Боль

Книжка эта о тревожной юности мальчишек военных лет,

а еще о Добре и Зле,

и о нас с вами, читатель, —

вчерашних и нынешних,

больших и маленьких,

неповторимо разных,

одинаково трудно и обеспокоенно ищущих свое счастье и Истину.

Повести

ПОКА ОТЦЫ ВОЕВАЛИ

Аркадию Смирнову, Сергею Воронцову — им, мальчишкам с нашей улицы, погибшим в 41-м, посвящается

— Вениамин, вставай…

Венка сладко потянулся — аж косточки хрустнули, приоткрыл глаза. Сторожко светало.

Затаив дыхание, стал ждать, когда отец тронет и позовет. Уж больно нравилось ему отцовское «Вениамин!» Для всех он просто Венка, а отец почему-то называл — сразу и не выговоришь. Может, подтрунивал? Но Венка чувствовал иное — уважительное к себе отношение.

Повеяло теплом: это отец поправил одеяльце. А может, грезилось…

Вдруг в сознании вспыхнуло — сегодня же рыбалка! Ведь он нарочно положил под голову сучкастое полено: хотел доказать, что не проспит. И на тебе!

Кубарем скатился с сеновала, зачерпнул горстью из бочки, что стояла под водосточной трубой, плеснул на лицо.

На крыльце стояла укутанная в мокрую тряпицу кринка. Тут же лежала накрытая полотенцем ватрушка. Отпил остуженного ветерком молока, сунул ватрушку за пазуху и — на улицу.

Над краем земли робко проклюнулись алые разводы зари. Упреждая друг дружку в старании, загорланили вразнобой петухи. Утопая босыми ногами в прохладном пуху дорожной пыли, Венка заспешил. Миновал огороды, по крутой тропинке взбежал на плотину. Отец уже отвязал лодку и налаживал снасти. «Погоди-и, па-па-ань!»

— Гляди-ко, не проспал! — заулыбался отец, когда Венка устало плюхнулся в лодку. — Сам проснулся али мать помогла?

— Са-ам, — заважничал Венка.

— Молодец, коли так! А я уж решил — отлажу грузила и отчалю.

Отец поудобней уселся на корме, оттолкнулся шестом от коряги, и лодка, плавно качнувшись с борта на борт, заскользила по бирюзовой глади.

Венка сплюнул на ладони, взялся за весла. Монотонно запели уключины. Он греб, как отец, — степенно, далеко за спину отбрасывая весла и провожая их до кормы.

Молчали. Только однажды, когда рядом хлестко всплеснуло и по воде разбежались в том месте круги, Венка шепотом вскрикнул:

— Ух ты! Щука!

— Не-е, — нехотя протянул отец, — щука в камышах. Это окунь жирует, паршивец…

Солнце еще не взошло, но вспыхнули вдруг малиново барашки облаков, ожило в разноцветии зеркало пруда. Отразились в нем и облака, и вербы, что жались друг к другу по-над берегом, и все, что охватывает глаз.

— Гляди, гляди, Вениамин!

А тот уж и так — забыл про весла, присмирел. Выплеснулся из-за леса золотой поток, побежал по верхушкам…

…В тот день началась война.

Глава первая

ВОЕННЫЙ ОБЪЕКТ

Поднимая клубы пыли, по Первомайской расшатанно прогромыхала полуторка. Около школы остановилась, и на лужайку высыпала стайка новобранцев, в обмотках и белесых, прослуживших, должно быть, не один срок, гимнастерках.

Школа оказалась запертой на висячий замок.

— Со-орвать! Быстро! — приказал старшина, коренастый крепыш с выбритым до синевы затылком; из-под фуражки у него фасонисто свешивалась на лоб завитушка кудрей.

— Это мы мигом! — Юркий боец подсунул под щеколду ломик, навалился. Надсадно заскрежетало — и дверь распахнулась.

Поспешно, словно наступал пожар, вынесли парты. Не очень беспокоясь о сохранности, расставили где придется набитые гербариями и таблицами шкафы и без перекура принялись за побелку.

Собрался народ. Мальчишки висли на заборе, заглядывали во двор. Не терпелось узнать, что станет со школой. Но бойцы, словно сговорившись, только отшучивались. А может, и сами не знали…

Высказывалось разное, однако объяснить поспешность, с какой военные взялись за ремонт, никто не мог. Только под вечер, когда грузовик вернулся загруженным койками и ватными матрацами, решили, что в школе разместятся артиллеристы недавно сформированной в пригороде части.

В это время появился директор школы, Михаил Алексеевич, безобидный старичок-историк.

Сегодня его не узнать: лицо в лиловых пятнах, пиджак застегнут с перекосом. Шагает широко, не выбирая дороги и гневно отставляя трость.

— Где ваш командир? — спросил нетерпеливо.

— Старшину на выход! — передали по цепочке.

Через минуту тот показался на крыльце. Щеголевато придерживая планшет, подошел быстрым шагом, козырнул.

— Кто дал вам право? — с раздражением заговорил директор. — Наша школа — лучшее здание в городе… И вдруг — казарма!?

Старшина расстегнул планшет, протянул сложенный вдвое лист.

Директор долго читал, или, может, прочитав, долго думал, как поступить. Наконец, вернул лист и отрешенно махнул рукой.

— Дети, проводите меня! — попросил чуть слышно и пошел, пошатываясь, словно пьяный.

Старшина, повременив, вышел к собравшейся около парадного толпе. Поднялся на ступеньки, чтобы быть на виду.

— Гражданочки, — начал он, стеснительно кашлянув в кулак, — бойцы только вчерась из-за парты. Ни стрелять, ни обмоток затянуть… Тем более по хозяйственной части… Я вас прошу: помогите! Окна помыть и кое-что прочее…

— Хороши, нечего сказать! — задиристо подбоченясь, вскрикнула румяная пышногрудая бабенка. — Одни города немцу сдают, а эти хоромы себе чистют! Кроватей, вишь ли, со светлыми шишками навезли… Так им еще и окна вымой?

Ее поддержала хворая старушка:

— Ишь, барин! И затылок блестит, и сумка на заднице, и деколоном, небось, провонял… Ну-ка, понюхайте его, бабы!

Старшина побледнел, заиграли на скулах желваки:

— Ты брось, старая, насчет баринов…

— Что ты к парню прилипла, Егоровна? — заступился за старшину сухонький мужичок. — Он ноне под артиста стрижен — ну так что! Дело молодое. Может, и к девкам побежит, нам-то что. А завтра — на фронт! Вот ведь как. Время такое…

— Ты меня, Прохор Петрович, не кори! У меня двое там… — Старушка, сморкаясь в полушалок, заплакала.

— Вот и я говорю, — воодушевился старшина, — не время укорять! Сегодня у нас всего поровну: одна на всех беда. Что касаемо хоромов — приказано подготовить школу к заселению… А для кого, не знаю. Ей-богу, бабоньки!

— Поможем, раз так! — добродушно согласилась бабенка. — Даже с удовольствием, коли рядышком начальник кудрявенький…

Косяками кружат около школы мальчишки. Что делать дома? Электричество — и то с перебоями. Сперва — заводу: там день и ночь варят сталь, катают броню.

С радостью, чтобы не вызвать зависть других, человек может затаиться. С горем, чтобы найти утешение, поспешит к людям. Так и мальчишки. С виду они ко всему безразличны — чтобы казаться взрослее. Но все существо их в неусыпной тревоге. За мать, за сестренку, за щенка… Но никогда — за себя.

Раскрылись ворота, и со школьного двора показалась колонна.

— Подтянись! — скомандовал старшина. — За-пе-вай!

Молодой голос сообщил взволнованно и грустно:

Ой, да! По долинам и по взгорьям

Шла дивизия впе-еред…

И строй подхватил, радостно, с лихим присвистом:

Эх, да! Чтобы с боем взять Приморье,

Белой армии опло-от…

Долго металось над улицей эхо. Но вот колонна свернула в переулок, где высокие вязы, — и песня растворилась в тишине.

Ворота закрыл боец. То, что это был не просто боец с винтовкой, а часовой, и что находился он ни где-нибудь, а на посту, — об этом еще никто в городе не знал.

После опустошительной, как ураган, мобилизации Венка Смеляков неожиданно для самого себя стал на улице из пацанов самым старшим. Его и до этого уважали (не так за тугие мускулы и веселый нрав, как за брата танкиста), а теперь он сам себе начальник, сам себе командир. Правда, подчиненное ему уличное войско больше напоминало детский сад: горстка первоклашек да Мурзилка. Мурзилка по возрасту отстает всего-то на один класс, но, если разобраться, разделяет их с Венкой целая вечность: Венку официально приглашали на завод, в цех, где до войны работал отец. Мурзилка прозябает где-то в детстве. Ему бы чего-нибудь сладенького отведать да про мушкетеров или рыцарей послушать. Венку же интересует не фантазия, а немедленный результат. Он терпит Мурзилку только потому, что за пазухой у того пухленький кисет с махоркой, сворованный у глухого Деда.

Смеляковы жили до войны как и все: сыты — и слава богу, если обнова — знает вся улица… Сколько приносил домой денег отец, Венка только догадывался, когда донашивал за старшим братом перелицованные штаны.

Венка коренаст, не по годам широкоплеч… Немного курносый, отчего на его лице никогда не убывает хитринка. Выгоревшие волосы непокорно спадают на глаза — то и дело приходится пятерней отбрасывать их назад. А на маковке легкомысленно топорщится вихор. Венка сердито муслявит его, жалуется:

— В детстве телок лизнул, вот теперь и маюсь.

Большой выдумщик на проделки, он гордился тем, что старушки показывали на него пальцем и укоризненно при этом вздыхали:

— Вот чадушко-то навязалось на нашу голову, господи!

Колотушку ли к наличникам приладить, чтоб вечером, подергивая через дорогу за бечеву, подпортить вредному человеку чаепитие, панель ли мылом натереть перед дождиком — в этих делах первый зачинщик Венка. Вот и сейчас — загорелось ему обзавестись глобусом. Их он заприметил, когда военные выносили из школы. Сам по себе глобус ему ни к чему. Просто, сложенные под навесом, как арбузы на базаре, они раздражали. Вспомнилось, как географичка ну хоть бы раз угадала, в какой день вызвать к доске. А тут этот парень с винтовкой, которую носит на плече как жердину… Винтовка, должно быть, и не заряжена вовсе, а так, для вида…

Попросив ребят подурачиться в дальнем углу, чтобы отвлечь часового, Венка юркнул в щель. Из-за укрытия ему хорошо видно, как боец засеменил в ту сторону, где послышалась возня. Сейчас этот шляпа-новобранец скроется за выстроенными в ряд шкафами, и к навесу, где глобусы, иди себе, как на параде.

Вдруг как гром среди ясного неба:

— Руки вверх! — Из-за парт в упор целился ему в грудь второй часовой. — Ты что здесь делаешь? — спросил грубо.

— В прятки игр-р-раем… — промямлил Венка, заикаясь.

— Я тебе покажу — прятки! — не позволяя опустить руки, часовой приказал выйти на открытое место. — В подвал тебя, что ли… на ночь? Может, ты диверсант?..

— И никакой я не диверсант! — заоправдывался Венка.

У него затекли руки, но, боясь рассердить часового, он терпеливо слушал, как тот обстоятельно разъяснял, что теперь здесь не школа, а военный объект со всеми вытекающими отсюда последствиями вплоть до права стрелять.

— Кру-у-гом! — скомандовал напоследок. — Шагом марш!

Венка повернулся, как учили, через левое плечо, и увидел… Поверх забора маячили головы его сподвижников. Вцепившись в доски, чтоб не сорваться и не получить как при попытке к бегству пулю, Мурзилка и еще какой-то парень с соседней улицы, выпучив с испугу глаза, смотрели на часового. А тот, вскинув винтовку, угрожающе наводил ее то на одного, то на другого. При этом у них поочередно смешно вытягивалось лицо. Но Венке было не до смеха. «Видели! Видели меня с поднятыми руками!..» — думал он в отчаянии.

На рассвете в тупик поставили несколько классных вагонов. То, что прибыли они с фронта, было понятно всем по разбитым, наспех заколоченным чем попало окнам.

Спешили к составу люди. Молодые и старые, заводские и с чистой работы. В стайки собирались мальчишки. Испуганно льнули к матерям девчонки. Народу — как на демонстрации.

Но ни один человек не приблизился к вагонам, чтобы — упаси бог! — ненароком не потревожить тишины. Ждали. И ничем — ни посторонним словом, ни случайным действом — не нарушалось физически осязаемое, словно застывшее в воздухе предчувствие горести.

У женщин в узелках гостинцы. Сердце подсказывало: здоровых с фронта не повезут, а к больному, как и к малому дитю, с пустыми руками наведываться грех.

Какие лакомства оторвали они от своего давно оскудевшего стола? Сочень с кашей? Яичко? Закрасневшую на солнцепеке помидорку?

Венка был уже здесь: от их дома до тупика — рукой подать. Ему передалось общее настроение, и его охватило занудное, как заноза, беспокойство. Это была тревога за отца. Где-то он сейчас? В окопе? В походе? А может, раненный в таком же вот почерневшем от гари вагоне?

Поискал глазами мать. Рядом с ней спокойней.

Проскрежетав ржавыми петлями, дверь крайнего вагона отворилась, и из глубины тамбура показались две медсестры.

— Где мы? — устало спросила та, у которой в волосах броская седина. — Мы из Смоленска…

«Смоленск! Смоленск!» — словно круги на воде, побежали от вагонов причитания. Толпа заколыхалась, загудела.

— Мамочка-а! — заголосила некрасивая от беременности молодуха. — Володя-то наш… ведь там, в Смоленске! Господи!

Женщин будто кто подхлестнул. Заметались вдоль состава, спотыкаясь о шпалы и давя друг друга.

— Милый, не слыхал случаем: нету средь вас Коршунова с Мартеновской слободы? Порфирия, говорю, с Мартеновской… Коршунова… — Высокая женщина, привстав на цыпочки и стараясь перекрыть шум и гам, выкрикивала скороговоркой просьбу и протягивала к окну узелок.

А оттуда, как из другого, безмолвного, неулыбчивого мира, льнули к стеклам усохлыми, без единой кровиночки личиками отрешенные от всего страдальцы.

Бесшумно подкатил красивый автобус. Один из военных — нескладный, гимнастерка колом — подошел к вагону.

— С прибытием, коллеги! — обратился к медсестрам. Спохватившись, вскинул руку к виску, представился.

Та, что постарше, уточнила:

— Наш главный в третьем вагоне…

— Не до церемоний! Начнем с вашего. Ходячих отправим автобусом, тяжелораненых — на грузовиках…

— Госпиталь далеко?

— Километра полтора… Дорога, признаться, неважная…

— Тяжелых — только на носилках. Попросим людей, помогут…

Медсестры скрылись в вагоне. И тут же показался раненый. Левая рука забинтована. На повязке бурые пятна. Правое плечо прикрыто рваной прожженной в нескольких местах гимнастеркой.

Здоровой рукой помогая себе, раненый сполз по ступенькам и обессиленно побрел к автобусу. Он ни на кого не смотрел, будто неловко ему было оттого, что доставил столько хлопот, стыдно, что не увернулся от пули.

В тамбуре показался второй. Бинты сплошь закрывали ему лицо. Оставлено только отверстие для глаза да резко обозначился испачканный недавней пищей провал. Рука, загипсованная до кончиков посиневших пальцев, торчала как семафор.

Все, кто был рядом, подавленно присмирели, будто онемели, и раненый, нащупывая ногой ступеньки, стал одолевать преграду сам.

До автобуса не больше десятка шагов, но своих сил он не рассчитал. Поравнявшись с Венкой, прохрипел из-под бинтов:

— Подсоби, паренек… Христа ради… Упаду…

Не раздумывая, Венка поднырнул под его здоровую руку.

От раненого несло хлоркой, давно не мытым телом и чем-то еще больничным, сладковато-приторным.

— Во-ло-дя-а! Володенька-а! — судорожно скривив губы, кричала молодуха. «Бабы, гляньте, — советовал кто-то, — может, рожать ей время?» Вскрикнула приглушенно девчонка: «Ой, мамочки!» А перед раненым пятилась хворая старушка Егоровна, крестила его и причитала: «Пошли те господь терпения!»

От животного крика женщины, певучих причитаний старушки, а больше оттого, что раненый вдруг под марлевым колпаком по-детски завсхлипывал, Венка почувствовал, как война, еще вчера такая далекая, больно уколола сердчишко щемящим страхом.

Чтобы идти было удобнее, передвинул руку, которой обнимал раненого, и наткнулся на что-то липкое, скользкое. Раненый взвыл, и Венка понял: еще рана и кровь.

Подступила тошнота, стало таять, как снежинка на ладони, сознание. Он будто споткнулся и полетел, полетел куда-то, купаясь в радугах, самым малым остаточком памяти чувствуя, как раненый прижал его к себе, не давая упасть.

Глава вторая

ПЕРВЫЙ ЗАРАБОТОК

Этого дня Венка ждал как праздника…

Борис Егорович из мужиков в околотке остался один. Он не без оснований полагал, что все его осуждают. Поэтому при встрече со знакомыми отводил глаза в сторону: надоело оправдываться в том, в чем не виноват, надоело доказывать, что не раз и не два просил начальство снять с него «бронь».

Перед соседями он не заискивал, но уважить старался. Во всяком случае, вполне убедительно выглядел тот факт, что в напарники на рыбалку он брал мальчишек по доброте душевной. Ведь рыбалка сулила сытую жизнь чуть ли не на неделю.

Очередь была расписана на все лето. Сегодня — Венкин час…

В ожидании вечера Венка не находил себе места. И когда солнце, наконец, стало клониться к закату, быстро оделся во все, что постарее, уложил в сумку пожитки: сэкономленную за день пайку хлеба и две луковицы.

Перевалило уже на вторую половину сентября, а дни на удивление выдавались один к одному солнечными. Только разукрашенная золотом листва напоминала об осени.

Борис Егорович был дома. Засучив рукава, укладывал в мешок сети. Увидев Венку, протянул как равному руку.

— Давай, Вена, подключайся. Работы, брат, полно…

Приученный отцом ко всякому делу, Венка работы не боялся.

Мешок с сетями и корзину со всякой всячиной, без которой не обойтись ни на рыбалке, ни в походе, прикрепили к раме старенького велосипеда: путь предстоял не близкий.

— Пойдем, Вена, чайку на дорожку пропустим да, может, по картошенке… — пригласил хозяин.

— Не-е, дядь Борь! — Венка отчаянно застеснялся. — Я сытый…

Постные щи из щавеля, которые он ел в обед без хлеба, давно сделали свое дело, и теперь при одной мысли о еде в животе у него посасывало. Но Венка лучше бы умер, чем вошел в дом и сел за стол. Ведь дома могла оказаться Веруся, самая красивая в их школе девчонка, бойкая на язык и скорая на расправу. Но не языка ее он боялся. Ему было неловко: если разобраться, собирался он на рыбалку не за тем, чтобы показать свою ловкость и выучку, как бывало с отцом, а с самой что ни на есть прозаической целью — добыть что-нибудь пожевать.

Около вешняка Борис Егорович остановился.

Мерно журчала в затворах вода. Пробежав по площадке слива, хрустальная струя плавно выгибалась и дробилась о камни. В легком, как облако, хороводе брызг вспыхивали радуги.

— Вот, брат, так и жизнь, — нарушил молчание Борис Егорович. — Бежит, бежит гладенько, как эта струйка, потом в один день — раз, и нет ни-че-го… Одни брызги. Понимаешь меня?

— Понимаю, дядь Борь, как же! — поспешно согласился Венка. — Война. Война все поломала!

— А ты философ, — усмехнулся Борис Егорович. — Тебе бы не о войне надо, а мячик гонять… Отец-то как? Где воюет?

— Полевая почта… А где, что — молчит.

— Иногда, брат, лучше промолчать. Я вот своей Зинухе разве скажу, что прошусь на фронт. Она предупредила: «Откажешься от «брони» — весь ухват обломаю!» Это она, конечно, для красного словца… Надо будет — соберет и проводит. Так ведь не отпускают! Да-а!

Борис Егорович вздохнул, вскинув весла, зашагал.

Обогнули пруд, вышли к лесу; потянуло от воды прохладой.

Венка знал, что в этих местах лодки на причал не ставят: нет присмотра. «Наверное, прячет в камышах», — подумал он.

Расположились около прогалины, где был спуск к воде.

— За тобой, Вена, костер! Давай, брат, за дровами, — скомандовал Борис Егорович. — Выбирай сухостойник…

— Знамо дело, дядь Борь! Не впервой… — Венка обрадовался возможности показать себя: костер он разжигал с первой спички.

Пока Борис Егорович готовил снасти, принес несколько охапок сучьев, развел костер. На берегу стадо веселее.

Борис Егорович оценивающе глянул на Венку:

— Понимаешь… Я бы и сам, да радикулит, будь он неладен! Тебе, брат, придется, пожалуй, раздеваться. Лодка-то у меня того, затоплена…

— Так я мигом, дядь Борь!

Не успел Венка снять рубашку, все тело его покрылось пупырышками гусиной кожи.

Борис Егорович подошел к воде, окунул руку. Поморщился. Придерживая Венку за плечи, как бегуна на старте, уточнил:

— Как минуешь прогалок, поворачивай направо… Ясно?

Венка кивнул. Так было проще, чем разговаривать, потому что не попадал уже зуб на зуб.

Зная, что в холод лучше сразу, прошел три-четыре шага и отрешенно нырнул. Сократились в тугие узлы мышцы. Отдышавшись, нащупал дно и через боль побрел в глубину.

На лодку наткнулся скоро. Поднырнул. Лодка нехотя всплыла. Поддерживая на плаву, стал толкать ее к берегу.

— Быстро — к костру! — приказал Борис Егорович.

Венка и сам знал, что делать…

Сети поставили вдоль зарослей камыша. Борис Егорович ставил, Венка был на веслах. За лодкой тянулась извилистая дорожка берестяных поплавков.

Потом загрузили невод. Борис Егорович вытянул из камышей шест с острым, как у копья, наконечником, сел на корму.

— Поехали!

Венка греб в своей манере: далеко назад забрасывая весла и, провожая их до кормы.

— Неплохо гребешь! — одобрительно улыбаясь, сказал Борис Егорович. — Отец научил?

— Кому же еще…

— Говорят, он знал рыбные места?

— А то как! Но мы больше с удочкой…

— С удочкой, конечно, тоже интересно. И для души удовольствие. Только сейчас, брат, на первом месте желудок.

На середине пруда остановились. Борис Егорович воткнул шест в грунт, привязал к нему один из концов невода.

— Ловись, рыбка, большая и маленькая! Греби, Вена, по кругу…

Сколько было кругов — Венка сбился со счета. Поднялась до полнеба луна. Давно известил о ночной смене заводской гудок. А они все кружили в поисках заветного косяка. Ныла спина, горели ладони, а он все думал: хоть бы на ушицу поймать! Как бы обрадовалась мать, не только добытой пище — его возвращению. Не откуда-нибудь — с работы. Эта мысль согревала, и он взмахивал веслами как хорошо отлаженная машина.

Наконец-то, уже перед рассветом, накрыли хороший косяк. Когда стали выбирать невод, по воде упруго зашлепали хвостами широченные, как лапти, лещи. С серебряной чешуей, один к одному… У Венки от восторга замлело сердце: вот бы глянул отец!

Закончив выборку, Борис Егорович закурил. Сказал, довольный:

— Порядок!

Венке показалось, что Борис Егорович намерен его заменить на веслах, и от нетерпения мышцы у него сладко заныли. Но тот только устало потянулся и, смакуя, стал делать глубокие затяжки.

Но вот — камыши! И куда только девалась усталость, когда полетели в лодку мерцающие бронзой караси, красноперые окуни!

Венка ликовал. «Окуней — на уху, карасей пережарим, — думал он, любуясь добычей. — В погребе им, на снегу, ничего не станется. А лещей, пока ведрено, завялю. На зиму!»

Пошатываясь, сошел на берег. Отекшие ноги не слушались. Поприседал, разогнал застоявшуюся кровь. «Хорошо бы поесть», — вспомнил о непочатой горбушке. Но не все еще сделано. К тому же скоро уха: Борис Егорович уже чистил на корме рыбу. Сходил к родничку, что пробивался в ельнике из-под большого мшалого камня.

— Не так уж плохо, а? — Борис Егорович кивнул на прикрытую осокой корзину с лещами и набитый разнорыбьем рюкзак.

— Еще бы, дядь Борь!

На языке у Венки вертелись слова, но связать их воедино он не мог — устал. И лишь смущенно и благодарно улыбался.

— А ты, брат, молодец! — продолжал Борис Егорович. — Не знал, а то бы раньше пригласил. Сразу видно — мужик! А моя Верка только в одном мастерица — перед зеркалом глаза пялить…

Разомлев от тепла, Венка с трудом раздирал слипавшиеся веки. Но как ни противилась душа, как ни жаль было нагретого местечка, он поднялся. Чтобы пообвыкнуть к промозглости наплывающего с воды тумана, отошел от костра подальше.

— Дядь Борь, лодку на прежнее место? — спросил и, зная наперед, что другого ответа быть не должно, стал раздеваться.

Очень хотелось Венке, чтобы был день и мальчишки чтоб играли на Первомайской в футбол. Он заулыбался, представив, как Мурзилка стал бы глазеть на корзину, из которой свисают рыбьи хвосты. Но шел еще тот час, когда все спали.

— Помоги, Вена, сети развесить, — попросил Борис Егорович, когда они вошли во двор. — И давай, брат, в темпе! Часок поспать надо. Да и тебе в школу…

Развесили по забору сети, протянули от сарая до ворот невод.

Из дому вышла хозяйка. Позевывая, спустилась с крыльца. Засучив рукава халата, стала проворно выбирать из корзины и бросать в ведро лещей.

— Порядок знаешь? — обратилась она к Венке. — Ведро рыбы из улова причитается владельцу лодки…

— Зинаида… — робко запротестовал Борис Егорович.

— Что — Зинаида? — хозяйка уже наполнила ведро, но продолжала выбирать лещей покрупнее, будто не замечая, что те соскальзывают на траву. — Забыл, сколь за лодку платили? А я помню. Он, между прочим, не платил! — вскинула облепленную рыбьей чешуей руку, показала на Венку. — Дели, как заведено! И нечего рассусоливать!

— Так я ж ничего, дядь Борь… — залепетал Венка.

— Понимаешь, брат, порядок такой…

— Я что… Я ничего, дядь Борь! — растерянно твердил Венка. Он чувствовал, что сейчас произойдет что-то беспощадное. От мысли, что ничего этого уже не предотвратить, у него вдруг пересохло во рту и необычно наполненно заколотилось сердце.

— Отпускай парня, в школу ему! — нетерпеливо приказала Зинаида.

Борис Егорович взял чашку, из которой ели уху, торопливо зачерпнул карасей из рюкзака, высыпал на брезент.

— Доля за невод — хозяину. Доля за сети. Пять сетей, пять долей…

По мере того, как росла на брезенте горка, у Венки темнело в глазах и подкатывался к горлу противненький холодок.

— А это — нам с тобой! — Борис Егорович встряхнул в рюкзаке остатки. — Поровну… Как полагается! — Разделил рыбу на две кучки. Одну из них смахнул в Венкину авоську.

Венка вовсе и не хотел — слезы сами. Жалко, что он совсем не взрослый. Кто будет слушать такого?..

— Я вот пропишу папане, — сказал твердо сквозь зубы, — как вы, Борис Егорович, цените свои сети, а как — мои руки! Пропишу, пусть на войне узнает… — Разжал кулаки и показал кровоточащие ладони.

Зинаида брезгливо поморщилась. Борис Егорович торопливо пригнулся, взял в каждую руку по лещу, затолкал в авоську.

— Нет уж, нет! — выкрикнул Венка, распаляясь. — Не купите! Что заработал, возьму. А это… — подцепил лещей за жабры и швырнул к ногам Бориса Егоровича. — На, подавись… броневик несчастный!

Обрадовавшись сравнению, Венка рассмеялся. Без зла, просто сделалось ему вдруг легко оттого, что а вот он не такой.

Борис Егорович ушибленно молчал. Зинаида громко зашептала:

— Ты еще обзываешься, щенок поганый! Ну-ка, выдь отсюда!

Вцепилась, потащила со двора. Венка вырвался, схватил авоську и, не сворачивая, будто идя на таран, метнулся к воротам. Хозяйка не выдержала, отступила. Кося глазами на окна — пусть видит и Веруся, Венка как на плацу, прошагал строевым и с треском захлопнул калитку.

«Это она меня, что ли, щенком обозвала?» — вспомнил вдруг. Остановился. Охвативший азарт требовал действий. Выбрав камень покрупнее, с силой замахнулся, целя в крышу. Пусть прогромыхает по железу на весь переулок! Пусть знают, что Венку Смелякова можно обсчитать, но оскорблять себя он не позволит. Никому!

Камень, скользнув в испачканных рыбной слизью пальцах, описал крутую дугу и врезался в окно террасы. Со звоном посыпались осколки стекла. Стало тихо-тихо, как ночью на пруду.

Венка обомлел. Чтобы не видеть в окне безобразной дыры, машинально, по-девичьи закрыл лицо руками. Сейчас выйдут хозяева… Он не хотел! Скажет, что сегодня же выставит стекла в зимних рамах и принесет… Иначе где же его взять, стекло? Сейчас они выйдут… Хозяйка, наверное, будет кричать…

Венка ждал. У него уже не было сил, ждать…

Дом молчал. Только звякнул чуть слышно задвигаемый засов…

Глава третья

ОДИН

Венкина мать на завод не пошла, рассудив, что домохозяйке доверят только швабру. А цену себе Соня знала. «Шваброй пусть командует неумеха!» — заключила она и без особых сомнений устроилась на мельницу.

Разве женское это дело — таскать мешки? Однако такой порядок: не сумел заставить сдатчиков — носи на своем горбу. А как заставить, если зерно везут то старики хворые, то мальчишки голенастые, которые только в рост пошли? Им бы лето мячик погонять, в речке поплавать да молочка вдосталь… А тут — мешки по три пуда! Надорвутся — какие из них потом мужики!

Раз приехали так же вот, просо привезли. Господи, из-за телеги его чуть видать, возчика! Пиджак ниже колен, лаптенки разбиты. «Ты что, или пехом? — спросила. — Неужто лаптей не жалко?» — «Лапти, — говорит, — дело наживное! Коня, тетенька, надо беречь, а не лапти». И ведь еле уговорила отойти от воза, пока разгружала. Потом ушла за угол, где лопухи, и давай реветь. От жалости и к мальчонке этому…

Заработок на мельнице — слезы. Хотя и с хорошими деньгами не разбежишься: на прилавках — шаром покати, продавщицы только зенки продают да тыквенные семечки лузгают.

Все бы ничего — надорвалась, нутро будто болячка. Иной раз упасть бы в лопухи, да чтоб подольше не нашли. Ан, нет — паровоз под парами около склада! Машинист, креста на нем нет, матерщинник, лучше не связываться, но и тот плюнет — и вместе с бабами мешки с мукой в вагон таскает.

А где легче? В войну работа везде до седьмого пота. И никто ее за тебя не придет и не сделает.

Выпадали на мельнице и праздники. Мучная пыль штука вредная, куда хочешь пробьется. Как забьет механизмы, что те аж поскрипывать начинают, ток выключали. Пыль, где скребками, где щетками, — в берестяной туесок. Из нее разрешал директор лепешки печь.

Удалось однажды полакомиться и Венке.

Вот был обед! Лепешки, с пылу, с жару, горкой высились на выскобленном добела столе и по-домашнему надежно пахли хлебом. Женщины судачили без умолку и, кажется, не замечали гостя. А он и рад! Сначала стеснялся. Но мать, вся такая родная со своими гладко причесанными волосами и воткнутой в них давнишней-предавнишней гребенкой, ласково шептала:

— Ешь, Веня, ешь… Не робей…

Венка вспомнил было о сдобных булочках, которые мать пекла к пасхе и первомайским праздникам, но решил, что нет: тем, довоенным, булочкам далеко до нынешних лепешек! Булочки очень уж воздушные, проглотил — и не слышно. От лепешек, правда, на зубах подозрительно похрустывает, зато в животе тепло и уютно.

Однажды мать вернулась с работы раньше обычного. Достала из сундука теплое белье, стала штопать старенькую фуфайку. Венка учил уроки, и тому, чем она занимается, значения не придавал — мало ли работы по дому. Случайно взглянув, увидел — мать плакала. Спросил, обеспокоясь:

— Мамань, ты чего?

Соня проговорила дрогнувшим голосом:

— На Оку отправляют, сынок! Рвы против танков копать. Немец-то, слышь, с Тулы в обход Москвы собирается! Ты-то как, Веня? Не на кого мне тебя оставить…

— Что я, маленький! — обиделся Венка.

— Не такой уж и большой, — вздохнула мать и с горечью добавила: — А Прасковья вон Жилова откупилась! Справку дали, и что сердце, и что тяжелое нельзя…

— Как же так, мамань? — возмутился Венка. — Тетка Прасковья не старее тебя…

— Не знаю, сынок. Трудное это дело…

Откуда было знать Венке об участковом враче…

При эвакуации Вера Ивановна бросила все, успев положить в мужнин саквояж лишь самое необходимое. Податься ей было некуда, поехала к двоюродной сестре. Но та сама ютилась с ребятишками в махонькой заводской квартире.

Вера Ивановна не выдержала неудобств коммуналки и сняла комнатку в домике с садом у пожилых хозяев.

По вечерам, уткнувшись в провонявшую чужим духом подушку, горько рыдала. Весело жилось в Киеве! Шикарная квартира с ванной, поклонники, добрый и славный муж… Взамен — подумать только! — четверть буханки сырого, как глина, хлеба и мизерная ставка участкового врача.

Вера Ивановна осунулась, подурнела, округлости ее пышного тела опали как сугробы на весеннем солнце. Выкупая хлеб загодя, она к концу месяца осталась ни с чем, и дня через два голодной жизни решила с отчаянья устроить себе праздник, может, последний… Подкараулив, когда хозяйка ушла то ли на базар, то ли еще куда, проскользнула в горницу. Небритый хозяин подшивал около окна валенки. Конечно, он даже отдаленно не был похож ни на одного из ее поклонников, но откровенный ее замысел раскусил сразу.

— Ты эта… того… — Он испуганно замахал руками. — У нас этого добра у Ксюши сколько хошь! Хоть пруд пруди!

Вера Ивановна жалко, обессиленно заплакала от стыда и обиды и… попросила поесть. Хозяин поспешно отбросил валенок и, привычно и складно матерясь на войну и на всю эту проклятую жизнь, ушел за перегородку. Скоро вернулся и протянул Вере Ивановне большую еще теплую картофелину с лопнувшей кожуркой.

— Ты эта… того… поешь… А нам, — можа, спиртику?.. Болячки-то, небось, обмываешь? А ты больного не обмывай — сами заживут. Спиртику бы… А твое добро нам нашто? Я, вишь ли, того — к Ксюше привычный…

А на другой день, когда какая-то тетка попросила у нее справку об освобождении от тяжелого труда и сунула кусок сала, Вера Ивановна даже глазом не моргнула — взяла.

Вскоре тетка потребовала продления. Вера Ивановна, боясь разоблачения, выдала справки теперь уже и тетке, и ее здоровой, как гренадер, дочери. А они, оказывается, только тем и занимались, что спекулировали сахарином, мылом и чем придется.

В медицинской комиссии при военкомате, членом которой ее назначили, за ошибку в диагнозе можно было поплатиться головой, и она зря не рисковала. Но салом ее теперь было не взять. Предпочитала колечки, сережки, монеты с изображением российских венценосцев.

Когда стали посылать на строительство оборонительных сооружений, Вера Ивановна уже в первый день работы комиссии выписала не меньше двух десятков справок. Среди клиентов были и ее подопечные. Особенно понравилась ей Жилова. Уж очень та была щедра.

Утром Венка провожал мать. Он нес мешок с ее пожитками. Соня отплакала свое за длинную ночь, все передумала, и сейчас шла, как солдат в отступлении, не выбирая дороги. На плече, как винтовка, лопата.

По еще незаснеженной земле ветер перегонял жухлую листву. Тускло блестели покрытые льдом лужи. Мутнело холодное солнце.

Народ стекался на площадь. Строились в колонны. В колонне, где мать, одни женщины. В соседней, справа — парни и девчата из техникума. Слева — пацаны из ремесленного училища. Этих можно узнать без труда по телогрейкам и кокардам на шапках в виде сложенных крест-накрест молоточка и гаечного ключа. Стоят хмурые, важные, словно все теперь зависит только от них.

Перед трибуной, под бархатным знаменем — заводские. Там не толкаются, чтобы согреться, не играют «в жучка», как студенты. На всех новенькие брезентовые рукавицы, отчего у колонны нарядный вид. Позади полуторка, загруженная лопатами, кирками.

С краю разный люд: домохозяйки, старики, подростки. Шум, толкотня, как на базаре… Руководители колонн охрипли, созывая своих, и туда заторопился военный в заляпанной внизу шинели. Пора начинать.

На трибуне седовласый сутулый мужчина в легоньком не по погоде пальтишке подошел к микрофону. Постучал ноготком: в громкоговорителе щелкнуло. Колонны замерли, и Венка услышал, как плещутся на ветру флаги.

— Товарищи! Митинг, посвященный сооружению неприступного рубежа обороны столицы…

Мальчишки реденького оркестра вскинули трубы. Разорвал тишину «Интернационал». Венка — руки по швам. А с трибуны будоражит сердце кумачовый лозунг: «Все для фронта, все для Победы!» И до того он суров, лозунг, что хочется снять перед ним шапку. И грустно оттого, что вот не дорос, что самое главное сделают без него.

— Слово имеет… — загудело от напряжения в громкоговорителе. И вдруг — оборвалось! Охнула площадь…

Сбоку трибуны распахнулась дверь, выскочил, как ошпаренный, мальчишка. Вскинул в отчаянии руки к проводам. И все, от седовласого начальника до малограмотной домохозяйки с зазубренной лопатой, поняли, что на заводе в эту минуту опять забуксовал прокатный стан.

А на подстанции старичок-диспетчер, разобрав сквозь свист селекторной связи мат-перемат прокатчиков, перекрестился, рванул рукоятку рубильника — и побежал ток от городских кварталов по заводскому кабелю к стану.

Давно миновали окраину. Соня держала Венку за руку и уж в который раз повторяла:

— Хлеб выкупай после школы, когда почерствеет, тогда он сытней… Щи выноси на холод, чтобы не прокисли. Картошку расходуй по три штуки, а то сегодня густо, а завтра пусто! Ты меня слушаешь, Веня?

— Слушаю, слушаю… — тоскливо отмахивался тот.

— Хорошо бы курочек сберечь. С первыми капелями, даст бог, начнут нестись… Печку топи каждый день. Выхолаживать избу нельзя: весной запотеет. Что отец скажет, когда приедет? И учись, учись хорошенько!

А Венка думал не о хлебе и не о дровах, которых у них и в помине столько нет, чтобы топить каждый день, а о том, как разместить такую тьму народа? Пристанской поселок невелик, домов на всех, как ни крутись, не хватит. А река? Вон она какая: нет у нее конца. Таким же должен быть и ров. Это как же его выкопать?

Поднялись на пригорок. Впереди жирно чернели неровные квадраты вспаханных паров, золотились полоски стерни с пупырышками скирд соломы. А вдали сквозь дымку проглядывалась нежная зелень озимых. И настолько это было неожиданным, что передние ряды остановились. Опустил на землю древко знамени пожилой рабочий, подтолкнул локтем соседа: «Смотри!»

Не может человек знать, что обрадует его в следующий миг. Неожиданная встреча, или ветерок, пахнувший родным подворьем… Но всегда сладкой болью отдаются в душе воспоминания о детстве.

Если ты родом из города, то чаще, чем иное, вспоминается, может, колонка на перекрестке, торчащая из земли гусиной шеей, из которой ты пил, зажав ладонью струю, и осыпал себя в жаркие дни серебряными брызгами. Или слышится перезвон старенького трамвая на повороте; под его колеса вы загодя подкладывали охотничьи пистоны и замирали от восторга в ожидании пулеметной, как в кино, трескотни.

Если же ты из деревни, то вспоминаешь, верно, крутые сугробы кочанной капусты вдоль завалинки да веселый перестук тяпок в погожий осенний денек. Или видится длинноногий теленок с белой звездою на лбу, привязанный к колышку на бархатной лужайке.

Это не главное, откуда ты родом. Если в суете не забыто детство, то в разгар лета, отведав — нет, не свежего яблочка или иного благородного фрукта, а простой картошки с прозрачной кожуркой, ты непременно почувствуешь себя счастливей, чем накануне.

Ныне, проезжая в скором поезде или быстрой машине мимо зазеленевших озимых, ты непременно припомнишь, как когда-то стоял с молодым отцом на краю укутанного снегом поля с неровными, словно прорехи, островками изумрудной травки, как отец, странно волнуясь, говорил незнакомо о земле и хлебе.

С пригорка видать: по полям, по чуть приметным тропам из ближних деревень, как ручьи к речке, стекаются к столбовой дороге люди. У каждого в руке узелок, на плече лопата.

За недалеким взгорьем с нарядной, как невеста, церквушкой — Ока. Все — туда: там рубеж, за которым Москва…

Дрова кончились. Ордер, выданный им, как семье фронтовика, лежал в голубой конфетнице. Дров не было и на городском складе. Объяснили, что все уходит на завод.

Венка выбил в заборе звено. Доски, однако, сгорали как порох. «Так и на неделю забора не хватит!» — подумал.

Оставалось последнее: разобрал потолок коровника, снял бревна верхнего венца, кур перевел в закуток.

Дома старался быть меньше. Дома постоянно хочется есть. При виде одного пузатого буфета — хоть реви! Открой, бывало, любую дверцу, и — на тебе: то пряник, то пирожок. А теперь, когда к нему приближаешься, он лишь нахально позванивает посудой.

Вечером Венка растоплял печку, разжигал самовар. На ужин — кружка кипятка. Он убедился: вставать приятней пусть голодным, но в тепле, чем сытым, но в холоде.

Беспокоили куры. Последние дни Венка кормил их капустными листьями. Вот уж, действительно, повезло! Когда военные закончили выгружать капусту, к вагону, как пчелы на мед, сбежались пацаны с соседних улиц. Венка, укрывшись от ветра, снял рубашку, завязал узлом воротник. Получилось вроде мешочка, куда он и стал складывать листья. Из тех, которые почище, два раза варил щи. Остальное — курам. Листья сдабривал сушеными яблоками. Прошлой осенью тетка привозила из деревни на компот. Про них забыли. Яблоки пересохли, от долгого хранения были тронуты червем. Но куры охотно их клевали.

В то утро он высыпал в корытце последнюю горстку.

Вернувшись из школы, заглянул в закуток. Обычно куры рвались на свет, хлопая крыльями и подминая друг друга. На этот раз только одна, самая маленькая, бочком-бочком вышла из угла и, вытянув шею, уставилась на Венку немигающим глазом. Остальные ничком лежали на земле. Петух неудобно приткнулся грудью к корытцу. Венка тронул его, и тут же отдернул руку, испугавшись закостенелости.

В растерянности выбежал на улицу — ни души! Надо же — спросить не у кого: как быть, что делать с курами, ведь они, возможно, еще живые. Вспомнил про Мурзилку. Подошел к палисаднику соседей. Свистнул.

— Сколько, говоришь, они у тебя тут проживают? — спросил Мурзилка деловито, когда вошли во двор. — Дней десять? Да-а-а… Хорош хозяин! Без насеста, на голой земле да еще на таких харчах — двух дней им достаточно. А они, видишь: десять держались! Закаленные… Как ты их закалил, а? Расскажи, Венка?..

Венка промолчал и стад на ощупь ловить уцелевшую курицу. Та громко и бестолково закудахтала.

— Кровь пустить надо, пока живая, — посоветовал Мурзилка.

— Убивать не дам! — решительно возразил Венка.

— Голову даю на отсечение — не выживет! — Мурзилка провел ребром ладони по горлу. — А тут хоть наедимся…

Венка сунул под нос Мурзилке фигу..

— А этого не хотел?

— Смотри, твое дело… Погубишь животное…

— Сам ты животное! — Венка в конце концов поймал курицу и стал ее поглаживать приговаривая: — Курочка… Птичечка…

Венка внес курицу в избу. Налил в склянку теплой воды — пусть погреется.

Отгородил угол за печкой, принес сена для гнезда — вдруг захочет нестись.

Подумав, отрезал от пайки корочку…

Глава четвертая

ВАГОН КАШИ

Вагон стоял вторые сутки. Обычный в общем-то, с облезлой краской и ржавым тормозным колесом — таких тысячи прошло через тупик. Но почему приглянулся именно этот, Венка толком объяснить не мог. Ну, во-первых, если бы боеприпасы, выставили бы часового — это ясно. Во-вторых, напрасно ставить пломбу на порожняк никто не станет, не то время. А главное — запах. Пахло деревней. Будто поставили на колеса сельский двор с чуланом и амбаром, привезли в город, и вот он источает вызывающе аппетитный опарный дух. Венка представил, как сидит себе в вагоне на ящике и хрупает сухари.

Как стемнело, вызвал Мурзилку, изложил суть плана. Тот сделал вид, что ему не страшно.

Подморозило. В такую погоду сидеть бы дома да почитывать книжки.

От столба к столбу, от дерева к дереву — подкрались к вагону.

— Поглядывай! — прошептал Венка. — Чуть что — кашляни…

Пока Мурзилка соображал, что происходит, Венка был уже на крыше. Привязав к вытяжной трубе бельевую веревку, снял тужурку и стал нащупывать ногами оконный люк. Надавил: фанерка, хрустнув, отвалилась.

Вытравив с руки веревку, стал протискиваться вовнутрь. Опоры не было, и он, не удержавшись, рыбиной соскользнул вниз.

Под ним громыхнуло. В полоске света, проникающего через люк, различил чешуйчатую поверхность из ровных квадратных плиток. Сердце замерло — динамит! Сейчас как рванет…

Сердце робко отсчитало миг, другой. Венка нервно хохотнул — и вовсе это не динамит. Динамит возят в ящиках. А такие плитки он видел у военных. Пожилой коновод называл эту штуку отрубями. Их дробили, замачивали и давали лошадям. Тогда и он по примеру коновода погрыз. Пресно, недосолено… Но если подсолить… Схватил плитку — и в люк. И еще одну… «Держи, Мурзилка!»

Вдруг послышались голоса. Кто-то, подбежав, сказал с угрозой:

— Убег, гаденыш! Башку бы ему отвинтить…

Венка затаился: вагон с кормами — не соседкин огород. В огороде, бывало, поймают, в худшем случае наложат в штаны крапивы. Здесь — военный груз! Кто будет слушать, что хотелось поесть, что собирался взять только на одну кашу? Его колотило от холода, но он не смел шелохнуться. Сердитый сказал:

— Надо артиллеристам сообщить. Охрана нужна… А то ведь все перетаскают.

По обрезу люка заскребло, рядом с Венкой упала плитка. Вторая больно стукнула по ноге. Ушли. Прошло несколько томительных минут. Наконец, невдалеке свистнули: Мурзилка.

Цепляясь за что попало, лишь бы скорей отсюда, Венка юркнул в люк, схватил тужурку, оставленную на крыше, и спрыгнул в снег.

— Пос-стукай… — пролепетал он, когда прибежал Мурзилка. — Душа з-зашлась…

Мурзилка стал барабанить его по спине, тыкал в бока.

— А где продукты? — спросил испуганно.

Венка вздохнул и рявкнул:

— Стук-кай! Только по з-затылку-то з-зачем, дурья башка!

Утром по пути в школу Венка даже не взглянул в сторону вагонов, до того они стали ему ненавистны. На уроках о неудаче старался не вспоминать. Но к концу занятий дверь в класс приоткрылась и прилетела записка. Девчонки передали. Нехотя развернул. «Глянь в окно, засоня!» — было нацарапано карандашом. Обернулся — и не поверил глазам: от вагона веером разбегались пацаны.

Площадка напоминала муравейник, с той лишь разницей, что муравьи норовят сносить в одно место, а пацаны, наоборот, растаскивали. Отруби. Кто охапкой, как дрова, кто на плече, а кто под мышкой. Которые похитрее, отдали учебники девчонкам. Другие затолкали их под ремень и теперь маялись: падали в снег то отруби, то книги, потому что рук удерживать и то, и другое не хватало.

В толпе различил Мурзилку. Тот перевязал несколько плиток брючным ремнем и забросил их за спину. Отцовская шапка налезала на глаза, и он брел, не видя дороги, по колено в снегу. У него начали спадывать штаны. Отогнув полу фуфайки, Мурзилка стал свободной рукой придерживать их. В это время за спиной расползлись плитки. Попытался поправить, но окончательно запутался в штанинах и ткнулся носом в сугроб.

Венка еле досидел до звонка. Кубарем скатился с лестницы и, одеваясь на ходу, кинулся на улицу.

Дверь вагона распахнута. Расспрашивать не стал — не до этого. Вспомнил о веревке. Тем же путем, что и накануне; залез на крышу. Цела! «Вот когда ты пригодилась, ми-ла-я-а-а!» — упиваясь азартом, пропел на какой-то знакомый мотив. Связал несколько плиток и во весь дух — домой.

Из соседнего переулка вывернулись двое с салазками.

— Успеем? — спросили.

— Пока тихо… — ответил на бегу Венка. Повернул на Первомайскую, и чуть было не столкнулся с Егоровной.

Жила Егоровна напротив. Сколько Венка помнит, всегда была старой. И всегда верховодила. Но война ее надломила. То ли память о погибших сыновьях источила, то ли силы ушли. Чтобы быть на людях, напрашивалась с детьми посидеть. И ее жалели, не позволяли ходить за милостыней на чужие улицы. Помогали: кто картошенку от себя оторвет, кто горстку крупы. А то и супчика перепадало.

Егоровна, шаркая ботами, торопилась.

— Кашу, говорят, дают, что ли? — спросила она, узнав Венку.

— Дают, дают, бабуля! Высшего лошадиного сорта…

— Всем или только ребятишкам? Старикам-то дают ли? — услышал вдогонку, но отвечать не стал.

Навстречу, запыхавшись, бежали три мальчика. Один из них, самый маленький, подпоясанный зелененьким пояском от платья, отставал и чуть не плакал. Венка остановился. «Этого еще не хватало, чтоб чужие…» — подумал ревностно.

Малец вдруг споткнулся, упал и заревел. Который постарше, вернулся:

— Вставай, Митя! Из-за тебя и нам не достанется…

Венке сделалось не по себе. На закорках у него уютно пристроены четыре плитки жратвы. Ему надо — он большой… А мальцы перебьются, потому что чужие. Слово-то какое ненормальное — чужие…

— Эй, желудки! — крикнул он. Те нехотя вернулись: — Вас к вагону близко не подпустят… — сказал и опустил на снег свою ношу. — Вот вам по одной… И — марш по домам!

Мальчишки в сомнении посмотрели друг на друга, недоверчиво глянули на Венку, но отруби взяли.

Догнал Егоровну.

— Держи, бабуся, пока я добрый! Питайся… С такими харчами как графиня Монте-Кристо будешь до весны в потолок поплевывать…

Около вагона по-прежнему шум, толкотня. Мельком Венка увидел: в садике перед школой стоит, держась за сердце, директор Михаил Алексеевич, через дорогу семенит завуч.

Мальчишки повзрослев забрались в вагон и сваливали плитки в образовавшийся проход. Часть их падала в снег, на рельсы.

Венка выбрал, которые почище, стал увязывать. Пальцы от волнения не слушались.

Вдруг три выстрела разорвали воздух над головой и будто припечатали Венку к жгучему от мороза колесу. Чистый, как в кино, голос скомандовал:

— Отставить! Быстра! В две шеренги… стана-а-вись!

Не соображая, метнулся вслед за всеми. Шарахалась толпа вдоль вагона туда-сюда. Все норовили убраться в середину, подальше от стрелявшего. Венка оказался с краю и с изумлением узнал знакомого по госпиталю старшину.

Тот совсем не изменился. Так же уверенно сверкал выбритый до синевы затылок, из-под лихо сбитой набекрень шапки свисало на бровь крутое колечко кудрей, горела начищенная до самоварного блеска пряжка командирского ремня. Только вместо обмоток сегодня на нем были кирзовые сапоги.

Под старшиной нервно пританцовывал взмыленный жеребец. Левой рукой он то отпускал, то натягивал поводья, правой играючи помахивал наганом.

— Слушай сюда! — властно выкрикнул старшина, когда строй более-менее обозначился. — В соседнем гарнизоне нечем кормить строевых коней! Может задержаться отправка части на фронт, под Москву! Туда, где добиваем мы фашистского гада!

Он прогарцевал перед строем, всматриваясь в лица мальчишек; заглянул в вагон, перекинулся парой слов с завучем.

Венка глянул украдкой налево-направо. Все здесь были свои, и это немного успокаивало. Тут же и девчонки, которые побойчее. Замыкала строй продавщица из хлебного магазина. Она испуганно хлопала глазами и, как младенца, прижимала плитку к груди. Если через час, — вновь заговорил старшина, — вагон не будет загружен, я вынужден буду пойти по домам!

Для большей убедительности он дважды выстрелил. Конь вздрогнул, старшина пришпорил его и он, взяв в намет с места, ошметками снега забросал стоящих на правом фланге мальчишек.

— Как же так, мальчики? — сокрушался завуч. — Такое пятно ляжет на школу! Как думаешь, Смеляков, вернут дети отруби?

Что мог ответить Венка за других, когда не поручился бы за себя? На душе было муторно. Скорей бы уж угнали этот злополучный вагон! Но уходить дамой с пустыми руками ужасно не хотелось.

Он поднял облепленный снегом кусочек и положил в рот Вспомнил аппетитно жующего усатого коновода и живо представил, как обрадовалась бы мать, увидев на столе дымящийся горшок.

Около колеса заметил торчащий из-под снега уголок плитки. Подумал — осколочек… Валенком пнул. Плитка оказалась целой, только грязноватой. Успокаивая себя, решил, что такую коням нельзя. Воровато озираясь, улучил момент — спрятал под тужурку. Буркнул, что некогда, и зашагал к дому.

К вагону спешили пацаны с отрубями, а он, самый смелый на улице, корежился в панике: не дай бог вывалится из-под тужурки его добыча. Вот будет смеху! Засунув руки в карманы, придерживал ее цепко, как бомбу. А плитка упорно выскальзывала, и уж не было сил удерживать ее.

Наконец-то, наконец — дома! Швырнул плитку на лавку. Зачерпнул воды и долго пил. Материным фартуком смахнул с лица испарину.

Не раздеваясь, сел около окна. Конечно, этот фасонистый старшина не станет лазить по амбарам. Просто стиснет покрепче зубы от горькой обиды и отправит вагон как есть. А потом пройдет по улице, ведя коня под уздцы, да глянет на окна, как в глаза людей. И вряд ли кто не метнется тогда в простенок. А может, вернувшись в гарнизон, чтобы не оправдываться перед трибуналом в жалости к голодным ребятишкам, пустит себе пулю в сердце…

Вывезли из переулка знакомые ребята салазки, нагруженные доверху. Хлопнули ворота соседей: это, наверное, Мурзилка. Точно — он. Остановился. «Иди, чего уставился!» — махнул рукой Венка.

Провез детские саночки старичок Прохор Петрович. На саночках три плитки. Сзади, то ли помогая, то ли держась, чтоб не отстать, семенит малец, подпоясанный зелененьким пояском.

Из дома напротив вышла Егоровна. Черпая снег низенькими ботами, прошла по чуть обозначившейся тропинке к дороге, подняла плитку, как икону на богомолье…

Заметался Венка по избе. Наконец, нашел. Одежной щеткой стал счищать с плитки, ножиком выколупывать песчинки. Стамеской отколол по углам по крошечному кусочку, завернул в тряпицу и, положил за зеркало, куда мать до войны обычно прятала от него сахар.

Глава пятая

ОТЦОВСКИЙ ГОСТИНЕЦ

Венка уже укладывался спать, когда девчонка-рассыльная принесла телеграмму от отца. Он просил незамедлительно приехать в Игумнов, где находился проездом, и сообщил адрес, по которому его искать.

От радости Венка совсем потерял голову и никак не мог сообразить, куда запропастились валенки. Наконец, наткнулся на них за печкой. Оделся и бегом на мельницу, к матери.

В Игумнов приехали утром. Над городом висел желтоватый туман, от которого першило в горле, не зря в вагоне судачили про химические заводы.

К вокзалу группами направлялись военные. Проследовал батальон, а может, и целый полк — Венка не знал. На морозце задиристо похрустывал свежий снежок. Молоденький горластый командир в шапке набекрень, украдкой потирая уши, то пропускал строй, то забегал вперед: «Первая рэ-та, шире шаг!»

Соня поставила чемодан на дорогу, нервно перебирала тесемки шали. И Венка, вглядываясь в пугающие своей одинаковостью лица бойцов, трепетал от нетерпения: он был уверен, что сейчас увидит отца.

Отец запомнился ему в мирной одежде: в вышитой косоворотке, подпоясанной ремешком с медными бляшками. Ходили они в тот день на футбол… Отец все остерегался, как бы в толпе не наступили на его потрясающей белизны парусиновые штиблеты, по моде начищенные зубным порошком. И не напрасно: когда он вырвался из очереди, на штиблетах красовались разводы от чужих каблуков. Венка чуть не заплакал от досады. А отец смеялся…

— Третья рэ-та, подтянись! Рэз-два-рэз!

Дом по указанному адресу нашли без труда. Калитку открыла чистенькая старушка. Пригласила в избу.

— Погрейтесь с дороги. Самовар вон кстати поспел. Николай Архипыч наказал: как, говорит, мои приедут, угости по всем правилам. И сахарку чуток оставил, и консервы баночку…

Старушка стала разливать чай, а сама все говорила, говорила непонятно о чем. И это ее многословие очень не нравилось Венке. Забеспокоилась и Соня.

— Не сказал Николай Архипович, когда придет? — спросила робко.

— Он все по вечерам заходил. Три дня уж тут, и все по вечерам. Видать, занят шибко…

Только после второй чашки чая, когда Соня поставила свою донышком вверх в знак того, что угощение принято с благодарностью, все прояснилось. Опустив глаза, старушка сказала:

— Николай Архипыч ночью сегодня… уехал…

Соня побледнела.

— Коленька! Ненаглядный! Тебя же в Москву! — заголосила она грубо, по-бабьи. Вдруг встрепенулась, кинулась к вешалке.

— Что ж вы, бабушка, сразу не сказали? Я бы, может, застала его!

— Наказал, милая, наказал Николай Архипыч не ходить на вокзал. Разве его там найдешь, их тысячами отправляют! И ты убиваться станешь понапрасну, и он изведется… А еще он велел, — добавила старушка, — передать вам гостинец… — и она показала на мешки, сложенные один на другой за печкой.

— Что это? — насторожилась Соня.

— На заводе у нас химию делают, — пояснила старушка, — соль составами гонят. Потом — в отвал… Не так уж она чистая, да мы приноровились — выпариваем. Вот я и надоумила Николая Архипыча. Все, глядишь, вам подмога…

— Ни к чему это! — запротестовала Соня. — Как ты считаешь, Веня?

Венка рассуждал иначе. Он помнил, как туго было осенью без соли. Слышал, с какой выгодой в деревнях выменивают на нее продукты, когда приходит пора огурчики засолить, капустку заквасить, а то и просто щи сварить.

— Раз папаня велел — возьмем!

Ковров встретил неприветливо. Не успели высадиться, а вагоны уж осадили отъезжающие. Им бы уступить, да некому вразумить: кому охота еще на ночь оставаться в непротопленном вокзале? Там, в полумраке, с едучим от хлорки воздухом, за твой покой никто не даст и ломаного гроша. Подсядут слева-справа и вежливо, на «вы», попросят показать поклажу и вывернуть карманы…

Из дверей летели узлы, чемоданы, мешки. Женщины кидались словно в море с тонущего корабля — плашмя. Которые понахальнее, лезли прямо по головам. Старухи Христом богом просили вызволить их из тамбуров, совали кому-то свои мятые трешницы.

Зашныряли юркие прилично одетые юнцы. Зазевался пассажир — и от рюкзака на плечах только лямки. Ахнет — да поздно, рюкзак уж у напарника. А тот нырнул под вагон — ищи ветра в поле. Юнец же стоит рядом с распростертой в беспамятстве жертвой и невинно хлопает глазами. Что ему чужое горе, когда он про себя не знает — доживет ли до утра? То ли при попытке к бегству догонит пуля военного патруля, то ли при дележе добычи хмельной сотоварищ всадит под лопатку финский нож…

Ревут перепуганные ребятишки; вопят истошно бабы; мрачно матерятся, проклиная все на свете, мужики; раздавая налево и направо тумаки, надрываются в старании стиснутые в дверях проводницы. Покуривает в сторонке осипший за день постовой. Ему проще: он уже получил свою долю от белобрысого юнца.

Как умудрились выгрузиться, Венка не мог понять. Но факт оставался фактом: тяжеленные мешки, как верные псы, смирно лежали у его ног.

Мать стояла жалкая, растрепанная. У Венки же, как у волчонка в предвкушении опасной игры, вспыхнул азарт. Он сделал неожиданное открытие: мать, оказывается, слабенькая! И ответственность, значит, теперь на нем. Как древний воин на поверженного врага, поставил ногу на один из мешков. Подумал: «Знай наших!»

Холодное солнце скрылось. Состав, поскрипывая железом, ушел. И тут же подали другой. Из вокзала повалил народ. «На Муром! На Муром!» — послышались голоса.

Облюбовали ближний вагон. Соня протиснулась в тамбур впереди деревенских баб в лаптях, которые никак не могли наладить между собой очередь. Венка подал ей чемодан. А возле мешка закрутился как собачонка около горячего куска мяса: сладко, да колется.

— Товарищ командир, подсобите, а? — польстил он обращением проходившего мимо солдата. Тот, ни слова не говоря, взялся за веревки. Раскачали, мешок гулко плюхнулся в тамбуре. Венка шустро кинулся ко второму. Но солдат, поеживаясь, засунул руку под шинель и стал растирать плечо. «Дернула же нечистая!» — проворчал и ушел. «Раненый», — подумал Венка с сожалением и стал прикидывать, как быть дальше.

— Веня! Веня! — услышал он вдруг отчаянный крик матери. — Чемодан укра-а-ли!

Мелькнуло перекошенное страданием ее лицо. Сообразив, что в эту дверь вор не пойдет, Венка метнулся к дальней. Пока бежал, думал: в чемодане не ахти какое богатство (цветастое платье, пара теплого белья для отца, кулек картошки, которую дала на дорогу старушка), но сам факт, что какая-то сволочь на глазах вырывает из рук последнее, подхлестывал к действию.

Поднялся на ступеньки — заперто. Поднырнул под вагон: с другой стороны — тоже. Значит, чемодан в вагоне. Вернулся к тамбуру, где бабы все еще толкались бестолково, как куры около узкой щели, и остолбенел: мешка не было. Венку затрясло: что же это делается на белом свете?

Вдруг увидел: убегает вдоль состава, сгибаясь под ношей, мужик. Вот остановился, сбросил ношу, полез под вагон…

Венку будто кто стеганул. Уж что-что, а бегать он умел! Из-под вагона тянулась к мешку красная в ссадинах пятерня. В другое бы время Венка, наверное, побоялся, но теперь, разгоряченный, цепко схватил мужика за пятерню. Тот вырос перед ним, высоченный и злобный.

— Ты что же это, гад ползучий, а? — закричал Венка в испуге, надеясь на всякий случай привлечь внимание. — Ты что же это, харя твоя поганая, а? Люди воюют, а ты… Фашист! Вот ты кто!

— Но-но! Так уж сразу и фашист, — добродушно пробурчал мужик и ткнул Венку в подбородок. Мелькнула в рукаве сизая закровенелая культя. — Сейчас вот врежу по загривку, узнаешь, фашист я ли кто… — Еще раз ткнул культей. — Однако скоро отправительный… Твой багаж?

— Мой… чей же… — оправившись от испуга, промямлил Венка.

— Тогда помогай! — Мужик взялся за веревку, поволок мешок. — Что там у тебя? Брюхо надорвешь…

— Соль… Техническая. Из Игумнова. Может, слышали?

— Ишь, похрустывает… — Спросил: — Отец воюет?

— Воюет, как же? Ездили вот к нему. Да не застали…

— Игумнов, говоришь? Значит, отца под Москву, не иначе! Значит, собираются наши! Теперь карауль, парень, что скажет по радио товарищ Левитан!

Спрыгнув с подножки, к ним заспешила Соня.

— Спасибо, мил человек! Вот спасибо, подмог… Мужик рванул мешок на грудь, скинул в тамбур.

— Извини, сестренка, — сказал, переведя дух. — Я ведь думал, спекулянта зацепил… Пнул, вроде сахар. Ей-богу! Думал, спекулянт… Я им, сволочам, покою не даю!

Мерно постукивали на стыках колеса. От мерцания свечки все в вагоне казалось по-домашнему уютным, покойным. Настроение у Венки — лучше не надо. Мешки в надежном месте — под сиденьем. Чемодан нашелся, когда засветили фонари. Может, вора и не было, может, кто-то в темноте принял за свой. Венку это ни капельки не волновало. Он думал о том, что на зиму им теперь чихать с самой высокой колокольни. Для уверенности постукал валенком по мешкам.

…Проснулся от шума. Вагон, словно растревоженный улей.

Состав, простучав на входной стрелке, зашипел тормозами.

— Слава тебе, господи, — доехали! — прошептала Соня.

Муром… Через Муром идут и идут составы в разные концы. С Урала везут к фронту укрытую брезентом технику, из Сибири — лес, уголь. В мирных с виду вагонах таится важная продукция тысяч и тысяч заводов. Здесь все, без чего на войне не обойтись, — от мясных консервов до тяжелых авиационных бомб.

С бойким перестуком бежит в обратный конец порожняк, гонят обезображенные огнем танки, пушки, машины — на переплав. Горестным взглядом проводит состав стрелочник, перекрестится: «Вона она какая, война, — железо аж корежит!»

От Мурома рукой подать до Москвы, военные патрули здесь на каждом шагу — не побалуешь!

Выгрузились напротив будки с медными буквами «Кипяток».

Было около полуночи. Горевшие в полнакала фонари, прикрытые маскировочными абажурами, создавали тревожный полумрак. Вокзал с наглухо зашторенными окнами напоминал крепость.

Пока состав не отгоняли, жила еще шаткая связь с его обжитым теплом. Но вот перрон опустел, от путей дохнул морозный ветерок. Венку передернуло.

— Иди в вокзал, погрейся, — предложила мать.

Венка еще издали почувствовал недоброе: в дверях стоял часовой. Из огромного тулупа, как из дупла, торчала голова с заиндевевшими усами.

— Пропуск! — буркнула голова простуженно.

— Какой пропуск? — напустил на себя бестолковость Венка.

— Обыкновенный… Справку о прохождении санитарной обработки.

Венка сделал жалостливое лицо:

— Дяденька, пусти! Расписание узнать…

— Не мешай нести службу! — как попугай проговорил часовой.

Сквозь стеклянную дверь было видно, как в светлом зале сидят на диванах, прохаживаются, словно в другом мире, обыкновенные пассажиры. Без шапок, в расстегнутых пальто. Один солдат лежал даже босым, подложив под голову валенки и развесив на батарее портянки.

«Ишь рассупонились, буржуи!» — подумал Венка и на душе у него сделалось тоскливо. Он понуро поплелся на платформу.

А мать уже звала его: слышался шум подходившего поезда.

Но это был грузовой. Высекая искры, он обдал их леденящим ветром и, не сбавляя хода, растворился в ночи.

Потом прошли два состава на Москву… И только это нечастое громыхание вселяло робкую уверенность: время не остановилось, что все равно всему этому когда-то наступит конец.

— А ты ходи, ходи, Веня, не впускай в себя холод, — советовала мать, постукивая его по спине и дышала ему в варежки.

Но как ни сопротивлялся Венка, мороз стал добираться, кажется, до самого сердца.

На какое-то время источником тепла стал маленький бронзовый краник, торчавший из стены будки. Они по очереди грели об него руки и растирали лицо. Но солдат, проходивший мимо, грубо отстранил Соню от будки:

— А ну-ка прекрати, тетка, заразу разносить!

Неожиданно подошел, словно подкрался, состав с красными крестами на окнах. В одном из вагонов распахнулась дверь, показалась медсестра в накинутой на плечи шинели.

Соня робко притронулась к ее обутым в сапожки ногам:

— Девонька, подвези… Нам до следующей станции только…

— Раненые у нас… — словно извиняясь, ответила медсестра.

Венка понимал, что не может эта молоденькая медицинская сестра, почти девочка, разрешить посторонним людям проезд в санитарном вагоне. Понимал и уже корил мать за ее нищенский тон, но сам все надеялся, что вот-вот сотворится чудо.

— Дай какую-нето скляночку, кипятку набрать! Замерзаем… — канючила мать.

Медсестра скрылась в вагоне, но вскоре вернулась, протянула бутылку и небольшой сверток.

— Здесь лекарства от простуды… хлеб. Все, что могу…

Венка догадался: налей в бутылку кипятка, и грейся себе по очереди сколько хочешь!

Он поторопился: надо было, наверное, сначала прогреть бутылку в руках. Раздался сухой треск, дно вывалилось. Брызги упруго ударили по коленкам. Венка на мгновение ощутил их чарующую теплоту, потом капельки, противно щекоча, побежали к ступням.

— Все, маманя! Отпрыгался…

— Беги! Беги скорей! Может, пустит!

Венка — к вокзалу. В валенках хлюпало.

Часовой по-прежнему обнимал винтовку и покачивался как ванька-встанька. С кончиков усов у него свисали сосульки.

— Дяденька, пусти! Портянки перемотать! — Венка показал на успевшие покрыться наледью штаны.

— Что, иль напустил? — равнодушно хмыкнул часовой.

— Кипятком облился… Ноги леденит…

— Нет у меня правов пропускать… — перебил часовой горестно. Вдруг распахнул тулуп, бросил коротко: — Лезь сюды!

Венка, не раздумывая, прильнул к ногам часового. Шатром сомкнулись полы тулупа, пахнуло до боли знакомой по отцовскому полушубку пряностью овчины. Млея от удовольствия, замер.

Прошла минута, может десять — хлопнула дверь; кто-то заговорил уверенно и властно:

— Полчасика выдержите, Егоров, а? Смена задерживается…

— Выдержу, товарищ капитан! — ответил часовой.

— На подходе пассажирский… В военной форме пропускайте по предъявлению воинских документов. Остальных — без справки о санобработке — ка-те-го-ри-чески! Ясно?

Стало тихо. Венка сжался в комок. Тут же его стали обстукивать через тулуп то ли сапогом, то ли валенком. В глаза ударил свет. Он поднялся и оказался лицом к лицу с моложавым военным.

— Это что же, Егоров, вшей в казарму принести вздумали, а? — процедил сквозь зубы капитан. — Под трибунал захотели?

— Дальше фронта все одно не пошлют, — отрешенно ответил часовой. — А я уж устал тут… зверем быть.

— Много рассуждаете, Егоров! — грозно осадил часового капитан и также строго спросил у Венки:

— Куда едешь?

— В Навашино…

— Вор?

— Не-е… Учусь… — Сняв варежки, показал пальцы со следами въевшихся в кожу чернил. — К отцу ездили, да не застали…

Комендант смягчился:

— Утром уедешь на местном. А сейчас — в баню! Замерзнешь к чертовой матери! А вы, Егоров, сменитесь — тоже на санобработку. А оттуда — на гауптвахту на пять суток!

…Больно было смотреть на мать, на ее потухшие глаза с налетом инея на ресницах.

— Мамань, советуют в баню… Пойдем, а? Соль в сугроб запрячем… Авось не своруют. А своруют — что ж, проживем! Не впервой.

Венка уж взялся было за мешок, как вдруг из вокзала стали выходить люди, а за дальней стрелкой прорезал темноту луч прожектора.

Но не прибытие поезда остановило их (поезд шел на Москву), а то, что двое военных везли ящики на салазках.

Переглянулись, одновременно подумав о том, что военным такие транспортные средства вовсе ни к чему. Салазки представляли собой обычные рейки, сбитые поперечинами. Вероятно, их и сделали-то на один только раз.

Состав остановился. Военные забросили ящики в тамбур и, даже не взглянув на свое изделие, вошли в вагон.

— Господи! Пресвятая Богородица! Николай-чудотворец, батюшка! — со стоном перекрестилась мать. — Дошла моя молитва…

Баню нашли по высокой трубе, из которой валил: дым. Через дорогу стояли машины, накрытые брезентом. Вдоль машин, похлопывая себя по бокам, двигался часовой.

Венка открыл перекошенную дверь. Из крохотного коридора вела на второй этаж крутая лестница.

— Одним не осилить, мамань, — сказал он, вернувшись.

— Потерпи маленько, — попросила Соня. — Сама схожу, узнаю, что там. Да хоть капельку тепленьким подышу.

Оставшись один, Венка прислушался к ногам. Подмоченные портянки жгли холодом. Ступнями он еще чувствовал этот холод, а вот пальцами — пальцы были чужие.

Вернулась Соня.

— Посулила кассирше тридцатку: дай, мол, справку — не взяла. — Соня вздохнула, поправила Венке шарфик. — Иди, сынок. Сейчас как раз мужиков запутают. Погреешься… Там быстро. Потом я.

Не смея поднять глаз, пошел Венка, как на каторгу, в тепло.

Строгая старушка в линялой гимнастерке заученно разъясняла:

— Польты и шапки — в камеры налево. Рубахи, штаны, кальсоны — направо. Документы — сдать мне, деньги держать при себе…

— Бабуля, посоветуйте, — спросил стриженный наголо парень, — как с энтим делом быть: в камеру, или можно при себе?

Все притихли, ожидая ответа.

— Кому мешает, вона в углу ящик из-под мыла — складывайте…

Мужики покатились со смеху. Венка стал искать глазами ящик. Рядом засмеялись еще пуще. Сообразив, наконец, о чем речь, он обрадовался будто с неба свалившемуся веселью: все здесь, оказывается, свои — холодные, а может, и голодные люди добрые.

Разделся быстрее других, повесил одежду в камеру, похожую на фургон. Получил у старушки малюсенький, с конфетку, кусочек мыла и полетел в парную.

Ах, как это было здорово! Он взахлеб глотал ядреный воздух, хлопал себя по ляжкам и животу, и все не верил: неужели на белом свете может быть так тепло?

Под потолком в непроглядном облаке пара кто-то невидимый кряхтел от удовольствия. Венке тоже захотелось. Переступая по горячим порожкам, поднялся, воткнул голову в облако, но тут же присел: зажгло щеки и нос, перехватило дыхание.

Наверху заохали, и из облака проявился стриженый. Очумело ворочая глазами, ткнул Венку в грудь:

— Уши-то, глянь, в трубочку свернулись! Чем слухать-то теперича станешь, а?

Венка с опаской схватился за уши; парень засмеялся.

Потом душ. Сыпались острые, как иголки, капельки, бежали по телу ласковые струи.

Разомлевший, добрел до мраморной скамеечки. Присел. Разгоряченное тело обдало холодком, и он — очнулся.

Бегом — в раздевалку. Железные створки камеры были под замком.

— Отдайте мою одежду! Помылся я… — потребовал Венка.

— Вижу, что помылся, — стала его успокаивать старушка. — Но вот вши только разогреваются…

— Нет у меня никаких вшей! — оскорбился Венка.

— Вша не крокодил, сразу не узреешь! По вагонам мотался? Мотался… Может, чужих насобирал! — Старушка показала на термометр. — Как дойдет до красной черты, откроем. Иди, поплескайся полчасика…

Венка оторопел: ничего себе — полчасика. Это сколько же секунд? Тысячи!..

— Не могу я столько! Маманя у меня… на улице!

— Что ей на морозе торчать? Поднялась, небось, в залу…

— Вещи у нас! Вдвоем не осилили…

Старушка подошла к двери, откинув засов, выглянула.

— Вон она, около кассы сидит…

— Дайте одно слово скажу… — Венка рванулся к двери.

— Иди, иди, покажись, — засмеялась старушка. — Девок там полно-о… Поглядят на тебя, на лыцаря…

Осознав нелепость своего положения, Венка, как затравленный звереныш, заметался по раздевалке. Шлепая босыми ногами по деревянным решетчатым настилам, стал отсчитывать секунды:

— Раз, два, три, четыре, пять…

Когда открыли камеру, старушка позвала его:

— Иди, ищи свое, лыцарь. Мать позовешь… Отогреем…

Одевшись, Венка стремглав выбежал. В зале матери не было. «Так и знал — обманула!» — подумал о банщице. Не сбежал — скатился, как в школе, по лестнице.

Улица голубая-голубая от снега, была пустынна. Ни матери, ни мешков, ни салазок. Закружились в голове мысли, одна страшней другой.

— Гей, хлопчик! Ты кого, не матку шукаешь? — донеслось вдруг из темноты. — Не мать, говорю, ищешь? — повторил тот же голос, и Венка, захлебнувшись надеждой, понял наконец, что это к нему обращается часовой. — Так она ж в котельне… За углом, в пидвале…

Глубоко вздохнул, раскрепощенно запрокинул голову, с наслаждением отдавая морозу разгоряченное лицо. В удивительно прозрачном небе роились словно умытые звезды. Бескрайность, виденная не раз, сейчас его потрясла. И каким маленьким он показался себе под этим необъятным миром! Болью пронзила мысль: его заботы — разве беда?

— Хоть бы папку не убили, — подумал вслух и вздохнул.

Спустившись на ощупь по разбитым ступенькам, открыл дверь. Когда растаял впущенный им морозный парок, увидел чумазого мальчишку в дырявой тельняшке. Мальчишка бросал в топку уголь. Обернулся, понимающе заскалил зубы.

Около сплетения труб сидела на ящике мать. Простоволосая, порозовевшая, она смотрела на Венку и тихо улыбалась. Он прильнул к ней, как не делал уж давно-давно, и сладко заплакал.

Соль выпаривали вечерами. Растворяли, ставили на плитку и зачарованно ждали. Насобирали — кристалик к кристалику… — целых пять кружек.

До весны хватило.

Глава шестая

ДОСТОИН

От нечего делать Венка фантазировал. Он воображал себя то летчиком из, «Истребителей», то голкипером Кандидовым, то чуть ли не чапаевским Петькой. Впрочем, все это никак не соответствовало его настроению. Думал он совсем о другом. Мать сетует: и жизни-то как следует еще не видела, а она, оказывается, уже отшумела. А у него дни тянутся — аж скулы ломит! Вот, и весна — наконец-то, наконец, потеснила зиму.

Ребята рассказывали: нет восемнадцати — в военкомате лучше не показываться. Военком там бывший командир полка, из фронтовиков. Злой, говорят, как черт. И управы на него — никакой.

Венка подошел к зеркалу — нет, на физиономии никаких существенных изменений! Многие в классе уже вовсю бреются, а у него — жалкий пушок. Тайком от матери постригал всю зиму, пока случайно не узнал, что от ножниц волосы жестче не становятся.

Кто из мальчишек не мечтает повзрослеть поскорее? И откуда оно, стремление у вчерашних юнцов не взять поболе, сообразуясь с новым возрастным рангом, а наоборот, дать, вернуть?

Рассчитаться… Может, это не совсем точное слово. Утвердиться! Встать в один строй с теми, кто тебя вырастил. Утвердиться соленой работой на пашне или на заводе в огненной бригаде.

И чтоб видели: ты — со всеми, твой пот — и в каравае, и в слитке.

Быть со всеми, не затеряться — это потребность души, такая же естественная, как желание помочь матери поднести тяжелое.

А когда около порога твоего дома враг, когда общими стали боль и беда… Как тогда утвердиться среди равных?

Только надев шинель.

Не потому ли очереди, где записывают в добровольцы.

На крыльце постучали, проскрипела в сенцах половица, и в горницу ввалился молодцеватый солдат в хромовых не по форме сапогах гармошкой. От него несло бражкой.

— Сержант Алексей Пряслов! — козырнул он и добавил: — Можно сказать, просто Лешка. Я от супруга вашего, Николая Архипыча, буду…

Тетя Соня побледнела, засуетилась.

— От бати! — закричал Венка.

— Я к артиллеристам за пополнением командирован, сопровождать попросили… — загордился Лешка. — Заодно вот за почтальона… — Положил на стол сверток. — И вам посылочка имеется… от Николая Архипыча. Непосредственно с боевых, можно сказать, позиций…

Усадили гостя под образа. Затеяли самовар. Пока Лешка мастерил «козью ножку», тетя Соня поманила Венку за дверь, сунула что-то мягкое, завернутое в рушник.

— Беги к Жиловым! Попроси бутылочку разливухи! У них есть…

Самовар допевал нешумную песню. Ветерок дышал о окно горьковатым сиреневым дурманом. Лешка, радуясь ударившему в голову хмелю, смачно дымил самосадом, со вкусом рассказывал:

— В полку нас семеро, земляков. Мне лично повезло: в связные взяли. Тут я как рыба в воде! С комполка за ручку, во как! Однако ж служба, я вам доложу, как взведенный, можно сказать, курок!

— Мой-то как? — робко перебила тетя Соня. — Не хворает?

— Передовая ото всех хвороб излечивает! — заверил Лешка. — Я сам до войны зубами страдал… Однако ж, представьте, всю зиму по уши в снегу, портянки, извините, по неделе перемотать негде, а зубы — ну хоть бы хны! Иной раз так охота в санбат, хоть чуток теплом подышать! Пусть, думаю, выдернут зуб-другой — не жалко! У меня их, можно сказать, целый рот… — Он добродушно заскалился в редкозубой щербатой улыбке. Вдруг посерьезнел: — Да вы гляньте, что Николай Архипыч послал!

…Отец прислал гимнастерку. Гимнастерка была линялой, пропотевшей. Дрожащими руками тетя Соня выправляла складки, скорбно разглядывала затертый воротник, тронутые ржой пуговицы.

Пальцы задержались на едва заметной повыше кармана дырочке.

— Медаль… Медаль у него! — поспешил пояснить Лешка.

Венка вспыхнул: батя-то, батя! Бывало, матери пуще огня боялся, а тут — медаль! Спрашивать, за что награда, постеснялся: медали на войне зря не дают. А мать прильнула к заскорузлой ткани, не таясь, плакала.

— Вы не беспокойтесь, — утешал ее Лешка. — Николай Архипыч при комбате службу несет, на телефоне. Можно сказать, чисто штатская работа. Человек он смирный, уважительный. Приглянулся, видать, комбату…

Тетя Соня перекрестилась на образа:

— Сохрани его бог, комбата!

В разгар сенокоса, когда земля покойно дышала парным теплом, пришла на отца похоронка…

Всю ночь просидели Венка с матерью в обнимку. Мать легонько гладила Венку, как маленького, по волосам и чуть слышно, чтобы не спугнуть память, рассказывала про отца: каким нескладным он рос мальчишкой, как однажды она разглядела в нем красивого и ладного парня и каким добрым он стал ей мужем.

Венка слушал мать и молчал. Он помнил отца по-своему: тихим и беззащитным. И ему было еще жальче его. «Таких-то за что?» — думал он, а сам уже понимал, что война жертвы не выбирает. Он слушал мать и торопил утро.

Как уехал с утра военком, так и пропал…

Венка заглянул во все кабинеты, и через час стал своим человеком. К изумлению секретарши мигом отыскал в машинке неисправность: крутанул что-то отверткой — и перестала дребезжать каретка. Важному на вид капитану, который работал за железной дверью, пообещал спилить на вязе сук, затенявший окно.

Выбрав момент, подкатил к пожилому майору. Вспомнил: до войны этот дядька работал каким-то начальником! «Свой» — подумал с надеждой и протянул книжку, в которую, чтоб не измять, были вложены документы.

Майор, отдуваясь кислым дымом дешевой папиросы и не взглянув на Венку, прочитал заявление, развернул характеристику.

Из-за этой бумажки Венка накануне весь испереживался. Пока искал Томку, комсорга, пока та сочиняла характеристику, пока нашли девчонку с отличным почерком — полдня пролетело. Побежал в школу. Сторож сказал, что Михаил Алексеевич болеет.

Супруга директора встретила Венку без восторга. Однако, узнав о его нужде, попросила подождать. Через несколько минут пригласила в комнату мужа.

Михаил Алексеевич полулежал в кресле, укутав ноги пледом.

— А я думаю, какой Смеляков? — директор слабо улыбнулся. — Ксения, — обратился он к жене, — угости нас квасом. Видишь, парню жарко… У нас, знаете, отменный квас, Смеляков! Извольте отведать?

— Я могу опоздать, Михаил Алексеевич… — взмолился Венка.

— Хорошо, хорошо! — согласился тот. — Только скажите, это вы перед зимними каникулами сорвали урок физики?

Венка, чувствуя, как у него холодеет спина, кивнул.

— Зачем? — на удивление не строго спросил директор.

— За четверть у меня выходила надежная тройка. Учитель хотел поднять до четверки. Обещал вызвать…

— Та-ак! Хорошо… А теперь скажите, дружочек мой, как вам удалось оставить без света физика с высшим образованием? Ведь во всех других классах, если мне не изменяет память, свет горел.

— Я в патроны под лампочки бумаги натолкал…

— Ты слышишь, Ксения? Так провести специалиста! За такое оригинальное применение теории ему следовало бы выставить за четверть «отлично»! — Директор притих. Долго и печально разглядывал лежавший на столе лист бумаги. — Подойди ближе, Вениамин, — проговорил тихо. — Как преподавателю мне очень горько… и я бы вас не отпустил… Ни одного! А как администратор… обязан…

Дрожащей рукой вывел размашисто: «Достоин».

— Печать бы надо… на характеристику… — посоветовал майор и, помолчав, добавил с досадой: — А вообще-то, Смеляков, я не решаю. Такими, как ты, занимается сам. Рискни! У тебя есть… веские доводы.

— Боязно… — доверительно вздохнул Венка.

Неожиданно — будто налетел ветер — захлопали двери, кто-то пробежал, бухая сапогами. «Смирна!» — донеслось с крыльца.

В коридор вошел седой с жестким взглядом военный. Он слегка прихрамывал, и когда приблизился, Венку неприятно резануло тягучее поскрипывание протеза. Остановился около кабинета, достал ключ.

— Смеляков, девятиклассник… — поспешил представить Венку майор. — В добровольцы просится, товарищ комиссар!

— Возраст? — Военком колюче окинул Венку с ног до головы.

— Восемнадцать, товарищ военный комиссар! — отрешенно выпалил Венка и, выбивая башмаками пыль, подошел. Не выдержав взгляда военкома, добавил: — Скоро…

Военком молча пригласил майора в кабинет. Толкнул за собою дверь. Но та полностью не закрылась. Венка тут как тут, ухом — к щели.

— У него отца убили, Иван Павлович, — заговорил майор. — Брат — танкист, предположительно комвзвода. Парнишка рвется на фронт…

Некоторое время было тихо. Должно быть, военком знакомился с бумагами.

— Скажи, Рощин, — спросил негромко — почему ты усердствуешь с этими ребятами?

— Разнарядка, товарищ комиссар… — буркнул майор.

— Ты подумал, что они только одно исправно умеют: лоб под пули подставлять! Ты сперва научи их солдатскому делу! Укомплектуй школы военруками из фронтовиков. Вон их сколько на толчке семечками торгует…

— Кто пойдет на такую зарплату…

— Всем ее нынче не хватает! — отрубил военком. — Ты с этим, Рощин, не шути! У призывника на брюхе должна быть мозоль! А ты посмотри, как они по-пластунски? Стыд! Носом землю скребут, вроде спрятался, а задницу за версту видно!

— Отпустите на фронт, Иван Павлович! Который раз прошусь…

— На фронт не отпущу, потому как проку от тебя никакого. А вот из майоров в сержанты произведу, если дело не поправишь! Будешь повестки разносить по плану мобилизации. Ясно?

— Так точно…

— Ну, а теперь, если все ясно, позови — как его?..

Венка вечером — никуда. Как оставишь мать одну?

Смеркалось. Подернутое рваными облаками небо жалось к земле. На улице — никого. Только под старым вязом, возле накатанных в пирамиду бревен, маячила фигура Мурзилки. Это было все, что осталось от некогда шумной ватаги, известной на всю Первомайскую. Если посчитать — целый взвод собирался, бывало, под вязами. И до того стало грустно — хоть реви. Ни поговорить, ни посоветоваться… Рассказать некому, где сегодня был, с кем разговаривал. Не пойдешь же к матери сообщать о заявлении — ульется слезами.

Мурзилка надежный парень, но у него в жизни свое — рыцари, мушкетеры. Да еще мороженое, ситро. Сейчас ничего этого нет, и как он обходится — сказать трудно. А бывало, увидит эскимо — и уши от волнения как маковый цвет.

Иногда под вяз приходят девчонки: Веруся и Галька.

Верусю Венка признавал: она из одного с ним класса и не боится пройти по Степанидиному переулку. А ведь там, по рассказам старух, в старое время водились оборотни!

А вот она и сама! Венка задернул занавеску так, чтобы ему улицу было видать, а его с улицы — нет.

Веруся шла не спеша. У нее такая походка: не суетливая, плавная, будто плывет по гладкому озеру, стоя в ладье. За то, что длинноногая и большеглазая, дразнили ее балериной.

Верусе с отцом хорошо: обнова чуть ли не каждую неделю. На ней и сейчас — туфли с ремешком. Таких ни у одной девчонки на всей Первомайской!

Не успела Веруся дойти до вяза, у соседей хлопнула калитка, показалась Галька.

Галька непонятная, больше молчит. Придет под вяз — посидит, послушает и уйдет. Простенькая: русые волосы, к лету — веснушки.

Жиловы приехали из деревни года за три до войны. Купили и за одно лето переделали на свой лад дом пятистенник.

Особого внимания на них не обращали; приехали люди — ну и пусть себе живут. Когда пришло трудное время, многое стало видеться по-иному.

Жилов с бойни, где работал бойцом, обычно возвращался в сумерках. Всегда при нем тяжелый набрякший рюкзак. По песку ему идти трудно, но он все-таки ходит именно там, вдоль палисадников: вдруг удастся проскользнуть незамеченным. На панели пришлось бы, после каждого шага подтягивая несгибающуюся ногу, шаркать. Тогда все бы слышали — идет, несет свою ношу Жилов. Подкрадывался к дому: любил проверять Барса. Тот — начеку, упиваясь злобой, грызет подворотню. «Чё, рад?» — радовался Жилов.

Кто-то из домашних торопливо сбегал с крыльца. Скрипел засов…

А вскоре разливался по улице сумасшедший аромат: жарили у Жиловых телячьи потроха.

…Галька на ходу поправила воротничок красивой голубой кофточки. «И эта как артистка!» — усмехнулся Венка. Вдруг его будто обожгло: кофточка-то материна, девичья, как она говорила, с кружевной вставкой! Мать надевала ее разве лишь по праздникам! А он сам отнес Жилову за бутылку разливухи! Как же не глянул тогда, что в рушнике? Торопился…

Венка посмотрел на мать. Та штопала. Хотел незаметно прошмыгнуть в сени, но мать остановила:

— Позанимался бы… Физику повтори. У Андрюши «отлично» стояло, а у тебя… Все книжки да романы. Рано, поди, про любовь-то?

— Сам знаю… — буркнул Венка и, на ходу напяливая старенький отцовский пуловер, заторопился на улицу.

Мурзилка сидел на бревнах и ежился: похолодало. Длинный, худой, он, словно кузнечик: торчали в разные стороны локти и коленки. Девчонки в сторонке лузгали семечки.

Венка подал Мурзилке руку. Тот стиснул ее и от удовольствия захлопал глазами.

— Чего нового? — Венка ни к кому конкретно не обращался и искоса поглядел на Гальку. Он еще не знал, как придраться к ней, и решил сперва взвинтить себя. Спросил у Мурзилки: — Ситро пил сегодня?

Тот обиженно засопел — всегда так; то про ситро заладит, то Мурзилкой обзовет. А какой он Мурзилка, если уже вовсю курит? Разложил на бревне кисет, кресало, витой шнур из хлопчатки.

Венка смастерил самокрутку, выбил искру; шнур зачадил.

— Не стыдно?.. — с упреком проговорила Галька.

— Еще чего! — Венка обрадованно крутанулся.

— Не слишком ли ты сегодня ершистый? — Веруся улыбнулась. — Со всеми будешь задираться или только с сильным полом?

— Тебя не трону… Ты гость. Эту, — Венка кивнул в сторону Гальки, — тоже нельзя. Вон она какая расфуфыренная! Только кофточка чуток великовата… Не с чужого ли плеча?

Галька как-то странно ойкнула, закрыла лицо руками.

— За что ты ее? — холодно спросила Веруся. Помолчав, добавила: — Сам-то посмотри на себя. Вырядился, как петух…

Венка опешил. От обиды потемнело в глазах.

— Да ну вас! — сгорбившись, метнулся прочь.

Подошел к дому Жиловых, забарабанил по наличнику.

В ярости Барс заметался около щели. Хлопнула дверь.

— Фу, Барс! Фу!

Калитка приоткрылась, выглянул Жилов.

— Там Галька… в кофте… — заторопился Венка.

— Ну и чё?

— Я рассчитаюсь, дядя Игнат! Ей-богу! Верните! А хотите, отработаю? Рук не пожалею… дядя Игнат!

Жилов сказал дружелюбно:

— А чё… заходи как-нибудь. Можа, сторгуемся…

Венка уныло брел вдоль улицы. «Вот тебе и друзья! — думал он. — Нашли чем упрекнуть! Как петух! Это я-то?..»

Конечно, надо обладать немалым нахальством, чтобы появляться на людях в таком наряде, как отцовский пуловер! В свое время он был хорош: вишневое удачно гармонировало с серым. Купить такую модную вещь отец не отважился бы: пуловер подарили ему на службе за ударную работу. Но носил охотно. Пуловер поизносился, и мать заштопала его пестрыми нитками из распущенного шарфика. Красильщик взялся выкрасить в однотонный цвет. Но не получилось… Вишневое стало синим, а серое — ядовито-зеленым. Такого цвета были попугаи на довоенных переводных картинках.

Дышал в лицо ветерок. Шелестели листвой липы. Вдалеке угадывалось очертание мартена. Между щитами затемнения временами вспыхивали сполохи.

Около Степанидина переулка Венку окрикнули:

— Эй, друг, одолжи закурить!

Из темноты вышли двое. Один долговязый, другой чернявый.

Венка протянул кисет. Чернявый зачерпнул горстью.

— Про запас… Не возражаешь?

— Бери, чего там… — согласился Венка.

Из-за угла показался парень с гитарой.

— Да это никак из-под вяза? — сказал он и нехорошо засмеялся. — Балерина к тебе бегает, а?

— К нему, к нему! — обрадовался чернявый.

— А тебе-то что! — робко огрызнулся Венка. Он чувствовал, что сегодня ему несдобровать, но угождать не собирался. Подумаешь — трое! Он прием знает — жевать нечем будет!

— Балерина — девочка что надо! Гитарист вихлялся, словно в бока ему тыкали палками. — Ты ей скажи, мы каждый вечер здесь, пусть заходит. Не обидим… Верно, ребятишки?

Те заржали. Венка шагнул и, метя в то место, где колечком закручивались у гитариста космы, выбросил кулак. Кажется, достал. Но и у самого от удара в скулу перед глазами рассыпались искры. Забыв о приеме, замахал руками налево и направо.

Но вот долговязый, изловчившись, так припечатал, что Венка рухнул. По переулку гулко протопали. Прильнув к земле, он заскулил от обиды. Заскреблась тоскливая мысль. Неужто он взрослый только для своих первоклашек? А как же тогда понимать Михаила Алексеевича, директора, который и встретил и проводил уважительно? Да и в военкомате с ним поговорили как положено…

Вдруг понял: просто те трое собрались, как шакалы, в стаю. Стаей ведь удобней творить черное. Когда стаей, спросить вроде не с кого.

Встал, отплёвываясь песком, подошел к колонке. От холодной воды немного успокоился.

Под вязом все по-прежнему, только Галька ушла. Мурзилка, сложившись в зигзаг, обнимал колени; Веруся смотрела на небо. Как только Венка подошел, она громко объявила: «Ну, мальчики, я пошла! Уже поздно…»

— Погоди! — буркнул Венка, удивляясь ненормальной глухоте своего голоса, заволновался. — Я провожу…

Веруся глянула из-за плеча пристально и не строго.

— Я тоже с вами! — зашумел Мурзилка.

— Тебе, букварь, пора домой, — улыбнулся Венка и дал Мурзилке щелчка, подошел к Верусе.

— Пойдем, что ж… — сказала та негромко, словно хотела, чтобы не слышали другие. — Только знай, не интересно с тобой…

— Знаю… Да я так… Не идти же тебе одной!

— Ходила же раньше…

— То раньше…

Облака, растаяли. В высоком небе покойно мерцали звезды. Как живой, вздыхал завод.

Венка шел чуть поотстав. Он до боли косил глазом, разглядывая такой знакомый и вроде бы совсем незнакомый профиль и прямые, водопадом стекающие на плечи волосы.

Снова все перемешалось: вратарь Кандидов, Веруся, вихлястый с гитарой… и эта маленькая радость от еще одного ушедшего в прошлое дня. А в стороне недосягаемым для всего этого суматошного вихря образов оставалось, как глыба, заявление, запертое в сейфе злого, как черт, военкома.

Глава седьмая

ВОЕНРУК

Военрук вызывал мальчишек, которые, по его мнению, подходили для задания. А оно было нешуточное: вывезти с лесных делянок полтысячи кубометров дров. Он сидел за партой, а кандидат в отряд — за столом, на котором лежали винтовка, автомат и пара гранат. В учебных целях стволы у оружия были просверлены, а гранаты начинены опилками, но все равно — рядом с таким внушительным арсеналом игривое настроение, принесенное с улицы, вмиг улетучивалось. Военрук считал, что ученик, побывав на рабочем месте преподавателя, непременно вырастет в собственных глазах, и тогда с ним можно разговаривать по-взрослому. А за парту он сел еще и потому, что там удобней писать.

Прежде чем сесть, приподнимал измочаленную осколком правую руку и бросал высохшую кисть со смиренно сложенными в щепоть пальцами на тетрадь — чтобы та не двигалась. Левой выписывал в маете одному ему понятные знаки.

— А тебя, Малышев, я взять не могу… Ты уж меня извини… — Военрук решительно провел в тетрадке жирную линию.

Мурзилка оторопело захлопал глазами:

— Я что — хуже других?

— Не заставляй меня оправдываться, Малышев… Иди!

— Товарищ лейтенант! — взмолился Мурзилка. — Вы думаете, если я не такой толстый, как некоторые, так у меня и силенки нету? В классе я, между прочим, больше всех подтягиваюсь.

Уловив во взгляде военрука нерешительность и понимая, что это его последний шанс, Мурзилка вытянул руки и грохнулся на пол.

Нерешительность военрук проявил по простой причине: то, что он лейтенант, знали все, потому, что за неимением другой одежды, он носил военную форму, а в петлицах гимнастерки следы от кубиков еще не выцвели, но вот «товарищем лейтенантом» называли его впервые.

Мурзилка, между тем, раз за разом продолжал отжиматься от пола. «Однако силен малец!» — подумал военрук и приказал:

— А ну, хватит, Малышев! Встать!

Под вечер выгрузились на небольшом разъезде.

Венка, уставший за долгую зиму от всяческих переживаний, обрадовался простору, как малое дитя игрушке. Скинул ботинки и бегом-бегом по теплой траве в березовую рощу.

Тихо умирал день. Тягучее безмолвие нарушалось только обеспокоенным гудением припозднившейся пчелы, запутавшейся в цветке. Пучки закатных лучей, наискось перечеркнувшие березняк, до того были насыщены светом, что их можно было, казалось, тронуть и отвести, как нити паутины, в сторону.

— В две шеренги становись! — раздалась команда, и Венка, успевший-таки веточкой высвободить пчелу из плена, побежал в строй.

Хозяин на разъезде Маркин. Ему за пятьдесят. Он толст, улыбчив и в своих непомерно широких штанах и потрескавшихся на сгибах галошах очень похож на загулявшего запорожца, какими их обычно рисуют в книжках. Только форменная фуражка выдает в нем должностное лицо. Все обязанности, предписанные уставом железных дорог — от стрелочника до начальника — возложены на него. Фактически их исполняет жена Маркина, тетя Поля. Но она никем официально не числится, так как по штатному расписанию второй единицы на разъезде не предусмотрено. Чтобы подзаработать, она без лишних разговоров согласилась занять в отряде должность повара.

Ознакомившись с документами, Маркин показал на притулившийся к лесу барак с заколоченными окнами и на копешку посеревшего сена.

— Все в вашем распоряжении, — сказал он.

Выбрали самую большую комнату, наносили сена, которое внутри копешки сохранило стойкий аромат. В бараке тонко запахло земляникой и душицей.

Когда из леса стали наплывать сумерки, разожгли костер, поужинали, сложив в общий котел у кого что было.

Военрук проснулся на рассвете. Не спалось, и он уж в который раз стал проигрывать в уме предстоящий день.

Выходило так, что на делянку они попадут только после обеда. Маркин предупредил: лесничий раньше не появится. С одной стороны, это хорошо. Можно не спеша наточить топоры, развести пилы. С неотлаженным инструментом намозолят пацаны руки — и только.

С другой стороны, уже сегодня ребята подчистят домашние запасы. А завтра? Попробуй накормить двадцать пять гавриков, когда в распоряжении овсяная крупа, суп-концентрат с сомнительным привкусом мяса и мутное подсолнечное масло, пригодное разве лишь для смазки колес! С таким ассортиментом не разбежишься. Денек-другой мальчишки потерпят, а потом застучат ложками. Ему выдали надежные, вроде, документы. В них строго предписано председателю соседнего колхоза обеспечить отряд. Но как? Хлебом — по карточкам, картофелем — в меру, мясом — при наличии, молоком — по возможности. Надо идти договариваться… Значит, придется просить лесничего посмотреть за ребятами. Одних же их не оставишь, такую ораву! Надо сразу загрузить их работой, чтобы они смирились с тем, что здесь не пионерлагерь, а заводской участок. Иначе задание не выполнить до морковкиного заговенья.

Военрук, прислонившись к стене, натянул сапоги. Вышел.

Тетя Поля уже разводила костер.

— С дисциплиной, гляжу, порядок на транспорте? — на всякий случай немного заискивая, заговорил военрук.

— А как же! — подтвердила тетя Поля. — А вот как у вас — не знаю. Ведра-то пустые?

— Извини, тетя Поль, извини! Это мы сейчас поправим…

— Соль не забудь! — напомнила тетя Поля. — У нас у самих нету…

— Тьфу ты, черт! — выругался военрук. — Ведь взвешивала же, взвешивала — точно помню! — добавил он, картинно укоряя себя перед тетей Полей и мысленно костеря на чем свет стоит кладовщицу с крашеными губами, которая насчет соли словом не обмолвилась. «Теперь вот и соль добывай… Чтоб ей всю жизнь пересоленное есть, заразе!» — еще раз подумал военрук о кладовщице, которая, выходит, по-наглому обманула его: ведь в накладной соль была выписана.

Вернулся в барак. Помогая себе зубами, развязал мешок. Кружкой отсчитал двадцать семь порций. Тетя Поля взвесила ведро в руке, неодобрительно покачала головой. Военрук смутился, сожалеючи пожал плечами: «Норма…»

Бойко играло в костре пламя. Из ведер поднимался легкий парок. «Закипит — и буду играть подъем», — решил военрук и вспомнил, как в училище будил их горнист, как серебряно пела труба, будоража душу, и пошло, пошло… Вспомнил… и глянул с ненавистью на плетью висевшую руку.

…Он был строен и синеглаз, военрук.

Офицерская фуражка, с которой он сжился настолько, что не мыслил себя без нее, делала его еще совсем юное лицо суровее. Но стоило снять (в учительской или классе) — суровость вмиг таяла, как тает на песчаном берегу грозная волна. И тогда он мало чем отличался от окружавших его старшеклассников. Разве что таившейся в синих глазах грустью да привычкой все делать добротно, не суетясь.

В школьные годы он нравился девчонкам, но сам среди них ни одну не выделял. Занятый по горло в осовиахимовских кружках, он готовил себя к службе в армии. Так и уехал, тихо и неприметно, ни с одной не подружив, не погуляв.

Из училища на второй день войны — на фронт.

Мученический стыд отступления, отчаянные попытки зацепиться за свою землю… И всюду кровь и смерть.

Хирург вскрыл рану, цокнул языком: «Все, лейтенант! Отвоевался!»

А потом унизительное, как у нищего, которому не подают, сознание собственной никчемности.

Однажды заглянул майор из военкомата. От него нехорошо несло табачищем; он скалил прокуренные зубы, не выпуская дешевую папиросу, и все старался убедить, что и с одной рукой можно оставаться солдатом.

Майор майором, но сам он, как человек по сути своей военный, успевший побиться с вражеским солдатом и на расстоянии полета пули, и в рукопашной, обстановку понимал не хуже. Много горя еще придется хлебнуть всем вместе и каждому в отдельности. Главное, что он жив. Жив… А труба зовет… И надо, значит, в строй.

Ждали лесничего. Дежурный наводил порядок в спальной комнате. Тетя Поля мыла посуду. Военрук, пригласив в кладовую «представителей общественности», избранных открытым голосованием, докладывал обстановку, предупредив, однако, чтобы «представители» не очень-то распространялись об истинных запасах. Остальные играли на поляне в футбол, приспособив вместо мяча найденную в бурьяне ржавую банку из-под американской тушенки.

Стоял такой шум, будто в одно время прибыли на разъезд два встречных, и все пассажиры враз вышли. Только двое, Венка и Мурзилка, ушли в лес. Этим не терпелось опробовать на деле остро отточенные топоры.

Вот Венка с силой метнул топор в старую березу. Топор перевернулся, чиркнул ствол и, звякнув, улетел в кусты.

— Ты чего… сдурел… с овса-то, — засмеялся Мурзилка.

— Чудак, — сожалея, проговорил Венка. — Сразу видно, не читал про последнего из могикан…

— Чего… не читал? — растерялся Мурзилка.

— «Последний из могикан», — говорю. Про индейцев… У них у любого топорик… томагавк. Представляешь, за двадцать шагов веревку раз — и нету! А ты говоришь… — Венка поднял топор и, поискав глазами, куда бы метнуть, увидел за порослью Наступающих на барак березок выкрашенную охрой дверь. — Пошли, покажу…

Оказалось, до делянки рукой подать: километра два, не больше.

Лесничий, крепкий средних лет мужчина с обветренным лицом и в выцветшем до крайности пиджаке, как человек, которому приходится помногу ходить, шел не спеша, некрупными шажками. Его неторопливость раздражала военрука, привыкшего к быстрой энергичной ходьбе. Да и ребята, идущие вслед, чуть не наступали им на пятки.

— Достанется тебе с ними, — посочувствовал лесничий. — Что, там, в райцентре, повзрослее не могли насобирать на такое дело?

Военрук не ответил, ослепленный обидой за свой взвод, самый молодой в полку. Странно, но такими же словами, тогда, на переправе, полковой комиссар отчитывал комбата: «Что, капитан, повзрослее не мог ребят подыскать?» А комбат вовсе и не собирался оставлять взвод для удержания моста, пока отходит полк. Он приказал залечь на другом берегу в кустарнике и не выдавать себя ни при каких обстоятельствах. Просто ждать и ждать, когда подойдут основные силы немцев. А уж вот тогда…

И он, лейтенант Серега Хебнев со своими юнцами, закусив, чтобы не заорать, рукоятку нагана, смотрел, как два других взвода их роты отбиваются из последних силенок.

Когда все было кончено, одна группа немцев с ранеными ушла, вторая на мотоциклах переправилась через мост. Проехали немного, вернулись… И буквально в полусотне шагов от затаившегося взвода, на песчаном бережку сбросали в кучку оружие, разделись и, обнаглев до того, что даже не выставив охранение, бросились в воду.

Лейтенант проверил, надежно ли закреплен диск на ручном пулемете, подал сигнал. Молча вышли из-за укрытия, бросили по гранате в фыркающих от удовольствия купальщиков, и за минуту уложили всех. Только один, должно, обезумевший, с распоротым осколком брюхом, в беспамятстве вырвался на берег и, расстреливаемый в упор, наткнулся на кучу с оружием. Нащупал гранату, заученным приемом выдернул кольцо и уже, наверное, не живой, швырнул перед собой.

Когда осела пыль, было не узнать в разметанных телах двоих веселых пареньков, которые на привалах хвалились, что с Оки.

Вечером, отправив на дно реки танк и два грузовика с солдатами, взвод на трофейных мотоциклах помчался вдогонку за полком.

Все это военрук вспомнил за короткий миг. И зримо представил. И вновь пережил. Ведь тогда и его зло ужалил осколочек проклятой немецкой гранаты…

— Те, которые повзрослее, знаете где? — он нервно махнул рукой. — Тама! В окопах! Танки поджигают… с винтовками! Танки, понятно? А отдельные штатские в это время подберезовики собирают…

Лесничий промолчал, только вдруг побледнев, глянул с укором и прибавил шаг. Военрук понял, что переборщил, смутился. В это время в просветах между деревьями забелела одна поленница, другая, и он, чтобы стушевать неловкость, спросил:

— Наши… дровишки?

Лесничий молча свернул на поляну, за которой широким клином врезалась в березняк делянка. Она была обезображена разновысокими, уже прихваченными гнилью пеньками и хаотичной порослью молодняка. И только золоченые солнцем поленницы неуверенно утверждали, что лес здесь когда-то рос не напрасно.

— А вон и транспорт! — Лесничий показал в сторону развесистой березы, под которой стояли крестьянские телеги.

— Лошади когда будут? — поинтересовался военрук. — Надо, чтоб показали как запрягать. Ребята вряд ли знают эту науку…

— Запрягать, говоришь? — Лесничий глянул на все еще стоявших в строю мальчишек, посоветовал вполголоса: — Пусть побегают…

— Инструмент сложить под березой! Без надобности не брать! — скомандовал военрук. — Разойдись!

— Видать, тебе не все сказали, — отведя военрука в сторону, продолжал лесничий. — Нема в колхозе лошадей. Вывелись… Нонешней весной у Левушкина на быках и коровенках пахали. А теперь он и этих не даст! Решил стадо возродить. Грызется со всеми! Может, так и надо… Так что самим придется… впрягаться…

Древний старичок, сидевший на завалинке крайнего дома, словоохотливо пояснил:

— Ежели вам, гражданин хороший, наш председатель нужон, чуток поспешайте, застанете дома… Недавно проезжал тут Дементий Захарыч на своем транспорте… на обед, значит…

«Ишь, разъездился!» — с неприязнью подумал военрук и сердито зашагал по пустынной, словно вымершей улице.

Перед веселым крылечком справного дома был приставлен к палисаднику облезлый велосипед. Военрук, устыдившись своих подозрений, улыбнулся. В избу решил не заходить, присел на лавочку возле ворот.

Из подворотни, в умилении виляя хвостом, выполз на брюхе щенок. Перевернулся на спину, в ожидании ласки пустил вверх фонтанчик. Военрук не удержался, потрепал щенка за уши.

Вскоре раздались шаги и на крыльцо вышел, судя по всему, председатель. На нем были серые от застарелой пыли сапоги, галифе, клетчатая поверх галифе рубаха, плоская, как блин, кепчонка.

— Здравствуйте, Дементий Захарыч!

— Здорово… — сухо буркнул председатель.

— Я к вам по делу…

— Почему не в сельсовете ожидаете?

— В сельсовете, как я понял, застать вас трудно…

Военрук стал суетливо расстегивать планшетку, и только теперь Левушкин, должно быть, понял, что перед ним такой же, как и он сам, бывший фронтовик. Кашлянул в кулак, смущенно одернул рубаху.

— Та-а-к! — протянул он разочарованно, когда ознакомился с документами. — За хлебушком, значит?

— Не только… — робко вставил военрук.

— …можно подумать, что хлеб у нас готовыми булками растет! Зерно мы выращиваем, дружок! Зерно! — распаляясь, возвысил голос Дементий Захарович. — А зерно в первую очередь — наверно слышал? — сдается государству, засыпается на семена… А уж что останется, выдается колхозникам на хлебушек. По трудодням… Так вот, дружок, почитай с середины зимы мои колхознички и я сам хлебушка не едим…

— Не понял… — опешил военрук.

— А что тут понимать? Вашу школу прошлой осенью на подборку колосков посылали?

— Посылали, как же!

— Так какого ж тогда черта ты пришел? Откуда ему взяться, хлебу-то? Нет у меня… Ни зернышка! Все посеяли…

Военрук молчал. Вспомнил, как до самого снега классы, словно стрелковые взводы в атаку, цепью ходили по закрепленным полям, подбирали случайно не попавшие под серп колючие колоски ржи, как мальчишки тайком шелушили их и воровато отправляли зернышки в рот.

— В поселке леспромхоза хлеб выпекают… для рабочих, — успокоил Левушкин. — По карточкам могут дать…

— Далеко это? — оживился военрук.

— От Маркина по железке километров семь. — Председатель еще раз прочел письмо, вздохнул неопределенно. — Не вовремя вы приехали, вот что я тебе скажу! Грибов нету, картошка только-только проклюнулась — самая голодная пора! По мне бы лучше реку какую форсировать, ей-богу! Авось бы пронесло. А тут — ребятня, кормить надо. Не знаю, как и быть… Нет ведь у меня ни картошки, ни мяса!

— Как же так, — не сумев погасить досаду, военрук с недоверием посмотрел на председателя, — деревня — и без мяса?

— Не стану же я из-за каких-то полутора пудов, которые тебе выписали, корову по горлу ножичком… И никто мне не прикажет. Хоть под трибунал! Знаешь, сколько у нас их осталось? Слезы одни! Я каждую, можно сказать, как бабу, по глазам узнаю. — Председатель умолк на минуту, потом с грустью добавил: — Ты по деревне шел, много ребятишек видел? То-то и оно! Рабочих рук не хватает. У меня, кто постарше — в поле, а мальцы за телятами ходют. Я их к телятам за руку привязываю, чтоб те, значит, не забрели куда: чтоб ноги, не дай бог, не сбедили… Так-то, дружок.

— Может, поросеночка? — без всякой надежды спросил военрук.

— Кто же в эту пору поросенка забивает? Травы, крапивы — ешь не хочу! У поросят самый рост теперь…

— Выходит, вам поросята дороже людей? Так, что ли? — не совладев собой, выкрикнул военрук и, волнуясь, стал торопливо расстегивать ставший вдруг тесным воротничок гимнастерки.

— А ты не ори, не ори, лейтенант! Звание у меня, может, поболе твоего… Где воевал-то, скажи? Где ранило?

— В отступлении… Осколочек-то был так себе, с вишенку, а что натворил! Если б не осколочек, и теперь, может, воевал…

— А может, в степу́ в ковыле лежал! — Левушкин мрачно усмехнулся. — Пойдем, заглянем в сельсовет. Задал ты мне задачу…

Понурые ветлы с кляксами галочьих гнезд, дома с заколоченными крест-накрест окнами и оттого казавшиеся вычеркнутыми из реальности, не располагали к разговору. Поэтому, когда военрук взглядом показал на торчавший из земли частокол вытяжных труб, председатель также молча покатил велосипед в ту сторону.

Двухстворчатая дверь хранилища была распахнута. Из подземелья веяло сыростью и куриным пометом. Председатель жестом пригласил.

Военрук медленно шел по устланному деревянными решетками проходу. Гулко раздавались, дробясь по отсекам, шаги. Сквозь запыленные окна свет с улицы едва пробивался, но и этого малого количества его было достаточно, чтобы убедиться в том, что овощей в хранилище нет. Военрук, до этого питавший надежду, хотел уж было вернуться, как вдруг впереди на решетчатом полу дрогнула смутная тень. Прикрыв в испуге ладонями рот, в отсеке стояла худенькая девочка. Она вопрошающе таращила глаза и жалась к перегородке.

— Кто такая? — строго спросил председатель.

— Климова я… — робко ответила девочка.

— Это что, Климовой Настасьи,, что ли, дочь? Почему не на прополке? — рявкнул председатель, и военрук, испугавшись за девочку, чтобы отвлечь его, кашлянул.

— Мама заболела… — девочка еще плотнее прижалась к перегородке, словно та способна была сокрыть ее. — Поесть попросила…

Она чуть заметно повела глазами, и только теперь в темном углу отсека военрук увидел мальчика. Подошел ближе. Мальчику было года три. На нем холщовая до колен рубаха. Он цепко держал в руке картофелину с длинным мертвенно-бледным ростком и, готовый защитить свою добычу, угрожающе ворочал глазенками. Около его босых ног стояла плетеная корзина с едва прикрытым картошкою дном.

У военрука незнакомо защемило сердце. Он погладил мальчика по волосам, отчего тот сразу безутешно заплакал.

Вдоль стены тянулся к свету еще росток. Военрук дернул, и росток с пучком хилых корней легко отделился. Перебирая пальцами, добрался до картофелины, отломил ее, дряблую, будто неживую, и бережно, как выпавшего из гнезда птенца, опустил в корзину.

За хлебом не успел, а пошел утром, задолго до рассвета, надеясь к открытию сельмага быть на месте. Тете Поле намекнул приготовление завтрака по возможности затянуть. До его возвращения. Он знал: постной кашей без хлеба сыт не будешь.

Глава восьмая

МАГИЧЕСКАЯ ПЯТЕРКА

Решили: больше двух кубометров на телегу не загружать — можно пупок надорвать, пока ее, проклятую, до полустанка дотолкаешь!

Арифметика оказалась проще пареной репы: пять бригад, сделав в смену по четыре рейса, перевезут сорок кубометров. Значит, впрягаться им в телеги почти две недели. Это за миску-то похлебки и черпак каши? Да хоть была бы каша кашей! А то ведь что — до войны такой размазней обои наклеивали. Тетя Поля для разнообразия делала кашу на завтрак пожиже, на обед погуще. Но овес он и есть овес. Его хоть как вари — жареной картошкой не станет.

Вскоре с легкой руки Венки обратили внимание на странную закономерность. Если у древних, как пояснил Венка, магическим числом была семерка, то отряд на каждом шагу преследовала не менее магическая пятерка. И действительно: предстоит перевезти дров пять сотен кубов; телег пять, бригад сформировано Пять, в каждой по пять человек. Подъем — в пять. Хлеба военрук получает пять буханок. Потом приметили, что тетя Поля засыпает в котел — ни меньше ни больше — пять пачек концентрата.

Ради шутки объявили конкурс на самую веселую пятерку. Победителю пообещали порцию каши.

На следующий день, выбежав на зарядку, увидели посреди поляны телегу, разряженную чертополохом. Между оглоблями красовалось ржавое колесо от сеялки, извлеченное из кучи металлолома. Посмеялись. Но странное дело — в авторстве пятого колеса к телеге никто не признался. Только тетя Поля была очень уж смешливой, будто смешинка в рот попала.

И вообще, выдалось в тот день отличное утро! За завтраком никто не канючил относительно «мясца» или «маслица». Шутили — и только. И как-то незаметно коснулись разговора о том, что четырех рейсов мало. Раз уж дело дошло до магии, пусть будет пять.

Врезаясь в мелколесье, огибая болотины, дорога выписывает по лесу такие вензеля, что волей-неволей чешутся руки ее выпрямить. В одном месте, чтобы срезать петлю, пробили колею по залитой водой низине. Правда, нужно было брести по колено в ржавой жиже, ну, да кто же это боится в разгар лета промочить ноги?

Где под горку, где с разгону, с грехом пополам бригады прибывали к месту назначения; глаза стращают — руки делают. И только перед полустанком возникал затор: дорога упиралась в крутой подъем с сыпучим и зыбким, как в пустыне, песком. И ни обойти его, ни объехать. Здесь, на солнцепеке, военрук и вынужден был дежурить всю смену.

Он завел порядок: бригады, разгрузив дрова на полустанке, отдыхали около подъема. Распластавшись в тенечке на дышащей глубинным теплом земле, рассказывали истории из своей жизни — одна кошмарнее другой. Но никому от этих историй страшно не было, даже наоборот. Кто слушал, посмеиваясь, а кто, подложив под голову кулак, просто лежал, закрыв глаза и делая вид, что дремлет: не хотелось растрачивать силы на лишние переживания.

Частенько, только дойдет рассказчик до самого интересного, глядь — из кудрявого и веселого перелеска, как в сказке про чудеса, выплывает без лошадей и кучера белобокая, как пароход, повозка. По мере приближения чудеса улетучиваются и остаются двое между оглоблями. Согнувшись в три погибели они налегают на березовую поперечину, а трое сзади толкают телегу кто как.

Вот повозка натыкается на подъем, вот увязает в песке по самые оси.

— Выходи! — командует военрук, и из тенечка понуро выползает отдохнувшая бригада.

— Отдышались… — советует военрук, перебрасывая через плечо вожжевую лямку. — Напружинились! И-и — раз!

Рывками, чуть ли не на руках, груз пядь за пядью перемещается к заветной вершине. Торчат зенитками оглобли, поскрипывают давно не смазанные колеса. Мальчишки, выбирая местечко поудобней, копошатся, сердятся, плюются, норовя тайком хоть на минутку ослабить напряжение в мышцах, но телега, как живая, тут же мстит за неуважительное к себе отношение и тянет назад, но назад никак нельзя, и от потери равновесия рабочий люд шлепается мордой в горячий песок, испуганно вскакивает и снова вдавливается плечом в гладкую неласковую раму телеги.

Наконец, передние колеса на полоборота за гребнем бархана — все! Но лопается на плече военрука лямка…

— Рас-со-сре!… Рас-со-сре!… — срывающимся голосом истошно орет военрук. И все понимают, что он в силу своего армейского воспитания простенькое, но неуставное слово все равно не скажет, и нечего ждать, а надо разбегаться. Телега, покачиваясь и щедро одаряя рабочий люд плахами, величаво скатывается на исходный рубеж.

— Сосредоточились! — через минуту приказывает военрук. — Отдышались! И-и — раз!

И уж небо кажется с овчинку, и ужасно охота испить студеной водицы, и жалко себя до невозможности.

— Что вы заладили: раз да раз? — отплевываясь песком, ворчит Венка. — Скомандуйте нашим, родненьким: и-и — пять!

— А ты прав, пожалуй, Смеляков… — смахнув рукавом гимнастерки пот со лба, соглашается военрук. — Напружинились! И-и — пять да опять! И-и — пять да опять!

Под вечер военрук заподозрил, что в бригадах произошли замены, будто кого-то из мальчишек не хватает. Когда разобрался, было уже поздно.

На дороге показался со своим велосипедом Левушкин. Рядом с ним понуро плелись Венка и Мурзилка.

— Что ли твои атаманы? — вместо приветствия спросил Левушкин.

Военрук промолчал, прикидывая, отчего у ребят вздуваются рубахи, перепачканы руки, и вообще, — что заставило председателя бросить колхозные дела?

— Вытряхивайте! Чего присмирели? — приказал Левушкин. — Похвастайтесь добычей, пир-раты! Еще двое были, так те сбежали…

Уловив в его голосе обеспокоенность более тем, что «двое» сбежали, а не от содеянного ими, военрук успокоился. Но ненадолго. Когда на песок посыпалась картошка, бурая, будто только из погреба, он не на шутку испугался. «Неужто обворовали кого!?»

— Представляешь, лейтенант, до чего додумались? Сделали подкопы под всходами и поотрывали семенники. Ну не разбойники, а? Ведь проку от нее, засолоделой, ровным счетом никакого! Одна вода… И всходы погибнут, если корневая система нарушена!

— Не нарушали мы… — вякнул Венка.

— Я тебя прошу, лейтенант, прими меры. Ведь не меньше сотки, наверное, пропахали! Им бы в саперы в самый раз…

— Соберем собрание, — пообещал военрук, — обсудим…

— Во-во! Особенно тех двоих, что сбежали! — уточнил председатель. — А этих… Этих я вроде перевоспитал, пока по этапу гнал.

У ребят, было видно, отлегло от души.

— Дядь, можно все ж возьмем, а? — осмелев, спросил Мурзилка.

Председатель помолчал, отвернувшись; потом проговорил опавшим голосом:

— Потерпи малость, сынок! Свежая, даст бог, пойдет скоро…

Когда мальчишки ушли, добавил обеспокоенно:

— Я что пришел, лейтенант: в низинах, где повлаже, грибы пошли. Объясни своим, чтоб ни-ни: это все поганые.

Вечером от прибывшего состава отцепили три платформы. В кондукторе Венка узнал Пантелея Петровича, который бывал у них в школе на утренниках и рассказывал про гражданскую войну.

Поздоровавшись с военруком за руку, Пантелей Петрович громко, чтобы слышали все, предупредил, что с сегодняшнего дня платформы будут подавать ежедневно. К ночи, когда поезд пойдет обратно, они должны быть загружены.

— Вы человек, я вижу, военный, — заключил он, обращаясь к военруку, — должны понимать — дело серьезное: паросиловой цех обеспечивается с колес. Директору лично о каждом вагоне докладывают…

Погрузку заканчивали при свете костра. Уж не было сил таскать осточертевшие за день дрова. Выстроившись цепочкой, передавали метровые плахи из рук в руки.

Работали молча. Поэтому еще издалека услышали чуть различимое поскрипывание. Постепенно проявляясь, из темноты выползла повозка: похожий при неровном свете костра на огромного жука бык тянул заунывно поскрипывающую телегу; рядом шагал, намотав на руку вожжи, босоногий паренек лет двенадцати.

— Здравствуйте… — несмело поздоровался паренек. — А кто тут у вас будет лейтенант?

Военрук подошел. Ребята, пользуясь моментом, побросали работу.

— Слушаю вас, товарищ генерал! — отрапортовал военрук, надеясь шуткой поднять у ребят растраченную за долгий день веселость. И ребята, которые были поближе, действительно, рассмеялись.

— Чего заржали? — возмутился паренек. — Мне, знамо дело, до генерала далеко. Зато папка, пишет, — в сержантах! Так-то! Что ли ты лейтенант? — спросил он снова, и военрук улыбнулся, уловив в выговоре мальчишки председательскую манеру спрашивать.

— Я же доложил…

— Тогда принимай! Дяденька Дементий сам все дворы обошел. «Вези, — говорит, — Захарка! Туго у лейтенанта с провизией!»

Паренек подошел к телеге, сбросил на землю увесистый куль из рогожи. По тому, как тот смачно припечатался к земле, у военрука сладко екнуло сердце: картошка! Потом из-под вороха соломы достал корзину с яйцами. Потом — флягу.

— А это молоко будет! Советую отведать сразу, пока парное. К утру сквасится. Можно, конечно, мокрыми тряпками обложить да на ветерок. А еще лучше лягушку бросить. Тогда ему совсем ничего не станется. Дак где ее теперича поймаешь, лягушку-то?

Захарка продолжал говорить, жестикулируя, но его не слушали. Смотрели то на симпатично поблескивающую в пламени костра флягу, то на белые-пребелые, как береста молодых берез, яйца, то на такой многообещающий куль. Смотрели и думали… Думали, наверное, не об этом, будто с неба свалившемся достатке, а о дяденьке Дементий, строгом председателе, который днем стегал двоих на картофельном поле лозиной, а вечером — вот, пожалуйста…

— …с молоком у нас туго, — говорил Захарка, — сдаем все для госпиталя. Дяденька Дементий сказал, что через денек еще чуток выкроит… Я покуда у вас побуду… Подмогнем вам маленько. Я дак думаю, успею перевезти возиков… пять…

Шарахнулся в оглоблях задремавший было бык.

— Пять! Пять! Знай наших! — заорали ребята. — Даешь пятерку — и никаких гвоздей!

— Слушай, Захарка, а я тебя знаю! — протиснувшись поближе, сообщил Венка. — Ты на мельницу зерно привозил?

— А то-о! — обрадовался Захарка. — Я тогда на Орлике работал. Его в армию взяли, а меня вот — к быку… А чего заржали-то опять как ненормальные?

— Да так… Ты не обижайся. Потом сам поймешь.

Темнота и спешка сделали-таки свое дело: тяжелое комлевое полено выскользнуло из рук и будто молотом обрушилось Венке на ногу. Венка крутанулся волчком, но виду не подал: чего уж там — не впервой ходить с синяком. Однако на рассвете после бессонной ночи, когда глянул на ногу, испугался: большой палец безобразно распух и в сплошном кровоподтеке был лиловым. «Этого еще не хватало!» — подумал он об осложнениях, которые возникнут в бригаде, когда в ней станет на работника меньше.

Подошел военрук. Выражение его лица осталось непроницаемым, и Венка немного успокоился.

— Главное — без паники! — Военрук одобряюще улыбнулся. — Сегодня отдыхать… весь день. До свадьбы заживет!

Венка лежал на спине, подложив под ногу фуфайку, в которую были завернуты нагретые в костре булыжники. Их тепло приятно щекотало кожу, и боль понемногу утихла. Измученный за ночь и болью, и старанием не стонать, Венка незаметно уснул. Если бы за стенкой барака стали палить из пушек, то и тогда он вряд ли бы проснулся. Но чуть различимый звук от скрипнувшей в коридоре половицы заставил вздрогнуть и разбудил. Венка подумал, что вернулась одна из бригад, сейчас кто-то из ребят заменит остывшие булыжники. Но никто не входил.

И снова чуть слышно скрипнула половица.

Венка решил, что пришла за продуктами тетя Поля, но тут же отверг и это предположение, вспомнив: продукты военрук выдает по утрам. Делать ей здесь нечего, да и остерегаться бы она не стала, потому что в отряде была своим человеком..

И вдруг его осенило: это же пес, тот лопоухий, приблудный, который прибегает из деревни, чтобы чем-нибудь поживиться. И вот сейчас он хрумкает яички! Ведь собаки обожают яйца, тем более такие бедолаги, как этот. Не хотелось тревожить ногу, но встал и, осторожно ступая, вышел в коридор.

Дверь в каморку, где хранились продукты, была приоткрыта. Венка глянул в щель, прикидывая, чем спугнуть пса, и — остолбенел. Перед кулем стоял на коленях… Маркин. Он торопливо загребал горстью картофелины и совал их в карманы своих широченных штанов. Потом бережно, по одному стал засовывать за пазуху яйца.

Венку затрясло. Все было бы проще, если бы в эту минуту его разразил гром. Он готов был провалиться сквозь землю от мерзостного стыда перед всем белым светом.

Но грома не было и земля не разверзлась. И время будто остановилось, до того размеренно двигалась рука Маркина от корзины к рубахе, от рубахи к корзине…

С силой Венка толкнул дверь, чтобы отгородиться.

Или запаздывал поезд, или рано поужинали — Маркин не знал, только ребятишки, отужинав, не кинулись к своим дровам и не стали подносить их к путям, а расселись около костра. Маркин решил, что говорят о нем.

Он весь день крутился на поляне и около подъема, где застревают телеги, и все ожидал, что кто-нибудь подойдет к нему и плюнет. Но никто так и не подошел, и он стал думать, что, может, ничего и не было. Может, просто от нечеловеческого желания поесть все привиделось ему?

В это время из барака вышел парень, коренастый, не шумливый, тот, который всегда здоровался. За ним — совсем еще мальчишка, белобрысенький, худущий. И зачем только привезли такого? Какой от него прок, здесь, на этой каторге?

Не спеша, потому что коренастый прихрамывал, они дошли до угла и скрылись в кустарнике.

Маркин забеспокоился: за бараком, на хорошо удобренном лесным перегноем пятачке дозревала у него редиска. Кто его знает, тихоню: что у него на уме? И вспомнил, что не видел его сегодня, обычно заметного в работе. И стало ему от смутной догадки не по себе.

Встал. На виду у сидевших около костра ребят, углубился в чащу, а потом трусцой сделал большой крюк. Вышел к бараку с другой, примыкающей к лесу стороны. Таясь, пошел на голоса.

Его насторожил периодически возникающий, короткий и гулкий звук, будто чем-то увесистым забивали сваю.

Когда голоса стали различимы, Маркин, пригибаясь, уже не шел, а будто переливался от куста к кусту. Наконец, увидел.

— Показываю еще! — сказал коренастый и взмахнул топором. — Раскручиваю. Чуть наклоняюсь вперед. Пусть скользнет по ладони… Смотри! Ы-ы-ах! — Топор молнией мелькнул над кустами.

Белобрысый скрылся и тут же вернулся, протягивая топор.

— Дай попробую разик…

— Подожди, отведу душу…

— За что ты его так, а? Скажи, Венка…

— Он знает за что, псина лопоухая! Ы-ы-ах!

Маркин вздрогнул. «Вот злючий!» — подумал. Приподнялся — и увидел в просвете между кустами дверь, выкрашенную половой краской. На двери углем нарисована фигурка толстого человечка в широченных штанах, с круглой головой, в куцей фуражке.

— Дай попробую…

— Погоди… Ы-ы-ах!

Топор носиком впился в то место, где была нарисована голова. Искоркой выстрельнулась золотистая щепочка.

— Ы-ы-ах!

Глава девятая

МУЖИКИ

Завершающий рейс выполнили, как на параде, колонной. Радовались: вот, наконец, та минута, когда лежи себе на травке и не вздрагивай от ненавистной команды «Запря-а-гайсь!»

Мурзилка ликовал: завтра — домой! Мать, поохай над его худобой, оттяпает ножницами выгоревшие космы, оберет вшей, затопит баню и обязательно напоит брусничной водой.

Соорудили из отборных поленьев куб. Как свидетельство своего пребывания здесь. А потом решили: костер в честь окончания работ разжечь именно из них. Не грех разок пожертвовать настоящие дрова вместо трухлявого валежника, за которым военрук посылал отлынивающих от физзарядки. Вот будет иллюминация!

До ужина оставалось время, и военрук приказал собрать вещи, чтобы ночью не пороть горячку.

Подошел Маркин, в свежей рубахе-косоворотке и на удивление чисто выбрит.

— Закончили, товарищ командир, — подытожил негромко, — отмаялись… Завтра жди других — заводу остановиться не позволят. В прошлом году так же — до самых снегов. И так же, как нонче, — одни пацаны, будто мужики перевелись вовсе… — Он перешел на шепот, опасливо оглянулся; потом вдруг заторопился: — Надо бы сенцо вынести из помещения: пообветрит — снова в дело. Это я прошлым летом заготовил. Козочка у нас была… Звонкая такая, как колокольчик! И молоко давала. Мы с ней горя не знали! Да недоглядели… Вон на той лужайке… Ножичком — чик… Поля уж больно убивалась. У нас ведь — никого! Сынок был, убили под Москвой… — Вопрошающе поднял глаза, как бы ища защиты. — На узловой станции я служил. Сход у нас случился… Три вагона воинского! Представляете? Специалисты заключили: лопнула рельса. Иначе бы вышка мне! Да-а… Вы уж распорядитесь, товарищ командир!

Военрук понимающе кивнул.

Маркин в нерешительности переступил с ноги на ногу, потом словно кидаясь в омут, выпалил.

— Не судите меня, товарищ командир!

— За что судить вас? — военрук удивленно вскинул брови.

— Как?! — оживился Маркин. — Неужто не жаловались?

Шаркая галошами, пересек поляну. Отыскал Венку, отвел в сторонку. Радуясь возможному концу своих мучений, скомкал фуражку.

— Прости, сынок…

В сумерках пришел поезд. Пантелей Петрович отцепил платформы, и, вытирая ветошью руки, направился к военруку. Всякий раз, покуда помощник — вечно перепачканный маслом паренек из ремесленного — загружает в тендер дрова, он заводил разговор о войне. Ему хотелось получить от очевидца, узнавшего, видать, почем фунт лиха, внятный ответ на мучившие вопросы.

Сам он отлично помнил, как в его время батальоны разбегались при появлении деникинского танка. Теперь и земля та же, и окоп нисколько не надежней, но ведь дубасят русские солдаты немецкие танки! Однако попробуй, поцелься в танк из какого-то там ружьишки, когда танк палит из пушки! И подпусти его, а то и вовсе дай пройти над своей хрупкой, как яичная скорлупа, крепостью, а потом, как на учениях, брось бутылку с горючей смесью под башню.

Не мог он этого осознать — не укладывалось в голове. И только наглядевшись на мальчишек и на их работу, которая впору мужикам, он решил, что пришло на смену совсем иначе скроенное поколение. Сегодня этим мальчишкам работа вместо игры. Мальчишеские игры, известное дело, всегда венчаются самой славной игрой — в войну. Поэтому и телеги им, верно, видятся не иначе как орудиями, а дрова — снарядами. И тянут они, стиснув от натуги зубы, эти орудия будто бы на передовую, где ведут смертельный бой их товарищи.

Но это сегодня. А завтра? Когда подрастут… Когда, заслоняя небо, попрут танки. Как поведет себя нонешный мальчишка?..

Пантелей Петрович даже остановился, испугавшись невеселой картины, нарисованной собственным воображением. «Дети, совсем дети, — подумал, — и не дай им бог такой судьбы!»

Достал из кармана спецовки пачку писем. Выбрал с надписью: «С. И. Хебневу». Вспомнил строгую девушку из горкома комсомола, которая вручила ему письмо. Вздохнул.

— В две шеренги… стано-вись! — скомандовал военрук, как только поезд, отдуваясь паром, отошел от полустанка.

Мурзилка затолкал в сумку оставшиеся вещи и — бегом в строй. «К чему бы это?» — подумал он о нарушении военруком установленной им же самим традиции. Все и так, без построения, знали, что от них требуется, раз поставили платформы.

Военрук мрачно маячил перед строем.

— Ребята! — заговорил он, подождав тишины. — Мы с вами славно потрудились. Задание выполнили. Всего-то осталось загрузить три платформы! Поработали на совесть. Выделить кого-то — значит обидеть других. Загрузим последние, и — домой…

— Ур-ра-а! Ур-ра-а!

— Но вот какое дело, ребята, — незнакомо строго продолжал военрук, — нас просят поработать, еще… В городе нет свободных рук. Начальные классы на прополке, кто постарше, мобилизованы на работы в цехах. Я вас прошу, поработаем… немного, скажем… — военрук сосредоточился, — скажем, пять небольших денечков…

В строю заулыбались.

— Сергею Ивановичу за самую красивую пятерку — пять порций овса! — выкрикнул кто-то.

Мурзилка, ошарашенный крутой переменой событий, был в смятении. Не успела прижиться радость, а уж заслонил ее напрочь двухшеренговый строй. Каждый в том строю уж не Мурзилка и не Венка, а боевая единица. Об этом не раз вел разговор военрук. Домой не сбежишь… Это с какими же глазами ходить потом по Первомайской? Капельку бы отдохнуть! Пока загружаются платформы… Он так устал! И так болят руки! Никто в темноте и не заметит… Он только чуточку отдохнет…

Оглянулся, наметил маршрут. Главное — вырваться на оперативный, как выражается военрук, простор. Пригнулся и на четвереньках, переваливаясь с бока на бок, как переевший щенок, — за поленницу.

— Кто хочет добровольно… еще на один срок… на вывозку дров для завода… выпускающего броню для фронта… три шага!

И почудилось Мурзилке — зреет атака. Сейчас его товарищи покинут окопы, уйдут вперед, и он… Не о таких ли случаях рассказывал военрук?

«Главную свою победу ты одержал, когда оторвал от земли будто свинцом налитое тело. Ты в атаке, ты будто летишь над полем, и сердце уж больше тебе не принадлежит, как не принадлежит солнцу умчавшийся в пространство свет. Сердцем твоим завладело поле, и небо над ним… И оттого ты бесстрашен. И остановить тебя не сможет ничто. Разве что паскудная пуля… Но если ты отстал, выпадет тебе жалкая доля. Что ж, были и такие… Потом они с завистью смотрят на скошенных, и как черви ползают в ногах у оставшихся в живых».

«Рученьки… Рученьки мои бедные!» — голосил про себя Мурзилка, разглядывая скрюченные закровенелые от ссадин пальцы.

Цепляясь за поленья, поднялся.

— Равняйсь! Смир-на!

Кося глазом при исполнении команды на правый фланг, Мурзилка увидел стоявших поодаль тетю Полю и Маркина. Тетя Поля подносила к лицу уголок фартука. В сгустившихся сумерках было не разобрать: то ли она просто сморкается, то ли вытирает слезы. «Жалеет… Нас жалеет», — подумал Мурзилка и на душе у него сделалось тепло.

— Спасибо! — проговорил глухо военрук и рванул правую руку вверх, чтобы отдать строю честь. Опомнился — рука повисла как плеть. Чуть помедлив, вскинул под козырек левую. — Спасибо, мужики!

Глава десятая

ПОБЕГ

Заканчивалась первая неделя «барщины» у Жилова. До обеда Венка колол дрова, потом чистил хлев, в котором нагуливали жир три тучных борова.

В сарай входил через огород: во дворе Барс, отношения с ним лучше не выяснять. Кроме того, там — Галька, встречаться с ней ну ни капельки не хотелось. Да и ей самой спокойней. Не дай бог подвернется под горячую руку.

Утром в воскресенье Жилов дал рукавицы, зазубренный серп и велел сжать на корм свиньям крапиву.

Крапива росла на солнцепеке. Но Венке жара не помеха. Кожа у него на заготовке дров задубела, облупленный нос к солнцу привык.

Оставалось сжать узкую полоску около амбара, когда сквозь зелень увидел похожую на дупло яму. Ствол ее нырял под фундамент. Венка не удержался, ногой столкнул в яму камень. Оттуда ошалело выскочил упитанный кот. А земля вдруг разверзлась, и Венка, как был в рукавицах и с серпом, так и рухнул. Когда стихло, с опаской открыл глаза. «Погреб!» — догадался он и успокоился; Осмотрелся. В углу — бочка с соленьями. На куче кирпичиков льда один на другом дугообразные ломти, сала. В тазу с водой — лепехи домашнего масла. В корыте — внутренности. Здесь успели похозяйничать кошки: тянулись за бочку белесые с прозеленью кишки. А перед самым носом у него болтался на крюке увесистый оковалок окорока.

При виде свежего нежно-розового среза сладко заныло в животе. Кажется, уже тысячу лет не ел ничего такого. Не в силах бороться сам с собой, схватил оковалок, вцепился зубами в то место, где пожирнее.

Аромат мяса ошеломил. И он вдруг представил, как Жилов по утрам сваливал свиньям в корыто кишки, как во время чистки хлева юркий, привыкший к сладкой пище боров норовил цапнуть за ногу. Стало тошно. Он разжал зубы, сплюнул от досады на свою брезгливость и полез наверх.

Ухватился рукой за стебли. Подтянулся. И — уперся облупившимся носом в голенища яловых сапог.

— Чё, гаденыш, не утерпел? — хохотнул Жилов, дыша перегаром, и стал тыкать Венку, как нагадившего щенка, носом в землю.

— Хватит! Чего ты… — не выдержал тот, пытаясь оторвать цепкие, будто железные, пальцы соседа.

— Карманник паршивый! Вор! — распалял себя Жилов.

— Сам ты ворюга! Кулак недобитый! — выпалил Венка.

Жилов скверно выругался. Свободной рукой переломил куст терновника, собрав ветки с созревающими плодами в горсть, комлевым концом стал хлестать Венку по чему попало. Тот выставил руки, но и рукам было так больно, что впору кричать. Наконец, изловчился, схватил Жилова за полы пиджака и, поджав ноги, повис.

Чтобы не потерять равновесие, Жилов на миг разжал руку, и Венка, нащупав опору, оттолкнулся и пружиной взвился вверх.

Рядом была щель: откинь жердь, и — дома. Но, боясь второпях застрять, кинулся к забору. Забор он перемахнет излюбленным приемом. Схватился за перекладину — и обомлел: доски сверху были обиты колючей проволокой. И как только он не заметил этого раньше?

За спиной хрипел Жилов. Прижавшись к забору, Венка лихорадочно соображал: подпустит Жилова поближе, финтанет, как в лапте, и к щели! Обернулся, И увидел — в глаза летит обломок кирпича.

Сам он вряд ли бы успел уклониться — страх согнул в коленках. Чиркнув по волосам, кирпич раздробил доску и, потеряв силу, безобидно скатился на землю. «Ма-а-ма-а!» — пролепетал Венка, захлебываясь от радости, что вроде жив.

А Жилов уж выдергивал из-под бочки с водой полено.

Прямо по грядкам, на которых бурели помидоры, Венка метнулся к сараю. Выглянул: Барс, положив морду на лапы, дремал. Тогда, не раздумывая, побежал во всю мочь к воротам.

Барс не залаял, но по тому, как забренькала проволока и заскребло по ней кольцо, понял — не уйти!

— Ату его, Барс! Ату! — истошно орал сзади Жилов.

Вдруг дверь распахнулась, и Венка чуть не налетел на Гальку. Натренированным движением она перехватила цепь.

— Отпусти собаку, стерва! — рявкнул Жилов. — Вор он! Вор!

Галька вскинула на Венку тревожный взгляд.

— Неправда! — горячо выдохнул тот, не давая себе отчета, почему оправдывается перед этой рыжей девчонкой.

Жилов устало прислонился к изгороди, поискал глазами, куда бы присесть. Ныла нога.

…Ежели вспомнить, много людишек через их хозяйство прошло.

Отец, мужик цепкий, непокорных не терпел. Наймет, бывало, на сезон — прощупает каждого: одного водочкой, другого пряником. «Ты дай человеку поклевать, Игнатий! — наставлял он. — Потом из него хоть веревки вей!» Который не полюбился, выставлял в два счета. Да еще велел Цезаря с цепи спустить, чтоб портки измочалил. Пусть потрясет по деревне…

Грамотным был отец, газету выписывал. Однажды сказал:

— Вот что, Игнатий… Балакай везде, что задумал отделиться. Надоело, мол, жить в обчестве с экс… с экспла-татором…

— Ты чё, батя? — испугался Игнат.

— Молчи! Чую, возьмутся скоро за нас. Ой, возьмутся! Так что — отделяйся! Я тебя на людях кнутом отхожу — сгодится потом как документ. Классовые, мол, разногласия у меня были с отцом с малолетства! Понял? Пробивайся сам! Коммуны станут устраивать — записывайся!

— Батя…

— Молчи! Умом чую — надо бы плюнуть, отказаться от всего да махнуть куда-нето. Но как — отказаться? От своего…

Года не прошло — родителей раскулачили. Сослали бог весть куда, и — ни слуху, ни духу.

Вступили с Прасковьей в колхоз. Работал куда пошлют.

Переживал… Конюхом числился Пашка-баламут, на коней при нем больно смотреть: в хвостах репейник, ноги в навозе. Выведет иной раз, когда Пашка спит пьяный, и — к озеру. Председатель отметил: «Любишь, Игнат, коней! Вижу…» — и перевел в конюхи. Однако предупредил: «Не потерплю, если отцовых холить станешь, а про других забудешь! Все — наши, колхозные!»

Это больше всего и бесило. Теперь наши, а были чьи? В колхозе коней половина отцовых. А у Пашки облезлой козы не было. Теперь и кони, и козы — все поровну. Ловко! У кого в кармане вошь на аркане, тот в тарантасе в район ездит. А он, наследник владельца самого богатого в округе табуна, конюшни чистит.

Долго упрекали за отца. Нет-нет да ввернет кто-нибудь словечко про классовую бдительность.

Неизвестно, чем бы все кончилось, да сбедил он на сеновале ногу.

На селе от хромого какой прок? В сторожа? Не старик. Учетчиком? Засомневались в правлении… Вот и решили с Прасковьей: коли так — в город.

Привыкали трудно. На Первомайской все меж собою чуть ли не родня: в праздники за одним столом, деньги взаймы дают!

Прасковье, той с бабами проще, в ларьке в очередь к знакомым как своя пристраивается. Подружек завела; устроятся на солнышке — друг у дружки вошек ищут.

Гальку на улице признали. Только рыжей стали дразнить. Ну, это уж, как говорится, что бог дал…

А тут — война!

К осени, считай, в люди вышел. Кто проверит, как он тушу освежевал? Какой лакомый кусочек в бочку с отбросами припрятал?

Чудно: кто до войны посладше ел-пил, так те раньше других к нему на поклон и пришли. На дороге караулили. Тому печеночки от малокровия, другому, вишь ли, грудинки на супчик. Он исправно выполнял заказы и уважительно говорил: «Вы только скажите! Чё, я не понимаю…» Он говорил, а душа у него пела.

Вот только врачиха… покуда, значит, сытая. Уж больно культурная! Сперва с Прасковьей и разговаривать не хотела. Молодая, а нюх, видать, не хуже, чем у Барса!

Пугала непонятность: с Первомайской никто не шел. Пальцем ткни — в любом доме нужда. Но не идут — и все тут!

А как желалось, чтобы какая-нето бабенка остановила где потемнее. Ведь липли, бывало, как мухи на мед, голодные деревенские девки. За калач заманивал на сеновал… Чудилось: «Уважь, Игнат Савельич… Хоть кишочков, хоть косточек…»

Кишок полно. Свиньям не успевают скармливать. Остановила бы какая помоднее, филею на тот случай припас бы…

Вот и соседкин сын сегодня… Попроси прощения — позвали бы пообедать, чай не нехристи. Пусть бы поел досыта, не жалко.

Галька — тоже, растет, как не своя. Настырная! В комсомол вошла… Это ладно, за это и дед бы не заругал. Так она записалась с вышки прыгать! С пологом… Другого пряником не заманишь, а эта — сама… Врезал ремнем по мягкому месту, запер в чулан на неделю — вроде бы выбил дурь…

— Остынет все! — позвала Прасковья. — Обедать пора, Игнат…

Сколько прошло времени, Венка не знал. Мысли, казалось, загнали в тупик.

Они с матерью уже хлебнули войны досыта. Всю весну питались тюрей из трав и крапивы. А у соседа протухает в погребе окорок.

Жилов сегодня не забоялся отхлестать его. Может, некому заступиться? Отца убили, брат далеко, у Советской власти есть дела поважнее… Но ведь придет день, разобьют фашистов, спросит Советская власть с каждого. Неужто Жилов не боится спроса?

А может, это хворь — Жилов? Из тех, к которой, говорят, можно привыкнуть. Пока однажды не выступит она наружу мерзким чирием.

И он сам, наконец! Вымахал под потолок, но чем помог отцу, брату? Отец уж голову сложил, а брат все отступает да отступает и теперь вон докатился до Волги. Учителя говорят: хорошая учеба — лучший подарок фронту. Но какая польза солдатам от его четверок по физике? Утешение для тех, кто окапывается под бомбами «Юнкерсов?» Вряд ли… В перерыве между боями согреет душу весточка об отличной учебе первоклашки. Но от завтрашнего солдата ждут иных сообщений.

«Уж скорее бы восемнадцать!» — вздохнул Венка и нехорошо подумал о бюрократе-военкоме.

Вдруг его будто кто подтолкнул: а почему обязательно ждать?

Пробежав по перелескам, маленький паровозик узкоколейки с десятком расшатанных вагончиков остановился недалеко от пристани.

Ока в этом месте круто берет в сторону и, обрамленная пологим песчаным берегом, покоится словно в блюдечке.

Свежий ветерок рябил плес, хлопал на мачте дебаркадера выгоревшим флагом. Стойко пахло ивняком и ракушками.

Ребята потолкались на пристани, поглазели на то, на се и пошли, не торопясь, вдоль берега к зарослям ивняка.

За ним увязался отощалый пес. Он дрожал в ожидании негрубого слова, заискивающе вилял хвостом.

От изгородей крайних огородов, обезобразив луг, убегал к горизонту противотанковый ров. На дне его мутнела ржавая вода.

Говорят, поле, прорезанное окопом в рост человека, заживает сто лет. Сколько же понадобится природе, чтобы заживить эту немыслимую рану?

Поужинали печеной картошкой. По-братски поделились с псом и, затоптав костер, направились к пристани.

Судя по тому, как Венка легко ориентировался в темноте, здесь он, должно быть, уже побывал. Около крайнего дома перемахнул через прясло и вскоре вернулся с веслами. Подвел к лодке, которая притулилась к борту дебаркадера. Гвоздем отомкнул замок.

— Порядок! — прошептал и запоздало огляделся.

Стояла тишина. Бакенщик уже спал: света в его каморке не было.

Пес, верно, почувствовал, что может остаться один, заскулил. Мурзилка вопросительно тронул Венку за руку, но тот решительно рассудил:

— Конечно, втроем веселее… А если залает где не надо, что тогда? Пиши, пропало дело… Сам-то ты как, не передумал? Решай, пока не поздно. Я ведь могу и один…

— Еще чего! — запротестовал Мурзилка. — Что я, маленький…

— Маленький не маленький, а в прошлый раз подвел меня… — упрекнул Венка.

— Когда?! — обиделся Мурзилка.

— Отруби, помнишь, брали? Сам утек, а меня не предупредил. Я ведь тогда чуть не околел от холода. Уж подумывал, не сдаться ли? Представляешь картину: ночь, луна, воздух аж звенит от мороза, а из-под крыши фраер в ситцевой рубахе: «Здрасте, товарищи-граждане! Вот он я, новый гривенник!»

— Так получилось… — ушибленно заоправдывался Мурзилка.

— Ладно, чего уж там… — отмахнулся Венка. — Сегодня чтоб было все тики-так!

Бесшумно, с помощью кормового весла, обогнули причал. Направили лодку к середине, где течение быстрее. Одинокий огонек фонаря стал на глазах растворяться в тумане. Но собаку было еще слышно: пес, чувствуя близость лодки, бежал рядом с водой и обиженно тявкал.

Верст через двадцать — Муром. В Муроме мост через Оку…

Венка рассчитал все точно: над рекой висела непроглядная темень и рассвет себя еще ничем не проявлял, когда ветерок донес неторопливый настороженный перестук составов; а вскоре сквозь прорехи в тумане проглянулись огромные, в полнеба, дуги моста.

— Смотри! — прошептал Венка и зябко поежился, прочувствовав, должно быть, неизбежность встречи с опасностью.

— Угадать бы в одно время с составом, — вслух помечтал Мурзилка. — Под шумок спокойней…

— Ничего… прорвемся… — успокоил Венка и приказал: — Суши весла, ложись, замри! — И сам сжался на дне лодки в комок, притих, не обращая внимания на то, что штаны вмиг набрякли от скопившейся в отсеке воды.

Лодка, покачиваясь на зыбкой волне, ходко приближалась к среднему пролету.

Мурзилка, уткнувшись лицом в скамейку, мысленно вел отсчет секундам. Он прикинул: всего-то надо сосчитать до ста, самое большее до ста пятидесяти, а там… Он не открыл бы глаза ни за что на свете: во-первых, знал, когда не смотришь, время проходит быстрее, а во-вторых, как это — смотреть, когда смотреть страшно?

Над головой натужно завыл ветер, и Мурзилка понял: мост. «Эх, тюхи-патюхи!» — нехорошо подумал он о часовых и зарадовался. Но тут же что-то оборвалось внутри, привиделся вяз на Первомайской, дом, знакомый до самой малой расщелинки, мать, распростертая на полу под образами в молитве, о нем, непутевом… Сжалось в горестном предчувствии сердце. «И куда это меня понесло? Уж лучше на завод… Хоть болванки таскать… Зато жив останешься…» Словно во сне, повел он плечом — весло, скользнув по борту, гулко ударилось о дно лодки. «А-а, черт!» — простонал Венка. В тот же миг, кажется, из-под небес вспорол темноту прожекторный луч. За ним второй зарыскал кругами и вот, ослепив, уперся торчмя в лодку.

— Руки на борта! — скомандовали в рупор.

Венка, привстав на колено, ошалело заработал веслом.

— Руки на борта! — повторили с угрозой. Тут же торопливо застучал пулемет и от берега, нудно просвистев, протянулись над лодкой, малиновые нити трассирующих пуль. Затарахтел мотор, и через минуту — толчок, сноп брызг, мелькающий перед глазами багор.

Венка робко взглянул: хмурый боец направлял автомат ему в грудь; на носу моторки нарядно поблескивал станковый пулемет.

— Поднимайтесь! — мрачно проговорил боец.

Мурзилка был ближе. Ухватившись за поручни, торопливо перешагнул, подал руку Венке. Тот брезгливо отмахнулся.

Уже стоя на палубе моторки, степенно отряхнул штаны, кашлянул и вдруг, выпрямившись, двинул Мурзилку кулаком под скулу: «Проститутка вшивая!» Мурзилка, испуганно ойкнув и нелепо замахав руками, свалился в воду.

Тут же Венка почувствовал, как ему на лопатки будто плеснули кипятку; в глазах потемнело.

За окном робко разливался сиреневый рассвет.

Они сидели на полу около весело гудящей «буржуйки». Над ней, развешанная на веревке, исходила паром Мурзилкина одежда. Венка скребся спиной об косяк: не давал покоя рубец от шомпола. Он то и дело зевал: ужасно хотелось спать. Мурзилка, завернувшись в провонявшую дымом шинель, откровенно дремал, жалостливо всхлипывая во сне и пуская слюну.

За столом, весь в ремнях, начальник караула кричал в трубку:

— Алло! Товарищ первый! Докладывает седьмой. Так точно, разобрались! Пацаны… У старшего брат в Сталинграде… Так точно, через Горький, по Волге… Понимаю! Я тоже Считаю, рано! Так точно, товарищ первый!

Начальник караула положил трубку. Позвал громко: «Тимофеев!» Когда в комнату вошел хмурый боец, сказал устало:

— Напои ребятишек чаем, Тимофеев. Утром из Горького рейсовый придет, обратись к капитану, пусть возьмет на буксир. А то своим ходом против течения сколько они шлепать веслами будут? Кожи на руках не хватит…

Глава одиннадцатая

МАТЬ

Соне дали выходной, первый за все лето. Не зная, как лучше распорядиться свободным временем, решила как следует выспаться. Однако по привычке проснулась рано. Затеяла стирку.

Пока согревалась вода, присела на порожек крыльца, задумалась чуточку.

Бывало, любила она банные дни. Конечно, доставалось, как же иначе… Но это не огорчало, потому как ни в какие другие не выпадало на ее долю столько внимания. Встанет чуть свет, а Николай, оказывается, и воды наносил, и дров, и уж над баней дымок веселой струйкой вьется.

Андрюша после школы — никуда. Свою обязанность привык исполнять с малолетства — матери белье на пруд подносить. На пруду, под вербами — мостки. И прорубь всю зиму. Белье от прудовой воды течет по рукам будто батист…

Соня зажмурилась от выплывшего из-за облачка солнца и увидела… присыпанный сверкающим снегом пруд, волнистую полоску леса на том берегу, просторное небо. Она — молодая, быстрая — стоит на мостках, ловко помахивает вальком. Звонко переговариваются, сбегая с мостков, ручейки, плещется в проруби солнышко. Подбоченясь, стоит на берегу Андрюша. Радуется и солнцу, и снегу…

Зашлось сердце. «Хоть бы одним глазком взглянуть на него, ненаглядного! Хоть бы самую малую весточку принесла птица залетная!..»

Вернувшись с пруда, развешивали белье. Из дому выходил другой помощник, Веня. Важно, как большой, спускался по ступенькам крыльца с нанизанными на бечевку зацепками. Право закреплять белье не уступал, хотя до веревки доставал только на цыпочках.

Конечно, было нелегко с троими мужиками. Но ни за что на свете не отмахнулась бы она от неисчислимых своих забот, лишь бы повторился миг, когда муж принимал из ее рук свежее белье. «Не пойму, Соня, — обычно говорил он, разглаживая на груди рубаху, — откудова в нашей избе ветром пахнет?» — И тут же умолкал; стеснялся говорить ласковые слова.

По молодости ей хватало. Много ли женщине надо? Посмотри лишний раз, приголубь добрым словом — и растает бабье сердце.

Нонче корила себя: скупилась на слова, на ласку. Думала, не ко времени. Только теперь, когда нет ее сокола, открылось ей: понапрасну не страшись растратить хорошее — не убудет. «Хоть бы на денек вернулся мой сердечный! Всю бы расплескала себя радостью! Все бы отдала, что утаила по неразумению!»

С улицы постучали…

Не иначе нищий. Много их развелось, горемычных, не раз за день постучат: то сирота обездоленный, то старец бездомный, то молодец с выставленными напоказ следами войны — поесть охота всем одинаково…

Вспомнила: с вечера оставалось немного картошек в мундире — на утро сберегла. «Подам одну, коли нищий…» — решила и пошла к воротам.

На улице — почтальон, богом обиженный Кеша, протягивал трясущейся рукой письмо.

К невзрачным треугольникам она привыкла, присмотрелась, их и сейчас — целая сумка у Кеши. Он протягивал, скалясь, добротный конверт. Такие приходили перед войной от Андрея, когда он стал командиром. На сером красиво и спокойно выделялись красные герб и марка с кремлевской башней. Портила конверт смазанная неаккуратной рукой надпечатка «Проверено военной цензурой».

— Картошенку вынесть, Кеша? — спросила Соня просто так, поглощенная и конвертом, и почерком, совсем незнакомым.

— Не-е, тетенька! Я сытый во как! — Кеша сделался серьезным и провел рукой по горлу.

— Ну и бог с тобой… — Соня тихонько прикрыла ворота.

«Об Андрюше?» — подсказало сердце, и она, в сомнении — радоваться ли? — перекрестилась, надеясь этой шаткой мерой отвести худое. Вскрыла. Выпал лист. Второй… А вот и карточка! «Андрюшенька! Сыночек! Родненький мой! Счастье-то, счастье какое!»

На карточке четверо. Прислонились к танку. «За Сталина!» — выведено крупно на башне. Озорные, веселые… В середине — Андрюша. Смеется чему-то, душевно, по-домашнему, будто не возле грозной машины, а так, на гулянье. А на маковке, как и у Вени, топорщится вихор… «Господи! Вот отец-то бы посмотрел, порадовался!»

Поглаживает Соня глянец карточки, будто ласкает сына, и смотрит, не отрываясь, на его лицо, знакомое до малейшей изгибинки, до самого крохотного пупырышка; смотрит и думает, думает.

Ох, как плакалась она перед богом за своего Николая! Шагу не смела ступить без молитвы, огонь в лампаде блюла денно и нощно. Но не дошла, видать, ее мольба, не дошла… Да и как дойти! Ведь за каждого солдата кто-нибудь да молится. А так ли уж он всемогущ, бог? Ведь он — один. А в одиночку за всем не уследишь… Однако отвести пулю от солдатика одно, может, за это господь и возьмется, если услышит молитву. Но решать, какой земле быть порабощенной, какой нет, это не его забота. Это решает сам народ, потому что без родной земли ему жизни нет. Кто он без нее, без родной земли? Камень на дороге, да и только: у всех на виду, но никому не нужен, и всяк его может пнуть.

То погладит Соня карточку, то поцелует. Никому бы не отдала своего старшенького! Упала бы наземь, обняла его ноженьки и не отпустила! Хватит, поди, с нее, она уж одного отдала, самого своего ненаглядного. Но кто, кто же тогда защитит родную землю, как не ее собственный народ? И разве можно обойтись без крови и жертв — будь хоть сто богов! — когда поганый фашист со своими железными танками прет напролом? Ведь одною молитвою от него не заслониться никак…

«Прими мое благословение, сынок, на святое ратное дело… Господи, спаси и сохрани сына моего, воина Андрея!»

Шаловливо обласкал листочки ветерок. Невесомо опустилась рядом нарядная, как на картинке, бабочка; крылышки затрепетали как реснички у спящего младенца — у Сони захолодело все внутри от незнакомости приметы.

Собралась с духом, взяла листок, который поближе. Прочитала быстро, потому что напечатано, только несколько слов чернилами, и еще раз. И еще… И стала онемевшими враз губами повторять вслух…

А когда до ее измученного догадками сознания пробилась беспощадная своей простотою суть, она ужаснулась, а в ясном небе вдруг ударил гром…

Однажды уже было. Или, может, это был сон?..

…Забылись с Николаем, загулялись за полночь. В ту пору ее уже просватали, и отец махнул на нее рукой. «Лучший сторожильщик для молодухи — ее жених!» — сказал. А они с Николаем и радешеньки, что волю им дали.

Плыл по небу веселый месяц. Дурманом исходили сады. Земля томилась в безмятежной дреме.

И услышали вдруг над прудом гул, будто распахнули затворы вешняков. Николай встревожился. Перебежали улицу, миновали проулок — там плотина видней. И увидели: отливая серебром, провисает от хребта плотины струя.

А тут уж известил о беде заводской гудок.

Народ высыпал на улицу. С топорами, лопатами кинулись через огороды к плотине.

Безобразно оскалившись, горловина с шумом выплевывала сгустки ила, хвостатые пни. Между плотиной и заводом, сокрыв русла сливных каналов, уж разлилось озерцо.

Кто-то запалил будку обходчика, и теперь было страшно смотреть на бестолково мечущихся по плотине людей. И только когда прибыли на подводах пожарные, наметился порядок.

Под берегом вода, завихряясь в огромную воронку, проваливалась, увлекая все, что попадало, за собой. Люди, выстроившись цепью, передавали из отвала камни. Крайние бросали их в стремнину.

Соня не знала к чему приложить руки, Стала было таскать камни, но на нее зашумели, чтоб не мешалась.

Внимание ее привлек разговор. Один, взъерошенный, в испачканном пиджаке, докладывал второму, с легкой сединой на висках, — должно быть, начальнику.

— В прокатном плавают доски. Расширить старое русло, чтобы уходила вода, невозможно: все давно обжито…

— Как мартен? — сухо спросил второй.

— Мартен чуть повыше. Но надолго ли это преимущество?

— А здесь? Что вы предлагаете здесь? Прошу короче…

— Возводим перемычку. Отсечем прорыв, а потом посуху отремонтируем плотину. Главное — приостановить размывание. Иначе свод рухнет! Подумать страшно, Виталий Егорович!

— Лодки, Платон Иванович! Сбивайте с замков лодки! Загружайте шлаком и гоните к прорыву!

Светало. Соня огляделась: а где Николай? Отыскала в толпе по розовой рубахе. Он стоял по пояс в воде метрах в десяти от берега на поднявшейся со дна перемычке. Там перехватывали баграми плывшие по течению лодки, загруженные камнями, накреняли, и те, зачерпнув бортами, мгновенно уходили под воду. А к тому месту, где зарождалось течение, парни вплавь подталкивали другие. «Фаина», «Сима», «Лизавета» — намалевано на бортах.

Скоро из-под воды обозначился горбатый свод дупла. То и дело шлепались в поток огромные куски породы.

Пожарные в одних кальсонах, обвязанные для страховки веревкой, подводили в провал рельсы, трубы.

Огромным диском взошло солнце, и Соня различила в верховьях пруда одинокого рыбака. И сонное светило, и рыбак в лодке до того не соответствовали происходящему, что она готова была разрыдаться: городу грозит опасность, а этот удит себе рыбку! Но, подумав, успокоилась: откуда ему знать, что здесь творится?

Взглянув в другую сторону, увидела за вешняком растянувшийся чуть ли не на полверсту обоз. Тронула за рукав начальника:

— Дяденька, глянь!

Тот, не скрывая радости, позвал молоденького милиционера:

— Карасев! Скачи! Поторопи!

Милиционер — на коня. Было хорошо видно, как его окружили возницы. С минуту он красноречиво жестикулировал, потом пришпорил.

— Что там? — Начальник в нетерпении нервно ежился, пока милиционер, вернувшись, привязывал коня к столбу.

— Дубовские мужики рожь везут на элеватор… по продналогу!

— Рожь!? — бледнея, переспросил начальник. — Вон оно что!… А я еще удивился: как дубовцы узнали? Думал, мешки с песком…

— Что делать? Что делать?.. — твердил Платон Иванович, машинально скребясь в небритом подбородке. — Дорога каждая минута, Виталий Егорович!..

— Знаю! — обрезал тот. И крикнул: — Карасев! Коня!

И опять было видно, как помахивают мужики кнутами. Но вот всадник вскинул руку, и вскоре от леса прилетело многократное эхо выстрела. И потянулись одна за другой повозки.

Опередив всех, спешили к прорыву мальчишки. Вздувались на ветру подпоясанные сыромятными ремешками рубахи. Лапти у одного явно не по ноге, бежать несподручно, и он поднимал клубы пыли.

— Ух, ты-ы! — закачал головой самый резвый; и отпрянул.

Подъехали крестьяне. Ближние поснимали шапки. Перекрестились.

Работы приостановились. Все ждали: что будет?

— Что присмирели, мужики? — нарушил молчание начальник.

— Тут присмиреешь… — отозвался бородатый крестьянин, самый старый, наверное, в обозе. — Надо бы покумекать трошки, да время нема: момент-другой — источит плотину. Ты верно сказал давеча: камушками по такой стихии — как по слону дробиной.

Крестьянин поглядел на город.

Увидел ли он, как мечутся по улицам с узлами и ребятишками бабы? Услышал ли, как постукивают топорами старики, заколачивающие на всякий случай двери и ставни родных подворий?

…Пожил он на белом свете предостаточно. Вон и внуки поднялись. И за сохой ходят, и косить горазды. Помощники!.. За это и в извоз взял. Пусть городских калачей отведают, леденцов. Неплохо бы сняться на память…

Помыкался на своем веку. Молодым на Оке баржи железом загружал, пока грыжу не заработал. В японскую шинелку пришлось надеть, и ружье дали. Правда, в окопах мокнуть и в атаки ходить не довелось — всю кампанию в обозе, но все одно — и зимой, и летом одним цветом, на голой земле под телегой. Спинушку и теперича иной раз так прихватит — ни согнуться, ни разогнуться…

И всю жизнь, сколько помнит себя, на первейшем плане был хлебушко.

Хлеб — он навроде бога. Только бог в душе, а хлеб — во всем и всюду. Он и в зыбке, разжеванный бабкой, — заместо материнской груди; и на свадебном пиру — румяным пирогом; и в короткую минуту отдыха на пашне — добрым ломтем; и на бранном поле, в котомке — заветным сухариком; и на свежем могильном холмике памятью о тебе — малой крошечкой.

Хлеб — всем трудам венец. Хлеб — извечная мера блага.

Этим летом рожь собрали знатную! Миром порешили: не тянуть, рассчитаться с государством. И надо ж такая беда, когда до элеватора меньше версты!

Так же вот раз на японской… Прижали к речке пехотный их полк с обозом. Весь день, отходя, отбивались. Зацепиться было не за что: куда ни глянь — лысые сопки. А тут еще речка! Помеха по военным меркам не ахти какая, но все же: лед не окреп, а вода, судя по крутым берегам, не мелкая. За речкой, опять же, голая степь с морозными ветрами. До основных сил три перехода. Ясное дело — в мокрой одежде далеко не уйдешь.

Зашептались в ротах о круговой обороне. Раз уж выпала судьбина, так хоть подороже жизню отдать за царя и отечество. Иного мнения, однако, был полковой командир. У него приказ: сохранить полк и довести обоз в нужное место и к нужному часу.

В тех краях темнеет мигом. Цигарку сворачивал днем, докуривай ночью. Выставили боевое охранение, разбили лагерь. Япошки тоже не дураки: кто же ночью воюет? Для острастки тресканут из пулемета: тута мы, дескать, и снова тихо.

Полковой собрал господ-офицеров, покурили, потыкали саблями в лед. Потом фельдфебели довели приказ: «Коней распрячь, повозки разгрузить и по две в ряд в речку!»

Так и сделали. Но на середине стали телеги уходить под воду. Все ж таки не зря у нее, у речки, берега крутые.

Подошел полковой:

— Ну что, братцы! Обхитрим япошку! Только, чур, патроны беречь пуще глаза! Чтобы все до одного ящичка! Кто мы без патронов, верно? Поручик, — обратился он к начальнику обоза, — чем еще богаты?

— Неприкосновенный запас овса, господин полковник! Несколько подвод сухарей, галеты…

— Вот и прекрасно! Неприкосновенный потому так и именуется, что к нему без нужды прикасаться не должно. Овес, поручик, беречь! Все остальное — да простит меня господь! — на переправу. Выстелить досуха! В такую пору за солдата с мокрыми ногами никто и полушки не даст. А без галет петербургских денек-другой — живы будем, не помрем. Так что ли, братцы?

Перевели коней, перетащили телеги с ранеными. Перенесли все до единого ящика с патронами и снарядами.

Он среди первых вел по шаткой переправе навьюченного ящиками коня и молился. Не мог он, солдат по нужде, хлебороб по духу, простить ни полковнику, ни себе дьявольского хруста у себя под ногами и под копытами своего коня! То похрустывали не успевшие размокнуть сухари. Сухари из трудного хлебушка.

Но ведь оторвались, ушли все ж таки от япошки!

И он, когда к исходу третьих суток неожиданно завидел над склоном дальней сопки дым костров, зашелся радостью, что жив. И еще больше зарадовался за тех, которых вынесли и которые теперь на повозках плакали, не таясь, в колючее сукно своих шинелок.

— Не томи душу! — сказал старик сурово, — Начинай! Ишь, как буравит!

Начальник молча тронул его за руку.

— Распрягай! — скомандовал. — Телеги одна к одной и — по сигналу!

Рабочие кинулись к повозкам.

— Де-да-а! — бежал и по-бабьи скулил жиденький мужик в заплатанных штанах. — Деда Архип, ты аль рехнулся? Хлебушек ведь, хлеб — ты аль забыл? Ведь по зернышку… А ты — в пруд, карасям, а?

— Охолонь, Санек! Охолонь… — заторопился старик. — Хлеб одно, город другое. Хлеб вырастим, были бы руки. А город, его сто лет строили. Там люди, Санек! Малые дети… — Глянул, что заводские уже выстроили повозки вдоль плотины и ждут сигнала, подошел к начальнику; проговорил, будто вынес себе приговор: — Не медлей! Не медлен…

Завертело, закружило в водовороте повозки, прижало к трубам, корежа и ломая.

«А-а-ах!» — выдохнула толпа, когда мешки последней проклюнулись из воды крохотным островком. Значит, пусть в одном месте, но выросла перемычка! Выросла! Значит, есть за что зацепиться!

Посыпались в воду камни. «Быстрее! Быстрее!» А рабочие уже подкатывали еще десяток повозок.

Когда растаяла пена, увидели: по центру и слева перемычка замкнулась. Осталось нарастить ее. И там в пять цепочек, как по конвейеру, передавали из рук в руки камни из отвала.

Однако поток, беснуясь, обрушился на стенку дупла сбоку, справа. Он слизывал плотину вдоль берега как струйка кипятка головку сахара. В провал теперь мог, пожалуй, вместиться паровоз. И свод не выдержал, рухнул. Безобразно ощетинившись шпалами, над потоком провис скелет узкоколейки.

Все, кто был на плотине, понимали: обезумевший пруд усмирить нечем.

Начальник осознавал опасность как никто другой. Его не пугали ни предстоящие дознания, ни расследования. Знавал вещи пострашнее. Не раз над головой свистели пули, металась перед глазами шашка белоказака. Для себя он давно уяснил, что страшна не смерть, страшны бесчестие, позор. Об этом и думал, представляя, с каким укором будут смотреть на него лишенные крова люди: «Не сумел… Не смог… Э-эх!»

Сзади вдруг тревожно Заржал конь, и он вздрогнул от пронзившей его мысли. Обернулся. Кони беспокойно пофыркивали и пугливо прядали ушами.

В воспаленной надеждой памяти вспыхнула в гнетущих подробностях кавалерийская атака: тачанка с осатаневшим от горячей пули коренником летела в безумном карьере к яру…

Сердце заторопилось. И, как всегда случалось в сабельных атаках, мучительно знакомо припомнилось не ко времени тихое после грибного дождя утро…

…Смастерил раз лук. Нашел в плетне тугой кленовый прут, свил из конского волоса тетиву.

Ребята завидовали. Еще бы! За двадцать шагов он всаживал стрелу в лапоть, подвешенный к заплоту.

В то утро подкараулил скворца. Охваченный азартом долгой погони, натянул тетиву. Стрела со свистом вспорола воздух, скворец бесшумно упал. Ликуя, он подбежал. Но странное дело — радость победы угасла, как только почувствовал на ладони робкое тепло.

Вспомнил, как мать выхаживала слабеньких цыплят. Взял клюв скворца в рот и стал помогать ему дышать и пускал слюну. Но птица, еще теплая, была мертва.

Он заметался по двору и спрятался в сарае за поленницу. Ему хотелось убежать от себя.

Много лет спустя добрый конь вынес его из сабельного ада в степь. Там, придя в себя, катаясь по земле и воя от боли, он понял вдруг, что и сам-то, как та несчастная пичужка, — жалкая, ничтожная частичка огромного и вечного Живого.

Как это гнусно — покушаться на Живое! Однако когда над головой занесена казацкая шашка — словом не заслониться. Когда горит крыша, в горнице сидеть у самовара вроде бы ни к чему.

Это так… Но не сам ли он породил сегодняшний пожар? Разве не он недели две назад собственной персоной буквально надрывался в старании протащить на исполкоме решение о приостановлении на плотине профилактических работ?

После засушливого, по сути голодного года выдался хороший урожай. Каждый день на элеватор из соседних деревень прибывали сотни подвод с зерном. Рабочих рук не хватало, и он, кроме прочих мер, предложил направить на элеватор бригады, которые по просьбе настырного зануды-гидролога все лето копошились около вешняков. Что они там делали — неизвестно: то ли укрепляли берег, то ли ловили в норах налимов… Гидролог, вечно небритый запойный мужичонка, слезливо просил на исполкоме продолжить работы, канючил денег и предостерегал о какой-то страшной беде, а он, как человек, облеченный немалой властью, гнул свою линию. «Бюрократы! Перестраховщики! — пошумливал и на бедолагу-гидролога, и на сомневающихся членов комиссии. — Сохранить урожай до единого зернышка — вот политическая сверхзадача момента!»

Никто не скажет, что труднее: исполнять приказ или его отдавать? Не легкая доля и у тех, и у других… Бывалые люди утверждают иное: отдающие приказы раньше седеют.

Соня увидела, как начальник нетерпеливым жестом подозвал тех, кто ему помогал. Его окружили заводские. Здесь же был и молоденький милиционер, и командир пожарных, и старик-крестьянин. И она подошла, но ее оттеснили. О чем он говорил, не расслышала, только все разом обернулись в ту сторону, где стояли нераспряженные повозки.

— Времени нет! — властно сказал начальник. — Рубите постромки… Карасев, командуй!

— Есть! — весело откликнулся милиционер. — Ребята, у кого топоры, — за мной!

Несколько рабочих побежали к повозкам.

— Не дам! Сбрую поганить не дам! — заорал хмурый возчик и, матерясь, стал из обреза всаживать пулю за пулей в водоворот. Когда патроны кончились, швырнул обрез в пруд. — Пропадите вы пропадом! — выкрикнул напоследок и, круто повернувшись, зашагал к лесу.

Вдруг со стороны огородов донесся деревянный перестук, будто поленница развалилась, — и все увидели, как одна из бань накренилась и расползлась по бревнышку. А крайний дом, добротный, крытый железом, как-то странно дернулся, словно поплавок при клеве, и — поплыл.

— Что вы там копаетесь! Карасев! — Начальник сорвал с себя кожанку, сунул ее в руки оторопевшей Сони и бегом-бегом — к стоянке. У первого подвернувшегося под руку возчика вырвал кнут, подправил вожжи, упруго оттолкнувшись, вскочил на телегу и стеганул коня.

Пегий жеребец рванул с места. Начальник направил его на стоявших у кручи рабочих. Те шарахнулись в сторону, и жеребец остался один на один и с кручей, и с бушующим внизу водоворотом. В последний миг он взвился, в муках опираясь о пустоту, и заржал так, что у Сони оборвалось все внутри. Кинулась к нему в сумасшедшем порыве; ее остановили.

— Карасев! — крикнул начальник, поднимаясь с земли и машинально отряхиваясь от пыли. — Действуй!

— Ты что же это делаешь, а? — На начальника медведем пошел старик. Взял за грудки, рванул; расползлась на плече рубаха. — Ты что делаешь? Ты лучше меня, меня убей! Они чай живые! Охолонь, ирод!

Начальник вырвался.

— Карасев, действуй, черт!

— Есть!

Рабочие испуганно метнулись к провисающему над потоком полотну узкоколейки. Полотно пружинило и передние встали на четвереньки и поползли, цепко хватаясь за рельсы и оглядываясь. А последний с искаженным от страха лицом шагал как слепой и крестился. Но вот споткнулся, нелепо взмахнул руками, сорвался. Его крутануло, раз-другой мелькнула в водовороте белая нательная рубаха…

А уж вдоль кручи мчалась в облаке пыли другая упряжка.

Мальчишка с белыми, будто льняными, волосами упал в ноги начальнику и, размазывая по лицу слезы и сопли, запричитал:

— Дяденька, миленький, останови! Пожалей!

— Э-эй, милай! Не подкачай! — стоя на возу, покрикивал Карасев и остервенело стегал коня.

— Нехристь! — сорвалась в безумный крик Соня, и в глазах у нее потемнело.

Начальник посмотрел на упавшую в пыль девчонку, отошел в сторону, где еще дымилось пепелище обходчика. Его замутило, как тогда, когда у яра ужасающим клубком неотвратимо рушилась тачанка. Он знал: память изгложет душу до самых мослов.

Плотина — стонала…

Все вокруг молчало и не имело цвета, все застыло в странной неопределенности, будто вымучивался тягостный сон, в котором не было сил ни защититься, ни позвать на помощь…

Силилась улететь и никак не могла взмахнуть крылами серая, как пыль, бабочка.

Бабочка… Соня вспомнила себя и ей стало бесконечно жаль, что она есть.

Ныло плечо. Должно быть, стукнулась о порожек, когда упала. Поднялась. И пошла. Она еще не знала, куда и зачем.

Так же вот и тогда, на плотине… Когда она пришла в себя, пруд мирно плескался у ее ног. В верховьях рыбачили. И она начала было думать о прошедшей ночи как о странном сне. Но вдруг увидела около пепелища того, кто во сне виделся ей начальником. Только теперь он был весь седой как лунь. Он сидел на бревне, обхватив голову руками, и невидящими глазами смотрел вдаль. А из-за огромного валуна целил в него камнем мальчишка с белыми, будто льняными волосами. Обходя седого, стороной, торопились к своим домам люди. Подошел Николай, молча тронул ее за плечи. И они пошли. Надо было жить: под сердцем сторожко дал о себе знать ее первенец.

Соня вошла в огород, упала в лопухи и заплакала, Плакала она тихо и долго, вспоминая день за днем всю свою жизнь.

Когда в воспоминаниях коснулась до последнего, поднялась и нетвердой походкой вернулась в дом. Решила: Вене, младшенькому своему, об Андрюше — ни слова. Иначе убежит на войну завтра же.

Глава двенадцатая

НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

Четверть подходила к концу, а у Венки одни «неуды». Только военрук Сергей Иванович выставлял высшие оценки. За прилежание.

Венка пропадал на плацу. Он дальше всех бросал гранату, с закрытыми глазами собирал автомат, мог не хуже девчонок наложить повязку на рану. А по утрам маялся: в школу не хотелось. Совестно было перед одногодками, которые той же дорогой, мимо школы, спешат на завод. Мурзилка и тот — плюнул на все и пошел, говорят, в слесаря.

Пересилив однажды страх перед просвистевшими над головой пулями, Венка все дела стал соразмерять со своей заветной мечтой. Его стала раздражать правильная, как в детском садике, школьная жизнь. Часто ему чудились теперь рейды по вражеским тылам, пущенные под откос поезда. Он видел себя в этой заварухе с пулеметными крест-накрест лентами на груди, с вороненым наганом за поясом.

Но мечты мечтами, а в действительности приходилось по пяти-шести раз в день втискивать себя за парту, из которой давно вырос.

Все встало на свое место, когда на урок иностранного пришла новая учительница.

Математичку, которая по совместительству вела немецкий, уважали. Всех устраивало разучивание тех слов и фраз, которые могли пригодиться на практике. В этом класс преуспел. Венку разбуди ночью — без запинки выпалит: «Хенде хох, фашистская сволочь! Шнель, шнель!»

Новая с порога закаркала по-немецки: о чем-то спрашивала. Класс окаменело молчал. Убедившись в бесполезности своей затеи, знакомо заговорила как положено. Каждому определила задание.

Когда очередь дошла до Венки, он про себя расхохотался: надо же додуматься — наши насмерть бьются с немцем под Сталинградом, а тут снова разучивай на их языке аж из пятого класса про дядю Петера, который арбейтенил трактористом в колхозе! Шумно встал, щедро разложил перед учительницей учебники и направился к двери.

— В чем дело, Смеляков? — грозно спросила учительница.

— Битте, пардон, мадам! Ауфвидерзеен, фрау! Чао, синьора!

Кудрявенькая, вся из себя, табельщица цеха, как только Венка вошел в контору, кому-то доложила по телефону:

— А у нас новенький! Так себе, курносый… Его и доизберем. Политинформации поручим. — Положив трубку, протянула руку: — Линочка!

Венка загордился — значит, о нем уже знают: и что бросил десятый, и, возможно, что был задержан вблизи военного объекта.

Однако скоро понял, что его появление в цехе осталось незамеченным. Каждый день отсюда уходили на фронт. Поэтому аплодировать новеньким было не принято. Пришел, ну и работай себе, как потребует того обстановка.

Спросили, где бы ему хотелось, но не дослушав, направили к Платонычу.

Линочка, радуясь Венкиному назначению, сообщила:

— Тебе повезло! У Платоныча стан как часики! И броня получается такая… такая — сам увидишь!

Платонычу, бригадиру прокатчиков, всего-то чуть за двадцать, и он, чтобы выглядеть солидней, отпустил усы. А чтобы при разговоре басить, пыжился и губами шевелил вяло, по-рыбьи.

— По закону ходить в учениках полгода, — сказал он так, будто одаривал великой милостью, — тебе, как десятикласснику, почти студенту, достаточно будет недели…

Комиссию собрали дня через два. Седенький старичок из отдела кадров гонял Венку по всей программе, пока не утомился. На вопросы, перебивая Венку, отвечал сам.

— Инструкция написана кровью — запомни это, сынок! — ласково внушал он. — Все беды от несоблюдения техники безопасности. Захотелось, к примеру, сесть — не спеши! Если инструкция предписывает работать стоя, — умри, но стой! Помрешь, скажут: при исполнении. А если голову не сбережешь или, к примеру, конечность оттяпает по причине личного разгильдяйства, то и не вспомянут. Понял?

Венка поспешно соглашался.

— Отец-то на фронте, поди? — спросил старичок и, угадав по затянувшемуся молчанию ответ, потрепал Венку, как маленького, по волосам. — Ты, значит, теперь для матери опора? Береги себя! Но не боись… Чего его бояться, стана? Чай он не медведь! Главное — соблюдай инструкцию да уши не развешивай.

Рабочее место подручного — узенький проход вдоль рольганга, по которому перемещается заготовка. В бочке с водой — пучок метелок, в ячейке — захваты с длинными ручками. Это — инструмент.

«Гляди-и!» — басит Платоныч, и из прокатной клети вырывается, дыша беспощадным жаром, заготовка. Венка сметает с нее окалину — метла загорается; он бросает ее в воду, хватает другую.

Если заготовка норовит в сторону — не до окалины. Бог с ней, с окалиной. Венка впивается в заготовку захватами и, упираясь во что придется, ступает рядом. Хрустит в суставах, темнеет в глазах, но надо, обязательно надо, сотворить неизвестно из чего еще одно усилие, чтобы оттолкнуть заготовку от ограничителей. На огнедышащий металл скатываются с лица капельки пота, поплясав, испаряются, а на том месте мгновение мерцают чуть приметные пятнышки выгорающей соли.

«Гляди-и-и!» — орет бригадир, и заготовка, вздрогнув как живая, послушно уплывает по рольгангу назад, к клети. Там ее встречает окутанный чадом первый подручный.

Венка горстью зачерпывает из бочка ржавую, провонявшую мазутом воду, орошает пылающее лицо. Прислоняется к переплетению труб — хоть бы чуточку посидеть! Но вспыхивает алая заря, высвечивая засиженные голубями перекрытия: это из гудящей неуемным пламенем глотки нагревательной печи выплевывается очередная заготовка. «Гляди-и!»

Иногда на минутку-другую случается сбой. Вот и сейчас — молчит Платоныч. Венка сломя голову, чтобы опередить первого подручного, летит к заветному сатуратору, обложенному кусочками льда. Бешено крутит рукоятку, подставляет к крану болтающуюся на тяжелой цепи мятую кружку. Успевает бросить короткий взгляд на окно — конечно, Линочка встала со своего места и, радостно улыбаясь, смотрит на него! Соблазнительно пенясь и выстреливая крохотные пузырьки, газировка выплескивается через край. У Венки ходит ходуном кадык, извиваются по шее и грязному животу проворные струйки пота. И, кажется, никак не напиться…

Никогда ему не приходилось пить такой колючей воды, как здесь в прокатном. Оказывается, заводская, подсоленная, гораздо вкуснее довоенной с двойным сиропом.

Нетерпеливо вырывает кружку первый подручный, а тут уж — «Гляди-и-и!»

…Через тысячу часов после начала смены, не меньше, кто-то из цехового начальства ударяет, наконец, в рельсу. Обед!

Как только Венку назначили подручным, ему сразу же установили полновесный паек. Кроме того перед началом смены Линочка выдавала всей бригаде под роспись талоны на дополнительное питание. Талоны были положены только тем, кто числился по штату на горячих работах. Поэтому Венка в столовую ходил гоголем: шутка ли, еще нет восемнадцати, а уж он среди тех, кто на учете, у кого «бронь», и вот, пожалуйста, — заветная столовая.

Однако обед в столовой был обедом только по названию. Изо дня в день там кормили одним и тем же: прозрачным, без единой жиринки бульоном, в котором резво гонялись друг за дружкой худосочные ленточки ржаной лапши. Ради такого буржуйского на вид, но пролетарского по содержанию продукта решили в столовую не ходить — обувки больше износишь. Посылали по очереди одного: пусть хоть раз в неделю поест досыта.

Когда Венка пришел в столовую первый раз и попросил официантку подать все порции в одной посудине, та нисколько не удивилась: дело, должно быть, было обычным. Вскоре поставила перед ним большую, чуть ли не полведерную миску, доверху наполненную бульоном.

— Помочь? — спросила.

Венка, проинструктированный в бригаде на все случаи жизни, краснея от смущения, обнял миску и непреклонно замахал головой.

Официантка, сердито фыркнув, отошла. А Венка, исподтишка оглядываясь, слил бульон в бидончик. Потом желающие в бригаде будут пить его за милую душу. Гуща, осевшая на дне миски в виде переваренной скользкой лапши, уместилась в тарелке.

Всякий раз потом, когда Платоныч торжественно вручал талоны и бидончик очередному счастливчику и инструктировал, как вести себя в столовой, Венка с удовольствием вспоминал о своем первом заводском обеде. В столовой было тепло и не шумно. Над тарелкой витал легкий ароматный парок. Забыв о том, что в бригаде ждут бульон, Венка растягивал удовольствие. «Так же вот, наверное, и в ресторанах, — думал он, — сытно и никуда не надо спешить…»

Частенько во время обеденных перерывов Венка бегал на толчок… Бодрые старцы торгуют там махоркой, сытые домохозяйки зазывают отведать отварной картошки, вдоль рядов прохаживаются неопрятные тетки с ярко-красными букетами карамелевых петушков на палочках.

Под навесом — подальше от посторонних глаз — около размалеванных рулеток шикуют спекулянты. Припевают отвоевавшие свое инвалиды: «Крути-верти, играй — червонцы собирай!»

Рядом, опираясь на костыли, фокусничает Лешка Пряслов. Элегантно перебрасывает на крышке чемодана три карты, три туза разной масти. Лешка весел и так и сыплет частушками собственного производства:

Три туза, три туза…

Не лупи зазря глаза:

Не отыщешь своего —

Не получишь ничего!

А как в точку попадешь,

К милке с денежкой придешь!

Около Лешки всегда народ: подходят поудивляться его рукам, послушать озорные припевки. Кое-кто раскошеливается. Бывает, угадывают желанную карту. Тогда Лешка достает пухлый бумажник, культурно отсчитывает. Но чаще платят ему.

Иногда заглядывает на толчок участковый, помятый с похмелья дядя Гриша. На боку у него бугристая кобура: должно быть, наган. Он не спеша обходит свои владения: с тем покурит, того пожурит, тому пальчиком погрозит. Нарушать порядок не позволяет.

Завидев его, инвалиды стеснительно хватаются за кисеты, спекулянты — врассыпную; только Лешку не испугать: деньги на кону не держит, а по закону, не пойман — не вор.

— Опять, Лексей, азартные игры? — завел обычный разговор дядя Гриша, но сегодня в голосе у него холодок. — Нетрудовые доходы…

— Не за счет же государства, дядя Гриш! — заоправдывался Лешка. — Давеча зацепил одного жулика из Степанидиного переулка. Ну и что? Он за рыбу три шкуры дерет! А она, можно сказать, общественная…

— Меру надо знать! — рассерженно внушает участковый.

— Где она, мера? У тебя, может, своя, у меня другая… Тебе вон и сапоги выдают, и шинель справная. Мне, конечно, обувки требуется ровно в два раза меньше, чем тебе, однако ж, извините, пожрать я хочу, как и ты, если не больше, потому как моложе. На пенсию инвалидскую не очень-то разбежишься…

— Работать иди! — оборвал участковый, но уловив в Лешкиных глазах отчаянный укор, засуетился, хотел уйти.

— Погоди, дядя Гриша! — остановил его Лешка. — Погрейся чуток… Шинель-то, она вон какая: в ней, можно сказать, и летом не жарко. — Откинул крышку чемодана и, повозившись с минуту, достал стакан с мутноватой жидкостью.

Участковый зыркнул, брови сердито заходили ходуном. Но что-то другое в нем перебороло. Отвернулся и, мучаясь, стал процеживать жидкость сквозь зубы.

Лешка услужливо протянул тонюсенький ломтик сала, на котором притулилась ржаная корочка на один жевок. Участковый сало взял, но корочку степенно отстранил. Утерся рукавом шинели и бочком-бочком в сторону.

А Лешка запел неожиданно пришедшее на ум:

Три туза, три туза…

Разувай, дружок, глаза!

Но не жалься дяде Грише,

Что с толчка уходишь нищим.

Мало, значит, кушал каши —

Были ваши, стали наши…

В полдень из проходной выпорхнут стайками чумазые мальчишки, вывернут карманы, выберут ватрушку потолще — и в сторонку. Вперегонки поклюют, как воробьи, в целях профилактики, чтобы цены держались божескими, обложат торговок — и гурьбой к старцам. Степенно справятся, ядрен ли нонче самосад, для пробы ущипнут на закрутку — пошла гулять по кругу, пока не зажжет губы. Все — теперь можно в цех. До вечера…

Ночная смена затянулась. Мартеновцы сорвали подачу слитков — удалось даже немного подремать. Зато потом, чтобы войти в график, пришлось подключить все наличные силы.

От усталости спать не хотелось, и Венка заглянул на толчок.

Он давно приглядывался к Лешкиным рукам. Играть он не собирался: не с его финансами начинать это скользкое дело — хотелось проверить свою догадку. Но для этого необходимо вступить в игру и по неписаным законам толчка показать деньги.

— Ну-ка, открой, Леша, карту! — сказал небрежно, доставая из потайного кармана сбереженную от первой получки тридцатку.

Лешка удивленно вскинул брови, но требование выполнил.

— В игре туз треф! — объявил торжественно.

— Отвечаю красненькой…

— Три туза, три туза… — замурлыкал Лешка и стал перекладывать карты не в обычной манере, а фиксируя каждое движение.

«Завлекает!» — догадался Венка и ткнул в среднюю.

— Ваша. — Лешка наигранно удивился. — Повторим?

— Обязательно! — осмелел Венка.

— В игре туз бубновый!

— Годится и бубновый! — Венка задумался для вида и уверенно показал на карту слева.

— Ловко! — отметил Лешка и, вручив выигрыш, вновь разложил карты. — Может, рискнешь на все?

— Ставка прежняя! — твердо сказал Венка.

Проследить за картой теперь было невозможно. Но Венка отметил про себя серию незнакомых движений. Убежденный, что карта переведена направо, он, уловив в Лешкиных глазах беспокойство за судьбу секрета, решил: бог с ней, с тридцаткой, у него все равно останется выигрыш на пачку «Беломора». Будто в растерянности, показал снова на левую. Лешка картинно развел руками:

— Были ваши — стали наши…

В это время подошла какая-то тетка и подала два яблока.

— Во, Лешенька, как обещала! — сообщила скороговоркой. — Только малость приморожены. Везли издалека…

— Спасибо, Карповна! — Лешка достал из бумажника деньги, не считая, отдал. — Завтра чтоб тоже! Ясно?

— Трудно, Лешенька! Ой, как трудно…

— Не помри… от трудностей… — съязвил Лешка. Когда она ушла, сказал: — Теперь можно и домой.

Быстро темнело. Около рулеток жгли бумагу, светили: разыгрывали, должно быть, последнюю ставку.

Огибая крутые сугробы, вьется вдоль палисадников узкая тропка.

Впереди с чемоданом Венка; за ним, поотстав, костылями отмеривает свои метры Лешка. Когда дошли до переулка, он остановился, и было видно, как ему не хочется оставаться одному.

— А знаешь, — заговорил весело, — я ведь понял, что ты и в третий раз знал, где лежит твой туз…

— Ну и что?.. — насторожился Венка.

— На этом вас, дурачков, и ловят! — Лешка засмеялся. — Когда спекулянт уверится, идет на все. Тут мы его тепленьким и берем…

— Выходит, я был у тебя на крючке? — спросил Венка разочарованно. — Зачем рассказал? Вдруг поделюсь с кем…

— К чему тебе, ты парень серьезный… На фронт собираешься?

— А то! Заявление в военкомате…

— А мне не повезло… — в голосе Лешки послышалась грусть. — Нас на пункте связи бомбой накрыло. Твоего отца ранило тогда, насмерть… А я во взвод попросился — надоело на побегушках. Так вот, представляешь, навоевался я, можно сказать, досыта, а ведь — сказать совестно! — даже не стрельнул ни разу. Во как! Бегу, ору во всю глотку «Ура-а!» Рядом ребята падают, а я, веришь, пуль не слышу и не вижу. Наметил рубеж. Добегу, думаю, во-он до того бугорочка, передохну малость за его спинушкой… Только вижу — летит из-за бугорка граната! Шмякнулась рядом. Мягко шмякнулась, можно сказать, мирно. Успел я ее взглядом отметить, успел подумать: «Спрятаться бы куда…» А она как жахнет, зараза! — Лешка умолк. Было видно при свете луны, как исходит от его лица испарина. Он снял шапку, утерся. Заговорил вновь торопливо, словно соскучился по хорошему слушателю, который не перебивает: — Очнулся, вижу: свет струится, люди в белом. Тишина… Только чую, боль в ноге дикая! Ладно, думаю, — потерплю: раз болит, значит, цела, а раз цела — заживет. Вижу, один в белом отошел от стола, на котором я, бросил в угол что-то тяжелое. Глянул в то место, вижу — хошь верь, хошь не верь! — целая куча всякой всячины от нашего брата. А сверху лежит — в сапоге… А сапог — такой, можно сказать, знакомый! Ротный наш заместо нарядов вне очереди заставлял подковки от гильз вытачивать… По ней я и признал. Во как! И надо ж — ее давно нету, а болит. Да я к боли привычный. К другому до смерти не привыкну — по фашисту не стрельнул!

Чем глубже в переулок, тем тропинка уже. Никого… В одном из дворов зябко скулила собачонка. В другом — запоздало кололи дрова.

Вдруг из-за палисадника метнулись к тропинке двое. Венка сразу узнал в одном вихлястого гитариста. Он был в великоватом, видать, с чужого плеча, полушубке. С ним — чернявый. Ветерок доносил запах хорошей папиросы. От дома, загребая валенками снег, брел долговязый.

— Поберегись, Леша, — прошептал Венка. — Сволочной народ…

— Знаю… Ну-ка, пропусти…

Венка, ступив в сугроб, уступил дорогу. Вихлястый выкрикнул:

— Скажи, Алексей, этому желторотому металлургу, чтоб отвалил и топал к маме! А ты положи на снежок… Разумеется, взаймы!

— Можешь оставить на трамвай! — хохотнул чернявый.

— А если я этого не сделаю? — спросил Лешка, помедлив.

— Тогда поговорим на другом языке! — Вихлястый надел на пальцы кастет. Чернявый вывалил из кармана цепь.

Лешка вскинул костыль. Щелкнула пружина, и из ножки крохотной молнией выстрельнулось лезвие финского ножа.

— Ну, иди, иди! — проговорил мрачно. — Дырку в брюхе схлопочешь!

Из глубины выступил долговязый. Схватил вдруг вихлястого за воротник полушубка.

— Повернись, падла! — рванул и крепким ударом в лицо свалил в снег. Вырвал у чернявого цепь, бросил в темноту.

Лешка жил в приземистом в три окна домишке с холодными сенями и крылечком. Во дворе сарай с просевшей крышей, поленница дров.

Вошли в горницу. За столом, подперев голову, сидела старушка. Под образами мерцал крохотный огонек лампадки.

Лешка, не раздеваясь, достал из кармана яблоки.

— Витенька, сынок, посмотри! — Приставив костыли к печке, пропрыгал на одной ноге до кровати.

Только теперь Венка увидел мальчика. Он был обложен подушками, большеглазый, большеголовый, со вздутым животом. Кожа на лице, казалось, просвечивала. Играя деревянными кубиками, он, словно сонный, делал неуверенные движения. Голова его при этом то и дело клонилась.

— Сто… принес? — спросил и уронил голову на грудь.

— Глянь, сынок! — Лешка, подышав на яблоко, дал потрогать. — Сейчас погреем и поешь! Мамань, займись. Да и нам насчет закусить сообрази. Сегодня весь день на холоду…

Пока старушка хлопотала около печи, Лешка усадил Венку за стол, стал вполголоса досказывать:

— Из госпиталя приехал, дома — смотреть больно, что делалось! От голодухи у сынишки хвороба на хворобе: и рахит, и прочее… Маманя с жинкой моей, Марией, конечно, все — для него! И я развернулся со своими тузами. Фруктами, молочком разжились… Сидеть, вон видишь, стал, играет… — Лешка вздохнул: — А жинка моя, Мария, истаяла. Можно сказать, как свечка…

Старушка поставила на стол исходящий паром чугунок с картошкой. Лешка разлил остатки, пододвинул стакан Венке. Тот замахал руками, засмущался.

— Я еще не пробовал, не доводилось… И теперь не стану. Извини!

— Лешенька, милый, — забеспокоилась молчавшая до этого старушка, — и тебе бы ой как не надо! Вы уж отсоветуйте ему, молодой человек! Нельзя ему? Свищ, рана не заживает…

— Полно, маманя! Я лучше знаю, что мне нельзя… Помирать нельзя — это точно! Витьку надо выходить. Обещал я Марии…

— Пал, а пап! — подал голос мальчик. — Дай луцсе картосинку, а?

Лешка прыг-прыг — к кровати. Погладил Сына по голове:

— Ешь, сынок, ешь яблочко! Кисловато? Конечно: антоновка — не мирончик… Потерпи. Это ж, можно сказать, самый что ни на есть витамин…

— Жалко, да? Картосинки жалко, да? — скривив в обиде рот, пролепетал мальчик.

— Э-эх, жизнь, будь она! — Лешка нервно поднялся, высокий, под потолок. Забылся, хотел шагнуть и, как срубленное дерево, рухнул.

К нему кинулась мать:

— Лешенька, вставай! Вставай, милый!

Венка хотел помочь, и — отпрянул: Лешка, уткнувшись лицом в половик и вытянув сжатые в кулаки руки, сипло плакал…

Когда Венка выложил на стол первую получку, Соня, и без того довольная его полновесной карточкой на хлеб, растерялась. До этого она никогда не держала в руках больших денег, и ей льстило то, что теперь можно смело заглянуть на базар. Деньги, правда, обесценились, но она знала и другое: подкрепленная тугим кошельком возможность поторговаться зачастую сладше приобретения…

А разволновалась она по другой причине. Значит, вырос ее младшенький, если платят как взрослому. Выходит, сегодня он наравне с мужиками работает, а завтра наравне с ними будет воевать? Теперь, если сам не убежит, как тогда, летом, так повестку в любой час могут принести. Не посмотрят, что отец с братом уже сложили голову.

В межсменье, когда на пятиминутку собрались бригады и службы, начальник цеха подчеркнул, что бригада Платоныча укомплектована классными ребятами и что пора подумать об увеличении выпуска броневого листа процентов на десять, если не больше.

Венка радовался, что прижился в лучшей бригаде и что о нем узнал сам начцех, у которого под началом не одна сотня человек. У него аж дух захватило: это сколько же танков, одетых в броню, сделанную и его руками, получат на фронте? Может, и братке достанется? Вот бы было здорово! И он стал тайком ставить на остывших листах свою метку. Получалось красиво. Буквы размещал внахлест, одна на другую. Точно так, как вырезал, бывало, на партах. Брат метку знал, не раз давал за нее подзатыльники…

Однажды за этим занятием Венку застал военпред.

— В чем дело? — спросил свирепо и схватил его за руку.

Тот объяснил.

Военпред взял у Венки размочаленную на конце палочку, окунул в краску и подправил завиток на одной из букв.

Глава тринадцатая

БУДНИ

Как ни желалось начальнику цеха увеличить выпуск броневого листа, — не удалось. Хуже того — пошел брак.

Причину выяснили скоро: износились валки; оборудование с начала войны не знало передышки.

Стан остановили. В цехе повисла непривычная тишина. Прокатчики, в обычных условиях работающие как заведенные, не знали, куда себя деть: шатались по бытовкам, резались в «козла».

Вскоре шумно прибыла бригада ремонтников. Вели они себя независимо, разговаривали громко, смеялись еще громче, если курили, то окурки не бросали под ноги, как все, а с шиком придавливали пальцем к оборудованию.

«Токарному делу можно научить даже медведя! — частенько подчеркивал главный механик завода Денис Вячеславович. — Трудно найти хорошего вальцовщика, еще сложнее вырастить сталевара. Достойной замены самому рядовому слесарю-ремонтнику среди простых смертных не найти! Ремонтником рождаются. Нежная любовь к железу — вот в чем секрет этой профессии».

Не случайно Денис Вячеславович, сам когда-то начинавший с шабера, свои кадры берег и лелеял. Худощавый, тщательно выбритый, всегда при галстуке, он мог азартно скинуть пиджак, засучить рукава белоснежной рубашки и окунуть руки в ванну, в которой в керосине отмокают шестеренки, муфты, подшипники. Старожилы завода рассказывали, что так оно примерно и было в первые дни войны, когда Денису Вячеславовичу, поспешившему на помощь какому-то слесарю, всмятку расплющило два пальца на правой руке. После этого Денису Вячеславовичу сказали, чтобы он о фронте и не заикался.

Ремонтники подвезли на лошади инструмент и оснастку. И как-то странно было видеть рядом с громадой стана понурого жеребца, впряженного в обычную крестьянскую телегу.

Венка отложил костяшки домино — захотелось потрепать гриву коню, но в это время в окне промелькнуло разгоряченное лицо Платоныча.

— Ну, орелики, — начал он с порога, — есть возможность отличиться! Сейчас — по домам…

— Ур-ра-а! — Венка разрушил выложенный из костяшек зигзаг.

— Не спеши, студент! — охладил его Платоныч. — К началу вечерней смены все должны быть на рабочих местах. Будем помогать ремонтникам. Дома предупредите, чтобы не теряли. Из цеха не выйдем, пока не пойдет броневой лист. Вопросы есть?

— Как насчет жратвы? — спросил хмурый нагревальщик. — Мне из дома кроме хлебной карточки брать нечего…

— Не переживай, Митрич! Будем жить как в санатории: директор обещал по утрам горячие щи и кипяток!

— Вот это разговор!

Цех не узнать. Цоканье кувалд, визг ножовок, примусное шипение автогенов, матюки стропальщиков — все слилось в сплошной гул, от которого у Венки в восторге бешено колотилось сердце, хотелось куда-то бежать, что-то нести, лишь бы быть в самом пекле.

На площадке, где перебирают прокатную клеть, будто кино снимают, до того щедро расточают свет специальные прожекторы. И не понять, что на дворе: день, вечер, ночь? Даже появление заводского начальства не вносит ясности: все знают, что директор с первого дня войны днюет и ночует на заводе, и в цех может нагрянуть в любое время суток.

Но вот во флягах привозят щи и кипяток — значит, утро, значит, миновало езде двадцать четыре часа.

Фляги еще на телеге, а уж радостная Линочка размахивает в дверях конторы желтыми лоскутками талонов на горячий обед. Зазывает:

— Кому вкусненького — подходи!

В первый день к конторе потянулись было и слесари-ремонтники! Но выяснилось — не положено. Дополнительное питание, как и в обычные дни, — только для прокатчиков. Вот газвода, — пожалуйста, бесплатно и без ограничения для всех желающих.

Обед был в разгаре, когда в цех пришел директор. На нем кожаное пальто, стоговая шапка из черного каракуля и… подшитые валенки. В валенках ему удобней на бесконечных заводских магистралях.

К директору, на ходу обтирая ветошью руки, затрусил начцех; бросив все, заспешил главный механик.

Венка удивлялся: главный механик высокий, красивый, каждый день в новом галстуке, начцех толстый, чаще небритый, в неизменном свитере с белым, как на гармони, столбиком пуговок на воротнике — оба такие разные и в то же время чем-то похожи. А похожи тем, что исподволь умеют увлечь на невыполнимое, казалось бы, дело. Завидуя их хватке, Венка решил, что после войны обязательно пойдет учиться на инженера.

Директор медленно шел по проходу, выслушивал доклады. Увидев обедающих, подошел, спросил негромко:

— Как харчи, ребята?

Смелых, чтобы ответить, не нашлось.

— Как кормят, спрашиваю? — возвысил голос директор. — Хватает?

— Хватает, — хмуро отмахнулся нагревальщик.

— Даже остается! — осмелев, уточнил Венка.

— Остается?! — деланно удивился директор. Он, должно быть, знал популярный до войны армейский анекдот. — А что с остатками делаете? — подыгрывая Венке, спросил и спрятал в воротник усмешку.

— Как что? Известное дело — доедаем…

Смех еще не утих, а директор уже посерьезнел:

— Меня интересует, что нам мешает. Хватает ли инструмента? Вовремя ли поступают запчасти? Как вообще организована работа?

После затянувшейся паузы неожиданно заговорил нагревальщик:

— Работа у нас — сами знаете, товарищ директор: все на брюхе да на хребте. А человек, он не машина, ему и передохнуть дай… А в цехе голову приткнуть негде… В бытовке, полюбопытствуйте, — вповалку, будто караси на сковородке! Я этой ночью, прошу прощеньица, по нужде встал… Так верите — ногу некуда поставить, того и гляди кому на ухи наступишь!..

Директор с укором взглянул на начальника цеха.

— Организуем! — заверил тот. — Кабинеты приспособим…

— Ремонт не затянем, будьте покойны, — продолжал нагревальщик. — Пока броня не пойдет, отсюдова не выйдем! Однако, скажите по совести, товарищ директор, почему стан до ручки довели?

В наступившей тишине стало слышно, как бригадир ремонтников простуженным голосом командует: «Раз, два — взя-ли! Еще взяли!»

— А если продержаться месяц, недельку попросит товарищ Сталин?

Директор прихрамывая направился к дальней клети, где демонтировали стопудовый валок. «Раз, два — взя-ли!» — выкрикивал сипло бригадир. «Са-ама пайдет!» — хором вторила бригада.

После обеда Венку направили забивать пудовой кувалдой сваи. Судя по искривленным от натуги физиономиям слесарей, замены он не ждал и все махал и махал кувалдой, чтоб, не дай бог, не приняли за лодыря. В глазах уж плавали радужные круги, но некому было поплакаться: Платоныч и тот на правах разнорабочего таскал кирпич.

Ох, как жалел Венка, что не обзавелся табачком! Перекур — узаконенная передышка. Стоять же без дела, когда вокруг все гудит, горит, орет, — срамота.

— Вена… — негромко позвали сзади, и Венка не раздумывая швырнул в кучу металлолома осточертевшую кувалду. Обернулся.

Неожиданно строгая и официальная, протягивала ему стакан с газировкой Линочка.

— Попей… — сказала она просто, по-домашнему.

Венка рукавицей смахнул со лба пот, взял из рук Линочки стакан. Пока пил, думал: а как потом, когда газировка кончится, как потом замаскировать свою радость, готовую выплеснуться наружу от этого ее душевного «Попей»?

— Устал? — спросила Линочка грустно.

— Еще как! — невесело похвастался Венка и вдруг непроизвольно, на одном дыхании, выпалил: — В клубе новое кино! Про любовь, говорят… Сходим?

Заалел на щеках у Линочки румянец, затрепетали от смущения ресницы.

— Только не вздумай беспокоиться о билетах! — сказала она, не поднимая глаз. — У меня тетя в клубе контролером…

Позабыв про стакан, убежала. А Венка смотрел вслед и неуважительно думал о начальстве, из-за которого когда теперь представится возможность вырваться в клуб.

На другой день его послали под настил. Сунули в руки зубило и молоток и велели прорубить отдушину в перегородке.

Под настилом не повернуться. Над головой грохот: по настилу что-то перекатывали, кантовали, волокли. Перегородка вибрировала, и Венка, пока приноровился, сбил в кровь все пальцы.

— Ты скоро, черт рыжий? — Кто-то дернул его за штанину. — Вылазь немедля! Бригаду держишь…

Венка задом-задом, как рак, выполз.

Широченный в плечах бригадир ремонтников, нервно подбрасывая и ловя гаечный ключ, сердито покашливал.

— Это ты вчерась кувалдой играл?

Венка кивнул.

— А почему тут уснул? Устал — скажи. Мы, что ли, без понятиев?

— Несподручно… — Венка показал на избитые в кровь руки.

— Было бы сподручно, автогеном чиркнули. А то тебя поставили, рыжего. Где робишь-то?

— На стане…

— Охота тебе жариться на стане? Переходи к нам! У нас работа веселая. Переходи… Нам такие рыжие нужны.

— Я и на стане нужен! — осмелев, огрызнулся Венка. — Кувалдой махать всяк горазд… Ты попробуй заготовкой огненной совладеть.

— Некогда мне с тобой, — обрезал бригадир. — Несподручно, говоришь? Сейчас замену поищем… Эй, дружок! — окрикнул он проходившего мимо рабочего.

Тот подошел, чумазый до самых бровей, в промасленной, как и у всех ремонтников, фуфайке. Снял рукавицы и неожиданно протянул Венке руку.

— Здорово! — сказал и заскалился.

И тут только Венка узнал — Мурзилка!

— Ты что, носом-то пахал, что ли? — отвечая на рукопожатие, засмеялся Венка.

— Знакомые? — спросил бригадир и, не дожидаясь ответа, приказал: — Давай, Малышев, под настил, закончь отдушину. А ты, рыжий, помоги вон тому интеллигенту смазку с валков убрать. — И он показал на начцеха, который копошился около огромных ящиков, привезенных утром со склада.

— Давно в бригаде? — спросил Венка, когда бригадир, пошумливая и раздавая налево-направо указания, зашагал вдоль рольганга.

— Сразу, как из школы ушел… — Мурзилка достал кисет. Закурили.

— Мне от стана, как собачонке от конуры, — ни на шаг нельзя, — пожаловался Венка, — не знаю, из наших на заводе есть кто?

— Борис Егорович… Он меня к себе взял!

— Тоже мне — нашел нашего! — Венка рассерженно швырнул папиросу в сторону.

Помолчали.

— Вчера в механическом доводку строгального станка закончил, теперь вот к вам направили, на нивелировку валов… — сообщил, как бы между прочим, Мурзилка и, видя, что это не произвело на Венку никакого впечатления, спросил: — Ты-то как, ничего?

— Ничего… — отмахнулся Венка.

— Ты это правильно — к прокатчикам подался, — продолжал Мурзилка доверительно, — у них, говорят, тоже — «бронь» надежная. Туда-сюда, глядишь, и война кончится… Верно? — он тихо засмеялся и подмигнул.

Венка вдруг побагровел, на скулах заиграли желваки.

— Не-ет, дурачок я!.. Надо было в детстве тебя крепче лупцевать… Двигай отсюда, покуда я добрый! — по-боксерски коротким ударом ткнул Мурзилку в живот и полез под настил.

В последнюю ночь впервые за всю эту суматошную неделю прокатчиков на авральные работы не поднимали.

Чуть свет, а уж начальству понадобился нагревальщик. Разыскали.

Тот шел напрямик, перешагивая разбросанные трубы, кирпич. Вероятно, догадывался, зачем за ним послали.

— Задувай, Митрич! — начцеха поздоровался за руку. — Не стану зариться на твой хлеб… Задувай! Просушим на малом огне, а вечером поставим на рабочий режим.

Митрич, словно коня на базаре, похлопал печь по стенкам, поднял затвор, заглянул вовнутрь.

Отвернул вентили. В печи зашипело, будто прокололи футбольный мяч: вырывалась из форсунок топливная смесь.

Нагревальщик, не таясь, перекрестился, чиркнул спичкой. В печи гулко ахнуло, забурлил огненно-рыжий смерч.

— Ур-ра-а-а! — закричал, не сдержав восторга, Венка.

— Не ори, студент! — одернул Платоныч. — Что за манеры?..

Вдруг часто и бестолково забили в рельсу.

— Что-то рановато сегодня… — начцех достал из кармана часы.

— Сюда! Сюда! — закричали от конторы и снова ударили в рельсу. И что-то гнетущее созревало в этом одиноком призывном звучании.

Все, кроме Митрича, побежали, спотыкаясь о неприбранное хозяйство ремонтников и кучки строительного мусора.

— Линочка! Линочка!.. — мелко дрожа всем телом, твердил серый от испуга вальцовщик и показывал рукой на цеховую контору.

Венка не хотел, боялся, но безумное желание помочь Линочке толкнуло его вслед за начцехом в узкую щель между косяком и припертой изнутри дверью.

Линочка, накрытая рогожкой, лежала на лавке. Из-под рогожки свисала к полу бледная без кровинки рука. Болтался конец промасленной веревки. По чистому полю пришпиленного к стене чертежа подтекали, будто плакали черными слезами, выписанные мазутом буквы:

«Дорогие мои прокатчики. Не сердитесь.

Я не хотела. Талоны пропали. Все до

единого. Я не брала. Правда».

Осталось проверить регулировку зазоров между валками. Борис Егорович, обложенный инструментом, едва заметными движениями подавал сигнал слесарям, а те ломиками и огромными гаечными ключами то затягивали, то отпускали муфты и гайки. Борис Егорович понимал, что все ждут не дождутся от него команды на контрольный пуск. Но он знал и другое — ни один человек, вплоть до самого директора, не станет его торопить. Поэтому не очень-то обращал внимание на толпу вздыхальщиков и советчиков. Слишком велика была ответственность: малейший перекос любого из валков, и при нагрузке все разлетится вдребезги. А за такое отправят так далеко, что и дорогу домой позабудешь. Однако если год назад он мог затянуть на денек-другой сдачу объекта, создать видимость множественности решаемых им задач, то теперь это было рискованно. Некоторые его ученики настолько поднаторели в ремонтном деле, что запросто могли вывести своего учителя на чистую воду. А Малышев, новенький, — тот и вовсе, только позволь — на ходу подметки срежет.

Борис Егорович устало поднялся с колен, спрятал лупу в карман фуфайки. К нему поспешил Мурзилка, услужливо протянул кисет.

— Не могли поаккуратней, черти… — проворчал Борис Егорович, неизвестно кого имея в виду, — заусениц посадили на нижний валок. Возьми бархатный напильник, подправь… Да сам, сам! Лично!

— Сделаю! — охотно согласился Мурзилка.

Борис Егорович свернул «козью ножку», отошел в сторонку, ища взглядом, где бы посидеть.

— Как дела, Боря? — издалека зашумел бригадир. — Вижу, вижу — на мази! Я так и сказал директору: «Боря не подведет!» — Бригадир обнял Бориса Егоровича за плечи. — Поздравляю! Добился ты своего… Я сейчас к Денису Вячеславовичу заходил — пришла на тебя бумага!

— Какая бумага?

— «Бронь», «бронь» с тебя сняли, шельма ты этакая! Отладим стан, ты — вольный казак!

— Шутишь? — меняясь в лице, промямлил Борис Егорович, в глазах у него заметалось смятение.

— Ты чего, Боря? — опешил бригадир. — Ты же просился…

— Все просятся… И ты просился… А как же… Только нельзя мне… Зинуха у меня, брат, хворая…

— Ты чего, Боря? — повторил бригадир, отстраняясь.

Борис Егорович схватил его за руку.

— Скажи! Скажи главному: некому, мол, на заводе лучше Бори валки нивелировать! Ты же сам хвалил… А кто шибче всех микроны ловит при шабровке, а? Скажешь? Я в долгу не останусь…

— Да пошел ты знаешь куда! — бригадир вырвался, сплюнул и круто зашагал прочь.

В дверь тихо постучали.

— Войдите! — не отрывая взгляда от чертежей, проговорил Денис Вячеславович и поправил ослабленный узел галстука.

В кабинет бочком-бочком протиснулся Борис Егорович.

— Здравствуйте! — сказал он и стеснительно сорвал с головы шапку.

— Борис Егорович?! — удивился главный механик. — Что случилось? Как валки, опробовали?

— Насчет стана не беспокойтесь, Денис Вячеславович… Я насчет другого пришел…

— Слушаю… — насторожился Денис Вячеславович, заметив, как у подчиненного ему слесаря суетливо дрожат руки. «Назюзгался, поганец! Нашел время!» — подумал с негодованием.

— Выручайте, Денис Вячеславович! — Борис Егорович приблизился к столу, глянул в упор. — Говорят, «бронь» с меня сняли? Если так, то надо это дело возвернуть…

— То есть как — возвернуть? — Денис Вячеславович грозно встал. — Что это за тон у вас?

— Тон самый подходящий… — Борис Егорович сел, поискал глазами, нет ли на столе чего-нибудь из курева. — Я, между прочим, не возмущался, когда вы, Денис Вячеславович, в прошлом году уговаривали меня пальчик, фигурально выражаясь, прессом ликвидировать! Ненароком, дескать… Я к вам тогда с пониманием…

— Что вы мелете?! — перебил Денис Вячеславович, бледнея.

— …отговаривал: к чему в ваши годы в инвалиды… Отвоевали бы свое честь по чести. Ан нет, не послушались! Самостоятельно исполнили… — Борис Егорович развел руками. — Только не пойму: зачем заместо одного два пальца оттяпали? Теперь, небось, и с ширинкой не в ладах, так?

Денис Вячеславович рванул галстук. Он почувствовал, как с затылка противненько, будто мышь в щель, юркнула под воротник холодная капелька пота.

— Не было этого! — прохрипел он, задыхаясь. — И не могло быть! И никто тебе не поверит! Пшел вон, негодяй!

Борис Егорович усмехнулся и, глядя куда-то в пустоту, процедил сквозь зубы:

— В энкэвэде, брат, больше верят тому, кто приходит первым…

Денис Вячеславович Тяжело опустился в кресло; обхватив голову руками, притих.

— Но вы не беспокойтесь, — поспешно добавил Борис Егорович, — Боря — не трепло и не доносчик…

После мучительно долгой паузы главный механик, не смея поднять глаза, выдавил из себя:

— Решает директор… относительно «брони»…

— А вы намекните директору: у Бориса, мол, Егорыча, есть мнение… — Борис Егорович от волнения кашлянул. — Если бы перебирать валки стали прошлой осенью, то затратили бы всего два дня, самое большое три. А нонче — пашем третью неделю! Это сколько же танков осталось раздетыми, а, Денис Вячеславович? Это сколько же, брат, героев-бойцов полегло понапрасну? Я, между прочим, советовал — бумагу могу найти… Почему директор не прислушался, а? Ты намекни, намекни ему… Чай он не враг себе…

Собрали прокатчиков. Накрыли красной материей расшатанный стол, который одиноко стоял около щита с противопожарным инвентарем, поставили графин с водой.

Председатель цехкома, грузная пожилая плановичка, хорошо поставленным голосом с выражением прочитала:

— За активную помощь при проведении капитального ремонта прокатного стана и проявленную при этом высокую сознательность…

Венка слушал приказ как во сне, потому что после оглашения фамилий плановичка доставала из-под стола и подавала начальнику цеха то аккуратно сложенный отрез желтоватого батиста на рубашку, то ботинки. Батист Венку не взволновал. Но ботинки!.. Это были не ботинки, а сказка: на подошве бронзовые шипы, по всему каблуку вечная подковка, шнурки витые — все американское!

Плановичка читала громко и с чувством, начцех улыбался и хлопал победителей по плечу, а Венка, поглаживая, как котят, ботинки, полученные Платонычем, был в полуобмороке.

— Смеляков Вениамин Николаевич! — четко и незнакомо, как по радио, прозвучало вдруг, и Венка обмяк.

— Иди, студент, иди! — из оцепенения его вывел голос бригадира. Не помня себя, подошел к столу. Начцех пожал ему руку и что-то стал говорить, улыбаясь и подмигивая, «…извини, Смеляков, — разобрал, наконец, — только одного размера, сорок пятого, оказались. Но на портянку будут как раз… Ты какой носишь?»

— До войны сорок второй… — ответил Венка, но, спохватившись, что ботинки могут заменить батистом, уточнил: — Да вы не беспокойтесь, я располнел значительно!

Отставив ногу, приподнял штанину. И обнажил вдребезги разбитую парусиновую штиблетину с прикрученной проволокой подошвой.

Глава четырнадцатая

ВСТРЕЧИ

За лето Венка раздался в плечах, и все, что Соня берегла к школе, стало ему мало. Хорошо, что не привередничал. Другой на его месте нипочем не стал бы носить штаны-дудочки и устрашающего цвета пуловер.

С холодами Венка достал отцовскую тужурку, которая служила подстилкой на печи. Замесив на автоле и саже гуталин, надраил ее до благородного блеска. От него, правда, запахло как от трактора, зато мальчишки поглядывали на него с завистью: настоящий комиссарский «кожан»!

Дня через два, скатываясь по перилам лестницы, он располосовал тужурку, и все узнали, что «кожан» пошит из обыкновенного дерматина, таким в конторах обтягивают двери.

С Венкиной получкой Соня стала заглядывать на толчок, и однажды, по счастливой случайности опередив перекупщиков, по сходной цене купила у выписавшегося из госпиталя инвалида вполне приличный бушлат. Вскоре подвернулись брюки. И тоже недорого… (Хозяин уходил на фронт, и ему не хватало на бутылку, чтобы отметить это событие как положено.) А еще она купила шапку-кубанку из уже пожелтевшего от старости серого каракуля…

Мода на кубанки вспыхнула вдруг. Возможно, после славных рейдов генерала Доватора, который вновь после кинофильма «Чапаев» поднял и без того высокий авторитет конницы. Все мальчишки стали носить кубанки. Мечтал и Венка.

Соня спрятала ее до поры: Венке ведь скоро восемнадцать.

Согрев в самоваре воду, Венка умылся и завалился спать. Ботинки поставил на комод так, чтобы не увидеть их было невозможно. Придет мать с работы — и ахнет!

…Разбудил его шорох. Со сна представил, как среди ночи поднимал их простуженный бригадир ремонтников: «Трое — месить глину! Двое — за цементом! Да шибче, шибче, мать вашу в лохань!» Открыл глаза, вспомнил, что дома, и зарадовался возможности понежиться в постели.

За окном синели сумерки. Искрились покрытые наледью ветки сирени.

На кухне забренькал сосок рукомойника: мать, наверное, готовила ужин. Любил Венка с детства эти домашние шорохи. Как приятно прислушиваться к ним сквозь сладкую утреннюю дрему, особенно в выходные, когда вспоминается вдруг, что не надо бежать в школу.

— Вставай, сынок! — подала голос мать. — Не спят на закате-то, голова разболится! Сходил, погулял бы…

Венка сел, свесив ноги с кровати, и… не поверил глазам: на комоде рядом с ботинками вся в серебряных завитках струила крошечные сполохи его давнишняя мечта.

Когда мать вошла, то так его и застала: в огромных ботинках на босую ногу, в кальсонах, на голове — кубанка. Он крутил кубанку и так, и этак, стараясь поймать наиболее эффектное положение. Увидев мать, приложил по-военному руку к виску. И улыбнулся. «Господи, вылитый отец!» — подумала она, и сердце ее сжалось от нежности и тревоги.

Рука потянулась к груди: там, под кофточкой спрятана повестка на медкомиссию. «Пусть уж побудет сегодня без забот…» — решила и запрятала вызов подальше.

Оказывается, было воскресенье, и в клубе намечались танцы. Венка еще ни разу не был на танцевальных вечерах. Он туда и не рвался. Он не пошел бы и в кино, будь оно хоть про любовь, хоть про войну. Это как же, в кино — одному, когда всего лишь несколько дней назад собирались с Линочкой?.. Вспомнился последний разговор с ней. Как она легко и просто подошла тогда к нему с газировкой… Словно были они друзьями всю жизнь. Венка вздохнул. Эх, если бы все знать наперед! Он бы давным-давно отважился пригласить ее. Может быть, все обернулось бы совсем по-другому…

Расстроенный, Венка направился домой. К нему подошел нарядный парнишка. Предложил табачку. Разговорились. Выяснилось: встречались они на дню, может, по сто раз, пили газировку из одной кружки… Но в цехе у парня не запачканными оставались, пожалуй, только зубы, а теперь он — человек человеком: в кубанке, при галстуке — попробуй узнай!

Парень пристыдил Венку за несмелость, и тот ради любопытства согласился взглянуть — с чем хоть их едят, эти танцульки?

В зале было людно. Парни и молоденькие офицеры из артиллерийской части, одетые по новой форме, при погонах, расставляли вдоль стен секции кресел. Около рампы щебетала стайка девчат. Прикрывая по очереди друг дружку, меняли валенки на туфли.

— Смеляков! — услышал Венка, обернулся и увидел, как к нему в сопровождении симпатичного лейтенанта направляется… Веруся.

От смешанного чувства какого-то странного волнения и неуемной робости неизвестно перед чем у Венки зашлось сердце.

Веруся повзрослела. Гладкие, как и прежде, но теперь уложенные сзади в тугой валик, волосы делали ее лицо открытым, и оно тихо, словно ясный день, светилось радостью. Ее радовало, должно быть, все: и что рядом такой симпатичный военный, и что встретила одноклассника, и что скоро танцы… И, как прежде, Венке показалось, будто плывет она по волшебному озеру в сказочной ладье.

— Здравствуй! — Веруся хорошо посмотрела на Венку и улыбнулась. — Я тебя сразу не узнала! Думаю, что это за новенький? Такой, знаешь… — Но какой именно она так и не сказала и снова улыбнулась, то ли ему, то ли своему настроению. — Куда ты пропал? Без тебя в школе скучно…

— На заводе я… — буркнул Венка, задетый ее неосведомленностью.

— Ну и отлично! Значит, дома… Раздевайся! Мы тебя с нашими девчонками познакомим. Верно, Коля?

— Ага… — лейтенант критически осмотрел Венку с ног до головы.

— Меня ребята ждут… — смутился тот.

— Уж не Мурзилка ли? — Веруся приблизилась настолько, что он уловил ее дыхание. — Никаких ребят! — прошептала просто и обещающе.

От смутного возбуждения, нахлынувшего зыбкой волной, Венка машинально подался в сторону. При этом бушлат на миг распахнулся — мелькнул ядовитым пламенем пуловер.

— Боже мой, Смеляков! — Веруся прыснула со смеху. — Ты все еще не заработал на мартене себе на рубаху?

Венка зыркнул: на лейтенанта, на своего знакомого, который не вовремя оказался на пути, на билетершу с подведенными бровями, и с грохотом толкнул кованым ботинком дверь.

Галька истомилась, ожидая вызов к терапевту. Девчонки уже освободились и теперь судачат себе, а она уже битый час торчит перед дверью, и — ни присесть, ни отойти…

…Их было семь. Из тех, кто посещал кружок парашютного спорта, сделал по нескольку прыжков с вышки.

Летом сорок первого ждали из областного центра самолет и инструктора. Планировались зачетные прыжки. Но помешала война.

А потом пришло задание подготовить радистов из добровольцев-девушек. При артиллерийской части оборудовали класс. Почти полгода они после уроков изучали радиодело, учились стрелять из боевого оружия, разводить бездымные костры.

Недавно им сказали, что пришло время, и разрешили сообщить родителям, не вдаваясь, однако, в характер задания.

Мать упала ей в ноги.

— Доченька, опомнись! — обнимая Галькины ноги, шептала она, постаревшая от горя.

Гальке было жаль мать. Не выдержала: опустилась рядом, сжалась в комочек, как в детстве, в ожидании утешного слова. Но не заплакала, чтобы своею слабостью не подать надежды. И мать, ненароком поймав ее отрешенный взгляд, смирилась. Так всякая женщина, должно быть, смиряется с неизбежностью предстоящих мучений при родах, уповая на неизбывную радость при их счастливом исходе.

— Помоги тебе, господи! — проговорила печально и погладила Гальку по голове.

Галька любила этот материн жест с той поры, как стала помнить себя. Как спокойно становилось от него при всякой напасти. Но особенно он запомнился ей, когда мать гладила по головке испанскую девочку…

В то лето сообщили, что в Советский Союз пришел пароход с испанскими детьми. А вскоре к ним привезли десять мальчиков и десять девочек, чтобы в городе, где много воды и зелени и где живет простой рабочий народ, вернуть им детство.

Их поместили в красивом старинном доме на берегу пруда. Городские мальчишки с утра до вечера пропадали здесь. Наведывались после работы и взрослые.

Нянюшки выводили малышей на лужайку. Черноволосые, смуглые, они напоминали цыганят, но были, не в пример последним, тихими, замкнутыми. Никто еще не слышал их смеха. Сюда приходили не ради того, чтобы поглазеть на заморское диво, а из сострадания. Женщины, раздав пирожки с яблоками, уливались в сторонке слезами, а мужчины через своих босоногих полпредов вручали не по-детски печальным иностранцам набитые опилками шарики на длинной резиновой нити и глиняные свистульки, которые за морями вряд ли бывают.

Особенно баловали самого маленького. На левой руке у него не было кисти. Он еще не свыкся с этим и пытался взять мячик, как обычно. Но мячик выскальзывал и катился прочь. И мальчуган горько досадовал.

А главное, видели в чужестранцах предвестников беды. Поэтому и хотелось вызвать на их лицах улыбки, полагая, что это рассеет зародившуюся на донышке души тревогу. Но дети не улыбались, и тревога росла, особенно после того, как однажды пролетел над городом случайный аэроплан.

Услышав в небе гул, маленькие испанцы словно по команде загалдели по-своему, стали вырываться из рук взрослых и падать лицом вниз на землю. И в этом нереальном, как в дурном сне, действе различимо слышалось берущее за сердце: «Фашист!» «Фашист!»

Галька содрогнулась; знала: ей никогда не забыть недоумевающие глаза однорукого мальчугана, который молил о пощаде.

Появились парни. Забегали из кабинета в кабинет, шлепая босыми ногами. Запахло табаком и портянками.

— Жилова! — пригласила наконец ассистентка.

Галька вошла. За столом сидела красивая женщина в накрахмаленном и до глянцевого блеска отутюженном халате.

— Раздевайтесь… — сказала она и стала листать медицинскую книжку с вклеенными листочками анализов.

Прикрывая руками едва наметившиеся груди, Галька подошла. Докторша долго слушала ее, заставляла то задержать дыхание, то дышать полнее и глубже. Еще раз посмотрела в книжке записи. Потом велела лечь.

В кабинете было плохо протоплено, и кушетка обожгла холодом.

— Значит, ничто не беспокоит? — настойчиво повторила вопрос докторша и неожиданно надавила Гальке на живот.

Та ойкнула.

— Вот, вот! Так и должно быть! — торжественно заключила докторша. — Как же это вы, милочка, довели себя?

— Что записать, Вера Ивановна? — спросила ассистентка.

— Дистрофия… Так и зафиксируйте. Слышите, Жилова? Вам, по крайней мере полгода, необходимо усиленное питание: молоко, свежие яички, мед… шоколад…

— Тогда уж подскажите, доктор, в каком магазине все это дают? — резко перебила Галька.

— Не забывайтесь, Жилова! — опешила Вера Ивановна.

— А вы не приписывайте мне то, чего у меня нет! Нет у меня никакой дистрофии!

— Хватит! — обрезала Вера Ивановна и обратилась к ассистентке: — Сходите к невропатологу. Не вижу его заключения.

Старушка, подозрительно взглянув на Гальку, вышла.

— Думай, что говоришь, сумасшедшая! — зло зашептала Вера Ивановна. — Если тебе не жалко себя, так пожалей мать!

— Вам-то что?..

— А то, что у матери никудышное сердце!

Вернулась ассистентка:

— Невропатолог помнит: писал по Жиловой…

— Я нашла, спасибо! — проговорила Вера Ивановна спокойно, и — Гальке: — Одевайтесь, холодно у нас. Отморозите свои прелести…

— Так как записать? — не унималась старушка.

— Запишите, пожалуй, так: «Внутренние органы без особенностей». Нервишки! Нервишки шалят у девочки… Прав невропатолог…

Вера Ивановна откинулась на спинку стула и, пока Галька одевалась, зорко следила за каждым ее движением: не выкинет ли еще какой номер невзрачная внешне, но такая дерзкая в помыслах пациентка?

Она не понимала их… Им только по восемнадцать. Им бы радоваться жизни, веселиться, любить. А они?.. Знают ли, что война не выбирает, что война перемалывает все на своем пути? Они не видели, как на Крещатике под фашистскими бомбами одинаково скоро превращались в руины и современные коробки, и старинные дворцы, как бессловно исчезали под их обломками, не успев побороться за свою жизнь, и немощные старцы, и могучие воины.

Эти девчонки, не ведая опасности, летят, как бабочки на огонь, навстречу своей погибели. Жили бы себе рядом с мамами. Хватит теперь силенок у России и без них! И эта дурнушка — туда же! Ей-то что, глупенькой, не хватает? Дом, видать, полная чаша, если судить по тому, с какой легкостью вчера ее мать высыпала на стол дюжину золотых червонцев.

В коридоре людно. Около кабинетов толпятся парни. Шумно смеются по самому пустячному поводу, заглядывают по очереди в замочные скважины, острят в дело и без дела.

Многие подстрижены наголо. Для этих сегодня решающая комиссия, а завтра — на фронт.

Галька лавировала между сваленными в кучи валенками, упавшими на пол шапками. Дверь впереди распахнулась, и из кабинета вывалился Венка. Босой (из-под штанин свисали тесемки кальсон), он прижимал к голому животу огромные ботинки; на голове — модная кубанка. Смешил резкий переход на шее и руках от бледнехонького, каким было тело без сошедшего за зиму загара, к красновато-шоколадному, каким стали от жара заготовок кисти рук и лицо.

— Ты чего здесь? — удивленно спросил Венка.

— А ты?

— Ты же видишь — комиссия… Время подошло..

— А-а… Понятно… — Галька все еще не могла прийти в себя и стеснительно улыбалась.

— Это ваши девчонки раскудахтались? — ботинками Венка указал на девчат.

— Наши, — подтвердила Галька, понимая, что этого не скрыть.

— Что, тоже на комиссию?

— В госпитале будем дежурить, — ответила Галька, и ей сделалось грустно оттого, что должна говорить неправду.

— А я на заводе, вальцовщиком. У меня «бронь» до конца войны.

— Нравится… на заводе? — спросила Галька.

— Ага.

— Гала! — позвала одна из девушек. — Вызывают! Тебя ждем…

Галька вскинула глаза. Лицо у Венки — не понять: то ли шутит, то ли сердится. Вечно он такой, непонятный!

— Пока? — сказал он и улыбнулся.

— Пока… — ответила она с напускной веселостью и почувствовала себя так, словно осталась в лодке, которую оторвало от берега и понесло бог весть куда; он еще долго будет виден, берег, но уж не добраться до него никогда и ни за что на свете.

После поликлиники Венка забежал домой, переоделся в рабочее, перекусил всухомятку и — бегом на завод; хотелось успеть на горячую обкатку стана.

Заглянул на толчок: пора было разжиться табачком.

Отсутствие денег Венку не смущало. Нехватало, чтобы он добровольно выкладывал свои кровные, честно заработанные! За что? За отраву! Да еще кому — бездельникам, которые наживаются на чужом несчастье.

Подошел к крайнему старику с взлохмаченной бородой. «Как табачок, не суховат?» — спросил и, утопив руку в табак, взял щепотку для пробы. Одновременно давно отработанным приемом зачерпнул мизинцем и безымянным, прижал к ладони сколько удержалось. Растер в щепоти, с видом знатока понюхал. «Копытом отдает!» — дал беспощадную оценку и брезгливо высыпал табак в мешок. Степенно, не суетясь, пошел вдоль ряда; непринужденным движением засунул руку в карман. «Есть на закруточку…» — подумал с веселостью, когда из-под мизинца табачинки струйкой побежали по ладони.

— А у вас, дедуля, как табачишко? — обратился он к пышнотелой краснощекой тетке с толстенной, в палец, самокруткой в зубах.

— Разуй зенки-то! — рассердилась тетка, но и потереть табак, и понюхать позволила.

— Влажноват… Да и нарезан крупно — хоть печку растопляй… — заключил Венка и высыпал табак из щепоти.

— А ты в себя затянись, затянись разок! — запротестовала тетка и протянула чадящую самокрутку. — До самоих мозгов достает, всю дурь из башки вышибает! — заверещала она.

Отвлекая внимание тетки, Венка левой рукой отмахнулся от нее как от надоедливой мухи, а правую — в карман. «Еще на закруточку!» — отметил он, разжимая пальцы.

Насобирав по крохам полновесную горсть, Венка, чтобы поддержать марку серьезного покупателя, в конце ряда свернул цыгарку, закатил глаза от удовольствия, затянулся раз-другой и широким жестом выложил перед ошарашенным хозяином свой последний измятый рубль.

Дымя папиросой заспешил к проходной. А из глубины толчка догонял его звонкий голос Лешки Пряслова:

Три туза, три туза..

Ставка новая — коза!

Угадай туза червей,

Будет козочка твоей.

Ошибешься — карта зла,

Превратишься сам в козла!

Настроение у Венки — хоть куда! Ремонт стана закончили в срок. Начцех пообещал при случае дать выходной. Плановичка намекнула, что за этот месяц выйдет неплохой аванс. Врачи попридирались, попридирались, а от факта не уйти: здоров и годен для службы в морфлоте. Но он характер выдержал: в танковые войска — и точка, туда, где братка, и как обещал военком. Одет от теперь — с иголочки: и обувка, и кубанка, и бушлат — надо бы лучше, да некуда. И табачком разжился. Вот только Линочка…

О Линочке вслух не вспоминали. Было стыдно смотреть друг другу в глаза. Из-за каких-то талонов, господи!.. Да пропади они пропадом, эти горячие обеды! Лично он теперь во веки веков не пойдет в заводскую столовую.

И ведь поднялась же у какой-то сволочи рука!

Бригадой подумали было установить в столовой негласное наблюдение, но, взвесив все за и против, от этой затеи отказались.

Столовая кормит во все три смены. И не только прокатчиков, но и мартеновцев, и кочегаров из паросилового цеха — да мало ли кого еще. Попробуй, проверь каждого! Да и кто это позволит, проверять. Потом подумали, подумали и решили: украсть некому, просто Линочка спрятала талоны подальше, да и забыла, бедняжка, куда…

Венка вздохнул, и не в радость ему стал этот голубой под распахнутым небом день.

А денек был хорош! В свесившихся из-под карнизов сосульках радугами играло солнце. Сочно поскрипывал под ногами снежок. На дороге возле кучек лошадиного добра суетились шустрые воробушки. Слегка морозный воздух разносил во все концы разноголосый перезвон мостовых кранов. Судя по всему, не за горами была весна…

На площадке, перед входом в заводскую столовую, толпились мужики. Кто курил, кто читал в витрине свежую газету.

Подойдя поближе, Венка увидел Мурзилку. И тот — по всему было видно — тоже увидел Венку. Но странное дело — не пошел навстречу, а, вероятно, считая, что в робе не признали, юркнул за спины мужиков и, пригнувшись, заспешил в сторону механического участка.

Миновав столовую, Венка окрикнул:

— Погоди! Ты мне нужен…

Он действительно хотел рассказать, как врачи не совсем ласково обходятся с призывниками. Тому ведь скоро тоже на комиссию…

Мурзилка прибавил шаг.

Распахнув дверь, Венка увидел, что Мурзилка убегает по центральному проходу. Тогда и он, еще не зная зачем, тоже побежал, звонко цокая по металлическим плитам подковками новых ботинок. На него подозрительно косились от станков женщины и подростки.

Около выхода Мурзилка на миг оглянулся, увидел, что Венка настигает, и лицо его исказилось страхом.

«Что это с ним? — почувствовав недоброе, подумал Венка. — Неужто все еще меня остерегается? За «бронь», конечно, надо бы его проучить…»

— Стой! — выкрикнул просяще. — Не трону! Стой…

За участком — сразу же прокатный цех. Там Венка как рыба в воде, там Мурзилке все равно не уйти. Чуть что, остановят ребята из бригады.

Не переводя дыхания, Венка влетел в цех. В настороженной тишине отчетливо слышен был шорох вращающихся на холостом ходу валков да тягучее гудение пламени в нагревательной печи. Мягко бренькал хорошо отлаженный рольганг. Это продвигалась к прокатной клети заготовка. В пусковой бригаде начцех и другие «старички». Платоныч — и тот на месте рядового подручного… А где Мурзилка?

Расстегивая на ходу фуфайку, Мурзилка спешил к тому месту, куда вот-вот должна подойти расплющенная вдесятеро заготовка. Его кто-то пытался остановить, но он вырвался. И успел… Достал из кармана какие-то листочки и бросил — всю пачку — на проплывающую рядом раскаленную добела заготовку. Листочки вспыхнули. Только несколько верхних, подхваченные горячим воздухом, попорхали, словно бабочки, и, когда заготовка продвинулась дальше, плавно опустились на пол. Мурзилка проворно скинул фуфайку и поднырнул под рольганг. Быстро-быстро собрал листочки, высунулся в просвет между роликами…

Надсадно заскрежетало железо от аварийной остановки линии, взметнулся и погас сноп малиновых искр, внезапно возникший и тут же внезапно оборвавшийся смертельный вскрик, полный животной тоски, заметался испуганной птицей под крышей. Венка опасливо подошел поближе…

Заготовка при аварийной остановке продвинулась по инерции вперед, соскользнула в сторону и уперлась в ограничитель. Из нее сучком торчал срезанный по пояс Мурзилка. Видать, в последний миг вцепился в ограждение мертвой хваткой и стоял словно еще живой: выпучив глаза и разинув рот, будто силился выкрикнуть просьбу…

Платоныч родным с перепугу голосом незнакомо матерился. «Ты куда залез, черт полосатый? Только выдь, я тебе харю-то расквасю!» А Мурзилка все таращил глаза, пока не вспыхнул смердящим пламенем. Рядом корчились, как чертики, черные лоскутки бумажного пепла.

Венка, спрятавшись за пожарный щит, блевал: тошнило. Уж было нечем, а его все выворачивало и выворачивало наизнанку.

Заключение

— По местам, орелики! — гаркнул басом Платоныч.

Венка в новенькой суконной спецовке стоял, опираясь на захваты, около первой клети. Сейчас поднимут затвор, резво побежит по рольгангу заготовка, и многое потом будет зависеть именно от него, от первого подручного. Он видел: около бытовки собралась толпа. По кожаному пальто узнал директора. «Переживает!» — подумал уважительно.

— Слышь, студент! — Подошел Платоныч. Домой он, видно так и не ходил (ночью делали холостую обкатку), и был, как и накануне, небрит, в грязной, будто изжеванной, рубахе. — Глянь во-он на того паренька. Рядом с вальцовщиком… где ты начинал… Видишь?

— Новенький? — спросил Венка и, вглядевшись, узнал долговязого, который летом свалил его в Степанидином переулке в нокаут.

— Знаешь его? — поинтересовался Платоныч.

Венка кивнул.

— Тогда через недельку будем выпускать на самостоятельную… А потом передвижку проведем, по цепочке… — басил на ухо Платоныч.

— Не понял…

— А что понимать — готовься! Я еще в прошлом году просил директора снять с меня «бронь». Сегодня ночью прижал его вон в том проходе — пообещал… «Замену, — говорит, — найдешь, возражать не стану». Ты уж не подведи! Я за тебя поручился! А, студент?

— Ладно… — помедлив, протянул Венка и заулыбался.

Он улыбался не бригадиру. Он улыбался своим мыслям. Он лучше всех знал, сколько ему оставалось.

До встречи с военкомом оставалось всего-то тридцать три дня! А смен за вычетом выходных, обещанных начцехом, и того меньше…

НЕ ПОЙМАН

Весь вечер и ночь перед воскресеньем падал тихий долгожданный снег. Он, как к празднику, принарядил и деревья, раздетые донага осенними колючими ветрами, и обезображенную затянувшейся распутицей землю, и серые, омытые недавними дождями дома.

Чуть просветлилось, а уж по заснеженным улицам валом валил народ с узлами, чемоданами да и просто так, налегке. Непроторенными тропинками, по колено в сугробах — к огороженному высоченным забором пустырю, что раскинулся за конечной автобусной остановкой. Там — городская толкучка.

Заря, сначала робкая, блеклая, скоро разлилась пунцовыми красками на полнеба. Миг — и заиграло обнадеживающим багрянцем еще холодное солнце.

Над толкучкой заколыхалось сизое облачко дыма: соблазнительно запахло шашлыками. Призывно заверещали торговки семечками.

На толкучке, как в муравейнике, — у каждого своя забота. У одного — продать подороже, у другого — купить подешевле. Здесь можно найти все, в чем возникла нужда: от крошечного, с ноготок, резистора для карманного приемника до похожего на железнодорожный контейнер старомодного шкафа.

Сквозь толпу, действуя локтями, словно клином, пробирался Прошка Остроухов. Засаленная, с кожаным верхом шапка залихватски сдвинута на затылок — и как только держится на голове, неизвестно; большегубый щербатый рот — не рот, а сплошная нескончаемая улыбка. Улыбался Прошка не от веселой жизни. Просто он отлично понимал, что улыбчивый торговец скорее найдет путь к сердцу покупателя. Под тужуркой у Прошки сапожки на меху. Он пуще огня боялся милиции, он буквально трепетал, видя представителя власти, но желание превратить товар в наличные было сильнее страха. И этому желанию было подвластно сейчас все существо Прошки.

Проходя мимо молоденьких женщин, он красноречиво постукивал себя по груди, опасливо зыркал глазами по сторонам и, улыбаясь, мурлыкал:

— Товар — высший сорт, тридцать семь, меховые. Товар — высший сорт…

Прошка приехал на толкучку с утра, исходил ее вдоль и поперек, но сбыть сапожки никак не удавалось. Он продрог и на чем свет стоит чертыхал в душе и толкучку, и покупателей, и свою жизнь.

Толпа на глазах редела: базар шел на убыль. Прошка, отрешенно улыбаясь, метался из одного ряда в другой. Ныла нога, и теперь он прихрамывал откровенно, не таясь, и поэтому покачивался при ходьбе с боку на бок, как селезень.

Запаниковав от неудачи, он был готов отдать сапожки за полцены, по стоимости материала. В конце концов, чего ее жалеть, свою работу. А мозоли не в счет… Осмелев до крайности, достал сапожки и постучав подошвой о подошву, выкрикнул:

Подходи, налетай,

обновку милке покупай!

Примеряй, красавица!

Уступлю, раз нравится!

Растудыттвую-туды,

продаю свои труды!

И сразу же сапожками заинтересовались всерьез. Немолодая на вид женщина, видать, из района (вся шуба в шелухе от семечек), не поленилась, примерила.

— Уступите маленько — возьму! — предложила она, робко заглядывая Прошке в глаза.

Случись это минутой раньше, Прошка уступил бы не задумываясь. Но теперь, увидев, как к нему направляется Санюра, приятель и кореш по базарным делам, он только воодушевленно кашлянул:

— Никак нельзя, гражданочка! За сколь купил, за столь и торгую. Маловатыми оказались супружнице, иначе стал бы я разве мелочиться! Это же — сами видите — вещьт! Не какая-то там заморская синтетика, а натуральная собака. И подошва, как и положено, — импортная, не чета нашенской… За сто лет не износить…

Рядом остановился Санюра. В модном ворсистом пальто, в богатой шапке. На пухлых гладко выбритых щеках — здоровый румянец. Глаза веселые, с огоньком, как у сытого кота. Подмигнув Прошке, спросил:

— За сколько отдаешь, хозяин?

Прошка назвал цену.

— Если тридцать седьмой — беру!

— Ишь, какой шустрый! — Женщина выхватила у Остроухова сапожки и стала проворно отсчитывать деньги. — Я полдня искала, искала, а он — на готовенькое…

— Не могу, гражданин! — поддержал женщину Прошка. — Гражданочка первой дала согласие приобресть товар…

Когда она ушла, прыснул со смеху:

— Видел раззяву? Ну, народ! В цирк не надо ходить…

— Я тебе что говорил: держись за меня — не пропадешь! — Санюра снисходительно похлопал Прошку по плечу. — Отметить бы надо трудовые успехи, а?..

— Само собой! — согласился Прошка. — Иди, занимай столик, а я в магазин слетаю… В столовой, окромя пива, ничего, наверное, нету…

Прошка не знал, как выразить свои чувства. От сладостного ощущения независимости, которое пришло к нему вместе с новенькими хрустящими червонцами, на душе у него все пело. Он шел напрямик, большерото улыбаясь налево и направо. Сегодня ему крупно повезло. Сегодня он принесет домой деньги. Новенькие, будто только что из банка, червонцы надежно пригрелись в боковом кармане, около сердца. Вот обрадуется Фрося!..

— Остроухов! — окрикнули, словно выстрелили сзади.

Прошка машинально остановился, но оглядываться не стал. Решил: если нужен — подойдут. На плечо легла чья-то рука. Глянул искоса. Холодно и привычно, как артист на бис, улыбался старый знакомый, тот самый, который всегда здоровался, — молоденький, белозубый милиционер.

— Здорово, Остроухов!

— Здравия желаю, гражданин лейтенант!

— Опять ты меня обхитрил! — Лейтенант миролюбиво подтолкнул Прошку под локоть: — Я за тобой часа полтора наблюдал… Куда ты скрылся?

— Никуда я не скрывался, — угрюмо проговорил Прошка. — На месте не стоял, верно… Но и не скрывался. Что я — вор, скрываться?..

— Однако сплавил сапожки… Вижу, вижу — сплавил. Вот только жаль, не подсек я тебя!..

— Не туда смотрите, гражданин лейтенант! — обрезал Прошка и хотел уйти. — Лучше бы спекулянтов подсекали! Больше бы пользы было…

— А ты не груби, не груби, Остроухов! — Лейтенант нахохлился, враз его улыбчивые, подвижные губы онемели. — Вот поймаю с поличными, начальство рассудит, что полезней!

— С поличными, говоришь?! — процедил Прошка сквозь зубы. Посмотрел кругом, словно ища свидетеля. Нагнулся и резко задрал штанину на левой ноге. Похлопывая ладонью по упругой коже протеза, хохотнул сипло: — Вот она, поличная! Я ее в сорок первом под Москвой схлопотал…

Лейтенант отмахнулся.

— Не устраивай спектакля, Остроухов! Чего ты, в самом деле…

— А ты не тыкай! Не тыкай! Не больно-то! Видели мы таких тыкунов! — распаляясь, выкрикнул Остроухов лейтенанту в спину. — Соплеват еще тыкать! Ты манкой обжигался, а я уж…

Лейтенант давно скрылся в толпе, а Прошка, заковыляв к магазину, все жаловался неизвестно кому.

— С поличными… Он, видишь ли, будет подсекать меня с поличными… У меня дома пятеро меньше мал мала. Им скажи, что ихнего отца будешь подсекать. Они еще не знают, что такое поличные. Они только видят, как отец вкалывает в две смены без передыха, а все в одних и тех же портках вторую пятилетку. Хорошо в казенной шинели на всем готовеньком. Начистил пуговицы, и ладно…

Идти стало невмоготу. Прислонился к забору, расстегнул ворот рубахи. Притих, прислушиваясь, откуда исходит боль. Вспомнилось отчего-то детство. Как по прохладной траве бегал к озеру…

Не идет — летит жизнь. Давно ли в школе учился. В пятом учитель хвалил, за прилежание и смекалку. И коробку цветных карандашей подарил. Цветных! Это теперь никого и ничем не удивишь, а тогда эти карандаши дивом казались. А после седьмого дед отдал в сапожники. «Книжками сыт не будешь, — сказал, — а сапожное ремесло, Проша, — золотое дно!» Ой как не хотелось Прошке за верстак, ой как хотелось погонять мячик, покупаться летичко в озере, да супротив деда разве пойдешь. В таком деле и отец слова не имел.

В восемнадцать — будто вчерась! — женили. Через неделю после свадьбы отец отделил. «На хлеб зарабатывать мы тебя, слава богу, научили, зарабатывать на сахар учись сам, не маленький!» Сняли с Фросей комнатку у одной старушки и зажили себе — глядеть любо-дорого.

Война разрушила и поломала всю жизнь. Не прошло и полгода, вернулся домой калекой. Рад был до смерти, что жив остался. А поглядел, что творится в глубоком тылу, — впору опять на передовую. Жену оставлял красавицей, вернулся — не узнать, почернела Фрося лицом, будто чахоточная. Все, что успели с ней в свое время нажить, променяла на пшено да на картошку. А дочка — и на девочку ничуть не походит: золотушная, личико сморщенное, как у старушки, ножки — это в два-то годика! — не держат. И дом — такой обездоленный: забор растащили кому не лень, сарай разобрали сами — на дрова; от крыльца мимо жиденьких кустиков терновника бежит едва обозначенная тропка к косо торчавшей из сугроба одинокой будке нужника.

Вернулся в свою мастерскую. За верстаками одни старики, фронтовики-инвалиды да мальчишки, отбившиеся от школы. А зарплата — хоть и расписываться не ходи, а передавай в фонд обороны. Деваться некуда — стал по вечерам калымить напропалую. Работал сноровисто, добротно, заказы выполнял в срок. За то при расчете не церемонился, драл с заказчиков по три шкуры. Особенно с мужиков с «бронью». Ух, как он их не любил за свалившееся от бога благополучие.

Сбывались слова покойного деда: в кармане стало позванивать. Всю войну деньжата загребал лопатой. Да и потом — когда оно, государство, раскачается? — почитай целую пятилетку портные, красильщики, сапожники были незаменимыми людьми, что для колхозника, что для сталевара, что для артиста. Шуткой, шуткой сколотил на дом.

В сущности, жили неплохо. Старшую дочь выучили на техника-стоматолога, замуж выдали за хорошего человека — и не выпивает, и специальность культурная. И внук растет, слава богу, здоровенький, горластый.

За старшей, Верой, Надежда тянется. Эта, пожалуй, побоевей, похитрей будет, за эту душа не так болит, как за старшую. Хотя как ей не болеть, душе. Это только так говорится: выпустил дитя из родительского гнезда, и — как гора с плеч. Оказывается, с годами тревога за детей нарастает, на проверку выходит иное: маленькие дети — маленькие заботы, большие дети — большие заботы.

За Надеждой — как горох — трое мальчишек. И все смышленые, ласковые, из школы грамоты похвальные чуть ли не каждую четверть приносят, и соседи не жалуются — чего еще надо?

Но как раздумается Прошка о том, каких сил стоит ему поднимать на ноги такую ораву — одному! — сердце так заболит, так заболит, хоть ложись и помирай. Зашалят нервы, заноют раны — тут уж не медли, Фрося, доставай из заначки, что сумела отстоять прошлым разом, или беги, пока не закрыли.

Санюра поднялся на крыльцо, встряхнул шапку, чтобы от растаявших в тепле снежинок не запрел мех. Шапку он берег. В своей жизни Санюра вряд ли дочитал до конца хоть одну книжку, но в вещах толк знал. Он считал, что делового человека от неудачников, подкаблучников и других не уважающих себя мужиков отличают перво-наперво незаношенные, в любую погоду чистые ботинки, строгая, из добротного меха шапка и ни на день не отставший от моды галстук. Мужчин при засаленном галстуке Санюра не уважал. Частенько совсем новыми, но вышедшими из моды галстуками он демонстративно перевязывал пачки старых газет, когда сынишке предстояло сдавать их в макулатуру. А мужика в стоптанных ботинках он и за человека не принимал.

В столовой народу битком. Но Остроухов каким-то чудом раздобыл два места, около окна, и ему принесли и пиво в двух графинах, и закуску. Он потирал от удовольствия руки и простодушно, расквашенно улыбался. Увидев Санюру, простецки, как на стадионе, будто с его подачи забили гол, вскинул руки.

Санюра забегал юрким взглядом по залу. Убедившись, что знакомых нет, подошел и, расстегнув пальто, сел.

Столовые он презирал; любил тишину, комфорт и — просто вкусно поесть. У него было на что заказать любой стол. Однако пойти с Остроуховым в ресторан или даже в кафе он не мог. Везде его знают как человека солидного, при хороших деньгах. Смешно, если он заявится туда с этим невзрачным человечишкой в дешевой серой рубашке. Он и в столовую с ним пошел только с тем расчетом, чтобы по пьяной лавочке вырвать давнишний долг.

Санюра не уважал Прошку за мелкомасштабность. И в работе, и в жизни. Терпел по привычке, как терпят из нужды сапоги, которые жмут. Работал он приемщиком от комбината бытового обслуживания в отдельном павильончике с яркой вывеской «Кожремонт». Павильончик стоял хоть и в переулке, но на бойком месте. Сюда со всего города несли на ремонт и реставрацию все, что изготовлено и пошито из кожи и кожзаменителей. За перегородкой было установлено кое-какое оборудование, и Санюра — в шикарном вельветовом пиджаке и прибалтийском плетеном галстуке! — менял замки-молнии и всякую всячину на сапожках и сумках.

Последнее время отбоя не было от заказов на поясные ремни с огромными фигурными пряжками, и Санюра едва успевал смахивать в выдвинутый ящик стола пятерки и десятки. Трудновато было с материалом. В ход шли и голенища старых сапожек, которые надо было обязательно покрывать ярким цветным лаком, и обрезки кожи, которые приносил из мастерской Прошка Остроухов.

Санюра оценивающе посмотрел на свет пиво, пригубил и шумно поставил кружку.

— Так и знал — кислятина… — проворчал он и скривил в неудовольствии рот.

— Главное — местечком заручиться, сладенькое само собой организуется! — поспешил заверить Прошка и, оглядевшись по сторонам, извлек из кармана бутылку «Особой». Отковырнул вилкой пробку и, нахохлившись от озабоченности и сознания важности свершаемого, налил, придерживая стакан на коленях, чуть ли не до краев. — Держи, Александр Акимыч!

Санюра зажал стакан в большой мясистой ладони и, выждав, пока официантка с подносом, уставленным порожними кружками, не скроется за перегородкой, залпом выпил. Отпил глоток пива, наколол вилкой маринованный гриб, но гриб сорвался и, скользнув по брюкам, упал на пол.

— Что, другого нечего было заказать? — проворчал рассерженно.

— Было… рыбу под маринадом… Да только какая нонче рыба? Это, наверное, кит, не иначе… — Прошка невесело хохотнул и стал наливать водки себе. — А вообще-то, Александр Акимович, на горяченькое у нас пельмени. Зоя! Зоинька! — окрикнул он официантку. — Ты не забыла нас… насчет пельмешек?

— С пельменями расправляйся один… — сказал Санюра трезво. — Мне некогда… — помолчав, спросил в упор: — Рассчитываться собираешься?

Прошка отрешенно, не прячась, выпил и надолго уткнулся в тарелку. Когда он жевал, его красные с мороза уши двигались. Это и смешило Санюру и раздражало.

— Чего молчишь?

— Погоди малость, Александр Акимыч! — не разгибая спины и глядя снизу вверх, как собачонка из подворотни, заторопился Прошка. — Деньги во-о как нужны! — провел ребром ладони по худой шее. — Зима, видишь, прикатила. Конечно, оно так и должно быть, насчет зимы… От нее — никуда… И все бы ничего: и картошки запасли, и капусты с огурцами полон погреб… Все бы ладно, да Кольке, средненькому, в школу не в чем… Пальтишко с матерью присмотрели… В центре, в угловом… Колька-то в третий пошел! Задачки решает, шельмец, как орехи щелкает! Мы с матерью только диву даемся. Васятка, тот в первом… Похуже учится. Но то-о-же со-о-обража-а-ает! Коньки просит… «Канады» какие-то. Я говорю, учись как следоват — будут коньки! А чего? Пускай катается, раз нам не пришлось? Верно? Подтянулся, шельмец, к концу четверти! Представляешь? — Прошка засмеялся, громко, на весь зал.

— Не валяй дурака! — обрезал Санюра и, как бы шутя, сильно ткнул Прошку в бок кулаком. В дверях он увидел знакомого. «Не хватало, чтобы с этим чучелом гороховым за поллитровкой засекли!» — подумал и, не глядя на Прошку, будто его тут и не было, прошептал с угрозой: — У меня твоих заготовок десять пар. Если до следующей субботы долг не вернешь — в воскресенье заготовки… тю-тю! Понял?

Прошка присмирел. Торопливо налил в стакан, протянул Санюре. Тот молча так зыркнул, что у Прошки будто все оборвалось внутри.

— Да ты что, Александр Акимыч! Ты меня прямо без ножа! Погоди малость…

— Слышал я, — перебил Санюра, — будто на склад партию хромовых шкурок получили… — Встал и, не попрощавшись, не взглянув, ушел.

Прошка смотрел ему вслед до тех пор, пока тот не скрылся за дверью. «Мать честная! Как же теперь быть-то?» — подумал и, запрокинув отрезвевшую вдруг голову, не выпил — выплеснул водку в нутро. Закусывать не стал, было не до пельменей…

Незадолго до окончания смены Остроухов прибрал инструмент и, стараясь не попадаться на глаза бригадиру, вышел. Было уже совсем темно, и если бы не снег, излучающий какое-то странное внутреннее свечение, то — хоть глаз коли. Прошка пересек наискось двор, потоптался в нерешительности около приземистого амбара. Потом махнул рукой и толкнул обитую железом дверь.

Кладовщик Семен Кузьмич Туркин, пожилой мужчина с болезненным небритым лицом, слегка кивнул на приветствие Остроухова и снова уткнулся в бумаги.

Прошка провел по заиндевевшей кирпичной стене пальцем, брезгливо втянул носом затхлый, пропахший плесенью и кожей воздух.

— У тебя тут, Кузьмич, чахотку запросто схлопотать…

— Чахотку где угодно можно заработать, если не беречься, — неохотно отозвался Туркин. — Я здесь почитай уж десятый год, и ничего…

— То-то румяный, как девка под венцом…

— Хвораю, — уточнил кладовщик и неожиданно зашелся кашлем. — Грипп, должно быть, холера ему в бок.

— Какого же рожна торчишь тут? Билютнил бы… — посочувствовал Остроухов.

— Морока одна. Товар сдавать — хлопот не оберешься. День сдавать, день принимать — для болезни времени не останется. Отлежусь в выходные..

Остроухов сел на табурет, снял шапку. Перепачканными варом пальцами отбросил со лба влажную от пота прядку жиденьких волос.

— Слышал, что тебе нездоровится, — заговорил вкрадчиво, борясь с охватившим его еще в цехе волнением. — Дай, думаю, зайду, проведаю друга. И лекарства вот надежного захватил… — Стеснительно засмеялся и поставил на стол бутылку.

— Ну и лис, холера тебе в бок! — колюче поглядывая тусклыми глазами, проговорил Туркин. — Что нездоровится мне, ты слышать не мог — об этом никто не знает. Это — раз. Что мы с тобой друзья Прохор… извини, отчества не помню…

— Ермолаич… — бойко вставил Остроухов.

— Так вот… Что мы с тобой друзья, извини, Прохор Ермолаич, — это еще вопрос, большой вопрос. Это — два. А вот зачем ты с водкой пришел, мне невдомек, ей-богу!

Лицо у Прошки сделалось серьезным и грустным.

— Всех ты моих козырей побил, Кузьмич! Но деваться некуда. Выручай! Сам знаешь, какие нонче заработки у нашего брата. Это раньше мастеров ценили. Клиентура была… Может, помнишь Полину Вячеславну? Горсобесом после войны командовала… Уважительная была женщина, культурная, а ведь только мне доверяла на туфлях набойки менять. Во как. А теперь что? Индустрия, машины… Бабы в сапожники пошли! Срамота! Это разве мастера? Подметки рубчики клеем мазнет, под пресс — и готово! А через день-два у клиента пальцы наружу! Ты посмотри, что делается, Кузьмич, а! — Все больше распаляясь, зачастил Прошка, словно чувствуя, что его вот-вот остановят. — Заплатки ставить разучились, перетяжку делать — лень-матушка. Каблуки немного скособочились, носочки чуть пообтерлись — в утиль! Им износа нет, сапожкам, а их — в мусорку! Им бы головки заменить или перетяжку на размер меньше — и носи себе сезон-другой, радуйся! Ан нет — в утиль. Потому у нас и не хватает ничего, потому и спекуляция. Настоящих мастеров растеряли. Нонешний специалист стеж к стежу правильно не положит, шов у него сикось-накось, как ходы сообщения в линии обороны… Помнишь, поди?

— Притомился я, Прохор… — перебил Туркин устало. — Да и по домам пора… Что тебе, зачем пришел? Говори…

— А то, Кузьмич, что жить стало трудно, — выдохнул Прошка. — Я уж не говорю, что сам как мохор… Погляди, в какой шапке хожу — только мух бить. На ребятишках все горит… В школу на пирожки — дай, в кино — опять же дай! Мы, бывало, «Чапаева» посмотрим, через полгода — «Джульбарса», еще через полгода — «Тринадцать». А теперича через день то трагедия, то комедия, да все в двух сериях, не иначе. Это ничего, пусть наши дети пообразованней нас будут…

— Ну так что? — Туркин заерзал на стуле, сердито захлопнул книгу, в которой до этого что-то писал. — Хватит, может, бестолковщину молоть?

— Выручай, Семен Кузьмич! — в миг посерьезнел Прошка, уловив в голосе кладовщика сухость и раздражение. — Пряжей бы разжиться… В магазинах, ты знаешь, ее днем с огнем не найти. На барахолке смотрел — нету. А я валенки подшивать подрядился… У нас в околотке многие носят. Все приработок для дома, да и для людей полезность. Выручай, Кузьмич! Ее, пряжи, надо-то пустяк — фунтов десять. По твоим меркам — раз плюнуть…

— Захар Яковлевич разрешит — хоть пуд бери. — К удивлению Остроухова Туркин говорил спокойно, даже вежливо (но как раз эта вежливость Прошке и не нравилась). — Только из бухгалтерии квитанцию принеси, что уплатил, значит…

— Я, Кузьмич, и без тебя знаю, чем щи хлебают, — обиделся Прошка. — К чему с каждой мелочью к начальству на глаза лезти? У начальства и без нас забот полон рот.

Зябко кутаясь в полушубок, Туркин прошел в дальний угол склада. Вернувшись, бросил на стол несколько мотков пряжи.

— Бери. Как бывшему фронтовику… Себе покупал, да отнести не успел… — Освобождая дорогу, сделал шаг в сторону. — А теперь улепетывай! И посудину забери. А не то, холера тебе в бок, я ее об твой лоб разобью!

«И разобьет! Такому — раз плюнуть! Сыч натуральный», — подумал Прошка, с опаской поглядывая на большие крепкие руки и мохнатые с проседью брови кладовщика.

— Не обижайся, Кузьмич! Хоть стопарик по такому случаю, а? — сказал незнакомо, просяще. Не узнав своего голоса, выругался про себя: «До чего докатился! Изворачиваюсь, как самая последняя сволочь!»

— Уходи, Прохор! Добром прошу! — Туркин грозно подвигал бровями.

Прошка представил, как Туркин схватит его сейчас в охапку и поволочет на улицу, а там врежет своим кулачищем по загривку. Но не таков был Прохор Остроухов, чтобы в серьезных делах считаться с такой мелочью, как собственные бока. С отчаянной веселостью выкрикнул:

— Не переживай, Кузьмич! Я человек положительный, и уйти так, за здорово живешь, не имею никакой мало-мальской возможности! Ты мне — добро, а я, значит, бежать? Так, что ли?

Пока Туркин соображал, что к чему, Прошка схватил бутылку и ловко отковырнул зубами пробку. Отмерив пальцем середину, крутанул бутылку так, что там, внутри, завихрилась воронка, и опрокинул ее вниз горлышком над алюминиевой кружкой.

— Да нельзя же мне, холера тебе в бок! — Туркин хрястнул по столу кулаком, но вдруг как-то весь сник, как ватный опустился на стул и опасливо покосился на дверь. — Нельзя… Понимаешь ты?

Прошка — к двери. В три шага. Запер на засов. И, торжественно, не спеша, — назад.

Закусывали огурцом, который оказался на столе, и кильками, которые принес Остроухов. Говорили о погоде, о перевыполнении плана и обещанных руководством комбината премиальных. За разговором Остроухов достал вторую бутылку. Туркин замахал было руками, зашумел, стал грозиться вышвырнуть гостя, но скоро успокоился. Открывать бутылку однако не разрешил, а заговорил с горечью:

— Эх, Прохор, Прохор! Если бы не эта штука! Знаешь, кем бы я был теперь? Я ведь в конце войны; батальоном командовал. Понимаешь ты — батальоном! Мне маршал Жуков Георгий Константинович лично перед строем дивизии орден вручал! На меня надеялись, направляли учиться, а я… И кто я теперь? Кто? А-а, молчишь! Боишься обидеть. А ты не боись! Скажи, что Туркин, холера ему в бок, самое натуральное барахло! — Уронил голову на стол, вцепился в волосы желтыми прокуренными пальцами, и плечи заходили ходуном.

Прошка понимающе притих. Сосредоточенно помолчал, не мельтеша открыл бутылку.

— Выпей маненько, Семен Кузьмич. Оно полегчает на душе. У меня ведь тоже, жизнь ох какая… Попробуй-ка, подыляй на одной ноге. Это еще, слава богу, профессию серьезную заимел до войны. Иначе бы все, капут, ходи по вагонам с фуражкой, давай концерты солой про дружбу и любовь…

— Ты, Прохор, молодец, — серьезно отметил Туркин, поднимая голову и с любопытством вглядываясь в стоявшую на свету бутылку. — Ты молодец… И семью сколотил дружную, и работа у тебя надежная, и себя не теряешь за этим делом… — Он постучал ногтем по бутылке и, схватив задрожавшей вдруг рукой кружку, сладко выпил до дна.

Прошка налил еще… И снова заговорили о чем-то, шумно и бестолково, радуясь и друг другу, и тому, что вот, как-никак, а живы после такой гиблой и жуткой войны…

Туркин быстро пьянел. Глаза его лихорадочно горели. А Прошка все подливал и подливал. Он не забывал и себя. Сейчас ему хотелось тоже нажраться до чертиков, чтобы упасть и не помнить себя хотя бы до утра. Но хмель не брал.

— А теперь мы пойдем ко мне домой! — заявил Туркин, когда в бутылке ничего не осталось. — Я тебя познакомлю со своей женой. Ведь ты не знаком с моей женой? Она настряпает нам пельменей. Ты даже не представляешь, какие у нас бывают пельмени. Вот только чуток отдохну, и пойдем. А ты молодец… Молодец, что навестил старого друга.. Баталь-он! — Туркин ни с того ни с сего поднялся из-за стола и, глядя в пустоту, пошел наугад; Прошка подхватил его под руки. — Баталь-он, смир-рна! Для встречи с фронта… слушай на-а… кра-а-ул! — И, большой, грузный, упал неуклюже на рогожные кули с обрезью.

Прошка не спеша прибрал на столе, полистал для чего-то конторскую книгу. По мере того, как дыхание Туркина становилось ровнее, у него откуда-то изнутри, кажется, из самого сердца, поднималась неуемная дрожь. Страха не было, это — он чувствовал каждой кровинкой, каждым нервом — металась в протесте, корчилась от боли его душа. «Батальон!» — неожиданно прошептал Прошка, чтобы хоть как-то взбодриться, но дрожь не унималась. С трудом передвигая одеревеневшие ноги, подошел к заделанному решеткой оконцу, посмотрел во двор. Взошла луна, и снег весело поблескивал и искрился каждой снежинкой в отдельности. Над крышей конторы торчал из трубы белесый столб дыма. Одно из окон было освещено. На занавеске отчетливо вырисовывалась тень сторожа, деда Василия.

Прошка подумал, что, пока дед Василий топит печку и пьет чай, можно незаметно уйти. Еще не поздно. И ничего не случится. И все будет по-прежнему… Впрочем, нет. По-прежнему уже не будет. Завтра суббота. Завтра — последний срок. Санюрино слово — олово, сказал — сделал. И плакали заготовки. Десять пар. Подумать только! Это же десять выходных без гроша! Значит, плакало Колькино пальтишко, плакали Васяткины «канады»… А рядышком, совсем рядышком, на стеллажах, вон в тех, наверное, парусиновых мешках, — только руку протяни…

Подошел к Туркину. Тот спал глубоко и безмятежно, с губ его стекала на воротник полушубка слюна.

— Эх, комбат, комбат! — проговорил осипшим от переживаний голосом Прошка. — Спишь себе, как новобранец после наряда, а я, холера тебе в бок, крутись, как вошь на гребешке!.. Подвел ты меня, комбат… Ой, как подвел…

Юркнул к стеллажам. Потрогал мешок. Внутри знакомо зашуршало. Развязал узел, вытянул шкурку. Не удержался, скомкал заученным движением: шкурка податливо сжалась в упругий комок, но как только Прошка бросил на полку, вмиг сделалась гладкой и приветливо замерцала матовыми отсветами дальней лампы. У Прошки зашлось сердце. «Знатная вещьт! — подумал с восхищением и радостью. — Давно такого материальчика не было!»

Он гладил шкурку и ласкал. Он прикладывался к ней небритой щекой и изумлялся ее доброй прохладой. Он забавлялся шкуркой так же, как ребенок забавляется полюбившейся ему игрушкой, а сам все прислушивался к себе и своему сердцу. И трепетал от нетерпения. И стонал от обволакивающей все тело слабости. И уж видел себя на барахолке в новой стоговой шапке из черного каракуля, в такой же, какую дед подарил ему на свадьбу, в которой он снялся на память и которую Фрося от нужды променяла на что-то, чтобы самой поесть и накормить дочь.

Взглянул на стеллажи. «Господи, сколько их, мешков-то! Сто лет не хватятся…»

— Баталь-он, для встречи с фронта… — скомандовал сам себе Прошка, сел на куль и… тихо заплакал, шапкой размазывая по лицу незнакомые, словно чужие, слезы.

В обеденный перерыв Трезвов, председатель профкома комбината «Рембыт», приколол в коридоре объявление.

«Сегодня состоится общее профсоюзное собрание. На повестке дня один серьезный вопрос. Начало после работы».

Рабочие ремонтного цеха только что вернулись из столовой. Среди них был и Остроухов. Ковыряя в зубах спичкой, он бездумно пробежал глазами по объявлению. Спросил:

— О чем разговор будет? Слышь, Трезвов?

— Известно о чем:

О подметках и о взносах,

о покраске каблуков.

В заключенье полвопроса

об уборке верстаков.

Это продекламировал Сашка Золотарев. Этого рыжеватого восемнадцатилетнего парня звали «Стихоплетом». В дело и без дела он разговаривал в рифму.

— Придержи язык. Стихоплет! — одернул Сашку Трезвов. — Сегодня на самом деле серьезный вопрос. У Туркина недостача выявлена…

— Как — недостача!? — насторожился Остроухов. — Чего ты мелешь? Десять лет складом заведовал, и никаких недоразумений… Вполне положительный специалист. А тут — недостача! Может, навет, или начальству не угодил?

— Сам сознался. Пришел к Захару Яковлевичу и сознался… Не хватает, говорит. И все. А главбух по горячему следу — комиссию, акт и все прочее…

— И много хапнул? — спросил кто-то.

— Приходи на собрание — узнаешь…

«Надо же — сам пришел! Ну не дурак ли?» — думал про себя Остроухов и возмущался. Работа ему не в радость. Все из рук валится. Крутил, вертел ботинки с протертыми до стелек подошвами — тошно стало. Никак не сообразит, с чего в таком случае начинать надо. Шваркнул ботинки в ящик, взялся, чтобы не маяться без дела, перебирать инструмент. А на душе неспокойно. Насилу до конца смены досидел и — первым в красный уголок. Устроился на заднем ряду в уголке и притих — будто и нет его.

Туркин пришел на собрание последним. Комкая в руках шапку-ушанку, негромко поздоровался. Кто-то придвинул ему стул, и Туркин так и остался там, около двери. В комнате было душно, дверь решили не закрывать, и из коридора, как из погреба, стлался по полу и обволакивал ноги промозглый воздух. Но Туркин, казалось, не замечал этого и сидел смирно, уставившись в одну точку.

Посматривали на кладовщика с любопытством: шутка ли дело — растратчик. Пока выбирали президиум, пока члены президиума занимали места и распределяли между собой обязанности по ведению, собрание шумно переговаривалось. Наконец, когда Трезвов побренькал по порожнему графину шариковой ручкой, поутихли.

Слово дали Спиридонову, главному бухгалтеру, сухонькому старикашке в протертом на локтях пиджаке и громоздких, явно не к месту очках.

— Товарищи! — начал Спиридонов простуженно и для чего-то снял с руки и положил перед собой на бархатную скатерть часы. — Мне поручено довести до вашего сведения сообщение об исключительно неблаговидном проступке нашего старейшего, в общем-то, работника, заведующего материальным складом Туркина Семена Кузьмича. Проверкой установлено, что у вышеупомянутого, то есть у Туркина Эс Ка, недостает по балансу шкурок хромовых в количестве двенадцати штук на общую сумму…

В комнате зашумели. «Ничего себе!» — выкрикнул кто-то. Туркин отрешенно закрыл глаза, пригнулся, словно в ожидании удара, и машинально облизал сухие, обметанные лихорадкой губы.

— …не могу согласиться с теми, кто полагает, что можно ограничиться обсуждением… Хватит миндальничать… Материалы передать в органы… Чтобы другим неповадно было!.. — Спиридонов, глядя поверх очков, как близорукий, когда хочет увидеть подальше, погрозил пальцем президиуму: — Я подчеркиваю, Захар Яковлевич, — дело куда серьезнее, чем вы думаете!

«Очкарик паршивый!.. Что задумал!» — Остроухов сник и остро почувствовал, как совершенно ни к чему екнуло сердце и от лица отхлынула кровь.

Захар Яковлевич, сидевший не в президиуме, а в сторонке, около печки, вскинул руку.

— Прошу президиум собрания занести в протокол факт: кладовщик Туркин сам пришел к администрации и сообщил! Добровольно… Прошу занести!

В дверях показался Санюра. Отчаянно жестикулируя, дал понять президиуму, что он извиняется за опоздание. Снимая на ходу пальто, протиснулся к Остроухову.

— Здорово! — прошептал приветливо. — О чем сегодня балакать намерены?

— Узнаешь…

Чтобы заполнить возникшую с появлением Санюры паузу, Трезвов прикрикнул на сидевших в углу парней, где выделялся своей подвижностью Сашка-Стихоплет.

Стало тихо так, что донеслось с улицы поскрипывание раскачиваемой ветром наружной двери. Трезвов, не расправляя нахмуренных бровей, заговорил вновь, четко выговаривая каждое слово.

— Наш уважаемый главбух по профессиональной привычке видит в Туркине только материально ответственное лицо, забывая, что это прежде всего — живой человек. А человек не машина, может и ошибиться. Если это досадная ошибка, то, я думаю, возможно ответить за нее материально — и делу конец. Товарищ Спиридонов хочет, чтобы Туркин рассчитывался своей честью.

Руку поднял бригадир из ремонтного цеха.

— Проходи сюда, Авдеич! — пригласил Трезвов. — Раз решил выступать, давай по всей форме. Трибуны у нас, к сожалению, нет, но скатерть, как и положено, бархатная…

— У нас одна форма — говорить все, как есть! — Авдеич с победным видом посмотрел вокруг, но вспомнив, должно быть, что не в своем цехе, а на людном собрании, смутился и опустил глаза. Трезвов заволновался: «Сейчас поднимут старика на смех, и пиши пропало собрание!» Но Авдеич поборол смущение: — Родитель мой — тоже, конечно, сапожных дел мастер — говаривал: от сумы да от тюрьмы не зарекайся… Жизнь, она такая: не знаешь, что тебя ждет завтра. Однако ж суму мы, старики, и то теперича забыли, а ребятишки — вон, к примеру, Стихоплет — отродясь не слыхивали, что это за штука… Остроги, конечно, пока, употребляются. Однако ж для кого? Для людей исключительно не наших. А Кузьмич, прямо скажу, наш.

— Ничего себе — наш! — хохотнули в дальнем углу.

— Не больно-то, не больно! — одернули говорившего. — Работаешь без году неделя, человека не знаешь, а туда же, с критикой…

Захар Яковлевич встал, обвел собравшихся внимательным взглядом, повернулся к Спиридонову.

— Воруют от лени да от жадности. Не хочет человек трудиться, а сладенькое любит… Туркина мы знаем, слава богу, не первый год. Он на войну ушел от нас, к нам и вернулся, израненный и в орденах. Семен Кузьмич человек честный и справедливый. Я это говорю со всею ответственностью! Что касается недостачи, то мы в этом разберемся, будьте уверены!

— Правильно, Захар Яковлевич! — выкрикнул Остроухов. — Сами разберемся что к чему! Какие прыткие — сразу и за решетку!

— Пусть Туркин сам расскажет, пояснит обществу!

— Говори, Кузьмич!

Туркин не сомневался в том, что ему придется давать объяснения. Сегодня любой вправе его спросить: где шкурки? Встал. После болезни он чувствовал слабость в теле. Голова кружилась. Суставы ныли, как ноют больные зубы, — сразу и не разберешься, где боль острее. А главное — сердце. Вот и сейчас: стоило сделать усилие, чтобы подняться, как сердце тут же, ни с того ни с сего, кольнуло занозой. Который раз за эту неделю. Потом в груди что-то колыхнулось, будто освободилось от пут, и побежало неровно, сбивчиво, как ручеек по камушкам. В глазах прояснилось…

Туркин хотел рассказать, как неделю назад под вечер с центральной базы пришла машина, как шустрый экспедитор сам предложил свою помощь, чтобы скорее, дотемна, разгрузиться. Количество мест — двадцать мешков — совпало с накладной. А то, что в той же накладной проставлена еще одна циферка — общее количество шкурок, — об этом он на радостях и не подумал. Потом он каждый день пересчитывал эти шкурки, и в понедельник обнаружил недостачу…

Он понимал, что об этом следует рассказать непременно, что от того, расскажет он или промолчит, будет, может быть, зависеть решение собрания, но сердце предупреждающе так кольнуло, что потемнело в глазах, стало трудно дышать. И он, чтобы не стоять истуканом, проговорил торопливо, с облегчением:

— Все как есть — правда… Не хватает двенадцати шкурок… И сумма правильно… Только не брал я их… шкурок-то!

И сел, цепляясь как пьяный, за спинку стула.

— К чему юлить, Туркин? — возмутился Спиридонов. — Ведете себя как мальчишка. У шкурок крыльев нет, и улететь они, извините, не могут!

Трезвов, сердито хмурясь, окинул комнату. Взгляд его остановился на Сашке Золотареве. Тот уже давно изо всех сил старался обратить на себя внимание. Трезвову не хотелось давать Сашке слова. Он побаивался, как бы тот со своими стишками не выкинул какой-нибудь номер. Но Сашка упорно тянул руку, и Трезвов рискнул.

Сашка подошел к столу.

— Поэмой! Поэмой крой, Стихоплет! — съязвили ребята из его окружения.

— Ямбом, ямбом его!

Все засмеялись. Закрывая ладонью беззубый рот, гоготал Авдеич. Чтобы скрыть усмешку, достал платочек и тщательно начал сморкаться Спиридонов. «Вот чертенята, — снисходительно бурчал Захар Яковлевич, — этим только волю дай, уведут собрание в сторону, и не выправишь. А Трезвов-то, Трезвов — отпустил вожжи, слабак!»

Санюра локтем тихонько толкнул Остроухова, и когда тот наклонился, чтобы было слышнее, прошептал, улыбаясь, вроде шутя:

— Если вякнешь, что на шкурки навел я, губы еще толще сделаю! Понял? Промолчишь — верну заготовки…

— Ты о чем, Саня? — Прошка удивленно заморгал глазами.

— Трезвов! — послышался голос Захара Яковлевича. — Веди собрание! Дай слово оратору, пусть хоть ямбом, хоть хореем — лишь бы по делу…

— Я и прозой могу! — опережая председателя, выпалил Сашка, когда смех поутих, и заговорил, обращаясь к сидящим в первом ряду рабочим. — Недели три назад бригадир посылал меня на склад за материалом. Пришел это я… Гляжу — Туркин прямо-таки аж на четвереньках! Ну, думаю, поднабрался товарищ… В стельку! Соображение отказало, сработал инстинкт, вспомнил предков, от кого произошел, и — на четвереньки… Оказалось совсем другое… Туркин, дядя Семен, магнитом каблучные гвозди на полу собирал. Перед моим приходом он развешивал их, и пакет порвался… Другой на его месте, наверное, плюнул бы на это дело: подумаешь — горсть гвоздей, стоит ли из-за них в пыли копаться…

«Ловко закрутил, — подумал Остроухов и зарадовался тому, что Туркина защищают. — Глядишь, дело помаленьку и уладится…»

— Разве я теперь поверю, что Туркин может украсть! — продолжал Сашка. — Но убыток — хочешь не хочешь — должен быть возмещен. Поэтому я предлагаю покрыть недостачу премиальными, которые нам причитаются за перевыполнение плана!

Все заговорили разом.

— Вот так Стихоплет!

— Соплив еще чужим карманом-то распоряжаться!

— Заплатить — поддела… Разобраться надо!

— Сейчас проголосуют — будет тебе и ямб, будет и хорей…

Трезвов побренькал по графину..

— Прошу соблюдать порядок!

Встал Авдеич, сутулый, усталый. Сказал, словно отрубил:

— Мы что, ради денег живем? Записывай, Трезвов в протокол: десять процентов премии отдаю Кузьмичу! Выноси решение и делу конец. Нечего переливать из пустого в порожнее!

— Какие еще будут мнения?

— Дозвольте, граждане сапожники, пару слов молвить? — В дверях показался дед Василий. — Я тут ненароком. Неприлично входить без приглашения, да дело у вас, видать, шибко серьезное.

— Говори, говори, дед, если по существу…

— По существу, по существу! — дед Василий прошел вдоль стены к первому ряду, встал так, чтобы видеть всех. — Вы полюбопытствуйте, за что Прошка Остроухов угощал на прошлой неделе Семена Кузьмича…

— Не туда поехал, дедуня! — зашумели, в дальних рядах.

— Я, милые мои, семьдесят пятый годок еду. Дорогой нагляделся на всякое, и будьте покойны, куда ехать — знаю! Проша Остроухов, граждане сапожники, зазря угощать не станет. Не тот это человек. Вы полюбопытствуйте.

— Чего ты, старый пень, пристал как репей!? — вспылил Остроухов. С беспокойством подумал: «Откуда он пронюхал, что мы выпивали?»

— Ты, дед, загадки не загадывай… Мы все тут после работы, — поддержал Остроухова Трезвов. — Если знаешь чего — выкладывай! Не таись…

— В прошлую пятницу; — заговорил дед, откашлявшись, — вышел я проверить объекты. По небу месяц бежит — светлынь! В такую пору остерегаться нечего… Дошел до амбара… Глянул и обмер: замка-то на дверях — нету! Хоть я и не из робкого десятка, но тут испужался. Однако служба есть служба. Это бывало нашему брату, сторожам, было вольготней, когда ружьишко выдавали: пальнешь вверх — оно тебе надежней. А нонче с кулаками да со свистулькой не больно-то с преступным алиментом повоюешь… Так вот, слышу — разговор… Засов заскрипел… Я — за угол. Как-никак, а поберечься надо: их там, может, взвод… Гляжу — батюшки светы! Кузьмич выплывает, а рядом Прошка Остроухов. Оба — пьяней вина. Прошка в сугроб бутылки, как гранаты, кинул, Кузьмич амбар на замок замкнул — и пошли по двору в обнимку, будто со свадьбы. А за калиткой песняка вдарили. Как и положено… Все бы ничего — мужики, они и есть мужики, у них каждый день праздник, — да только Прошка Остроухов по снегу сумку волочил… Ба-альшую сумку!

— После работы угощались на свои кровные! — робко нарушил тишину Остроухов. — Фантазию разводит старый…

— И никакую не фантазию! — обиделся дед. — Кузьмичу пить врачи запретили. Он водку покупать не станет. Значит, ты принес. А к чему бы это тебе — две приносить? Аль много получаешь? Значит, у тебя такая задумка была — выпить как следует… Я это к тому говорю, что вспомнилось мне, как не то в сорок третьем, не то в сорок четвертом году дружок мой, Севастьян Савельевич, царство ему небесное, жаловался мне: после выпивки с Прошей спохватился он вскорости, что куль с хромовыми голенищами как сквозь землю провалился. Ему, бедняге, цельный год пришлось только за половину жалованья расписываться. А Проша, между прочим, каждое воскресенье на толчке, сапоги продавал… Вот те и фантазия.

— Не брал, не брал я! — взвился со стула Остроухов. — Ни у Савельича не брал, ни у Кузьмича!..

— Да что же такое делается, товарищи? — опешил Трезвов.

— Зачем, дед, напраслину на человека возводишь? — неожиданно встал и сказал Туркин. — Остроухов находился при мне неотлучно… А угостил за то, что я ему пряжу отдал. Свою. Три кило. Товарищ Спиридонов подтвердит, я уплатил… Остроухов, дед, воевал! Кровь проливал! Вон он какой, глянь! Двадцать пять годиков на одной ноге! А ты его замарать хочешь?! Ты это брось, старик!

Остроухова словно кто придавил к стулу «Как же так, мать честная! — думал он, — Что я ему сделал хорошего? Ничего… А он за меня… Уж лучше бы не заступался…»

Собрание бушевало.

Трезвов с минуту прислушивался, потом переговорил с рабочими из первого ряда, пошептался со Спиридоновым, глянул на Захара Яковлевича, поднял руку, призывая к тишине, и, сердито водя глазами, поставил точку:

— Поступило предложение: просить руководство комбината провести расследование с привлечением органов! Кто — за?

Прошку лихорадило. «Вот она, крышка! — мелькнула нехорошая мысль. — Доказывай теперь, Прохор Ермолаич, что ты не Соловей-разбойник!» — Невидящими глазами посмотрел вокруг и через силу поднял, как и все, непослушную, вмиг одеревеневшую руку.

Трезвов закрыл собрание, и Остроухов, расталкивая всех, заспешил к выходу. Больше всего на свете в эту минуту ему не хотелось быть на людях. Он готов был бежать куда глаза глядят, лишь бы никого не видеть, ни с кем не разговаривать, лишь бы не отвечать на вопросы, которыми — он знал — мужики после собрания его забросают. Но больше всего на свете он боялся встретиться взглядом с Туркиным.

В цехе уборщица мыла полы. Остроухов прямиком, через лужи, — к вешалке. Суетливо оделся и — на улицу. Горстью зачерпнул с фундамента снегу, бросил в лицо. Обдало щеки ядреной свежестью. «Ну и что я тут выстою? — подумал Прошка. — Надо идти к мужикам. Те поймут… Мало ли что наговорит выживающий из ума старик. Не пойман, господа сапожники, не вор! И не очень-то давите на нервы…»

Захлопала, тягуче поскрипывая, дверь. Показался народ. Дымили папиросами, шумно разговаривали. Впереди шли мужики, его, Прохора Остроухова, одногодки и которые постарше. Прошка, грудь колесом, — к ним. Увидев его, все, словно по команде, умолкли. Напуская веселость, Остроухов пожаловался:

— Прикажу бабе сухари сушить! Мужики, может, и вы поможете, а? А то ведь — видели? — в одночасье, с легкой руки деда Василия, чтоб ему, грабителем стал… Упекут за милую душу!

Никто не ответил. Прошка заметался взглядом от одного к другому, ища поддержки. Молча, по одному, по двое, мужики, обходя Прошку по неутоптанному снегу, пошли через двор к калитке. Только Санюра обернулся на миг, но ничего не сказал.

Из конторы вышел Захар Яковлевич. Вслед за ним — бухгалтер. Прошка заторопился им наперерез. Он рассчитывал, что завяжется разговор, удастся, возможно, узнать мнение начальства. Но ни Захар Яковлевич, ни Спиридонов даже не взглянули в его сторону. Остроухов рот раскрыл от неожиданности: уж кто-кто, а Захар-то Яковлевич всегда, бывало, первым и поздоровается, и попрощается. За ручку…

На крыльцо с шумом, гамом высыпала компания парней. Наваливаясь на перила и грохоча каблуками, стали скатываться друг за другом по ступенькам. Те, что были наверху, не видели Остроухова, и продолжали смеяться и что-то выкрикивали; передние же, поравнявшись с ним, умолкали, будто входили в церковь.

«Все бегут… Как от заразы!» — в растерянности уставясь на парней, подумал с горькой обидой Прошка. Ему захотелось поговорить с кем-нибудь, просто так перекинуться парой слов. Достал пачку и торопливо, роняя в снег, высыпал на ладонь папиросы.

— Налетай, цыплята! Закуривай!

Еще сегодня, перед собранием, сделай он так — и от пачки не осталось бы ничего. Теперь же к нему никто даже не подошел.

Мимо пробежал Сашка Золотарев, пальто нараспашку, шапка на затылке.

— Погоди, Стихоплет!

Сашка остановился. Глянул исподлобья, настороженно шмыгнул носом.

— А ты молодец! Слышал я как-то твои хереи… — Остроухов заискивающе хохотнул, протянул папиросу. — Тебе не сапожничать, а на поэта учиться надо. Меня вот тоже, в сапожники определили…

Сашка, не дослушав, круто повернулся и побежал. Снег звонко прохрумкал у него под ногами, одиноко звякнула щеколда калитки, и стало тихо, как в безветренном поле.

Прошку обволокло вдруг и сделало беспомощным незнакомое, более гнетущее, чем ожидание страдания чувство. Он еще до конца не осознавал его, это чувство, так не похожее на страх или боль. За себя лично он страшиться перестал, а к боли привык. Когда она вскипала, боль, обычно к непогоде, либо после какого-нибудь житейского переживания, нужно было находить в себе силы, чтобы не сойти с ума, чтобы, не дай бог, не закричать и не напугать ребятишек. И он терпел. Кровоподтеки на прикушенных губах красноречиво говорили о том, что стоило ему это его ночное смирение.

Но тем не менее боль, всегда изнуряющая, непременно на всю ночь, помнилась Прошке терпимей чем то новое, цепкое и липкое, как паутина, чувство. Вот и сейчас — боли не было, но почему-то нестерпимо хотелось упасть в сугроб и выть. А еще хотелось убежать куда-нибудь подальше, чтобы никто не увидел его вот таким, одиноким и грешным, и чтобы в этом далеке нашла его еще не старая мать и пожалела.

Сутулясь и по-нищенски поджимая кисти рук. Прошка заковылял в темноту. Он еще не знал, куда пойдет, но и не думал об этом. Открыл калитку и остолбенел: на улице, прислонившись к палисаднику, стоял Туркин.

С минуту они смотрели друг на друга молча.

— Ты что же это, холера тебе в бок, а? — наконец проговорил Туркин спокойно, без зла.

От этой его нежданной незлобивости Прошка бухнулся на колени, уткнулся лицом ему в полушубок и, остатком сил не давая прорваться отчаянию, запричитал:

— Кузьмич, родимый, пни меня как паршивого пса, натыкай меня в дерьмо мордой, но поверь… не брал я, не брал… истинный Христос! Тогда, в войну, был грех… был… так он, холера ему в бок, истерзал меня, этот грех… а сегодня вот аукнулся, господи! И не знаю я, куда от него спрятаться. Провались, кажись, подо мной земля — и то было бы легче… А у тебя я не брал! Ей-богу, не бра-ал…

Туркин молча отстранился и пошел, устало прихрамывая и заходясь сухим, застарелым кашлем.

— Кузьмич, прости Христа ради, не брал я! — все еще стоя на коленях, выкрикнул Прошка вдогонку и не услышал своего голоса.

Когда шаги Туркина стихли, он поднялся и, пошатываясь, словно пьяный, побрел вдоль улицы, не видя дороги и не ведая о времени.

«Как теперь жить?» — все твердил он, и ему было жаль себя бесконечно. А еще ему было жалко ребятишек, и Фросю, и внука. И стало жалко отчего-то Туркина. Ему бы с его кашлем на юг, в санаторий… Что такое санаторий, Прошка за свою жизнь так и не узнал, но от знакомых слышал, что там славно и кормят хорошо, и лечение от всех болезней. А у него болезней никогда не было, просто не было одной ноги… Как-то раз предлагали путевку в местный дом отдыха, но он отказался. Как можно? Целых пятнадцать дней бездельничать! Он стал перебирать в памяти все свои отпуска. Выходило так, что отпуск, не заполненный работой, у него случился только один-единственный раз, еще перед войной. Тогда они с Фросей ездили в деревню (это на другой стороне озера), к ее родственникам. Как было хорошо! Наверное, поэтому и уродилась у них такой красивой и доброй их старшенькая.

А вот и озеро! Господи, как долго он здесь не был! И как ему всегда хотелось сюда! Все было недосуг в нескончаемых заботах. Да и подсказать было некому, брось, мол, все, Прохор Ермолаич, забудь на денек о заботах, посети дорожки, по которым бегал вихрастым мальцом, где лежал голопузым на горячем песочке и всматривался в бескрайность бездонного неба, мечтая, чтоб все это было всегда: и озеро, и небо, и голубой вольный ветерок, и он сам, Прохор.

Вот здесь, за этими еще не старыми дубками начиналась поляна с прохладной травой. Ее берегли: ни овцам, ни козам пастись не позволяли, чтобы не вытоптали и чтобы можно было пройтись вдоль озера босиком, не замарав ног. Теперь тут нарезали участки под дачи и все вспахали. Вьется по колдобинам пахоты извилистая тропка к одинокой проруби — должно быть, бабы из крайних домов по старой привычке приходят сюда полоскать белье.

Прошка миновал прорубь и пошел дальше по слегка припорошенному гулкому льду — захотелось до боли в сердце, как бывало в детстве, испить — хоть один глоток! — вечно неуловимого голубого ветра. А еще захотелось вдруг хоть издалека, хоть одним глазком взглянуть на деревеньку на том берегу, где он впервые узнал свою Фросю.

Он шагал и шагал, подгоняемый в спину морозным вихрем, разгулявшимся на просторности озера. Его обгоняли суматошные хороводы пороши.

Когда далеко-далеко вспыхнули звездочками огни деревни, Прошка вспомнил себя.

— Как же мне жить теперь? — спросил он и остановился. Захотелось погреть спрятанные в рукава тужурки руки. Он подышал на них, но тепла дыхания не почувствовал. И испугался. И побежал…

Он бежал по прохладной траве, а навстречу ему возвращались домой вереницы белых-белых гусей. Звездочки деревенских огней заиграли и стали быстро приближаться. Сделалось жарко… Отдохнуть бы чуток…

«А пальтишко-то Кольке мы с Фросей не зря взяли на вырост… — подумал Прошка, успокаиваясь. — Колька поносит зиму, глядишь, — впору будет Васятке…»

В понедельник Захар Яковлевич, проведя короткую оперативку, взялся за почту. За выходные дни ее накопилось две папки. Много было жалоб на качество ремонта, в некоторых цехах и мастерских не соблюдались сроки заказов. Захар Яковлевич отписывал письма по службам, ворчал: «Вот черти полосатые.. Премии их, что ли, лишать?»

Во второй папке сверху лежало письмо, отпечатанное на машинке. Буква «о» выбивалась из строчки, и от письма рябило в глазах. Захар Яковлевич посмотрел на подпись и стал читать.

Комбинат бытового обслуживания «Рембыт»

Р у к о в о д и т е л ю

Следственными органами выявлена преступная группа, которая длительное время занималась организованным хищением материальных ценностей на центральной базе управления.

Прошу Вас срочно провести инвентаризацию последней партии поступившего на ваш склад хрома. По признанию злоумышленников из части мешков указанной партии ими похищено 12 (двенадцать) шкурок.

Заместитель прокурора города

Захар Яковлевич нажал кнопку звонка.

— Алевтина, — обратился он к секретарше, — пригласи, пожалуйста, Спиридонова… И пошли за Туркиным. Нет, сама сходи и за Туркиным… Ты у нас самая молодая… Только одевайся как следует: мороз опять вон какой!

— Да-а, дела… — прочитав письмо, протянул Спиридонов. — Я думаю, Захар Яковлевич, надо бы ребятишкам Прохора Ермолаича стачать из поступившего хрома сапожки, а к лету — туфли или что… — Прикурив и со вкусом затянувшись, добавил: — А может, перебьются…

1968, 1989 г.

ПЛАКСА-ВАКСА

Светлой памяти моей матушки, Анны Алексеевны, с любовью и благодарностью посвящаю

1

— А на могилу к дедушке Егору ты ходил? — спросил Павел.

Спросил и осекся, увидев, как совсем сник мальчонка. И пожалел, что свернул в переулок…

Павел не бывал здесь давненько — так уж сложилось… А раньше, в какую бы сторону ни вела отпускная дорога, он непременно выкраивал денек-другой на Москву, чтобы повидать дядю Егора и тетку Груню, а уж потом — к старикам, в тихонький городишко на Оке.

Походив досыта по морям-океанам, не изведав шумных застолий и праздной жизни, он в родных местах, как милости от судьбы, ждал встречи с теми, кто из его детства. Пока, бывало, идет с пристани, с кем только не посудачит. И о себе расскажет с удовольствием: кто такой и чей, и о житье-бытье расспросит; вспомнит, наконец, если не признал сразу, что за человек перед ним, — и радешенек до смерти!

Любил бродить по старым сбегающим к реке улицам. Отмечал: да, упорно вершит свое невеселое дело времечко. Грустил, вспоминая, как вон по той тропке веселой стайкой вприпрыжку летели к яру, с разбегу кидались в водоворот и как долго потом спорили с неуступчивыми окскими волнами.

Набрел раз на врытую на углу рельсу. Этой дорогой ходил он в школу. Как-то зимой мальчишки побойчее с таинственным видом шепнули: «Лизни, Пашка. Эх и ки-и-сленько!» Лизнул… Мальчишки разбежались, а он дернулся, но рельса не отпускала. Так и стоял, напустив с испугу в валенки, пока Ленка, глазастая девчонка из другого класса, не позвала на выручку хозяйку дома.

Преданно навещал древнюю аллею, что повторяла изгиб реки по-над крутым берегом; со странной верой ждал: вот сейчас из-за кустов выпорхнет та, глазастая. Выпорхнет и, как тогда, когда он снял с верхушки липы ее котенка, уважительно отметит: «А ты храбрый, Павлик!»

Захаживал в гости, не дожидаясь приглашения, по простоте душевной полагая, что и ему рады. Ведь вместе с ним, пусть на вечерок, но заглядывало же в дом хозяев их собственное детство!

И на этот раз решил сперва заехать к тетке Груне, которая, похоронив дядю Егора, стала просить навестить ее. Недавно к письму даже что-то вроде схемы приложила. Будто в дачном поселке можно заблудиться… Старый морской волк, он в океане находил дорогу по звездам!

Однако, судя по схеме, в поселке выросли новые кварталы. И в одном из них, в переулке Яснозоревом, обзавелся собственным домом Андрейка, можно сказать, Андрей Егорович.

…Трудно сказать, когда это началось. Еще не было войны… В то лето тетка Груня пригласила погостить.

Степень родства только с возрастом приобретает значение. Тогда они с Андрейкой об этом не задумывались. Выбрав уголок потемнее, придумывали разные страсти-мордасти, чтобы проверить себя на смелость, мечтали попасть, когда подрастут, на границу. А кто они по отношению друг к другу — не все ли равно!

Их день начинался с трамвая. Накатавшись до головокружения, бродили по залитым солнцем улицам, взявшись за руки и оставляя черными, как головешки, пятками вмятины на размякшем асфальте.

Каждое утро во дворе их поджидала Вика, нескладная, такая же глазастая, как Ленка, в жиденьких косичках — огромные банты. Повернет голову — банты взлетают с плеч, будто бабочки.

— Мальчики, возьмите, — Вика вежливо заглядывала в глаза, — мне тоже хочется Москву посмотреть. Возьмите, а? Я вам по эскимосине…

Андрейка отмахивался. Но однажды согласился — потребовав, однако, обещанное угощение.

Они стояли на остановке и весело уплетали мороженое. А Вика, поднимаясь на цыпочки, все ждала трамвай номер два. И порхали ее бабочки…

Когда от эскимо остались одни палочки, ребята тайком перемигнулись и — юркнули в толпу.

— Мальчики, возьмите, а? — умоляла Вика на следующее утро. — Я вам по пироженке…

Как подрастающие зверята с каждым днем все дальше отходят от своего логова, так и они ежедневно меняли направление и удлиняли маршрут.

Раз нашли Сокольники с его озорными комнатами смеха и разноцветными каруселями; разыскали царство зверей.

А однажды набрели на Третьяковку!

Андрейка потом уверял, что привел сюда Павлика специально.

— Ну и ладно, — соглашался тот. — На то ты и москвич, чтобы знать про Москву больше. Вот приедешь на Оку, — втайне смаковал он грядущие победы, — тогда посмотрим, кто дальше под водой проплывет, кто дудку звучистей вырежет…

Опрятная седенькая старушка, дежурившая около входа, позвала жестом и, по-доброму улыбаясь, сказала:

— То, что вы без гроша, — полбеды, так и быть, пропустила бы… Но вы ж босиком! Как бурлаки у Репина…

На следующее утро Андрейка за завтраком шепнул: «Ешь сытее: уходим до вечера!»

Дня и впрямь не хватило. Околдованные чудом сопричастности, они наивно радовались и печалились вместе с теми, кто жил, может, целых сто лет назад, а теперь вот, как живой, глядел с полотен с такой настороженной пытливостью, что аж мурашки по коже.

Павлику очень уж грустно было за одного мальчика. Сапожничал тот у чужих людей… Проведала его мать. И гостинец принесла — булку. Мальчику бы о дружках-товарищах расспросить, да отпустили от верстака прямо в фартуке всего-то на минутку. А тут еще гостинец… И так ужасно хочется отведать! Не устоял… И глядел так жалостливо, что Павлику впору плакать. Удержался: Андрейка увидит — обязательно съязвит своей любимой «плаксой-ваксой». «Плакса-вакса», колбаса, жарена капуста… Съела муху без хвоста и сказала: «Вкусно!»

Андрейка подошел, прошептал серьезным до незнакомости голосом:

— Вот увидишь — обязательно буду художником!

Павлик запечалился: мечты о службе на границе рушились. Утешала только гордость: пацанов вон сколько, но все норовят в танкисты да в летчики, где проще, а его братан — в художники! Он, может, один такой на всю Рогожскую заставу!

…В войну, когда немец подошел к Москве, тетка Груня приехала с Андрейкой на Оку.

Попала мать из огня да в полымя: ртов стало вдвое больше, а запасов никаких: в подполе — ни картошенки, в сусеках — ни крупинки.

И каким по-царски роскошным казался школьный завтрак на большой перемене! Пусть это был всего-навсего тонюсенький, на один жевок, ржаной сухарик с худосочной жижицей картофельного пюре — ждали его как манну небесную.

Первое время Андрейка держал фасон: москвич! Предложат сухарик, а он отвернется. Да еще и губы скривит — от неудовольствия.

Ребята постарше провели с ним воспитательную работу. Под лестницей, где обычно курили на переменах. Андрейка вышел оттуда очень сосредоточенный с распухшими ушами.

— Чтобы не брезговал! — пояснили ему.

Павлику стало жаль брата.

— Он же художник, понимаете вы! — напустился он на ребят.

— Подумаешь — художник!.. — возмутились те. — Что теперь, булку ему?

— Да он… Да он… — Павлик разволновался и выпалил вдруг пришедшее на ум: — Он фашистские зажигалки тушил! Во!

— Иди ты? — удивились ребята.

Андрейка, осмелев, снисходительно усмехнулся:

— А что? Запросто… Могу показать…

Зажигательных бомб, чтобы показать свое мастерство, конечно, не нашлось, но на уроке истории учительница попросила Андрейку рассказать о фронтовой Москве. Тот вышел к доске, откашлялся в кулак и стал рассказывать. Он так красочно нарисовал ночные дежурства на крыше, что Павлик и сам вроде поверил в это. Поверил и еще больше загордился братом.

Андрейку доизбрали в редколлегию стенгазеты и натаскали ему целую шапку лепешечек акварели довоенных запасов.

Немцев скоро прогнали от Москвы, и тетка Груня уехала. Андрейку решили оставить: надо было закончить учебный год.

Вскоре Павлик стал замечать, что мать все лучшенькое — Андрейке. Если на обед картошки, то Андрейке — на одну, но больше. Молока достанет — опять же Андрейке чашку не разбавленного, а ему наполовину с кипятком.

Раз чуть не разревелся от обиды.

Мать отвела его в чулан, назидательно пояснила:

— Первый кусок — гостю, так заведено. Не вертаться же ему худее, чем был… Что люди в Москве скажут?..

Павлик переживал не оттого, что мать обделяет. Нет. В конце концов, с голоду умереть не даст. Его обижало то, что Андрейка привилегии вроде бы и не замечал.

К пасхе мать раздобыла где-то яичко. Одно-единственное. Сварила его на медленном огне, чтобы не треснуло, покрасила в отваре луковой шелухи. За завтраком, перекрестившись на образа, протянула яичко Андрейке.

Павлик не выдержал, отошел к окну.

В палисаднике около стволов деревьев щетинилась травка. Ворковали под карнизом дикие голуби. На лужайке нарядные ребятишки играли в лапту.

Весна радовала. За весной — лето. А летом впроголодь спать ложится только лентяй. Уйдет половодье — в лугах, в болотинах, рыбу хоть картузом черпай. В оврагах щавель повылезает, столбунцы. Липового цвету можно насушить. Полезного в нем, говорят, полно…

Он смотрел на улицу, а сам, как чуда, ждал. Вот Андрейка стукнул яичком по столу. Соблазнительно зашуршала скорлупа… «Что же это он без соли? С солью-то в сто раз сытее…» — подумал с возмущением.

— Павлик! — позвал вдруг Андрейка, и Павлик, как заведенная игрушка, обернулся. У Андрейки на ладони, сложенной лодочкой, крохотное рыжее солнышко. — Возьми, Павлик! Это — тебе…

— Сам ешь! — в запальчивости выкрикнул Павлик, жалея о том, что говорит, и страдая от этого; и Андрейка метнул солнышко в рот…

2

Случилось так, что Павел летел в столицу на реактивном лайнере вдогонку за солнцем, ночь по этой причине неестественно удлинилась, и он чертовски устал. На Курском вокзале сел в электричку; вознамерился вздремнуть. Но, пока приноравливался к жесткой скамейке, за окном мелькнула знакомая до боли в сердце площадь со змейкой трамваев, сверкнули солнечными зайчиками витрины универмага, в котором они с Андрейкой до войны покупали ириски по пятаку за пару, — сон как рукой сняло, и он уж больше от окна не отрывался.

С веселым дробным перестуком электричка катила мимо дачных садов, по березовым перелескам. В приоткрытое окно врывался сдобренный ароматом скошенных трав шалый ветерок.

Из-за поворота показалась в пышном убранстве зелени нарядная недавно реставрированная церковь. Помнится, здесь они с Андрейкой сошли в тот вечер и подались к охотничьим угодьям вон по той грунтовой дороге. (Дернуло же их тогда сойти именно здесь…)

…Послевоенные комиссионки запомнились Павлику обилием старинных люстр, фарфоровых безделушек и никелированных самоваров. Откуда только все это взялось?

Андрейка искал натюрморт. Он задумал сделать копию и на вырученные деньги купить ботинки.

На окраине, в нешумном магазинчике увидели ружье. Обыкновенное, в общем-то, одноствольное. Но соблазняла цена.

— Почему так дешево? — поинтересовался Андрейка. — Может, неисправное?

— Из конфискованных, — пояснил продавец, икая перегаром.

Андрейка загорелся.

— Давай напополам купим! Одно лето буду пользоваться я, другое ты. Давай, Павлик, а?

У Павлика были деньги на рубашку. Подумав, он согласился.

— А паспорт есть? — спросил продавец.

— Есть, как же! — заверил Андрейка и сунул продавцу пятерку. — А как насчет патронов?

— Где-то были… — Продавец достал из-под прилавка старенький патронташ и многозначительно подмигнул, давая понять, что делает немалую услугу.

Весь вечер у них чесались руки: хотелось рассмотреть покупку поближе, да и момент был подходящий: дядя Егор в поездке. Но тетка Груня, как назло, не уходила — вязала. И утром не заторопилась, как обычно, на рынок, за картошкой подешевле, а долго гладила белье.

Они кругами ходили мимо зарослей крапивы в углу двора, где было спрятано ружье, и маялись. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы Андрейку не осенила идея отправить мать в кино.

У тетки Груни от радости сердце зашлось. В кино последний раз она ходила уж не помнила и когда, пожалуй, до войны. Однако обрадовалась она не билету, а поступку сына. «Господи, — перекрестилась мысленно, — неужто вырос, мой-то?»

Накормив ребят обедом, достала платье понарядней и модные туфли на среднем каблуке. Туфли по причине долгого лежания ссохлись и сильно жали. Она ошпарила их кипятком и заставила походить в них Андрейку.

— Вот еще! — возмутился тот, но туфли надел, и, пока мать утюжила платье, смешно изображал модниц, которые крутятся по вечерам около ресторана с накрашенными губами.

Тетка Груня, пока шла по двору, билет всем соседкам показала. Поясняла: «Вот, сын, Андрюша, велит сходить на цветное кино!»

Фильм был хорош! Диву дивилась тетка Груня, как это люди достигли, что на экране все в цвете, как у Андрюши на картинках. Даже глаза у Хозяйки Медной горы какого цвета — и то видать! Сидела она в третьем ряду, млела от восторга и сожалела маленько, что редко они с Егором в клубы ходят.

Вдруг дверь мигнула дневным светом; кто-то выкрикнул:

— Гражданка Коршунова — на выход! У вас в квартире стреляют!

Ни жива, ни мертва вышла тетка Груня из зала. Как дошла до дома, и не помнит.

На удивление, дома был порядок. Только попахивало, будто спички палили. К рамке зеркала приколот неоконченный рисунок с размашистой надписью: «Мам, нас не теряй, мы на охоте». Ниже излюбленная Андрейкина подпись, которую он ставил на своих картинах, — хитро переплетенные буквы А и К.

Вбежал милиционер с наганом в руке. При виде нагана тетка Груня и вовсе не совладела собой и бухнулась в обморок.

Ребята в это время были уже в электричке.

Управились они быстро. Проводив тетку Груню, собрали ружье. Проверили спусковой механизм — щелчок был коротким, немного пугал и волновал воображение. Потом захотелось проверить кучность: не разбрасывает ли оно дробь, ружье?

Павлик развесил на заборе, как раз напротив окна, две мишени. Глянул по сторонам, взмахнул рукой:

— Огонь!

Из-за горшков с геранью, стоявших на подоконнике, брызнуло пламя. Павлик, окутанный сизым облачком дыма, восторженно закивал на мишень с рваной дырой в центре, показал большой палец.

— Огонь!

Перейти двор, пересечь площадь было делом двух минут. А там как раз и электричка.

Сошли, где и все. Но, чтобы не мельтешить перед глазами у профессионалов с вислоухими собаками, повернули в другую сторону, мимо обезглавленной церкви.

Шли долго. Уже отпылал закат. Пора бы и речке блеснуть или какой болотине. Но, куда ни глянь, — ржаное поле с бугорками скирд да вдали, на пригорках, березовые колки. И — хоть бы ворона пролетела…

На ночь зарылись в снопы.

Павел помнит, каким не по-городскому прозрачным было небо. Ничто не искажало его естества, и оно своей обнаженной первозданностью вызывало смутное беспокойство.

— Никому не удавалось изобразить ночное небо таким вот — могучим, — заговорил вдруг Андрейка. — Помнишь в Третьяковке, у Куинджи? Но у него господствует луна. Поэтому совсем иная, чем теперь, цветовая гамма пространства. Изобразить небо вот так, как сейчас, — немыслимо. А с другой стороны, нужен ли он, натурализм? Надо написать человека и подчеркнуть одно из двух: или как он ничтожен на фоне неба, человек, или как велик — вот главное! Иного в искусстве быть не должно. Верно? Как ты считаешь?

Андрейка всегда так складно и, вроде бы, правильно рассуждал, что Павлик сразу умолкал. Вот и на этот раз — он прикинулся спящим.

Проснулись от солнца: давно наступило утро.

Было тихо, покойно. Стрекотали кузнечики. Издалека доносились хлопки кнута. Это подгоняли быков, впряженных в жатку.

По дороге, громыхая порожними бидонами, проехала повозка.

— Послушай, парень! — обратился к вознице Андрейка. — Будь другом, подскажи, где тут уточек к обеду добыть, а?

— Вы чё, ребята? — удивился тот. — В наших местах уток нема. Вы маленько не туда притопали. Ошиблись насчет уточек верст на десять…

Делать было нечего — сели завтракать.

Освободившуюся из-под молока бутылку поставили на землю. Метнули на орла-решку. Выпало Павлику. Отойдя шагов на двадцать, он выстрелил — и от бутылки осталось только донышко. И тут же невдалеке взметнулась и погасла, как пламя свечи стайка птиц.

— Ложись! — всполошился Андрейка. — Дай ружье…

Скрываясь за скирдами, поползли. И вскоре увидели стаю. То были голуби, верно, из тех, которые гнездятся на колокольнях, кормятся около человека и его не страшатся. Андрейка выстрелил. На земле осталось четыре или пять птиц. Они судорожно били крыльями. Одна из них, волоча перебитое крыло, слепо ковыляла кругами.

— Собирай! — прошептал Андрейка, а сам кинулся вслед за стаей.

— Стой! — взмолился Павлик. Подбежал, вцепился в ружье. — Хватит!

— Отойди! — Андрейка резко крутанул ружьем, угрожающе повел глазами. — Замолкни, плакса-вакса, сопли-слюни, распустил Павлуша нюни!

Павлик зажал ладонями уши и побежал по золотистой колючей стерне, куда глаза глядят.

Когда вернулся домой, за столом пил чай милиционер. Тетка Груня, черная с лица, кинулась навстречу:

— Павлушенька, Христа ради! Андрюша жив?

— Где ружье? — деловито спросил милиционер.

…Андрейку взяли, как только тот вышел из вагона. Ружье отобрали. Рюкзак, битком набитый трофеями, — тоже. Как вещественное доказательство…

Прошло несколько дней. Об охоте не вспоминали. Будто и не было вовсе ни ружья, ни растерзанных птиц. Но все эти дни Павлика ни на минуту, не покидало предчувствие беды. Все существо его корчилось от боли, однако сделать шаг к тому невидимому рубежу, за которым у них с Андрейкой все могло стать по-прежнему, он не мог. Или не хотел.

После завтрака разъезжались. Молча шли к трамвайной остановке. Андрейка со своим этюдником, Павлик с зажатой в кулаке авоськой, которую тетя Груня неизменно ему навязывала на всякий случай, а он исправно прятал ее до вечера под большой камень.

В то утро они повстречались с Викой.

Вика изменилась. Вместо косичек с бантами-бабочками у нее тугая коса. А глаза — такие разные: то сияют восторгом, то о чем-то игриво вопрошают, то вдруг затлевает в них грусть, и тогда все краски вокруг нее увядают. Вика вышла из тени, и Павлику почудилось, что она в своем легком платьице словно соткана из солнечных лучиков.

— Здравствуйте, мальчики! Куда это вы спозаранок?

— Кто куда… Я за город, на натуру. А вот он ищет себе… — Андрейка криво усмехнулся, — рубаху… косоворотку…

Павлик вспыхнул. Робко взглянул на Вику. По тому, как у нее запечалился взгляд, понял — неловко ей за Андрейку.

Помолчали.

— А знаете что? — проговорила Вика и щеки ее заалели. — Давайте вечером сходим куда-нибудь!

— Куда, к примеру?.. — спросил Андрейка.

— Поехали в Измайловский парк! — оживилась Вика. — Там, говорят, танцы под духовой…

— И что мы будем делать?

— Как что? Танцевать! Я научу…

Андрейка поправил ремень этюдника. Сказал, деланно зевая:

— Поезжайте с Павликом, у него есть время… на лирику…

Вика посмотрела на Павлика и как-то странно притихла. Тот не выдержал, отвернулся, бешено заколотилось сердце.

Пауза затянулась. Андрейка пинал камешки, Павлик сосредоточенно рассматривал водосточную трубу.

— Кстати, Павлик, — нарушила молчание Вика, — как ты думаешь, станет Андрей художником? Настоящим…

Она спросила об этом, должно быть, просто так, чтобы разрядить обстановку. И Павлик был ей за это благодарен. Однако надо было отвечать, шуткой тут не отделаться. И он ушибленно молчал.

— А что скажешь ты? — строго улыбаясь, Вика обратилась к Андрейке.

— Видишь ли, — насмешливо проговорил тот, — мой братец без каких-либо ярко и даже не ярко выраженных задатков дарования. А всякая бездарность завистлива. Вот и он — злится от зависти!

— Нет, уж нет! — перебил, распаляясь, Павлик. — Художник вправе любить или ненавидеть своих героев. У него может испепелиться душа от противоречий. Но в одном он целен: мучения его не напрасны, восторжествует добро. А ты — злой! Злой…

Швырнул авоську в сторону и зашагал прочь.

— Ты не смеешь так говорить! — с болью выкрикнула вслед Вика. — Это неправда! Ты лжешь! Ты бессовестный лгун!

3

А вон и озерко! На следующей станции выходить. Здесь недалеко; они с Андрейкой бегали сюда, бывало, в кино в маленький деревянный клуб. Вон и тропку видать, что огибает озерко и бежит по лугу с бархатной травкой. Идет по тропке женщина с малышом. Карапуз чуть впереди вышагивает важно, как большой, рядом с матерью его ничто не страшит.

А женщина приостановилась и робко взмахнула вслед электричке. Может, вспомнила о ком-то и мысленно послала ему добрый привет. Почему-то проходящие поезда всегда порождают воспоминания. Провожая их, мы всегда испытываем какую-то смутную необъяснимую обеспокоенность.

Женщина стояла и все еще махала рукой, и Павел подумал, что, пожалуй, нигде так остро, как в поезде, не чувствуется безвозвратность только что прожитого мгновения.

Зашипели тормоза… Повеяло с платформы парными испарениями недавнего дождичка, негородской свежестью умытой травы.

Поселка не узнать. Дачи в два этажа, щеголяя формами, уплывают белыми пароходами в глубь поредевшей рощи.

От поляны, на которой со дня, наверное, сотворения мира гоняли мяч, не осталось и следа. Сверкает модными витражами кафе. Толпятся у входа втиснутые в джинсы рослые юнцы; поплевывают сквозь зубы, пощелкивают газовыми зажигалочками.

Из-под древнего вяза, что закрыл своею тенью кафе, глазеют пацаны с выгоревшими вихрами. Галдят, не слушая друг друга, готовые вскочить на свои велосипеды с изогнутыми, как рога горного козла, рулями. Вспорхнут и, как стайка воробьев, умчат неизвестно куда. Вскоре снова здесь; снова, посмеиваясь в сторонку, поглядывают на таких непонятных лиловогубых сверстниц, которые, со значением изогнув мизинчик, воровато насыщают себя соблазнительным дымком.

Павел припомнил, как под вязом торчали из земли два кола, изображавшие футбольные ворота, как и ему не раз доводилось защищать спортивную честь Андрейкиной слободы.

Интересно, каким он стал за эти годы Андрейка, Андрей Егорович Коршунов? И как у них с Викой? В последнюю встречу он производил впечатление человека, у которого в жизни все удалось. Он прочно закрепился на постоянных заказах и, по разговорам, зарабатывал неплохо. Во всяком случае, Вика могла позволить себе не работать.

Правда, в ресторане, куда Павел пригласил их обмыть очередную свою звездочку, Андрей, подвыпив, плакался, что натюрморты для комиссионок и автомобили в разрезе для обложек технических журналов ему осточертели.

— Ты знаешь, — шептал он доверительно, — в задумке у меня капитальное жанровое полотно. И тема, я тебе доложу, и типажи подобраны — закачаешься! Я вижу ее, свою картину… Я ей живу! Дай мне только мастерскую!

В зале было празднично и шумно, но за их столиком незримо витала грусть. Павла после отпуска ждало новое назначение, и он не мог не думать о том, как встретят его на новейшем корабле в качестве командира совершенно незнакомые люди. Андрей много пил и все кому-то жаловался. Вика, казалось, ушла в себя и больше молчала. Но Павел чувствовал что она ловит буквально каждое его слово и, благодарный, хотя и обращался к Андрею, по сути разговаривал с нею.

Уже после кофе, когда официант робко положил на краешек стола счет. Андрей бурно затребовал на посошок коньяку. Павел заказал. В это время оркестр заиграл что-то старинное, и Павел впервые за весь вечер открыто и отважно взглянул на Вику.

Это был их первый танец, и Павел заробел отчаянно. Его не смутила ни тихая нежность ее близкого дыхания, ни чарующий изгиб талии, ни кокетливо выпорхнувшая из-под обреза платья крохотная родинка на груди, о существовании которой он и не подозревал и которая загадочным образом вмиг развеяла обволакивающую их обоих настороженность — его всполошили ее глаза: трепетные, они доверительно струили странную покорность.

Он притронулся губами к ее теплым прохладным пальцам, уютно улегшимся на его потной от волнения ладони, и притих, страшась спугнуть ненужным словом это их сладкое негласное единение.

— Спасибо… — прошептала Вика, прочувствовав, должно быть, его настроение.

А на другой день… Наверное, это должно было когда-то случиться, ведь заноза чаще напоминает о себе не сразу.

Утром Андрей предложил попариться в баньке, побаловаться пивком с воблой, которой из-под полы втридорога снабжали завсегдатаев проворные банщики. Павел согласился. Чтобы в военной форме не выглядеть в бане белой вороной, надел спортивный костюм, видавшую виды шинель путейца, которую дядя Егор надевал разве что в сараюшку за дровами, нахлобучил фуражку с треснувшим козырьком. Андрей же, как был в новом пальто и велюровой шляпе, так и пошел. Мохеровый шарф, которые тогда входили в моду, окончательно делал его похожим на артиста.

Попарились, и все остальное…

В гардеробе румяный здоровяк швырнул шинельку на бортик и кинулся одевать Андрея.

Стоя перед зеркалом и не зная, как лучше надеть нелепо приплюснутую фуражку, Павел добродушно улыбался.

Подошел Андрей. Поправляя шарф, проговорил:

— Дай полтинник. Короче!..

— Не понял… — растерялся Павел.

— Полтинник, говорю, дай! Человек ждет…

Павел обернулся. Поймав настороженный взгляд розовощекого со щеткой в руках, понял, о чем речь. Его обуяла злость. И на румяного, которому с такими кулачищами не пылинки с чужих шляп стряхивать, а впору подковы в цирке разгибать, но больше на брата. Румяный нашел свое счастье — ну и черт с ним, в конце концов! Но Андрей… Замашки барские — и все на дармовщину! Сказал, как отрубил:

— Мелочи не держим!

— Может, рупь? — сделавшись вдруг жалким, с отчаянием пролепетал Андрей.

Павел картинно развел руками и, ликуя, как мальчишка, пропел: «Плакса-вакса-гуталин, испеки на пузе блин!»

Андрей, должно быть, рассказал обо всем Вике. Возможно, представил все не так, как было на самом деле. Только стала Вика молчаливой и печальной.

— Мне нужно с тобой поговорить, Павлик? Об Андрее… — сказала она, случайно, а может, и не случайно встретив его на другой день на кухне, и румянец смущения разлился по ее лицу. Вскинула взгляд, и Павлу сделалось не по себе. «Что мне делать? Что мне делать?» — казалось, кричали ее глаза.

Чем он ей мог помочь? Рассказать о том, как забившись в ржаные снопы, плакал, прощаясь с детскими мечтами? Или о том, что до сих пор не может забыть сотканную из солнечных лучиков девчонку?

4

«Переулок Яснозоревый», — прочитал Павел на табличке. Свернул на поблескивающую лужами тропу. Оставляя на набрякшем песке следы, поравнялся вскоре с веселеньким с виду домом. Над забором степенно покачиваются верхушки георгинов. В глубине сад словно перечеркнут каркасом из протравленных суриком конструкций. «Мастерскую, кажись, задумал… Наконец-то!»

Калитка скрипнула, и на улицу, толкая впереди себя мопед, вышел мальчик в пестрой рубашке.

Павел так и ахнул: надо же — вылитый Андрейка образца сорок первого года! Таким вот тот приехал на Оку в эвакуацию. Даже нос, и тот, как у Андрейки, — облупленный.

— Здравствуй, Никита!

— Здравствуйте… — мальчик несмело глянул и перевел взгляд на поблескивающий золотом кортик, висевший на боку у Павла.

— А ты большой стал… Сколько тебе?

— Скоро двенадцать… А откуда вы меня знаете?

— Я все про тебя знаю… Знаю, например, что твоего отца звать Андреем, а маму Викторией, а сам ты перешел в пятый класс…

— Вот и нет! — обрадовался Никита. — Я пошел в школу в шесть…

— Виноват, ошибся! — улыбаясь, Павел развел руками. — Зато я уверен, учишься на одни четверки и пятерки! Но вот по поведению — преподаватели сомневаются… Верно?

— Ага-а… — удивился Никита.

— Вот видишь… А меня ты узнал? — спросил Павел и в предвкушении ответа заважничал.

Никита с ответом откровенно не спешил.

— Не понял… — насторожился Павел? — Неужели не узнаешь?

Никита по-отцовски независимым взглядом смерил Павла с ног до головы и с сожалением покачал головой.

Павел сконфуженно полез в карман за платком. Дрогнувшим голосом проговорил:

— Ты что, брат, на самом деле ничего не слышал о военном моряке дяде Павле, а?

Никита грустно молчал.

— Отец дома? — спросил Павел.

— Дома. Мастерит… теплицу…

— Мать?

— В город поехала…

— Та-ак… — протянул Павел, стараясь осмыслить происходящее. — Скажи, Никита, твоя фамилия Коршунов?

— А как же! — ответил мальчик.

— Вот и я Коршунов! Представляешь, старик? Коршуновы мы, вот ведь какие пироги! Мы с твоим отцом щи из одной чашки, понял?

— Да-а? — изумился Никита. — Так это ж здорово, дядя Павел! — Вдруг спохватился: — Тогда почему не заходите к нам?

— А потому, брат, и не захожу, что не знаешь обо мне… Будто меня и нет вовсе. Представляешь, всю жизнь считаешь, что ты есть, а на поверку выходит…

— Извините, — смутился Никита. — Я не хотел… Я папу позову!

— Отставить! Лучше проводи-ка меня… к бабушке Груне!

Они медленно шли по переулку. Молчали. Никита понуро катил мопед. Павел, придерживая бренькающий кортик, шагал чуть сзади.

На душе у него было муторно. Он переживал не оттого, что о нем ничего не знает этот вот, в общем-то, симпатичный, мальчишка. Мучил вопрос: почему это стало возможным? Неужели о нем, единственном в родне моряке, далеко не случайно получившем в мирное время боевой орден, никогда не шел разговор в доме Андрея? Спросил о другом.

— Как бабушка, не хворает?

— Вроде, нет…

— Ты часто у ней бываешь?

— Бываю… — неопределенно ответил Никита.

— Точнее!

— Каждую неделю…

— С мотором мог бы и почаще, а?

— Вам бы тоже не захотелось — почаще, — парировал Никита. — К ней просто так заглянешь, а она обязательно блины. Я их терпеть не могу!

— А что ты любишь?

— Картошку… жареную…

— Та-ак… А картошки ты привез ей хоть раз на своем моторе, а? Есть у вас рынок?

Никита не ответил. Только шмыгнул носом. Было заметно, как тает его уверенность, и Павел жалел мальчишку. Тому бы сейчас на мопед и — в поле, где ветер. А вместо этого скучный разговор. И он решил спросить, что попроще.

— Дедушку Егора помнишь?

— Еще бы! — оживился Никита.

— А знаешь, что в молодости он с басмачами воевал?

— С какими басмачами? — Никита удивленно вскинул брови. — Мы ж с фашистами воевали.

— Фашисты, брат, были потом…

— Дедушка Берлин брал! — уточнил Никита с гордостью. — У него еще медаль такая была! Мне за нее двенадцать значков дали! Один совсем редкий — о запуске Лайки…

— Не понял… причем тут Лайка? — глухо переспросил Павел, надеясь, что ослышался или Никита что-то напутал. — Ты что, значки собираешь?

— Ага! Про космос…

— Про космос? Космос — это хорошо… — машинально проговорил Павел, чувствуя, как в душе у него будто что-то оборвалось.

Он шел и не видел дороги. Сразил его напрочь мальчишка своей немудреной житейской философией. Он, может, и сам не ведает, что говорит? И, как добрый учитель, который задает студенту спасительный вопрос, спросил мягко и с искренней печалью:

— А на могилу к дедушке Егору ты ходил?

Никита остановился, лицо его сделалось некрасивым от подступивших слез, и он сбивчиво залепетал:

— Что ли я виноват, да? Что ли я виноват, дядя Павел, если мне… не показали?

5

— Блинчиков испечь, Павлуша? — спросила тетка Груня, когда Павел в старенькой слежавшейся в сундуке рубашке засобирался утром в сад «шевелить», как он выражался, свой радикулит.

— Обязательно, теть Грунь! Таких, как в прошлый раз, помнишь? Покислее, на кефире… Кефир есть, теть Грунь? А то я схожу…

— Сходи, милый, сходи, — обрадовалась тетка Груня. — И кефиру купи, и сливочек… Напеку кисленьких. Пресные, по-городски, что? — форсу много, а сытости никакой.

Завтракали на веранде. Окно было приоткрыто, и из сада волнами наплывала утренняя свежесть. Тонко пахло табаком, который цвел под окном, укропом и еще чем-то, домашним, деревенским.

Павел все норовил взять блин вилкой; тетке Груне это не нравилось. Попивая чай, стала рассказывать:

— В деревне у нас учитель жил, из городских… Вышел как-то с мужиками на сенокос. Жена ему на обед в плетенку яичек положила, а ложечку, вишь ли, забыла. Он яички на общий стол выложил, всех потчует, а сам не ест. «Ложечки, — говорит, — нету, разбить нечем. Зачем же, — говорит, — я, учитель, плохую манеру показывать стану?» Вот как! Шибко культурный был старичок… А блины все ж таки руками брал!

Павел засмеялся:

— Убедила, убедила! Теперь во веки не забуду!

— Скажи, угодила ли я тебе… блинами? — спросила.

— Еще как! — подтвердил Павел. — Соскучился я по домашним. Вот только не пойму, почему твои блины Никите не по душе? Избаловали, что ли, парнишку?

Тетка Груня затаенно вздохнула. Видно, не хотелось говорить об этом.

— Знай, когда он придет, припасла бы что повкусней: внук, чай! А когда его ждать? Иной раз все глазоньки прогляжу: может, думаю, заедет на своей трещалке. Угостить-то нечем, так я скорее блины завожу, а на дорожку — двугривенный на мороженку. Он и рад. Только, когда подрос, рубль стал просить. На жвачку, говорит. Я и знать не знаю, с чем ее едят, жвачку, с чаем или как, а даю… Как же! Из платочка достаю сокровенные… Ты ведь знаешь, Пашенька, какая у меня пенсия? Я бы лучше на рубашку ему скопила ко дню ангела… А то — жвачка! Форс один, а сытости никакой…

— А как Андрей? — робко спросил Павел.

— Некогда Андрюше. Садом занимается. «Жигули» надумал… — Тетка Груня вдруг встрепенулась. — А про чай али забыл? Давай налью, пока не остыл. Варенья клади… поболе!.. — Помолчали. Тетка Груня ждала, пока Павел отведает варенья. — Приходил как-то… Знает, у отца деньги были… Я ему: Андрюшенька, сынок, пойми, помру — все тебе останется. Деньги, говорю, на смерть себе блюду. Чтоб помянули как полагается. И на девять ден, и на сорок. Обиделся. «Жадная ты у нас!» — говорит. Это я-то жадная, господи?

— А что потом? — не утерпел Павел, и ему сделалось неловко оттого, что он так вот, в упор, спросил о том, о чем не следовало бы, наверное, спрашивать у старого человека. Вспомнился вчерашний разговор с Никитой. И снова стало неспокойно, как в лесу, когда далеко от дома, а надвигается вечер.

Вспомнил себя бесштанным, в длинной полотняной рубахе. Со щенком… Тузиком звали…

Раз заигрался и вот давай целовать. «Хороший мой! Ту-у-зик…» — шептал ласково и все сильней прижимал к груди. Вдруг щенок отчаянно заскулил и напустил ему на рубаху. Он испугался, отбросил щенка прочь.

Подошел отец.

— Дай руку, сынок! — взял и стал тихонько сжимать в своей. — Любишь Тузика? — спросил.

Он кивнул.

— А я тебя люблю… — отцовская рука сделалась железной.

Брызнули слезы, до того было больно. А отец сказал:

— Видишь, как тебе больно? Так и щенку. Он ведь тоже… живой. Помни об этом, сынок. Все живое понимает боль. Что собака, что пичужка, что человек. Боль, она на всех языках одинакова!

— …некогда Андрюше, все рисует, — дошел до сознания голос тетки Груни. — И все спешит, спешит… А куда — и сам, видать, не ведает. Я ему: «Охолонь чуток! Погляди, куда идешь; обернись, откуда пришел… Припомни, где тот порожек, с которого первый раз ступил на траву. Подумай, не растерял ли что по дороге, не наследил ли… Все ли, что начал, доделал. Вспомни, не обидел ли кого. Повинись, если не поздно!»

Пока говорила, тетка Груня глядела куда-то в сторону, в окно, будто Павла здесь и не было. Но он понимал, что все ее слова предназначены ему. Верно, тетка Груня по привычке все еще считает его, как и сына, мальчишкой, у которого к тому же ни жены, ни детей, и за которым по этой причине нужен глаз да глаз. И он это ее отношение к себе принял с благодарностью.

Чтобы завершить разговор, поинтересовался:

— Теть Грунь, скажи, а сама — все ли успела?

Тетка Груня помолчала, потом с лукавинкой спросила:

— Быстро ли ходют нонче электрички, скажи?

— Глазом не успеешь моргнуть! — отшутился Павел, не понимая, однако, куда она клонит.

— Вот так и жизнь, Пашенька… Я будто на соседней станции села, а на нашей сошла. И все. Я даже главного, оказывается, не успела в своей жизни: детей не научила… жалостливости.

И он понял по ее вдруг угасшему взгляду: не было у нее разговора с сыном, она только сейчас, может, высказалась, когда разложила свою жизнь по полочкам.

6

Около кафе, как и накануне, пестрела кучка молодежи. Один из них с гитарой, рассказывал, остальные в ожидании предполагаемого финала готовились прыснуть со смеху. И что-то странное было в этом: выдался негромкий погожий денек, один из тех, когда душа рвется на волю, а эти томились на заплеванном пятачке, и невозможно было понять, то ли они пробиваются в зал застолбить местечко на вечер, то ли у них тут просто-напросто поселковая кают-компания.

Угадав намерение Павла зайти, расступились.

— «Как хорошо быть генералом!» — промурлыкал на известный мотив рассказчик.

— Замолчи, Гранд! — одернули его девчонки.

В тесном вестибюльчике было душно. Откуда-то пробивалась неназойливая мелодия.

Павел заглянул в бар. За стойкой немолодая блондинка в ожидании клиентов вязала. Увидев его, отложила работу, натренированно улыбнулась.

За ее спиной переливались разноцветьем подсвечиваемые скрытыми лампами десятки бутылок. Пузатые и плоские, с яркими наклейками и тисненые, они были расставлены по полю красочного во всю стену панно не традиционно, в ряд, а группами.

— Бутылочку коньяка… Пожалуйста, с собой, — попросил Павел.

— У нас не принято, — сожалея, ответила блондинка.

— Надеюсь, возможны исключения? — Павел положил на блюдце банкнот, давая понять, что сдачи не требуется.

— Если в виде исключения… — блондинка стеснительно смахнула банкнот в кассу.

Пока она упаковывала бутылку, Павел машинально рассматривал панно.

— Знатные мастера творили, — сказал просто так, — только как все это понимать?

— Работал, между прочим, один, — поспешно уточнила блондинка. — Известный художник… Талант! А воплотил он величие ночного неба…

— Что вы говорите! — выразил изумление Павел, вспомнив давнишний разговор с Андреем. Машинально взглянул в нижний правый угол — точно: красовались там переплетенные между собой А и К. — А о могуществе человека в компании с этим небом талант ничего не рассказывал? — спросил и, не дожидаясь ответа, вышел.

Как никогда, хотелось увидеть Андрея. Посмотреть в глаза и помолчать. А потом спрятаться, чтоб не сразу нашли, и пошептаться, как в детстве.

Еще издали заметил в расщелине доски треугольничек записки. Выдернул. Прочитал.

«Павел, извини. Заболел тесть. Уехали к нему. Заходи. А. К.»

«Вот уж эти мне штатские: никакой ясности! — подумал Павел, раздражаясь. — Хоть бы число указал! Когда уехал: вчера, сегодня? Когда будет?» — Достал ручку и, уже наверное зная, что — все, точка, заказан ему сюда путь, приписал:

«Был. Зайду. П. К.»

Опустил записку в почтовый ящик. Постоял в раздумье. Чертовски захотелось погреться около огонька — пусть даже чужого. «Махну-ка, пожалуй, к штурманенку Кольке», — вспомнил он приятеля, вышедшего два года назад в отставку.

На Курском — сутолока. И все — бегом, бегом, будто объявили о последней электричке. «Надо купить Надежде цветов, — решил Павел. — А звонить не стану. Так интересней: будто с неба свалиться…»

Он направился к тому месту, где цветами обычно торгуют дачники. И еще издали увидел женщину, у которой в руках по букету.

На флоте Павел привык к неожиданностям, но тут растерялся: цветы продавала постаревшая Вика. Грустными глазами она старалась угадать покупателя и заискивающе улыбалась.

Бочком, бочком Павел отошел в сторону, и — чуть было не столкнулся… с Андреем.

Андрей подпирал киоск, в котором торговали мороженым. Поглаживая кучерявую бородку, он зорко поглядывал то на жену, то на постового, который маячил на стоянке такси. Поодаль, около заплеванной урны, стояла накрытая марлей корзина. Марля топорщилась: бунтовали в неволе цветы.

— Плакса-вакса-винегрет, то ли будет, то ли нет… — в растерянности промурлыкал Павел. Конечно же, он должен что-то сделать… Как же иначе! Но Вика… Ведь Вика, если увидит его…

Рассказы

ВРАГИ

Степка загорал. Руки, ноги — в стороны, подбородок торчком, из-под накинутой на глаза рубахи — облупленный нос.

В бездонном небе кучерявились облака, изредка заслоняя жаркое солнце. Как только на то место, где лежал Степка, набегала тень, с плеса прилетал ветерок. Он шуршал листвой лозняка, ласкал тело прохладой. Но скоро проходила тень, и ветерок угасал. Плес снова искрился солнечными зайчиками и трепетала в знойном мареве речная даль.

Когда от жары становилось невмоготу, Степка вскакивал и, высоко поднимая острые коленки, бежал к воде. С разбега вспарывал речную гладь, ввинчивался в глубину, где вода была похолоднее, и, пока хватало сил не дышать, замирал там, как сом. Остудившись до гусиной кожи, снова валился на песок.

Со стороны — Степка безмятежен. Просто загорает — и все. На самом же деле он переживал. Единственно, что осталось у него в жизни, — это неограниченная возможность загорать. И ничего больше. И никакой перспективы на все лето.

Вот Вольке и Мишухе, друзьям-одноклассникам, — тем повезло. У Вольки отец бригадиром, тому ничего не стоит пристроить родного сына на тепленькое местечко. И пристроил: Вольке доверили жеребца-двухлетку Чалого, на котором он будет развозить по бригадам воду. Ничего работа: сиди-посиживай на облучке и семечки лузгай. Развез воду, выпряг Чалого из упряжки и скачи себе по лугам с саблей из лозины, представляй себя хоть Чапаевым, хоть кем..

А Мишуху старший брат взял к себе на катер, который курсирует между Ягодной и Светловодовым. Четыре раза в день катер проходит мимо Степкиного перевоза, и каждый раз Мишуха выходит на палубу с таким видом, будто возвращается из кругосветного плавания. Он в форменной фуражке с начищенной до блеска кокардой и с промасленной ветошью в руках. Степка знает, что фуражка вовсе не Мишухина, а его брата. Даже издалека, видно, как она налезает Мишухе на уши. Но все равно — завидно.

И надо же было деду заболеть!

Степка еще тогда, во время завтрака, когда отец шушукался с дедом, понял: дело пахнет керосином! И не ошибся. Отец решил на перевоз взамен деда отправить его, Степку.

— Лучше умереть с голода, чем жить неполноценной жизнью! — по-своему отреагировал на решение отца Степка. Угрожая голодовкой, он частенько выигрывал у родителей сражения в достижении привилегий. Вот и теперь он шумно отодвинул чашку с кашей в сторону и с достоинством вышел из-за стола.

Весь день потом мать уговаривала его поесть, но Степка не сдавался.

— Кто-то все каникулы будет играть в футбол и смотреть телевизор, а я, как Наполеон Бонапарт, на пустынный берег, в ссылку? — возмущался он. — За что? За то, что седьмой класс закончил без единой троечки, да?

Мать соглашалась, обещала повлиять на отца.

Вечером, вернувшись с работы и выслушав мать, отец показал глазами на висевший на дверном косяке солдатский ремень, и Степка смирился с ожидавшей его участью. У отца много не порассуждаешь.

На следующее утро, провожая на перевоз, председатель сказал Степке, что ему, как равноправному члену совхоза, будут начислять зарплату. Отец пообещал купить велосипед. Степка, оттолкнувшись веслом от причала, грустно улыбнулся: что велосипед — летичко-то пропало!

Потянулись длинные, до чертиков похожие друг на друга трудовые Степкины денечки. Несколько раз за день он перевозил в Ягодную случайных прохожих и почтальона. Иногда домой за продуктами ездили работавшие на парниках тетка Наталья или ее помощница рыжая Глашка Званцева. Если кому из Ягодной нужно было переправиться на этот берег, то служивший на пристани дядя Федот вызывал Степку ударом в рельсу. Вот и вся работа.

Не прошло и недели, как Степка от жары и безделья впал в уныние. Ему стал не мил белый свет. «Вот так, наверное, безвременно и седеют», — рассуждал он, с тоской любуясь утопающей в зелени Ягодной и подсчитывая от нечего делать торчавшие над крышами домов телевизионные антенны. Поудить бы рыбку, да, клева в этом месте никогда не бывает…

А тут еще Мишуха со своей кокардой! Чтобы он больно-то не задавался, Степка, заслышав тарахтенье катера, стал прятаться в землянку. Катер, поравнявшись с пристанью, лихо разворачивался; волны из-под винта докатывались до перевоза, нехотя таяли, оставляя на песке серо-зеленые ракушки. Над рекой вился волнующий воображение запах машинного масла. И чудились Степке белокрылые фрегаты, могучие линкоры и безбрежная синь океана.

Неожиданно от скуки родился удивительно простой план. Он прикинул: если постараться, то за лето можно так загореть, что в школе только ахнут.

Жизнь пошла куда интереснее. И хотя у Степки не проходило ощущение, будто его, как карася, по ошибке забыли снять с раскаленной сковороды, он терпел. Нос, как всегда, облупившийся еще по весне, он особенно не жалел, а боли — чего ее бояться, боли? Он вообще ничегошеньки не боялся: ночевать оставался в землянке (веслом подопри дверь покрепче — и спи себе!), без еды на спор мог пробыть хоть сколько, реку переплывал в оба конца без передышки. Его и отцовский ремень не очень-то пугал. Видимость, что ему от перспективы быть выпоротым боязно, он поддерживал только из уважения к старшим.

…Тихо плескалась река. Где-то рядом монотонно гудел шмель. От жары у Степки шумело в голове и темнело в глазах. «Надо выкупаться, а то запросто сойти с ума», — решил он. В эту минуту его окатило с ног до головы. Степка мигом вообразил, что река выплеснулась из берегов и волной его может унести неизвестно куда. На всякий случай затаил дыхание, осторожно приоткрыл глаза.

В воде стояла рыжая Глашка. Подол платья заткнут за пояс. В руке порожнее ведро. Глаза веселые, нахальные… А сама вот-вот зайдется смехом.

— Т-т-ак з-заик-кой можно с-сделать! — выкрикнул Степка, заикаясь. Не узнав своего голоса, он бестолково замотал головой. Со сжатыми кулаками подскочил к Глашке. В последний момент той удалось увернуться, и Степка, потеряв равновесие, бултыхнулся в воду.

— Так, да? — предостерегающе проговорил он, поднимаясь. И сразу же, втянув голову в плечи, пошел на таран. Он знал, что сладить с Глашкой не просто. Среди семиклассниц она самая ловкая, самая отчаянная. Рыжие все такие. Мальчишки с ней не связывались. Но Степка сейчас предпочел бы умереть на месте, лишь бы не быть навеки опозоренным девчонкой. На какое-то мгновение поймал Глашку за руку, но, уже торжествуя мысленно победу, почувствовал вдруг, что земля уходит из-под ног. Вслед за легким ощущением полета последовал удар, на зубах захрустел песок. Степка вскочил на ноги и, отплевываясь, замахал руками:

— Дура ты! Дура!

Откинув со лба прядку волос, Глашка спокойно сказала:

— Не ори, букварь. А то еще получишь…

— Это я получу!? — Степка сделал свирепое лицо и шагнул вперед. Ему хотелось, чтобы Глашка хоть капельку испугалась. Тогда он ушел бы как победитель, и все было бы нормально. Но та даже не шелохнулась. И у Степки не выдержали нервы. — Акселератка несчастная! — несмело выкрикнул он. — Думаешь, я не знаю, как ты свои конопушки материной губной помадой заштукатуриваешь?

Степка вовсе ничего и не знал о помаде. Это он придумал только что. Другого оружия, чтобы сделать обидчице больно, у него не было.

Окинув Степку с ног до головы презрительным взглядом, Глашка проговорила:

— На себя погляди. Ты и на мальчишку-то вовсе не похож… Я вот расскажу в школе, как ты волосы мочишь да на ночь полотенцем повязываешь. А все равно они у тебя щеткой торчат!

Это был жестокий удар, после которого Степка как-то сразу сник и присмирел. Ох, как он презирал свой чуб! И как ненавидел Глашку за то, что она раскрыла его тайну! Жутко подумать, что будет, если мальчишки узнают! Конечно, Вольке и Мишухе хорошо: у них прическа как прическа. У Вольки шевелюра, как у киномеханика, — набекрень, а у Мишухи вообще как в телеке у гитаристов — волосы кудрявятся и свисают на глаза.

Зачерпнув горстью ила, он с наслаждением запустил им в Глашку. И удачно. Она сразу из рыжей сделалась похожей неизвестно на кого. Издав победный клич, метнулся к зарослям лозняка. Вдогонку ему, позванивая дужкой, полетело ведро. Степка попытался было увернуться, но не успел: ведро угодило ушком между лопатками.

Катаясь по траве и жалостливо скуля от боли, он мысленно решил мстить Глашке. Мстить — и никаких разговоров! Хватит миндальничать со всякими рыжими.

Спрятав голову в тень, Степка перебирал в памяти известные ему из книг примеры. Но ничего подходящего не находил. Если бы Глашка была мальчишкой, то он отомстил бы по всем правилам. А как мстить девчонке? Неплохо, допустим, ночью, обернувшись в простыню, погулять по огороду. Глашка наверняка боится привидений. Но вдруг вместо нее проснется тетка Наталья? Или, пока Глашка купается, завязать в ее платье лягушку?

Перебрав больше десятка вариантов, решил не торопиться. Он еще успеет и придумать и исполнить такое — мир содрогнется!

Пробрался к землянке и лег на нары. Скоро обед. Но обедать он, конечно, не пойдет. Принципиально. По крайней мере, сегодня. Есть из одного котла со своим врагом — что может быть унизительнее?

Незаметно Степка задремал. Он смутно слышал, как протарахтел катер, как поскрипывал пожарный насос. Это тетка Наталья и Глашка подкачивали в бак воду для вечерней поливки. Обычно тетка Наталья звала его. «Помоги, Степушка! Глафира малолетняя, ей тяжелое нельзя…» И он шел. Наполнить доверху старую цистерну для перевозки молока было нелегко, под конец у Степки уже начинали роиться перед глазами оранжевые круги. А Глашка стояла в тенечке, хитро щурилась и грызла семечки.

Разбудил его стук раскачиваемой двери. Степка спрыгнул с нар и выглянул. По реке перекатывались крутые волны. Из-за горизонта наплывали тучи. Вдалеке бухал гром, небо то и дело перечеркивали ветвистые молнии.

— Сте-па-ан! — донесся с парников голос тетки Натальи.

«А-а! Зовете! — Степка усмехнулся, вспомнив, как дня три назад вот так же неожиданно налетела гроза, и пришлось спешно закрывать парники рамами. Тогда он работал до дрожи в коленках. — Пусть… Пусть теперь рыжая повкалывает!»

Упали первые капли дождя. Лозняк на миг настороженно притих, потом под порывами ветра заметался, зашелестел тревожно листвой.

— Сте-па-а-ан! Степуш-ка-а! — снова донеслось с парников.

«Ветрище-то как бешеный! Всю рассаду поломает, — пронеслось в голове у Степки. — А там, не дай бог, — град… Вон они, тучи-то какие… — Он стоял посреди землянки и, машинально одеваясь, рассуждал: — В конце концов, я не Глашке буду помогать…»

— Ты что, оглох, что ли? — проворчала тетка Наталья, когда Степка перемахнул через прясло. — Иди, носи с Глафирой рамы, а я закрывать буду. Да пошевеливайтесь!

Глашка стояла около сторожки, поглядывала, как долговязый Степка неуклюже перепрыгивает лужи, и насмешливо улыбалась.

— Дрыхнул, наверное, под дождичек-то! — проговорила с расстановкой. — Как старичок…

«Ух, ненавижу! — про себя выкрикнул Степка, посмотрел в зеленые, как у кошки, Глашкины глаза и решил: — На куски руби — больше не скажу ни слова. Точка!»

Не уговариваясь, взялись за раму и понесли. Степка шел впереди. Он специально шагал прямо по лужам и с удовольствием слушал, как смачно чмокает в тапочках у Глашки вода.

Когда оставалось три или четыре рамы, Глашка, видя, что тетка Наталья замешкалась, прикрикнула:

— Ну-ка, подавай! Сами установим!

Она взобралась на косяк, закрепила раму. Потянулась за следующей, но вдруг поскользнулась, нелепо взмахнула руками, упала. Раздался треск ломающегося дерева, зазвенело стекло. Глашка вскрикнула, соскочила на землю. По ее ноге струйкой текла кровь.

Подбежала тетка Наталья. Подняла край Глашкиного платья. Над коленкой торчал осколок стекла. Тетка Наталья вытянула осколок и испуганно зажала рану ладонью.

Степку будто кто подхлестнул. Он кинулся в избушку, сорвал со спинки кровати полотенце. Вернувшись, отстранил растерянно хлопавшую глазами тетку Наталью и перевязал рану.

— Жгут надо, а не то вся кровь выйдет!

Они подхватили Глашку под руки, отвели в избушку и уложили на кровать. Степка туго-натуго перетянул ей ногу чулком. Темно-вишневое пятно на повязке перестало увеличиваться.

Глашка отвернулась к стене и тихонько стонала. Ее лицо побледнело, на носу и щеках четко проступили веснушки. «Девчонка — девчонка и есть. Мужества — ни капельки, — подумал Степка. — Принцип выдерживает, не плачет. Небось, не было бы меня, улилась слезами». То, что Глашка не плакала, ему нравилось, и он, сочувствуя, спросил:

— Больно? Ага?

— Еще как… — пролепетала Глашка и всхлипнула. Приоткрыла глаза, позвала взглядом. — Ты не обижайся, ладно? Я ведь так… в отместку… за помаду…

— Чего уж там! — Степка смутился. — Все нормально…

Вдруг Глашка заплакала, тихо, стыдливо.

— Умру я, наверно… Боли не выдержу… — запричитала сбивчиво. — Маму жалко… Как она без меня жить будет?

— Потерпи, Званцева… Гроза скоро пройдет, отвезем в деревню. Потерпи маленько. — Степка робко, словно боясь испугать, притронулся к Глашкиной руке.

Тетка Наталья дернула Степку за рукав, отозвала в сторону.

— На всю ночь гроза! Смотри — света белого не видать! Давай Глафиру в лодку?

— Что вы, тетка Наталья! — запротестовал Степка. — При такой волне лодку перевернет!

— Как же быть, Степушка? Загубим девку…

— Вы побудьте около нее, я сейчас…

Степка распахнул дверь. Дождь хлестал вовсю. Под порывами ветра лозняк пригибался до земли.

Миновал заросли — и оторопел. Реку не узнать. Днем такая спокойная, молчаливая, теперь она словно взбесилась. Громадные волны с белыми барашками пены на гребнях перекатывались через выброшенную на берег лодку. Весел не было: их, вероятно, сорвало с уключин и унесло. За густой завесой дождя — ни деревни, ни пристани.

— Дя-дя-а Фе-до-о-от! — закричал Степка, сложив руки рупором. — Ми-шу-ха-а-а!

Ему показалось, что ветер чуть унялся, и он вошел в воду. «Только бы не утонуть — и все будет нормально, — подумал, успокаивая себя. — Дядя Федот наладил моторку… Его баркасу любая волна нипочем… А Мишуху пошлем за доктором…»

Порывы ветра срывали с верхушек волн пену, рвали ее в клочья. Степка был в воде уже по пояс, как неожиданно темная, в косматой пене волна накрыла его с головой и выбросила на песок. Он вскочил и отрешенно шагнул к воде. Но вдруг остановился…

Вверху, в тучах, загрохотало так, будто небо раскололось на части. Градины, крупные, хлесткие, зарешетили воду словно пули. Степке враз сделалось холодно и страшно.

И когда он понял, что страх этот ему не унять, прильнул к одинокой коряге, что торчала из песка, и безутешно заплакал.

В + М

1

После письменного экзамена по математике кто-то из мальчишек предложил сгоряча на все плюнуть и пойти искупаться.

Предложение поддержали с восторгом. Все, кроме Тонечки Мироновой. Тонечка добросовестно шла к заветной медали, и время терять попусту не желала.

— Ну и пусть себе зубрит, а мы не железные! — стараясь не смотреть на Тонечку, сказала Марина. — Лично у меня сегодня активный отдых и проветривание мозгов.

Марина тоже была отличницей, и в классе даже не сомневались в том, что она станет медалисткой. Сама Марина чуточку побаивалась разве что математики. И вот все страшное позади. Свою работу она сдала первой, успев проверить дважды.

Договорились встретиться всем классом в час дни на городском пляже и разбрелись кто куда.

Марина зашла в учительскую: уж больно не терпелось узнать результат, но там никого не было: комиссия работала в кабинете директора. Марина задержалась перед зеркалом. «Ничего, — подумала с радостным удовольствием и раз-другой кокетливо повернулась на каблуках. — Только вот прическа… элементарнос примитивус! Сплошной ужас!» Марина лукавила: у нее пышные, спадающие до плеч волосы. Но ей они давно опостылели, и она с легкостью разделалась бы с ними, но отец, когда она намекнула об этом, официально предупредил: «Не погляжу, что невеста — за прическу могу и выпороть!»

Откинув со лба завитки, Марина собрала волосы сзади в тугой пучок. Из зеркала теперь глядела совеем иная, незнакомая ей, Марине, не девочка, похожая на яркую куклу с большими, как у героини мультфильма, глазами, а неожиданно взрослая девушка с вызывающе лучистым взглядом. «Поступлю в институт и — будь что будет! — остригусь коротко! — решила. — И покрашусь как Нэлька Большакова из десятого «б»!

За дверью директорского кабинета послышались шаги, и Марина на цыпочках вышла.

Около школы под вязом стояли мальчишки из их класса. Они будто сговорились, и все, как один, были в джинсах, кроссовках, в белых с погончиками рубашках. И все, даже те, за кем это раньше не водилось, курили дорогие импортные сигареты с золотым пояском фильтра — должно быть, приветствовали грядущее освобождение от школьной неволи. Они, перебивая друг друга, громко говорили и излишне красноречиво жестикулировали. Там же был и Вадик. Встретившись с ним взглядом, Марина чуть заметно подала ему знак рукой.

Вадик не спеша докурил сигарету и только после этого, словно нехотя, расстался с ребятами.

На виду у всех он шел степенно, вразвалочку. Но свернув за угол и не увидев Марины, растерялся. Постоял, подумал, протер очки. Зная, что это не поможет, что все равно дальше десятка шагов ему не увидеть, побежал.

Через два квартала четвертый дом от угла — ее Вадик сел на скамейку как раз напротив. Если они где-то разминулись, то ждать Марину надо именно здесь. Конечно, разминулись… С таким, как у него, зрением пройдешь рядом с водонапорной башней и не заметишь ее.

Марина пришла вскоре. Вадик издали узнал ее по частому цоканью каблучков. Виновато улыбаясь, пошел навстречу. Улыбка — он это чувствовал — получилась глуповатой. Чтобы замаскироваться, сунул в рот сигарету.

— Ты уже здесь? — Неумело сдерживая смех, Марина сделала удивленное лицо.

«Видела! Ей-богу видела! И как я чуть не сбил старушку, и как наткнулся на милиционера», — подумал Вадик и попытался отделаться шуткой:

— Помнишь сказку про зайца, который соревновался в беге с ежами-супругами? Только-только добежит, бедняга, до конца поля, а один из них выходит из-за укрытия и говорит: «А я уже здесь!» Помнишь?

Марина засмеялась:

— Молодчага ты, Вадик! Абсолютизмус молодчагиус!

Вадик засиял, точно отличившийся первоклассник, и старательно задымил сигаретой, хотя першило в горле.

— Мне нужно было поговорить с тобой в классе, — нарушила молчание Марина, — но ты ушел с мальчишками…

«А я бы все равно дождался тебя», — подумал Вадик. — Ему хотелось хоть капельку почувствовать себя независимым и солидным.

— Я решила предложить пойти на дикий пляж. Знаешь, на том берегу озера, где березовая роща?

У Вадика перехватило дыхание и сладко екнуло сердце. Надо же — Марина приглашает на дикий пляж! Это же бог знает что! Ну и везет! И математику сдал, и Марина, и… вообще!

Стараясь быть спокойным, проговорил:

— Я обещал ребятам принести волейбольный мяч…

Марина нахмурилась, и Вадик понял, что сейчас может произойти катастрофа: Марина повернется и уйдет. И конец. И попробуй дождаться следующего раза: когда-то она будет снова такой, как сегодня.

Теряя независимую осанку, проговорил невнятно:

— В конце концов, на пляже полно мячей. Можно пристроиться к любой компании. Ведь правда?

— Подожди меня здесь. Я переоденусь, — сказала Марина и скрылась в подъезде.

2

Тропинка петляла в зарослях кустарника и негустой поросли березок. В просветах игриво серебрилось озеро. Покрытое чешуйками ряби, оно сверкало и искрилось так, что было больно глазам.

Марина шагала босиком, Вадик — в нарядных кроссовках. Кроссовки жали отчаянно, но Вадик не мог позволить себе такой роскоши — идти босиком. По спине у него побежали мурашки, когда он представил сочетание — супермодные джинсы и незагорелые с желтыми пятками ступни.

Марина помахивала веточкой лозняка. Вадик нес разбухшую от всякой всячины авоську. Из ячеек рогами торчали горлышки бутылок с лимонадом, и от этого авоська была похожа на морскую мину.

Говорили обо всем и, в сущности, — так, ни о чем. Смеялись, дурачились, хотя от жары нечем было дышать. То и дело Марина забегала в озеро и пригоршнями разбрасывала на Вадика сноп брызг. Капельки стекали за воротник, приятно холодили тело, и Вадик, не зная как иначе выразить восторг, хохотал по-сумасшедшему.

Марине нравилось быть с Вадиком. С ним весело, и он может помолчать, когда грустно. Он такой покладистый и уступчивый. И главное — скромный. Другие мальчишки лезут целоваться, стоит с ними сходить в кино. Вадик не такой.

Там, где тропинка вплеталась в густой березнячок, Вадик повесил авоську на сучок и спросил:

— Хочешь, покажу фокус?

— Ты знаешь фокусы? — удивилась она.

— Еще какие! — Вадик засмеялся и скрылся в кустарнике.

Марина от нечего делать достала пирожок и стала жевать.

Вскоре послышалось:

— Марина, закрой глаза и считай до двадцати! Ладно? Только обязательно закрой глаза! И считай!

Марина плотно сомкнула веки так, что от глаз разбежались морщинки.

— Раз… два… три, — считала она громко, а сама думала: «Сейчас он подойдет. Вон хрустнула ветка у него под ногами. Сейчас он подойдет и, наверное, поцелует меня». — Семь… восемь… «Пожалуй, я рассержусь и врежу ему пощечину». — Двенадцать, тринадцать… «Нет, просто рассержусь». — Девятнадцать! Двадцать!

Было тихо-тихо, только слышалось гудение близкой пчелы да от зноя позванивал малиновым колокольчиком воздух.

— Смотри! — сказал Вадик торжественно, и Марина открыла глаза.

У Вадика — улыбка во все лицо. В руках — букет ромашек.

— Это тебе, Марина. Я эту поляну знаю давно. Здесь всегда полным-полно ромашек. Есть и незабудки. Но они такие крохотные… А это — тебе!

У Марины глаза засияли от восторга.

— Вадик, Вадик! Ты умница! На пляже я сплету венок. Венок из ромашек — господи! Знали бы наши девочки! Это же абсолютизмус грандиозус! Спасибо тебе, Вадик!

Вадик чувствовал себя именинником. Еще бы! Растрогать Марину! Такое бывает не каждый день. Подобное он испытал лишь однажды, давным-давно, в восьмом…

Раз после уроков классом пошли на какой-то нашумевший фильм. Билетов, как всегда, — не достать. Мальчишки, отдав дипломаты девчонкам, шныряли в толпе, дежурили около входа. Дали звонок, но никому не удалось достать ни одного билета. Тогда Вадик пошел к администратору. Вошел, поздоровался и очень вежливо и очень спокойно попросил билет. Он сказал, что билет нужен не ему, а одной девочке, и что от того, будет у нее билет или нет, зависит его жизнь. Администратор, пожилая добрая женщина, дала ему два.

Увидев в руках у Вадика билеты, девчонки окружили его, загалдели. Он протянул билеты Марине.

— Возьми… — сказал он. — Мне уступил знакомый мальчишка.

— Зачем мне два? — Марина покраснела. — Один из них — твой!

Вспомнив об этом, Вадик улыбнулся. Собственно, с этих билетов все и началось. Уже на другой день в школе стали писать на стенах мелом, карандашом, а то и фломастером две буквы: «В + М». Вадик остался после уроков и с яростью стирал их. Но на следующий день они появились снова! Первоклашки, и те кричали Вадику вслед: «Вэ плюс эм! Вэ плюс эм!» От сознания собственного бессилия Вадик готов был реветь. В школу он шел как на каторгу. При одной мысли о Марине его начинало трясти. О, как он ненавидел ее!

Но однажды все это кончилось, неожиданно и красиво. После уроков к нему подошла Марина.

— Пусть пишут! — сказала она просто и протянула руку. — Хочешь, будем дружить?

Вадик отлично помнит: в тот день они долго бродили по городу, съели уйму мороженого, а под занавес хотели заглянуть на дискотеку, но их не пустили. «Здесь не детский садик!» — сказали.

Деревья расступились, показался пляж. А Вадик краешком глаза все смотрел на Марину, и ему хотелось сказать: «А знаешь, Марин, там, около поляны, когда ты стояла с закрытыми глазами, мне очень хотелось тебя поцеловать…» Сказал другое:

— На обратном пути покажу поляну. Ладно? Там знаешь сколько ромашек!

3

Роща притихла. Приближался вечер. Вдалеке грустно куковала кукушка. Пора было собираться домой.

— Ты купалась когда-нибудь вечером, когда совсем темно? — спросил Вадик.

— Что за удовольствие — купаться в темноте?! — Марина в недоумении развела руками. — Поплавать, а потом поваляться на песке, пожариться на солнышке — это я понимаю. Но вечером… Какой смысл?

— Ты не представляешь, как это здорово! И красиво до невозможности! Небо усыпано звездами… Во-о, какими! Как елочные шары. И каждая отражается в озере. Заплывешь подальше и не поймешь — где кончается земля, где начинается небо? Такое впечатление, будто летишь среди звезд. Красотища! — Вадик помолчал, потом с грустью добавил: — Теперь я не вижу звезд совсем… Врач говорит, зрение у меня вряд ли восстановится полностью. А раньше… Знаешь, как я любил плавать вечерами!

— Вода, наверное, холоднющая! Бр-р-р!

— Чудачка! Вечерами вода теплая, как парное молоко. Помнишь из физики? Вода нагревается медленнее воздуха, но и медленнее остывает.

Марина, словно удивляясь, всплеснула руками.

— Что вы говорите? — сказала с иронией. — А я не знала… Вы просто абсолютизмус талантус!

Вадик понимал, почему Марина говорит так. Она отличница, а он бесперспективный, по его собственному убеждению, троечник. Марина, правда, никогда не кичится своим превосходством, но терпеть не может, когда другие знают о чем-то больше ее.

— Зная так превосходно физику, — продолжала она насмешливо, — ты можешь блеснуть познаниями и в географии. Растолкуй мне, например, почему зима около морей гораздо мягче, чем в глубине континентов? У тебя это получается неплохо…

Марина поднялась и с разбега кинулась в воду.

Вадику не хотелось купаться. Было совсем не жарко, да и Марина… Когда она не в настроении, лучше дать ей побыть одной. Он собрал и уложил в авоську бутылки. В одной еще оставался лимонад, и Вадик поставил ее около одежды, на случай, если Марина захочет пить. Не спеша оделся.

Солнце спряталось. И сразу же от воды повеяло сыростью и прохладой. Марина вышла на берег. Балансируя руками, чтобы не упасть, окунула поочередно ноги в воду, обулась. Долго и старательно обтиралась полотенцем. Вадик, панически страшась затянувшегося молчания, искал и никак не мог найти повод заговорить. Он знал: первой Марина ни за что не заговорит. И только когда она сняла шапочку и ее волосы рассыпались по плечам, Вадик оживился.

— У тебя чудесные волосы! Тебе очень идет такая прическа! — весело проговорил он, убежденный в том, что Марина не сможет не ответить на такой комплимент.

— Подобные прически носили в прошлом веке наши прабабушки. — Марина искоса поглядела на Вадика, встряхнула волосами. — Будь уверен — со своей я разделаюсь, как только поступлю в институт. Дня не потерплю! И покрашусь… Как Нэлька из десятого «б».

Чтобы перевести разговор в спокойное русло, Вадик сказал:

— Лично я согласился бы пять лет стричься наголо. И пять лет носил бы широкие штаны… Только бы учиться в институте. Но поступать — можешь себе представить! — не собираюсь. К чему прокатывать родительские денежки? Комиссия ахнет, когда увидит в моем аттестате россыпь троек. Сочинение я вытянул с грехом пополам на четверку. Но за физику и математику — дай бог по троечке. Сегодня и задача была простенькая, и примеры пустяковые, а один — последний — я так и не решил. Времени не хватило. А задача, оказывается, решалась не в пять, а в четыре действия. Я ломал голову битый час…

— Как в четыре? — насторожилась Марина. — Ты уверен в этом?

— Абсолютизмус фактус! — выпалил Вадик и улыбнулся своей находчивости. Но его улыбка тут же погасла, когда он увидел, как помрачнело лицо Марины.

— Этого не может быть! Это невозможно! — Марину охватило отчаяние. Ведь если Тонечка Миронова решила задачу не в пять, а в четыре действия, то комиссия, сопоставив их работы и найдя Тонечкину выполненной лучше, может ей, Марине, пятерку не поставить. И тогда — прощай, золотая медаль!

— Скажи! Ну скажи, что это не так! Вадик!

— Мы разбирали с ребятами, — неуверенно проговорил Вадик. — Да и Тонечка говорила, что решила в четыре.

Марина грозно молчала. Больше всего на свете она боялась услышать именно об этом, и вот — пожалуйста. Тонечка решила оригинальней. И об этом сообщает ей именно Вадик; он знал об этом, и мог спокойно валяться в песке, играть в «крестики-нолики», философствовать о звездах. С неприязнью посмотрела на него и, надеясь в душе на чудо — может, он все-таки перепутал, — спросила:

— Как ты решал? Расскажи…

— Два первых, — заспешил Вадик, — у всех одинаково, а в третьем Тонечка находит сначала…

— Перестань ты со своей Тонечкой! — оборвала Марина. — Не смей! Слышишь? Не смей упоминать при мне имя этой рыжей бездари!

Вадику стало не по себе. Он весь съежился, будто ему за воротник бросили льдинку и приказали терпеть.

— Зачем ты так, Марин? — сказал хмуро, — Тонечка — славная девчонка.

— Я не хочу о ней слышать! Ясно?

— Какая разница — в пять, в четыре. Важен ответ. Я решил в пять, и — видишь? — не умер и даже не потерял аппетит. У тебя остались пирожки? — попробовал пошутить Вадик.

— И ты еще можешь смеяться? В то время, когда решается моя судьба! — запальчиво выкрикнула Марина. — Пирожки! Его волнует, остались ли пирожки! — Да после этого… — Она замолчала, подыскивая нужное слово.

— Что — после этого? — насторожился Вадик.

— После этого я не хочу тебя видеть!

Вадик переступил с ноги на ногу. Опустил голову.

— Зачем ты так?

4

Зачерпывая кроссовками песок, Вадик брел по берегу. С озера доносились всплески весел рыбака, монотонное поскрипывание уключин. Вадик чувствовал себя так, словно никогда не было ни светлого озера, ни поляны с ромашками, ни молчаливой тропинки. И весь сегодняшний день, казалось, растворился в далеком-далеком прошлом. А сам он повзрослел на тысячу лет. Ему хотелось обернуться и увидеть спешащую следом Марину, но слыша за спиной только настороженную тишину, и зная, что дальше десяти шагов ему не увидеть, не оборачивался.

«Я вовсе не хочу быть взрослым, — думал Вадик. — Зачем мне это? Было так здорово. И школа, и Марина, и… вообще…»

Он почти побежал, не обращая внимания на то, как тоненькие и хлесткие ветки березок били в лицо, царапали руки. Пока не стемнело, нужно успеть на поляну. В сумерках глаза подведут. Проверено.

Вот, наконец, знакомая цепочка березок. Чуть дальше — поляна.

Она словно под белым покрывалом — столько на ней ромашек. Вадику нужно много цветов. Цветы любит Марина. Марина! Марина! Марина!

Вадик ломает хрупкие стебли, а перед глазами — ее лицо. Необычное, злое. Она, конечно, погорячилась. Это ясно. Девчонки все без исключения взбалмошные. Он соберет большущий букет. «Абсолютизмус гигантус!» — скажет Марина. И все будет хорошо. И все встанет на свое место. Марина обожает цветы.

С полной охапкой ромашек Вадик вышел на тропинку. Он решил положить цветы на видное место, так, чтобы не заметить их было невозможно. Неожиданно в голове мелькнула озорная мысль, и торопливо — цветок к цветку — он прямо на тропинке выложил из ромашек метровые буквы: «В + М».

Притаившись за кустами, Вадик вслушивался в тишину. Кукушка все еще обещала кому-то долгую жизнь. Около уха тонюсенько попискивал комар. Наконец послышались шаги — Марина. Ее шаги он отличит среди тысяч других. Между березок мелькнуло платье. Вадик сжался в комок. Сейчас Марина подойдет и прочтет то, о чем в другое время он не сказал бы ни за что на свете. Прочтет и обязательно оценит: «Какой он все-таки молодчага, этот Вадик!»

Марина шла не спеша, по-мальчишечьи перекинув авоську за плечо, и мурлыкала какую-то песенку. Она не могла не увидеть их, этих букв. Остановилась, прочитала вслух: «Вэ плюс эм». И сказала:

— Господи, это же надо какой дурак! Абсолютный дурак!

Между ними было не больше пяти шагов, и Вадик отчетливо видел, как Марина наискось прошлась по буквам, разметая их, и как во все стороны, словно искорки, взвились лепестки ромашек. Чтобы не закричать, он до боли в скулах стиснул зубы. Отвернулся.

Сгущались сумерки. Вадик не мог видеть, как над озером вспыхнула первая звезда. День угас. До следующего экзамена, по физике, оставалось три дня.

ЧУЖАЯ

1

Леночка поставила опостылевшую за день сумку на скамейку, вздохнула: город вон какой, домов не счесть, да не так-то просто, оказывается, найти подходящую квартиру. У нее было около десятка переписанных из объявлений адресов в частном секторе, и она побывала по каждому из них, но всюду ее ждала неудача. Одних домовладельцев устраивали только семейные квартиранты, других — наоборот, третьи сдавали комнату без мебели…

Сгущались сумерки. Ветер перегонял с места на место палые листья. Заметно похолодало, и лужи, еще в полдень легкомысленно отражавшие солнце, подернулись матовой корочкой льда, отчего улица, и без того подавленно притихшая, стала казаться еще унылей.

В домах засветились окна, но от понимания недоступности благ, связанных с этим простым действом, у Леночки на душе сделалось еще горше. Ей и надо-то для устройства жизни всего одно окошечко, такое, которое она в трудную минуту могла бы отыскать, как маяк, среди сотен других по занавеске или цветку на подоконнике, да только как его заиметь, это окошечко, в этом огромном скоплении чужих равнодушных жилищ?

Леночка подышала на онемевшие пальцы, но добротные кожаные перчатки не пропускали дыхания. Снимать же их не хотелось вовсе: тогда рукам станет еще холоднее. Она высвободила пальцы и, как, бывало, в детстве, сжала их внутри перчаток в кулачок. Этому научил ее отец, чтобы ненароком не обморозиться.

Окинув взглядом пустынную улицу, Леночка устало присела на скамейку. Вспомнился родной дом, плюшевый мишка на диване, телевизор, по которому, наверное, уже передают по вечерней программе что-нибудь интересненькое…

Рядом остановился старик с обвислыми усами, в заплатанных солдатских варежках.

— Поди, приезжая? — полюбопытствовал. — Кого ищешь-то?

Леночка поднялась, торопливо спросила:

— Вы не подскажете, где комнату можно снять?

— Поди, студентка? Аль прямо с поезда?

— Да, да, я только что приехала…

Старик неодобрительно нахмурился.

— Я одна… Я никому не помешаю… — робко уточнила Леночка.

— Есть одно место… — с расстановкой проговорил старик, — студентов который год пускают… Пойдем провожу, может, и тебе уголок найдется.

Миновали два переулка, свернули за угол.

Старик остановился перед приземистым пятистенником. Окна наглухо закрыты ставнями. Лишь в одном сквозь щелку пробивалась тонкая, как лезвие ножа, полоска света. На воротах яркая табличка, которая читается и в темноте: «Берегись! Злая собака!» Леночка представила себе огромного клыкастого пса на цепи. И хозяина, небритого, алчного. Хозяин станет по-хмельному рассматривать ее, как куклу, начнет интересоваться, что да почему. «Уж лучше на вокзале ночь посижу, а утром в другой район…» — подумала она и отрешенно прислонилась к палисаднику. Ей казалось, что все словно сговорились причинить ей боль. От этой мысли сделалось совсем горько, и она заплакала. Плакала она увлеченно, по-детски, надеясь, что со слезами отступят напасти. Ей просто хотелось, чтоб ее пожалели, хоть капельку. Тот же старик, к примеру, который все покашливает да покашливает в свою огромную варежку.

— Не убивайся так, не надо, — словно угадав мысли Леночки, старик положил руку ей на плечо. — Пойдем к нам. Переночуешь, отдохнешь… Может, все и образуется. В молодости все беды проходят быстро… У нас со старухой не хоромы, но в тесноте, как говорится, не в обиде…

Леночка шмыгнула носом, вытерла перчаткой мокрые щеки.

— Простите меня, — сказала тихо, — я ведь обманула вас. Здешняя я… Здешняя… А квартиру ищу потому…

2

Ветром распахнуло форточку. Николай Иванович поднялся и подошел к окну. Капельки дождя, оставляя на стекле извилистые следы, наискось скатывались к обрезу рамы. Закрыв форточку, Николай Иванович вернулся к столу. В шесть должны позвонить из министерства. Сейчас — пять. Глубже уселся в кресло… Невеселые мысли овладели им.

…Зима сорок пятого. Тот свой, ставший последним, бой Николай Миловидов провел над перелесками Польши. В то утро они сопровождали штурмовики. Небо — будто уж и не война вовсе! — было приветливо распахнутым, а земля, ночью присыпанная снежком, дышала покоем. Штурмовики без особых помех поработали над переправой и взяли курс на свой аэродром. Оставалось лету пять-шесть минут, когда завязалась вдруг смертельная заваруха. Откуда они взялись, те «мессеры», Николай так и не понял. Ясно было одно: только на предельных режимах, при немыслимых перегрузках можно увильнуть от кинжального обстрела. Но было поздно. От прямого попадания мотор заглох. Лобовое стекло забрызгало маслом, и тут же в кабину изо всех щелок и лючков повалил едкий дым, а перед глазами забушевало пламя. Самолет перестал слушаться и круто завалился на крыло.

Когда Николай пришел в себя, то увидел множество солнц. Упругим пучком они пробивались сквозь тюлевую, вздувшуюся, как парус, занавеску, а пробившись, плескались в графине, стоявшем на тумбочке, зайчиками трепетали на стенах и никелированных деталях кровати. Рядом во всем белом сидела совсем молоденькая девушка, почти девочка; она улыбалась и что-то говорила. А в ее глазах, казалось, светилось по солнышку.

Ох, это солнце! Как подвело оно в тот день! Должно быть, растворившись до невидимости в его ослепляющих лучах, таились «мессеры», а улучив момент, соскользнули с высоты, как с горки, и расстреляли в упор истребитель. И потом, когда Николай, собрав силы, вывалился из кабины, оно, нестерпимо яркое, злое, осатанело закувыркалось вместе с небом, зачаровывая своей сумасшедшей игрой. И, верно, зачаровало бы напрочь, только Николай остатком сознания понял вдруг, что солнце здесь ни при чем — это он сам, грешный, кувыркаясь, падает на безжалостную землю. Оцепенев от дикого страха, пронзившего его при этой мысли, он судорожно рванул спасительное кольцо парашюта…

Николай потерял счет дням. Но когда бы он ни открывал глаза, рядом непременно была та худенькая медсестра. Если ему было тяжко, она гладила ему руку, строго молчала и взглядом умоляла терпеть. Стоило ему улыбнуться — она расцветала и начинала щебетать без умолку, забыв, что он от набатного гула в башке не понимает ни единого ее словечка.

Наконец, однажды слух прорезался.

— …конечно, вы скоро поправитесь, — говорила она, — вот увидите! Рука заживет, и вы снова будете летать!

— Как тебя зовут? — перебил Николай.

Она радостно всплеснула руками и рванулась к двери. Обернулась.

— Настя я! Настя! — И убежала.

А через минуту в палату вошла Екатерина Васильевна, лечащий врач.

— Как вы себя чувствуете? — не скрывая волнения, спросила она и стала прислушиваться к его пульсу.

— Нормально… — Николай выдал свое авиаторское, пригодное на все случаи жизни словцо и улыбнулся.

— А какой сегодня день, помните?

Николай сосредоточенно позагибал раз-другой пальцы, назвал число — и ошибся на целую неделю. Из-за спины доктора прыснула со смеху Настя.

— Боже мой! А еще авиатор!

— Ничего… Он у нас молодец, авиатор! — Екатерина Васильевна одобряюще провела рукой по его щетинистой щеке. — И давайте начнем бриться, авиатор! Самостоятельно… Самое страшное для вас теперь позади.

Состояние Николая действительно заметно улучшилось. А Настя, как и прежде, все порхала и порхала по палате, как бабочка в саду, от койки к койке, от одного раненого к другому.

— Послушай, Малыш? — Как-то утром после обхода Николай задержал ее возле себя. — Ты всегда с нами… Дома тебя потеряют…

— Не потеряют! — с удалой отрешенностью ответила Настя. — У меня ведь ни дома, ни мамы, ни братика с сестрицей — никого, одни вы, мои бедные, ненаглядные солдатики!

Когда Николай окреп, медсестра передала ему пачку писем. Письма были из части, от ребят. По смачным, не особенно замаскированным от военной цензуры выражениям раскрыть дислокацию полка было пустячным делом — воевали они уже на подступах к Берлину.

Собственно, других писем Николай и не ждал. Воспитывался он в детском доме; там дали ему возможность окончить школу. Военкомат направил в авиационное училище, после которого, в сорок третьем, дорога была одна — на фронт.

Война разметала детдомовцев по белу свету. Поэтому, если у Николая и были друзья-товарищи, то все они служили в одном с ним полку.

Конечно, Николай многое бы отдал за то, чтобы после госпиталя вернуться в свою эскадрилью. Но из-за капризной раны дорога в авиацию ему была заказана, да и грянула вскоре долгожданная победа, которая все расставила по своим местам.

В то тихое майское утро госпиталь гудел как растревоженный улей. Раненые, все, кто мог, после шумного завтрака высыпали в маленький садик. На веранду вынесли патефон и на крохотном пятачке, около крыльца, после короткого, никому не нужного митинга затеяли танцы.

Николай танец за танцем приглашал своего лечащего врача. Екатерина Васильевна охотно покидала стайку сослуживцев, выходила на круг, и они, не особенно вслушиваясь, о чем поют Вадим Козин и Клавдия Шульженко, открыто, как и все остальные, радовались какому-то странному незнакомому состоянию, когда нет войны, а впереди огромная жизнь. С каждым новым танцем все чаще и чаще встречались их взгляды, и нельзя уже было лепетать всякие там ничего не выражающие милые глупости; каждый ждал от другого серьезного слова.

Но все равно, как бы живо и заинтересованно не реагировала Екатерина Васильевна на его речь, в глазах ее ни на миг не таяла неизбывная грусть. Порою она даже не слышала музыки.

— Что с вами? — не удержавшись, доверительно спросил Николай. — Скажите, вам сразу станет легче. Нельзя держать боль в сердце.

— Гриша… — прошептала она и ее губы некрасиво скривились от подступивших слез. — Как он порадовался бы этому дню…

Николай вопросительно вскинул брови.

— Гриша — это мой муж. Он погиб под Варшавой… Он, как и вы, был летчиком.

— Простите… — прошептал Николай и поцеловал ее руку.

А через неделю пришло предписание о переводе госпиталя в какой-то местный то ли санаторий, то ли дом отдыха. Всех, чье здоровье не вызывало сомнений, стали спешно выписывать. В их число попал и Николай Миловидов.

Выдали ему комплект поношенного обмундирования, сухой паек в виде дюжины банок американской тушенки, жалованье на месяц вперед. Проездные документы он попросил выписать до города своего беспризорного детства. Там он, по крайней мере, знал все ходы и выходы, а это на первый случай совсем немало.

В день выписки Екатерина Васильевна не дежурила, и в госпитале ее не было. За всю прошедшую неделю им так и не удалось поговорить. От сомнений сердце у Николая разрывалось на части. Он искал повод для встречи с Екатериной Васильевной не как с лечащим врачом. Как с врачом он виделся с нею по нескольку раз в день. Каждое утро начиналось для него с ее дружеского: «А как сегодня наш авиатор?» Ему хотелось хоть на минутку освободиться от сковывающих его обязанностей «выздоравливающего», просто побыть самим собой и, не таясь, посмотреть в лучистые грустные глаза женщины, которая стала для него самым дорогим человеком на этой беспокойной земле. В то же время ему было бесконечно стыдно перед памятью того, незнакомого ему летчика Гриши, которому не довелось дожить до святого дня возвращения с войны.

И когда он, наконец, разобрался в своих чувствах и прошел через боль, то остался даже доволен тем, что в этот день Екатерины Васильевны на дежурстве нет. Что ж, решил он, пусть будет так, как было всегда в его короткой авиационной жизни. Сколько раз за войну покидали они обжитые аэродромы, продвигаясь вслед за войсками. Сколько раз спешно взлетали и, за неимением времени не сделав прощального круга над могилами друзей, уносились вдаль, чтобы уже больше никогда сюда не возвращаться.

Получив документы, он попрощался со всеми, кто был в палате, и вспомнил о Насте. «Была где-то здесь, — сказал дежурный врач, — но могла и уехать в прачечную…»

«Как все нескладно…» — подумал Николай и тихонько вышел во двор.

Какая-то сила заставила его обернуться. На террасе он увидел Настю. Она стояла в углу за распахнутой дверью и, прикрыв ладонями лицо, во все глаза глядела на него.

Николай поставил вещевой мешок на траву и поспешно вернулся.

— В чем дело, Малыш? — спросил он и взял ее руки в свои. — Почему ты плачешь? Кто тебя обидел, скажи?

— И вовсе я не плачу… Что мне плакать… — невнятно пролепетала Настя и ладонями стала размазывать по лицу слезы. Потом вдруг прильнула к нему и как признание прошептала: — Тебя жалко, потому и плачу…

— А чего меня жалеть? — опешил Николай.

— Как же не жалеть тебя? Ведь ты один-одинешенек на всем белом свете…

— Откуда ты взяла, глупенькая, что я один? — сказал Николай, теряя уверенность и не веря в то, что говорит.

— Когда ты был без сознания, то по ночам рассказывал о себе… И я все поняла. Мне очень жаль тебя, авиатор… — прошептала она и, уткнувшись в его гимнастерку, вновь заплакала.

Николай знал свой характер. Он знал, что сейчас может расчувствоваться, может решительно на все плюнуть и остаться. По крайней мере до тех пор, пока Настя не успокоится. А там, глядишь, придет Екатерина Васильевна, и трудно сказать, как повернется все.

Он пригнулся и горячо поцеловал Настю в ее мокрые от слез глаза.

— Спасибо тебе, Малыш!

И, уже больше не оглядываясь, вышел.

За воротами, под липой стояла Екатерина Васильевна.

Он молча подошел к ней, и они медленно пошли вдоль улицы к вокзалу.

Ласково пригревало солнце. Буйно и роскошно цвела сирень. В дорожной пыли, должно быть, к первому дождику, купались куры. Босоногие мальцы гоняли на лужайке тряпичный мячик.

— Куда же вы теперь? — спросила Екатерина Васильевна, воспользовавшись тем, что Николай, одурманенный с непривычки пронзительной чистотой воздуха, остановился передохнуть.

— Куда? — Николай горестно усмехнулся. — Если честно, не знаю… У меня ведь, как у нашего Малыша, — никого…

Екатерина Васильевна сняла с его плеча рюкзак и, не сказав ни слова, пошла в другую сторону.

Он шел, поотстав, вслед за ней и волновался, и радовался, и трепетал, как, бывало, перед взлетом по тревоге.

Вскоре они пришли к небольшому домику с ветхим палисадником. Во дворе не старая еще женщина выбивала из развешанной на веревке одежды пыль.

— Мама, — сказала Екатерина Васильевна, — это Коля… Он был летчиком, как и Гриша!.. Он остался жив на той проклятой войне…

3

Увидев на выпускном вечере, что Леночку приглашают на танец, Николай Иванович изумился: как, неужели его дочь выросла? Кажется, только вчера он проверял ее дневник, растолковывал когда следует писать «раненый», а когда «раненный», ходил с нею в кукольный театр на «Золотой ключик» — и вот пожалуйста, какой-то взъерошенный паренек, ничуть не смущаясь присутствием всего преподавательского и родительского состава, дерзко держит одноклассницу за талию и кружит в вальсе лихо и самозабвенно, как гусар, которому поутру в поход на войну. А Леночка-Лена-Елена, как тургеневская барышня, робеет и на гусара взглянуть не смеет, и только легкая, как тень, поощрительная улыбка выдает ее рвущийся наружу восторг.

Молодежь кружилась в вальсе, и Николай Иванович радовался и за дочь, и за себя; и грустил оттого, что жизнь до обидного так скоротечна, и что до нынешнего, такого прекрасного дня, не дожила Катерина.

После бала, когда все пирожные были съедены, а лимонад выпит, засобирались гулять по городу Николай Иванович еще с вечера решил не оставлять дочь без присмотра — мало ли хулиганья всякого шляется по ночам. За ним увязались два папаши и несколько мам. Родители кучкой шли поодаль и старательно повторяли маршрут и темп движения виновников торжества. А «виновники» то становились в круг и танцевали, то, рассевшись на скамейках, пели под гитару, которой довольно сносно владел какой-то рыженький паренек, то вдруг поспешно, как встревоженные воробьи, срывались с места и за ними было не поспеть. По традиции пришли в сквер на центральной площади и положили к Вечному огню цветы. Потом гуляли по набережной реки, куда обычно стекались выпускники всех школ города для встречи рассвета. К этому времени на набережной уже собралась нарядная толпа. Парни курили, еще не в открытую, но и не пряча уже сигареты в рукав; горланили бардовские песни. Девчонки, стайками, шушукались, беспричинно смеялись и не знали, как реализовать свое настроение.

Заметно светало. Вода в реке до этого черная, непроглядная, заиграла веселыми бирюзовыми бликами отраженного поднебесья.

Невдалеке показалась еще одна группа, должно, быть, из дальнего района. В первом ряду, взявшись за руки, шли девчонки. Парни с огромными букетами цветов окружали классную руководительницу, невысокую женщину в строгом платье.

Остановились невдалеке.

Может, не больше мгновения была в поле зрения Николая Ивановича эта маленькая женщина, да и увидел-то он ее только благодаря ударившему в глаза разноцветью букетов, верно, преподнесенных ей еще в школе. Но и этого мгновения было достаточно. Николай Иванович, извинившись перед своими спутниками, ни жив, ни мертв от возможного разочарования тихонько направился к тому месту, где прибывшие складывали на скамейки букеты.

Классная руководительница, воспользовавшись возможностью передохнуть от внимания к своей особе, отошла в сторону. Было хорошо видно, как она, облокотившись на бетонную решетку, на секунду попеременно стряхнула туфли на не в меру высоком каблуке, одетые ею, вероятно, лишь ради того, чтобы ростом быть вровень со своими учениками.

Николай Иванович остановился рядом, перевел дух.

— Малыш… — прошептал.

Женщина вздрогнула, обернулась, в удивлении закрыла глаза. В следующий миг руки ее взметнулись к груди.

— Боже мой! Авиатор…

…Пронзительно зазвонил телефон. Николай Иванович устало поморщился, но вспомнив, что звонок из министерства, направился к столу.

Разговаривать не хотелось, ни с заместителем министра, ни тем более с его помощником, великим демагогом и занудой, который в дело и без дела всякий раз дотошно пытает о таких производственных мелочах, о которых не только заместителю министра, но и директору знать совершенно не обязательно.

Секретарша сообщила, что разговор перенесен на завтра. «Ну и отлично!» — обрадовался Николай Иванович и засобирался домой.

Обычно он в это время занимался почтой и просматривал приготовленные на подпись документы. Четыре пухлые папки и сегодня поджидали его на краешке стола. Но рабочее настроение улетучилось, и его было не собрать. Напрочь выбили его из колеи воспоминания. Впрочем, не только воспоминания…

Размышления о завтрашнем дне кидали его из одной крайности в другую. Он был уверен только в одном: нечаянная встреча с Настей — подарок судьбы. Здесь — нет вопросов. Но Леночка-Лена… Как измучилась она, бедная, и от ревности за покойную мать, и от обиды… И как печально, что буквально на глазах стала рушиться извечная, само собой разумеющаяся нежная преданность в их отношениях.

Постепенно все четче стала вырисовываться другая истина: его дочь в силу своего воспитания, заложенного, между прочим, и им же самим, никогда не приемлет вторую у отца женщину. И кто скажет: как тут быть, как поступить, чтобы не ущемить ничьих интересов? И никто — ни опытнейшие спецы по женской части из друзей-мужиков, ни мудрецы-писатели со своими нетленными героями — не дадут более или менее ответственного совета по этой, в общем-то, давно изученной житейской ситуации.

Напрашивался один-единственный, ничего, впрочем, не обещающий ход — разговор с дочерью. И хватит откладывать! Все трое настолько измучились…

Николай Иванович дежурную машину вызывать не стал; решил пройтись пешком, поразмышлять, еще раз взвесить все за и против.

Придя домой, он сразу же, как только включил в прихожей свет, увидел тетрадный лист, приколотый к рамке зеркала. Улыбнулся. Раньше Леночка любила оставлять записки. В них она обстоятельно сообщала о том, что ужин на столе, что придет во столько-то, что обещанную книгу достала.

Не вытаскивая булавки, дернул листок, торопливо развернул

«Папка, милый! Я уже не маленькая и все-все понимаю. Я верю тебе: раз ты так поступаешь, значит, — это правильно. Но в каком положении оказываюсь я, ты об этом подумал? Знаю — думал, и не нашел решения. Я считаю, будет лучше, если я не буду тебе мешать. Прошу тебя: не разыскивай меня. Иначе убегу на самый край света, чтоб не отыскаться…

Твоя дочь Леночка».

4

Впереди, старательно обходя лужи, шел старик. Леночка, то и дело перекладывая сумку из одной руки в другую, отставала, и старик часто останавливался и терпеливо поджидал ее, кутаясь лицом в шерстяной шарф по самые усы.

— Дедушка, а почему вы меня не расспрашиваете? — не выдержав молчания, спросила Леночка. — Вам же интересно, правда? Пригласили к себе… А может, я какая нехорошая….

— Зачем расспрашивать, — спокойно возразил старик. — Вижу — славная ты. Только одно не уразумею: по обличью ты, вроде, из хорошей семьи, а вот, поди ж ты, — ушла! Неужели отец у тебя… — Он замолчал, подыскивая нужное слово.

— Нет! Нет! Что вы! — запротестовала Леночка. — Мой папа хороший! Вы даже не представляете, какой он хороший! Мы с ним друзья… И люблю я его знаете как! Но понимаете, дедушка, он хочет привести в наш дом… чужую… Представляете, чужую женщину!

Налетел ветер. Грозно прогудел в проводах, хлестанул по лицу колючими брызгами, растрепал у Леночки косынку. Леночка машинально поправила ее, уже в который раз переложила из руки в руку сумку. Не замечала она ни ветра, ни колючих снежинок — ничего, и только говорила, говорила, пытаясь убедить и старика, и весь белый свет, а скорее всего — самоё себя.

— Если бы я не помнила мамы, тогда мне было бы не так больно. Но я помню! И часто вижу во сне… как живую. А эту, — Леночка нахмурилась, — не хочу даже видеть!

— Как жить будешь… одна? — помедлив, спросил старик.

— Пойду работать — хоть куда! — а учиться вечерами…

— А отец? Как ему без тебя? Ты подумала об этом?

Леночка не ответила и даже приостановилась, словно ослепленная неожиданным светом. Она представила, что, может быть, в эту самую минуту отец стоит посреди комнаты с ее запиской и не знает, что делать, у кого просить помощи. Ей стало неловко, стыдно. Но стыд заглушали другие чувства — обида, разочарование, протест, наконец: что же это делается на белом свете? Как может отец изменять памяти ее матери, своей жены? Он же любил ее! Разве возможно такое, если любил?..

— Дедушка! А если я схожу к ней, и все объясню? Должна же она понять? — Леночка с надеждой взяла старика за руку.

— Что… что понять? — насторожился старик.

— А то, что она не нужна мне!

— Ты все о себе… — разочарованно проговорил старик и, махнув рукой, сердито зашагал в темноту. Он не сомневался, что девушка пойдет за ним: куда ей деваться? Не слыша сзади шагов, остановился. Через плечо оглянулся. Фигурка ее мелькнула в полосках света уже далеко. Старик засуетился. «Ну, натворит сейчас делов, господи! И как я ее упустил…» Сложив руки рупором, словно призывая на помощь, крикнул:

— С отцом… с отцом сперва поговори! Что он скажет…

Но призыв его затерялся в шуме ветра.

5

Вернувшись из магазина, тетя Шура застала Валерика за поливкой цветов. На подоконниках и полу стояли лужи. Из кухни, от крана, протянулись по полу мокрые дорожки. А сам он до самой маковки был мокрым.

— Ну-ка, марш в свою комнату — переодевайся! — прикрикнула тетя Шура.

Надевая на мальчика все сухое, а потом вытирая пол, она не переставала ворчать. Собственно, серьезных причин не было: ворчала так, по привычке. Еще недавно от безделья в голову лезла всякая чепуха; перечитывая письма снохи и сына, служившего в дальних краях, тетя Шура всякий раз задумывалась, находя в словах иной смысл. Так, может, и прошла бы ее старость среди писем и ожидания неизвестно чего, если бы на квартиру к ней не попросилась женщина с мальчонкой. Первое время тетя Шура жалела о своем опрометчивом решении: как-никак, а хлопот поприбавилось. Но незаметно они подружились. Квартирантка оказалась женщиной простой, непривередливой. Ну, а с мальчонкой в дом пришла и вовсе одна только радость. И удивительное дело — раньше, без забот, то тут, то там побаливало-покалывало; теперь же весь день на ногах, а куда все болячки подевались!

На крыльце звякнули щеколдой. Накинув платок, тетя Шура вышла в сени. Откинула засов. На пороге стояла девушка с большой аэрофлотовской сумкой в руках. Не по годам строгий взгляд, губы упрямо сжаты. Мокрые коротко остриженные волосы, выбившись из-под косынки, свисают на лоб.

— Простите, Анастасия Егоровна здесь проживает? — спросила.

— Здесь, здесь, как же…

— Мне бы хотелось с ней переговорить…

— Анастасии Егоровны пока нет, она в школе. Должна вот-вот подойти… Да вы проходите! — спохватилась тетя Шура. — Погрейтесь, обсохните… Чайку попьем. Видите, какая погода! А сапожки-то, сапожки на что похожи? И ноги, должно быть, промочены… — Она взяла из рук гостьи сумку, жестом пригласила в дом.

Девушка решительно переступила порог, но сумку нести хозяйке не позволила.

Тетя Шура, нажившись в одиночестве, была рада гостям, и словоохотливо продолжала:

— Вы, наверное, учились у Настасьи? К ней частенько заходят ее бывшие… Не бывали у нас?

Подождав, когда гостья разденется, тетя Шура усадила ее на табурет, помогла снять сапожки, тут же вымыла их в тазике и поставила в печурку русской печи сушить.

— А теперь давайте носочки наденем, ножки погреем… Сама вязала, с козьим пухом… Никакая простуда не возьмет… Как величать-то вас?..

— Лена…

— Елена, значит… Редкое имя. В учительницы думаете, или как?..

— На инженера учусь…

— Тоже хорошая специальность, — согласилась тетя Шура.

В это время дверь в переднюю чуть скрипнула, приоткрылась, и показалась вихрастая голова мальчугана. Он уставился на Леночку большими синими глазами и пухлогубо улыбнулся.

— А я все думаю, где наш пострел? Куда запропастился? — Тетя Шура всплеснула руками. — А он тут как тут! Приглашай тетю Лену к себе в гости, Валерик. Книжки покажи… У нас, знаете, тетя Лена, сколько книжек? И все такие интересные! — Она заговорщицки повела глазами, прошептала: — Поиграйте с ним, он спокойный, а я самоваром займусь.

— Ради бога, напрасно все это! — смутилась Леночка и порывисто поднялась. В душе у нее зародилось щемящее чувство беспокойства. Она еще не знала, с какой стороны ждать эту беду и чем конкретно она будет выражена, но была почему-то убеждена: этот мальчонка, к которому она сейчас пойдет, сыграет далеко не последнюю роль.

Вошла. Села. Осмотрелась. Старомодная никелированная кровать, какие обычно увозят из городских квартир на дачи. Стол завален стопками тетрадей. Этажерка. Книг, действительно, много. Они рядом на стульях и, увязанные в стопки, на полу. Старенький блеклый диван. На нем игрушки… И фотография — на стене, над столом: женщина с гладко причесанными волосами и чуть грустной улыбкой и обнимающий ее сзади большеглазый мальчик, немного напуганный предстоящей встречей с птичкой.

Около ног послышалась возня: из-под стола выползал на четвереньках Валерик.

— Что же вы меня не искали, — проговорил он обиженно. — Я так сильно спрятался, вы бы меня ни за что не нашли! — Оглядел Леночку с ног до головы. — Значит, вы Лена? Интересно… У нас тоже есть Лена… Через дорогу перейдешь, там дом, там живет наша Лена. Мы с ней играем… Только она стала большой, потому что стала ходить в школу…

Мальчуган продолжал о чем-то рассказывать — Леночка не слушала. Она смотрела на фотографию. Ей хотелось понять, что привлекло в ней отца. Строгая прическа, грустная улыбка — это так мало, это совершенно ни о чем не говорит.

Леночка вдруг поймала себя на мысли, что даже хотела бы найти в ней привлекательность, чтобы хоть отчасти оправдать отца и успокоиться самой. Но издалека видно — обычное лицо провинциальной училки. И ничего более. Господи! А теперь вот еще и мальчик. Дают ли они себе отчет в том, что место в сердце отца, принадлежавшее ей со дня рождения, она делить ни с кем не намерена. Конечно, на этого малыша обижаться грех. Он ни в чем не виноват. И его, наверное, нельзя не любить, нельзя не жалеть. Но это сегодня, когда он несмышленыш. А завтра, а через год? Что в конечном счете останется от большой отцовской любви ей? Крохи, да? Нет уж, нет! Она дождется Анастасию Егоровну и все ей выскажет. Пусть, по крайней мере, знает…

— Лена! Ну, Лена! — Мальчуган тормошил Леночку за рукав. — Давайте поиграем, а?

— Давай поиграем, — машинально ответила Леночка, — а во что?

— В прятки! — обрадовался Валерик и с надеждой перешел на доверительный тон. — Сначала буду прятаться я, потом ты. Ладно? Мы так всегда с Леной играем… А давай лучше почитаем?

— Давай почитаем… — согласилась Леночка. — Какую книжку ты хотел бы послушать?

— Про оловянного солдатика… — Валерик достал со стула и подал Леночке книжку.

Пока Леночка искала нужную страницу, Валерик доверчиво облокотился об ее колени. Забывшись, он смешно оттопырил губы. И Леночка вспомнила, как так же вот, как сейчас Валерик, стояла и она рядом со своей матерью, а та неторопливо, вполголоса читала ей. Как давно это было!.. Больше почему-то помнится отец. Его большие уверенные руки, колючая борода. Он наклоняется к ней, целует ее, засыпающую, и что-то говорит, ласковое, хорошее… А борода ужасно колется. И ей смешно, и больно, и приятно, и уж расхотелось спать… А знает ли этот мальчуган отцовскую ласку? Помнит ли? Ей страшно захотелось об этом узнать, но она плотно сжала зубы и промолчала.

— А знаешь, Лена, лучше расскажи мне сказку. Про оловянного солдатика не надо, очень грустно.

— А про что ты хочешь сказку?

— Про сестрицу Аленушку и братика Иванушку. Как Иванушка водицы испил, откуда нельзя. Мне эту сказку мама рассказала…

— А у тебя… хорошая мама? — не удержалась Леночка.

Валерик серьезно вскинул глаза. С неожиданной убежденностью сказал:

— Плохих мам не бывает. Только, знаешь, Лена, моя мама — моя. Других мальчиков нашли чужие мамы, а меня нашла — моя. Она сказала, что объехала, всю землю, пока искала меня. Видишь, какая у меня мама!

— Вижу… — прошептала Леночка, внутренне сжимаясь в комочек. Боясь опоздать, она незаметно погладила Валерика по взъерошенным волосам…

1968 г.

ГОРОД С ТРОЛЛЕЙБУСОМ

Кривоногову Ивану Петровичу, бывшему мастеру Выксунского завода дробильно-размольного оборудования, награжденному за самоотверженный труд в годы Великой Отечественной войны орденом Ленина.

1

Из больницы Максим выписался в тихий погожий денек. Вышел на крыльцо — и обомлел: все-то вокруг в цвету! За два месяца до тошноты насмотрелся он в окно палаты на унылую изгородь. Теперь распахнулась перед ним и трепетала бескрайность прозрачной синевы, от обилия красок рябило в глазах. Столько весен прожил, а такой буйной нет, не припомнит! Может, и были не хужее, да не замечал. А как побыл под ножом хирурга — сразу по-иному на мир взглянул. И травку увидел, что щетинилась вокруг стволов лип, и запах разомлевшей земли уловил, и божью коровку приметил. Неслышно ткнулась с лету крохотная живность, прицепилась к пиджаку. Сложенными в щепоть пальцами пересадил ее Максим на ладонь. Быстро-быстро перебирай лапками, взобралась коровка повыше, расправила крылышки и… полетела. Заулыбался Максим, не переставая радоваться и весне, и тому, что жив. Сошел с крыльца, вдохнул пьяного, настоянного на горьковатом черемуховом цвете воздуха, и — померк свет в глазах. Захолонуло сердце, закружилась голова, и если бы не Анна, жена, не устоять бы ему на ногах.

— Ослаб я, мать, — прошептал, — давай отдохнем чуток…

Долго сидели в скверике. Анна пряталась в тень, а Максим, вытягивая шею и щурясь, подставлял бледное, без кровинки лицо навстречу солнечным лучам. Широко раздувая ноздри, жадно вдыхал исходящее от земли тепло.

Анна тайком поглядывала на мужа, и ей хотелось плакать. «Господи! На кого ты у меня стал похож!»

Словно угадав ее мысли, Максим сказал:

— Ничего, мать! Под ножом не помер, значит, поживу… Я жилистый! Не гляди, что кожа да кости. Доктор, Петр Иванович, лично подтвердил: «Ты, — говорит, — Егоров, не переживай, что мы у тебя шестьдесят процентов желудка оттяпали. Ты, — говорит, — если пить и курить бросишь да резкую пищу употреблять не станешь — до ста лет проживешь!» Поняла? Я и раньше — ты знаешь — вином не баловался, а теперь… золотого не надо! И курить брошу… Мне помирать нельзя. Вот женим Николая, дождусь внука, тогда уж…

— Полно, полно тебе! — Анна всхлипнула. — Чего ты взялся!? Даст бог мы еще на свадьбе у внуков погуляем!

— Домой пойдем, мать! Сил нет — по дому скучаю!

Максим встал, запахнул полы пиджака. Усмехнулся: будто с чужого плеча одежка! До операции пуговицы еле застегивались, теперь как на колу висит. Вот ведь как болезнь скрутила, окаянная! Вот когда отрыгнулись, колымские лагеря! Четверть века прошло, а — поди же ты! — аукнулось… Петр Иванович так и сказал: «Это, Егоров, последствия сильнейшего истощения! — И поинтересовался: — Как это тебя угораздило?» Хотел объяснить Максим, да раздумал: всем, что ли, рассказывать! Промолчал, хотя душа кричала. «В девятнадцать лет товарища Сталина не уважил, за арестованного отца заступился — вот и угораздило!»

Когда шли по белой, усыпанной опавшими лепестками улице, вспомнилось: так же вот в ту ночь черемухой пахло, только из машины, из «черного ворона», небо виделось в крупную клетку.

2

Максиму назначили пенсию…

Целыми днями он сидел теперь около ворот на торчавшем из земли пне, грелся. Силы возвращались к нему трудно. Максим страдал и от вынужденного безделья, и от постоянного, тупого, как зубная боль, ощущения голода. Ему хотелось жареного мяса, селедки с луком. Он был готов душу заложить за тарелку вчерашних наваристых щей из квашеной капусты и кусок ржаного хлеба. А вместо этого нужно было есть манную кашу, яички всмятку, безвкусные, как трава, сухарики. И он терпел, зная, что иначе нельзя. Иначе — всё!

Вечером приходила с работы Анна. Нацеживала ему стакан дурно пахнувшего настоя из трав и кореньев, изготовленного по рецепту какой-то древней старухи. И Максим безропотно пил. Он даже радовался, когда Анна советовала что-то новое: вдруг это окажется именно тем средством, которое вернет ему здоровье? За жизнь Максим цеплялся с яростью, хотя чувствовал, что срок ему отведен малый: может, год проживет, может, два, а может, завтра ноги протянет.

Когда спадала духота и под липой собирались перекинуться в картишки мужики, Максим надевал шерстяной свитер и тоже шел туда. Он определял, куда тянет ветерок, и садился так, чтобы табачный дым относило в сторону.

Собирались здесь только женатики, народ подконтрольный, безденежный. В этот раз — с получки — сбросились по рублю, послали самого молодого за вином. Пили втихую, чтобы не видели жены.

Предложили Максиму. Тот испуганно отмахнулся.

— Э-э, Максим! — шумно засмеялся Сажин, шофер, живущий напротив. — И курить бросил, и выпить боишься… И Анна твоя, бедняжка, вся высохла… Для чего небо-то зря коптишь, а? Ложился бы да помирал, чтобы нашу мужскую породу не позорить…

Сажин — руки в бока — похохатывал, щуря масляные, налитые хмелем глазки.

— Вредный ты человек, Сажин, — ответил беззлобно Максим и поплелся к дому.

— Погоди! — позвали сзади. — Плюнь ты на него…

Максим будто и не слышал. Не станет же он объяснять каждому, откуда у него берутся силы, не станет рассказывать о своей тайной надежде продержаться до приезда Николая, сына.

Замечтался Максим и не заметил, как свернул на дорогу, побрел вдоль улицы. Беспокойно на душе. Дум — полна голова.

Два года минуло, как уехал Николай после техникума в далекий сибирский город. В прошлом году отдыхал во время отпуска по путевке в каком-то спортивном лагере. И что он там не видел, в этом лагере? Будто дома плоше… Этим летом обещал приехать. Но кончается июль, а его все нет. И мать заждалась. И Аленка… Исстрадалась девка дожидаючись. От парней, говорят, отбою нет, а она вечерами из общежития не выходит. Книжки читает. Что ей — парни, когда на свете есть Николай! Так, поди, рассуждает…

Переставляет ноги Максим, а дороги не видит. Николай, сын… Хоть бы вертался скорей! Приедет, женится на Аленке — уж тогда-то зубами уцепится за жизнь Максим, а дождется внука!

Зашел в магазин — к телефону. Набрал номер.

— Крайнову из двадцатой позовите, пожалуйста.

Было слышно, как дежурная крикнула:

— Крайнова, к телефону!

И тут же дробью застучали каблучки. «Дома, — улыбнулся Максим. — Вот девка! Да к такой я не то чтоб из Сибири, — с Сахалина приехал бы!»

— Кто это? — спросила бойко.

— Я… Дядя Максим…

Аленка притихла. Начинать разговор первой, должно быть, стеснялась.

— От нашего ничего нет? — спросил Максим.

— Нет… А что? — поинтересовалась робко и снова притихла.

— Вот лодырь! Нет бы написать… А то попросил товарища зайти… Скажи, мол, скоро приеду. И все. Ни записки. Ничего…

— Правда, дядя Максим?! А кто заходил?

— Не спросил… Растерялся! Блондинистый такой… Симпатичный…

— А когда? Когда приедет?..

— Скоро! Скоро! — Максим повесил трубку

3

Николай приехал в середине августа. Было солнечно в этот день, жарко. Без стука — не забыл секрет домашних запоров — ввалился в избу. Большой, шумный, загорелый — не узнать! Максим после обеда отдыхал. Как был босиком — к сыну. Тот — выше на голову, под потолок — сграбастал отца в охапку и ну давай тискать. Еле Максим отдышался.

От радости у него сердце зашлось. То за руку тронет сына, то в глаза заглянет, а слов — нет. Нет слов, забыл и все тут. Пожил, кажется, слава богу, на свете, а что предложить гостю с приездом, — не знает. То ли помочь вещи разложить, то ли холодного квасу дать испить…

Пока Николай, раздетый до трусов, плескался в саду около водопровода-летника, Максим на улицу. Поманил соседского мальчишку, сунул полтинник.

— Заводское общежитие знаешь? Около базара.

— Ну…

— Одна нога здесь, другая — там! Скажешь дежурной, чтобы передала Крайновой из двадцатой комнаты: приехал, мол! Приехал! И всё. Понял? На обратном пути забежишь в мастерскую к тетке Анне. Может, отпросится.

Вечером в день приезда Николай — никуда. Максим одобрил: какой невеста не будь барыней — родители прежде всего. Два года срок вон какой, и разговоров накопилось за это время немало. Обо всем надо расспросить сына, обо всем разузнать. А невеста — что ж! — два года ждала, за день не помрет. Хоть и переживал Максим за Аленку, но виду не подал, даже не намекнул Николаю, что его ждут. Зато Анна не утерпела, шепнула, пока Максим ходил на кухню:

— Аленку не узнаешь! Красавица писаная! Всем взяла… И фигурой, и лицом… И рассудительная! Ждала тебя…

Николай покраснел. Уткнулся в тарелку.

Спать легли далеко за полночь…

Повеселел Максим с приездом сына, посвежел. Бывало, брился два раза в неделю, теперь каждое утро. И зарядку стал тайком делать.

С вечера, когда Николай уходил гулять, Максим надевал белую рубашку. Долго возился перед зеркалом с галстуком: хотелось завязать так, как учил Николай, — двойным узлом. Потом вместе с Анной выходили на улицу и шли к соседям в палисадник, где под липами скамейка. Судачили с соседкой о том, о сем, а сами поглядывали на дорогу, где вот-вот должны показаться по пути в парк Николай и Аленка.

У Анны зрение никудышное, все как в тумане, но рядом — Максим. По тому, как он суетливо начинает поправлять галстук и как деревенеет его лицо, ей понятно: идут.

— Говорите что-нибудь, черти! Чего замолкли! — шипел сквозь зубы Максим, локтем подтолкнув словно онемевшую Анну и с ненавистью кося глазом на готовую лопнуть от важности соседку. «Вырасти своего, и важничай!» — думал ревниво.

— Здравствуйте, — кивал Николай соседке.

— Здравствуйте! — говорила Аленка, а сама, было видно, не знала, куда деть глаза.

— Здравствуйте! — хором из палисадника.

Прошла неделя. И еще одна. И закралось в душу Максима сомнение. Каждый вечер встречался Николай с Аленкой. Каждый вечер возвращался домой не раньше как с первыми петухами. Днем — на пляже или в лесу. И все — друзья-приятели… Ни поговорить, ни побеседовать. Подождал еще неделю Максим, а в субботу, дня за три до отъезда, когда Николай вернулся с гулянья, позвал его в сад.

Светало. От травы веяло, сыростью и прохладой. Гулко в сонной тишине раздавались шаги.

— Ты зачем приезжал? — спросил Максим, решив, что так, сразу, лучше.

Николай устало пожал плечами. Закурил.

— Как зачем? Отдыхать… У меня отпуск…

— Ехал бы в спортивный лагерь… отдыхать-то…

— Мать хотелось увидеть… И тебя…

— А Аленку!? — вспылил Максим.

— Причем тут Аленка?

— Как причем!? Повеселился, погулял, провел отпуск, и — привет! Так, что ли? Аленка ждала тебя два года!

— Брось ты об этом, отец… — Николай повернулся и крупно зашагал к дому.

У Максима сжалось сердце, и он почувствовал себя слабым, беспомощным. Попытался пойти — сил не было. Схватился за яблоню.

— Подожди! — позвал чуть слышно. Николай услышал. Остановился. — Ты мне скажи, сынок, что думаешь делать? Аленка любит тебя… Обманывать ее — хуже некуда…

Николай не ответил. Ушел.

4

После отъезда сына Максим слег. Дошло до того, что Анна вызвала «скорую». Врач сказал: «Нетранспортабелен», поставил укол и уехал. Испугавшись незнакомого слова и того, что Максим сутки не ел и не пил, Анна приготовилась к самому худшему.

День проходил за днем, а улучшения не было. А вскоре пришло письмо. Анна прочитала его еще в сенцах, и теперь к Максиму не шла — летела словно на крыльях.

Николай писал, что доехал хорошо, что вишневое варенье до места не довез — угостил в вагоне моряков, что у них в городе к октябрьским праздникам собираются пустить по центральным улицам троллейбус и что, приехав, он поинтересовался у начальства насчет квартиры; квартиру — здорово не обещают, но в список записали.

Это место, про троллейбусы и квартиру, Максим заставил прочесть три раза. Потом сказал:

— Дай-ка, мать, настою… Осталось там у тебя?

— Есть, есть, как же… — засуетилась Анна.

И поднялся Максим. Снова стал изо дня в день пить вонючий настой, от которого выворачивало наизнанку. Снова ел, что велел доктор, Петр Иванович, соблюдая часы и минуты.

Был на исходе февраль. Солнце стало припекать и под карнизами к великой радости ребятишек начали произрастать из ничего хрусталины сосулек.

Однажды в воскресный день, когда Максим шел из магазина, его окрикнул Сажин. Круглолицый, румяный. Подбоченясь, заулыбался издалека.

— Все скрипишь, Максим, э?

Максим отвернулся и прошел мимо.

— Слышал, как невестка-то ваша? — радостно выкрикнул вдогонку Сажин.

— Что невестка? — насторожился Максим.

— Как что? — сиял Сажин. — На весь город ославилась! Вот что!

У Максима перед глазами заколыхалось. Сказал, лишь бы не молчать, лишь бы не показаться Сажину испуганным:

— Ты говори, да не заговаривайся…

— Чего уж тут заговариваться… «Скорая» из нашего парка ходила…

Позабыв, что тысячу раз давал зарок не разговаривать с Сажиным, Максим схватил его за руку, заискивающе глянул в глаза.

— Что с ней?

Сажин хохотнул, подмигнул доверительно.

— А это у твоего сынка спросить надо…

Как во сне шел Максим домой. Распахнул дверь, с порога крикнул Анне:

— Одевайся, мать! К Аленке пойдем! Плохо ей… — Привалился к косяку. На глаза слезы навернулись. — Надо же — Колька, стервец, что наделал! Как теперь людям в глаза смотреть? Ты мне скажи, а…

Анна запричитала, заохала. Потом приглушила заслонкой печь, в которой исходили ароматным паром щи, и проворно оделась.

К общежитию подошли с теневой стороны улицы. Максим, кутаясь в воротник, сказал:

— Иди одна, мать. Я здесь побуду. Узнай, как она… Да поласковей! Не обидь…

Не успел Максим сделать и круга по площади, как с крыльца Анна зовет. Голос звонкий, веселый. Встрепенулся Максим. Была бы беда, Анна так не звала б. Затрусил напрямик через сквер, по сугробам. Глядит: рядом с Анной — Аленка. Жива, здорова. Повзрослела. Взгляд спокойный, вдумчивый. И заметно — быть ей скоро матерью.

У Максима сердце чуть не разрывается, радость сдержать не может. «Набрехал-таки Сажин, подлец! Вот сволочной человек!» Смотрит то на Аленку, то на Анну, и не знает, с чего начать разговор. Анна незаметно за рукав дернула: всё, мол, хорошо.

— Шли из гостей, — кашлянув в кулак, заговорил Максим, — проведать решили… Наш-то как, пишет?

— А как же… Только некогда ему часто писать…

— И нам пишет! — обрадовался Максим. — Недавно сообщил — квартиру вот-вот дадут. Полуторку… Очередь, говорит, прямо на глазах убывает…

Аленка засмеялась.

— Что вы, дядя Максим! Какую квартиру? Они же в палатках живут! Город-то пока только в названии..

— Как так? — опешил Максим — Он же нам рассказывал, что троллейбусы у них по улицам бегают? Слышишь, мать?

А Анна — счастливая, на глазах слезы — только отмахнулась. «Бестолковый ты у меня!» — сказала, а сама все к Аленке, к Аленке так и льнет.

«Ничего, что в палатках! Выдержит!» — думал Максим, шагая за женщинами и с удовольствием натягивая поводок салазок, которые они выпросили у вахтерши. На салазках смирно лежал тощий узелок «А город, раз начали строить, все равно построят, и троллейбус пустят! — продолжал размышлять про себя Максим. — И я теперь черта с два поддамся! Дождусь внука…»

БОЛЬ

За две ночи ни на минуту не сомкнул глаз Русаков. Было сделано, казалось, все возможное. Да и парнишка цеплялся за жизнь отчаянно. Но слишком трудными были раны… И как утешение за жестокий труд, который (что ж!) не всегда кончается удачей, выпала на долю Русакова нежданно-негаданно встреча.

…Чтобы в ожидании машины не ночевать в деревне, где местному фельдшеру после смерти парня и без гостей было муторно, Русаков решил добираться домой, в город, ночным поездом.

К полустанку вышел, когда уже засинели сумерки. С заходом солнца обильно выпала роса, от земли повеяло стойкой прохладой. По краю просеки, в редкой поросли березок заклубился туман. Тревожимый легким ветерком, что нет-нет да и пробегал вдоль просеки, он наплывал к насыпи и стлался над полотном железной дороги зыбкими косматыми волнами.

На поляне, вдруг открывшейся Русакову за поворотом, притулился к бору станционный домик, понуро клонился к закату долговязый колодезный журавль. Все вокруг молчало. Русаков пожалел было, что не остался ночевать в деревне, но когда подошел ближе, домик с проглянувшими из мутных сумерек веселым крылечком и новенькой тесовой крышей не стал казаться ему таким уж одиноким и унылым. А тут еще знакомо пахнуло терпким укропным настоем… Русаков с жадностью вдыхал этот не встречаемый в асфальтовом городе хмельной воздух, и его охватила какая-то бесшабашная радость. Оттого, наверное, что вот он все еще живет, отмеривает отпущенные ему версты, хлопочет, делает свое нескончаемое дело. Не спеша, словно боясь растерять настроение, миновал огород, отгороженный от дороги пряслом. За домиком, на лужайке, бойко металось пламя костра. При виде его Русакову сделалось вовсе хорошо.

Около костра — трое: два мальчика и мужчина. Один из мальчишек — босоногий и не то чумазый, не то загорелый дочерна — сидел на земле, кутаясь в огромный дождевик. Другой — в яркой синтетической курточке — стоял у него за спиной. Мужчина, присев на корточки, помешивал в котелке варево, от которого исходил аромат грибов и лука.

«Груздянка, черт побери!» — подумал Русаков и, как дитя, зарадовался возможности посидеть около костра и отведать грибков, не базарных — слежавшихся и оттого утративших всякий вкус, — а только что сломленных под березкой, сваренных, может, в ключевой воде и слегка попахивающих дымком.

Мужчине на вид за пятьдесят, а волосы, выгоревшие за лето, как у юнца: белые, волнистые. Лицо пухлогубое, от жара костра румяное. Он прикрывался от пламени рукой, щурился.

— Добрый вечер? — сказал Русаков, подходя к костру и становясь так, чтобы быть на свету.

Мужчина окинул его взглядом с ног до головы, вместо приветствия спросил:

— Из Елового?

— Оттуда…

Мужчина привстал, протянул руку, предварительно вытерев ее быстрым движением о штаны. Назвался Федором. Был он крепко сложен и широк в плечах; клетчатая рубашка с невысоко закатанными рукавами, казалось, вот-вот лопнет по швам.

Русаков, отложив чемоданчик с медикаментами и инструментом в сторону, устало присел на березовый чурбак. Как всегда, после утомительных операций, настырно ныло сердце. Достал и незаметно положил в рот таблетку валидола. Глядя на простоватое добродушное лицо Федора, подумал о том, что такие вот мужики, как этот хозяин полустанка, живут себе вольными казаками, без особых забот и проблем, доживают до глубокой старости и, не ведая о болезнях, умирают счастливо — в одночасье.

— Как там парнишка? — неожиданно спросил Федор.

Заметив, что босоногий мальчик в ожидании ответа как-то вдруг съежился, а второй насторожился и замер, Русаков сделал вид, будто вопроса не слышал.

— Да-а, — протянул задумчиво Федор. — Видел я много смертей… Всяких…

— Воевали? — оживляясь, спросил Русаков. Сам он навоевался досыта, и всегда был искренне рад встрече с бывшим фронтовиком: разве не найдется о чем поговорить, хоть в праздник, хоть в будни?

— Всяких, — повторил Федор, — а такой глупой не припомню.

— Умных смертей не бывает… — горестно вздохнул Русаков.

— Не скажи! За войну я раз сто имел возможность башку потерять… по-умному!

— Как же это… по-умному? — Русаков невольно улыбнулся.

— Расскажи, дедусь, как штабного офицера брали! — подсказал босоногий мальчик. Мельком, будто невзначай взглянул на Русакова и, не в силах сдержать гордость за деда, вдруг застеснялся.

— Не встревай, когда взрослые разговаривают! — ласково пожурил Федор, и — Русакову: — а очень просто! Взяли мы однажды «языка». Взяли красиво, тихо. Но на нейтралке нас засекли: луна не ко времени из-за облаков. Прижали пулеметными очередями к земле: ну, как говорится, ни туды и ни сюды! А «язык», чуем, до зарезу нужен. Третью ночь подряд посылали. Командир мой, Ваня Соколок… Может, слышал? Если воевал, наверняка слышал! О нем в газетах писали!

— Может, и слышал… Времени столько прошло. Мог и забыть…

— Не-ет… — запротестовал Федор. — Таких, как Ваня Соколок, не забывают! Такой — один на весь фронт! Так вот, Соколок и говорит: «Всем не выпутаться! Кому-то одному надо обнаруживать себя…» На войне, известное дело, — не торгуются. Ты, может, и не хуже, но и не лучше остальных. И каждому остаться в живых охота одинаково. Чего уж тут торговаться… Отполз я метров на полтораста в сторону, да как черкану из автомата по ихним окопам.

Федор присел на корточки и стал помешивать в котелке. Русаков обратил внимание сразу, как подошел, на то, что Федор все делает неторопливо, степенно: и говорит, и глазами поводит, и отбрасывает пятерней прядки волос.

— Долбали они меня, веришь, — продолжал Федор весело, — минут двадцать! И все из минометов, из минометов, сволочи!

— И что было? — от нетерпения подавшись вперед; спросил мальчик в курточке.

— А ничего! Всю землю кругом перепахали минами. А на мне — ни одной царапины! Во как!

«Силен завирать, чертяка!» — с восхищением подумал Русаков.

— …А ведь я тогда каждую минуту готов был богу душу отдать! По-умному, так сказать… Сознательно… — Федор махнул рукой — что, мол, зря говорить, — помолчал. Потом вполголоса, словно рассуждая сам с собой, заговорил снова: — Парнишка из Елового раз пять, говорят, в горящий дом кидался, когда бабку в дыму искал. Пять раз смерть обманул, а на шестой… Чуешь? А бабка-то, оказывается, в это самое время за околицей бруснику собирала! Разве это справедливо? Да и ей, бабке, завтра сто лет… А ему, наверное, и восемнадцати не было!

Русакову ворошить в памяти только что пережитое не хотелось, но, увидев, как на лицо Федора тенью налетела грусть, сказал:

— Человек гибнет — вот о чем думал парнишка, когда шел в огонь. Молодой, старый — разве в этом дело… Так уж устроены люди: именно когда трудно, когда страшно, проявляется сущность каждого: слабый отвернется, сильный поспешит на помощь. Так и здесь…

Федор молча подцепил щепья, бросил в костер. Свернувшееся было пламя разыгралось, чутко вздрагивая при каждом движении ветерка.

— Сейчас ужинать станем, — сказал так, будто подытожил разговор. — Сбегай, Митя, домой! Попроси у мамки посуду. Да учти — у нас гость…

Мальчик сбросил дождевик и, сверкая босыми ногами, побежал к дому. За ним потянулся второй.

— Без нас ничего не рассказывай, дедусь! — крикнул Митя, оборачиваясь. — Мы скоро!

Немного погодя в доме распахнулось окно, и женский голос позвал:

— Папаша! Шли бы в избу! Поели бы как следует! Да и пассажира пригласи… Что вы там, как цыгане?

Федор доверительно пригнулся к Русакову, пояснил:

— Дочери погостить приехали с ребятишками… Одна из города, другая из Елового… Наговориться не могут! Даже свет вон не зажигают. Сядут в обнимку и говорят, говорят… А мальцы при мне. Этих хлебом не корми, дай про войну послушать… Наша война для них что сказки-байки, не более. Они и играют-то не во что-нибудь, а в войну. Чуешь? Не понимают, глупые, как это страшно, когда по-всамделишному… — Помолчав, добавил: — Не обессудь, тут поужинаем.

Он упорно называл Русакова на ты, хотя был явно моложе. И тот не обижался: понял, что Федор со всеми так, и не потому, что грубиян или невежа, а просто иначе, как на равных, не умеет.

Пришли мальчишки. Принесли в плетеной корзинке посуду, кринку с молоком, краюху хлеба. Федор поставил котелок поодаль от костра на разостланный дождевик. Жестом пригласил Русакова. Тот достал из чемоданчика фляжку. Предложил:

— Выпьете?

Федор размашисто откинул назад волосы. Засмеялся, простецки, по-свойски:

— Неужто откажусь! У нас говорят: после бани, перед ухой да грибами — грех великий без этого самого!

Русаков налил в подставленную кружку. Предупредил:

— Чистый… Медицинский…

— Чую!

— Разбавьте немного…

— Ни-ни! Разве можно! Разбавленный я завтра в сельпо могу приобресть. А такого — с войны не пробовал! — Увидел, что Русаков закручивает пробку, забеспокоился: — А себе, себе почему не налил?

— Свою норму я выбрал, — невесело усмехнулся Русаков. — Сердчишко барахлить стало…

— Ну, коли так — твое здоровье! — Федор выпил. Отломив от краюхи кусок, уткнулся носом, стал смачно вдыхать и охать. — Веришь, будто в окопе побывал! — Сказал и как-то странно улыбнулся; и было не понять, запечалился он или обрадовался этому воспоминанию.

Груздянка удалась. Ели прямо из котелка, деревянными расписанными в золотисто-красные цвета ложками. Потом Русаков пил с мальчиками душистое парное молоко с легкой, обволакивающей губы пеной.

Федор возился около колодца с посудой. Очищая песком котелок от копоти, он не то ворчал от неудовольствия, не то напевал — было не разобрать.

Нешумно потрескивал костер. В высоком и чистом небе беззаботно горели звезды. Наступила ночь. При неровном свете костра, а еще от усталости Русакову окружающее виделось сказочным: и мальчишки, сидевшие в обнимку и что-то лепетавшие друг другу, и белобрысый Федор, бренькающий котелком, и присмиревшие сосны, и глубокое, подсвечиваемое изнутри россыпями звезд небо.

— Дядя, — городской мальчик робко тронул Русакова за руку, — попросите дедушку рассказать, как он с товарищами немецкий танк угнал… «Тигр». Знаете, как интересно!

— А почему сам не попросишь? — спросил Русаков.

— А он уже рассказывал…

— Если просить, — посоветовал Митя, — так лучше о том, как дедуся целый взвод фашистов уничтожил.

— Один!? — удивился второй мальчик.

— А то как!

«Вот загибает! — усмехнулся Русаков. — И к чему ребятишкам голову морочит…»

Из темноты вышел с охапкой смолья Федор. Шатром сложил на прогоревший костер длинные с загнутыми концами, похожие на лыжи, щепы. Костер задымил. Встав на четвереньки, Федор дунул на угли — из дыма вырвалось пламя, лизнуло щепы и взметнулось с искрами к небу. Плывшие над дорогой хлопья тумана сделались алыми.

— Ну, ребятня, вам пора! — заключил неожиданно Федор. — За день-то набегались… Небось ноги гудят. Марш на сеновал!

Митя, ни слова не говоря, угрюмо поплелся к сараю. Второй, хочешь-не хочешь, — за ним.

Русакову было неловко держать возле себя Федора в такой поздний час. Сказать же — отдыхайте, мол, до поезда, а за костром я послежу — не хотелось: вдруг, действительно, возьмет да и уйдет в избу с дочерьми побалакать. Сиди потом, кукуй в одиночестве. Он утешал себя тем, что Федор, конечно же, рад-радешенек всякому новому пассажиру, ведь, если разобраться, без людей на полустанке не особенно сладко. Чтобы подзадорить его на разговор, спросил с деланным удивлением:

— Верно говорят, будто вы один целый взвод фашистов на тот свет спровадили?

Федор вопроса будто и не слышал. Достал папироску, сунул в пламя щепку, когда та вспыхнула, прикурил.

«И дернуло же меня! — подосадовал Русаков. — Обиделся мужик…»

— Стояли мы в ту зиму под Ленинградом… — заговорил Федор после затяжки.

«Неужели и впрямь про взвод начинает? Вроде бы и налил-то я ему немного!» — подумал Русаков с зародившейся вдруг неприязнью: терпеть он не мог, когда бывшие фронтовики приукрашали свои ратные дела.

— …недалеко от Невской Дубравки…

— Невская Дубравка!? — удивился Русаков и почувствовал, как от соприкосновения с далеким, но до боли не забытым прошлым по душе разливаются и теплая радость — от встречи с тем, с кем воевал рядом, — и щемящая грусть от сознания того, что со многими уже не доведется свидеться никогда. Теперь он готов был простить Федора: нехай брешет, коль это доставляет ему удовольствие.

— Случилось как-то затишье, — продолжал Федор. — Отпустил меня Ваня Соколок к соседям, земляка проведать. Возвращался я под вечер. Погода стояла дрянь: снегопад, ветер… Не заметил, как сбился с лыжни. Блуждал, блуждал по полям да перелескам — чую, дело швах! Замерз, как собака, а никак на знакомые места не выйду. Уж совсем стемнело, наткнулся на блиндаж… Блиндаж как блиндаж: труба из-под снега, дымок вьется. Обрадовался: хоть переночую по-человечески… Толкнул дверь. Слышу за одеялом, которым проход завешен, — смех. Ржут, думаю, черти, анекдоты травят, а тут хоть замерзай на снегу! Отбросил одеяло — да чуть было не сел тут же: немцы! Целое застолье! Елочка на столе, бутылки: рождество, видать, отмечали… Вижу, один за пистолетом потянулся. Тут уж и я опомнился! Хвать с плеча автомат, и длинной, без передышки очередью давай молотить, пока всех не уложил!

— Повезло! — заулыбался Русаков.

— Еще как! — согласился Федор.

— Ну а самое-самое из пережитого запомнилось? — спросил Русаков, уже, собственно, не собираясь принимать всерьез ни Федора, ни его истории.

— Мало ли было всякого, и интересного, и страшного — война… — становясь озабоченным, проговорил с грустью Федор. — Все разве упомнишь. Но одно… Смерть придет, а то, как погиб Ваня Соколок, не забуду!

— Погиб… Ваня Соколок?! — удивился Русаков, привыкший на войне больше удивляться тому, что остаются в живых. Удивился он не гибели Соколка, а тому новому, едва уловимому, которое проступило вдруг в облике рассказчика.

Федор тяжело опустился на чурбак, обхватил голову руками и, словно не рассказывая, а вспоминая вслух, заговорил торопливо и сбивчиво:

— В тот раз вдвоем мы ходили. Приказ был — без «языка» не возвращаться. Видать, намечалось что-то. Всю ночь мы рыскали по тылам, и только перед рассветом взяли то, что надо. Офицера! До линии фронта далеко… А мы уж замерзли и устали до смерти. Ох, и трудно ж было! Веришь, жилы лопались, пока тащили этого борова! До наших уж было рукой подать — слышим, обходят. Чуем — не уйти! Соколок приказал: жми, говорит, Федя, а я прикрою! Да чтоб этот сундук, говорит, был доставлен по адресу целехоньким. На офицера показывает, а сам улыбается… Улыбается, будто на гулянку идет! На войне — знаешь — не торгуются! Поволок я немца, а сзади уж трах-тах-тах, трах-тах-тах — началось! Да долго ли выдержит — один? Окружили Соколка, и прикладами, прикладами… Представляешь? А я, пес поганый, лежал за кустом, все видел и стрельнуть не смел!..

Костер прогорел, и только угли, тлея, струили по сторонам мрачный красноватый полумрак. Ни Русаков, ни Федор, казалось, не замечали того, что стало по-осеннему холодно. Федор продолжал сидеть на чурбаке, обхватив голову. Русаков ходил взад-вперед рядом и растревоженной памятью вспоминал свое.

— А знаешь, кто виноват, что нет Соколка в живых? — спросил Федор. И тут же зло ответил: — Я!

— Перестань! — отмахнулся Русаков. — Ничего ты не виноват. Ты выполнял приказ.

— Приказ, приказ! — зашумел Федор и, будто казня себя, жестко проговорил: — Дело не в приказе. Накануне у меня был «язык»…

— Как так!? — насторожился Русаков.

— Из блиндажа… Один из тех… Его царапнуло немного, а он под стол… Связал я ему руки и повел к своим. То ли фрицы участок оголили, то ли мне просто повезло, только вышли мы скоро к знакомой развилке. Пока были на ихней стороне, немец будто воды в рот набрал. Понимает: чуть что — крышка ему. Рыскает глазами, но молчит. Боится за свою шкуру. А как увидел наши позиции, давай на меня орать. Знает, собака, что не трону пленного, — и орет! По-нашему балакает плохо, но понять можно: оскорбляет по-всякому. Я его прикладом по загривку, он опять за свое. Не стерпел я…

— Как же это ты? — глухо простонал Русаков и суетливо стал доставать таблетку.

— Да вот так! — отрубил Федор. — Оскорблял, хаял нас немец — я стерпел. Черт с ним, думаю! Тогда смеяться он стал, надо мной, над всеми нами смеяться! Сталин, говорит, капут! Чуешь? А ты — это, дескать, я — ты, кляйне русс Иван, — гросс ди-ри-мо! Дерьмо, значит! Представляешь? И заржал… И плюнул мне в глаза…

Федор притих и торопливо, словно боясь опоздать, сунул руку под рубашку. Другой рукой нервно достал папиросу, но курить не стал, бросил ее на угли. Помолчав, заговорил с откровенной печалью.

— Как вспомню, что подвел Ваню Соколка до смерти, — веришь! — сердце так заболит, будто кто-то кровь из него, как из тряпки воду, выжимает! Мы ведь с ним в огонь, может, сто раз кидались! Я вот живу, а Соколка нет. И никто его не воротит. Я живу и по праздникам награды надеваю… И за этого «языка», что с ним тогда взяли, тоже медаль, между прочим, как с куста сорвал… А ведь скрыл, скрыл, пес поганый, что натворил накануне. И командиру не сказал, и сам от себя столько лет вот поглубже, на самое донышко упрятываю… Меня бы под трибунал надо, труса паршивого…

— Хватит, хватит тебе, — не удержался Русаков и обнял Федора за плечи. — Ребят много полегло хороших…

— А мне все кажется, — чуть слышно сказал Федор, — живы они! И Ваня Соколок жив! И парнишка из Елового! Знал я его… По воскресеньям ездил в город к невесте… В техникуме она учится… И все остальные, с кем воевал, тоже живы. Только будто разъехались мы в разные стороны, а адрес оставить друг дружке забыли… Давай выпьем за них, товарищ майор!

— Не майор я. Старшиной войну закончил..

— Старшина так старшина — еще лучше! Я ведь тоже — не генерал! Плесни капельку, старшина! Душа от боли на части разрывается…

Из ночи прилетел паровозный гудок. Пассажирский шел точно по расписанию…

ДОБРАЯ ПАМЯТЬ

В институте считали, что Лагунову повезло: вместо занемогшего шефа на зональный семинар должен поехать он. Однако сам Лагунов был иного мнения о предстоящей поездке. Если бы не Челябинск! Ведь в Челябинске живет Наташа… Но администрация и научный совет института были непреклонны. И Лагунов согласился — в Челябинске, в конце концов, говорят, миллион.

Стояла великолепная погода. Организаторы семинара хватались за голову: ежедневно с завидным постоянством повторялась одна и та же история — зал заводского клуба, где проводился семинар, после перерыва на обед катастрофически пустел. Самые дисциплинированные — десятка полтора-два специалистов — парами усаживались подальше от сцены и старательно делали вид, что внимательно слушают выступающих. Смешливый толстяк-снабженец и две дамы пенсионного возраста, неизвестно зачем приехавшие на семинар, весело судачили на свободные темы. Лагунов, устроившись поудобней возле окна, просматривал свежие газеты. Наконец, члены президиума, не скрывая удовлетворения, покидали сцену, дежурная поспешно гасила главную люстру. Участников семинара — как ветром сдувало.

Все свободное время Лагунов маялся в гостинице. Он читал то привезенный из дому скучнейший роман, то подшивку журнала «Здоровье» пятилетней давности, которую предложила ему пожилая горничная. За неделю Лагунов осилил подшивку, узнал уйму интересного, открыл у себя несколько болезней, и был, в общем-то, доволен: командировка проходила так, как и было задумано. Собственно, читал через силу, лишь бы скоротать время, лишь бы забыть, что он в Челябинске. Он подавлял в себе желание думать о том, что где-то рядом, может быть, на соседней улице живет Наташа. Он не сомневался, что рано или поздно станет думать о ней, но надеялся, что это придет, по крайней мере, — после взлета самолета.

Но не рассчитал Лагунов своих сил. Накануне отъезда на город выплеснулся веселый звонкий дождичек. Он остудил нагретый за день асфальт, омыл листву деревьев, и в приоткрытое окно откуда-то из прошлого ворвался запах сирени. И когда Лагунов, обессилев вдруг, понял, что от этого шального запаха ему не убежать, не скрыться, его душу охватило щемящее желание увидеть Наташу.

«Этого еще не хватало! Раскис, как мальчишка? А ведь как-никак пятый десяток распечатал, не восемнадцать… — Лагунов передразнил себя: — Восемнадцать… восемнадцать! А как ты поступил в восемнадцать?»

Костя Лагунов узнал Наташу в сорок пятом в ремесленном. В те годы в ремесленное многие шли: там кормили и одевали.

Наташу уважали в группе за то, что ее отец погиб в Берлине, и за то, что она, узнав о его гибели, не заплакала, а только сжалась в комок и побледнела. А еще за то, что не боялась мальчишек. Один парень, Димка-Кудряш, из эвакуированных, стал к ней приставать. Наташа сначала отшучивалась, потом стала грозиться пожаловаться мастеру — не помогало. Однажды, в темном коридоре Кудряш схватил ее и стал целовать. Наташа вырвалась и наотмашь хлестанула его ремнем с форменной пряжкой. Димка не выдал. Объяснил мастеру, что бровь рассек на скользкой лестнице. А ребятам сказал: «Пальцем тронете Наталью — брюхо распорю! Я в оккупации был, мне ничего не страшно!»

Как-то осенью Наташа отпросилась на ночь домой. А утром чуть свет — на завод. Ее станок с Костиным в одном ряду. Костя увидал, как Наташа над деталью носом клюет, метнулся, выключил станок.

— Глупая! Жить надоело?!

Наташа устало отмахнулась:

— Отстань… Мастер не видел? Деталь вот запорола. Узнает, не отпустит сегодня. А у меня мама… — И заплакала.

Костя на обед не пошел. Сказал, что ногу натер. В перерыве заговорил кладовщицу смешными историями и стянул со стеллажа заготовку из нержавейки. К приходу группы деталь была готова.

Может, с этой детали все и началось…

Встречались по выходным, тайком, чтобы не попасть на язык ребятам: быстро стишки сложат про «жениха и невесту».

Незадолго перед выпуском, весенним вечером Наташа разоткровенничалась:

— Перед самой войной от нас ушел отец. Ушел — и все… Как нам было трудно, ты не представляешь! И потому, что остались одни, и потому, что не на что было жить. Мама болела, сестренка меньше меня.. Потом он прислал с фронта аттестат… но я не смогла простить его. Деньги, которые мама получала по аттестату, жгли руки. Мне казалось, что за эти деньги отец выкупает по частям свою жестокость, свою подлость. И я боялась, что однажды он выкупит все до последней капельки и сделается чистеньким… И никто на свете не узнает, какой он… предатель…

Костя никогда раньше не видал Наташу такой взволнованной и строгой. Она словно повзрослела, и он, и радуясь, и страшась этого, боялся шелохнуться, чтобы не спугнуть свершившееся.

А Наташа продолжала:

— Говорят, дети не должны осуждать родителей. Говорят, детям надо стремиться быть лучше родителей, чтобы доказать о своем праве осуждать. А как доказать — мертвому? И можно ли простить мертвому? Не знаю… Отец предал нас. С войны он не пришел. Погиб. И погиб, я уверена, так же честно, как и миллионы других солдат, о которых мы сегодня поем песни. А думать о нем по-хорошему я все равно не могу! Мне хочется помнить о нем хорошо, а не могу! Значит, за предательство мало заплатить жизнью! Значит, жизнь не самое ценное! Есть что-то такое, что выше и значимее жизни. А что, не знаю…

Костя и не подозревал, что можно рассуждать, плохи или хороши родители, что есть чувства сильнее тех, что вызваны утратой близкого человека. Сказал неуверенно:

— Не знаю, права ли ты… Может, потом, когда повзрослею, сумею ответить…

Они шли пустынной аллеей и ни о чем больше не говорили. Им было хорошо молчать. Небо было тихим и задумчивым. Сочно пахло сиренью и чем-то еще, тонко и пронзительно: должно быть, чуть слышимый ветерок приносил с окраины, где сады, запах яблоневого цвета.

Из темноты вынырнула тень. Подошел Димка-Кудряш. Шинель на верхние крючки не застегнута — под блатного, фуражка набекрень, на виске гроздь золотистых кудрей.

— Обижает? — спросил у Наташи и зыркнул на Костю.

Наташа смутилась:

— Мы друзья… Правда, Костя?

— Конечно…

— Смотри! Предупреждать не стану! — Димка поиграл перед Костиным лицом финкой. — Р-раз — и в дамках!.. Я в оккупации был, мне ничего не страшно!

После училища Наташу оставили в поселке. Костю и еще нескольких ребят, в их числе и Димку-Кудряша, направили в Челябинск на тракторный завод.

Работали они с Димкой на одном участке, жили в одной комнате, серый в полоску костюм, купленный на две первые получки, носили по очереди: день — Костя, день — Димка. И вообще, все у них было пополам. Как они уживались — непонятно. Один спокойный, обстоятельный, другой — будто заведенный, ни минуты на месте! А главное кудрявый, целая копешка кудрей, золотых, как спелая пшеница. Надо же такому родиться! Идут вдвоем — девчонки оборачиваются. И не поймешь, то ли на Костю заглядываются, то ли на Димку.

В августе — как снег на голову! — приехала Наташа. Ее направили с завода на учебу в техникум.

Она остановилась у тетки, которая жила в общей квартире. Заниматься там было негде, и Наташа с утра уходила в парк.

После работы в условленное место приходил Костя. Они подолгу сидели около каменоломни, заполненной зеленоватой, будто подкрашенной акварелью водой, бродили среди сосен и все говорили, говорили…

Домой возвращались, когда верхушки сосен растворялись в темном небе и когда начинало казаться, что они не в парке, а в дремучем лесу.

Затихали улицы, в домах гасли огни, а они никак не могли разойтись.

Наташа жаловалась:

— И хочется учиться, И страшно! Экзамены я сдам! А вот как жить на стипендию? Одна прожила бы, не избалована! А как сестренка? Ждали-ждали, когда буду зарабатывать, и — на тебе! Сдаю экзамены, знаешь, так, лишь бы не показаться дурой. А мне четверки ставят. Я им и не рада вовсе, четверкам, даже наоборот… Хорошо бы на вечернее отделение! Пошла бы работать…

— Ничего, Наташ! Важно, чтобы зачислили! Я зарабатываю… Хватит нам…

Наташа благодарно сжала Косте руку, не дала досказать.

Вышла на балкон тетка. Пригрозила:

— Через пять минут не придешь, запру дверь и не открою!

Наташа тихонько засмеялась:

— Хоть бы не пустила! Мы бы с тобой на всю ноченьку… В нашей каменоломне. Правда?

И убежала.

Когда Костя пришел в общежитие, Димка сказал:

— Жалко. Придется уезжать из Челябы. Примут Наталью в техникум — поженитесь. Ни к чему тянуть резину. А мне ни к чему смотреть на вас. Я не Христос. Уеду…

Жизнь распорядилась, однако, по-своему. Их вызвали в военкомат. Медкомиссия определила, что у Димки непорядок с легкими. Костю отправили на Дальний Восток и зачислили на боевой корабль.

Вдогонку ему полетели письма. Наташа писала:

«…Я подсчитала, тебя не будет со мной тысячу четыреста шестьдесят дней. Тридцать уже прошло… Господи, как долго!»

Костя понимал: если Наташе не оказывать помощи, она не сможет учиться. Но откуда деньги у рядового матроса? Если уж кто и сможет помочь, так это только Димка. И Костя написал ему:

«Знаешь, Кудряш, встретил я тут девчонку, такую, что расхотелось писать Наташке. Скажи ей, что и тебе, мол, не пишет, пес эдакий! Ушел, мол, наверное, в море, за тридевять земель. В загранку… Договорились, Кудряш? Выручай!»

Написал, и его сознание пронзило какое-то тоскливое чувство, будто стал он жить на чужой планете, откуда возврата нет и не будет. Будто потерял самого себя.

Димка ответил:

«Я тебя понял. Ты думаешь, что Наталья не подождала бы тебя каких-то четыре несчастных года? Да? Ты скотина! И можешь мне не писать, и можешь не попадаться на глаза! Ты меня знаешь: Раз — и в дамках!»

— Костя!? Боже мой! Костя! — Наталья отпрянула от двери, прикрыла глаза рукой, словно не веря в реальность происходящего.

Лагунов тихо улыбался. У него было такое чувство, будто он куда-то уходил, так, на часок, зная, что его ждут, торопился и вот, наконец, — вернулся. А то, что отсутствовал он не час и не два, а больше четверти века — это неправда, это кто-то выдумал. За эти годы у каждого из них бывали свои печали и радости, свои удачи и поражения — и у того, и у другого прошла целая жизнь. А в их отношениях просто-напросто случился перерыв, какой бывает между актами в спектакле. И какая разница, сколько этот перерыв длился: час, год, десятилетия! Этой мысли и улыбался и поражался Лагунов, потому что видел в Наталье не зрелую женщину, а девчонку. Девчонку, которую когда-то любил, с которой не успел нацеловаться досыта, которую, как выясняется, не смог вычеркнуть из сердца до сих пор.

Наталья осторожно, как на яркий свет, открыла глаза:

— Ты! Ты! Костя!..

В первые минуты они, кажется, не знали, о чем говорить. Наталья суетливо перебирала тесемки скатерти. Лагунов жадно и бестолково курил.

— Ты почти не изменился, — сказала Наталья, и невозможно было понять, радуется она этому или печалится.

— Ты тоже. Все такая же… красивая!

— Как ты разыскал меня?

— Через справочное. Найти тебя легко… Назвал девичью фамилию: Вишенкова. Таких ни в Сибири, ни на Урале… Одна ты… Сказали, была такая, но стала Масловой. Я сначала не понял… Это же фамилия… — Лагунов грустно улыбнулся. Спросил: — Где он?

— Ты же помнишь, у него обнаружили туберкулез. Он заболел еще в оккупации. В нашем поселке просмотрели. Запустили… С Дмитрием мы прожили десять хороших лет! Сын… — Наталья кинулась к шкафу, достала альбом. Стала торопливо листать; из альбома на пол посыпались карточки, но она, казалось, не замечала этого. Наконец, нашла. — Смотри — сын! Это мой сын! Такой же кудрявый, как Димка! Инженер… Представляешь — на работе по отчеству величают: Константин Дмитриевич… А как у тебя? Как ты, Костя?

— Хорошо. У меня все хорошо. Тоже сын… Тоже инженер. Жена — врач. У нас все хорошо…

Лагунов говорил торопливо, с жаром, будто боясь, что ему могут не поверить. Потом, не выдержав взгляда Натальи, которая смотрела так, словно извиняла его за что-то, опустил глаза и надолго притих…

Вспомнили про ремесленное. Про большущие ботинки на холодной кожимитовой подошве и шапки-ушанки, которые налезали на глаза. Про то, какие номера откалывал в группе Димка. И про первые свидания в самом дальнем углу парка.

— А помнишь каменоломню? — спросил Лагунов. — Какие в ней плавали звезды!..

Наталья вздохнула и, словно устыдившись своего невольного откровения, встала из-за стола и решительно перешла к креслу в дальний угол комнаты.

— Я ждала тебя… — заговорила с грустью. — Мальчишки, с которыми ты призывался, приехали, а тебя все не было и не было. Димка из каждой получки помогал мне. Я отказывалась, было стыдно… А он бросал деньги на стол, клялся, что это перевод от тебя из загранки, стучал себя в грудь и убегал. Ты же знаешь его! Я ждала тебя, Костя… Долго.

Лагунов подошел к Наталье, взял ее руку и поцеловал. И увидел, как Наталья сделалась вдруг по-девчоночьи растерянной и встревоженной. И сам он, Лагунов, испугался чего-то, и время вдруг остановилось.

— Тебе пора уходить! — сказала Наталья сухо.

— Завтра я улетаю… Наташа…

— Тебе пора! — повторила она, как о давно решенном, и встала.

— Я улетаю!.. Завтра! — прошептал он, все еще не выпуская ее руки, и ему сделалось неловко оттого, что Наталья посмотрела долго и с укором.

Уже в дверях спросил:

— Ты придешь проводить? Самолет в девять вечера…

Лагунов не находил себе места: вот-вот должны объявить посадку, а Натальи нет. Он приехал часа за два до вылета и встретил все автобусы и такси. Погода стояла как по заказу: причин, по которым мог задержаться вылет, по-видимому, не должно было возникнуть, и Лагунов ждал объявления о посадке со страхом. Он чувствовал себя так, словно кто-то чего-то натворил, а подозрение пало на него, Лагунова. Он оправдался бы без труда, но выслушать его некому. Приедет Наталья, и все само собой уладится.

Наконец, приехала. На «Волге». Вдвоем. Высокий, интересный мужчина помог ей выйти, с шиком захлопнул дверку и, улыбаясь — просто так, — мельком посмотрел на Лагунова.

— Познакомьтесь, Костя… — сказала Наталья. — Это Игорь Сергеевич. Мой хороший друг. Понимаешь, из-за него я чуть было не опоздала к тебе! Прости… Он никак не хотел верить, что в аэропорту меня ждет школьный товарищ… Будто у меня не может быть школьных друзей…

Игорь Сергеевич, улыбаясь одними глазами, пожал плечами, словно говоря: «Бывает… Правда, братишка? »

Лагунов горько усмехнулся: школьный товарищ!

Обменялись пустяковыми фразами о погоде, о чем-то еще. Помолчали. Мучительно медленно текло время, и когда объявили посадку, Лагунов даже обрадовался: у него не было больше сил смотреть ни на этого самодовольного красавца, ни на то, как к нему льнет Наталья.

— Ну, вот и все! — подытожил он и слегка кивнул Игорю Сергеевичу. Тот протянул руку, проговорил, глядя куда-то мимо:

— Бывал я в Сибири… Хорошо у вас! Завидую…

— Пиши… Будешь в нашем городе — заходи, — сказала Наталья. — Встретим… Правда, Игорь?

Лагунов, словно подхлестнутый, молча, круто повернулся и шагнул за барьер. И будто и не было, будто вспыхнула коротким пламенем и сгорела дотла радость от посланной судьбой встречи.

— Может, ты все-таки растолкуешь, к чему весь этот спектакль? — спросил Игорь Сергеевич. — Идет трансляция отборочного матча, меня ждут к ужину, а я, как дурак, изображаю черт знает кого! Мне было жаль этого мужика…

— А мне, думаешь, не жаль! — проговорила Наталья потерянно. — Я, может, казню себя за то, что делала ему больно! Но иначе поступить не могла!

— Довела человека до белого каления… Он презирал тебя!

— Он любил меня, — возразила Наталья и продолжала, будто разговаривала сама с собой: — Я могла оставить его у себя… Насовсем. Но у него сын… Такой же, как мой… Как он будет помнить об отце, предавшем его? Представляешь? Я-то знаю… Мне эти муки знакомы…

Бешено наращивая скорость, ТУ пошел на взлет.

— …он обещал мне разобраться в одном вопросе… Но я сама поняла… сегодня, — как это страшно, когда помнить о тебе будут плохо…

Самолет отрешенно ринулся в багряное беспокойное небо.

Content

Боль

Повести

ПОКА ОТЦЫ ВОЕВАЛИ

Глава первая ВОЕННЫЙ ОБЪЕКТ

Глава вторая ПЕРВЫЙ ЗАРАБОТОК

Глава третья ОДИН

Глава четвертая ВАГОН КАШИ

Глава пятая ОТЦОВСКИЙ ГОСТИНЕЦ

Глава шестая ДОСТОИН

Глава седьмая ВОЕНРУК

Глава восьмая МАГИЧЕСКАЯ ПЯТЕРКА

Глава девятая МУЖИКИ

Глава десятая ПОБЕГ

Глава одиннадцатая МАТЬ

Глава двенадцатая НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

Глава тринадцатая БУДНИ

Глава четырнадцатая ВСТРЕЧИ

Заключение

НЕ ПОЙМАН

ПЛАКСА-ВАКСА

Рассказы

ВРАГИ

В + М

ЧУЖАЯ

ГОРОД С ТРОЛЛЕЙБУСОМ

БОЛЬ

ДОБРАЯ ПАМЯТЬ