Зинаида Михайловна Канониди

Королевская лепёшка

Рыбаки стаскивали лодки в воду, и гравий скрежетал под их ногами.

Ахмет тоже налёг плечом на корму лодки.

— Молодчина! — похвалил его отец. Но когда лодка закачалась на волнах и мальчик полез в неё, остановил сына: — Сегодня тебе нельзя с нами. Останься, сынок.

Ахмет чуть не заплакал. Он шлёпал по воде вслед за лодкой, пока корма не вырвалась из рук.

Налегая на вёсла, отец крикнул ему:

— Беги в кузню, к Паше́! Скажи, вернусь с большим уловом, пусть ждёт!.. Понял?

— Понял.

На лодках поставили паруса, и ветер разом наполнил их. Разноцветные паруса быстро уменьшались и, наконец, стали как чёрные точки у самого горизонта.

Ахмет опустил голову. В шипящей пене прибоя он вдруг увидел небольшую, с ладонь, черепашку. Она упрямо выбиралась из воды. Панцирь на ней был тёмный, почти чёрный. На панцире проступали выпуклые прямоугольнички и блестели, как лакированные. А из-под панциря на змеиной шейке вылезала головка — зелёная, с ярко-жёлтыми крапинками, с круглыми глазками.

Когда большая волна схлынула, черепаха торопливо поползла по мокрому песку, оставляя на нём ямки от когтистых лап и прямой след от хвоста. Но стоило Ахмету взять черепашку в руки, как она быстро втянула голову, лапы и хвост под панцирь и стала как обыкновенный круглый камень.

Ахмет сунул мокрую черепаху в карман и поплёлся домой.

Уходя в море на промысел, отец всегда оставлял Ахмету сушёной рыбы, оливкового масла и немного муки. Он считал, что такой взрослый парень (Ахмету исполнилось восемь лет) может сам о себе позаботиться.

Но когда Ахмет вернулся домой, то увидел, что все запасы кончились — ни муки, ни масла, ни рыбы… Почему-то отец сегодня так спешил, что не успел даже поесть, не то что сходить на базар. Ахмету оставалось одно: самому отправиться за продуктами. Правда, денег у него не было, но что за беда? Если помочь крестьянину-феллаху отыскать свободное место под навесом, получишь монетку или апельсин.

Ахмет брёл по базару, подбирая с земли капустные листья для своей черепашки.

Вдруг он остановился. От глиняной печки под навесом повеяло таким вкусным запахом свежевыпеченного хлеба, что у него засосало под ложечкой.

Пекарь Хашим как раз вынимал белые лепёшки и швырял их на стойку, громко приговаривая:

— Кому королевских лепёшек? Вкусные, горячие лепёшки!

— Королевские? — удивился Ахмет. — Дядя Хашим, ты печёшь для короля?

— Я пеку для всех, кто мне заплатит! — ответил Хашим.

— Но почему тогда твои лепёшки — королевские? — не унимался Ахмет.

— А потому, что сегодня праздник, «королевский день»!

— Сегодня обыкновенный день, никакой не праздник! — возразил Ахмет.

— Это здесь, у нас в Алжире, обыкновенный, а во Франции — королевский. Уж поверь мне, я знаю французские обычаи. У меня друг там, француз, Шарлем зовут. Мы с ним всю страну исколесили в поисках работы. И на Сене суда разгружали, и в долинах виноград собирали… Только вернулся я домой таким же бедняком, каким уехал. Печка да дочка — вот и всё моё богатство! — печально пошутил Хашим.

— А важный господин, мосье Шарль, разбогател?

— Важный господин? — расхохотался Хашим. — Он такой же бедняк, как и я. Даже хуже меня. У него ни печки, ни дочки. Настоящий пролетарий. Откуда ты взял, что Шарль — важный?

— У отца рыбу скупал важный господин, звали его мосье Шарль, — сказал Ахмет, проглотив слюну.

Хашим заметил это.

— Хочешь отведать? — спросил он, вынимая лепёшку из печки. — Только сначала подмети тротуар возле прилавка.

Ахмет проворно подмёл тротуар, даже полил водой, чтобы улеглась пыль, и, сполоснув руки из кувшина, подошёл к прилавку.

— Кусай осторожно, не сломай зубы, там сюрприз, — сказал Хашим, подавая лепёшку.

— А что такое сюрприз? — спросил Ахмет, перебрасывая обжигающую лепёшку с руки на руку.

— Это такой подарок, неожиданный. Я почти в каждой кое-что запёк.

— А что?

— Там увидишь.

Ахмет отщипывал маленькие кусочки и осторожно жевал. «Как вкусно! — думал он. — И зачем ещё какой-то подарок?»

Через толпу пробирались два парашютиста в размалёванной пятнами форме. Хашим издалека приметил их и закричал:

— Мосье! Отведайте королевских лепёшек! Сюрприз принесёт вам удачу!

Парашютисты, посмеиваясь, стали разламывать лепёшки. Они не были голодны, как Ахмет, потому не ели, а просто крошили хлеб пальцами. Один обнаружил в своей лепёшке оловянного солдатика, другой — пуговицу от лейтенантского мундира.

— Поздравляю, мосье! — засмеялся Хашим. — Такая пуговица сулит продвижение по службе!

— А мне, что ж, так всю жизнь и оставаться рядовым? — возмутился тот парашютист, кому достался солдатик, сгрёб его с прилавка вместе с пуговицей и кусками лепёшки и, не глядя, со злостью швырнул через плечо.

В это время, объезжая густую толпу, на край тротуара боком въехал чёрный лимузин. Оловянный солдатик чуть слышно звякнул, ударившись о стекло машины, но сидевший в ней полковник дёрнулся так, будто в него попала пуля.

— Проклятье! — выругался он и, опустив стекло, уставился на парашютистов: — Какой части?

Солдаты вытянулись, но ответить не успели: шофёр, заметив в толпе просвет, резко повернул руль и устремился вперёд. Машина с рёвом умчалась.

— Да это же сам полковник Шевалье! — ахнул Хашим. — Ну, держитесь, он вас из-под земли достанет!

Солдаты обозлились, перевернули прилавок Хашима и бросились бежать.

Хашим поднял руки к небу.

— Покарай их, аллах! Все лепёшки на земле! И денег не заплатили!

Ворча, Хашим с трудом поднял прилавок и стал готовить тесто для новой партии лепёшек. Ахмет слышал, как он ворчал про себя:

— У, собаки, понаехали! Вся Африка для них — королевская лепёшка! Там куснут — золото, там — алмазы!.. Мало нам своих богатеев, ещё эти полковники со своими парашютными войсками! Но скоро и они поломают себе зубы, всему приходит конец!.. А ты чего тут торчишь? — набросился он на Ахмета. — Убирайся подальше, пока какой-нибудь головорез не пристрелил тебя! Это же всякая мразь со всего света сюда понаехала. Не знаешь разве? Напьются и куролесят, стреляют в кого попало!

— Но, дядя, — сказал Ахмет, — в моей лепёшке ничего не оказалось!

— И будь доволен! — буркнул Хашим. — Наелся — и хватит с тебя! Иди домой, — сказал он уже ласково.

Ахмету хотелось ещё лепёшек, хотя бы из тех, что валялись, затоптанные, в пыли на тротуаре, но он постеснялся поднять их и побрёл дальше.

Шёл и думал: «Как странно: наша Африка похожа на лепёшку. И в земле есть всякие богатства. А отец говорит, что всё забирают себе богачи — свои и чужие… Чужих даже больше — из Франции, Бельгии, отец говорил… И они ещё недовольны, что мы здесь живём. Я сам слышал, как один толстяк в белом костюме ворчал, сходя по трапу на пристань: «Хороший город Алжир, жаль только алжирцев много!»

Наконец Ахмет добрался до окраины. Здесь, среди груд мусора, рассохшихся бочек и поломанных ящиков, стояли халупы, кое-как собранные из ржавой жести, фанеры и картона. На пороге хижин сидели только старики и старухи. Все остальные, кто мог хоть что-то делать, как-то зарабатывать семье на хлеб, ушли в город или слонялись в порту.

Ахмета то и дело окликали, спрашивали, куда он идёт и где его отец. «Храни тебя аллах!» — бормотали старики вслед мальчику. Они любили его и были ему благодарны: Ахмет не раз приносил им свежей рыбы, если у отца был хороший улов.

Вот и кузня Паши́. Это единственное каменное здание в посёлке бедняков. Правда, крыша на нём едва держится, и первый же крепкий вздох горячего ветра-сирокко может снести листы гофрированной жести… Широкие двери распахнуты настежь, и в горне светятся угли.

— Мир вам, дедушка Паша́! — сказал Ахмет, входя в кузню.

— Да хранит тебя аллах! — ответил седобородый старик в кожаном фартуке.

Никто в посёлке не звал кузнеца по имени, все называли его Пашой, потому что он с гордостью говорил: «Пока у меня есть эти руки и голова на плечах — я сам себе паша́». Ахмет не знал, что Паша́ — вовсе не имя, что это слово означает то же самое, что у других народов — царь, король.

— Почему тебя не было так долго? — спросил Паша́. — Или случилось что?

— Я ходил на базар… Дома нет муки.

— А где отец?

— Ушёл в море.

— Он ничего мне не передал?

— Он сказал, что вернётся с большим уловом и чтоб вы его ждали.

Кузнец кивнул головой и принялся сильнее раздувать горн.

Только теперь Ахмет вдруг вспомнил о своей черепашке. Бедная, она совсем измучилась в кармане. Он вынул черепаху и подержал в ладони. Черепашка лежала не шевелясь. Ну, камень и камень!

— Положи-ка её поскорее в воду, может, ещё оживёт, — посоветовал кузнец. — А сам, если не устал, поработай у горна.

Раздувать горн! Ахмет и мечтать не смел, что ему, как взрослому, доверят такую работу. Он бережно опустил свою черепашку в медный чан с водой и обеими руками ухватился за деревянную рукоять мехов. Но, оказывается, это было не таким-то лёгким и весёлым делом — раздувать угли! Пожалуй, это было потяжелее, чем тащить мокрые сети, полные рыбы. Но там, в море, хотя и трудно, зато ветер освежает разгорячённое лицо, а тут, в кузне, жарко и душно, и першит в горле, и дымок щиплет глаза.

— Устал? — спросил Ахмета кузнец. — Ну, отдохни, отдохни… А я покажу тебе, как из обломка старого железа можно сделать новый блестящий нож.

Пока он рылся в груде ржавого железа, что лежала в углу кузни, Ахмет покормил свою черепашку — она совсем ожила в воде и теперь охотно грызла капустные листья, прихваченные с базара.

Наконец Паша́ отыскал подходящий кусок поломанного серпа и стал калить его на огне. Кузнец весело, будто играя, стукал звонким молотком, и вот уже из серпа стал получаться нож. От ударов металла по металлу гудело в ушах, но Ахмет не отходил от наковальни, с удовольствием глядел на работу Паши. Вот старик сунул малиновый нож в воду, и он зашипел, а вода разом испарилась.

— Ну, как? — спросил Паша́, подавая Ахмету ещё не совсем остывший нож. — Наточи лезвие да приделай рукоятку, деревянную или костяную.

Ахмет выбежал из кузни. Он бродил по свалке, разыскивая что-нибудь подходящее для рукоятки. Хорошо бы найти обрывок кожи, сшить ножны, тогда ножик стал бы почти как настоящий кинжальчик…

Ахмет шёл, внимательно глядя под ноги, и чуть не налетел на какого-то господина в дымчатых очках. Пригнувшись, он как будто прятался в зарослях дрока.

«Зачем ему очки? — удивился Ахмет. — Ведь солнце уже заходит!»

— Стой! — окликнул мальчика человек в очках. — Ты что тут делаешь?

— Я?.. — Ахмет не столько испугался, сколько удивился. — Я кость ищу, эфенди…

— У тебя есть собака? — спросил человек в очках. И, не дождавшись ответа, приказал: — Иди, привяжи её покрепче. Да никому ни слова, что встретил меня. Слышишь?

— Да, эфенди…

Ахмет стрелой влетел в кузню.

— Там какой-то чужой! — сказал он тихо. — Турок, по-моему.

— Турок? Где?

— За кустами дрока. Он приказал собаку не выпускать.

— Какую ещё собаку?

— Я сказал, что ищу кость, а он решил, что для собаки… Приказал молчать, что видел его.

— А почему ты решил, что он турок?

— Говорит странно. И потом, у него из кармана макушка красной фески торчала… с чёрной кистью. Как мышиный хвост.

— Хвост? — переспросил кузнец и добавил непонятно: — Может, и хвост… Пойду-ка, гляну сам.

Старик взял какую-то железку и вышел. Уже совсем стемнело, когда он вернулся.

— Никого нет. Приснился тебе турок. Зато вот, нашёл деревяшку — как раз для твоего ножа. Сделаю рукоять, а потом мы с тобой приготовим кускус[1], поедим да ляжем спать.

— Но я видел турка, говорил с ним, господином назвал… эфенди, как вы учили.

— Ну что ж, вежливость украшает человека, — сказал кузнец, строгая палочку. — Только я турка нигде не нашёл — ни в кустах, ни под кустом.

Они сварили ужин, и, плотно поев, Ахмет улёгся на циновку.

Кузнец накрыл его полосатой накидкой, а сам куда-то ушёл.

Проснулся Ахмет среди ночи и сперва подумал, что ещё спит и видит сон. Только во сне мог так бесшумно появиться отец с какой-то странной ношей. Это не была корзина с рыбой — отец нёс на плече длинный ящик. Наверное, ящик был очень тяжёлый, потому что, когда Паша хотел помочь отцу снять груз с плеча, ящик вырвался из стариковских рук и глухо стукнулся о земляной пол. Вот тогда-то Ахмет и сообразил, что не спит.

В углу под циновкой, оказывается, была вырыта яма. Паша́ с отцом сволокли туда ящик и присыпали его землёй. Потом отец снова вышел, принёс ещё два ящика, поменьше, и сказал:

— Это патроны.

И только он смолк, как всё осветилось лучами фонариков. Каморка Паши́ наполнилась полицейскими. Они схватили отца и повели куда-то, толкая в спину. Тяжёлые ящики полицейские унесли с собой.

— Беги за ними, — сказал кузнец мальчику. — Проследи, куда они повезут отца… Эх, не поверил я тебе, а турок-то и впрямь следил за нами. Хотя он никакой не турок — такой же араб, как мы с тобой, а вот продался полиции.

Ахмет пощупал, в кармане ли нож, сунул в другой карман черепаху и выбежал из каморки Паши́, вслед за отцом и полицейскими. Отца уже не раз забирали, но потом выпускали. «Может, и теперь, — думал Ахмет, — всё обойдётся? Просто надо проследить, куда его повезут, чтобы потом носить передачу».

В густой тьме ярко краснели огоньки машин. Их было две. В первой, открытой, ехал сержант со шпиком. Очки «турок» снял, но Ахмет и без очков узнал его. Во вторую машину, закрытую, погрузили ящики с оружием и грубо втолкнули отца.

Пока машины осторожно пробирались по свалке, Ахмет без труда поспевал за кроваво-красными огоньками, но когда они выехали на дорогу и помчались к морю, Ахмет отстал. Да и бежать уже не было смысла: раз машины пошли не в город, а по набережной, значит, отца везут в крепостную тюрьму.

Когда Ахмет понял это, ноги у него подкосились. О крепости шла дурная слава, говорили: кто туда попадёт, обратно не выходит.

А над морем уже вставал тихий рассвет. Сначала он был серым, потом зеленоватым, потом стал ярко розовым. Вот взошло солнце, и море заголубело, заискрилось, ожило…

Но Ахмет не замечал всей этой красоты. Он шёл и думал, что теперь делать: вернуться к Паше́ или идти дальше? Почему-то казалось, что если он повернёт назад, к кузнице, то как бы бросит, предаст отца… Хотя чем он, мальчишка, мог ему помочь?

Только к полудню Ахмет добрался до крепости. В ясную погоду всегда так: кажется, что до неё — рукой подать, а крепостная тюрьма вон как далеко, оказывается…

В полном изнеможении Ахмет опустился на землю, прямо в пыль, и стал смотреть на крепостные ворота. Они были из литой стали и окрашены под цвет скалистого камня, из которого когда-то, очень давно, была вырублена вся крепость. Высоченные стены, огораживающие двор крепости, спускались вниз, к морю. И хотя людей не было видно, Ахмету чудилось: за ним следят чьи-то настороженные глаза. Ему стало жутко, и он поспешил к воде. Если через глухие ворота не проникнуть в крепость, может, с берега найдётся какая-нибудь лазейка?

Осторожно перепрыгивая через глубокие расщелины в камнях, Ахмет спустился к самой воде. Несмотря на яркий день, там было сумрачно и даже темно. Это потому, что над головой козырьком нависала тяжёлая скала. Море своими волнами выгрызло ей середину, и скала стала походить на вышку для прыжков в воду — очень высокую вышку! А ещё у подножья скалы была пещера, совсем чёрная. Ахмету не хотелось в неё входить, хотя там можно было бы хорошо спрятаться. Пока же он присел на корточки и только окунул руки в воду, как наверху послышались шаги. Стальные подковки процокали по камням, и вот уже часовой подошёл к краю площадки.

— Эй! — заорал часовой. — Что ты там делаешь?

— Я?.. — Ахмет не растерялся. — Ловлю черепах.

— Каких ещё черепах? — Часовой присел, всматриваясь в мальчишку.

Ахмет бесстрашно поднялся во весь свой небольшой рост и вытянул вверх руку с черепашкой на ладони.

— Вот таких, мосье!

— Убирайся немедленно, слышишь?! Здесь — запретная зона! — крикнул часовой и носком башмака столкнул с площадки камень. Голыш просвистел мимо Ахмета и плюхнулся в воду, подняв фонтан брызг. Камень был плоский, как блюдце, и совсем белый. В зеленовато-прозрачной воде было видно, как он медленно опускается на дно.

«Как тут глубоко!» — подумал Ахмет и почему-то вспомнил вчерашний день, круглую и белую, как этот голыш, лепёшку и чёрную машину полковника Шевалье. «Наверное, он ехал сюда, в крепость», — решил Ахмет и припомнил все слухи, которые ходили об этом полковнике. В пригороде Касба и на базаре говорили шёпотом, что он сам допрашивает партизан — арабов и берберов, а иногда и своих, французов, если они помогают партизанам. Что полковник сам, своей рукой, расстреливает заключённых: ставит человека на край скалы и стреляет. Если спьяну не убьёт, а только ранит, человек всё равно гибнет: падает в море и тонет — руки-то у него связаны…

У Ахмета сжалось сердце: а что, если и с отцом так будет? Ведь полковник Шевалье — оасовец, а всем известно, что они нисколько не лучше фашистов… А он, Ахмет, ничем, ну ничем не в силах помочь отцу! Даже в город вернуться до ночи не успеет, чтоб сказать Паше, где отец… Да и что старый кузнец может сделать? Ничего!

Забившись в самую глубь тёмной пещеры, подальше от часового, Ахмет пустил черепашку в лужу, что осталась от прилива, и следил за ней невидящими глазами. Не потому, что было темно — к темноте он уже привык, — а потому, что неотступно думал об отце.

— Что делать, что делать? — шептал Ахмет, глотая слёзы.

Черепаха выбралась из лужи и заковыляла к морю.

«И хорошо! — подумал Ахмет. — Пусть хотя бы она живёт на свободе».

От усталости и волнения Ахмет незаметно для себя уснул. Ему и во сне снилось, что он бежит за машинами, но красные глазки всё дальше и дальше, а он спешит за ними и не поспевает, а сердце бьётся всё больнее и больнее, и вот уже не хватает сил, не хватает дыхания…

Проснулся он от крика над головой: «Живо! Шевелись!»

Спросонья Ахмет не понял, где он, и только, разглядев мерцающее в ночной тьме море, услышав совсем рядом шум волн, всё вспомнил.

А наверху, на скалистой площадке, кто-то ходил, звенели стальные подковки. Наконец послышалось: «Готово»! И раздалась команда: «Стой! Ближе, ближе к краю!»

Потом скрипучий голос прокартавил:

— Последний раз спрашиваю: где берёшь оружие?

Ахмет затаил дыхание: что ответит этот человек? Но в ответ послышался смех. Ахмет ушам своим не поверил: человек, которого сейчас убьют, смеялся!

— Ты будешь отвечать, каналья? Кто твои сообщники?

В ответ — опять смех. И… голос отца:

— Не трудитесь, полковник! Мы своих друзей не выдаём!

«Папа!» — хотел крикнуть Ахмет, но в это время раздался негромкий щелчок пистолетного выстрела, и в море рухнуло тело. И в тот же миг Ахмет нырнул вглубь. Он нырял, как лангуста, и никто из мальчишек даже на спор не мог пересидеть его под водой. И сейчас он придержал дыхание, стремительно уходя ко дну.

А в это время на скале включили сильный прожектор. Луч света рассёк море на две чёрные пропасти и поймал медленно погружающееся тело рыбака. Ахмет подплыл, выхватил из кармана нож и полоснул путы на руках отца. Руки были связаны жёсткой верёвкой, но острый нож не сплоховал.

Ахмету уже не хватало воздуху, но он плыл под водой из последних сил и тащил отца за рубаху — подальше от луча прожектора. Он знал: стоит им показаться на поверхности, как их прикончат очередью из пулемёта — об этом тоже толковали арабы. Ахмет уже вынырнул возле самой скалы и приподнял голову отца. Позади, в море, забулькали пули — это солдаты стреляли в воду — на всякий случай. Им и в голову не приходило заглянуть вниз, под скалу.

Прожектор веером прошёлся туда-сюда над морем и погас. Спасительная тьма прикрыла их. И тут силы Ахмета кончились. Он едва смог вытащить отца на берег, а внести в пещеру уже не хватило сил. В воде тело было лёгким, невесомым, а сейчас будто свинцом налилось. Но рыбак сам приподнялся, застонал.

— Ты ранен? — спросил Ахмет. — Только прошу, не умирай.

— Ладно, не умру, Ахмет-н-Ахмет, — прошептал рыбак, узнав сынишку и даже как будто не удивившись, что он здесь.

Ахмет-н-Ахмет — это то же, что по-русски «Ахмет сын Ахмета». Ведь рыбака тоже звали Ахметом. Мальчик очень гордился, когда отец называл его так.

С тех пор прошло полтора года. Был август — самый жаркий месяц. Близкая Сахара дышала таким зноем, что всё живое пряталось от солнца. Да солнца и не было видно — оно плавало где-то там, в раскалённом небе, среди пара облаков. Земля была накалена, как противень в горящей печи. Губы пересыхали, ноги обжигало даже через пеньковые подошвы парусиновых туфель.

Но Ахмету всё было нипочём! Он бегал босой, полуголый, с непокрытой головой. Или это только так казалось, что ему — нипочём? Ведь и ему было мучительно жарко, и ему хотелось пить, и ему сухой воздух обжигал лёгкие.

Неделю подряд он кружил возле виллы полковника Шевалье. Вилла тщательно охранялась, часовые дежурили днём и ночью. Красивая кованая решётка сада была так высока, что через неё невозможно было перелезть незаметно. Но Ахмет пролезал — не сверху, а снизу, там, где прутья не доходили до асфальта. Ахмет нарочно выбирал полдень, когда улицы становились пустынными и всё в доме замирало. Он ящерицей скользил в глубь парка, прокрадывался к дому, приникал к окнам, закрытым ребристыми жалюзи, всё видел и всё слышал. Он уже знал и распорядок дня полковника, и его слуг, и его охрану. Он знал, что полковник много пьёт и во сне кричит, бредит — наверное, ему чудятся его жертвы. Узнал Ахмет и то, что в жаркие часы сиесты[2] полковник всегда дома, отдыхает в своём кабинете, куда без зова никто не смеет войти.

А на следующий день в такой же знойный полдень, когда в тени деревьев собаки валялись, как дохлые, а люди прятались в домах, к вилле подъехал грузовичок. За рулём сидел отец Ахмета. По бортам кузова была надпись: «Чистка ковров. Быстро, дёшево, без хлопот».

Из кабины выскочил Ахмет и преспокойно, словно приехал к себе домой, нажал на воротах кнопку звонка.

Часовой в стеклянной будке опешил от такой дерзости. И только когда створки ворот бесшумно раздвинулись в стороны, он стряхнул дрёму и заорал на Ахмета:

— Стой! Тебе что надо?!

— Ничего, — ответил Ахмет.

Из кузова вылез Паша́. Погладив спокойно бороду, он сказал на ломаном французском:

— Господин сержант, мы чистильщики ковров, нас вызвал управляющий.

— Нашли время! — буркнул часовой. — Все нормальные люди спят в этот час.

— Но вы же не спите! — деликатно заметил Паша.

Часовой не нашёл, что возразить, и взял телефонную трубку. Ему долго не отвечали, и он махнул рукой.

— Проезжайте, только без шума! И к чёрному ходу.

— Господин сержант, нам несподручно с чёрного хода, — опять возразил Паша́. — Там дверь узковата для ковров господина генерала.

— Разве полковника произвели в генералы? — удивился часовой.

— А разве вы не знали? — спросил Паша́, пряча улыбку. — В газетах было…

Тем временем грузовичок въехал в ворота и остановился у самого подъезда виллы. Все трое — Ахмет, его отец и Паша́ стали подниматься по мраморной лестнице. Они держались так спокойно, будто и в самом деле были чистильщиками ковров.

На верхней ступени, по бокам от двери, стояли два рослых сенегальца. Автоматы в их руках казались детскими игрушками. Они застыли как статуи, и Ахмету даже захотелось потрогать их: живые они или сделаны из чёрного камня? Он протянул было руку, но вдруг заметил, что у сенегальца нижнее веко чуть приподнялось, как у птицы, — он подмигнул.

«Чистильщики» прошли весь дом, отражаясь в зеркалах, шаги их тонули в пушистых коврах, и ни одна дверь не скрипнула за ними.

Так они проникли в кабинет, где было сумрачно от спущенных штор. Ахмет первым разглядел в полутьме полковника. Закрыв глаза, полковник Шевалье дремал на тахте.

Рядом с тахтой на столике с кривыми ножками лежал револьвер без кобуры и стоял высокий стакан с апельсиновым соком. На дне таяла льдинка.

Ахмет облизнул пересохшие губы, но, подскочив к столику, взял не стакан, а револьвер.

— Именем народа, вы арестованы, полковник! — негромко сказал Паша́ и навёл свой пистолет.

Полковник вздрогнул, но глаз не открыл.

— Встаньте, поднимите руки, — приказал тогда рыбак.

При звуке его голоса полковник вздрогнул, приоткрыл глаза. Вдруг они расширились.

— Призрак! Ты — призрак? — прохрипел полковник, закрывая лицо ладонями.

— Я не призрак, и тем хуже для вас, полковник. Многих вы утопили в море и теперь поплатитесь за это.

Лицо полковника покрылось пятнами, он сжал кулаки.

— Да как вы смеете! — закричал он. — Эй, кто там! Зачем впустили этот сброд? — И протянул руку к колокольчику.

Но Ахмет успел перехватить шнур. Отец Ахмета накинул на полковника тонкую капроновую сетку. Полковник запутался в ней, как большая рыба, и рот он разевал по-рыбьи беззвучно. Наконец с трудом проговорил:

— Меня нельзя судить… Я только выполнял свой долг. — И упал на колени.

— Не трудитесь, полковник, — сказал старик Паша́. — Мы не суд, и не в нашей власти помиловать. Судить будет партизанский штаб.

— На помощь! — завизжал полковник.

Пришлось заткнуть ему рот обрывком сети. Потом его аккуратно положили на край ковра, осторожно, но туго, закатали, взвалили скатку на плечи и понесли.

Ахмет бежал впереди и распахивал двери. Мимоходом он сдёрнул с узкой скамьи коврик, скатал его в трубку и с деловым видом понёс к машине.

Сенегальцы и бровью не повели, когда «чистильщики» прошли мимо, спустились с лестницы и стали укладывать ковры в кузов. Мотор оставался невыключенным, так что выехали без задержки. Часовой в будке зевнул и отвернулся, показав спину, чёрную от пота.

По городу грузовичок ехал не спеша, и никому и в голову не приходило, что в нём везут самого полковника Шевалье. Но когда миновали окраину, отец прибавил газу. Машина помчалась с такой быстротой, на которую только была способна. У Ахмета всё мелькало перед глазами: белые фигуры работающих в полях феллахов, красные черепичные крыши, голубые от купороса виноградники, зеленовато-сизые рощи оливок и оранжевые апельсины в тёмной листве.

Через несколько часов бешеной езды отец Ахмета притормозил возле источника. Вода стеклянной кручёной струйкой падала из ржавой трубки в каменную чашу.

Ахмет первым выскочил из кабины. С тех пор, как он увидел стакан с апельсиновым соком, его мучила жажда. И вот наконец-то можно подставить лицо под струю воды, напиться и умыться разом. Пока отец заливал накалившийся радиатор и заправлял машину горючим, Ахмет плескался возле источника.

Старик Паша́ тоже вылез размять ноги.

— Ну и скотина этот наш полковник! — сказал он, моя руки и приглаживая бороду. — Посадил его поудобнее, дал ему возможность дышать как следует, даже вытащил кляп изо рта, а он, вместо благодарности, клянёт меня, ругает последними словами. Много я по свету скитался, но такой грязной глотки, такого сквернослова не встречал!

Отец подал Ахмету кружку.

— Пойди, сынок, дай этому шакалу напиться.

— Зачем? — удивился Ахмет. — Ведь он в тебя стрелял, вон, до сих пор шрам остался. На твоём месте я не то, чтоб воды — воздуха ему не дал!

— Думаешь, я ему за свой шрам отомстить хочу? — усмехнулся отец. — Мы его судить будем за всё, что он тут натворил, за всех алжирцев — и арабов, и французов, которых он утопил. Это будет суд народа.

Но судить полковника партизанам не пришлось. Когда его привезли в горный лагерь, ночью, откуда ни возьмись, налетели парашютисты. Жестокий завязался бой! В том бою погиб и рыбак — отец Ахмета. Мальчик видел из-за укрытия, как на отца навалились трое дюжих парашютистов. Ахмет крикнул: «Папа!» и хотел броситься на помощь, но старик Паша́ железной рукой сжал его руку и приказал: «Ни с места!». Он сам бросился на выручку, но было уже поздно: парашютисты убили рыбака. Много партизан погибло, ещё больше было ранено — и старика Пашу́ ранили в голову, а полковник остался жив-живёхонек. Парашютисты освободили его и увезли с собой.

Наступил дождливый рассвет. Партизаны подсчитывали потери, хоронили убитых.

Когда всё было кончено, Паша́ разыскал Ахмета, положил ему руки на плечи.

— Плакать не можешь, да? А ты поплачь, поплачь. Слёзы смягчают горе… Хотя никакие слёзы не вернут нам его… — Он закусил губы, сморщился, как будто у него с новой силой заболела рана на голове. — Пойдём, сынок, здесь нельзя оставаться, шакалы могут снова напасть. — Он взял Ахмета за руку и почти насильно увёл от могилы. — Но только верь: не в этом, так в другом бою мы победим. И когда очистим Алжир от всякого сброда, вернёмся в свою столицу, в свой древний и прекрасный город Аль-Джезаир, примемся и за собственных богатеев… Не веришь? Мы переедем с окраин в хорошие дома, а в самых лучших виллах поселим детишек, таких, как ты…

А время шло. Хорошее то было время для партизан, плохое для их врагов. Уже вся страна восстала против захватчиков, весь алжирский народ. Наконец колонизаторам пришлось покинуть страну, богачи уезжали навсегда. Полковник Шевалье со своими парашютными войсками тоже убрался.

Но разве они могли уйти просто так, по-хорошему, бросив богатства, сады, фермы, виллы? Бросив магазины и фабрики? Разве они могли спокойно расстаться с добром, за столько лет награбленным в Алжире? Конечно, нет. Но — вот беда! — виллу или фабрику в карман не спрячешь, фруктовый сад в чемодан не положишь.

И тогда они придумали дьявольскую хитрость: тайком заминировали всё, что можно. Весь запас взрывчатки, что оставался на военных складах, запрятали в тысяче укромных мест. Не успеет араб выйти за порог своего дома, как и он, и весь дом взлетают в воздух.

Ахмет своими глазами видел, как шустрая девчонка забралась в брошенный сад и полезла на дерево за спелыми персиками. Только Ахмет подумал, что и сам не прочь запустить зубы в сочную мякоть персика, как дерево взлетело вверх корнями, девчонку отшвырнуло взрывом и ударило о стену дома. Ахмет бросился к девчонке, но в это время раздался второй взрыв: взлетел в саду мостик через пруд — на него ступила бродячая собака.

Война как будто кончилась, а взрывам не было конца. Особенно много гибло детей, ведь дети — такие непоседы!

Старик Паша́ боялся за Ахмета.

— Сидел бы ты дома, а то наступишь на какую-нибудь хитрую проволочку — и костей не соберёшь.

Но Ахмет не мог усидеть дома. Одолевала тоска — ведь он остался круглым сиротой. А у Паши́ не было времени даже на то, чтоб поработать с Ахметом в кузне. Паша́ целыми днями где-то пропадал, переселял бедняков в центр города, распределял квартиры. Приходя вечером, он рассказывал:

— Вошли мы в один дом… Знаешь, там, на набережной? Везде чистота, порядок. Только из крана на кухне вода капает: кап-кап! Дочка Хашима протянула руку — завернуть кран, только дотронулась — хлоп! — целый столб воды и дыма. Без руки, бедная, осталась… Придётся что-то делать, нельзя, чтоб весь, наш народ покалечился.

— А что же делать? — спросил Ахмет.

— Да мы уж думали: надо русских просить, пусть пришлют своих минёров, помогут нам очистить город от «сюрпризов».

И действительно, вскоре новое, народное правительство Алжира обратилось с просьбой к русским о помощи в разминировании. И тут же из Советского Союза прислали танки. Машины перепахивали землю своими острыми траками, под гусеницами рвались мины, а танкам — хоть бы что!

Ахмет по пятам ходил за русскими солдатами с миноискателями. Его прогоняли, кричали, чтобы он не лез за красные флажки, но он не понимал.

— Нет, этот пострел угодит-таки под взрыв! — сказал майор Лисицын и попросил переводчика: — Приведите ко мне этого мальчика!

Переводчик араб поманил к себе Ахмета.

— Скажите ему: пусть немедленно идёт домой! — попросил майор. — Переведите ему: здесь опасно! Небось мать с отцом ждут его, волнуются…

Переводчик перевёл Ахмету слова майора.

— У меня нет дома, — ответил Ахмет. — И нет матери, которая ждала бы меня… И отца тоже нет…

— Никого нет? — удивился переводчик. — С кем же ты живёшь? Чей ты?

— А ничей! — сказал Ахмет. — Живу сам по себе! — И обратился прямо к майору: — Мосье, можно я буду издали смотреть? Вы не думайте, я не боюсь взрывов. Я партизан. Не верите? У меня нож был, да утонул в море, когда я за отцом нырнул.

— Так значит, у тебя всё же есть отец? — допытывался переводчик.

— Был… Но его убили парашютисты. Трое на одного напали.

— Что он там говорит? — спросил майор Лисицын переводчика.

— А, сказки рассказывает! Говорит, что был в партизанах.

Ахмет почувствовал, что ему не верят.

— Не верите? Почему не верите? — спросил Ахмет сердито. — Вот мой револьвер, смотрите! — И показал оружие, когда-то захваченное у полковника Шевалье.

Майор Лисицын взял револьвер, взвесил на ладони.

— Не для тебя эта игрушка, — сказал он по-русски. — И какой я тебе «мосье»? Я товарищ, понимаешь, голова, товарищ майор!

Но Ахмет, конечно, ни слова не понял.

— Ну, хватит болтать! — прикрикнул на него переводчик. — Марш отсюда!

— Не кричите на него, — вмешался майор. А когда узнал, что Ахмет сирота, посадил в свою машину и сказал: — Ради первого знакомства поехали обедать, Ахмет. А то вон ты какой худющий, скелет-скелетом! Сколько ему лет? — спросил он переводчика. — Скоро десять? Ну, и моему Алёшке десятый пошёл, а он в три раза толще и крепче.

Так Ахмет подружился с майором Лисицыным. И очень горевал, когда майор, окончив разминирование, собрался ехать на родину, в Москву.

Ранним утром они прощались в порту. Громко гудели моторы, и потому приходилось кричать изо всех сил.

— Не горюй, друг! — прокричал майор, склонившись к уху Ахмета. — Теперь у вас такая жизнь пойдёт, что только держись! Вон уже школы открывают. Научишься буквы рисовать, пришли мне письмишко. А кем ты хочешь стать, а? Думал об этом?..

Ахмет стоял хмурый, смотрел в землю. Он понимал, что майор нарочно отвлекает его разными разговорами, чтоб он не куксился, а потому ответил равнодушно:

— Кем я буду?.. Не знаю… Может, рыбаком, как отец, может, кузнецом, как дедушка Паша́. — Он уже немного научился говорить по-русски. И вдруг Ахмет оживился, поднял голову: — Знаю, знаю, кем буду! Вырасту и стану миньёр, как ты, товарищ!

— Минёром? — майор Лисицын улыбнулся. — А я, к твоему сведению, только на войне был минёром, а так — на инженера учусь. Да, да, я тоже учусь! Вот закончу академию и буду строить дома, дороги, мосты! Строить гораздо лучше, чем взрывать, не так ли?

— Так! — кивнул Ахмет и вынул из кармана свой револьвер. — Это тебе на память, майор-товарищ!

Но майор не взял подарка, с сомнением покачал головой.

— Не для ребят такие игрушки. Но раз это твоё партизанское оружие, храни его. Знаешь, как у нас, в России, говорят? «Храни порох сухим». Не понял? Ну, потом поймёшь, со временем. И, знаешь что, давай-ка лучше я тебе сделаю маленький подарок — на память. Вот, держи авторучку, а вот и новая записная книжка. Здесь мой московский адрес. Может, приедешь когда к нам погостить?

— Приедешь! — просиял Ахмет. — Обязательно приедешь!

— «Приеду» нужно говорить, — поправил майор Лисицын. — Да, брат, тебе надо много потрудиться, чтоб и арабскую и русскую грамоту одолеть. Но где наша не пропадала? — спросил он весело и что-то написал в книжке. Потом пожал руку Ахмету, как взрослому, обнял на прощанье: — Пиши, брат! Алёшка будет рад, он уже в третий ходит. И я буду рад!

С тех пор прошло много лет. Ахмет, конечно, вырос, стал очень похож на своего отца-рыбака. Он много учился и много работал. И, как лучшего ученика и сына героя-партизана, его решили послать в Москву — на учёбу в высшую школу.

И вот она, Москва! Он первый раз в жизни летел на вертолёте. С аэродрома можно было доехать до центра на автобусе, можно на вертолёте — так быстрее. А Ахмету хотелось быстрее, быстрее! С высоты он пытался узнать, где та улица, на которой живёт майор Лисицын. «Алжир большой, а Москва ещё больше!» — думал Ахмет. «Алжир красив, а Москва ещё краше!» — казалось ему.

На такси он подъехал к дому майора Лисицына. Вместе с ним в кабину лифта вошёл сероглазый паренёк.

— Тебе какой этаж? — спросил он Ахмета.

— Извините, не знаю…

— А какую квартиру?

— Сто двадцать вторую, пожалуйста!

— Так это к нам! — сказал паренёк весело.

— Нет. Я к майору Лисицыну.

— Эге! А майора-то давно нет!

— Нет? Как это — нет? — испугался даже Ахмет. — Но он мне письма писал!

— Нет майора Лисицына, есть подполковник Лисицын! — засмеялся Алёша и вышел из лифта. Своим ключом он открыл квартиру и с порога крикнул: — К нам гость! Угадайте, кто?.. Из Алжира!

Навстречу им вышел отец Алёши, подполковник Лисицын. Он нисколько не постарел, только лоб стал выше и глаза светлее.

— Ого! Нашего полку прибыло! — сказал он, обнимая Ахмета. — Ну, как твои успехи, докладывай, брат! Прочитал, что я тебе написал в книжке на прощанье?

— Прочитал.

— Что?

— Вы написали: «Мы мирные люди, но наш бронепоезд…»

— …стоит на запасном пути! — подхватили отец и сын Лисицыны.

— Эй, мирные люди! — послышалось из другой комнаты. — Скорее за стол, борщ стынет! — Это мать Алёши звала их к обеду.

Ахмет сидел за столом, накрытом белой скатертью, ел русский борщ со сметаной, и ему было так хорошо, как в детстве, когда были живы отец и мама.

— Жаль, что ты летом приехал, — сказал Алёша. — В Москве, знаешь, что самое интересное для африканца?

— Что? — спросил Ахмет.

— Снег!

— Ничего, — успокоила мать Алёши. — Придёт зима, навалит снегу, ещё успеет налюбоваться.

— Как бы не простыл наш Ахмет, он же не привык к зиме, — сказал отец Алёши — сказал так, будто и Ахмет был его родным сыном.

— Я не буду болеть, — заверил Ахмет. — В Москве и снег тёплый.

— Откуда ты знаешь? — удивился Алёша. — Ведь у вас снега не бывает.

— Знаю… Старик Паша́ всегда говорил: «Люди злые — и солнце не греет, люди добрые — и снег тёплый». А вы, русские, — добрые.

— Ну, браток, это смотря к кому, — сказал подполковник Лисицын. — С друзьями мы, верно, добрые, а с врагами… сам понимаешь.

— Я понимаешь! — кивнул Ахмет, и все за столом улыбнулись.

Примечания

1

Кускус — кушанье из ячменной или пшеничной муки.

2

Сиеста — полуденный отдых.

Content

Зинаида Михайловна Канониди
Королевская лепёшка

Примечания