от холода. И опять накатила на нас волна желания. Мы не могли оторваться друг от друга.

– Мальчик мой, – вдруг сказала она с каким-то застенчивым бесстыдством, оторвав свои губы от моих губ, – ты делаешь успехи. Со временем из тебя получится отличный любовник.

Я принес в чайнике воду из источника. Я лил ей воду в ладони, не в силах оторвать взгляда от ее фигуры, бедер, ног.

Наконец, мы оделись, и долго сидели рядом, следя за тем, как усиливался свет наступающего дня.

– Знаешь, я бы назвал тебя моей любимой, но ты, не примешь этого, посчитаешь фальшью, что, в общем-то, справедливо. Хотя, ведь бывает любовь с первого взгляда. Но хочу все же сказать. Ты – чудо природы, как гроза, шторм, вчерашний дикий ветер. Они врываются внезапно в самый неподходящий момент, опрокидывают всё и вся. Ведь после грозы всё встает по-новому. Ты, верно, догадываешься, что спасла меня, я ведь уже висел над пропастью. Не знаю, как сложатся наши жизни, я еще долго не смогу прийти в себя после всего, что со мной случилось по твоей прекрасной вине. Но несмотря ни на что, я буду любить тебя до конца своих дней.

– Не знаю, фальшь ли это, справедливо ли, что ты сказал с такой откровенностью. Ведь она может быть лишь только здесь, на высоте между морем и небом, где лгать язык не повернется. Я знаю, что никогда в жизни больше мне не быть в таком месте, и за это я тоже буду тебе благодарна, как ты патетически говоришь, до конца своих дней. Но то, что я скажу сейчас, тебя еще больше удивит. Хоть я всем и кажусь легкомысленной, но женское чутье меня еще никогда не подводило. Так вот, у тебя чуть с языка не сорвалось спросить – много ли было у меня до тебя любовников. Да, да, слово это точно, и стесняться его теперь нам с тобой нечего…

Мне только и осталось открыть рот от удивления. Такой серьезной я просто не мог себе её представить.

– Ну, как же, легкомысленная, заигрывающая со всеми ребятами, готовая с любым переспать, девчонка. Каких только небылиц я о себе не наслышалась. Так вот, в этом месте лгать, значит, предавать себя. Был у меня один парень, старше меня, не из нашей компании. Любила ли я его? Скорее, просто была привязана. Но он оказался обыкновенным трусом. Сбежал ли к другой, испугался ли ответственности, просто слинял? Мне было не столько тяжко, сколько противно. Сама себе была противной. Чего ты думаешь, понесло меня в Крым, лишь только Люся намекнула? Я ведь с ней не так уж была близка. Мне надо было сбежать, и, как можно, дальше…

– Так ведь и я…

– Знаю. Не говори. Ты тоже сбежал. Вот мы и встретились.

Мне, который иногда вел себя, как последний слюнтяй, захотелось в порыве броситься ей на шею. Кажется, даже глаза мои стали мокрыми. Но я сдержался, только осторожно обнял ее и мы снова на этот раз целомудренно поцеловались.

* * *

Утреннее море было бурным, заливало пляжи, Волны докатывались до бровки дороги, идущей вдоль моря. Катерок с трудом пришвартовался к дощатому дебаркадеру. Его подбрасывало на волнах, качало со стороны на сторону. Брызги залетали в небольшую стеклянную рубку, где всего-то было несколько пассажиров, рискнувших в такую погоду плыть на катере, вместо, того, чтобы спокойно добраться до Ялты автобусом. Света уткнулась лицом мне в грудь. Ее укачивало. Я чувствовал тепло ее тела, ее беспомощность и доверчивость.

Раньше, каждый раз, когда в первый миг я видел возникающую передо мной Лену, что-то обрывалось во мне, возникал слабый холодок в груди, ком подкатывал к горлу, я даже боялся открыть рот, чтобы не начать мямлить и заикаться. Это действительно был всего лишь миг, потом проходило.

Теперь, несмотря на сильную качку, я сидел, замерев, и знакомый слабый холодок в груди не проходил, стоял во мне, как неколеблющаяся вода в сосуде. Я боялся пошевелиться, словно держал хрупкое существо, ребенка и, шевельнувшись, мог нанести ему травму.

Площадь перед Ялтинским пароходством была покрыта лужами, отражающими облачное небо. Возникло солнце. Света оживилась, но держалась за меня, как будто боялась отпустить.

– Слышишь, Светлана, оставайся еще на пару дней. Куда ты торопишься? Ну, заказала раньше билет. Сейчас ведь не сезон, в кассе полно билетов. Сдай свой, и поменяй на рейс, который через два дня. Я сниму номер в гостинице. После романтики гор поживем в нормальной обстановке.

Она отрицательно покачала головой:

– А твоя работа?

– Она у меня не нормированная. Позвоню, и все будет в порядке.

– Куда ты позвонишь? В палатку?

– В Симферополь.

– Нет, нет. Не могу никак. Ты же скоро собираешься в родные пенаты, не так ли? Я тебя буду ждать. Ну, не сердись. Обними меня.

До отплытия теплохода оставалось еще несколько часов. Мы сидели в кафе, напротив друг друга. И над ее головкой в легкой пелене дождя курилась вершина Ай-Петри, и далее – Бабуган-яйла, Чатыр-Даг. А за ними – совсем родственная мне очертанием – Демерджи-яйла. И я знал, что этот миг с навечно входящей в мое сердце линией Крымских гор и прекрасным лицом женщины, спасшей меня от гибели и бескорыстно подарившей мне любовь, станет частью моего существа на всю оставшуюся жизнь.

* * *

Опять я один. Продолжаю взбираться в горы, и карстовые воронки, кусты можжевельника, мелкие деревца, расщелины, редкие островки трав между известковыми скалами – все складывается в каждый миг по-иному, глаз не устает.

Глазеешь, глазеешь. Во взгляде появляется особенный «глазеющий» блеск. Может, он и обманул профессора Огнева из знаменитого Ленинградского ВСЕГЕи – Всесоюзного научно-исследовательского геологического института, знатока юрского периода. Сопровождал я его по горам Крыма. Вероятно, он принял этот блеск в моих глазах, как едва ли не хищную хватку исследователя, а мою безучастность за чувство достоинства, и пригласил меня к себе в сотрудники. Через пару месяцев я должен отправиться в Ленинград, а затем, в Каракумы, в Азию, куда я давно мечтал попасть.

Само слово, кажется, вливается в меня бальзамом: Азия.

Начинается новый период жизни.

Я расставался с Крымом, как с незабываемым временем моей юности. Дал телеграмму Светлане, просил заказать гостиницу.

Ехал поездом до Херсона, автобусом до Одессы по солончаковым степям мимо озер, лиманов скифского Причерноморья, ехал и думал, что к местам отгоревших лет есть, оказывается, каждый раз новые дороги, которых не знал, и они ждут тебя до поры, пока ты жив. От Одессы до города студенческих моих лет опять ехал поездом.

Вокзал, тот самый, приземистый, средневековый, с огнями из-под козырьков, слишком озабоченный своими делами, теперь уже наплывал на меня. В окно вагона на довольно пустом перроне я увидел ее фигурку в ставшем для меня уже легендарным зеленом пальто, и во мне на миг что-то оборвалось, и слабый холодок возник в груди, и губы пересохли, и никак я не мог утолить жажды, хотя мы замерли в долгом поцелуе.

Наконец мы оторвались друг от друга, и она деловито сказала:

– Ну, поехали. Ты же мечтал пожить в гостиничном номере. Завтра у нас занятия до трех часов дня. Придешь за мной?

– Ты куда? – с тревогой спросил я.

– С тобой, миленький мой, с тобой. Куда же я денусь. Очень по тебе соскучилась. Три месяца, это же вечность. С ума сойти.

Гостиница была неказистой, но только в такой могли нам вдвоем дать номер.

И опять была диковинная ночь, и мы сидели вдвоем в белой стерильной ванне, вспоминая два озерца дикой природы, две купели – Ай-Андри и Ай-Анастаси, купание в которых было освящено лишь небом и горами, и впрямую пуповиной было связано с чистейшей родниковой водой, несущей в себе небесные росы, сгущения дождевых облаков, низвергнувшиеся на землю и профильтрованные сквозь известковый камень. Те два дня пребывания на высотах мы были истинными детьми природы. Насколько я понял из восторженных рассказов Светы, она успела подробно оповестить о своем пребывании со мной в горах Крыма, вызвав зависть женской части всего их курса и даже за его пределами.

Я уговорил ее несколько изменить наши планы. Завтра еду на неделю к маме и бабке. Затем вернусь, и после занятий буду ждать ее на углу у здания Университета.

* * *

За этот год мама как-то сразу постарела, а бабушка стала совсем сухонькой и легкой. Не отходила от меня, держала за руку. По-моему, ей вообще было странно, что я рядом. Когда-то она отпустила своего сына, маминого брата, он уехал много лет назад в Европу, когда в нашем городке еще был румынская власть. Так больше и не появлялся, изредка присылал письма. Потом и это прекратилось. И все дело было в том, что руку отпустила, говорила бабушка, надо было крепче держать, а то чуть выпустила, и как будто и не было у нее сына. Что письма? Чернильные загогулины, пустое. Бабушка не только не сомневалась, она просто знала, что это именно так. И раз я нежданно-негаданно рядом, а глядеть ей на белый свет не так уж много осталось, она и ходила за мной по дому, держала за руку. Пальцы у нее были костлявы, прохладны и гладки.

– Кожа и кости, – говорила она, когда я утром умывался по пояс, – что случилось? Ты всё очень близко берешь к сердцу. Тебя переучили. Гони от сердца. Беда, когда переучат. Еще прадедушка твой это говорил, а он был мудрец. Ты так раньше пел, а теперь молчишь. Думаешь, выжила из ума, бабка старая? Тоже мне работа: собирать камни. Я всегда была против этого.

В один из дней я с удивлением увидел, что она вшивает мне в штаны потайной кармашек. Оказывается, она решила вложить туда амулет – маленький свиток Торы, который ей подарили в день ее совершеннолетия, когда ей исполнилось двенадцать в 1901 году.

Всю свою долгую жизнь, даже через страшные годы войны, она проносила ее на груди. Когда мне было десять лет, мама взяла старенького учителя. Он заставил меня выучить наизусть заупокойную молитву по отцу – «Кадиш». Заодно, я зубрил целые главы из Книг пророка Исайи и Экклезиаста. Подростком я довольно бойко читал на древнееврейском языке. С годами многое подзабыл, к большому моему сожалению. Пока бабушка дошивала кармашек, я осторожно раскатывал свиток и пытался что-то прочесть.

– Теперь, – сказала она, – это будет тебя вечно хранить.

Мама же вначале была обижена. Во-первых, мало ей писал, и она просто сходила с ума. Во-вторых, как я мог проехать на поезде мимо городка и не сойти сначала к ним, а потом уже добираться до какой-нибудь очередной девицы из университетской компании. Узнав, что меня направляют в Азию, совсем пала духом и заплакала.

– Мама, но ты же знала какая у меня специальность. Надо работать в самых интересных местах, чтобы чего-либо добиться. Я уверен, что года через два защищу кандидатскую. Профессор Огнев просмотрел мои записи и сказал, что это, по сути, готовая диссертация. Я же не какой-то там экономист или бухгалтер.

– Аучше бы ты был им, – сказала она, вытирая слезы.

Знала бы дорогая моя мама, на каком волоске от гибели я висел там, в горах. Казалось, я забыл об этом, но снежный колодец продолжал посещать мои сны, я вскакивал, удивляясь тому, что я не палатке или в спальном мешке, а в постели, в которой провел всё свое детство и юность до поступления в университет. Жаль, что в те мгновения, когда я висел над краем кратера, не было у меня этого свитка, этой истинно охранной грамоты.

Мы сидели с мамой за полночь, и я рассказывал ей о Крыме, но во всех моих рассказах зияла брешь там, где предполагалось и желалось ею самое счастливое для меня и прочное, но вела мама себя, как всегда, сдержанно, только просила чаще писать.

Пришлось отнять у бабушки свою руку, поцеловать ее в лоб, для чего надо было нагнуться: бабушка стала похожей на подростка.

Колокольня моего детства, мимо которой шла дорога на вокзал, теперь была почти закрыта пятиэтажным недавно выстроенным домом, так, что любой человек мог подняться по лестничным пролетам и увидеть безмолвно повисшие колокола. Годами в них не звонили, и я вдруг почувствовал, насколько я одинок в этом мире, и никто не встрепенется, как черная лохматая птица, звонарь моей памяти, никто не вольет озабоченно гудящую медь мне в слух: напоминание и предупреждение. Да и что пользы человеку, когда он не знает путей своих и не прислушивается к заботе о нем. Колокола сиротливо висели, чувствуя свою бесполезность, и странно было, что их еще вообще не сняли. На меня, незнакомого им человека, подозрительно смотрели то и дело возникающие на лестнице жильцы дома: слишком, наверно, печальным и растерянно улыбающимся было мое лицо.

* * *

До того, как встретить Свету, я спустился к озеру, где воспоминания таились за каждым поворотом, и в них мерещились то Нина, то Лена, но так отдаленно, как через переводную бумагу.

Их прочно заслонила Света.

Я стоял на заветном углу, мимо меня проходили знакомые и незнакомые с младших курсов, сегодня уже выпускники. К моему удивлению, они помнили меня, удивлялись, хлопали, обнимали и, главное, многие знали о том, где я был и чем занимался. Чувствовалась рука Светы. Где-то вдалеке, как бы за пределом зрения, промелькнула Нина, которую встречал Марат, и так деликатно, что за ним раньше не наблюдалось, брал из рук ее портфельчик. Кто-то знакомым голосом окликнул меня, на миг похолодело в груди, но тут же холодок испарился. Это была Лена.

– Здравствуй. Выходит, я последней должна узнавать, что ты приехал.

Я уже знал, что с Царевым, как я и предполагал, у нее ничего не вышло. Мы стояли друг напротив друга, как люди, которые помнят, что было у них некогда общее, очень задевающее, и надо бы из уважения к этому общему как-то по-иному вести себя, а не получается, и от этого неловкость, и разойтись бы, да вот – стоим.

– Ты хотел меня видеть? – сделала она попытку прорвать пелену натянутости, помахивая портфельчиком.

– Как тебе сказать…

Она что-то щебетала, стоя с двумя незнакомыми мне подружками, кажется, уверенная, что я в столбняке, таю от нашей неожиданной встречи. До такой степени не ощущать отчужденности между нами. Я не очень понимал, о чем она говорит, лишь видел ее несколько потускневшее лицо.

И тут из толпы вынырнула, как всегда, почти на одной ноге, Света, бросилась мне на шею, и мы расцеловались, и за этим ощущалось нечто более глубокое и нерасторжимое. Когда я оторвался от нее, Лена всё еще стояла, как в шоке.

– Ну, что ж, прощай. И можешь радоваться, – голос ее дрожал, она улыбалась, глаза повлажнели. Или мне показалось. Чего только не выкажет затаенное мстительное чувство. Она смешалась с толпой, которая и не такое проглатывала.

Света, несомненно, знала ее, ну, быть может, издалека, но сделала вид, что вообще незнакома, тем более, что была старше их на курс, и они были для нее, как у нас говорилось, малявками.

Я все же позвонил Нине, и мы встретились на следующий день на озере, где всё так же скользили каноэ и яхты, и с моторки зычно раздавался голос тренера.

– Как у тебя дела? – слишком как-то бодро спросила. – Плохи?

– Ну, почему же плохи? С чего бы это?

– Откуда я знаю? Вот, меня захотел увидеть. Тогда, в парке, я ведь тебя, как ты говорил, спасла.

Надо же, как повернула.

– Знаешь, я уезжаю в Азию.

– Чудик ты. Неужели вся беда, что ты рано без отца остался, помнишь, говорил? Хоть пиши иногда. Нам. Простым смертным. По старым адресам.

Гляди, как заговорила, и слово такое ироническое – «чудик» впервые слышу из ее уст. Что-то у нее неладно с Маратом. И тут неожиданно приходит: она всё обо мне знает. Неужели еще надеется? Целую ее в щечку.

– Прощай. До будущей встречи.

Вот тебе и «чудик». Даже представить себе не мог, что язычок ее провернет слово такое. Да и вообще, что я знаю об ее жизни. Не подводит ли и здесь меня неизжитая самоуверенность?

В последующие дни мы не расстаемся со Светой, и без конца обсуждаем, что будет с нами, и как быть с моим отъездом в Азию.

В небольшом гостиничном номере отсутствующее присутствие ранее обитавших в нем людей пытались забить всяческими растворами с запахом то ли лаванды, то ли лимона. За стенами всю ночь топали по коридору. На улице, за окнами, бубнили, хохотали и даже плакали.

И в этом бедламе, где все было захватано, мы составляли с ней чистейший островок жизни, причастившейся к молитве гор, моря и неба. Тело ее пахло родниковой не заёмной свежестью тех горных купелей. Вкус ее губ сродни был свежести и горечи горных трав на краю неба. Её открытость, доверчивость, беззаветная отдача чувству – подкатывали комом к моему горлу и готовы были в любой миг выступить слезами на глазах.

Я почти не спал, я мучился, понимая, что, собираясь в Азию, я предаю то, что было для меня чем-то более глубоким, чем нечто, обозначаемое словом «любовь». Это открылось некой пуповиной, так ненароком или воистину роком раскрывшейся на безмолвных высотах, не оскорбляемых голосами и носорожьим дыханием множества людей.

Минутами я готов был отказаться от поездки в Азию, я цеплялся за какие-то явно глупые решения. Ей оставался еще год до окончания университета, и я буду ей слать телеграммы каждую неделю. Во время отпуска я заберу ее опять в Крым, и мы снова посетим те ставшие для нас, можно сказать, сакральными, как рощи – храмы для эллинов, места.

Всё это уходило в короткий сон и пробуждало слабой, но неотступной болью.

Я глядел на нее, откинувшую одеяло, обнаженную и безмятежно спящую, и вспоминались удивительные строки Ивана Бунина:

… Она лежала на спине,

Нагие раздвоивши груди,

И тихо, как вода в сосуде,

Стояла жизнь ее во сне.

V

Голоса Эола

С холма нахлынет ветер влажный —

В остывших соснах льдистый звон,

Напором долгим и протяжным

Стволы раскачивает он.

Не всеохватный, не бездонный —

В разлет небес, лесов, жнивья,

А робко прячась, как бездомный,

Шатается вокруг жилья.

Не сквозняком свистит острожно

И холодом лицо мне жжёт,

А лишь приникнув осторожно,

Легонько дверь и окна жмёт.

Приподымаю край фрамуги —

Впустить хочу в тепло и в дом,

А он замечется в испуге,

Рванется, дверь толкнет рывком,

И, задыхаясь, оробелый,

Уткнется в шерсть, взъерошит ворс.

В окне, что блекнет свечкой белой,

Снег, оплывающий, как воск.

Опять скребется виновато

И раму пробует слегка.

Или зовет меня куда-то,

В края кочевий и песка?

Но тщетен зов, и он сникает.

Без шапки вслед бегу за ним,

И белый день вверху смыкает

Тяжелой хвои темный дым.

И не отпущено мне слово,

И в храме я один увяз.

Высок и пуст стены сосновой

Серебряный иконостас,

Лишь вдалеке, по верху бора

Он от меня бежит в тоске,

Как отзвук ангельского хора,

Что исчезает вдалеке.

Впервые в жизни летел на самолете, оторвался от земли, завис в сером облачном дне, в «АН-10». Два тяжких мотора, как две юлы, косо висели в иллюминаторе, подрагивали и вгрызались в пространство. Пробили облака – и стало солнце. С утра было облачно, и вот оно – солнце, и всё же не то, что всегда, в слиянии с землей, деревьями, домами, травой, водой, людьми, а какое-то слишком чистое в белом немом пространстве. Запахло Арктикой, безмолвием, космическим одиночеством. Я кое-что записывал, и местами, когда было марево, тень от ручки и пальцев возникала на бумаге. Но одиночество не угнетало, и чувство необычности минуты было внутри. Пассажиры читали, жевали, переговаривались. Бывалые с явно выпячиваемым достоинством поглядывали на новичков, но и те и другие смахивали на детей. Рядом со мной спала девушка, и лицо у нее было, как у ребенка: наверно, во сне мы и есть, кто мы есть. Космический зайчик прыгал на ее бровях, но снились-то ей земные сны.

Полет установился на восьмитысячной высоте. Ревущий самолет висел в бездне, и где-то внизу стыли плотно и недвижно белые поля облаков. На более низкой высоте они двигались и были подробно оживлены. Изредка на высоте проходили облака, вытянутые, тонкие, острые, загадочно висящие в пространстве без подпорок.

Существование без корней. Только и начинаешь ценить на отчаянной и ненужной тебе высоте даже самый ничтожный клочок земли, где пребывал когда-то: горы листьев, завалы покоя, воды, сочащиеся из земли, солнечный запах женщины по имени Светлана. Вот, верно, и на все оставшиеся мне годы жизни, главная и прочная суть: быть всегда верным себе – как забытые источники Ай-Андри и Ай-Анастаси, никому не нужные, и тем не менее продолжающие изливаться чистой ледяной влагой среди сухих как бы бессмертных листьев, наслаивающихся много лет, настаивающих воздух тонко древесной такой бодрящей свежестью, ароматной горечью, в которой память райских земель.

Затем я ехал в поезде, пересекающем бескрайние азиатские степи. Поначалу его сопровождали вдоль полотна деревья, и когда поезд разгонялся, казалось, что одно дерево пляшет диковинный танец – меняет цвет, редеет, вытягивается вверх, вжимается в землю.

Насколько я понял от профессора Огнева из знаменитого Ленинградского ВСЕГЕи – Всесоюзного научно-исследовательского геологического института, мне предстоит исследовать юрские отложения, вскрытые скважинами в центре и на севере пустыни Каракум, изучить разрезы, отбирать образцы, искать фауну. Работа обещает быть интересной.

Правда, надо еще найти самый обыкновенный человеческий контакт с местными геологами, преодолеть убеждение, что вот, приехал еще один – «столичный аристократ». Знаю, что в геологической экспедиции, куда еще добираться, работает Витёк, только не знаю, поможет это или навредит.

* * *

Городок встретил духотой, как будто верблюжье войлочное небо притиснуло его к земле. В одном из помещений экспедиции, длинном, похожем на сарай с множеством окон, где все сидели потные, хотя вентиляторы работали во всю силу, в коридоре стоял Витёк, слегка обрюзгший. Увидел меня, залоснился маслинами глаз. Обнялись. Искренне, до чёртиков, рад, и не знал, что я приеду.

Мы идем по городку, который лежит в совершенно плоской степи. Нет охвата для глаз, как бывает, когда город расположен на холмах, и потому кажется, за каждым домиком, который перед тобой – предел: дальше ничего не видно. И надо дойти до какого-нибудь крайнего глинобитного домика, чтобы увидеть: дальше – пустота, суглинистое, пыльное, незнакомое пространство и, если чутко прислушаться, тихо постанывающее ветром. Стоишь у домика, обозначающего предел человеческого жилья. Проникаешься уважением к невзрачному домику: шутка ли, впритирку с ним – край света.

Витёк говорит без умолку. Занимается съемкой, а это значит, весь полевой период трястись в кузове от тоски до тоски, прости, оговорился… от точки до точки, не пропустить отмеченной на карте аэрофотосъемки ни одной ложбинки, ни одного выхода коренных пород, и каждое их обнажение измерить, отбить образцы. Труднее всего шоферу в раскаленной кабине. На каждой остановке надо прочищать фильтры от песка. Каракумы, пустыня километров на семьсот, да всё отложения древних рек Теджена, Мургаба, Пра-Аму-Дарьи. От первичного рельефа ничего не осталось. Помнишь, ты рассказывал об Элладе, о боге ветра Эоле. Так в геологии работа ветра так и называется «эоловой». Перевеяло и заново сложило. Кстати, одинаково скучные на вид, пески, в общем-то, разные. Грядовые пески, поближе к горам – до пятнадцати метров высоты. На севере пески котловинные грядовые – до двадцати метров, а на западе – ячеистогрядовые. Увидишь их, тебе же ехать по ним к Аралу. Да что я треплюсь и треплюсь, пошли ко мне, и никаких возражений, жить будешь у меня. Торчал я все пять лет в вашей общежитской комнате, с Кухарским «на дурачках», а теперь – должок. Кстати, Кухарский в Актюбинске, переписываемся. У тебя есть время ознакомиться с материалом. Через неделю выходим в поле, тебя подбросим до буровых скважин, а вообще, работа ничего, втягивает, погоди, сбегаю насчет койки.

К обеду мы втащили койку в его комнату, большую, с тремя окнами на одну сторону. Никогда еще не видел такой запущенности: все вещи были измяты, валялись, где попало. Еще, что ли, один способ спастись: жить в такой запущенности? Стол завален корками хлеба, рваными засаленными газетами, пустыми бутылками. Постель на койке, казалось, всю ночь месили и перелопачивали. Странно выглядели среди этого бедлама настенные часы с гирей. Они стояли. Я оттянул цепь, поправил стрелки, и в комнате появился хотя бы один ритм, одна упорядоченность.

– Ну что ж, а теперь пора и обмыть нашу встречу, – сказал Витёк, и в глазах его зажегся лоснящийся блеск, чем-то смахивающий на «глазеющий», даже чуть лихорадочный. – Побудь здесь с полчасика.

Я лег на койку, покачался на пружинах: сразу в голову полезло общежитие, зима, метель, озеро. Вскочил, гляжу в окно. Пустая улица, долгая глинистая скука. Пощупал тайный бабушкин кармашек. Это уже стало моим наваждением. Хотелось бы вынуть свиток, почитать хотя бы немного, но прикасаться к священному тексту в этом грязном углу было бы преступлением. Оставалось поднять с пола какой-то детектив с отодранной обложкой и невозможным текстом – «рука скользнула за пистолетом…» Все страницы были в песке. Всю дорогу в эти края мне снился песок. То касался босых моих ног – влажный, морской, ласковый песок, то равнодушно струился в стеклянное горлышко, укорачивая мою жизнь.

С улицы позвали. Витёк стоял с двумя миловидными девицами, – Мусей и Галей. Муся была черноволосой, худенькой. Галя – блондинка, поплотней. Пошли в «чойхону», где мелькали пестрые полосатые халаты, старик в синем вельветовом пиджаке, с седой окладистой бородой, читал газету. Пока мы устроились за столом, Витёк бегал куда-то, хлопотал, а я глядел в окно, я не мог оторвать взгляд от другого не менее живописного старика в чалме, который ловко нес на макушке поднос с лепешками, нес мимо автобуса, водитель которого ковырялся в моторе, а пассажиры скучали в окнах.

Появилась бутылка водки, горячий плов. Выпили за встречу, за знакомство, и стало душно и ярко. А Витёк уже тащил другую бутылку, опрокидывал полный стакан ловко, в один глоток, а я хохотал, и весь мир скашивало, как парус корабля, вот-вот зачерпывающего бортом воду, опрокидывающегося, и я был уже не я, а какая-то аморфная вязкая масса, меня сдувало наискосок, словно тягучее глинистое месиво, несло в какой-то угол. Я уже мечтал докатиться до него, шлепнуться об этот угол, но он никак не наступал. Потом я как будто целовался, или что-то жевал, чей-то волос, пахнущий чаем, лез мне в рот, я плевался, и кто-то хихикал.

Потом за мной гнались. Топали. И я никак не мог взять в толк, зачем гонятся за мной, если я лежу недвижно, нет, не лежу, а качаюсь на волнах. Как же они бегут, не понимая, что под ними вода, а не суша. Но меня догнали, эти мелкие хищники, рыцари медяка, вытряхнутого из чужого кармана. Они стали меня раздевать: еще бы, хоть рубахой разжиться, коли в кармане не нашли ничего. А в кармашке? Надо сопротивляться, спасать свиток, как спасли их древние евреи от римлян, пряча в пещерах Мертвого моря. Я попытался ткнуть в пустоту кулак, услышал женский смех, и блаженно провалился в сон.

Очнулся ночью. В голове гудит. Где я? Темень. Лежу на койке. Кто-то давит на меня слева. Пощупал: голое плечо, длинные волосы – женщина. И снова куда-то провалился. На раннем рассвете я пришел в себя: лежал на койке с женщиной на левой моей руке, с горькой жгучей тяжестью в груди и в затылке. Витёк дома не ночевал: складки скомканной его постели были те же, какими я их увидел в первый раз, почти окаменевшими.

С отчетливым едва переносимым отвращением я тонул в бесчисленных складках тряпок: брюк, полотенец, рубах, платья, чулок, тягуче свисающих со стула, отброшенных, смятых, как и смятая в эти мгновения моя жизнь. Вызывало тошноту это невероятное нагромождение вещей кряду, да еще в сером неотчетливом мерцании наступающего утра.

А слева от меня, тепло и доверчиво прижавшись, сладко спала женщина, черноволосая Муся. Худые беспомощно-детские ключицы выглядывали из-под сползших бретелек, – по-детски героическое существо, смело отдавшееся сну рядом с незнакомым и даже слегка буйным человеком: ведь махал же я кулаками, это я помнил.

Я осторожно откинул ей волосы со лба, и она потянулась, на миг показались из-под рубашки такие молодые, маленькие, стоящие торчком груди. Тело ее было гораздо моложе на вид, чем лицо, которое, хотя и без морщинок, было чуточку желтоватым и потертым.

– Миленький, – сказала она как-то просто, не открывая глаз, обдала горячим сонным дыханием, и я неловко прижался губами к ее полураскрытым губам. И стало жарко и красно, как будто обдавало нас пламенем и светом гудящей печи, и стало сладко, и стыдно, и беспомощно. И непереносимо-счастливая, горькая, печальная вина сминала в конвульсиях белые лоскутки ткани: простыни, наволочки, рубахи.

И вся эта вяло и обширно разбросанная груда измятых вещей казалась пеплом, оставшейся бледной золой отпылавших дыханий, страстей, объятий.

А потом стало мне стыдно. Я избегал глядеть на нее, я закутался по шею в простыню, а она, как птичка, легко летала по комнате, даже что-то про себя напевала. Где-то в коридорчике помылась, причесалась, прыгнула ко мне, чмокнула, помахала ручкой и исчезла.

Оказывается, Витёк ночевал у Гали. Меня они втроем дотащили до дома, а я сопротивлялся. Слегка опухшее его лицо улыбалось, когда он рассказывал об этом, не давая мне сосредоточиться. Я сидел в библиотеке экспедиции, а он то исчезал, то снова возникал, и снова таинственно шептал: «Пойдем».

И снова – чайхана, Муся и Галя, духота, верблюжье небо, обжигающее пойло, беспамятство, просыпание уже в полночь. Начинаю привыкать: трезвею быстрее. И снова – сладость, стыд, бессилие, отвращение.

* * *

На третий день, сидя в библиотеке экспедиции, с легким гулом в голове, думаю о предстоящей встрече с тяжким отвращением и жадным ожиданием. Ужасаюсь: это уже черты алкоголика – содрогаться при виде пойла, и только в нем видеть спасение. И сбежать невозможно. Ласковый, на вид податливый Витёк обладает железной хваткой и пьет, как чёрт.

Но я даже и не видел его пьяным, потому что в это время сам не вязал лыка. Помнил только, как он опрокидывает стакан, другой. А потом уже видел его к следующему полудню.

Для меня словно выпала самая сама сокровенная часть времени: вечер, ранняя ночь, чёрт возьми, я даже не знал, какие здесь звёзды, и луна, знаменитая, азиатская столько раз воспетая. Скорее бы в поле. Но еще много надо прочесть, подготовиться, а в голове сплошной сумбур, ни дня нормального, ни ночи. Я даже до сих пор не знаю, кто Муся, где работает, что за судьба у нее. Я просто не успел спросить. Только начинал, сидя в дымной опротивевшей чайхане, как заливали мне глотку, визгливо хохотали, а пьянел я быстро, и пошло-поехало-зашумело. И откуда Витёк брал столько денег? Я пытался ему сунуть до входа в чайхану, будь она трижды проклята, но он оскорблялся, отворачивался. А после еды и, главное, питья я просто не в силах был расплатиться.

В трезвые часы пытаюсь в поведении моих новых друзей и подружек обнаружить подвох. Но никак не могу до конца додумать Голова тяжела и пуста.

Вот уже пятый день в глубинах Азии, а ни одной странички книги не прочитано, «Илиада» пылится в чемодане, свиток, хоть и бархатной красной рубашке, сшитой бабушкой, а все равно мнется в кармашке. Ни одной стоящей мысли в голове не мелькнуло. Ну и Витёк. Такой энергичный. Не спросив, сразу взял меня в оборот. Не задумываясь, решил применить ко мне свои средства спасения. Кажется, это называется – загул?!

И я хорош. Прямо уже и вырваться нельзя. Да меня тянет в этот омут. Я даже иногда испытываю какое-то остервенелое удовольствие, когда меня, лежащего, до тошноты покачивает таким путем обретенное мной море, здесь, в степных пространствах, в песках, которые я по-настоящему еще не видел, но обнаруживаю по утрам на подоконниках мелкие почти невидимые струйки. И сразу ставится под сомнение вся эта суета, строения, автобусы, люди. Рядом, совсем рядом, в бессменном карауле – небытие, нирвана. Песочек тихо постанывает ветерком, если прислушаться в полночь, когда всё спит.

На пятый день я решил схитрить. Не пошел в контору, а, выйдя из дома, бросился в первый незнакомый переулок. До обеда шатался по улицам, и так хотелось искупаться, да где, не знал, и всё глазел. Поражало множество собак, особенно на окраинах. Ходили они стаями, так – два больших пса и одна малышка, или наоборот. Никого не трогали, лежали в тени деревьев, высунув языки. Людей было немного, видно работали. Но я никак представить себе не мог, какая у них работа. На самом краю городка увидел продуктовый магазинчик, почти вросший в землю, заглянул и обмер: за прилавком стояла Муся.

– Здраст, – обалдело сказал я.

– Здравствуйте, – вежливо, но с достоинством, как с незнакомым покупателем, поздоровалась со мной и ушла в проход, завешанный полосатой материей, которая когда-то таила для меня в себе всю Азию. Какие-то азиатские лица, смуглые, плоские, подозрительно поглядывали на меня из сумерек магазина, стоя у прилавка. Оставалось быстро исчезнуть. По дороге наскоро перекусил в забегаловке, пришел в библиотеку экспедиции. Витёк уже исчез. Я облегчено вздохнул и до захода солнца делал выписки.

Потом – домой. Открываю двери, а там – вся братия, Витёк, Муся, Галя, за столом, порозовевшие. Встречают криком. В комнате прибрано. Я даже с радостью выпиваю «штрафной», но про себя решаю: сегодня больше ни грамма. Бутылка пуста. Витёк рвется за новой, но я говорю: нет. Вижу впервые: он пьян и никакого лоска – мутный взгляд. Вежливо выпроваживаю подружек. Я знаю, что сильнее его. Раздеваю, укладываю, он брыкается, кричит, слабеет, засыпает. Храпит.

Ночь. Выхожу на улицу. Небо черное, низкое, звёзды какие-то тяжелые, угрожающие, шевелятся, как будто дует в них, раздувает невидимый, неслышный ветер. Неслышный? Ложусь на землю, прикладываю ухо: постанывает едва-едва земля, постанывает.

И в этот миг пронизывает меня явно не к месту странная, непривычная для меня патетика человеческого моего призвания. Мое призвание проникать в Землю, добывать из нее, не жалея себя, тепло – нефть, газ, уголь, воду. Да что там, реки, горы, хребты тепла, которое потом любыми путями становится теплом человеческим. Как можно больше его, тепла человеческого. Только оно может стать прочным заслоном леденящему постаныванию, так незаметно и страшно сочащемуся по этим скудным суглинкам и супесям, и дальше-дальше, по всей земле.

Возвращаюсь в дом. Витёк сидит в темноте на койке. Плачет. Сипит:

– Подлец, сволочь.

– Ладно, успокойся. Да что с тобой? Не допил, что ли?

– Горит у меня, ссыхается. Понимаешь, что ты сделал? Понимаешь? Нельзя мне так. Сволочь, понимаешь, что ты со мной сделал?

Внезапно понимаю: он мстит мне, он опрокинул на меня эти пять кошмарных дней изматывающей местью, не давал мне продыха, надругался надо мной, подсунул мне продавщицу, Мусю, чтобы лишний раз доказать, какой я мерзкий, ничем не гнушаюсь. Ведь тогда он выкрикивал мне про Светлану, на этот раз он бил без промаха. Голос мой дрожит:

– Витёк, ты мстишь мне за Нину? Все эти дни ты мстил мне за нее, правда?

Молчит. Перестал плакать. Успокоился. Не вижу в темноте его лица. Потом устало, негромко, хрипло говорит:

– Ты Нину не упоминай. Ни к чему ее приплетать, понял? Оба мы ее недостойны.

Ложится, накрывается:

– Я пропавший, а ты, вообще дерьмо, понял?

Меня бьет озноб. Ложусь под одеяло не раздеваясь, пытаюсь согреться.

– Витёк, зря ты. Не было у меня ничего с Ниной. Она встречается с Маратом, помнишь этого баскетболиста?

В ночных глубинах Азии, на самом ее дне, внезапно давно и долго всё, накопившееся в душе, вырывается наружу. Развязывает мне уста. И я – недругу, а, быть может, самому моему врагу, торопливо, чтобы грубо меня не оборвал, выкладываю напропалую. Опять бегу, задыхаясь, мимо, опять и который раз мимо кухонных запахов за глотком чистого йодистого воздуха, мимо несбывшейся возможности стать капитаном, морским волком: ярко мелькнувшим ходом, который мог увести к иной жизни. Мимо скудных теплом и едой детских лет, мимо пышно блещущей меди из «Илиады», уже тогда тяжко отдававшейся в моей неокрепшей детской душе: напоминание и предупреждение. Мимо маминого тела, расплывшегося в горе по земле в сухом солнце сорок третьего года.

Мимо девичьих, крепких ног, так неожиданно и молодо утончающихся книзу. Мимо впервые ощутимого до головокружения женского обаяния. Мимо ее несравнимого ни с чем вокруг самого-в-себе-прекрасного существования, ее бесстыдной смелости в том, как она идет, дышит, ослепительно смеется, обдает прохладой, своеволием, оскорбительной независимостью, пугающей так, что горло перехватывает. Я не называю имени ее, но ведь это Светлана, вошедшая в меня на всю жизнь.

Мимо того вечера у Даньки, душевной моей тупости, когда я утаскиваю Нину, и потом годами мне сечет сердце полоска света, прихлопнутая дверью: покоя мне не давало твое лицо, Витёк.

Мимо Юры Царёва, такой же подлюки для меня, как я для тебя. Мимо оравы наших, идущих по проспекту, и я впервые вижу Лену рядом с Юрой. Не знаю, был ли ты среди них. Ты ведь иногородний. Но я сумел провести трюк: вышел навстречу под ручку с Ниной. Если ты был среди них, это было тебе ножом в сердце. Прости меня, я должен был это сделать, чтобы не потерять окончательно самоуважения.

Но меня ждали вершины, прекрасное существо, с которым я провел два незабываемых дня и ночи у вечного покоя источников Ай-Андри и Ай-Анастаси. Ты знаешь ее, но имя назову тебе позже. Ты удивишься, ты не поверишь.

Оказывается, Витёк, ничто не проходит мимо. Остается.

Печет, как уголь. Живет неотрывно от меня. Нагромождение, горы сетей.

Только сейчас, и в первый раз в голос, выговариваюсь другому живому человеку, пусть врагу. Да и какой он враг. Я знаю, он должен меня ненавидеть: по праву, по интуиции безнадежно влюбленного. Он знает, что Нина до сих пор любит меня, хотя и хорохорится, и держится за Марата, живет в городе нашего студенчества, где вся память тех дней – на ощупь – пальцами прикоснуться можно – работает в школе и никак не может меня забыть, тварь неблагодарную. Чёрт знает, за что меня любит, когда сам себе временами ненавистен.

Но между мной и моим уничижением стоит Светлана. Имя ее, светящееся через века, – из баллад Василия Андреевича Жуковского.

Прислушиваюсь. Витёк лежит недвижно, но чувствую – не спит. Выхожу в ночь. Сажусь у глинобитной стены. Постанывает степь, постанывает. И леденящий этот звук – единственное, что равно заледеневшей в эти минуты моей душе. Возвращаюсь. Витёк спит. Тихо укладываюсь. Когда просыпаюсь на рассвете, его уже нет.

* * *

Быть может, эта долгая глинистая скука рождает такую импульсивную жизнь. Пьют и гуляют неделю, потом впадают в оцепенение или отсыпаются. Но когда берутся за дело, то работают с той же хваткой, как пьют или пребывают в спячке. Казалось, не одолею всего того, что предстояло подготовить к отъезду на буровые, но, к собственному удивлению, сделал это быстро и основательно.

Витёк на другой день уехал в поле. Сегодня еду и я. Просматриваю собственный план очередности всего, что надо сделать, и каждый раз кажется, что-то упустил. Уже сижу в кузове, рядом с бидонами, запчастями, аккуратно запакованными, мешковиной, ящиками, пакетами, и машина катит за город. И вот он уже вдали, скудеет, становится совсем плоским. Вот он уже шкурка живой жизни, а потом и вовсе клочок шкурки в бескрайнем плоском пространстве, – шагреневая кожа, уменьшающаяся на глазах, а жизнь-то еще и не начата.

Пустое пространство, пустое – и от этого в первые часы как-то не по себе. По левому берегу Аму-Дарьи располагаются подвижные пески. Длина барханных песков до трехсот километров, ширина – до шестидесяти. Иногда встречаются такыры, и я уже знаю, что приурочены они к прогибам и поднятиям. Увидел воды, темновато посверкивающие, легче стало дышать.

Потом воды отдалились, я уже только догадывался, где они, и глазами пытался цепко держаться за место, где они должны течь. Мне чудилось, что над ними более отчетливо и прозрачно колышется марево в стеклянно застывшем солнечном дне. Или уже начались миражи?

Нет, это и вправду был корабль, скорее всего, небольшой пароходик, скользящий по водам, но казалось, что плывет он среди песчаных бугров. Сравнить его в этой пустоши не было с чем, и он казался мне целым лайнером океанским с множеством этажей и высокими мачтами. Такой обман зрения был мне знаком по Крыму. Когда не с чем сравнить величину вещи, то ворон кажется орлом, а орел – лошадью. Я даже однажды испугался, увидев лошадь, шагающую на двух ногах, пока не понял, что это орел.

Машина забарахлила. Шофер начал копаться в моторе. Было необычно тихо. А корабль в отдалении беззвучно плыл мимо нас, и я на миг усомнился и подумал: корабль это или город, некогда засыпанный этими песками и снова воскресший? Или обломок современного шумного, шумерско-вавилонского городского мира рассекал, подобно стереоскопическому миражу, эти пустынные места? Он мог существовать только так – двигаясь, гремя, сверкая, шумя винтами, самого себя ежесекундно уверяя, что он реальность, а не фата-моргана. И, главное, быстро пронестись сквозь необозримость мертвых пустынь, ставящих всё живое, суетящееся, под вопрос: мираж это или реальность? И даже если это реальность, то в будущем, несомненно, мираж, отзвук, как и всё прошедшее. Никогда так прочно, как в эти минуты, не обозначалась во мне надежда, что всё прошлое, которое хочется забыть, можно превратить в отзвук, в мираж, которым любоваться печально, но спокойно и даже со странной, медленной, как спячка, радостью. Пронестись сквозь пустыни, только быстро, потому что медленное движение затянуло бы его, застопорило. И вот уже глядишь: засосало песком, ничего не крутится, не движется, не хорохорится, – одни бугры, которые прежде были дворцами, палубами, проспектами.

Бугры всего мира, – не память ли вы о некогда шумных, роскошных, громоздко-разнообразных островах, атоллах, колониях, кораблях жизни?

– Поехали, – кричит шофер. Впрыгиваю в кузов. Даже не слышно, как заработал двигатель. В этом пространстве даже звук пропадает почти рядом. Эдак, еще немного, и слова перестанут звучать, только вылетев изо рта. Машина катит быстро, даже слишком, а кажется, время остановилось, и солнце никогда не зайдет.

Останавливаемся перекусить. Сидим в тени машины, жуем порядком подсохшие бутерброды, запиваем из термоса.

Желтое, серое, коричнево-белесое, какого-то неопределенного лысого цвета одиночество. Скупое одиночество. И та же скупость в словах, также медленно застывающих в воздухе, как редкие в небе тучи, кажется, скрипучие, полные песка вместо влаги.

Еще была одна остановка в пути. Даже показалось, что остановили по той же причине, что и я желал остановки. По неожиданно откуда-то сбоку прихлынувшей более твердой почве с растительностью, по некому подобию дороги с машинными колеями, на неком подобии телеги ехал человек в странном малахае и весь закутанный в хламиду. И, главное, пел, гнусаво, однообразно, но пел, и голос его отчетливо долетал до нас. То ли воздух тут был иной, то ли голос, приспособленный к пустыне, передавался из поколения в поколение.

Однако мой порыв остался незамеченным: поющий даже не обратил на нас внимания, как и шофер, не удостоивший его взглядом и снова копающийся в моторе.

А голос все удалялся. Уже почти исчез, превратился в пятнышко, а потом, как в щелку, запал между степью и небом возница с лошадью и заунывной, тягучей, как клей, песней. Может в этом – спасение: запасть в щелку мира, отлежаться, чтобы вернуться обновленным существом?

Уже было темно, меня укачало, я задремал. Потом в полусне свисал, слезал с машины, куда-то меня вело, мимо вагончика, в палатку, где уже спали, и свалился, в миг заснул.

* * *

Пробудился рано. В шатре, который ночью показался палаткой, на войлочной кошме спал шофер, еще двое незнакомых, а в углу знакомо похрапывал Витёк. Скудный свет утра, даже еще сумерек, но предрассветных, грязно-серых, сочился через щелку застегнутого на ночь входа и делал предметы и лица спящих убогими, захваченными летаргией безмолвия.

Выбрался из шатра, увидел вагончик. Его предстояло нашей машине везти на буксире до буровых. В тени его стояли тщательно укутанные бидоны с водой. Глыба нашего автомобиля, казалось, сжалась за ночь. Рядом с ней стояла автомашина, приданная группе поисковиков, с которой работает Витёк. У ног моих лежала забытая алюминиевая миска, которую начали протирать песком, да так и не закончили. А дальше был – песок, барханный, настоящий, на сколько хватает глаз. Он окружал меня, оглушал безмолвием, нет, оглушал неслышным, но обволакивающим пением, как бы стоящим за тишиной. Песок, тот же, что и в песочных часах, и в детской формочке, наперсник вечности, молчаливый зритель или взметенный, бушующий, нехотя удушающий – исполнитель чужой прихоти, главным образом, жгучего или ледяного ветра. Песок – субстанция, в которую, как в океан, впадают все страсти, все пульсы мира. Песок – безмолвный отражатель мировой жизни, голосов, бормотания, пения, смеха, стонов, – вот он, лежал на моей ладони и на капоте машины, доступный всем, униженный до чистки посуды и не теряющий от этого величия. Песок, царственно-пространный. Песок, с ухмылкой всё наперед знающего, отдающий себя в руки любому – от нищего до повелителя. Бог забвения, – песок.

И не морской, влажный, домашний, уютный. Нет. Как будто вся сухая сила мира, которую сгребали тысячелетиями оттуда, где перемолотый временем, дряхлеет, скрипит, но еще молодцевато держится скелет мира в прочной надежде обновления, – как будто вся сухая сила мира лежала – явно в насмешку – у моих ног.

И вдалеке, казалось мне, мерцало море, ложная его влага: сухой оттиск, подобие моря. Нет, явно в насмешку над всей мечтой моей жизни – морем, – мечта эта вставала живым воплощением пустоты.

Я узнавал свой жест – ловить руками пустоту.

Просыпались.

Шофер поисковиков разводил огонь в ямке. Нам предстояло разминуться. Витёк с группой – в одну сторону, я с шофером и механиком, который нас тут ждал, к Аралу. На завтрак были традиционные блюда, готовящиеся мужчинами, – макароны с мясом, чай, на этот раз зеленый, без сахара, бодрящий.

Оказывается, где-то недалеко была вода. Обе машины зарычали. Покатился урчащий металл, скорее какой-то диковинный рог, втягивающий в себя звуки, оставшиеся в пустом пространстве. Когда машины исчезли за бугром, стало оглушающее тихо. На миг я лишь теперь почувствовал себя напрочь отрезанным от дальней узкой полоски жизни, совсем один на один с вездесущей изнанкой всяческой суеты – песком.

Мы сидели поодаль от вагончика и шатра, на песке. Молчали.

– Не мучает тебя это безмолвие?

– Слух у тебя еще не привык, – сказал Витёк, – не обострился. Тут ночью, бывает, такое вытворяется. Эоловые эффекты. Душу дерёт.

Значит, не померещилось мне рано утром неслышное пение. Видно, уже затихало.

– Так вот, – сказал Витёк, – я был тогда с ребятами и с Юркой на проспекте, когда ты с Ниной шел нам навстречу.

Значит, постанывание было только слабым эхом того, что здесь вытворяется по ночам.

– И вообще я все знал про тебя, – сказал Витёк. А у Лены с Юркой ничего не вышло. Ты же знаешь этого дурака. Так, покрутился с ней, сколько там дней, п-в кусты. Уехал и не попрощался. Ты что, не знал?

– Знал. Еще вначале знал. Да и она, по-моему, знала.

Умолчал о том, что она плакала, знала, что предает и себя и меня. Ничего не восстановишь, материя такая – разрыва, несчастья. Из нее путного ничего не слепишь.

– Ты что, ни разу там не был со времени окончания? Мама же твоя недалеко живет. Не проведал?

– Проведал маму с бабкой. И всех видел. И Лену и Нину.

Витёк помялся, ощущая явно какую-то неловкость. Спросил:

– Кто же эта прекрасная дама, имя которой ты не назвал ночью? Намекнул на то, что я знаю ее.

Ну, конечно же, он, хитрая бестия, тогда ночью всё слышал, только притворялся спящим.

– Светлана.

– Кто-кто?

– Ну, Света.

– Наша Светка? – Витёк онемел. У него глаза на лоб полезли. Он слушал, затаив дыхание, мой рассказ о нашей неожиданной встрече в Крыму, о внезапно вспыхнувшей страсти, о двух днях на высотах, и, главное о двух купелях – Ай-Андри и Ай-Анастаси.

Мы долго молчали. Потом он спросил:

– И её ты тоже бросил?

– Да нет же. Я ее по-настоящему люблю, – наконец-то я выговорил это вслух. В этих словах я впервые был верен себе, как и забытые источники там, в горах, верны себе. Каждый по-своему.

Урчала машина. Я пожал ему руку. Забрался в кузов. И долго еще Витек махал мне рукой, пока его, и вагончик, и шатер не вытеснил песок.

* * *

Потом на долгое время тишину вытеснил грохот и лязг буровых вышек, подрагивающих в жарком полдне, суетящиеся бурильщики в касках, меняющие коронки, трубы.

А к ночи резкий обрыв грохота у вышки, рядом с которой я обосновался в палатке. Другие отдаленные буровые работали круглосуточно, но звуки не долетали, поглощаемые пустыней.

Нахлынувшая тишина накрывала с головой.

Далеко за полночь меня внезапно вырвало из сна.

Песок пел.

Переливчато, то усиливаясь, то совсем пропадая. Тонким, сладко притягивающим плачем сирен.

Песок изнывал в тоске. И я, родившийся вдали от него, у обильных вод и древ, как будто всю жизнь нес в себе эту иссушающую тоску пустыни, созданной для осознания души, единственной и сокровенной. Была в этом обнаженность, приобщение к корням мира, хотя нигде и никогда не чувствуешь себя таким заброшенным и оторванным от пуповины земных дел, как здесь, среди песков.

Песок похохатывал, плакал, пел, отражал все звуки прошедшей жизни. Это была пустота, которая выставляла себя за прошедшую жизнь, как бы длящуюся рядом с настоящей, дышащую и вторично совершающуюся. В этот миг вся та жизнь равнялась пустоте, затеям ветреным. Но ветер рвался из себя – поддержать, во что бы то ни стало поддержать иллюзию, что прошлое существует. Вот оно – оперилось, ощерилось звуками. Можешь услышать всю полноту прошедшего, весь смех радостных минут, всю боль и плач ушедшей жизни, как бы никуда не ушедшей, встающей ночными звуками в невыносимой полноте. Не можешь до конца поверить, что это иллюзия, хотя знаешь, что – иллюзия, и это мучительно изводит.

Сильна жажда освободиться от мучений, пройти испытание, не залепив себе уши воском, как спутники Одиссея, но и не привязав себя к мачте, как Одиссей, – ступить на новый путь познания жизни, на котором пустыня – великий учитель.

Свежие вороха снега и скрипучая сухость песка.

Ледяная бездна вечной зимы кратера снежного колодца и душная сухая воронка пустыни – вот две чаши весов, на которых взвешивается моя жизнь. Зима, существование в одиночку и вдвоем, жажда слияния с природой, деревьями, звёздами, людьми, а через них – со всей отходящей и заново рвущейся в душу, свежо рождающейся жизнью.

И песок – отъединение, безмолвие. Усмешка, всезнающая, как вечность – это иной, уверенно зовущий путь жизни – в сосредоточенность, в уход в себя, просветленность в горечи и потерях.

Но самое пугающее, что я понял: мне не дано дотянуться ни до одной высоты – ни снега, ни песка. Я – средний. И мне, как муравью, мешает дорасти до высоты и сложности человека отмеренная мне сила и размах дыхания.

* * *

Мне оставалось дописать несколько страниц отчета до того, как отправиться назад, в экспедицию, но тут внезапно позвонили по связи и потребовали, чтобы я немедленно выезжал, благо уходила машина с образцами пород. Сам я по связи не говорил, но говоривший добавил, что меня ждет сюрприз, а какой, ему не сообщили.

Любопытство всю дорогу не давало мне покоя. Шел по коридору экспедиционного здания, теряясь в догадках. Я обещал посылать Светлане каждую неделю телеграмму, но не получалось. Письма же я писал ей довольно часто. И никакого ответа. Всерьез пугало меня, что начинается, зреет еще одна история разрыва.

Я открыл дверь в нашу рабочую комнату и остолбенел.

На моем стуле, за моим столом сидела она.

Только Светлана со всей своей легковесностью и беззаветностью могла безоглядно ринуться в такое далекое путешествие.

– Дорогая моя, – сказал я и запнулся, увидев лица сотрудников, заострившиеся жаждой любопытства.

– Вот это жена, – сказал кто-то из них. Успела, значит, сообщить. Мы обнялись и сдержанно прикоснулись губами. Вышли, держась за руки, забились в какой-то слепой проход между двумя глинистыми стенами, снова поцеловались. На этот раз долго не могли оторваться друг от друга. Наконец перевели дыхание.

– Слушай, почему ты мне не писала. Не можешь представить, какие подозрения лезли мне в голову. Ну, и рисковая же ты девица, пуститься без страха в такой далекий путь. За тобой нужен глаз да глаз.

– Это я не писала? Я делала то, что ты обещал мне. Я слала тебе телеграммы. Ну, не каждую неделю, но раза два в месяц обязательно.

– Телеграммы?

И тут меня осенило. В домике почты было два окошка друг против друга. У них, почти соприкасаясь задами, сидели две девицы, одна – по письмам, другая – по телеграммам. Я-то всегда спрашивал письма. Мы дошли до домика, постучали в окошко. Надо было видеть, как обрадовалась та, которая по телеграммам.

– Да вас тут месяцами ждут, накопилась целая пачка.

– Но я же столько раз спрашивал у вашей коллеги письма на мое имя, вы что ни разу не слышали моей фамилии?

– Она по ведомости писем, и моей ведомости по телеграммам это не касается, вот так, – ответ её был сух и косноязычен.

– Надо же было ей добираться в такую даль, чтобы это обнаружить. Вы знаете, девушка, так можно разрушить семью и любовь.

Ответственная начальница по «ведомости телеграмм» поджала губы.

Я все еще не мог поверить в случившееся и без конца прикасался к Свете в жажде удостовериться, что это она рядом.

– А где ты спала?

– Так я и догадалась. Ты никогда ничего не знаешь. Тут все, кто уезжает в поле, оставляют ключи от дома. Витёк тоже так сделал, но тебе забыл сообщить.

В комнате было чисто прибрано, даже обед был готов, только разогреть. Мы заперли двери, и сутки не выходили из дома. Ели, пили, спали и, главное, любили друг друга. Разговоры вели, по-моему, какие-то невероятные, абсолютно сумбурные.

– Дорогая прекрасная дама, мы бы вас спросили, кто ваши родители? Как они так вас отпускают в такую даль?

– Я барышня самостоятельная, и никто, даже папа и мама, мне не указ.

– Погоди, дорогая, а я?

– Ты тем более, но без тебя, в отличие от родителей, я не могу. Ты же, наглец, оставляешь меня месяцами на произвол всяких проходимцев. Через проход в самолете сидел такой молоденький красавчик с усиками, кажется, подполковник. Проходу не давал. Еле отбилась. Да, знаешь, кто усиленно меня преследовал? Не поверишь, Юрка Царёв. Узнал, что мы с тобой любовники…

– Ты же сама раззвонила об этом по всему городу.

– Да, и не жалею об этом.

– Ну, так что же с Юркой?

– Искал со мной знакомство. И очень настойчиво. Он, кстати, серьезно болен. Что-то с печенью.

– Прямо Прометей. Клянусь, я не был орлом, клевавшим ему печень.

– Но ты его ненавидел, правда?

– Скажем, не очень любил.

– Опять это слово. Вот ты, клянешься, что любишь меня, а оставляешь на целый год. Знаешь, что может произойти за это время?

– Пугаешь меня?

– Ну, прямо. Но, в общем-то, он платит тебе той же монетой.

– Значит, ты все знаешь о Лене, а тогда, на углу, у университета, и бровью не повела.

– Я что, глупее тебя? Одно меня беспокоит. Мы с тобой не предохранялись, а я не забеременела.

– О чём ты?

– Я хочу иметь от тебя ребёнка. А вот не получается.

– Для этого ты прилетела?

– Но не залетела.

– Откуда вдруг такое остроумие.

– Ну, не совсем же я такая дура.

– Ты не дура. Ты просто с ума сошла.

– Сошлась. С умом.

– Ты о чём?

– Меня тут просветили. Ты, говорят, у них голова. Скоростник. У тебя вроде бы даже скоро диссертация будет готова. Так что, я упущу такого преуспевающего мужичка?

– Не называй меня мужичком. Но кто тебе всё это сказал?

– Не мне сказали, а профессор из Ленинграда сказал им.

– Что? Профессор прилетел?

– Видишь, я знаю это раньше тебя. Похвали меня за расторопность.

– Слушай, подруга, ты законченная ведьмочка. С тобой надо держать ухо востро.

– А губы как держать, губы?

И она снова припала своими губами к моим, и передо мной снова всё поплыло.

Потом я сказал:

– Хочешь, давай распишемся.

А она сказала:

– Но я же не беременна.

И еще сказала:

– Слушай меня внимательно. Я отсюда лечу в Питер к тете, папиной сестре. Она там какая-то шишка в отделе просвещения. Так что мне работа учительницы обеспечена. По моим расчетам, ты через полгода, максимум восемь месяцев, прилетишь готовиться к защите диссертации. Там всё и решим. А теперь, я устала от наших глупых препирательств. Дай поспать.

Мы не разлучались целую неделю. Витёк успел вернуться. Увидел Свету и впал в шок. Обнялись они и расцеловались. Выгнали меня из дома, и часа два секретничали.

Вместе поехали провожать ее в аэропорт. Все проходящие смотрели с удивлением, как мы долго стояли в обнимку втроем. Витёк совсем пал духом, пустил слезу.

Мы успели довольно быстро вернуться. Был у меня долгий разговор с профессором Огневым, который, оказывается, прилетел специально по моему поводу после того, как ознакомился с моими материалами. Выходило, что я поеду в Питер даже раньше, чем полагала Светлана.

Я довольно поздно вернулся домой, но Витёк не спал.

– Слушай, – сказал он глухим голосом, – я решил перед тобой повиниться. Был у меня тайный умысел устроить тебе аварию на буровой. До такой степени я тебя ненавидел. Я же знаю там, что где лежит, включая взрывчатку для пробивки шурфов в твердых грунтах. Но вот, увидел Свету, и руки опустились. Ты света не зажигай, они и сейчас дрожат. Еще прихвачу в наказание болезнь Паркинсона.

– Никакая это не болезнь. Всё от водки. Перестань казнить себя.

– Счастливчик ты. Голова у тебя железная. Ничто тебя не берет. И девки любят.

VI

В тенетах дождя

Ночь. Длится дождь. Так долго и так мерно.

Набряк водой карниз.

Молчит рояль – узлами чутких нервов

Застывший организм.

И тишина. И дальний вздох глубинный —

Струны усталой дрожь.

А мальчик спит. Стучат часы в гостиной.

И долго длится дождь.

Он вдруг упал. Аккорд стекал обрывом

В застывшие зрачки.

А мальчик спит. Бесшумен под обрывом

Глубокий ход реки.

Он вдруг упал. Кто он? Никто и не был.

Жизнь – струн мгновенный срыв.

Так падают, лицо открывши небу

И кулаки раскрыв,

И выдохшись в бессилие немое,

В Ничто. Конец один.

А мальчик спит. Течет река и моет

Немую стылость глин.

А мальчик спит. Вне времени и тлена.

Дождь. Пот из крепких пор.

Спит вниз лицом, поджав к груди колена

И пальцами – в упор.

Спит, силой наливаясь. Как в утробе —

К коленям – голова,

В упор ладони – чтобы вскочить и чтобы

Открыть рояль. Едва

Коснуться звуков. Пусть остынут веки

И вечен смерти ход.

Стоят кусты, погружены, как вехи,

Во глубь влекущих вод.

Ночь. Тишина. И дальний вздох глубинный.

И тонкой жилы дрожь.

А мальчик спит. Стучат часы в гостиной.

И долго длится дождь.

Чем дальше уходило время, тем больше меня беспокоил неожиданный приезд Светланы. Я старался припомнить каждое слово нашего диалога, и все в нём было подозрительно, особенно мельком всплывшая история с Юрой Царевым, и, конечно же, разговоры ее о беременности и желании иметь от меня ребенка. Улетела и как в воду канула. Ни писем, ни телеграмм. Послал ей несколько телеграмм, как и раньше, на адрес родителей, явно не веря, что она их получит, принимался писать письмо, бросал тут же. Достоверно было лишь одно: она села в самолет на Ленинград. Говорят, а был ли мальчик. А была ли тётка? Ощущение было такое, что пустилась она в такой далекий путь ко мне, чтобы саму себя в чем-то убедить.

Я был уже научен горьким опытом внезапных исчезновений моих пассий. И всё же такие перепады в отношениях с прекрасным полом сбивают с ног. Светлана мне всё время снилась. Я вдыхал запах ее тела, волос, я умирал от прикосновения ее умопомрачительных губ. Она ведь была первой и пока последней моей женщиной. Это гнетет и когтит душу. Когда слишком часто клянутся друг другу в любви, дело кончается полным крахом. Ведь все эти клятвы от страха, что всё это хрупко и в любой миг может разлететься в прах. Накаркал же мне Витёк, обозвав счастливчиком.

Я долго пропадал на буровых, и к ночи уставал так, что вся чертовщина, лезущая мне в голову, была какой-то блеклой, как через плёнку, на грани бодрствования и дрёмы, и я проваливался в сон, как в омут. Надо было многое наверстать перед отъездом в Ленинград. В такой ситуации время бежит быстро.

Работы над диссертацией было еще предостаточно. Так пролетело три месяца. Никогда я так интенсивно и, в общем-то, успешно не работал. А там ждал меня отпуск – путевка, купленная в одесский дом отдыха, о которой я, глупец, упомянул в одном из писем ей, по сути, на деревню не дедушке, а её папе с мамой.

Летел я в Москву, где необходимо было побывать в библиотеке ГИНа – геологического института. Москва плавилась от жары. В поезде на Ленинград – «Красной стреле» стояла невыносимая духота. Я сел в кресло, в отупении следил, как мелькают за окном в июльском зное бесчисленные подробности станционных построек и служб.

Через час от Москвы внезапно и ощутимо похолодало. Я даже подумал: вентиляция испортилась, перестаралась. Но и солнце исчезло, а когда – не заметил. Становилось всё холодней и холодней. Извлек из чемодана куртку. По всему вагону щелканье, возня: все одеваются. Стало пасмурно. Ближе к Бологому прошёл как бы пробный дождь, замер косыми брызгами на стеклах, увял, стал уже высыхать, стареть, пылиться.

Но тут прорвало новым дождем. Вечерело. За призрачной тканью дождя, по низу туч, тянулся сухой багрянец, бледнел, совсем поблек. И встал над полями, плоскими водами, вровень с полями, низко уходящими лесами и перелесками белесоватый свет, будто из зелени, такой раньше бархатной и сочно-сырой, из вод стально-голубых, из всего, что таило намек окраски, высосали цвет, надраили наждаком. И стало все белесоватым, лунатическим.

Тот же белесоватый свет стоял над городом, когда в одиннадцатом часу ночи я приехал на Московский вокзал, свез вещи в приготовленную мне заранее комнату в общежитии аспирантов, и поехал на Невский проспект, мутно блестевший в дожде. Давно забытое чувство ожидания гнало меня к Неве, Аничкову мосту с конями Клодта, к шпилю Адмиралтейства, – кораблю, грезящему дальними водами, все время держащему на весу гигантские якоря как бы за миг перед отплытием. Я признал в этом городе свою тоску и радость, я пугался смутных предчувствий и тревожных надежд, которые охватывали меня ветровыми порывами на невской набережной. А дождь не переставал хлестать по лицу парусом, косо выносящимся из-за зданий. И каждый поворот обдавал ожиданьем.

Дождь продолжался и на следующий день. И как всегда, в дождь жизнь на улицах была мимолетной. С утра торопились на работу, затем – с работы – в магазины, домой. Кто искал развлечений – бежал в театры, рестораны, кино. Все торопились мимо, сосредоточенно, подобно парашютистам в момент приземления, вися на ручках зонтиков, с голодным желанием в глазах: поскорее к теплу, к уюту. Улицы были моими, я жил их ненужностью, драгоценной россыпью колонн, лепных деталей, фризов. Глядят на них, причудливо-прекрасных, или равнодушно скользят мимо взглядом. Я подолгу стоял на мостах и глядел в бутылочно-зеленую, иногда глинисто-черную воду, всю в ряби от дождя. У меня была уйма свободного времени с обеда, и чудесно было его проматывать на улицах, площадях и набережных. И всё время передо мной стояла Светлана, подобно световой рекламе, которая перетекает со стены на стену, с фронтона на фронтон, словно бы преследует тебя, и от нее не сбежать.

К сожалению, я всегда небрежно относился к номерам телефонов, записывая их на клочках, которые почти тут же терял. Единственный обнаруженный мной номер в одном из карманов – был номер телефона Нины. Долго не решался позвонить. Наконец-то зашел на телеграф и заказал разговор. Нина удивилась, услышав мой голос:

– Ну, непутевый, откуда ты сейчас звонишь, не с Марса?

– Нина, ты всегда меня спасаешь. Как у тебя дела… С Маратом?

Она на секунду явно замялась, потом излишне бодрым голоском сказала:

– Все в порядке. Ты откуда звонишь, из недр Азии? Какого спасения ты от меня ждешь?

– У тебя случайно нет телефона Даньки? Ты не знаешь, где он?

– Знаю. Он давно вернулся, кажется, с Алтая. Работает здесь, в геологическом управлении. Сейчас дам тебе телефон. Ты, говорят, высоко пошел. Собираешься к нам?

– Кто тебе сказал, что я высоко пошел, – я насторожился, как волк идущий по следу. Чувствовалось, что это шло от Светланы.

– Об этом у нас только и разговору.

Данька, услышав мой голос, просто потерял дар речи.

– Данька, дорогой, рад слышать тебя. Звоню из Питера, наверно, в начале следующего года защищу диссертацию по исследованию юрских отложений в Каракумах. Данька, ты же у нас всегда был в курсе всех событий. Не знаешь, где Света?

Послышался знаменитый Данькин вздох и долгая пауза. Как всегда, Данька не знал, с чего начать, а у меня захолонуло в груди.

– Ну что ж, ты как всегда прав, я как та Матильда, что в центре событий. О твоих с ней приключениях в горах Крыма и в Каракумах она с большими прикрасами раззвонила на каждом углу. Прознал твой злой ангел, Юрка Царёв, что у вас такая пламенная любовь, не выдержал, стал искать с ней знакомство. Винюсь, я их и познакомил, чёрт меня бери. Понимаешь, он сильно болен.

– Знаю. Орел клюет ему печень.

– Какой орел?

– Ну, вспомни миф о Прометее.

– Короче. Знаешь самое сильное средство, которое привязывает женщину к мужику. Жалость. Она, вроде, его выхаживает. Про Лену знать не хочешь? Совсем захирела.

– Так все же, где Светлана? Она, что ли, с ним?

– Честно, не знаю. Где-то он то ли в больнице, то ли в санатории. Но это тщательно скрывается. Так странно, что ты зовешь ее – Светлана. Для нас же всех она – Света, Светка-нимфетка.

– Плохо ты ее знаешь, Данька, как и меня, охламона. Скажи, кто ее родители?

– У нее большое горе. Отца ты видел, он играл на фортепиано перед сеансами в кинотеатре на Комсомольской. Умер недавно. Кажется, выпивал. Мать в давнем прошлом была певичкой. Чувствуешь, откуда и вольность ее воспитания? Прости меня.

– Данька, не в службу, а в дружбу, узнаешь, где она, может и телефон, не ленись, звякни мне. У меня через пару недель в комнате будет телефон. Я сообщу тебе номер.

– Ух, ты. За что тебе такая честь?

– Тут диссертанты вообще в чести.

– Обогнал ты нас всех.

– Ну, бывай.

Я долго фланировал по улицам под дождем, переваривая сказанное Данькой. Опоздал на вечеринку, которую устроили в доме одного аспиранта. Естественно, заставили выпить «штрафную». Теперь я был на выпивку мастак. Рядом со мной сидела симпатичная девица, уже «теплая». Тем не менее, мы с ней разговорились на геологические темы. Со стороны это должно быть довольно смешно, когда женщина и мужчина, явно изучающие друг друга, как говорится, на предмет влечения, прикрывают это научными рассуждениями.

По-моему, парень, сидевший от нее по другую сторону стола, был с ней. Но он уж очень сильно набрался, напоминая мне меня самого, когда я не вязал лыка. И когда я, узнав, что она уроженка Ленинграда, шепнул, что готов ее провести домой, она немедленно согласилась.

Грустно признаться, но мне всегда везло на короткие связи. По дороге, в каком-то подъезда мы начали целоваться. Лица наши и волосы были мокрыми от дождя. Несколько раз безуспешно пытался узнать ее имя. Она была не настолько пьяна, чтобы сразу пустить меня к себе, хотя я был достаточно настойчив. Наконец уступила в одном: назвала свое имя:

– Настасья.

Я не очень был уверен, что она говорит правду, и сказал:

– Тогда я – князь Мышкин.

Раз уж разговор принял такое направление, мы условились завтра после работы пойти в музей Достоевского. И вообще, она немного покажет мне город. Мы поцеловались на прощание, и я неожиданно близко увидел её глаза: радужная оболочка настолько была светла, как будто глаза другого бесплотного существа проглядывали сквозь нее, и тяготили его навязанные ему волосы, тело, платье. В самой этой чертовщине, быть может, связанной с упоминанием имени Достоевского, было что-то странное и тревожное.

И снова, подобно мне, натыкаясь на стены, впритирку ко мне, обливаясь мелким дождем и обволакиваясь сыростью, брел, как потерянный июльский вечер. Небо плотно клубилось, и невесть откуда вдоль улиц сочился сизый свет, полузабытое воспоминание о закате. И от этого всё вокруг – дома, набережные каналов, решетки, деревья – жили, подрагивая, перемещались вялыми неверными тенями, как будто тоже себя теряли и, бессильно печалясь, вынуждены были удовлетвориться смещенной бледной своей копией.

Следующий день был лабораторным. Работа с микроскопом весьма утомляет, потому перерывы были частыми. Как только она выходила покурить, в коридоре возникал ее вчерашний сосед и что-то ей возбужденно втолковывал. На меня она даже не смотрела. Но в какой-то миг, когда я выходил в коридор, она с удивительной ловкостью сунула мне записку в карман. Будет ждать у музея Достоевского в три часа. Занятия мы кончали в час. Тайная переписка продолжалась. Я написал: «Встреча в кафе, у Пяти углов. Немедленно», проходя мимо нее, подложил записку под стопку бумаг на ее столике и покинул занятия раньше времени, ни на что не надеясь.

Как ни странно, она оказалась около кафе раньше меня. Вот оно, преимущество старожила, знающего более короткие пути к любому месту. Кафе бросало на влажный асфальт под ноги прохожим навязчивые, заигрывающие яркие прямоугольники окон. В кафе было тепло и даже чуть парно, как зимой. Пахло чаем, лимоном, влажным тестом, и электрический свет был настолько ярок, что посетители в дальнем конце зала казались сидящими рядом с нами.

Заказывая блюда, поправляя скатерть, потирая подбородок, я между всем этим в любую возникшую щелку с лисьей хитростью старался приглядеться к новой знакомой. И с каждым новым удачно брошенным взглядом чувствовал, что робею все больше. Не верилось, что только вчера мы с ней целовались в подъезде. В этом почти глумящемся над посетителями вульгарно-ярком свете, на котором все казались беззащитными, рядом со мной сидело существо, имело ко мне какое-то, пусть весьма слабое, отношение, но с каждым взглядом как будто отдалялось, смотрело издалека. И в этой отдалённости отсутствовало всё окружающее, а обо мне – ни намека.

Глядя на нее, я изо всех сил пытался сопротивляться уже знакомому для меня втягиванию в омут подступающего к горлу обожания в смеси с постыдным уничижением перед женским полом. Только что-то очень рано возникло во мне это чувство.

Я рассматривал исподтишка ее прямой светлый волос. Она чем-то смахивала на «Незнакомку» с картины Крамского. Лицо ее также казалось окутанным легкой дымкой, которая спасала ее от не знающего удержу света, чуть поблескивающие края век, чуть оттопыренная нижняя губа, продолговатые нежные пальцы, скорее пианистки, явно не предназначенные для геологического молотка. Она и впрямь выглядела залетной птицей в этом полдне, с варварской безвкусицей смешивающем сырую безжизненность дождя с почти утробно-живой яростью электричества. И невозможный, невероятно-глупый фокус был в том, что я имею к ней отношение, что она принимает меня всерьез, и так царственно просто маленькими кусочками и глотками ест и пьет заказанные мной кушанье и питье, и на все мои незначительные реплики почти не отвечает или откликается с большим опозданием.

Выходим. Поправляет капюшон, смотрит на меня глазами, в которых все пропадает, становится невидимым. Стоим на углу Кузнечного переулка и улицы Достоевского. Где-то слева, сзади, в высоте круглятся, едва дымясь, купола церкви, ближе мокнут под дождем стойки рынка, маячат люди. Так с этим дождем, куполами, запахом сырости и намокшего дерева спускаемся по нескольким ступеням в вестибюль музея, где опять же, несмотря на полдень, горит электричество, сгущая в окнах и без того сумеречную дождливость. Сдаем плащи соскучившейся по делу гардеробщице, покупаю билет у оживившейся билетерши, поднимаемся по лесенке вверх – в усиливающийся запах сухой и ломкой бумаги, картона, красок и туши, нагретых почти постоянным светом ламп вплотную, в привычные запахи литературных музеев. В залах стоит полумрак, и свет, как блеклая акварельная вода, растекается по стендам.

Мы прошли мимо кандалов, цепи и полусгнившего арестантского халата из дерюги. Уже издалека меня начала бесить бутафория нарисованного на всю стену силуэта «Петербурга Достоевского» – голубовато сизая, раздражающе-изысканная, до пошлости прилипшая, как рыбья чешуя, к Достоевскому. Я уже собирался открыть рот, но она, в роли гида, опередила меня. По сути, я впервые услышал ее голос, но еще более удивительно было то, что она говорила. Её тоже выводила из себя навязчивая повторяемость таких силуэтов, схватывающая зрителя своей непререкаемостью, абсолютно не соответствующая тому, как описывал Достоевский эти северные плоские земли, этот город, обилье вод, речных, озерных, небесно-гнилых, втиснутых в серую пористую скуку гранита, в котором выдолблен этот город.

Я не удержался, я знал наизусть уйму пушкинских стихов, и тут же выпалил, почти как посвящение ей:

Город пышный, город бедный,

Дух неволи, стройный вид,

Свод небес зелено-бледный,

Скука, холод и гранит —

Всё же мне вас жаль немножко,

Потому что здесь порой

Ходит маленькая ножка,

Вьется локон золотой.

– Ты что, с ума сошел? – Она испуганно оглянулась вокруг и впервые перешла на «ты». – Какой «дух неволи». Что за намеки? Чьи это стихи?

– И не стыдно тебе? Тоже мне всезнайка. Пушкин, девушка, Пушкин. Про этот город, где он накликал на себя раннюю смерть. А ты, оказывается, трусиха.

– Не может быть. – Она была ужасно обескуражена. – Я проверю. Ты… наверно, и сам пишешь стихи?

– Пишу. Тайком.

– Ты меня не понял. Я думала, ты эти строчки посвятил мне.

– Что в этом плохого? Слишком неожиданно для нашего недавнего знакомства? Но никуда не денешься: это Пушкин. Я тебе еще и не такие его стихи прочту.

– Не надо. – Она быстро юркнула в другую комнату. Тут было самое захватывающее – черновики, вернее, их фотокопии. Но живой нервный почерк, торопливость, сминающая буквы, затрудняющая их прочтение, зачеркивания, марания выдавали затрудненность дыхания, злость, легкость, шевеление мысли одного из мощнейших мозгов последних столетий. Перо его гуляло на полях рукописи «Преступления и наказания», выписывая каллиграфически успокаивающие своей упорядоченностью и тревожащим смыслом слова латинскими буквами, приоткрывая краешек живой мысли гения, которая открывается на высоте рисуемых латынью имен. Думал ли я или она высказывала это вслух, уже не имело значения. Передо мной был несомненно не встречаемый ранее в жизни образчик красивой и в то же время умной женщины, и это соединение было невероятным. Она говорила о том, что Федор Михайлович как будто дремлет, а затем хищно, как ястреб добычу, вылавливает слово, фразу, целый обрывок жизни, состояния, противостояния. Я вынул блокнот и пытался срисовать эти слова на латыни.

– Не надо этого делать, – то ли насмешливо, то ли испуганно сказала она.

– Почему?

– Не поможет.

– Что вы имеете в виду?

– Дайте вашу руку. И перейдем на «ты».

Она долго рассматривала мою ладонь.

– У тебя душевный кризис.

– Ну, впрямь… А как ты определяешь?

– Секрет.

Я расстроился, я был зол, как чёрт, да не будет имя его упомянуто в обители Достоевского, где вполне возможно, чёрт вел свой знаменитый диалог с Иваном Карамазовым.

Я настаивал:

– Откуда ты взяла, что у меня душевный кризис?

Она обескуражено, и как бы извиняясь, развела руками:

– Сие объяснить мне не дано.

Стало как-то совсем непонятно, кто мы такие, что мы хотим друг от друга. Всё обессмыслилось, и мелькает в сознании, что мы – два порождения окружающего нас нервного неразборчивого почерка, только для того извлеченные на свет, чтобы досаждать друг другу. Может, для женщины с такими глазами достаточно того, что я в этих залах пристрастно переживаю один лишь вид неразборчивых строк, чтобы, как Кювье, определявший по косточке целое животное, прочитать мою биографию, одиночество, мнительность, жажду общения. Мы стоим рядом и оба в упор глядим на ползущие вкривь и вкось строки гения, как перо сейсмографа регистрирующие наши состояния.

– Всё же я не поверю ни одному твоему слову, если ты не назовешь свое настоящее имя.

– Да Настя я, Настасья, Анастасия, – раздраженно повторяет она.

– Здесь не разрешается громко разговаривать, – вмешалась, как вводятся автором вспомогательные персонажи по ходу пьесы, пожилая смотрительница в серой вязаной кофте, поблекшая от беспрерывного сидения в полумраке при бледном полыхании ламп дневного света, наш добрый ангел, неожиданно поставивший нас в неловкое положение, связавший одной виной. Едва ли есть узы крепче общей вины. Мы быстро вышли в дверь, осторожно прикрыли ее, постояли в узком коридорчике, рассмеялись.

Жилые комнаты семьи Достоевских обошли вместе и молча. Постояли у двери в кабинет. Так и не вошли.

– Вот, – сказала она уже внизу, надевая плащик, – так делаешь непозволительную вещь.

– Что?

– Гуляешь по квартире в отсутствие хозяина.

* * *

Впереди два выходных. Мы условились встретиться в одиннадцать. Ровно в это время она отделилась от влажной сумеречной глубины улицы и подошла ко мне, замершему на углу в вызывающей и виноватой позе просителя, который, не веря, улыбается, потрясенный упавшей на него с небес милостью, улыбается с горечью, зная преходящую судьбу неожиданно свалившегося на него богатства, которое также целиком и легко, как явилось, может уплыть.

И вот, в эти два дня я заново открываю для себя этот город с прозрачным светом ее глаз и редким касанием прохладных пальцев к моим рукам то слева от себя, то справа, то напротив, когда трясемся в автобусе или троллейбусе. И я просто поверить себе не могу, что в первый день знакомства имел наглость целовать ее в подъезде, так и не зная, в том ли доме она живет. Но ведь тогда она была пьяна. А теперь, кажется, чересчур трезва. Вот, я подаю ей руку на сходнях корабля, который повезет нас по Финскому заливу. Вот, смотрю на нее, прямо идущую на меня из какого-то магазина, куда она исчезает, строго предупредив, чтобы не шел за ней. И я сижу в зеленом сквере со слабым дождиком и на раскаленном кончике боязни, что она не вернется, потому что, несмотря на то, что оба мы диссертанты в одном институте, я ничего о ней не знаю, даже места, где она живет, откуда возникает и куда исчезает. Подозреваю, что мы целовались в подъезде явно не ее дома. Эта плутовка и на такое способна. Даже пунктуальность ее исчезновения и появления пугает. Быть может, она вообще играет этой точностью. А мне-то каково?

Сколько раз подмывает плюнуть, не прийти, но я себя не узнаю, я, как паук, терпеливо плету замысловатую паутину с размахом на день, и то, чтобы уловить даже не мушку, а так – усик, радужное крылышко.

В двенадцатом часу дня неожиданно возникло в просвете туч на несколько минут солнце. Стоим на Марсовом поле, и ткется этот час влажно-коричневой свежестью поля, полыханием цветов на сочно-зеленом фоне, неожиданной четкостью рисунка – кирпично-кровавого Михайловского замка – в серости дождливого дня, и правее, – храма Спаса-на-крови.

Мы входим в Летний сад, и она на правах гида что-то рассказывает, а я слежу за легкостью ее движения, и в ткань этого прохладно до замирания кончиков пальцев часа вплетается узор чугунной решетки, зелень вдоль аллей. Плавно раскрывается взгляду бесчисленная матово-серая с подтёками, почти коралловая колония скульптур, возникающих из массы зелени одна за другой причудливо волнистой кудрявостью, как завивающиеся и опадающие один за другим, влажно-выпуклые листы капусты. Время после Эллады. От Гомеровой, незрячей, на ощупь суровой простоты форм – к пиру зрелища. К изыску, разгулу оборок, фестончиков, замысловатостей, пытающихся облагородить в лицах Августа, Траяна, Нерона каменную поступь тиранства.

И снова – паузы зелени, нежно-зеленая выпушка трав и – совсем завитой кудрями, складками тканей, зверюшками, всаженный в сиденье чугунный, поблескивающий в дожде Крылов. Тянется Летний сад, плавучий остров статуй. Относит его влево. Летим поверх Финского залива на «Метеоре», сеется дождь. Мягко, скользко, упруго перекатываются подушки волн. Протянуты вдаль плоские воды, плоский берег с почти притиснутой к нему вплотную плоской крышей облаков, и в широкий наискось разрыв их видно неожиданно бескрайнее вверх небо.

От причала бежим под деревья по сквозному ветру вперемежку с дождем. Бежим вдоль канала, по аллеям французского парка к Петродворцу. А вокруг – зеленая бархатистость лужаек, покатых склонов, мостики, переходы, промокший гравий. И обращены к небу свернутыми в трубочку устами фонтаны, фонтанчики. Немолчен многострунный плеск вод – падающих, распыляющихся, висящих облаком, туманом, сыростью. От Петродворца, как из рога изобилия высыпали вниз вдоль каскада, разбрелись по зелени позлащенные копии античных фигур, наглядное пособие к Элладе. Вакханалия водолейства: сирены, нимфы, тритоны, льющие из рожков, выдувающие струи в сторону Самсона, извлекающего из пасти льва восемнадцатиметровой высоты струю в небо – водяной сон, сад водяных стволов, который вмиг может увянуть, исчезнуть, и также вмиг возникнуть, как призрак.

Это и пугает. Переизбыток красот. Облики, которые мерещились с детства в очертаниях облаков, в древесной спутанности, неожиданно обрели плоть камня или металла и на всю твою жизнь высыпали ошеломляющим скоплением. Вся эта замысловатость и изысканность настраивает на возвышенный лад, но не становится частицей твоего существа, – вот что пугает, печалит, ставит под сомнение и наше пребывание вдвоем. Кажется, стоит лишь выйти из празднично живущих земель, трав, парков, дворцов, каскадов, скульптур, и вместе с ними исчезнет существо с прозрачным всё поглощающим и ничего не отдающим взглядом. Существо с неизвестным именем и местом пребывания, которое я по врожденной своей слабости, по трижды проклятому генетическому коду уже слишком близко принимаю к сердцу. И потому среди красот, как никогда, хочется мне видеть ее в своей запыленной холостяцкой комнате общежития, ввести в круг скудных предметов – койки с пружинами и обгорелым с одного края матрасом, старого, массивного, но уже рассыпающегося, письменного стола. Он и держится только потому, что его уже наверно с десяток лет не трогали с места. В обществе немытой сковородки, пустых бутылок и банок, заплесневелых корок хлеба я мог бы чуточку поверить в прочность нашего знакомства.

Возвращаемся на «Метеоре» через Финский залив, но не в салоне, а у открытого борта, и в лицо нам – ветер с брызгами волн и дождя. Выходим у Эрмитажа, идем вдоль набережной, а дождь то припустит, то уберется за первую попавшуюся стену, и расслабляется серая повисшая над городом муть, за которой безмолвно для самих себя вершатся белые ночи. Прощаемся. Иду один по улицам, потом через парк, и теперь уже, как паук, перебираю паутину, сотканную за день: Марсово поле, Петродворец, вода сверху, снизу, сбоку – и никакого улова.

Более того, когда я с ней, само ее присутствие рядом, задумчивость, удивление, внимание к моим словам, – как надежда, залог, что между нами, пусть едва ощутимое, но что-то уже есть, хотя бы и сиюминутное, как все необычное редкое окружение. Кажется, еще и сорвется с моего языка давно не дающая мне покоя глупость, мол, не могу без тебя, кто ты есть, Настасья, Катя или Груня. Давай, не задумываясь, уедем, куда хочешь, добьемся, чтоб вместе нас послали в одно место на поисковую работу, и если ты меня покинешь, я погибну, сопьюсь, пойду с протянутой рукой. А мы спокойно стоим у фонтана «Нептун» в верхнем саду Петродворца, глядим на статую Аполлона, копию с античного оригинала, и я что-то рассказываю о нем. Но вот она ушла, исчезла, и ничего – даже лица, жеста не помню. Одна сеющаяся в воздухе вода, и во всем ее девичьем едва зыблющемся неостывшей памятью облике – отражение человека, который любопытно рассказывает об Аполлоне, а в глазах его голодный блеск надежды. Узнаю себя.

* * *

Сегодня она не пришла на занятия, а у меня даже телефона ее нет. Стою в пустом коридоре, бесцельно разглядываю в окне мокнущие аллеи. Внезапно чувствую чью-то тяжелую руку на плече. Ощущение, что кто-то проверяет крепость моих мышц. Резко отбрасываю пальцы, вцепившиеся мне в плечо, хватаю руку и заворачиваю ему за спину. От неожиданности человек сгибается.

– Отпусти, – нотки в его голосе грозные, но кряхтенье выдает бессилье. Узнаю его. Это парень, который в тот первый вечер знакомства с ней, сидел рядом, был в стельку пьян.

Не знаю, насколько он проверил мою крепость, но я-то понимаю, что он слабее меня, и потому веду себя напористо.

– Ты чего, совсем спятил? Я же от неожиданности мог тебя головой в стенку, а потом отдувайся.

Как же я упустил его из вида. Совсем он выпал из поля моего зрения. На той вечеринке я видел его первый раз, и она с охотой согласилась сбежать со мной. По-моему, он и к геологии не имеет никакого отношения.

– Откуда ты взялся, такой хваткий? – голос у него хриплый, задыхающийся. – Пристал к моей невесте как банный лист.

Он пытается распрямить руку, сильно я ему ее прижал.

– Какая невеста? Как ее зовут? – спрашиваю.

– Анастасия, – выпаливает он, сбитый с толку поставленным в лоб вопросом.

– А тебя как зовут, жених?

– Так я тебе сразу и сказал.

Припоминаю, как в этом же коридоре они переругивались, а я не придал тогда этому никакого значения.

– Слушай, жених, беги отсюда, пока я тебе вторую руку не вывернул.

Сижу в библиотеке, работаю. Может, он и вправду ее жених, у них там какие-то внутренние разборки, а меня она просто использует в своих играх. Но она ведь по-настоящему красива, а он какой-то бледный и плоский. Решаю уйти в тень. Да куда деться в этот унылый непрекращающийся дождь.

Ночью вскакиваю со сна, проверяю, крепко ли закрыта рама окна. И это в жарком и влажном июле. Со страхом чувствую, накатывает давным-давно, с той ночи, когда я полз к снежному колодцу, забытый приступ хандры. И первый ее признак – мысль о легкости исчезновения из этого мира. И всегда под руку, рядом – широкий выбор возможностей. Снежный колодец в считанных метрах от палатки, и я один, и никого рядом, чтоб меня остановить. Слабая рама отделяет меня от тяги высоты. Совсем неподалеку призывно мерцает мутно размытыми огнями разводной мост над Невой. Самое жуткое, что я – молодой человек, крепкий здоровьем, успешно делающий карьеру, нравящийся женщинам, во всяком случае, в первый период знакомства, внезапно, как падение в обморок, ощущаю полнейшую безопорность. Кажется, сделаю еще один шаг, и перестану существовать. И, главное, это невозможно никому объяснить, не поделиться ни с кем. Внезапно передо мною стена, и весь мир – по ту сторону этой стены. Лихорадочно пытаюсь припомнить, как я раньше выходил из таких мгновений, но ничего не припоминается. Щупаю пульс, заранее зная: учащенный. Накрываюсь одеялом с головой. В темноте, за веками, возникают одна за другой – Нина, Лена, Света, все они лучезарно инфантильны, прямо пузырятся жизненной силой, все они весело топчут меня, лежащего на дне снежного колодца, на улице после падения с высоты, на дне холодных вод, по ту сторону жизни. Нельзя мне было, нельзя посещать музей Достоевского. Там чертовщина, как плесень, – пристанет, не отмоешься.

Неожиданно раздается стук в дверь. Смотрю на часы: седьмой час утра. А проснулся я в три ночи. Это, выходит, я четыре часа мучаюсь, а приступ не проходит. Лежу, затаившись. А стук всё настойчивей. Встаю, абсолютно разбитый, натягиваю брюки, нащупываю бабкин кармашек. Как же я раньше не догадался: только Тора, как талисман, должна меня вывести из мертвого лабиринта. Крадусь к двери, открываю.

Она.

Бросается мне на шею, лицо мокрое от слез:

– Я думала, ты покончил собой.

– С чего бы это, Анастасия?

– У меня было дурное предчувствие. Я всю ночь не спала.

– Как ты вошла в общежитие, да еще ночью?

– Я еще не такое умею.

Она садится со мной на койку, обнимает, не отпускает, говорит, задыхаясь, без пауз:

– Я, миленький, из большой ленинградской семьи. Куда бы я ни пыталась спрятаться в этом дьявольском городе, меня все равно какой-нибудь знакомый заметит и сообщит озабоченным родственникам. Но я по натуре одиночка. Меня угнетает эта жизнь на виду. Я потому и выбрала геологию, назло отцу и матери, которые до сих пор этого мне простить не могут, ибо в их силах устроить меня в любое место. Но именно потому особенно, нутром, чувствую, каково одиночке в этой каменоломне, ведь Петр по-гречески это – камень. Меня это мучает, но я распознаю симптомы черной меланхолии в подозрительно веселом настроении одиночки. Я очень испугалась, когда заметила это в тебе там, в музее. Из этой меланхолии вылупились и Гоголь, и Достоевский. Я места себе не могла найти. А ты совсем исчез. Кстати, почему ты назвал меня Анастасией?

– Ну, как же, – открываю рот, ощущая, как вся черная нечисть из меня улетучилась с первыми звуками ее голоса. – На меня напал с обвинениями твой жених.

– Какой жених? А? Виктор.

Опять замыкается круг – возникает новый Витёк.

– Понимаешь, – говорит она, – не отстает от меня. Я умею быть жёсткой, даже жестокой, но он такой слабый, беззащитный, всё грозит броситься в Неву.

– С тобой опасно иметь дело. Тебя окружают сплошные самоубийцы, – говорю я и вздрагиваю: считанные минуты назад я был в их веселой компании.

– Вообще-то он занимается в актерской студии. Подозреваю, что играет роль. Но я из тех, кто считает, что человеку надо верить. Я ведь и сама подвергала себя искушению. Всё. Я бежала сюда, как ненормальная, и дала себе зарок, если все будет в порядке, мы сегодня посетим с тобой Петропавловскую крепость.

– Отличное место для того, чтобы отрешиться от черной меланхолии.

Мы стоим, замерев, в каком-то переулке, а там медленно движется человек и почти прилипшая к нему лающая на него собака, поджарый пёсик. Движутся они, как нитью связанные. Он не обращает на нее внимания, но раздражен, она не обращает вообще ни на кого внимания, вся поглощена лаем. Иногда он замахивается на нее, она отпрыгивает. Синхронность этих движений еще больше обнажает ниточку, которой они связаны. Так и мы, говорю, ниточкой связаны, не надоел ли еще мой лай.

Вода в каналах, черноватая, но вовсе не притягивающая, ибо я чувствую ее руку, вода с бутылочным оттенком, поблескивает бликами. Весь город взвешен на водах, грезит водами, грозит водами, живет под их сладким страхом. Стоим у метки на Эрмитаже, показывающей уровень прошлых наводнений. Идем горбящимся хребтом моста к Петропавловской крепости. Ангел взметен на головокружительную высоту шпилем собора – золоченой иглой осторожно распарывает днища облаков. И я, южанин, говорю ей об апостолах Петре и Павле. Удивительно, как они – лики библейского юга, солнца, пустынь, слились в слове «Петропавловск». И вот уже это слово расширяется гулким леденеющим пространством, Сибирью, острогами, страшным кромсающим словом «кронверк», виселицей пяти декабристов на кронверке крепости. А над всем этим низкое скудное небо, пронзительные финские ветра, невские воды. По берегам Невы – камень, а в нем – с одной стороны – казематы, глухая, как в щелях стелющаяся жизнь. А с другой стороны – сверканье, люстры, шелк, золото, воздух анфилад, полет кисти на потолках и стенах, вражда камня, серые сумерки. Шинели мышиного цвета, короткий приступ через Дворцовую площадь, как бы навечно впечатанный в арку Генерального штаба.

Наворачивается холст истории, наворачивается, – ледяное кольцо блокады, героизм, простой, как глоток воды, уродливые шишки наледей вокруг проруби, а в глубине темно колышется вода. И еще годы, дни, часы – до этой минуты, в которой стоим, и всё накрепко связано. И ниточка протянута через нас, плюс вся моя жизнь и ее – обширный и прочный залог живших до нас, чтобы наше существование вдвоем было счастливым.

У Исаакиевского собора день неожиданно прорезается солнцем. Мириадами крохотных зеркалец, дымясь, посверкивает вокруг нас карликовая сирень удвоенным блеском: самими барашками цветов и капельками влаги, их отяжелившими. Но тут же небо чернеет, гремит, обрушивается ливнем. Бежим, прячемся под какие-то колоннады.

Странный период длится в моей жизни – период женской жалости. Света жалеет Царёва, Анастасия жалеет меня. Говорят же, что милосердие тоже форма любви. Но есть какая-то с трудом преодолимая неловкость в этой непривычной для меня атмосфере не до конца объяснимого милосердия. Разобраться в этом непросто.

А пока ловим такси, возвращаемся в общежитие, поднимаемся ко мне. Распахиваю окно комнаты в ливень, помогаю ей раздеться. Она бросается к окну, закрывает, отсекая шум дождя. Прижимается лбом к стеклу. Становлюсь рядом. Спрашивает:

– Моцарта любишь?

– Издеваешься?

– Я два билета купила на завтра.

Длится долгая пауза. В таком случае говорят, ангел пролетел.

Спрашиваю:

– Скажи, что ты во мне нашла?

– Родственную душу. Слышал о таком феномене?

– Настя, не выражайтесь красиво в ненастье.

– Узнаю каламбуры, когда на душе кошки скребут.

– С чего бы?

– То-то и страшит, что ни с чего. Я ведь с первого мига увидела, что ты за фрукт, особенно в той линялой компании. Это о них у Блока: «и каждый вечер за брандмауэрами, заламывая котелки, между канав гуляют с дамами испытанные остряки..»

– А ты – «Незнакомка» с картины Крамского. Это мне тоже пришло в первый миг. Выходит, что в «моей душе лежит сокровище, и ключ поручен только мне. Ты право, пьяное чудовище, ты право, истина в вине…» Я вкусил там, в Азии, что это – «пьяное чудовище». Еле спасся.

– Я сразу отметила твое отвращение к выпивке.

– Но разве родственные души могут ужиться? Они же не от мира сего. Как и сам Блок: ушел из жизни в сорок лет. Сказал: «глухие тайны мне поручены…»

– Ты вправду пишешь стихи? И не боишься?

– Боюсь. Потому и тайком. Но скрывать это от родственной души не честно. Никому раньше я душу эту не открывал. Читаю:

…Четкий профиль. Обветрена медная кожа.

Зачарован предчувствием близкой беды,

Он стоит, чуть сутулясь, пророк ли, прохожий,

Над замшелым гранитом, над тягой воды,

Над толпою, над новою яростью жизни.

Но как прежде таинственна даль и тяжка,

Но как прежде готовятся вороны к тризне.

Пахнет смертью. Ему еще нет сорока.

Пахнут мылом дешевым, шагают деревни

И смеются, читая плакаты с трудом,

Что он ищет, пришелец пророчески-древний,

В Петрограде, до варварства молодом,

Где готовятся в будущем лефы и раппы

С корабля современности с песней и в гик

Без оглядки арапником выгнать арапа,

Что из глины их вынул и дал им язык.

Можно быть благородным и быть благодарным,

Быть с эпохой, но как с этой мудростью быть,

Если знаешь – Истории зубы коварны

И проклятия времени не избыть,

И багровое солнце влечет и тревожит,

И усталое сердце вбирает века

И века, и в любое мгновение может

Оборваться. Ему еще нет сорока.

Окно слезилось дождем. В глазах ее стояли слезы.

– Господи, откуда ты такой взялся? Упекут за решетку, нутром чувствую.

– Не преувеличивай.

* * *

С музыкой тяжко. Ожившая в звуках память обжигает, потому что ослабленная течением дней, недель, лет, суетой, книгами, снами, желанием забыть и отдаться свежему потоку впечатлений, бездумно подставив ему лицо, – в музыке она сбрасывает весь этот покров, предстает жалящим языком огня. Огонь всей прожитой жизни бьет в узкую щель часа. Вечный огонь памяти. Увидишь в накрывающей с головой суете вечный огонь – всё мгновенно отлетит, проникаешься простым, как земля, вода, небо, смыслом: где бы ни был, чем бы не занимался, сначала кажется, что можно отвлечься. И в первые звуки Соль-минориой сороковой симфонии Моцарта вовлекать зал филармонии, поскрипывание кресел, покашливание, скрытый свет плафонов. Испытывать успокоение, про себя повторяя знакомую мелодию, и, значит, каждый следующий ее поворот не таит для тебя ничего неожиданного. Даже подпевать про себя. Пытаться закрепить себя на слаженной работе скрипок, мелькании множеств смычков, словно бы извлекающих чистый поток воды, дающих этому потоку быстроту, напор, бег, исчезновение и снова – нарождение. Летит поток, легко, а над ним – порожденная им, как призрачное замершее облако солнца и брызг – сама музыка.

Но боль приходит сразу и целиком. Не успеваешь, не можешь успеть прикрыться, потому что ты уже в ней самой. Даже руки не протянуть к отброшенным островкам покоя, где человек ухитряется казаться себе свободным от прошлого, как младенец, только пришедший в мир. Остается замереть, прикрыв глаза: и стоит рядом отец, протирает платком очки, и горбится, подслеповато щуря глаза. И в ослепительно сухом дне мать лежит на земле, и тело ее беззвучно сотрясается.

И я стою, оглохший от горя озлобленный волчонок, и еще далеко до конца войны. А за краем ее только и начинается одинокая жизнь матери, сухая легкость бабушки, выплакавшей свою жизнь по матери, по пропавшему сыну, по мне, живущему не так, как ей бы хотелось. Мерцают ждущие чего-то от меня глаза Нины, щемит сердце жалкая улыбка Лены в момент, когда Света виснет на моей шее, и всех их уносит под ритм симфонии троллейбус, пустой, светящийся изнутри, как лунатик, выворачивающийся из-за угла, как сустав, и манит гулом небытия снежный колодец. Дорогой ценой оплачена сегодняшняя моя жизнь. И существо, сидящее рядом, случайно вошедшее в мою жизнь, вне сомнения обладающее анормальной чувствительностью, с тревогой бросает искоса взгляды в мою сторону: ощущает идущие от меня флюиды угрызения совести.

Музыка иссякает, уходит в песок, одинаково равнодушно поглощающий въевшийся в печенки дождь заодно с Моцартом. Все движутся к выходу. Она идет впереди. Я за ней, всё медленней, так, чтобы между нами стало больше людей. Она почти теряется за спинами, головами. Надеваю плащ, иду к выходной двери. Ждет меня, молчит. А на улице всё тот же дождь, от которого уже начинает ныть под ложечкой. Медленно идем рядом, заложив руки в карманы плащей. Останавливается. Я продолжаю идти. Со скрипом тормозит рядом такси. Она открывает изнутри дверцу, машет мне рукой. Сажусь рядом, так и не вынув рук из карманов. Едем. Она только и говорит шоферу:

– Налево, еще налево. Тут станьте.

Берет меня за руку, ведет к зданию, явно выделяющемуся новизной на фоне окружающих невысоких старых домов. В большом ярко сияющем вестибюле охранник берет под козырек, глядя на нее с заговорщицким видом. Огромные кадки с растениями вгоняют меня в растерянность своей роскошью. Поднимаемся на лифте. Дверь в квартиру тоже намекает на необычные апартаменты. Комнаты огромны, богато и со вкусом обставлены. Выпадаю в осадок.

– Не пугайся, – говорит она, – только в такой роскоши могло вырасти такое непутевое дитя, как я.

– Кто твои родители? – спрашиваю с робостью, от которой самому становится противно.

– Папа – профессор. Заведует кафедрой в Политехническом. Родители уехали на конец недели. Представляешь, как он давил, чтобы я поступила в его институт. А я, конечно же, назло. Он у меня технарь. Не понимает эмоций. Но тут его проняло: уговорил не противиться хотя бы тому, что устроит меня в аспирантуру. Не пошла бы туда, тебя бы не встретила.

– Ну, не знаю. Из моего небольшого опыта, кажется мне, геология не женское дело, особенно для «Незнакомки». Вероятнее всего, мне повезло, что встретился тоже с профессором… Огневым. Редко кто так быстро попадает в аспирантуру.

– Перестань скромничать. Наслышана. Ты настоящий талант.

– Обещал почитать тебе еще Пушкина. Вот время и место, слушай:

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

Иль зачем судьбою тайной

Ты на казнь осуждена?

Кто меня враждебной властью

Из ничтожества воззвал,

Душу мне наполнил страстью,

Ум сомненьем взволновал?..

Цели нет передо мною:

Сердце пусто, празден ум,

И томит меня тоскою

Однозвучной жизни шум.

– Перестань. Трудно поверить, что это писал Пушкин, солнце нашей поэзии, прости за это умильное клише.

– Но это он – настоящий, без прикрас. Как и Блок хвалил, кажется, кулебяки, приготовленные матерью, а в дневнике в этот день записал, что не мог отрешиться от мысли о самоубийстве.

– Это все «дух неволи». Но можно ли, разрешено ли Богом называть отца и мать «враждебной властью»? Ты ведь тогда на рассвете, когда я к тебе прибежала, говорил о них такие проникновенные слова…

Я вообще не помнил, что говорил. У меня бывают такие вот провалы памяти.

– Это у тебя сердце пусто? – Продолжала она. – Да оно переполнено яростью жизни. От того и не выдерживает такого напора.

И тут меня прорвало. Я торопился всё выложить о снежном колодце, который колом торчал во мне, обо всём, что изводило меня последние годы, о Крыме и Азии. Имена женщин готовы были сорваться с моих губ, но я прикусил их.

В домашнем халатике, сквозь сминающиеся полы которого выглядывали ее удивительной формы ноги, она так не подходила ко всему тому, что я рассказывал. На миг прервал свои излияния и вдруг спросил:

– Родители до сих пор не сватали?

– Еще как.

– И что?

– Ждала тебя.

Я сидел, не шелохнувшись. Мне казалось, что не смогу встать на ноги, что стоит сделать шаг, и обязательно что-нибудь задену, опрокину, зацеплюсь, упаду. Сидя, придвинул стул к столу, на котором она расставляла посуду, рассматривал нежно выписанные на тарелках цветочки, небрежно-легкие, почти улетающие, как будто их летучесть могла мне передаться, потому что напротив, соединив пальцы рук и оперев на них подбородок, она, не отрываясь, смотрела на меня. В глотке пересохло, но я боялся потянуться за стаканом, в который она минуту назад легко плеснула вино. Стакан бы не подался моим пальцам, перевернулся бы, а скатерть, залитая вином, совсем бы меня запутала. И я сидел, не двигаясь, только глазами скользил вдоль изгибов цветов и стеблей в напрасной надежде получить заряд скольжения, оторваться и ощутить легкость.

Что виделось мне в этом ее неотрывном взгляде? Печаль женщины, такой вольной в самой себе в отдельном своем существовании, в той жизни, которая ее молодыми годами, как воды, соединяется за ее спиной. В той жизни, чудной и неповторимой, потому что каждый день, час, миг нарождается от ее светящегося, чудно вылепленного лица, глаз, тела, светлых волос, которые все время как будто отбрасываются назад этими водами уходящей жизни. И так же на протяжении всего прошлого жизнь эта каждый день, час, минуту дышала, существовала, была ее жизнью только в пределах и очертаниях этого лица, глаз, волос, и потому была неповторимой, как неповторимо какое-нибудь озеро в слиянии с горами, особой синевой воздуха, зеленью и облаками, как купели Ай-Андри и Ай-Анастаси, Господи, это же ее имя – Анастаси. Ну, разве в этом не рука судьбы?

Проступала в ней печаль женщины, которая и теперь еще вся с головой в той своей жизни. Но вот же случайно, как ракушка к днищу лодки, или заноза, встрял в ее жизнь неизвестно откуда вынырнувший человек. И отодрать бы его запросто, да уже и ранка будет, и след. И не любишь вроде: да и можно ли ракушку возвысить до единожды в жизни случившегося чуда такого лица, глаз, волос. Но, как ни странно, считаться приходится и с ракушкой. Так надо ее во все глаза выглядеть: может, и не ракушка, «воззванная из ничтожества», если все же так беспокоит.

Так выстроилось в моей голове. Никогда не чувствовал себя таким ничтожным и ненавидел себя за то, что могу увидеть себя до такой степени ничтожным, что душа позволяет так низко думать о себе.

– Мне лучше уйти, – сказал я, приподнимаясь. Она вдруг рассмеялась, как ожила, вскочила, дала мне стакан. Мы выпили на брудершафт, поцеловались. Глаза ее были печальны. Она разломила руками хлеб.

От одного хлеба и вина.

Среди одних стен.

От одного времени.

Она смеялась и говорила, что вот как здорово время устроено, само указывает до каких пор бодрствовать: разве, уснув рано, проснувшись от звона часов, сможешь после одиннадцати или двенадцати ударов снова уснуть? Значит, время говорит: ложись после двенадцати. Один или два удара, даже пять легко перенесешь, не проснешься. И вообще, она любит малые цифры, легко переносимые, а двенадцать – это уже тяжело, много, кажется, и не кончится никогда. Она говорила и двигалась, странная птица среди отчуждающей ее от себя роскоши, останавливалась и опять неотрывно смотрела на меня.

– Хочешь, еще погадаю? – Села рядом, взяла мою руку, перетянула меня со стула на диван. Смотрела попеременно – то на мою ладонь, то мне в глаза.

– Ты мнителен. Даже слишком. Боишься женщин.

– А их что, не надо бояться?

– Вообще-то ты нахал. Но мнительность тебя подводит.

– Спасибо.

– Любишь одиночество. Но от него быстро впадаешь в хандру. И первому встречному можешь всего себя выложить.

– Это мне за то, что душу тебе открыл?

– Быстро надоедаешь. Но бросить тебя трудно.

– Почему же трудно?

– Очень любишь то, о чем говоришь. Это и держит.

– Благодарю за откровенность.

– Не сердись. Я же сейчас не я. Гадалка это другой человек. Ты невезучий. Но настоящий.

– Не понимаю. Что – настоящий? Дурак, что ли?

Она откидывается, смеется, притягивает меня к себе за руки, целует в губы, отталкивает:

– Хоть бы… Я такая невезучая. Хоть бы попался. Ну, один раз в жизни… дурак, настоящий, роскошный, чтобы набитый и розово светился.

– Ничем помочь не могу. Я ведь, по-твоему, умный.

Не хочу быть пророком, но что-то стоит между нами, равное по горечи и тяжести ее пришедшей в этот мир самой по себе прекрасной жизни. Выходит, мы оба с ней одного рода. Может, спаслись друг для друга? Пугает это или радует?

Бьет одиннадцать.

Маятник напольных часов подобен гильотине. Издает шипение и слабый скрежет, как нож, приближающийся к горлу.

– Не боишься спать при этом скрежете? Он же каждый раз напоминает, что время жизни сокращается с такой ножевой ощутимостью.

– Неужели, правда, что больше всего боятся смерти самоубийцы?

– Ты уже прочно зачислила меня в их компанию?

– Боже упаси. Но настоящих людей отличает, что они спокойно об этом рассуждают, и потому будут жить долго.

– В том-то и дело, что я должен держать семейную марку. Прадед, имя которого я ношу, прожил девяносто шесть лет.

– Это что, обычай такой – давать имя по прадеду?

– Да, у евреев такой обычай.

– Ты что, еврей? Но у них самоубийство самый тяжкий грех.

– Чего ты так заботишься о моей жизни? А то, что я еврей, тебя не смущает?

Сказал и сам удивился. Обычно этой темы я не касался в разговоре с людьми, которых недостаточно знал. Это мгновенно выступало ожогом со стороны свитка Торы, вшитого бабушкой в мои брюки. Вероятно, какое-то пробужденное во мне необъяснимое доверие к сидящему передо мной существу, заставило меня это произнести.

– Да о чем ты говоришь? Моего отца – подростка спас во время блокады наш по сей день лучший друг врач Авраам Исаакович.

– Тебе, естественно, известно понятие «алгоритм», – некий порядок действий, который должен привести к желаемому результату. Так вот, я пришел к выводу, что алгоритм у евреев ведет их гораздо быстрее к необходимому результату. Ну, положим, в области медицины, физики, особенно ядерной. Музыки, шахмат. Но если взять порядок действий в жизни, который должен привести к себе, настоящему, тут часто в алгоритме еврея возникают ошибки, и ведут его к провалу. Пример, жизнь величайшего физика Ландау.

– Ну, он же попал в аварию. Это случайность, – сказала она, нервно двигаясь по комнате.

– Да, Стендаль говорил, что жизнью управляет его величество Случай. Но тебе ли верить в случайность? Ты же в музее Достоевского мне, по сути, незнакомому человеку, сказала: не поможет.

– Думаешь, трудно было увидеть, как ты надеялся, перерисовывая латинские буквы?

– Чего ты носишься из угла в угол? Тоже надеешься?

– Ты лучше прими ванну. Я уже налила воду и взбила пену. Сразу расслабишься. Приучайся к домашнему уюту, геолог, ветру и солнцу брат, как поется в песне.

В жизни не купался в такой огромной ванне. Розовой дрёмой исходит кафель стен. Идя к купели в горах нагишом, я не испытывал никакого стеснения. Здесь же, в таких безопасных стенах, по шею погруженный в горячую пахучую воду, я ощущаю щемящую тревогу. Замерло сердце. Она входит и сбрасывает халатик.

* * *

Бьет двенадцать.

Вскакиваю в темноте, в комнатке, где сплю со времени возвращения из эвакуации в родной не пострадавший от войны дом. Справа должна быть стена, левее дверь в комнату, где спят мама и бабушка. Надо спустить влево ноги с кровати, опереться об оконный косяк. Но неожиданно проваливаюсь в пустоту, и тут же совсем близко, почти над ухом, ударяет настойчиво медь. Но этого не может быть, ведь колокольня моего детства отсюда за нескольких кварталов.

В следующий миг прихожу в себя. Под руку беззвучно выплывает стул. Натыкаюсь на портьеру. Окно приоткрыто. Дождя как будто нет, но снизу тянет сыростью, и стоит вдалеке, не дрогнув, белесоватый, безжизненный свет всё еще не свершившегося всю ночь не гаснущего дня, как будто дотлевает он, и никак не может дотлеть, и тяжко ему от этого, да никуда не деться.

Слабый сырой свет едва устанавливается в уходящую далеко в темень краями комнату. Она спит рядом, на боку, и так беспомощно протянута ко мне ее рука раскрытой ладонью, что понимаю, большего счастья у меня не будет.

Так можно ли спать, когда лучшие минуты жизни скользят мимо, и каждую можно отличить, отдельно запомнить до мельчайших подробностей. И пусть вольется в изгибы души моей эта ночь, потому что чувствую, как остро мое зрение в темноте, как хищно открылся мой слух. Влажно прошелестел по улице шинами автомобиль, слабый свет фар мелькнул по стене над кроватью, как будто бродяжий дух дороги пытается хотя бы ночным зайчиком прилепиться к уюту недвижных спящих вещей, как будто знает, где притаилось неслыханное, едва переносимое счастье.

Вот снова пошел дождь.

И я, не зная ни улицы, ни дома, ни квартиры, где нахожусь, по звуку дождя, капель, определяю, где край крыши. Вот – дерево, вот – трубы, вот – асфальт. По звукам существует множество как бы отдельных дождей, живущих обособленно и целиком в себе. Вдоль дома падает крупный, узкий, карнизный дождь. Рядом шуршит асфальтовый, ровный, переходя в древесный, внутри которого разные пласты дождя. Более крупные капли падают с листа на лист, более мелкие просеиваются мимо листьев. Поодаль слышен дощатый дождь, видно там какие-то сараи. Еще дальше – толь. Под самым домой – жестяной, наверно, бьет по козырькам над подвальными окнами.

Эта ночь энциклопедична по части природы и души человеческой. Она совсем по-иному строит знакомое, пройденное мною пространство жизни. И в нем колокольня детства высится рядом. Отчетливо вижу жесть зеленого купола, швы, даже местами облупившуюся краску, почерневшие с прозеленью колокола. А ведь всего один раз, трепеща от страха, с ребятами пролез наверх, и вовсе об этом забыл. А вот же, открылось в памяти. Вижу сверху такие близкие домики, как будто притиснутые колокольней к земле. Окна с наличниками, тесовые крыши. Даже фасон одной, с маленькими скатами между черными большими. А ведь этих домов давно нет в помине. Новые пятиэтажные на их месте. Но вижу те домики отчетливо, как в окуляры бинокля. И рядом – чердак моего дома, и впервые за столько лет четок цвет беззвучного пламени в щели, как бы приподымающего и покачивающего весь чердак. И таким далеким кажется мне день, когда я ступил в этот дождь на перрон Московского вокзала, а затем поспешил на Невский проспект. Совсем стерся с памяти вчерашний вечер, когда я ел в столовой, недалеко от общежития не помню, что ел, ни вкуса, ни цвета. Но – протяни руку – и отчетлив стол, заставленный питьем и закуской, именины Лениной подружки. Вижу начатое блюдо с винегретом, и бокалы вокруг. Даже могу вспомнить каждый флакон, бутылочки и щетки в туалете у вовсе забытой подружки, куда втолкнула меня Лена – охладиться после того, как снял с нее сапожки.

Целые периоды жизни выпали из памяти, но она, дочь школьной уборщицы, – передо мной. Нагнувшись, ловко управляется тряпкой. Я вижу ее ноги, такие крепкие. И в непривычно пустынном классе так слабо и радостно пахнет свежестью, чистой водой, сухим солнцем, светящейся белизной ее ног, и я не отвожу глаз от них у спящей рядом, откинувшей покрывало и до такой степени доверившейся мне.

Бьет два.

Просыпаюсь. Лежу, не открывая глаз, как будто в спальном мешке, под деревьями, недалеко от купели Ай-Анастаси. Надо мной шумит дождь. Кажется, пошарь рукой, наткнешься на шершавую кору. Запах дождя, намокшей земли, влажных листьев бьет в ноздри. Знаю, что она спит рядом, но живу одним слухом, невыносимо обострившимся. Слышу, кажется, как шевелятся птицы в нишах карниза. Расслабляюсь, едва дышу у самого порога, за которым исчезает отдельность дерева, травинки, камня, птицы от человека. За этим порогом един лепет воды, и человеческого шепота, и шелеста листьев, и птичьих голосов, – бессвязностей, которые только нужны и понятны душе в час, когда она открыта подобно ночному цветку, невзрачному и дремлющему днем.

Слух – как воронка на самом дне мира – огромного от звезд до водоворота. И снова плывут, убыстряясь, Марсово поле, Летний сад, Петродворец, шпиль Петропавловской крепости, горбящиеся мосты, карликовая сирень в неожиданном солнце. Я теперь понимаю – это не зрелище. Это вошло в меня обжигающе в минуты бездумного бесстрашия, граничащего с потерей чувства самосохранения. Вошло, как осколки входят в тело во время войны. Забываешь, что они в тебе. Но всю жизнь к погоде или к воспоминаниям будут болеть, печалить, и все же давать ощущение, что и ты был причастен к страшному, потрясающему в обычные дни делу, какой была война или обжигающее внутри ожогом последней степени – то, что обозначаем таким неподобающе плавным и льющимся словом – любовь.

Я себя не узнавал. Открывались во мне неизведанные способности. Оживали в слухе какие-то давно мимолетно мелькнувшие шорохи. И я, с трудом отличающий два-три сорта дерева, сейчас, в темном заглазном пространстве уверенно брел по крымскому лесу. По шороху узнавал: вот белка шмыгнула по ветвям, а это – заяц, а там, в сухой опавшей листве медленно прошуршал ёж. Я узнавал деревья по шелесту, то жестко шершавому, то мягко роскошному, то широко раздольному. Всё это, оказывается, жило во мне уверенно, безошибочно. Пропадал во мне охотник, следопыт, тоже, вероятно, заброшенный в меня одним из предков. Я и вправду упорно и всегда завидовал лесничим, охотникам. Они не суетились, как будто знали корень человеческой жизни, но не понимали, как можно передать это знание. Одно дело, прийти к нему самому, совсем другое – передать.

Лежу, замерев. Боюсь, что вот, сейчас, исчезнет острота. Потом уже хочу, чтобы исчезла, но не могу – стоит этот высокий с тонким – тоньше тончайшей перепонки донышком – слух.

При таком слухе должно всё измениться – характер, привычки, манера держать себя, взгляд на всё окружающее. Может быть, именно так меняются, отбрасывая себя прежнего, а не сменив одежды и место, как я пытался однажды? Может, встану утром другим человеком, и будет эта ночь искупительной?

Деревья заполняют пространство, так, что и не знаешь, что за ними. Они безлиственны, сухи и полны воронья. Значит, осень. Воронье кажется черной текучей массой, так его много. Шевелится, покачивается, кричит, наверно, нестерпимым криком, но я не знаю звуков, я глух от рождения. Представить себе могу крик по книгам, но живу только представлениями разных звуков, и могу даже по ним построить модель того, что меня окружает. Это мое проклятье, потому что все время мучает: может, там, за глухотой, и есть настоящая моя жизнь. И в то же время понимаю, что жизнь есть то, что есть: глухая жизнь. Также, как у другого – незрячая, только души у слепых, верно, чувствительней, чем у тех, у которых всё в норме.

И вспыхивает ослепительно – раз!

Срывается в испуге воронье с деревьев, с выросших тут же на глазах карнизов, с колокольни.

И вспыхивает – три!

Снова срывается, почти не распадаясь в воздухе, липкая черная масса воронья. Нелегко его разогнать.

И вспыхивает – четыре!

Воронья как не бывало. Солнце, море. Пахнет нагретой древесиной и намытой до блеска, влажно дымящейся палубой. Лежу у борта, опустив руку в воду, покачивает меня вверх, вниз. Когда вниз – вода доходит до локтя. Кажется, начинаю соскальзывать, еще миг, и пойду ко дну. Но тут поднимает вверх. Покачивает меня вместе с кораблем, но никакого движения вперед. Может десятки раз всходить и заходить солнце, весь песок пустыни просеется через воронку времени, а я-то всё на месте. И сыплется песок, сыплется, буровики прикрывают брезентом всё, что можно прикрыть. Поднимается ветер. Песок медленно заворачивается стволом смерча, уже размахивающего над пустыней гигантским бичом. Подхватывает меня. Отпускает. Падаю ничком. Задыхаюсь от этого песчаного веселья.

Вспыхивает – шесть!

Значит, пропустил предыдущий удар. А оно, время, как бы и не было, но в этом «не было» потрошит тебя. Три взрыва воронья, четыре раз оземь. Хлещет время тебя и так и этак, а ты думаешь: обманул его, пропустил, выключил, и тем отдалил старость. Чепуха. Не глух я и не слеп, а просто сам собой ограничен, бьюсь, как бабочка о стекло, даже не могу узнать, что у нее было в прошлой жизни. А может, преувеличиваю? Просто жажда того, что случилось, равна по силе моему одиночеству. И это существо вынырнуло из неизвестности незнакомкой Крамского, обернулось живым воплощением моих радостей и огорчений, и вот уже мне кажется, что только в ней заложены все мои радости и огорчения, и, значит, она из того прекрасного мира, ради которого и живу.

Вспыхивает – семь.

Просыпаюсь.

Подперла лицо ладонью. Не отрываясь, смотрит на меня.

– Так можно сглазить. Спящего.

– Ты что-то бормотал со сна. Был встревожен.

– Я тебя люблю.

– Каждой встречной клянешься, правда?

– Ещё бы. Хочешь со мной полететь?

– В рай, что ли?

– В Одессу. Я же в понедельник, через два дня лечу в дом отдыха. Как сейчас любят говорить: путевка горит. Плюну на все и никуда не поеду.

Не могу оторвать от нее взгляда. Неужели все же есть во мне что-то, что заставляет их так беззаветно, беспомощно, всем существом раскрываться мне. И Светлана отдавалась чувству отчаянно, не задумываясь, и горячий ее шепот, обдающий неповторимым ароматом дыхания, останется со мной на всю жизнь. И вот, рядом, в постели сидит обнаженная, обхватив руками колени, красавица с головы до пят. И в утлом свете утра золотятся волоски, пушок – вдоль гибкого, до потери дыхания, нежного изгиба спины. От всего её облика – припухлых губ, тонкого профиля, светлых волос – сердце мое выскакивает из груди. Опять Блок напрашивается в память, не отстает: «…В моей душе лежит сокровище, и ключ поручен только мне…»

Странное болезненное ощущение собственной значимости и одновременно никчемности, смеси страха и нечаянной радости, не дает мне сил подняться, и я лежу, не отрывая от нее глаз.

– Почему ты не предохранялась? – спрашиваю почти шепотом, ибо, кажется мне, потерял голос.

– А ты?

– Но ты не давала мне это делать.

– Может, я хочу родить от тебя ребенка. Мне уже пора.

Точно такое же говорила мне Светлана. Надо ли гордиться тем, что девицы-красавицы хотят от меня ребенка?

– Ты с ума сошла – Повторяю точно то, что тогда со Светланой сорвалось у меня с губ. Но та мучилась тем, что не могла забеременеть. Грех жаловаться: веселая у меня жизнь.

– Ну, ты и дурак. Не только розовый, но и большой.

Она склоняется ко мне, губы ее сливаются с моими губами, волосы ее покрывают мое лицо.

Потом мы завтракаем в постели, что для меня абсолютно ново и кажется непозволительной роскошью.

– Лечу с тобой.

– Тебя же не отпустят с занятий.

– Положись на меня.

Двусмысленность этой фразы развеселила нас.

Не хочется вставать, а так и лежать в постели, и слышать, как она движется по квартире, стучит посудой и что-то мурлычет себе под нос.

Кажется, просто преступно жаловаться на алгоритм моей жизни. Получается, что он ведет меня правильно, и следует быть ему благодарным. В голове вертится простая, обычная и все же пушкинская строка из финала «Евгения Онегина» – «Итак я жил тогда в Одессе». Пушкинисты велеречиво спорят, видна ли дужка, соединяющая букву «И» с «так». Один говорит – «Итак», другой – «И так». Мне нравится: «И так я буду жить в Одессе», как в эти последние невыразимо счастливые дни.

VII

Перечень кораблей

Жизни чревом лелеемы, мы неповинны,

Что дыханье берет нас врасплох, что – грубы —

Отрывают нас воды от пуповины,

И, как шквал, покрывают нас волны судьбы.

Так корабль в глубине городского пространства

Всею сложностью трюмов, кают и снастей

Отрывается силою трассы и транса,

Обернувшись игрушкой планет и страстей.

Но ведь так ли, иначе – заложники судеб мы,

Лишь порыв и раскаянье нам суждены.

Все забились в углы этой утлой посудины —

Тело спрятали в щель, страх упрятали в сны.

Только тени, что слабо очерчены вод стеной,

Что прозрачно безмолвны, тоскливо легки,

Всё, таясь и боясь как бы дерзости собственной,

Тянут снасти, но тайно и по-воровски —

И стараются тщетно, очнувшись от лености,

От бездумного сна, от нелепости дум,

Повернуть на оси мощный остов Вселенной всей,

Что, из власти их вырвавшись, прет наобум.

Ровен ход корабля – над волнами, над прошвами

Белой пены, – что, кажется, время стоит.

С шумом в нем пролетает вся память, все прошлое,

Все, что было, что есть, что еще предстоит.

Я вышел из ее дома вечером, в воскресенье, за пару часов до приезда ее родителей. Я медленно брел в счастливом оцепенении. Меня толкали, теснили, и всё было продолжением прошедшей ночи этого дня. Меня не интересовали автобусы с надписями маршрутов, которые проскальзывали, не запоминаясь, словно я хотел продлить заброшенное ею в меня семя незнания этих вещей, я понимал это, как иную более прочную и высокую ориентировку – камень, небо, звезды, деревья, вода.

Дождь прекратился на время.

Я долго стоял и смотрел на поверхность вод, на которых отдаленно зыбился огнями, словно опрокинутый в воду, город. Текла вода, и с ней уплывало все второстепенное, случайное, но главное поднималось на уровень прошедшей ночи. Да, это было счастье. Можно было об этом не только подумать, но и произнести это затертое слово, гладкое до безликости. Но оно не ускользнуло, оставалось со мной, похоже было на бакен – башенку с фонарем, которая, казалось, все время ускользала, увлекаемая течением, но не сдвигалась с места. Два города, как две створки раковины, держали меня в себе – город надо мной и отраженный город подо мной, – удвоенное бытие, два мира, продолжающие друг друга, реальный и нереальный, сшитые по тонкой, возникающей и пропадающей линии, земной и зыбко-неземной. Только эти два мира, две огромности, могли вместить то, что было с нами, чем была неохватная ночь с узким припоем дня.

Все оставшееся до отлета время, что бы не делал, пребывал в счастливой расслабленности. Образцы, давно отправленные мной в Питер малой скоростью, все еще не прибыли. Их должны были вместо меня получить по доверенности, и уже после отпуска следовало браться за них вплотную. А пока я наводил порядок в ящиках стола, беседовал с шефом, обмывал отпуск с коллегами. И над всем этим недвижно и высоко, как неведомое озеро, стоял свет субботней ночи, беззвучно поглощая суету и дела оставшихся дней, но сам ни чуточки не убавляясь.

А дождь не переставал. Город казался отсыревшим. Ядовито зеленая бархатистость плесени пузырилась в щелях камней, уплотнялась, давала понизу бледный отсвет влажному воздуху, дождливым сумеркам. И потому почти неземной яркостью, расплавленным солнцем жил в моем воображении юг, куда мы улетали с ней. Сидя в своей комнатушке с распахнутым окном и сыро клубящимся мелким дождем за ним, я качался на радужных волнах, утопал в золотистом песке, убегал от мелких деталей. И райский угол, где мы должны были очутиться, представлялся тонкими, прозрачными, расплывающимися в глазах от солнца очертаниями пляжа, солярия, зданий, деревьев, далей, как на слабо проявленной пленке или как бывает в убаюкивающей дремоте.

Солнечная земля, на которой я должен был пребывать с ней, предполагала абсолютнейшее начало новой жизни, требовала соответствующих вещей. Не следовало брать с собой много и, главное, то, что впитало в себя прошлое чересчур близкое и отчетливое, вызывающее мгновенно всю боль. Положил на дно чемодана бинокль, совсем одряхлевшую «Илиаду», коричневый свитер, который купил в Москве перед отъездом в Питер. В этом свитере я был у нее. Положил костюм лавсановый. Он мне всегда нравился, потому что одевал я его в спокойные минуты, когда не предвиделось ни особой радости, ни разочарования. Две легкие цветные рубахи с длинными рукавами. Не люблю закатывать – залихватский вид делает меня глупым. Но и коротких рукавов не люблю. Рубахи кажутся недоделанными. В любое время года ношу длинные рукава, застегнутые. Нина как-то говорила мне, как Витёк меня расписывал, мол, рукава длинные носит, видела? Замкнутый, вредный, застегивается на все пуговицы. Кухарский это говорил, знаешь какой он психолог?

В шесть утра вскочил, умылся, побрился, галстука нового не надевал, как поется в популярной в нашей молодости песенке. Поправил стрелки часов. Время начиналось заново с этой секунды. И уже за его пределами была комнатка с койкой, столом и прочими предметами, и дождем в раскрытом окне. Внизу глухо ворчал город, ворочался, просыпался. И я ухнул в лифте с высоты еще спящего вымершего этажа общежития в суматоху улиц, дождя, ревущих машин, мигающих светофоров, людей, спешащих на работу. Ловил такси на перекрестке, мчался в аэропорт, видя расступающийся по сторонам город сквозь муть, которую пытались отбить дворники, шарящие по ветровому стеклу автомобиля. В аэропорту нервничал, но вот она появилась. Схватил еще и ее чемодан, вспотел, сбивался, застревал в толпе шныряющих, торопящихся, стоящих людей. Почувствовал облегчение, сдав багаж, и вот, наконец, мы сидим в салоне самолета, и слева от меня – она.

Самолет взлетает, прорывает пелену туч, оставляя дождь внизу, и мы летим в солнечном свете, оставив под собой недельное пространство дождей, кусок жизни, который никогда не забуду.

Она глядит в иллюминатор. Впервые вижу так долго ее лицо в солнечном свете. И нижняя губа ее кажется особенно оттопыренной, по-детски капризной, избалованной. Да, родителям ее с ней нелегко, каково будет мне. Но, как ни странно, меня это не пугает, а радует. Осторожно прикасаюсь к ее пальцам, она не отнимает руки, дает мне право прикасаться, сама с момента, как увидел ее, не сказав ни слова. Но мне и не нужны слова. Ровно гудят моторы, ровно светит солнце, такое долгое после туннельного сумрака дождей. И новая еще неизведанная радость медленно от самых кончиков пальцев ног, устанавливается в теле надолго. Устраиваюсь в ней удобней, опускаю спинку кресла.

Теперь я могу видеть ее чуть сзади, – волосы, плечо, – я утопаю в радости, не в силах ей сопротивляться. Закрываю глаза и пытаюсь представить себе, можно ли долго пребывать в такой радости, чтобы она стала новым пространством моей жизни. Изменятся ли мои чувства и восприятия в этом пространстве? Стану ли я добрее, чутче, или надменней? Надуюсь ли самодовольством, как индюк, от ощущения, что вот у меня всегда за всем есть эта незыблемая радость, которую лелею, могу отбросить и снова вернуться в любой миг, как сейчас – лишь открыть глаза – и она рядом.

Я не боюсь этой радости, хотя и кажется она впервые такой захлестывающей. Но припоминаю, что была у меня такая, короткая. Потом я ее утратил. Теперь она возникла и продолжает притекать целиком откуда-то из вполне определенного места, смутно различимого мной в памяти, но, тем не менее, существующего, канувшего в прошлое часа с таким же ярким долгим солнцем. Именно там я обнаружил эту радость, как находят в пути необычный волшебный посох. Он может чудесным образом изменить твою жизнь, но, еще не привыкнув к тому, что он стал неотъемлемой твоей частью, забываешь его где-то под кустом, у дерева или ручья.

Но вот эта радость снова обнаружилась, и я пытаюсь ее сделать прочной и обширной. И для этого хочу перенести в ее пространство, и как можно скорее, самые дорогие куски из прошлого, из детства и юности, – а для начала целиком прошедшую неделю, к ней уже остальное, чтобы сцепление нелегко было поколебать и разрушить.

Идем на посадку. Никаких облаков. Ясно до самой земли. В аэропорту снова суета. Садимся в такси, едем по улицам Одессы, привыкаем к виду города, к солнцу с голубым небом и июльской сухостью. Дом отдыха на Шестнадцатой станции. Оформляют нам двуместный номер, не спрашивая паспортов. Лишь заполняем карточки, и Настя платит за себя, как было заранее договорено по телефону. Все проходящие мужчины, увидев ее, в первый миг замирают, как спотыкаются, вызывая усмешку молоденькой смешливой администраторши. Получаем ключи, места в столовой, быстро переодеваемся, летим по ступенькам к морю, до которого рукой подать. Сбрасываем одежду, прыгаем в воду, молотим руками и ногами, так, что кроме брызг ничего не видно. Опрокидываемся на спины, замираем, едва перебирая руками и ногами. Она к тому же пловчиха, так что я несколько тушуюсь, и следую за ней.

Вода и небо. Размытость, мягкость акварели. Легкое белое пятно корабля на горизонте. И влажное, с едва различимым плеском, широкое вдаль – влажное дыхание.

* * *

Этот южный город – наша с нею среда.

Белый корабль замер на горизонте. С утра, до завтрака, выскочив на берег, первым делом отыскиваем его взглядом. Устанавливается прочная связь.

К вечеру летим на трамвае, искры летят с проводов. Город полон темноты, задыхающегося шепота листьев. Город полон взаимности, углубляющей наше слитное с ней существование. Пары в парках встречаются, знакомятся или давно души друг в друге не чают, гуляют обнимку или, держась за руки. Сидят на скамейках, целуются.

Приятно затеряться среди них, ведь это и есть наша среда, сидеть и целоваться. Что-то, конечно, щемит сердце. Слишком как-то хорошо.

– Настя, ты действительно хочешь иметь от меня ребенка? Мы же не расписаны.

– Не узнаю твою спонтанную душу. Тебя что, волнует официальная сторона дела?

– Но мы же геологи?

– Послушай, лапа, мы же останемся в институте…

– Ты уверена?

– На все сто… А летом, на полевой период будет дитя у моих или твоих родителей.

– Вижу, ты уже все обдумала.

– Это только на вид я кажусь такой взбалмошной. Вижу, тебя что-то мучит. Воспоминанья прежних дней? В этих благословенных местах? Для тебя это очень опасно.

– Надо мне маме позвонить, а то совсем от рук отбился. Представляешь, у нас, в отчем доме, нет телефона. Ее вызывают на переговорный пункт.

– Почти как во времена твоего любимого Гомера.

Ночь колышется любовью. Кровати наши сдвинуты. Спим нагишом, и вправду подобно эллинам. Море катит издалека, от Эллады, столетиями разглаживает синий свой свиток, и летит он, с лету ударяясь о берег, загибаясь краем, у босых ног девочки, с которой Настя подружилась. А корпуса гомеровских строк просмолены ятями и твердыми знаками, бумага желта.

Начинает Гомер перечень кораблей.

Девочке года три, мальчик чуть постарше. Настя помогает им сгребать гальку, закрепить палку – мачту, две доски по бокам – борта.

– Туз червей, – говорит отец мальчика, круглолицый, молодой, полнеющий мужчина. Взгляд у него, как у сомнамбулы: на виду у жены не спускает глаз с Насти.

– Опять кругом в дураках, – обескуражен женоподобный блондин.

– Зато в любви повезет, – зевает, потягиваясь, третий, ничем не примечательный, пожалуй, что костлявый. – Парит сегодня, искупаться, что ли?

– Быть грозе, не иначе, – четвертый, краснолицый, с глубоким шрамом на бедре, потирает ногу, – барометр не обманывает.

Вчера они до обалдения играли в карты. Смеялись. Отец спрашивает мальчика:

– Жень, жениться хочешь?

– А на ком? – вздыхает малыш, мол, выбора-то нет.

Костлявый тасует карты.

– Я капитан, – капризно говорит девочка.

– Ду-ду-ду, вжих-вжих. Тогда я механик, – говорит Женя.

– Отдай, это моя палочка.

– Я же управляю, понимаешь, это ручка, жу-жу-жу.

– Отдай, – уже плачет девочка.

– Ты же капитан, – говорит Женя, – капитаны не плачут.

Она забирает палочку и, надувшись, уходит. Поодаль они с Настей пытаются что-то соорудить. Женщины – вне возраста. От усердия высунув язык, всегда найдут общий язык.

– Ах, черт, – вскрикивает блондин, – я же знал, что эта карта. Тьфу, так вмастить.

Костлявый катается со смеху.

– Па, дай бумажку, – клянчит Женя, – ну, дай.

– Отстань, – папа зол, играет с блондином в паре, – хотя бы чуток соображать надо.

– Па, ну дай бумажку.

– Женя, – говорю, – иди сюда. Вот, у меня есть бумага.

Женя в два счета перебирается ко мне:

– Дядь, а вы умеете делать бумажные кораблики?

– Еще бы. Я большой мастер по бумажным кораблям.

И вот уже целый флот покачивается на волнах.

Начинается перечень. Сбывшихся и несбывшихся кораблей.

Когда я был чуть постарше Жени, и папа начинал меня отчитывать, я делал вид, что изнываю от вины. А за спиной, ухватившись за медную ручку дверей, плыл на всех парусах, разгуливал по мостику корабля.

Мужчины перестали играть в карты, слушают. Краснолицый с шрамом на бедре рассказывает. Голос у него хриплый:

– Меня, брат, еще на Финской войне крестили. Ты, говорят, в рубашке родился. Собачий холод, снег. Деревьев уйма. Два-три дерева подрубим, значит, чтоб верхушками сошлись, вроде шалаш. Костерок. Спим, а дневальный глядит, чтобы не подгорели, толкает: на другой бок переворачивайся. Как шашлык. А хвоя, как подсохнет, так враз до верхушек вспыхнет. Прямо столб огненный… А шарахнуло меня под Новороссийском, ну да, на той самой земле, на Огненной. Зацепились за берег десантом. Не так уж и мало, а, в общем-то, горстка. А он, гад, сандалит, утюжит, пашет. Верь не верь, седели ребята. Был у нас там такой отпетый, любого часового ножом снимет, а потом сам всю траншею пришить может, и без одного звука. И тот сдал. Лежишь на пятачке, а по тебе молотят. Меня утром полоснуло. Так на берегу до ночи пролежал. Увозили по морю раненых только, когда темно.

– А потом? Долго, наверно, снилось? – спрашивает блондин.

– И сейчас бывает. Снится.

* * *

Я предчувствовал: что-то должно случиться. Мы шли по Греческой площади, и я внезапно, как толчок, ощутил чей-то взгляд.

Оглянулся всего на миг. На веранде кафе, забитом народом, за столиком сидела Светлана, и спиной ко мне – Юра Царёв. Я мгновенно узнал его по очертаниям спины, хотя он сильно похудел. Глаза у Светланы, явно увидевшей меня, остекленели, как бывает за миг до потери сознания.

– Настенька, дорогая, – я впервые назвал ее так, – если я почувствую, что кто-то за мной бежит, быстро зайди, видишь, в магазин. Оттуда можешь за мной следить.

Я знал, такие вещи она понимает с полуслова.

На площади было много народа, слышался стук множества каблуков и шарканье подошв. Но у каждого человека своя походка, свой стук каблуков. Я узнавал дробный, спотыкающийся от нетерпения, стук ее каблучков. Когда-то в ночи стук каблучков уходящей навсегда Лены отдавался во мне полной потерей надежды, уходил, ослабевал, оборвался, оставив меня в абсолютной бездыханной пустоте. Теперь же стук шел ко мне, нарастал, и я убыстрил шаг, чтобы добраться до маячащей вдали свободной скамейки. Только дойдя до нее, обернулся.

Светлана не просто бросилась мне на шею, она свалила меня на скамью, обхватила шею и стала просто душить. У нее был безумный блуждающий взгляд, она издавала какие-то нечленораздельные звуки, что-то в груди ее глухо клокотало. Я пытался оторвать ее руки от моего горла, прижать ее голову к груди. У нее была истерика. Меня она душила, а сама задыхалась. Прохожие останавливались, Из ближнего киоска прибежала продавщица со стаканом воды. Человеческому взгляду тяжело видеть припадок. Человек или убегает от этого, сломя голову, или торопится помочь. Я силой повернул ее голову и просто влил ей в схваченный судорогой рот пару глотков из стакана. Она немного пришла в себя, обмякла, буквально распласталась на моей груди, уткнулась лицом в мою шею и затихла. Мне даже показалось, что она потеряла сознание, но я боялся оторвать ее от себя и взглянуть ей в лицо. Вдалеке, на веранде, маячило повернутое к нам непривычно худое и желтое лицо Царева, кажущееся еще более худым и заострившимся от любопытства.

Вероятно, она все же на миг потеряла сознание, ибо вдруг подняла голову, не осознавая, где она, обводя всё вокруг невидящим взглядом. Начала приходить в себя. Из глаз ее потекли слезы. Я достал платок и начал вытирать ей глаза. Она, как ребенок, подставляла мне лицо. Бормотала:

– Что же ты наделал? Почему оставил меня? У меня папа умер, а ты… вот так… Где эта, ну, краля, что шла с тобой. Испугалась, сбежала? Я бы ей глаза выцарапала.

Я гладил ее по голове, настроение у меня было омерзительное, знакомая мне в такие мгновения пустота ширилась под ложечкой, затрудняя дыхание.

Я уже знал, что это происшествие на Греческой площади навечно войдет в мою память. Мне было ее искренне жаль. Такой взрыв чувств. Что-то за этим скрывалось. Это, верно, моя планида: прошлое должно меня время от времени догнать и вцепиться в холку когтями.

– Светлана, – сказал я как можно мягче, слыша, как биение моего сердца отдается в ушах, – разве это я тебя оставил? Ты сбежала, исчезла. По-моему, просто пряталась от меня. Оказывается, ты с Юрой Царевым. Понимаю, он болен. Ты выхаживаешь его.

– Да пошел он к черту. Я любила и люблю только тебя. Жаль, что не могла понести от тебя ребенка, а Юрка ничего не может.

Я узнавал Свету, ее острый язычок, ласковый и циничный одновременно.

– Да, я виновата, ох, как я виновата, – начала она каяться.

– Но ты что тут делаешь? Ты же должен в поле пропадать, да еще в такое летнее время. Лучше признайся, кто эта краля? – она явно говорила, сама не зная, что.

Краем глаза я видел приближающуюся Настю. Она была выше и крепче Светы. И я мог воочию сравнивать их.

– Вот, познакомьтесь. Анастасия, моя жена. Помнишь купель Ай-Анастаси в горах, а это живая душа – Анастасия.

Света вздрогнула при звуке этого имени, вяло пожала протянутую ей руку, такую крепкую и женственную одновременно. Хотя она все еще не до конца пришла в себя, но все же понимала, что силы неравны. С трудом встала и пошла к веранде кафе, покачиваясь и спотыкаясь. Ковыляла, как птица, не привыкшая к земле. Теперь Юра стоял, вытянувшись во весь рост, и худоба его была просто пугающей.

– Я потрясена, – сказала Настя, – такой удар выдержать – нужна дьявольская сила воли.

– Только этого не хватало, чтобы ты во мне открыла дьявола.

– Я с трудом себя сдерживалась от того, чтобы броситься и оторвать ее от тебя. Она же могла тебя задушить, Такие слабые женщины цепки, как кошки.

В оставшиеся дни отдыха меня тянуло на Греческую площадь, как преступника тянет на место преступления. Мы пару раз приезжали сюда, даже попивали кофе в том злополучном кафе, но больше Света не появлялась. Я не был уверен, но мне казалось, что Царёв проходит лечение в каком-нибудь лечебном комплексе, а она где-то поблизости от него снимает квартиру или угол.

Хотя это было достаточно далеко, но взгляд Царёва с веранды продолжал сверлить меня. Все годы я почти физически ощущал, как этот человек, мой сокурсник, дышит мне в затылок. Он был малоразговорчив. За годы учебы мы едва перекинулись с ним несколькими словами. Долговязый, вялый, он проявлял завидную активность, когда дело касалось моих женщин, отбил Лену и тут же ее бросил, преследовал Свету, узнав о наших с ней похождениях, о которых она, открытая душа, рассказывала девицам-сорокам на всех углах, а те уже, за добрую душу, разнесли по всем остальным углам.

Только однажды я случайно поймал его обращенный на меня неожиданный взгляд, вроде бы обычный, равнодушный, но дрожь прошла по моему телу и волосы зашевелились на голове.

Это был нескрываемый взгляд врага, завистника, ненавистника. Как будто за вялостью и расслабленностью сверкнул нож, исподволь убивающий наповал.

После этого я избегал встречаться с ним не только взглядом, но и держался от него поодаль. И всегда он мелькал вдалеке, в окружении адъютантов, того же Витька, Даньки, и кого-то еще с незапоминающимся именем и лицом. Мне непонятны были их с ним отношения, но я никогда не спрашивал их об этом. Что-то его изводило. Не Прометей клевал ему печень, а сам он, вероятно, ел себя поедом.

Это могло показаться смешным, несерьезным, но я твердо решил не допустить его встречи и знакомства с Настей. Я был уверен, что тогда, с веранды кафе, он во все глаза глядел именно на нее. Не знаю, какого цвета у него глаза, но сглаз его был черным.

Мы с Настей продолжали чудесно проводить время, а ее понимание всего, что произошло, подступало к моему горлу тяжким комом одновременно вины и благодарности. Но горечь от всего того, что случилось на Греческой площади, не отступала от меня. И только поднявшись на борт того же «Адмирала Нахимова, идущего в Ялту, я начал успокаиваться.

Море, приближающиеся горы Крыма и ее присутствие рядом постепенно ослабили эту горечь до полного исчезновения в момент, когда мы ступили на столь любимую мной крымскую землю.

Цель этой поездки, по сути, определилась в Одессе, когда ночами я рассказывал ей свою жизнь на Демерджи-яйле, и она взяла с меня слово, что мы посетим купели Ай-Андри и, главное, Ай-Анастаси.

* * *

А в Ялте музыка играла. Мы сидели на крыше ресторана, подобной палубе корабля, музыканты рубили румбу, а я не отводил глаз от очертаний вершин Чатыр-Дага, Демерджи, Караби-яйлы, как будто вернулся в лучшие дни моей жизни.

На следующий день с раннего утра, сложив все необходимое в рюкзаки, мы на автобусе доехали до Перевала, мимо мест, где по преданию Кутузов потерял глаз, а чуть дальше стояла батарея, в которой служил Лев Толстой, мимо пустынного в этот час ресторана на яйле. И как всегда при возвращении на знакомые места, все здесь как бы сжалось, скукожилось, и мы быстро поднялись между горами – «Лысым Иваном» и «Кудрявой Марьей» – на Демерджи-яйлу. Орел лениво кружил над столь ранними путниками, и даже он казался меньше, чем раньше, походил на ястреба. Сел недалеко от нас и неуклюже заковылял за скалу. По каким-то запомнившимся очертаниям скал я нашел место, где стояла наша палатка. Место было грустно и вызвало в сердце мгновенный укол печали.

Настя шла легко, сказывалась профессиональная закалка. Я петлял по знакомым тропам, показывал места, где ночевал, где застал меня ливень, где я заблудился в облаках. Она помалкивала, но, казалось, впитывала каждое мое слово. Посидели у родника, с которого начиналась речушка Улу-Узень, поели, попили кристальной почти ледяной воды, легли на спины, и долго глядели в синее небо, мгновениями погружаясь в дремоту. И хотя она была не в меру самостоятельной, меня не покидал страх за ее жизнь, за каждый ее шаг, ведь это я потащил её сюда, и должен был быть на страже в любой миг, чтоб защитить ее от неожиданности, провала, зверя. А недалеко от нас все так же зиял невидимый отсюда кратер снежного колодца. На этот раз я и словом не обмолвился о нем, а она деликатно не спросила об этом, хотя я чувствовал, вопрос вертелся на кончике ее языка.

После полудня мы поднялись на высоту. Как ни странно, именно тут было абсолютно то же, что тогда, со Светой: было ясно видно, как очертания облаков, ниже нас конденсирующихся над яйлой, в точности повторяют её очертания. С высоты неожиданно открылось – во всё видимое пространство – море, и летящий ниже нас самолетик. Это было тогда для Светланы настолько неожиданно, что она беспомощно прижалась ко мне всем телом, и долго не могла прийти в себя, уткнувшись лицом мне в грудь. Я не мог отрешиться от ее облика, возникающего на любом повороте. Неужели она так и будет всё время стоять между нами? Во всяком случае, здесь она от меня не отставала.

Солнце было еще высоко, но уже готовилось к закату. И мы шли вниз, загребая ногами вороха сухой листвы. В августовском предзакатном воздухе тихо кружились опадающие с деревьев листья.

Спустились в долину. Вот и купели Ай-Андри и Ай-Анастаси. Они, казалось, совсем одичали в своей прекрасной отчужденности и открытости небу. Теперь чудное лицо Анастасии отражалось в купели ее имени. Как было уговорено заранее, мы сбросили одежды и погрузились в купель. Сидим в обнимку. Тела наши покрываются пупырышками от ледяной кристальной воды. Мы согреваем друг друга нашими телами. Мы высушиваем их губами от груди до пят. И чудится мне, что Ангел Господень, охраняющий рай, опять ко времени возникший в моих мыслях, засмотрелся на нас, опустив свой карающий меч.

Мы сгребаем груду листьев, жадно проглатываем нехитрый ужин, забираемся в один мой обширный спальный мешок. И оттого, что это выступает повторением, и рядом со мною любимое мной до потери пульса существо, сила чувства еще острее. И мы любим друг друга всю ночь. А в перерывах лежим, замерев, засыпаем, просыпаемся. И столько покоя над татарскими строеньицами и над всем этим чудным местом, куда годами не ступает нога живого. Только изредка прошелестит, опадая, лист. И всё стоит, замерев, в печальной и высокой, в Божественной ненужности никому, – только нам двоим, безымянным – мужчине и женщине.

Проснулся от ощущения, что снова в мешке один. Она стояла на верхней кромке долины, обнаженная, закинув руки за голову, на фоне начинающего рассветать неба, и на миг, со сна, показалось мне, что это Светлана, и я вздрогнул. Я ведь и словом не обмолвился о том, что у меня было со Светланой в этих местах.

Вероятно, в женских душах есть свои, быть может, небесные пути восприятия таких мест, и ведут они их по тем же линиям жизни. Это была чистейшая мистика, но это вершилось на глазах и потрясло меня сильнее всего, что происходило с нами в последние месяцы.

Я с трудом выпутался из мешка, испытывая непривычную слабость, и поднялся к ней. Теперь мы вдвоем, нагишом и в обнимку встречали рассвет на этих высотах.

В задымленном, видавшем виды чайничке, который я никогда и нигде не оставлял, храня в рюкзаке, вскипятил чай. Так и не одевшись, сидя в спальном мешке по пояс, мы пили, обжигаясь, чай, и это снова было повторением прошлого, без всякого упоминания с моей стороны.

– Я тебе очень благодарна, что ты меня привел сюда, – сказала она. – Ты ведь знаешь, что я бывала в более высоких горах, в Тянь-Шане, и они действительно казались поднебесными, цвета и краски Рериха ощущались на каждом шагу. Но то, что я почувствовала здесь, на этой невысокой яйле с обветренной скалой – головой Екатерины, о которой была наслышана от ребят, работавших здесь, не сравнимо ни с чем по силе воздействия на душу.

– Может, это потому, что я рядом.

– Не зазнавайся, дорогой мой. Помни, во всех мировых делах – зачатии, рождении, жизни, даже смерти, – мужчина существо второстепенное.

– И кто тебя всему этому научил?

– Я самочка – самоучка.

– Ну, ты даешь. Даже каламбурить умеешь.

– Еще не то будет.

– А такая была тихая, заботливая, даже боялась, что покончу собой.

– В тихом омуте черти водятся, прости за эту дурную поговорку.

И потом, я же не знала, что ты еврей, больше похож на немца, или даже – хохла.

– Не понял, причем тут еврей.

– Евреи очень редко накладывают на себя руки, это еще Ницше заметил.

– Ты и Ницше читала?

– И не только. У Авраама Исааковича уникальная библиотека, и он не продал ни одной книги во время блокады и даже не мыслил разжигать ими печку.

– Как же он выжил?

– Да это уникальный врач. Не представляешь скольких он спас от смерти. Анекдотов знает уйму. Вот, к примеру, что такое – чудо юдо? Знаешь? Догадываешься?

– Не томите, мадам.

– Это еврей, устроившийся на работу.

– Слушай, Анастасия, с тобой опасно иметь дело.

– А то.

– Куда же мне деться?

– Держись за меня, и все будет в порядке.

– Может, меня не устраивает матриархат?

– А куда ты денешься?

– Из-под женской власти я бежал не раз.

– Но я же тебя люблю.

– Так быстро?

– А это не требует много времени. Стрела Амура летит считанные мгновения. И не знает промаха.

– Сбегу.

– Найду из-под земли. Я же ходок профессиональный.

– Это я заметил.

– Ради любви я способна на все. Ты, конечно, подвернулся мне на пути. Но это – судьба.

– Не шути.

– Какие там шутки. Не вижу радости в твоих глазах, а даже какой-то страх. Да поверь же, такое редко случается между женщиной и мужчиной, если ты искренен со мной, как я с тобой. Это наше с тобой спасение.

Она шла впереди меня, с легкостью горной косули перепрыгивая с камня на камень вдоль летящей вниз речки Улу-Узень. Захотела искупаться под летящими с высоты тяжкими струями водопада. И я сидел в зарослях, со стороны, и вправду, как существо второстепенное, не отрывая глаз от ее обнаженной фигурки под струями, я даже исподтишка пару раз щелкнул ее фотоаппаратом.

Мы отдохнули внизу, в совсем одичавшем и одряхлевшем фруктовом саду, в том месте, где стояла когда-то наша палатка.

Поели яблок и слив, которые она тщательно омыла в ключевой воде.

Вышли к морю. Она заплыла так далеко, что едва была видна ее головка, а я остался на берегу. Я все еще не мог прийти в себя от всего ею сказанного на оставленных нами пару часов назад чистейших высотах. Слова, сказанные там, воистину, как чистое промытое золото, западают в душу.

Анастасия открылась мне с неожиданной удивительной стороны, существом не от мира сего, быть может, ангелом во плоти, управляемым с неба, и потому способным, как на доброе, так и не доброе. Странные мысли вертелись в моем сознании. Не подобна ли она демону Лермонтова, только женского рода? Но поцелуи ее не обжигали потусторонним огнем, а были земными. Быть может, лишь по сладости, от которой кружилась голова, отличались от поцелуев, положим, Нины или Лены. Светлана стояла особняком, потому что отдавалась этому беззаветно. И все же, никто из них не мог дотянуться, я бы сказал, до смертельной сладости Анастасии, до ее ошеломляющего меня понимания любви, до высоты ее присутствия в мире.

А может, я преувеличиваю, старался я себя успокоить. Ощущение собственной второстепенности не оставляло меня.

Вот она вышла из моря, – существо, подобное Афродите или Венере. Она привлекала взоры всего второстепенного населения пляжа, вкупе с женской половиной. Рядом с ней я как бы не существовал в их глазах.

До Ялты мы добрались так же на катере. Я сидел под тентом, а она стояла у борта, как будто летела над волнами, и ветер обвевал ее фигуру, раздувал платье, развевал волосы. Это была ее стихия, казалось, с некоторым пренебрежением отчуждающая меня от нее.

* * *

Мы еще доберемся кораблем, затем поездом, до городка моего детства, побудем пару дней у мамы и бабушки. Я поведу ее вдоль реки, мимо нескольких еще оставшихся, почти вросших в землю домиков среди деревьев, дикого винограда, туда, где над этим пространством высятся многоэтажные дома. Но между ними еще много старых стен. Я покажу ей помещение маленького магазина тканей и одежды, который и был магазином моего детства с корабельным бортом темно-коричневого дубового прилавка и люком в потолке, куда вела лесенка. Ничего этого нынче нет в помине. Я буду рассказывать ей о приказчике и капитане, о том, как я считал, что легче отрастить себе живот и отпустить лысину, чем добыть золотую цепочку для карманных часов. Мы подойдем к колокольне, чей купол едва торчит из-за пятиэтажного дома, будем глядеть на замершие колокола. И оживет во мне обволакивающий гул меди: напоминание и предупреждение. И в мелькающих воронах померещится мечущаяся тень звонаря.

Мама и бабушка будут нас обхаживать и не отводить глаз от Анастасии. Я поведу ее на чердак, покажу щель, куда уползает время, и расскажу об «Илиаде», о бинокле, дорогах войны, про то, как я подстригал кошке усы, про самовар, который был одновременно и кораблем и, благодаря кривизне, земным шаром, за край которого и уплывал корабль. Расскажу про мед и медь.

Пройдем мимо школы, где я учился, и классный руководитель наш биолог со странной фамилией Звездич, о котором говорили: «Как звезданет, не очухаешься», посоветовал мне оставить мысль о морском училище и поступать на геологический факультет. Мы посидим в парке на памятной мне скамейке. На ней я переболевал сонной болезнью мечтательности и навязчиво радостной готовностью самопожертвования.

И так же, как я заново открывал Марсово поле, Летний сад, Петродворец, весь город в свете ее серых глаз, оживет заново все дорогое и немногое, на чём крепится моя прошедшая жизнь – корабельные мечты и мачты, колокола, медь, чердак.

Правильно я сделал, что не рассказывал ей обо всем этом до сих пор. Всегда то, что рассказываешь, заманчиво, и все же выглядит немного выдумкой. Но вот, сам вдыхаешь аромат провинциального южного городка, кажущегося самому себе, несмотря на шоссе, железную дорогу, заброшенным в солоноватых скифских степях. И аромат этот печально и тоскливо рвется в пространства снастями проводов, убегающим вдаль поездом, который, коротко, как улетающая птица, вскрикивает, перекликаясь с оставшимися собратьями. Бродишь по городку, и все как в больших городах, – парки, рестораны, кинотеатры, магазины. И все же ощущение провинциальности, короткого дыхания, медленного течения жизни не оставляет ни на миг. И чувствуешь сокровенность оранжевого свечения, зыблющего чердак, колокольни, грустно освещенной на закате и как бы приобщенной этими последними лучами солнца к дальним полям, небу, водам, людям, застигнутым закатом в поле или на дороге, на лодках или кораблях. И знаешь, что скоро погаснет, свернется свет, и каждый останется сам собой в свежей прохладной тьме. И поле, и небо, и человек, одиноко бредущий по городу, и ты, малыш, в преддверии всей своей жизни. Вот когда можно понять возникший в тебе на всю жизнь порыв, восторженную и печальную бестолковость, которая так навредит тебе в приходящие годы, примешает ко всему то мнительность, то не в меру застенчивость, то не в меру уверенность.

Все это я буду ей рассказывать с единственной целью несколько опустить ее на землю с небесных эмпирей, и показать, что в провинциальности и втор о степенности свои прелести и тайны.

Мы будем обедать вчетвером за столом, в комнате, где я спал в детстве. И я буду сидеть на месте, где стояла моя кровать, мама будет подавать на стол, а бабушка – сидеть возле меня, не сводить с нее глаз. Она негромко будет говорить мне на идиш, что девочка действительно красавица, жаль только, что не еврейка, но, как говорится, все вместе не бывает ни у кого, и она мне всегда говорила, что я счастливчик, родился с золотой ложечкой во рту, и Бог держит надо мной Свою правую руку.

А потом сядем в туристический автобус, идущий через город моей юности в город моего студенчества. Будем сидеть рядом, и смотреть на поля, сады, виноградники, бегущие по обе стороны дороги. И экскурсовод будет рассказывать о земле, на которой я родился, о городе, в котором прошла моя студенческая юность, и мне будет смешно, и трогательно узнавать в заученном казенном тексте, то, чем была и есть моя жизнь, и что звучит в устах экскурсовода, говорящем на том же русском, и все же как на иностранном, чересчур правильно и старательно. И я буду ей на ухо шепотом поправлять экскурсовода, и никак не смогу всю дорогу избавиться от ощущения, что я и вправду как турист, еду по земле прошлой моей жизни и, как турист, гляжу на людей, дома, мосты, реку, на берегу которой родился и в водах которой учился плавать.

Мы остановимся в гостинице, и снова администраторша отнесется с пониманием к тому, что мы официально пока не муж и жена, но уже подали в Питере заявление в ЗАГС. И я поведу ее к озеру, и, держа ее за руку, безбоязненно пройду мимо Зеленого театра. И вся прошедшая жизнь станет мне еще дороже, потому что будет она освещена и освящена светом ее глаз, самим ее присутствием, как охранной грамотой, и после этого наше вдвоем существование станет еще более прочным и несомненным.

Позвоню Даньке. Он прилетит в гостиницу, как всегда, запыхавшись. Облапит меня, не сможет оторваться. Я буду чувствовать, как он через мое плечо рассматривает ее. Поцелует ей руку. Тут же предложит: завтра суббота – едем на пикник. Он всех обзвонит, соберет. Место знает чудесное.

И мы будем сидеть в леске, недалеко от обочины дороги, где из трубы, выступающей из стенки, сложенной из плитняка, течет родниковая вода. Мы будем идти к роднику через холмы и озера, от аллеи старых дубов, дряхло дремлющих под тягучим полуденным солнцем, от аллеи, черной понизу от стволов, желтой поверху, от нескольких лодок с парами, дремлющими посреди озера, столь памятного мне по тяжелым минутам жизни, и ни одной морщинки не будет наблюдаться на озерной поверхности. И воды будут казаться тусклыми, как ртуть, и даже ощущение будет такое, что они выгибаются у берегов.

Мы выйдем из-за деревьев, и нас встретит криками и смехом вся честная компания. И у всех у них будет остолбенелый вид при взгляде на Анастасию. Их слегка припорошенные временем и провинциальностью лица оторопеют не только перед ее лицом, но перед тем идущим от нее столичным питерским лоском, к которому и я долго привыкал. И будет искоса поглядывать на нее и Нина, пришедшая с Маратом, и Данька, и даже Кухарский, лишь недавно переведшийся на работу в местное геологическое управление. А Данька будет сидеть с нами в обнимку и нашептывать мне на ухо, что, как я понимаю, Светлана не придет, но с Царёвым рассталась, или, вернее, он по старой своей привычке бросил ее, а она передала, что стыдится своего поведения на Греческой площади. А на ухо Анастасии он будет шепотом представлять всех собравшихся. Опять мне на ухо: приготовил для меня сюрприз.

Из леска возникнет Лена, одна, без всякого сопровождения. Встану и отойду немного в сторону, и она подойдет ко мне вплотную, скажет:

– Ты очень изменился. Питер пошел тебе на пользу. А эта красотка кем тебе приходится?

– Жена, – с какой-то необычной легкостью выдохну я, чувствуя какой-то счастливый, никогда раньше не ощущаемый прилив духа.

– Ты всегда был везунчик.

И мы будем поднимать тосты, и галдеть, заглушая друг друга. А лесок будет тянуться до дальних полей и виноградников, до первых домиков пригородного села, затканных пепельной дымкой. Паутина, поблескивающая между ветвей, тяжелеющее солнце, холмы – всё будет отрешено, всё чуть не в фокусе. Все будет полно лишь самим собой. Все будет дышать добротой, печалью и, главное, доверчивостью той же высокой пробы, что и длящаяся в небе задумчивость катящегося в осень солнца.

Мы будем дотемна сидеть у родника, и от города нас будет отделять лишь волнистое пространство холмов и дальнее скопление огней. А потом начнем прощаться, и расцелуюсь со всеми, и с Ниной, и с Леной, и с ребятами, и попрошу Даньку не провожать нас. Мы пойдем опять через озеро. Это будет странный миг, и все мои товарищи и женщины, которых любил, растают во мгле, и будет понятно, что это расставание надолго, если не на всю оставшуюся жизнь.

Мы снова спустимся к озеру, и посидим на скамейке, на которой сиживал с Леной. И Настя осторожно потянется ко мне и тронет губами мой висок. Я положу ей голову на колени, и буду видеть за краем ее волос теплящиеся свечи звезд. И буду чувствовать тепло ее тела, и знать, что этот миг никогда не повторится, и что никогда так сильно и безоглядно не буду ощущать опоры в существе, которое стала неотъемлемой частью моей жизни.

А пока приморский город, неповторимая Ялта засыпает в такой знакомой, доверчивой и мягкой мгле. Падает, кружась, лист с каштана. Листва рябит в свете фонарей, как рыбья чешуя. Дремлют корабли на рейде, а мы поднимаемся по трапу на небольшой теплоход «Аджигол», чтобы плыть до Одессы.

В тесной каюте приятный аромат. Мы сидим в темноте на узких койках напротив друг друга. Она берет мою руку и говорит:

– Ты прости меня за то, что я тебе там, у моря, наплела про второстепенность мужчин. Меня иногда заносит, и тебе следует к этому привыкнуть. Ты для меня первостепенен, и без тебя я пропаду. А теперь наступает ответственный момент: я хочу тебе сообщить, что я беременна. Ты должен беречь нас и навсегда отбросить память о снежном колодце.

Сердце мое готово остановиться. Я обнимаю ее, и целую.

Качает в колыбели. Перегибаюсь через ее край, зависаю над краем кратера, выпадаю, лечу… в снежный колодец. Бездыханно вскакиваю со сна.

Анастасия спит младенческим сном.

Выбираюсь по узкому трапу на палубу, на свежий ночной ветер морских пространств и замираю у борта корабля.

Эпилог, а по сути – пролог к роману

Тишь да гладь, ночь да звезды в морском акватории,

Только сердце трепещет в груди, как щегол.

Мимо дальних и слабых огней Евпатории

Нас в Одессу везет теплоход «Аджигол».

Спит в каюте она. Волны скачут и бесятся.

Я на палубу вырвусь из сонных сетей.

Спит корабль. Только стоит над волнами свеситься —

Ты внезапно один среди звезд и снастей —

Ввысь уходят так резко с гулом ветра и лопастей,

Где Медведица кажется краем гряды,

А внизу – тьма, смола, вознесенья и пропасти,

Желваки и развалы, и тяжесть – воды.

Только вот же и волны мне кажутся сонными,

Раздаются так нехотя и не в пример.

В этот миг ощущаешь – болезнью кессонною

Мы раздавлены – тяжестью всех атмосфер.

И, как крабы, мы пятимся, плоски, не поняты,

А корабль лишь игрушка, ковчег, западня.

Спичкой мачта безудержно чиркает по небу,

Но не может там высечь и искры огня.

Я один в этой тьме проявляю настойчивость

Докопаться до нас стерегущей беды —

Жизнь на миг открывает свою неустойчивость

На гигантских ладонях небес и воды.

Я беспечен и глуп: так стихии довериться.

Ведь со мною она – дремлет в ней существо,

Что еще незнакомо, но жизнь наша мерится

Лишь движеньем, молчаньем, дыханьем его.

И семья во мне спит сном доверья и млечности,

И я в миг ощущаю, что я не один,

Я на страже, я бодрствую – в звездах и вечности,

Обернувшейся ветром азийских глубин.

Так несись, «Аджигол», лопастями наверчивай

Воду, пену и боль наплывающих лет —

Что сулят они куколке, той, что доверчиво

Скоро выйдет из тьмы на безжалостный свет?!

1964–2009

Послесловие

Сорок три года прошло после написания в 1966 году прочитанного вами романа, и тридцать два года с того дня, когда его автор, alter ego рассказчика, седьмого июня семьдесят седьмого года, покинул еще существовавший тогда Советский Союз, казавшийся вечным, и улетел в Израиль на постоянное местожительство.

Итак, сегодня – седьмой день в месяце июне две тысячи девятого года.

Автор в очередной раз летит по делам в Москву.

Земля Обетованная на рассвете потягивается и, как будто впервые при оклике свыше «Да будет свет!», протягивается узкой полосой с юга на север.

Огромный воздушный корабль «Боинг-740» отрывается от взлетной полосы на запад, и в считанные секунды оказывается над легендарным Средиземным морем – колыбелью цивилизации, рожденной из лона Иудеи, Эллады и Рима.

Тридцать два года автор замирает в эти секунды перехода от суши к морю, и никак не может к этому привыкнуть.

Тридцать два года автор замеряет и замиряет в эти секунды несоразмерность своего существования с равновеликим ему необъятным пространством, сходящимся в этом невероятном углу мира, где сталкиваются, скрепляются, пытаются разъединиться, разойтись – Восток и Запад. Именно эта несоразмерность и равновеликость, а не взлет, заставляют усиленно биться сердце.

Душа притворяется дремлющей, пытаясь постичь Божественный намек.

Шестой час утра.

Корабль ложится на правое крыло, словно бы навстречу солнцу, восходящему с востока, но, выровнявшись, летит на север, почти по прямой линии, параллельно восточному побережью Средиземноморья.

День обещает быть безоблачным. Чистое утреннее солнце вычерчивает каждую складку как бы застывших волн и островов, разбросанных по маслянисто-зеленому бархату вод клочьями шерсти – золотого руна.

Прижавшись к иллюминатору, зависаешь в пространстве вместе с огромной стальной птицей и всеми, кто в ее чреве. В медово-туманной пелене по окоему, куда покато и медлительно погружены края Мира, угадывается каждый раз как бы заново нарождающаяся Эллада.

Под тобой остров Кипр, и на электронном табло перед тобой – столица острова – Ларнака. Кажется, остров недвижим. Его перемещение выдают тени. Он как бы перетекает из света и в тень, уплощается, вытягивается, жестко прорезается, выпячивается складками.

Медленно, как бы нехотя, по всему фронту с востока на запад, надвигается Малая Азия – Турция – со всеми изгибами своих гор, городками и селами, затерянными в этих изгибах, солончаками и лиманами.

Вдали обозначается турецкий берег Черного моря, тот самый, который не нужен был русскому поэту-патриоту вместе с Африкой. В дни, описываемые в романе, автору его был нужен берег турецкий, да и весь малоазийский полуостров, скрытый от взгляда, хотя он во все глаза вглядывался в морскую даль с высоты Крымских гор, понимая всю тщетность этой не раз повторяющейся попытки, особенно в утренние ясные часы. Мучило его понимание того, что можно по суше, через юг континента добраться до Израиля, тогда еще воспринимаемого весьма смутно, и потому еще более притягательного. Но путь этот изобиловал количеством препон и волчьих глаз хранителей границ и стальных стволов. Удивляло, что тут, на высотах Крымских гор, никто в зеленой форме внезапно не возникал из-за дерева или куста с автоматом наперевес, чтобы на всякий случай задержать незнакомого человека в неохраняемом месте, столь напряженно вглядывающегося во вражеское небо.

А тут, в эти минуты, под крылом самолета, свободно и вовсе не угрожающе расстилается это пространство, которое он так жаждал увидеть.

Обычно автор летал из Израиля в Москву ночными рейсами. Это, по сути, первый полет в ясном утреннем солнце.

Невозможно поверить, но приближается полуостров Крым.

Нить береговой полосы. Прибрежные города, то ли Ялта, то ли Алушта.

И, главное, вся гряда Крымских гор, понижающаяся на запад, к Севастополю, тянется ввысь уже навек неисчезающей родственной близостью, впрямую к сердцу автора, каждой своей выпуклостью, ущельями, долинами, вершинами. И все это увенчано Аянским водохранилищем, подобным синему осколку зеркала.

Кажется, даже видно место на оголенной Демерджи-яйле, откуда автор вглядывался в сторону Турции. До такой степени в этот ранний час отчетливы эти места, описываемые в романе.

Прямая линия маршрута, как некая линия, масштабная линейка времени и пространства, на которой выстраивается вся жизнь автора, что через час, полтора, замкнется Москвой.

И еще одно открытие на световом электронном табло, высвечивающем пространства, над которыми пролетает самолет, и линию его полета.

Иерусалим и Александрия в Египте, где, впервые, иудейское Священное Писание было переведено на греческий язык, расположены на одной параллели.

С высоты в десять тысяч метров знакомые с юности земные пространства, сотканные из почв, зелени, прошитые дорогами, тропами, речками и ручьями, льнут, подобно ткани, к жизни автора.

Ткань на латыни, которую автор изучал в университете, обозначается словом textum или textus.

В переводе на русский – текст.

Но это не только ткань, это еще – сплетение, структура, и – что вовсе не странно – слог и стиль.

Текст опережает пространство и время, фиксируя их.

Удивительно, как наука о знаковых системах – семиотика – смыкается с еврейской Каббалой, согласно которой мир был построен на двадцати двух буквах древнееврейского алфавита и десяти цифрах. Разве не в этом русле открываются книги выдающегося русского ученого-семиотика Юрия Лотмана – «Семиотическое пространство», «Внутри мыслящих миров: Человек. Текст. Семиосфера. История».

Вероятно, такие соединения и связи (textum) могут открыться только на высотах с космическим ощущением покатости земного шара, погруженного по горизонту в голубоватую ауру.

Не в этом ли контексте может быть объясним такой ставший устойчивым феномен, как уверенность, что – «Рукописи не горят»? Это впрямую относится к рукописи настоящего романа, сорок три года пролежавшего в безвестности.

Действительно ли, реальность – это Текст, написанный Богом, а текст – это реальность, созданная человеком?

И тут возникает момент смыкания текста с собственной жизнью его создателя. Его биография внезапно обнаруживает в себе внутренние линии, не отпускающую душу на покаяние насущность выразить себя в тексте. Ведь собственная биография наиболее знакома – имманентно, интровертно и экстравертно – создателю текста, жаждущего сбыть в нем с души груз жизни.

И все его комплексы разделяются текстом. Иногда текст обнаруживает еще большее упрямство, чем сам его автор. И это погружает автора то в депрессию, то в эйфорию.

Он ощущает себя неким эпицентром, куда стягиваются россыпи знаков, ткущие миф из быта и бытия во всей их изматывающей и обязывающей интенсивности проживания.

О двух языковых измерениях – русском и древнееврейском, – в которых автор жил с детства, в годы написания романа нельзя было даже упоминать.

Но он-то знал, что древнееврейский многомерен, ибо его сотворил и на нем сотворил Мир Всевышний.

Иосиф Бродский, решивший писать свои эссе на английском языке, объяснял это так: «Когда писатель прибегает к языку иному, нежели его родной, он делает это либо по необходимости, как Конрад, либо из жгучего честолюбия, как Набоков, либо ради большего отчуждения, как Беккет.

Моим единственным стремлением тогда, как и сейчас, было очутиться в большей близости к человеку, которого я считал величайшим умом двадцатого века: к Уистану Хью Одену.» (перевод с английского Касаткиной).

Моим единственным стремлением было овладеть великим языком моих предков, на котором были написаны Книги Священного Писания, чтобы очутиться в большей близости к Создателю мира, к цепи поколений своего народа, с которыми неразрывна связь (textum).

Где-то, пусть и весьма слабо, это проскальзывает между строк текста романа. И это подобно тому, как, ведя счет времени жизни, автор держит нечто важное в уме.

Две строфы из элегии «Памяти Йейтса» Одена особенно, быть может, по генетической памяти потрясли Бродского, и звучат они так в подстрочном переводе:

Время, которое нетерпимо

К храбрым и невинным

И быстро остывает к физической красоте,

Боготворит язык и прощает

Всех, кем он жив;

Прощает трусость и тщеславие,

Венчает их головы лавром.

«Время боготворит язык» – эта гениальная строка впрямую связана Каббалой: на древнееврейских буквах, на языке Торы, переданной Моисею Богом на горе Синай, сотворены время и пространство.

Потрясенный этой строкой, Бродский ищет ее корни:

«.. Не является ли тогда язык хранилищем времени? И не потому ли время его боготворит? И не является ли песня, или стихотворение, и даже сама речь с ее цезурами, паузами, спондеями… игрой, которую язык играет, чтобы реорганизовать время? И не являются ли те, кем «жив» язык, теми, кем живо и время? И если время «прощает» их, делает оно это из великодушия или по необходимости? И вообще, не является ли великодушие необходимостью?»

Все это давно было открыто и отмечено в Каббале, корни были обнажены, все это, чем я был жив в те годы, скрывалось мною при написании романа.

Потому этот роман юности подобен своему автору, пробующему пальцами ног температуру моря, осторожно нащупывающему дно и еще не подозревающему тех глубин, провалов, водоворотов, которые ожидают его в будущей жизни, расчисленной на тексты его романов.

Он еще не знает, во что ввязывается, еще не понимает, что роман это некий нелинейный лабиринт, гипертекст, уже состоявшаяся неисчезающая цельность, в чем-то изменившая духовный баланс мира, и уже невозможно вернуться назад, в исходную точку.

Не отрываюсь от иллюминатора самолета.

Пролетаю над собственной юностью, как птица, окольцованная прожитой жизнью.

Content

Эфраим Баух
Над краем кратера
Роман юности

1957 Первое предисловие автора

2008 Второе предисловие автора

I Гул безвременья

II Юность: увеличивающие стёкла

III Чистейший ворох зимы

IV Овечье небо Крыма

V Голоса Эола

VI В тенетах дождя

VII Перечень кораблей

Эпилог, а по сути – пролог к роману

1964–2009 Послесловие